# Кунц Дин сборник 1

Дин Кунц

Кунц ДинКунц Дин сборник 1Origin: http://samlib.ru/a/aristah_w_s/kuncdinsbornik1.shtmlСоздан: 11/12/2023, изменен: 11/12/2023, 9585kРоман: Детектив, Приключения, Фантастика============================================================      New Кунц Д. Последний свет 170k "Повесть" Мистика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Ночь шторма 57k "Глава" Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Земля с привидениями 333k "Роман" Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Звездный Квест 245k "Роман" Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Рикошет Джо 135k "Повесть" Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Кошмарное путешествие 401k "Роман" Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Тьма в Моей Душе 289k "Статья" Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Зимняя Луна 1042k "Роман" Детектив, Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Шепот 1181k "Роман" Детектив, Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Мистер убийство 996k "Роман" Детектив, Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Наблюдатели 1110k "Роман" Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Тик- Так 630k "Роман" Детектив, Приключения, Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Слуги сумерек 992k "Роман" Приключения, Фантастика [Edit|Textedit] New Кунц Д. Голос ночи 555k "Роман" Детектив, Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Дверь в декабрь 855k "Роман" Детектив, Приключения [Edit|Textedit] New Кунц Д. Маска 528k "Роман" Детектив, Приключения Дин КунцПоследний свет 1Смотри, но не прикасайся Когда Макани Хисока-О'Брайен встретила убийцу, она подумала, что он хороший парень, возможно, как раз тот, с кем она, возможно, хотела бы разделить свою жизнь. В ту теплую среду августа небо Южной Калифорнии было широким, как вселенная, глубоким, как бесконечность, таким же синим, как глаза Макани, и она не могла больше сопротивляться зову океана, чем могла отключить свое принуждение дышать. Ее мать, Кику, настаивала на том, что Макани родилась в океане, хотя на самом деле она родилась на острове Оаху, в больнице Гонолулу. Ее милая махуакине имела в виду, что Макани была зачата в море, под мягко набегающий прибой, на пустынном, залитом лунным светом пляже. Макани собрала эту пикантную правду по кусочкам из серии мелочей, которые ее родители говорили на протяжении многих лет, из взглядов, которыми они обменялись, и многозначительных улыбок, которыми они обменялись. Несмотря на то, что Кику была коренной гавайчанкой, ее японская мать-традиционалистка научила ее сдержанности; она не говорила о занятиях любовью никак, кроме как самым косвенным образом. Прислушиваясь к зову прибоя, ложа своего зачатия, Макани направила свой street rod, блестящий черный "Шевроле Бель Эйр" 54 года выпуска, который был подстрижен, выбрит, украшен остроконечным френчем и сверкал, на полуостров Бальбоа, массив суши, защищающий гавань Ньюпорта от открытого моря. Chevy мурлыкал, как пантера, потому что она поместила в него высокопроизводительный V-8 GM Performance Parts 383ci с небольшим блоком. Она не была уличной гонщицей, но если бы Калифорнию когда-нибудь преследовали дорожные бандиты, она смогла бы обогнать их всех. Она припарковалась в жилом районе, в полуквартале от парка полуостров-пойнт, в тени древнего подокарпуса. Ее доска для серфинга висела на специальной подвеске на заднем сиденье, в большей безопасности, чем в плечевом ремне безопасности водителя. Она расстегнула виниловую молнию, освободила доску и отправилась на пляж. В бикини она была пламенем, которое притягивало молодых людей так же верно, как лампа на крыльце ночью зачаровывала мотыльков, но этот день был посвящен не мальчикам. Этот день был посвящен морю и его силе, его красоте, его вызову. В шортах средней длины, спортивном лифчике и белой футболке Макани представила себя преданной своему делу спортсменкой, предостерегающей толпу от тестостерона. Одним из самых известных мест для серфинга в мире был Клин, образованный нетронутым пляжем и волнорезом из сложенных валунов, который защищал вход в гавань Ньюпорта. В другие дни, когда волны были чудовищными, поднимаясь из-за шторма в южной части Тихого океана в нескольких тысячах миль отсюда, серфингистам грозила опасность быть выброшенными на скалы. Некоторые там погибли. Макани прошел по влажному, утрамбованному песку вверх по полуострову около ста пятидесяти ярдов, оказывая Клину должное уважение. Волны были примерно восьми-девяти футов, гладкие, приятно качались, по четыре-пять раз, между ними были более спокойные условия. Она подождала, пока море ненадолго утихнет, прежде чем отправиться на линейку. Другие серферы сидели верхом на своих досках, предвкушая следующую волну, все они были парнями и добропорядочными гражданами, которые держались на расстоянии друг от друга и вряд ли могли поймать чужую волну. Один серфер - одна волна - это закон природы. Ей пришлось подождать два сета, прежде чем настала ее очередь третьего. Она поймала один из самых больших подъемов, которые когда-либо видела, поднявшись с двух колен на одно, а затем на ноги. Она выполнила поплавок с загибающейся кромки, и когда она склонилась вниз по поверхности, то поняла, что прерыватель достаточно большой и обладает достаточной энергией, чтобы выдолбить его. Она прошла по доске, пригнувшись, когда вокруг нее образовалась труба, и оказалась в оранжерее, оранжерее, которая сияла зеленым солнечным светом, разбитым стекающей линзой воды на калейдоскопические фрагменты. Катание на тюбинге было самым захватывающим в серфинге. Лучшего начала сессии и придумать было нельзя. Как обычно случалось, когда поднимались высокие волны, она оказалась глубоко во власти Тихого океана, утратив всякое ощущение времени. Шли часы, а она ни с кем не разговаривала, общалась только с морем, пребывая в каком-то приятном трансе. В двух разных случаях она заметила мужчину, стоявшего на берегу рядом со своей доской, чтобы отдохнуть от происходящего. Высокий и загорелый, с рельефными мускулами и копной выгоревших на солнце волос, он казался сияющим, как полубог. Когда она увидела его в первый раз, ей показалось, что он, возможно, наблюдает за ней. Во второй раз она была уверена в этом. Но море оказалось более могущественным и манящим, чем полубог, и она забыла о нем, когда последовательные волны постепенно снесли ее вниз по полуострову к Клину. Когда она решила закончить на сегодня, выбираясь со своей доской из пенящихся бурунов, она посмотрела на свои часы для серфинга с GPS, ожидая, что будет около 3:30, но было 5:15. Ее ноги должны были болеть, но этого не было. Она не чувствовала усталости, хотя и умирала от голода. Когда она вернулась в свой "Шевроле" 54-го года выпуска, заходящее солнце косо пробивалось сквозь ветви подокарпуса и проецировало спиральные галактики мрачного света на темноту капота автомобиля. Она положила свою доску в сумку. Поскольку ее волосы были мокрыми, а одежда влажной, она достала из багажника пляжное полотенце, намереваясь накинуть его на водительское сиденье. Когда она закрыла крышку багажника, полубог стоял на тротуаре, всего в нескольких футах от нее, наблюдая за ней. Он сказал: “Эй, ты была потрясающей там. Совершенно стильная”. Крупным планом парень был просто великолепен, но он не сыграл момент так, как будто он красавчик. Он не использовал свое физическое совершенство. В соответствии с ЭТИМ лозунгом он надел футболку с надписью Volcom, а поверх нее расстегнутую гавайскую рубашку с рисунком пингвинов-серфингистов. В нем были обезоруживающие мальчишеские качества. “Я просто была в ударе”, - сказала она. “Время от времени это случается со всеми великими”. “Это был не просто хороший день. Это было серьезное мастерство. Ты когда-нибудь соревновался?” Она улыбнулась и покачала головой. “Только с собой”. “Возможно, тебе стоит стать профессионалом. Ты бы зажигал”. Он был не в ее вкусе. За одним исключением, она обнаружила, что парни, которые были сногсшибательно красивы, были настолько увлечены собой, что их основной роман всегда был с зеркалом. Она сказала: “Стать профессионалом и ездить по трассе? Я здесь счастлива”. “Что тебе не нравится в Ньюпорте, а? Я Райнер Спаркс”. Когда он не протянул ей руку, она почувствовала облегчение. Она не прикасалась к кому попало. У нее были свои причины. “I’m Makani.” “Должен сказать тебе, Макани, эта машина радикальна. Настоящая красавица”. “Построил это сам. Ну, я и мои ребята. Мои сотрудники. У меня собственный цех по производству хот-родов ”. Он ухмыльнулся и покачал головой. Даже зубы у него были идеальные. “Итак, ты катаешься на волнах, как Каха Хуна, строишь хот-роды, выглядишь так, как выглядишь ты ...” Каха Хуна была гавайской богиней серфинга. Макани нравилось, когда ее сравнивали с Каха Хуной. Она отчаянно хотела сбежать с Гавайев, но гордилась своим наследием. Он сказал: “Тебе нужно реалити-шоу на телевидении. Вот только ты слишком реальна для этого”. Если он собирался приставать к ней — а так оно и было, - то у него был приятный способ сделать это. Она не была девственницей, но с ней было нелегко. Она верила, что где-то там существует идеальный мужчина, ее судьба, и худший способ найти его - перепробовать каждого придурка, который ей подмигнет. Однако она была одна больше года, и “Lonely Surfer” определенно не была ее любимой песней. “Эй, судя по тому, как ты рассекал волны, у тебя, должно быть, разыгрался чудовищный аппетит. Может быть, я мог бы пригласить тебя на ужин?” Когда она заколебалась, он сказал: “Я знаю, я знаю, миллион парней, должно быть, постоянно клеятся к тебе. Я сочувствую. Парни тоже всегда ко мне клеятся, и это так скучно ”. Черт, он был еще и забавным. “Дело не в этом”, - сказала она. “Я в беспорядке и не в настроении идти домой и прихорашиваться”. “Я тоже”, - сказал он, хотя выглядел так, словно сошел с обложки гламурного журнала "Foam Symmetry". “Мы просто уходим такими, какие мы есть. Ты знаешь Шаркина?” Sharkin’ на жаргоне бордхедов означало серфинг, но это также было название обалденного ресторана неподалеку от ближайшего из двух пирсов полуострова, непринужденного заведения, где были рады босоногим посетителям в пляжной одежде. Когда в памяти всплыли слова песни “Lonely Surfer”, Макани не могла оправдать свой отказ, поэтому сказала "да". Райнер отреагировал так, словно он был подростком, который не мог поверить в свою удачу. Он несколько раз кивнул. “Хорошо, окей, круто, тогда ... увидимся в Sharkin’”. И он потряс кулаком. “Я ухожу сейчас. Я доберусь туда первым. Займи столик”. Он бросился через узкую улицу к большому белому внедорожнику Mercedes GL550 и крикнул ей в ответ: “Не подставляй меня. Я бы напился, если бы ты это сделал, и бросился с конца пирса. Навстречу своей смерти. ” “Я бы этого не хотел”. “Нет, ты бы не стал. Потому что я бы преследовал тебя”. Она смотрела, как он уезжает, прежде чем повесить пляжное полотенце на водительское сиденье своего "Шевроле". "Мерседес" помог ей преодолеть последние сомнения по поводу ужина с ним. Ее не так уж сильно заботили деньги, потому что она жила просто и имела чуть более чем скромный трастовый фонд от своего дедушки по материнской линии, в который она вошла, когда ей исполнилось двадцать, почти шесть лет назад. Уже через пять лет после того, как она открыла свой бизнес, заказные автомобили, выпускаемые в ее магазине, стали легендарными среди любителей хот-роддинга; она могла заказывать столько работ, сколько хотела. Внедорожник Mercedes Райнера Спаркса имел значение только потому, что казался доказательством того, что он не был одним из тех бездельников, которые ютятся с пятью другими серфингистами в полуразрушенном трейлере, существуя на государственные выплаты по инвалидности, которые он получил обманным путем, живя только для того, чтобы кататься на волнах. Макани любила культуру серферов, сообщество, но в нем была своя доля онанистов, и влюбиться в одного из них было бы не менее саморазрушительным занятием, чем долго плавать в пруду-охладителе на атомной электростанции. Садясь за руль, захлопывая дверцу, заводя двигатель, она улыбнулась при воспоминании о его мальчишеской реакции на то, что она приняла его приглашение. Он был высоким, подтянутым, великолепным, забавным, милым и, по-видимому, успешным. Может быть, он, наконец, был тем самым. Когда они впервые соприкоснулись, она, возможно, в тот момент поняла, был ли Райнер Спаркс ее будущим или нет. Что еще она узнала, соприкоснувшись кожа к коже, было единственным облаком, оставшимся после прекрасного ужина. Свидание. 2Отчаянно пытающийся сбежать с Гавайев Макани могла бы доехать до ресторана за три минуты, но ей потребовалось десять, петляя по жилым улицам полуострова Пойнт, поворачивая назад, на лобовое стекло, испещренное непрерывно меняющимися кружевами солнечного света и теней от листьев, пока она вспоминала свою жизнь на Гавайях. Спустя всего шесть лет те дни и места казались нитями и фигурами на гобелене грез: тропические леса, ананасовые поля и потухшие вулканы, которые были древними богами, спящими, но осознающими происходящее, внезапные дожди и многочисленные водопады в горах Коолау, освежающие пассаты .... Она скучала по всему этому. Время от времени она переживала долгие дни грусти, когда слишком остро осознавала, как рай ее детства и юности медленно исчезает из ткани ее души. Больше всего она скучала по маме и папе. Двоюродной бабушке Локемеле. Бабушке Колокеа. Дяде Пилипо, который предпочитал, чтобы его называли английским эквивалентом — Филипп. Ее сестра Дженис. Ее брат Роберт, который отзывался только на свое гавайское имя — Лопака. Она тосковала и по всем остальным, как по кровным родственникам, так и по друзьям, которых оставила позади. Однако с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, жизнь становилась все труднее, когда она жила среди стольких людей, которых она любила. В этом возрасте ее дар снизошел на нее внезапно и без объяснения причин. Дар — или, возможно, проклятие — заключался в том, чтобы открывать малейшим прикосновением самые темные секреты других людей. Ее семья и друзья были хорошими людьми, которые изо всех сил старались жить с изяществом и заботой о других. Однако они не были ангелами, ни один из них, а человеческими существами со слабостями и недостатками. Как и сама Макани. По сравнению с безобразиями, которые были совершены другими в этом падшем мире, желания ее близких, их моменты зависти и их далеко не благородные побуждения были почти невинными. И все же это нежеланное знание изменило отношение Макани к каждому человеку; чтобы сохранить тот образ, который у нее был до того, как на нее снизошла сила , она обнаружила, что реже берет их за руки, почти не целует и даже уклоняется от их прикосновений. Ее положение ухудшалось год от года, потому что со временем она стала еще более чувствительной к самым мрачным секретам тех, кого знала слишком хорошо. С друзьями и семьей прикосновения больше не требовались кожа к коже. Рука, нежно положенная ей на плечо, передала бы через ее одежду тлеющее негодование или низменное желание, охватившее человека в этот момент. Однажды, потеряв мальчика, любви которого она искала, Дженис позавидовала Макани, голубоглазой, унаследованной от их отца-ирландца, и раздраженно пожелала своей младшей сестре какого-нибудь несчастья, которое лишило бы ее привлекательной внешности. Роберт, который настаивал на том, чтобы быть Лопакой, однажды был возмущен тем, что его коллега получил незаслуженное повышение. Ему страстно хотелось придумать способ обвинить этого человека в каком-нибудь проступке, за который его уволили бы. Зависть Дженис пройдет. Она любила Макани не меньше, чем Макани любил ее. Ни один из них не причинил бы вреда другому и не радовался бы страданиям другого. Точно так же Роберт был слишком сосредоточен на морали, чтобы действовать в соответствии со своим недостойным желанием. Если бы Макани могла читать мысли целиком или, по крайней мере, видеть более широкий спектр мыслей человека, ее странный талант мог бы быть более терпимым. Когда происходило прикосновение, если человек не был во власти горького негодования, или ненавистного вожделения, или самого сильного побуждения, Макани не получала психического воздействия. Она была настроена исключительно на мерзкие и сильно ощущаемые эмоции и желания, которые люди никогда бы добровольно не раскрыли. Она была осведомлена только о самых низменных, самых подлых, самых порочных тайнах или невыраженных страстях. Как следствие, ей становилось все труднее всегда осознавать, что тот проблеск, который она получила в сердце другого, не отражал всей личности, даже не указывал на истинное "я", а лишь крошечную часть его или ее настоящей природы. Чтобы избавить себя от повторяющихся травм, которые в конечном итоге могли бы сделать ее циничной, которые могли бы привести к недоверию к тем, кого она любила больше всего, она самостоятельно покинула славный Оаху сразу после своего двадцатилетия. Она завела друзей здесь, на материке; но она не была с ними так близка, как могла бы быть. Она создала отношения, которые были более формальными, чем обычно в обычной Южной Калифорнии, менее щекотливыми. Она неизбежно проводила в одиночестве больше времени, чем ей бы хотелось. Завести любовника для нее было сопряжено с большим эмоциональным риском, большей вероятностью разбитого сердца, чем для людей, которые не были обременены ее паранормальным талантом. В моменты величайшей близости, когда она поддавалась страсти, она казалась более психически восприимчивой, чем обычно, и если ее партнер питал чрезмерную враждебность к кому-либо или скрывал от мира отвратительное желание, он мог раскрыть это в своем восторге. У нее не было намерения затаскивать Райнера Спаркса в свою постель сегодня. Возможно, никогда. Но пока он ей нравился. Сама возможность совместной близости, привязанности и дружбы, которые могли бы перерасти в любовь, подняла ее настроение так же сильно, как и часы, проведенные на волнах. И теперь она бездельничала, петляя по улицам полуострова Пойнт, боясь, что перспектива нормальных отношений будет у нее отнята, если она осмелится к этому стремиться. Наконец она припарковалась на общественной стоянке рядом с пирсом. Она надела легкую накидку с длинными рукавами, которая подходила к ее шортам, и минуту или две постояла возле своей машины, слушая жидкий рокот прибоя, бьющегося о берег, звук вечности, заявляющий о себе — и, следовательно, голос надежды. Она пошла в ресторан Sharkin’, где Райнер ждал в кабинке. Каким он был красивым. И как он, казалось, обожал ее, когда увидел, что она приближается. 3Внутри Прекрасного Мужчины К потолку были подвешены акулы в натуральную величину, которые были не пластиковыми копиями, а настоящими экземплярами, сохраненными таксидермистом, такими же извилистыми, какими они были бы во время плавания, словно сейчас искали очередную порцию еды. На стенах висели изготовленные на заказ красочные доски для серфинга и фотографии местных знаменитостей, занимающихся серфингом, начиная с 1930-х годов и по настоящее время. Столешницы из коа, красные, блестящие и с чувственным рисунком. Дику Дейлу и the Deltones, The Beach Boys, the Ventures, Santo & Johnny, the Chantays, Яну и Дину за ностальгическую фоновую музыку. Ломтики лайма украшают пивные бокалы. Это могло бы показаться слишком тематическим рестораном, если бы детали не были правильными и реальными, и если бы владельцы не были пожизненными серфингистами. После большого глотка ледяного пива, пока Райнер просматривал знакомое меню, Макани спросила: “Чем ты занимаешься, когда не наблюдаешь за девушками на пляже?” “Известно, что я сам иногда гребу на веслах и катаюсь на волнах”. “Я не видел тебя сегодня на прогулке”. “Ты бы этого не сделал, не настолько увлеченный этим, как раньше”. “Мне это нравилось”, - призналась она. “Я подозреваю, что ты всегда этим увлекаешься. Я никогда не видел такой концентрации”. Он отложил меню в сторону. “Итак, где ты впервые научился серфингу?” “Оаху. Я там родился”. “Хамакуапоко?” спросил он, назвав популярное и иногда сложное для серфинга место на Оаху. “Я кое-чему научился там. Здесь, там и повсюду на острове, с тех пор как мне было семь и я занимался только бодибордингом”. “Нуумехалани?” спросил он, а затем перевел, возможно, чтобы произвести на нее впечатление тем фактом, что он знал больше, чем просто имя. &# 8201; "Небесное место, где ты один ’. Это означает "наедине с богами", независимо от того, сколько людей там может быть ”. “Конечно. Ходил туда так часто, что, возможно, мог бы заявить права на часть пляжа ”. Что-то похожее на восторг оживило его лицо. Пока он подносил пиво к губам и пил, Макани ждала, что же его позабавит. Он слизнул пену с губ, поставил стакан и сказал: “Я видел тебя там однажды”. “Я так не думаю. Я не был на Оаху более пяти лет”. “Это было десять лет назад. До моего двадцать первого дня рождения оставался месяц, я был на островах по делам, хотел поймать немного волн. Октябрьский будний день. Ты была с тремя девушками и парой парней. На тебе было желтое бикини.” “Должно быть, миллион девушек в желтых бикини”. “Вы устроили настоящий Хаос на Потерянных Досках”, - сказал он. Удивленная, она сказала: “Мне понравилась эта доска. Я сломала ее два месяца спустя, когда сбежала с большой съемочной площадки”. “В мире не могло быть двух девушек, похожих на тебя, с такими глазами и верхом на Хаосе”. “Ты сразу узнал меня там, сегодня?” “С первого взгляда”. “Стань настоящим”. “Это правда”. Она была польщена, но также и смущена. “Я тебя не помню”. “Зачем тебе это? Ты был со своей командой, отлично проводил время”. В тот октябрь, десять лет назад, нежеланный дар экстрасенсорного прозрения ей еще не был дан. Она была нормальной. Бесплатно. “Я восхищался тобой на расстоянии”, - сказал он. “Почти подошел к тебе, чтобы сказать "Ужинать", или что-то столь же глупое. Потом я понял, что тебе, должно быть, столько же лет, сколько другим ребятам, пятнадцать или шестнадцать. А мне был почти двадцать один. Это было бы неправильно ”. Макани нелегко было краснеть, но сейчас она покраснела. “В тот день, - сказал Райнер, - ты была такой радикальной, такой живой, самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел”. Лесть всегда смущала ее. Практически с пеленок мать учила ее, что смирение - такая же важная добродетель, как честность, точно так же, как ее учила ее мать, бабушка Колокеа. Теперь Макани могла ответить на восхищение Райнера только мягким сарказмом: “Что — ты был слеп до того дня?” “Ну, теперь я не слепой”, - сказал он, усугубляя лесть и ее смущение. Чтобы выиграть время, чтобы перевести дыхание, она спросила: “Вы были в Оаху по делам в тот день? Каким бизнесом вы занимаетесь?” “Я фасилитатор”, - сказал он и отхлебнул пива, как будто это одно слово должно было сказать все. “Фасилитатор? Чему вы содействуете?” “Переговоры, транзакции, финансовые договоренности”. “Звучит важно. Ты делал все это, когда тебе было всего двадцать?” Он пожал плечами. “Мне нравятся люди. У меня всегда была эта способность, знаете, сводить их вместе, когда все, чего они хотят, - это поспорить друг с другом. Я терпеть не могу, когда люди ссорятся, всегда ищут повод вцепиться друг другу в глотки ”. Его охватила торжественность. Скрытая бледность, казалось, вытянула часть блеска из его загара. Он опустил взгляд на стол. “Когда я был маленьким, я видел достаточно этого. Мой старик, моя мама. Слишком много выпивки, так много гнева. Я ничего не мог поделать с ... жестокостью ”. Он поднял глаза со сдерживаемыми слезами в глазах. “У нас есть только одна жизнь. Мы не должны тратить ни дня на гнев ”. Поскольку Макани слишком хорошо знала темные уголки человеческого сердца, она сочувствовала его детской травме и надеялась, что отношения между ними сложатся таким образом, что она сможет быть для него утешением. “Вы помогаете в бизнесе?” спросила она. “В мире серфинга?” “Да, именно так. Я сделал то, о чем мечтает каждый серфингист—дворняга - нашел способ зарабатывать на жизнь, живя на волнах ”. Она не знала правил покера, не умела читать подсказки другого игрока, но внезапно что-то в его улыбке, или, может быть, определенный блеск в глазах, или слабый намек на высокомерие в легком поднятии подбородка, подсказало ей, что он, возможно, лжет о своей работе. Она, должно быть, ошибается. Он был таким большим, сильным мужчиной, но не использовал свой рост, чтобы запугать. Он сидел в футболке с надписью "Серфинг с пингвинами", как мальчик-переросток, такой милый, как все на свете. Ее подозрения, без сомнения, проистекали из бесчисленных случаев, когда ее паранормальный талант раскрывал ей чей-то хорошо скрытый обман. Если бы она позволила чистому цинизму поселиться в ее сердце, она бы никогда больше никому не доверяла. У нее не было бы надежды на дружбу и, конечно же, никаких шансов когда-либо разделить свою жизнь с мужчиной. Возможность одинокой жизни уже вызывала у нее бессонные ночи; уверенность в этом навевала депрессию, от которой не могло избавиться даже утешающее море, со всей его мощью и красотой. Отставив недопитое пиво, сложив руки на столе и наклонившись вперед, Райнер сказал: “Для меня все это немного неловко. Я имею в виду, я думал о тебе десять лет и ни на минуту не представлял, что когда-нибудь увижу тебя снова. Но вот ты здесь. ” “Теперь по—настоящему - ты не мог думать обо мне все эти десять лет”, - сказала она, хотя ей хотелось верить, что то, что он сказал, было скорее правдой, чем нет. “Не каждую минуту, конечно. Чаще, чем ты думаешь. Когда волны были большими и стеклянными, у берега и качались, когда это был идеальный день, тогда ты как бы выплыла из глубины моего сознания, такая же яркая, как тогда, когда я впервые увидел тебя, как будто ты должна была быть там, чтобы этот день действительно стал идеальным. Не слишком ли сложно поверить, что мужчина может увидеть женщину в переполненном зале или на пляже и его так потянет к ней, что он почувствует, что все вот-вот изменится? Но тогда, по какой-то причине, у него никогда не будет шанса встретиться с ней, и поэтому его преследует эта упущенная возможность, с ней много лет спустя? Ты думаешь, такие вещи случаются только в романах?” Макани понимающе улыбнулась, отставила свое пиво в сторону, сложила руки на столе, наклонилась вперед, как это сделал он, и спряталась за защитным сарказмом. “Преследуемая? Райнер, ты кажешься мне милым человеком, правда. Но что ты скажешь мне дальше — что ты берег себя для меня все эти годы, что ты хранил целомудрие, как монах? Парень, который похож на тебя, притягивает к себе малышек?” Он смотрел на нее с серьезной серьезностью, встретился с ней глазами и не отвел взгляд. “Вовсе нет. Были женщины. Я любил всех этих девушек, любил одну. Но никогда не любил достаточно. У меня никогда не было этого... волнующего момента, хотя я и надеялся на это. Я обещаю тебе вот что — отнесись ко мне серьезно, дай мне шанс, назначь больше свиданий, чем только это, и я не буду давить на тебя, чтобы добиться близости, ни разу, никогда. Если это произойдет, то тогда, когда ты захочешь. Займет ли это год, дольше, мне все равно. Твоя компания, дружеское общение, вид тебя — этого будет достаточно для меня до тех пор, пока тебе этого не станет недостаточно”. Он лишил ее дара речи. Любой парень, которого она когда-либо знала, произнес бы эту речь таким образом, что неискренность сочилась бы из каждого слова. Но в устах Райнер это прозвучало так же искренне, как клятва невинного ребенка в верности другу. Когда она обрела дар речи, она сказала: “Я не привыкла к подобным разговорам, к тому, чтобы вести их так быстро. Я не уверен насчет территории.” “Макани, ты веришь в надежду?” “Судьба?” Она подумала о непрошенном и обременительном подарке, которым судьба — или что-то в ее обличье - наградила ее. “Должна сказать, у меня были причины задуматься об этом”. “А у тебя есть?” “А кто этого не делал? Иногда, кажется, что все происходит без причины. Понимаешь? Следствие без причины. Безумные поступки ”. Его правая рука отделилась от левой. Он потянулся к ней через стол. Момент настал. Кожа к коже. Все опасности прикосновения. Если бы она не взяла его за руку, он был бы уязвлен ее отказом. На карту была поставлена возможность отношений. Возможно, она лгала себе. Возможно, она предпочитала быть одна. Ее нерешительность свидетельствовала об этом. Нет. Она была зачата не в страсти — и не в прибое — а только для жизни в одиночестве. Он был бы либо тем, кем казался, либо в каком-то смысле меньшим человеком. Ей нечего было терять. Кроме надежды. Снова. Она взяла его за руку и поняла, каким чудовищем он был. 4Принимая удар на себя Когда серфер преодолевал вершину волны, используя ее скорость, чтобы оставаться впереди завихрения, он “брал на себя падение”, и впереди его ждала либо приятная езда, либо полное уничтожение, в значительной степени зависящее от его мастерства и крутизны изогнутой поверхности волны, между ее гребнем и впадиной. Если падение пойдет не так, райдер и доска могут начать свободное падение вниз по склону и либо погибнуть, либо восстановиться достаточно хорошо, чтобы претендовать на ничью с океаном. В каком-то смысле Макани принимала удар на себя, когда приняла руку Райнера, и волна, на которую она обрушилась в свободном падении, была штормовой - темной, угрожающей и странной. В те несколько ужасных секунд, которые последовали за прикосновением, из темноты в сердцевине мужчины в ее сознании всплыли лица женщин, мужчин, детей, рты открыты в беззвучных криках, глаза расширены от ужаса, плюс драгоценные и хорошо запоминающиеся узоры крови в галерее его памяти, потому что кровь была для него искусством, кровь - его страстью, кровь - его деньгами, и в его сознании образы пролитой крови путались с толстые струи стодолларовых банкнот хлещут из ран его жертв, убийство ради денег, убийство ради удовольствия, убийство ради убийства. Она тоже видела себя объектом сильного желания, воображаемую в разных позах, обнаженную, уязвимую и пугающе покорную. Во время этого потока шокирующих образов она также почувствовала, что он в чем-то похож на нее, что на ощупь он находил своих жертв и узнавал, почему ему выгодно их убивать. Контакт был гораздо более интенсивным, чем все, что она испытывала ранее, как будто она ухватилась за кабель, по которому проходил мощный ток, так что она не могла легко отпустить его. Когда она выдернула свою руку из его, разрыв связи обжег, вызвав щелкающе-шипящий звук, который отдался в ее голове каким-то иным путем, кроме ушей. Его изумленный взгляд, без сомнения, соответствовал ее. Но с быстротой, которая наводила на мысль о ментальных рефлексах совершенного хищника, его лицо было слегка искажено хитростью; а в его глазах — серых с зелеными прожилками — теплота очарованного потенциального любовника уступила место ледяному расчету. Он сказал: “Я не знал, что есть другие, подобные мне”. Она не была похожа на него ни в чем, кроме одного. Она страдала от психического проклятия, которое было для этого человека бесценным подарком. Он превратил себя в нигилистического зверя, который верил, что все остальные жизни принадлежат ему, чтобы эксплуатировать их, существо без морали и ограничений. Почти слишком поздно Макани поняла, что он, возможно, не разглядел ее так глубоко, как она разглядела его, что он, возможно, знает о ней не больше, чем то, что она обладает силой, подобной его. Если бы она выразила отвращение или страх, если бы назвала его мерзостью, он сразу же стал бы ее врагом, и расчет в его глазах превратился бы в ядовитое намерение. Если, возможно, он думал, что она упивается своим диким талантом, как и он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, она могла бы выиграть время, чтобы придумать какой-нибудь способ справиться с ним — или сбежать - от него. Он откинулся на спинку кресла. “Вот почему ты так сильно потрясла меня, когда я впервые увидел тебя, помимо твоего очевидного очарования”. Оглядывая других посетителей и занятых официантов, Макани сказал: “Будьте осторожны в своих словах”, - как будто он и она были заговорщиками и никогда не могли стать противниками. “Не беспокойся о них”, - сказал он. “Я никогда не беспокоился. И никогда не буду”. “Все равно будь осторожен”, - настаивала она и допила остатки пива. Затем она сказала то, что, похоже, сказала бы, если бы действительно была таким хладнокровным экземпляром, как он. “Нет смысла пугать овец. Мне нужен еще один раунд”. Не успела Макани заговорить, как появилась официантка, как будто ей приказали обслужить их, и Райнер заказал еще две бутылки Corona со свежими матовыми бокалами. “Когда к тебе впервые пришла сила?” - спросил он. “Мне было шестнадцать. Через два месяца после того, как ты увидел меня на пляже. Сколько тебе было лет, когда это случилось?” “Четырнадцать. Кто-нибудь знает?” “Кто бы поверил? Зачем мне рассказывать? Ты рассказывал?” “Черт возьми, нет. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей, за исключением того, что если ты притворяешься таким же ребенком, как они, ты полностью правишь игровой площадкой ”. Она посмотрела на ближайших посетителей и сказала: “Потише, ладно? Может быть, по сравнению с ними они и дети, но дети могут быть подлыми, как змеи, и они намного превосходят нас числом ”. Перейдя на театральный шепот, который, вероятно, был слышен не хуже его обычного голоса, Райнер сказал: “Я буду сдержан, как исповедник”. Она сердито посмотрела на него. “Я серьезно”. “Я знаю. Это действительно мило”. Наклонившись вперед, понизив сценический шепот, но говоря не более сдержанно, чем раньше, он спросил: “Что именно дают тебе твои прикосновения?” Она не осмеливалась сказать, что видела порочность в людях, их темные тайны. Поскольку она так полно прочитала его за считанные секунды, она утверждала, что ее дар был таким, каким, как она знала, был его дар. Она говорила тихо, когда лгала. “Я вижу, в чем заключается их самая большая проблема на данный момент, что их беспокоит и расстраивает”. “С этим ты мог бы стать лучшим другом для всех”. Она улыбнулась. “Они думают, что я очень чувствительная и заботливая”. “Ты выглядишь чувствительной и заботливой”. “К черту их”, - сказала она. “У тебя есть огромное преимущество в любых отношениях, особенно если на самом деле тебе на них насрать. Мило, не правда ли?” “Мило”, - согласилась она. Она чувствовала все большую уверенность в том, что он не знал, как глубоко она прочла его, и что он не прочел ее так глубоко, как его прочли. Официантка вернулась с двумя бутылками холодного пива и матовыми бокалами. “Уже готовы заказать ужин?” - спросила она. “Пока нет”, - сказал Макани. “Дай нам десять минут”. “О, конечно, не торопись”. “А ты?” Макани спросила Райнера, когда официантка ушла. “Что приходит тебе в голову при прикосновении?” “То же, что и ты. Их самая большая проблема, то, что их преследует. Может быть, у нее есть неприлично богатый муж, которого она презирает, и ей нужно, чтобы он ушел навсегда. Или, может быть, это богатый муж, у него жена намного моложе, которая была ошибкой, и она родила ребенка, которого он никогда не хотел, и развод обойдется слишком дорого. Я помогаю им решать проблемы ”. Когда он наклонил бутылку и налил пива в стакан, он сказал: “В чем моя самая большая проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?” Она сказала часть правды сейчас, когда это помогло ей сделать это. “Ты уникален. У тебя нет проблем. По крайней мере, я не видел ничего, что беспокоит или расстраивает тебя ”. “И ты увидел, что у меня есть сила”. “Почувствовал это, знал это, скорее, чем увидел. Почти как удар током. Это сбило бы меня с ног, если бы я стоял. Как и ты, я всегда думал, что есть ... только я ”. “Ни у кого из нас никогда не должно быть проблем, разочарований”, - сказал он. “С властью я король мира. Ты королева среди миллиардов невежественных простолюдинов”. Он наклонился вперед, глядя на нее с желанием, которое раньше она приветствовала, а теперь вызывало у нее отвращение. “Прежде чем ты взяла меня за руку, прежде чем мы соприкоснулись, я спросил, веришь ли ты в судьбу. Ты сказала, что иногда сомневаешься. Что ж, теперь ты знаешь. То, что мы должны встретиться, что мы должны хотеть друг друга еще до того, как поняли, что мы похожи ... это само определение судьбы. ” Ей придется убить его. Она была потрясена осознанием этого. Ее затошнило. Но она не хотела ложиться с ним в постель, не могла выносить его. Соблазнение приближалось к завершению. Если бы ее прежний интерес к нему не разгорелся, даже когда его интерес разгорелся от тлеющих углей до полного пламени, он бы заподозрил, что она обманывает его. У нее не было оружия. Он был крупнее ее, сильнее. Когда они были одни, пока он все еще думал, что их королевства объединятся, ей нужен был нож и момент, когда он отвернется. Макани была удивлена, что смогла изобразить похотливую улыбку. “На что это будет похоже, на нас двоих, на всю твою силу во всей моей?” “Мы потрясем стены”, - сказал он. “Но меня беспокоит одно. У меня нет проблем, но у тебя они есть. И твоя проблема, как я понял, в том, что ты ненавидишь власть, которую тебе дали.” “Но я этого не делаю”, - солгала она. “Но ты знаешь”. Печаль была не в его натуре, поэтому ему пришлось изобразить грустную улыбку. “С помощью прикосновения я понимаю тебя не меньше, чем ты меня. Я знаю, что я видел. И я знаю, что ты видел. Так много убийств. И так много еще впереди — начиная с тебя ”. 5Более Одинокой, Чем Когда-либо Была Любая Девушка Объявив о своем намерении убить ее непринужденным тоном, Райнер Спаркс сказал: “О, мне следовало прошептать такую компрометирующую угрозу? Подвергал ли я себя опасности? Ну, вообще-то, нет. Знаешь почему?” Она не показывала страха. Она сказала: “Я уверена, ты мне расскажешь”, - и сделала глоток пива. “Красотка Макани, ты такая смелая. Ты читала не так глубоко, как думала. В течение одиннадцати лет у меня была возможность видеть их проблемы только прикосновением. Но пять лет назад из первого вышел еще один трюк. Не знаю, почему и как. Мне не нужно знать. Я не могу стать невидимым, ничего из этой хулиганской херни Герберта Уэллса. Но когда я хочу, чтобы люди вокруг меня — в комнате, на улице, в парке — оставили меня в покое, все, что мне нужно сделать, это думать о своей незаинтересованности по отношению к ним. Потом я перестал их интересовать. Это началось на пляже. Ко мне приближались две шлюшки, пара семерок по десятибалльной шкале, ни одна из них не соответствовала моим стандартам. Было бы утомительно избавляться от них без скандала. Я подумала, просто оставьте меня в покое, маленькие сучки, и будь они прокляты, если не остановились в пятнадцати футах от меня, растерянные, озираясь по сторонам, как будто не помнили, куда, черт возьми, они шли, как будто они меня больше даже не видели, и просто побрели прочь. Теперь у меня это отлично получается ”. Он хотел, чтобы она отреагировала. Когда она этого не сделала, когда молча встретила его взгляд, он сказал: “Они меня не видят и не слышат - за исключением тех случаев, когда я сам этого хочу. Или, может быть, правильнее сказать, что они видят и слышат, но не вычисляют то, что видят и слышат. Как будто я взломал их мозги и отредактировал поток сенсорных данных. Я тоже могу убрать тебя из их сознания, Макани, даже тебя, милая, или любого, кто со мной. Хочешь демонстрацию? ” Он ничего не выиграл бы, солгав. “Я верю тебе”. Она уже осознала большую угрозу, которую он сейчас представлял, и пыталась предугадать, что он может сделать дальше. Он продемонстрировал ей то, в чем она не нуждалась. Повысив голос, он сердито сказал: “Ты солгала мне, сука, ты только и делала, что лгала мне!” С этими словами он схватил свой полупустой стакан и выплеснул остатки пива ей в лицо. Не столько из-за пива, сколько из-за того, что она подумала, что он швырнет вслед за ним стакан, Макани вздрогнула, а затем оглядела ресторан. Казалось, никто не слышал вспышки гнева Райнера и не видел, что он сделал. Разговоры продолжались без перерыва. Официанты скользили по залу, разнося подносы с напитками и едой, а над головой неподвижно висели акулы в своих охотничьих позах. “Они не такие, как мы с тобой”, - сказал Райнер Спаркс. “Мы глубоки, а они нет. Мы знаем, а они нет. Они пешки, а мы сила. Мы могли бы так много значить друг для друга. Трагично, что ты считаешь меня таким презренным ”. Он хотел увидеть, как она в страхе отпрянет от него, возможно, даже бросится к двери, но она не хотела дать ему насладиться своим ужасом. В Вайкики она каталась на двенадцатифутовых бегемотах. Она занималась ночным серфингом на дрожащих монолитах в Пайплайне, приключении сумасшедшей девчонки с надвигающейся бурей и раскатами грома за спиной. Она была в Ньюпорт-Бич, когда ураган, обрушившийся на побережье Мексики, поднял чудовищные волны, на которые, возможно, отважились бы десять процентов серферов в мире. Она оседлала их и выжила в Клине. Возможно, Райнер убил бы ее, возможно, у нее не было надежды, но она никогда не стала бы съеживаться или умолять сохранить ей жизнь. Она взяла салфетку и промокнула лицо. Закончив, она аккуратно сложила ее и вернула на стол, прежде чем сказать: “Так ты убьешь меня здесь и сейчас?” Какой бы реакции Райнер ни ожидал, это была не она. Он склонил голову набок, и его густые золотистые волосы упали на бровь. Его усмешка была насмешливой. “У тебя есть желание умереть?” “Иногда я задавался вопросом об этом. Когда пляжи были закрыты из-за того, что в воде было много белоснежки, я все равно греб, если там были хотя бы едва заметные волны. Я занимался серфингом во время грозы, когда небо было полно огня, а море плясало от его отражений, на пустынных участках побережья, где никого не было бы рядом, чтобы помочь, если бы в меня ударила молния. Но нет, это не желание умереть. Я понял это несколько лет назад. ” “Ты это сделала, да?” Он предположил, что его разыгрывают, но не был уверен в ее игре. “Если это не желание умереть, то что же это?” “Уверенность. Мое место здесь. У меня есть этот дар — эта сила, как вы это называете - не просто так. Есть цель, которую я должен выполнить, прежде чем со мной случится что-то слишком плохое ”. Он ухмыльнулся, и это выражение превратило его из красивого мужчины в язвительного подростка. “Какая бы это была цель — создать самый крутой хот-род на свете?” “Возможно. Но я почти уверена, что все гораздо серьезнее”. Она сделала глоток пива. “Дело в том, что иногда мне кажется, что есть кто-то важный, кого я должна спасти. Например, может быть, я прикоснусь к ней и увижу ее проблему или ее самый темный секрет, и я сразу пойму, что делать. Я спасу ей жизнь или, может быть, сверну ее с разрушительного пути, и она продолжит вносить огромный вклад в мир ”. В его мягком смехе было меньше веселья, чем презрения. “Ты собираешься спасти мир, не так ли?” “Нет. Может быть, только один человек важнее меня. Ты не ответил на мой вопрос. Ты собираешься убить меня здесь и сейчас?” “Я бы с удовольствием. За исключением камер наблюдения. Я не могу использовать на них свой mojo. Не знаю, где хранится цифровое видео. И даже если это записано где-то здесь, они, вероятно, хранят это в облаке. Так что это будет в другое время и в другом месте. Кроме того, половина удовольствия - в погоне. И я хочу прижать тебя к земле и раздвинуть эти прелестные ножки, прежде чем перережу тебе горло ”. Макани погрозил ему пальцем, как бы говоря, что он ведет себя как непослушный мальчик. “Этого не случится. Вместо этого ты будешь гнить в Аду, а я спою маленькую песенку о праздновании над твоей могилой ”. “Ты освежаешь. Отважная малышка. Что дальше — собираешься притвориться, что можешь пойти в полицию?” “Я мог бы доказать свой дар, просто прикоснувшись к ним, прочитав их”. “Тогда что за жизнь была бы у тебя? Ты был бы уродом. Читающий мысли, который знает вещи, которые никто не хочет знать. Возможно, они не забьют тебя камнями до смерти, но со временем они выстроятся в очередь, чтобы выстрелить тебе в голову. Признай это — ты более одинока, чем любая девушка когда-либо была ”. Она пожала плечами. “В любом случае, мне не нужна полиция. Мне никто не нужен. Тебе это не приходило в голову? Моя первая сила могла породить другую, точно так же, как твоя ”. “Я бы понял это, когда читал тебя”. “Я не видел твоего. Может быть, ты не видел моего”. Он изучал ее, ища тик или дрожь, которые выдали бы ее блеф. “Лучше будь осторожен”, - сказал Макани. “Во мне есть островитянин и ирландец. Это опасное сочетание. Позволь мне идти своим путем, и я позволю тебе идти своим. Мир достаточно велик для нас двоих.” Потянувшись через стол, он сказал: “Возьми меня за руку”. Она плеснула ему в лицо полстакана пива. Пораженный, он ахнул, вдохнув немного варева, и сильно закашлялся. Посетители за соседними столиками обернулись посмотреть. Чары Райнера над ними рассеялись. Когда он увидел, что они уставились на него, он справился с кашлем и вытер рукой мокрое лицо. Все, кто интересовался им, выглядели озадаченными, нахмурились, переключили свое внимание на что-то другое и, казалось, потеряли интерес к ссоре влюбленных или что бы это ни было. Как только Макани выплеснула пиво, она выскользнула из кабинки. Она стояла, глядя сверху вниз на Райнера Спаркса. “Я не буду предупреждать тебя снова”, - сказала она и вышла из ресторана под извивающимися формами мертвых акул, плавающих в воздухе над головой. 6На кубике За пределами Sharkin’, где Райнер Спаркс не мог ее видеть, Макани бросилась бежать к пирсу и обслуживающей его парковке. Возможно, из-за мрачной природы встречи со Спарксом, она ожидала, что наступит ночь, когда войдет в дверь, но солнечный свет все еще правил. По крайней мере, час летнего дня, оставшийся до захода солнца, мог бы размазать палитру картины Максфилда Пэрриша по западному небосводу. У нее не было второй силы, как она утверждала, не было ростка, выросшего из ветви ее первоначального экстрасенсорного дара. Возможно, он верил, что у нее тоже есть другой, более грозный талант. Возможно, он не верил. В любом случае, он не смягчился бы. Райнер Спаркс был нарциссом, страдающим манией величия, который не признавал никаких границ своего господства, не терпел никого, кто отказывал ему. Она не начинала дрожать, пока не оказалась за рулем своего "Шевроле" 54-го года выпуска, связка ключей звякнула, когда она нащупала нужный в замке зажигания. Она продолжала поглядывать в сторону ресторана, уверенная, что увидит, как он направляется к ней, но по какой-то причине он решил дать ей шанс сбежать. Половина удовольствия - в погоне. Возможно, он даже найдет время поужинать. Ему не нужно было спешить. Единственное, что могло его победить, - это его совершенное высокомерие. Выехав со стоянки, она повернула налево на бульвар Бальбоа, направляясь к шоссе мейнленд-энд-Пасифик-Кост, в трех милях отсюда. Трафик взбитыми полуострова главной артерии, и хотя джем-ИБП будет препятствовать искры столько, сколько они сделали ее, она ожидала увидеть белого джипа Mercedes в зеркало заднего вида, ткачество легко среди Роя толкаясь средствами в силу каких-то третьей силой, что этот сукин сын еще не выявлено. Когда почти десять лет назад на нее впервые снизошел ее дар, она была напугана. Со временем страх смешался с ужасом и растерянностью, когда она начала понимать, насколько полностью и навсегда изменилась ее жизнь. Она могла бы поддаться непрекращающемуся страху и депрессии, если бы, сама того не осознавая, не справилась со страхом перед своим экстрасенсорным талантом, проверив — и укрепив — свое мужество в длинной серии полубезумных испытаний морю и всем тем опасностям, которые оно с собой таило. Уже в шестнадцать лет она долгое время была смелой серфингисткой. Итак, она стала безрассудной. Серфинг там, где пляжи были закрыты из-за временного обилия крупных акул, замеченных вертолетами береговой охраны, когда она сидела верхом на своей доске, свесив ноги в воду, ожидая, когда к ней подкатит следующая группа акул и предложит прокатиться, нервно высматривая спинной плавник и угрожающую тень в воде, осознавая безумный риск, но намереваясь на него пойти, и каждое удаление было приглашением поужинать. Когда другие спасались от шторма, она подбежала к ним и запустила свою доску в бушующее море, борясь с турбулентностью, надеясь найти несколько жидких гор, на которых можно покататься, среди кашеобразных волн, обдуваемых сильными береговыми ветрами, не боясь разрывных течений, барахтаясь во взбаламученном беловодном супе, выплевывая пенистые брызги, борясь за дыхание, рискуя быть подхваченной набегающей волной и удерживаемой до тех пор, пока она не утонет, но, по крайней мере, не беспокоясь об акулах, потому что эти хищники покинули измученное штормом побережье в поисках глубоководного спокойствия. После всех этих лет море внушало Макани мало страха, но большое уважение. Учитывая Райнер искры способность окутывать себя и свою потенциальную жертву в своего рода невидимость, где он мог сделать, как он хотел, не опасаясь свидетелей, и учитывая также его энтузиазм, его жажда —за жестокое убийство, только дурак бы не боялась его. Белого Mercedes GL550 по-прежнему нет в потоке машин позади нее. В конце полуострова она пересекла Прибрежное шоссе и со всей возможной скоростью поехала в Ньюпорт-Хайтс, где жила. Ее домашний телефон не значился в списке; названия улицы и номера телефона не было в телефонном справочнике. Но ее домашний адрес можно было найти без особых усилий. Спаркс был кем угодно, но он не был глупым; в течение часа он знал, где она живет. Она должна была собрать все, что ей было нужно, и быстро уехать. Когда волна идет на убыль, говорят, что она “на кону”. В данном случае Спаркс был волной, и он был не на кубике, но с каждым мгновением набирал обороты все выше. On the die также означало на жаргоне того, кто направлялся к уничтожению. Макани ускользнула от Спаркса; и при всех других обстоятельствах она уже давно была уверена в своей способности постоять за себя. Но теперь она интуитивно чувствовала, что находится на волоске, и не могла избавиться от этого чувства. 7Первый раунд Ее домом было скромное бунгало в стиле Ремесленника на солнечном нагорье над Ньюпортской гаванью, затененное королевскими пальмами и обсаженное папоротником. Земля имела большую ценность, чем строение, хотя с участка не открывался вид ни на что, кроме больших домов на дальней стороне улицы. У нее был уютный дом с глубоким крыльцом, и Макани надеялась, что ей не придется покидать его навсегда. Она припарковалась на подъездной дорожке, а не в гараже, поднялась на крыльцо, перепрыгивая через две ступеньки за раз, открыла ключом входную дверь и захлопнула ее за собой. Она сняла накидку с длинными рукавами, футболку, спортивный бюстгальтер и шорты, отбросив их, когда спешила через передние комнаты в хозяйскую спальню в задней части дома. Обнаженная, она чувствовала две вещи: уязвимость и необходимость принять душ, чтобы смыть морскую соль, хотя первое исключало второе. Она надела свежее нижнее белье, джинсы, лифчик, чистую футболку. Достав из гардеробной дорожную сумку и положив в нее смену одежды и заранее упакованный дорожный набор туалетных принадлежностей, она отправилась на кухню. Она хранила двадцать тысяч долларов в тайнике в шкафчике слева от холодильника. Несмотря на уверенность в себе и умение скрывать свое отличие от других людей, Макани так и не смогла избавиться от некоторой доли паранойи. Райнер Спаркс был прав, когда предположил, что любого, кто обладает способностью читать мысли, даже в ограниченной степени, будут бояться и ненавидеть, если раскроется его сила. Публичное побивание камнями в наши дни и в помине не было. Но в зависимости от того, кто обнаружил, что она может читать их прикосновением, пуля в голову или острый как бритва стилет поперек горла не были маловероятной судьбой. Поэтому она хранила деньги на побег в металлическом сейфе на кухне. Она достала кастрюли разных размеров, отставила их в сторону, подняла пластину меламина толщиной в дюйм, которая служила фальшивым полом шкафа, и извлекла коробку глубиной в три квадратных дюйма, в которой лежали пачки двадцатидолларовых и стодолларовых банкнот, плотно завернутых в пластик. Снова оказавшись в спальне, она переложила наличные в дорожную сумку, жалея, что ее кипящая паранойя не побудила ее купить огнестрельное оружие. Она не любила оружие. Она никогда не била другого человека в гневе, и хотя она не была пацифисткой, ей всегда было трудно представить совершение акта значительного насилия. До сих пор. Ей не нравилось оружие, да, хорошо, но ей также не нравились стоматологические бормашины, и все же она запломбировала свои кариозные полости, когда их обнаружили. Теперь она думала, что была глупой, когда считала оружие злом. Револьверы, стоматологические боры, пистолетов, молотков — они являются инструментами, не более чем инструменты, и зло было слово применимо только к людям и их худшие действия. Райнер Спаркс пообещал изнасиловать ее и убить. Она прочитала о нем достаточно по одному прикосновению, чтобы быть уверенной, что в промежутке между сексуальным насилием и убийством он получал удовольствие, мучая ее способами, которые она, будучи наивным & # 239; ветеринаром & # 233;, не могла себе представить. Он был злым. И у нее не было никакой защиты от него. Макани закрыла чемодан и стояла, уставившись на телефон у кровати, пытаясь вспомнить кого-нибудь из ее знакомых, у кого могло быть огнестрельное оружие. Она не могла вспомнить ни одного имени. С другой стороны, возможно, все, кого она знала, были вооружены так, словно готовились к неминуемой войне. Возможно, она ошибочно предположила, что люди, которые ей нравились, разделяли ее отвращение к оружию. Она тосковала по морю, по надежности его ритмов, по честности движения воды, которое можно было надежно прочитать, по глубинам, которые не скрывали ничего хуже акул. Океаны были антитезой морю человечества. Океаны убивали, но без гнева или намерения. Для всех поэтов, писавших о душе океана, воды не могли ни завидовать, ни ненавидеть. Океаны не наслаждались своей мощью, и штормы, которые обрушивались на них, всегда проходили, в отличие от штормов человеческого сердца, которые никогда не проходили полностью. Ночью, во мраке луны и тусклом свете звезд, бурлящим водам не снилась кровь. Хотя она переоделась, она вдруг поняла, что к ее коже и волосам прилип слабый запах пролитого пива. Не было времени вымыть даже лицо, и уж тем более волосы. Поставив чемодан у входной двери, Макани поспешила на кухню. Она выдвинула ящик с ножами и рассмотрела набор лезвий. Ни один кулинарный прибор не послужил бы ей так же хорошо, как кинжал или складной нож, но это было бы лучше, чем ничего. Райнер Спаркс позволил ей заметить себя только тогда, когда приставил ручной электрошокер к ее шее и привел его в действие. Она упала. Колени, локти и одна сторона ее головы стучали по полу из красного дерева, который, казалось, деформировался и загудел под ней, как будто это была туго натянутая мембрана батута, хотя она и не отскакивала от твердой древесины. Боль была наименьшей из причин. Электрический ток прошел по всем участкам ее периферической нервной системы, нарушая обмен сообщениями как по сенсорным, так и по двигательным нервам. Когда она дернулась и содрогнулась, у нее вырвалось несколько слов, хотя она говорила не намеренно и не могла понять, что сказала. Голос Спаркса, однако, был ясным и связным, когда, стоя над ней, он сказал: “Тупая сука”. Макани знала, что с ней происходит, полностью осознавала опасность, горько ругала себя за то, что не понимала, что он может ослепить и оглушить даже ее своим присутствием, точно так же, как он поступил со всеми “обычными” людьми в ресторане. Она и Спаркс были похожи в своем огромном отличии от других, но это не означало, что она была невосприимчива к его заклинаниям. Он наклонился, его лицо напоминало ухмыляющуюся луну — пивной запах исходил от него, - и на этот раз электрошокер пробил ей правую руку. Ей показалось, что она снова падает. Но она уже была на полу и не могла провалиться сквозь него. Давясь, задыхаясь, она билась в конвульсиях, как выброшенная на берег рыба, как будто ей не было места — она не могла выжить — в этом воздушном царстве. Ее плоть казалась жесткой, кости - как желе. Как странно, что она могла мыслить с достаточной ясностью, даже когда ее мозг путал естественные сигналы нервной системы с дрожащими разрядами электрошокера и продолжал быть неспособным контролировать свое тело. Ее состояние, казалось, доказывало, что разум находится внутри мозга, но каким-то фундаментальным образом не подчиняется ему, что было странной философией, пришедшей ей в голову при данных обстоятельствах. Райнер Спаркс отодвинул стул от кухонного стола и развернул его лицом к Макани. Он сел. Когда эффект от электрошокера уменьшился, она лежала распростертая, повернув голову вправо, наблюдая за ним, как побитая собака наблюдает за своим обидчиком, со страхом и тлеющей обидой. “Впервые я увидел тебя два дня назад”, - сказал он. Если бы она сосала минеральную таблетку, в частности таблетку железа, это объяснило бы вкус ржавчины у нее во рту. “Ты был в супермаркете, нес пакет с продуктами к своей классной машине. Ты меня не видел, но я сразу узнал тебя, с того давнего дня на Оаху”. Хотя она закрыла глаза, желая, чтобы он ушел, призрачные образы ублюдка, казалось, плавали на тыльной стороне ее век, возможно, это был эффект от электрошока. “Я почти подбежал к тебе тогда, но что-то удержало меня. Может быть, интуиция. Я не знаю. Но я был так возбужден, полностью под кайфом. Я имею в виду, один взгляд, и я был возбужден, девочка, так же, как и ты, когда тебе было всего шестнадцать, так что я едва мог ходить.” Она открыла глаза. Ящик с ножами, казалось, был в миле над ней. “Шел за тобой домой из супермаркета. Затем вчера, когда ты пошла на работу со своей собакой, я провел несколько часов здесь, в твоей кроватке. Тебе нужен хороший замок. В любом случае, я узнал тебя получше.” Взбешенная своей беспомощностью, Макани приняла сидячее положение, прислонившись спиной к шкафам. “Прошлой ночью ты не пришла домой с собакой. Где она?” Она не ответила ему. “Эй, Джи, не будь такой. Мы в этом вместе, Макани. Поговори со мной, - сказал он приятным голосом, который сделал его угрозу еще более ужасной, “ или я приложу этот электрошокер к твоим губам и посмотрю, смогу ли я заставить их задымиться. “Я знал, что сегодня пойду заниматься серфингом. Я оставил свою собаку у друга”. “Боб. Так зовут его посуду для еды и воды”. “Да, Боб”. “Какой он породы — лабрадор?” “Да”. “Черный как уголь, старина Боб. Ты любишь старину Боба, не так ли?” “Он хороший пес”. “Может быть, после того, как я убью тебя, я убью и его. Особенно, если ты снова бросишь меня, как тогда, в ресторане. Все еще трепещешь?” “Нет”. “Ты чувствуешь себя в состоянии встать и пойти, когда я тебе скажу?” “Да”. “Хорошо, позвольте мне объяснить, что здесь только что произошло. Это был первый раунд. Это моя любимая игра. Исход не вызывает сомнений, но я все равно получаю удовольствие, играя в нее. Мне нравится игра в три раунда. Чем дольше, тем утомительнее. У мыши есть три шанса, чего бы они ни стоили. Ты знаешь, кто такая мышь? ” “Я”. “Это было не так уж сложно понять, не так ли? Ты знаешь, кто выиграл первый раунд?” “Ты это сделал”. “Я. Кошка. Знаешь, как часто мышь выигрывает?” “Никогда”. “Грустно, но это правда. Но ведь у меня никогда не было мыши с острыми зубами, как у тебя ”. Он встал со стула, подошел к ней, закрыл ящик с ножами. “Вставай, сладкая моя. Я провожу тебя до твоей машины.” По нескольким причинам она не хотела, чтобы он к ней прикасался. Она почувствовала облегчение, когда он не предложил помочь ей подняться на ноги. Несмотря на то, что сказал Спаркс, Макани не могла до конца поверить, что он отпустит ее. С электрошокером в правой руке он проводил ее в гостиную, где она оставила свой чемодан. Она подняла его. Как долго он находился в доме, наблюдая за ней без ее ведома? Видел ли он, как она переводила деньги? Без двадцати тысяч наличными ей пришлось бы прибегнуть к услугам Visa и American Express, но она подозревала, что у него был бы способ найти ее, если бы она воспользовалась карточками. Пластиковые деньги оставляли след. Спаркс открыл дверь, Макани вышла на крыльцо, и он последовал за ней. Он проводил ее до машины на подъездной дорожке и наблюдал, как она кладет чемодан в багажник. Над Тихим океаном небо украсили перистые облака, отливающие багровым в свете низкого солнца, испещренные фиолетовыми пятнами, напоминающими узоры из крови и синяков, которые висели в галерее безумного разума Райнера Спаркса. Он открыл водительскую дверь, и когда она села за руль, он сказал: “Разработай умный план, девочка. Дай мне побегать за моими деньгами. Езжай далеко, езжай быстро. Пусть это будет весело. У вас есть время до завтрашнего утра. Затем второй раунд. ” Она завела двигатель, и он закрыл дверцу. Когда она выезжала задним ходом с подъездной дорожки, то увидела его внедорожник "Мерседес", припаркованный на дальней стороне улицы, в полуквартале от нее. Когда она включила задний ход, он поднялся по ступенькам крыльца и сел в одно из кресел-качалок, как будто ее дом был его домом. Он помахал ей рукой и начал раскачиваться. Она все еще смотрела на него, когда он внезапно исчез. Кресло продолжало раскачиваться. Хотя он воздействовал своей волей на ее разум, редактируя себя из ее сознания, она не чувствовала ни присутствия в своей голове, ни малейшего прикосновения. На крыльце, очевидно, пустое кресло продолжало раскачиваться. Раскачивалось и раскачивалось. 8Назван в честь Ветра В двух милях от своего дома Макани заехала на парковку у торгового центра strip. Она открыла багажник Chevy, а затем чемодан. Завернутые в пластик кубики с деньгами все еще лежали там, куда она их положила. Если Спаркс знал о деньгах, он решил оставить их у нее, а это означало, что он был уверен в том, что найдет ее, независимо от того, как далеко она убежала. Вероятно, она сможет пройти дальше, чем он предполагал, за то время, которое он ей дал. Скорость была в ее имени. Ее родители собирались назвать ее Макани Олу'олу, что означало попутный ветер, но после того, как она родилась и они увидели ее, они назвали ее Макани Миомио, что означало быстрый ветер. Макани Миомио Хисока-О'Брайен, носившую девичью фамилию своей матери и фамилию мужа, было достаточно трудно поймать, когда она была ползунком, а затем малышом, но как только она научилась ходить, она стала проворной, как олень. Она любила бегать и выигрывала все забеги, 5 км и марафоны. Точно так же, каждый раз, когда она ловила волну, она быстро поднималась с колен и вставала на ноги, проворная при взлете, быстрая в маневрах, стрелой поднимала лицо, чтобы резко отключить изгибающуюся губу, затем снова устремлялась вниз; всегда со скоростью пули она проносилась по полой трубе позади каскадного завитка, взлетая в открытый воздух прежде, чем ее могла накрыть набегающая волна. Снова за рулем, на Прибрежном шоссе, она направилась на юг. Она не думала, что, в конце концов, пустится в бега. В этом не было никакого смысла. Кроме того, если у нее не было Гавайев и большой семьи, которую она любила, Ньюпорт-Бич был ее лучшим домом, где она пустила корни и осторожно заводила друзей более пяти лет. Если бы ее увезли из этого места из-за страха, у нее никогда не было бы другого дома, только деревня здесь, хутор там, город за городом на пути в никуда. Поэтому она покинет Ньюпорт лишь временно и поедет не дальше Лагуна-Бич, следующего городка на сверкающем побережье, где этот великолепный представитель породы собак, Боб, провел короткий отпуск со своим другом по имени Пого. Официальное имя друга, согласно его свидетельству о рождении и водительским правам, состояло из трех частей, за которыми следовала римская цифра, но с детства он не отзывался ни на что, кроме Пого, которое было единственным именем, под которым его знало большинство в сообществе серферов. За исключением, как он однажды сказал, тех, кто называет меня “неудачником” или “ослом”, что, по опыту Макани, было никем. Она бы не доверила Боба никому другому. Несмотря на тщательно поддерживаемый имидж Пого как бездельника, который жил только для того, чтобы заниматься серфингом, бездельничать и добиваться идеального случая лечения меланомой, он был воплощением ответственности. Люди доверяли ему все, от своих детей до своих денег, и никогда не сожалели об этом. Он работал неполный рабочий день в магазине серфинга под названием Pet the Cat и жил с тремя другими, называвшими себя серфингистами, в квартире над комиссионным магазином в соседнем Коста-Месе. В настоящее время он обустраивал классический пляжный “коттедж” для владельца, который так любил свою резиденцию-шкатулку для драгоценностей, что не смог бы уехать в отпуск, если бы оставил это место незанятым и, по его мнению, уязвимым для бесчисленных катастроф, начиная от самовозгорания и заканчивая вторжением банды приятелей прямо из Заводного апельсина. По мере того, как солнце опускалось к горизонту и ненадолго балансировало там, когда долгий закат разливал искусственный огонь по побережью и холмам, интенсивное летнее движение, казалось, порождало все больше подобных ему, миля за милей, стеклянные конструкции переливались отражениями, краска и блестки мерцали, словно мокрые, огромная масса автомобилей устремлялась на юг, словно к какому-то нерестилищу. К тому времени, когда Макани прибыл в Лагуна-Бич, солнце зашло, осветив другое полушарие, и появились звезды, более многочисленные над океаном, чем на востоке, где их приглушали огни человеческого жилья. Поскольку она заранее позвонила со своего смартфона, Пого ждал ее у открытой входной двери, рядом с ним был добрый Боб, и подсветка придавала им почти одинаковый черный цвет. Припарковавшись у обочины и заперев машину, Макани поспешила по дорожке из кирпича в елочку. На пороге она обняла Пого и поцеловала его в щеку. В нетерпении дождаться своей очереди у источника любви Боб с безудержным восторгом забегал задом наперед по фойе. Макани любила Пого, но большую часть времени она не позволяла себе думать об этом как о чем-то большем, чем более бледный оттенок любви, называемый дружбой. Она часто прикасалась к нему, и в течение последних двух лет она всегда прикасалась к нему без опаски. Она никогда не читала в нем ни слова зависти или тщеславия, ни единой черточки недоброжелательства по отношению к кому-либо, ни одной по-настоящему мрачной тайны, которая мучила бы его. Его секреты были самого мрачного бледно-серого цвета. Если он и не был единственным довольным человеком в мире, то ей еще предстояло найти кого-то другого. И если вам нравились худощавые, мускулистые типы, то он был таким приятным на ощупь, не такой высокий, как Райнер Спаркс, но ничуть не хуже сложен. Во всяком случае, он был даже красивее, чем убийца. Пого был единственным сногсшибательно красивым парнем, которого Макани когда-либо встречала, который был не в себе, который на самом деле, казалось, не замечал своей привлекательности для женщин, даже несмотря на то, что они так смело выражали свой интерес, что с таким же успехом могли объявлять о своей доступности в мегафон. Макани и Пого никогда не ложились вместе в постель, и она сомневалась, что они когда-нибудь будут. Она не верила, что он может любить ее больше, чем просто как хорошего друга. Была еще одна девушка, прямо здесь, в округе Ориндж, которую он обожал слишком сильно, чтобы ставить ее второй среди женщин. По иронии судьбы, объектом его обожания была та, кого он никогда не смог бы заполучить. А некоторые говорили, что Шекспир не имеет никакого отношения к современности. В фойе, когда Пого закрыл дверь, Макани упала на колени, чтобы заверить Боба, что он - самая большая любовь всей ее жизни. Четырехлетний, уже не настолько щенячий, чтобы забыть о хороших манерах и вскочить, чтобы положить лапы ей на плечи, он прижал свою большую голову к ее рукам, поскуливая от удовольствия, когда она погладила его по морде, а затем почесала за ушами. Она ворковала с ним и произносила его имя — “Боб, мой милый Боб, сладкий Бобби” — и взяла предложенную им переднюю лапу, нежно сжимая ее. При прикосновении, от этой собаки или любой другой, Макани получила лишь общее, хотя иногда и интенсивное, представление о ее эмоциональном состоянии. В этот момент Боба переполняли любовь и преданность, восторг и облегчение оттого, что она ушла не навсегда. “Мы отлично провели время”, - сказал Пого. “У него огромная энергия. Иногда он может быть сумасшедшим”. “Не Бобстер. Он мягкий чувак”. Желая понюхать ее волосы, Боб ткнулся в них своим дрожащим черным носом и шумно принюхался, вероятно, потому, что ее волосы были лучшей записью за весь день и благоухали морем, солнцем, пивом и бог знает чем еще. Для собак неприятных запахов не было. Внезапно лабрадор выбежал из фойе и помчался по коридору в заднюю часть дома, скорее всего, для того, чтобы забрать один из своих скрипучих теннисных мячей и преподнести его ей в подарок. “Поймал несколько хороших волн?” Спросил Пого. “Сегодня было больше бочек сверху донизу, чем кто-либо мог оседлать”. “Милая. Хочешь пива или еще чего-нибудь?” Она была удивлена, услышав свои слова: “Просто чтобы ты не бросал это мне в лицо”, потому что этот комментарий неизбежно привел к его вопросу. “Зачем мне бросать это тебе в лицо?” Она была еще больше удивлена, услышав, как дрожащим голосом говорит сама себе: “Чувак, у меня действительно большие неприятности, я еду через водопад и не знаю, что делать”, потому что она никогда не говорила о своем даре с ним или с кем-либо еще, кроме Райнера Спаркса. Положив руку ей на плечо, он сказал: “Здесь нет проблем, О'Брайен. Это безопасная зона. Хочешь поговорить?” Она передумала. “Я не хочу, чтобы тебя убили”. “Я благодарю тебя за это”. “Я серьезно, Пого. Все настолько плохо”. Его глаза были другого оттенка голубого, чем у нее, но, встретившись с его взглядом, она каким-то образом почувствовала, что смотрит в свое отражение. Она знала, что, рассказав ему все, никоим образом не повредит их отношениям и не подвергнет ее риску. Когда Макани все еще колебался, Пого сказал: “Меня будет не так легко убить, как ты, кажется, думаешь, О'Брайен. Хочешь ты говорить об этом или нет, я хочу поговорить об этом. Так что не заставляй меня вытягивать это из тебя силой с помощью винтов для больших пальцев и тычка для скота, ладно?” Ее губы дрогнули под тяжестью взволнованной улыбки. “Хорошо”. “Пойдем на кухню. Я пил кофе и наказывал себя Керуаком. Кофе очень вкусный, и в нем есть смысл. 9Куда, О, Куда подевалась Моя Маленькая собачка? Райнер подумывал о том, чтобы поджечь дом Макани. Ей больше не нужен был бы дом. Скоро она была бы мертва. Ей нравилось это бунгало. Он с удовольствием сказал бы ей, что сжег все дотла. Или избавит себя от лишних хлопот. Просто заяви, что поджег его. Конечно, он убил бы собаку у нее на глазах. Она плеснула ему в лицо пивом. Бросила ему вызов. Ее смерть будет нелегкой. После того, как она уехала, он зашел в дом. Заглянул в холодильник. Сделал бутерброд с ветчиной и сыром. Обедая за ее кухонным столом, наблюдая за картой GPS, отображаемой на его смартфоне, он следил за мигающей точкой, которая была ее "Шевроле"54-го года выпуска, когда она ехала на юг по Прибрежному шоссе. В наши дни вы можете купить ошейник для собак с микроминиатюрным передатчиком, чтобы ваша дворняжка никогда не потерялась. Райнер положила его в свою машину. В конце концов, она была его собакой. Его маленькой сучкой. Она принадлежала ему с тех пор, как он впервые увидел ее десять лет назад. Она просто не знала этого. Он всегда получал то, что хотел. Иногда это занимало некоторое время. Мигающая точка остановилась в Лагуна-Бич. Система GPS предоставила адрес. Он закончил свой ужин. Он собрал одежду, которую она сняла, когда шла от входной двери в спальню, когда впервые вернулась домой. Одежда пахла ею. Ему нравилось ее ощущать. Он положил их под подушку на ее кровати. Чтобы освежиться перед тем, что ждало его впереди, ему нужно было немного поспать. Раздевшись, он голым скользнул в ее постель. У него никогда не было проблем с засыпанием. Бессонница была вызвана беспокойством. У него не было беспокойства. Его ничто не беспокоило. Он вел совершенную, прекрасную жизнь. Он спал на простынях Макани. С ее опьяняющим запахом. Ему снилось, что она была под ним. Он видел ее в экстазе. А потом он увидел ее растерзанной и сломленной, что было его экстазом. 10Вы не обретете Жизнь, убегая от Нее В дорогих прибрежных городках Южной Калифорнии, если дом находился недалеко от пляжа и в объявлениях о недвижимости его называли коттеджем, вам нужно было заключить слово “коттедж” в ироничные кавычки, поскольку оно стоило бы более пары миллионов долларов и было бы коттеджем только благодаря имитации этого стиля. Дом, в котором жил Пого, занимал более 3500 квадратных футов, достаточно большой, чтобы в его стенах разместились пять настоящих коттеджей. Но в нем были пряничная резьба по дереву, деревянные панели из бисера, полы из отборного красного дерева и достаточно причудливых деталей, чтобы заполнить журнальный столик книгой с фотографиями, вызывающими бурную зависть у тех, кто ценит этот стиль. В большой кухне-столовой на столе рядом с кружкой кофе лежало старое и потрепанное издание книги Джека Керуака "В дороге" в мягкой обложке. Боб лежал на спине, на полу, с игрушкой для собаки, гибким голубым кроликом-зайчиком с пищалками в каждой лапке. Он держал его между передними лапами, покусывая одно из его ушей, учащенно дыша и извиваясь от удовольствия. Если бы он помчался на кухню за кроликом и преподнес его Макани в подарок, то увлекся им и забыл о своем первоначальном намерении. “Ты избаловал его новой игрушкой”, - сказала она. “Я хочу, чтобы он любил своего дядю Пого”. Он принес ей кружку черного кофе, как она любила, и она устроилась в кресле через стол от него. Когда Пого сел за свой кофе и отложил книгу в сторону, Макани сказала: “Дело в том, что я ведьма или что-то в этом роде”. “Я подарю тебе новую метлу на твой день рождения”. “Я сказал "или что-то в этом роде". Мне не нравятся остроконечные черные шляпы, котлы и кошки. Но есть одна ведьмовская штука, которую я могу сделать ”. “Ты, конечно, можешь”, - сказал он. Она потянулась к нему. “Возьми меня за руку”. Он сделал, как она просила. “Это неловко”, - сказала она. “Что такое держаться за руки на Гавайях — это рискованно?” “Во всяком случае, по моему опыту, это самое близкое, что вы когда-либо имели, к тому, чтобы иметь тайну, что-то, что вы бы не хотели раскрывать. Вы думаете, что…Я прекрасна, но почему-то повреждена, и ты хотел бы починить меня. ” Его глаза слегка расширились, но он сказал: “Я не такой”. “Да, это так. Это огорчает тебя, но ты думаешь, что я сломлен. И в некотором смысле так оно и есть”. “Как скажешь, но я не вижу сломанного”. “Я не могу читать непрерывно. То, что я получаю, когда я вообще что-нибудь получаю, - это вспышки ”. Она отпустила его и протянула другую руку. “Попробуй вот это”. “Может быть, мы сможем левитировать стол позже”, - сказал он, беря ее левую руку в свою правую. Озвучивая свое невысказанное суждение о ней, Макани сказала: “Тебя пугает то, что я делаю, но ты думаешь, что я просто выражаю то, что, как я давно верила, ты чувствуешь ко мне. Ты думаешь, я притворяюсь, что вижу фрагменты твоих мыслей, поэтому у меня есть повод так прямо обсудить наши отношения.” Он не отводил от нее взгляда. Он был самым прямым, наименее уклончивым человеком, которого она когда-либо знала. Но он отпустил ее руку, и в его ярко-голубых глазах она увидела то, чего больше не могла ощутить на ощупь: он начал верить, что, по крайней мере, в какой-то ограниченной степени, она способна читать его мысли. Обратившись к нему за помощью, раскрыв свой самый темный секрет, она поставила под угрозу их дружбу. Он вполне мог обидеться, что она разгадала его с момента первого прикосновения и до сих пор не раскрыла свой дар. Хотя она верила, что он был достаточно доволен собой и слишком великодушен душой, чтобы впасть в гнев или страх, она также знала, что была правда в том, что Райнер Спаркс сказал о том, что любого, обладающего ее силой, считают уродом и угрозой. Пого отодвинул свой стул от стола, встал на ноги, отнес свою кружку к кухонной раковине и налил себе кофе. “Пого”? “Я думаю”, - сказал он. Он вернулся к столу, взял ее кружку и вылил этот кофе в канализацию. Потеряв интерес к голубому кролику, Боб подошел к Макани и положил голову ей на колени. Он закатил глаза, следуя за Пого от раковины к холодильнику. Пого достал из холодильника две бутылки пива, открыл их и сказал: “Пойдем, подышим настоящим воздухом, где мы сможем услышать шум прибоя”, - и он открыл заднюю дверь для нее и Боба. Из внутреннего дворика мягко освещенная лужайка плавно спускалась к забору из нержавеющей стали и стеклянных панелей вдоль обрыва. Справа, на углу участка, ворота вели к лестнице, которая спускалась к пляжу. Рядом с воротами стояла небольшая белая беседка с декоративными деревянными деталями и остроконечной крышей. Внутри стояли стол и четыре стула. Они с Пого заняли два кресла, которые были обращены непосредственно к морю и пляжу внизу, где черная вода отбрасывала пенящийся прибой, белый, как свадебное кружево, на более светлый песок. Боб стоял, просунув голову между двумя балясинами перил, образующих низкую стену беседки, и двадцать четыре мышцы его носа втягивали воздух так, как никогда не смогли бы сделать четыре мышцы человеческого носа. Море было богатым источником тонких ароматов, и обоняние любой собаки было ее лучшим инструментом для наблюдения и понимания мира. “Ты действительно можешь это сделать”, - сказал Пого. “Да”. “Одним касанием”. “Да”. “Но ты не видишь всего”. “Просто вспыхивает. Я вижу, на чем в этот момент другой человек больше всего сосредоточен, чем одержим ... и не хотел бы, чтобы об этом знали ”. Некоторое время он молчал. Они оба смотрели на море. Макани была благодарна за пиво. Сначала, когда она сделала глоток, бутылка, зажатая в дрожащей руке, щелкнула у нее на зубах, но потом перестала. В конце концов, он сказал: “Это то, чего ты желаешь всем сердцем, но не можешь сделать”. “Боже, да”. “Расскажи мне об этом”. Она рассказала о том, что ей шестнадцать и она обременена этим диким талантом. О друзьях и семье, которые внезапно стали слишком известны. О том, что она уехала с Гавайев до того, как безвозвратно отдалилась от тех, кого любила. Когда она начала, недавно взошедшая луна была слишком далеко на востоке, чтобы нарисовать море. К тому времени, как она добралась до Райнера Спаркса, Пого зашел в дом, чтобы принести еще два пива. Когда она закончила, они снова сидели в тишине, глядя на иней лунного света на гребнях прибоя и искаженное отражение лунного лика, прочерченного над бескрайними водами. Она переносила молчание хуже, чем Пого. Она заговорила первой. “Я не должна была вываливать это на тебя. Ты ничего не можешь сделать. И мне ничего не остается, как убежать”. Поглаживая голову Боба, которая покоилась у него на левом колене, Пого сказал: “Не изображай из себя Керуака, О'Брайен”. “Что это значит?” “Когда ты позвонила, я, наверное, в тысячный раз пытался почитать в дороге. Я не собираюсь пытаться снова”. Пого происходил из семьи преуспевающих людей. Его старшие брат и сестра были целеустремленными и успешными в своих разных профессиях, как и их родители. Он не хотел ничего из этого, только солнца, моря и сообщества серферов. Он избегал колледжа, создавая образ интеллектуальной пустоты и поддерживая идеальный средний балл 2,0 на протяжении всех школьных лет, что делало его нежеланным гостем в высших учебных заведениях. Его родители испытывали к нему большую привязанность, но также жалели его за то, что, по их мнению, были его ограниченными возможностями. Они никогда не видели его с книгой, хотя он был ненасытным читателем. “Отталкивает не стиль гонзо Керуака”, - сказал Пого. “Это идеи поколения битников о том, что важно в жизни, все это позерство и безрассудство в отношениях. Ты же не собираешься снова пуститься в бега, О'Брайен. Это Керуак. Вы не обретете жизнь, убегая от нее ”. 11Красота Спит Владелец дома хранил пистолет в ящике прикроватной тумбочки. Пого сказал, что это был Ruger P944 40-го калибра с магазином на десять патронов. Обычно Макани становилось не по себе при одном виде пистолета, но не в этот раз, возможно, потому, что Пого собирался сам воспользоваться им, если возникнет необходимость, и она верила, что он поступит правильно. Оружие лежало на кухонном столе, пока они ужинали салатом и пиццей. “Мне не следовало этого делать”, - сказала она. “Сыр и пепперони? Холестерин - это просто шумиха”. “Я имею в виду, что подвергаю тебя риску”. “Мы подвергаемся риску, когда рождаемся”. “Ты такой мягкий, каким кажешься?” “Есть ли какой-нибудь закон, запрещающий это?” “Правда, мне пора”. “Не заставляй меня стрелять тебе в ногу, чтобы удержать тебя здесь”. Она улыбнулась, несмотря на свой страх и чувство вины. Пого был с пистолетом, когда они отвели Боба на задний двор, чтобы он в последний раз за день привел себя в порядок. Пока они ждали собаку, Макани сказала: “Ты действительно веришь мне во всем этом”. “Полностью. Ты доказал, что можешь читать мысли”. “Но Райнер Спаркс и все такое — это довольно далеко”. “Примерно год назад я кое-что видел”. “Какие вещи?” “Ничего подобного. Но с тех пор мир выглядит по-другому”. “В чем разница?” - спросила она. “Еще более странный, чем раньше. Таинственный”. Под постоянно удаляющимися звездами луна плыла высоко и округло, и в глубине ночи ее дрожащий призрак бродил по морю. “Таинственный”, - согласилась Макани. “И такой чертовски красивый”. “Возможно, нет ничего более очаровательного, - сказал Пого, - чем большая черная собака, играющая в лунном свете”. После того, как он забрал чемодан Макани из ее машины, Пого включил сигнализацию по периметру. Вскоре после 9:00 они с Макани задернули шторы и заправили кровать во второй из двух комнат для гостей. На простынях было большое количество нитей, и они были мягкими, как сам сон. “Я просто буду лежать без сна”, - сказала она. “Все равно попробуй. Я оставлю Боба при себе. Мы будем патрулировать. Здесь ты в безопасности. Этот парень, Спаркс, не должен знать, где ты ”. “Он как-нибудь найдет меня. Не может быть, чтобы он не нашел”. Ей не понравился фатализм в ее голосе, но она знала, что это также было правдой. “Даже если он это сделает, у тебя есть немного времени, чтобы поспать. Он сказал, что следующий раунд будет утром”. Она вспомнила, как убийца с притворной учтивостью открыл перед ней водительскую дверь "Шевроле". Разработай хитроумный план, девочка. Дай мне побегать за моими деньгами. У нее не было плана. Если только она не могла считать планом Пого. “Но когда, по его мнению, начинается утро?” поинтересовалась она. “С рассветом или всего через несколько часов, в полночь?” “Успокойся, О'Брайен. Не беспокойся слишком сильно о будущем. Прошлое есть прошлое. Будущее - это иллюзия. Все, что у нас есть, - это сейчас, и мы пройдем через это минута за минутой ”. “Пока мы этого не сделаем”. Обращаясь к Бобу, Пого сказал: “Ты слышал, как я сказал ‘Остынь"? Я слышал, как я это сказал. Твоя любовница ведь не глухая, правда, Бобби? Нет? Я думал, что это не так. Он посмотрел на Макани. “Остынь, Джел, расслабься, не бойся ”. Он взял Боба с собой и закрыл за ними дверь спальни. Макани хотела, чтобы он обнял ее на мгновение, прежде чем уйти. Он не прикасался к ней с тех пор, как узнал о ее даре. Ей было интересно, прикоснется ли он к ней когда-нибудь снова. В смежной ванной были полотенца. Она долго принимала горячий душ, на который у нее не было времени, когда она бежала от Райнера Спаркса в свой дом в Ньюпорт-Хайтс. После того, как она высушила волосы феном, она снова оделась, приглушила лампу на ночном столике и легла на кровать поверх одеяла, уверенная, что не заснет. Сон начал подкрадываться к ней раньше, чем она ожидала. Возможно, долгий солнечный день и серфинг вымотали ее больше, чем она думала. Возможно, напряжение и ужас от преследования — и электрошокера - сказались. Возможно, пиво и горячий душ расслабили ее натянутые нервы. Но когда она погрузилась в шелковистый сон, последнее, что она увидела перед своим мысленным взором, был Пого, и даже в этих обстоятельствах с его лицом пришло ощущение покоя. 12Зверь Пробуждается Райнер Спаркс проснулся отдохнувшим в полночь, вдыхая аромат Макани во всех своих снах о ней. Он достал ее одежду из-под подушки. Он перебирал ее в темноте. Прикрыл лицо выбранными предметами. Глубоко вздохнул. Обнаженный, он зашел в ее кабинет. Включил настольную лампу. Запустил ее компьютер. Он решил не поджигать ее дом. Он подожжет ее. После того, как закончит использовать ее. Проливать кровь своих жертв было искусством. Он создал много шедевров. Однако пламя также было стоящим средством. В Интернете он получил доступ к общедоступным записям, чтобы определить, кому принадлежит дом по адресу в Лагуна-Бич, который он получил от GPS, с помощью которого он отслеживал ее. Возможно, она припарковалась у этого дома, но не вошла. С этого можно было начать. В справочнике города владельцем значился Оливер Бертрам Уоткинс. Олли своим друзьям. При посещении Facebook появилась фотография Олли. Ему был шестьдесят один год. Он был руководителем венчурного бизнеса. Любил покупать антиквариат. Изысканные вина. Играл в соревновательный бридж. Не опаснее пятилетней девочки. Учитывая дорогой район, в доме должна быть установлена система безопасности. Райнер был самым профессиональным убийцей. Он не полагался исключительно на свои паранормальные способности. Он давным-давно взломал Центральную станцию, систему оповещения о тревогах, которая обслуживала все частные охранные компании в округе. Он соорудил для себя черный ход. Быстрый и легкий доступ. Олли Уоткинс заключил контракт с Worry Free Security. Компетентная компания. Но не знает, какой дефис нужен в их названии. Для сигнализации в доме было девять зон. Три клавиатуры. Передняя дверь. Задняя дверь. Боковая дверь гаража. В системе не было камер. Райнер вышел из Центрального вокзала. Он зашел на сайт сплетен о знаменитостях. Просто посмотреть, что там. Должно быть, трудно быть Томом Крузом. Он быстро принял душ в ванной Макани. Воспользовался ее мылом. Ее дезодорант на рулоне. Ее зубная щетка. В 1:02 ночи он отправился в Лагуна-Бич. 13Второй раунд Пого пожалел, что выпил пиво раньше, и теперь допивал его черным армянским кофе, достаточно крепким, чтобы свести с ума древесного ленивца. С кружкой в одной руке, пистолетом в другой, собака послушно шла рядом, он пил, патрулируя дом, прислушиваясь к подозрительным звукам. Он никогда не встречал этого Райнера Спаркса, никогда не слышал о нем до сегодняшнего вечера, что означало, что парень не был близок с местным сообществом серферов. Спаркс, должно быть, был волком-одиночкой, поскольку в возрасте четырнадцати лет он внезапно стал отличаться от всех остальных, одаренный и развращенный своим даром, воплощая в жизнь свои болезненные мечты, исполняя свои самые темные желания, даже в ярком и бодрствующем мире. Год назад Пого было бы сложнее поверить, что кто-то может делать то, что, по словам Макани, мог делать Райнер. Но затем он пережил эпический опыт, изменивший его жизнь, с Бибс - Биби Блэр, его лучшей подругой на все времена, и Паксом Торпом, парнем, которого она любила. Теперь он знал, что мир - это очаровательное место, где время от времени случается то, чего никогда не могло случиться. Бибс было двадцать три, на два года старше Пого. Он знал ее почти всю свою жизнь. Она научила его серфингу, превратила из невежественного юнца в надежного вейврайдера. Он любил ее, и она любила его. Они были близки. Никто не мог бы быть более близким, но к тому времени, когда кто-то из них стал достаточно взрослым, чтобы задуматься о романе, их связь была настолько похожа на связь брата и сестры, что переспать в интимном смысле было бы слишком жутко, чтобы думать об этом. Ему не приходилось обходиться без женщин в своей жизни. Женщины приходили за ним. На самом деле, иногда это было неловко. Он ничего не мог поделать со своей внешностью, а они, похоже, ничего не могли с собой поделать. Но он не хотел, чтобы все было так просто. Мир был полон пользователей. Он не хотел быть одним из них. Он не мог никого использовать, а когда секс был легким, это было похоже на использование. В любом случае, отношения мужчины и женщины могли быть намного больше, чем секс; это могло быть все. Он многому научился у Биби. Он знал, что это может быть, и это было то, чего он хотел. Ему не нужно было обходиться без женщин, но по большей части так оно и было — пока не подвернется подходящая, если она вообще когда-нибудь подвернется. Были дни, когда он думал, что Макани может быть той самой, и не просто дни, а недели за раз. Хотя она была милой, умной, доброй и многое другое, она всегда была ... отстраненной. Не холодной. Не отчужденная. Она держала мир на расстоянии вытянутой руки. Была существенная часть ее самой, ядро ее самой, которым она не хотела делиться. Теперь он знал, что и почему. Дело в том, что я ведьма или что-то в этом роде. Пока они с Бобом патрулировали дом, Пого задавался вопросом, сведут ли их наконец сделанные ею откровения вместе - или сам факт ее экстрасенсорного дара делает близость слишком сложной. * * * На побережье Лагуны все было тихо. Воздух был приятно прохладен и неподвижен. Деревья не шелестели, ночные птицы не пели. Шум прибоя был лишь шепотом. Райнер припарковался в квартале от дома Олли Уоткинса. Он был отдохнувшим и сосредоточенным на своей игре. Он шел в тихой ночи. Мимо "Шевроле" 54-го года выпуска, черного и блестящего, как катафалк, который вымыли, натерли воском и приготовили к похоронам. В некоторых комнатах одноэтажного дома горел свет. Шторы на всех окнах были задернуты. Макани и Олли, вероятно, ждали его. У них может быть пистолет. Или ружья. Никаких проблем. Сотня пистолетов не испугала бы Райнера. Он не испытывал страха. Уединенная стена и высокая живая изгородь из фикусов отделяли дом Олли от соседнего дома. Кованые ворота с обработанными железными панелями для уединения. Замка нет. Только гравитационная защелка. Петли не скрипели. Между живой изгородью и стеной гаража узкая дорожка, вымощенная кирпичом. Немного лунного света, много лунных теней. Боковая дверь в гараж. В ней не было окна. Ни боковая дверь, ни откидные двери для автомобилей не были включены в систему безопасности, что было стандартной процедурой для удобства въезда и выезда. Как и у большинства боковых гаражных ворот, у этой не было засова. Райнер смог быстро открыть простой замок с помощью кредитной карты. Он вошел внутрь и тихо закрыл за собой дверь. Используя карманный фонарик, он обошел гараж на три машины и нашел дверь, ведущую в дом. Рядом с ним находилась одна из трех клавиатур системы безопасности. На нем была куртка цвета хаки длиной три четверти. Погоны на плечах. Пуговицы из искусственной слоновой кости. Манжеты застегиваются на липучки. Несколько сильфонных грузовых карманов. Большие внутренние карманы. Прохладный. Стильно. И как раз то, что нужно для ношения снаряжения взломщика. На подсвеченной клавиатуре в левом верхнем углу располагались четыре светодиодных индикатора с надписями: ПИТАНИЕ, ДОМОЙ, В ОТЪЕЗДЕ, СТАТУС. Первый светился желтым, второй - красным, а два других были темными. Система была настроена на ДОМАШНИЙ РЕЖИМ. Таким образом, периметр был оснащен датчиками дверей и окон, но не датчиками движения в коридорах и общественных помещениях, которые были бы задействованы, если бы никого не было дома или если бы жильцы были в постелях. Должно быть, там кто-то передвигается. Приятно это знать. Из пятнадцати подсвеченных кнопок на клавиатуре десять содержали цифры. На четырех других были надписи STATUS, MONITOR, A и H. На пятой была изображена звездочка. Если бы он ввел цифровой код, который отключил бы систему, звуковой сигнал раздавался бы по всему дому при нажатии каждой кнопки. Жильцы были бы предупреждены. нехорошо. Кроме того, у Райнера не было кода. Не было известно, что он относится к службе безопасности Worry Free. Поэтому его нельзя было получить с их компьютера. Только домовладелец - и тот, с кем он делил квартиру, — знал код. С помощью небольшого инструмента, который был запрещен в большинстве юрисдикций, Райнер извлек винты с гаечным ключом, крепящие лицевую панель клавиатуры. Из грузового кармана он достал электронное устройство, ради которого ему пришлось убить высокопоставленного агента Национальной безопасности. Агент был коррумпирован. Райнер мог заплатить парню, чтобы тот заполучил устройство. Убивать было дешевле. И приятнее. Прибор размером с пачку сигарет, без названия и логотипа. Корпус из черного пластика. Светодиодная индикация. Четыре кнопки управления. Агент Национальной безопасности назвал это “коммутационным мостом”. Но он был идиотом и лишь наполовину понимал, как работает устройство. Его коллеги, занимавшие столь же высокое положение, называли это “взломом в пакете“ или "packhack”. Единственным предложением клавиатуры, которое заинтересовало Райнера, был STATUS. Шестидюймовый зонд, извлеченный из упаковки. Последние полтора дюйма оказались сплющенной медной проволокой, хотя она была очень гибкой и устойчивой к разрыву. Он провел кончиком зонда по плотно прилегающей кнопке состояния сбоку. При соприкосновении с проводом под напряжением на светодиодной индикации появились зеленые буквы: ГОТОВО. Добрые, но склонные к дефисам ребята из Worry Free Security сказали бы, что невозможно провести электрический ток по проводу от клавиатуры к специальному логическому блоку, который служит простым — а значит, беззащитным — мозгом системы сигнализации, проникнуть в интегральную схему микрочипа и прочитать программу. Они сказали бы вам правду. Правду, какую они знали. Когда-то они были бы правы. В наши дни они были бы неправы. На дисплее packhack появились четыре цифры, за которыми следовала звездочка. Код снятия с охраны. Райнер нажал кнопку. Код мигал на экране, по одной цифре за раз, и звездочка исчезла последней. Крошечная красная контрольная лампочка, означающая, что система включена, погасла. Пять звуковых сигналов, которые сопровождали бы ручное использование клавиатуры, не прозвучали. Доказательство того, что Райнер превосходил всех остальных мужчин. Это немного взбодрило его. * * * Пого стоял у французских дверей в гостиной, примыкающей к кухне, в задней части дома. Он не полностью задернул шторы, потому что во время своего патрулирования хотел иметь возможность осмотреть внутренний дворик и задний двор. Конечно, по словам Макани, если бы Райнер Спаркс использовал свое моджо, его бы не увидели и не услышали, когда он прибыл. Убийца может стоять по другую сторону двери, в нескольких дюймах от стекла, лицом к лицу с Пого, и быть таким же невидимым, как помешанный на власти человек из романа Герберта Уэллса. Боб, сидевший рядом с Пого, смотрел в ночь и, казалось, нисколько не беспокоился, что наводило на мысль о том, что там никого не было. Или Спаркс мог накладывать свои чары на животных так же легко, как и на людей? Дрожа, Пого задернул шторы. * * * Дверь между гаражом и резиденцией была заперта на засов. Не стоит волноваться. Из внутреннего кармана своего стильного пальто цвета хаки Райнер Спаркс достал пистолет LockAid lock-release, устройство, продаваемое только правоохранительным органам. Было удивительно, чего может добиться неуполномоченный гражданин, если он готов дать взятку и убить за это. Райнер вставил тонкий отмычку в замочную скважину, под штифтовые тумблеры. Был бы небольшой шум. Не очень. Неизбежен. Он нажал на спусковой крючок. Плоская стальная пружина LockAid заставила отмычку подпрыгнуть, зацепив некоторые штифты на линии среза. Потребовалось еще три попытки, чтобы полностью отключить замок. За дверью находилась темная прачечная, освещенная только светом из коридора, проникавшим через внутреннюю дверь, которая была приоткрыта на несколько дюймов. Стиральная машина. Сушилка. Раковина для мытья посуды. Он вошел внутрь. Подождал. Прислушался. Закрыл за собой дверь в гараж. Проще простого, мило и аккуратно. * * * В гостиной, когда Пого задернул портьеры на французских дверях, Боб внезапно отвернулся и застыл. Собака подняла свою большую черную голову, медленно повернула ее влево, вправо и снова влево, как поворачивается тарелка радиолокационного телескопа в поисках данных о звездах. Его уши были навострены настолько, насколько это возможно для лабрадора, но именно его талантливый нюх помогал ему находить информацию. Ноздри раздувались и трепетали, и две дюжины мускулов на его благородной морде энергично работали. Пого прошептал: “В чем дело, чувак?” Собака посмотрела на него и, казалось, была озадачена. “Чем ты пахнешь?” Боб поднял голову повыше и еще раз обратил свое внимание на воздух, который был для него, если не для Пого, наполнен симфонией ароматов. Он тихо мяукнул, как будто был не столько встревожен, сколько озадачен. * * * Стоя под аркой, Райнер наблюдал за человеком и собакой в дальнем конце гостиной. Этот человек не был Олли Уоткинсом. Он не казался человеком, который будет играть в соревновательный бридж и ходить по магазинам антиквариата. У парня был пистолет. Он держал его несколько неловко. Как будто он редко — или никогда - им не пользовался. Пес был заинтригован. Он почуял запах. В чем, в ком, он, казалось, не был уверен. У Райнера тоже был пистолет. И электрошокер. И отличный нож. У него возникло искушение позволить им увидеть себя всего на мгновение, чтобы лучше напугать их, когда он исчезнет мгновением позже. В интересах победы в игре такие импульсы нужно было контролировать. Собака опустила голову и понюхала ковер, расхаживая туда-сюда, явно сбитая с толку. Ни человек, ни животное не представляли угрозы. Райнер вернулся в коридор и отправился на поиски Макани. 14Громовая Дробилка Высоко подняв хвост, но не виляя, опустив нос к полу, Боб вышел из гостиной, и Пого последовал за ним. Собака была полна решимости идти по следу, но, похоже, нисколько не расстроилась, как, вероятно, было бы, если бы существовала непосредственная угроза. Любопытный, да, и, возможно, озадаченный, он быстро и глубоко принюхался, пот стекал с его черного носа, который лучше улавливал и удерживал запахи, когда был влажным. В коридоре Боб остановился, посмотрел налево, направо, еще раз налево, а затем продолжил движение направо, цокая когтями по деревянному полу. Теперь его морда была так близко к красному дереву, что он оставлял почти непрерывный след от пота из носа, похожий на след улитки. Дверь прачечной была приоткрыта. Гибкая, как дым, втягиваемый сквозняком, собака с крутящимися бедрами протиснулась через узкую щель в темную комнату за ней. В отсутствие лая Пого убедился, что за дверью никто не ждет, и толкнул ее, открывая. Боб потрогал следующую дверь, ведущую в гараж, вспомнил, что с ним его приятель по серфингу, и умоляюще поднял глаза. Задаваясь вопросом, не приписывает ли он лабрадору неправильный мотив настойчивости, Пого сказал: “Эй, чувак, ты уверен, что это не просто отлить?” Боб фыркнул. Решив истолковать пыхтение как заявление о серьезных намерениях, Пого открыл дверь. Боб бросился через порог в темноту, его сопение усилилось, эхом отражаясь от машин и стен гаража. Нахождение выключателя и включение флуоресцентных потолочных панелей заняло, наверное, секунд десять, к этому времени Боб смотался между тремя машинами, в том числе тридцатилетней светло-серой "Хондой" Пого, пожалей бедного мальчика, и начал возвращаться в прачечную. Он был собакой на охоте, в этом нет сомнений. Тем не менее, он продолжал казаться скорее возбужденным и скорее озадаченным, чем встревоженным, без явного защитного настроя. * * * Макани спала в мягком свете лампы, полностью одетая, на спине, поверх одеяла. Голова повернута налево. Руки по бокам. Одна ладонь повернута вверх, другая прижата к одеялу. Стоя у кровати и глядя на нее сверху вниз, Райнер чувствовал себя торжествующим, могущественным, несокрушимым. Глаза женщины быстро двигались под веками - признак того, что она видит сон. Без сомнения, он ей снился. Она боялась его, но хотела его. Она никогда бы не призналась в своем желании. Но он знал. Власть и секс были связаны. Люди хотели и того, и другого в равной степени и больше всего на свете. Точно так же власть и смерть были двумя сторонами одной карты. Целью власти было контролировать других. И избавляться от них, если вы не могли добиться контроля. Следовательно, секс и смерть также были связаны. Он знал женщин, которые хотели, чтобы он взял их, что на самом деле означало "убить их". И он сделал и то, и другое. Райнер много думал об этом. Он был глубоким мыслителем. Философом. Вы знали, что вы серьезный философ, когда всегда были правы, а он еще ни разу не оказывался неправым. Дверь спальни открылась. Вошли не-Олли и собака. * * * Когда Боб принюхивался и фырчал по главному коридору, мимо общественных помещений, направляясь к спальням, Пого встревожился, даже если собака еще не рычала и не издавала других тревожных звуков. Он промчался мимо "Лабрадора", добрался до Т-образного перекрестка и повернул направо, в крыло со спальней для гостей. К тому времени, как Пого открыл дверь в комнату Макани, собака догнала его. Боб первым переступил порог. Лежа во сне на кровати, лучезарная дочь Оаху напомнила Пого сказочную принцессу, околдованную и ожидающую поцелуя, который освободит ее от темных чар. Будучи фанатом фэнтези, он прочитал много подобных историй, когда был маленьким мальчиком, всегда тайно, чтобы его амбициозные родители не узнали, что его дислексия, синдром дефицита внимания и проблемный IQ - все это притворство, все элементы аферы, призванной гарантировать, что он сможет избежать высшего образования в пользу жизни на пляже. Хотя Пого знал, что Райнер Спаркс, обладающий способностями, которые приписала ему Макани, мог находиться в спальне в эту минуту, было трудно поверить, что этот жуткий придурок действительно присутствовал. На Макани никто не нападал. Она выглядела столь же умиротворенной, сколь и красивой. Каким бы оружием Спаркс ни обладал в дополнение к электрошокеру, он уже мог выстрелить в Пого, его местоположение не выдавало ничего, кроме дульной вспышки за долю секунды до того, как пуля нашла свою цель. Если бы он убивал столько людей, сколько предполагало экстрасенсорное видение Макани, и так часто, как он утверждал, он бы без колебаний добавил еще одного в свою таблицу рекордов. Милая девочка что-то пробормотала во сне, а затем вздохнула. Собака, казалось, учуяла остатки того, чей запах привел ее в бешенство. Он стоял в ногах кровати, нюхая одеяло, ковер, воздух слева от себя, воздух справа от себя, но с меньшим энтузиазмом, чем проявлял по дороге. Он посмотрел на Пого, как бы говоря: прошу тебя, милорд, что привело меня сюда и теперь погрузило мои чувства в забвение? Или, возможно, только, чувак, как дела? Комичность собачьего замешательства растопила лед в жилах Пого. Ему было трудно удержаться от ощущения неминуемой опасности, которое в спешке привело его в комнату для гостей. У окна стояло кресло, в котором он мог сидеть на страже, держа пистолет наготове на коленях, собаку у ног. Если бы он сварил еще одну чашечку армянского кофе и выбрал другую книгу, чем "в дорогу", он мог бы побороть склонность задремать в удобном кресле. Именно тогда, довольная поворотом событий во сне, Макани издала звук веселья, более мягкий, чем смех, и более мелодичный, чем хихиканье, с очаровательным детским выражением лица, а затем вздохнула, как будто с легким сожалением или еще более мягким удовлетворением. Пого казалось, что экстрасенс, даже с ограниченными возможностями, не смогла бы предаваться счастливым мечтам, если бы ее потенциальный убийца был рядом. Кроме того, он начал чувствовать, что был слишком увлечен возбуждением собаки, что он что-то упустил по пути из-за того, что был таким образом сбит с толку. Когда Боб начал бродить из одного угла комнаты в другой в явном замешательстве, Пого прошептал ему, подзывая к двери, и они вместе вышли в коридор. * * * Ничто, кроме жестокого секса и убийств, не доставляло Райнеру Спарксу такого удовольствия, как наблюдение за неадекватностью простых людей, когда они терпели неудачу из-за его власти. Очевидно, Макани сказала не-Олли, что кто-то хотел причинить ей вред. Он решил стать ее опекуном. Ура герою. Возможно, Макани нарушила свое собственное правило секретности. Возможно, она также рассказала не-Олли о своей силе. И о Райнере тоже. Поведение стража наводило на подозрение о невидимых вещах. И все же этот дурак убедил себя в безопасности Макани. В непосредственном присутствии Райнера собака не могла видеть, слышать или обонять его. Его сила полностью окутала его. Однако в другом месте дома Райнер оставил следы. Следы. Крошечные частички кожи, которые люди постоянно сбрасывают. Выпавшие волоски. Микрокапельки пота. Распыленное масло для кожи. С каждым вдохом удалялись частицы синусового секрета, настолько мелкие, что были видны только при самом большом увеличении. Каждая вещь, отколовшаяся от Райнера, несла на себе его ДНК-подпись. Обоняние каждой собаки было в тысячи раз сильнее, чем у любого человека. У некоторых пород — в десятки тысяч раз сильнее. Ретриверы, как лабрадоры и голдены, обладали очень тонким обонянием. Вне поля зрения Райнера, вне сферы влияния его силы, собака почуяла след. Это никогда раньше не подвергало Райнера опасности. На этот раз тоже проблем не будет. Боб был недостаточно умен, чтобы иметь значение. Хотя собака могла быть умнее, чем нет -Олли. Лежа на кровати, во сне, Макани тихо застонала. Райнер прошептал ей обещание. “Я заставлю тебя стонать, маленькая сучка, когда ты будешь подо мной. А потом я заставлю тебя кричать”. Глядя на нее сверху вниз, он хотел отрезать ее лицо и скормить его ей. Но это был только второй раунд. Вбрасывание пришлось бы отложить до третьего раунда. Возможно, его шепот проник в мир ее сна. Она открыла глаза. * * * В тот момент, когда Боб вышел из спальни, его снова наэлектризовал какой-то аромат. Он бросился в срочном порядке в погоню за его источником, его лапы отчаянно впивались в ковровую дорожку, смещая ее, так что она выскользнула из-под него, прижавшись к стене, и он заскользил по деревянному полу. Когда Пого тихо закрыл за собой дверь и увидел, как собака бросилась через Т-образный перекресток, где сходились два коридора, он подумал, что совершил ранее серьезную ошибку. Он был уверен, что Боб идет по запаху к комнате Макани, и помчался впереди него, указывая путь. Но до спального крыла было две длины, в одной были комнаты для гостей, а в другой - главная спальня. Теперь оказалось, что, предоставленный самому себе, пес повернул бы на перекрестке налево, а не направо к спальням для гостей. Когда Боб исчез в главной спальне через дверь, которая должна была быть закрыта, но не была, Пого последовал за ним, сжимая пистолет двумя руками. * * * Макани не видела Райнера, стоявшего у кровати. Он не позволил ей увидеть себя. Она зевнула. Она повернула голову, чтобы посмотреть на цифровые часы в падающем маслянистом свете лампы на ночном столике. Какой нежной она была. Какой сочной. Она села. Спустила ноги с кровати. Присела на край. Такая гибкая девушка. Но с полной фигурой. Провокационная. Эти яркие голубые глаза. Слепы к нему. Когда она встала, он ударил ее электрошоком. Вся грация покинула девушку. Ее тело дернулось, руки замахали, голова откинулась назад, обнажая горло, которое он ударил электрошоком, вызвав один шок, другой. Парализованная, с дикими глазами, клацая зубами, бесполезно царапая себя руками, словно пытаясь оторвать и отбросить чужеродный ток, который пробегал по ее нервным путям, она попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Левой рукой сунув электрошокер в карман, Райнер правой схватил ее за темные волосы, скрутил их в кулаке, развернул ее и прижал к кровати. Когда он упал на нее, вдвое тяжелее, чем она сама, она была так же эффективно пришпилена, как мертвая бабочка к доске для образцов. Он прижал ее лицом к подушкам. Познакомил со страхом удушения. Лежа на ней, его лицо было рядом с ее лицом, он позволил ей увидеть себя. Ее левый глаз выпучился, как у испуганной лошади. Она попыталась втянуть воздух, но вместо этого почувствовала вкус хлопчатобумажной наволочки и, возможно, слабый аромат перьев. Он читал ее мысли, наслаждаясь паникой, охватившей ее разум. Она тоже читала его, напуганная не только удушьем, но и представлениями о его многочисленных жертвах со всеми унижениями и ранами, которые он им нанес. Райнер прошептал в ее изящной формы ушко: “Кошка выигрывает второй раунд”. Он лизнул мочку, изгиб спирали. “Лучше беги, мышонок. Далеко и быстро”. Он снова лизнул. “Третий раунд состоится сегодня позже”, - прошептал он. “После последнего света”. Его горячее дыхание донеслось до него из нежной раковины ее уха. “Наслаждайся своим последним закатом”. Он слез с нее, поднялся на ноги, все еще прижимая ее лицо к подушке. Чтобы оставить ей напоминание о своей огромной силе, он поднял ее с кровати за прядь волос и за ремень, удерживающий джинсы, и отшвырнул в сторону, как будто она ничего не весила и не имела значения. * * * Пого последовал за возбужденным Лабрадором, который обходил хозяйские апартаменты, спальню, ванную и гардеробную, уткнувшись мордой в пол, чихая, чтобы освежить носовые ходы, а теперь скулил, когда его потревожило что-то в следе. Ранее, когда Макани только приехала, Боб с большим интересом понюхал ее обувь, джинсы, волосы. Он бы узнал запах Райнера Спаркса, который остался от Макани после встречи с этим сукиным сыном в ее доме. Но этот ли запах беспокоил его сейчас? И как Спарксу удалось так быстро найти ее? Как он смог проникнуть в дом, не включив сигнализацию? Несколько минут назад, оставляя Макани в гостевой спальне, Пого задавался вопросом, не был ли он настолько поглощен взволнованными поисками собаки, что что-то упустил по пути. Внезапно он понял, чего не заметил. Сигнализация была установлена в домашнем режиме. Датчики на всех дверях и окнах по периметру были активированы, но ни один из внутренних детекторов движения не сработал. Гаражные ворота были исключены из системы, чтобы Олли Уоткинс не включал сигнализацию каждый раз, когда возвращался домой, и ему не приходилось бросаться к панели управления, чтобы ввести код снятия с охраны. Однако дверь между гаражом и прачечной была включена, когда сигнализация была установлена в либо домашний режим, либо в режим "вне дома". Пого забыл эту деталь. Когда он открыл дверь, чтобы позволить Бобу продолжить поиски в гараже, сигнализация не сработала. Кто-то выключил его, не вызвав звуковых сигналов, которые сопровождают каждый ввод, сделанный с клавиатуры любой системы безопасности. Пройдя через дом из прачечной и найдя спальное крыло, Спаркс, возможно, сначала направился в хозяйскую спальню. Возможно, собака хотела пойти по проложенному следу. Но Спаркс нашел свою добычу не здесь. Сейчас его не было бы в главной спальне. Он будет во второй из двух гостевых спален. С Макани. “Боб, поехали!” Ругая себя за то, что на самом деле оказался тупицей, которой он так долго притворялся, Пого выбежал в коридор и вернулся в комнату, которую покинул двумя минутами ранее. Он распахнул дверь и переступил порог, держа пистолет двумя руками, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макани необъяснимым образом взлетела с кровати и, казалось, пролетела шесть или восемь футов через комнату, где ударилась об пол и привалилась к креслу. Райнер Спаркс был здесь, невидимый, как полтергейст. Пого не знал, куда целиться, и не хотел выпускать целую струю пуль, опасаясь, что одна из них — прямо или рикошетом — может попасть в Макани, а также опасаясь, что он израсходует все десять патронов, не высекая искр, и останется без оружия. Электрошокер разрешил его дилемму. Положительный и отрицательный полюса — два холодных стальных стержня — прижались к его шее, и злобные многоножки прошлись по нему, их многовековые лапки разрушили его нервные волокна. Пистолет выпал у него из рук, и второй удар электрошокера отбросил его назад, хотя колени у него подогнулись. Чернила разлились у него перед глазами, когда он упал на пол, но он сморгнул их, не оставив постоянного пятна, и поднял глаза как раз в тот момент, когда невидимый человек, казалось, говоривший прямо над ним, сказал: “Добро пожаловать в игру, безнадежный слабак”. Дверь спальни, которую Пого распахнул мгновение назад, теперь захлопнулась, словно от сильного сквозняка. Удаляясь по дому, словно какой-нибудь переросток и слабоумный ребенок, Райнер Спаркс пел: “Две слепые мыши, две слепые мыши. Посмотри, как они бегут, посмотри, как они бегут. Каждый из них убежал, опасаясь за свою жизнь, но я вырезал им кишки большим долбаным ножом. Две слепые мыши ”. Была корявая волна, которую некоторые серферы называли “громовой дробилкой“, а другие - ”дампером", волна одновременно крутая и толстая, которая обрушивалась прямо с вершины и обрушивалась на вас, как стена из мокрого бетона, оставляя вас уничтоженными, а вашу доску сломанной. Пого почувствовал себя так, словно его только что ударили молотком. Подползая к пистолету, крепко держась за него, с трудом поднимаясь на ноги, он спросил Макани, все ли с ней в порядке. Она сказала, что с ней все в порядке, и когда он открыл дверь, она умоляла его не преследовать Спаркса, но он ушел. Он все еще был в главном коридоре, когда входная дверь с грохотом захлопнулась. К тому времени, как Пого прошел через гостиную, фойе и вышел на дорожку перед домом, Спаркс либо все еще работал над своим моджо, либо уже ушел. Пого ждал в сгущающейся тьме заходящей луны, пока дальше по улице не заработал двигатель. Четкие белые фары прорезали темноту. Белый внедорожник Mercedes приблизился, набирая скорость. Когда машина с ревом проносилась мимо коттеджа, Пого не мог разглядеть водителя, но он разглядел, что парень был крупным, неуклюже нависшим над рулем, как будто он мог быть троллем, иммигрировавшим в Калифорнию из какого-то сернистого подземного мира. 15Кто мы Такие, если Мы - это не мы? Макани Миомио Хисока-О'Брайен, которую море преследовало чаще, чем она могла сосчитать, очищая от моллюсков, запекая в сливках и укладывая на камни, привыкла к боли. Те синяки и ссадины, которые оставил ей Райнер Спаркс, не стоили того, чтобы жаловаться, и уж точно их было недостаточно, чтобы лишить ее мужества. Запив две таблетки Тайленола пивом, сидя за кухонным столом и прижимая пакет со льдом к левому запястью, которое слегка растянулось, она сказала: “В любом случае, бежать некуда”. Хотя Пого был на четыре года младше Макани, его избивали, бросали, пресекали и ополаскивали так же часто, как любого серфера его возраста. Когда он сидел за столом напротив Макани, прижимая пакет со льдом к затылку, он сказал: “Чего этот урод ожидал — что мы уедем в Канзас, забудем о существовании такой вещи, как океан, спрячемся в погребе от торнадо?” “Это не я”, - сказала она. “Это тоже не я”. “Не то чтобы в Канзасе было что-то не так”. “Дикий Билл Хикок был из Канзаса”. “Это само по себе оправдывает это”, - сказала она. “Однако Спаркс - большой ублюдок”. “И невидимый”. “Должен быть какой-то способ обойти это”. “В какую сторону?” Лабрадор Боб, который сидел рядом с Макани, положив подбородок ей на колени, поднял голову и понюхал тарелку на столе, которая была для него отставлена. В нем лежали куски ростбифа, которые были его наградой за то, что он первым понял, что Райнер Спаркс находится в доме. После того, как Макани дала ему один кусочек мяса, а затем другой, он издал слабый звук мольбы, и она сказала: “Тебе не следует поглощать их все сразу, милый. Учись смаковать, Бобби. В жизни главное - смаковать. ” Пес опустил свою большую черную голову и снова положил подбородок ей на бедро. “Я не собираюсь менять свое имя, получать фальшивые документы и переезжать в Мексику”, - сказал Макани. После долгого глотка пива Пого сказал: “В Байе есть убийственный серфинг. Вплоть до Тодос-Сантоса и залива Скорпион, даже до самого Масатля.” “Значит, ты меняешь свое имя?” “Черт возьми, нет. Ничто не запоминается так легко, как Пого”. “Мне нравится Пого”. “Мне нравится Макани”. “Я имею в виду не только название”. “Я имею в виду не только название”. Они улыбнулись друг другу. Боб поднял голову. “К черту это”, - сказала Макани. “Жри, если хочешь”. И она поставила тарелку с говядиной на пол. “Это то, кто такой Бобби”, - сказал Пого. “Бобби - обжора”. “Кто мы такие, если мы - это не мы?” - спросила она. “Тогда мы были бы никем”. “Ну, я не никто, и ты не никто, и Бобби тоже кто-то”. Пауза для пива. Пого напомнил ей: “Спаркс - один большой ублюдок”. “И невидимый”, - сказала она. “Должен быть какой-то способ обойти это”. “Ты уже думаешь об этом?” “У меня есть своего рода идея”. Им нужно было подготовиться, сделать покупки, обдумать новые идеи и много взаимной поддержки для выступления. Большую часть времени Боб пребывал в приподнятом настроении, и его не нужно было подбадривать, но он пошел с ними в хозяйственный магазин, который ему понравился, не в последнюю очередь потому, что владелец всегда брал с собой на работу своего лабрадора Грейси. К полудню они были готовы. Или настолько готовы, насколько это было возможно. За ланчем из сэндвичей, съеденных во внутреннем дворике, Макани сказала: “Хорошо не быть одной”. Пого кивнул. “Я никогда там не был”. “Ну, я был таким почти десять лет”. “К чему, по-твоему, это приведет?” “ Ты имеешь в виду, если он не убьет нас? “Именно”. “Он, вероятно, убьет нас”. “Вероятно”. “Но если он этого не сделает, я не вижу, чтобы мы ввязывались в это дело”. Пого кивнул. “Ничего стоящего не происходит в одночасье”. “Ты действительно так считаешь?” “Я должен привыкнуть к тому, что меня все время читают”. “И я должен понять, как мне справиться с тобой, зная, что тебя читают”. “Может быть, я научусь скрывать свои мрачные мысли”. “ Какие мрачные мысли? Я знаю тебя два года и никогда ни одного не видел. “Прямо сейчас я планирую убить человека”. “О, это”, - сказала она. “Это не так мрачно, как то, что я хотела бы с ним сделать”. Под столом, где он лежал в тени и летней жаре, Боб проворчал что-то в знак согласия. Пого хотел вздремнуть несколько часов, чтобы быть уверенным, что его голова будет ясной, когда наступит закат. Хотя они и не ожидали, что Спаркс появится раньше, чем обещал, Макани настояла на том, чтобы сидеть в кресле во второй гостевой комнате с пистолетом на коленях, в то время как Пого спал на соседней кровати. Она держала Боба рядом с собой, надеясь, что он понимает, что он был их системой раннего предупреждения. Во всех своих разговорах с Пого она старалась соответствовать его легкому тону, который был для него естественным, потому что отражал его уверенный и жизнерадостный дух. На самом деле, однако, она ожидала умереть этим вечером и надеялась только на то, что Пого выживет и что она не была бы причиной его смерти. 16Третий раунд За два часа до захода солнца. Вернувшись в бунгало Макани, чтобы поспать в ее постели, вдыхая ее аромат, поесть ее еды, принять душ с ее мылом и губкой из люфы и снова воспользоваться ее зубной щеткой, Райнер был отдохнувшим и подготовленным к предстоящей встрече. Когда он проверил местоположение ее "Шевроле" 54-го года по GPS, то обнаружил, что он остался в доме Оливера Уоткинса. Он не был удивлен. Были люди, которые убегали, как испуганные мыши, которыми они и были. Он уничтожил их. Тогда были люди, которые не хотели убегать и которые думали, что они достаточно умны, чтобы перехитрить его. В конце концов, они тоже умерли. Макани, скорее всего, верила, что ее сила делает ее более сложной мишенью, чем обычных людей. Но ее сила была обычной по сравнению с силой Райнера. Как бы то ни было, Райнер проанализировал ситуацию со всех сторон. Он был уверен, что у нее нет преимущества, которое спасло бы ее или этого смазливого придурка, вообразившего себя ее опекуном. Одной из многих вещей, в которых Райнер преуспел, был анализ. Данных. ситуаций. людей. Он стал бы самым победоносным шахматистом в истории, если бы был достаточно заинтересован, чтобы выучить правила игры. Шахматы выглядели скучно. Слишком медленно, ни секса, ни убийств. * * * Пого и Макани сидели за столом в беседке, любуясь закатом. Веревочные светильники под перилами и по периметру потолка в данный момент были едва заметны, но с наступлением темноты они освещали их теплым светом, так что их местоположение было очевидно. На столе стояли две бутылки Corona. Они не пили пива и не будут, пока все это не закончится. Беседка была сценой. Бутылки были реквизитом. Они предполагали, что Райнер Спаркс истолкует их поведение либо как безрассудную уверенность, либо как фаталистическое безразличие, хотя это не было ни тем, ни другим. Боб расхаживал по беседке, время от времени останавливаясь, чтобы просунуть морду между балясинами и попробовать тысячи ароматов, которые предлагали ему море и город. Он не был реквизитом. Часть дня была потрачена на то, чтобы побудить Лабрадора понюхать порог боковой двери в гараж, через который, очевидно, проник Спаркс, клавиатуру сигнализации за пределами прачечной, которую он каким-то образом взломал, ковер в гостевой спальне, одеяло и простыни, а также одежду, в которой была Макани, когда он уложил ее лицом вниз на кровать и лег на нее сверху, вдавливая в душащую подушку. Поначалу Боб вилял, прыгал и ухмылялся, казалось, думая, что они учат его новой игре, но вскоре он начал относиться к инструкции серьезно. Он, очевидно, нашел аромат Спаркса сложным, тревожащим и бесконечно завораживающим. Впечатляющий закат требовал рассеянных облаков для отражения, и конец дня был обставлен идеальным сочетанием. Перистые облака на самой высокой высоте. Перисто-слоистые облака дальше. А ближе всего к морю процессия пухлых слоисто-кучевых облаков, похожих на нестриженых овец, медленно двигалась на север. Не уверенная, что убийца все еще наблюдает за ними, Макани притворилась, что делает глоток пива, а затем сказала: “Когда все это закончится, нам нужно сделать что-нибудь особенное для Боба”. “Мы устроим ему особенный день”, - сказал Пого. “Для начала порежьте пару сосисок в его утренний рацион”. “Долгая прогулка по Корона-дель-Мар, деревне. Ему нравятся все тамошние запахи, другие собаки на прогулке”. “Немного фрисби в парке для собак”. “Обед в ресторане, где собак выпускают во внутренний дворик”. “Сходи в Muttropolis, купи новые классные игрушки”. “Собачий пляж. Долгий сон на одеяле, на солнышке”. “Посадите его на доску. Он скорее местный житель, чем серфингист, но он в игре ”. “Закрой лицо”, - сказал Макани. “Он не местный. Он рожден, чтобы бороздить волны”. “Как скажешь. Я еще не видел, чтобы он направлял Кахуну”. Заходящее солнце постепенно меняло цвет с лимонно-желтого на оранжевый, и первыми загорелись нижние облака, хотя вскоре пламя поднялось еще выше. Макани сказала: “Я боюсь”. “А кто бы не испугался?” “Ты кажешься таким крутым”. Пого сказал: “Я тут подумал, что мне, возможно, понадобится подгузник для взрослых”. * * * Небеса были полны огня, как в Аду, когда Райнер припарковался в трех кварталах от дома Уоткинсов. Он ждал в GL550, слушая музыку, пока с востока надвигалась ночь, солнце шло на свою ежедневную смерть, и кровавый свет стекал по небу к горизонту. В настоящее время он пробовал симфоническую музыку. Вагнер. Его жизнь была настолько насыщенной, настолько эпичной, что он чувствовал, что для нее нужна музыкальная тема. Он был полубогом, а полубоги не живут без саундтрека. Он пробовал гангста-рэп, но это казалось недостаточно важным. Бетховен был слишком одухотворен. Гленн Миллер был слишком кипуч. У саундтрека к фильму "Терминатор" были возможности, как и у некоторых мелодий из того старого телешоу Твин Пикс. Вагнер был ближе всех к правоте, но это было не идеально. Райнер начал думать, что ему придется писать свою собственную музыку. Он никогда раньше не писал музыку, но был уверен, что сможет это сделать. Когда закат превратился в тонкую красную полосу на горизонте, он вышел из "Мерседеса". Он не спеша направился к дому Уоткинсов и удовольствиям, которые приготовила для него эта ночь. Как и прежде, на нем было стильное и практичное пальто цвета хаки с накладными карманами. Макани и ее парень, вероятно, выяснили, каким путем он ранее проник в дом. Не имело значения, ждали они его или нет. Его было не остановить. Тем не менее, на этот раз он направился прямо к входной двери. Было бы забавно позвонить в колокольчик, но он этого не сделал. Засов. Запирающий механизм отпустил штифтовые фиксаторы менее чем за полминуты. С пистолетом в руке он быстро вошел в вестибюль, пригнувшись, но никто не подождал, чтобы поприветствовать его. Поскольку он был невидим для них, он не ожидал, что по нему откроют огонь. На всякий случай под пальто на нем был надет пуленепробиваемый кевларовый жилет, изготовленная на заказ модель, к которой были добавлены короткие рукава. В доме было тихо. Было зажжено несколько ламп, приглушенных. В гостиной, через французские двери, он увидел темный внутренний дворик и освещенную беседку в конце участка. Макани и ее парень сидели в беседке. Приглушенный свет. “Что это за игра?” - поинтересовался он вслух. Макани поднесла бутылку ко рту. Может быть, бутылку пива. Не-Олли тоже поднес бутылку ко рту. Кого они пытались обмануть? После того, как он надрал им задницу во втором раунде, менее чем за сутки до этого, они не лежали, расслабившись, и не наслаждались. Это было похоже на какую-то ловушку. Время от времени другие люди пытались устроить ему ловушку. Все они идиоты. Если бы он открыл дверь во внутренний дворик и вышел наружу, они бы его не увидели, но они могли бы увидеть открытую дверь. Значит, он выходил через боковую дверь гаража. Он помедлил, наблюдая за ними. Беседка находилась рядом с калиткой в заборе из стеклянных панелей. Калитка на утесе означала, что к берегу должна быть лестница. Возможно, они ожидали, что он нападет на них с пляжа. Возможно, они решили, что при первом звуке его шагов по лестнице войдут в ворота и выстрелят в него. Они думали, что он неудачник? Райнер не был неудачником. Они оказались в проигрыше. Возможно, они думали, что он не нападет на них, если они будут на открытом месте, под фонарями в беседке, на виду у соседей, если кто-нибудь в комнате второго этажа или на верхней палубе соседних домов случайно посмотрит в эту сторону. Глупо. Он мог просто использовать свое моджо, чтобы воздействовать и на соседей. Они никогда не увидят его и не услышат криков жертв, так же как другие посетители Sharkin’ накануне не видели, как он плеснул пивом в лицо Макани, или не слышали, как он проклинал ее. И его пистолет был оснащен глушителем. Он издал бы только мягкий, чувственный сосущий звук, когда он выстрелил не-Олли в голову. Райнер был готов покончить с этим парнем. Ему не терпелось начать с Макани. Он вышел из гостиной, прошел по главному коридору в прачечную, пересек гараж и открыл боковую дверь. Луна висела слишком низко, чтобы осветить узкий проход между резиденцией и стеной собственности. Райнер направился к задней части дома. * * * Боб заволновался, засунув морду между двумя балясинами лицом к дому. Он низко зарычал, заскулил, снова зарычал и повернулся, чтобы посмотреть на Макани и Пого. “Прибыл наш гость”, - сказал Пого. Макани сказала: “Меня сейчас стошнит”. “Ты не заболеешь. Ты можешь умереть, но ты не поставишь себя в неловкое положение”. “Я думаю, возможно, ты прав. Что меня поражает”. Когда с неба померк последний луч света, они повернули свои стулья так, чтобы их не было видно, и повернули их еще ближе к дому. Ранее они отключили таймер ландшафтного освещения. Двор был погружен в глубокую темноту. Они не могли видеть приближающегося Райнера. Или слышать его. Но он тоже мало что мог разглядеть, кроме светящейся беседки и сияющей внутри нее Макани. Прошлой ночью, в комнате для гостей, когда Боб не мог видеть или слышать Райнера, а только ощущать его запах, он пришел в замешательство. Теперь, ночью, собака не могла ожидать, что увидит его, и поэтому не должна была так легко обезоруживаться из-за недоумения. Кроме того, в тот день они потратили два часа на то, чтобы привлечь внимание лабрадора к запаху убийцы. Боб становился все более взволнованным, что наводило на мысль, что Райнер пересекает двор, приближаясь к беседке. Пого держал в руке выключатель, который он купил днем. Черный удлинитель тянулся от выключателя по всему двору к блоку управления разбрызгивателями для газона. Хитрость заключалась в том, чтобы не включать их слишком рано, из страха. Ему пришлось ждать звонка коровы. * * * Когда Райнер приближался к беседке, он мысленно услышал волнующий отрывок из "Кольца Нибелунга" Рихарда Вагнера. Это была любимая музыка Гитлера. Теперь, когда Райнер был в действии, композиция Вагнера оказалась идеальным сопровождением для грядущего насилия. Это заставило его почувствовать себя на десять футов выше. Это чуть не довело его до слез. Выстрели этому идиотскому красавчику в лицо. Пристрелите собаку. Затащи сучку в дом и научи ее красоте боли, какой она никогда не знала. В своей почти слепой спешке он наткнулся на проволоку, примерно в пяти или шести дюймах от земли, туго натянутую по ширине двора. Когда он споткнулся и упал, зазвонил коровий колокольчик. * * * Все еще находясь в плену власти убийцы, Пого не слышал, как тот упал, но колокольчик коровы был чем-то особенным, кроме Искр, и он звякнул, когда проволока была перерезана. Запах убийцы взволновал Боба настолько, что он не мог себя контролировать. Он бы выскочил из беседки и бросился во двор, если бы Макани не держал его поводок обеими руками. Пого щелкнул выключателем. После некоторого колебания, пока срабатывали реле и открывались клапаны, разбрызгиватели для газонов обильно поливали траву водой благодаря напорам с более высоким потоком, которые они с Макани установили ранее. * * * Взбешенный тем, что он упал, что его смутили такие, как те двое неудачников в беседке, Райнер ахнул, когда из разбрызгивателей на лужайке разразилась настоящая буря. О чем думали эти идиоты, что они делали? Неужели они вообразили, что смогут унизить его до смерти? Он изо всех сил пытался освободиться от проволоки. Его усилия сделали звон коровьего колокольчика громче. Он скормит красавчику свое отрезанное мужское достоинство, прежде чем скормит сучке ее лицо. Вагнер был на подъеме, в его уме слух. * * * Отрезок полудюймового изолированного кабеля, лежавший на полу рядом со стулом Пого, был подсоединен одним концом к распределительной коробке, которая обслуживала беседку. Когда он поднял его после включения разбрызгивателей на газоне, он был осторожен и держал руку подальше от оголенных медных проводов на конце, с которых он снял изоляцию. Пока Боб натягивал поводок, а Макани держал его в безопасности, Пого встал и бросил трос между двумя балясинами на мокрую траву. Он ожидал, что Спаркс закричит. Убийца не смог бы поддерживать заклинание, которое он наложил на них, уж точно не в своих предсмертных судорогах. По словам Макани, когда она плеснула ему в лицо пивом в ресторане, он на мгновение потерял контроль, и окружающие внезапно заметили его смущение. Крик не раздавался. Все еще не раздавался. Пого сказал себе сохранять хладнокровие, оставаться хладнокровным, но на лбу у него выступил мелкий пот. * * * Райнер думал, что освободился от проволоки, но когда он наполовину поднялся на ноги, то обнаружил, что все еще запутан, и снова упал лицом во что-то отвратительное, чем набил полный рот. Ему не нужно было гадать, что это было, он сразу понял, что это было, и он был взбешен — возмущен — тем, что они были так заняты установкой своей ловушки, что не вспомнили забрать собаку. Если бы он стоял, резиновые подошвы его ботинок защитили бы его и, несмотря на электрическую дугу, пробивающуюся сквозь густые брызги, могли бы спасти его. Распростертый на лужайке, он так и не услышал конца героического пассажа из Вагнера, который гремел у него в голове, хотя за мгновение до того, как вечная тьма погасила последний свет в его мозгу, он понял, что слушает четвертую часть знаменитой тетралогии композитора, которая называлась G & #246;terd & #228;mmerung, иначе известную как "Сумерки богов". * * * Досчитав до двадцати, когда он все еще не услышал крика, Пого снова досчитал до двадцати, прежде чем дотянуться до распределительной коробки и вставить в нее маленький выключатель. Он отсоединил кабель от коробки, смотал его со двора и размотал на полу беседки. Пока Пого восстанавливал кабель, Макани отпустил поводок Боба и с помощью ручного выключателя выключил ниагарское шипение разбрызгивателей на газоне. Трава хлюпала у них под ботинками, а вода заливала лодыжки, когда они отправлялись на поиски убийцы. Луна все еще висела низко на востоке, и они не могли разглядеть Райнера Спаркса, пока не оказались почти над ним. Он был виден в смерти. “Это было радикально”, - сказал Макани. Пого согласился. “Полностью живой”. “Должны ли мы проверить пульс?” “Это не фильм”. “Значит, монстр больше не возвращается”. “Именно”. Насколько мог судить Пого, соседей не было ни у окон второго этажа, ни на верхних палубах. Стены уединения не позволяли никому на первых этажах соседних домов наблюдать за недавними событиями. Темнота скрывала то, что нужно было делать дальше, и не было никаких выстрелов, чтобы привлечь внимание, только колокольчик для коровы, который был одним из декоративных предметов, которые Олли Уоткинс раздал по своему “коттеджу”, чтобы придать ему аутентичности. Боб катался по примятой траве, болтая ногами в воздухе, словно празднуя смерть Райнера, хотя, конечно, он был всего лишь собакой. Они протащили труп через задний двор, вдоль дома, через боковую дверь, которую Райнер оставил открытой, в гараж, где поняли, почему убийца не кричал. “Космическая справедливость”, - сказал Пого, и Боб посмотрел на это с гордостью. Пока Пого вывел свою светло-серую тридцатилетнюю "Хонду" из гаража и припарковал ее на улице, Макани обшарила многочисленные карманы пальто цвета хаки, пока не нашла ключи от Mercedes GL550. Поскольку он припарковал машину за три квартала отсюда, ей понадобилось десять минут, чтобы найти ее и загнать в гаражное стойло, которое освободил Пого. Поднять более двухсот фунтов мертвого груза с пола гаража и протащить его через заднюю дверь Mercedes было непростой задачей. “Это было грубо”, - сказала Макани. “Это было коряво”, - согласился Пого. Бобу не нравилось, когда его оставляли в прачечной. “Ты мокрый, Бобби, ” объяснила Макани, “ и ты уже внес свою лепту. Ты был хорошим, очень, очень хорошим мальчиком, самым лучшим мальчиком на свете у мамы, малыш Бобби”. Пока лабрадор вилял задницей, наслаждаясь похвалой, Пого заверил его, что они скоро вернутся. “Ты поведешь машину, О'Брайен”, - сказал Пого. “Ты выглядишь более респектабельно. Ни один полицейский никогда не остановит тебя — разве что пригласит на свидание”. Когда они отъезжали от дома, он ввел адрес Райнера Спаркса в навигатор автомобиля. Ранее в тот же день они вышли в Интернет и в общедоступных записях обнаружили, что он является владельцем недвижимости. Убивая ради денег, Спаркс неплохо зарабатывал для себя. Дом был большим, в хорошем районе. Они предположили, что он жил один, что у него не было жены и детей, тем более что невеста Франкенштейна была мертва много лет. Их предположение подтвердилось. В гараже Спаркса им снова пришлось проделать ужасную штуку - вытащить его из внедорожника, не уронив и не оставив труп с необъяснимыми травмами. Он все еще был крупным парнем, но уже не выглядел таким грозным. Пого сказал: “Как будто ему ... снова четырнадцать”. Поднять Спаркса наверх, раздеть его догола, приготовить для него горячую ванну и затащить его в ванну - это то, что они запомнят на всю оставшуюся жизнь. “Это был опыт сближения”, - сказала Макани. “Есть что рассказать нашим внукам”. “Если мы когда-нибудь поженимся”. “Если мы когда-нибудь это сделаем”. “Если мы вообще когда-нибудь ляжем вместе в постель”. “Если мы когда-нибудь это сделаем”. Она сказала: “Не подходи ко мне, пока я не буду готова”. “Я просто сказал”. Из коттеджа Оливера Уоткинса они привезли бакелитовый радиоприемник "Фада" желто-красного цвета периода ар-деко, который Олли отреставрировал как средство общения. Стерев свои отпечатки с Fada полотенцем, Пого подключил его к розетке, включил, поставил на край ванны и опустил в воду. Они разложили содержимое многочисленных карманов пальто Спаркса на комоде в его спальне, но оставили всю его одежду в прачечной, где она, вероятно, высохнет до того, как кто-нибудь обнаружит его труп. По пути из дома они вытерли все, к чему, как они помнили, прикасались. “Это беспокоит меня”, - сказала Макани. “Что, ты думаешь, мы что—то пропустили?” “Нет. Что меня беспокоит, так это то, что мы так хороши в этом ”. “Это была самооборона. Это не преступление”. “Это похоже на преступление”. “Не-а. Это больше похоже на Бэтмена”. Они прошли семь кварталов до таверны, где выпили по одной кружке пива каждый. Затем Пого вызвал Uber, и их отвез в Лагуну Педро Альварес, очень приятный молодой человек, который, возможно, был немного наивен, поскольку, казалось, верил, что их притворное опьянение было настоящим. Лабрадор Боб был в восторге, увидев их. “Я подавлен”, - сказал Макани. “Я совершенно выбит из колеи”, - согласился Пого. Они спали в разных комнатах для гостей. Она снилась ему. На следующее утро он хотел спросить, не снился ли он ей, но придержал язык. Он разрезал две сосиски и добавил их к утреннему рагу Боба. Они оделись для прогулки по деревне и взяли фрисби для собачьего парка. Тело Спаркса не находили в течение трех дней. В его компьютере полиция обнаружила большую коллекцию фотографий убитых мужчин, женщин и детей с подробным отчетом Спаркса о том, что он чувствовал, когда забирал жизнь у каждого из них. Власти не были расположены тратить государственные средства на расследование того, был ли несчастный случай со старинным радиоприемником на самом деле несчастным случаем. Коронер допустил возможность самоубийства. Для Макани, Пого и Боба порядок вернулся в их мир, по крайней мере, на некоторое время. Каким бы странным и пугающим это ни было, роман, казалось, стал началом прекрасной дружбы, если не чего-то еще лучшего. Примечание автора Хотя действие моего готовящегося к выходу романа "Эшли Белл" происходит в основном в Ньюпорт-Бич, Калифорния, Макани Хисока-О'Брайен, пес Боб и Райнер Спаркс не являются персонажами этой истории. Однако у Пого есть значительная второстепенная роль в "Эшли Белл", как и у его тридцатилетней хонды светло-серого цвета. Макани, Пого и Боб вернутся в другой новелле, Final Hour, которая будет доступна в виде электронного сингла 27 октября 2015 года. Что касается Эшли Белл, я редко получала такое огромное удовольствие от написания книги, включаю ее в пятерку лучших и надеюсь, что вы дадите мне знать, что вы о ней думаете, после того, как она будет опубликована 8 декабря 2015 года. А пока оставайся спокойным и не будь тупицей. Об авторе ДИН КУНЦ, автор многих бестселлеров №1 New York Times, живет в Южной Калифорнии со своей женой Гердой, их золотистым ретривером Анной и несгибаемой душой их золотистой Трикси. deankoontz.com Facebook.com/DeanKoontzOfficial @deankoontz Корреспонденцию для автора следует направлять по адресу: Дин Кунц Почтовый ящик 9529 Ньюпорт-Бич, Калифорния 92658 Декан Р. КунцНочь шторма Ему было более ста лет, он был создан другими роботами почти через восемь столетий после гибели человеческой цивилизации. Его звали Суранов, и, по обычаю его вида, он бродил по земле в поисках интересного занятия. Суранов поднялся на самые высокие горы в мире с помощью специальных приспособлений для тела (шипы в металлических ступнях, крошечные, но прочные крючки на концах двенадцати пальцев, аварийная веревка, свернутая в нагрудном отсеке и готовая к быстрому катапультированию, если он должен был упасть); его маленькие антигравитационные двигатели были демонтированы, чтобы сделать это восхождение как можно более опасным и, следовательно, интересным. Однажды Суранов, подвергшийся процедурам герметизации тяжелых компонентов, провел восемнадцать месяцев под водой, исследуя значительную часть Тихого океана, пока ему не наскучили даже спаривание китов и постоянно меняющаяся красота морского дна. Суранов пересек пустыни, пешком исследовал северный полярный круг, занимался спелеологией в бесчисленных различных подземных системах. Он был попала в снежную бурю, сильное наводнение, ураган и в эпицентр землетрясения, которое составило бы 10 баллов по шкале Рихтера, если бы шкала Рихтера все еще использовалась. Однажды, специально изолированный, он спустился на полпути к центру земли, чтобы погреться там в очагах раскаленных газов, между лужами расплавленного камня, ошпаренный извержениями магмы, ничего не чувствуя. В конце концов, ему надоело даже это красочное зрелище, и он снова всплыл на поверхность. Он задавался вопросом, сможет ли он, прожив только одно из двух отведенных ему столетий, продержаться еще сотню лет такой скуки. Личный консультант Суранова, робот по имени Бикермьен, заверил его, что эта скука была лишь временной и от нее легко избавиться. Если бы человек был умен, сказал Бикермьен, он мог бы найти безграничное волнение, а также бесчисленные ценные ситуации для серьезного сбора данных как об окружающей среде, так и о своих механических способностях и наследии. Бикермьен в последней половине своего второго столетия создал такое огромное и сложное хранилище данных, что ему поручили стационарное дежурство в качестве консультанта, подключенного к материнскому компьютеру и совершенно неподвижного. К настоящему времени Бикермьен, чрезвычайно искусный в поиске волнения даже через подержанный опыт, не оплакивал потерю своей мобильности; в конце концов, он был духовно выше обычного робота. Поэтому, когда Бикермьен советовал, Суранов прислушивался, каким бы скептичным он ни был. Проблема Суранова, по словам Бикермьена, заключалась в том, что с того момента, как он покинул фабрику, он начал свою жизнь с того, что сталкивался с величайшими испытаниями — самым бурным морем, самым холодным мороз, высочайшими температурами, самым высоким давлением, — и теперь, победив все это, не видел за ними никаких интересных препятствий. Тем не менее, консультант сказал, что Суранов упустил из виду некоторые из самых захватывающих исследований. Качество любого испытания напрямую связано со способностью человека справиться с ним; чем менее адекватным себя чувствуешь, тем лучше опыт, насыщеннее соревнование и красивее награда за данные. Тебе это о чем-нибудь говорит? Бикермьен ничего не сказал, между ними установился телепередач. Ничего. Итак, Бикермьен объяснил это: Рукопашный бой с взрослым самцом обезьяны на первый взгляд может показаться неинтересно легким испытанием; робот умственно и физически превосходит любую обезьяну. Однако всегда можно изменить себя, чтобы уравнять шансы на то, что может показаться верным решением. Если робот не может летать, не может видеть ночью так же хорошо, как днем, не может общаться иначе, как с помощью голоса, не может бегать быстрее антилопы, не может слышать шепот на расстоянии тысячи ярдов — короче говоря, если все его стандартные способности притуплены, за исключением способности мыслить, не может ли робот найти , что рукопашный бой с обезьяной - в высшей степени захватывающее событие? Я понимаю вашу точку зрения. Признал Суранов. Чтобы понять величие простых вещей, нужно смириться. Совершенно верно. И вот так получилось, что на следующий день Суранов сел в экспресс, идущий на север, в провинцию Рогейл, где он должен был поохотиться в компании четырех других роботов, все из которых были раздеты до самого необходимого. Обычно они летели бы своим ходом; сейчас ни у кого из них такой способности не было. Обычно они использовали бы свои телепередачи для общения; теперь же они были вынуждены разговаривать друг с другом на том странном щелкающем языке, который был специально разработан для машин, но без которого роботы могли обходиться более шестисот лет. Обычно мысль о поездке на север охотиться на оленей и волков наскучила бы им всем до слез, если бы они были способны плакать; однако сейчас каждый из них почувствовал странный укол предвкушения, как будто это было более важное испытание, чем любое из тех, с которыми он сталкивался раньше. * * * Энергичный, эффективный робот по имени Янус встретил группу в маленьком полицейском участке недалеко от Уокерс-Уотч, в самом северном уголке провинции. Суранову было ясно, что Янус провел несколько месяцев на этом богатом событиями служебном задании и что, возможно, срок его обязательной двухлетней службы в Центральном агентстве подходит к концу. На самом деле он был слишком проворен и эффективен. Он говорил быстро и вообще вел себя так, как будто должен был продолжать двигаться и что-то делать, чтобы не иметь времени размышлять о безоблачных и неинтересных днях, которые он провел в Дозоре Уокера. Он был из тех роботов, которые слишком жаждут приключений; однажды он примет вызов, к которому мало-помалу не был готов, и покончит с собой. Суранов посмотрел на Таттла, другого робота, который в поезде на север затеял интересный, хотя и глупый, спор о развитии личности робота. Он утверждал, что до недавнего времени, с точки зрения тысячелетий и столетий, роботы не обладали индивидуальными личностями. Каждый, утверждал Таттл, был очень похож на другого, холодный и стерильный, без личных мечтаний. Явно нелепая теория. Таттл не смог объяснить, как это могло произойти, но он отказался отступать от своей позиции. Наблюдая за тем, как Янус нервным отрывистым голосом болтает с ними, Суранов был не в состоянии представить себе эпоху, когда Центральное агентство отправляло бы с заводов безмозглых роботов. Вся цель жизни состояла в том, чтобы исследовать, хранить данные, собранные с индивидуальной точки зрения, даже если они были повторяющимися. Как могли безмозглые роботы когда-либо функционировать необходимым образом? Как сказал Стеффан, еще один член их группы, подобные теории были наравне с верой во Второе Осознание. (Некоторые полагали, без доказательств, что Центральное агентство иногда допускало ошибку и, когда срок службы робота истекал, лишь частично стирало накопленную память, прежде чем переоборудовать его и снова отправить с завода. Эти роботы, как утверждали суеверные, имели преимущество и были среди тех, кто повзрослел достаточно быстро, чтобы их повысили до должности советников, а иногда даже до службы в самом Центральном агентстве.) Таттл был разгневан, услышав, что его взгляды смешивают со всевозможными дикими историями. Чтобы подзадорить его, Стеффан также предположил, что Таттл верит в высшего из хобгоблинов - "человеческое существо’. При этих словах Таттл с отвращением погрузился в угрюмое молчание, в то время как его собеседник наслаждался шуткой. ‘А теперь, - сказал Янус, выводя Суранова из задумчивости, ‘ я раздам вам припасы и провожу вас в путь’. Суранов, Таттл, Стеффан, Лике и Сковски вышли вперед, горя желанием начать приключение. Каждому из пятерых были выданы: бинокль довольно старинного дизайна, пара снегоступов, которые пристегиваются к ногам, набор инструментов и смазочных материалов для самостоятельного ремонта в случае непредвиденной чрезвычайной ситуации, электрический ручной фонарик, карты и ружье для борьбы с наркотиками в комплекте с дополнительной обоймой в тысячу дротиков. ‘Значит, это все?’ Спросил Лике. Он видел столько же опасностей, сколько и Суранов, возможно, даже больше, но теперь в его голосе звучал испуг. ‘Что еще тебе нужно?’ Нетерпеливо спросил Янус. Лике сказала: ‘Ну, как вы знаете, в нас были внесены определенные изменения. Во-первых, наши глаза уже не те, что были, и — ’ ‘У тебя есть факел для борьбы с тьмой", - сказал Янус. ‘И тут у нас заложило уши. ‘Слушай внимательно, иди тихо", - посоветовал Янус. ‘У нас снизилась мощность ног", - сказала Лике. ‘Если нам придется бежать —’ ‘Будьте скрытны; подкрадывайтесь к своей дичи до того, как они узнают о вашем присутствии, и вам не нужно будет за ней гоняться’. ‘Но, - настаивала Лике, - какими бы ослабленными мы ни были, если нам придется от чего—то убегать...’ ‘Ты охотишься только за оленями и волками", - напомнил ему Янус. ‘Олени не станут преследовать, а волку не по вкусу стальная плоть’. Сковски, который до сих пор вел себя исключительно тихо, даже не присоединившись к добродушной взбучке, которую другие устроили Таттлу в поезде, теперь выступил вперед. Он сказал: "Я читал, что в этой части провинции Рогейл поступает необычное количество необъяснимых сообщений’. ‘Сообщения о чем?’ Спросил Янус. Сковски обвел остальных своими желтыми зрительными рецепторами, затем снова посмотрел на Януса. ‘Ну — сообщения о следах, похожих на наши собственные, но не принадлежащих никакому роботу, и сообщения о роботоподобных формах, замеченных в лесу...’ ‘О, ’ сказал Янус, взмахнув сверкающей рукой, словно отмахиваясь от предположения Сковски, как от пылинки, - каждый месяц мы получаем дюжину сообщений о “человеческих существах”, замеченных в более диких районах к северо-западу отсюда’. ‘Куда мы направляемся?’ Спросил Суранов. ‘Да", - сказал Янус. ‘Но я бы не беспокоился. В любом случае, те, кто делает репортажи, такие же роботы, как и вы: их восприятие было снижено, чтобы сделать охоту более сложной задачей для них. Несомненно, то, что они видели, имеет вполне нормальное объяснение. Если бы они видели все это во всем диапазоне своего восприятия, они бы не вернулись с этими безумными историями. ’ ‘Ходит ли туда кто-нибудь, кроме раздетых роботов?’ Спросил Сковски. ‘Нет", - сказал Янус. Сковски покачал головой. ‘Это совсем не то, что я ожидал. Я чувствую себя таким слабым, так что ...’ Он бросил свои припасы к ногам. ‘Я не думаю, что хочу продолжать в том же духе", - сказал он. Остальные были удивлены. ‘Боишься гоблинов?’ Спросил Стеффан. Он был задирой в группе. ‘Нет", - сказал Сковски. ‘Но мне не нравится быть калекой, независимо от того, сколько волнения это добавляет приключениям’. ‘Очень хорошо", - сказал Янус. ‘Тогда вас будет только четверо’. Лике спросила: "Разве у нас нет никакого оружия, кроме винтовки для продажи наркотиков?’ ‘Тебе больше ничего не понадобится", - сказал Янус. Вопрос Лике был странным, подумал Суранов. Главная директива, заложенная в личности каждого робота, когда он покидал фабрику, запрещала отнимать жизнь, которую невозможно восстановить. И все же Суранов сочувствовал Лике, разделял ее дурные предчувствия. Он предположил, что вместе с искажением их восприятия неизбежно затуманивались и мыслительные процессы, поскольку ничто другое не объясняло их сильный и иррациональный страх. ‘Итак, - сказал Янус, - единственное, что вам нужно знать, это то, что завтра рано вечером в северной части Рогейла прогнозируется естественный шторм. К тому времени вы должны быть в домике, который послужит вам базой для операций, и снегопад не доставит вам никаких хлопот. Вопросы?’ У них не было никого, кого они хотели бы спросить. ‘Тогда удачи вам четверым’, - сказал Янус. ‘И пусть пройдет много недель, прежде чем вы потеряете интерес к испытанию’. Это были традиционные проводы, но Янус, похоже, имел в виду именно это. Суранов предположил, что он предпочел бы охотиться на оленей и волков в условиях ослабленного восприятия, а не продолжать работать клерком в полицейском участке Уокерз Уотч. Они поблагодарили его, сверились со своими картами, покинули станцию и наконец отправились в путь. Сковски проводил их взглядом и, когда они оглянулись на него, взмахнул блестящей рукой в жестком приветствии. * * * Они шли весь тот день, весь вечер и всю долгую ночь, не нуждаясь в отдыхе. Хотя подача энергии к их ногам была прекращена, а скорость ходьбы регулировалась эффективным регулятором, они не устали. Они чувствовали, что их способности уменьшились, но они не могли устать. Даже когда сугробы были достаточно глубокими, чтобы они могли снять свои снегоступы с проволочными оплетками и закрепить их на месте, они сохраняли устойчивый темп. Проезжая по широким равнинам, где снег покрывал жуткие вершины и извилистые очертания, прогуливаясь под плотным сводом из скрещенных сосновых ветвей в девственных лесах, Суранов почувствовал укол предвкушения, которого не хватало в его подвигах уже несколько лет. Поскольку его восприятие было намного менее острым, чем обычно, он ощущал опасность в каждой тени, воображал препятствия и осложнения за каждым поворотом. Находиться здесь было положительно волнующе. Перед рассветом начал падать легкий снежок, прилипая к их холодной стальной коже. Два часа спустя, при первых лучах солнца, они поднялись на вершину небольшого хребта и увидели через простор соснового леса домик, стоявший на другой стороне неглубокой долины. Помещение было сделано из полированного голубоватого металла, с овальными окнами, с очень прямыми стенами и функциональное. ‘Сегодня мы сможем немного поохотиться", - сказал Стеффан. ‘Поехали", - сказал Таттл. Гуськом они спустились в долину, пересекли ее и вышли почти у порога сторожки. * * * Суранов нажал на спусковой крючок. Великолепный самец, украшенный двенадцатиконечными рогами, встал на задние лапы, хватая воздух лапами и выдыхая пар. ‘Попадание!’ - воскликнула Лике. Суранов выстрелил снова. Самец опустился на все четыре лапы. Другой олень, стоявший позади него в лесу, развернулся и поскакал прочь, обратно по хорошо утоптанной тропе. Самец потряс своей огромной головой, пошатываясь, двинулся вперед, словно собираясь последовать за своими товарищами, резко остановился, затем медленно опустился на задние лапы и, после последней отважной попытки встать на ноги, боком рухнул в снег. ‘Поздравляю!’ Сказал Стеффан. Четыре робота поднялись из сугроба, в который они упали, когда в поле зрения появился олень, и пересекли небольшое открытое поле к спящему оленю. Суранов наклонился и пощупал спокойное сердцебиение существа, увидел, как затрепетали его зернистые черные ноздри, когда оно сделало неглубокий вдох. Таттл, Стеффан и Лике столпились вокруг существа, присели на корточки, прикасаясь к нему, восхищаясь идеальной мускулатурой, мощными плечами и крепкими бедрами. Они согласились, что одолеть такого зверя, когда чувства человека сильно притуплены, действительно непросто. Затем, один за другим, они встали и ушли, оставив Суранова одного, чтобы он более полно оценил свой триумф и тщательно собрал свои собственные эмоциональные реакции на событие на микропленках в своем хранилище данных. Суранов почти закончил оценивать вызов и последовавшее за ним противостояние, и олень начал приходить в себя, когда Таттл вскрикнул, как будто его системы были случайно перегружены. ‘Вот! Посмотри сюда!’ Таттл стоял, как увидел Суранов, в двухстах ярдах от него, у темных деревьев, размахивая руками. Стеффан и Лике уже направлялись к нему. У ног Суранова самец фыркнул и попытался встать, но пока ему это не удалось, он моргнул слипшимися веками. Больше ничего не имея для записи в своем хранилище данных, Суранов встал и, оставив зверя, направился к трем своим спутникам. ‘Что это?’ - спросил он, когда прибыл. Они смотрели на него светящимися янтарными зрительными рецепторами, которые казались особенно яркими в сером свете позднего вечера. ‘Там", - сказал Таттл, указывая на землю перед ними. ‘ Следы, ’ сказал Суранов. Лике сказала: ‘Они не принадлежат никому из нас’. ‘И что?" Спросил Суранов. ‘И это отпечатки пальцев не робота", - сказал Таттл. ‘Конечно, это они’. Таттл сказал: ‘Посмотри внимательнее’. Суранов наклонился и понял, что глаза, потерявшие половину своей мощности, поначалу обманули его при слабом освещении. Это были не отпечатки робота, а просто форма. Ноги робота были покрыты поперечной штриховкой с резиновыми протекторами; на этих отпечатках ничего подобного не было видно. В нижней части ступней робота были проделаны два отверстия, которые служили вентиляционными отверстиями для антигравитационной системы, когда устройство находилось в полете; на этих отпечатках отверстий не было. Суранов сказал: "Я не знал, что на севере водятся обезьяны’. ‘Их нет", - сказал Таттл. — Тогда ... ‘Это, - сказал Таттл, ‘ отпечатки пальцев мужчины’. ‘Нелепо!’ Сказал Стеффан. ‘А как еще вы их объясните?’ Спросил Таттл. Казалось, что он недоволен своим объяснением, но он был готов придерживаться его до тех пор, пока кто-нибудь не предложит что-нибудь более приемлемое. ‘Мистификация", - сказал Стеффан. ‘Кем это было совершено?’ Спросил Таттл. ‘Один из нас’. Они посмотрели друг на друга, как будто вина была очевидна на их одинаковых, невыразительных металлических лицах. Затем Лике сказала: ‘Это никуда не годится. Мы были вместе. Эти следы были проложены недавно, иначе их бы занесло снегом; ни у кого из нас за весь день не было возможности улизнуть и проложить их. ’ ‘Я все еще говорю, что это розыгрыш", - настаивал Стеффан. ‘Возможно, Центральное агентство послало кого-то оставить это для нас’. ‘Зачем Централу беспокоиться?’ Спросил Таттл. ‘Возможно, это часть нашей терапии", - сказал Стеффан. ‘Возможно, это для того, чтобы усложнить задачу для нас, добавить азарта в охоту’. Он неопределенным жестом указал на снимки, как будто надеялся, что они исчезнут. ‘Может быть, Central делает это для всех, кто насытился, чтобы восстановить ощущение чуда, которое — ’ ‘Крайне маловероятно", - сказал Таттл. "Вы знаете, что каждый человек обязан сам придумывать свои приключения и генерировать свои собственные ответы, которые можно сохранить. Центральное агентство никогда не вмешивается; оно всего лишь судья. Оно оценивает постфактум и назначает повышения тем, чьи хранилища данных достигли зрелости. ’ Чтобы прервать спор, Суранов спросил: ‘Куда ведут эти отпечатки?’ Лике указала на следы блестящим пальцем. ‘Похоже, что существо вышло из леса и некоторое время стояло здесь — возможно, наблюдая за нами, пока мы выслеживали самца. Затем он повернулся и пошел обратно тем же путем, каким пришел. ’ Они вчетвером пошли по следам к первой сосне, но не решались углубляться в более глубокие участки леса. ‘Надвигается темнота", - сказала Лике. ‘Шторм почти настиг нас, как и предсказывал Янус. С нашими чувствами, какими бы ограниченными они ни были, нам следует вернуться в домик, пока еще достаточно светло, чтобы что-то видеть. ’ Суранов задавался вопросом, была ли их удивительная трусость так же очевидна для остальных, как и для него. Все они заявляли, что не верят в мифических чудовищ, и все же они восстали при мысли о том, чтобы идти по этим следам. Однако Суранов должен был признать, что, когда он попытался представить себе зверя, который мог оставить эти следы, — "человека’, — ему еще больше, чем когда-либо, захотелось добраться до святости вигвама. * * * В домике была только одна комната, и это было действительно все, что им требовалось. Поскольку каждая из четырех комнат была физически идентична остальным, никто не чувствовал необходимости в географическом уединении. Каждый мог бы обрести более ценную изоляцию, просто отключившись от всех внешних событий в одном из укромных уголков ложи, тем самым погрузившись в свой собственный разум, перерабатывая старые данные и ища ранее упущенные сочетания, казалось бы, несвязанной информации. Поэтому никого не смутила одинокая комната с серыми стенами, почти безликое помещение, где им предстояло провести вместе целых несколько недель, если только не возникнут какие-либо осложнения или не уменьшится их интерес к испытанию охоты… Они сложили свои автоматы с наркотиками на металлическую полку, тянувшуюся по всей длине одной стены, и достали другие свои припасы, которые до сих пор носили в разных местах своих функциональных панцирей. Когда они стояли у самого большого окна, наблюдая за проносящимся мимо них снежным покровом в ослепительно белой ярости, Таттл сказал: ‘Если мифы правдивы, подумайте, что было бы сделано с современной философией’. ‘Какие мифы?’ Спросил Суранов. ‘О человеческих существах’. Стеффан, такой же жесткий, как всегда, быстро опроверг неразвитый ход мыслей Таттла. Он сказал: "Я не видел ничего, что заставило бы меня поверить в мифы’. В тот момент Таттл был достаточно мудр, чтобы избежать спора о следах на снегу. Но он не был готов полностью прекратить разговор. Он сказал: "Мы всегда думали, что разум - это проявление исключительно механизированного разума. Если мы обнаружим, что мясистое существо могло бы — ’ ‘Но никто не может", - перебил Стеффан. Суранов подумал, что Стеффан, должно быть, довольно молод, не более тридцати-сорока лет с завода. В противном случае он не стал бы так быстро отвергать все, что хотя бы слегка угрожало статус-кво, который наметило и установило Центральное агентство. Суранов знал, что за прошедшие десятилетия человек научился тому, что то, что когда-то было невозможно, теперь считается обычным делом. ‘О людях существуют мифы, - сказал Таттл, - в которых говорится, что от них произошли роботы’. ‘Из плоти?’ Недоверчиво переспросил Стеффан. ‘Я знаю, это звучит странно", - сказал Таттл. ‘Но в разные периоды своей жизни я видел, как самые странные вещи оказывались правдой’. ‘Ты побывал по всей земле, в большем количестве уголков, чем я. Во всех своих путешествиях ты, должно быть, видел десятки тысяч видов мясистых животных всех описаний’. Стеффан сделал эффектную паузу, затем спросил: ‘Вы когда-нибудь встречали хоть одно мясистое существо, обладающее хотя бы зачаточным интеллектом на манер робота?’ ‘Никогда", - признался Таттл. ‘Плоть не была создана для высокоуровневого восприятия", - сказал Стеффан. Тогда они некоторое время вели себя тихо. Выпал снег, притягивая серое небо ближе к земле. Никто не признался бы в том личном, внутреннем страхе, который он лелеял. ‘Меня восхищает многое", - сказал Таттл, удивив Суранова, который думал, что другой робот покончил со своими постулатами. ‘Во-первых, откуда взялось Центральное агентство? Каково его происхождение?’ Стеффан пренебрежительно махнул рукой. "Всегда существовало Центральное агентство’. ‘Но это не ответ", - сказал Таттл. ‘Почему это не так?’ Спросил Стеффан. "В качестве ответа мы принимаем, что всегда существовали вселенная, звезды, планеты и все, что находится между ними’. "Предположим, - сказал Таттл, - просто ради аргументации, что не всегда существовало Центральное агентство. Агентство постоянно проводит исследования своей собственной природы, перестраивая себя. Огромные хранилища данных переносятся во все более сложные хранилища каждые пятьдесят-сто лет. Возможно ли, что время от времени Агентство теряет фрагменты, случайно уничтожает часть своей памяти при переезде?’ ‘Невозможно", - сказал Стеффан. ‘На случай такого развития событий было бы принято любое количество мер предосторожности’. Суранов, осведомленный о многих промахах Центрального агентства за последние сто лет, не был так уверен. Он был заинтригован теорией Таттла. Таттл сказал: ‘Если Центральное агентство каким-то образом утратило большую часть своих ранних хранилищ данных, его знания о людях могли исчезнуть вместе с бесчисленными другими фрагментами’. Стеффан почувствовал отвращение. Он сказал: ‘Ранее ты разглагольствовал о Втором Осознании. Ты забавляешь меня, Таттл. Твое хранилище данных, должно быть, сокровищница глупой информации и бесполезных теоретизирований. Если вы верите в этих людей, то верите ли вы также во все сопутствующие мифы? Вы думаете, их можно убить только деревянным орудием? Вы думаете, они спят по ночам в темных комнатах, как звери? И вы думаете, что, хотя они сделаны из плоти, их нельзя уничтожить, но они появляются где-то в другом месте в новом теле?’ Столкнувшись с этими явно невыносимыми суевериями, Таттл отступил от своей точки зрения. Он направил свои янтарные зрительные рецепторы на кружащийся снег за окном и сказал: ‘Я только предположил. Я просто немного пофантазировал, чтобы скоротать время’. Стеффан торжествующе сказал: ‘Однако фантазия не способствует совершенствованию хранилища данных’. ‘И я полагаю, что вам не терпится повзрослеть настолько, чтобы получить повышение в Агентстве", - сказал Таттл. ‘Конечно", - сказал Стеффан. ‘Нам отведено всего двести лет. И, кроме того, в чем еще смысл жизни?’ Возможно, чтобы иметь возможность поразмыслить над своими странными ‘предположениями", Таттл вскоре удалился в укромный уголок в стене под металлической полкой, где лежало оружие. Он проскользнул внутрь ногами вперед, захлопнул люк за головой, предоставив остальных самим себе. Пятнадцать минут спустя Лике сказал: ‘Думаю, я последую примеру Таттла. Мне нужно время, чтобы обдумать свои реакции на сегодняшнюю охоту’. Суранов знал, что Лике всего лишь искал предлог, чтобы уйти; он не был особенно общительным роботом и казался наиболее комфортным, когда к нему не обращались и предоставляли самому себе. Оставшись наедине со Стеффаном в сторожке, Суранов оказался в неприятно щекотливом положении. Он чувствовал, что ему тоже нужно время, чтобы подумать в укромном уголке дезактивации. Однако он не хотел задевать чувства Стеффана, не хотел создавать у него впечатление, что все они стремились оказаться подальше от него. По большей части Суранову нравился молодой робот; Стеффан был свеж, энергичен, очевидно, обладал первоклассным складом ума. Единственное, что его раздражало в этом юноше, - это его невинность, его недисциплинированное стремление быть принятым и добиваться успеха. Время, конечно, смягчит и обогатит Стеффана; следовательно, он не заслуживал того, чтобы его обижали. Как же тогда оправдаться, не оскорбляя Стеффана каким-либо образом? Младший робот решил проблему, предположив, что ему тоже нужно побыть в укромном уголке. Когда он был надежно заперт, Суранов подошел к четвертой из пяти щелей в стене, скользнул в нее, закрыл люк и почувствовал, как все его чувства покинули его, так что он стал всего лишь разумом, плавающим во тьме, созерцающим богатство идей в своем хранилище данных… * * * Плывя по течению в небытии, Суранов размышляет о суеверии, которое стало центром этого приключения: о человеке, о человеке: 1. Хотя человек из плоти, он думает и знает. 2. Ночью он спит, как животное. 3. Он пожирает другую плоть, как и зверь. 4. Он испражняется. 5. Он умирает и гниет, подвержен болезням и разложению. 6. Он порождает своих детенышей ужасающе немеханическим способом, и все же его детеныши также разумны. 7. Он убивает. 8. Он может одолеть робота. 9. Он разбирает роботов, хотя никто, кроме других людей, не знает, что он делает с их деталями. 10. Он - полная противоположность роботу. Если робот олицетворяет правильный образ жизни, то человек - неподходящий. 11. Человек крадется в безопасности, воспринимаясь органами чувств робота, если его не замечают, всего лишь как еще одно безобидное животное — пока не становится слишком поздно. 12. Его можно навсегда убить только деревянным орудием. Дерево - продукт органической формы жизни, но оно долговечно, как металл; находясь на полпути между плотью и металлом, оно может разрушить человеческую плоть. 13. Если человека убить любым другим способом, любыми средствами, кроме дерева, он будет только казаться мертвым. На самом деле, в тот момент, когда он падает перед нападавшим, он возрождается к жизни в другом месте, невредимый, в новом теле. Хотя список можно продолжать, Суранов отказывается от этого направления размышлений, поскольку оно глубоко тревожит его. Фантазия Таттла не может быть ничем иным, как догадкой, предположением, воображением. Если бы человек действительно существовал, как можно было бы поверить в главное правило Центрального Агентства: что Вселенная во всех отношениях полностью логична и рациональна? * * * ‘Винтовки исчезли", - сказал Таттл, когда Суранов выскользнул из деактивационного отсека и поднялся на ноги. ‘Вот почему я отозвал вас’. ‘Ушел?’ Спросил Суранов, глядя на полку. ‘Куда ушел?’ ‘Лике забрала их", - сказал Стеффан. Он стоял у окна, его длинные синеватые руки были усыпаны холодными капельками воды, выпавшими из воздуха. ‘Лике тоже ушла?’ Спросил Суранов. ‘Да’. Он на мгновение задумался об этом, затем сказал: ‘Но куда бы он пошел в бурю? И зачем ему понадобились все винтовки?’ ‘Я уверен, что беспокоиться не о чем", - сказал Стеффан. ‘У него, должно быть, была веская причина, и он сможет рассказать нам все об этом, когда вернется’. Таттл сказал: "Если он вернется’. Суранов сказал: "Таттл, ты говоришь так, словно считаешь, что он может быть в опасности’. ‘В свете того, что недавно произошло — тех отпечатков, которые мы нашли, — я бы сказал, что это вполне возможно’. Стеффан посмеялся над этим. ‘Что бы ни происходило, - сказал Таттл, - вы должны признать, что это странно’. Он повернулся к Суранову. ‘Я бы хотел, чтобы мы не подчинялись операциям до того, как приехали сюда. Я бы сделал все, чтобы снова обрести здравый смысл. Он поколебался, затем сказал: "Я думаю, мы должны пойти и найти Лике’. ‘Он вернется", - утверждал Стеффан. "Он вернется, когда захочет’. "Я по-прежнему за то, чтобы начать поиски", - сказал Таттл. Суранов подошел к окну и, встав рядом со Стеффаном, посмотрел на падающий снег. Снег покрыл землю по меньшей мере двенадцатью новыми дюймами белизны, склонил гордые деревья, и все же он падал быстрее, чем Суранов когда-либо видел за все свои многочисленные путешествия. ‘Ну?’ Таттл снова спросил. ‘Я согласен", - сказал Суранов. ‘Мы должны искать его, но мы должны делать это вместе. С нашим ослабленным восприятием мы легко можем разделиться и заблудиться там. Если кто-то из нас пострадает при падении, у него, скорее всего, полностью разрядится аккумулятор, прежде чем его кто-нибудь найдет. ’ ‘Ты прав", - сказал Таттл. Он повернулся к Стеффану: "А ты?’ ‘О, хорошо", - сказал Стеффан. ‘Я пойду с тобой’. * * * Их факелы прорезали яркие раны в темноте, но почти не растопили снежную завесу, гонимую ветром. Они обошли в ряд сторожку, обходя ее по кругу. Каждый раз, когда они совершали очередной обход здания, они расширяли маршрут поиска. Они решили пройти всю открытую местность, но не стали бы забираться на деревья, даже если бы к тому времени не обнаружили Лике. Все они согласились с этим ограничением, хотя никто — даже Стеффан — не признал, что половина причин игнорирования лесов основана на чисто иррациональном страхе перед ними… В конце концов, однако, не было необходимости заходить в лес, потому что они нашли Лике менее чем в двадцати ярдах от сторожки. Он лежал на боку в снегу. ‘Он был уволен", - сказал Стеффан. Остальным не нужно было ничего говорить. У Лики не хватало обеих ног. ‘Кто мог сделать что-то подобное?’ Спросил Стеффан. Ни Таттл, ни Суранов не ответили ему. Голова Лике безвольно повисла на шее, потому что несколько звеньев его кольцевого троса были согнуты не в ту сторону. Его визуальные датчики были разбиты, а механизм, стоящий за ними, вырван из разбитых гнезд. Когда Суранов наклонился ближе, он увидел, что кто-то просунул острый предмет в хранилища данных Лике через его глазные трубки и превратил его записи в бесполезный беспорядок; он надеялся, что Лике к тому времени был мертв. ‘Ужасно", - сказал Стеффан. Он отвернулся от сцены и направился обратно к домику, но резко остановился, осознав, что ему не следует уходить из компании других роботов. Он мысленно содрогнулся. ‘Что нам с ним делать?’ Спросил Таттл. ‘Оставь его", - сказал Суранов. ‘Здесь, чтобы ржаветь?’ ‘Он больше ничего не почувствует’. ‘И все же...’ ‘Нам пора возвращаться", - сказал Суранов, освещая фонарем заснеженную сцену. ‘Мы не должны выставлять себя напоказ’. Держась поближе друг к другу, они вернулись в сторожку. * * * 9. Он разбирает роботов, хотя никто, кроме других людей, не знает, что он делает с их частями ... * * * ‘Насколько я понимаю, - сказал им Суранов, когда они снова оказались в сторожке, ‘ Лике не брал винтовки. Кто—то — или что-то - проник в сторожку, чтобы украсть их. Лике, должно быть, вышел из своего укрытия как раз в тот момент, когда преступники уходили. Не останавливаясь, чтобы разбудить нас, он бросился в погоню. ’ ‘Или был вынужден пойти с ними", - сказал Таттл. ‘Я сомневаюсь, что его вывезли силой", - сказал Суранов. ‘В сторожке, где было достаточно света, чтобы видеть, и достаточно места для маневрирования, даже с ослабленным восприятием, Лике мог бы уберечься от травм или быть вынужденным уйти. Однако, как только он оказался снаружи, в шторм, он оказался в их власти.’ Ветер завывал на остроконечной крыше сторожки, дребезжали окна в металлических рамах. Они стояли неподвижно, прислушиваясь, пока порыв ветра не стих, как будто шум производил не ветер, а какой-то огромный зверь, который поднялся на дыбы над зданием и намеревался разорвать его на куски. Суранов продолжил: ‘Когда я осмотрел Лике, я обнаружил, что он был сбит с ног резким ударом по кольцевому канату, прямо под головой — такой удар должен был быть нанесен внезапно, сзади, без предупреждения. В такой хорошо освещенной комнате, как эта, ничто не могло проникнуть за спину Лике без его ведома.’ Стеффан отвернулся от окна и сказал: "Как вы думаете, с Лике уже было покончено, когда...’ Его голос затих, но через мгновение он нашел в себе силы продолжить: ‘Его уволили, когда ему оторвали ноги?’ ‘Мы можем только надеяться, что так оно и было", - сказал Суранов. Стеффан сказал: ‘Кто мог такое сделать?’ ‘ Мужчина, ’ сказал Таттл. ‘ Или люди, ’ поправил Суранов. ‘Нет", - сказал Стеффан. Но его отрицание не было таким категоричным, как раньше. Он сказал: ‘Что бы они сделали с его ногами?’ ‘Никто не знает, что они делают с тем, что берут", - сказал Суранов. Стеффан сказал: "Ты начинаешь говорить так, как будто Таттл убедил тебя, как будто ты веришь в этих существ’. ‘Пока у меня не будет лучшего ответа на вопрос о том, кто убил Лике, я думаю, безопаснее всего верить в людей", - объяснил Суранов. Какое-то время они молчали. Затем Суранов сказал: ‘Я думаю, нам следует первым делом вернуться на Вахту Уокера утром’. ‘Они подумают, что мы незрелы, - сказал Стеффан, - если мы вернемся с дикими историями о мужчинах, рыщущих по сторожке в темноте. Вы видели, с каким презрением Янус относился к другим, кто делал подобные сообщения. ’ ‘У нас есть бедная мертвая Лики в качестве доказательства", - сказал Таттл. ‘Или, - сказал Суранов, - мы можем сказать, что Лике погиб в результате несчастного случая и что мы возвращаемся, потому что нам надоел этот вызов’. ‘Вы хотите сказать, что нам даже не нужно было бы упоминать ... людей?’ Стеффан хотел знать. ‘Возможно", - сказал Суранов. ‘Безусловно, это был бы лучший способ справиться с этим", - сказал Стеффан. ‘Тогда никакие сообщения из вторых рук о нашей временной иррациональности не дошли бы до Центрального агентства. Мы можем провести много времени в инактивации закоулкам, пока мы наконец-то увидели реальное объяснение Leeke прекращения, которые почему-то сейчас ускользает от нас; если мы медитируем достаточно долго, а правильное решение, неизбежно возникают. Тогда, ко времени нашей следующей проверки хранилищ данных Агентством, мы бы скрыли все следы этой нелогичной реакции, от которой мы сейчас страдаем. ’ "Однако, - сказал Таттл, - возможно, мы уже знаем реальное объяснение смерти Лике. В конце концов, мы видели следы на снегу, и мы видели разобранное тело… Может быть, за этим действительно стоят мужчины — человеческие существа?’ ‘Нет", - сказал Стеффан. ‘Это суеверие. Это иррационально’. ‘На рассвете, ’ сказал Суранов, ‘ мы отправимся в Дозор Уокера, независимо от того, насколько сильным будет шторм к тому времени’. Когда он закончил говорить, отдаленный гул генератора в домике — который был успокаивающим фоновым шумом, который никогда не стихал, — теперь оборвался, и они погрузились в темноту. * * * На их промерзших металлических шкурах образовалась снежная корка, и они направили три электрических фонарика на генератор, стоявший в нише за домиком. Верхняя часть корпуса машины была снята, открыв стихиям сложную внутреннюю конструкцию; в центре всей этой запутанной проводки зияло очевидное отверстие, где должна была находиться та или иная деталь. ‘Кто-то вынул силовой стержень", - сказал Суранов. ‘Но кто?’ Спросил Стеффан. Суранов направил луч своего фонарика на землю. Остальные поступили точно так же. К их собственным следам примешивались другие похожие отпечатки, но оставленные не каким-либо роботом: те самые странные следы, которые они видели у деревьев ближе к вечеру и которые обильно оставили следы на снегу вокруг тела Лики. ‘Нет", - сказал Стеффан. ‘Нет, нет, нет’. ‘Я думаю, будет лучше, если мы отправимся в Дозор Уокера сегодня вечером". Сказал Суранов. ‘Я не думаю, что было бы разумно ждать до утра’. Он посмотрел на Таттла, покрытого пятнами снега, который налипал на него ледяными комочками. ‘Что ты думаешь?’ ‘Согласен", - сказал Таттл. "Но я подозреваю, что это будет нелегкое путешествие. Хотел бы я, чтобы все мои чувства были задействованы на полную мощность’. ‘Мы все еще можем двигаться быстро", - сказал Суранов. ‘И нам не нужно отдыхать, как полагается мясистым существам. Если нас будут преследовать, у нас будет преимущество’. ‘Теоретически", - сказал Таттл. ‘Нам придется удовлетвориться этим’. * * * 7. Он убивает. 8. Он может одолеть робота. * * * В сторожке, при призрачном свете ручных фонариков, они натянули снегоступы, прикрепили аварийные ремонтные комплекты и взяли карты. Освещенные лучами своих фонарей, они снова вышли наружу, держась довольно близко друг к другу. Ветер бил по их широким спинам, в то время как снег усердно покрывал их плотными ледяными костюмами. Они пересекли поляну, наполовину наугад, наполовину по тем немногочисленным ориентирам, которые освещали факелы, каждый желая про себя, чтобы его зрение и радар снова заработали в полную силу. Вскоре они подошли к просвету между деревьями, который вел вниз по склону долины и обратно к Дозору Уокера. Они остановились там, вглядываясь в темный туннель, образованный укрывавшими их соснами, и, казалось, им не хотелось идти дальше. ‘Здесь так много теней..." — сказал Таттл. ‘Тени не могут причинить нам вреда", - сказал Суранов. На протяжении всего их общения, с того момента, как они встретились в поезде, идущем на север, Суранов знал, что он среди них лидер. Он проявлял осторожность в руководстве, но теперь он должен взять командование в свои руки. Он двинулся вперед, к деревьям, между тенями, спускаясь по заснеженному склону. Через мгновение, неохотно, Стеффан последовал за ним. Таттл пришел последним. На полпути ко дну долины туннель между деревьями резко сузился. Деревья подступили ближе, опустили свои ветви ниже. И именно здесь, в этих тесных помещениях, в самой глубокой тени, на них напали. Что-то торжествующе завыло, его безумный голос эхом перекрыл постоянный вой ветра. Суранов резко обернулся, не уверенный, с какой стороны донесся звук, освещая деревья светом факелов. Позади вскрикнул Таттл. Суранов повернулся, как и Стеффан, и оба их фонарика осветили борющегося робота. "Этого не может быть!" Сказал Стеффан. Таттл отступил под безжалостной атакой двуногого существа, которое двигалось почти так же, как мог бы двигаться робот, хотя это было явно мясистое существо. Он был одет в меха, на ногах у него были сапоги, и в руках он держал металлический топор. Он вонзил затупленное лезвие в кольцевой трос Таттла. Таттл поднял руку, отбросил оружие назад, спасся сам - ценой серьезно поврежденного локтевого сустава. Суранов двинулся вперед, чтобы помочь, но был остановлен, когда второй из мясистых тварей нанес удар сзади. Оружие попало в центр спины Суранова и заставило его, пошатнувшись, упасть на колени. Суранов упал боком, перекатился, одним хорошо скоординированным маневром поднялся на ноги и быстро повернулся лицом к нападавшему. Мясистое лицо смотрело на него с расстояния в дюжину футов, выпуская пар в холодный воздух. Оно было обрамлено капюшоном с меховой подкладкой, гротескной пародией на лицо робота. Его глаза были слишком малы для зрительных рецепторов, и они не светились. Его лицо не было идеально симметричным, каким должно было быть; вместо этого оно было непропорциональным — и оно было опухшим и пятнистым от холода. Оно даже не блестело в свете факелов, и все же… Тем не менее, там явно присутствовал разум — злобный разум, возможно, даже маниакальный, но тем не менее разум. Удивительно, но монстр заговорил с Сурановым. Его голос был глубоким, язык полон округлых, смягченных слогов, совсем не похожих на грохочущий язык, на котором роботы общались друг с другом. Внезапно зверь с криком прыгнул вперед и замахнулся металлической трубой на шею Суранова. Робот отскочил назад, оказавшись вне пределов досягаемости. Демон вышел вперед. Суранов взглянул на остальных и увидел, что первый демон загнал Таттла почти в лес. Третий напал на Стеффана, который едва держался на ногах. Закричав, человек, стоявший перед Сурановым, бросился в атаку и ткнул концом трубы Суранова в грудь. Робот тяжело упал. Мужчина подошел вплотную, занося дубинку. Человек мыслит, хотя он из плоти… спит как животное, пожирает другую плоть, испражняется, гниет, умирает… он производит на свет своих детенышей немеханическим способом, хотя его детеныши разумны… он убивает… он убивает… он одолевает роботов, разбирает их, делает (что?) с их частями… может быть убит, навсегда, только деревянным орудием… если его убить каким-либо другим способом, он не умрет настоящей смертью, а возродится в другом месте в новом теле… Чудовище взмахнуло дубинкой. Суранов перекатился, поднялся и нанес удар рукой с длинными пальцами. Лицо мужчины было разодрано, выступила кровь. Демон отступил назад, сбитый с толку. Ужас Суранова превратился в ярость, и он воспользовался этой яростью, когда шагнул вперед и снова нанес удар. И еще раз. Молотя изо всех своих ослабевших сил, он сломал тело демона, временно убив его, оставив снег забрызганным кровью. Отвернувшись от своего собственного противника, он приблизился к зверю, который преследовал Стеффана, и, ударив дубинкой сзади, сломал ему шею одним ударом своей стальной руки. К тому времени, когда он добрался до Таттла и разделался с третьим демоном, Таттл получил одну полностью поврежденную руку, еще одну раздробленную кисть и повреждение кольцевого троса, которое, к счастью, не прикончило его. Все трое, если повезет, выживут. ‘Я думал, с этим покончено", - сказал Таттл. Ошеломленный Стеффан сказал Суранову: ‘Ты убил их всех троих!’ ‘Они бы уничтожили нас", - сказал Суранов. Внутри, где они не могли видеть, он был в смятении. ‘ Но, - сказал Стеффан, ‘ главная директива Центрального агентства запрещает отнимать жизнь... ‘Не совсем", - сказал Суранов. "Это запрещает отнимать жизнь, которую нельзя восстановить’. ‘Эти жизни будут восстановлены?’ Спросил Стеффан, глядя на отвратительные трупы, неспособный понять. ‘Теперь вы видели людей", - сказал Суранов. ‘Вы верите в мифы или все еще насмехаетесь?’ ‘Как я могу насмехаться?’ ‘Тогда, - сказал Суранов, - если вы верите, что такие демоны существуют, вы должны верить всему, что о них говорят’. Он процитировал свой собственный запас данных по этому вопросу: ‘Если убить любым другим способом, любыми средствами, кроме дерева, человек будет только казаться мертвым. На самом деле, в тот момент, когда он падает перед нападавшим, он возрождается к жизни в другом месте, невредимый, в новом теле.’ Стеффан кивнул, не желая спорить по этому поводу. Таттл спросил: ‘Что теперь?’ ‘Мы возвращаемся к Вахте Уокера", - сказал Суранов. ‘ И рассказать им, что мы нашли? ‘Нет’. ‘Но, - сказал Таттл, ‘ мы можем привести их обратно сюда, показать им эти трупы’. ‘Оглянись вокруг", - сказал Суранов. ‘Есть и другие демоны, наблюдающие с деревьев’. Таттл оглянулся и увидел дюжину белых лиц с обеих сторон, ухмыляющихся. Суранов сказал: "Я не думаю, что они нападут на нас снова. Они видели, на что мы способны, как мы узнали, что на них основная директива не распространяется. Но они наверняка уберут и похоронят трупы, когда мы уйдем.’ ‘Мы можем взять с собой тело", - сказал Таттл. Суранов сказал: ‘Нет. Обе твои руки бесполезны, а правая рука Стеффана неуправляема. Я не смог бы дотащить одно из этих тел до самого Дозора Уокера с такими ограниченными силами, как сейчас. ’ ‘Значит, - сказал Таттл, - мы по-прежнему никому не расскажем о том, что видели здесь, наверху?’ ‘Мы не можем себе этого позволить, если хотим когда-нибудь получить повышение", - сказал Суранов. ‘Наша единственная надежда - провести очень долгое время в каком-нибудь укромном уголке, размышляя, пока мы не научимся справляться с тем, чему стали свидетелями’. Они подобрали со снега свои факелы и, держась поближе друг к другу, снова начали спускаться в долину. ‘Иди медленно и не показывай страха", - предупредил Суранов. Они шли медленно, но каждый из них был уверен, что его страх болезненно заметен неземным существам, притаившимся в тени под соснами. Они шли всю ту ночь и большую часть следующего дня, прежде чем добрались до полицейского участка в дозоре Уокера. За это время шторм утих и совсем утих. Пейзаж был безмятежным, белым, вполне мирным. Глядя на него, можно было не сомневаться, что Вселенная рациональна. Но Суранов знал с ужасным, болезненным предчувствием, что — если он должен верить в призраков и потусторонних существ, подобных людям, — он никогда больше не сможет думать о вселенной в рациональных терминах. Дин КунцЗемля с привидениями Посвящение Сумасшедшая история для Сумасшедшей Тилли в футболке ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КЛАДБИЩЕ ИНОПЛАНЕТЯН Глава первая Граф Славек, предложив тост за великую красоту своей новой подруги, опрокинул полный бокал красного вина. Затем, улыбнувшись так широко, что обнажились два его сверкающих клыка, он сказал: "Вскоре, моя дорогая, мы выпьем вместе за другие тосты, хотя и не за вино". Миссис Рене Кайлер, соблазнительно одетая в юбку до бедер и блузку с разрезом почти до пупка, улыбнулась тонко завуалированному обещанию графа о нечеловеческом экстазе и пригубила вино, которое она, более благопристойно, не проглотила одним жадным глотком. Граф поставил свой бокал и подошел к ней, его плащ развевался за спиной, как темные крылья. Он легко коснулся ее стройной шеи. Тихий вздох (от них обоих) подчеркнул ласку. "Чистый обман", - прошептала Джесси Блейк. Он должен был шептать, ибо он сидел в шкафу, наблюдая, как граф и миссис Cuyler с помощью объектива "рыбий глаз", который он установил в дверь несколько часов раньше. Ни граф, ни миссис Кайлер не знали, что он был там, и они оба были бы сильно встревожены, когда узнали бы, что он наблюдает. Важно было не дать им понять, что за ними наблюдают, пока не наступит решающий, уличающий момент. Так прошептал себе Джесси. Он подкупил портье отеля, чтобы тот впустил его в дорогой Голубой люкс за три часа до того, как граф Славек или Рене Кайлер прибыли на свое не слишком частное свидание. В качестве своего наблюдательного пункта он выбрал табурет в единственном шкафу, окна которого выходили в главную гостиную номера. Хотя он знал, что события быстро перейдут в спальню, он подозревал, что граф Славек в своем возбуждении предпочтет укусить Рене Кайлер за шею прямо здесь, в гостиной, прежде чем перейти к другим стимулирующим, но определенно более приземленным, чувственным занятиям. Вампиры, как известно, были чересчур нетерпеливы, особенно когда, как в случае с графом, они не обращались в свою веру в течение нескольких недель. Миссис Кайлер поставила свое вино, когда рука графа более настойчиво надавила на ее шею. "Сейчас?" - спросила она. "Да", - хрипло ответил он. Джесси Блейк, частный детектив, встал со своего табурета и положил руку на внутреннюю ручку дверцы шкафа. Все еще наклоняясь, чтобы заглянуть в крошечный объектив "рыбий глаз", он сделал. готов предстать перед графом в тот момент, когда этот зубастый сукин сын допустит хоть одну юридическую ошибку. Граф посмотрел в глаза Рене Кайлер таким взглядом, который должен был передать нечто большее, чем смертную тоску. Для Джесси, у которой затекла спина, Славек выглядел так, словно у него внезапно начались спазмы в животе. Женщина зацепила пальцами лацканы своей и без того вызывающей блузки и распахнула ее пошире, давая графу лучший доступ к своей яремной вене и попутно обнажая две полные, круглые груди с коричневыми сосками. "Ты выглядишь восхитительно", - сказал граф. "Тогда изнасилуй меня", - выдохнула миссис Кайлер. Что за чушь! Подумала Джесси. В этот решающий момент он не мог рискнуть даже прошептать. "Конечно, - извиняющимся тоном сказал граф, - есть определенные формальности, которые мы должны выполнить, определенные..." "Я понимаю", - сказала женщина. голосом, не утратившим своего мягкого, теплого очарования, граф сказал: "Я обязан, в соответствии с Решением Верховного суда ООН по делу Колчака-Блисса, проинформировать вас как о ваших правах, так и об альтернативах". "Я понимаю". Граф облизал губы. Чувственным гортанным голосом, явно слишком взволнованный, чтобы тратить больше времени на юридические формальности, он сказал: "На данный момент вам не нужно соглашаться на завершение наших незавершенных отношений, и вы можете либо уйти, либо обратиться за услугами лицензированного консультанта по духовным вопросам". "Я понимаю", - сказала она. Она распахнула блузку еще шире, давая графу хороший обзор обычных удовольствий, которые ожидали его, как только пройдет большая радость от укуса. "Ты хочешь уйти?" спросил он. "Нет". "Желаете ли вы воспользоваться услугами духовного наставника?" "Нет, дорогой", - сказала она. На мгновение граф, казалось, забыл, что было дальше в литании, вызванной Решением Колчака-Блисса, но затем он продолжил, говоря быстро и тихо, чтобы не испортить настроение: "Вы понимаете природу предложения, которое я сделал?" "Да". "Ты понимаешь, что я хочу посвятить тебя в Мир нежити?" - спросил граф. "Я верю". "Ты понимаешь, что твоя новая проклятая жизнь вечна?" "Да, дорогой, да", - сказала она. "Я хочу, чтобы ты— укусил меня. Сейчас же!" "Будь терпелива, дорогая", - сказал Славек. "Теперь ты понимаешь, что из жизни нежити нет возврата?" "Ради Бога, я понимаю!" - простонала миссис Кайлер. "Не употребляй это имя!" - взревел граф. В чулане Джесси Блейк покачал головой, опечаленный этим зрелищем. Может быть, ему даже не пришлось бы вмешиваться, если бы все продолжалось так и дальше. Еще пять минут вопросов и ответов лишили бы графа большей части романтического элемента, который он создавал ранним вечером. Законы ООН, безусловно, усложнили жизнь таким, как Славек. "Мне очень жаль", - сказала Рене Кайлер своему потенциальному любовнику-хозяину. Граф взял себя в руки и, все еще держа кончики пальцев на пульсе у нее на шее, сказал: "Вы понимаете, что моя культура поощряет определенный мужской шовинизм, который вы должны принять как интимные условия нашего кровного контракта?" "Да", - сказала она. "И ты все еще хочешь продолжать?" "Конечно!" Джесси снова покачал головой. Мистер Кайлер собирался приложить все усилия, чтобы удержать свою жену, даже если на этот раз Блейк вытащит ее из огня. Очевидно, у нее была одержимость вампиром, потребность в том, чтобы над ней доминировали и использовали как в физическом, так и в сексуальном смысле. Граф заколебался, собираясь начать вторую и более короткую часть литании "Колчак-Блисс", ту часть, в которой говорилось об альтернативах женщины, и, поколебавшись, растерялся. Он наклонил хорошенькую головку Рене, откинув назад ее длинные темные волосы. Обнажив клыки в нечестивой ухмылке, он довольно грациозно потянулся к ее яремной вене. Обрадованный тем, что его оценка Славека оказалась верной, Джесси повернул дверную ручку и распахнул дверцу шкафа, войдя в гостиную более чем уверенно. Граф Славек вздрогнул от шума, резко отвернулся от женщины и, зашипев сквозь острые зубы, как сломанный паровой клапан, отступил назад, раскинув руки по бокам и расправив плащ, как гигантские крылья, готовые к полету. Джесси помахал своим удостоверением и сказал: "Джесси Блейк, частный детектив. Я работаю на мистера Роджера Кайлера, и мне поручено защищать его жену от влияния определенных сверхъестественных личностей, которые имеют замыслы как на ее тело, так и на душу." "Замыслы?" Недоверчиво переспросил Славек. Джесси повернулась к женщине. "Если вы будете так любезны застегнуть блузку, миссис Кайлер, мы можем выбраться из этой дыры и —" "Замыслы?" Настаивал граф Славек, продвигаясь вперед. "Эта женщина не невинная жертва! Она, пожалуй, самая горячая крошка, которую я видел в —" "Ты оспариваешь мое вмешательство?" Спросила Джесси. Он был шести футов ростом и весил сто восемьдесят пять фунтов, сплошь кости и мускулы. И хотя он не мог причинить вред сверхъестественному человеку, не прибегая к общепринятым чарам, серебряным пулям и деревянным кольям, он, черт возьми, мог создать патовую ситуацию, из которой никто ничего не смог бы извлечь. Тем не менее, граф сказал: "Конечно, я оспариваю! Вы каким-то образом укрылись в частном гостиничном номере, вопреки всем законам индивидуального —" "И вы, - сказала Джесси, - были в процессе укуса жертвы, которой вы не сообщили всю относящуюся к делу информацию, которую решение Колчака-Блисса обязывает вас изложить понятным языком". Миссис Кайлер заплакала. Блейк, не дрогнув, продолжил: "Сканирование сознания, которому вам пришлось бы подвергнуться, если бы я предъявил властям это обвинение, подтвердило бы мои утверждения и сделало бы вас уязвимыми для ряда неприятных наказаний". "Будь ты проклят!" Славек зарычал. "Пожалуйста, без театральности", - сказал Блейк. Граф угрожающе шагнул в сторону детектива. "Если бы я здесь обратил двух новообращенных, то некому было бы на меня донести, не так ли? Я уверен, что Рене помогла бы мне обратить тебя. - Он усмехнулся, в его черных глазах заплясали огоньки. Блейк достал из кармана пиджака распятие и зажал его в кулаке, где, будь его антагонистом человек, "он мог бы носить полностью заряженный наркотический пистолет. "Я не неподготовленный", - сказал он. Славель, казалось, немного съежился и виновато отвел взгляд от распятия. Он сказал: "Я был евреем до того, как стал вампиром. У этого устройства нет причин мне мешать." "И все же это так", - сказал Блейк, улыбаясь пластиковому Христу на Кресте, который был четырех разных оттенков ярко-оранжевого. Его булавочный пистолет был лучшей моделью, дорогостоящим предметом снаряжения. Но он не верил в то, что нужно носить с собой распятие ручной работы, когда сгодился бы любой старый хлам. Он сказал: "Были проведены исследования, которые показывают, что вы, люди, боитесь этого только на психологическом уровне. Физически это не оказывает никакого эффекта. И все же, поскольку вы черпаете свою силу из мифов о вампиризме, и поскольку крест играет в этих мифах такую важную роль, вы действительно умрете, если вступите с этим в контакт - если о духе можно сказать, что он умирает. " Пока детектив говорил, Славек начал странную трансформацию. Его плащ, казалось, облегал его тело и постепенно превращался в тугую коричневую мембрану. Черты лица графа тоже изменились, став темнее и менее человечными. Он уже начал уменьшаться, его одежда чудесным образом уменьшалась вместе с ним и растворялась в нем, когда он пытался принять форму летучей мыши. "Это тебе ничего не даст", - сказала Джесси. - Даже если ты сбежишь через окно, мы знаем, кто ты. Мы можем вызвать вас в суд в течение двадцати четырех часов. Кроме того, Брут может выследить тебя, куда бы ты ни пошла. Граф колебался в своей метаморфозе. "Брут?" Блейк указал в сторону чулана, где из чулана вышла мощная гончая, высотой в плечах четыре с половиной фута. У нее была массивная голова, длинная морда, усеянная острыми зубами. Его глаза были тревожного красного оттенка с крошечными черными зрачками. "Адская гончая?" Спросил Славек. "Конечно", - сказал Брут. Миссис Кайлер, казалось, была шокирована, услышав глубокий мужской голос, исходящий от зверя, но ни граф Славек, ни Джесси не сочли это странным. "Брут может последовать за вами в любой маленький тупик подземного мира, куда вы, возможно, захотите сбежать", - сказал Блейк. Граф неохотно кивнул и изменил свою трансформацию, снова став более человечным. "Вы работаете вместе, человек и дух?" "Довольно эффективно", - сказал Брут. Он низко втянул свою массивную голову в плечи, как будто был готов броситься за графом, если тот сделает малейшее движение, чтобы убежать. "Непревзойденная комбинация", - восхищенно сказал Славек. Он вздохнул, подошел к дивану, сел, скрестил ноги, сложил бледные руки на коленях и сказал: "Чего ты от меня хочешь?" "Вы должны выслушать ультиматум моего клиента, а затем можете уходить". "Я слушаю", - сказал Славек. Он начал полировать ногти о подол своего плаща. Миссис Кайлер, сбитая с толку, все еще стояла в центре комнаты и плакала, прижав свои маленькие ручки к бокам, словно слезы вот-вот превратятся в крики ярости. Джесси сказала: "Вы были пойманы на незаконном укусе, и вы будете подвергаться судебному преследованию в течение семи лет. Если вы не хотите, чтобы мистер Роджер Кайлер — мой клиент и муж этой леди — возбудил это судебное преследование, вы впредь не будете иметь ничего общего с миссис Кайлер. Вы не будете связываться с ней лично, по телефону, видеофону или через курьера. Вы также не будете использовать сверхъестественные методы общения, когда дело касается этой леди ". Славек с тоской посмотрел на длинноногую молодую женщину и, наконец, кивнул. "Естественно, я принимаю эти условия". "Тогда проваливай", - сказала Джесси. У двери номера Славек обернулся к ним и сказал: "Я думаю, было намного лучше, когда мы держались особняком, когда вы, люди, даже не знали наверняка, что мы существуем". "Прогресс", - сказал Блейк, пожимая плечами. "Я имею в виду, - сказал Славек, - что в наши дни гораздо меньше риска получить кол в сердце — теперь, когда мы понимаем друг друга, — но романтизм ушел. Блейк, они лишили меня острых ощущений! " "Обсудите это с мэрией", - сказал Брут. Сегодня он был не в лучшем настроении. "Прошло семь лет с тех пор, как моя земля людей вступила в настоящую торговлю с вашим видом — и с каждым днем все становится хуже. Я не думаю, что нам когда-нибудь понравится так, как сейчас ". Славек принял задумчивый тон, который так часто принимают среднеевропейские кровососы, когда пребывают в задумчивом настроении. "Масени научились жить со своими сверхъестественными братьями - и наоборот", - напомнил Блейк Славеку. "Но они другие", - настаивал граф. "Начнем с того, что они инопланетяне. Для них было естественным установить контакт со своим сверхъестественным миром. Но они вынудили это на Земле; здесь это неестественное состояние. " "Надеюсь, что нет", - сказал Блейк. "Если отношения между миром плоти и миром духов здесь, на Земле, станут такими же простыми, как на родине масени, я останусь без работы". "Ты эксплуатируешь проблемы других людей", - сказал Славек. "Решай проблемы других людей", - поправил Блейк. Поморщившись, чтобы выразить свое отвращение, граф Славек покинул апартаменты в вихре черной одежды. В тот же момент слезы Рене Кайлер внезапно сменились гневом, как он и ожидал. Женщина бросилась на него, крича, царапая своими хорошо наманикюренными ногтями, пиная, кусая, нанося пощечины. Джесси оттолкнула ее и, когда он не смог успокоить ее словами, уколола тремя наркотическими иглами в живот. Она упала на толстый ковер и заснула. Она захрапела. "Господи, какая скука!" Брут зарычал. У него не было угрызений совести по поводу использования имени Господа, всуе или как-то иначе, хотя Блейк никогда не слышал, чтобы он использовал его иначе. Он прошлепал к дивану, запрыгнул на него, свернулся калачиком, свесив свои большие волосатые лапы с края подушек. "В наши дни одно дело о супружеской неверности следует за другим", - пожаловался он. "Скучно, но безопасно", - сказал Блейк. Он подошел к видеофону, набрал номер их офиса и подождал, пока Хелена ответит. "Расследования адских псов", - сказала она почти пять минут спустя. "Ты жалкое подобие секретарши", - сказал Блейк. Она моргнула своими голубыми глазами с длинными ресницами, откинула с лица прядь медово-желтых волос. "Да, но у меня много дел", - сказала она. Он видел ее набухающую грудь на экране видеофона и не мог с ней спорить. Он сказал: "Хорошо", - и сел, немного подавленный воспоминаниями о молочных железах. "Рене Кайлер у нас в целости и сохранности. Я хочу, чтобы ты позвонила ее мужу и прислала его сюда ". Он дал ей адрес отеля и номер люкса. "Поздравляю", - сказала она, улыбаясь. У нее были сочные губы и очень белые зубы. Ей следовало бы сниматься в рекламе неестественных половых актов, подумал Блейк. "О, - сказала она, - сегодня утром вам поступило четыре звонка от потенциального клиента". "Кто?" "Галиотор, сын", - сказала она. "Масени?" "С таким именем, что еще?" спросила она. "Чего он хочет?" "Он будет говорить только с тобой". Блейк на мгновение задумался. "Я вернусь в офис через полтора часа, если ты немедленно свяжешься с Роджером Кайлером. Если этот Галиотор сможет быть там, я поговорю с ним. " "Хорошо, шеф", - сказала она. Он вздрогнул и не успел ответить, прежде чем она замолчала, ее идеальное лицо и еще более пышная грудь исчезли с экрана. "Похоже, твое желание сбылось — должно произойти что-то интересное", - сказал Блейк the hell hound. Брут поднялся с дивана и покачал головой, его уши хлопнули по черепу, и он сказал: "Я правильно расслышал? Масени для клиента?" "Вы не ослышались". Пес сказал: "Это впервые. Какая проблема может быть у масени, которую не смогли бы решить его собственные люди, и для решения которой ему нужен человек-детектив?" "Мы узнаем примерно через час", - сказал Блейк. "Давайте достанем наше оборудование из шкафа и будем готовы к выходу, прежде чем мистер Кайлер приедет сюда за своей женой". Глава вторая Шестидюймовым щупальцем толщиной с карандаш, которое сошло за его указательный палец, масени постучал по стеклянной лицевой стороне батарейного календаря Блейка. Он пристально посмотрел на детектива, его глубоко посаженные желтые глаза были напряженными, безгубый рот выражал явное неодобрение, и он сказал: "Ваш календарь закончился три дня назад, сэр. Дата не 3,2000 октября, а 6,2000 октября." "Всего четыре дня осталось до десятой годовщины первой высадки масени на Землю", - сказал Блейк, откидываясь на спинку своего изменяющего форму кресла и глядя через стол на инопланетянина. Галиотор Фил удивленно моргнул. "Совершенно верно, сэр. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к вашей неэффективности". "И я не понимаю, какое отношение мой календарь имеет к вашему визиту в мой офис, мистер Галиотор". Наблюдая за пришельцем, Блейк почти мог понять, почему правые чистоземельцы были так яростно настроены против масени. Галиотор Филс представлял собой не самое приятное зрелище: почти семи футов ростом, как и большинство представителей его вида, одетый в янтарную мантию, которая соответствовала цвету его глаз, он выглядел как нечто, сделанное из потеков воска — желтая кожа с блестящим отливом, бугристая, но в то же время грациозная, с выпуклым лбом, глубоко посаженными желтыми глазами, приплюснутым носом, безгубым разрезом рта, руками, состоящими из тонких щупалец вместо пальцев .... Галиотор Филс сказал: "Если вы неэффективны в своей повседневной офисной рутине, возможно, ваша работа следователя была бы такой же небрежной". "Ты просто выбрал мое имя из телефонной книги, или меня тебе порекомендовали?" Спросил Блейк. "О, - сказал Галиотор, - вас рекомендовали, сэр. Очень рекомендовали". Он кивнул своей выпуклой головой, словно соглашаясь с тем, что сказал, но эффект был как у марионетки, которую дергают за ниточки. "Тогда я предлагаю заняться текущими делами. Если вы просто расскажете нам о своей ситуации, о том, что бы вы хотели, чтобы мы для вас сделали, мы сможем —" масени прервал его. "Простите, но это животное обязательно должно оставаться в комнате, сэр?" Он указал волнистым пальцем-щупальцем на Брута, который свернулся калачиком в единственном мягком кресле в комнате, всего в полудюжине футов от Галиотера Филса собственной персоной. "Он?" Спросил Блейк. "Конечно, он должен остаться. Он мой партнер в расследованиях "Адской гончей". Фактически, именно от него мы получили наше имя ". "Это разумное существо?" спросил масени. "Как бы ты отнесся к паре дюжин собачьих резцов у себя в заднице?" Спросил Брут инопланетянина голосом, похожим на скатывание гравия по листу жести. Галиотор Филс беспокойно заерзал на своем сиденье. "Понятно", - сказал он. "Один из ваших сверхъестественных братьев". "Совершенно верно", - сказал Блейк. "В ваших мифах есть несколько очень странных существ", - сказал Галиотор Филс. "Из всех рас, с которыми мы встречались, из всех, кого мы знакомили с их соседями по сверхъестественному миру, я не думаю, что когда-либо видел столь красочную коллекцию—" "Ты и сам довольно колоритный", - сказал Брут. Он поднял свою большую голову с лап. "На самом деле, ты совершенно отвратителен". масени прочистил горло, словно кошка, воющая от голода. "Да, - сказал он, - я полагаю, все дело в перспективе". Брут снова опустил голову на лапы. Джесси, зная, что масени все еще беспокоятся о Бруте, решила, что небольшая успокаивающая речь сейчас сэкономит им время позже. Пока Галиотор Филс не успокоится, он будет трудным клиентом. Трудным потенциальным клиентом. В тот момент Джесси не думала, что они возьмутся за это дело; и он, и Брут были достаточно состоятельны, чтобы быть разборчивыми, и им обоим нужно было что-то, что взбудоражило бы кровь, что-то возбуждающее. Сыновья Галиотера, похоже, были не из тех, кто изменяет своей удаче. Тем не менее, на тот случай, если он может оказаться тем, кого они ищут, Джесси решила не отсылать его сразу, а попытаться успокоить, если это возможно. "Мистер Галиотор, - сказал он, - уверяю вас, вам нечего бояться моего друга Брута". "Ничего", - проворчал Брут. Джесси сказала: "Две тысячи лет назад Брут был человеком, очень похожим на меня, человеком, который согрешил и после смерти сразу же отправился в Ад. Там он превратился в гончую, которую вы видите перед собой, и ему было поручено выполнять определенные обязанности в иерархии нижнего мира." "Интересные обязанности", - сказал Брут, широко улыбаясь, почти пуская слюни. Галиотор Филс беспокойно заерзал в своем кресле. "Обязанности Брута были настолько интересными, по его образу мыслей, что он решил продолжать их выполнять даже после того, как провел в Аду достаточно времени, чтобы искупить свою вину". "Пятьсот лет", - сказал Брут. "По прошествии пятисот лет, отсидев свой срок, Брут мог выбрать либо вечную смерть, либо реинкарнацию. Он отверг и то, и другое и просто остался адским псом". Брут все еще злобно ухмылялся. "Это было восхитительно". "Спустя вторые пятьсот лет, десять столетий после своей смерти, Брут забыл свой прежний облик. Он не мог вспомнить, кем он был, когда был мужчиной, или что он сделал ". "Это тоже хорошо", - сказал пес. Джесси сказала: "Спустя полторы тысячи лет ему надоели его обязанности в Аду, и он начал бродить по Земле в поисках уникального и волнующего, чего угодно, кроме реинкарнации, которая была ему причитающейся". "Было бы тяжело снова стать человеком", - сказал Брут. Галиотор Сын переводил взгляд с человека на собаку, туда и обратно, как будто смотрел теннисный матч. Джесси сказала: "Девять лет назад, через год после того, как вы, люди, впервые вступили в контакт с Землей, я уволилась с работы агента по борьбе с наркотиками в Интерполе и объявила о поиске сверхъестественного партнера, который вложил бы половину средств в создание детективного агентства. Брут откликнулся на объявление." "И с тех пор мы все время были заняты", - сказал пес. Он усмехнулся глубоким горловым смешком. "Вы, люди, причинили больше неприятностей, чем может вынести тысяча детективов". Галиотор Филс неловко поерзал в кресле, сплел свои двенадцать пальцев-щупалец вместе, разжал их, моргнул янтарными глазами и сказал: "Я надеюсь, у вас нет... ну, предубеждения против расы масени. Я знаю, что некоторые из вас, люди, считают, что вам было бы гораздо лучше —" "Нет, нет", - сказал Блейк. "Вы неправильно поняли смысл слов моего коллеги. Мы рады , что вы пришли на Землю; мы процветаем в хаосе. Обычные детективы, те, кто работает над делами, в которых участвуют только люди, зарабатывают очень мало денег, но те из нас, кто специализируется на делах о взаимоотношениях человека с инопланетянами и человека со сверхъестественными существами, преуспевают. Совсем неплохо. " "Я понимаю", - сказал масени. "Не все, вы этого не делаете", - сказала Джесси. "Мистер Галиотор, моя радость по поводу прибытия ваших людей на Землю носит не только финансовый характер. Видите ли, до этого времени, десять лет назад, мне было двадцать семь лет, и мне до слез надоело почти все: моя работа в Интерполе, еда, выпивка, книги, фильмы, вставание, отход ко сну .... Единственными вещами, с которыми мне не было скучно, были марихуана и женщины; я курил первое и баловался вторым, и я был энтузиастом и того, и другого. Однако это была поверхностная жизнь. Затем пришли масени, и все изменилось. Имейте в виду, жизнь была бы оживленной, если бы пришлось иметь дело с одной группой инопланетян, но вы привели с собой двоих, себя и своих сверхъестественных братьев. И вы познакомили нас с третьей группой инопланетян, которые были с нами все это время, с нашими собственными сверхъестественными братьями. За следующее десятилетие я не только заработал значительные деньги, но и пережил чертовски мало скучных моментов ". "До недавнего времени", - добавил Брут. "Да", - сказал Блейк. "До недавнего времени. В последнее время, кажется, один случай похож на предыдущий — жена пытается сбежать с вампиром; муж игнорирует собственную жену, но заключает контракт с суккубом; банши, замешанные в аферах с недвижимостью, пытаются завысить стоимость дома или участка земли; Упырь, заинтересованный в несанкционированном правительством разграблении могил… И Бруту, и мне нужны перемены, и мы, честно говоря, надеемся, что ты тот, кто нам их даст ". "Ну, может быть, это и ничего особенного, сэр", - сказал масени. "Что бы это ни было, - сказал Блейк, - это явно необычно. Насколько я знаю, вы первый масени, который обратился за помощью к детективу-человеку". "Скорее всего", - согласился Галиотор Филс. Он посмотрел по очереди на человека и собаку, поигрывая шестью щупальцами над открытым ртом. Наконец он уронил руку на колени и сказал: "Я очень расстроен, сэр. Мой старший брат умер, и не было надлежащей церемонии". Блейк и Брут обменялись взглядами, и детектив поднялся со стула, чтобы прошествовать за своим столом. "Брат по выводку?" спросил он. "Это означало бы, что другой масени, такой же, как ты, родился в той же выводковой норе на родной планете, в той же семейной грязи, что и ты?" "Даже больше, чем это", - сказал масени. "В данном случае Тессеракс был того же происхождения, что и я, из той же партии яиц. Мы были одного возраста в день вылупления, и мы были близки. " Жирные желтые слезы повисли в уголках глаз инопланетянина, дрожа, как жидкие драгоценные камни, а уголки его безгубого рта опустились. "Тессеракс? Так его звали?" "Галиотор Тессеракс", - сказал масени, кивая. Он едва мог контролировать свое горе, но сдержал подступающие слезы и скрыл печаль в уголках рта, подняв руку и поиграв там шестью маленькими щупальцами. "Как он умер?" Спросил Блейк. "Я обращался к высшим должностным лицам дипломатической миссии масени, - сказал Галиотор Филс, - но не смог получить вразумительного ответа. Неизменно они говорят мне одно и то же — "о естественных причинах", — то есть вообще ничего мне не говорят. Они фальшиво сочувствуют мне, говоря то, чего не чувствуют, говоря, что они хорошо знали его и тоже скучают по нему, говоря, что сами пережили много горя .... Ложь. Я вижу это насквозь ". "Какая у них могла быть причина лгать тебе?" Спросила Джесси, все еще расхаживая взад и вперед, не глядя на Галиотора, не способная взглянуть на него из-за желтых слез, дрожащих на густых, жестких ресницах. "Я полагаю, что они каким-то образом были причастны к его смерти", - сказал инопланетянин, его печаль медленно переходила в гнев, тон его голоса слегка изменился, когда он заговорил. "Масени в посольстве?" "Да", - сказал Галиотор Филс. "Тессеракс работал там; действительно, он был заместителем начальника штаба посольства, вторым по рангу масени на Земле. Он занимал высокое положение, пользовался уважением, достоинством, у него было большое будущее". "В анамнезе не было болезней?" "Нет ничего хуже случайного заражения щупальцами", - сказал масени, глядя на свои руки. "Видите ли, он был сексуально необузданным парнем, и он часто позволял себе спонтанные — ах, вы бы назвали это "ласками", не смазав предварительно свои щупальца от инфекции. Видите ли, наши щупальца - это, безусловно, самая тонкая часть нашей анатомии. " "Сколько лет было Тессераксу?" Спросил Блейк, краем глаза глядя на двенадцать маленьких щупалец масени. "Восемьдесят шесть земных лет", - сказал Галиотор Филс. "Но поскольку мы живем намного дольше вас, я должен перевести это как, скажем, ранний средний возраст". "Не настолько взрослая, чтобы просто свалиться", - сказал Блейк. "Вряд ли", - сказал Галиотор Филс. Блейк сказал: "Но, несомненно, люди, с которыми он работал в посольстве, были сливками общества масени. Ваши дипломатические сотрудники - это не головорезы, лопухи, воры или убийцы, не так ли?" "Нет, нет!" Сказал Галиотор Филс. Его желтое лицо приобрело едва уловимый зеленоватый оттенок, свидетельствовавший о смущении. Он был явно расстроен тем, что детектив вообще мог предположить подобное, как будто это было не просто оскорблением дипломатического персонала, но и самой расы, а также сына Галиотера. "Уверяю вас, это джентльмены первой масти, все они прошли интенсивную проверку на наличие психологических отклонений. В конце концов, их функция очень деликатна: внедрение цивилизации масени, установление торговых и философских отношений с низшими, высшими и равноправными галактическими расами. Они, должно быть, в здравом уме." Джесси вернулся к своему столу и обеими руками вцепился в спинку своего изменяющего форму стула; она обхватила его пальцы. Он сказал: "Тогда как вы можете подозревать этих людей в убийстве?" "Я сказал, что, по моему мнению, они каким-то образом причастны к его убийству, но я не говорил, что они это совершили". "Называй вещи своими именами", - прорычал Брут. Галиотор Фил посмотрел на пса и спросил: "Что?" "Выражайся яснее", - предложила Джесси. "Я думаю, что мой старший брат умер каким-то нетрадиционным способом, и что посольство пытается скрыть это". Инопланетянин поерзал в своем кресле, слишком большом для него, и спросил: "Так лучше?" Блейк предпочел не отвечать на это, но снова начал расхаживать по комнате. Через несколько мгновений он сказал: "До сих пор вы не дали нам оснований полагать, что люди в вашем посольстве лгали вам. Конечно, вы предпочитаете не верить, что он умер естественной смертью, но, похоже, это всего лишь мнение. Мистер Галиотор, когда человек теряет любимого человека, горе иногда делает принятие реальности слишком невыносимым, а фантазии параноика... "Есть ряд причин, по которым я подозреваю, что мне не сказали правду о смерти Тессеракса", - сказал масени, немного рассердившись. "Назови одно", - сказал Брут. "Я нахожусь на Земле с целью социологических исследований вместе с несколькими сотнями коллег. Группа ваших ученых была доставлена на нашу родную планету в обмен на привилегию неограниченного обучения здесь, на Земле. Мы с Тессераксом часто виделись. Все в посольстве Лос-Анджелеса знали, что я здесь, кем я был, как сильно я любил Тессеракса. И все же, когда он умер, меня не уведомляли, пока он не пробыл три недели в могиле! " "Бюрократическая волокита, бумажные ошибки, неловкость на высоких должностях", - сказал Блейк в качестве объяснения. "Это институт, присущий вашей собственной расе", - сказал Галиотор Филс. "У нас нет "бюрократической волокиты" в нашем собственном правительстве". "Тогда это честная оплошность". "Я не могу поверить, что все пятьдесят сотрудников Тессеракса в посольстве Лос-Анджелеса могли забыть меня. Один, да, или даже дюжина. Но, конечно, не все из них, сэр". "Что еще?" Спросил Брут. "Каждый раз, когда я пытаюсь записаться на прием к врачу посольства, который должен был лечить Тессеракса, я получаю отказ. Он всегда занят с пациентами, или в отъезде, или на операции, или еще где-то ". Галиотор Фил обеими руками вытер свои огромные глаза, его щупальца извивались, словно снимая усталость. "Я пытался чему-то научиться у сверхъестественных масени, которые приходят и уходят в посольстве, но и там я проиграл. Они скормили мне ту же реплику, что и сотрудники посольства, как будто они изучали тот же сценарий ". Джесси выдвинул свой стул, меняющий форму, и снова сел за стол, подождал, пока стул перестанет булькать и будет надежно подогнан к нему, затем сказал: "Вы думаете, что масени и сверхъестественные существа масени в посольстве сотрудничают, чтобы скрыть что-то о смерти вашего старшего брата?" "Да. Я знаю, как странно это звучит. Хотя духи могут научиться гармонично уживаться с существами из плоти и крови, и наоборот, они редко представляют такой монолитный фронт по какой-либо конкретной теме ". "Интересно", - сказала Джесси. "Своего рода заговор между реальным и духовным миром". "Одна вещь", - прорычал Брут. Галиотор Фил посмотрел на пса. "Да?" "Я мало что знаю о мифологии масени", - сказал Брут. "Когда один из вас умирает, что происходит с "душой"?" "Любая из дюжины разных вещей", - сказал Галиотор Филс. "Тессеракс мог стать призраком, очень похожим на тех, в кого вы, люди, верите. Или он мог быть превращен в Огромное Дерево, которому было поручено терпеть пытки разумного неодушевленного существа перед повторным воплощением — ах, это становится трудно объяснить в терминах, понятных вам, людям. " "Сейчас это не имеет значения", - сказала Джесси. "Короче говоря, Тессеракс вернулся бы в той или иной форме, и ты бы знал об этом". "Совершенно верно", - сказал инопланетянин. "Сразу же после того, как я узнал о его смерти, я заплатил за постоянный звонок по сети связи преисподней, чтобы он первым делом пришел ко мне. Он не ответил. Он бы сделал это, если бы мог. Поэтому—" "Возможно, он не мертв", - предположила Джесси. "В глубине души я надеюсь, что это правда", - сказал Галиотор Филс, положив руку на живот, чтобы указать на источник своих эмоций. "Однако я также боюсь, что с ним случилось нечто даже худшее, чем смерть". "Например?" Спросил Брут. Инопланетянин внезапно встал, возвышаясь почти до потолка, и вытянулся из мягкого кресла, как бумажный аккордеон, растянувшийся во всю длину. Он склонился над столом Блейка, положив ладони на промокашку, его двенадцать щупалец бешено извивались, и он сказал: "Боюсь, мистер Блейк, что Тессеракса похоронили без надлежащей церемонии, и что его душа — его душа рассеялась". Последние несколько слов прозвучали сдавленным вздохом. После этого зрелища все замолчали, пока Галиотор Филс не смог прийти в себя. Его лицо побледнело, а все тело застыло в скрюченной, напряженной позе. Наконец инопланетянин сказал: "Прости меня за то, что я так расчувствовался". "Все в порядке", - сказал Блейк, не в силах встретиться взглядом с существом. "Ты можешь продолжать? Можете ли вы объяснить, что именно вы имели в виду, когда сказали, что душа Тессеракса, возможно, была рассеяна?" Галиотор Фил поморщился, ужасное зрелище на его почти невыразительном желтом лице. "Да, конечно. Видишь ли .... Мифология масени гласит, что, если не соблюдать определенные процедуры погребения, душа умершего просто распадется. Он никогда не вернется в другой форме, у него не будет духовной жизни. Он будет, очевидно, мертв. Поскольку это долгое время было верованием масени, тысячелетней давности, это стало фактом. Как вы знаете, сверхъестественное находится во власти человеческого творения, точно так же, как человечество находится во власти творений духов. Это замкнутый круг. Бог создал нас, а мы создали Бога, что-то вроде вашей загадки: что появилось раньше, курица или яйцо?" "Теоретически, - сказал Брут, - ты завел нас в еще один тупик". Галиотор Фил посмотрел на пса сверху вниз и спросил: "Как же так?" "Вы сказали нам, что люди из вашего посольства не были убийцами. И все же, если они намеренно отказали Тессераксу в надлежащей церемонии погребения, они убили его душу, если не физическое существо". Масени снова сел, вжимаясь в слишком маленькое для него сиденье, поправляя свою желтую мантию, вытирая лицо обеими руками. "Я обдумал это очевидное противоречие, прежде чем прийти сюда". "И ты можешь это объяснить?" Спросила Джесси. Галиотор Филс откинулся на спинку стула. "Единственная причина избавиться от Тессеракса, как физически, так и духовно, заключалась бы в том, чтобы удержать его от разглашения какой-то тайны, которую мое правительство считает опасной. Позволив его душе рассеяться, они заставляют его замолчать даже после смерти, когда обычно он мог бы вернуться, чтобы разоблачить их. Если бы он владел тайной надлежащего масштаба, возможно, людей из посольства удалось бы втянуть в такое отвратительное преступление." "Ранее вы сказали, что их специально тестировали на наличие психологических дефектов. Разве способность убивать не была бы дефектом?" Спросила Джесси. Галиотор Фил уставился в пол и долгое время ничего не говорил. Когда он, наконец, нашелся, что сказать, это прозвучало тихим детским голоском, мягким и отстраненным: "Я больше не знаю, что и думать". Брут спросил: "Где похоронен твой старший брат?" Галиотор поднял глаза. "Кладбище масени, недалеко от Лос-Анджелеса. Почему вы спрашиваете?" "Возможно, потребуется отправиться туда в ходе расследования", - сказал Брут. "Значит, вы возьметесь за это дело?" "Мы возьмем это", - сказала Джесси. Инопланетянин снова встал, на этот раз воодушевленный, и сказал: "Как я могу выразить свою благодарность?" "Назначьте нам солидный аванс", - сказал Брут. "Да", - сказала Джесси. "В любом случае, это будет началом". Глава третья Хелена была обнажена, когда протянула руку и ответила на звонок видеофона, ее большая грудь на мгновение коснулась сканера видеосъемки, прежде чем она откинулась назад. Она взглянула на ошеломленное лицо на экране и, прежде чем звонивший смог прийти в себя, передала трубку Джесси. "Это тебя", - сказала она. "Майер Хэнлон перезванивает на звонок, который вы отправили его робосекретарю". Джесси поднялась с неубранной кушетки и скользнула в изменяющее форму кресло за его столом. Он тоже был обнажен и вздрогнул, когда прохладный пластик коснулся его. "Уже за полночь, Майер. Когда я звонил твоей механической девушке в пятницу, я не думал, что ты получишь мое сообщение так скоро". Майер тяжело сглотнул и сказал: "С тех пор как я перешел от прямого сыска к этим сверхъестественным делам, мне пришлось работать по ночам, как и тебе. Так много людей, с которыми ты имеешь дело в этих делах, выходят на улицу только ночью. " Он заколебался, вытянул шею, словно пытаясь заглянуть за пределы Джесси, и сказал: "Послушай, Джесс ..." "Да?" "Это была Хелена?" "Это было". "Знаешь, я видел Хелену только по телефону - и то только в лицо. Я имею в виду, я не знал, что она такая ... такая ... такая..." "Динамит", - сказала Джесси. "Точно!" Майер просиял. "Она — замужем?" "Она не верит в брак", - сказала Джесси. "Замечательно! Ты не знаешь, она что-нибудь делает в пятницу?" "Майер, ты должен знать, что Хелена - беззастенчивая сексистка. Похоже, она не может наладить нормальные отношения с мужчиной, потому что думает о нас как о сексуальных объектах и не более того ". "Отлично, отлично!" Сказал Майер. "Теперь насчет пятницы —" Позади Джесси протяжно и низко взвыл Брут, а Хелена вскрикнула от того, что звучало как удовольствие. "Брут, ради Бога, держи себя в руках, пока я говорю по телефону, ладно?" Попросила Джесси. Майер выглядел шокированным. "Вы имеете в виду вас троих… Что она позволяет Бруту… Я имею в виду, что она ..." "Как и у многих современных женщин, - терпеливо объяснила Джесси, - у Хелены католические вкусы. Ей нравятся любовники из плоти и крови, а также несколько сверхъестественных существ". "Но Брут!" - сказал Майер. "Майер, давай вернемся к делу", - сказал Джесси, почесывая свою голую безволосую грудь. "У тебя есть что-нибудь для меня?" Хэнлон просмотрел какие-то записи на своем столе. "Немного", - сказал он. Очевидно, его мысли все еще были о Хелене. "Все равно скажи мне". "Ну, вы хотели знать, обращался ли кто-нибудь ко мне по поводу пропавшего масенийского дипломата по имени Галиотор Тессеракс, и вы сказали, что заплатите за информацию. Это верно?" "Двадцать кредитов", - сказала Джесси. "Я больше думал о сорока", - сказал Майер. "Продолжай и подумай о сорока. Это стоит не больше двадцати. Тогда должен ли я пополнить твои счета двадцатью?" Майер колебался всего секунду. "Хорошо". Джесси подняла крышку компьютерной банковской клавиатуры, установленной на крышке его стола, и он набрал имя Майера. - Какой номер вашего счета? - спросил я. "Это 88-88-34-34567", - сказал Майер. Джесси напечатала это следующим, затем перевела покупательную способность на двадцать кредитов на счет Хэнлона, закрыла крышку и снова посмотрела на экран видеофона. - Итак, что у тебя есть? - спросил я. "Ну, - сказал Хэнлон, - мне никто не рассказывал об этом парне Тессераксе. Тем не менее, ко мне обратился масени по имени Пелинори Конес и попросил найти его выводковую сестру Пелинори Меса. Так что, похоже, что пропал не один дипломат." "Эта пропавшая женщина — она тоже была в посольстве Лос-Анджелеса?" "Да", - сказал Майер. Он был невысоким, крепко сложенным мужчиной, который обычно сильно потел. Сейчас, сидя там и думая о Хелене, он обливался потом и запускал свой видеомагнитофон. "Как вы пришли к этому делу?" "Меньше, чем нигде", - сказал Хэнлон. "Каждый потенциальный источник информации замолкает, когда я обращаюсь к ним. Мне дважды угрожали и говорили отказаться от этого дела, иначе ". "Ты сдаешься?" "Угрозы были довольно подробными - и ужасными", - сказал Хэнлон. "Значит, ты сдался". "Давайте просто скажем, что я больше не вкладываю в это свое сердце". "Когда к тебе пришла эта Пелинори?" "Неделю назад", - сказал Майер. "И его сестра только что исчезла?" "За неделю до этого, две недели назад". "Что-нибудь еще для меня, Майер?" "Ничего подобного я не могу придумать. Послушай, Джесс, ты работаешь над чем-то похожим на эту штуку с Пелинори?" "Ты действительно хотел бы знать?" Спросила Джесси. "Пополните мой счет сорока единицами, и я точно расскажу вам, что у меня на уме". Майер нахмурился. "Я не хочу этого знать, но все равно спасибо. Но, Джесс—?" "В чем дело, Майер?" "Не могли бы вы спросить Хелену о пятнице?" "Говори за себя, Джон". Хэнлон снова нахмурился, морщины на его щеках стали глубже, губы сложились бантиком. "Джон?" спросил он. "Кто такой Джон?" "Не бери в голову, Майер. Я только имел в виду, что тебе придется поговорить с самой Хеленой. Она очень жесткий человек, и ей не нравятся косвенные подходы ". "Может быть, я позвоню ей завтра", - сказал Майер. Джесси кивнула и повесила трубку. Когда он повернулся в своем кресле, то обнаружил Хелену лежащей посреди кровати с широкой улыбкой на лице, ее волосы были в полном беспорядке. Брут свернулся калачиком в одном из мягких кресел, положив большую голову на лапы. "Я думаю, у нас есть зацепка", - сказала Джесси собаке. Он объяснил, что сказал Хэнлон. "Если бы это был единичный случай нечестной игры, изолированный инцидент, его было бы трудно раскрыть. Но если другие масени, кроме Тессеракса, исчезли, возрастает вероятность утечки информации в системе безопасности посольства." "Чем больше секрет, тем труднее сохранить его в секрете", - согласился Брут, фыркая, как лошадь, чтобы очистить свои черные ноздри от белого тумана, который поднимался над ним и висел в воздухе, как густой дым. "Избыток эктоплазмы", - объяснил он. Хелена села в постели и сказала: "Говоря об избытке эктоплазмы, я хочу, чтобы ты подстригла эти когти". Брут изучил свои когти свирепыми красными глазами и сказал: "Они мне нужны". "Нет, у тебя тоже нет", - сказала Хелена. "Ты можешь вырастить их или уменьшить по своему желанию, так что не пытайся передать мне подобную фразу. По сути, ты садист, Брут. Но я не мазохист." Брут широко ухмыльнулся. "Ну, теперь, я думаю, я бы с этим не согласился. Я думаю, у тебя есть немного—" "Сейчас 1:30 ночи", - перебила его Джесси. "Если мы поторопимся, то сможем втиснуть несколько часов работы до окончания рабочего дня". "Я думаю, что над этим делом мы можем работать даже после рассвета", - сказал пес. "Здесь задействован сильный элемент из плоти и крови, а также сверхъестественный". "Ты прав", - сказала Джесси. "Мы собираемся посмотреть на эту Пелинори Конес?" спросила гончая. "Я думаю, это был бы тупик", - сказал детектив. "Мы бы просто занялись другим клиентом". "Что ж, - сказала Хелена, - если ты не собираешься отправляться в путь прямо сейчас, у тебя ведь есть время для небольшой тренировки в дневное время, не так ли?" Она ухмылялась более порочно, чем когда-либо мог Брут. "Полагаю, что да", - сказала Джесси. "Я буду наблюдать", - прорычал адский пес. "Черт возьми, так и будет", - сказала Хелена. "По крайней мере, пока ты не сделаешь что-нибудь с этими когтями". Глава четвертая Когда Джесси и Брут прибыли в кафе "Четыре мира" незадолго до трех часов ночи, группа чистокровных землян проводила марш протеста на улице. в этом не было ничего необычного: чистокровные земляне всегда проводили какие-то демонстрации в Четырех Мирах или вокруг них. Они были такой же частью кафе, как фасад из радужного камня в родном мире масени и четыре большие пальмы, росшие на его плоской крыше. Здесь люди из плоти и крови и сверхъестественные существа с двух разных планет встретились, чтобы пообщаться и установить всевозможные контакты. Во всем Лос-Анджелесе нет места, способного соперничать со смесью типов, которые покровительствовали Четырем Мирам: мужчины и женщины масени, люди-мужчины и женщины, вампиры, оборотни, призраки, баньши в более спокойные моменты, големны, ведьмы, упыри, способные контролировать свои более отвратительные привычки, и большое разнообразие сверхъестественных существ масени. Конечно, крестоносцы, фанатики, подобные чистокровным землянам, нацелились на Четыре Мира, как жадные юристы, слетевшиеся на аварию флаттера. "Ты же не собираешься туда, правда?" - спросил кто-то, хватая Джесси за руку. Он посмотрел вниз и увидел милую седовласую старушку в шелковом платье с рисунком из подсолнухов. Ее место было где-то в прошлом веке. Он улыбнулся и сказал: "Да, была". "О, но это ужасное место", - сказала пожилая леди. "Откуда ты знаешь?" спросил он, не в силах удержаться, чтобы не услышать всю ее реплику. "Ты когда-нибудь была внутри?" "Я бы умерла первой!" - сказала она. "На самом деле это очень респектабельное место". "Чужеземцы отправляются туда". "Масени?" спросил он. "Они, да, и другие". Джесси убрала свою руку с его плеча — задача не из легких, поскольку она присосалась, как пиявка, — и он примирительно похлопал ее. "Я могу заверить тебя, мама, что лучшие люди тоже отправляются туда. Буквально на днях вечером я провел полчаса, разговаривая с Богом; Он сидел за соседним столом, отец, а не сын. " "Я знаю, я знаю", - простонала пожилая леди, совершенно расстроенная, цепляясь за руку детектива так же яростно, как минуту назад цеплялась за его рукав. "Я видел фотографии в газетах и на страницах сплетен. Вот Он, такой большой, как вам заблагорассудится, с потаскушкой под руку, пьет и смотрит это скандальное шоу на сцене…. Что происходит с моралью в наши дни? Если даже Бог развращен, на что нам надеяться? " "Он не был развращен", - объяснила Джесси. "Разве ты не читал книги масени или не проходил гипнокурс "Природа человека и миф"? Бог в такой же степени наше творение, как и мы его. Он такая же жертва обстоятельств, как и мы. " "Скажи старой суке, чтобы проваливала", - сказал Брут со стороны детектива, его красные глаза горели. Пожилая женщина посмотрела мимо Джесси на собаку и содрогнулась. "Зверь из Ада", - сказала она. "Точно", - сказал Брут. Он показал множество зубов. "Я вижу, что с тобой бесполезно разговаривать", - сказала старая женщина Джесси. "В мужчине должна быть хотя бы искра праведности, если он хочет услышать и познать правду". Она отвернулась от него, ее туфли на резиновой подошве заскрипели по пластиковому тротуару, и она догнала других чистоземцев, которые дошли до конца квартала и поворачивали обратно, чтобы еще раз зайти в "Четыре мира". "У тебя есть это непреодолимое желание поговорить с заньями", - сказал Брут. "Мы никогда не сталкиваемся с группой чистых землян, мимо которых ты проходишь; ты всегда должен остановиться и перекинуться с ними парой слов". "Они завораживают меня", - сказала Джесси. "Иногда я думаю, что ты мог бы стать одним из них, если бы тебя слегка подтолкнули", - презрительно сказал адский пес. Джесси проигнорировала насмешливое замечание пса. После полутора тысяч лет в Аду Брут не мог упустить шанса насмехаться или быть снисходительным; все эти столетия проклятия сильно повлияли на него. Он сказал: "Чистоземельцы на грани шока; если бы они были хоть на волосок больше расстроены высадкой масени и всем, что последовало за этим, они были бы в одном из домов. У меня никогда не будет возможности увидеть настоящих шокианцев, но я могу получить представление о том, какими они должны быть, изучая чистокровных землян." "Откуда такой интерес к Шокерам?" Спросил Брут. "Ты знаешь почему. Мои родители - шокеры". "О, да", - сказал Брут. "Я забыл". Но он вовсе не забыл. Он просто искал еще что-нибудь, над чем можно было бы посмеяться. "Они вздрогнули, когда масени коснулись земли, пара ворванцов с широко раскрытыми глазами". Джесси наблюдала за приближающимися чистоземельцами. "Это верно". Первые межзвездные корабли масени совершили посадку десять лет назад, во вторую неделю октября 1990 года. В течение года население Земли — независимо от национальности, расы, этнической группы или образования — было примерно разделено на три типа реакций. Во-первых, были те, кто был глубоко потрясен этими событиями, но кто смог справиться с ними и изменить характер своей жизни и границы своего восприятия Вселенной. Они составляли около сорока пяти процентов населения. Еще сорок пять процентов просто не смогли приспособиться. Это были Шокеры. Они были потрясены осознанием того, что человечество не самый разумный вид из существующих, факт, который ученые предсказывали годами, но который шокеры всегда отвергали как "обман", или "чушь", или "дерьмо", или "ересь", или "сумасшествие". Они были потрясены еще больше, узнав — благодаря масени, — что сверхъестественный мир действительно существует, что обитатели кошмара реальны. И они были раздавлены, обнаружив, что Бог — Яхве, Христос, Будда, Сатана, Мухаммед, кто угодно — был не совсем тем существом, о котором они всегда думали. Были разбиты не только их патриотические и расовые убеждения, но и их духовная вера… Шокеры вели себя одним из трех способов: неконтролируемая ярость, приводившая к убийствам, бомбардировкам, изнасилованиям и буйству ненаправленного насилия; как они всегда поступали раньше, отказываясь признавать, что масени существуют или что их мир вообще изменился, независимо от того, насколько сильно этот изменившийся мир влиял на их фантазии; или они просто впадали в кататонию, уставившись в другой мир, неспособные говорить, не способные прокормить себя или контролировать свои функции тела. Культурный шок, тяжелый, ужасный. Ученые космической программы давно предполагали масштабы такой болезни, если инопланетная раса когда-нибудь будет обнаружена, но никто из них не представлял, насколько далеко зайдет болезнь. "Ты собираешься вечно проливать за них кровь?" Спросил Брут. "Ты что, никогда не слышал о "выживании сильнейших"? Оплакивал ли кроманьонец неандертальца?" "Это были мои родители", - сказал Блейк. "Мои мать и отец. Если бы они могли просто принять перемены, хоть немного—" "Тогда они были бы чистокровными землянами", - сказал Брут. "Тебе бы это понравилось?" "Думаю, что нет". Поначалу у Чистых землян не было названия, и они не подчинялись никакой центральной организации; на создание этой разработки ушло пять лет. Но все они были похожи друг на друга и могли слаженно функционировать как группа; Лига Чистой Земли была неизбежным результатом высадки масени. Те граждане, которые не сошли с ума, но также не смогли справиться с ситуацией, около десяти процентов населения планеты, выступали за прекращение отношений между людьми и масени и возвращение к более простой жизни. Они, конечно же, были обречены на вымирание. Их собственные дети, более привыкшие видеть масени и сверхъестественных существ на улицах, отдалялись от старших; последующие поколения отдавали на это Дело все меньше и меньше тел. "Вперед!" - подгонял адский пес, подбегая к главной вращающейся двери "Четырех миров". "Они почти вернулись". Джесси посмотрела на разношерстную толпу чистокровных землян, увидела старую леди в платье цвета подсолнухов, стоящую во главе шествия, вздохнула и последовала за Брутом в Четыре Мира. * * * Шамблер, одна из сверхъестественных масени, была нынешней хозяйкой кафе "Четыре мира". Она поприветствовала Джесси и Брута, когда они вошли в богато украшенное фойе. Ковыляя к ним, ее бесформенное лицо пульсировало бесчисленными бугристыми вариациями, она сказала: "Добро пожаловать в Четыре Мира. Могу я проверить ваше пальто, сэр?" "Я оставлю это себе, спасибо", - сказала Джесси, не потрудившись снять сшитую на заказ кожаную куртку. "Ты новенькая, не так ли?" "Да, это я", - сказал Волочащийся. "Меня зовут Мейбл, сэр". "Мейбл?" Спросил Брут. "Ну, не совсем Мейбл", - признался Волочащийся. "Но мое настоящее сверхъестественное имя масени состоит из восьмидесяти шести символов, и оно действительно не подходит для общения человека с масени". "Я вижу это", - сказала Джесси, наблюдая, как формируется и преображается лицо Волочащегося Человека, пятнистая коричнево-черная масса гнилого пудинга без глаз, носа или рта, без ничего, кроме бесчисленных, меняющихся бугристых выступов. "Могу я присесть к вам, сэр?" Спросила Мейбл. "Мы здесь, чтобы встретиться с мистером Канасториусом", - сказала Джесси. "Ах, да, очаровательный маленький демон", - сказала Мейбл, слегка кланяясь в "пояс", ее триста фунтов слегка колыхались, как масса густого желе, ищущая форму, более гармонирующую с гравитацией. "Это он", - сказала Джесси. "Сюда, сэр", - сказала Мейбл, ковыляя прочь по зеркальному фойе, контрастирующему с элегантностью люстр из радужного камня, пальм в горшках, сверкающего пола и колонн масени ручной работы. Она подвела Джесси и Брута к двери главного зала клуба и остановилась у стойки с чаевыми, ожидая, когда Джесси расщедрится. Он набрал "МЕЙБЛ" на клавиатуре банковского компьютера и спросил: "Какой номер твоего счета, Мейбл?" Шатающаяся женщина, казалось, была смущена этой финансовой операцией, и она сказала почти скромно: "Мой номер MAS-55-46-29835, сэр, и я благодарю вас за вашу щедрость". Джесси набрал номер, перевел пять кредитов на свой счет, затем приложил отпечаток своего большого пальца к планшету сканера, чтобы завершить чаевые. Когда он закончил, он сказал: "Могу я задать личный вопрос?" Мейбл слегка вздрогнула, по ее телу прошла очередная серия бугристых изменений, и она спросила: "Что, сэр?" "Как Бродяжка тратит свои кредиты? Что она покупает?" Волочащаяся расслабилась, как будто ожидала чего-то гораздо более личного, чем это, и почувствовала облегчение… "Согласно мифу масени, - сказала Мейбл, - Бродяга - это ночной бродяга, который приходит за маленькими детьми, которые плохо вели себя днем. Бродяга стонет у их окон". Мейбл остановилась, сгорбилась и громко застонала. "Понятно", - сказала Джесси. "Или Волочащийся Бродяга пытается взломать двери их спален. Он прячется в их шкафах и выскакивает на них. Если они выходят после наступления темноты, когда их не должно быть, Волочащийся Волок их домой, ужасно рыча у них за спиной. " Она снова наклонилась и свирепо зарычала. Брут зарычал в ответ. Мейбл снова встала и вздохнула. "Однако с тех пор, как мы, сверхъестественные существа, и масени из плоти и крови установили обычные отношения — столетия назад, — закон не разрешает нам без разбора терроризировать детей. Теперь мы должны соответствовать системе обмена денежными услугами, как обычные граждане из плоти и крови. Мы должны давать рекламу родителям, которые не возражали бы, чтобы их детей время от времени пугали, — и мы должны платить им за привилегию стонать у окна их отпрыска, или гоняться за ним по темной улице, или прятаться в его шкафу, чтобы наброситься на него ". "И вы не можете справиться с этим — с этим терроризированием молодежи?" Спросила Джесси. "Ты знаешь, как это бывает", - сказала Мейбл, пожимая бесформенными плечами. "Миф о Ковыляющем ведет к реальности Ковыляющего. Мифы говорят, что наше стремление - терроризировать; следовательно, на самом деле мы вынуждены делать именно это. Однако теперь мы должны выйти и работать, зарабатывать кредиты, чтобы заплатить за удовлетворение этого стремления ". Вспомнив, что сказал граф Славек ранее, Джесси спросила: "Как ты думаешь, было ли лучше до того, как люди установили отношения со сверхъестественными, до того, как они узнали о твоем существовании?" "Определенно нет", - сказала Мейбл. "О, конечно, у меня сейчас проблемы, но тогда у меня были проблемы и похуже. Видите ли, я мог бы выбирать парней для устрашения, но если один из этих сопляков помешан на историях о привидениях, он мог бы знать подходящее заклинание или молитву, чтобы уничтожить меня. Несколькими словами он мог навсегда покончить со мной; так говорилось в мифах, так что это было правдой. Однако теперь, после установления дружеских отношений между людьми из плоти и крови и сверхъестественными существами, были приняты законы, не допускающие попадания таких смертоносных материалов в руки детей. Очень немногие дети теперь знают эти молитвы. И прежде чем вы заплатите родителям за право пугать их детей, вы можете потребовать и получить доказательства и гарантии в форме залога и контракта, что сопляк не знает никаких песнопений, которые могут причинить вам вред. О, конечно, быть Волочащим ноги Бродягой сейчас более обыденно, чем когда—то, но это также значительно безопаснее. " "Понятно", - сказала Джесси. "А теперь, сэр, могу я проводить вас к столику мистера Канасториуса?" "Да, пожалуйста". "Иди сюда", - сказала Мейбл, ковыляя через зеркальную дверь в сам клуб. Сама того не желая, она выдала Джесси одну из самых хриплых реплик, которые он когда-либо слышал, но он удержался от попыток тащиться как Волочащийся. Они с Брутом прошли, как ходили всегда, в огромный круглый ночной клуб, мимо овальной сцены в центре зала, где странный набор сверхъестественных существ из числа людей и масени играли музыку из разных миров, между столиками с разноцветными посетителями, к задней кабинке, в тени, где их ждал мистер Канасториус. "Мой старый друг, липучка!" Воскликнул Канасториус, вставая со своего места и протягивая руку через столик в кабинке, чтобы пожать Джесси руку. "Как дела, Зик?" спросил детектив, принимая чешуйчатую четырехпалую перчатку и покачивая ею вверх-вниз. "Процветающая!" Сказал Зик, улыбаясь, довольный собой, его роговые губы приоткрылись, обнажив сотню крошечных, острых как бритва зубов и длинный, беспокойный, зеленый язык. "Торговцы грехом всегда были популярны и богаты. Теперь, когда грех легализован, мы еще популярнее и богаче, чем когда-либо ". Он посмотрел на Брута, когда адский пес забрался на скамейку рядом с Джесси, и спросил: "Как поживает мой друг, кошмарный зверь?" "Хочу пить", - проворчал Брут. "Мы можем где-нибудь выпить в этой дыре?" "Совершенно верно!" Сказал Канасториус. Он нажал кнопку внутренней связи рядом с кабинкой и заказал им напитки. "Это на мне", - сказал он, набирая что-то на клавиатуре под интеркомом и прижимая руку к панели сканера. "Спасибо тебе, Зик", - сказала Джесси. "Он может себе это позволить", - сказал Брут. Демон повернулся к адскому псу и ухмыльнулся. "Ты всегда был тем же старым ублюдком, да, Брут? Я думаю, ты был самым сварливым адским псом, с которым я когда-либо работал ". "Вы двое были в Аду вместе?" Спросила Джесси. "Конечно", - сказал Канасториус. "Разве ты не знал?" "Я этого не делал, нет". "Мы работали вместе— сколько это было, пятьдесят лет?" "Вечность", - сказал Брут. "Пятьдесят лет", - сказал Канасториус, кивая своей маленькой круглой чешуйчатой головой в знак согласия с самим собой. "Я полагаю, мы работали над проектом по развращению нравственности девочек-подростков". "Исследовательская группа", - сказал Брут. "Интересная работа", - сказал Канасториус. "Что-то вроде мозгового центра с некоторыми полевыми исследованиями из первых рук". "Возбуждающе", - согласился Брут. Тибетская женщина-волчица принесла им напитки. Она была почти шести футов ростом, хотя ходила слегка сутулясь из-за особенностей своих задних конечностей. Одетая только в свою серебристую шкуру, она была довольно хорошенькой, с восемью голыми сосками, слегка нарумяненными вдоль ее мягкого живота. Они потягивали свои напитки и наблюдали за ней, пока она не скрылась из виду среди столиков. "Что ж, должно быть, это странное дело, над которым ты сейчас работаешь, мой друг-частный детектив", - сказал демон Канасториус, первым пришедший в себя после непреднамеренного заклинания, наложенного женщиной-волком. нависшая над ними. "Это необычно", - призналась Джесси. "Не хочешь рассказать мне об этом?" "Нет". "Вместо этого, почему бы тебе не рассказать нам об этой горячей малышке, которая направляется сюда, чтобы поговорить с нами?" Предложил Брут, поднимая морду от тарелки с напитком и глядя через стол на демона. Капельки жидкости повисли на его щетинистом сером меху на морде, блестя, как капли росы. Канасториус потянулся за кренделем из миски в центре стола, взял один и тут же уронил. "Это так неловко, когда у тебя нет большого пальца", - сказал он извиняющимся тоном. "Я бы хотел, чтобы у меня был какой-нибудь большой палец, но мифы говорят, что демоны четырехпалые. И эти длинные когти тоже не помогают, если речь идет о координации". "Насчет девушки", - сказал Брут. Канасториус кивнул, взял крендель, откусил от него и проглотил, не жуя. "Когда вы позвонили мне из своего офиса пару часов назад, - сказал он, - я знал, что одна из моих девушек сможет помочь вам за подходящую цену, но я не был уверен, какая именно". Канасториус управлял примерно пятьюдесятью суккубами, которых он сдавал в аренду похотливым мужчинам и женщинам из плоти и крови. "Потом я вспомнил Гейлу". "Красивое имя", - сказала Джесси. "Великолепная девушка", - сказал Канасториус. "Она строго односторонний суккуб". "В один конец?" Спросила Джесси. "Ты не знаешь о суккубах?" - спросил демон, доедая крендель и потянувшись за другим. Он уронил его. "Мне он никогда не требовался", - сказала Джесси. "Ну, односторонний суккуб - это тот, кто может быть только мужчиной или женщиной. Как вы, возможно, знаете, большинство суккубов могут выглядеть как чувственные женщины, когда они в постели с мужчинами, и как мужественные мужчины, когда они в постели с женщинами. Они передают сперму от одного человека-любовника другому чередующимся и довольно нечестивым образом. Однако иногда, поскольку этого требует миф, вы находите суккуба, который не может менять форму, который может быть только одного пола. Гейла такая; она может быть только женщиной. " "Для нас это имеет какое-то особое значение?" Спросила Джесси демона. "Да", - сказал Канасториус. "Когда вы позвонили мне, вы сказали, что вам нужно какое-то сверхъестественное существо, имеющее доступ на территорию посольства масени, что вам нужен информатор, который мог бы получить определенную закрытую информацию — не ту, которая ограничена законом, а по бюрократическому разрешению ". "Это верно", - сказала Джесси. "Ну, Гейла работает по контракту с Уиллардом Эймсом, атташе-человеком посольства масени в Лос-Анджелесе. Она спит с ним почти каждую ночь. И поскольку она односторонний суккуб, она достаточно порочна, чтобы обмануть его. Видите ли, односторонние суккубы по какой-то причине, возможно, из-за того, что они чувствуют себя неполноценными, гораздо более порочны, чем их двухсторонние братья. Или сестры. Или что угодно еще. " Как только Канасториус закончил, потрясающе красивая женщина-подросток подошла и сказала: "Привет, Зик!" Она погладила демона по чешуйчатой голове и скользнула в кабинку рядом с ним, прямо напротив Брута и Джесси. Ей было около пяти футов двух дюймов без каблуков, и она весила сто фунтов. Ее волосы были рыжими и заплетены в две косички, которые ниспадали до середины спины. Ее лицо было детским, херувимским и чувственным одновременно: полные губы, но брекеты на зубах, круглые щеки, огромные голубые глаза и густые ресницы, но без макияжа, россыпь веснушек на безупречной кремовой коже .... На ней была пара обтягивающих желтых шорт с вышитым на каждом заднем кармане ее именем и тонкая белая футболка, к которой настойчиво прижимались ее набухающие груди. Ее соски были маленькими острыми дразнящими точками, которые двигались, когда плоть под ними подпрыгивала. "Арф, арф!" Сказал Брут, ухмыляясь. Гейла хихикнула и сказала: "Ты милый". "Арф, арф", - снова сказал Брут. Канасториус представил всех, одним глотком допил свой напиток, уронил пластиковый стакан, извинился, проклял свои отсутствующие большие пальцы и заказал всем по новой — солодовый молочный коктейль для Гейлы. Женщина-волчица принесла заказ, но на этот раз никто не обратил особого внимания. "Вы двое собираетесь заключить со мной контракт?" Спросила Гейла, улыбаясь так, что были видны все ее брекеты. "Мы могли бы", - сказал Брут. "А может, и нет", - сказала Джесси. "В основном, нас интересует информация". Гейла подняла свой молочный коктейль и сделала большой глоток холодного напитка. Когда она поставила стакан, у нее было белое кольцо вокруг рта, и это была самая непристойная вещь, на которую Джесси когда-либо смотрела. "Информация, вы сказали?" Казалось, она не замечала млечного круга. "Вы заключили контракт с человеком по имени Эймс", - сказал детектив. "Он работает в посольстве Лос-Анджелеса масени". "Уиллард!" - сказала она, хихикая. "О, Уиллард - непослушный мальчик". Детектив пригубил свой напиток. "Арф, арф", - сказал Брут, ухмыляясь. Гейла снова хихикнула. "Уиллард часто говорит с тобой о своей работе?" Спросила Джесси. "О боже, да", - сказала Гейла. "Он кладет свою лохматую голову прямо сюда каждую ночь и изливает все свои проблемы своей старшей сестре Гейле". Она похлопала себя по своей маленькой округлой груди. "Хорошо, хорошо", - сказала Джесси. "Теперь, ты не помнишь, упоминал ли он масени по имени Тессеракс когда-нибудь за последние пару недель?" "Тессеракс?" - спросила она, поджав губы. "Тессеракс", - сказала Джесси. "Это название мне незнакомо". "Они оба работают в посольстве — Эймс и масени", - сказала Джесси. "В последнее время были некоторые проблемы с этим Тессераксом. Вы уверены, что Уиллард никогда о нем не упоминал?" Она в задумчивости приложила палец к губам, обнаружила колечко молока, вытерла его пальцем и дочиста облизала руку. "Я уверена, что он ничего не говорил о масени по имени Тессеракс", - сказала она наконец. "Как ты думаешь, ты мог бы держать ухо востро на случай, если он это сделает?" Спросила Джесси. "На самом деле, не могли бы вы подтолкнуть его к этому Тессераксу, ненавязчиво, конечно, а затем доложить мне о его реакции?" Она быстро повернула голову и посмотрела на демона Канасториуса, ее рыжие косички подпрыгивали на спине. "Могу я это сделать, Зик?" "Если у тебя есть контракт на это, и если ты хочешь это сделать", - сказал Зик. "О, я бы очень хотела", - сказала она. Она посмотрела на Джесси и победоносно улыбнулась. "Звучит забавно, шпионить за посольством, доносить на старину Уилларда. Мне это нравится. Я действительно немного извращенец ". "Я слышала", - сказала Джесси. "Сколько ты готов заплатить?" Спросил Зик. Джесси сказала: "Это зависит от того, как скоро она сможет сообщить мне о реакции Эймса". "Я должна была увидеться с ним через некоторое время", - сказала Гейла. "Я могу рассказать об этом потом, когда он будет в подходящем настроении, и вернусь к вам на рассвете или чуть позже". Суккуб мог приходить и уходить как в темноте, так и при дневном свете. "Это было бы прекрасно", - сказала Джесси. "Сколько?" Снова спросил Канасториус. "Сто кредитов?" "Невозможно. Как минимум пятьсот". Детектив посмотрел на адского пса и сказал: "Ну?" "Я знаю этого жирного маленького дьявола", - сказал Брут. "Мы провели вместе полвека, развращая девственниц. Он согласится на сотню, но будет взбешен. Дай ему сто пятьдесят, чтобы успокоить. " "Сто пятьдесят", - сказала Джесси демону. Канасториус вздохнул, потянулся за своим напитком, опрокинул его, схватился за него и, по своей неуклюжести, опрокинул молочный коктейль Гейлы. Пока суккуб хихикал, а Канасториус проклинал свои отсутствующие большие пальцы, официантка убрала беспорядок и принесла им свежие напитки, предупредив демона, чтобы он поднимал свой бокал обеими руками. "На чем мы остановились?" Спросил Канасториус, осторожно поднимая бокал, чтобы сделать глоток мартини. "Сто пятьдесят кредитов", - сказала Джесси. "Пятьсот", - настаивал демон. "Ты слышал Брута". Канасториус посмотрел на пса и скорчил гримасу, его острые зубы впились в твердые губы, не пролив ни капли крови. "Отвратительно иметь дело со старыми друзьями". "Сто пятьдесят кредитов", - сказал Брут. "Когда я получу свои комиссионные, - сказал Канасториус, - у девушки останется всего сто пять кредитов, а у меня всего сорок пять". "Сто пятьдесят", - настаивал Брут. "Я уверен, что Гейла здесь неплохо ладит с Уиллардом Эймсом. И с другими контрактниками, я бы не сомневался". "У нее есть восемь контрактов, которые нужно выполнить", - признался Канасториус, скорее как гордый отец. Гейла хихикнула и отпила еще своего молочного коктейля. "Значит, она установлена на ста пятидесяти?" "Хорошо", - сказал демон. "Для тебя, мой лицензированный сыщик, специальная цена - но все полторы сотни вперед, сейчас". Джесси набрала открытый общедоступный канал на клавиатуре компьютера в кабинке и совершила транзакцию. "Ну, мне лучше пойти повидаться с Уиллардом", - сказала Гейла, допивая свой новый молочный коктейль, вытирая рот и вставая. Она сделала видоизмененный реверанс, ее маленькие груди покачнулись, и сказала: "Увидимся после рассвета, мистер Блейк". Затем она исчезла, косички подпрыгивали, тугой зад слегка подергивался. "Она не то, о чем я думаю, когда думаю о суккубе", - сказала Джесси. "Ну, большинство моих девушек - чувственные натуры", - сказал Канасториус. "Но не у всех моих клиенток одинаковые вкусы". Брут сказал: "Арф, арф!" Глава пятая Когда они добрались до высотной квартиры Блейка в центре Лос-Анджелеса, было почти пять часов утра, до восхода солнца оставалось немногим больше получаса, и чуть больше часа или двух до того, как Гейла зайдет, чтобы сообщить о том, что она узнала от Уилларда Эймса. Джесси приготовил завтрак, выпил "кровавую мэри" в довершение всего и решил не ложиться спать, пока не получит весточку от суккуба. Наступило и прошло семь часов. Семь тридцать. Восемь часов. "Интересно, где она?" сказал он Бруту, который свернулся калачиком перед камином, нос к хвосту. "Если Эймс умен, - сказал пес, - она в его постели". Пробило девять часов. "Она уже должна быть здесь", - сказала Джесси. "Зависит от того, насколько выносливым обладает Эймс", - сказал пес. К половине десятого они оба поняли, что, должно быть, что-то пошло не так, или что Канасториус каким-то образом обманывает их. "Позвони этому маленькому грязному дьяволу и узнай", - сказал Брут. В своем логове Джесси активировал телефон нижнего мира и набрал домашний номер Канасториуса. После долгой паузы, пока по эфирной линии раздавался вой вызова, демон ответил. "Где Гейла?" Спросила Джесси. Канасториус застенчиво сказал: "Я как раз собирался позвонить тебе по этому поводу". "Ты пытаешься отказаться от своего контракта?" Спросила Джесси. "Вовсе нет!" - сказал демон. "Все гораздо сложнее, мой друг с пистолетом". "Насколько сложно?" "Я не могу сказать тебе сейчас", - сказал Канасториус, "Когда ты сможешь?" "Поужинаем сегодня вечером?" спросил демон. "В той же кабинке в "Четырех мирах", скажем, в шесть часов?" "Я хотел бы знать, что случилось. Я хотел бы знать сейчас". "Какая тебе польза от того, что ты узнаешь это сейчас, а не позже?" спросил демон. "В любом случае, ты собираешься лечь спать только до конца дня. Разве это не так?" "Да, но—" "Кроме того, эта линия слишком публична". Джесси неохотно согласилась: "Хорошо, сегодня вечером в шесть, в "Четырех мирах"." Когда он повесил трубку и обернулся, Брут стоял в дверях, нахмурившись. "Я чувствую, что на заднем плане движутся очень сильные силы", - прорычал он. "Кто-то заставил Канасториуса закрыть рот, а это нелегко сделать". "Мы узнаем это сегодня вечером, в шесть", - сказала Джесси. "Мы узнаем то, что Канасториус хочет, чтобы мы знали", - сказал пес. Он прошлепал в гостиную. Глава шестая После семи часов крепкого сна Джесси и Брут (которые вообще не спали, да и не нуждались в этом) вернулись в кафе "Четыре мира", где группа чистокровных землян только что начала демонстрацию перед большими вращающимися дверями. Их было около тридцати, прикованных друг к другу, и Джесси узнала старую женщину, с которой он разговаривал прошлой ночью. Она была в конце очереди, одной рукой прикованная к товарищу, другой - к пожарному гидранту. "Я должна пойти поздороваться с ней", - сказала Джесси. "Если ты это сделаешь, я воспользуюсь тем пожарным краном, к которому она прикована". "Ты бы не стал", - сказала потрясенная Джесси. "В любом случае, ты не смог бы. Миф об адской гончей указывает на то, что ты можешь проглотить все, что захочешь, но там нет ни слова об устранении". "Ну, это было бы символично", - сказал пес. "Я бы просто выпустил струю эктоплазмы". "Я думаю, нам лучше забыть об этом", - сказал детектив, переступая через скованные руки перед дверью и заходя внутрь. В зеркальном фойе к ним подошел золотой мальчик с огромными крыльями и щегольским нимбом над головой и сказал: "Добрый вечер, джентльмены. Я Роберт, ваш хозяин". Он был одет в белые одежды и кожаные сандалии, очень обаятельный ангел. "Что случилось с Мейбл?" Спросила Джесси. "Волочащийся?" "Да, она". "Мейбл появляется, когда темнеет, и уходит домой до рассвета. Ты же знаешь, она ночное чудовище". "Кажется, я знала, но забыла", - сказала Джесси, нажимая на наконечник на подставке для ангела и позволяя сканеру снять отпечаток его большого пальца. "Как она находит время терроризировать детей, если работает по ночам, а днем прячется от солнца?" "Ее нет по выходным", - сказал ангел. "Субботними и воскресными вечерами она терроризирует". "Понятно", - сказала Джесси. "Могу я взять ваше пальто, сэр?" "Я оставлю это себе, спасибо. Просто отведите нас к мистеру Канасториусу. Он уже должен быть здесь ". "Да, конечно", - сказал ангел. "Этот круглоголовый маленький—" "Демон", - закончил Брут. "Спасибо", - сказал ангел. "Я ничего не имею против мистера Канасториуса или ему подобных, вы понимаете. Просто мне трудно произносить это слово и другие, подобные ему." Он открыл внутренние двери и провел их в главную комнату клуба. Поскольку на улице все еще было светло, некоторые из наиболее экзотических обитателей клуба, такие как Мейбл, вампиры и другие звери, еще не покинули свои гробы к ужину. Хотя клуб был наполовину заполнен масени, людьми и сверхъестественными существами, духи здесь были довольно простыми. Они прошли мимо столика, за которым сидели четверо крупных чернокожих мужчин, одетых в комбинезоны и поедавших огромные ломти арбуза. Они хрипло смеялись и произносили такие фразы, как "восхитительно вкусно", "Боже мой, мама" и "какая чудесная сладкая дыня, все в порядке". Джесси видела, что все четверо ненавидели этот чертов арбуз, но были вынуждены проглотить это. Им пришлось бы съесть по кусочку на каждого, разбрызгивая семечки по всему залу, прежде чем они смогли бы заказать то, что действительно хотели. В конце концов, именно это, согласно мифу, созданному белым человеком, должен был делать "ниггер". За другим столом группа мифических итальянцев столкнулась с аналогичной проблемой. Трое мужчин (все в мешковатых костюмах, жилетах, плохо завязанных галстуках) и три женщины (в мешковатых платьях в цветочек, из-под которых видны слипы, волосы в сальном беспорядке, у всех на шее четки) возились на маленьких тарелочках со спагетти, соус стекал по их подбородкам, они громко смеялись, говорили по-английски с сильным акцентом, используя фразы типа "очень вкусные спагетти", "тебе лимонад с соусом или слишком томатный?", "мама миа" и "очень вкусно кушать, Вито, бамбино! " В некотором смысле, подумала Джесси, если уж тебе приходится быть сверхъестественным существом, то лучше быть призраком, адской гончей, демоном, вампиром, оборотнем, вурдалаком — почти кем угодно, только не мифическим макаронником или ниггером. Этим бедным сукиным детям пришлось несладко. "Ах, мой друг шамус!" Закричал Зик Канасториус, когда ангел наконец подвел Джесси к столу. "Привет, Зик". "Садись, садись. Мы закажем напитки и ужин по внутренней связи, а потом сможем поболтать". Напитки им подал неуклюжий зомби, глаза которого были чисто белыми, без зрачков и радужной оболочки. Замогильным голосом существо сказало: "Ваш ужин будет подан через пятнадцать минут". Затем он затопал прочь, шатаясь, по кривым проходам между столами. "Им, должно быть, очень нужна помощь", - сказал демон, с отвращением прищелкнув длинным зеленым языком. "Да", - сказала Джесси. "Теперь что насчет Гейлы?" "И лучше бы это было хорошо", - добавил Брут. Нервничая, Канасториус объяснил. "Она провела с этим персонажем Эймсом несколько часов, и когда он был в подходящем настроении, она попыталась свести его с этим масени, которым вы интересуетесь, с этим парнем из Тессеракса. Его реакция была немедленной и враждебной. Он рассказал, что ему были предоставлены особые чрезвычайные полномочия для задержания гражданских лиц из числа людей и сверхъестественных существ, и он приказал ей оставаться на его кровати, не дематериализовываться и не уходить куда-либо еще. Затем он вошел в сеть связи нижнего мира и кому-то позвонил." "Кто?" "Мы не можем сказать наверняка. Но это был кто-то, стоящий высоко в сатанинском правлении, кто-то, кто мог отдавать приказы демону вроде меня или суккубу вроде Гейлы. Через минуту Молох материализовался в спальне Эймса в ответ на зов." "Молох? Государственный секретарь сатаны?" Спросил Брут. "То же самое", - сказал Канасториус. "Он приказал Гейле разорвать контракт со мной и с другими клиентами и отправиться на специальную работу в качестве посланника сатаны в Японию". "Значит, они убрали ее со сцены, хотя она ничему не научилась", - сказал Брут. "Может быть, они боятся, что она действительно что-то знала из своей связи с Эймсом, что-то, о чем он даже не подозревал, что рассказал ей", - сказал демон. "Какими бы ни были их причины заставить Гейлу замолчать, - сказала Джесси, - они доказали, что вокруг исчезновения Тессеракса назревает что-то серьезное". "Возможно, она слишком велика для тебя, чтобы справиться с ней", - сказал демон. "Возможно", - сказал Блейк. "Каким будет твой следующий шаг?" "Я должен подумать об этом", - сказал детектив. "Ты ведь не ждешь, что я верну свой гонорар, не так ли, старый жвачный приятель?" с тревогой спросил демон, наклоняясь к Блейку, осторожно сжимая бокал с мартини обеими руками. "Ты можешь оставить это себе", - сказала Джесси. "Возможно, я не узнала того, что надеялась узнать от Гейлы, но этот инцидент научил меня другим вещам". Им принесли ужин вместе с бутылкой вина, за которую заплатил Канасториус, и они больше не говорили ни о Тессераксе, ни о Гейле, ни о странной ситуации, в которую были вовлечены расследования "Адской гончей". Вместо этого они выпили вторую бутылку вина, за которую заплатила Джесси, и поболтали об общих знакомых. К тому времени, как они покончили с десертом, Джесси сказала: "Боюсь, я должна извиниться на минутку. Я страдаю от заболевания мочевого пузыря, с которым вам, людям, не приходится бороться". "Конечно, продолжайте", - сказал Канасториус, отпуская бокал одной рукой, чтобы небрежно махнуть в сторону двери мужского туалета. Другая его рука соскользнула с мокрого бокала, и он вылил вино на колени Бруту. "Ты, маленький неуклюжий подонок", - прорычал Брут. "Сейчас, сейчас", - сказала Джесси. "К тому времени, как я вернусь, все это исчезнет. Зик ничего не может поделать с тем, что у него всего четыре пальца на руке". "У тебя даже пальцев нет", - раздраженно сказал Зик Бруту. Когда Джесси отходила от стола, зомби неуклюже направлялся к месту происшествия, перекинув через руку кухонное полотенце. "Не будь с ним грубой", - сказала Джесси белоглазому монстру. "Он ничего не может поделать, если у него нет больших пальцев". "Он мог пить из тарелки, как тот твой друг", - сказал зомби. "Мне платят не за то, чтобы я был нянькой". - Зато он дает хорошие чаевые, - сказала Джесси. Выражение лица зомби оставалось мрачным, голос глубоким и монотонным, но он сказал: "Ну, я думаю, что время от времени с кем угодно может случиться несчастный случай". Тяжело ступая, он направился к столу, за которым Брут лаял на демона. Когда Джесси вошла в мужской туалет, оттуда выходили двое мифических итальянцев. "Atsa nice- туалет", - сказал один итальянец. Другой сказал: "Чисто. Это место чистое, как попка младенца". "Извините меня", - сказала Джесси, проходя мимо них. "Конечно-а, конечно-а", - сказал один итальянец. У него была вся рубашка спереди в соусе, а на лацкане - кусочек спагетти. Бедный сукин сын. В мужском туалете Джесси обнаружила, что там все так чисто, как и описывали итальянцы: сплошь белый фарфор, пластик и полированное стекло, шесть кабинок с одной стороны, восемь писсуаров под открытым небом, полдюжины раковин. Он подошел к одному из писсуаров и собирался воспользоваться им, когда позади него открылась дверь кабинки и кто-то позвал: "Блейк?" "Да?" спросил он, поворачиваясь. Медуза стояла там, в тоге, ее глаза сверлили его, ее волосы были вовсе не волосами, а яростным клубком извивающихся змей. "Э—э..." - сказала Джесси. "Не волнуйся", - сказала она, подходя к нему. "Это временно, дорогой, пока мы не сможем убрать тебя со сцены". Превращаясь в камень под ужасающим взглядом Медузы, Джесси мог думать только о двух вещах: во-первых, если бы он не слышал легенду о Медузе, не знал миф так хорошо, она не подействовала бы на него таким образом — потому что у нее была сила превращать в камень только тех, кто был знаком с ее историей; во-вторых, он задавался вопросом, что женщина делала здесь, в мужском туалете. Глава седьмая В офисе Hell Hound Investigations Хелена и Брут стояли посреди личной комнаты Блейка и смотрели, как робот компании передвигает мебель к стенам. он беззвучно поднял стол, стулья, кушетку и отодвинул их с дороги, затем вернулся и послушно встал перед собакой, ожидая дальнейших инструкций. "Ты думаешь, это сработает?" Спросила Хелена. "Это сработает", - сказал ей Брут. Роботу он сказал: "На данный момент это все. Пожалуйста, отойдите в комнату ожидания — достаточно далеко, чтобы ваши аудиоприемники нас не услышали". Робот с лязгом вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. "Ты ему не доверяешь?" Спросила Хелена. Брут сказал: "Все, что слышит робот, сохраняется в его памяти на микроточках. Это может быть вызвано в суд, и это может привести к катастрофе". "То, что мы делаем, незаконно?" Спросила Хелена. "Может быть, в зависимости от того, как это будет развиваться", - сказал Брут. Он посмотрел на нее и спросил: "Ты тоже хочешь уйти?" "О, нет!" - сказала она. "Я бы сделала все, чтобы помочь вернуть Блейкси". Пес наклонил голову. "Блейкси?" Хелена улыбнулась. "Я иногда называю его так наедине, когда нас только двое". "Господи", - сказал Брут. "Я не знал, что ты можешь употреблять подобные слова". "Они меня не беспокоят", - сказал пес. Она хлопнула в ладоши, как будто подавала сигнал к началу, и спросила: "С чего мы начнем?" "Я попросил робота разложить для вас все необходимое", - сказал Брут, пересекая комнату к черному эмалированному подносу, наполненному инструментами. "Сначала я хочу, чтобы ты прикрепил кусок мела к этому струнному компасу и нарисовал большой круг посередине пола". "Насколько большая?" Спросила Хелена, беря инструмент и мел, мило покусывая свои полные губы, когда пыталась вставить белую палочку в соответствующий зажим. "Радиуса в три фута должно хватить", - сказал пес. Она встала на четвереньки, задрав юбку сзади, и поползла по комнате, очерчивая круг. "Вот!" - сказала она, закончив, сияя так, словно создала произведение искусства. "Теперь нарисуй круг поменьше", - сказал Брут. "Полтора фута в диаметре, точно к северу от круга, который ты только что закончил". "Я не понимаю, как это вернет Джесси", - сказала она. "Ты увидишь", - сказал Брут. Она нарисовала второй круг. "Ты знаешь, что такое пентаграмма?" - спросил пес. "Конечно". "Нарисуйте пентаграмму внутри каждого круга так, чтобы точки касались стен круга". На это ей понадобилось пару минут, но когда она закончила, пентаграммы были аккуратно уложены внутри кругов, ни в какой точке не перекрываясь, о чем позаботился Брут. "Теперь, - сказал он ей, - зажги семь черных свечей и семь белых". Она делала это, пока он руководил размещением каждой свечи. Затем она положила Библию в кожаном переплете в центр самого большого круга и пошла выключать свет, как он и сказал. "Что теперь?" - спросила она, когда мерцающий оранжевый свет свечей отбросил жуткие тени по комнате. Глаза Брута сияли ярче, чем когда-либо, красным, что усиливалось как темнотой, так и мерцающим пламенем. "Подойди сюда и встань рядом со мной в самом большом круге, и не выходи за его пределы, пока я тебе не скажу". Оказавшись рядом с ним, она спросила: "Какого черта мы делаем, Скотина?" Ему понравилось ее прозвище для него не больше, чем "Блейкси" для Блейка, но он ничего не сказал. Если бы она разозлилась и ушла от него, ему пришлось бы полагаться на робота во всем, что требовало помощи, и он доверял Хелене в том, что она будет держать рот на замке в суде, больше, чем этому механическому дронту. "Мы вызываем демона", - сказал он. "С помощью магии?" "Это правда?" "Песнопения и заклинания?" "Вот и все, детка". Она нахмурилась. "Почему бы нам просто не воспользоваться телефоном из нижнего мира?" "Потому что это законно", - сказал Брут. "И это не дает тебе никакого контроля над демоном; это только позволяет тебе разговаривать с ним". "Кого мы вызываем?" - спросила она. "Зик Канасториус". "Этот ужасный маленький гад?" "Он тот самый. Возможно, он знает, куда они увезли Джесси". - И ты хочешь иметь над ним контроль, чтобы заставить его рассказать тебе. Это все? - спросила она. "Хелена, ты гений". Она наклонилась и взъерошила его пушистую голову, прижала его холодный нос к своей массивной груди. "Ты мне тоже нравишься, Скотина. Ладно, тогда давай покончим с этим." Она отстранилась от него и села, скрестив ноги, как индианка. "Я собираюсь насладиться зрелищем страданий этого маленького подонка". "Я тоже", - сказал Брут. Какое-то время они оба молчали, позволяя ночи опуститься, воздух успокоиться, эфирные вибрации стихнуть. По мере того, как они медитировали, стены комнаты, казалось, сближались, и темнота между четырнадцатью точками колеблющегося пламени свечи становилась еще более насыщенной. "Оставайся совершенно неподвижным", - сказал Брут. Хелена даже не кивнула в ответ. Опустив голову и закрыв свои горящие глаза, адский пес начал петь низким монотонным голосом, повторяя названия мест, где, как говорили, иногда отдыхают человеческие души, готовясь к Судному дню: Ад, Гадес, Преисподняя, Приемная сатаны, Лимбо, Чистилище, Черный грот и сотни других. Затем он перечислил имена ста самых могущественных демонов в сатанинской иерархии, начиная с этого списка и заканчивая жестко сформулированным заклинанием, которое он произнес на латыни. Хелене показалось, что в комнате становится ощутимо прохладнее, и она обхватила себя руками, чтобы согреться, бессознательно придвинувшись немного ближе к адскому псу. "Канасториус! Иезекииль Канасториус, ответь мне!" Голос адского пса был громким приказом, когда он закончил пение и поднял голову, как воющий волк. В тот же миг, прежде чем затихло эхо его крика, воздух внутри меньшего круга, к северу от них, казалось, задрожал, окрасившись смутным фосфоресцированием. "Это работает!" Воскликнула Хелена, хлопая адского пса по спине. "Конечно, это так", - сказал Брут. И тут появился Канасториус: четырехфутовый, покрытый чешуей, слегка позеленевший, прищелкивающий своим зеленовато-желтым языком и встревоженно озирающийся по сторонам, сбитый с толку. Он заметил Брута и Елену за пламенем свечей, разделявшим их, и спросил: "Что здесь происходит?" "Всего лишь немного черной магии", - сказал Брут. Канасториус выглядел смущенным, затем рассерженным. Он двинулся вперед, но резко остановился, как будто наткнулся на невидимую кирпичную стену, когда попытался перешагнуть меловой барьер, нарисованный Хеленой. Он посмотрел себе под ноги и спросил: "Пентаграмма?" "Совершенно верно", - сказал Брут. "Но это незаконно!" "Возможно, это незаконно, но эффективно", - сказал Брут. "Я позабочусь, чтобы тебе за это был дарован вечный покой!" - сказал демон, и его лицо стало темно-зеленым. "Ты не в том положении, чтобы угрожать", - сказал Брут. "Твой единственный выбор - молчать и отвечать только тогда, когда к тебе обращаются". "Забудь об этом, догфейс", - сказал демон. "У меня есть свои права, и я знаю, что я могу—" Адский пес тихо подошел к краю самого большого круга, в котором они с Хеленой были защищены, и задул одну из семи черных свечей, оставив шесть черных и семь белых, нарушив хрупкое равновесие между сферами магического влияния. Канасториус дернулся, как будто его ударили кнутом, попятился назад, пока его каблуки со шпорами не уперлись в меловой круг, затем наклонился вперед, головокружительно покачиваясь. "Ему больно?" Спросила Хелена. "Немного", - признал Брут. "Хорошо", - сказала женщина. "Если он каким-либо образом причинил боль Блейкси, он заслуживает этого". "Я невинная пешка во всем этом", - простонал Зик Канасториус, глядя на пса поверх оставшихся свечей. "А, ты достаточно пришел в себя, чтобы говорить", - сказал Брут. "Ты не можешь выместить на мне свой гнев. Что я мог сделать?" - спросил демон. "Как я мог их остановить?" "Остановить кого?" Спросил Брут. "Кто похитил Джесси Блейк?" "Его не похищали", - сказал Канасториус. Он держался за свой круглый зеленый живот, как будто ему было больно. "Ты хочешь сказать, что его убили и избавились от него?" Спросила Хелена, напряженная, ее шея одеревенела, челюсти сжаты и свирепы. "Нет, нет!" Сказал Канасториус. "Его просто— ну, положили на лед". "Почему?" "Чтобы держать его подальше от дела Тессеракса". "Что такое с делом Тессеракса?" Спросил Брут. "О, откуда мне знать?" Воскликнул Канасториус, все еще держась обеими руками за свой круглый живот, согнувшись пополам и глупо моргая. "Не могли бы вы, пожалуйста, снова зажечь свечу?" "У меня закончились спички", - сказал Брут. "Это ложь". Брут не ответил. "Я сверну твою сверхъестественную шею за это!" - взревел демон, его язык мелькал туда-сюда, внутрь-наружу, как змея, которая жила у него во рту. "Я сомневаюсь в этом. Теперь давайте вернемся к текущему вопросу. Вы пытались убедить нас, что абсолютно ничего не знаете об этом деле с Тессераксом ". "Но я действительно не хочу!" - взвыл демон. "Это правда, мой старый собачий приятель, горькая правда. Ко мне обратились мистер Уиллард Эймс и мистер Холагоста Мур, глава посольства масени в Лос-Анджелесе; они попросили моей помощи в поимке мистера Блейка." "Они не сказали тебе, почему хотели, чтобы это было сделано?" "Нет, они этого не делали. Я предположил, что это связано с делом Тессеракса, учитывая, что они уже сделали с Гейлой ". "Ее действительно перевели в Японию?" "Да". Брут на мгновение задумался, затем сказал: "Хорошо, я поверю тебе, что касается дела Тессеракса. Я сомневаюсь, что они тебе что-нибудь рассказали. Но ты должен знать, что они сделали с Джесси, раз уж ты помогал это спланировать." "Моей работой было затащить его в ванную", - сказал демон. "Я устроил это, купив первую бутылку вина за ужином и заранее убедившись, что в нее было добавлено средство, возбуждающее мочевой пузырь". "Кто ждал его в мужском туалете?" Спросил Брут. Канасториус поколебался, затем сказал: "Я не знаю, Брут. Они мне об этом не говорили; они только хотели, чтобы я был уверен, что он туда вошел ". "Ты лжешь". "Клянусь, это не так!" "Слово демона..." "Моя роль заключалась в том, чтобы подать вино с примесью, которое не подействовало бы ни на меня, ни на вас, но отправило бы Джесси в писсуар". Пес снова пересек большой круг и задул вторую свечу, наблюдая, как демон дергается взад-вперед, хватаясь за голову, грудь и живот… "Я рада, что ты это сделал", - сказала Хелена. "Я собиралась сама проявить инициативу". Канасториус опустился на колени внутри меньшего круга и через несколько минут пришел в себя достаточно, чтобы говорить, хотя и не мог подняться на ноги. "Это подло", - прошипел он. "Это самая варварская вещь, которую я могу себе представить". "Давай, давай, Зик", - сказал Брут. "Мы пятьдесят лет работали вместе в Аду, помнишь? Я тысячу раз видел, как ты совершал более варварские поступки — и обычно над беззащитными девственницами." "Это было до законов!" - простонал демон. "Пять черных свечей и семь белых", - сказал Брут. "Теперь, если ты в течение следующей минуты не скажешь мне то, что я хочу знать, я задую третью черную свечу". Он сделал паузу для драматического эффекта и спросил: "Кто ждал Джесси в мужском туалете?" "Медуза", - сказал Канасториус. "Придешь снова?" - прорычал пес. "Женщина, у которой на голове змеи вместо волос, та, кто может превратить мужчину в камень своим взглядом. Сейчас она живет здесь, в Лос-Анджелесе. Разве ты не слышал о ней?" "У меня есть!" сказала Хелена. "У нее ужасный вкус в одежде, и она всегда носит эти зеркальные солнцезащитные очки, чтобы не превратить всех своих друзей в камень". "Это та самая женщина", - сказал демон. "Она всегда на какой-нибудь художественной выставке или концерте", - сказала Хелена. "Вы видите ее фотографию в газетах и по телевидению, обычно под руку с большими шишками из посольства масени". "Да, да", - сказал Канасториус, желая угодить им. "Масени очарованы змеями, которые у нее вместо волос, — вероятно, потому, что змеи так похожи на их собственные щупальца". "Эта женщина-Медуза ждала Джесси в мужском туалете Четырех Миров?" Спросил Брут. "Да, она была такой". "И она обратила его в камень?" "Да". "Разве это не так же хорошо, как убить его?" "Это была лишь временная трансформация", - сказал Канасториус. "Насколько я понимаю, есть способы вернуть его к жизни". "Ну, когда я зашел в ту уборную, - сказал Брут, - там не было никакой статуи, похожей на Джесси. Куда они его забрали?" Канасториус умоляюще поднял глаза, чем-то похож на христианина во время молитвы, который, стоя на коленях, в ожидании смотрит на небеса. "Ты должен верить, что они мне не сказали". Брут медленно покачал своей массивной головой взад-вперед. "Нет, я не обязан верить ни во что подобное". "Но они действительно этого не сделали!" Пес поднялся с задних лап и медленно двинулся обратно к ряду свечей. "Что будет с тобой, Зик, если я потушу еще одну черную?" "Ты бы этого не сделал, мой старый друг с волосатой мордой". Демон ухмыльнулся тошнотворно умоляющей улыбкой. Брут вздохнул и наклонился к ближайшему огню, набирая в легкие побольше воздуха, чтобы задуть его "Я расскажу! Я расскажу!" - закричал демон. "Никаких фокусов". "Никаких фокусов", - согласился Канасториус. "Куда они забрали Джесси?" "В Миллениум-Сити", - прохрипел демон. "Тот новый торговый центр в Западном Лос-Анджелесе?" Спросила Хелена, поднимаясь на ноги. "Это верно", - сказал Канасториус. Брут хмыкнул. "Зачем тащить его туда?" "Там было идеальное место для укрытия", - сказал демон. "Но эти магазины открыты двадцать четыре часа в сутки", - сказала Хелена. "Они управляются роботом; у них есть клиенты в любое время. Я не понимаю, как они могли затащить туда Джесси и спрятать его. " "Миллениум-Сити - причудливое место", - сказал демон, все еще стоя на коленях, на его чешуйчатом лбу выступил черный пот. "Здесь есть художественный музей, законный театр, фонтаны и сад скульптур для просвещения посетителей". "И что?" - спросил Брут. "Они поместили Джесси в сад скульптур вместе с другими статуями. Они намерены держать его там до тех пор, пока кризис с Тессераксом — чем бы он ни был - не пройдет". Глава восьмая Миллениум Сити представлял собой торговый центр из 200 магазинов, большая часть которого находилась под одной крышей, с крытыми пешеходными дорожками, крытыми и открытыми парками, фонтанами, конференц-залами, отелями, еще большим количеством фонтанов, центрами развлечений, бесплатными театрами и музеями, роботами-гидами, помогающими вам найти дорогу, чудом за триста миллионов кредитов, которое было завершено всего год назад. В нем работали исключительно роботы, и он был эффективно управляем и приносил огромную прибыль. Всего десять лет назад ее никогда нельзя было построить — и не только потому, что для ее строительства требовалась технология масени. Десять лет назад в самом сердце Лос-Анджелеса, в западной части города, просто не нашлось бы места для такого роскошного сооружения площадью в триста акров. Тогда здесь было слишком много людей, слишком теснота. Сейчас, спустя десятилетие после высадки масени на Землю, город был населен лишь наполовину. Сорок пять процентов жителей города сошли с ума и оказались в домах для душевнобольных. Многие из них в последующие десять лет либо покончили с собой, либо умерли от слишком долгого пребывания в кататоническом трансе. По большей части Шоки были теми, кто уже был безнадежно не в ладах со своим временем; во многих случаях это были те, кто игнорировал предупреждения экологов и продолжал заводить большие семьи, загрязняя Землю избытком плоти. Выведенные из цикла спаривания, они больше не способствовали демографическому буму. Те, кто адаптировался к масени и другим изменениям, как правило, не имели семей или были маленькими. Когда Шоки умерли, население сократилось, и стала доступна земля . Когда списки социального обеспечения были почти уничтожены, а жизненно важные службы нуждались в хороших работниках, у каждого снова была работа, и все были более богаты, чем когда-либо в истории страны. Там было не только место для строительства Миллениум Сити, но и кредиты, которые можно было потратить. Старые офисные здания были снесены, как и ряды ветхих домов, в которых больше никто не жил. Они сравняли с землей фабрики, которые когда-то производили бесполезные гаджеты и кричащие безделушки, поскольку ни одна из этих вещей теперь не пользовалась спросом; общество внезапно осознало свою собственную силу и истинную ценность имущества. Миллениум Сити не только предоставлял услуги и товары, но и был местом, где можно было чувствовать себя непринужденно, торговым центром, который одновременно был деловым центром и местом встреч сообщества. На южной оконечности комплекса Миллениум Сити был разбит сад скульптур площадью в два акра, содержащий абстрактные и реалистичные работы из камня и металла со всего мира, а также из родного мира масени. Именно сюда пришли Елена и Брут в ту ночь без четверти двенадцать. "Сколько здесь статуй?" Спросила Хелена. "Я бы сказал, четыреста или пятьсот", - ответил Брут. "То есть, если исключить абстрактных, о которых мы можем сказать с первого взгляда, что это не Джесси". Мимо них прошла молодая пара, прогуливаясь рука об руку; мальчик был обычным человеческим существом, в то время как девочка была симпатичной лесной нимфой ростом не более четырех с половиной футов. Хелена и гончая медленно шли по главной улице, прежде чем свернуть в какую-нибудь из петляющих боковых улочек. Они прошли мимо статуй королей масени, американских президентов и писателей, кавалериста на коне, чернокожего американского освободителя с коктейлем Молотова в каменной руке… "Нам придется попробовать проходы поменьше", - сказал Брут. Они прошли мимо статуи Артемиса Фрика, первого человека, погибшего на Марсе; статуи президента Эгню, первого американского президента, ушедшего в отставку из-за неловкого инцидента в телевизионном ток-шоу "Робот Причарда", но не последнего, кто сделал это… "Джесси!" Елена закричала, остановившись так внезапно, что Брут, посмотрев на статую Снупи через дорогу, чуть не врезался в нее. "Где?" Она указала на следующую статую, напротив статуи Снупи. "Это он, не так ли?" Брут подошел ближе, его когти застучали по мощеной плитами дорожке. "В граните он выглядит немного по-другому, - сказала гончая, - но я уверена, что это он, моя дорогая". Хелена повнимательнее присмотрелась к каменной фигуре в натуральную величину, стоявшей на мраморном пьедестале, возвышавшемся над ними. "Боже мой, ты видишь, в какой позе он?" Брут усмехнулся. "Ну, - сказал он, - знаешь, он был у писсуара, когда Медуза застала его врасплох". Хелена подошла и постучала костяшками пальцев по бедру Джесси. "Действительно каменная", - сказала она. "Этого требует миф". Она посмотрела прямо на Джесси, глядя в его пустые, как гранит, глаза. "Ты думаешь, он осознает свое состояние, где он находится? Ты думаешь, он знает, что мы здесь?" "Нам нужно будет спросить его, когда мы вернем ему облик", - сказал адский пес, подходя к ней. У Хелены была книга по мифологии, один из томов, изданных в качестве руководства Организацией Объединенных Наций после первоначального хаоса, который масени принесли с собой на Землю. Она открыла его большим пальцем, нашла список под МЕДУЗОЙ и сказала: "Медуза - всемирно известная мифическая фигура. Согласно различным версиям мифа, существует восемнадцать способов избавиться от порчи, нанесенной ее взглядом." "Прочти их", - сказал адский пес, пристально глядя на Джесси. Детектив смотрел на сад скульптур, высоко подняв голову, довольно благородно, несмотря на свою позу. Елена сказала: "Ну, во-первых, мы можем погрузить его в воды реки Ганг". "Даже если бы мы могли вытащить его из этого парка так, чтобы его не приняли за похитителя статуй, - сказал пес, - потребовалось бы слишком много времени, чтобы доставить его к Гангу и пройти через это. Кое-что еще". "Нарисуй его кровью новорожденных младенцев", - сказала Хелена, дрожа. "Эххх", - сказал Брут. "Что дальше?" "Поцелуй девственницы на его каменных губах", - сказала Хелена. Она улыбнулась. "Разве это не романтично?" Брут окинул ее долгим взглядом с головы до ног и обратно. "Поцелуй девственницы ? Подозреваю, тебе лучше прочитать номер четыре". Сад скульптур Миллениум Сити был одним из парков под открытым небом в комплексе, и сейчас ночное небо над ними раскололось вспышкой зазубренной молнии, за которой последовал низкий раскат грома. Они оба посмотрели вверх, ожидая дождя. Когда ответа не последовало, Хелена снова заглянула в книгу и сказала: "Номер четыре — жертва Медузы может ожить от прикосновения того, кто ее по-настоящему любит". "Вот мы и пришли", - сказал Брут, кивая своей волосатой головой. "О?" "Прикоснись к нему еще немного", - сказал пес. "Я?" - Разве ты его не любишь? "О, я думаю, он мне немного нравится. Я имею в виду, он ужасно милый и симпатичный. Мне нравится ложиться с ним в постель, и мне нравится работать на него .... Но я не могла честно сказать, что по-настоящему люблю его. Не глубоко, не вечно и все такое. Если бы роли поменялись, и если бы я был там, на пьедестале, я не думаю, что Джесси стал бы притворяться, что его собственные чувства изменились ". "Ну, - сказал адский пес, - ты не можешь быть уверена. Может быть, ты любишь его настолько, чтобы все получилось". "Я уже прикасалась к нему, - отметила Хелена, - и ничего не произошло". Ее золотистые волосы упали ей на лицо, и она левой рукой заправила их за уши. "Ты точно не прикасалась к нему", - поправил ее Брут. "Ты постучала по нему". "То же самое". "Удар - это не то же самое, что прикосновение", - настаивал пес. "Так почему бы тебе не попробовать дотронуться до него. Я имею в виду, ради всего Святого, что ты теряешь?" Она посмотрела на каменную Джесси, снова на адского пса и сказала: "Ну, я думаю, это ничему не повредит ..." "Конечно, не может". "Я просто прикоснусь к нему". "Продолжай", - настаивал пес. Елена осторожно протянула руку и положила ладонь на ногу статуи. Ничего не произошло. "Прикоснись к нему обеими руками", - сказал Брут. "Почему?" "Послушай, Голубые глазки, может быть, если ты не любишь его настолько, чтобы передвигать одной рукой, ты любишь его достаточно, чтобы передвигать двумя руками. Тебе это нравится?" Она коснулась ноги статуи обеими руками. Джесси не была возвращена к плоти. "Ну, а что в книге под номером пять?" Устало спросил Брут. "Подожди минутку?" Сказала Хелена, в ее ярких глазах блеснула какая-то умная мысль. "Что это?" - Почему бы тебе не прикоснуться к нему, Брут? - спросила она. "Я?" "Да, ты". "Я на самом деле не люблю его!" "Разве ты его хоть немного не любишь?" спросила она, опускаясь на колени и беря голову собаки обеими руками. "Он человек, и я когда-то был человеком", - сказал пес. "Или, по крайней мере, я думаю, что когда-то был человеком". Она спросила: "Какое это имеет отношение к чему-либо?" "Ну... настоящая любовь", — говорилось в книге. Это была бы женщина, которая любила бы его. - Разве отец не любит своего сына, а сын - своего отца? Он отвел взгляд от ее лица и обнаружил, что смотрит в ложбинку между грудями, которая была красиво видна из-за свитера с глубоким вырезом. Но это было не то, в чем он нуждался сейчас. Он снова поднял глаза и сказал: "Ну, я же не его сын и не его отец, не так ли?" Над головой еще одна ослепительная вспышка молнии, белая, как снег, на фоне иссиня-черной ночи, пробила пороховую бочку и вызвала долгий раскат грома по Миллениум-Сити, подобный залпу древней пушки, битве в облаках. "Скоро пойдет дождь", - сказала Хелена. "Давай больше не будем терять времени, Брут. Запрыгивай вон на тот пьедестал и дотронься до него; посмотри, что может произойти". "Это глупо". "Ты знаешь его на семь лет дольше, чем я", - заметила она. "После стольких лет ты, должно быть, испытываешь к нему сильные чувства". "В книге говорится, что нужно по-настоящему любить ..." Она встала и топнула ногой - жест, от которого ее ничем не стесненная грудь дико подпрыгнула вверх-вниз. "Брут, если ты не выполнишь свою часть работы, если ты сию же минуту не прыгнешь туда и не прикоснешься к Джесси, ты можешь забыть обо мне, ты можешь забыть об этой кушетке — независимо от того, укоротишь ты свои когти или нет!" "Но—" "И это окончательно". Снова гром, снова молния, одна-единственная крупная капля дождя… "Очень хорошо", - сказал адский пес. "Хороший мальчик", - сказала Хелена. Брут напрягся и подпрыгнул, вскарабкался на пьедестал и встал рядом с гранитной Джесси Блейк. Он посмотрел вниз на Хелену и сказал: "Как я должен прикоснуться к нему — лапой?" "Попробуй это". Он поднял одну лапу и застенчиво провел ею по каменной ножке, тявкнул, когда статуя, казалось, зашевелилась. "Это работает, Скотина!" "Да", - изумленно сказал пес. "Продолжай в том же духе, Скотина!" Пес снова потрогал статую, поводил лапой взад-вперед по граниту. Волшебным образом серый камень постепенно начал исчезать, приобретая цвет и текстуру кожи, ткани, плоти и волос, пока Джесси Блейк снова не предстал перед ними, точно так же, как он был ранее ночью, перед тем как Медуза заморозила его своим пристальным взглядом. Драматично, что в этот момент самая мощная вспышка молнии осветила небо от горизонта до горизонта, и раскат грома был подобен удару тысячи тарелок, бьющих с силой. "Джесси, с тобой все в порядке?" Спросила Хелена, протягивая к нему руки, чтобы помочь спуститься. Он пошевелил губами, как будто был удивлен, почувствовав, что его губы шевелятся, и сказал: "Хорошо, но—" "Спускайся, дорогой", - сказала она. Он проигнорировал ее протянутые руки и спрыгнул вниз, а Брут прыгнул следом за ним. "Как ты себя чувствуешь?" спросила она. Он потер затылок. "У меня ужасно болит голова", - сказал он. Затем он, казалось, вспомнил о Бруте, повернулся, наклонился и почесал адского пса за ушами. "Спасибо, партнер". Брут смущенно уставился в землю. "Меньшее, что я мог сделать", - сказал он. "Нам нужно работать над делом, и—" "Джесси, это было просто ужасно, что они с тобой сделали", - сказала Хелена. "Я знаю, что они сделали", - мрачно заверил ее детектив. "Я все время осознавал, что меня окружает, даже несмотря на то, что меня превратили в камень. Я хотел бы услышать, как вы двое нашли меня! Я хотел бы услышать, конечно, после того, как найду мужской туалет. У меня так и не было возможности воспользоваться тем, что есть в "Четырех мирах". " Глава девятая Зик Канасториус все еще был заперт в маленьком меловом круге во внутреннем кабинете Джесси, когда они втроем вернулись из Миллениум-Сити сразу после часа ночи. Брут вновь зажег две ранее погашенные черные свечи, чтобы избавить маленькое сердитое существо от сильнейшей боли, но Канасториус был далек от счастья. Он расхаживал взад и вперед по этому тесному кругу, где для полного обхода требовалось всего четыре шага, и время от времени бросал взгляды на Джесси, Хелену и адского пса, когда они входили в комнату. Он был усеян черными выделениями, какой-то формой эктоплазмы, а его четырехпалые руки были сжаты в кулаки по бокам. "Как ты себя чувствуешь, Зик?" Спросил Джесси, выходя в главный круг с Хеленой и Брутом за спиной. "Ты пожалеешь об этом", - сказал демон. Он перестал расхаживать по комнате и повернулся к детективу, его плечи сгорбились, глаза сверкали. "Что я сделала?" Спросила Джесси. "Существует закон, запрещающий грубости черной магии. Теперь какой-нибудь мудреный волшебник больше не может вызывать демона, когда захочет. В наши дни таких наказывают!" "Они наказывают похитителей?" Спросила Джесси. "Что это значит?" Огрызнулся Канасториус. "Меня похитили", - сказала Джесси. "Ты был одним из заговорщиков, которые работали, чтобы заманить меня в ловушку". "Грубое искажение фактов", - сказал демон, выпрямляясь во весь свой, хотя и небольшой, рост, его покрытые панцирем плечи расправились, костлявая грудь выпятилась. "О?" "Да, мой друг Сэм Спейд. Видите ли, я работал с правительством по специальному приказу регента Западных штатов ". Своим подобострастным тоном он придавал этому титулу столько же престижа и благоговения, сколько некоторые люди когда-то произносили имена Бога, прежде чем пришли масени и разоблачили Бога таким, какой он есть. Джесси поднял брови и сказал: "Ну-ну. Национальное правительство заинтересовано в том, чтобы дело Галиотора Тессеракса оставалось в тайне". "Тебе лучше поверить в это, мой упрямый друг-детектив", - сказал Канасториус. "Я уже объяснил вашей собаке, что ничего не знаю о деле Тессеракса; мне об этом не говорили. Но я точно знаю, что правительство изо всех сил старается замять это дело. Поэтому, если я и нарушил какие-либо законы, как вы утверждаете, я сделал это с полным иммунитетом от судебного преследования в любом суде нижнего мира ". "От их преследования", - поправила Джесси. "Я не могу понять". "У вас нет гарантии неприкосновенности от моего судебного преследования", - сказала Джесси. Он подошел к краю большего круга и ткнул указательным пальцем в расплющенный нос демона. "Когда я отпущу тебя сегодня вечером, ты можешь выбрать одно из двух блюд. Первое: вы можете немедленно бежать к властям и рассказать им, как вы были незаконно призваны древними средствами, как были грубо нарушены ваши гражданские свободы; вы можете сообщить им, что меня спасли мои друзья и что я снова на свободе. Второе: вы можете просто забыть, что все это произошло; вы можете оставить прошлое в прошлом; вы можете не терять голову и позволить всему идти своим чередом, как оно всегда шло раньше. Если ты выберешь первое блюдо—" "Они будут у вас на хвосте через час", - сказал демон. "И ты будешь сильно страдать", - сказала Джесси. "Я не понимаю, как", - сказал Канасториус, хотя и наблюдал за детективом из-под тяжелых век. "Даже если будет немедленно выдан ордер на арест Брута, Елены и меня, копам не поймать нас всех вместе или даже быстро. По крайней мере, у одного из нас будет время провести церемонию и вызвать тебя снова. И в следующий раз, Канасториус, мы зададим все семь черных свечей и подарим тебе вечный покой; у тебя больше никогда не будет ни одной сознательной мысли, целую вечность; ты будешь бездумно дрейфовать в пустоте ". "Это возмутительно!" - взвыл демон. "Но так оно и будет". "Возврат назад", - выплюнул демон. "Вы верите, что мы осуществим угрозу?" Спросила Джесси. "Кто-нибудь из вас троих?" Спросил Канасториус. "Конечно, я верю, что вы - стая дикарей". "Тогда, я надеюсь, ты будешь знать, как себя вести, когда мы тебя отпустим". "Я займусь своими делами", - сказал демон. "Что еще я могу сделать?" "Что еще на самом деле?" спросил детектив. Он повернулся, взял открытую Библию и начал читать нараспев. Через несколько минут, хотя на полу остались все пометки мелом, Канасториус был убит. Пока Брут задувал все четырнадцать свечей, как черных, так и белых, меняя цвет от цвета к цвету, как предписывает ритуал, Джесси пересекла комнату и включила потолочные светильники, от которых защипало глаза и ему, и Хелене. Брут ничего не заметил. Как будто свет был сигналом, в приемной зазвонил видеофон. "Я посмотрю, кто это", - сказала Хелена. Джесси подошел к своему письменному столу, который был придвинут к стене там, где робот его оставил, и достал из центрального ящика пин-кодовый пистолет. Он проверил обойму, чтобы убедиться, что она полна, пристегнул кобуру под курткой и сунул оружие в кожаный чехол. Из того же ящика он достал пластиковое распятие и бутылочку желтоватого чесночного масла, которые опустил в карман пальто. Брут вернулся после того, как задул свечи, и спросил: "Что случилось? Что нам теперь делать?" Прежде чем Джесси успела ответить, Хелена вошла из приемной и сказала: "Это Галиотер Филс, ваш любимый клиент". Детектив огляделся в поисках своего добавочного номера, не смог увидеть, куда его положил робот компании, когда передвигал мебель, и вышел в приемную, чтобы ответить на звонок. Он присел на край стола Хелены, поднял трубку и посмотрел на лицо Галиотера Сына на видеоэкране. "Да, мистер Галиотер?" Печальные янтарные глаза смотрели в ответ, а уголки безгубого рта все еще были опущены, когда масени сказал: "Я хотел спросить, добились ли вы какого-нибудь прогресса в выяснении того, что случилось с моим братом по племени". "Мы работаем над этим, мистер Галиотер", - сказала Джесси. "На самом деле, у нас сейчас есть довольно горячая зацепка". "У вас есть, сэр?" Масени заметно оживился от этой новости, его рот вытянулся, глубокие янтарные глаза загорелись жизнью, в уголках появились морщинки. "Очень горячая зацепка", - повторила Джесси. "И я думаю, что ты был близок к истине, когда впервые пришел ко мне", - сказала ему Джесси. "Я думаю, что люди из вашего посольства в Лос-Анджелесе действительно были вовлечены в какое-то сокрытие". "Я так и знал!" Заявил Галиотор Филс. "Они пытались удержать меня от расспросов о Тессераксе - и они дошли до насилия, чтобы убрать меня со сцены". "Святые небеса!" Сказал Галиотор Фил. Насилие не было большой частью характера масени. "И они действительно выпустили меня на короткое время", - призналась Джесси. "Однако я намерена быть более осторожной, теперь, когда я знаю, насколько грубо они готовы играть". масени скорчил гримасу и спросил: "Что задумали эти негодяи, мистер Блейк?" "У меня нет времени объяснять вам ситуацию сейчас", - сказала Джесси. "Мы должны двигаться, пока эта информация горячая". "Ну, да, я это понимаю", - сказал Галиотор Филс. "Но могу ли я чем-нибудь помочь?" "На данный момент ничего", - сказала Джесси. "Но будьте уверены, что в ближайшие пару часов мы собираемся довольно глубоко разобраться в этом деле. Мы собираемся докопаться до ее сути. " "Тогда удачи", - сказал масени. "Я перезвоню тебе", - сказала Джесси, вешая трубку. "У тебя совершенно фантастическое умение обращаться с клиентами", - сказала Хелена. "Это совершенно другая твоя сторона: сахар и сироп". "Забудь сейчас о клиентах", - сказал Брут. "Как мы собираемся докопаться до сути дела Тессеракса всего за пару часов?" Джесси улыбнулась. "Мы можем начать с того, что разроем его могилу и найдем то, что находится на ее дне". Глава десятая Джесси решил, что они перелезут через кладбищенскую стену по узкому переулку рядом с местом захоронения, где не было уличных фонарей, и послал Брута первым проверить, нет ли часовых с другой стороны. Адский пес прошел сквозь каменную стену высотой в восемь футов, надолго исчез, а затем снова растаял. "Все чисто", - сказал он им. "Хотела бы я, чтобы мы могли проходить сквозь стены, как ты", - сказала Хелена. Брут усмехнулся. "Это нелегко, и я не могу делать это очень часто, но этот талант пригодится время от времени. Но если ты достаточно зол, и если ты умрешь и попадешь в Ад, возможно, ты превратишься в адскую гончую, как я." "Неважно", - сказала она. "Я просто перейду черту". Джесси встал лицом к стене, подпрыгнул, зацепился пальцами за верхний край, подтянулся, перекинул через себя колено, развернулся и посмотрел вниз на собаку и женщину. Он опустил руку так далеко, как только мог дотянуться, и сказал: "Давай, Хелена". Она нерешительно приблизилась, взяла его за руку, уперлась ногами в мокрые от дождя камни и с трудом поднялась, чтобы присоединиться к нему. Через пять минут они втроем были на кладбище пришельцев, где большинство выдающихся людей города — как масени, так и людей — были либо похоронены, либо должны были быть похоронены, когда придет их время. Пока они разговаривали в офисе с Зиком Канасториусом и Галиотором Филсом, прошел дождь, и теперь земля пахла сыростью, а недавно опавшие пальмовые листья созрели, распространяя странный аромат в прохладном ночном воздухе, который едва циркулировал вокруг них. В слабом свете большой луны — почти круглой луны, подумала Джесси, — который просвечивал сквозь разрыв в облачном покрове, они могли видеть два кладбищенских холма, хотя и не маленькое ущелье, которое лежало между ними, очень похожее на складку внушительного декольте Хелены. Мавзолей стоял на дальнем холме, квадрат из белого камня, который, казалось, улавливал слабый лунный свет, увеличивал и удерживал его. Надгробия людей и масени, установленные среди ухоженных кустарников и причудливых пальм, усеивали холмы и исчезали в ущелье, теперь окутанном непроницаемыми тенями, растекшимися там, как лужицы чернил. "Нам следовало спросить Галиотора Сына, где именно находится могила его брата по браку", - сказала Хелена. "Я и не подозревал, что за десять коротких лет ты сможешь заполнить одно из этих мест до такой степени". "Люди умирают регулярно", - сказала Джесси. "И несколько вампиров арендовали участки", - заметил Брут. Кладбище было церемониальной роскошью, без которой город был вынужден обходиться в течение многих лет до высадки масени. Поскольку в те перенаселенные дни каждый фут космического пространства был драгоценен, ничто из этого не могло быть отдано на хранение трупов. Теперь, однако, поскольку мертвые и умирающие Шоки и все потенциальные дети, которых они так и не произвели на свет, не захламляли это место, обслуживание кладбищ снова стало возможным. И популярным. Несмотря на то, что больше не существовало религиозной суеты, делавшей погребение необходимостью, люди хотели, чтобы это было сделано, и хорошо платили за это. Некоторым людям казалось, что погребение несет в себе определенное достоинство, неоспоримый статус. Джесси и сам не слишком заботился об этом; он намеревался быть кремированным, а его прах выбросить в любой удобный мусоропровод или мусорный бак. Сентиментальным он не был. "С чего нам начать?" Спросила Хелена. Джесси достал пару фонариков из сумки с инструментами, которую он захватил с собой, протянул один из них женщине, а другой оставил себе. Бруту не требовались никакие искусственные приспособления, чтобы хорошо видеть в темноте; когда сгущались тени, его глаза приобретали более глубокий, тлеющий оттенок красного, и он шел, куда ему заблагорассудится, как будто был яркий дневной свет. "Мы должны разделиться и занять по одному ряду каждый, сравнить заметки, когда дойдем до конца, а затем перейти еще к трем рядам", - сказала Джесси. "Камни, кажется, расположены относительно прямыми линиями, по большей части гармонирующими с контуром двора". "Разделились?" Спросила Хелена. "Почему бы и нет?" Она переоделась в джинсы, свитер и тонкую ветровку; теперь она натянула нейлоновый воротник куртки на шею. "Мы на кладбище инопланетян в два часа ночи, планируем выкопать труп", - сказала она. "Вот почему я не хочу разделяться". "Будь благоразумна, Хелена", - сказала Джесси. "Мы сможем закончить в три раза быстрее, если —" "Я веду себя совершенно разумно", - сказала она. "Я поступила более чем разумно, согласившись вообще прийти. Я твоя Девушка Пятница, а не твой партнер". "Ты ведь не собираешься уезжать, правда?" Спросила Джесси. "Послушай, Хелена, мне нужна твоя помощь. У Брута мощные когти, но он вряд ли сможет помочь мне вырыть могилу. Ты большая, сильная девочка, и ты можешь взять лопату, хотя бы ненадолго, чтобы дать мне немного отдохнуть ". "Если это все, для чего я нужна, - сказала она, - ты мог бы взять с собой робота компании". "И заставить его сохранить все незаконное дело в своих микроточках памяти? Кроме того, он бы поднял адский грохот, перелезая через стену". "Что ж, если я тебе так сильно нужна, - сказала Хелена, - тебе просто придется отказаться от мысли, что я собираюсь уйти отсюда одна и бродить среди надгробий". "Послушай, - сказал Брут, - здесь с тобой ничего не может случиться, Голубоглазка". "Не будь снисходителен ко мне", - огрызнулась Хелена. "Я не боюсь просто потому, что мне нужно сыграть какую-то женскую роль. Я просто веду себя разумно. Откуда ты можешь знать, что за тварь может скрываться поблизости? Она изучала деревья, большие камни, все, что могло быть достаточно большим, чтобы скрыть опасного противника. Джесси сказала: "Если вы столкнетесь с вампиром, он должен прочитать ваш билль о правах и допросить вас в соответствии с решением Колчака-Блисса, и он должен получить ваше явное одобрение укуса. Практически то же самое относится и к оборотню. И большинство других существ обязаны предоставить вам контракт… Короче говоря, на вас не нападут безжалостно, как это могло быть в старые времена." Хелена включила свой фонарик и направила его на ближайший камень, быстро провела лучом по ряду отметок, всплески желтого свечения мелькали тут и там, как взволнованный призрак, колеблемый потоками ночного воздуха. Все было тихо. И тишина. Даже высыхающая пальмовая ветвь не шелестела в легком дуновении воздуха. "Я приняла решение", - сказала она. Детектив вздохнул и сказал: "Хорошо, Хелена. Брут займет один ряд сам, пока мы с тобой посмотрим второй". "Так-то лучше", - сказала она. "Пошли", - прорычал пес. Луна скрылась за плотной пеленой облаков; и Джесси, и женщина с фонариками двинулись по аллее памятников, читая названия. "Этот пустой", - сказала она, указывая на четвертый камень. "Зачем им ставить пустой камень?" "Участок арендует вампир, который любит уединение", - сказала Джесси. "Послушай. Отойди на минутку". Когда она отошла в сторону, Джесси поискал у основания надгробия, пока не нашел выключатель, который и нажал. Дерн перед камнем плавно и бесшумно приподнялся, открывая причудливый металлический гроб в открытой могиле. "Когда он заходит туда днем, - сказал детектив, - он запирает эту внешнюю дверь, чтобы игривые дети не впускали к нему солнечный свет". Хелена вздрогнула. "Закрой это, Джесси, пожалуйста". Детектив перевел переключатель в другую сторону и наблюдал, как кусок сшитого вручную дерна снова встал на место, оставив гладкое пространство из жесткой травы и вообще никаких следов впадины, которая находилась непосредственно под ним. "На самом деле я не думаю, что это был бы плохой образ жизни", - сказал он. "Ты, должно быть, это несерьезно". "Ну, это вечно, если не считать кола в сердце или неожиданного воздействия солнечного света. И весь образ жизни вампиров - чувственный. Это лучше, чем некоторые другие вещи, которые я могу придумать ". "Например?" "Ну, я не думаю, что хотел бы умереть и воспользоваться шансом вернуться в образе призрака, духовного липучки, бродящего по офисам Hell Hound в течение пары сотен лет, жалуясь на все дела, которыми я занимался, сидя в своем старом кресле… Это было бы довольно мрачно. " "Я думаю, что так и было бы", - сказала она. "Когда мое время подойдет к концу, - сказала Джесси, - я не собираюсь ждать смерти и рисковать. Я собираюсь найти себе милую маленькую вампиршу с красивым телом, и я собираюсь пожить с ней несколько дней, пока меня не обратят." Он посмотрел на Хелену и сказал: "А как насчет тебя? Что ты собираешься делать, если получишь предупреждение о приближении смерти?" "Я не думала об этом", - сказала Хелена. "О, но ты должен!" Сказала Джесси. "Это так же важно, как составление завещания, даже важнее". "Полагаю, так и есть", - сказала она. "Я немного подумаю". Брут вернулся после проверки первого ряда надгробий и пристально посмотрел на Хелену и Джесси, его красные глаза не могли скрыть досады. "И это все, чего вы двое достигли?" он зарычал, опустив свою массивную голову. "Ну—" "Что ты делал, трахаясь между надгробиями?" "Мы разговорились", - сказала Джесси. "Ну, мы здесь не для того, чтобы разговаривать", - сказал адский пес. "Мы здесь, чтобы ограбить чертову могилу", - фыркнул он с отвращением. Завеса эктоплазмы вырвалась из его влажных черных ноздрей, поднялась над головой и поплыла прочь через кладбище, медленно растворяясь. "Мне жаль", - сказала Хелена. "Это была моя вина". "Давайте начнем", - сказал адский пес. "Я закончу этот ряд, пока вы двое начнете третий". Они медленно продвигались по гребню холма к глубоко затененному ущелью, читая названия на камнях, о немногих из которых они когда—либо слышали, некоторые из которых - в тех случаях, когда они были масени — они даже не могли произнести. Луна снова ненадолго выглянула, залив двор холодным светом. Затем, вскоре, ее снова скрыли облака, густые и пурпурно-черные. "У меня такое чувство, что за нами наблюдают", - сказала Хелена, когда они смотрели на камни в девятом ряду. "Наблюдали?" "Я никого не вижу , - сказала женщина, - но у меня такое чувство, как будто—" Брут, стоявший в двух рядах надгробий перед ними, прервал ее долгим, скорбным воем. "Он нашел могилу Тессеракса", - сказала Джесси. "Давай!" Глава одиннадцатая Джесси протянула Хелене руку, вытащила ее из могилы и присела на корточки, чтобы помочь ей отряхнуть мокрые комки земли с джинсов, особенно долго отряхивая ее круглую маленькую попку, хотя нигде на ее брюках не было так грязно, как на коленях, манжетах или бедрах. "Что ж, - сказал он, - это, должно быть, последний раз, когда тебе придется произносить меня по буквам". Она села у ямы, свесив ноги с края, и обняла адского пса, который наблюдал, как они по очереди ложатся в открытую могилу. Она сказала: "Я собираюсь стать единственной девушкой с хорошим телосложением, которую я знаю, у которой огромные мускулистые руки". "С их помощью ты сможешь отпугивать нежелательных поклонников", - предложила Джесси. "Просто напряги бицепсы несколько раз, и ты будешь терроризировать любого потенциального насильника". "Это не смешно", - сказала она, ощупывая свои бицепсы через свитер и куртку, как будто они уже начали набухать. Джесси спрыгнул в могилу и взял складную лопату, которую он взял с собой в сумке для инструментов вместе с фонариками. "Мы опустились почти на четыре фута", - сказал он. "И это примерно на той глубине, на какой их здесь хоронят. Так что—" Когда он воткнул лопату в плотно утрамбованную землю, она зазвенела о большой металлический предмет. Хелена взяла свой фонарик и направила его сильный луч вниз, на кончик лопаты, осветив длинную извилистую полосу серебристого металла, похожую на жилу в земле. Крышка гроба отражала свет и переливалась вместе с ним, новая и слегка отполированная. "Эврика", - сказал Брут. "Отважная группа искателей гробов нашла еще одну жилу". "Слава Богу", - сказала Хелена, ощупывая свои бицепсы. Джесси принялся за работу более усердно, чем раньше, расчищая последние пару дюймов земли, пока не обнажил всю поверхность гроба. Это была простая модель, не такая, в какой можно было ожидать похоронить второго по рангу посла масени, без завитушек и украшений. Она была гладкой, слегка приподнятой, и на нее было очень трудно встать, что он был вынужден делать. Начав с верхнего, правого угла, Джесси обошел продолговатую коробку, счищая грязь с ее крышки, чтобы они могли открыть ее, когда придет время. В четверть пятого утра он выбросил лопату из ямы, закончив. "Нам придется заполнять это снова?" Хелена хотела знать, ее губы были надуты, одна рука осторожно проверяла бицепс другой. Детектив сказал: "Ладно, побеспокоимся об этом позже". "Я беспокоюсь об этом прямо сейчас". "В сумке есть кусок веревки", - сказала Джесси. "Не могли бы вы бросить ее мне?" "Я принесу это", - сказал Брут девушке. "Ты очаровательна". Пес встал, подошел к открытой сумке, заглянул внутрь, вытащил зубами моток веревки, принес его к открытой могиле и опустил на голову Джесси. "Ради Бога, почему ты меня не предупредил?" Спросил Блейк, наклоняясь, чтобы поднять веревку, и потирая голову другой рукой. "Знаете, это стальные звенья, покрытые нейлоном; они не такие легкие, как перышко". "Почему ты не смотрела вверх?" Спросил Брут, снова садясь рядом с Хеленой. Все еще потирая голову, Джесси сказал: "Я смотрел на двойные замки на крышке гроба. Я думал, что мне придется их выбить, но, похоже, они никогда не были защелкнуты". "Они положили это туда незапечатанным?" "Похоже на то", - сказала Джесси. Он размотал веревку, которую Брут набросил себе на голову, привязал один ее конец к ручке гроба, бросил другой конец Елене, затем выбрался из ямы. "Теперь, - сказал он им, - я просто подниму крышку, чтобы мы могли заглянуть внутрь этой коробки. Поднимающаяся крышка закроет мне обзор, так что почему бы вам двоим не подойти к другой стороне дыры, откуда вы сможете заглянуть прямо внутрь. " Хелена поднялась на ноги. "Мне это не нравится", - сказала она. "Мне это не понравилось с самого начала, а сейчас нравится еще меньше. Я уверена, что за нами наблюдают". Джесси оглядела пустое кладбище. "Невозможно". "Я чувствую взгляд на своей шее". "Просто обойди с другой стороны и скажи мне, положен ли Тессеракс для отдыха обычным образом". Когда они с собакой оказались по другую сторону могилы, Джесси вытерла пот с его глаз, вытерла руки о брюки, затем обмотала веревку вокруг запястий, чтобы он не выпустил ее из рук. Упираясь в нее своими широкими плечами, он начал пятиться через двор к другому проходу из камней, ворча, чтобы настроиться, и приподнимая крышку гроба дюйм за дюймом. "Должно быть, весит пару сотен фунтов", - крикнул он им. "Вы уже видите там что-нибудь?" Хелена присела на корточки и прощупала могилу лучом фонарика, мило прищурившись, то ли чтобы лучше видеть, то ли чтобы выразить отвращение. "Тебе придется чаще открывать ее, Джесс", - сказал адский пес, глядя вдоль луча фонарика Хелены. Ноги Джесси скользили по влажной траве, и работа оказалась сложнее, чем он первоначально предполагал. Тем не менее, он стиснул зубы и продолжал отступать. Что-то в яме громко скрипнуло. "Э—э-э, что это было?" Спросила Джесси. "Я надеюсь, что это была всего лишь несмазанная петля на крышке гроба", - сказала Хелена дрожащим голосом. "Как далеко я ее поднял?" "Четыре дюйма", - сказал Брут. Джесси уперся каблуками в землю и зашагал быстрее, чувствуя, как весь вес крышки переходит на веревку. "Вот и все, вот и все", - крикнул пес. "Видишь что-нибудь?" "Еще несколько дюймов", - сказала Хелена. "Еще несколько дюймов, и у меня будет грыжа", - сказал детектив. Тем не менее, он продолжал пятиться. "Еще, еще", - звал Брут, его длинный хвост раскачивался взад-вперед, как метроном, задавая ритм усилиям детектива. Он согнул передние лапы и поднял голову на уровень края могилы, как будто начал разглядывать внутренность гроба. "Сейчас?" Спросила Джесси. "Тебе нужна помощь?" Спросила Хелена. "Нет, нет", - сказала Джесси. "У меня все в порядке". По правде говоря, у него совсем не все было в порядке; его сердце бешено колотилось, а кровь молоточками стучала в висках. Однако он чувствовал, что должен заставить Хелену думать, что для него это простое дело. Он уже чувствовал, что находится в постоянном соперничестве с ней, хотя она об этом и не знала, до такой степени, что их мужские и женские роли стали слишком равными. Он родился и вырос в эпоху, когда движение за освобождение женщин было не движением, а общепринятой частью общества, и все же его семейная жизнь расходилась со многими современными представлениями. Ни его мать, ни его отец не придавали большого значения сексуальному равенству или свободе, так что, возможно, было понятно, что он иногда беспокоился о таких вещах. "Это достаточно далеко, Джесси", - крикнула Хелена, "Что ты видишь?" Ни женщина, ни собака не ответили, но они оба продолжали смотреть в открытую дыру. Джесси снова начал потеть. Прозрачные капельки скатывались по его лицу, щекотали щеки, солоновато скапливались в уголках рта. "Это так ужасно?" спросил он. "Ну, "ужасный" - не совсем подходящее слово для этого", - сказала Хелена. "Что—то вроде ... о, "расстраивающий" или "сводящий с ума" подошло бы гораздо лучше". "Труп изуродован до невозможности?" Спросила Джесси. Он и раньше видел изуродованные до невозможности трупы. "Похоже ли это на фотографию Тессеракса, которую мы получили от Galiotor Fils?" "Нет, труп не изуродован сверх всякой меры", - сказал Брут. "На самом деле, он вообще не изуродован. На самом деле, там просто нет никакого трупа; они похоронили пустой гроб." "О", - сказала Джесси. "Господи, - с чувством сказал Брут, - как я рад, что не зря проделал всю эту работу". "Это было не напрасно", - сказала Джесси. "Этого не было?" Детектив отпустил веревку, и его тут же сбило с ног, когда крышка гроба начала закрываться. Он рухнул лицом во влажную траву, закусил губу, почувствовал вкус крови и в замешательстве посмотрел на женщину и собаку. "У тебя на запястьях был конец веревки", - сказал Брут. "Помнишь?" Джесси посмотрел на свои руки и кивнул, сел, размотал веревку, снова отпустил ее и услышал, как крышка пустого гроба с тихим стуком закрылась, после чего сухо загремела веревка. "Ты говорил, что эта экспедиция стоила того", - сказал Брут. Джесси подползла к краю могилы, напротив них, и он сказал: "Это верно". Стая летучих мышей, около двадцати штук, поднялась из белого мавзолея, расположенного на вершине второго холмика на кладбище. В неожиданной вспышке лунного света они с визгом унеслись прочь, в темноту. Луна, которая лишь на мгновение осветила их, снова скрылась за грозовыми облаками, словно лицо испанки, хитро прикрытое веером. "Но мы ничего не нашли", - запротестовала Хелена. "О, да, мы нашли, - сказала Джесси, - Мы обнаружили, что в могиле Тессеракса не было тела". "Это одно и то же". Джесси поднялся на ноги, отряхиваясь, хотя на самом деле ему пока не хотелось вставать. "Нет, это не одно и то же", - сказал он с братским терпением, вытирая кровь с потрескавшихся губ. "Тогда я не детектив", - сказала она. Летучие мыши из мавзолея пронеслись над головой, яростно пища, их кожистые крылья влажно хлопали. Джесси взял лопату и начал разбирать ее, пока он говорил, чтобы снова упаковать в сумку. "Я знаю, что ты не так быстр в этих вопросах, как я", - сказал он. "Никто бы этого от тебя не ожидал; у тебя нет такого опыта, как у меня". Он был рад, что их роли теперь возвращаются к умеренному равновесию, с которым он мог справиться; он больше не чувствовал себя таким чертовски глупым. "Разве ты не видишь, хотя .... У нас достаточно улик, чтобы обратиться к Галиотору Филсу, достаточно материала, чтобы он выдвинул обвинения против сотрудников посольства масени. С этого момента все зависит от полиции и судов. Они узнают, что на самом деле произошло с Тессераксом, и почему было сделано такое тщательное сокрытие. Все, что нам нужно сделать, это передать факты Галиотору Филсу ". Из темноты за спиной Джесси раздался знакомый скрипучий голос: "Однако, чтобы сделать это, мистер Блейк, вам сначала придется выбраться с этого кладбища живым". Джесси повернулся, поднимая свой фонарик, в то время как Хелена подняла свой, разгоняя тени там, где менее чем в пяти ярдах от них стояла дюжина вампиров. Их глаза ярко блестели в двойных лучах ручных фонариков, и все они улыбались. Дьяволом, возглавлявшим группу, самым высоким и красивым из всех, был граф Славек, кровосос, который всего пару ночей назад почти незаконно укусил Рене Кайлер. "Летучие мыши, которых мы только что слышали..." — начала Джесси. "Мы", - сказал Славек. "Джесси?" Спросила Хелена. "Что они собираются с нами делать?" "Ничего", - сказал детектив. Славек рассмеялся. Джесси сказала: "Если ты не хочешь быть обращенной к жизни нежити, вампир не может прикоснуться к тебе, Хелена. Таков закон". "Ах, - сказал Славек, - но когда все сказано и сделано, закон - это не что иное, как лист бумаги". "Не обращай внимания на этот листок бумаги и посмотри, что с тобой произойдет", - сказала Джесси. "Официальный кол прямо в сердце, быстрое превращение в кучку безжизненного пепла". Славек сделал шаг вперед; его товарищи последовали за ним в ниспадающих накидках. "Славек, не стоит нарушать закон из-за кого-то вроде Рене Кайлер, особенно когда я был прав, а ты ошибался". Славек продвинулся еще на шаг. Бледнолицые кровососы позади него рассредоточились по обе стороны, образовав полукруг. Все они злобно смотрели на Хелену. "Это не имеет никакого отношения к Рене Кайлер, - сказал граф Славек. - О, она была лакомым кусочком, это точно. Но мир просто полон вкусных маленьких кусочков — как, например, твоя Хелена, которая является одним из самых вкусных маленьких кусочков, которые я когда-либо видел, без исключения. Он злобно ухмыльнулся ей. "О, отвали", - сказала Хелена. Славек поморщился; мужчины-вампиры в их мужском шовинистическом обществе не привыкли слышать подобные разговоры от женщин. Он оглянулся на Джесси, пытаясь восстановить самообладание, и сказал: "Я бы не стал лелеять обиду из-за Рене Кайлер. В любом случае, она была немного пустоголовой. Ты понимаешь, я предпочитаю пустоголовых девиц среднестатистической умненькой студентке колледжа .... Но у меня есть свои пределы: минимальный IQ 105 - это нижняя граница этих пределов; максимальный IQ 120 - это другая граница. В любом случае, Блейк, это не частная вендетта. " "Тогда, что—" "Меня послали сюда, чтобы помешать вам троим вмешаться в дело Тессеракса. Ваш спутник- адский пес будет сдержан талантами нескольких колдунов, которые наблюдали за вами с тех пор, как вы впервые вошли на кладбище. " "Я так и знала!" Воскликнула Хелена. "Тем временем, и ты, и твоя подруга будете — э-э... обращены к жизни нежити", - закончил Славек. "И позвольте мне сказать, что я собираюсь с удовольствием пожевать шейку этого великолепного ребенка, а позже и другие блюда, которые также кажутся действительно восхитительными". "Джесси, останови их", - сказала Хелена с другой стороны открытой могилы. Джесси сказала: "Беги!" Глава двенадцатая Блейк разломал складную лопату на две части и теперь использовал их, чтобы отвлечь внимание графа Славека. Он швырнул обломок лопаты в лицо Славеку, затем сильно ударил рукоятью по его лодыжкам. Когда вампир поднял руки, чтобы отразить удар, он отступил назад и безнадежно запутался ногами в вращающейся рукояти. Он вскрикнул, неуклюже отшатнулся в сторону, упал на спину, основательно сбив с толку своих клыкастых товарищей.. Джесси повернулась, как только он бросил второй обломок лопаты, не дожидаясь, чтобы посмотреть, что он сделает. Не потрудившись взять фонарик, он перепрыгнул через открытую могилу, схватил Хелену за руку и побежал — не в каком-то запланированном направлении, просто прочь. Брут бежал впереди них огромными шагами, целеустремленно ведя их к главным воротам кладбища. Джесси знала, что он мог направиться к одной из стен и пройти сквозь нее, но он предпочел остаться с ними. Джесси вспомнила, что именно прикосновение адского пса превратило его из камня в плоть в саду скульптур в Миллениум-Сити… Позади них послышался шелест крыльев. "Быстрее!" Крикнула Джесси. Хелена крепче сжала его руку и ускорила шаг, чтобы соответствовать его темпу, не произнеся ни слова возражения. Он посмотрел на нее, когда они вошли в открытый проход, где не было гранитных препятствий, которых следовало опасаться, и увидел, что она держится довольно хорошо. Она не казалась испуганной, просто испугалась, закусив губу и напрягаясь, чтобы выжать из своих изящных длинных ног как можно больше скорости. Затем он увидел фонарик, который она держала в другой руке, и понял, что это было доказательством его собственного ужаса оттого, что он до сих пор не замечал, что он включен и что яркий луч пляшет по земле прямо перед ними, точно указывая их местоположение Славеку и его стае. "Хелена!" - крикнул он. Продолжая бежать, ее груди выпятились, как два украшения на новом флаттеркаре, ее желтые волосы развевались позади нее, как вымпел с хвостовым оперением, она крепко держалась за его руку и искоса посмотрела на него. "Фонарик!" Она не поняла, что он имел в виду. "Выброси фонарик!" Она подняла ручной фонарик, замедляя ход и тем самым вынуждая его тоже замедлиться, мгновение с удивлением смотрела на инструмент, затем поняла, что он имел в виду. Она отбросила его вправо. Луч бешено завертелся, вращающееся желтое копье, которое срезало с ночной массы тонкие, как бумага, полосы тьмы, затем ударилось о большой надгробный камень и разбилось вдребезги. Они снова набрали скорость, бегая так быстро, как только могли, трава под ними была предательски влажной. Тем не менее, они могли слышать хлопанье крыльев позади себя - и пронзительные крики множества крошечных существ: летучих мышей. Впереди Брут замедлил ход и остановился полностью, его длинный хвост был поднят в воздух, заостренные уши выдвинуты вперед, длинная шерсть на шее и спине встала дыбом. Через мгновение они были рядом с ним. "В чем дело?" Спросила Джесси. Его сердце стучало так громко в его собственных ушах, что он едва слышал свой голос. "Колдун", - прорычал адский пес. "Где?" Пес указал мордой. Волшебник был стариком, довольно высоким и худым, как жердь, его руки с длинными пальцами были подняты перед собой, как будто он собирался произнести заклинание или чары; его седая, взъерошенная борода ниспадала почти до пояса, ерошась от ночного ветерка. Он стоял прямо перед главными воротами в луже неестественного кобальтово-синего света, который, казалось, исходил от самого человека. Он был одет во все черное, украшенное малиновыми четвертями луны и серебряными звездами. Он также носил остроконечную шляпу из той же ткани и того же дизайна. Брут сказал: "Он опасен для нас обоих. Он может наложить заклятие на вас двоих .... И он мог бы рассеять мою душу, если бы захотел, и если бы его не волновало нарушение закона." Очевидно, адский пес вспоминал свое собственное обращение с Зиком Канасториусом ранее в тот же день — и, возможно, немного сожалел об этом. "Тогда мы не выйдем через главные ворота", - сказала Джесси. "Нам лучше пойти куда-нибудь, и чертовски быстро!" Сказала Хелена, возвращая их внимание к проходу, по которому они только что бежали. "Славек будет у нас через минуту". Это произошло раньше. Позади них из темноты с криком вылетели летучие мыши, маленькие, нетерпеливые тени, которые быстро разрастались, превращаясь в полуаморфных существ с огромными крыльями, которые представляли более серьезную угрозу, чем в своей крошечной форме. Их темные и сморщенные лица, когда-то изможденные и злобные, расплылись, стали сначала желтыми, а затем белыми, мертвенно-белыми, как раздувающиеся воздушные шары, теряющие свой насыщенный цвет. Их когти превратились в руки — человеческие руки со страшными ногтями, которые поблескивали в отраженном лунном свете, Их костлявые ноги удлинились, и трансформация в человеческий облик была завершена. Их окутал поток холодного тумана, словно притягиваемый вампирами, и Хелена шагнула ближе к детективу. "Сюда!" Закричала Джесси. Он повернулся и побежал к ущелью, из которого наползал туман, между двумя круглыми холмами, на которых была построена большая часть кладбища масени. "Но там, внизу, так темно!" Хелена запротестовала, бежа рядом с ним, и теперь от ее дыхания перед ней образовывались маленькие белые облачка. "Я знаю". Теперь туман стал гуще, и по мере того, как они бежали, он становился почти непроницаемым. Брут сказал: "И вампиры видят лучше вас двоих — особенно в темноте". "Я знаю", - повторила Джесси. Позади: пронзительные крики летучих мышей. Вампиры снова поднялись в воздух. "Но если мы убежим достаточно далеко, - сказала Джесси, - то найдем задние ворота. Возможно, они их не охраняли". "Выдаю желаемое за действительное", - прорычал Брут. Но это был предел его сарказма. Он побежал впереди них, вниз, в темноту и прохладный туман, который висел там, как гигантский саван среди камней. Глава тринадцатая Из тумана вырисовывались надгробия, похожие на гнилые зубы, жующие зефирную конфету. Джесси и Хелена, все еще держась за руки, петляли влево и вправо, обходя препятствия, опасно спотыкаясь на коварном пространстве короткой мокрой травы. Они больше не могли слышать пронзительных, нечеловеческих криков летучих мышей-вампиров позади себя, но это могло быть только потому, что их собственное дыхание было настолько затрудненным, что эффективно перекрывало все остальные ночные звуки. У подножия холма, когда они упирались каблуками, чтобы не врезаться в ряд камней, возникших из тумана прямо перед ними, Хелена сказала: "Джесси, подожди". "Что?" "Мне нужно отдохнуть". "Я так и думал", - сказал Брут. Он возник перед ними из густого, колеблющегося тумана, видны были только его светящиеся красные глаза, похожие на лужицы фосфоресцирующей крови в темноте. "Я нашел несколько больших указателей в этой стороне", - сказал пес. "Они укроют вас от любого случайного наблюдения с воздуха". "Ты прелесть", - сказала Хелена. "Я знаю", - ответил пес. Он повернулся и пошел впереди них по дну ущелья к ряду семифутовых камней и погребальных скульптур, которые отбрасывали еще более насыщенные тени на стену ночи. Хелена подошла к самому широкому камню, на котором были глубоко вырезаны буквы масени, и прислонилась к нему. Она наклонилась и больно потерла бедра. "У меня не только вырастут огромные бицепсы от раскопок этой пустой могилы — у меня будут большие, узловатые, мускулистые ноги от всей этой чертовой беготни ". "Мы все равно будем любить тебя", - сказала Джесси. Брут сказал: "Мне нравятся крепкие женщины". Высоко вверху, вне поля зрения, ночь взорвалась звериным воем. Он обрушился на окутанное туманом кладбище, как звук крошечного серебряного рожка точной работы. "Пролетела прямо над нами", - сказал Брут. "На этот раз да", - сказала Джесси. "Но ненадолго". Хелена встала и отошла от инопланетного надгробия, положив по одной руке на каждую из своих ягодиц, как будто она удерживала их на месте, пока пробовала несколько экспериментальных шагов. "Теперь я чувствую себя лучше", - сказала она. "Тогда давайте двигаться, пока—" Из темноты совсем рядом донесся стонущий звук, мучительное мычание, от которого у них по телу поползли мурашки. Глубокий, с горловиной из гравия, он исходил не от человека, а от какого-то другого существа, наверняка такого же крупного, как человек, или даже больше. "Что это было?" Спросила Хелена. Это было до боли знакомо, но Джесси наконец сказала: "Я не знаю". Стоны раздались снова. И вместе с этим послышался звук чего-то шаркающего по траве, чего-то довольно большого, едва способного поднимать ноги, смахивающего перед собой сухие опавшие пальмовые листья. "Давай убираться отсюда к черту", - сказала Хелена. Она обхватила себя руками и вздрогнула в ответ, когда зверь снова закричал. Джесси не обнял себя, но он вздрогнул, потому что ему показалось, что в глубине этого жалобного нечеловеческого голоса он услышал влажную, холодную и неподдельную агонию, безграничное отчаяние, которое, хотя и нечеловеческое, затронуло что-то в нем самом. - Сюда, - сказал Брут. Пес повернулся, его огромный хвост волочился за ним, и быстро поскакал ко второму усеянному могилами склону холма, пересекая дно узкого ущелья, исчезая в чернильной, затянутой туманом ночи, не издавая ни звука, оставляя их одних. Они сделали всего два быстрых шага вслед за ним, когда слева от них, рядом с Хеленой, выросло что-то огромное, более светлое на фоне черного занавеса ночи. Оно выбралось из-за двух высоких надгробий масени, громко стеная, теперь в его голосе звучали злобные нотки, и потянулось к Хелене парой чудовищных, деформированных, как раковая опухоль, рук. Она ахнула и схватилась за Джесси, точно так же, как он схватился за нее. Чудовище неуклюже двинулось вперед, подобно вздымающейся амебоидной массе, на открытое пространство, возвышаясь над ними. В этот момент грозовые тучи немного расступились и пропустили короткий поток лунного света, который на секунду или две осветил сцену, прежде чем темнота стала такой же глубокой, как всегда. Зверь отпрянул от вспышки света, затем застонал и снова бросился на них, прижимая к другому ряду гигантских камней. "Джесси, что это?" Спросила Хелена, затаив дыхание, ее руки были вытянуты перед собой, ладони распластаны, как будто она пыталась оттолкнуть зверя. "Мейбл?" Спросила Джесси. - Что? - спросила Хелена. "Мейбл?" Джесси сделал один неуверенный шаг к существу, в то время как Хелена отчаянно вцепилась в его руку, пытаясь оттащить его обратно к себе. Зверь остановился, его пятнистое черно-коричневое туловище перемещалось и менялось, у него росли бугорки и выступы, затем они терялись, когда их места занимали вогнутости, а в других местах на его шкуре образовывались другие выступы, расширяющиеся и сжимающиеся, как мешок, полный оживших угрей. "Это ты, Мейбл?" Спросил Джесси, подходя ближе, уже не так испуганный, как несколько минут назад. Волочащийся сказал: "Да, я ношу это имя. Но я не могу понять, кем вы можете быть, сэр". "Мне кажется, я схожу с ума", - сказала Хелена. Джесси ответила: "Вовсе нет. Мейбл работает официанткой в "Четырех мирах", в центре города. "Хозяйка?" Спросила Хелена. - Она ночная хозяйка. Днем ей приходится прятаться. "Иначе я бы распалась", - сказала Мейбл. "Ты никогда не видел ее в "Четырех мирах"? Спросила Джесси. "Нет", - сказала Хелена. - И обычно я хожу туда каждую субботу. "Мейбл не работает по выходным", - сказала Джесси. "У меня есть выходные, ради детей", - согласился Волочащийся. "Дети?" Спросила Хелена. "Она терроризирует их", - сказала Джесси. "Ее собственные дети?" "Нет, нет", - сказала Мейбл. "Просто дети в целом — чьи угодно дети, пока они дают мне контракт". "Мэйбл - сверхъестественное из племени масени", - объяснила Джесси, когда Волочащийся булькнул и устроился поудобнее. "Согласно ее мифам, она терроризирует маленьких детей, которые плохо себя вели". "Я понимаю", - сказала Хелена. Она приложила палец к уголку рта, покачала головой и сказала: "Нет, я не понимаю. Послушай, мы не дети—" Мэйбл громко вздохнула и опустила свое огромное тело. Ее "ноги" перестали существовать, а желеобразная плоть превратилась в комок в форме капли. "Я знаю, что это не так. И поверь мне, сегодня вечером мне здесь было не очень весело." "Что здесь происходит?" Спросил Брут, возвращаясь к ним со второго холма, его глаза были яростно-малиновыми. Он посмотрел на Волочащегося человека и спросил: "Как дела, Мейбл?" "Нехорошо", - сказал Волочащийся. "Почему ты не терроризируешь детей?" "Это то, о чем мы ее спросили", - сказала Хелена. "Сегодня вечером меня отправили на кладбище", - сказала Мейбл. У нее выросла большая, игристая голова, затем она потеряла ее, когда ее тело изменилось. "Они пришли ко мне и сказали, что мои услуги нужны здесь, сегодня вечером, что я должен терроризировать пару взрослых". "Они?" "Некоторые люди, которые довольно высоко стоят в сверхъестественной иерархии масени", - сказала Мейбл. "Люди, которые знали бы заклинания, которые могли бы уничтожить меня. Они не делали никаких прямых угроз, но настойчиво намекали, что, если я не буду сотрудничать, я окажусь уничтоженным ". "Это довольно низко", - прорычал Брут. Мейбл трепетала от негодования; она пульсировала и колотилась от негодования. "Разве это не так; разве это не именно так и есть: чертовски низко?" Казалось, она повернулась, чтобы лучше видеть детектива, хотя у нее не было глаз, которыми она могла бы видеть, и, вероятно, она могла бы почувствовать, что он смотрит как в одну, так и в другую сторону. "Теперь я вспомнила вас, сэр", - сказала она. "Вы приходили в кафе "Четыре мира" не более чем пару дней назад, чтобы поужинать с демоном — Канасториусом, я полагаю. Вы дали мне особенно щедрые чаевые." Мимо пролетела летучая мышь-вампир, невидимая в темноте в двадцати футах над головой и немного справа от них; ее можно было узнать по резкому стрекотанию, которое она издавала в пользу своих нечестивых собратьев, которые искали что-то еще на кладбище. Теперь, когда они стояли в укрытии за двойным рядом наклоненных надгробий масени, оно упустило их. Вскоре он опустится ниже, обыщет более плотные тени, с которыми было трудно справиться даже глазам вампира; и тогда они будут пойманы. "Послушай, - сказала Джесси Волочащемуся, - у нас осталось немного времени, прежде чем Славек и его друзья выйдут на нас. Через пять минут мы будем окружены кровососами, колдунами и кем бы там еще они ни были сегодня вечером, Может быть, вы сможете нам помочь. " "Как, сэр?" - спросил Волочащийся. "Поверьте мне, я буду помогать, пока не подвергну себя опасности. Я не доволен нарушением закона, которое происходит здесь сегодня вечером. И я не хочу оттолкнуть такого хорошего чаевого, как вы; я не могу себе этого позволить, если собираюсь каждую неделю заключать несколько контрактов на терроризирование плохих детей. С другой стороны, я не хочу, чтобы они узнали, что я каким-либо образом помог тебе. Я не хочу, чтобы меня уничтожили ". "Это совершенно понятно", - сказала Джесси. "Вам не обязательно напрямую связываться с нами. Просто предоставь мне немного информации, и ты сможешь уйти и притвориться, что вообще никогда с нами не сталкивался." Мейбл на мгновение задумалась над этим, формируя и реформируя свое тяжелое тело, в то время как она формировала и переформулировала свои, без сомнения, столь же тяжелые мысли, все это время мягко булькая в заразительном синкопированном ритме. "Что бы вы хотели узнать, сэр?" - спросила она наконец. "Что за тайна стоит за этим галиоторным Тессераксом? Что здесь происходит такого, что заставило бы честных сверхъестественных людей нарушать законы, как они это делают?" Мейбл вздохнула. "Не имею ни малейшего представления, сэр". "Ты слышал о Тессераксе?" "О, да!" - сказал аморфный комок темной эктоплазмы. "Мельница слухов работает с максимальной скоростью. Но это всего лишь слухи, которые легко раскусить. Но вам придется расспросить сверхъестественных, стоящих выше в иерархии нижнего мира масени, если вы ожидаете правды. Они силой вынудили меня к этому, не сказав зачем. " "Хорошо", - сказал детектив. "Я действительно не ожидал, что вы знаете, но задавать этот вопрос стало моей привычкой. Давайте подойдем к делу практичнее. Можете ли вы сказать мне, насколько хорошо охраняются задние ворота?" "У них там поселился колдун", - сказал Волочащийся. "Точно так же, как у них на главных воротах". "Тогда это исключено", - сказал Брут. "Для всех нас", - добавила Хелена. "Послушай, разве мы не могли бы отправить Брута одного, позволить ему пройти сквозь стену куда угодно и позвать на помощь. Если—" "Еще кое-что", - начал Волочащийся. "Да?" Спросила Джесси. Он знал, что Мейбл собирается обдать предложение Хелены холодной водой, — знал также, что предложение Хелены было действительно единственной хорошей идеей, которая у них осталась. "Должно быть, они ожидали, что рано или поздно вы совершите набег на кладбище, потому что у них была выставлена охрана. Вам удалось проскользнуть мимо них по пути внутрь, но они заметили вас до того, как вы полностью вскрыли могилу. Они задействовали тяжелую артиллерию, в которую входит грузовик для уборки улиц, который объезжает кладбище, разбрызгивая святую воду по внешней стороне стены. Ни один сверхъестественный человек не пройдет через эту стену снова, пока они не захотят его пропустить. " "В ловушке", - проворчал Брут. "Не могли же они предусмотреть все!" Сказала Джесси. Он начал расхаживать, глубоко засунув руки в карманы, поднимая комья травы и грязи с округлых холмиков старых могил. "Боюсь, что да", - сказала Волочащаяся. За последнюю минуту она стала выше, ноги подогнулись под нее, руки снова выросли из коричнево-черной массы. "И мне лучше уйти, пока они не поймали меня здесь с тобой и не обнаружили, что я перешел на сторону врага". "Спасибо за твою помощь, Мейбл", - сказала Хелена. "Это было ничто". Кряхтя, сгорбившись вперед, обхватив массивными "плечами" свою массивную "голову", она заковыляла прочь, в темноту между большими камнями, руки болтались по бокам, шарообразные ладони почти царапали землю. "Что теперь?" Спросила Хелена. Джесси сказала: "Если мы попытаемся выбраться с кладбища, они обнаружат нас и положат нам конец — они уничтожат душу бедного Брута и—" "— укуси нас несанкционированно в шею", - закончила Хелена, прижимая тонкую руку к яремной вене. "Совершенно верно", - сказала Джесси. "С другой стороны, если мы будем просто сидеть тихо, они все равно обнаружат нас и покончат с нами — только им понадобится несколько дополнительных минут, чтобы закончить работу ". Он сделал эффектную паузу, и в этот момент облака разошлись, пролив тонкую волну лунного света на затененные кладбищенские холмы. Они втроем подошли поближе к большим камням масени, чтобы избежать внимания воздушных патрулей. Детектив сказал: "Мы должны остаться здесь, где—нибудь на кладбище, но дать им понять, что мы выбрались, несмотря на всю их оборону". "Как?" Спросила Хелена, всегда прагматик. "Если мы спрячемся там, где им и в голову не придет нас искать, - сказала Джесси, - их поиски окажутся бесплодными. Через час они убедятся, что мы выбрались, и воспользуются оставшимися часами темноты, чтобы найти нас — за стенами кладбища. Когда их поиски сместятся отсюда, мы тихо ускользнем с территории." "Теоретически, - сказала Хелена, - все в порядке". "На самом деле это куча дерьма", - добавил Брут. "Совершенно верно", - сказала Хелена. "Вопиющие от радости, ангелы света", - сказала Джесси. "Где бы мы могли спрятаться в этом месте, чтобы Славеку не пришло в голову искать?" Спросила Хелена. "Ну—" Она сказала: "Здесь не за чем прятаться, кроме надгробий". "Мы могли бы—" "И мы не можем ожидать, что будем уклоняться от них всю ночь", - сказала она. Прежде чем она смогла снова прервать его, Джесси сказал: "Мы могли бы спрятаться там!" - и он указал на второй холм. На вершине темного холма, на поляне, где не было установлено ни одной надгробной плиты, белый мавзолей был едва виден между слоями тумана, который клубился над бровями, как пар из ведьминого горшка. Когда потоки тумана перемещались вокруг нее, скрывая некоторые углы и открывая новые, это место выглядело нереальным, неземным, частью какого-то кошмара, который в мгновение ока мог исчезнуть навсегда. Хелена сказала: "Но именно оттуда пришли Славек и остальные, Джесси. Это их дом, их могила". "Да, некоторые из них остаются там при дневном свете". Два окна мавзолея были черными, пустыми, словно слепые глаза, уставившиеся на них со склона. По бокам от него росли две высокие пальмы, чьи листья были в печальном, поникшем состоянии. Это было очень похоже на последний форпост на краю света. Прямые, ничем не украшенные стены были неприступны, настолько суровы и в то же время так блестели в угасающем лунном свете, что казались высеченными из глыбы льда. "А Славек и остальные не вернутся туда и не поймают нас, когда мы прячемся?" Спросила Хелена. "Никто из них не вернется до рассвета". "Ты не можешь быть уверен". Джесси сказала: "Они не успокоятся, пока не узнают, что мы больше не представляем угрозы для дела "Галиотор Тессеракс" — каким бы, черт возьми, ни было дело "Галиотор Тессеракс". Это означает, что они будут использовать каждую последнюю минуту темноты, чтобы выследить нас. Они не вернутся в мавзолей до наступления рассвета, а мы к тому времени уйдем. Мы подождем там ровно столько, чтобы они начали искать за пределами кладбища, а потом незаметно уйдем." Она все еще прижимала руку к яремной вене. "Не волнуйся", - сказал он. "Я ничего не могу с этим поделать. Я—" Скорбный вой волка эхом разнесся по кладбищу со склона первого холма позади них. Завывающий крик прокатился по журчащим рекам тумана. "Оборотень", - сказал Брут. "Возможно, одно из нескольких". "Я ненавижу оборотней", - сказала Хелена. "У них нет ни капли твоего обаяния, Скотина. И они так много пускают слюни". "Если они привели подкрепление, - сказала Джесси, - мы должны действовать как можно быстрее". Он подумал, не привезли ли они также каких-нибудь мифических итальянцев или чернокожих, и содрогнулся при мысли о встрече с одним из них — с томатным соусом, стекающим с подбородка, или ломтиками арбуза в руке — здесь, в темноте, среди надгробий… Волк снова завыл. Ему ответил другой. "Давай", - сказала Джесси. Брут вприпрыжку побежал прочь, снова вверх по холму. "Я иду", - сказала Хелена, бросая последний тревожный взгляд на мавзолей, прежде чем луна снова скрылась за темными грозовыми облаками. Глава четырнадцатая Тяжелая дверь мавзолея, выглаженная и выкрашенная в красивую имитацию выветрившихся дубовых досок, была закрыта, но не заперта. Когда Джесси повернула богато украшенную ручку, защелка отошла, и дверь со скрипом приоткрылась на несколько дюймов. Она едва вошла в раму и громко заскрежетала по бетонному полу. Грубый звук прогрохотал мимо них, в туман и, возможно, в чуткие уши притаившегося поблизости оборотня. "Ты первый", - прошептала Джесси. Брут переступил приподнятый порог в темную комнату, его большие лапы с острыми когтями на удивление бесшумно ступали по холодному полу мавзолея. Джесси и Хелена, все еще держась за руки, следовали за ним, ничего не видя, двигаясь осторожно, ощупью, как двое слепых мужчин. "Ты что-нибудь видишь?" Спросила Джесси у собаки. "Больше, чем ты. Кажется покинутой". Снаружи лунный свет снова пробился сквозь облачный покров, отбрасывая за ними призрачное свечение. В знак сочувствия несколько оборотней подняли головы и завыли в низкое, стремительно несущееся небо. "Лучше закрой дверь", - сказала Хелена. Детектив повернулся и закрыл тяжелую панель, пока защелка не встала на место. Голоса оборотней теперь звучали более отдаленно, менее угрожающе. "Здесь воняет", - сказала Хелена. "Ну, это дом примерно двадцати живых мертвецов", - сказала Джесси. Там обязательно должен быть небольшой запах, капелька разложения". "Такая девушка, как я, не должна работать на кого-то, кто занимает такие места, как это". "Если ты хочешь уйти в отставку —" "Я имею в виду, ради Бога, я в ударе! Я великолепна! Я думала, это что-то значит, даже в наши дни. Но посмотри на меня, стоящего здесь, в этом вонючем месте, на шаг впереди незаконного обращения в вампира, прячущегося, как крыса в норе... "И наслаждаясь каждой минутой этого", - добавила Джесси. "Ты знаешь, что тебя удерживает на работе не только твоя непомерная зарплата или мои потрясающие техники секса, которыми ты наслаждаешься в качестве дополнительного пособия. Ты остаешься, потому что в Hell Hound Investigations за один день происходит больше волнений, чем за целый год где-либо еще. Ты жаждешь волнений, Хелена. " "Да, что ж, прямо сейчас я жажду немного тишины". "Где это лучше найти, чем в мавзолее?" спросил он. Постепенно их глаза начали привыкать к темноте. В лунном свете, проникающем через два окна, они различили очертания тяжелых гробов на цементных подставках, расставленных по всей большой комнате. По мере того, как их глаза привыкали, привыкали и глаза собаки, и его зрение постоянно превосходило их. Он двинулся вперед, между гробами, и, пройдя всего несколько шагов, прорычал: "В конце концов, мы не одни". Пока гончая говорила, зажегся свет: тусклый, желтый, отбрасывающий жуткие тени, утопленный в грязный потолок и защищенный паутиной и проволочными решетками, не очень яркий, но достаточно яркий, чтобы заставить Джесси прищуриться и поднять руку, чтобы защититься от яркого света. "Кто — что это?" Спросила Хелена, тоже прищурившись, когда попятилась к закрытой двери мавзолея. "Это коренастый, бледнолицый человечек с ввалившимися глазами, одетый в сильно помятую одежду", - сказал адский пес. "Что, черт возьми, здесь делает коренастый, бледнолицый, с ввалившимися глазами человечек в сильно помятом костюме?" спросила она. "Он ведь не вампир, не так ли? Судя по твоему описанию, он не похож на вампира ". Она все еще прищуривалась, прикрывая глаза рукой. "Нет", - сказал Брут. "У него нет стиля для одного из них". Джесси порылся в кармане и достал дешевое разноцветное светящееся распятие. "Он не похож на кровососа, но мы не можем быть слишком осторожны". "Я не вампир", - сказал коренастый человечек. "Меня зовут Уитлок. Первое имя - Уильям". "Что ты здесь делаешь?" Спросила Джесси. "Я живу здесь". "Со Славеком и его бандой?" "Да", - признал Вилли Уитлок. "Почему?" Коренастый мужчина улыбнулся, облокотившись на край открытого гроба — латунная фурнитура на полированном красном дереве, — который отделял его от них. В его глазах был безумный блеск, то ли это, то ли пылинка. "Я упырь", - сказал Уитлок, улыбаясь. "Мне нравится жить на кладбище, с такими тихими соседями. Современный закон, с тех пор как масени прибыли на Землю, не позволяет мне на самом деле эксгумировать недавно захороненные трупы и потреблять их, как я это делал когда-то, но мне позволено жить среди великолепного разложения и невероятно приятной гнилостной реакции, которая в значительной степени ослабляет мое ненасытное влечение ". "Эххх", - сказала Хелена. "С таким же успехом ты мог бы убрать свое дешевое распятие", - сказал Вилли Уитлок, желчно закатив один глаз. "Такие штуки вообще не причинят вреда упырю, как ты, должно быть, знаешь. Кроме того, это довольно безвкусная, гротескная вещь, на которую приходится смотреть, особенно если она так ярко светится. " Джесси неохотно опустил пластиковый значок и сунул его в карман куртки. Вилли Уитлок облизал свои пухлые губы и сардонически ухмыльнулся, еще больше перегнувшись через открытый гроб. Он пристально посмотрел на них, седой и злобный, с щетинистой бородой, его лицо казалось куском мятой бумаги. "Вы ограбили могилу сегодня вечером, не так ли?" Джесси прочистил горло и сказал: "Вообще-то нет. Там нечего было грабить; там было пусто". "Тем не менее, тебе удалось откопать гроб и открыть крышку, не так ли?" "Да, но—" "Расскажи мне об этом!" Голос упыря был умоляющим, настойчивым подвыванием, недостойным, но повелительным. Его глаза блестели еще безумнее, чем раньше. "Должно быть, это было прекрасно — действительно полезный опыт! Ах, если бы я только мог быть рядом с тобой!" "На самом деле, это было довольно ужасно", - сказала Джесси. "Скажи мне, скажи мне!" Кричал Вилли Уитлок, так низко склоняясь над открытым гробом, что, казалось, вот-вот свалится прямо в него. "Ты ненормальный, бледнолицый, грязный человечек", - сказала Хелена голосом, полным презрения. "Ты совершенно отвратителен. И твой костюм помят". Вилли Уитлок вздрагивал при каждом эпитете, как будто ее слова были физическими ударами по его голове, и его лицо приняло мрачное выражение. "Послушайте, леди, я всего лишь тот, за кого меня выдают проклятые мифы. Упырь должен быть невменяемым. И бледнолицый. И с запавшими глазами, если уж на то пошло. Я уверен, вы заметили, что у меня безумный блеск в глазах. Действительно, временами это мешает моему зрению. Мне не нужен этот чертов блеск, но он у меня есть! И когда ты живешь среди восхитительного разложения, ты не можешь не испачкаться ". Он посмотрел вниз на свою мятую одежду. "И этот костюм тоже часть этого. Я отношу его в химчистку, в одно из тех мест, где нажимают звуковую кнопку, которая справляется с работой за две минуты, но оно снова мнется, как только я надеваю его обратно. Он посмотрел на нее, выражение его лица стало еще более уродливым , чем когда-либо, и сказал: "Ты думаешь, что это легкая жизнь, попробуй как-нибудь". Повернувшись к Джесси, он сказал: "Эта женщина, которая рядом с тобой, — настоящая стерва. Я бы никогда не выкопал ее и не съел, даже если бы закон разрешил это; у меня от нее была бы изжога, это уж точно. " "Дегенерат!" Выпалила Хелена, быстро отходя от двери мавзолея и выставляя перед собой сжатые в кулачки маленькие ручки, как будто она была готова пересечь эту усеянную гробами, покрытую пылью комнату и задать Вилли Уитлоку самую сильную взбучку в его жизни — или в его не-жизни. "Это последняя капля!" - взвизгнул упырь. "Дегенерат, да? Я собирался дать вам, людям, передышку. Я собирался дать тебе еще несколько минут свободы, пока ты рассказываешь мне все о раскопках той могилы. Но это последнее оскорбление только что разрушило все для тебя! " Он сунул руку в открытый гроб перед собой и достал оттуда приемник связи с потусторонним миром. Прежде чем кто-либо из них осознал, что он делает, упырь набрал единственный номер и сказал в трубку: "Они здесь, в мавзолее. Отмените поиски". "Остановите его!" Крикнула Джесси. Адский пес прыгнул, скользнул по крышке черного гроба, снова прыгнул с его края и приземлился на упыря, отчего маленький человечек врезался спиной в другой гроб, который упал со своего пьедестала с грохотом, который эхом разнесся по комнате, как гром в бочке. Приемник связи с нижним миром выпал из рук упыря, но ущерб был нанесен. Искатели знали, где они находятся. Снаружи маниакально выли волки. Джесси показалось, что он слышит яростное хлопанье крыльев летучей мыши во влажном ночном воздухе. "Запри дверь!" - крикнул он. Хелена повернулась, пошарила вокруг, нашла замок и вставила его на место. Она схватилась за дверную ручку обеими руками, повернула ее и дернула, просто чтобы убедиться, что замок сработал. Сработало. Но на самом деле это ничего не значило, потому что у графа Славека и остальных, вероятно, были ключи… Джесси добралась до гроба, где на длинном шнуре болтался приемник из нижнего мира. Он обнаружил, что в этой продолговатой коробке, лежащей на пестрой от воды розовой атласной подкладке, был и обычный телефон. Это показалось странным. Но он предположил, что упырь, живущий в мавзолее с парой дюжин вампиров, время от времени испытывает потребность в контакте с внешним миром .... "Ты не можешь победить! Ты не можешь!" Вилли Уитлок кричал. Он лежал навзничь, придавленный адским псом, который встал ему на бедра и грудь. Брут зарычал на вспышку гнева упыря и не слишком игриво укусил его за шею. "Что мы собираемся делать?" Спросила Хелена, присоединяясь к Джесси у гроба, набитого телефонами. "Позвони в полицию", - сказал он, набирая номер службы экстренной помощи. "Но что, если в этом замешана полиция?" - спросила она. "Я так не думаю. Существа из плоти и крови не хотят, чтобы мы выясняли, что стоит за исчезновением Тессеракса, но они не готовы убивать нас, чтобы заставить молчать. До сих пор наша единственная жестокая конфронтация была со сверхъестественными существами." Что-то ударилось снаружи о дверь мавзолея. "Они здесь!" сказала Хелена. "Полицейское управление Лос-Анджелеса", - ответил деловитый, холодный голос на другом конце провода. "Сержант Боуд слушает". "Меня зовут Джесси Блейк, и я частный детектив из Лос-Анджелеса. Мы с секретаршей оказались в ловушке в мавзолее на кладбище масени. Нам отчаянно нужна помощь ". "Заперся внутри?" - озадаченно спросил сержант. "Нет, нет. Снаружи две дюжины вампиров пытаются проникнуть к нам и совершить незаконный укус ". "За два года у нас не было ни одного случая незаконного укуса", - сказал сержант. "И я никогда не слышал, чтобы столько вампиров собиралось вместе —" "Я тоже", - сказала Джесси. "Но с ними все в порядке". Сержант Бод поколебался, затем спросил: "С какого номера вы звоните, пожалуйста?" Джесси знал, что лучше не тратить время на споры; он зачитал номер. Что-то снова тяжело ударилось в закрытую дверь, и за стенами мавзолея раздались сотни пронзительных голосов. "Две дюжины вампиров?" Спросил сержант Бод. "Или больше". "Кто-нибудь уже пострадал? Нужна скорая помощь - или священник?" "Пока нет", - сказала Джесси. "Но мы сделаем это, если ты не поторопишься!" Он с силой швырнул трубку. Из-за искусственной дубовой двери нечеловеческий голос кричал: "Джесси Блэк, Джесси Блэк..." "Джесси, окно!" Крикнула Хелена, указывая. Снаружи шевельнулась тень, словно какой-то сверхъестественный зверь попытался заглянуть к ним внутрь. "Джесси Блэк… Джесси Блэк… Джесси Блэк..." Нечеловеческий голос снова застонал, наполненный почти осязаемым злом, похожим на слышимый сироп. "Меня зовут не Блэк", - крикнул Джесси, приложив ладони ко рту, чтобы убедиться, что его голос донесется сквозь толстую дверь. "Это Джесси Блейк, идиоты!" За дверью послышалось несколько голосов, спорящих и встревоженных, которые постепенно стихли. Затем навязчивый крик раздался снова, глухой и далекий, как будто он отразился эхом от дальнего берега бесконечно широкого моря… "Джесси Блейк… Джесси Блейк..." "Чего ты хочешь?" спросил он. "Тебе от нас не убежать…. Почему бы тебе не открыть дверь и не впустить нас, не облегчить жизнь всем ...?" "Никогда!" "Будь благоразумен", - сказал нечеловеческий голос. "Чего ты добиваешься, будучи упрямым перед лицом такого подавляющего сопротивления? Будь благоразумен". "Вы - кучка беспринципных хулиганов", - сказала Джесси. "Если вы вынудите нас ворваться туда, вы можете быть уверены, что мы обойдемся с вами вдвое суровее, чем могли бы в противном случае. И мы не проявим никакой жалости к леди ". Джесси чувствовал себя так, словно попал в фильм — тот, в котором тюремные бунтовщики заперты в тюремном блоке с начальником в качестве заложника и губернатором, умоляющим их сдаться и выйти без оружия. "Тогда поступай по-своему", - наконец произнес нечеловеческий голос. Кем бы ни было это существо — вампиром, оборотнем или чем—то еще более странным, - оно звучало обиженно, как будто собиралось надуться на его упрек. "Нам просто придется пройти нелегкий путь, мистер Блэк". "Блейк!" - взревел он. Прежде чем голос успел исправиться, окна мавзолея справа от них и в передней части здания разлетелись вдребезги от взрыва. Тысячи осколков грязного стекла посыпались в ряды открытых гробов, и стекло зазвенело на сером цементном полу. И Джесси, и Хелена не пострадали, потому что окна были слишком далеко вперед, чтобы разбиться об них. Когда упали последние осколки стекла, все стало тихо, как в могиле. На краткий миг. На этот раз тишину нарушил звук крыльев летучих мышей, влетевших через окна в затхлую комнату, ударяясь о деревянную раму и друг о друга в своем стремлении напасть. Джесси схватился за свое люминесцентное распятие, зацепил его за подкладку кармана куртки, разорвал пиджак, доставая его, затем уронил. Он чувствовал себя как Зик Канасториус: без больших пальцев. Он наклонился и снова поднял крест, как раз вовремя, чтобы встретиться лицом к лицу с графом Славеком, который превратился из летучей мыши в человека. Граф шагнул вперед, потянулся к ним, оскалившись оскалом, полным клыков. "Стойте на месте!" - приказал детектив, размахивая своим пластиковым оружием. Кровосос увидел распятие и отпрянул от него в развевающейся накидке на атласной подкладке. Джесси снова помахал крестом, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Славек зашипел и протянул руку с длинными пальцами, белыми, как рыбье брюхо, как будто думал, что его острый палец каким-то образом уничтожит ненавистный предмет. Затем он повнимательнее присмотрелся к распятию и презрительно сказал: "Как грубо. Как дешево. Как недалекоумно и безвкусно". Прижимая Хелену к себе, Джесси сказал: "Ну, в магазине реликвий это стоит всего два кредита, так что ты не можешь ожидать слишком многого". Другие вампиры превратились в людей, маленькие звериные мордочки уступили место человеческим лицам, которые выглядели не более невинно, не менее устрашающе. Все взгляды были прикованы к детективу и девушке; множество пар мокрых от слюны клыков блестели в тусклом желтом свете. Налитые кровью глаза были заметны больше, чем на второе утро съезда Лосей. Оборотень выпрыгнул через разбитое окно, из его открытой пасти летела пена. Он поднялся на задние лапы и загреб воздух человекоподобными руками, чьи когти, должно быть, достигали почти шести дюймов. "Ты долго не протянешь", - сказал Славек. "Конечно, мы можем", - сказал Джесси, сжимая распятие так крепко, что он испугался, как бы оно не раскололось у него в руке. Однако он не мог ослабить хватку; он надеялся, что она сделана из закаленного пластика. "Это маленькое устройство, которое я держу, удержит тебя и оборотней подальше от нас". "Но для колдуна это ничего не будет значить", - сказал Славек. "Он будет здесь через минуту, чтобы наложить на тебя заклятие. Когда вы оба будете загипнотизированы, он заставит вас бросить крест. Тогда мы переедем ". Кровососы взволнованно зашептались. Некоторые из тех, кто наблюдал за Хеленой, с наслаждением облизали свои бледные губы. Как только Славек закончил говорить, колдун левитировал через ближайшее разбитое окно. Он лежал в воздухе, распластавшись на спине, скрестив руки на тощей груди. Его черная мантия свисала прямо с него. Как ни странно, его борода торчала прямо вверх, и хотя колдун находился горизонтально земле, борода была вертикальной; она соединялась с его подбородком под углом в девяносто градусов. Старик медленно вращался, пока сам не встал вертикально, и его ноги не коснулись пола. Теперь его трехфутовая борода торчала прямо из подбородка, горизонтально земле, все еще перпендикулярно остальному телу. Он ударил по ней обеими руками, но безрезультатно, затем крепко ухватился за нее и потянул вниз, пока она не повисла прямо. Однако, когда он отпустил ее, она снова поднялась, выступив на три фута перед ним. "Извините меня", - сказал старик. "У меня всегда были проблемы с этим заклинанием. Боюсь, я никогда не владел левитацией так хорошо, как некоторые другие". Он повернулся ко всем спиной, прижался к себе и пробормотал какое-то заклинание на языке, которого Джесси не понимала. Когда он обернулся, его борода свисала прямо вниз, как и положено. "Ну вот", - сказал он. "Теперь мы готовы приступить к этому". "Уберите от меня этого ублюдка!" Сказал Вилли Уитлок, когда Брут щелкнул его по бледному носу. "Боюсь, что молодая пара - это наше первое дело", - сказал волшебник. "Не могли бы вы опустить распятие, мистер Блейк?" "Нет". "Тогда я должен заставить тебя опустить это", - сказал старик. Он поднял руки и начал другое заклинание. "Послушай, - сказала Джесси, - дело Тессеракса не может быть настолько важным, чтобы из-за него стоило нарушать закон". Колдун продолжал бормотать. "Вы знаете, что не сможете вечно скрывать это злодеяние, не так ли? Вы знаете, что однажды вы все будете сурово наказаны за то, что вы делаете с нами. Возможно, у некоторых из вас даже рассеялись души. Подумайте об этом. После этого больше никаких укусов, законных или незаконных! " Колдун невозмутимо произнес нараспев: "Джесси, - сказала Хелена, - я начинаю цепенеть". Он почувствовал, как его собственные ноги превратились в две ледяные глыбы. Когда холод быстро поднялся выше колен, он сказал: "У нас еще много времени, чтобы все обдумать, джентльмены". Славек свирепо ухмыльнулся и проверил кончики своих красивых клыков подушечкой большого пальца. Казалось, он решил, что они достаточно острые. Холод пробирал Джесси до бедер. "Брут, ты не можешь помешать им сделать это?" - спросил детектив. "Разве ты не можешь вцепиться колдуну в горло?" Адский пес сказал: "Я бы с удовольствием. Но для этого мне пришлось бы оторваться от Вилли, а потом он бы встал и погнался за тобой; он все равно выбил бы распятие у тебя из рук." "Джесси, нет!" Хелена плакала. Он точно знал, что вызвало ее испуганное восклицание. Холод добрался до его собственных плеч. Через мгновение он пробежит по рукам, коснется руки, которая теперь держала распятие. "Скоро", - сказал Славек, явно думая о Рене Кайлер, когда он уставился на грудь Хелены, а затем медленно поднялся к ее стройной шее. Холод пробежал по рукам Джесси. Он смотрел, как разжимаются его пальцы. Распятие упало на пол. Визжа от восторга, Славек двинулся вперед. "Стойте, где стоите! Полиция!" Голос доносился из разбитых окон, позади вампиров и двух оборотней. Джесси подняла глаза и увидела людей в форме, заглянувших в комнату с длинноствольными пистолетами в руках. Они открыли огонь по всем, как по нападавшим, так и по жертвам. Некоторые виды оружия представляли собой булавочные пистолеты с наркотическими веществами, которые воздействовали на людей; другие были пистолетами с чесночным маслом, которые выплевывали капли жидкости, от которых обезумевшие вампиры шарахались, как гадюки от мангуста. Он увидел, как Славек перепрыгнул через два ряда гробов и в ужасе прижался к дальней стене, а затем рухнул вперед, потеряв сознание, когда наркотические дротики подействовали на него… Глава пятнадцатая Низкий волнистый потолок был белым, стены - нежно-голубыми. Единственной мебелью была удобная, но узкая кровать, на которой он лежал. В комнате не было окон и только единственная дверь, которая была широкой и обитой тканью, чтобы противостоять повреждениям. Все это напоминало своего рода тюрьму. Источником света служила встроенная в потолок панель, защищенная листом оргстекла. Когда Джесси сел на край кровати, он увидел, что пол был того же приятного голубого оттенка, что и стены. Он был таким же чистым и безупречно блестящим, как и все остальное в этом месте. Встав, он почувствовал легкое головокружение и слабость, как будто не ел день или около того. Действительно, когда он вспомнил события, которые привели к его заключению, он понял, что это вполне могло быть так. Как долго он спал без сновидений в этой комнате? Если бы в него попали несколько наркотических дротиков из полицейского оружия, совокупный эффект мог бы продержать его без сознания целых двенадцать часов. А что было с Хеленой все это время? И Брут ...? "Вы проснулись, не так ли, мистер Блейк?" спросил голос из-за светильника в центре потолка. Он поднял голову, прищурившись от мягкого свечения. "Кто это?" - спросил он. "Всего лишь тюремный компьютер", - сказал голос. "Одна из моих обязанностей - присматривать за заключенными и приветствовать их, когда они проснутся". "Значит, я в тюрьме?" "О, вам не нужно быть таким грубым, сэр", - сказал компьютер. Это звучало так, как будто его голосовые записи были записаны учительницей школы старой девы из Алтуны. "Вы находитесь не в самой тюрьме, а в крыле для особо охраняемых лиц". "Понятно. А остальные?" "Их поместили в специальное подземное тюремное хранилище, в федеральные гробы с висячими замками, с образцами их родной почвы, чтобы они выдержали до захода солнца и их можно было допросить". "Я не имела в виду вампиров", - сказала Джесси. "Они меня сейчас совершенно не интересуют. Но как насчет моей секретарши Хелены? А как насчет моего делового партнера — адского пса по имени Брут?" "О, с ними все в порядке, сэр, в порядке", - сказал компьютер. "Они уже некоторое время готовы встретиться с соответствующими официальными лицами; мы все ждали вашего пробуждения". "Мне могли дать лекарства, чтобы противодействовать наркотикам. Я мог бы проснуться гораздо раньше". "Что ж, - сказал компьютер, - в любом случае нужно было принять определенные меры, прежде чем кто-либо смог с тобой поговорить. Так что хорошо, что ты выспался". "Который час?" "Семь часов вечера, сэр". "Я проспал весь день напролет?" "Да, ты это сделал", - сказал компьютер. "Тогда давайте продолжим эту встречу, о которой вы "специально договорились"". "Кто-нибудь скоро появится, сэр, чтобы поговорить с вами. А пока, возможно, вы хотели бы посмотреть несколько занимательных трехмерных шоу ". Панель в левой стене скользнула в сторону, открывая трехмерный набор, когда он включился, компьютер сказал: "В комнате с вами нет элементов управления - в прошлом некоторые заключенные ломали их либо в гневе, либо в попытке найти что—нибудь, что можно использовать в качестве оружия, — но я настрою все, что вы попросите показать. Прямо сейчас идет вечернее шоу роботов Притчарда. Хотели бы вы посмотреть это? Почти все смотрят. " Джесси отвела взгляд от светильника и уставилась на обитую тканью дверь. "Когда я смогу кого-нибудь увидеть?" "Всего несколько минут, сэр. Четверть часа". "Я требую адвоката". "Но вы не арестованы, сэр. Следовательно, мы не обязаны обеспечивать вашего адвоката". "Я чувствую себя так, словно нахожусь под арестом". В голосе компьютера послышались нотки раздражения. "Нет, сэр, это не так, несмотря на то, что вы можете чувствовать. Как я уже объяснял, вы находитесь в крыле охраны, а не в самой тюрьме." "От чего я защищен?" он хотел знать. Он увидел, что на внутренней стороне двери нет ручки, и открыть ее можно только из коридора за ней. "Ты сам", - сказал компьютер. "Я защищаюсь от самого себя?" "Да, сэр. Чувствуется, что за последние два дня вы спровоцировали огромное количество насилия, в конце концов, большая его часть направлена против вас самих ". "Ты должен меня выпустить", - настаивала Джесси, бесполезно толкая дверь. "Как ты можешь защитить меня от самой себя, если я здесь, со мной?" Компьютер молчал. "Ну?" Когда оно заговорило, то предпочло сменить тему. "Не хотели бы вы посмотреть что-нибудь из Шоу роботов Притчарда, сэр?" Вздохнув, детектив повернулся лицом к трехмерной установке, увидел всемирно известные черты робота Притчарда, студийные лампы, тускло поблескивающие на полированной металлической голове, когда симулякр перегнулся через стол и указал пятидюймовым пальцем с шаровидными суставами на своего гостя. "У кого он берет интервью сегодня вечером?" Спросила Джесси. "Прямо сейчас он разговаривает с Богом", - сказал компьютер. "Наблюдая за другими камерами и реакцией заключенных, смотревших шоу, я бы сказал, что это одно из его самых успешных интервью". Джесси присела на край его кровати и угрюмо уставилась на яркий трехмерный экран. "Прибавь звук", - сказал он. "Я знаю, вам это понравится, сэр", - сказал компьютер. На экране Робот Притчард посмотрел на своего гостя с тем же плоским, неизменным металлическим выражением, с которым он был создан, и сказал: "Вы не претендуете на то, чтобы быть высшим Богом, всемогущим Богом, хозяином мира номер один, большим мальчиком в небесах, первоклассным строителем вселенной?" Камера сняла крупного, мускулистого мужчину с густыми седыми волосами и огромной ниспадающей бородой. Он был красив, несмотря на свой возраст, и явно полон жизненной энергии. "Я никогда не заявлял ни о чем подобном, как тебе должно быть хорошо известно, Притчард". "Зовите меня мистер Робот, пожалуйста", - сказал Притчард. О боже, подумала Джесси, это одно из тех противостояний, не так ли? Ему стало жаль Бога, но он наклонился вперед, желая увидеть, что Притчард сделает со старым козлом. "Скажи мне, мистер Бог, разве это не правда, что ты в равной степени бог и евреев, и христиан?" "Я всего лишь треть христианского пантеона", - сказал Бог, явно уязвленный личным упреком интервьюера. "Но вы действительно служите какой-то цели в обеих теологиях?" Резкий, но обаятельный голос Робота Притчарда не терпел споров. "Да", - сказал Бог. "Как это возможно - быть одновременно богом гнева и богом милосердия?" "Теперь подожди минутку", - сказал Бог. "Не обманываете ли вы ни евреев, ни христиан?" Робот Притчард хотел знать. "Это были люди, которые написали Библию, люди из плоти и крови, которые сказали эти вещи. Они, а не я, создали конфликт. Я был невинной стороной ". Старик почесал бороду. "Я не имел права решать, кем мне быть, как вы знаете". "Неужели вы также не имели права голоса в тех зверствах, от которых вы заставляли человечество страдать на протяжении стольких веков?" Спросил Робот Притчард, повысив голос. "Собираетесь ли вы попробовать, чтобы сказать мне, и моей огромной аудиторией, что вы были вынуждены принести Великого Потопа на Земле?" "Ну, нет", - сказал Бог, подавленный. "Но как только они создали меня как бога гнева, я был вынужден жить в соответствии с выставленными счетами". "Не кажется ли вам — неужели вы не признаете, мистер Бог, — что вы более чем соответствовали своей мифической роли? Разве вы не использовали эту роль самым циничным и безжалостным образом, не использовали ее для оправдания самых порочных, садистских актов, когда-либо зарегистрированных в анналах письменного слова? Не переборщили ли вы, мистер Бог, выполняя свою мифическую роль? Не вы ли умышленно и демонически осквернили Землю? Разве вы не совершали эти грубые и злонамеренные злодеяния исключительно потому, что они возбуждали и тешили ваш собственный больной разум?" У Робота Притчарда дымились уши к тому времени, когда он произнес это резкое обвинение. "Ты преувеличиваешь и абсолютно несправедлив", - сказал Бог. "Как я уже говорил раньше, я всего лишь один из многих богов. Другим приходилось соответствовать требованиям своих мифов. Мои требования были сложнее, чем у большинства, вот и все. " Робот Притчард сказал: "Значит, вы думаете, что Великий потоп не был чрезмерной реакцией на требования вашей мифологической роли?" "Я думаю, это было в пределах дозволенного". Бог поерзал в своем кресле, поправляя мантию. "Тогда я был всего лишь гневным богом, и мне нужно было наказать человечество, чтобы выполнить свою роль". "Накажи человечество", - сказал Робот Притчард. "Да". "За какие грехи?" "Оргии. Неуважение к родителям. Рост общего уровня преступности, увеличение числа военных действий". "И ваша идея наказания, преподания человечеству урока заключалась в том, чтобы уничтожить всю расу, за исключением одной—единственной семьи - ноев?" "В то время это казалось правильным", - сказал Бог, проводя пальцем по своему церковному воротничку. Робот Притчард сказал: "Скажите мне, мистер Бог, на Небесах нет оргий?" "Ну, иногда, как вы можете прочитать в Библии... " Он кашлянул и вытер пот с лица. "Ну, в конце концов, некоторые из этих ангелов сложены так же, как..." "И разве вы сами не ответственны за изнасилование женщины, чья фамилия, к сожалению, утеряна в истории, женщины, которую мы назовем Марией из Назарета?" "Ну, изнасилование - это сильно сказано", - сказал Бог. "Разве у нее не было ребенка от тебя? И разве этот ребенок не был зачат вне брака? И разве ты позже даже не оставил этого ребенка? И когда ты зачал Марию из Назарета с этим ребенком, разве ты не приходил к ней ночью, когда она была совсем одна и беззащитная, и не угрожал ей своим благочестивым положением и всемогущей властью, которая далеко не так всемогуща, как когда-то считалось?" "Что ж ..." Слабо произнес Бог. "И после всего этого, - сказал Робот Притчард, - у вас хватает наглости сидеть здесь и говорить, что вы разумно наказали человечество Великим потопом. За то, что вы сделали сами!" "Э—э..." - сказал Бог. "Сейчас мы должны сделать перерыв для рекламы", - сказал Робот Притчард. "Когда мы вернемся, мы поговорим с нашим вторым гостем этого вечера, мифическим существом, которым мы все наслаждаемся, когда у него есть время побывать в шоу: честным политиком. Теперь, что касается этого слова от —" Трехмерная картинка разделилась на два:измерения, а затем внезапно полностью потемнела, когда панель, скрывающая экран, скользнула на место и зафиксировалась, и все это по команде дистанционного управления. Голосом старой девы-школьной учительницы из Алтуны тюремный компьютер сказал: "Извините, что вынужден прервать Шоу роботов Притчарда, сэр, но к вам официальный посетитель. Я подумал, что этому следует отдать предпочтение." Джесси отвернулся от невыразительной синей стены, где раньше был трехмерный экран, и быстро поднялся на ноги, когда обитая тканью дверь распахнулась и в камеру, покачиваясь, вошел бюрократ масени, одетый в огненно-оранжевую мантию и черное ожерелье. "Извините, что заставил вас ждать, мистер Блейк". В пришельце было что-то до боли знакомое, хотя Джесси не могла понять, что именно. Когда он не смог опознать это, он отбросил эту мысль и сказал: "Я бы хотел увидеть свою секретаршу Хелену и моего партнера, чтобы убедиться, что с ними все в порядке". "О, с ними все в порядке", - сказал масени, похлопав по воздуху рукой с длинным щупальцем. "Прошлой ночью не было никаких незаконных укусов или несанкционированного распада". "И все же я хотел бы их увидеть". "Конечно, ты бы хотел", - сказал масени, слегка кланяясь в пояс, его голова почти касалась потолка, когда он снова выпрямился. "Ваша секретарша бодрствует уже около трех часов, и она выразила аналогичные желания. И твой мистер Брут был в отвратительном настроении с тех пор, как тебя спасли прошлой ночью, требуя того—то и того—то, отказываясь понимать, что для тебя было бы лучше отоспаться от наркотика - чтобы дать нам время для некоторых особых приготовлений ... "Я уже слышала об этих особых договоренностях раньше, - сказала Джесси, - от тюремного компьютера. О чем вы только носились, пока я была без сознания?" "Во-первых, - сказал долговязый инопланетянин, - меня пришлось отправить с родной планеты на экспресс-корабле, чтобы я мог дать ряд объяснений". "Объяснения?" "Да", - сказал масени. Он протянул руку с шестью щупальцами и сказал: "Я рад познакомиться с вами, мистер Блейк. Меня зовут Галиотор Тессеракс". Глава шестнадцатая "Но ты мертв!" Сказала Хелена, когда Джесси примерно через десять минут представила ее Галиотору Тессераксу. "Это была просто удобная ложь", - сказал масени, улыбаясь и моргая своими желтыми глазами-бусинками. "Но как—" "Прежде чем мы перейдем ко всему этому, не могли бы мы присесть и устроиться поудобнее?" Он протянул руку в сторону изменяющих форму стульев, которые были расставлены вокруг стола для совещаний в комнате личных консультаций начальника тюрьмы. "Я взял на себя смелость заказать напитки всем присутствующим, чтобы снять напряжение с этой встречи", - сказал масени, нервно кивая каждому из них. Дверь консультационного кабинета скользнула в сторону, и в комнату с лязгом вошел робот, неся поднос с тремя ликерами, двумя миксерами, четырьмя стаканами, палочками для коктейлей и дольками апельсина. Он неловко согнулся в пояснице, поставил поднос, перевернул стаканы и спросил: "Не будет ли, сэр, еще чего-нибудь?" "Это все, спасибо", - сказал Тессеракс. "Пожалуйста, извините моего помощника", - сказал тюремный компьютер из динамика на потолке. "С моим урезанным бюджетом я вынужден обходиться поврежденной механикой". "Благодарю вас, сэр", - сказал робот Тессераксу, повернулся и снова вышел из комнаты. Масени приняли их заказы, смешали напитки и убедились, что все относительно довольны. Он добавил немного бурбона в блюдо Брута, когда адский пес пожаловался, что его напиток слишком слабый, и налил себе четыре унции скотча и четыре унции водки в один стакан, перемешав их без использования льда или миксера. Он крепко держал это ужасное варево в левой руке и не сделал ни единого глотка. Это было даже к лучшему, подумал Джесси, хотя он мало что знал о гибкости или темпераменте пищеварительной системы масени. "Прежде всего, - начал Тессеракс, - я должен извиниться за то, как с вами троими обошлись. Моему брату по браку Филсу вообще не следовало приходить к вам. И раз уж вы оказались замешаны в этом, с вами должны были связаться соответствующие официальные лица и сообщить о фальсификации моего свидетельства о смерти. С вами никогда не должны были обращаться таким преступным образом. Я сожалею, сэр. " "Я принимаю твои извинения", - сказала Хелена, потягивая свой напиток. Брут поднял голову от своего бурбона и фыркнул, сдувая с морды капли красновато-коричневой жидкости. "Я не принимаю", - сказал он. "Ну, я знаю", - сказала Джесси. "Но меня не устраивают просто извинения. Я думала, мы получим какие-то объяснения". "Да, сэр, немедленно", - сказал инопланетянин. "Видите ли, шесть или семь недель назад на родной планете возник серьезный кризис. Этот кризис носил характер, который требовал, чтобы о нем помалкивали. Когда официальные лица родной планеты почувствовали, что несколько высокопоставленных сотрудников посольства здесь могли бы помочь решить эту проблему, нас тайно отозвали из Лос-Анджелеса и объяснили наше отсутствие фальшивыми свидетельствами о смерти ". "Была ли Пелинори Меса еще одним масени, которого называли домом?" Спросила Джесси, вспомнив короткий разговор, который у него состоялся с пухленьким Майером Хэнлоном, которого он использовал в начале расследования. Тессеракс был в замешательстве. Он прикрыл разинутый рот шестью серыми щупальцами, чтобы скрыть свое удивление. Ему это не слишком хорошо удалось. "Значит, ты знаешь об остальных?" "Некоторые из них", - солгал Джесси, пытаясь представить свой скудный запас данных как исчерпывающее знание. "Вы довольно талантливый человек", - сказал инопланетянин. "Давайте прекратим нести чушь", - сказал Брут. Он все еще был в отвратительном настроении, несмотря на то, что воссоединился с Джесси и Хеленой и перед ним стояло большое блюдо бурбона с содовой. "Какова была природа этого вашего кризиса?" "Я как раз к этому и подбирался", - сказал Тессеракс. Он откашлялся (это прозвучало так, словно под столом дрались два кота). Затем он сказал: "На родной планете мы столкнулись с новым видом сверхъестественного — существом, которое не вписывается ни в нашу собственную мифологию, ни в мифологии ни одной из рас, с которыми мы вступали в контакт. Более того, наши социологи говорят нам, что не возникло никаких новых массовых суеверий, объясняющих появление этого существа. " "На что это похоже?" Спросила Джесси. "Мы не уверены", - сказал Тессеракс. "До сих пор никто не видел этого и не выжил, чтобы рассказать эту историю". "Вы хотите сказать, что оно убило граждан масени?" Спросила Хелена. "Такова ситуация", - сказал Тессеракс, мрачно глядя на свой нетронутый стакан скотча и водки. "Это не только убило представителей плоти и крови масени, но и безжалостно рассеяло эфирные сущности многих наших сверхъестественных существ ". "Но разве это не невозможно?" Спросила Джесси. "Сверхъестественное на самом деле не может причинить вреда другому сверхъестественному". "Мы всегда думали, что это правда, сэр. За исключением, конечно, колдунов и их мифических эквивалентов. Но этот зверь не колдун. Это существо крушит целые деревни и оставляет следы размером с дно нефтяных бочек." "Предпринимались ли попытки выследить его?" Спросила Хелена. "Да", - сказал Тессеракс. "И ловушки расставлялись снова и снова. Но они всегда поражают там, где меньше всего ожидаешь, не оставляя выживших, и исчезают. Мы прошли по ее следам небольшой путь, но они всегда постепенно исчезают, пока след не исчезнет совсем. " "Все это довольно ужасно", - признала Джесси. "Но почему ты так старался сохранить это в секрете?" "Если бы стало известно, что у нас проблемы со смертоносным сверхъестественным, после всего, что мы рассказали вашему народу о том, как люди из плоти и крови могут научиться жить в гармонии со сверхъестественными, у ваших чистокровных землян был бы отличный день. Отношения масени и людей были бы отброшены назад почти на десятилетие из-за этой суматохи. " Джесси кивнула. "Это правда. Но Славек и его компания пошли на крайности, чтобы удержать нас от—" "О, сэр, вы не должны предполагать, что они были частью официального плана по обеспечению безопасности этого дела. Они действовали сами по себе, без согласия или даже ведома избранных представителей власти из плоти и крови ". Джесси допил свой напиток, покрутил стакан по кругу на мокрой столешнице. "Но что сверхъестественное может потерять от этого, что вынудило их пойти на такие крайние меры?" "Это вопрос, который мы задавали себе, мистер Блейк", - сказал инопланетянин, вставая со стула, все еще держа в руке стакан и расхаживая взад-вперед по комнате, его голова находилась в опасной близости к низкому потолку. "Всем усилиям, которые мы предпринимали на родной планете, чтобы выяснить природу и происхождение этого нового зверя, противостояли наши собственные сверхъестественные существа. И здесь, на Земле, и масени, и рожденные людьми сверхъестественные существа сговорились сохранить это в тайне от вас. Очевидно, они знают об этом больше, чем мы, но они не будут говорить об этом ". "У тебя тут есть шикарная маленькая загадка", - сказала Хелена. Она допила свой напиток и посасывала дольку апельсина, которая лежала на краю стакана. "Именно так", - сказал Тессеракс. "Загадка. Вот почему мы решили рассказать вам о происхождении — и пригласить вас троих приехать на родной мир и исследовать его". Джесси поднял брови. "Выследить этого кровожадного зверя, который топчет деревни?" "Это будет опасно", - признал Тессеракс. "Но мы хорошо заплатим". Брут спросил: "Насколько хорошо?" "Пятьсот кредитов в день". "Это фиксированная плата для всех нас?" Тессераксу явно не нравилось разговаривать с адским псом. Он поднес руку ко рту и прочистил горло — кошачьи вопли — и сказал: "Мы подумали, что это было бы справедливо —" "Пусть будет по пятьсот в день, включая дни в пути, для каждого из нас", - прорычал Брут. "Тогда, может быть, мы подумаем об этом". Инопланетянин посмотрел на Джесси и сказал: "Эта… собака говорит за вас, мистер Блейк?" "Да, в его словах есть здравый смысл". Тессеракс обдумал это и, наконец, сказал: "Тогда очень хорошо. По пятьсот в день на каждого из вас — всего по полторы тысячи в день ". Он вернулся к своему креслу и свернулся в нем калачиком. "Я предполагаю, что тюремный компьютер записал все это". "Да, мистер Тессеракс, у меня есть", - сладко ответил компьютер. Тессеракс закатил свои янтарные глаза в сторону Джесси и спросил: "Для тебя будет достаточной распечатка контракта?" "Сойдет", - сказала Джесси. "Ты это слышал?" Тессеракс обратился к потолку. Компьютер сказал: "Я пришлю помощника с двумя распечатками через минуту, мистер Тессеракс". "Спасибо тебе". "Ничего особенного, сэр", - ответил компьютер. Джесси посмотрела на динамик за потолочным светильником и сказала: "Не могли бы вы сказать мне, чей голос использовался для записи ваших записей?" Тюремный компьютер сказал: "Мои кассеты, которые были предоставлены как часть общего компьютерного пакета компанией Big Brother Building Systems, содержат двести кассет со всеми звуками, которые может издавать человеческий голос, в дополнение к почти двумстам тысячам слов на трех земных языках. Мои кассеты были записаны мисс Тесси Элис Армбрустер, школьной учительницей на пенсии из Холидейсбурга, штат Пенсильвания, 9 июля 1987 года. Та же женщина сделала дополнительные записи для моей системы — в дополнение к дополнительным записям на языках масени, которые были предоставлены мне ранее, — 3 августа 1994 года и снова 1 ноября 1999 года. Голос мисс Армбрустер был выбран потому, что психологи, работающие с компанией Big Brother Building Systems, почувствовали, что у него есть диапазон и модуляция, которые сочетают в себе привлекательную материнскую заботу с неоспоримым дисциплинарным тоном ". Джесси спросила: "Холидейсбург находится недалеко от Алтуны?" "Да, сэр, это пригород большого города", - ответил тюремный компьютер, "Ты потрясающая!" Сказал Тессеракс. "Просто потрясающая". Дверь открылась. Войдя в комнату, одно из вспомогательных устройств компьютера споткнулось о дверной косяк и рухнуло ничком, как комик, разыгрывающий комедию в каком-нибудь отвратительном старом фильме. Что-то разлетелось вдребезги, и это издало ужасный внутренний скрежещущий звук. "Если они еще больше урежут мой бюджет, я не буду нести ответственности за то, что случится с тюрьмой", - сказала Тесси Элис Армбрустер. Робот с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, сделал пару шагов вперед, пока не обрел равновесие. Он сказал: "Прошу меня извинить, джентльмены". "Не обращай на это внимания", - нетерпеливо сказал Тессеракс, быстро щелкая всеми шестью своими правыми щупальцами, издавая звук, похожий на хлопанье попкорна. "Просто принеси мне эти бумаги, ладно?" "Сэр, да", - сказал адъюнкт. Но он просто стоял там. "Ну?" Спросил Тессеракс. "У меня немного подогнут коленный сустав, сэр", - скорбно сказал робот. Он сделал очевидное усилие и преодолел временный паралич, неуверенно двинувшись к инопланетянину. "Вы здесь, сэр", - сказало оно, протягивая ему мятую стопку распечаток. "Я бы хотел их выбросить". "Но ты этого не сделал". Робот был очень доволен собой. "Нет, сэр. Я держал их крепко, и дурака из себя не сделал". "Очень хорошо", - сказал Тессеракс, разделяя распечатки на две группы. Робот внезапно закашлялся и упал на стол, опрокинув бутылки с ликером и напугав Хелену. Он медленно сполз на пол, как пьяница, теряющий сознание, приземлился на спину и упал навзничь, его металлический череп загремел по голубым плиткам. "Когда подойдет время выделения средств, - сказала Тесси Элис Армбрустер, - я собираюсь вызвать всех вас в качестве свидетелей". Тессеракс протянул Джесси через стол полный набор распечаток. "Вот, пожалуйста. По пятьсот в день за штуку". "Все выглядит в порядке", - сказала Джесси. Они встали со своих меняющих форму стульев, и Джесси обошла стол, чтобы пожать руку официальному лицу масени. "Я думаю, вы увидите, что ваши деньги были потрачены с нами не зря, мистер Галиотор". "Я искренне надеюсь, что вы правы", - сказал Галиотор Тессеракс. "Не только ради сокровищницы масени, но и ради всех потенциальных жертв зверя и ради будущих отношений между масени и Землей". Он отпустил руку Джесси, как будто ему было неприятно соприкосновение с костяными пальцами. "Ты улетишь на звездолете "Пугай " завтра утром". "И вам, добрый сэр, удачи!" - сказал робот, глядя на них с пола и помахивая металлической пятипалой рукой. ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЗВЕРЬ В ПОЛНОЧЬ Глава семнадцатая Спускаясь на эскалаторе по длинной разгрузочной трубе Пагаи в самый большой терминал на родной планете масени, Тессеракс сказал: "О боже! Я забыл предупредить тебя о Защитнике." Джесси спросила: "Кто?" Тессеракс хлопнул себя по безволосой голове луковицей и сказал: "О, проклятие и удар грома! Я действительно должен был это помнить. Все это довольно травматично, если вы этого не ожидаете — и даже если вы этого ожидаете. " Он с тревогой посмотрел вперед, на быстро приближающийся вход в терминал, и сказал: "Теперь не пугайтесь, сэр, когда он бросится на вас со всеми этими заостренными зубами и когтями". "Зубы и когти?" Спросила Хелена. "Зубы и когти?" Сказала Джесси, сжимая руку Хелены и размышляя, не следует ли им развернуться и пробиваться сквозь поток машин всю дорогу до верха движущейся лестницы. "Защитник?" Спросил Брут. "В любом случае, что случилось с этим зубастым сукиным сыном?" "Защитники - один из наших самых ярких расовых мифов", - сказал инопланетянин. "По одному из них есть в каждом космодроме. Видите ли, в первые дни космических путешествий масени —" Но ступеньки закончились, и они протиснулись в дверь, столкнувшись с другими пугаями -пассажирами на эскалаторе позади них. Они вошли в зал прилета прежде, чем Тессеракс успел сказать им что-либо еще. Зал прилета был шедевром эстетической инженерии, его длина составляла целых пятьсот футов, стены были прорезаны огромными окнами, по форме напоминающими окна в Земном соборе, и поднимались от пола до точки, всего в нескольких футах от высокого потолка, примерно в ста футах над головой. Толстые прозрачные колонны поддерживали массивные люминесцентные арки, которые поддерживали куполообразный потолок. Все это было больше, чем просто вспомогательная архитектура. Окна, как и в соборе, были сделаны из тысяч кусочков цветного стекла , скрепленных вместе, образуя абстрактные узоры, которые отбрасывали жуткие образы на огромный белый пол. Прозрачные колонны и люминесцентные белые арки высоко над ними были украшены сотнями маленьких фигурок, масени из плоти и крови, а также сверхъестественных существ масени: один огромный, панорамный, извилистый барельеф, от которого захватывало дух и казалось, что колонны движутся, арки мерцают и изгибаются от усилий тысяч маленьких живых существ .... "Защитник..." — начал Джесси, не забывший предупреждение о зубах и когтях, несмотря на красоту, от которой у него перехватило дыхание. Однако, прежде чем он успел закончить то, о чем собирался спросить Тессеракса, огромное темнокрылое чудовище, сидевшее на одной из высоких арок, отскочило от светящегося белого балочного перекрытия и камнем рухнуло на них, крича во весь голос, как самолет, несущийся к земле .... "Боже милостивый!" Сказала Джесси, совершенно забыв, что Робот Притчард доказал, что Бог никуда не годится. Он отступил назад, врезавшись в пассажиров, которые толпились в терминале позади него. "Не бойся", - сказал Тессеракс. "Это ужасающий опыт, но эта штука не причинит тебе вреда". Зверь был размером со слона, но выглядел гораздо более злобно, чем любой толстокожий, с огромной головой, очень похожей на голову разъяренного льва, и пастью, которая занимала половину его черепа размером с флаттеркар. Одним укусом он мог бы сожрать их всех, и между его могильными зубами ничего не осталось. Его глаза представляли собой пару красных дисков из столовой тарелки без каких-либо очертаний зрачков, и они, казалось, были сфокусированы прямо на Джесси и Хелене. Крылья монстра распахнулись, чтобы немного замедлить его падение, хотя он все еще падал на них слишком быстро, чтобы чувствовать себя комфортно. В последнюю секунду перед тем, как оно набросилось на них, оно вытянуло две ноги, похожие на телефонные столбы, с когтями длиной с вилы и толщиной с толстые зимние сосульки. А затем— — он врезался в невидимый барьер в пяти футах над их головами и завертелся, словно в предсмертных судорогах. "Защитник", - сказал Тессеракс. Они находились прямо под зверем, когда он пришел в себя, и теперь он обратил свои красные глаза прямо на них, выглядя еще более злобным с этой выгодной точки. Он начал царапать барьер своими большими когтями; он зашипел на них, показывая ряд за рядом острые зубы и язык, на конце которого было что-то похожее на стальной зазубрин. Другие пассажиры с "Пагаи " прошли мимо них, едва взглянув на громового монстра, который, по-видимому, лежал в воздухе всего в нескольких футах над головой. "В первые дни космических путешествий масени, - продолжил Тессеракс, вглядываясь в злобные красные глаза, уставившиеся на них сверху вниз, - наш народ столкнулся с кровожадной инопланетной расой, несколько превосходящей нашу собственную. Началась галактическая война, и мы были почти побеждены. Враг, раса, очень похожая на ваших мифических кентавров, но гораздо более жестокая, загнала нас в наш родной мир, а затем высадилась здесь, чтобы заявить о полной победе и уничтожить наш народ. Однако, как ни странно, ни один из этих инопланетян не смог пробыть на поверхности нашего родного мира более нескольких минут; они умерли в ужаснейших мучениях. Сначала это было думали, что какая-то бактерия или какой-то след газа в атмосфере родной планеты был чрезвычайно токсичен для этих захватчиков. Но когда они надели космические скафандры и использовали специальный сжатый воздух из своего собственного мира, они все равно съежились и умерли, едва ступив на нашу землю. Только один из них продержался долго, и ему удалось продержаться долгих восемь часов, бредя об ужасных стальных когтях, которые разрывали его внутренности, и огромных безумных красных глазах, безжалостно смотрящих на него сверху вниз, темных крыльях, множестве зубов .... Не более чем безумные разглагольствования существа, обезумевшего от боли. Однако за прошедшие с тех пор тысячи лет миф о Защитниках разросся и подпитывался простыми людьми. Фактически, они росли и питались до тех пор, пока теперь у нас действительно нет их. " Защитник кричал и царапал невидимый щит яростнее, чем когда-либо. "Но какова была настоящая причина смерти тех пришельцев?" Спросила Джесси. "Мы так и не узнали этого", - сказал Тессеракс. "В настоящее время наиболее популярной теорией является то, что солнечные и гравитационные поля нашей родной планеты были каким-то образом особенно смертоносны для этой единственной инопланетной расы. Как вы видели, многие другие расы приходят и уходят, и невидимый убийца их не беспокоит. Возможно, что-то в физиологии этих кентавров сделало их очень восприимчивыми к нашему географическому положению. " "В конце концов, они проиграли войну?" Спросил Брут. "Конечно", - сказал Тессеракс. "Мы уничтожили их". Защитник встал на свои четыре мощные лапы и начал прыгать вверх-вниз по невидимому щиту, крича, плюясь, молотя по воздуху своим колючим языком. "Он нападает на всех, кто приходит в ваш мир?" спросил детектив, высматривая трещину в барьере, которую он не мог увидеть с самого начала. "Ну, у него нет особого выбора", - сказал Тессеракс. "В конце концов, он должен выполнить свою мифическую роль. Он должен пытаться уничтожить любого инопланетянина, ступившего на землю масени, поскольку в мифе не указано, что он должен нападать только на враждебных инопланетян. триста Защитников, по одному в каждом космопорте планеты, безжалостно вышибают себе мозги об эти силовые щиты, которые нам пришлось воздвигнуть, чтобы сдержать их. " "Неужели они никогда не поймут, что это бесполезно? Неужели они не понимают, что барьер существует постоянно?" Спросила Хелена. "О, я полагаю, они узнали это десятки лет назад. Но они ничего не могут с собой поделать. Миф гласит: атакуй: они атакуют ". "Бедняжки", - сказала Хелена. "Тупые сукины дети", - сказал Брут. Тессеракс сказал: "О, я бы не испытывал к ним никакой жалости. В мифе не говорится о каком-либо интеллекте Защитника, просто о способности обнаружить и уничтожить пришельца. Они действительно не могут думать; они довольно бессмысленные конструкции. Не нужно сожалеть об их участи. " Он отвел взгляд от чудовища над головой и сказал: "Может, нам пройти таможню и убраться отсюда, чтобы оно могло вернуться на свой насест? Это не вредно, но издает жуткий скрежещущий звук, который действует на нервы сотрудникам терминала. " Пять минут спустя, пройдя таможенный контроль, не открывая свой багаж, они сели в лимузин fluttercar, который ждал их у терминала. Пассажирский салон автомобиля состоял из двух чрезвычайно удобных сидений-скамеек, которые располагались друг напротив друга на добрых двух ярдах пространства для ног. Тессеракс и адская гончая сидели на противоположных концах передней скамьи, в то время как Джесси и Хелена сидели близко друг к другу на заднем сиденье. Эффективный и ухоженный робот maseni загрузил их сумки в просторный багажник, проскользнул в нишу для водителя, где в автомобиле с ручным управлением находилось бы переднее сиденье, и подключился к проводам управления, которые свисали с приборной панели без инструментов: ускорение, тормоза, рулевое управление, поворотники и системные мониторы. Он втащил их в плотный поток транспорта и быстро разогнался выше двухсот миль в час .... "Мы все очень рады, что ты решил принять участие, мой друг", - сказал масени. "Мы считаем, что твоя освежающе инопланетная точка зрения может широко раскрыть это дело". Джесси спросила: "Куда мы идем — в те горы?" Он указал на ряд заснеженных вершин, которые обрамляли мчащийся флаттеркар, пронзая свинцовое небо на большом расстоянии к западу от них, за плоскими травянистыми равнинами, которые теперь простирались повсюду. "Это верно, мой друг", - сказал Тессеракс. Теперь он говорил на своем родном языке; и если по-английски он обращался "сэр", то в переводе это стало "мой друг". По пути с Земли Джесси, Брут и Хелена взяли гипно-уроки языка масени по программе speed-teach и за два коротких дня усвоили достаточно, чтобы хорошо говорить на нем. "Эти горы одни из самых высоких в нашем мире и называются Гилореламаны, что на древнем языке означает "Дом богов"." "Это там зверь мародерствовал?" Спросила Хелена. Она наклонилась к окну и уставилась на неровные склоны, думая, что это как раз то место, где какой-то невидимый гигант может разорить ничего не подозревающее население. Горы выглядели далекими, более чуждыми, чем все, что она когда-либо видела в этом мире, хотя, на самом деле, они не так уж сильно отличались от горных хребтов там, на Земле. "Да, там, наверху, мой друг", - сказал Тессеракс. "Зверь убил почти пятьсот людей из плоти и крови и более четырехсот сверхъестественных существ масени, всех жителей Гилореламанов". Робот-водитель сделал несколько поворотов на автострады поменьше и со временем подвел их поближе к предгорьям, которые лежали вокруг больших вершин. Они начали подъем по двухполосной дороге, тесно обрамленной деревьями с черными стволами и белой листвой, которые раскачивались на ветру, как хрупкие танцовщицы, время от времени наклоняясь, чтобы укрыть дорогу пенистым кружевом заснеженных листьев. Они были уже больше часа в предгорьях, когда мимо них проехала машина, скорость которой значительно превышала их степенные сто миль в час. Он погнал их к бурме, ревя рогом, затем перевалил через холм и скрылся из виду. "У вас здесь тоже есть сумасшедшие с большой дороги", - сказала Джесси. Когда они поднялись на холм, через который скрылась машина, они обнаружили, что она развернулась и несется прямо на них, не по той стороне шоссе. Робот вырулил на другую полосу движения. Неизвестный водитель дал отпор, повернул обратно на свою полосу движения и на полной скорости наехал на них. "Он убьет нас всех!" Елена плакала. Робот резко развернул их лимузин обратно на свою полосу движения и едва избежал столкновения. Когда другая машина пронеслась мимо, Джесси показалось, что он увидел лысого краснолицего мужчину средних лет, который смотрел на них и смеялся. "Это был землянин?" он спросил Галиотора Тессеракса. "Я думаю—" - начал масени. Краснолицый мужчина в машине снова с ревом пронесся мимо них, затормозил взад-вперед по дороге перед ними и исчез за очередным холмом. "Это был человек", - сказала Хелена. "Так ведут себя наши ученые, когда приезжают сюда изучать общество масени?" Когда они поднялись на следующий холм, незнакомец, как и прежде, повернулся и с ревом помчался к ним, трубя в свой рог и виляя из стороны в сторону по узкой дороге. "Я не могу смотреть", - сказала Хелена. "Хотел бы я, чтобы у меня была порция бурбона", - простонал адский пес. Незнакомец проскользнул мимо них, каким-то образом избежав столкновения, и исчез, его рог постепенно затихал, пока они совсем не перестали его слышать. "Я думаю, что это был не настоящий землянин", - сказал Тессеракс. "Я полагаю, что это был один из наших более поздних мифических персонажей". "У вас, масени, есть мифическая фигура, похожая на землянина?" Спросила Джесси, наблюдая, как каменисто-серые веки опускаются и приподнимаются над глубоко посаженными желтыми глазами. "Да, мой друг", - сказал Тессеракс. Он распушил свои оранжевые одежды. "Мы, масени, неспособны опьянеть, как ты, возможно, знаешь. Действительно, ваша собственная раса в этом отношении несколько уникальна по сравнению со всеми расами, с которыми мы до сих пор сталкивались. Конечно, у нас есть наркотики, которые делают нас— как вы могли бы сказать, "под кайфом". Но мы всегда контролируем свои чувства, абсолютно рациональны и способны проявлять такое же здравомыслие, как и до употребления наркотиков. Наш народ восхищает, что ваша раса может так бездумно напиваться. Тот факт, что десятки тысяч людей ежегодно погибают на ваших дорогах от рук пьяных водителей , разожгло воображение народа масени. Пьяный водитель - довольно загадочное, необъяснимое существо для нас. И в последние несколько лет возник новый миф, объясняющий аварии на наших собственных дорогах. " "Миф о пьяном водителе?" Спросила Джесси, не совсем способная разобраться с этим. "Да", - сказал Тессеракс. "Достаточно суеверных людей уверовали в мародерствующего Пьяного водителя, который бродит по дорогам нашего родного мира, что, фактически, он появился на свет. К счастью, хотя он недавно стал сверхъестественным, были приняты законы, запрещающие ему кого-либо убивать. Он может только метаться, пугая людей — как вы только что видели. " Некоторое время все молчали, переваривая это. Затем детектив сказал: "Я не понимал, что дипломатические и социальные отношения между нашими двумя расами могут породить новые суеверия". "О, да, мой друг. Удивительно, что нет мифов, рожденных новой Землей, основанных на вещах, которые ваш народ перенял из нашей культуры". Джесси спросила: "Возможно ли, что этот мародерствующий бегемот в горах - такой новый миф?" Тессеракс покачал своей большой головой. "Это маловероятно. Мы провели углубленные компьютерные исследования новых тенденций в обществе масени, и мы не нашли ничего, что могло бы объяснить появление этого смертоносного горного гиганта ". "И все же..." "Я не хочу омрачать вашу свежую точку зрения", - сказал масени. "Но я искренне верю, что вы напрасно потратили бы время, рассматривая эту возможность". Деревья с черными стволами и белой листвой по обочинам дороги росли гуще, холмы становились круче, а облака постепенно опускались, как тяжелые одеяла на кровать. Они поехали дальше к гостинице "Гилореламанс" , старинному отелю на склонах высоких пиков, который должен был служить им базой операций до тех пор, пока дело не будет закрыто. Глава восемнадцатая Отель Gilorelamans Inn расположен на пышных зеленых нижних склонах самого большого пика во всем хребте, Пиотимкин . Это было настолько далеко от скалистых гор, насколько это было возможно, не поднимаясь в предгорья, но вид с его территории был ошеломляющим, в какую сторону ни посмотри. Позади были заснеженные леса, затем голые гранитные скалы и, наконец, высоко вверху - сами снежные поля. С трех других сторон открывался вид на обширные панорамы нижних земель: холмы, пригорки, редкие леса, равнины и поля, за которыми ухаживали роботы. Гостиница радовала глаз. Она была построена из древесины хвойных деревьев, которые пришли на смену деревьям с черными стволами, когда земля поднялась и температура упала. Его крыша имела три пика и две крутые впадины между ними и была покрыта деревянными плитами, почерневшими от сока и смолы. Окна были глубоко посажены и обрамлены деревянными ставнями, отражавшими послеполуденное солнце и бегущие по небу облака. Ни один мазок краски не портил природной красоты гостиницы. Двухполосная дорога вела прямо к подъездной дорожке гостиницы, и робот-шофер подвез их прямо вокруг бьющего фонтана к входной двери, которая была добрых десяти футов в высоту и шести в ширину, украшенная блестящей медной ручкой и молотком, такими большими, что, казалось, человеку понадобились бы две руки, чтобы ухватиться за них. "Она прекрасна", - сказала Хелена. "Должно быть, она очень старая". "Все это место - мифическое заведение", - сказал Тес-серакс. "Его история насчитывает столетия. И поскольку оно мифическое, оно остается неизменным, не подверженным истреблению". Когда они вышли из своего лимузина, большая входная дверь деревенской гостиницы с громким скрежетом распахнулась наружу, успешно привлекая всеобщее внимание. масени в черных одеждах вышел поприветствовать их. Он скользнул вперед, сложив руки-щупальца на груди таким образом, что наводил на мысль об императоре-мандарине другой земной эпохи. Он поклонился им, дважды Хелене и сказал: "Добро пожаловать в гостиницу "Гилореламанс"". "Спасибо тебе", - сказала Хелена. Мандарин сказал: "Меня зовут Тунер Хогар, и я рад обслужить вас. У вас есть свой служебный робот или мне позвать кого-нибудь, чтобы забрать ваш багаж?" "У нас есть свой собственный механизм", - сказал Тессеракс. "Очень хорошо", - сказал Хогар. "Когда будете готовы, пожалуйста, проходите прямо к столу внутри. Я буду ждать". Он снова поклонился. И скользнул внутрь. "Мне это не нравится", - сказал Брут. "Он был милым", - не согласилась Хелена. "Он был ловким, вот и все", - прорычал пес. "Действительно, ловко", - сказал Тессеракс. "Тунер Хогар также известен в мифологии масени как Хогар Отравитель". "Отравитель?" Спросила Джесси. "Отравитель богов", - уточнил Тессеракс. "Мне показалось, что он выглядел слишком зализанным", - сказал Брут. "Расскажи нам еще", - попросила Хелена, когда робот начал доставать их чемоданы из багажника лимузина. "Согласно самым ранним мифам масени, эти горы являются домами всех наших богов. И именно эта гостиница, за которой присматривает Тунер Хогар — Хогар Отравитель, — является главным местом встречи богов. Здесь Великие могут собираться, чтобы заключить сделки - или просто отпраздновать какой-нибудь благочестивый праздник. Гостиница - нейтральная территория, где один бог бессилен поднять руку на другого. " "Но Хогар не настолько бессилен?" Спросила Джесси. "Ты быстро схватываешь на лету", - сказал Тессеракс. "В свое время я имел дело со столькими панками, - сказал детектив, - что обычно вижу их насквозь". Тессеракс сказал: "Согласно старым мифам, хотя боги не могли напрямую причинить вред друг другу, находясь в гостинице, они часто нанимали Хогаров для выполнения своей грязной работы. Хогар предпочитал убивать любым из сотни экзотических ядов. Многие боги ушли навсегда от руки Хогара. Другие, более выносливые, умирали лишь временно и воскресали, чтобы жить снова. " Робот достал из багажника складную тележку и погрузил весь их багаж на плоскую кровать. "Сейчас мы займем наши комнаты", - сказал Тессеракс. "Но имейте в виду: не ешьте и не пейте ничего, что приготовил Тунер Хогар". "Конечно, закон больше не разрешает ему травить", - сказала Хелена. "Ты прав", - сказал масени. "Он может отравить только тех богов, которые достаточно могущественны, чтобы воскреснуть и жить снова. Но по закону ему разрешено подсыпать другим определенные раздражители вместо ядов, которые он когда-то раздавал. Например, он может предложить вам яблоко, которое, хотя и не отравлено, но приправлено тошнотворными или сильнодействующими слабительными средствами. Закон сдерживает его, но, конечно, это не отменяет полностью его побуждений." "Но что мы будем есть?" Спросила Джесси. "Наш робот привез с собой кухонные принадлежности", - сказал Тессеракс. "На время нашего пребывания здесь мы будем употреблять только то, что он приготовил для нас". Тессеракс протянул руку в сторону открытой двери отеля и сказал: "Друзья мои, не зайти ли нам внутрь?" Вестибюль гостиницы "Гилореламанс" был большим, как и большинство номеров масени, по меньшей мере двести футов в длину и сто пятьдесят в ширину, но в заведении царила уютная атмосфера. Это было достигнуто, по большей части, за счет использования темного, окрашенного естественным образом дерева, из которого были сделаны стены и паркетный потолок. Пол был покрыт толстым темно-бордовым ковром, а диваны и мягкие кресла, заполнявшие зоны отдыха, были такого же винного цвета. Колонны из натурального дерева поднимались к крыше на тридцать футов над головой, а хрустальные люстры освещали комнату достаточно хорошо, чтобы можно было читать, но не настолько хорошо, чтобы создавался ослепительный свет, который ассоциируется с современными земными отелями. Когда масени строили гостиницу для богов, в их мифах проявлялся некоторый вкус. Они пересекли комнату и подошли к письменному столу, где их ждал Тунер Хогар, улыбаясь и кивая, его руки все еще были сложены на груди, а щупальца переплетены. "Мы так рады, что эти выдающиеся земляне посетили нас в гостинице "Гилореламанс"", - сказал Хогар. Он подтолкнул к ним через прилавок две вещи: регистрационную книгу и блюдо с мятными конфетами. "Не могли бы вы каждый зарегистрироваться, пожалуйста? И возьмите несколько бесплатных конфет ". Джесси подписала книгу, но отказалась от мятных конфет. "Конфет нет?" Спросил Хогар, мягко улыбаясь, янтарные глаза блестели. "Ну, вообще—то ... нет, спасибо", - сказал детектив. "Мисс?" Сказал Хогар, предлагая ей блюдо. Она отказалась, взяла ручку и внесла в реестр как имя Брута, так и свое собственное. Когда она подняла глаза, то увидела, что Хогар, похоже, обиделась на ее отказ от конфет, и, будучи Хеленой, сказала: "Ну, видишь ли, я только что поужинала, и у меня сейчас нет места ни для чего другого". Хогар нахмурился и внимательнее вгляделся в мятные леденцы. "Они ведь не пыльные, правда? Иногда в таком старом мифическом месте, как это, пыль оседает. Если я не буду менять мятные леденцы каждый день, они станут совсем грязными. " "Дело не в этом", - сказала Хелена. "Мятные леденцы прекрасны. Как я уже сказала, я уже поела—" "Тогда вот", - сказал инопланетный трактирщик, сунув блюдо ей в руки. "Возьми их и съешь позже, в своей комнате, в знак уважения к дому". Он улыбнулся ей: сально. "Я не мог—" "Я настаиваю", - сказал мифический персонаж масени. "Спасибо", - сказала она. Она взяла мятные леденцы, держа блюдо так, словно это была бомба замедленного действия. Тессеракс расписался в реестре и получил ключи от номера. "Нет необходимости посылать с нами носильщика", - сказал он Хогару. "У нас есть собственный механизм, чтобы забрать сумки, и мы сами найдем комнату". Они последовали за роботом, который катил тележку с багажом к лифтам, которые, как объяснил Тессеракс, были физическими дополнениями к структуре мифа, поскольку никаких лифтов не существовало, когда гостиница "Гилореламанс" впервые появилась в воображении. Обстановка на втором этаже была во многом такой же, как и на первом, хотя ковровое покрытие здесь было глубокого, прохладно-зеленого цвета. У Джесси, Хелены и адского пса был номер с двумя спальнями в дальнем конце длинного главного коридора, в то время как комната Тессеракса находилась прямо по соседству. Гостиная люкса была изысканной, с золотыми гобеленами и тяжелыми, похожими на бархат драпировками, удобной мебелью, крытым фонтаном, из которого три мифические фигуры масени извергали воду друг другу на головы. Как и все комнаты масени, эта была большой, намного больше, чем им требовалось, с четырнадцатифутовым потолком из чередующихся квадратов темного и светлого дерева и потрясающим паркетом. Спальни были идентичными, просторными и роскошно обставленными. "Думаю, мне нравится это место!" Сказала Хелена, плюхаясь на кровать длиной десять футов и шириной семь. Тессеракс показал им, где находились бани. "Это тоже дополнения, реальность вторгается в первоначальный вымысел. Но что толку в мифах, если они бесполезны? И насколько полезным был бы отель в наши дни без ванных комнат? " "Совершенно верно", - согласилась Джесси. Когда они вышли из третьей ванной и вернулись в гостиную, раздался стук в дверь. "Войдите", - сказал Тессеракс. Вошел Тунер Хогар, неся плетеную корзину, полную фруктов, завернутых в пластик. "Комплименты от дома", - сказал он, хитро улыбаясь и вручая корзину Джесси. "Я— э—э... хорошо, спасибо вам", - сказал детектив. "Попробуйте один из тех", - сказал трактирщик, указывая на крупный красный фрукт, похожий на комбинацию земного яблока и Земной малины, фиолетовый и бугристый. "Ну, может быть, позже", - сказала Джесси. "Возможно, леди чего-нибудь захочет", - сказал Хогар, когда Хелена вышла из спальни посмотреть, что происходит. "Что мне может понравиться?" спросила она, подходя ближе, чтобы посмотреть. Хогар протянул руку и оторвал лист пластиковой упаковки от подарочной корзины и, слегка поклонившись Хелене, сказал: "Немного фруктов из родного мира, дорогая леди. Это изумительная коллекция. Я верю, что вы найдете каждый кусочек вкусным, свежим и чистым. " "Я не знаю, стоит ли мне есть инопланетных—" "О, - сказал Хогар, - вы обнаружите, что фрукты нашего родного мира идеально подходят для вашей пищеварительной системы. Разве вы не ели ничего импортного там, в вашем собственном мире?" Хелена сказала: "Нет, я—" Хогар вытащил малиновое яблоко из корзины, потер его о рукав, чтобы отполировать, и протянул ей. "Вот. Ешь, ешь! Тебе нечего бояться!" Прежде чем она смогла найти какой-нибудь новый способ отказаться от подарка отравителя, их разговор был прерван раскатистым смехом, таким громким, что сотряслись стены и заболели уши. Сразу же после этого раздался грохот, который прокатился по отелю, как взрыв в фундаменте. - Что, черт возьми— - начала Хелена. "Это Перламон и Гониус, опять за свое!" Сказал Отравитель Хогар. Он положил малиновое яблоко обратно в корзину, повернулся и поспешил в главный зал, его мантия развевалась за ним. "Кто такие Перламон и Гониус?" Джесси спросила Тессеракса. "Два бога", - сказал инопланетянин. Они последовали за Хогаром в коридор и увидели источник грохота, который все еще продолжался. Посреди холла, на полпути к лифтам, двое огромных самцов масени, одетых в маленькие набедренные повязки и на головы, боролись, швыряя друг друга в стены, хватая, нанося удары и выкручивая уши, разбивая носы, дергая за волосы и кусая шеи. "Боги масени - живые существа", - объяснил Тессеракс. "Они всегда чем-то заняты. Борются, боксируют, участвуют в эстафетах, пьют и поют ..." "Ну, в любом случае, - сказала Джесси, - здесь скучно не будет". Глава девятнадцатая Той же ночью Джесси проснулся в темной спальне и обнаружил, что что-то мягкое и теплое наполняет его рот. На мгновение ему показалось, что кто-то пытается засунуть подушку ему в горло, но когда он полностью проснулся, то понял правду. Они с Хеленой уснули, лежа на боку, лицом друг к другу; спустя несколько часов он скользнул к изножью кровати и теперь держал во рту одну из ее восхитительных округлых грудей. Или, во всяком случае, часть одной из ее грудей. Он знал, что было трудно, если не невозможно, удержать во рту всю грудь Хелены. Он расслабился, когда понял, что никто не пытается его задушить. Он был бы вполне доволен оставаться так, с соском на языке, до утра, если бы не услышал звук, который — как он понял, услышав его еще раз — первоначально разбудил его: стон. Он напрягся, вглядываясь в темноту. Тишина. Воображение? Затем он раздался снова, низкий и мучительный крик, который раздался либо в гостиной люкса, либо из коридора за ним. Он пронзил его позвоночник, как нож для колки льда, и положил конец его сонному удовлетворению. Он отпустил грудь Хелены и осторожно отодвинулся от нее, сел и прислушался, не раздастся ли звук снова. Это произошло: громче, протяжнее, мучительнее, чем когда-либо, как крик человека, который знает, что он быстро умирает .... Джесси выскользнула из кровати, пошарила на полу, нашла его халат, надела его и туго затянула пояс вокруг талии. Его наркотический пистолет с дротиками лежал на комоде, и ему удалось поднять его, проверить, на месте ли магазин, и сунуть в карман халата, никого не разбудив. Он тихо вошел в гостиную и стоял там в темноте, ожидая. Снова: стоны. Теперь он понял, что пострадавшая сторона — кто бы или что бы это ни было — находилась в коридоре за гостиной. Быстро пересекая комнату, он открыл дверь и заглянул в тускло освещенный коридор. Один из богов лежал там, перед дверью, распластавшись на спине, его здоровенные руки были раскинуты по бокам, ноги раскинуты, как два безжизненных куска темного жира. Его щупальца бессмысленно извивались, когда он стонал. Джесси склонилась над распростертым гигантом и заглянула в янтарные глаза. "В чем дело?" "Со мной покончено", - сказал бог. "Отравлена?" "Ах, этот подлый Хогар!" - сказал бог и застонал вдвое громче, чем раньше. "Он сделает все, что угодно, за определенную плату". "Чем я могу вам помочь?" Спросила Джесси. Щупальца извивались быстрее, чем когда-либо. "Ничего. Совсем ничего! Мне нанесли ужасный удар в живот, и я должен сдаться. Но не бойся, мой друг. Я знаю, кто заплатил подлому Хогару, и я отомщу в своей следующей жизни! Это был Перламон, этот пахучий кусок божественной плоти, этот претендент на истинную божественность!" "Что здесь происходит?" Спросила Хелена. Она вышла обнаженной из спальни и встала в дверном проеме, моргая глазами. Брут появился рядом с ней и сказал: "Череподел". "Точно!" - взревел бог. "Я выпил всего лишь чашку бульона, когда у меня начались конвульсии. Я доковылял до этого места и рухнул, ища помощи. Теперь я практически парализован и знаю, что помощи получить невозможно. I die, I die!" Дальше по коридору открылась дверь Тессеракса, и к ним, покачиваясь, подошел чиновник масени, кивая своей луковицеобразной головой. "Что с тобой, Гоний?" "Что, по-видимому, со мной не так?" - простонал бог. "Я жертва тех, кого считал своими друзьями. Доверяя, я получил удар ножом в спину, мной жестоко воспользовались, использовали, бросили, предали!" "Он всегда так чертовски много говорит?" Спросил Брут. "Если так, неудивительно, что кто-то его отравил". "О, горе, горе!" Гониус кричал, метаясь по мере того, как яд все глубже проникал в него. "Не обращай на него внимания", - сказал Тессеракс. "Он воскреснет, как только умрет, и его тоже снова отравят". "Бессердечный смертный", - сказал Гоний. Тессеракс склонился над богом и спросил: "Как часто тебя травил Хогар?" "По меньшей мере десять тысяч раз!" - воскликнул гигант. "Разве это не доказательство ужасного злодейства этого человека?" "Это действительно так", - сказал Тессеракс. "И это также доказательство того, что нам не нужно проливать никаких слез или беспокоиться о вас". "Каким жестоким стал мир, - сказал Гоний, - когда собственные создания бога не заботятся о нем". "Бедный, бедный дорогой", - сказала Хелена, протягивая руку, чтобы коснуться гладкого воскового лица бога. Но она опоздала со своим сочувствием, потому что Гоний ахнул и содрогнулся в последний раз, быстро скончавшись после того, как осудил состояние мира. "Его тело угасает", - заметила Джесси. Постепенно огромная громада приобретала очевидный прозрачный оттенок, сквозь который смутно просматривался зеленый ковер. "Через несколько минут, - сказал Тессеракс, - это исчезнет совсем. Однако утром Гоний вернется за стол к завтраку, крича на Перламона и Хогара. Это довольно утомительный цикл. " Тело исчезло из существования. "Ну, я полагаю, мы больше ничего не можем сделать", - сказала Джесси. "Ложись спать", - сказал Тессеракс. "Завтра мы начнем расспрашивать местных жителей об этом звере, которого мы ищем". На обратном пути в их спальню Хелена сказала: "Теперь я окончательно проснулась". "Я знаю, что тебе нужно", - сказала Джесси. В спальне он снял халат. "Успокоительное". Хелена усмехнулась и села на кровать, потянулась, чтобы взбить подушки, и нашла записку. "Что это?" - спросила она, поднимая ее. "Это записка для тебя", - ответила она, не дожидаясь его. "Записка? На моей подушке? Что в ней написано?" : Она прочитала: "Мистер Джесси Блейк— Остерегайтесь всего масени. Не помешивайте в котлах, которые вас не касаются. Если ты будешь упорствовать в этом, ты станешь следующей жертвой зверя ". Она перевернула лист бумаги и посмотрела на другую сторону, которая была пустой. "Вот и все ", - сказала она. * * * Тессеракс закончил читать записку и моргнул своими желтыми глазами, как будто мог заставить надпись исчезнуть. "Ну, очевидно, - сказал он наконец, - какое-то сверхъестественное существо проникло в вашу спальню, пока вы были в холле и смотрели, как умирает Гониус. Возможно, оно прошло сквозь стену или взломало окно .... Очевидно, что, как бы ни была подброшена записка, сверхъестественное сообщество масени не хочет, чтобы вы работали над этим делом. " - Значит, Гониус был отвлекающим маневром? - спросила Джесси. "Вероятно". "Мы допросим его". "Мой друг, он мог только солгать. Похоже, на карту поставлено достаточно, чтобы оправдать ложь, и даже больше. Кроме того, сверхъестественные существа, которые когда-то были богами, являются худшими объектами для допросов. У них природный комплекс превосходства, который делает их невыносимо грубыми." "Но что мы собираемся с этим делать?" Спросила Хелена. "Послушай, Тесси, мы были почти незаконно укушены вампирами и оборотнями, на мгновение подверглись терроризму со стороны Волочащегося Человека, парализованы колдуном — и теперь нам приходится беспокоиться о том, что нас раздавит насмерть этот твой горный монстр. Я не буду... "Успокойся, пожалуйста", - сказал Тессеракс. "Я говорил тебе, что монстр уничтожал сверхъестественное, а также людей из плоти и крови. Люди, написавшие это, не контролируют ее; на самом деле, они могут стать ее следующими жертвами. Они блефуют, пытаясь отпугнуть вас ". "Я просто не знаю", - сказала Хелена. "Поверь мне, мой друг", - сказал Тессеракс, похлопывая ее по обнаженному плечу шестью прозрачными щупальцами. "То, что я говорю, правда. Кроме того, сверхъестественные существа масени никогда бы не нарушили закон; особенно, они никогда бы никого не убили. За исключением этого нового зверя, конечно. Но в нашем мире сверхъестественные существа жили в гармонии с людьми из плоти и крови на протяжении стольких веков, что у нас нет несанкционированного межрасового насилия. " "Ну..." "Ты знаешь, что я прав", - сказал масени. "А теперь давайте все немного поспим и забудем этот уродливый инцидент". "Это будет нелегко", - сказала Джесси. Он забрал записку обратно и перечитал ее еще раз. "Мне никогда раньше не угрожал гигантский монстр с бочкообразными ногами". "Когда я разговаривал со своим братом по племени Галиотором Филсом в тот день, когда мы покинули Землю, - сказал инопланетянин, - он сообщил мне, что вы взялись за его дело не только за деньги. Действительно, он чувствовал, что деньги меньше всего интересуют вас в том, чтобы выяснить, как я умер. Он сказал, что вам было скучно, вы устали от повседневной рутины расследования и что вы отчаянно нуждались в чем-то сложном, в чем-то захватывающем. " "Твой братец по племени слишком много болтает", - сказал Брут. "Мне следовало надрать ему задницу, полную зубов, как я и угрожал". "У нас и так было много волнений", - сказала Хелена. "Ах, я знаю, что вы не отступите от меня", - сказал Тессеракс. "Никто из вас не трус. И, кроме того, тебе не заплатят и десятой доли кредита, если ты не доведешь это дело до конца." "Может быть, я надеру тебе задницу, полную зубов", - сказал адский пес, опуская голову и открывая рот. Тессеракс нервно почесал свой безгубый рот и посмотрел на ряды белых зубов, которые Брут продемонстрировал ради него. Он сказал: "Конечно, мой друг, ты шутишь!" Брут зарычал. Джесси сказала: "Есть вещи поважнее денег, Тессеракс". "Да", - сказала Хелена. "Например: секс, удовлетворенность, душевный покой, свобода от бессонницы, наличие двух рук и ног, жизнь в целом, слава, веселье, ванны с пеной и бои подушками". Тессеракс сказал: "На твоем месте я бы также учитывал реакцию моих собратьев масени, если ты сейчас откажешься". "И что бы это могло быть?" Спросила Джесси. "Ну, я полагаю, для начала они предъявят вам обвинение в разграблении могил и опубликуют по всему миру бюллетень о ваших арестах". "Зачем нужен бюллетень, если у вас уже есть мы". "Я не думаю, что мы признаем, что ты у нас уже есть, мой друг". Тессеракс улыбнулся, потому что увидел, что теперь у него есть они над пресловутой бочкой, какой бы мелкой ни была эта пословица и какой бы гнилой ни была бочка. "Ты не мог удерживать нас против нашей воли", - сказала Джесси. Но он знал, что это была просто бравада. "Это просто слишком много бравады", - сказал Тессеракс. "Испытай нас", - прорычал Брут. Инопланетянин сказал: "Ваш народ только начинает создавать систему космических путешествий по указанию масени. Вам придется улететь отсюда на корабле масени. Вы всерьез верите, что сможете достать билеты?" Джесси бросила записку на комод. "Ты победил". Тессеракс лучезарно улыбнулся каждому из них по очереди. "Хорошо, хорошо. Ну что, может, нам немного поспать, чтобы быть хотя бы немного свежими к утру?" Он повернулся и пошел в гостиную, затем оглянулся и сказал: "Помни, если Хогар принесет тебе что-нибудь на завтрак, не ешь это". Глава двадцатая масенийского отшельника звали Кинибобур Бикс, и внешне он был совершенно обычным: семи футов ростом, как и у других масени, с поразительными янтарными глазами, выпуклым лбом, восковой кожей, носом в виде щупальца, ртом без губ, щупальцами вместо пальцев .... Однако он был определенно необычен в том, что касалось его выбора одежды. На нем был красно-желтый стеганый женский халат (который едва доходил ему до колен) и пара огромных пушистых розовых тапочек, привезенных с Земли. "Жить в пещере становится чертовски холодно", - сказал он им, когда увидел, что они уставились на его тапочки. "Могу себе представить", - сказал Брут. Бикс сказал: "Они согревают мои ножные щупальца". Когда они продолжили пялиться, он немного встал в оборонительную позицию и, повысив голос, сказал: "И я думаю, что они шикарные, когда все выходят наружу. Очень стильно. Настоящий класс. " Способ, которым отшельник Кинибобур Бикс обустроил свое убежище, эту пещеру, также был необычным. У него было две комнаты, разделенные широкой аркой, обе очень удобных пропорций, если пройти через фойе на четвереньках. В первой комнате находились диван и кресло, меняющие форму, приставные столики, телевизор на батарейках, автономная стереосистема power-pak и комбинированная лампа в форме земной коровы. "Действительно, странное животное", - объяснил Кинибобур Бикс. "Мы, масени, никогда не видели подобных им существ. Силуэт коровы вошел в моду в мебели, формочках для печенья, лотках для кубиков льда — во множестве вещей. " Вскоре он понял, что они смотрят на стереосистему не с восхищением, а с недоверием, и сказал: "Позвольте мне показать вам остальное место". Это был очевидный маневр, чтобы отвлечь их внимание от мебельной коровы, но они все равно последовали за ним во вторую комнату. В этом логове была кухня с автономным питанием, включая холодильник, термоядерную установку, духовку, гриль и скороварку. Там также было несколько стульев и стол. Стены здесь были увешаны полноцветными трехмерными фотографиями обнаженных женщин масени, застенчиво лежащих на меховых коврах и пышных травяных циновках. "Отшельник проголодался, как и все остальные", - объяснил Кинибобур Бикс, увидев, что они разглядывают сложную кухню с автономным питанием. И когда они собрались перед трехмерной обнаженной натурой, он сказал довольно жалобно: "И отшельнику тоже иногда бывает одиноко". Когда все снова собрались в главном зале, Джесси спросила: "Мистер Кинибобур, почему вы решили жить отшельником в пещере высоко в горах?" Масени скрестил свои тонкие восковые ноги и снял с пятки пушистую туфельку, покачивая ее на своих ножных щупальцах, пока говорил. "Современное общество масени коррумпировано, развращено, пронизано жадностью и своекорыстием. Современные масени думают только о материальных объектах, приобретениях, символах статуса, земном комфорте. Он забыл о своем грубом индивидуализме. Он полагается на гаджеты, которые служат ему, и позволил своим природным талантам атрофироваться ". "Но у вас здесь полно всяких приспособлений, - заметила Джесси. - У вас современная квартира, спрятанная в пещере". Кинибобур Бикс вздохнул. "Вы первый человек, который видит сквозь это оправдание, сэр, и я поздравляю вас с вашей наблюдательностью. На самом деле я живу здесь, потому что безумно влюбилась в земного эльфа, который обитает в центре горы." "Спрайт Земли?" Спросила Хелена. Лицо отшельника озарилось радостью. "Она восхитительна, мисс. Такая стройная, такая невинная, ребенок и в то же время женщина .... В любом случае, она не может покинуть пещеры, поэтому мне пришлось прийти к ней. Мы познакомились двадцать лет назад, когда я отправился в спелеологию с несколькими друзьями, и с тех пор мы любовники. Иногда она зовет меня голосом сладким, как кока—кола , и я забираюсь глубже в горы, чтобы быть с ней ". "Понятно", - сказала Джесси. "Как мило", - сказала Хелена. Тессеракс сказал: "Что ж, давай ненадолго отвлечемся от твоей личной жизни, мой друг, и обсудим события, которые произошли здесь ровно сорок дней назад". "Когда деревня была разрушена", - сказал отшельник. "Это верно". - Ты же знаешь, в то время я был с Земеной. У меня не было ни малейшего представления о том, что происходит. "Земена - это спрайт земли?" Спросила Джесси. "Да, это она", - сказал Кинибобур Бикс. "Она позвала меня рано утром, и я пошел побыть с ней. Мы занимались страстной любовью в бассейне с теплой вулканической грязью. " "Замечательно", - проворчал Брут. "Но ты был первым, кто нашел разрушенную деревню, не так ли?" Поинтересовался Тессеракс. Отшельник кивнул, нахмурившись. "О, это было ужасное зрелище! Повсюду тела, раздавленные и растерзанные, разорванные, словно гигантскими когтями, конечности, отломанные от конечностей. Луж крови хватило бы, чтобы заполнить озеро. Все дома были разрушены, от них остались груды обломков, камни раздавлены, строительный раствор растерт в порошок, дерево расколото и тлеет. Флаттеркары лежали искореженными кучами, а все остальные артефакты деревенской жизни были разбиты вдребезги или слиплись в длинные потоки шлака. Пожары бушевали и погасли; дым все еще клубился, как отвратительный туман, над всем, что осталось. " "Ты видел следы?" Спросила Джесси. "Огромные следы", - сказал отшельник. "Именно они заставили меня повернуться и побежать за помощью". "Ты не видел зверя?" "Нет. Я опоздал для этого". "Вы шли по следам?" "Они исчезли, ни к чему не приведя". Больше Кинибобур Бикс мало что мог им рассказать, но он очень хорошо описал ужас разрушенной деревни. Джесси заставила его рассказать об этом более подробно, задавая вопросы снова и снова, пока не стало казаться, что они больше ничего не могут узнать от отшельника. За пределами пещеры, на узкой грязной тропинке, которая вела вниз к дороге и обугленному виду разрушенной деревни, Джесси повернулась к Тессераксу и сказала: "Он был странным". "У нас много странных мест, - сказал Тессеракс. "Особенно возле этих гор. Здесь сосредоточено так много мифов .... Это сумасшедшее место. Недавно у нас здесь были земные вампиры, которые основали клинику, чтобы помочь своему виду избавиться от привычки к крови, независимо от их мифических требований. кувани, оборотни нашей расы, приходили к здешнему врачу для удаления лишних волос электролитическим путем. Группа старых богов собралась вместе, чтобы поклоняться людям, которые их создали, хотя они понимают, что отношения человека и мифа подобны вашей курице и ее яйцу. И всего две недели назад у нас были первые зарегистрированные самоубийства сверхъестественных существ в истории нашей планеты. " "Два сверхъестественных существа покончили с собой?" Спросила Джесси, когда они приблизились к концу тропинки. "Это верно. Они сели лицом друг к другу и произнесли запрещенное заклинание из одной из старых книг. Они, по-видимому, так хорошо синхронизировали свои голоса, что достигли последней строчки точно вместе и одновременно рассеяли друг друга ". Джесси больше ничего не сказала, пока они не добрались до разрушенной деревни и не остановились в тени разрушенных стен, которые все еще возвышались тут и там. Он уставился на панораму выжженного камня и обугленного дерева и сказал: "Я хотел бы получить подробный отчет об этом". Тессеракс проследил за его взглядом на разрушенный город и спросил: "Об этом? Анализ обломков?" "Нет, нет. Эти самоубийства". "Зачем?" "Они могут быть связаны с этим". "Я в этом очень сомневаюсь", - сказал Тессеракс. "Кто здесь детектив?" Спросил Брут инопланетянина. "Ты?" Тессеракс сказал: "Ну, хорошо". "За короткое время в одном и том же районе вы пережили два неслыханных события: сверхъестественные самоубийства и этого мародерствующего зверя. Было бы преувеличением назвать это совпадением. Совпадение - это слово, используемое людьми, которые слишком ленивы, чтобы искать реальные причины. " "Вы получите этот отчет сегодня вечером", - сказал Тессеракс. Глава двадцать первая Остаток того дня они разговаривали с четырьмя другими масени, которые первыми прибыли на место происшествия после той или иной из двух катастроф, и все они, как правило, повторяли своими словами то, что сказал отшельник Кинибобур Бикс. Единственным существенным отличием было то, что эти свидетели жили в обычных домах масени и не носили пушистых розовых домашних тапочек. Ближе к вечеру они встретились с шестым и седьмым субъектами, своими последними свидетелями на этот день, и у них, как ни странно, было что предложить жизненно важное. Однако то, что они внесли, было неочевидно. На самом деле, в то время казалось, что они очень мало добавили к запасу знаний Джесси. Позже, обдумывая события того дня, он соединял их отношение с другими фрагментами, начиная выстраивать сумасшедшую картину… Оба последних свидетеля были сверхъестественными существами, один из них по происхождению масени, другой - из земной мифологии. Масени был демоном тумана по имени Илио, бесформенной массой пара, бело-голубого и ледяного холода, которая держалась вместе, несмотря на то, как она кружилась и клубилась сама по себе. У него не было ни лица, ни рта, но это не мешало ему говорить. Его голос был шипящим шепотом, от которого Джесси стало не по себе. Жена Илио, рожденная на Земле женщина-ангел по имени Ханна, казалось, не возражала против голоса своего супруга или всепроникающего холода, который он принес в их маленькую квартирку в городке, расположенном не более чем в получасе езды от гостиницы "Гилореламанс". Она сидела, а он парил над ней и вокруг нее, время от времени прихорашиваясь на своих аккуратно подстриженных золотистых крыльях. На ее лице всегда была улыбка, широкая улыбка, когда она слушала, как он говорит. Самым странным в этой паре было их стремление расспросить Джесси, тем самым немного поменяв ситуацию местами. За каждую информацию, которую он от них получал, ему приходилось отдавать вдвое больше. Они хотели знать все: как земной детектив взялся за это дело; дошла ли новость о существовании нового монстра до широкой общественности на Земле; на что похожи чистокровные земляне. Несколько раз то один, то другой из них возвращался к одному центральному вопросу: "Если этот кризис не будет разрешен, если зверя не удастся легко сдержать и уничтожить, и если новости о его существовании просочатся обратно на Землю, что это сделает с отношениями Земли и масени?" На этот раз это задал Илио. Джесси посмотрела на демона тумана, желая, чтобы у него было лицо, по которому он мог бы читать выражения, угадывать мысли. "Чистокровные земляне, естественно, будут расстроены". "Есть ли какой-нибудь шанс, что они смогут привлечь новообращенных, получить политическую власть?" Спросила Ханна, убирая золотистые кудри со своего херувимского личика. "Нет", - ответила Джесси. "Даже внешнего шанса нет?" Спросила Ханна. "Чистоземельцы на грани шока. Никто не воспримет их агитацию всерьез, даже если станет известно, что у масени возникли проблемы со смертоносным сверхъестественным. Врата были открыты. Сейчас уже слишком поздно закрывать их. Отношения с нашими сверхъестественными братьями слишком развиты, чтобы мы могли вернуться к полному незнанию о них ". Он заглянул в свой блокнот, нашел нужное место и сказал: "Теперь, еще только два вопроса ..." Оставшаяся часть этого интервью должна была занять десять минут. Вместо этого оно длилось почти полчаса, потому что Илио и Ханна не закончили свой собственный допрос, все еще интересуясь природой движения "Чистая Земля". В то время Джесси беспокоили их перебивания, но он не придавал особого значения их вопросам. Он думал, что они просто любопытны и разговорчивы по своей природе. Позже он понял, что их поведение, их любопытство были еще одной нитью в веревке объяснения, которую он медленно сплетал воедино. Несколько подавленный тем, что день, по-видимому, принес так мало, квартет вернулся в гостиницу за час до наступления темноты, выбрался из своего лимузина с роботизированным приводом и зашел внутрь. Хогар ждал их в фойе. "Добро пожаловать обратно, уважаемые посетители", - сказал он. "Не желаете ли каких-нибудь соленых семечек с родного мира?" Он протянул контейнер, полный маленьких коричневых шариков. Все они отказались. Не в настроении кому-либо потакать, они протиснулись мимо отравителя к лифтам. Когда они были в нескольких ярдах от лифтов, двери ближайшего открылись, и один из гигантских богов масени, добрых десяти футов ростом, пошатываясь, вывалился наружу и упал ничком, схватившись за живот и крича во весь голос. Джесси обошла бога и нажала кнопку обслуживания, чтобы вызвать другой лифт. "Привет, Перламон", - сказал он. Огромная мифическая фигура масени перевернулась на спину и посмотрела вверх. "Вы детектив? Арестуйте этого Тунера Хогара! Он подсыпал мне что-то в молоко, какую-то жуткую смесь, какой-то ужасный яд, который выжигает мои внутренности ". "Через несколько минут ты почувствуешь себя хорошо", - сказала Джесси без всякого интереса, глупо улыбаясь. "Ты будешь мертв". "Теперь всем наплевать!" Закричал Перламон. "Это верно", - сказала Джесси. "Этот безжалостный Гониус может делать все, что ему заблагорассудится, нанять кровожадного Хогара, чтобы тот отравил меня, и никому нет до этого дела!" Тессеракс и трое землян набились в лифт, который открылся для них, и они поднялись, оставив Перламона наедине с его временными предсмертными муками в вестибюле отеля. Два часа спустя, когда они сидели за складным обеденным столом в главной комнате люкса, поедая ужин, который робот приготовил для них и проверил на наличие малозаметных ядов, Хогар принес сообщение для Тессеракса. Он легонько постучал в дверь, и когда масени ответил, он вручил ему конверт оливкового цвета. "Это пришло для вас с курьером", - сказал Хогар. "Курьер внизу, выпивает за счет заведения, так что я подумал, что лучше разнести это по домам самому". Тессеракс принял конверт и сказал: "Спасибо", довольно холодно, понимая, что курьер вскоре — если он уже не был - согнется пополам в ванной отеля от тошноты или диареи. "И, - сказал Хогар, - в надежде, что ваше важное расследование продвигается так, как вам хотелось бы, я принес вам бутылку вина, чтобы отпраздновать это событие". Тессеракс колебался. Хогар показал ему этикетку. "Прекрасный винтаж". Тессеракс выбрал самый простой способ, взял бутылку и сказал: "Спасибо тебе, Хогар". "Это ничего, совсем ничего", - сказал отравитель. "Выпейте как следует!" Тессеракс закрыл дверь, выбросил нераспечатанную бутылку в ближайший мусорный бак и вернулся к столу. Он протянул Джесси конверт. "Это отчет, который вы просили, о самоубийствах тех двух сверхъестественных существ". Джесси положила книгу на стол, рядом с его тарелкой. "Я прочту это позже, - сказал он, - после того, как приготовлю все остальное, что у нас есть". Позже, после того, как Тессеракс ушел и они остались одни, Джесси потянулась за отчетом и держала его обеими руками, глядя на него, еще не открывая, ожидая, чтобы убедиться, что пришло время. У него была определенная интуиция относительно того, как действовать в том или ином случае, когда правильно рассматривать исходные данные, в каком порядке следует выстраивать подсказки для максимальных и быстрых решений. Прямо сейчас он не был уверен, разумно ли читать отчет о самоубийстве. Он чувствовал, что недостаточно уделил внимания другим вещам, что на данный момент это только затуманит его теории, а не прояснит их. Сначала нужно сделать кое-что еще. Хелена сказала: "Это было захватывающим делом". Он поднял взгляд через стол и увидел, что она сняла платье. Ее тяжелые груди выпирали из грязной тарелки, соски набухли. "Это точно", - согласился он. "Лучше, чем работа на развод", - согласился Брут. "С другой стороны, - сказала Хелена, - это было скучно". "О?" - спросила Джесси. "В каком смысле?" "Если уж ты спрашиваешь, то ты доказал мою точку зрения. Учитывая все происходящее, у нас было не так уж много времени, чтобы валяться в пресловутом сене — или во всем остальном, если уж на то пошло". Она встала и провела рукой по своему плоскому животу, к спутанным темным завиткам на лобке. Джесси отложила конверт. Он знал , что нужно сделать что-то еще, прежде чем читать этот отчет. Он просто не мог сообразить, что именно. Теперь он вспомнил, как, покачиваясь, Хелена шла к нему. * * * Все спали, кроме Джесси. Он сел, прислонившись к изголовью огромной кровати, пытаясь насладиться нежными линиями обнаженного тела Хелены, когда она лежала под одеялом: слегка обвисшая грудь, глубокий изгиб талии, выпуклость бедер, волнообразные изгибы бедер, икр и лодыжек .... Но он не мог думать о ней; его мысли постоянно возвращались к сообщению о самоубийстве. Когда он обнаружил, что смотрит на ее плоский живот, но думает об оливковом конверте, он понял, что пришло время прочитать то, что дал ему Тессеракс. Он продумал все остальные пункты. Он встал, накинул халат, вышел в главную гостиную, закрыл дверь спальни и сел за обеденный стол, который убрал робот. Он разорвал конверт, отделил двенадцать печатных листов и начал читать. Когда он наполовину закончил отчет, Перламон, или Гониус, или кто-то из других богов, находившихся на втором этаже, шатаясь, вышел из его комнаты, громко стоная и проклиная Хогара. Джесси проигнорировала истерические крики о помощи, и вскоре они прекратились. Он продолжал читать. Когда он закончил и обдумал прочитанное в сочетании с тем, что еще слышал и видел, он понял, что у него есть ответ. Он знал, кем и почему был этот смертоносный зверь .... Глава двадцать вторая Брут вернулся с Тессераксом, который закрыл дверь и присоединился к Джесси, Хелене и роботу-сервисмену за столом в центре комнаты. "Это правда — вы знаете, что это за зверь?" "Да", - сказала Джесси. "И ты знаешь, как ее уничтожить?" "Я верю в это", - сказал детектив. "У меня будет шанс доказать это сегодня вечером. Если я прав, зверь знает, что мы здесь, и он придет за нами еще до рассвета". Тессеракс был выбит из колеи этим открытием. Он поднес щупальца ко рту, разгладил одежду, похлопал себя по макушке. "Ну что ж! Что ж, тогда нам лучше всего распаковать EmRec. - Он повернулся к роботу-сервисмену и отдал этот приказ. "ЭмРек?" Спросила Джесси. Сервисный робот открыл большой багажник, который они привезли с собой, снял герметичную пластиковую крышку и активировал машину, которая ждала внутри. "EmRec означает "Система экстренной записи", - объяснил Тессеракс. "Это устройство, адаптированное специально для этого случая". Четырехфутовый робот в форме масени вразвалку выбрался из багажника, повернул голову, чтобы посмотреть на каждого из них, проковылял к единственному свободному стулу, уселся на сиденье и сказал: "Я готов". "Вы заметите, насколько компактен ЭмРек", - сказал Тессеракс. "У него только короткие ноги, короткие руки и нет различия в "шее" между головой и телом". "Да", - сказал Брут. "Похоже на робота-карлика". "Эта компактная конструкция в дополнение к толстой бронированной обшивке, покрывающей области крепления EmRec, делает его практически неуязвимым. Он может "пережить" одну из атак зверя. Если остальные из нас погибнут, у нас будет отчет о нашем прогрессе, который можно будет передать следующей команде исследователей, так что им не нужно начинать с нуля. " Хелена сказала: "Но зачем такая сложная машина? Подошел бы также обычный, микроминиатюрный, бронированный регистратор, который не ходит и не разговаривает?" "Нет", - сказал Тессеракс. "EmRec не только записывает, но и комментирует записи о выражениях лица и жестах — комментарии, которые мы не услышим, но которые те, кто позже прослушает запись, могут счесть ценными". Тессеракс сел и отвернулся от Эмрика. "Тогда, может быть, продолжим? Что это за зверь, который так бессмысленно убивает, мистер Блейк?" Джесси бросил последний взгляд на коренастого Эмрека, затем начал свое подробное объяснение. "Вы думали, что моя инопланетная точка зрения может дать мне достаточно свежий взгляд, чтобы решить эту головоломку там, где не смогли ваши лучшие умы, и вы были правы. Подсказки были очевидны. Однако к некоторым из них вы настолько привыкли, что воспринимали их как должное. Я этого не делал; для меня это были уникальные вещи, и я использовал их в поисках решения ". "Извините меня", - сказал ЭмРек. Джесси посмотрела на металлического гнома. "Да?" "Можно ли сказать, что на вашем лице там было выражение самодовольства или более мягкого и простого удовольствия от вашего предполагаемого успеха? То есть, можем ли мы предположить, что ваше объяснение не запятнано эгоизмом, или в нем замешан затеняющий элемент эго?" Тессеракс сказал: "Очевидно, какое-то эго. Но я полагаю, что выражение лица мистера Блейка было скорее удовлетворенным, чем самодовольным". "Продолжайте", - сказал ЭмРек. Джесси собрался с духом и сказал: "Прежде всего, это была ваша новая мифологическая фигура — Пьяный водитель. Я знал, что постоянно создаются новые мифы, но не то, чтобы могли возникнуть межрасовые мифы. С того момента, как я осознал эту возможность, я держал ее в уме на протяжении всего опроса других свидетелей, взвешивая все, что видел и слышал. Ваши собственные люди не сочли бы это особенно важным. Далее я подумал о том, как грубо сыграли сверхъестественные, чтобы помешать нам узнать что-либо об этом деле. Мне показалось, что они были осведомлены о новом мифе, возникла в результате культурного взаимодействия масени и людей, но отчаянно пыталась сохранить свою природу неизвестной из-за страха что-то потерять. Когда я разговаривал с демоном тумана Илио и его женой-ангелом Ханной, я заподозрил, что они боялись закона — или правительства Земли, неравнодушного к такому закону, — который запретил бы браки между масени и сверхъестественными людьми. Единственное, что могло бы вызвать спрос на подобный закон, - это какой-нибудь катастрофический результат межрасового, сверхъестественного размножения. Другими словами, если сверхъестественная пара масени-человек произвела на свет опасное потомство, чистокровные земляне могли бы получить достаточно власти из-за общественного страха, чтобы провести закон, запрещающий все межрасовые браки." Тессеракс был впечатлен. "Значит, ты думаешь, что этот зверь - результат соединения масени и человеческих сверхъестественных сил?" "Извините меня", - сказал ЭмРек. "Мистер Галиотор Тессеракс, это выражение благоговения на вашем лице или просто удивления? Мне трудно дать этому определенную интерпретацию. Приношу извинения за прерывание, но, по-моему, один из моих зрительных контуров расшатался во время отправки. " "Это было удивление и благоговейный трепет", - сказал Тессеракс. "Спасибо. Продолжайте". Джесси воспользовалась моментом, пришла в себя и сказала: "Да, твой зверь - дитя межрасового, сверхъестественного брака. И я верю, что могу объяснить, почему этот брак породил безумное мифическое существо, убийцу. Вы, наверное, помните нашу дискуссию о Защитнике в космопорту, когда мы приземлились. Вы сказали, что некоторые люди чувствовали, что пришельцы, вторгшиеся столетия назад, не смогли жить на этой планете, потому что какая-то причуда в ее географии, в ее естественных магнитных силах была смертельно опасна для них. " "Я вспоминаю", - сказал Тессеракс. "Не возможно ли также, - продолжал детектив, - что та же причуда может повлиять на потомство от определенных сверхъестественных браков. Имейте в виду, я не говорю, что все мифы Земли, которые сочетаются с мифами масени, породят неуправляемых монстров. Но разве не возможно, что один конкретный вид масени, скрещенный с одним конкретным видом Земли, мог произвести на свет безумного ребенка из-за магнитного состава вашего мира, каким бы он ни был? " "Вполне возможно", - сказал Тессеракс. - Джентльмены, - сказал ЭмРек, - я хотел бы знать... "На этот раз это был трепет. Неудивительно, просто трепет", - сказал Тессеракс. "Спасибо", - сказал робот-карлик. "Продолжайте". Джесси сказала: "Наконец, сообщение о самоубийстве убедило меня в том, что я на правильном пути. Два беспрецедентных инцидента, столь близких друг к другу во времени и пространстве, показались мне более чем случайными. Я чувствовал, что самоубийства были каким-то образом связаны с мародерствующим монстром. Теперь я верю, что пара, которая покончила с собой, были родителями этого убийцы, преследующего ваш народ. В ужасе от того, что они натворили, они покончили с собой в качестве своего рода искаженного искупления за смерть тех людей в разрушенных деревнях ". Он взял отчет о самоубийстве, сослался на него. "Если самоубийцы были родителями этого монстра, тогда его матерью была Кекиопа, малоизвестная карибская богиня стихий, которой поклонялся небольшой культ вуду. А отцом был персонаж мифа масени, Итиицил, Повелитель Рептилий." "Очаровательно", - сказал Тессеракс. "ЭмРек, - сказал Брут, - ты тоже можешь описать меня как охваченного благоговением". "Продолжайте", - сказал ЭмРек. Тессеракс сказал: "Как ты предлагаешь найти этого зверя, это скрещенное чудовище?" "Она найдет нас", - сказала Джесси. "Часть мифа о богине бури заключается в том, что она знает, что происходит в каждом уголке и щели, куда дует ее ветерок. Если ребенок унаследовал это мифическое всеведение, то он знал обо всех наших приходах и уходах сегодня. Он будет искать и уничтожать нас. Он знает, что мы здесь, так же, как знал, что нужно избегать тех ловушек, которые ваш народ расставлял для него в прошлом. " "Но если он знает, что мы здесь, - сказал Тессеракс, - он также знает, что мы можем уничтожить его. Он знает, что ты разгадал его секрет". "Он не может этого знать", - сказал детектив. "Он не может, потому что его многочисленные дуновения не проникают внутрь четырех стен; в помещении у него нет наблюдательности, нет ушей и глаз". Хелена сказала: "Тогда, если это уже в пути, нам следует поискать какой-нибудь способ справиться с этим". Джесси улыбнулась, начала говорить, повернулась к Эмреку и сказала: "Да, мое эго проявляется. Я самодовольно довольна собой". "Я так и думал", - сказал ЭмРек. "Я уже прокомментировал это на своих внутренних записях". Оно снова взмахнуло короткой рукой. "Продолжайте". Джесси сказала: "Я взломала свои книги по мифологии и узнала, как уничтожить, как дезинтегрировать души каждого из родителей монстра". "Но они уже мертвы", - сказал Тессеракс. Теперь самодовольно улыбалась Хелена. "Да, это они, Тесси. Но Джесси имеет в виду следующее— если мы пройдем ритуалы по уничтожению матери и отца, то эта комбинация должна рассеять ребенка — зверя. " "Вот именно", - сказала Джесси. "Теперь, чтобы уничтожить богиню бури, нужно только повторить это заклинание вуду, - он постучал по открытой книге, — и бросить несколько капель свежей человеческой крови в ее ветры. Чтобы рассеять Повелителя Рептилий, нужно просто повторить определенную молитву масени и пронзить его серебряным древком." "Поэтому, - продолжила Хелена, - когда мы столкнемся с этим зверем, один из нас произнесет заклинание вуду и выбросит кровь на ветер, в то время как кто-то другой повторит молитву масени и выстрелит серебряной стрелой в шкуру существа". Тессеракс поднялся на ноги, взволнованно похлопывая себя по макушке. "На ум сразу приходят два вопроса. Во-первых, где мы достанем этот серебряный стержень в такой короткий срок?" Джесси сказала: "У меня есть набор серебряных дротиков от наркотиков, которые я использую в своем пистолете на Земле, когда знаю, что мне, возможно, придется стрелять не только в людей, но и в оборотней. В дротиках недостаточно серебра, чтобы убить сверхъестественное, например оборотня, но они сильно жалят их и сдерживают. И, судя по тому, что я читал о ваших Хозяевах-рептилиях, несколько серебряных булавок должны помочь с рассеянием." "А как насчет человеческой крови?" Спросил Тессеракс. "Сервисный робот управляет робоклиникой из одного из этих чемоданов, которые он привез с собой, не так ли?" - спросил детектив. "Да. В любой опасной миссии робоклиник—" Джесси перебила: "Мы можем попросить его взять у меня образец крови, и я могу подбросить его в воздух". "Будет ли этого количества крови достаточно, чтобы соответствовать требованиям мифа?" спросил масени. "Да, согласно этому моему тексту ООН". Взволнованно Тессеракс сказал: "Тогда мы готовы к этому — или почти готовы! Если оно придет за нами сегодня ночью —" Его прервал долгий, леденящий кровь крик, рев, громоподобный голос, от которого задрожали стекла окон и мифическая гостиница сильно задрожала на своем мифическом фундаменте. "Уже?" Спросил Тессеракс. Джесси сказала: "Нам лучше поторопиться". ЭмРек сказал: "Извините меня, джентльмены, но могли бы вы сказать, что этот крик был просто криком ярости — или в нем было что-то от безумия? Я думаю, возможно, мои аудиорецепторы были немного повреждены в транспорте в дополнение к моим сканерам. " Глава двадцать третья Две большие луны родной планеты освещали детектива, женщину, адского пса, Тессеракса, робота-слугу, Эмрека, Отравителя Хогара и пару гигантских богов масени в набедренных повязках, когда группа собралась за гостиницей, лицом к темным заснеженным лесам на более высоких склонах Пиотимкина. Гулкий, нечеловеческий голос доносился с той стороны. Скоро это существо должно было появиться. "Кто-нибудь хочет печенье?" Спросил Хогар. Он передал коробку с ним по кругу; коробка вернулась к нему, все еще полная. ЭмРек сказал: "Мистер Хогар, сэр, это какая-то форма безумного ожидания на вашем лице, или вы страдаете несварением желудка?" "Брось болт", - прорычал Хогар. Коренастый робот сказал: "Мне не пришлось бы спрашивать, если бы мои зрительные цепи и узлы интерпретации не были сильно повреждены при транспортировке". "Сними свои нити", - сказал Хогар еще более сердито, чем раньше. Теперь с вершины холма донесся звук раскалывающихся гигантских хвойных деревьев, словно крошечные саженцы, освобождающие дорогу чудовищу. Деревья рушились, с шумом сталкиваясь с другими деревьями. Испуганные лесные животные закричали и выбежали на открытую поляну, отделявшую гостиницу от деревьев. "Там!" Елена закричала. Что-то огромное поднялось из последних сосен. Деревья упали перед ним, открыв его в бледном лунном свете. "Уродливый ублюдок, не так ли?" Спросил Брут. Яростный ветер, вращающийся, как лопасти миксомастера, хлестал деревья, вырывал луговой дерн и швырял его в небо кусками размером с кулак. Животные, которые выбежали на луг, теперь снова выбежали оттуда, пронзительно визжа и мыча от ужаса. В центре водоворота находился более конкретный аспект зверя: тридцатифутовая ящерица, которая очень походила на своего отца, но была в два раза крупнее Хозяина Рептилий и в тысячу раз злее. Оно обратило на них зеленые глаза и, проведя шершавым языком по рядам саблевидных зубов, неуклюже двинулось в их направлении. Каждый из его шести футов оставлял в земле углубления размером с бочонок. "Я вообще не могу интерпретировать выражения лица монстра", - сказал ЭмРек. "И, учитывая, что его мехи на самом деле не передают никакого смысла, я действительно должен что -то принести сюда, я не думаю, что кто-то из вас, джентльмены, в настроении помочь?" "Открой заклепку", - рявкнул Хогар, все еще держа в руках большую коробку с отравленным печеньем. "Я не думал, что ты будешь в настроении", - сказал металлический гном. Елена начала петь заклинания вуду, в то время как Брут начал читать молитву масени, которая поможет рассеять наследие отца. Джесси держала в руках и пузырек с кровью, и пистолет-дротик от наркотиков, заряженный серебряными булавками. "Кровь", - саркастически сказал Хогар. "Все надо мной смеются. Но я скажу тебе одну вещь — отравление, по крайней мере, аккуратно". Гигант пересек треть луга и набирал скорость, надвигаясь на них с решимостью раненого медведя и инерцией товарного поезда. Боги масени начали беспечно пятиться от этой сцены, их глаза расширились от ужаса, но еще не настолько, чтобы запятнать свою божественную репутацию проявлением трусости. "Поторопись с песнопениями!" Закричал Тессеракс. "Это был настоящий страх", - самодовольно сказал ЭмРек. "Это было самое ясное выражение неприкрытого ужаса, которое я когда-либо видел, мистер Галиотор". Тессеракс не ответил. На самом деле, он даже не слышал гнома из-за своего собственного громкого крика. Земля содрогнулась при приближении дракона. Сила ветра обрушилась на них и плотно облепила их одежду; оранжевые одежды Тессеракса разноцветно развевались у него за спиной. Джесси выбросила кровь на ветер, когда Хелена закончила свое пение, затем опустилась на одно колено и выпустила дюжину серебряных дротиков в брюхо дракона как раз в тот момент, когда Брут перешел к последнему куплету молитвы масени. Эффект был довольно драматичным. Атакующий зверь дернулся, неуклюже отшатнулся в сторону, упал и покатился мимо них в заднюю часть гостиницы. Мифические доски лопнули, а мифические окна разлетелись вдребезги.... "Это сработало!" - Воскликнул Тессеракс. "Восторг", - сказал ЭмРек. "Или это удивление? Возможно, это даже своего рода облегчение ..." Дракон выл и корчился, пытаясь подняться на ноги. Но его усилия были бесполезны. Ветра вокруг него стихли. Она уже становилась прозрачной, как новинка из молочного стекла в бледном лунном свете. Несколько минут спустя Тессеракс сказал: "Оно исчезло. Мы сделали это, Блейк! Или, скорее, это сделал ты, мой друг ". Животные, убежав на дальний край луга, теперь медленно возвращались к деревьям, нюхая воздух там, где когда-то ходил зверь. "Это требует празднования!" Сказал Хогар. "Еда, вино, конфеты и специи! Все за счет заведения, конечно". Перламон сказал: "Я должен признать, мистер Блейк, что многие из нас знали, что это за зверь. Но мы надеялись найти способ уничтожить его самостоятельно, не раскрывая секрет". Он жевал немного арахиса, который достал из мешочка в набедренной повязке, и говорил несколько невнятно. "Но теперь, когда ты и твои храбрые спутники —" Он остановился, испуганно посмотрел на меня, выронил орешки и схватился за горло. "Ах!" - сказал он. Хогар хихикнул. "Ах, ах, ах", - поперхнулся Перламон. Джесси отвернулась от бога, когда он упал на спину. Детектив сказал Бруту: "Знаешь, ты был прав, когда сказал, что у меня был скрытый страх стать шокирующим, как мои родители. У меня больше нет этого страха. Если я смогу сохранить свою точку зрения среди этой сумасшедшей банды, я знаю, что смогу приспособиться ко всему вообще ". "Я никогда не боялась перемен, опасности или сумасшедших существ", - сказала Хелена. "Волнение всегда возбуждает меня, вот и все". "Ах, ха!" - сказал ЭмРек. "Я узнал это выражение. Мальчик, о мальчик! Твое лицо было маской чистой похоти". Металлический гном посмотрел на Джесси и сказал: "О, и твоя тоже, твоя тоже!" Он сделал паузу. "Или, может быть, твоя не похоть, Возможно, у тебя запор? У меня здесь неисправен визуальный узел, и я не могу сказать наверняка. Может быть, это клещ на твоей щеке? Или это может быть ... Нет. Я думаю, что это такое, у вас было религиозное откровение, чудесное… Нет, тоже не это. Ваше выражение больше похоже на… Или это так? Что ж теперь ... " Дин КунцЗвездный Квест ЧАСТЬ ПЕРВАЯ“КВЕСТ” Я Джамбо десятый выбыл из рядов. “Джей-10, ЗАКРЕПИСЬ На СВОЕМ УРОВНЕ: ПЕРЕКЛЮЧИСЬ НА НУЛЕВОЙ СТРЕСС. ПАДАЙ, Джей-10!” Джамбо Десятый отошел подальше от наступающей линии, развернулся и посмотрел в тыл. Он был во второй волне, двигавшейся к покрытой шрамами от сражений равнине внизу. Третья дробила сами камни, с ревом спускаясь с холма, - непреодолимая сила, десять тысяч тонн легированной стали, бешено несущиеся навстречу неподвижному объекту вражеского фронта. “J-10, ВЫ ПОВРЕЖДЕНЫ? ПРОВЕРЬТЕ СВОИ СИСТЕМЫ И СООБЩИТЕ Как МОЖНО СКОРЕЕ!” Ему пришлось сбежать. На данный момент они думали, что у него просто неисправности. Прежде чем правда просочится сквозь их тупые мозги, ему придется действовать. В лучшем случае у него были считанные секунды, чтобы достичь какого-нибудь ровного места и повернуть назад, установив свои ракеты в нужное положение. Побег был необходим, поскольку он внезапно понял, что он не машина. “J-10, ДОКЛАДЫВАЙТЕ!” Суматоха внизу сделала равнину неудачной ставкой. Лазерные пушки извергались подобно гигантам с кислым желудком, изрыгая едкую пену, которую даже корпуса из сплава не могли выдержать сколько-нибудь заметное время. Сорок "Джамбо" уже столкнулись — по двадцать с каждой стороны — и сто двадцать будут метать снаряды и обмениваться лучами в течение нескольких минут. Бомба со сжатым газом врезалась в землю на тысячу футов впереди, взорвалась, опрокинув Гигантов третьей волны, опрокинув троих на спины, где они лежали, вращаясь, как беспомощные черепахи. Это создало брешь в рядах. Если бы он смог пройти через брешь до того, как генералы поймут, что он не просто поврежден, он мог бы достичь вершины хребта и удержаться на краю уровня для подрыва. Он чувствовал, как генералы с пульта дистанционного управления прощупывают его схемы, чтобы выяснить, почему он не докладывает. Но он знал, кем он был! И кем он не был. Он не был машиной. Он не был Джамбо, одной из этих универсальных, высокоразвитых систем вооружения. Он был человеком. Они забрали его тело и оставили ему только мозг — но это все еще был человеческий мозг, индивидуум. “ОТСТУПНИК! ДЖАМБО ДЕСЯТЫЙ - ОТСТУПНИК!” - крикнул офицер-разведчик. Итак, секунды превратились в ничто. Он переключил свое огромное тело на высокую передачу, его атомные двигатели взревели лишь с малой долей мощности, которую они могли выдать. Пятьсот тонн легированного краденого заскулили и захлебнулись, внезапно рванувшись вперед и вверх. “ТРЕТИЙ УРОВЕНЬ ПРИБЛИЖАЕТСЯ К ДЖАМБО ДЕСЯТЬ. ЗАКРЫВАЙТЕ И ПРЕПЯТСТВУЙТЕ!” Он развернул свою пушку по дуге в сто восемьдесят градусов, накрыв третий ярус самым мощным лучом. Фомп-фомпа-фомп! сработали его пусковые трубы, когда он стрелял дымовыми шашками, чтобы прикрыть свое отступление. Камни рассыпались в пыль под ним, его поступь перемалывала землю, разрывая и выдалбливая борозды на холме, когда он нес его вперед. Теперь дым окутал все вокруг плотным одеялом. Слева от него произошло движение. Из тумана вынырнул Джамбо 34. Красные драгоценные глаза радара повернулись, сфокусировались на нем и засветились еще ярче. Появилась лазерная пушка. Джамбо Десятый поднял щит, ударил энергетической сетью и перегрел J-34 до тех пор, пока внутри пушки не расплавились проволочки, оставив ее без спускового механизма. J-34 потребовалось некоторое время, чтобы переделать необходимые детали из искореженных, бесполезных и заменить их. Он быстро покатил дальше. На вершине хребта он вышел из-под своего собственного дымового прикрытия, перевалил через выступ и рухнул на ровную землю. Панорама боя внизу действительно впечатляла. Гигантские боевые роботы, управляемые органическим мозгом, яростно рвали друг друга. Вместо крови там был расплавленный металл и разбитые транзисторы. Сетессины атаковали родную планету ромагинов, высадившись на своих Джумбосах в пустыне Адского пламени. За последние восемнадцать часов они продвинулись на равнины, но дальше не пошли. Ход битвы уже менялся. Но, напомнил он себе, ему больше было все равно. Он не был боевой машиной в Великом деле ромагинских миров. Он был человеком. Мужчина из деревни Гигантских деревьев, которого похитили и лишили его тела. И его любви. Он наклонил огромную машину с помощью гидравлических опор, выдвинул блестящие, отполированные трубы ракет и отключил все другие системы, кроме экрана, отрицательного от радаров, который защитит его от ракет Ромагина, когда он достигнет верхних слоев атмосферы. Три гиганта поднялись над краем хребта, жужжа, повернули свои головные блоки в одну сторону, затем в другую, ища его. Раздался пронзительный свист узнавания от одного из них как раз в тот момент, когда он перевел ракеты на полную тягу и сжег холм при взлете. Миновав зону ракетной опасности, он деактивировал щит и швырнул все в ракеты. Он хотел убраться быстро. Очень быстро. Его разум внезапно был переполнен событиями недавнего прошлого и его нынешним положением. Он был человеком без тела. Сила этого захлестнула его, как огромная темная волна. Он неохотно позволил волне поглотить себя. Ему снился сон: Когда-то, в судьбоносные времена, под деревьями, листья которых были размером с человека, тускло-красные, скрывали гроздья сочных желтых плодов, шаровидных и полупрозрачных, туманных, сладких и прохладных. Слева от этой деревни рощица заканчивалась на краю широкой равнины, которая простиралась почти до подножия сказочных пурпурных гор (которым, естественно, поклонялись), где их сменяли леса. За горами были еще горы. Затем еще леса. Затем дополнительные равнины. Это был примитивный мир. Но нельзя сказать, что он был несчастливым. Справа от деревни был пляж, который плавно спускался к кристально синему океану. Это огромное зеркало воды опускалось к горизонту и каждый вечер переливалось оранжевыми и розовыми, зелеными и голубыми отблесками заката. Давным-давно, в судьбоносные времена, в этой деревне жили люди. Они ели плоды дерева с красными листьями и океанских рыб. Время от времени с небес спускался огромный божественный корабль и оставлял им другую, еще более странную пищу. На борту этого корабля были нарисованы странные слова: Корабль Научной лиги № 454 / За сохранение примитивных культур. Это было единственное вторжение внешнего мира в этот Эдем, и простые жители деревни восприняли его как проявление Бога Небес и ничего больше. Эти люди были смуглыми, с прямыми черными волосами и глазами цвета эбенового дерева, которые светились внутренним светом, данным им природой. Их кожа была бронзовой, а тела совершенными. Мужчины были мускулистыми и ловкими, женщины нежными и грациозными. Затем с неба спустились кричащие драконы, нарушив безмятежный мир. Стонущий, плюющийся пламенем… Выжигаем равнины, затемняем пляжи, ломаем деревья… И привел людей, бледных, пухлых, с кожей червяка, в странных бриджах и накрахмаленных рубашках с оборками, в шлемах с плюмажами и украшенных драгоценными камнями ремешках на подбородке. И оружие… Пламя… Боль… Рев богов в предсмертной агонии… И когда драконы, кашляя, умчались прочь, позади осталась пустая деревня. Они забрали и будут использовать всех. Но хуже всего то, что они забрали определенных двоих: Тоэма, самого красивого мужчину в деревне, мальчика-мужчину с мечтами на кончиках пальцев и вспыхивающими огоньками в словах, которые он произносил; и Тарнили, его любовь, его единственную, его милейшую. Тарлили с мягкими формами. Тарлили с глазами, подобными бархату ночи, и волосами, подобными пряденой тьме. Тарнили с телом наслаждения и душой земли, цветов, лун… И что еще хуже, они взяли этих двоих и разделили их… С тех пор он не видел своего Тарнили. Его “заморозили” и поместили в камеру без солнца, где он ждал, пока однажды утром его не усыпили и он не умер. По всем статьям, он умер, потому что проснулся без воспоминаний о том, что когда-либо жил. Он проснулся Джамбо Десятым, тем странным металлическим существом, которое сражалось за дело ромагинов после того, как получило образование (в манере, которая на самом деле была пропагандой) и прониклось ненавистью к Сетессинам. Но Судьбы, эти непостоянные леди, часто меняют свое мнение и протягивают руку помощи тем, кого они так бессердечно раздавили раньше. Паутину его жизни сплела Клото, которая немедленно умыла руки и перешла к другому ткацкому станку. Лахесис, который измерял длину своей пряди, решил медленно расправлять ее, чтобы свести практически к нулю. Но теперь, когда Атропос вышла вперед со своими золотыми ножницами, чтобы полностью отрезать его, Клото изменила свое мнение. Возможно, в тот день она была безработной и беспокойной, искала что-нибудь, чем бы заняться. В любом случае, она остановила Атропоса добрым словом и холодным взглядом и снова начала прясть новую нить, более прочную для человека по имени Тоэм. В гигантской машине, которая убивала, флакон с наркотиками начал иссякать раньше времени… Заключенный в тюрьму мозг начал освобождаться от наркотических когтей, которые крепко вцепились в него… Капает-капает... высыхает… Медленное пробуждение… Некоторое время после того, как он пришел в сознание, он лежал тихо, напрягая свой ноющий разум, чтобы подумать. Его звали Тоэм, но Джамбо Тен был его формой. Это не имело значения. Джамбо Тен был маленьким городом сам по себе, огромной, сложной структурой с микроминиатюрными компонентами, которые позволяли ему управлять, создавать, строить что угодно. Включая новое тело. В небольшом помещении под палубами находились резервуары с химическими веществами, их содержимое слегка плескалось в вакууме, ожидая, когда будет посажено нужное семя, прежде чем различные элементы смогут собраться вместе и сформировать человеческое тело. Рядом с этой комнатой в стенах были спрятаны хитроумные робо-хирурги, готовые пересадить человеческий мозг выращенному в танке трупу, если "Джамбо" когда-нибудь разобьется на вражеской территории и оператору понадобится сбежать. Даже если бы машина была неподвижна, человек со здоровым телом мог бы нанести урон в тылу врага. Без дальнейших раздумий он включил нагрев резервуаров, установил необходимый катализатор и сообщил хирургам-нелюдям, чтобы они приготовились. У него снова было бы тело, даже если бы оно не было его собственным. Открыв внешний объектив, он осмотрел все участки космоса, в течение нескольких минут вглядываясь в каждую из семи камер, установленных в башенке на верхней части головного блока. Чернота была повсюду и пронизывала все. Сердце Бога? Он абсолютно не представлял, где находится. Генералы, конечно, не дали ему звездных карт, поскольку это была не космическая операция, а просто защита от вторжения сил сетессин. Теперь он затерялся в запутанных звездных линиях, более одинокий, чем когда-либо в своей жизни, бесцельно дрейфующий, постоянно думающий о Тарнили. Они должны были пройти ритуал соединения через месяц, после того как полюбят друг друга и докажут, насколько они хороши друг для друга. Он найдет ее, поклялся он себе. Он спасет ее. Была ли она тоже мозгом боевой машины? Неужели они лишили ее физического, красивого, грациозного "я" и запихнули ее серое вещество в электронного монстра? Она была бы смущена, напугана. Он вспомнил, как, несмотря на то, что его накачали успокоительными, он боялся, когда Ромагины обучали его перед тем, как поместить в робота. Его примитивный разум был захвачен и жестоко потрясен фактами, которые шли вразрез со всем, что, как он думал, он знал, простым пониманием того, что по всей галактике существуют сотни миров с миллиардами людей. Тарнили будет нуждаться в утешении. Скользя сквозь скользкую пустоту, он решил, что наверняка сориентируется, а затем отомстит. Каким-то образом он найдет ее и людей, которые ее похитили. Он все еще размышлял об этом, когда экран радара вспыхнул и издал крошечный звуковой сигнал! Изучив экран внутренним “глазом”, он обнаружил маленькую зеленую точку. Он быстро приближался. Он был в пять раз больше его. Он вооружился всем оружием и приготовился к шоку от убийства. Хотя он убивал и раньше, это было под действием наркотиков и за пределами его понимания. Это было бы решительно по-другому. Но с тех пор, как драконы спустились с неба в деревню под деревьями, никто не проявил к нему милосердия, и он решил обменять подобное на подобное. Мигая, словно в знак предупреждения, зеленый пикап становился все больше и ближе. Он спокойно навел лазерную пушку в центр приближающейся массы, привел в готовность магнитные нагревательные щиты и стал ждать. У него в брюхе лежало семь заряженных ракет. Он подождет еще минуту, пока расстояние между ними не сократится на несколько сотен миль. Он хотел быть уверенным. “Эй, там!” - раздался голос из радиоприемника в его кишках. Он начал. “Привет, я говорю! Это Плавучая библиотека № 7. Вам нужна какая-нибудь информация, материалы для чтения или новости?” Он сглотнул воображаемую слюну и немного расслабился. Ослабив свою защиту, он сказал: “Где я?” “Ты не знаешь, где находишься?” - недоверчиво спросил голос. “Нет”. “Дорогой друг, ты должен подняться на борт за этой информацией, звездными картами и всем прочим. Нам будет легче общаться лично ”. “Я не могу высадиться. Я боевая машина — мозг, заключенный в этот кусок металла”. “О боже”, - сказали в библиотеке. На мгновение воцарилась тишина. “Так мы могли бы поговорить по радио?” “Послушай, - сказали в библиотеке, “ у меня есть свободное складское помещение. Я открою портал и впущу тебя”. “Вы уверены?” спросил он, пытаясь представить размеры библиотеки, которая могла бы так легко проглотить гигантский пирог. Он был слегка поражен. “Ты беглянка?” “Я—” “Что ж, с тыла к вам приближаются три точки на радаре. Прежде чем они вас подберут, я предлагаю вам спрятаться ”. Он снова сглотнул — так же образно, как и в первый раз, — и мягко подлетел к гигантскому кубу, который сверкал, как полированная латунь. Порталы распахнулись, как челюсти огромного аллигатора, открывая теплый, залитый голубым светом интерьер. Он заглушил все двигатели и двигался на увеличенной тяге, время от времени срываясь с места химическими ретро-ракетами. Он легко справился с порогом и боковинами двери. Когда весь Джей-10 был внутри и шумно заскрежетал по плитам пола хранилища, пасть, в которую он проник, закрылась, поглотив последние его следы. “Ромагин, я понимаю”, - сказали в библиотеке. “Не по рождению!” “Конечно, нет. О боже, нет. Они бы не стали использовать своих людей для чего-то подобного. Скажи мне, как ты пришел к осознанию того, кем ты был — вернее, кем?” “После моего открытия я обнаружил пустой флакон и бесполезную систему наркотических ванн. Судя по всему, мой флакон закончился раньше срока”. “Я понимаю. О, это хорошо. Очень хорошо!” “Да, хорошо, я просто хочу найти Тарнили”. “Тарнили?” Видения сладких фантазий… “Да. Моя женщина”. “О боже. Очень грандиозно. Героический квест и все такое. Чудесно, изумительно”. “Поэтому я подумал, что вы могли бы сказать мне, как ее найти”. “Ну, я ничего не знаю об этой конкретной молодой леди. Но вы могли бы изучить культуру ромагинов, узнать кое-что из правды о них. Я полагаю, вы родом из примитивного мира, потому что именно так они получают большую часть своих гигантских мозгов — к ужасу Научной Лиги. Вам потребуется большое образование, чтобы понять, что могло случиться с этим Тарнилу... “Тарнили”. “Да, Тарнили. Тем не менее, тебе потребуется много знаний, чтобы понять, что могло с ней случиться и какие пути действий могут быть открыты для тебя. Прочтите книги о культуре ромагинов, Историю века, тома с шестого по двенадцатый и ежедневную газету ”Пап" за последний месяц. " “Веди меня к ним”. “Вам будут интересны последние выходки мутиков. В папских журналах этого полно. Захватывающие вещи. Они говорят, что Бахрома на самом деле начинает колебаться в отрицательном направлении под сильным давлением, и молекула оболочки во многих случаях разрушается, хотя полного успеха им пока не удалось добиться. ” “Что?” Это прозвучало не более чем двусмысленностью, обманом или какой-то подобной уловкой. На мгновение в библиотеке воцарилась тишина. “О, я думаю, тебе было бы неинтересно. Ты бы не знал о мутах и всем остальном ”. “Мутанты?” “Мы обучим тебя. Вот и все. Ты узнаешь все чудеса этой галактики. Я, - сказал гигантский куб, переходя на мягкий, доверительный тон, - втайне поддерживаю то, что делают мутики. “Да, хорошо, если бы я мог разузнать о Тарни —” “ДОКЛАДЫВАЙТЕ!” - рявкнул знакомый голос, сотрясая корпус. “О боже”, - сказали в библиотеке. “Я думаю, у нас снаружи гости”. II “Что они собираются делать?” “Предоставь это мне”, - сказали в библиотеке. Ему показалось, что она хихикнула. “ТЫ, ПЛАВУЧАЯ БИБЛИОТЕКА НОМЕР СЕМЬ, ДОКЛАДЫВАЙ!” “Да, господа”, - почтительно ответили в библиотеке. “Могу ли я вам помочь? Материалы для чтения, исследования, новости?” “ИНФОРМАЦИЯ!” “Да, господа?” “МЫ СЛЕДИЛИ ЗА ДЖАМБО, ОТСТУПНИКОМ С РОМАГИНА. ОН ИСЧЕЗ Из ПОЛЯ НАШЕГО ЗРЕНИЯ В ЭТОМ РАЙОНЕ”. “Да, господа. Я был свидетелем этого. Сказал себе, сказал, что теперь это похоже на небольшое мошенничество. Не очень хорошо выглядит, я говорю ”. “ЧТО ТЕБЕ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ?” “Сетессинский грузовой корабль подобрал его. Зашел мне за спину, прикрываясь от вас, джентльмены, и забрал его ”. На мгновение воцарилось молчание, пока трое Джамбо совещались между собой и с генералами, вернувшимися домой. “В КАКУЮ СТОРОНУ НАПРАВИЛСЯ ЭТОТ ГРУЗОВОЙ КОРАБЛЬ?” - наконец спросил один из них. “Казалось, что он направляется к тому квадранту, в котором находится ипсилон Стрельца”. “ВЫ НЕ МОЖЕТЕ СКАЗАТЬ ПОКОНКРЕТНЕЕ?” “Нет, сэр. Я был слишком встревожен флотом боевых крейсеров, зависших дальше, ожидая возвращения грузового судна ”. “БОЕВЫЕ КРЕЙСЕРА?” - произнес голос. “Слабые точки. Стоят довольно далеко. Может быть, дюжина”. “Э—э, НУ ...” - запинаясь, произнес голос. Очевидно, что им управлял ромагин, который вытеснял примитивный мозг и управлял машиной. “Я знал, что ты захочешь найти мерзавцев и преподать им урок”, - продолжала библиотека. “НУ, В ДАННЫЙ МОМЕНТ МЫ НЕМНОГО СЛИШКОМ ЗАНЯТЫ”, - ответил ромагин, представив дюжину крейсеров с их сотнями орудий и непробиваемыми панцирями. Затем их, очевидно, отозвали, потому что взрыв их ракет на короткую секунду отозвался глухим эхом внутри куба. Он отключил себя от портативного робо-линка, предоставленного ему библиотечным информационным банком. “Нашел что-нибудь?” “Они продают женщин в качестве наложниц”, - кисло сказал Тоэм. “В мире Баса II у них есть невольничий рынок, куда отбирают самых красивых девушек”. “И я полагаю, что она была справедлива”. Тоэм не ответил. “Ну, ” сказали в библиотеке, “ что вы думаете о последних приключениях мутиков? Захватывающе, да?” “Я не понял ни слова из этого”, - огрызнулся Тоэм. “Что такое Граница? И, если уж на то пошло, что, черт возьми, такое отрицательный волновой паттерн или молекула оболочки?” “Ты хочешь сказать, что не знаешь?” “Я бы не спрашивал, если бы знал”. “О, дорогой. Что ж, позволь мне начать с самого начала. Все миры галактики были заселены людьми с планеты Земля. Большинство планет были мирными и присоединились к взаимным торговым соглашениям, результатом которых стала Федерация. Планеты, заселенные древней политической фракцией, известной как радри, стали известны как миры ромагинов, в честь их первого президента, и были изгнаны из Федерации, потому что отказались присоединиться к плану разоружения. Точно то же самое произошло с планетами, заселенными рэдлефами, которые в течение многих лет и на протяжении последних нескольких столетий был и остается смертельным врагом радри. Эти две фракции создали огромные армии и флоты и вступили в серию войн, которые продолжаются уже восемьсот лет. За это время вся галактика так и не обрела мира. Федерация, которая была вначале безоружна и подавлена мощью обоих воюющих сторон, так и не смогла остановить битву. В-третьих, существуют миры, подобные вашему собственному, где исследовательские группы возвращались и из поколения в поколение основывали примитивные племена. Их пытается сохранить Научная Лига Федерации. Однако обе воюющие стороны совершают набеги на эти примитивные миры в поисках мозгов. ” Тоэм вздохнул. “Это я понимаю”. “Это предыстория. Так вот, эти первые войны велись исключительно с применением ядерного оружия. Последствия были огромны. Естественно, начали происходить рождения мутировавших детей. Однако обе стороны, вместо того чтобы взять на себя ответственность за этот новый ужас, начали убивать мутантов при рождении. Несколько групп симпатизирующих нормалов, священнослужителей и ученых сформировали подполье, которое похищало мутантов почти сразу после рождения. На протяжении веков по всей галактике существовали респектабельные колонии ненормальных. Несколько раз ромагины и сетессины запускали кампании по уничтожению этих полулюдей. Но они так и не добились успеха. Сегодня в живых осталось менее десяти тысяч мутиков, но они представляют собой жизненно важную группу. Они нашли способ избавить галактику от двух воинственных народов. У них есть определенные пси-таланты (кажется, что каждый мутант с ними рождается), которые позволяют им разработать дерзкий план. Ромагины и сетессины напуганы, поскольку осознают осуществимость плана. Мутики сейчас подвергаются величайшему нападению в своей истории. Они борются за свои жизни. ” “Но как? Я знаю историю, меня смущает метод уничтожения разжигателей войны”. “Ну, Граница - это единственная молекула, которая является барьером квазиреальности между реальностями, которых бесконечное множество. Когда энергетические сети—” Тоэм вздохнул, прерывая его. “Что такое квазиреальность?” “О. Ну, квазиреальность существует, но не существует и на самом деле. Это своего рода нейтральная полоса, где Правда по обе стороны баррикад. Понимаешь?” “Нет”. Библиотека некоторое время пребывала в замешательстве. “Я никогда не думал о сложностях, связанных с попыткой объяснить двадцать девятый век человеку из двадцать второго века”. “Эй, ты же знаешь, я образованный человек!” “Конечно, но вам было дано только научное понимание двадцать второго века. Единственное, что вы знаете после этого, - это история. Вы знаете, что произошло за последние восемьсот лет, но не как и почему. Вы на годы отстали от концепций ”. “Что ты вообще можешь знать обо всем”, - бушевал Тоэм, гордость за свой народ переполняла его. “Перед смертью я был, - сказали в библиотеке, - заведующим кафедрой литературы в Плавучем университете номер один”. Тоэм почувствовал, как его гордость тонет в трясине стыда. Он никогда не видел университета, не говоря уже о том, чтобы преподавать в нем. “Меня зовут Тригги Гоп”. “Не совсем?” “Если бы ты был студентом, и если бы у меня было мое старое тело, я бы перевернул тебя на спину и выбил из тебя дурь”. “Извини”. “Прощен. Но, видите ли, я кое-что знаю о современных представлениях о жизни. Я жил полноценной жизнью. Моя жена умерла при родах, и я сам умирал. Чтобы увидеть, как растет мое дитя, я добровольно передал свой мозг Федерации, тем самым получив почти бессмертие. Я работаю в библиотеке уже двадцать два года. ” Тоэм снова тяжело вздохнул. “Мне действительно нужно идти. Теперь у меня есть звездные карты. Я знаю, где моя Тарнили, и я подсчитал, что она появится на невольничьем рынке в течение недели,” “Что ж, если ты должен идти —” “Возможно, мы еще встретимся”, - сказал Тоэм. Он чувствовал странное родство с профессором-машиной-библиотекой. “Возможно, в каком-нибудь уединенном кабаре, какая-то черная ночь, какой-то яркий день со снегом на земле или траве пожелтел с прошедшими днями.” “А?” “Поэзия. Моя. Особо нечем заняться после того, как прочитаешь папу Римского и новые книги. Знаешь, я никогда не сплю. Совсем как ты. Усталость снимается электроникой, и мозг отдыхает целых восемь часов всего за десять секунд. Итак, я пишу свой стих ”. “Я прощаюсь с Тригги, Я прощаюсь. Он кажется немного взбалмошным но хороший парень.” “Эй! Эй, лимерики”, - сказал Тригги. Двери позади открылись, и чернота космоса стала невероятно темной. “Прощай, Тригги Гоп”, - крикнул Тоэм. “Прощай, Джейсон. Пусть ты найдешь свое руно, которое называется дева Тарнили”. “Что?” “Ничего. Ничего. Просто удачи”. “Ты тоже”, - ответил он, выплывая из огромного куба. Портал закрылся позади. III Он окутал себя негативными узорами, чтобы защититься от любого вида радаров, и направился к луковичному фрукту, которым была База II. Он провел исследование, чтобы выяснить, почему “два” было повешено после имени, но он не нашел причины. Никогда не было Баса I. Осматривая массивы суши через разрыв облаков, он обнаружил, что находится по правую сторону от гигантского лимона (моря были желтыми, а облака - янтарного оттенка). Внизу лежал континент Бромида-Баса. Столица, Пятый мыс Ромагин, находилась на краю полуострова, который вдавался в великое море. Население: более трех миллионов человек. Основной бизнес: торговля краденым товаром, продажа рабов, грех. Он старался не думать о Тарнили. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они расстались, и сколько времени пройдет, прежде чем она будет полностью вне его досягаемости. Напрягая свой разум и изучая все, что мог предложить Triggy Gop, он подумал, что, возможно, месячный период между поимкой и продажей раба закончится на этой неделе. Он надеялся, что это не просто проявление оптимизма. Если она действительно появится на платформе для продажи, он знал, что это не займет много времени. Не для такой девушки, как Тарнили. Сойдя с орбиты, он нырнул вниз сквозь все более плотные слои атмосферы, корпус нагревался, высматривая любые ракеты от кого-либо, кто мог бы пробить защиту от радаров и подобрать его. Было известно, что щит потерпел неудачу. Казалось, что облака несутся на него, все выше и выше, хотя на самом деле это был он сам, падающий все ниже и ниже. Он врезался в облака, ожидая толчка, и нырнул сквозь них к земле внизу. Он выплеснул волны анализатора и обнаружил, что земля внизу состояла в основном из рыхлого песка. В задней части полуострова была пустыня. Песок был глубиной в сто два фута, прежде чем сменился твердой скалой. Он на короткое мгновение затормозил, вдвое снизив скорость, и врезался головой в песок, сразу же скрывшись из виду, как камешек, брошенный в пруд. Он оставил кратковременный водоворот в песке, который в конце концов осел и затих. На глубине восьмидесяти трех футов под поверхностью он остановился и лежал действительно очень тихо. Минуты проходили безрезультатно. Никаких ракет. Никаких боеголовок. Ничего. Он успокоил свои нервы, позволил им разрядиться и вздохнул. Он был на планете Баса II — в ней, на самом деле. Он был всего в дюжине миль от окраин города, где жила его Тарнили. Тарнили с мягкими губами… Тарнили с милыми глазами… Тарлили с цветочной душой, с нежным смехом и ногами, похожими на хрустальные конструкции… Он заглянул в свои внутренности, где усердно работали противоударные химические резервуары и лаборатории. Тело казалось совершенным. Он был высоким, мускулистым, светловолосым и красивым. Процесс был приостановлен до тех пор, пока он не был готов поместить свой мозг в череп с помощью клеточной сварки, которая соединит его с нервами и жизненными системами гуманоида, плавающего в солоноватой жидкости Он был готов. Подключив ограниченный компьютерный "полумозг" к элементам управления, он поставил все на автоматический режим, готовый откликнуться на его призыв о помощи, но инертный и нефункционирующий без необходимости. Механический мозг мог бы выполнять все функции минимально, но для того, чтобы по-настоящему управлять гигантским кораблем, требовался органический мозг. Серворобот вкатился в центр управления, где его мозг висел в мешке с питательными веществами внутри энергетической сети, которая, в свою очередь, была защищена внутри небьющейся чаши из взрывозащищенного сплава. Мозг был защищен, потому что даже в случае поражения Джамбо мог предоставить мозгу гуманоидное тело — тело, которое находилось бы на вражеской территории и могло нанести больший урон. робот осторожно снял чашу с неподвижной стойки, где она была закреплена, и понес ее вниз по палубам в операционную. Он приказал ему усыпить себя, и ему подчинились. Мечты заполонили его разум… Позже он проснулся с ясным умом, без следов одурманивающих препаратов. Руки хирурга свисали над его головой, к их металлическим пальцам были прикреплены всевозможные инструменты. Ножи с тонкими лезвиями, широкие шпатели, шприцы для инъекций, все мыслимые хирургические инструменты были зажаты в их ловких стальных пальцах. Он поднял свою руку и посмотрел на нее. Она была совсем не похожа на их. Он был настоящим, ужасно мускулистым и заканчивался пятью пальцами с волосами на костяшках, тонкими, жесткими светлыми волосами. Он принял сидячее положение и осмотрел свое новое тело. Восхитительно. Действительно, достойно восхищения . Его ступни не были ни слишком маленькими, чтобы обеспечить надежную опору, ни слишком большими, чтобы оказаться у него на пути, когда ситуация требовала ловкости. Его икры и бедра были изысканно мускулистыми, почти излучавшими силу, даже когда он сидел неподвижно. У него была тонкая талия, плоский живот. Бочкообразная часть его груди была покрыта тонкими волосками, которые, как он знал, станут длиннее и темнее. Его бычья шея венчалась красивым лицом, как показало зеркало. От трансплантации мозга не осталось и следа, даже тонкого шрама. Великолепное тело. Тело бойца. Оно ему понадобится. Опустившись на пол и разминая руки и ноги, он подумал об одежде. Автофакт был запрограммирован с информацией о костюме Basa II. Он вышел из синей палаты хирургов в костно-белую камеру приемника автоматической доставки фактов. Когда он нажал кнопку доставки, то получил аккуратно сложенный сверток с одеждой, завернутый и перевязанный красной бечевкой. Тоэм разорвал бечевку и разложил все это на диване, привинченном к стене. Это было красное платье из вельвета с водолазкой, отделанной черным кантом. Брюки на самом деле были трико, черными, как черна ночь. Ботинки-тапочки длиной чуть ниже колена надевались легко, почти сами по себе, удобные, гладкие, отполированные до блеска. Они отталкивали любую грязь, сохраняя тот безупречный внешний вид, который популярен здесь среди богатых. Наконец, на нем была вельветовая накидка, доходившая чуть ниже пояса, черная и зловещая вещь с кисточкой в четверть дюйма по низу. Он был повязан на его плечах полированной медной цепочкой, звенья которой были усыпаны подобными жемчужинами. Поворачиваясь перед зеркалом, он любовался собой. Такая форма делала мужчину еще более мужчиной, таким способным и великолепным. Великолепие Basa II, должно быть, ошеломляет, подумал он, если бы это была стандартная одежда. Грандиозный и удивительный мир. Он никогда не был агрессивным человеком, пока они не вынудили его к этому, но в этом наряде он чувствовал, что может протянуть руку и остановить мир на его орбите и вращении, затемнить солнце, повелевать богами! Плащ развевался позади, он вернулся в центр управления и дал команду компьютеру подать ему машину. Столица лежала выше и впереди, и он не хотел медлить. Мгновение спустя маленькое транспортное средство в форме пули поднялось на лифте в полу и сидело, мурлыкая, как довольный кот, ожидая, когда он поднимет прозрачную крышку и заберется внутрь. Он так и сделал, пристегнулся и снова задвинул крышу. Доска перед ним мерцала десятками огоньков, самым крупным из которых была вращающаяся карта, которая светилась зеленым, как прицел радара, и имела мигающую красную точку (местоположение Джамбо), блестящее мерцание синего (его машина) и поле розовой дымки, прорезанное тонкими желтыми линиями (город и его дороги). Нажав на стартер перед собой, он сел за руль, направил машину через открывшуюся дверь и вышел в воздушном пузыре, окружавшем Jumbo. Щит был там, чтобы удержать песок, когда он открывал дверь корабля. Теперь, когда дверь за ним закрылась, изображение погасло, и песок посыпался обратно, погребая его под собой. Вставив ускоритель ногой в прорезь с надписью Digger, он нажал на кнопку и наблюдал, как тусклое, почти невидимое пламя пожирает песок, превращая его в стекло и прокладывая наклонный туннель вверх, сбрасывая неиспользованные блоки еще горячего стекла. После трех часов раскопок он пробил поверхность под небольшим углом. До поверхности должно было быть всего восемьдесят три мили, но он наклонил шахту и ушел гораздо дальше. Была ночь. Он погасил пламя и включил инфракрасные фары. Ничего, кроме песка. Впрочем, его было предостаточно. Он решил, что будет лучше оставить машину там, закопанной, и добраться до столицы одному. Было бы неразумно появляться в военной машине ромагина, когда он даже не был солдатом. Это могло вызвать подозрения местной полиции. Выйдя из машины, он остановил ее и наблюдал, как она медленно, как песчаный краб, скрывается. Когда машина скрылась из виду и жужжание ее мотора смолкло, он повернулся к шоссе, прорезавшему пустыню в сотне футов от него, и пошел пешком. На краю дороги он собрал свое чувство направления и уставился на слабое свечение огней, которые, должно быть, были городом. Лежа на земле, он активировал скрытый под велюром флайбелт, поднялся и бесшумно поплыл по прохладному воздуху в сторону города. И Тарнили. Через четыре мили он увидел костер в лагере… IV Он бы не остановился, если бы не услышал крики. Но это привлекло его. Его соплеменники были гордыми, честными, отзывчивыми людьми. Они знали мало зла в своей повседневной жизни, но они боролись с тем, что находили. Крики указывали на то, что кто-то попал в беду, и он не мог никого оставить без помощи. Проверяя направление, чтобы не сбиться с пути в город, он свернул налево, к группе низкорослых деревьев и кустарников, которые стояли как одинокий памятник на древнем поле битвы. Самые высокие деревья прорезали темное небо, словно острия сабель, которыми размахивали более мелкие растения. Костер лежал на краю, мерцая и танцуя, как какой-то резвящийся зверь. Он углубился в темную часть леса и поплыл между деревьями, выискивая силуэты людей, которые, как он знал, должны были быть там. И были такими. Группа мужчин в старой одежде сидела у костра. На самом деле, он увидел, что они сидели вокруг очень маленького мальчика. Мужчины были небритыми, грубоватого вида существами. "Кочевники", - подумал он. Путешествуя по пустыням Базы II в поисках того немногого, что там можно было найти, время от времени заезжая в город, чтобы удовлетворить себя с женщинами из местных домов, одурманить себя элем и винами из трактиров. Мальчик был уменьшенной версией мужчин. Непричесанный, одетый в лохмотья, он сидел в центре человеческого полукруга. Но в одном он отличался. Его глаза. Белые глаза… Снежные глаза…, Это были не глаза альбиноса, потому что у них не было того розоватого оттенка. Кроме того, у мальчика были темные волосы и кожа. Они были не просто светло-голубыми, граничащими с бесцветностью. У них были белые, очень белые глаза. Белая радужка и еще более белый зрачок. “Сделай это”, - сказал крупный мужчина в конце полукруга. “По одному за раз. Может быть, по двое”, - сказал мальчик дрожащим голосом. “Конечно”, - сказал мужчина. “Конечно, и остальные ждут час, пока только двое за раз видят сны. Ты уже вводил в транс всех шестерых”. “Я устал. Мы были в трансе весь день”. “И будет всю ночь. Завтра мы отправляемся в город. Ты заставишь нас чувствовать себя хорошо, обостришь наши чувства до предела, чтобы все, что мы делаем, было полностью пережито, чтобы все, что мы пьем и едим, мы ощущали полностью, до мельчайших подробностей, чтобы наши моменты с женщинами казались днями, месяцами ”. “Как годы”, - сказал толстый кочевник, вытирая пот со щек, прежде чем он успел скатиться на бороду. “Ты убьешь меня”, - предупредил мальчик. Первый заговоривший кочевник, который, казалось, был ближе всех к лидеру этих людей, взял щипцы и вынул тлеющий уголь из костра, подул на него, чтобы еще больше разогреть, затем бросил в мальчика. Меч отскочил от его тонкой руки, оставив коричневый ожог. Мальчик снова закричал, тот же самый крик, который Тоэм слышал с шоссе. Это был не совсем тот крик, который он когда-либо слышал. Это была дюжина криков одновременно, каждый на сотню децибел выше предыдущего. Тоэм думал, что они могут продолжаться до бесконечности, далеко за пределами восприятия человеческого уха, по спирали и по спирали, вечность криков. “Мы тебя привяжем”, - сказал толстяк, поднимая руку и указывая на мальчика. У него под мышкой было большое мокрое пятно, расползающееся по боку. “Мы свяжем тебя и положим угли тебе на лицо, один за другим, затем раздуем их еще горячее. Они проедут прямо через твой череп, прямо в мозг”. Мальчик снова закричал. Казалось, даже деревья вздрогнули, услышав. “Хорошо”, - наконец произнес его слабый голос. “Я попытаюсь. Но я могу только попытаться ”. Он закрыл белые глаза, прикрыв их темными веками. Внезапно, пока Тоэм висел там, он почувствовал, что мир вокруг него покачивается. Он дернулся, чтобы ухватиться за ветку — и тут Тоума больше не было… Он был цветным… Минимум малинового в море синего … Капелька киновари, кружащаяся и кувыркающаяся, вздымающаяся и падающая, смешивающаяся и рассеивающаяся. . Волны лазурита смыли Мм в потоки охры и гамбоги… Мокро плескаясь, он разбился о берег гелиотропа, усеянный кадимами… КРАСНЫЙ-КРАСНЫЙ-КРАСНЫЙ… КРАСНЫЙ… КРАСНЫЙ-КРАСНЫЙ-КРАСНЫЙ-КРАСНЫЙ… Не было никакой идентичности. Потеря себя была облегчением, чистым, свежим и чудесным … Гештальт, единый организм всех оттенков красного: румян, алого, киновари, марены, озерной, кошенили… Все едино… ... Один на всех... REDREDREDRED в стране переливчатой смолы и призматического фиолетового... Затем все цвета начали меркнуть, и появилась земля, и он снова стал человеком. Он был не индивидуумом, а совокупностью всего, чем хотел бы быть мужчина: большого тела, великолепного интеллекта, полного сексуальных желаний и способностей. Он был обходительным, но в то же время животным. Он был хитер, но невинен. Он шел обнаженным по лесам раскачивающихся пальм. И обнаженные пришли девы. Дрейфующие листья, подхваченные реками ветра, начали превращаться в женщин, женщин всех оттенков и размеров. Короткие и высокие, худые и полные, с большой грудью и маленькие, они пришли. Все было прекрасно… Женщины-призраки… Милые женщины … РЕДРЕДРЕДРЕДРЕД он покачивался к ним, как волна, желание пенилось в нем ... Ритмичные, мягкие, похотливые, они набрасывались на него, как — Внезапно он, как и раньше, повис в воздухе, уставившись в костер. Он потряс головой, чтобы избавиться от того, что осталось от снов. Мальчик закрыл лицо руками. “Я не могу. Устал. Дай мне отдохнуть. Позже. Дай мне отдохнуть сейчас. ” “Свяжи его”, - сказал толстяк. Остальные заворчали, соглашаясь. Тоэм понял, что это был мальчик, создающий сны. Он был психоделиком, органическим, живым галлюциногеном. Он обращался к своему разуму и менял ткань реальности, искажая вещи, чтобы показать им, чего не было, чтобы доставить им удовольствие от того, чего никогда не будет. Мужчины крякнули, вставая. Предводитель вбил в землю колышек для палатки. Еще один. Еще один. Тоэм пошарил в карманах и достал свой газовый пистолет. Выплыв на поляну, он сказал: “Этого достаточно”. Толстый кочевник, несмотря на свой внушительный вес, двигался быстро, выхватывая метательный нож из-за оранжевого пояса на поясе. Тоэм нырнул, как пловец, всплыл выше уровня головы, увернулся от второго ножа и выстрелил в мужчину. Пуля отлетела, вошла на несколько дюймов в плоть, прежде чем внезапно расшириться, разорвав желудок кочевника изнутри. Лидер выкрикивал приказы. Тоэм замахнулся на него, нажал на спусковой крючок, увидел, как взрывное устройство разорвало лицо от носа, разбрызгивая мозги. Остальные в ужасе бежали, бросив все свои вещи. Он повернулся к мальчику, но мальчика уже не было. Он осмотрел местность вокруг и увидел, что мальчик бежит с четырьмя мужчинами - без всякого принуждения! “Подожди, - крикнул он, “ я помогу тебе. Я не причиню тебе вреда, мальчик!” Но мальчик исчез. Он был ужасно быстр для слабого, усталого подростка. Тоэм повернулся к двум телам. Он был сбит с толку. Почему мальчик не подошел к нему! Он помешал кочевникам убить его. Разве этого не было достаточным основанием для дружбы? И были ли эти убийства напрасными? Он что-то неправильно истолковал? Он поплыл обратно к шоссе, облака беспокойства и сомнений проплывали в его голове. Он мало знал о мире, будучи выходцем из чопорной деревушки. Тригги был прав; он не мог постичь концепции. Даже люди, казалось, вели себя странно. Двигаясь параллельно дороге, он сразу же отправился в город, пытаясь привести инциденты у костра в разумный порядок. Он не чувствовал себя ужасно виноватым за убийство, потому что это были ромагины. Возможно, они и не были правящим классом, но они были такими же безжалостными и хитрыми, как их вожди. И где-то в столице они держали его Тарнили. Когда он добрался до оконечности полуострова, город исчез. V Но это было невозможно! Город просто так не исчез. Теперь он понял, что отблеск света исчез, когда он покидал лагерь кочевников, но это не поразило его. Теперь это произошло. Он обыскал каждый холм, странно ожидая, что целый город выскочит из-за скал и закричит от удивления. Но там не было скал, достаточно больших, за которыми можно было бы спрятать город. Он отключил питание пояса и опустился на землю. Земля была девственной, нетронутой. Не было никаких признаков того, что здесь когда—либо был город - ни фундаментов, ни трубопроводов, ни канализации. Там не было даже следов ног. Над горами быстро разгорался рассвет, вспыхивая золотыми и оранжевыми лучами, проверяя небо на предмет погодных условий, прежде чем отправиться в долгое дневное путешествие к противоположному горизонту. Облаков было немного, и это были пушистые желто-белые туманы на большой высоте, кусочки разбавленных взбитых сливок, которые прокисли. Голубое небо было очень похоже на небо его родной планеты, такое же неизменное в своем оттенке, как крашеная ткань, и только солнце, зевнувшее, чтобы начать свой день, окрашивало синеву в янтарный цвет. По земле стелился бурый и лохматый ковер низкорослой травы. Он резко обрывался на дороге в ее драгоценном месте въезда в некогда город. Теперь там была трава — нетронутая. Тоэм встал, огляделся. Он направился к утесам, возвышавшимся над морем, решив не летать в этот час необъяснимого поражения, подобно легкомысленной птице. Он прожил рядом с морем всю свою жизнь и смотрел на него как на живое существо, а не просто как на мертвый, бездушный пруд. Человек разговаривал с морем, и море отвечало ему. Не по точным слогам, заметьте, не по грамматической ясности, но звучало все равно. Его голос был завыванием ветра, взбивающего поверхностные волны. Его языком были вспененные волны, которые тысячами лизали небо, журча друг с другом, разговаривая ночью со звездами. Плескаясь, пузырясь, посмеиваясь, море заговорило. Если бы вы знали, что означает этот звук, если бы вы понимали язык вод во всех деталях с его многочисленными коннотациями и обозначениями, это могло бы заставить вас рассмеяться. Или это может заставить вас плакать, в зависимости от вашей натуры. Тоэм сидел на утесе, свесив ноги с обрубленного края, где он спускался прямо к пляжу. Внизу песок был желто-белым, как море, от него шел горячий, слегка едкий пар. Он сморщил нос и вздохнул. От разглагольствований было мало толку. Ему больше хотелось быть мрачным, предаваться жалости к себе. Море сегодня было спокойным, и таким же будет и он. Он посмотрел вдоль пляжа, ища какие-нибудь скальные образования, откуда можно было бы услышать журчание, где у океана были бы губы, и он увидел причал. Он был большим. Опоры из дерева и камня выступали в воду, как копья, вонзенные в сердце моря. Они пересекались и шли параллельно. В нем было два уровня, на нижнем располагались бары и отели для моряков. Это было заведение для обслуживания крупного города, хотя крупного города, подлежащего обслуживанию, больше не существовало. К нему была привязана дюжина кораблей, в основном грузовых. Рядом с грязными, но ухоженными грузовыми судами стояли три больших рыболовных траулера, покрытых ракушками, ржавых. Тут и там двигались маленькие пятнышки, которые были людьми. Одна из лодок, палуба которой кишела точками, начала отходить от причала, моторы взбивали затхлую воду в пену. Он наблюдал за происходящим со своего огромного роста, подтянув колени к подбородку. Это было похоже на огромного автоматического кита, подумал он. Затем его внезапно осенила мысль, что они, возможно, все уходят. Он поискал путь вниз. В тысяче ярдов впереди утес начал переходить в пляж, пологий, по нему мог пройти только пеший человек. Он встал и побежал. “Эй!” - крикнул он точкам. “Эй!” Сначала они его не услышали. “Эй! Эй, там, наверху!” Точки превращались во что-то более человеческое. “Хо!” - крикнул в ответ один из них, махнув рукой, чтобы показать, что они его заметили. Тяжело дыша, он удвоил скорость. Он не мог хорошо пользоваться флайбелтом, не вызвав подозрений. И если бы они были так же любопытны и озадачены исчезновением города, как и он, они бы с самого начала относились с подозрением ко всем. Поднимая столб рассыпчатого песка позади, он помчался вниз по склону и, ступая по более мелкому песку, поднялся по ступенькам на главный пирс. Когда он добрался до причала под гигантским грузовым судном, где стоял машущий рукой человек, в его легких не осталось воздуха. Он стоял там, прислонившись к причальному столбу, уставившись на палубу, его грудь подпрыгивала, как у зверя в клетке. Несколько членов экипажа подошли к поручням, чтобы посмотреть на него. “Кто вы?” - спросил человек в капитанской фуражке. “Тоэм”, - сказал он. “Ты живешь здесь, Тоэм?” У мужчины была густая белая борода, румяные щеки и нос, похожий на маяк. “Да”, - сказал он, возвращаясь к манере речи, которая, как он знал, принадлежала Басу II. “Где вы были, когда исчез сам город?” “Возвращаюсь домой. Да, возвращаюсь домой я. Я добрался сюда и увидел, что там ничего нет ”. Он надеялся, что они не спросят, откуда он шел. Капитан приказал опустить входной трап, улыбнулся ему сверху вниз. Через мгновение трап с лязгом ударился о причал, посылая гулкое эхо по всей пристани. “Тогда поднимайтесь на борт”. Он подошел к трапу, все еще измученный, и ступил на палубу. Капитан стоял там, а команда позади, словно ища защиты. У него не было ног. Обрубки его ног были сросшимися значительно выше колена из цельного куска металла и заканчивались плавающим шаром, который катался, перенося его куда угодно, по его желанию. Он перекатился к Тоэму, сознавая, как тот выглядит, и ему это нравилось. “Ты выглядишь как представитель высшего класса”. Он быстро соображал. “Мой отец занимается наложницами”. “Действительно сейчас”, - сказал капитан, его глаза блеснули. “Что случилось с городом?” Спросил Тоэм, беспокойно оглядываясь по сторонам. Он был полон решимости выяснить как можно больше, прежде чем кто-нибудь задаст красноречивый вопрос и его маскировка будет раскрыта. Было трудно со знанием дела ступать по земле мира, в котором ты знал обычаи, но не основные концепции, стоящие за ними. Тригги Гоп действительно был пророком. Ему предстояло лучше усвоить основы понимания. “Вы еще не поняли “этого"?" - спросил капитан. Люди позади него заворчали. “Я… Я был далеко —” “Ужасно долго и ужасно далеко, если ты не можешь в этом разобраться. Мутанты, чувак! Мутанты! Снова дурачишься с Гранью”. “Я должен был догадаться”, - сказал он, все еще пребывая в полном неведении. “Ya. Да, все неприятности исходят от них. Но нам повезло! Они не обменяли его. Они не смогли достаточно долго держать Молликоулы порознь. Они не обменивали его — только сумели переместить.” “Переместить это?” “Ya. Мы получили сообщение от столичной системы радио и обороны. Сначала мы подумали, что это конец; в одну минуту был город, в следующую —пуф. Но потом ее подобрал наш связист. Мутанты посадили ее в восьмистах милях дальше по побережью. ” Тоэм с отвращением покачал головой, как, по его мнению, от него и ожидали. “Будь лучше, актеришка”, - сказал капитан, подъезжая ближе. “Там, наверху, более умеренный климат. Меня зовут Хейзабоб. Капитан Хейзабоб.” Он протянул обветренную руку. Тоэм пожал ее. “Не могли бы вы нанять члена экипажа? Я сам доберусь до города”. Хейзабоб оглянулся на своих людей. Тоэму показалось, что старая птица подмигнул. “Я скажу тебе, что я сделаю, Тоэм, мой мальчик”, - сказал он, по-отечески обнимая Тоэма за плечи. Пахло дохлой рыбой и потом. “Мне не нужен член экипажа. Ты будешь мешать, обязательно будешь. Но я все равно возьму тебя с собой”. “Что ж, спасибо”, - сказал Тоэм, ухмыляясь, его солнечные волосы упали ветром ему на лоб. “Я отвезу вас, не думайте об этом. И пока вы говорите о городе —” На этот раз он повернулся и открыто подмигнул своим людям. Некоторые из них подмигнули в ответ, ухмыльнулись. “Раз уж ты заговорил о городе, возможно, мне следует сказать, что мы хотели бы, чтобы ты убедил своего отца вознаградить нас, если ты понимаешь, что я имею в виду”. Тоэм выглядел озадаченным. “С нашим собственным коньком, дурочка!” Взревел Хейзабоб. Тоэм сглотнул. “Конечно. У моего отца всегда широкий выбор женщин. Ты можешь выбирать”. “Хе, хе”, - прохрипел Хейзабоб. “Прекрасно. Действительно прекрасно. Вы можете исследовать корабль. Просто держись подальше от грузового отсека, потому что у нас там полно деликатесов. Они могут попасть в твое дыхание, если ты простудишься или что-то в этом роде ”. “Конечно. Конечно”. Хейзабоб щелкнул двумя хрупкими пальцами. “Джейк, покажи мистеру Тоэму его каюту. Только побыстрее!” Джейк неуклюже шагнул вперед, гигант ростом семь футов и триста фунтов. “Конечно, кэп. Сюда, мистер Тоэм”. Тоэм последовал за мужчиной, прислушиваясь к слабому грохоту, когда капитан откатился, чтобы посмотреть, как спускается корабль. Ему придется быстро убираться, когда они доберутся до столицы. Эти люди не проявили бы милосердия к самозванцу, особенно к тому, кто пообещал им наложницу, а затем отказался. “Это комната для гостей”, - сказал Джейк, распахивая дверь. Тоэм заглянул внутрь. В этом месте было мало роскоши. Оно было строго утилитарным. Туалет и душ были неприкрыты. Кровать была привинчена к стене, на пружинах лежал сморщенный поролоновый матрас и потрепанное шерстяное одеяло. Пружины, подумал Тоэм, вероятно, были сломаны и погнуты. Но это был путь в столицу и Тарнили. “Питание в семь вечера и в половине шестого утра. Вы сами готовите себе обеды, когда у вас есть возможность”. “Звучит идеально”. “Неплохо”. Он задержался в дверях, шаркая своими огромными, как ведра, ногами. “Спасибо тебе, Джейк”, - сказал Тоэм, устало откидываясь на койку. Джейк по-прежнему не двигался. Он вытер левую ногу взад-вперед сквозь тонкий слой пыли, покрывавший плиты пола. “У тебя что-то на уме?” Наконец спросил Тоэм. “Теперь, когда ты спрашиваешь”, - сказал Джейк с ухмылкой размером с тарелку, - “есть кое-что, о чем я хотел тебя спросить”. “Ну?” “Видите ли, я знаю, какую конкибайну они выберут, те, другие. Она будет крошечной и хрупкой — ужасно хорошенькой, заметьте, — но ужасно крошечной и ужасно, ужасно хрупкой. Я хотел спросить, не ... “Да, Джейк?” “Ну, у меня скопилось сто кредитов, и я подумал, не могла бы у твоего отца быть высокая… ну, вроде как крупная… девушка с… ну...” “Амазонка?” Он ухмыльнулся, покраснев. “Я знаю, что охотник — это не так уж много ...” “Я уверен, что мой отец сможет найти тебе кого-нибудь, Джейк. Кого-нибудь, от кого ты был бы просто без ума. И за твою цену”. “Ну и дела, Тоэм”, - сказал бык, покраснев еще ярче, - “правда?” “Действительно”. “Джейк!” Позвал Хейзабоб. “Мне пора”, - сказал он. “Спасибо, Тоэм”. “Добро пожаловать, Джейк”. Тень, которая заполняла комнату, исчезла. Тоэм вытянулся на кровати и обнаружил, что она удобнее, чем казалась. Пытаясь расслабить каждый мускул и нерв, он на мгновение задумался о событиях последнего дня или около того. Что пытались сделать Мутанты? Кем именно были Мутанты? Что было Гранью? Что было квазиреальностью? Реалиями? Что пытались мутики сделать со столицей Баса II, и почему они потерпели неудачу? Его нервы напряглись сильнее, чем раньше, когда в голове закипела неразбериха. Ему никогда не нравилось быть сбитым с толку. Его любопытство всегда побуждало его искать ответы на вопросы, которые приводили его в замешательство в деревне его народа. Однако этот мир был намного сложнее всего, что он когда-либо находил в этом крошечном поселении темных людей. Тем не менее, все вещи, которые ставили его в тупик здесь, воспринимались людьми, живущими в этой безумной вселенной, как общеизвестные. Но для него, пришедшего босиком из страны соломенных хижин, это было загадкой. Библиотечные материалы тоже воспринимали базовое понимание как должное, и поэтому они были только более запутанными, а не проясняющими. Он закрыл глаза, не обращая внимания на серый потолок в пятнах и голубые стены в жирных разводах. Лучше подумать. Но его размышления были прерваны тихим стоном. Шлепок, как будто кожа ударилась о кожу. Этот стон усилился. Казалось, он просачивается сквозь ближайшую стену. Он встал и подошел к перегородке. Шум определенно стал громче. Пощечина! Стоны… Пощечина.. Шлепок-шлепок-шлепок! Теперь он становился все слабее. Наклонившись, он обнаружил, что звук был отчетливее у пола. Он опустился на четвереньки, его уши были настороже, как у животного. Шлепки прекратились, но стоны все еще были слышны. Они звучали почти — но не совсем - по-человечески. “Вы что-то потеряли, мистер Тоэм?” - спросил голос сзади. VI Он оглянулся через плечо, его сердце подпрыгнуло к коренным зубам. “Ты что-то потерял?” Спросил Джейк. “Э-э... да, жемчужина выпала из застежки моего плаща”. “Я помогу”. “Нет, нет. Все в порядке. В любом случае, имитация”. “Я вернулся только для того, чтобы сказать, что хотел бы, чтобы у нее были голубые глаза, мистер Тоэм”. “Кто?” “Амазонка. Амазонка твоего отца”. Он встал и отряхнул трико. “Это голубые глаза”. “Ну и дела, спасибо, мистер Тоэм. Мне пора. Увидимся позже”. “Да, Джейк. Позже”. Гигант снова зашагал прочь. Он закрыл дверь, прежде чем вернуться, чтобы прислушаться к шуму. Но там ничего не было. Через несколько минут он вернулся на свою койку и вытянулся. А теперь новый вопрос: что было в грузовом отсеке? Его каюта была прямо рядом с ней. Он был уверен, что специи, какими бы нежными они ни были, не стонут. Почему Хейзабоб солгал ему? Что там было на самом деле? Его веки отяжелели, и ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, в чем проблема. Сон. Он не спал с тех пор, как его поместили в Джамбо, и он почти забыл об этом. Натянув потрепанное одеяло до пояса, он отдался темноте, потому что у него были приятные воспоминания о ней. Когда он проснулся, во рту у него был какой-то ком, словно живое существо пыталось заползти по его горлу в желудок. Он сморщил лицо, вытер налет вокруг глаз и, моргнув, посмотрел на настенные часы. До ужина оставался час. Он проспал всю дневную жару, и качка корабля подсказала ему, что он проспал весь запуск и несколько часов полета. Оттолкнувшись, он огляделся в полумраке, зевнул и встал. Он бросил последний взгляд на стену между собой и грузовым отсеком, затем вышел из комнаты. Вдыхая соленый воздух, как лекарство, давясь легким сернистым запахом, он прошелся по палубе мимо грузового отсека. На двери был большой, защищенный от взлома висячий замок. Он небрежно повернулся и пошел прочь, наугад исследуя корабль, пока не прозвучал гонг и все не начали спускаться на палубу ужинать. Столовая была единственным оживленным помещением, которое он видел на корабле — если закрашенную посредственность можно было считать оживленной. Отделки не было. Стальные балки свисали голыми, трубы канализационной системы заполняли углы и время от времени булькали, когда спускали воду в различных туалетах и сливали воду из раковин. Тем не менее, все было чистым и ярким — светло-персикового цвета. Но не только стены и потолок были яркими, потому что команда тоже казалась веселой. Тоэм заметил атмосферу меланхолии, уныния, уродства на корабле. Здесь, в кают-компании, это не преобладало. Стол был очень длинным и широким, сделанным из странного дерева, которого он никогда раньше не видел, которое блестело, как полированный камень, черный и глянцевый. Это был средневековый дизайн, поддерживаемый грубыми массивными деревянными блоками вместо обычных ножек. Стулья представляли собой мешанину стилей и материалов. Тоэму отвели место во главе стола слева от Хейзабоба. “Мы верим в то, что нужно хорошо питаться”, - сказал капитан, посмеиваясь. Когда повара внесли подносы, Тоэм понял, что имел в виду Хейзабоб. Мужчины в белых халатах, грубые и дородные, как сами члены экипажа, мелькали повсюду, двигаясь подобно молниям, внося подносы, возвращаясь с новыми, расставляя вещи, занятые как Черт. Когда они уходили, на каждом блюде стояли тарелки с неизвестными мясными отбивными, по две дюжины порций. Большие миски с горошком и желтыми овощами, похожими на горошины, вкусно дымились, образуя призраки над головами тридцати матросов, сидевших вдоль стола. Огромные корзины с булочками и кусочками масла стояли повсюду на эбонитовой поверхности, так что никому не приходилось просить передать хлеб. Тому предложили два разных сорта фасоли. Он взял и то, и другое, и оба были восхитительны. В своей деревне он привык к простой еде, нескольким блюдам, всегда одним и тем же. Огромное разнообразие почти ошеломило его. Бокал для вина никогда не пустовал; за этим следил один из поваров. И вино было лучше всего. Оно было черным, абсолютно стигийским и горьковато-сладким, какого он никогда не пробовал. Пока они доедали крем и торт, который был десертом, Хейзабоб наклонился и похлопал его по руке. “Ты не забудешь рассказать своему отцу о том, как мы тебя накормили?” “Я ни капельки не забуду”, - ответил Тоэм с набитым ртом. “Хорошо”, - сказал Хейзабоб, отправляя ложкой сливки в рот. “Ты мне нравишься, мальчик”. Упорядоченного увольнения после ужина не было. Мужчины начали расходиться в разношерстном порядке, шатаясь с раздутыми животами, чтобы лечь спать и подготовиться к следующему дню, мечтая о том, что повара приготовят на скорую руку на ужин. “Думаю, я пойду спать”, - сказал Тоэм Хейзабобу. “О?” “От еды меня клонит в сон”. “Да”, - сказал капитан, принимаясь за второе блюдо с тортом. “Да, ты, наверное, привык к этим изысканным обедам с песочницей и печеньем”. “И чай из кака”, - добавил Тоэм, улыбаясь. Он читал об этом в плавучей библиотеке. “Ага”. Хейзабоб рассмеялся, хлопнув ладонью по столу. “Ага, и кака-чай!” Чай Кака был афродизиаком для богатых. “Извините меня”, - сказал Тоэм, вставая. “Ммм”, - ответил Хейзабоб, уткнувшись лицом в десерт. Он ушел, поднявшись по трапу к столу. Взошли луны, два серебристых невыразительных лика на черном небе. Вода плескалась о борт корабля, и это был единственный звук. Тоэм небрежно прошел в свою каюту и закрыл за собой дверь. Он бы запер ее, но они не сочли нужным снабдить его какой-либо подобной защитой. Он повернулся к стене и осмотрел ее. Возможно, он просто сможет пройти. Стоя в углу, он прицелился вдоль короткого ствола газового пистолета. Он не хотел пробивать стену и взрывать что-то с другой стороны; он хотел пробить стену взрывом. Это означало выстрел под углом. Газовый пистолет был замечательным маленьким оружием. Его хватало примерно на сотню выстрелов, прежде чем требовалась заправка, и он не был громоздким. Из ствола вылетела крошечная гранула сжатого газа. Когда она попала в объект, по которому стреляли, сопротивление вызвало нагрев и расширило гранулу. Вызванный этим ”взрыв" мог убить любого человека или зверя. Или, как он надеялся, металлическая стена. Он хотел ударить по стене так, чтобы пуля прошла сквозь нее под углом, что дало бы ей время расшириться, прежде чем она врежется в кладовую. Он нажал на кнопку. Почти сразу стена треснула, откатившись назад. Из того же положения он выстрелил снова. Еще раз. Когда он опустил пистолет, брешь была достаточно большой, чтобы протиснуться. Он протиснулся. В помещении было темно. Очень. Стоял затхлый запах, отчасти от сырости любого закрытого места, отчасти от остатков пищи, органических отходов. Он, спотыкаясь, искал выключатель, нашел палмер рядом с тем, что казалось очертаниями двери, и залил помещение светом. Дверь должна быть водонепроницаемой, и, конечно же, в ней не должно быть щелей, через которые свет попадал бы на палубу. Моргая глазами, он осмотрел комнату. Там было несколько ящиков без опознавательных знаков, сложенных штабелями, прикрепленных колоннами к стенам и кольцам, вделанным в пол. Между грузовыми ящиками были проходы, но он не увидел ничего, что могло бы издавать стоны. Послышался шорох. Он посмотрел на пол в поисках крыс. “Ну”, - прохрипел голос. Это было похоже на протаскивание граблями по брезенту. “Ну, чего ты хочешь?” Арендуемая стена издавала только тихий скрип, поэтому человек не знал, что он вошел не через дверь. Но что за человек? Он никого не видел. Он снова начал задавать ему вопросы и оказался хорошим маяком для дома. Он последовал за ним среди ящиков и, наконец, добрался до клетки. Он отпрыгнул назад. Из клетки на него смотрело лицо. Лицо и ничего больше. Это была голова с комом уродливой серой ткани под макушкой, там, где обычно была бы шея. Из этого комка высунулось несколько щупалец. “Ну?” - спросило лицо. Одно из щупалец упало на пол клетки. Потрясающая пощечина! Теперь он знал, откуда доносился звук. “Какого черта тебе нужно?” - кричало лицо. “Ш-ш-ш”, - сказал он, заставляя себя подойти ближе к клетке, наклоняясь, наконец, присаживаясь на корточки на полу. “Они не знают, что я здесь”. Серые глаза оценивающе посмотрели на него. “Кто ты?” “Подожди. Если я расскажу тебе, ты ответишь мне на несколько вопросов?” Щупальца раздраженно захлопали. “Ладно, ладно. Боже, давай не будем придираться”. “Тогда меня зовут Тоэм”. “Что ты делаешь на корабле?” “Ничего. Я пассажир. Я пытаюсь добраться до столицы, чтобы поохотиться за своей женщиной ”. “Твоя женщина?” “Да. Ее, как и меня, похитили Ромагины. Я чувствую, что ее скоро продадут. Я должен найти ее ”. На дальнейшие расспросы собеседника он рассказал о своей истории как Джамбо, а теперь снова как о человеке. “Почему эта команда помогает вам?” “Они думают, что мой отец - богатый торговец наложницами”. “Хах”, - сказало лицо, сморщившись от ликования. “Хорошо. Они это заслужили”. “Итак, ” сказал Тоэм, наклоняясь вперед, но не слишком близко, “ кто вы?” “Они называют меня Ханк”. “Ну, ” нерешительно сказал он, “ что… кто ты такой?” На мгновение воцарилась тишина. ” “Ты хочешь сказать, что никогда раньше не видел Мутика?” “Что такое мутант?” Спросил Тоэм, испытывая облегчение от того, что теперь он наконец узнает. “Клянусь богами, ты стоический ублюдок, не так ли? Очень немногие люди отреагировали бы так спокойно, увидев Мутанта в первый раз”. “Значит, ты Мутик?” “Да. Я результат всех ядерных войн, которые вели ромагины и сетессины до того, как атомная энергия устарела и в ход пошли лазерные пушки. Радиация изменила меня еще в зародыше. У меня здесь, на шее, есть сердце, мозг и пищеварительная система птицы, простая и компактная. ” Тоэм сглотнул, но обнаружил, что слюны нет. Во рту у него было совершенно сухо. “Тогда вы все—” “Нет, нет. Каждый отличается от предыдущего. У меня очень тяжелый случай. По крайней мере, я уникален ”. Тоэм вздохнул. Кое-что начало проясняться. Тем не менее, большинство его концепций были запутанными и неполными. “Что случилось с городом?” “Хах”, - сказала голова. Она хлопнула щупальцами по полу и снова рассмеялась. Наконец, по ее щекам покатились слезы, и она сказала: “Это было хорошо, не так ли? Возможно, мы не провели полный обмен, но мы были близки к этому. Чертовски близки. Это даст им повод для беспокойства на некоторое время ”. “Но что ты с ним сделал?” “Мы поместили его на восемьсот миль выше по побережью!” “Что ты пытался с этим сделать?” Раздраженно спросил Тоэм. “Поменяй это, мальчик, перенеси это. О, позволь мне сказать тебе, у нас были все основания для беспокойства. На мгновение ты мог перенести всю эту чертову вселенную. Но мы были недостаточно быстры. Кроме того, я обнаружил, что вы не можете удерживать Грань и перемещаться одновременно. ” “Я не понимаю”. “Что ты имеешь в виду?” “Не забывай, я родом из примитивного мира. Я даже не знаю, что такое Грань”. “Это квазиреальность—” “Между реальностями”, - закончил Тоэм. “Вот, видишь, ты знаешь”. “Я знаю, как это сказать, но я не знаю, что это значит”. “Что ж, ” сказал Ханк, в ужасе скрещивая щупальца, “ будь я проклят! Я думал, все знают”. “Я не знаю. Все знают, кроме меня”. Ханк застонал, немного покрутился. “Послушай, на протяжении восьми столетий ромагины и сетессины вели войны. Обитаемая галактика не смогла жить в мире, поскольку даже невинные, нейтральные планеты рано или поздно оказываются втянутыми в игру. Мы, мутанты, пытаемся избавить вселенную от ромагинов и сетессинов. Без них галактика жила бы лучше. Возможно, мы, мутанты, даже смогли бы получить гражданство и пенсии. Возможно, мы даже смогли бы ходить по улицам без того, чтобы нас пристрелили на месте ”. “Вы хорошие ребята”. “Да. Можно и так сказать”. Ханк подполз к передней части клетки, прижался к прутьям. “Смотри, старый одноногий бродяга, который управляет этим кораблем —” “Капитан Хейзабоб”. “Это он. Ну, он обнаружил нашу группу на пляже, где мы прятались. Он убил остальных и взял меня в плен. Я вроде как разыскиваемый человек, помимо того, что я мутант. Они поймали нас сразу после того, как мы покинули город и все еще были немного не в себе. Они планируют вздернуть меня на городской площади и устроить торжественное празднование. Не могли бы вы вытащить меня отсюда? ” “Я не знаю. Я не вижу как. Я не могу рисковать всем. Я должен добраться до города ”. Ханк передвигался по клетке, спотыкаясь о собственные извивающиеся руки, которые неуклюже тащили его. “Я знаю, где находится город. Я мог бы проводить тебя. Напомни, как звали эту девушку?” “Тарнили”. “Предположим, когда мы доберемся до Пятой Границы, я помогу тебе найти твоего Тарнили?” Тоэм пристально посмотрел в серые глаза. Они казались искренними. “Что ты мог бы сделать, чтобы помочь? Я имею в виду—” “Под землей почти везде есть муты. Мы эвакуировали город, когда пытались перевести его, но к тому времени, как мы доберемся туда, Старик вернет к работе оставшихся членов нашей ячейки, которые не сопровождали группу перевода. ” “Старик?” “Да. У нас есть вождь”. “И все это подполье поможет мне?” “Я гарантирую это. Послушайте, я обнаружил кое-что важное во время попытки, которую мы предприняли там. Мы не должны пытаться удержать Окраину и заодно поднять город. Как ни странно, переносить большие объемы проще, чем кусочки. Мы должны перенести всю вселенную, кроме ромагинов и Сетессинов. Прямо противоположное тому, что мы делали. Это был момент откровения. Возможно, другие тоже это видели, но остальные мертвы. Я единственный, у кого есть теория, и я должен вернуть ее обратно.” “Я ни черта не понимаю из того, что ты говоришь”. Перенести девяносто девять и девять десятых процента вселенной было бы легко, поскольку основная масса служила бы для удержания Границы без нашей помощи, как только процесс был начат. Мы поднимаем, и материал проходит адски гладко. Но это неважно. Ты поможешь?” “Ты обещаешь мне Тарнили?” “Я обещаю тебе хороший шанс найти ее, не более того”. Тоэм на мгновение задумался. “Достаточно справедливо”. Он отпер клетку, используя лом из ящика для инструментов, чтобы открыть прочный замок. Ханк сам руководил переноской. Он мог передвигаться только ползком. Тоэм посадил Мутанта к себе на плечо и наблюдал, как тонкие щупальца обвились у него под мышкой и поперек груди. Теперь у него было две головы. “У меня есть флайбелт”, - сказал Тоэм. “Отсюда мы направимся к городу, следуйте вдоль береговой линии, пока не достигнем его”. “Теперь ты главный”, - сказал Ханк. Они вернулись к пролому в стене и вошли в комнаты для гостей. “Куда-то собрались, мистер Тоэм?” Спросил Хейзабоб, стоя в дверях. VII “Я вижу, ” сказал Хейзабоб Джейку, который стоял рядом с ним, “ что среди нас есть извращенец”. Джейк нахмурился. “Извращенцы - единственные, кто дружит с мутами, мистер Тоэм”. “Слушай, значит, я извращенец, - заявил он, - и что с того?” Хейзабоб усмехнулся. “Значит, извращенцы развлекаются со своими друзьями-мутантами”. “Ты не получишь наложницу от моего отца. Ты ничего не получишь”. “Я думаю, ты не сын торговца. Внезапно твоя речь изменилась. Ты даже не похож на ромагинского, мальчик”. “Ты сумасшедший”, - сказал он, придя в себя и осознав ошибку. “Мой отец - торговец. Мы, богатые, извращенцы, и нам это сходит с рук. Привилегия класса”. “Тогда как зовут твоего отца?” Проницательно спросил Хейзабоб. Тоэм хватался за любую комбинацию слогов, которую мог найти. “Бранхоси”. Хейзабоб повернулся, чтобы посмотреть на Джейка, который снова и снова сжимал и разжимал кулаки. “Ты помнишь работорговца с таким именем?” “Нет!” Джейк взревел, его лицо покраснело, а ноздри раздулись. “Джейк не помнит”, - сказал Хейзабоб, оглядываясь на них. Внезапно в голове у Тоэма возникла картина, как Тарнили продают, потому что он не добрался до города вовремя — или не добрался вообще. Это был единственный стимул к действию, в котором он нуждался. Они подумали бы, что он безоружен, поскольку его одежда не могла скрыть обычное оружие. Газовый пистолет, однако, был довольно маленьким и неприметным. Он вытащил пистолет из кармана своей велюровой куртки и попал капитану в живот. Брызнула кровь, сквозь разорванную плоть проступили кости, и человек упал, волоча за собой опору колеса, последний вздох удивления застыл на его лице. Джейк бросился в атаку, как животное. Тоэм развернулся и выстрелил. Бок мужчины ударился о стену. Заряд развернул его, как куклу, но не опрокинул. Он сделал выпад, рыча; больше не тот пассивный болван, каким казался. Тоэм стрелял снова и снова, сбивая гиганта с ног, имея в запасе всего несколько мгновений и дюймов. Затем он сорвался с места и побежал, одной рукой нащупывая ремень безопасности, а другой сжимая пистолет. Сначала ему нужен был пистолет. Темноволосый мужчина с лицом, похожим на дно мусорного бака, выстрелил в него ручным лазером, промахнулся. Второго шанса у него не было. Пуля попала в него, разорвала плечо, рука оторвалась от тела. Он взобрался на поручень вместе с Ханком, который выкрикивал проклятия в адрес матросов и в ярости размахивал своим единственным свободным щупальцем. Лазерные лучи скользили вокруг них, всплески света пронизывали темноту, в конце концов касаясь звезд или на мгновение освещая воду во время их смертельного путешествия к темному дну. Прыгнув, он активировал флайбелт, почувствовал, как его дернуло, когда он зацепился, и улетел прочь. Крики стихли. Один раз вспыхнул прожектор, сканируя море, но к тому времени они были слишком далеко. Команда сдалась через несколько минут. “Очень хорошо, Тоэм”, - сказал Ханк из-за его плеча. “Как ты думаешь, далеко ли до города?” “Довольно часто. Хотя я крепко привязан. Давайте двигаться ”. Морской туман охладил их, когда его разогнал сильный ветер. Они двигались вдоль побережья, не останавливаясь до позднего вечера следующего дня. “Где-то здесь есть деревня”, - сказал Ханк. “Я узнаю эти камни. Нам нужно поесть”. Тоэм посмотрел на ту часть утеса, на которую указывала псевдо-рука. Колонны из натурального камня стояли высокие и прямые, как деревья с красной листвой на его родине. Скалы были грязно-коричневыми, но колонны, состоящие из другого вещества, блестели белизной, великолепные, выветренные ветром предметы. “Как далеко?” “Я не знаю”, - сказал Ханк, перекрывая свист ветра. “Примерно в пяти милях от берега, я думаю”. Тоэм повернул к берегу и перевалил через край утесов. Некоторое время они жужжали у колонн, восхищаясь их прекрасными, вырезанными штормом гранями, замысловатыми узорами бога ветров. Снизившись, они скрылись из виду за ровных деревьев с сосновыми иголками, ища какой-нибудь намек на деревню. В конце концов, они нашли дорогу. Вскоре они обнаружили судно на воздушной подушке, нагруженное овощами и фруктами. На кузове были разбухшие яблоки оранжевого, а не красного цвета, и плетеные корзины с ягодами. “Задержи их”, - посоветовал Ханк. “Украсть это?” “Они не отдадут это просто так. Особенно мутанту. Мутантов убивают на месте — по возможности раньше”. “Ну, ладно”. Растущий голод в животе подталкивал его к преступлению, но его это уже не так сильно волновало. Тошнота от вчерашнего ужина на корабле к настоящему времени прошла. Его желудок пузырился, как гейзер, рычал, как зверь. Они заскочили за тележку, зависнув прямо над головами ничего не подозревающих водителя и пассажиров. “Остановите эту тележку!” Тоэм закричал на них. Они подняли головы — бородатый мужчина с густой шевелюрой, черноволосая женщина в слишком пышном платье и с глазами, полными ненависти. И мальчик. Тот же мальчик, которого он пытался спасти от кочевников, теперь смотрел на него белыми-белыми глазами. Тоэм посмотрел на женщину, посмотрел в ее ужасные нормальные глаза и решил, что мальчику стало не лучше, чем раньше. “Остановите эту тележку!” - снова крикнул он. Водитель пожал плечами. Тоэм сделал предупредительный выстрел, разорвав переднее крыло. Бородатый мужчина потянулся к рычагу тормоза и осторожно поставил тележку на землю. “Чего ты хочешь?” “Только немного еды”, - сказал Тоэм. “Положи дыню, немного ягод, всего понемногу”. Водитель вышел и начал выбирать сорт. Вытащив пистолет, Тоэм направился к мальчику. “Почему ты убежал?” “Оставь его в покое”, - отрезала пышногрудая молодая женщина. “Почему ты убежал?” он настаивал. Белые-белые глаза уставились на него. “Оставь его в покое”, - неловко сказал Ханк. Мальчик улыбнулся. “Я спас ему жизнь”, - объяснил Тоэм. “Я спас ему жизнь, а он сбежал с людьми, которые собирались его убить”. “Отойди от него!” - закричал Ханк своему другу и единственному средству передвижения. Тоэм вытянул шею, чтобы посмотреть на Мутанта. “В чем дело?” Внезапно на него нахлынули краски… Волны цвета, на которых катаются юные девы… Он поднял пистолет, пока у него еще было время и какое-то чувство реальности. Он выстрелил. Выстрел прогремел над головой мальчика, но этого было достаточно, чтобы напугать его и заставить прекратить сновидения. Водитель забрался обратно на свое сиденье. “Еда там. Поехали”. Женщина бросила злобный взгляд на Тоэма, когда мальчик уткнулся головой в ее пышную грудь, делая больше, — подумал Тоэм, — чем должен был делать обычный мальчик. “Иди”, - сказал за него Ханк. Водитель нажал на тормоза, завел тележку и поплыл прочь. Ханк вздохнул. “Это был не тот мальчик, которого ты видел раньше. Ты можешь быть уверен в этом”. “Но это было! Кем он был?” Ханк махнул щупальцем в направлении фруктов. “Нам лучше поесть, пока они не добрались до города и за нами не погналась полиция”. VIII Было два часа ночи, когда они добрались до столицы. Тоэм подумал, что, что бы мутики ни сделали с городом, нападение, должно быть, не было слишком необычным, поскольку все казалось вполне нормальным и спокойным. Все спали. Или почти все, во всяком случае. Они прилетели со стороны моря, поднялись высоко над городом и опустились на здания, невидимые в кромешной ночи. Здания были самых разных размеров и форм. Там были сферы всех оттенков, сорокаэтажные прямоугольники, почти полностью состоящие из окон, квадратные коробчатые сооружения вообще без окон и даже пирамидальный храм. Вдоль главных улиц тянулись огни, зеленые шары, похожие на фрукты на металлических деревьях фонарных столбов. Внутри зданий было мало огней, и большинство из них казались стандартными ночными светильниками. “Как нам связаться с вашим подпольем?” Спросил Тоэм, зависая над гигантским прямоугольником и вглядываясь вниз, в засаженную цветами среднюю полосу. “Думаю, так же, как я всегда делал раньше. У Старика была бы та же штаб-квартира. Мы действуем из пещер ”. “Но, ” сказал Тоэм, - я думал, вы перенесли только город. Как далеко вниз вы переместили вещи?” “Тебе все равно не понять”. “Испытай меня”. “Ну, город - это, в некотором роде, единое целое. Каждое здание связано с другим, каждый фонарный столб — с канализацией, и - по мнению мутиков — пещеры также являются неотъемлемой частью. Когда мы рисовали город, мы рисовали пещеры вместе с ним на случай, если у нас ничего не получится — а мы так и сделали — и пещеры понадобятся позже. ” “Но там, где вы выкорчевали город, не было дыры в земле”, - сказал Тоэм. Внизу по бульвару пронесся корабль на воздушной подушке. “О, на самом деле это не вырвано с корнем, как вы об этом думаете. Его просто никогда не было в том месте, насколько это касается законов пространства-времени. Когда мы обнаружили, что не можем протолкнуть его через Границу, мы позволили пространственно-временным течениям влиять на него, двигаясь вместе с ними, поместив город в другое место, которое по законам природы могло его принять. По сути, город всегда находился в этом месте. ” “Ладно, я не понимаю. Ты был прав”. Ханк повернул лицо на чужом плече. “На восток. Медленно. Когда я увижу здание, я скажу тебе. Чем дольше мы остаемся на виду, тем опаснее для дела мутиков, а также для наших жизней.” Тоэм накренился, вытянув руку и наклонив ее наподобие крыла, выровнялся и медленно полетел над крышами зданий, поднимаясь и опускаясь в соответствии с рукотворным рельефом местности. “Вон там”, - наконец сказал Ханк. “Вон тот лиловый камень без окон”. “Что это? “Здание местного суда. Прижмитесь к стене, затем прижмите тени к земле”. Тоэм выполнил приказ. Голова мутанта начинала казаться весом в тонну даже на его массивных плечах. Он так же, как и Ханк, спешил попасть в эти пещеры и освободиться от своей ноши. Он спустился потихоньку, постоянно оглядывая тротуар в поисках припозднившихся горожан. В каждом городе были свои ночные жители. На Земле ночные жители веселились до самого утра. На Чоне они разыгрывали розыгрыши, чтобы люди могли найти их утром и наткнуться на них. На Фрае они сосали кровь (очень, очень ночные люди). А здесь, на Базе II, планете ромагинов, они убивали мутов. И люди, которые помогали мутикам. Они остановились в переулке, освещенном только слабой синей лампочкой, которая отбрасывала двойные тени на все вокруг. Если он смотрел на землю, его тень делала его действительно странным существом с двумя телами и четырьмя головами. Сиамские близнецы, двухголовые. “Вон та решетка в конце переулка”, - сказал Ханк, поднимая щупальце и указывая им на область под светом. Тоэм продвинулся вперед и встал на гриль. Потянуло теплым, сухим воздухом. “Что теперь?” Ханк, казалось, пересчитывал кирпичи. Вытянув щупальце, он задержался над гладкой поверхностью камня, постукивая по нему, как слепой, читающий шрифт Брайля. “Кажется, этот”. Согнув щупальце, он надавил. Кирпич вошел внутрь, вошел на дюйм глубже, чем окружающие блоки, слегка загудел. “Что...” — начал Тоэм. Затем кирпич выломался обратно, решетка отвалилась, и они падали в темноте. Вниз. Они падали вниз по туннелю цвета соболя. Темнота, покрытая аккуратно нанесенными слоями черноты, покрытая стигийским пигментом и ламинированная гагатом, смолой, вороньим, эбеновым деревом. Самое мрачное место, в котором когда-либо бывал Тоэм. Это вызвало древние страхи, вскипевшие в его разуме, в его сердце, набрасывающиеся друг на друга с оскаленными клыками. Его народ не так давно покинул пещеру. Воспоминания о клыкастых и когтистых существах, о людоедах и похитителях детей все еще были сильны в его сознании, в его расовой памяти. Ему хотелось кричать и молотить руками, но он увидел, что Ханк не встревожен, и ему удалось догадаться, что это должно было произойти. Он сдержал свой естественный гнев. Внезапно ветер усилился, все еще теплый, и стал достаточно сильным, чтобы замедлить их падение. Гигантские воздушные руки опустили их, держа так, словно они были хрупкими детьми. Это было ничто с ощущением прикосновения, затягивающее их в недра земли. И снова Тоэм подавил желание закричать. Далеко-далеко мерцала маленькая красная точка, похожая на язык монстра, ждущую пасть дьявола. Они расположились перед ней осторожно, бережно. Дверь под красной точкой скользнула в сторону, внезапно ослепив их резким желтым светом из соседней комнаты. “Заходи”, - сказал Ханк. Дрожа всем телом, он вошел, прикрывая глаза от яркого света. “Оставайся на месте”, - прогремел голос из стен, которые он только сейчас начал видеть. “Не двигайся ни на дюйм”, - посоветовал Ханк. Ему было интересно, в какую ловушку он попал. Если он пошевелится, убьют ли они его? Был ли в этом замешан Ханк? Затем примитивный страх, называемый паранойей, захлестнул его разум. Он внезапно представил ситуацию, в которой вся галактика была создана только для того, чтобы заманить его в эту комнату, что вся его жизнь была направлена на то, чтобы попасть в руки этих людей. “Назовите свои имена”, требовательно произнесли стены. “Меня зовут Тоэм”, - сказал он дрожащим голосом. “Я Ханк”, - сказал Ханк. Теперь Тоэм мог видеть нацеленные на них тупые дула лазерных пушек, выглядывающие из щели, где стены соединялись с потолком. Двадцать. Двадцать маленьких ртов, готовых изрыгнуть смерть. “Какой пароль?” “В старом городе это был Soulbrother”. “Это все еще так”, прохрипели стены. Свет потускнел. Открылась еще одна дверь в третью комнату, и из-за нее снова донесся голос, только более мягкий: “Добро пожаловать домой, Красавчик”. “Продолжай”, - подтолкнул его Ханк. Он прошел через дверь и проследил, как она закрылась за ним. Комната была ультрасовременной, удобной на вид. Там было несколько диванов, три стола, заваленных бумагами, “живая” карта столицы, карта с большой и удивительной детализацией, показывающая все здания и улицы, а также ряд серых областей, которые, казалось, представляли собой подземные поселения мутиков. Освещение было непрямым, потолок голубым, стены со вкусом выкрашены в костно-белый цвет, а пол гладким бетонным. Последнее вывело его из задумчивости. Несмотря на всю свою кажущуюся роскошь, комната все еще оставалась оплотом повстанцев , местом, где велись дела по свержению мира — нескольких миров. И там были люди. Или, скорее, мутанты. Парень примерно того же возраста, что и Тоэм, вышел вперед. Он был худым, его лицо избороздили глубокие морщины беспокойства - и у него не было глаз. Вместо глазных яблок в глазницах лежали два пятна серой ткани, время от времени пульсирующие различными оттенками желтого. “Добро пожаловать, Красавчик. Мы думали, ты мертв”. “Так же хорошо, как. Тоэм спас мою жизнь”. Безглазый человек повернулся, чтобы “уставиться” на Тоэма. “Тоэм, я корги Сеньо. На моем родном языке эти два слова означают "глаза летучей мыши". Я ... ну, менеджер этого звена в андеграунде. Я благодарю вас за всех нас. Ханк - ценный человек, а также друг ”. Тоэм покраснел. “Он сказал, что ты поможешь мне”. “Он родом из примитивного мира”, - объяснил Ханк. “Он был похищен ромагинами для использования в их Джамбо. Он ничего не знает о нашем бедственном положении. Он хочет помочь найти свою женщину, которая также была похищена и, вероятно, привезена сюда для продажи. Я сказал, что мы поможем ему найти ее ”. “Конечно”, - сказал Корги. “Конечно”. “Ее звали Тарнили”, - сумел произнести Тоэм. Он был не совсем в состоянии поверить, что нашел целый квартал друзей. После всего, через что он прошел, он думал, что все люди жаждут пить кровь других людей. Но, конечно, это были не совсем люди. Это были мутанты. “Очень красивое имя”. “Красивая девушка”, - ответил он. “Я уверен. А теперь, может быть, вы хотели бы узнать имена тех, кто здесь ”. Тоэм вежливо кивнул, хотя его мысли были заняты темноволосой девушкой и ее поиском. Корги повернулся и махнул рукой мужчине, сидящему за одним из массивных столов. Мутик держал в лапе ручку, тщательно работая над листами миллиметровой бумаги. Под его челюстями, окружающими верхнюю часть шеи, были красные, выглядящие сырыми жаберные щели. Под волосами и на тыльной стороне его рук кожа местами, казалось, покрылась чешуйками, серыми и блестящими, а затем снова превратилась в кожу. Его пальцы были узкими и длинными, заканчивающимися тонким ногтем. “Это Фиш”, - сказал Корги. “Его настоящее имя - что-то очень длинное и по-иностранному звучащее. Большинство из нас не носят своих настоящих имен. Наши родители отказались от нас, как и все остальное общество; фактически, как и все остальные, они пристрелили бы нас на месте. Мы не питаем особой любви к семейной истории. Мы творим нашу собственную историю ”. Фиш кивнул, его глаза были мутными и влажными. “Рад познакомиться с тобой, Фиш”, - сказал Тоэм, чувствуя себя немного глупо. “А это Бейб”, - сказал Корги, указывая на другого мужчину поменьше ростом. Бейб был около четырех футов ростом. Он был пухлым, практически комочек плоти. Они свисали розовыми рулонами у него под подбородком, опоясывая живот, как внутренняя трубка. Его пальцы были крошечными, пухлыми, розовыми, как и все остальное тело. Его глаза были голубыми, как дневное небо. И он курил сигару. “Привет, Томм!” Сказал Бейб, раскуривая табачную трубку. “Малыш никогда не взрослеет”, - сказал Корги. “По крайней мере, внешне. Он всегда будет выглядеть как дошкольник, и это, наконец, так. Он использовал это в наших интересах. Он мог перемещаться по внешнему миру, потому что все думали, что он мальчик. Потом они спохватились. Сегодня Бейб входит в десятку самых разыскиваемых мутиков как Ромагинами, так и Сетессинами. Он не осмеливается показаться на глаза.” “Судьба войны”, - сказал Бейб, размахивая сигарой. Она была намного больше, чем пальцы, которые ее держали. “Мы также думаем, что он бессмертен”. “Бах!” Бэйб огрызнулся. Корги ухмыльнулся. “Но сколько тебе лет?” “Двести двадцать три. Но где-то есть конец. Я просто еще один Мафусаил. В конце концов, он умер, ты же знаешь ”. Корги снова улыбнулся. “Тогда—” В этот момент его прервала женщина, которой он собирался позвонить. Открылась дверь из внутренних комнат приюта, и в комнату вошло самое потрясающее существо, которое Тоэм когда-либо видел. Она была кошачьей. Определенно похожа на кошку. На ней был черный купальник, который помогал производить впечатление, но Тоэм знал, что даже без него она была бы изящной, чувственной кошкой. “Это Мэйна”, - сказал Корги, глядя на Тоэм, ожидая реакции женщины. “Мэйна, это Тоэм”. Она была около пяти с половиной футов ростом. И гибкая. Она скорее скользила, чем ходила. Скользила, чем наступала. Ее тело представляло собой чувственную массу перекатывающихся мышц и мягкой плоти. Ее ноги были полными, но обтекаемыми, ступни крошечными. Крошечные лапки. Пальцы ног, когда она стояла босиком, были более короткими, чем обычно, и резко соединялись с основной частью стопы, увенчанные крошечными коготками. Низ и края ее ступней были покрыты жесткими подушечками. Ее живот, заметил он, меняя направление своего взгляда, был плоским. Ее вздернутые груди были размером с его кулак. Ее шея была изящным архитектурным чудом, поскольку выгибалась дугой, поддерживая голову. Ее губы были полными, плотно сжатыми и сочились медом, когда она закрывалась, а когда она говорила, их приоткрывала пчела. У нее были прекрасные белые зубы, резко заостренные за этими губами. Он мог видеть, что когда она улыбалась, это была самая обезоруживающая улыбка, которую он когда-либо видел. Ее нос был слегка вздернут. Ее глаза были зелеными, как море. И они были быстрыми. Они приняли его, через мгновение он расслабился и наблюдал, как он изучает ее. Ее смуглое, гладкое лицо обрамляли океаны черных шелковистых волос, которые делали ее еще более животной. “Я рада познакомиться с тобой, Тоэм”, - сказала она, направляясь к нему, покачиваясь, словно поток, и протягивая руку. Он не знал, поцеловать его или пожать. Он пожал ее. Это была теплая, очень теплая и сухая рука. “Он спас Ханку жизнь”, - внес свой вклад Корги. Мэйна обернулась и, казалось, впервые увидела Ханка. Она подбежала к нему, плача, и обняла его там, где он ссутулился в кожаном кресле после того, как освободился от плеча Тоэма. “Ты голоден, Тоэм?” Спросил Корги. “Не совсем. Я хотел спросить — о Тарнили”. “Да. Да, утром. Завтра”. “Тогда, возможно, здесь есть какое-нибудь место, где я мог бы прилечь и поспать”. “Конечно. Детка, как насчет того, чтобы показать Тоэму комнату?” “Сюда”, - сказал Бейб, распрямляя свои толстые, покрытые усталостью ноги. Он проковылял через дверь, из которой Мейна сделала свой торжественный вход. Тоэм бросил один взгляд назад на девушку, где она сидела, взволнованно беседуя с Ханком, затем последовал за бессмертным мужчиной-ребенком. Они прошли по длинному коридору с комнатами по обе стороны, некоторые с дверями, некоторые без. Те, что без дверей, похоже, были гостиными, небольшими офисами и архивными помещениями. Те, что с дверями, как он предположил, были спальными комнатами. Когда-то, до того, как эта камера была уничтожена капитаном Хейзабобом, всевозможные фантастические существа, должно быть, бегали, стучали и скользили по ней. Сейчас большинство комнат были бы пусты. Они завернули за угол и наткнулись на очень старого мужчину с седыми волосами, вьющимися под и над его сморщенными ушами. У него была щель вместо рта, только ноздри и ни одного носового хряща, и два огромных глаза. Его лицо представляло собой массу морщин. Тряпичное лицо. Он плакал. Правда, тихо, без всхлипов и стонов: простое истечение слезной жидкости, дрожь тела, когда он, спотыкаясь, шел вперед. Он прошел мимо них, даже не взглянув. “Провидец”, - сказала Бейб. Тоэм снова посмотрел на мужчину-ребенка. “Что?” “Так его зовут. Провидец”. “Но почему он плачет?” “Достаточно сказать, что он видит”. “Видит что?” “Не сейчас. Со временем ты поймешь. Тебе это не понравится”. Он пожал плечами и последовал за маленьким человеком. Эти люди могли заставить его ждать в темноте, если бы захотели — как он выяснил с Ханком и белоглазым мальчиком. Лучше всего следить и ждать ответов. И надеюсь, что их было несколько. “Это довольно сложная установка”, - сказал он, когда Бейб показывал ему свою комнату и ванную. “Входы и офисы, эти комнаты. Как ты мог их построить, если не можешь выходить на публику? Я имею в виду, что нужно было бы добывать материалы и все такое. ” “Старик”, - сказал Бейб. “У него есть доступ к роботам. Мы запрограммировали их выкапывать пещеры везде, где скопился ил, и использовать пластик всех форм для изготовления стен и потолков - и большей части мебели. У Старика есть кредитная карточка. Он может приобрести что угодно за свои неограниченные средства на черном рынке, а в счете указать покупку как нечто совершенно другое. Никто не знал, что он на самом деле покупал ”. “Значит, Старик на самом деле не Мутант?” “Строго говоря, нет”, - сказал Бейб, выпуская тонкую струйку дыма без запаха сквозь зубы. “Кто он?” Спросил Тоэм, плюхаясь на чрезвычайно удобную кровать. “Ой! Секрет. Нельзя рассыпать главные плоды дерева”. “Извини”. “Поспи немного. Сможешь ли ты найти дорогу обратно в диспетчерскую утром?” “Я думаю, что да”. “Тогда спокойной ночи”. И он ушел, закрыв за собой дверь. Тоэм растянулся на койке, выключил свет. В голове у него все плыло от мыслей, сотен мыслей, одна запутаннее другой. Он пришел поохотиться на Тарнили, но обнаружил, что реагирует на девушку-кошку Майну. Он верил в верность. Сильно. Но те соки, которые лились через него, когда он думал о гладких формах, лапах-лапищах, губах… Дверь внезапно открылась. Он так же быстро сел. Видящая посмотрела на него пустыми, водянистыми глазами. “Чего ты хочешь?” Спросил Тоэм. Старик посмотрел на него, не более того… Где-то вдалеке раздавался плач, рыдания где-то далеко-далеко в глубине души Видящего, далеко-далеко в глубине его души… Так же внезапно, как и появился, Мутик ушел, с глухим стуком закрыв за собой дверь. Его шаги заскрипели по бетону, удаляясь по коридору. Тоэм был уверен, что сейчас не сможет заснуть. Всего за несколько дней его вырвали из горизонтального общества одного плана и погрузили в вертикальный, горизонтальный переплет смыслов и целей, стремлений и задач, течений и подводных течений. Его собственная цель даже начала затуманиваться. Ему пришлось подумать, чтобы вспомнить, как выглядела Тарнили. Сначала он представил ее с зелеными глазами. Неужели так устроен современный мир? Это уничтожило всю любовь и воспоминания о любви? Или это был он сам, измененный? Игнорируя все эти сомнения, он все равно не мог уснуть. Это место кишело жуткими существами, жуткими людьми, это была незаконная операция. Он был уверен в этом. Он был уверен. Но он почти мгновенно провалился в сон. IX Он проснулся и понюхал себя. Это было неприятно. Он встал, разделся, пошел в ванную и полчаса принимал душ, смывая все, чем был покрыт за последние дни, все, кроме грязи и пота, все, что нельзя было увидеть или понюхать, но, тем не менее, было там. Вода журчала, журчала, разговаривала, как разговаривало море. Вода, думал он, была подобна матке. Вода была отверстием в чреве земли, из которого выползала жизнь, чтобы быть отшлепанной руками Судеб и Фурий. И вода очистила жизнь, смыла грязь, оставив только то чистое, что Природа впервые создала как свое собственное. Весной он упал с небес и, слегка разбрызгавшись по земле, растекся струйками, очищая землю от пятен пережитого зла. А зимой он плыл нежный и белый, как девственная мантия, чтобы восстановить девственную плеву земли, чтобы все вокруг снова стало чистым, милым и невинным. Внимательно слушая, он беседовал с ним в течение получаса, смеясь над историями, которые оно рассказывало, вздыхая над рассказанными им откровениями, хмурясь над философскими комментариями, которые оно отпускало по пути в канализацию. Когда он вернулся в свою комнату, его старая одежда исчезла, а его ждал комплект рабочей формы оливково-серого цвета. Он узнал, что это была униформа низшего класса социальной структуры ромагинов. Он надел грубую, но уютную одежду, скрепил концы магнитного пояса вместе, влез в черные ботинки, которые были точь-в-точь как его старые, за исключением того, что они порвались до середины икры, а не чуть ниже колена — еще один признак низшего класса. Из того, что он помнил из книг Тригги Гопа, ему казалось, что повстанцы всегда отождествляли себя с простыми людьми — в данном случае, хотя простые люди были так же готовы, как и все остальные, снести им головы. Он пристегнул ремень безопасности и убрал в карман газовый пистолет, который также остался нетронутым. Его согревало осознание того, что эти люди пытались показать ему свое доверие. Он забыл, что некоторым людям можно доверять. И доверял. Открыв дверь, он столкнулся с девушкой-кошкой. “Уф!” - сумел выдохнуть он. “Я пришла проводить тебя в столовую. Мы не ожидали, что ты будешь спать до обеда”, - сказала она, смеясь. “Ваши условия были слишком хороши. Я думаю, что кровать впрыснула мне какой-то зловещий наркотик”. “Драконья кровь”, - сказала она притворным шепотом. Ее глаза были как звезды. Она привела его в конец бокового коридора, ответвляющегося от его собственного, и толкнула дверь. “Вот и все”. Он держал его. “Дамы вперед”. Ему показалось, что она покраснела. “Спасибо”, - скромно сказала она, входя в комнату. Они все были за столом. Корги и Ханк сидели бок о бок на одном конце. Бейб села напротив Фиш, а Тоэму показали на стул рядом с Мейной. Провидец сидел в углу, что-то бормоча себе под нос и без конца плача. “О, ” внезапно сказал Тоэм, “ если я займу его место—” “Нет, нет”, - сказал Корги, и его глаза вспыхнули ярким золотом. “Но, в конце концов, я всего лишь незваный гость, и—” “Он всегда сидит в углу”, - сказал Корги. Казалось, всем было не по себе. “Мы можем придвинуть к этому столу другой. Я могу сесть там”, - сказал Тоэм. Кошачья лапа протянулась, и тонкий палец коснулся его руки. “Я кормлю его после того, как мы закончим. Так всегда бывает”. Тоэм оглядел остальных, затем снова перевел взгляд на Мейну. “Он не может прокормить себя?” Ее глаза внезапно загорелись ярким светом, который блеснул за маленькими зелеными шариками. “Нет, он не может прокормить себя сам! Да, он почти беспомощен! Так что тебе до этого?” Он сидел, открыв рот. “Ну, я не имел в виду—” “Конечно, ты этого не делала”, - быстро сказал Корги. “Ты многого не понимаешь. Мэйну иногда заносит”. Он бросил на нее строгий взгляд. Она больше не тяжело дышала. “Прости”, - сказала она, глядя прямо на него. “Я не это имела в виду. Корги прав. Давление”. Они ели в постоянной неловкости, хотя все принесли извинения. Больше всего на свете Тоэм хотел пройти через все это, никого не обидев. Если бы у Triggy Gop был только материал, который дал бы глупому человеку основы… Еда была, хотя и более изысканной, чем на корабле Хейзабоба, ничуть не хуже, чем все, что он когда-либо ел. Там были тонкие, вкусные ростки какого-то зеленого овоща, запеченные в сливочном соусе и посыпанные крошечными черными орешками. Стол был уставлен фруктовыми салатами трех разных сортов. Основным блюдом была запеканка из лапши в каком-то восхитительном заварном соусе с миниатюрным луком. “Мы не едим мясо”, - сказал Корги с другого конца заваленного тарелками стола. “Слишком многие из нас по внешнему виду полуживотные. Каким-то образом это было бы похоже на поедание брата. Мы придерживаемся фруктов, орехов, овощей. Майна может делать с ними удивительные вещи. ” “Майна тоже готовит?” Спросил Тоэм, глядя на нее с новым восхищением. “О, да. И Мэйна тоже мастер обращения с ручным лазером. Лучший стрелок, вернее, меткая женщина, которая у нас есть ”. Она улыбнулась Тоэму и изящно откусила кусочек зеленой фасоли, похожей на змею. “Возможно, вам было бы интересно узнать, чем каждый из нас здесь занимается”, - сказал Корги, увлекаясь своей темой. “Бейб, каким бы бесполезным он ни казался, лучший специалист по взрывчатым веществам в этом рукаве галактики. Часто нам приходится спасать мутиков из лап ромагинов. Малыш может сделать бомбу изо льда и воды.” “Не совсем”, - сказала Бейб с набитым запеканкой ртом. “Почти”, - продолжил Корги. “Бывают времена, Тоэм, когда нам не удалось бы воспитать наших братьев по духу, если бы не Бейб. Ромагины и Сетессины будут яростно бороться за то, чтобы их задержали для пыток и казни. Технически, поскольку они создали нас, они должны поддерживать нас или, по крайней мере, позволить нам получить работу и гражданство. Вместо этого они убивают нас на месте. Это старая черта мужчин. Я думаю, это попытка успокоить их совесть за неправильные поступки, которые привели к нам. Если они притворяются, что мы злые, приписывают нам связь с дьяволом или с врагом, наше убийство имеет смысл. И когда они убьют всех нас, им больше не придется сталкиваться с совершенной ими ошибкой.” “Это Черное Чудовище, суперэго”, - сказал Бейб. “Тогда рыба, ” продолжил Корги, “ оказывается чрезвычайно полезной. Она может обходиться на суше, используя свои легкие, или в море, закрывая их и работая через свою вторую дыхательную систему. Вы обратили внимание на жабры. Когда проходящий мимо корабль отвозит мутиков в доки, чтобы их разгрузили и заперли для казни, он может выплыть, сесть на борт и, как правило, завершить свою миссию с большим успехом. ” Фиш не потрудился поднять голову. Тоэм мог видеть, что он был одиночкой в группе. “Ханк бесценен, потому что он немного телепат”. “Экстрасенс?” “Да. Ромагины говорят тебе, что таких вещей не бывает. Но он - живое противоречие ”. Ханк поднял пучок салата-латука и принялся жевать его. “Ханк сообщает нам, когда чувствует, что кто-то из мутиков в беде. Когда человек, особенно мутик, находится под давлением, испытывает боль или просто напуган, он излучает более сильный образ мыслей. Затем Ханк может забрать это. Мы начинаем действовать по его совету. Не каждой клетушке, как мы называем это место, повезло иметь телепата. ” “Ханк сообщает вам, когда приближается корабль с мутами”. “Совершенно верно”, - сказал Корги, делая глоток своего вина, янтарной жидкости, которая искрилась, как призмы, преломляя свет, как будто это был драгоценный камень, а не жидкость. “И у меня мультиплексный мозг”. “Что?” Мэйна откусила еще кусочек фасолины. “Мультиплексный мозг. Я вижу, что происходит сейчас, и могу мгновенно спрогнозировать возможное будущее для этого ”. “Ты видишь будущее?” “Нет, нет. Ничего более замечательного и ужасного, чем это. Я вижу возможности. Существуют тысячи, миллионы, бесчисленное количество возможных вариантов будущего. Я просматриваю их в любой критический момент. Если девяносто процентов будущих говорят, что мы потерпим неудачу в миссии, мы не подвергаем себя опасности. Если шансы пятьдесят на пятьдесят или выше в нашу пользу, мы доводим дело до конца. ” “Шансы пятьдесят на пятьдесят не так уж и хороши”, - сказал Тоэм. Корги пожал плечами и отхлебнул еще вина. Тоэм отпил еще вина. “И, конечно же, - продолжал Корги, - мы все можем дотянуться Туда, и у всех нас есть сила искажать Грань. Это пси-преимущество, которое мы все, похоже, унаследовали”. Тоэм поставил кубок с вином на стол. “Вот чего я не понимаю. Что это за история с молекулами Бахромы, оболочки и обменом?” Корги тяжело заерзал на стуле. “Это довольно сложно объяснить тому, кто не разбирается в основах физики или общей используемой терминологии. Но есть способ избавить вселенную от ромагинов и сетессинов. И для моих собратьев-мутиков я хочу объявить сейчас, что Ханк принес мне информацию, которая меняет все наши планы ”. Все головы повернулись к Ханку. “Я не знаю”, - начал он, складывая свои псевдо-руки на столе. “Возможно, это была сила, которую мы проявили, большая, чем какая-либо группа до сих пор. Но когда я был так близок к этому, у меня было сатори, озарение. Мы пытаемся удержать вселенную, поднимая ее части — миры Ромагин и Сетессин — и удерживая дыру в молекуле оболочки открытой, чтобы эти части могли пройти. Я увидел это, нашу ошибку, и удивился, почему, черт возьми, никто никогда не думал об этом раньше. Мы приписывали наши неудачи нашим неразвитым талантам, которые мы надеялись усилить. Но ошибка заключается в нашем методе, а не в наших средствах. Послушайте, идея состоит в том, чтобы поднять всю вселенную и оставить миры Ромагин и Сетессин позади. Размер проходящей вселенной сам по себе откроет Границы. Нам не придется беспокоиться об этом.” Несколько секунд за столом царила тишина. “Клянусь богом!” Сказала Бейб. Рыба возбужденно захлопала жабрами. “Красавчик, я люблю тебя”, - сказала Мейна. “Я связался со Стариком”, - сказал Корги. “Он говорит, что через неделю мы будем готовы попробовать это. Мы собираемся сосредоточить наши силы на про-мутирующих мирах Федерации и надеемся, что ромагины и сетессины не обнаружат, что что-то происходит, прежде чем мы сможем действовать. ” “Подожди”, - сказал Тоэм дрожащим голосом. “А как же моя Тарнили?” “Боже милостивый!” Сказала Фиш. “Неужели ты не понимаешь, что это гораздо важнее, чем любой отдельный человек? Разве ты не видишь, что это будет означать?” Тоэм встал, внезапно разозлившись. “Я вижу, это означает, что вы мне не поможете, что вы все откажетесь от своего слова. Я вижу, что был дураком!” “Подождите!” Крикнул Корги, тоже вставая. “Он прав. Мы действительно пообещали ему. Мы можем организовать эвакуацию последней группы и еще успеем помочь ему найти невесту ”. “Я согласна”, - сказала Бейб. “Я тоже". — Красавчик. Мэйна сидела молча. “Завтра начнутся поиски”, - сказал Корги. “Сегодня, поскольку мы не можем сопровождать вас на улицы, вы запомните план улиц города. Я помогу вам. У нас есть обучающие машины, чтобы загипнотизировать кое-что из этого, остальным мы будем забивать вас дубинками, пока у вас не останутся шрамы, которые будут напоминать вам об этом. Вы узнаете столицу наизнанку, с ног на голову ”. Они оба снова сели. “Мы никогда не хотим становиться похожими на Ромагинов или Сетессинов. Мы держим свое слово. Мы боремся с лицемерием, друзья; мы не хотим поддаваться ему ”. Остаток дня прошел в перерывах между занятиями с гипноучителем, когда Корги и Бейб забрасывали его вопросами, проверяя то, что он узнал, укрепляя его слабые места, визуализируя расположение зданий, которые дал ему гипноучитель. За час до ужина Корги предложил ему принять душ и отдохнуть, отметив, что они продолжат вечером. Уставший, он согласился. Он покинул центральную комнату управления и вошел в залы. Как он понял, их было около дюжины, и во всех были пустые комнаты, комнаты, когда-то заполненные другими мутами. Он дошел до поворота коридора, который должен был привести его в его собственную комнату, и услышал пение. Ритмичный… Мелодичные, сладкие ноты доносились до его ушей, слабо, как пение сирены со своих скал… Мягкий… Мелодичный… Почти в трансе… Он шел на звук, переходя из одного коридора в другой. В конце концов он пришел в зал, который заканчивался натуральным камнем, спускаясь в то, что казалось пещерой. Здесь роботы перестали извергать все виды пластика-желе. Ритмичный… Он подошел ко входу в пещеру, бочком протиснулся через узкий проход и огляделся. Мелодичные птичьи трели, но не совсем… Известняковые сталактиты опускались вниз и встречались со сталагмитами, взмывающими ввысь, соединяя их на полпути. Камни переливались разными цветами. На полу лежала пленка влаги, а с потолка капали известковые капли. Вода говорила с ним даже здесь: керплош-керплош. Ритмичный… Керплош… Мелодичный… Керплош… Теперь пение звучало громче и сопровождалось слабым эхом. Он пошел на звук по узкому туннелю и вышел в гораздо большую комнату, где небольшой подземный ручей впадал в неглубокое озеро, которое отражало неровный потолок с зеркальной чистотой, так что вода почти отрицала свое собственное присутствие. Она сидела на камне с видом на воду, подтянув колени, свернувшись калачиком, как кошка, сидящая на подоконнике. Она стояла к нему спиной, ее волосы ниспадали до середины, гладкие и блестящие. “Это прекрасно”, - сказал он. Она не обернулась. “Я знала, что ты там. Думала, ты тайком наблюдаешь, да?” Теперь она обернулась, улыбаясь. Он не мог ничего сделать, кроме как улыбнуться в ответ. “У меня уши как у кошки”, - засмеялась она. “Я услышала тебя, когда ты впервые вышел из коридора”. “Я неуклюжий от природы”, - сказал он, садясь рядом с ней. “Что это за пещеры?” “Земля здесь буквально кишит ими, потому что мы перенесли их вместе с городом. У нас есть выход, задняя дверь, через эти пещеры”. “Песня, которую ты пел—” “Одна из песен, которые написал Фиш”. “Рыба?” “В нем есть течения вод, тебе не кажется? Шум океана. Слова - это бессмысленные слова, написанные просто для того, чтобы вызвать ощущение моря”. И по мере того, как она пела дальше, он понял, что именно это и происходит. Он почти чувствовал водовороты в воде, волны. В этом был тот самый морской говор, который он часто слышал. “Вы, безусловно, талантливая группа”, - сказал он наконец. “Ты что-то приобретаешь, когда теряешь нормальность, Тоэм. Природа калечит ваш плод, разбивает вас вдребезги в пьяном угаре, затем раскаивается и в последний момент одаривает вас множеством талантов, некоторые из которых даже сверхчеловеческие. Каждый известный мне мутант обладает, помимо способности чувствовать Окраину и воздействовать на нее, каким-нибудь талантом, какой-нибудь прекрасной способностью.” “Я понимаю”. “Я сомневаюсь в этом”, - сказала она, вставая. Они начали прогуливаться по краю озера. “Нет”, - сказал он. “Правда, хочу. Я могу понять, на что это должно быть похоже. Это не мое настоящее тело. Я прошел через нечто подобное ”. Он рассказал о своей истории, резервуарах с химическими веществами, пересадке мозга, машине, погребенной в восьмидесяти трех милях под песками недалеко от Города, который когда-то был. “Это прекрасно”, - сказала она, сморщив свое крошечное, совершенное личико в гримасе отвращения, - “но это показывает, что ты на самом деле не понимаешь”. Он посмотрел на нее, почувствовав, как его язык завязывается узлом. По блеску ее глаз он понял, что сейчас что-то произойдет. Но он не знал, что именно, и был бессилен это остановить. Он даже не знал, хочет ли это останавливать. “Ты никогда не думал, что с этой твоей машиной, одним из редких ромагинских джумбосов, ты сможешь дать Ханку настоящее тело! Ты мог бы вытащить Бэйба из его фарсовой оболочки и поместить его внутрь большого, сильного халка, такого же, как твой собственный ”. Он проглотил свое сердце. Дважды. “Конечно! Как глупо с моей стороны! Мы сейчас вернемся. Я могу сделать это для каждого мутанта, которого ты мне приведешь ”. “Нет”. Он перестал тянуть ее. “Что значит — нет”. “Ты еще глупее, чем я думал? "Нет" означает "нет"! Нет, мы не говорим Корги. Нет, мы не говорим Бейбу. Нет, мы не помещаем никого из них в тела мужчин!” “Давай. Давай найдем Корги—” “Нет!” “Но ты сказал—” “Я заманил тебя в ловушку. Я хотел посмотреть, есть ли у тебя хоть малейший проблеск понимания нас, Тоэм, замечательный Тоэм, Герой Тоэм ”. “Теперь подожди”, - в отчаянии сказал он, сжимая ее руку. Он почувствовал последние раскаты, когда вулкан начал извергать лаву. Он не думал, что хочет увидеть извержение. Она выдернула свою руку из его. “Ты подожди! Что заставляет тебя думать, что Бейб сможет приспособиться к нормальной жизни, а? Двести двадцать три года он был Мутиком. Двести двадцать три года он был ребенком. Всего за одну ночь он принимает тело нормального человека и ничего об этом не думает? И Ломоть. Чертов драгоценный Ломоть. Ломоть выплевывает отходы своего организма, зеленую жидкость с чертовски неприятным запахом. Ты думаешь, Ханк мог бы просто встать и стать нормальным без каких-либо травм, без беспорядка в голове.” “Машинные хирурги хороши. Они не допустят ошибки в—” На мгновение показалось, что она зарычала. “Я не говорю о физическом завершении этого. Психологически, чувак. Где-то в глубине своего ид, своего эго и даже своего суперэго, все эти годы он подавлял человеческие желания и поощрял те, которые были мутантными, потому что мутантные желания были единственными, которые он мог удовлетворить. Все эти годы его эго подпитывало его, говоря ему, что он больше, чем обычный человек, лучше, счастливее, менее предвзят, более либеральен, более талантлив. Вы хотите изменить его идентификатор, переверните его с ног на голову, разбейте старый и вставьте новый. О, боже! Вы хотите сказать ему, что все те человеческие желания, которые были неудовлетворены, внезапно снова становятся его желаниями. Вы хотите разбить его эго, сказав ему, что он лгал самому себе, что быть нормальным лучше. Ты хочешь раздавить, размять, сжечь и развеять пепел его жизни. И ты не видишь, что это может ему повредить ”. “Я никогда не думал—” Она развернулась, глядя на него с чем-то похожим на ненависть в глазах — но не совсем. Казалось, больше ничего не значило. “Ты никогда не думал! Ты никогда не складывал. И, мистер Тоэм, что заставляет вас думать, что мы вообще хотим быть похожими на вас? Что заставляет вас думать, что быть нормальными - это такой недостаток? Мы хотим равенства, чувак, а не конформизма. Мы хотим мир, в котором нам не придется прятаться по подвалам, как крысам. Мы не хотим быть людьми, нормальными. Мы другие. Мы не одинаковые, но, Боже, не все мы уродливы. Большинство, почти все мы интригующие, а не отвратительные. Мы - новая мифология для этого мира, Герой Тоэм, но мы не мифология на бумаге. Мы живем, дышим, разгуливаем — фантазии во плоти. Вы должны увидеть некоторых из тех, кто жил в других хижинах этого мира и всех остальных — некоторых из тех, кто погиб от руки старого Хейзабоба. Красивые. Фантасмагория удивительных созданий, миллион лет прятавшихся в складках творческого воображения, а теперь выходящих из утробы матери и появляющихся живыми. Они лучше обычных людей.” Он схватил ее за руку, развернул к себе. “Хорошо. Я согласен со всем этим. Но зачем вымещать это на мне?” “Тебе не понять!” - прошипела она. “Все, черт возьми, говорят, что я не понимаю. Но никто этого не объяснит”. “Ты не смог этого понять”. “Заткнись!” “Ты не мог!” Он провел рукой по ее лицу, уставившись на красный отпечаток, который это оставило. От нее исходил сильный, сладкий и почему-то мускусный запах. Когда он прижался губами к ее губам, он не слишком много думал о том, что делал. Совсем немного. Разочарование и замешательство нарастали в нем и нашли свою форму в этом. Она на мгновение ответила на поцелуй, затем оторвалась от него и побежала обратно к клетке. Из главной пещеры она крикнула ему: “Ужин будет почти готов. Мужчины приготовили его сегодня вечером. Возможно, это не к добру, но тебе лучше поторопиться.” И она исчезла. X “Рынок наложниц”, - сказал Корги, уставившись на него глазами, которые воспринимали только пушистые пятна и всплески. “На улице Продавцов удовольствий”. “По карте, что это за сектор?” Спросила Бейб. “Второй”. “Назовите различные торговые платформы на торговой площадке в том порядке, в котором они появляются”. Тоэм с трудом возвращался к занятиям по гипнозу и дневным тренировкам. “Реддиш, Фулмоно, Кингер, Фадстеон, Фрин, Рашинги, Таламан и Фрост”. “Очень хорошо”, - сказал Корги. “Действительно, очень хорошо”. “Все платформы принадлежат одним и тем же людям — совету управляющих Ромагина. На рынке рабов нет свободной торговли, хотя совет управляющих хочет создать такое впечатление ”. “Где ты это взял?” Спросил Бейб, попыхивая сигарой без запаха. “Читаю сам — несколько книг по истории, которые я когда-то просматривал”. Корги мысленно пробежался по списку вопросов, который казался бесконечным. “Как вы найдете клетку в этом секторе, если вам понадобится помощь или убежище?” “Я иду на станцию комфорта рядом с тюрьмой, захожу в третью кабинку с конца и нажимаю на десять кирпичей вверх от пола и пять внутрь от левой перегородки”. “Хорошо. Я считаю, что ты подготовился. Теперь ты уйдешь на рассвете, когда рынки готовятся к новому дню. Ты отправишься на Рынок наложниц. Я связался со Стариком и рассказал ему о тебе и плане Ханка. Он согласен с идеей Ханка и с тем, что тебе дали шанс найти Тарнили. Он связывается со всеми другими группами и эвакуирует их на дружественные, но безоружные планеты. По плану мы должны присоединиться к большой группе мутиков на Колумбиаде. Тогда мы приведем наш план в действие. Я надеюсь, вы понимаете, что мы хотим делать. Мы собираемся создавать — это неподходящее слово, но оно послужит — вселенная без воинственных миров. Мы надеемся жить в мире. Если вы хотите отправиться с нами, возвращайтесь сюда не позднее, чем через двадцать четыре часа с момента вашего отъезда. Вы должны найти свою женщину в этот период. Мы показали вам город на картах и обучили вас обычаям низшего класса, чтобы вы могли передвигаться более свободно, чем многие люди из высших слоев общества. Малышка даст вам тысячу кредитов, с помощью которых вы сможете, если повезет, сделать ставку за свою женщину, если она появится на платформе. Там также будет еще пятьдесят кредитов на разное. Мы не можем сопровождать вас, только желаем вам удачи.” “ Я найду ее и приведу обратно, ” сказал Тоэм, вставая. “ А теперь, я думаю, мне стоит немного поспать, пока еще есть время. “Тебе это понадобится”, - сказал Корги. “Спокойной ночи". — Детка. “Спокойной ночи”, - ответил он, проходя через дверь в коридор, чувствуя на себе их взгляды и полуглазы. Его разум был в смятении. Разговор с Мэйной тяжело давил на него, заставляя чувствовать себя странно неадекватным, бессильным. Почему-то он не был так взволнован завтрашними поисками, как следовало бы. Означало бы ли возвращение домой поиски Тарнили? Хотя это и сбивало с толку, он был очарован цивилизованными мирами. Деревьев с красной листвой, рыбы и фруктов было уже недостаточно. Простая жизнь ускользнула от него и оставила дыру в его существе, в тонкой ткани его души. Его мысли были прерваны странным шумом, который привлек его внимание. Он остановился и прислушался. Он слышал — и да, это было снова — звериный звук, грохот и плач. Действительно, очень странный. Казалось, он доносился из комнаты Провидицы. Снова. Но Провидица не плакала вслух… Видящая дрогнула, да… И Провидица, конечно, плакала… Но Видящая не закричала, как от боли… Обычно нет… Внезапно снова раздался визг, на этот раз громче. Но казалось, что то, что производило этот звук, пыталось подавить его, закрыть свои губы от крика собственных легких… Он тихо пересек коридор, подошел к двери, осторожно приоткрыл ее и заглянул внутрь… И замер, как вкопанный. Холодное сердце… Там, на кровати старика, лежала Мэйна. Ее купальник был спущен до талии. Ее груди были обнажены, и Провидица, уютно устроившись у нее на коленях, как ребенок, рисовала одну из них. Груди были длиннее, чем в ширину, и в основном представляли собой мясистые соски, похожие на соски животных. Внезапно, почти судорожно, она повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. “Ты—” - начал он говорить. “Убирайся!” - закричала она. Слова застряли у него в горле, душа его своими неохотными слогами, неуверенными поисками смысла… “Убирайся!” Он закрыл дверь, у него закружилась голова. Почему именно с Провидицей? Почему с лепечущим идиотом? Даже Бейб был бы лучше. Или Корги, конечно. Он повернулся и побежал, закрыв уши руками, чтобы скрыть любые следы плача. Он нашел свою комнату, на ощупь открыл и закрыл дверь и упал в постель, не выключая свет. Почему, почему, почему? И почему, черт возьми, его это должно волновать? Достаточно того, что она это сделала, но почему он так зациклился на этом? Забудь об этом. Сотри это. Для тебя это ничего не значит. Если она хочет старика, пусть забирает его. Идиот! Слюнявый дебил! Дверь с грохотом распахнулась, и она оказалась там, снова одетая, стоящая в прямоугольнике света, который лился через открытый портал. “Убирайся!” - рявкнул он. Она захлопнула дверь, зажав в руке только ночник, который осветил комнату, но не слишком сильно. “Ты”, - сказала она шипящим тоном, в котором было больше кошачьего, чем женского, и это единственное слово превратилось в абзац. “Моя очередь сказать ”убирайся!" Он сжал кулаки, ища, на что бы ударить, все время задаваясь вопросом, почему он так взбешен. “Ты в моей комнате. Я хочу, чтобы ты убрался отсюда. ” “Мне наплевать”, - снова прошипела она, ее когти на лапах дрожали, втягиваясь и вынимаясь из ножен, втягиваясь, пружиня, снова и снова. “Мне наплевать, чего ты хочешь! Какое ты имеешь право рыться в комнатах других людей?” “Я думал, он в беде. Я услышал плачущие звуки — как будто кому-то было больно”. “Он укусил меня. Он укусил меня, Герой Тоэм, а не тебя!” “Я думал, он был один; такой старый дурак причинял боль—” “Заткнись!” “Убирайся!” - рявкнул он в ответ, полный решимости на этот раз бороться с ее злобой хитростью и ненавистью к себе. “Нет. Не раньше, чем я расскажу тебе, какой ты на самом деле червяк, Герой Тоэм!” “Я не герой”. “Я это знаю”. “Убирайся!” “Нет. Я начал рассказывать тебе кое-что из этого в пещерах перед ужином. Ты думал, что, апеллируя к моим животным качествам, к моей похоти, ты выиграешь время для себя. Ты думал, что хороший поцелуй разгорячит меня.” “Тебя никто не возбуждает, кроме старых дураков —” Она запрыгнула на стул, сидя на спинке, идеально сбалансированная, готовая прыгнуть на мышь. Она посмотрела вниз на кровать. “Старый дурак, да? Ты не знаешь и половины того, что знает он. Никто из нас не знает. Никто из нас не может представить, что он видит, Герой Тоэм. Действительно дурак! Это ты дурак. Чертов дурак, Герой Тоэм. У него есть причина болтать: он видит. Он это видит! ” “Это?” - спросил он, невольно заинтересовавшись. “Боже!” - прогремела она, вскакивая со стула на туалетный столик и усаживаясь своей изящной спиной к зеркалу. “Боже, Герой Тоэм. Провидец видит Бога, и он не может этого принять. Это что-нибудь значит для вас? Это о чем-нибудь говорит? Провидец заглядывает в самое сердце вещей, за пределы звезд, за пределы реальностей, полуреальностей и квазиистин и того, что мы называем Настоящими Истинами. Для него это все плевелы, Герой Тоэм. Провидец заглядывает за повороты, о которых мы даже не подозреваем, и заглядывает в уголки, о которых мы забыли или никогда не видели. Он смотрит на Бога. И это свело его с ума. Это что-нибудь значит для тебя, Герой Тоэм?” “Я...” — Он начал садиться. “Нет. Это не так. Ты не понимаешь концепций. Но Бог, Герой Тоэм, - это концепция, которую ты, безусловно, должен понимать. По крайней мере, смутно. Не напрягайте свой разум. У вас был Бог в вашем примитивном маленьком мире, не так ли? Какой-то бог. Бог ветра. Бог Солнца. Но Бог совсем не такой, каким его представляете вы или я, или кто—либо другой когда-либо представлял его. Видящий знает, на что Он похож, и это знание свело его с ума. Итак, Герой Тоэм, что, черт возьми, такое Бог? Что же это может быть такого ужасного, что заставляет Видящего бормотать и плакать все эти годы? Может быть, он ничего не видит — только бескрайнюю пустоту, кромешную тьму, ничтожество, безбожие. Может быть, Бога нет, Герой Тоэм. Но я не думаю, что это все. Я думаю, Видящий мог бы оправиться от этого взгляда. Бог есть. Но Бог - это нечто настолько ужасное и со столькими гранями ужаса, что Видящий никогда не перестает ужасаться до безумия ”. Тоэм схватился за голову руками, как будто хотел разорвать ее, расколоть вдребезги. Все, чего он хотел, это Тарнили. Он думал , что это все. Не так ли? Он действительно не мог указать пальцем ни на что другое. По крайней мере, он не позволил бы себе. Она презрительно прошипела. “Конечно, я кормлю его грудью. Он не может есть. Дело не только в том, что он не в состоянии прокормить себя; это больше, гораздо больше. Он вернулся, Герой Тоэм. Если бы он мог получать питание через трубку, соединенную с его животом, он был бы счастлив. Он хочет обратно в утробу, Герой Тоэм. Он хочет, чтобы его проглотили. Но он не может этого допустить. Черт возьми, он должен, но он не может. Так что нет ничего, кроме грудного вскармливания; это самое дальнее, что он может сделать. И он бы умер с голоду, если бы у него этого не было. Черт возьми, может быть, так было бы лучше. Может быть, было бы милосердно позволить его желудку свернуться самому по себе, съежиться и метаться в агонии, пытаясь сожрать его для пропитания. Черт возьми, может быть, нам следует пустить ему пулю в голову и разорвать мозг, позволить ему истечь кровью на цементе. Но я этого не сделаю. Корги этого не сделает. Старик этого не сделает, а у Старика больше мужества и мозгов, чем у всех нас. В Провидце есть что-то ужасное и в то же время что-то святое. Нечто святое, что исходит от этого неописуемого демона по имени Бог, Герой Тоэм.” “Я не знала”. “Ладно”, - выплюнула она. “Тогда ты не знал. Ты не знаешь. Но не будь таким чертовски высокомерным! Не суди меня, Герой Тоэм, по тому, что, по твоему мнению, я должен и чего не должен делать. Не устанавливай мои моральные стандарты и ценности, когда ты не имеешь ни малейшего представления о том, кто я такой! Не вешай мне лапшу на уши. К этому моменту ты уже должен знать, что мир не такой уж паинька.” Он встал, почти прыжком пересек разделявшее их пространство, схватил ее и оттащил от комода. “Отойди от меня!” “Мэйна, послушай—” Она замурлыкала, когда он провел рукой по ее пышной копне волос. “Послушай, я был сбит с толку. Черт возьми, я ничего не знаю. Я не просил быть здесь. Я не просил, чтобы меня вырвали из моей деревни и погрузили в смятение ”. Она обвила руками его спину и заплакала ему в плечо. “Я пришел искать девушку. Сначала я хотел только найти ее и вернуться домой. Больше я ничего не знаю. Я должен найти ее сейчас, потому что это было моей мотивацией все это время, это было тем, что поддерживало мою жизнь. Это было бы похоже на обман мечты, если бы я остановился. Так что, если я кого-то растоптал, может, оно того стоило, а может, и нет. Но я не собираюсь растоптать. ” Она дрожала. Он поднял ее хрупкое тело и отнес к себе на кровать. “Провидец”, - сказал он. “Черт возьми, это ужасно. Ужасно не только для него, но и для всех, кто его понимает”. Ее руки ласкали его. Он прервал все разговоры, прижался губами к ее губам. Ее маленький розовый язычок скользнул в его рот. Он сжал ее грудь. И вдруг ее когти взметнулись и вонзились ему в бок. Он отпрыгнул от нее. Из длинных тонких царапин густо сочилась кровь, пачкая его рубашку. “Зачем ты это сделал?” “Я по-прежнему не более чем животное для тебя, Герой Тоэм! Ты хочешь увидеть, на что это будет похоже. Ты никогда не говоришь "Я люблю тебя"; ты просто начинаешь шарить вокруг. Ты хочешь посмотреть, есть ли во мне что-нибудь хорошее.” “Сука!” - рявкнул он, массируя свой нежный бок. “Ты хочешь знать, пушистый ли у меня животик”. “Неужели?” - прохрипел он, кровь липла к его пальцам, его разум пылал. “Ты никогда не узнаешь”, - сказала она, бросаясь к двери. “Никогда и за миллион лет!” Она захлопнула дверь, оставив его одного в темноте. Долгое время он стоял, схватившись за огонь в боку, пытаясь мысленно диагностировать пожар. Но ответы не приходили. Он лечил телесный огонь, промывая неглубокие порезы. Раны были неглубокими, и работа потребовала немного времени. Он промыл их спиртом, смазал мазью и наложил две клейкие повязки размером с ладонь. Смывая кровь с раковины, он чувствовал себя еще менее реальным по мере того, как алые узоры в воде становились все бледнее и бледнее. Все начинало казаться сном — десятки снов и кошмаров громоздились один на другой. Затем он лег в постель, уставившись в потолок, и попытался уснуть. Но сон шел долго… XI Мейны не было рядом на следующее утро, когда Корги, Бейб, Фиш и Ханк собрались, чтобы проводить его. Он постоянно искал ее и надеялся, что она придет. Но она не пришла. “А теперь запомни, - сказал Корги, его глаза были затуманены серым цветом с крапинками гамбоги, “ у тебя есть только двадцать четыре часа. Возвращайся сюда с Тарнили, и ты сможешь пойти с нами. В противном случае, боюсь, вы застрянете здесь, в этой вселенной, с ромагинами и Сетессинами.” “Я постараюсь, Корги”, - сказал он, пожимая любимые руки и щупальца. “Помни, ты можешь пойти в другие хижины, если тебе понадобится помощь или убежище”, - сказал Ханк. “Не сомневайся”, - настаивала Бейб. “Я не буду”, - заверил он их. Он шагнул обратно в туннель, откуда впервые вошел, казалось бы, много лет назад на воздушных подушках. Они закрыли двери клетки. Взяв сканер-перископ, он проверил переулок наверху, как они его учили. Он никого не увидел и поэтому активировал вентилятор, который изменил направление потоков воздуха и мягко, но твердо поднял его вверх, вверх, вверх и через решетку, которая с лязгом вернулась на место позади него и служила посадочной площадкой, когда ветер резко прекратился. Он с трудом мог в это поверить. Наконец-то он был в столице, недалеко от рынка рабов, возможно, как раз вовремя, чтобы выкупить свою Тарнили. Он попытался представить, как она выглядела. Он не мог получить четкой картины. День обещал быть прекрасным. Тонкие желтые облака, которые рассеются еще до того, как появится полуденное солнце, были единственным, что портило в остальном идеальное небо. Солнце только что взошло и еще не нагрело прохладный, приятный ночной воздух. Он начал идти, свернул с переулка на улицу. Магазины были открыты для бизнеса — ультрасовременные гигантские сетевые магазины без персонала и маленькие открытые магазинчики, которые, кажется, всегда процветают в пустынном сообществе, независимо от его размера и изысканности. В одном месте продавались домашние крендельки, соленые и мягкие. Он купил один на свои деньги и жевал его на ходу. Его внутренности прыгали от возбуждения и страха, но самым важным было внешне казаться спокойным, вести себя так, как будто он был там своим. Он проходил мимо фруктовых лавок, где грудами лежали большие корзины с ягодами всех цветов радуги. Некоторые были похожи на те, что они с Ханком украли с корабля на воздушной подушке, но другие не походили ни на что, что он когда-либо видел. Он хотел попробовать их все, но знал, что у него есть только двадцать четыре часа. Ему может понадобиться это время и даже больше, чтобы найти ее. Он пошел дальше. На рынке под открытым небом, где бока животных лежали в лужах крови, а куски стейков и жаркое лежали на колотом льду в некрашеных лотках, правительственный инспектор Ромагина проверял мясо, ставя на него клеймо, когда мясник подсунул ему (не очень деликатно) крупную монету за каждое одобренное животное. Перед входом в заведение уже собирались мухи, и Тоэм вполне мог представить, как это будет выглядеть, когда дневная жара накроет все вокруг, словно одеялом. И как это будет пахнуть . По соседству с мясным рынком находилась автоматизированная мясная лавка, где мясо хранилось в охлажденных стеклянных кубах, постоянно выставленных на всеобщее обозрение. Цены были примерно в три раза выше, чем у более грубого торговца, но Тоэм чувствовал, что был бы не прочь заплатить разницу. Если бы он мог проглотить мяса побольше. Он понял, что даже от одного взгляда на всю эту сырую плоть ему становится дурно. Он знал, что обычаи, симпатии и антипатии мутиков передались и ему. Мужчина в развевающемся плаще, похожем на тот, которым автофакт снабдил его много дней назад, важно прогуливался по дорожке. Ужасно толстый мужчина со свиным лицом ковырял в зубах сверкающим ногтем. Представители низших классов вышли на улицу, чтобы дать ему пройти, хотя в этом не было физической необходимости, поскольку проход был достаточно широк для семи-восьми человек в ряд. Тоэм, однако, сделал то же самое. Он не собирался привлекать к себе внимание, вызывать подозрения. Однажды, переходя оживленную улицу, он увидел мальчика с белыми глазами, проезжавшего мимо в лимузине. Рядом с ним сидела очень богатая женщина. Мальчик не выказал никаких признаков узнавания. Тоэм хотел побежать за ним, но не стал. Что-то в этом мальчике ему не нравилось. Большего он сказать не мог. Возможно, это был страх Ханка перед мальчиком, а Ханк, казалось, боялся очень немногого. Если Мутант боялся мальчика, на то была причина. Что-то за пределами мечтаний. Он перешел на другую сторону улицы и направился к Рынку Наложниц, выйдя на Улицу Продавцов Удовольствий. Улица Продавцов Удовольствий на самом деле была вовсе не улицей, а площадью. В центре площади весело журчал большой фонтан с мифологическими существами религии ромагинов, льющими воду из кувшинов на головы мраморных нимфеток. Здесь во всем чувствовалась атмосфера праздника. Здания были разноцветными и в хорошем состоянии. На сверкающих шестах были развешаны разноцветные вымпелы. На площадь уже стекались люди, представители высшего класса, тщательно отделенные от изможденных крестьян. Но крестьяне тоже могли посещать площадь, поскольку совет управляющих не проводил социальных границ между кредитами бедных и богатых. Один законопроект был ничем не хуже другого. Деньги, а не способности - вот единственное, что делает людей равными. “Моя яхта припаркована на низкой орбите”, - говорил один богатый человек другому. “Я взял с собой свой полумильер, потому что планирую привезти домой пятьдесят красавиц”. “Мои вкусы, ” сказал другой мужчина, теребя свои нарисованные карандашом усы, “ не так-то легко удовлетворить. Я считаю, что только одну девушку — если таковая вообще есть - стоит купить на аукционе”. “Ты просто проявляешь снобизм”, - сказал первый мужчина. Тоэм двинулся дальше. Большинство крестьян собирались посетить "Дом любви" или "Дом зрелых дев", где два счета приносили пятнадцать минут. Мало у кого было достаточно денег, чтобы купить собственных рабынь, своих собственных любовниц. Они с тоской наблюдали, как торговцы устанавливают свои трибуны на соответствующих платформах. Медленно, по прошествии нескольких минут, на площадь начало стекаться все больше и больше людей. Теперь их было около двухсот, семьдесят пять процентов крестьян. Группа светских львиц в плащах сгорбилась вокруг вывески "Убей мутика" / "Спаси свой мир", размещенной на доске объявлений, обсуждая политику, все, конечно, за убийство мутиков — отличаясь только надлежащими методами уничтожения. Прозвучал гонг, и шут нараспев объявил, что рынок официально открыт для торговли. Молодые крестьяне вытащили свои деньги и побежали к дверям увеселительных заведений. Крестьяне постарше были довольны ожиданием опыта, который, хотя и был необходим и желанен, больше не был таким уж уникальным. Несколько молодых крестьян, которые месяцами отказывали себе и экономили на своих счетах, стояли, наблюдая за платформами, не зная, к какой им следует бежать. Некоторые безрассудно и быстро покупали "первых попавшихся девушек ". Другие будут ждать, ждать, пока все не будет показано и никто не будет задержан. Мгновение спустя, словно по скрытому сигналу, торговцы вышли из-за занавесок в задней части своих платформ и начали расхваливать свой товар. Они были щегольски одеты в усыпанные драгоценными камнями накидки ярких цветов с бахромой в дюйм, а не в четверть дюйма. Торговец Кингер, стоявший прямо перед Томом, махнул рукой в сторону занавеса, подзывая женщину. Она была поистине сногсшибательной. Она была блондинкой, очень высокой, не менее шести футов. Ее великолепная грудь была приподнята тонким бюстгальтером из фиолетовой мерцающей ткани, который она носила. Ее шелковая набедренная повязка почти не скрывала сосуд ее наслаждения. “Я прошу вас, джентльмены—” - говорил торговец. Тоэм обвел взглядом платформу за платформой. Он не мог рисковать, наблюдая только за одним торговцем и продавая Тарнили за его спиной. Реддиш предлагал краснокожую красавицу с Шауни, планеты, населенной индейцами и часто подвергавшейся набегам на краю галактики. Участники торгов становились все более неистовыми. Она обещала предложить более высокую цену. Фульмоно продавал близнецов, темных дев из бассейна Амазонки на самой Земле, как он утверждал. Фастеон водил кончиком своей трости по ногам девушки, которая выглядела до смерти напуганной всеми этими злобными лицами, но, казалось, была полна решимости не показывать страха. Фастеон отметил прекрасную полноту ее икр и коленей с ямочками. Рашинхи была— Его рот открылся, закрылся, открылся снова. Девушкой Рашинги, которая проходила среди зрителей, собирая деньги успешных участников торгов (все платежи наличными — возвратов нет), была Тарнили! На ней было платье ярко-фиолетового цвета с черным подолом. Округлость ее грудей подчеркивала v-образный вырез. Она идиотски улыбалась со своего места на краю платформы. В данный момент Рашинхи продавал очень привлекательную девушку, но все внимание Тоэма было приковано к лицу и фигуре, которые он так хорошо знал. Что она делала в качестве женщины торговца? Почему она, казалось, получала удовольствие? Волнение на площади достигло высокого, устойчивого пика. Он пробирался сквозь толпу, расталкивая как богатых, так и бедных, пытаясь добраться до площадки перед трибуной Рашинхи. Он стоял сзади, наблюдая за ней. Она смеялась над словами участников торгов, собирая их деньги в черный мешочек, который держала на золотой цепочке. Она его не видела. Он с небольшим потрясением осознал, что она не узнала бы его, если бы увидела. Теперь он был светловолосым, а не темноволосым, совсем не похожим на ее Тохма. Гибкая молодая девушка-женщина, которая была у Рашинхи на данный момент, получила семьсот шесть купюр. Аплодисменты друзей, когда богатый человек заплатил… Он чувствовал запах пота повсюду вокруг себя… Тарнили улыбалась и доверительно разговаривала с толстым мужчиной из высшего общества, который скорее косился, чем улыбался… Шум торгов долетел до его ушей… Его голова почти вышла из-под контроля. Зачем она это делала? Почему она была помощницей торговца? Сборщица ставок всегда была самой доверенной и любимой женой торговца. Была ли она замужем за Рашинхи? Нет! Или да? В тот самый момент он решил убить Рашинхи за то, что он, возможно, сделал с ней. Но сначала, как с ней поговорить? Он нащупал в кармане мешочек с деньгами. Если бы он сделал ставку на девушку, купил ее, Тарнили пришлось бы прийти к нему, чтобы забрать деньги. В этот момент на сцене ждала стройная светловолосая девушка, которая, казалось, больше других хотела, чтобы ее купили, и браво демонстрировала свой товар. “Пятьдесят банкнот”, - сказал богатый человек. “Семьдесят”, - вмешался второй. У него перехватило дыхание. “Сотня!” - крикнул он. Все головы повернулись в его сторону. Рашинхи наклонился, напрягая зрение. “Это наличные, мальчик. У тебя есть наличные, чтобы так торговаться?” Он достал из кармана мешочек с деньгами, открыл его и потряс кредитками. “Мои сбережения”. Богач покатился со смеху. “Он может заполучить ее”, - сказал первый претендент. Второй человек, однако, посмотрел на него с презрением. “Двести!” “Двести пятьдесят”, - он обнаружил, что плачет. “Четыреста!” “Пять!” “Шесть!” “Семь пятьдесят”. Он почувствовал, как пот стекает по подбородку, забирается под воротник и пропитывает рубашку. Ему следовало отказаться от всего этого. Ему следовало купить кого-нибудь, кто никому не был нужен. В конце концов, он покупал ее только для того, чтобы иметь возможность поговорить с Тарнили. Но теперь, когда он вызвал гнев богача, он знал, что тот будет постоянно перекупать у него каждую девушку, которую он попытается заполучить. “У меня есть предложение на семьсот пятьдесят купюр”, — сказал Рашинхи, довольный тем, что такая обычная шлюха, хотя и привлекательная, приносит столько же, сколько одна из его девственниц “.М. Главуарей, ” обратился он к богатому покупателю, “ ты хочешь превзойти это? ” М. Главуарей посмотрел поверх голов людей на крестьянина, который осмелился сделать ставку против него. “Лучшие деньги”, - сказал он. “Тысяча банкнот!” Толпа ахнула так, словно у нее была одна пара легких. “Тысяча двадцать пять”, - сказал Тоэм, дрожа в ожидании поражения. М. Главуарей нахмурился и сплюнул на землю. “У меня с собой только тысячные купюры. Я выпишу ваучер—” “Нет!” Тоэм поймал себя на том, что кричит. “Это незаконно. Никаких чеков или кредитных карточек. Условия - наличные”. “Он прав, господин Главуарей”, - сказал Рашинхи. “Тогда позвольте мне запросить дополнительные средства. Они поступят в течение часа”. “Он должен получить мое разрешение на задержку аукциона”, - сказал Тоэм, вспомнив, что он узнал из книг Тригги Гопа. “Я отказываю ему в этом разрешении”. “Тогда, ” сказал Рашинхи, поворачиваясь к Тоэму, - она, безусловно, твоя”. Друзья богача подняли вой протеста. Рашинхи взмахом руки призвал их к тишине. “Это справедливо. Крестьянин, я прикажу ее вымыть и помазать, чтобы она присоединилась к вам у фонтана ”. Он повернулся и хлопнул в ладоши, объявляя о начале следующего пункта повестки дня. Тоэм оглядел толпу в поисках головы Тарнили. Он выиграл бой, чтобы поговорить с ней. Его разум был полон вопросов. “Одна тысяча двадцать пять банкнот, дорогой сэр”, - сказала она, стоя рядом с ним. Он быстро опустил взгляд. “Тарнили!” Ее рот медленно открылся. “Откуда ты знаешь мое имя?” “Я - Тоэм”. “Кому Тоэм?” - спросила она, внезапно потеряв терпение. “Твой Тоэм. Твой мужчина”. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. “Ты не Тоэм. Тоэм темный. Ты светлый”. “Это правда. Но я Тоэм. Я был убит после того, как ромагины похитили нас — вернее, мое тело было убито. Но они спасли мой разум, и теперь у меня новое тело ”. “Вы говорите чепуху. Одна тысяча двадцать пять купюр, пожалуйста”. Он взял его за плечо. “Послушай, Тарнили, я—” “Пожалуйста, уберите от меня свои руки, дорогой сэр”. Поколебавшись, он убрал руку. “Послушай, я могу это доказать. Ты помнишь деревья с красной листвой, то, что над нашей хижиной. Мы жили и любили на травяном коврике, который, как ты всегда говорил, был покрыт узорами, напоминающими людей, лица. Мы должны были пожениться через месяц ”. Она мгновение смотрела на него. “Это я сказала, и что мы были. Где ты всему этому научился?” “Я - Тоэм!” Торги за последнюю девушку становились все жарче. С обеих сторон выкрикивали номера, в то время как Рашинхи подбадривал их все больше и больше. Тоэм говорил все громче. “Ты помнишь море и то, как оно разговаривало? Раньше я слушал море, разговаривал с ним, когда мы сидели на пляже. Ты говорил, что я сумасшедший, но ты все равно любил меня ”. Она взволнованно крутила мешочек с деньгами в своих маленьких ручках. “Ну и что. Ну и что… что, если ты Тоэм?” “Ну и что? Ты можешь пойти со мной. Ну и что. Я дюжину раз пересекал Ад, чтобы попасть сюда ”. В ее глазах внезапно появился блеск, и голос слегка изменился. “Но почему ты уверен, что я Тарнили?” “Но ты только что сказал—” “Теперь меня зовут Рашингиана”. “Вы приняли феминизированную версию Рашинхи?” “Меня зовут Рашингиана”. Он почувствовал, что покачивается. “Тарнили, ты не замужем за этим ... за этим—” “Меня зовут не Тарнили”, - твердо сказала она. “Но почему именно он?” “Он добр ко мне”. “Я был лучше”. Она нахмурилась. “Ты никогда не показывал мне чудеса Вселенной, еду, вина, места и прочее”. Он вздохнул, вытер пот с верхней губы. “Послушай, Тарнили. Я только что сам обнаружил эти вещи. Я никогда о них не знал. “Меня зовут не Тарнили. Кроме того, если бы это было так, и ты был Тоэм, ты всего лишь крестьянин. Ты не смог бы удовлетворить желания, которые эти новые вещи пробудили во мне; ты не смог бы утолить голод.” Его разум болел от нового порядка, от более ясного понимания человеческой природы, которое внезапно обрушилось на него. Это была старая сцена — тысячелетней давности, но он этого не знал. Солнце казалось огромной свечой, чей тающий воск капал на все, затуманивая здания и людей, просачиваясь через уши и обволакивая мозг. Он вцепился в ее руку, впившись ногтями. “Послушай, Тарни— Ладно, Рашингиана. Через несколько дней ты застрянешь в другой вселенной, поменьше. Я не понимаю как, но я знаю, что мутанты собираются... “Мутанты?” спросила она. “Ты общаешься с ними? Ты извращенец?” Он вонзил ногти глубже, надеясь, что из-под тоги просочится кровь. “Послушай—” “Помогите!” - закричала она. “Извращенец. Любитель мутиков!” Толпа обернулась. Несколько богатых претендентов устремились к нему. Сжимая ее еще крепче, он переложил газовый пистолет в свободную руку. М. Главуарей упал первым, его нога превратилась в раздробленный кусок мяса, хуже которого нельзя было увидеть на мясных рынках под открытым небом. “Ты идешь со мной”, - сказал он, отпуская ее руку и обхватывая своей крепкой конечностью ее тонкую талию. “Нет!” Чья-то рука коснулась его шеи. Он пригнулся, размахнулся и выпустил мужчине кишки, отправив его вниз, некоторое время брыкался, прежде чем тот затих. Остальные остановили свое продвижение, настороженно глядя на него. “Отпусти меня, ты, крестьянин!” - закричала она. Солнечный воск был горячее. Первые слои его начали застывать на нем. Он знал, что если не будет двигаться быстро, то вообще никогда не сможет двигаться. Он повозился с флайбелом, поднялся в воздух и повернулся в сторону центра города и хижины. Затем маленькая жужжащая сфера, вылетевшая из дула полицейской винтовки, разорвалась под ним. Сладкие духи… Голубой туман поглотил его, увлекая сквозь все более плотный туман в кромешную тьму… В смерть? XII Нет. Не смерть. Хотя, размышлял он, с таким же успехом это могло быть. Это было бы так. Он был заперт на третьем этаже Столичной тюрьмы в камере усиленного режима. Это было меньше, чем ярд на ярд. Он мог сидеть, и это все. Он сидел, глядя в окно, сквозь массивные стальные прутья на виселицу, которую они возводили во дворе. Его виселица. Для его шеи. Суд здесь, безусловно, был быстрым; никто не мог пожаловаться на судебные проволочки. Он был арестован, предстал перед судом и приговорен к смертной казни в течение трех часов после его поимки. К этому времени аккаунт был бы уже разослан по всему городу — в пап, на teevee. Утром, примерно когда истекали его двадцать четыре часа, во дворе собиралась толпа, чтобы посмотреть, как пол уходит у него из-под ног, и услышать, как ломается его шея при одном хрупком последнем замечании. Свифт. Чисто. Почти безболезненно. И, как ни странно, если бы он мог знать ответы на несколько вопросов, он бы не возражал. В конце концов, то, что заставляло его двигаться вперед, умерло: любовь Тарнили и его любовь к ней. Ее паспорт истек естественным путем; его убили там, на рынке. Она прострелила в нем множество уродливых дырок. Мир был не очень-то хорош. Мейна была права. Но он все еще не был готов умереть. Любопытство придало ему силы воли к жизни. С тех пор, как тот маленький пузырек с наркотиком перестал капать и его мозг проснулся, его преследовало так много загадочных концепций, идей, людей, что он больше не мог в них разобраться. Когда-то он бы помолился, но сейчас не мог. Он подумал о бормочущем Провидце, охваченном ужасом, мумифицированном, съежившемся растении перед каким-то неизвестным ужасом, с которым столкнулись все — и столкнутся с самим Тоэмом, — когда он умрет. Это была еще одна причина, по которой он не хотел умирать. Что лежало по другую сторону завесы, за тонкой завесой между жизнью и смертью? Несколько ответов. Это все, что он хотел сейчас. Что такое Грань? Что такое молекулы оболочки? Добьются ли мутики успеха или потерпят неудачу? Что именно они пытались сделать? Были ли они демонами или ангелами? И Майна. Если бы только он мог понять Майну и вызвать у него улыбку, возможно, смерть была бы не такой трудной. Но задушиться там до смерти, не получив никаких ответов, было не из приятных перспектив. Во время ужина ему принесли миску с червями. Он не стал их есть, даже если, как сказал охранник, это была единственная подходящая последняя трапеза для извращенца. Он довольствовался тем, что сидел в темноте ночи и наблюдал, как звезды мигают, трепещут, словно множество угрызений совести, сжимающих мозг в ожидании покаяния. Драконьи глаза. Искры драконьего дыхания. Адское пламя. Он пытался придумать как можно больше метафор и сравнений, стараясь не заснуть. Он был полон решимости не засыпать в эту, свою последнюю и единственную ночь в жизни. Сквозь решетку дул прохладный ветер. Он думал о Тарнили. Довольно часто разуму нравится мучить себя, вспоминая свои ошибки, неверные повороты и промахи. Он недооценил любовь этой женщины. Теперь он мучил себя. Когда его впервые бросили в камеру и он понял, что она с ним сделала, у него были слезы, но сейчас все слезы были выплаканы. Он пришел из мягкого мира в грубый. Он изменился, и она тоже. Однако он так и не научился ожидать этих перемен. Он думал о Мейне, изящной и мягкой… Он думал о Ханке, навечно скрюченном в своем жалком теле… Он думал о Майне, теплой и гладкой… Где-то глубоко ему тоже хотелось, чтобы за ним ухаживали, чтобы он приполз к ней и был защищен ею… Он хотел, чтобы она не ненавидела его, или просто ненавидела немного меньше… Он думал о Тригги Гопе, мозге, живущем после смерти тела. По какой причине? Чтобы он мог периодически видеть, как растет его ребенок. Двадцать с лишним лет Тригги Гоп бороздил космос в поисках читателей, людей, жаждущих информации, и находил в основном воинов. Он попытался вспомнить, что сказал библиотекарь о том, что увидит его снова, стихотворение… Возможно, некоторые… Он попытался вспомнить. ДА. Четыре строчки, которые мужчина сочинил сам. Он повторил строчки мерцающим драконьим глазам. “Возможно, в каком-нибудь уединенном кабаре, какая-то черная ночь, какой-то яркий день со снегом на земле или траве пожелтел с прошедшими днями.” “Очень поэтично”, - произнес голос почти прямо перед ним. Он вздрогнул, вскочил и споткнулся о свой стул. “Ради всего святого”, - сказала Мейна, глядя сквозь решетку. “Помолчи! Ты хочешь, чтобы здесь были все полицейские мира?” “Снова ты”. “Тсс!” “Но как—” “Кошки могут забираться куда угодно, Герой Тоэм. Даже на стены отвесных зданий, совершая невозможное. Если, конечно, там есть удобная водосточная труба ”. “Тебя поймают”, - сказал он, оглядываясь через плечо на дверь камеры. “Мы сделаем это, если ты будешь настаивать на том, чтобы быть таким чертовски громким”, - прошипела она, зацепляя металлическим штырем каждую перекладину там, где она соприкасалась с подоконником внизу, покрывая каждый крючок толстой зеленой замазкой. “Что ты делаешь?” “Вытаскиваю тебя. Ложись на пол. Здесь не шумно, но чертовски жарко”. Он лег на живот рядом с дверью и не стал спорить. Мейна попятилась от окна, цепляясь за стену каким-то невероятным способом, которым она на нее взобралась. Внезапно раздался пффф, а затем вообще прекратился шум. Он чувствовал жар на спине через тонкий материал рубашки. Однажды он поднял глаза, чтобы точно увидеть, что происходит. Казалось, что никакого света не было, если только… Он не присмотрелся повнимательнее. Да, пламя было очень темно-синим, почти черным. К тому времени в комнате стало душно. “Хорошо”, - прошептала она. Он встал и протянул руку. “Нет! Не трогай. Он еще горячий”. Она достала из рюкзака за спиной маленькую баночку с белыми кристаллами и рассыпала их по подоконнику. Пошел пар, раздался треск-щелчок , и на решетках и цементе начал образовываться лед. “Хорошо”, - снова сказала она, убирая банку. “Теперь. Возьмитесь за прутья и отогните их назад, подальше от подоконника. Прожжены только донышки”. “Э-э”, - проворчал он, глядя на них. “Ты сможешь это сделать, Герой Тоэм, если кто-нибудь сможет”. Позже он так и не узнал, смог бы он сделать это без этого стимула. В тот момент это ударило его под ложечку, всколыхнуло адреналин. Он отодвинул решетку назад и вверх, пока не смог протиснуться на широкий подоконник. Он сел на подоконник, отчаянно цепляясь за прутья. Небольшой выступ, всего в дюйм шириной, фактически декоративная отделка, нарушил гладкий фасад здания. Это было то, на что взгромоздилась Мэйна, слегка привстав на цыпочки, идеально сохраняя равновесие. “У тебя есть флайбелт?” спросил он. “Не для всех их так легко найти, как для тебя”. “Но я не могу идти по этому чертову выступу!” “Тсс! Мы делали на это скидку. Мы знали, что ты бедный, некомпетентный нормальный ”. Он ничего не сказал. Она достала из своего рюкзака прочный нейлоновый шнур и просунула один конец сквозь прутья, чуть не сбив его с опасного насеста. “Упритесь ногами в стену, чтобы не соскользнуть вниз и не обжечь руки. И, пожалуйста, ведите себя тихо, если это не выходит за рамки ваших скромных способностей ”. Он схватился за веревку, оттолкнулся от здания, повернулся лицом к нему по первой внешней дуге, упираясь ногами в стену, когда качался назад. Как можно легче он двинулся вниз. Раскачивание… Прыжки… Раскачивание, прыжки, раскачивание… Человек-паук… Мейна ждала, наблюдая, как он уходит. Ее глаза блеснули зеленым в свете звезд… “Очень хорошо”, - произнес голос снизу. На мгновение он замер, представив гестаповцев внизу. Но затем его разум прояснился, и он узнал голос Бейба. Он преодолел последние несколько футов, позволив веревке шлепнуться о стену. Он посмотрел вверх. Майна все еще ждала на выступе, выглядя чем-то вроде великой женщины-вампира, укрывшейся там в тени. Но теперь она очень ловко поворачивалась и двигалась по узкому карнизу к водосточной трубе. “Здесь”, - сказал Бейб, настойчиво дергая себя за рубашку. “В кустах”. Они побежали, Тоэм пригнулся, чтобы соответствовать росту Бейба, и без происшествий укрылись в кустах. Они обернулись и увидели, как Мейна легко спускается по зданию, почти не используя водосточную трубу. Она грациозно качнулась вниз, вниз, вниз… Ударившись о землю, она подпрыгнула на носках, короткое мгновение раскачиваясь взад-вперед. Затем, согнувшись почти пополам, прижимаясь к земле и почти сливаясь с ней, она побежала через двор туда, где они ждали. “Пошли”, - сказала она, двигаясь за изгородью, которая тянулась параллельно улице, беря инициативу на себя. Тоэм следил за ее покачивающимися бедрами, теряя ее темные очертания в еще более темной ночи, вновь обретая видение, когда уличные огни пробивались сквозь просветы в живой изгороди и мерцали в ее волосах, пойманные, как светлячки, в шелковую клетку. Бейб замыкал шествие, зажав в зубах незажженную сигару. Они двинулись вперед, огибая Дом зрелых дев с тыла, и внезапно остановились на краю главной аллеи. “В чем дело?” Спросил ее Тоэм, когда она выглянула на улицу из их укрытия за несколькими мусорными баками в переулке. “Послушай”. Затем он тоже услышал это. Слабый скользящий шлепок каблуков ботинок по асфальту, отбивающий ритм. Они притаились в тени, подглядывая в щель между стеной и мусорным баком. Через несколько мгновений мимо прошел отряд королевских ромагинских гвардейцев, их разноцветная униформа с перьями была как-то неуместна на темных ночных улицах. Их было двадцать, они занимали позиции вдоль городской стены и у городских ворот, чтобы сменить дежурных с уже стоявшей там охраной. Офицер должен был перегонять этих людей с позиции на позицию, теряя некоторых и набирая уставших часовых, возвращающихся с дежурства, чтобы в конечном итоге вернуться в гарнизон чуть более медленным шагом и в чуть более небрежном ритме. Тоэму показалось, что ромагины были параноиками из-за страха перед мутами. ирония в том, что они пытались не допустить мутиков в столицу, охраняя ворота, в то время как упомянутые Мутики на самом деле жили в ней — скорее, под ней. “Мы подождем несколько минут, прежде чем переходить улицу”, - сказала Мейна. Он приблизил губы к нежной раковинке ее уха. “Послушай, я хочу поблагодарить тебя за спасение моей жизни. Пришлось пережить много неприятностей и опасностей”. Она повернулась, улыбаясь улыбкой, которая точно не означала удовольствия. Уголки ее рта были приподняты, изображая радость, ее острые зубы ярко блестели. “Герой Тоэм, я бы с таким же успехом оставил тебя гнить там. Но они бы пытали тебя перед повешением, пытаясь получить информацию о нас ”. “Пытки?” “И они хороши в этом. Мы не могли рисковать, чтобы ты все им выложил. Мы должны были прийти и забрать тебя ”. Он мрачно отодвинулся от нее и молча сидел в ожидании. “Хорошо”, - сказала она наконец. “По одному переходите улицу и вон в тот переулок. Бегите на цыпочках и не производите много шума”. Она двигалась первой, как пушинка, едва касаясь земли, совершенно бесшумно. Она добралась до темноты у входа в противоположный переулок, махнула рукой следующему. Улица представляла собой широкую открытую равнину с огнями, которые в этот момент казались ярче, чем солнце в полдень. Но он все равно побежал, стараясь не слишком сильно наступать, добившись меньшего успеха, чем надеялся. Он скрылся в относительной тишине, хотя и не так легко, как она. Бейб последовала за ним. Он скорее ковылял, чем шел. “Эй! Остановись там!” - крикнул голос с конца улицы. Бейб удвоил свои усилия. Два охранника-ромагина завернули за угол и преследовали его. “Остановись или будешь убит!” Мэйна выскочил на открытое место, пригнувшись, направив ручной лазер вниз по проспекту. Прежде чем охранники смогли даже закончить вытаскивать свой собственный, они превратились в бурлящие массы пузырящейся плоти на улице. Она действительно была чемпионом по стрельбе. “Спасибо”, - прохрипел Бейб, выбегая в переулок, его живот трясся, двойной подбородок покрылся потом. На улице раздавались разрозненные крики и цокот сапог по цементу. Очевидно, солдаты были не на дежурстве, наслаждались какой-то частной оргией и свернули за угол сразу после того, как Мейна застрелил двух их друзей. Теперь они, должно быть, охотились. Никто не стрелял в солдата—ромагина в его собственном мире - никто, кроме Мутанта. “Поторопись”, - сказала Мейна, исчезая в темноте. Они последовали за ней, стараясь вести себя так же тихо, как и она, но безуспешно. Слабое эхо их шагов наверняка привлекло охранников. И привлекло. Стены вдоль переулка влажно блестели, когда ручные фонарики лазеров ближнего света осветили вход, который они покинули, медленно обыскивая его, все ближе, ближе, намного ближе. Тоэм не только увидел, но и почувствовал, как его на мгновение окутал свет, затем переключил его обратно и задержал. “Стой!” Позади них послышался более громкий топот ног. Тоэм больше не пытался вести себя тихо; он сосредоточился только на наблюдении за ногами девушки-кошки и подстраивался под ее скорость. Она резко свернула в боковой переулок. Теперь они двигались в трущобные районы города, где горело не так много огней, а проходы между зданиями были извилистыми и перекрещивались в лабиринт, который они могли бы использовать в своих интересах. Булыжники под их ногами были скользкими от мусора, выброшенного через окна. Лазерного фонарика на них больше не было, но голоса все еще раздавались позади, за несколько поворотов. Они повернули снова. Снова. Мэйна остановилась и стояла, тяжело дыша. Тоэм был удивлен и доволен, увидев, что это, казалось бы, неутомимое существо испытывает изнеможение. Почти такое же, как и он сам. “Смотри, - сказала она, “ все эти переулки справа соединяются с аллеей нищих. Стена между аллеей нищих и следующей улицей невысокая. Если мы поднимемся по ней, то до переулка и входа в лачугу всего квартал.” “Нет”, - категорично ответил Тоэм. “Что ты имеешь в виду?” - она почти зарычала. “Нет. Все эти переулки не соединяются с проспектом нищих. Если вы хотите попасть туда, мы идем прямо, а не направо. Вы потеряли чувство направления.” “Ты сумасшедший. Следуй за мной”. Он схватил ее за плечо. “Ладно, значит, ты ненавидишь, когда тебе доказывают обратное, особенно мне. Но, помни, у меня в голове есть заученная карта улиц ”. Шаги и голоса становились все громче. Где-то застонала сова, когда поиски потревожили ее дом… “Малыш, с кем ты остаешься?” - спросила она, повернувшись к мальчику-мужчине. Он посмотрел на Тоэм, потом снова на нее. Он думал о ее быстрых действиях и метком ударе, которые спасли ему жизнь там, сзади. “Я думаю, о тебе”. “Черт возьми”, - простонал Тоэм. “Либо иди с нами, либо иди сам”. “Ведите, леди”, - сказал он. Она свернула в коридор между двумя зданиями, которые были перекрыты крышей для защиты от непогоды. Там было совершенно темно. Они двигались осторожно, но уверенно, время от времени ощущая, как мягкие тельца крыс натыкаются на их ноги в попытке убраться с их пути. Пахло нечистотами и гниющими остатками пищи. Пары отходов жизнедеятельности животных и неприятный аромат растений-мусорщиков покрывают все вокруг, удушая. Когда они покинули его и выбежали на следующую улицу, то оказались прямо перед гарнизоном на проспекте Королевской гвардии. “Я—” - начала она говорить. Лазерный луч врезался в кирпичи прямо над их головами, и оранжевая пыль каскадом посыпалась им на плечи. Второй взрыв немного ниже… “Теперь ты пойдешь за мной?” Взревел Тоэм. Это был трудный способ доказать свою точку зрения, но он злорадствовал. На ее лице отразилось замешательство, впервые, когда он увидел его там, исказившее эти прекрасные черты во что-то, приближающееся к агонии. Сссанг! Третий выстрел. Малышка закричала. Они обернулись, увидели черный шрам на руке и начинающую пузыриться кровь. Бейб скривил лицо от боли, схватившись за рану. “Сюда”, - сказал Тоэм, хватая их обоих и поворачивая обратно на крытую дорожку. Он побежал первым, Бейб между ними, Мэйна замыкала шествие. Они ворвались в переулок, который покинули всего несколько секунд назад, и столкнулись с охранниками, которые первыми погнались за ними. Тоэм бросился на самого крупного, мускулистого мужчину в красных перьях, золотой накидке и серых офицерских панталонах. Они врезались в каменную мостовую, голова офицера ударилась о стену здания. Майна превратила голову второго охранника в кашу, крутанулась и обожгла ноги третьему, у которого даже не было времени закричать. Тоэм ударил офицера кулаком в лицо, увидел кровь, почувствовал тошноту и возбуждение одновременно. У него свело живот, и на мгновение он заколебался, поскольку консервативная сторона его натуры на мгновение взяла верх над садистской. Другой мужчина воспользовался затишьем, рванулся, высвободился, ударил ногой, которая попала Тоэму в грудь, отбросив его к стене. Мэйна развернулась, направив луч в крытый переулок, препятствуя любому приближению гарнизона. “Уф”, - простонал Тоэм, когда более крупный мужчина прыгнул и приземлился на него. Он застонал, когда тяжелая рука ромагина прижалась к его горлу, перекрывая доступ воздуха и сдавливая голосовые связки. Свободна была только его левая рука. Он сильно ударил ребром ладони по черепу офицера, прицелился в заднюю часть шеи, ударил снова, еще раз. Из его горла сочилась кровь изнутри, а голова с дикой самозабвенностью вращалась по кругу, его глаза расплывались, вдыхая, выдыхая, вдыхая-выдыхая, вдыхая-выдыхая. Его рука для каратэ была отдельным объектом. Казалось, что это больше не часть его самого, а просто вещь. Издалека он видел, как оно вонзается в плоть его противника. Удар. Снова. Внезапно раздался хруст хряща или кости, уступающей место давлению. На мгновение он не был уверен, было ли это его собственное горло или позвоночник другого человека. Но порыв свежего воздуха и навалившийся на него мертвый груз подсказали ему, что именно. Он высвободился из объятий Ромагина, сумел встать, покачиваясь. “Они прекратили попытки пройти этим путем”, - сказала Мейна, указывая на крытую аллею. “Но они будут искать новые маршруты”. “Как твоя рука?” Тоэм спросил Бейба. Мутик стиснул зубы. “Чертовски больно, но кровотечение не сильное. Ожог прижег рану, закрыл основную рану ”. “Хорошо”, - сказал Тоэм, у него болело в горле, легкие хватали воздух так, словно это было золото, а они были руками Мидаса. “Теперь, ” сказал он, поворачиваясь к Мейне, “ следуйте за мной”. Они двинулись прямо вперед, с тревогой прислушиваясь к голосам солдат с обеих сторон, пока стражники обыскивали лабиринт улиц и полуулыбок, переулков и проходов. В конце концов они добрались до конца системы трущоб, которые Ромагины так ловко спрятали в центре города за фасадом новых зданий, и вышли окнами на проспект нищих. В этот поздний час здесь было пустынно, повсюду валялись обрывки бумаги и кусочки еды, оставшиеся с того дня, когда бедняки собрались здесь, чтобы встретиться со священнослужителями, которые ежедневно раздавали милостыню. Тоэм снова втянул голову во мрак. “Одна проблема”, - сказал он. “Что?” “Охранник. На полпути вверх по кварталу. Он может обозревать большую часть улицы. Он увидит нас прежде, чем мы построим стену ”. “Я потеряла свой работающий лазер”, - сказала она. “Он где-то там”. “Нам это не понадобится, если ты будешь играть”, - ответил он, заметив зеленый блеск ее глаз. “Что ты имеешь в виду?” “Там есть выступ, очень похожий на тот, что в тюрьме, только шире, проходящий в дюжине футов над его головой. Если ты сможешь взобраться по стене здесь, зайти за угол и незаметно забраться на выступ снаружи, ты сможешь забраться выше него. Возможно, ты мог бы прыгнуть, сбить его с ног, сбить с толку, пока я не смогу добраться туда без телепортации. Я побегу, как только ты прыгнешь. Я попытаюсь вырубить его. ” Она выглянула из-за угла, осмотрела охранника и выступ. Все было так, как он сказал. Без комментариев она взобралась на стену переулка, как паук, плетущий свою невидимую сеть, ее ноги находили надежную опору в каждой трещине, неизменно продвигаясь вперед. Она медленно спустилась с потолка на улицу и затаила дыхание. Охранник не видел ее, поскольку его периферийное зрение было занято осмотром улицы, а не стен. Он стоял в пятидесяти футах от меня, держа винтовку на вытянутых руках. Она добралась до выступа и бесшумно двинулась вниз, идеально балансируя, ее крошечные ножки, похожие на гироскопы, дрожали, но всегда держались ровным килем. Тоэм напрягся, чтобы броситься в ту же секунду, как она прыгнет. Ему придется действовать быстро. Через несколько минут разрушающего нервы напряжения она стояла над охранником; взволнованная, она оторвалась от небольшого выступа цемента, как будто летела, а не падала. Она столкнулась со спиной Ромагина, ударив вперед ногами, опрокинув их обоих на улицу. Тоэм выбежал из своего укрытия. Его ноги двигались вверх-вниз, как поршни. Но когда он добрался туда, делать было нечего. Охранник был мертв. Аккуратные ряды следов от когтей рассекали его шею. Хлынула кровь. Его глаза были открыты и смотрели в замешательстве. У него не было времени закричать. Он поднял на нее глаза. “Давайте двигаться”, - сказала она, не отвечая на пристальный взгляд. Бейб вышел из тени. Мэйна и Тоэм первыми взобрались на стену, затем нагнулись и подняли Мутанта поменьше. Оттуда до переулка и решетки было совсем недалеко. На этих улицах еще не было охраны. Они бежали свободно, больше заботясь о скорости, чем о секретности. Они без происшествий добрались до решетки и теплой воздушной подушки. Когда они добрались до клетки, Корги бросился им навстречу, его глаза буйно переливались всеми оттенками желтого. “Мы уезжаем через три часа. Ромагины узнали о дате нашей атаки. Давление продолжается. Они могут вторгнуться в миры Федерации, чтобы убить нас. Старик будет здесь, чтобы вывести нас ровно через три часа. ” ЧАСТЬ ВТОРАЯ“НОВЫЕ СУДЬБЫ, НОВЫЕ ЖЕЛАНИЯ” XIII Они были охвачены жаром любви… Лежали голые на своей травяной подстилке в прохладной темноте хижины… Он перевернулся, чтобы поцеловать губы, которые, как он знал, были сладкими, мягкими и теплыми… И у нее не было лица… Он не был оторван, кроваво разорван в ярости, а просто исчез из существования. “Тарни—” - начал он говорить. Но ее имя тоже ускользало, растворяясь из его памяти… Он напрягся, пытаясь вспомнить лицо … Как будто одной лишь силой воли он мог отменить все, что боги сделали с их отношениями ... На мгновение показался рот с жадным языком. Но это было хуже, чем пустота — единственная гротескная черта на бесплодной равнине лица. Он перестал пытаться вспомнить. Он просто сбежал… Он выбежал из хижины, рыдая… Он бежал сквозь ночную прохладу, а над головой сияли звезды… Он бежал под грохот прибоя вдалеке… Он бежал под лунным светом, жалея, что не может выть… Он бежал сквозь кусты с янтарными листьями… Он бежал через оранжевые цветы, внезапно остановившись, чтобы прислушаться к чему-то. Что? Что это было? Что он услышал? Шипение. Животное, шипящее в кустах неподалеку… “Хорошо”, - сказал кто-то, тряся его за плечо. “Больше нет времени на сон”. Он встал с дивана, пошатываясь. “Мы встречаемся со Стариком через сорок минут на окраине города. Через пещеры есть проход, который приведет нас под городскую стену”. Глаза Корги все еще горели ярким румянцем. Он был взволнован быстрой кульминацией всей их многолетней работы, финишной чертой их многовековой гонки. Тоэм потянулся, сморгнул последние остатки сна с глаз. “Мне не терпится познакомиться с этим твоим Стариком”. “Настоящий человек, настоящий человек. Пойдем сейчас. Мы не должны опаздывать”. Они вошли в пещеры, где он впервые услышал пение Майны, где ее ненависть к нему расцвела, как гриб, появившись на несколько коротких мгновений. Она не сказала ему ни слова с тех пор, как они вошли в клетку после побега от охранников-ромагинов. Он был уверен, что она была встревожена тем фактом, что это по ее вине Бейб теперь носил руку на перевязи и залатал ее тяжелыми бинтами для заживления и гибкости. Корги и Майна возглавили игру, Фиш вел Провидца следующим, а Бейб и он сам с Ханком на плече замыкали шествие. Двигаясь мимо озера, огибая его берега, они некоторое время змеились вниз по фосфоресцирующим коридорам, затем повернули вверх и, наконец, оказались в прямом туннеле, в котором не было никаких глупостей. По оценкам Тоэма, до поверхности оставалось десять-двадцать футов, возможно, целых тридцать. Вес Ханка уже давил на него, вызывая пульсирующую боль в плече. Теперь у них не было флайбелта, который поддерживал бы их, и он принимал весь вес Мутанта на себя, без помощи ограниченных пластин для разгравитации и пропеллера в волшебном поясе. “Не намного дальше”, - сказал Ханк, чувствуя его дискомфорт. “Я не могу в это поверить”, - сказал Бейб, затягиваясь своим табачным цилиндриком. “Я не могу поверить, что мы наконец готовы к большому шоу”. “Хотел бы я, - сказал Тоэм, - понять, что это за большое шоу”. “Ты поймешь. Со временем ты поймешь”. Тоэм попытался вспомнить, как давно все это началось. Странно, но он не смог. Прошла ли неделя, месяц или год, он не знал. Все, что он знал, это то, что он прошел долгий путь от хижины до Джамбо и “извращенца”. Он пересек миллионы миль космоса и тысячи лет цивилизации. Каким-то образом его судьба оказалась связанной с этими полулюдьми. Вначале в его жизни было мало людей. Родители, девушка, которую он любил — или думал, по своей неопытности, что любил, — и несколько друзей из племени. Теперь в его жизни было много людей и полулюдей, на которых он прямо или косвенно влиял к лучшему или к худшему на протяжении всей жизни. Внезапно до него дошло с горько-сладким потрясением, что за эту неделю-месяц-год он убил столько же людей, сколько он знал всех вместе в своей предыдущей жизни. “Еще полмили”, - сказал Корги, бросив через плечо. До чего оставалось еще полмили? Что должно было произойти, когда мутанты соберутся вместе и сделают свое дело? Кто такой Старик? Что такое Грань? Хотел ли он быть частью этого, и позволили бы они ему, даже если бы он это сделал? Последняя мысль поразила сильнее. Он думал, что он им нравится — кроме Мейны, — но как он мог быть уверен? Можно ли судить об этих людях по обычным человеческим стандартам? Сама Мэйна сказала ему не навязывать ей свои нравы и ценности. Действительно ли они хотели мира во всем мире, или это было неким прикрытием для более масштабного замысла, который у них был в отношении вещей? Его разум был погружен в себя. Однако, что бы ни происходило, и что бы ни осталось позади, он не мог представить ничего, кроме того, что он извращенец. Их дело, по крайней мере, казалось справедливым, первое праведное дело или цель, которые он увидел в цивилизации. Лично его зацепили эти люди: забавный Малыш, рыба-автор песен, компетентный корги, несравненный Красавчик, возможно, даже Провидец теперь, когда он понял его… И в кустах послышалось шипение … “Вот и все”, - сказал Корги, когда все собрались вокруг него. Небольшая пещера зияла под углом кверху. Налетел свежий ветерок, взъерошил их волосы и защекотал ноздри свободой. “Давным-давно мы очистили вход в это ущелье, прорвались на поверхность. Запасной выход на случай чрезвычайных ситуаций. Он находится в нагромождении камней сразу за воротами. Примерно на тысячу футов укрытия нет. Помните, когда выйдете, бегите. Стены совсем рядом, и вы не хотите привлекать к себе внимания. Не делай из себя мишень" Затем он прокрался сквозь черноту, двигаясь удивительно быстро, если считать его безглазым, и продвигаясь нормально, если вспомнить, что у него есть радарные ячейки. Земля сыпалась горстями, но никаких признаков обвала не было. Майна пошла следом за Провидицей, пройдя мимо без предупреждения, слившись со стенами. Исчез. За ним последовала Фиш, затем Бейб, по его настоянию. Ханк и он были последними. Тяжело дыша, он пополз вверх. Он был благодарен за свое новое и сильное тело, потому что без него он никогда не смог бы сделать то, чего от него ожидали. Они разбили землю в груде камней, как и сказал Корги. Прямо впереди темнели заросли кустарника и деревьев. Он подумал, перенесли ли они деревья вместе с пещерами, затем решил, что нет. Дальше было много других зарослей, точно таких же, как эта, и они не перенесли бы их все. Возможно, в старом городе эти заросли кустарника и деревьев находились ближе к выходу. Тысяча футов - ужасно долгий путь, когда охранники были так близко. Он повернул голову, взяв Ханка за руку. с его помощью он мог посмотреть на стену, которая была всего в двухстах футах от него. Как только он достигнет деревьев, где сейчас ждали остальные, заросли скроют их отступление к месту встречи, выбранному Стариком. Это было единственное опасное место, это открытое пространство. Снова вздохнув, он преодолел камни и побежал, слегка выворачивая лодыжки в рыхлом песке. Но он бы сделал это — сделал бы, если бы какой-то гражданин не выходил тогда из ворот. Огромные порталы распахнулись, и вспыхнули прожекторы, показывая путешественнику дорогу. Свет осветил его и Ханка. Отчетливо. Ярко. Прошло менее полудюжины секунд, прежде чем вспыхнул более сильный свет и нашел его. Песок начал кипеть, когда лазерные лучи почти промахнулись мимо него. Кусты, казалось, были на расстоянии вечности. Прожекторы начали обмахивать кусты, на тот момент их было больше дюжины, выхватывая более темные формы, которые были корги, Бейб и другими. Лучи пронзили кусты, поджигая пустынную траву. Кустарник быстро вспыхнул, превратившись из крошечного язычка пламени в непроницаемую стену огня. Остальные убегали от него. Он увидел, как Мэйна упала на живот, прицелилась и выпустила луч прожектора. Еще один. Еще один. Он побежал, высунув язык из уголка рта, очень похожий на собачий. Он упал на песок рядом с остальными и вытащил свой пистолет. Ханк зажал одно из них в своем щупальце. Они стреляли. Время от времени он видел, как охранник отходит от стены, за которой он прятался. Однако большинство ромагинов находились за слишком хорошо укрепленными участками стены и слишком опасались лазеров, чтобы позволить себе легко пострадать. Майна неуклонно стрелял по огням, считая каждый выстрел, каждый выстрел делал их укрытие немного менее ярко освещенным. Но стражи стены искали источник ее луча, пытаясь определить точное местоположение. Каждый ее выстрел дополнял их базу для расчетов, помогал им ориентироваться в ней. Группа охранников прошла через ворота, линия фронта непрерывно стреляла, прикрывая их продвижение. “Беги!” Крикнул Корги, следуя своему собственному совету. Они выпрыгнули из песка и обогнули стену пламени, на мгновение воздвигнув барьер между собой и войсками. Но ромагины вскоре преодолели и ее. И вдруг они очистили его. Раздался крик. Тоэм повернулся направо и увидел Рыбу, хватающуюся за воздух, он размахивал руками, как будто плыл сквозь очень густую воду. Затем он упал, весь горя, перекатился несколько раз и затих. Тоэм посмотрел на свои часы. Сначала, казалось, ничто не фокусировалось. Затем его зрение прояснилось благодаря чистой силе воли. До прихода Старика оставалось еще десять минут. Он понял, что через десять минут, когда Видящий потерял голову во вспышке фиолетового света и рухнул на колени, будет слишком поздно. Намного. XIV Они находились за грядой песка, стреляя в толпу охранников-ромагинов, собравшихся в продуваемых ветром дюнах впереди. Тоэм знал, что это был всего лишь вопрос минут, пока офицеры не прикажут своим флангам рассредоточиться и окружить мутиков. И, что хуже всего, они были слишком в меньшинстве, чтобы что-либо предпринять. Где-то вдалеке рокот пустынного танкера неуклонно приближался, становясь все громче. Когда танкер встанет между ромагинами и мутами и начнет метать снаряды, они будут мертвы до последнего. Он понял, что охранники не будут рисковать собственными жизнями, когда такая смертоносная и эффективная машина, как танкер, может убивать за них. Майна плакала о Видящей и Рыбе. Это был первый раз, когда он видел, чтобы она плакала настоящими слезами. Корги проклинал приближающуюся артиллерию. Внезапно мысль об артиллерии напомнила ему о Джамбо Тэн. Где-то в его мозгу было извлечено воспоминание из хранилища и стерто. Маленькая лампочка связи в его ухе! Он поднес палец к мясистой доле. Луковица все еще была там, маленький комочек в жире. Он зажал ее двумя пальцами, раздавил, активируя химические передатчики. Мгновенно J-10 вылетел бы из песка, наводясь на луч. Восемьсот миль при максимальной скорости 24 000 миль в час. Это означало, что он будет там через — - он начал быстро подсчитывать… Но прежде чем он смог даже определить относительное время прибытия, он услышал рев мощных двигателей, завывание выдавливаемого воздуха, разрывающегося надвое, как старая, прогнившая занавеска. Ретро-ракеты выстрелили в сотне миль от него, осветив небо. Затем, внезапно, гигантская машина рухнула в сотне ярдов впереди, закрыв ему обзор большинства ромагинов. Крошечный звуковой прицел крутился вокруг, выискивая его голос, который он записал на кассеты своего банка памяти. “Сзади и справа”, - сказал он. “Убейте этих солдат”. Джамбо изменил свое положение. Ромагины, поначалу подумав, что это их собственная машина, каким-то чудом посланная им на помощь, встали и, смеясь, побежали к ней. Большинство прекратило хихикать, когда их первые ряды были расстреляны из лазерных пушек. Они повернулись, чтобы бежать. Но пушечные лучи и газовые снаряды разрывали песок и людей без разбора. Бронированный танкер, увидев гигантского робота, развернулся и попытался отступить. Он прошел дюжину ярдов, прежде чем лазерная пушка расплавила его в шлак. Мутики приветствовали. Бейб схватил Тома за шею и почти душил его одной рукой, одновременно нанося удары гипсом другой. “Твой?” Крикнул Корги. “Мой!” Он повернулся к Джамбо Десять, который сидел со всем оружием наготове. “Вольно”. Жужжание стихло. “Мы пройдемся до того места, где встретим Старика. Мы оставим этого Джамбо”, - взволнованно сказал Корги. “Он может нам понадобиться до того, как все это закончится”. “Эй!” Крикнула Мейна, указывая на сани, которые низко проплыли от ворот. На них была одинокая фигура. Маленькая. Когда он подошел ближе, Тоэм смог разглядеть, что это был мальчик с белыми глазами, альбинос, который не хотел быть альбиносом. “Томм!” Крикнул Ханк. “Прикажи Джамбо—” Но тогда не было Джамбо. В течение одной доли секунды для Тоэма ничего не существовало, затем: Молния разбилась вдребезги! Еще один уничтожен! И еще один! И из тумана их озоновых облаков появилась она, безликая, двигающаяся легко, грациозно, крадущаяся… Но без лица… И без названия… Он сосредоточился на ее лице, на том, каким оно должно быть, на том, как, он знал, оно должно выглядеть… Зеленые глаза… Зеленый, зеленый, зеленог-зеленый… Губы, наполненные сладостью: крошечный розовый язычок облизывает маленькие зубки в знак страсти.… Шипение… Раздался крик, который не был частью этого. На мгновение сон прояснился, и он почувствовал, что снова обретает контроль над своим телом. Затем сон сковал его сильнее, чем когда-либо: Молния разбилась вдребезги! Еще один уничтожен! И еще один! Шипение… Он положил руки на ее груди, посмотрел в ее безликое лицо… Еще один крик. На этот раз он был очень близко. На самом деле у него в ухе. На мгновение мир снова открылся. Белоглазый мальчик стоял на коленях на земле, рядом с ним перевернулись санки. Щупальца Ханка пульсировали, шевелились. Ханк кричал! Молния разбилась вдребезги! И еще одно! Она пришла из тумана.… Он хотел нарушить— Крики Ханка были всего лишь прелюдией к последнему крику мальчика. Он охватывал все диапазоны крика. Он вибрировал на каждом децибеле. Это был миллион миллиардов криков, несущихся из пустоты, разбивавшихся о камни в его ушах… Молния разбилась вдребезги! Голая, она— Но сны не давали покоя. Они отступали, как прилив, с каждым разом слабее, приходя все реже и реже. Он хотел, чтобы Ханк перестал кричать. Молния— И из тумана— Обнаженная, она повернулась и— И еще один— Крик всех голосов прекратился, а вместе с ним прекратились все обрывки кошмара, все остатки сна. Он неуверенно огляделся. Остальные тоже только-только приходили в себя. Полдюжины танков с грохотом катились по песку, приближаясь к экрану, который, как они думали, все еще устанавливал мальчик. “Обстреливай их!” - крикнул он Джамбо. Подняв стволы и пусковые трубы, робот запустил в танкистов скорострельными гранатами и газовыми снарядами, превратив их в пепел, разрушив городскую стену и оттеснив остальных охранников обратно в сердце столицы, подальше от стен. Он почувствовал, как щупальца Ханка начали ослабевать. Впервые с тех пор, как мальчик напал, он повернул голову, чтобы посмотреть на Мутанта. С его губ стекала кровь. Тоэм опустился на колени и, подняв Ханка, осторожно положил его на землю. Остальные собрались вокруг. Веки Ханка отяжелели, закрыв половину его глаз. Кровь сочилась у него изо рта, из обоих ушей. Он был бледен. Он умирал. Тоэм почувствовал, как подступают слезы. Фиш ничего не значил для него. Фиш был замкнутым, одиночкой. Для Видящего это было благословением — то, что называется смертью. Но Ханк… Он хотел пробраться сквозь развалины города и перерезать горло каждому стражнику, которого увидит. Ярость кипела в нем, разжигала его самые низменные чувства. И он все еще плакал; несмотря на всю ярость ненависти, нежность все еще поднималась на поверхность. Кровь более ровным потоком потекла из губ. “Красавчик, боже мой, кто это был?” “Он был уже не тем мальчиком”, - хрипло сказал Ханк. “Кто?” “А… Выродок”. “Но он работал против нас!” Ханк кашлял красными сгустками, хрипел. “Томм, ты можешь представить мутанта, родившегося без тела? Нет, я не брежу. Остальные поддержат меня. Рожденный без тела, как разум, как чистая сущность без телесной оболочки. ” “Я не понимаю”. “Белые глаза всегда похожи друг на друга, всегда одинаковы. Он живой создатель снов, психоделический наркотик. Он создает свою псевдоплоть, тело, которое мы видим, из грубой силы мужских желаний. Похоже, похоть - самая сильная из основных человеческих эмоций. Настолько силен в некоторых мужчинах, что Белые Глаза могут превратить его в тело, забрать энергию этих мыслей и создать оболочку из материи. Когда-то у мужчин было влечение к еде, которое было их самым сильным образцом мышления, но сейчас никто не голоден. Когда-то это было чувство самосохранения, но оно уже не так сильно . Мертвеца часто можно восстановить. Смерть не всегда постоянна. Когда-то это была семейная любовь. Но она давно умерла у большинства людей, поскольку наш современный мир поощрял любовь к себе. Так что теперь это похоть. Белоглазые - осязаемые создания похоти. Когда кто-то рождается, мужчины стекаются в утробу матери, чтобы дать ему плоть в обмен на его реалистичные мечты. ” Он снова закашлялся кровью. Он закрыл глаза и некоторое время дышал легко. Джамбо все еще обстреливал стены. “Мальчик одевается в их желания. Но форма всегда — всегда одна и та же.” Тоэм посмотрел на остальных. Майна плакала. Возможно, это был корги: желтый цвет сильно отличался от того, что Тоэм когда-либо видел на пятнах радара. Возможно, это были слезы. “Очень жаль ... насчет… Тарнили”, - сказал Ханк. “Очень жаль, Тоэм”. И затем он ушел: такой же мертвый человек, как когда-либо делал вдох. Тоэм узнал в этом строчку из какого-то стихотворения, которое он выудил из книг в недрах Тригги Гопа. Он убрал руку с залитого кровью подбородка и встал. “Нам лучше уйти”, - внезапно сказал Корги, отворачиваясь от останков Ханка. “Они вызовут тяжелую артиллерию”. Тоэм приказал Джамбо следовать за ним. Они тащились по пустыне, внезапно почувствовав сильную усталость во всех своих костях хорошей и неправильной формы. “Он здесь”, - наконец сказал Корги, немного просветлев. “Старик”, - благоговейно прошептал Бейб в качестве объяснения. Тоэм мог видеть среди черных теней деревьев большую тень того, что казалось кораблем. Портал с жужжанием открылся. Они вошли. “Добро пожаловать”, - сказал Старик. Тоэм ахнул. “Боже милостивый, Тригги Гоп!” XV “Кто еще?” - донесся голос от стен. "Будь я проклят!” “Я сомневаюсь в этом. Остальные?” “Мертв”, - сказал Корги ровно и так быстро, как только мог. Казалось, он не хотел зацикливаться на этом. На минуту воцарилось молчание, прежде чем Тригги заговорил. “Это случается. Это случалось с другими из нас и случится снова. Однако мы должны помнить причину. На самом деле, у всех нас может быть шанс умереть за правое дело. Ромагины обнаружили через свою разведывательную сеть, что огромное количество мутиков проникают на миры Федерации неизвестными способами. Они не обнаружили, что я и есть тот неизвестный транспорт. Но их подозрения возбуждены. Они положили глаз на Колумбиаду, где сосредоточены наши самые большие силы. В любой момент они могут напасть в попытке уничтожить как можно больше нас, прежде чем мы сможем сделать свой ход, ” “Что нам делать?” Спросил Корги. “Я предвижу девяносто процентную вероятность того, что они нападут”. Все нахмурились. “Это нехорошо”, - вздохнул Тригги. Корги продолжил: “Однако, и это странно, похоже, что вероятность их успеха составляет всего тридцать пять процентов”. “Ты уверен?” Спросил Тригги. “Позитив”. Все плюхнулись на диваны. Там также было десять нормальных людей, сочувствующих мутантам из столицы — десять из трех миллионов, которые действительно могли что-то сделать с несправедливостью, которую они видели. “Мы совершаем трансфер через четыре часа”, - объявил Тригги. Послышались вздохи и возбужденный ропот. “Но готовы ли мы?” Спросила Мейна. “Да, милое дитя. Ты - последняя эвакуированная колония. Из-за твоей идеи о полном перемещении вселенной, которую предложил твой Красавчик, ты будешь моим персоналом для проведения операции ”. Все улыбались. “Теперь, пожалуйста, пристегнитесь. Тоэм, ты приходишь в главную комнату и пристегиваешь гипноучителя. В ваше отсутствие я подготовил набор кассет с полным опытом, работая с нуля. Они обходятся без лексики и взывают ко всем чувствам. Они должны объяснить вам все это ”. Он встал. “Я надеюсь на это”. “Они будут. Я уверен в этом. Идеальная работа - даже если я сам так говорю”. Пока остальные пристегивались, Тоэм вышел и нашел гипноучителя. Он был пристегнут до того, как раздался взрыв. Записи были очень хорошими. Он шел над вселенными, глядя на каждую сверху вниз. Он не задавался вопросом, где могла находиться его наблюдательная точка, но наблюдал за тем, что показывали, с целеустремленностью, которая могла быть только гипносуггестией. Он понимал, что каждая вселенная (а их было бесчисленное множество триллионов) была всеобъемлющей и бесконечной, и все же каждая вселенная была отделена от других стеной, вполне определенным барьером, получившим название "Грань". Одну вселенную отделял слой молекул от соседних. Фактически, этот слой был одна молекула , простирающаяся во всех направлениях до бесконечности, хотя никогда не разделяющая пополам другую молекулу оболочки. Он увидел, что мутики были способны различать эту область, видеть ее естественным образом почти так же, как он видел ее сейчас. Они могли найти свою собственную вселенную в этой бесконечной процессии. Разум мутика мог исказить молекулу оболочки, растянуть ее в тонкий слой и разорвать, создав портал в соседнюю вселенную. Они могли бы охватить свою собственную вселенную полями своего разума, вырвать ее из ниши и заставить двигаться сквозь разрыв. Если бы они старательно сосредоточились на том, чтобы не охватывать миры Ромагин и Сетессин, эти области остались бы позади. Вселенная мутиков, однако, не столкнулась бы с соседней вселенной по другую сторону молекулы рва, когда она проталкивалась бы сквозь нее, поскольку эта соседняя вселенная столкнулась бы с молекулой оболочки на ее противоположном конце и протиснулась бы в третью вселенскую плоскость. Третий почти одновременно перешел бы в четвертый; четвертый - в пятый, пятый - в шестой. Началась бы бесконечная цепочка. Процесс естественного переноса вселенных никогда бы не закончился. Негативных последствий не будет, поскольку процесс не был замкнутым кругом, который в конечном итоге замкнулся бы сам по себе. Мутики хотели охватить всю свою собственную вселенную, кроме воинственных миров, таким образом, увеличив арендную плату на девяносто девять и девять десятых процента. Промежутки, где были мирные миры, будут (?) пусты в старой вселенной, а места, где были воинственные миры, будут промежутками в новой вселенной. Это было похоже на операцию по удалению раковых опухолей — в данном случае миров — и оставило их позади. То, что случилось с ромагинами и Сетессинами в той огромной пустой вселенной, их не волновало. Возможно, жестоко, но разве оно того не стоило для всех тех нейтральных народов, которые были втянуты в восьмисотлетнюю войну? Все это было показано ему не на словах, а в мысленных картинах, в мыслеобразных концепциях, которые он мог воспринять всеми органами чувств. Наконец-то он понял. “Ну?” Сказал Тригги Гоп, когда вышел из гипнообучения. “Теперь все ясно”. “Ты с нами?” Он улыбнулся стенам, откуда за ним должны были наблюдать камеры. “Конечно”. “Я рад. Я был заинтригован тобой при нашей первой встрече. Когда я узнал, что ты из группы Корги, я не был удивлен. Не совсем. На самом деле, я был так заинтригован вами, что начал писать опус о ваших подвигах. Я ожидаю получить от вас полный отчет, чтобы я мог поработать над стихом, как только мы доберемся до новой вселенной и этот великий труд будет завершен ”. “Героический эпос?” “Что-то в этом роде”. “Ты знаешь, что мои поиски так и не увенчались успехом”. “Что ж, посмотрим”. “Этого не произошло. Провал”. “Время лечит все раны. А пока оставайтесь пристегнутыми. Мы приземляемся на Колумбиаде через несколько минут. Я должен заняться этим сейчас ”. Тоэм откинулся на спинку стула. Вся концепция была ошеломляющей. Мутики пытались перенести столицу Базы II в другую вселенную. Но они обнаружили, что проще перенести всех, кроме ромагинов и Сетессинов! Он все еще не мог понять всего этого. Но теперь это что-то значило. Он видел, как война и ее создатели сдерживали целый народ — мутиков — и разрушили жизни еще миллиардов людей. Прекращение войны, безусловно, было благородным жестом. Он хотел участвовать в этом. Это было то, ради чего стоило продолжать жить. И шипение в кустах … Заполнение пустого лица … Ретро-ракеты выстрелили, сотрясая библиотеку… Время приближалось быстро… XVI “Вы, сэр, вон там”, - сказал Корги, указывая через комнату, полную Мутиков, на пустой стул рядом с Мейной. “Рядом с ней?” “Почему бы и нет?” “Она ненавидит меня каждой клеточкой”. Корги саркастически улыбнулся. “Конечно”. “Она согласна. Пожалуйста, посадите меня в другое место”. “Ты действительно веришь—” “Послушай, Корги, она разорвет меня на куски, если я к ней приближусь”. “Ты дурак”. “Слушай, не называй меня так. Теперь очередь за всеми, так что заткнись”. Корги схватил его за руку. “Нет. Ты дурак. Ты дурак, что не видишь, когда кто-то влюблен в тебя. Конечно, твоя Тарнили никогда не смотрела на тебя так, как Мейна.” Тоэм неуверенно наморщил лоб. “Я—” “Ты дурак. Я скажу это снова: ты дурак”. “Нет. Послушай, она сказала, что я не понимаю—” “А ты этого не сделал. Ты не понял, что ее учили сражаться с нормальными людьми, считать себя лучше, а вместо этого она влюбилась в одного из них. Все ее ценности и нравы были нарушены. Она боролась с тобой, чтобы поддержать себя, свои собственные убеждения, которые рушились в твоем присутствии. Она влюбилась — ну, с первого взгляда. Но все, о чем ты мог думать, это найти Тарнили. Ты когда-нибудь говорил Мейне, что любишь ее?” “Нет!” “Но ты это делаешь, не так ли?” Он пытался отрицать это, но не мог подобрать слов. “Она хотела быть уверенной, что ты понимаешь нас, потому что, если бы ты действительно понимал, это оправдало бы ее любовь. А теперь иди и сядь рядом с ней. Время пришло ”. Он мгновение колебался, затем направился через комнату. В каждой камере живота Тригги Гопа были мутанты. Их было две тысячи. Остальные их номера были подключены электронным способом к Старику. Момент настал. Он тяжело опустился в кресло, посмотрел на нее. “Удачи”, - сказал он наконец. “Спасибо тебе, Герой Тоэм”. “Ради бога—” Но его прервал Тригги. “Хорошо, давайте подготовимся. Возможно, у нас нет времени, но мы можем попытаться. И если мы добьемся успеха сегодня, давайте не будем забывать, что именно Ханк, храбрый и умный человек, умер за нас и дал нам этот план. Теперь первый этап. ” Тоэм оглядел странное скопление людей с двумя головами, грациозных нимфеток с глазами, которые постоянно меняли цвет, крылатых людей. Это была чудесная фантасмагория. Как единое целое, они погрузились в транс. Последнее слово, которое произнесла Мейна, было: “Тоэм”. Он посмотрел на ее полные губы, когда они сомкнулись во сне. Возможно, Корги был прав. Возможно, он был величайшим дураком, спустившимся по космическим трассам за тысячу лет. Он положил руку ей на плечо, хотя она этого не чувствовала, и ждал. “Этап второй”, - сказал Тригги Гоп. В мутиках не было заметных внешних изменений, но Тоэму показалось, что он почувствовал духовное отдаление. “Томм!” Тригги огрызнулся своим проволочным ртом. Он сел прямо. “Что?” “Ромагины. Боже мой, десять их громадин приближаются к Колумбиаде. Они найдут нас прежде, чем мы сможем действовать ”. “Я мог бы повести их в погоню за дикими гусями с Джамбо Десятым”. “Возьми ее с собой”, - сказал Тригги. “Но—” “Она бы не хотела, чтобы ты уходил без нее. Ей не нужно было спасать тебя на Базе II. Остальные уходили раньше. Они ушли бы до того, как вас подвергли пыткам, до того, как вы смогли бы сообщить полиции об их местонахождении. ” У него непроизвольно отвисла челюсть. “Все знали, кроме меня”. “Ты был особенным дураком. Теперь двигайся”. Он поднял хрупкую девушку-кошку и отнес ее в комнату с ожидающим Джамбо. Если бы это была смерть, а это казалось вероятным, она не была бы одинокой. “Третья стадия”, - сказал Тригги позади. Они дрейфовали, как смертоносные семена, над Колумбиадой, осматривая планету внизу. Tohm вывел J-10 из-за горизонта и приблизился к ним сзади. Они были слишком заняты поиском конгрегации мутиков на Колумбиаде, чтобы сканировать пространство. Он открыл свою мозольную систему, чтобы прослушать все, что они говорили. Если бы они не были укомплектованы ромагинами и управлялись органическим мозгом, он не был бы так быстр в бою, как они. Но у него было преимущество внезапности. Он присоединился к их строю с тыла и вооружил все семь ядерных ракет. Ему придется быстро сократить шансы. “ОНИ У МЕНЯ. МЕРИКИВ СИТИ. Я ДУМАЮ, ЭТО ПЛАВУЧАЯ БИБЛИОТЕКА ”. “ЗАГОВОР ФЕДЕРАЦИИ!” - сказал другой. “МЫ ЗАКРОЕМ—” Ждать не было смысла. Каждая секунда приближала их к Тригги, и это было именно то, что он должен был остановить. Он установил каждую ракету на цель в разных точках строя, нажал кнопку "Все готово" и содрогнулся от сотрясения. Произошла ослепительная вспышка, когда взорвались семь ядерных зарядов. Но он исчез так же быстро, как и появился. Семь гигантских роботов были разнесены в пыль прямыми попаданиями, а еще один был раздавлен, оказавшись между двумя взрывами. Двое других все еще были ошеломлены переменой событий. “КТО ОСТАЛСЯ! КТО ОСТАЛСЯ!” - рявкнул командир Джамбо. “КТО ВЫ ДВОЕ?” “ЭТО САНГЕЛИТ”, - сообщила вторая машина. Он не мог терять времени. Он не знал, под каким именем сообщать о себе, поэтому он взорвал Сангелит из своей лазерной пушки, проделав дыру в прочной шкуре в зону питания. “ОТСТУПНИК. БОЖЕ МОЙ, ОТСТУПНИК!” - кричала командная машина. Луч метнулся в Тоэма, промахнулся, дикий, как сам Ад. Мэйна застонала на сиденье рядом с ним. Он потянул назад ручку погружения, повел "Джамбо" вниз. Но недостаточно быстро. Луч попал в визорные камеры, взорвал их, ослепив корабль. Ему придется полагаться только на радар. И внезапно это стало плохо, потому что появилась дюжина новых вспышек, приближающихся из глубокого космоса. Одинокий Ромагин получал помощь. И если эти новички наблюдали за битвой с помощью радара, они знали виновную сторону. Он протянул руку и погладил шелковистые волосы прекрасного создания, сидевшего рядом с ним. Далекие вспышки становились все больше. Он не мог бороться с ними лазерной пушкой, не тогда, когда у них было по семь ракет у каждого. Пока он думал о ракетах, на экране появились три точки поменьше, которые быстро приближались. Теперь оставались считанные секунды. Он отстегнул ее ремень безопасности и привлек к себе на колени. Он только хотел, чтобы сейчас она была в сознании и сказала ему, что он был дураком. Он снова посмотрел на экран как раз в тот момент, когда ракеты и гигантские роботы полностью исчезли… XVII Желудочно-кишечный тракт Тригги Гопа наполнился дикими аплодисментами. Он отключил большую часть своих аудиорецепторов, чтобы не испытывать мозговой боли. Роботы-ищейки, которых они разместили в космосе, докладывали о районах, где находились миры Ромагин и Сетессин. Они ушли, остались позади. Но, в отличие от всех ожиданий, некоторые из этих локаций были заполнены новыми мирами. Очевидно, пробелы в их вселенной были заполнены соответствующими остатками из вселенной, которую они вытеснили с этого плана. И если верить фильмам о роботах-ищейках, эти планеты были населены не нормальными людьми, а мутами. Естественными, эволюционировавшими мутами, а не вызванными радиацией. Один из новых глобусов был населен настоящими сатирами! Другой - моряками и русалками. Он хотел бы, чтобы Фиш была жива. Они пришли, уроды, в мир, где уроды были нормой. Они принадлежали этому месту. Он еще раз попытался связаться с Джамбо Десятым. На этот раз пришел ответ. “Алло?” “Тоэм, почему, во имя всего святого, ты мне не отвечаешь? Я звоню уже больше двух часов!” “Во-первых, - сказал Тоэм, - что случилось с теми ракетами и Джумбосами?” “Я проинструктировал остальных не окружать их, когда мы совершали перенос. Они остались в старой вселенной”. Тишина. Если не считать мурлыкающего звука, похожего на шипение животного в кустах… “Томм!” “А?” “С вами обоими все в порядке?” “Конечно. У нас все в порядке”. На заднем плане послышались шипение и хихиканье. Шипение, очень похожее на кошачье. Хихиканье, очень похожее на хихиканье молодой девушки. “Послушай”, - сказал Тригги. “Ты собираешься жениться на ней?” Смех на другом конце провода. Тоэм говорил долго. “Да. Но я не понимаю, какое тебе до этого дело, Тригги”. “Будь я проклят! Это, конечно, это мое дело. Она моя дочь!” “Твоя дочь—” - начал кричать голос, прежде чем Тригги Гоп прервал связь. Он хихикнул. Последнее слово осталось за ним, и это его порадовало. Он тщательно подготовился к тому времени, когда они приземлятся. Он устроил потрясающую вечеринку с пирожными, винами и крошечными бутербродами. Но пирожные зачерствели, вино выдохлось, а бутерброды испортились, потому что их не доставали в течение десяти дней. Дин КунцРИКОШЕТ ДЖО 1ПЕРЕМОТКА ВПЕРЕД Такая теплая, как май в марте, суббота началась на легкой ноте, с полезной работы и обещания романтики, и Джо никогда не мог себе представить, что всего через несколько часов наступит самый мрачный момент в его жизни. Была старая песня, которая не раз становилась хитом за эти годы, дважды еще до рождения Джо. Сейчас он вспомнил о ней: “Ты всегда причиняешь боль тому, кого любишь”. Его глаза наполнились слезами, когда он застрелил ее. 2ОБЫЧНЫЙ ДЖО Ничего примечательного не происходило с Джо Манделем до той зимы, когда ему исполнилось восемнадцать, когда в течение одного дня с ним произошло больше интересных, странных и опасных событий, чем большинство людей переживает за всю жизнь. Прожив столько спокойных лет, свободных от невзгод, он был плохо подготовлен к встречам с теми, кого его бабушка по материнской линии, Дульси Рокуэлл, называла “Преданными практиками Зла”, или DPE. Ни высокий, ни низкорослый, Джо был ростом пять футов десять дюймов в одних носках и чуть ниже, когда ходил босиком. Ни толстый, ни худой, он весил сто шестьдесят фунтов. Каштановые волосы. Карие глаза. Ни красавец кинозвезды, ни отвратительно уродливый, у него было приятное лицо и обаятельная улыбка. Он всегда носил джинсы и футболки, за исключением тех случаев, когда надевал джинсы и фланелевые рубашки. Джо всем нравился, и никто его не ненавидел. Его мать умерла от рака так давно, что он ее совсем не помнил. Его отец любил Джо настолько, насколько тот был способен, но, будучи сдержанным человеком, не склонным к сильным эмоциям, он чаще выражал свою любовь похлопываниями по голове и ласковыми улыбками, чем поцелуями и экстравагантными признаниями в преданности. Бабушка Дульси часто целовала Джо в лоб или щеку и говорила, что любит его “до полусмерти”, что ему всегда казалось странным способом выражения любви. Но бабушка Дульси была тем, кого его отец называл “характером”. Если эпатажность была наследственной чертой, то Дульси, очевидно, унаследовала все то, что было присуще трем поколениям семей Мандел и Рокуэлл. Джо жил в Литтл-Сити, который был назван в честь его основателя Томаса Литтла. Литтл-Сити на самом деле не был городом. Он был больше похож на большой городок с двадцатью тысячами жителей. Когда Томас Литтл основал это место, там проживало менее четырехсот человек, но он был человеком с большими мечтами и безразличием к правде. В субботу, одиннадцатого марта, с этим обычным Джо начали происходить интересные вещи. В течение недели он посещал занятия в Младшем колледже Литтл, который, по словам бабушки Дульси, назывался “глупым избыточным названием”, где он начал готовиться стать либо учителем английского, либо рекламным копирайтером, либо, возможно, нищим романистом. Он еще не был уверен в своей карьере, хотя и знал, что не хочет быть дантистом, как его отец, потому что слишком пристальное изучение чужих ртов мешало ему. По выходным Джо читал романы или работал над тем, который писал, но в субботу утром, когда его жизнь изменилась, он занимался волонтерской работой в Центральном парке. Джо был благодарен за то, что вырос в таком тихом, очаровательном городке, как Литтл Сити. Чтобы выразить свою благодарность, он часто отдавал свое время помощи местной организации "Волонтеры за лучшее будущее". Бабушка Дульси сказала, что "Добровольцы за лучшее будущее" звучали как взвод путешественников во времени, отправляющихся в 2100 год сражаться на войне против захватчиков с другой планеты. На самом деле они в основном собирали мусор. Центральный парк находился не в центре Литтл-Сити, а в западной части города, за публичной библиотекой. По опыту Джо, его сограждане были в основном тихими и приятными, как и город, но на удивление многие из них также были огромными мусорщиками. Команда из шести добровольцев, каждый из которых был вооружен прочным пластиковым мешком для мусора и палкой с гвоздем на конце, разбила парк по кварталам, чтобы избавить его от оберток от шоколадных батончиков, выброшенных бумажных стаканчиков, пустых сигаретных пачек, смятых пивных банок и бесконечного разнообразия другого мусора. На дежурстве был новый доброволец, поразительно красивая девушка по имени Порция. На нее было так приятно смотреть, что Джо дважды ударил себя ножом в левую ногу, когда подумал, что подцепил немного мусора, хотя ни одна из ран не была достаточно серьезной, чтобы потребовался укол от столбняка. У него не было намерения приглашать Порцию на свидание. Она была такой хорошенькой, такой сексуальной и такой элегантной, что вряд ли стала бы встречаться с парнем, который не знал, кем ему быть - учителем английского или нищим писателем. Хотя он понятия не имел, что его жизнь вот-вот перевернется с ног на голову, наизнанку и шиворот-навыворот, перемена произошла в одно мгновение, когда он поднял пустую пинтовую бутылку из-под рома, чтобы выбросить ее в мешок для мусора. Джо по большей части говорил тихо, хотя и повысил голос, когда сказал: “Корветт!” В десяти футах слева от него Порция оторвала взгляд от пустой упаковки из-под презервативов, проткнутой концом палочки для мусора, и спросила: “Корвет?” Джо не мог объяснить, почему он произнес это слово с такой силой, или почему он вообще его произнес. Тем не менее, он мог бы воспользоваться моментом, чтобы завязать разговор с девушкой, но этого не должно было случиться именно тогда. Что должно было его удивить: он бросил пустую бутылку из-под рома в пакет для мусора, бросил пакет и побежал в сторону библиотеки, подняв свою палку для мусора, как пику воина. Он не знал, куда мог направиться, но его замешательство не заставило его остановиться. Он чувствовал себя обязанным идти туда, куда вели его ноги, как человек, одержимый демоническим духом, которого гоняют туда-сюда, за исключением того, что не было ни запаха серы, ни ругательств на латыни, ни ощущения, что его занимает что-то злое или даже порочное. На самом деле это оказалась улица за библиотекой, где он остановился рядом с припаркованным спортивным автомобилем. Красный "Корвет". Джо восхищался Corvettes, но он не хотел ни одного. Машина казалась ему слишком броской. Он ездил на подержанной Honda. На этом странности могли бы закончиться, если бы он не почувствовал себя обязанным прикоснуться к Corvette. Когда он взялся за нее, у него вырвались два слова — “Автобусная остановка!” — и он снова тронулся с места. Он выбежал на улицу, в середине квартала. Завизжали тормоза и заревели клаксоны, поскольку автомобилисты пытались его не сбить. Он получил несколько предложений на языке пальцев, настолько грубых, что подумал, что водители, должно быть, из другого города. Перейдя улицу, он повернул на восток и поспешил мимо ряда причудливых магазинов. Литтл Сити был популярным туристическим направлением отчасти из-за множества специализированных магазинов и необычных покупок, которые они предлагали. Автобусная остановка находилась в конце квартала. Никто не сидел на скамейке и не стоял в ожидании. Так же, как он коснулся "Корветта", Джо почувствовал необходимость положить руку на сиденье скамейки запасных, в результате чего он снова невольно произнес: “Крысы!” Хотя его замешательство не уменьшилось, а даже возросло, Джо оставался достаточно трезвым, чтобы распознать закономерность в этих событиях. Его переполняло отвращение при мысли о том, что в следующий раз ему придется найти и схватить крысу. Здесь следует сказать, что во время этого странного испытания Джо Мандель ни разу не усомнился в своем здравомыслии. Он не был и так напуган, как могло показаться, что он должен был быть. Он чувствовал правильность того, что делал, хотя изумленным наблюдателям это казалось неправильным. Он прекрасно понимал, что другие пешеходы смотрят на него с удивлением и недоумением, хотя никто не вызвал полицию и не предупредил его, чтобы он отступил, когда он бегал туда-сюда со своей палкой для мусора. Во-первых, он был здоровым молодым человеком с обаятельной улыбкой, которая как бы застыла на его лице во время этого приключения, а во-вторых, он держал гвоздь направленным ввысь и явно никому не угрожал. Без сомнения, некоторые люди думали, что он просто выполняет обязательство по борьбе с дедовщиной перед студенческим братством или что он отстает в росте перед аудиторией YouTube. В маленьком - и, надо сказать, причудливом —магазинчике, торгующем произведениями искусства из стекла и керамики, на витрине были выставлены керамические мыши, вылепленные вручную, обожженные и расписанные вручную, а не крысы, весьма симпатичные, во всевозможных костюмах и сценах. Джо увидел отпечаток мужской руки на оконном стекле и понял, что должен положить на него руку, хотя крупный отпечаток выглядел маслянистым и нечистым. При контакте он заявил: “Черт!” - и поспешил дальше. Мыши не были крысами, и они даже не были мышами из плоти и крови, но Джо, тем не менее, боялся, что грязь, к которой ему вскоре придется прикоснуться, окажется настоящей. На углу он развернулся на девяносто градусов, почти не сбавляя скорости, затем пробежал четверть квартала до бесплатной общественной парковки и помчался среди машин, пока не обнаружил пожилую женщину, которую сбили с ног. Свирепый мужчина склонился над ней, пытаясь вырвать сумочку у нее из рук, что ему удалось сделать как раз в тот момент, когда появился запыхавшийся Джо. Своей палкой для мусора Джо, не колеблясь, уколол руку нападавшего. Вор вскрикнул: “Черт!” — и выронил кошелек. Хотя Джо Мандель обладал замечательным чувством гражданского долга, он выполнял его в основном с помощью добровольцев во имя лучшего будущего, а также тем, что никогда не мусорил, никогда не парковался в красных зонах и своевременно и без жалоб оплачивал штрафы за посещение библиотеки. Он никогда не думал о том, чтобы стать мстителем в поисках преступников, которым можно помешать. Теперь, когда он оказался именно в такой ситуации, ему не очень нравилось находиться там. Его средний рост и среднее телосложение, приятное лицо и обаятельная улыбка казались неадекватными в противостоянии с похитителем кошельков, который был ростом около шести футов одного дюйма, весом сто девяносто фунтов и с большими руками. Под маслянистой массой зачесанных назад волос у преступника было зверское лицо, изо рта пахло ромом, а в глазах светилась жажда убийства. Откуда взялся этот большой нож, Джо сказать не мог. Парень, казалось, достал его из воздуха, хотя он, должно быть, был в одном кармане или в другом. В конце концов, если бы он был достаточно хорошим фокусником, чтобы заставить складные ножи появляться из ниоткуда, ему не нужно было бы сбивать с ног пожилых дам, чтобы раздобыть денег на выпивку. “Ты выводишь меня из себя, красавчик”, - заявил похититель сумочек. Джо сказал: “Извини, но я должен был”. “Знаешь, что я делаю с людьми, которые меня бесят?” “Я могу себе это представить”. “Я выпустил им кишки”. Джо серьезно сомневался, что этот подонок вырезал кишки всем, кто его разозлил, потому что он выглядел как парень, который будет злиться на кого-то каждые полчаса. Никому не могло сойти с рук публичное потрошение больше, скажем, двух или трех раз. Тем не менее, Джо бросило в пот, когда бандит рванулся вперед с ножом, который, казалось, был любовно отточен до бритвенной остроты. Он отпрыгнул назад и ткнул в своего противника палкой для мусора, остро осознавая, что вооружен неадекватно. Похититель сумочек рассмеялся и сделал ложный выпад влево, затем ложный выпад вправо, подбираясь все ближе. Но он подавился смехом и отшатнулся назад, когда еще одна палочка для мусора пролетела по воздуху и застряла у него в горле. Он выронил свой складной нож, вытащил из себя копье с наконечником из гвоздя, бросил его и убежал, давясь и отплевываясь. Прелестная Порция прошла мимо Джо, пинком отправила складной нож в ближайший ливневый сток и спросила пожилую женщину: “С вами все в порядке, миссис Кортленд?” Когда пенсионерка поднялась на ноги, она сказала: “Да, дорогая. Я думаю, он был обычным преступником”. “Я тоже так думаю, раз набрасываюсь на тебя вот так публично. Но тебе лучше быть осторожным ”. Порция положила руку на плечо Джо. “Кстати, это Джо Мандель. Джо, это Ида Кортленд.” “Спасибо вам за то, что вы такой храбрый, молодой человек”, - сказала миссис Кортленд. Он покраснел. “На самом деле, это было не так. Я просто вроде как попал в тот момент”. Ида Кортленд сказала Порции: “Я запрошу описание этого хватающегося за кошелек ублюдка, чтобы шеф полиции мог попытаться найти его и определить, такой ли он заурядный человек, каким кажется”. 3МОРОЖЕНОЕ И БОЛЕЗНЕННАЯ ПОТЕРЯ Городской совет и многие владельцы бизнеса Литтл Сити, признавая, что мир с каждым годом становится все более мрачным и неблагополучным, работали вместе, чтобы предоставить озабоченным туристам место назначения, которое напоминало бы им о гораздо более ранней эпохе. Поэтому на главной улице, под деревьями джакаранды и пальмами, вдоль мощеного тротуара, среди причудливых магазинчиков, изысканных галерей и чудесных маленьких кафе, была даже солодовая лавка с декором 1950-х годов и официантками в белой униформе, розовых шляпках и розовых туфлях. Даже самому критичному взгляду каждая деталь заведения казалась исторически верной — за исключением того, что на столах не было пепельниц. И Джо, и Порция продолжили бы свое приключение с более укрепляющим напитком, если бы были в том возрасте, когда они пили, но поскольку им обоим было по восемнадцать, они остановились на задней кабинке в солодовом магазине, заказав содовую с шоколадным мороженым для него и вишневую для нее. “Значит, с тобой раньше ничего подобного не случалось?” - спросила она. “Разве я выглядел так, будто знал, что делаю?” “Хотел бы я сказать ”да"". Этот опыт казался почти таким же, как то, что ему приснилось, и он был удивлен, что это не потрясло его сильнее. На самом деле, странное чувство благополучия овладело им в тот момент, когда похититель сумочек убежал, как будто ему дали успокоительное. “Должно быть, я выглядел сумасшедшим”. “Чувак, ты был как пинбол, отскочивший рикошетом от флиппера к звонку”. Джо понравилось, как Порция размешивала свой напиток, чтобы мороженое быстрее растаяло, как она зачерпывала сливочную пенку с содовой, как она ела ее, слегка причмокивая губами. Он сказал: “С какой стати ты следовала за мной через все это?” “Кто хочет провести субботу, колотя мусор?” “Добровольцы во имя лучшего будущего”, - сказал он. “Я не был добровольцем. Меня забрали”. “Кого утащили?” “Кто, черт возьми, теперь говорит ”кто"?" “Возможно, когда-нибудь я стану писателем”. “О, я надеюсь, что нет. Ты кажешься таким милым”. Джо наблюдал, как она втягивает розовую кашицу со вкусом вишни через соломинку. Ее губы четко сжались, на щеках появились ямочки от всасывания, а в горле пульсировало при каждом глотке. Джо не был склонен к механике. Работа над автомобильными двигателями и тому подобными вещами не привлекала его. Но он был прикован к механическому процессу, когда Порция потребляла газировку с вишневым мороженым. “Что не так с писателями?” спросил он. “Многие из них ненавидят мир и хотят изменить его, построить Утопию”. “Я не знаю”. “Хорошо. Потому что утопии всегда оказываются той или иной версией ада”. “Я просто хочу рассказывать хорошие истории. Или писать рекламные тексты”. “Я поражен твоей приверженностью литературе. Так что же там с тобой произошло? Мы говорим о психических явлениях? Ты какой-то мутант?” “Я не один из Людей Икс”. “Ты, конечно, не Росомаха. Но ты что-то собой представляешь”. “Нет, не я”. И снова его удивила невозмутимость. “Это была всего лишь игра с двухголовым теленком”. “Ты собираешься пить свое мороженое с содовой или просто фантазируешь, наблюдая, как я пью свое?” “Я мог бы быть счастлив в любом случае”, - сказал он, но переключил свое внимание на свою содовую. Порция оперлась локтем на стол, подперла подбородок ладонью, некоторое время смотрела на него и сказала: “У тебя самого это неплохо получается”. Он сказал: “Кто заставил тебя стать волонтером?” “Шеф полиции Монклер”. “Шеф полиции?” “Ну, он не индейский вождь. Он был расстроен из-за меня”. “Это нехорошо”. “О, он был недоволен мной, по крайней мере, с моего первого дня в начальной школе”. “У тебя были проблемы с копами, когда тебе было всего шесть? Как?” “Я сорвал с себя одежду и бегал голышом по школе”. Джо оторвался от своего мороженого с содовой, чтобы обдумать то, что она сказала. В его воображении ей было восемнадцать лет, она училась в первом классе. “Зачем ты это сделал?” “Я не хотел там быть”. “Экстремальная стратегия”. “Несколько раз это срабатывало. Потом не сработало. Так что я стиснул зубы в течение двенадцати лет скуки, иначе известной как школа”. “Мне нравилась школа”, - сказал он. “Я не дурак, ясно? У меня отличные оценки. Просто из-за них все так скучно. Я плохо переношу скуку ”. “Так почему шеф полиции Монтклер назначил тебя добровольцем?” “Слишком много штрафов за превышение скорости. Либо я должен был стать добровольцем, либо он забрал бы мои водительские права ”. “Он не может этого сделать. Он может это сделать?” Она пожала плечами. “Он не просто начальник полиции. Он также мой отец, и я все еще живу дома”. “Ты Порша Монклер”. “Ух ты, ты вот так все сложил”. Она вернулась к своей газировке с вишневым мороженым, и примерно минуту они оба наслаждались тем, как она им наслаждается. Она сказала: “Тебе придется познакомиться с моим отцом. Он упрямый полицейский, но он тебе понравится”. “Твоя мама, должно быть, очень красивая. Я имею в виду, ну, потому что ты такая”. “У меня есть несколько ее фотографий. Она выглядела намного лучше меня”. Не тот холодок пробежал по телу Джо, и он почувствовал, что вел себя глупо и легкомысленно. “Мне жаль. Я тоже потерял свою мать. Она умерла от рака, когда мне было два ”. “Мой все еще где-то там, живет хорошей жизнью. Она нашла богатого парня, который не хотел детей так сильно, как она, и они ушли, так и не завев детей вместе ”. Легкомыслие Порции, казалось, было рассчитано на то, чтобы скрыть ее боль. “Когда мне было шесть, она заверила меня, что мне будет лучше без нее, и пошла по дорожке с двумя чемоданами, села в белый "мерседес", и его увез мужчина, которого я никогда не видел. Она, конечно, была права, потому что, когда она ушла и остались только мы с папой, все стало намного лучше ”. Джо обдумал свои слова, прежде чем выпалить их. “Моя бабушка Дульси говорит, что мы знаем, что наконец-то обрели немного мудрости, когда смогли увидеть, что даже потеря может быть прекрасной, если она заставляет нас больше любить то, чего мы не потеряли”. Помолчав, она спросила: “Что ты имел в виду раньше, когда сказал ‘двухголовый теленок’?” “Что бы ни случилось со мной, это больше не повторится. Странные вещи происходят постоянно, но они не повторяются. Например, в 1948 году в этом городке в Пенсильвании прошел дождь из лягушек, но с тех пор его не было. В 1922 году в Чико, Калифорния, с неба медленно падало много камней, как будто гравитация на них мало влияла. Но больше никогда. Рождаются двухголовые телята, но редко. ” “Я думаю, это случится снова”, - сказала она. “Нет. Это просто странная маленькая история, которую можно рассказать правнукам, когда мне будет восемьдесят”. “Правнуки? Вы женаты?” “Нет, конечно, нет. Я только на первом курсе колледжа”. “Колледж, да? Я не собираюсь влезать в огромные долги только для того, чтобы в двадцать два года остаться без работы вместо восемнадцати без работы”. “Так чем же ты занимаешься вместо этого?” Она подмигнула. “Я скажу тебе, когда узнаю тебя лучше”. Перспектива узнать друг друга получше понравилась Джо, и он улыбнулся еще более обаятельно, чем обычно. Она сказала: “Хорошо, Рикошет Джо, убери свои мысленные руки от моего воображаемого тела, пока я не разрешу тебе помечтать”. “Это не то, о чем я думал”. “Да, верно. Не пытайся сказать мне, что ты работал над сюжетом своего великого американского романа”. 4ЕЩЕ ОДИН ДВУХГОЛОВЫЙ ТЕЛЕНОК Когда они вышли из солодовни, Джо был поражен красотой дня. По небу, словно овцы, которых скоро будут стричь, плыли маленькие пушистые облачка. Джакаранды вдоль улицы были в раннем цветении, украшенные сказочными композициями ослепительно голубых цветов. Солнечный свет пробивался сквозь колеблемые ветерком ветви, золотив мощеный тротуар замысловатым кружевом теней и света. Мельчайшие детали, нарисованные рукой Природы, никогда прежде не привлекали его внимания так сильно, как сейчас. Хотя все считали Джо самым заурядным человеком, и он разделял эту оценку самого себя, он определенно не был тугодумом и знал, что мир внезапно стал для него более ярким, потому что в его жизни появилась Порция Монклер. Он задавался вопросом, сделало ли его появление в жизни Порции мир для нее более ярким. Он решил, что нет. Они оставили свои палочки для мусора прислоненными к дереву, и никто не взял их, чтобы убежать и устроить импровизированную уборку мусора. Возле солодовни стояла утка высотой в четыре фута, вылепленная из смолы и раскрашенная. У него были белые перья, желтый клюв и лапы, и он носил золотую куртку, а также золотую кепку яхтсмена, на которой была выгравирована цифра семь. Эта статуя могла бы показаться загадочной, если бы заведение, перед которым она стояла, не называлось the Lucky Duck Malt Shop. Среди давних жителей Литтл Сити было традицией гладить утку по голове на удачу. Когда Джо делал это по привычке, почти не задумываясь, он говорил: “Мусорное ведро!” В отличие от предыдущего раза, он не выкрикнул эти слова, а прошептал их. Он помчался на юг, не забрав свою палку для мусора и не спросив Порцию, могут ли они снова встретиться, чтобы он мог посмотреть, как она пьет газировку с мороженым. Через квартал он оказался у мусорного бака на углу улицы с откидной крышкой. Когда он прикоснулся пальцами к крышке, которой, должно быть, касалась его неизвестная жертва, когда что-то выбрасывала, он услышал свой собственный шепот: “Кнопка”, после чего он развернулся, завернул за угол и поспешил на восток еще через квартал, где нажал кнопку на кнопке управления пешеходным переходом. Он не стал дожидаться, пока DON'T WALK повернется, чтобы УЙТИ, а пробормотал: “Синяя дверь!” — и снова стремительно влился в оживленное движение, к ужасу новой толпы автомобилистов, которые сердито запели ему серенаду. К этому времени он уже отошел на некоторое расстояние от причудливого туристического района в полупристойный коммерческий район с такими предприятиями, как бары, магазины дизайнерской одежды, ночные клубы, хироманты и обувные магазины. Конечно, в Литтл-Сити были районы, которые нельзя было назвать даже полукруглыми, потому что строить причудливые здания было дорого, и они могли быть утомительными в избытке, хотя ни один район одноименного города Томаса Литтла не был полностью запущенным или неряшливым. В поисках синей двери Джо бросился в переулок, пробежал мимо мусорных контейнеров и подошел к двери цвета павлина, которая, несмотря на свой жизнерадостный цвет, выглядела как неприятность. Он знал, где находится: у заднего входа в бильярдную Пэтси. Он предпочел не открывать дверь, но контролировал себя не больше, чем лемминг в лихорадке бегства, хотя Джо был один, в то время как лемминги сотнями бросались со скал. Когда он взялся за ручку двери, то прошептал: “Паршивые вонючие ублюдки!”, открыл дверь, шагнул внутрь и постоял мгновение, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. В тускло освещенном коридоре пахло так, словно бутерброды с пастрами недавно разогревали в микроволновке. Ванные комнаты и кладовые по обе стороны. Бильярдная прямо впереди, за другой синей дверью. Оттуда доносится музыка, голоса, стук сталкивающихся бильярдных шаров. Если Джо в какой-то степени пребывал в иллюзии, что его привлекла сюда игра в бильярд, то он развеял ее, когда открыл пожарную дверь справа от себя и спустился по лестнице в подвал. Это были даже не полукрашеные ступени. Они не были ни достаточно освещены, ни безупречно чисты. Внизу находилось фойе с бетонным полом и бетонными стенами. В фойе было три двери, ни одна из них не была синей. Джо открыл дверь прямо перед собой. Он вошел в помещение, которое, как он понял, должно было быть кабинетом Пэтси О'Дэй, потому что там стоял большой письменный стол в стиле "командор империи", на треугольной деревянной раме которого висела латунная табличка с выгравированным именем ПЭТСИ О'Дэй, потому что на стенах были большие картины в рамках, изображающие собак, играющих в бильярд, и потому что сам Пэтси был прикован наручниками к водосточной трубе в углу. Владелец бильярдной выглядел неважно. Даже в свои лучшие дни Пэтси О'Дэй не отличался здоровьем. Его рост был около пяти футов восьми дюймов, а весил он двести пятьдесят фунтов. Он был похож на маленькую колбасную оболочку, в которую набили избыток колбасы. У него был ходячий холестерин, сердечный приступ в черных мокасинах Bally, брюках из акульей кожи и лимонно-желтой рубашке поло, одна двухэтажная порция чизбургера отделяла его от закупорки обеих сонных артерий. В этот раз он выглядел хуже, чем обычно, потому что у него был подбит один глаз и шла кровь из носа. Как только Джо вошел в дверь, О'Дэй сказал с некоторым страхом и немалой горечью: “Вы, паршивые вонючие ублюдки!” Он направил это осуждение в адрес двух мужчин, которые выглядели так же плохо, как О'Дэй, но были плохими не так, как он. Один из них был высоким карлоффианцем с плоским лицом, выпуклым лбом, мертвыми глазами и толстым белым шрамом от левого уха до уголка рта. Другой был худой, как уиппет, с длинным заостренным лицом, ртом в виде щели и кривыми желтыми зубами, которые он оскалил в усмешке, когда увидел Джо; он издал тонкое шипение, как хорек, объявляющий мыши, что это будет ужин. Только в этот момент Джо понял, что у него нет даже палки для мусора, чтобы защититься. Мужчины, избивавшие Пэтси О'Дэй, обратили свое внимание на незваного гостя. Здоровяк с мертвыми глазами широко раскрыл рот в подобии улыбки. В отличие от своего напарника, у него были великолепные зубы — идеально ровные, сияющие белизной, как туалетный фарфор. “Ты хочешь неприятностей?” - спросил Джо худой мужчина. “Ты пришел сюда в поисках неприятностей?” “Нет, спасибо”, - сказал Джо. “Посмотри, что у нас здесь, Хокер. Этот молодой человек хочет неприятностей”. “У нас для тебя еще много чего осталось”, - сказал Хокер, тот самый, который, казалось, был сшит из нескольких убийц и возвращен к жизни ударом молнии. Когда дело доходило до составления остроумного ответа или даже правдоподобной угрозы, Джо было бы полезно иметь команду сценаристов, к которым можно обратиться за вдохновением. В критической ситуации его собственные навыки потенциального романиста, какими бы они ни были, подвели его. Он сказал: “Лучше убирайся, пока можешь — скоро приедет полиция”. “Ты позвонил им, не так ли?” - спросил хорек. “Да. Они будут здесь с минуты на минуту”. “Почему я не слышу сирен?” “Они идут, все в порядке”, - сказал Джо, и ему стало интересно, может ли быть более некомпетентный лжец во всем Литтл-Сити. Сдвинув брови, похожие на кувалду, и оскалив зубы, похожие на клавиши пианино, Хокер сделал шаг к Джо. Ворвавшись в открытую дверь офиса, Порция Монклер крикнула: “Выше голову, Рикошет!” У нее были обе палочки для мусора, и она бросила одну Джо, которую он почти нащупал, но удержался. Мужчина, который был худым, как лист бумаги, издал мерзкий звук, возможно, смех, и начал доставать что-то из-под своего пальто. Хокер протянул руку, схватил конец палочки для мусора Порции, гвоздь и все остальное, вырвал ее у нее из рук и швырнул через всю комнату. Своему компаньону он сказал: “Она классное мясо, Джаггет”. “Вкусно”, - согласился Джаггет. Решив, что худой мужчина, должно быть, вытаскивает огнестрельное оружие из-под своей спортивной куртки, Джо бросился вперед, пытаясь выставить руку с пистолетом так же, как он выставил руку с ножом похитителя сумок. Джаггет увернулся. Его крупный напарник отступил в сторону, схватил палку Джо, вырвал ее у него из рук и бросил вслед первому. За восемнадцать лет приятной, не богатой событиями жизни Джо никогда не воображал, что способен стать героем, никогда не утверждал, что обладает большим мужеством. Теперь казалось несправедливым, что какая—то сверхъестественная сила — или что бы это ни было - толкнула его очертя голову в эту передрягу, не дав ему волшебной дубинки или плаща-невидимки, или хотя бы достаточно мужества, чтобы унять дрожь в ногах. Как оказалось, лучше дубинки или плаща был маленький баллончик с высококонцентрированным перцовым аэрозолем Sabre 5.0, который Порция достала из кармана куртки. Как позже узнала Джо, этим спреем пользовалось большинство полицейских, и это было средство защиты, которое ее отец требовал от нее носить с собой с двенадцати лет. Она брызнула Хокеру в глаза и нос, облила Джаггета из шланга, временно ослепив обоих мужчин и затруднив им дыхание, когда они вдохнули то, что на этикетке баллончика было описано как “основные капсаициноиды”. Гигант потер глаза руками, пожалел, что сделал это, хрипло выругался, когда ожог удвоился, отшатнулся назад, налетел на стол и упал на пол. Обливаясь слезами, длинная струйка соплей вытекала из его узких ноздрей, задыхаясь, Джаггет оказался настолько плохим спортсменом, что вслепую открыл огонь из пистолета, который вытащил из наплечной кобуры. Порция упала на пол. Джо тоже упал бы, если бы не понял, что Джаггет дезориентирован и стреляет высоко. Он присел, быстро приблизился и сильно прижал мужчину к столу. От удара стрелявший покачнулся, из него вырвался крик боли, и он выронил пистолет. Джо схватил пистолет и отступил назад, когда Хокер начал подниматься. Он не собирался стрелять в парня. Он не чувствовал себя способным на это. Поэтому было хорошо, что Порция ударила грубияна между ног. Должно быть, она била очень метко, потому что в перерывах между его судорожными вдохами проклятия Хокера повышались от баса до сопрано. “Ключ”, - сказала Пэтси О'Дэй. “На столе. Ключ от наручников”. Опасаясь людей на полу, Джо достал ключ и отомкнул наручники, которыми владелец бильярдной был привязан к водосточной трубе. “С этим лучше поосторожнее”, - сказал О'Дэй, забирая пистолет у Джо. “В нем еще пять патронов”. Хокер и Джаггет исполнили дуэт misery. Джо понял, как мало должно было пойти не так, чтобы они с Порцией лежали мертвыми на полу. Обращаясь к Пэтси О'Дэй, Порция сказала: “Это отстой”. “Они ничего от меня не получили”. “Но... черт”. Казалось, в глазах Порции стояли непролитые слезы. “С тобой все в порядке?” Спросил Джо. “Нет. Да. Я в порядке”. Она встретила его взгляд, и независимо от того, что она сказала, в ее глазах читалась боль. “Я в порядке”. О'Дэй сказал: “Пока я не вызвал полицию, вам, ребята, лучше сматываться”. Порция положила руку на плечо Джо. “Пойдем, Рикошет. Дядя Пэтси справится отсюда”. “Дядя Пэтси?” “Ее мать - моя сестра”, - сказал О'Дэй. “Но мы не можем просто уйти”, - запротестовал Джо. “Полиции нужно, чтобы мы сделали заявление”. “Нет, если я скажу, что отобрал пистолет у одного из них и одержал верх. Вас, ребята, здесь никогда не было”. “Но это неправда”. Порция потянула Джо к двери. “Правда доставит нам массу неприятностей, Джо”. “Правда часто так и делает”, - сказал О'Дэй. “Но я всегда говорю правду”, - настаивал Джо. Порция подняла бровь. “Всегда?” “Почти всегда”. “Ты действительно хочешь попытаться объяснить свое рикошетирование полиции? Моему отцу?” Джо подумала о том, как безумно это прозвучало бы, о том, что ее отец, скорее всего, запретил бы ей общаться с кем-то, кто распространяет такие безумные истории. “Думаю, нет. Но как насчет Хокера и Джаггета? Они не согласятся с ложью ”. “Не волнуйся, парень”, - сказал О'Дэй. “Кто поверит таким подонкам, как они?” Джо неохотно последовал за Порцией из офиса, вверх по лестнице, в переулок. “Что это было? Почему они избивали твоего дядю?” “Это долгая история”. Как и после инцидента с похитителем сумочек, Джо овладело спокойствие. Хотя он находил это спокойствие необъяснимым, учитывая все, что только что произошло, он поддался ему. Они отходили от здания, когда ему показалось, что он услышал приглушенный выстрел. Он остановился и обернулся. “Что это было?” “Что было что?” Еще один отдаленный отчет. “У твоего дяди могут быть неприятности”. Она схватила его за руку. “Только не Пэтси. Не сейчас”. “Ты этого не слышал?” “Давай, Джо”. Она взяла его за руку. Его необычное спокойствие было невозмутимым, он шел с ней и даже не задавался вопросом, куда они направляются. Как и за пределами солодовой лавки, мир показался ему более очаровательным, чем он представлял до встречи с ней, хотя на этот раз это была более торжественная красота, чем раньше. Частоколы цинково-серых грозовых туч поднялись на севере, и там, где небо все еще оставалось ясным, оно приобрело более бледный оттенок, грязно-голубой, как лепестки фиалки птичьей лапки. Хотя небо поблекло, солнце казалось более ярким, поскольку облака угрожали поглотить его, так что здания из красного кирпича стали малиновыми, а здания из желтого кирпича сияли, как сложенные слитки золота, и повсюду тени были нарисованы четкими контурами. Порция сказала: “Я забираю тебя к себе домой”, - что показалось Джо многообещающим. 5ГДЕ ТЕКУТ ВОДЫ ВРЕМЕНИ его дом был просто домом, покрытым белой штукатуркой под крышей из красной глиняной черепицы, уютным и ухоженным, но не таким, какой нужен для статьи в журнале по дизайну интерьера. И все же в этом месте было что-то такое, что очаровывало Джо, заставляло каждую обычную вещь казаться особенной. Он предположил, что волшебство было только в том, что здесь она жила, где спала и просыпалась, готовила и ела и делила свою жизнь со своим отцом, и где, возможно, она иногда сидела у окна, глядя на дорожку, по которой ее мать шла к белому мерседесу. Она сварила кофе в кофейнике. Она поставила на кухонный стол маленький кувшинчик со сливками, две кружки, две ложки, две салфетки и две бутылки бренди. Одна бутылка была полной, другая пустой, и на ней не было этикетки. “Ты вообще пьешь?” - спросила она. “Немного”. “Тебе понадобится немного”, - сказала она, но ничего не объяснила. “ Что сделает твой отец, если он появится? “ Налейте немного кофе и хорошенько его взбейте. Они сели за стол, прижавшись друг к другу. Она добавила в кофе немного сливок и побольше бренди. Он налил немного бренди и побольше сливок. Минуту или две она смотрела на пустую бутылку. Ее молчание было странным, выражение лица обеспокоенным. Джо подумал, что должен спросить о пустой бутылке — почему она там была, почему она смотрела на нее с явным беспокойством, может ли она что-то символизировать для нее. Однако ее молчание было настолько глубоким, что его вопросы казались недостаточными, чтобы нарушить тишину. Он боялся, что из-за них он покажется этой необыкновенной девушке обычным человеком. “Мы воспринимаем время, - сказала она, - как текущее из прошлого, с момента большого взрыва, через настоящее в будущее, но это совсем не так. Ты знаком с квантовой механикой?” Джо имел в виду только то, что она постоянно удивляла его, но то, что он сказал, прозвучало как разочарование парня, надеющегося на сеанс поцелуев. “Последнее, о чем я думал, что мы будем говорить, - это наука”. Все еще глядя на пустую бутылку, она терпеливо сказала: “Мы говорим о жизни и смерти. Твоей жизни и смерти”. Он с интересом рассматривал бутылку. “Расскажи мне о времени”. “Когда-то все во вселенной было сжато во что-то размером меньше горошины. Вот почему спустя тринадцать миллиардов лет после большого взрыва атомы на одном конце Вселенной все еще имеют странную связь с атомами на другом конце Вселенной. Проведите один и тот же эксперимент в лаборатории в Лос-Анджелесе и в Бостоне, проведите их одновременно, и события в одной лаборатории мгновенно повлияют на результат в другой лаборатории, расположенной за три тысячи миль. Это называется ‘жуткие эффекты на расстоянии”. “Время”, - напомнил ей Джо. “Приступаю к делу. Каким-то образом, который нелегко постичь, каждое место во Вселенной - это одно и то же место, так что некоторые физики думают, что то, что мы воспринимаем как расстояние, является неправильным восприятием, иллюзией, которая нам нужна, чтобы все это осмыслить. ” Тонкая струйка воды потекла из воздуха над столом. Мерцая и переливаясь отраженным светом, но тихо, как тихо время, вода стекала в пустую бутылку из-под бренди. Видимого источника воды не было, так что Джо потребовалось не больше мгновения, чтобы изумленно вскочить на ноги, но он три или четыре секунды таращился на мерцающий ручей, прежде чем отодвинуть свой стул от стола. Порция протянула руку, взяла его за руку и сказала: “Не бойся. Ты всего лишь вспоминаешь то, что всегда знал, но забыл, когда родился ”. Джо перевел взгляд с волшебной воды на Порцию. Она все еще была красивой девушкой, но если раньше она была немного загадочной, то теперь стала такой же. Он не боялся ее. Но его разум и сердце были встревожены чем-то таким, чего он не смог бы объяснить ей, что не мог определить даже для себя. Он сказал: “Как?..” “Как" всегда менее важно, чем ”почему". “Тогда почему?..” “Почему - это потом, Джо”. Он нерешительно придвинул свой стул обратно к столу и остался сидеть, хотя ему показалось, что пол под ним слегка дрогнул, как палуба корабля. Поток продолжал изливаться из воздуха. В пустой бутылке скопилось два дюйма воды. Она сказала: “Мы так же смущены временем, как и расстоянием. Мы думаем, что время течет из прошлого через настоящее в будущее. Но время не течет. Все время — прошлое, настоящее, будущее — существовало в первый момент сотворения Вселенной. Об этом вам расскажут учебники. Время - это не река. Это невидимый океан, охватывающий Вселенную, с приливами и отливами, которые текут во всех направлениях одновременно. ” “Мои часы”, - сказал Джо, надеясь успокоить свое сердце и остановить движение пола. “Время идет только вперед на моих часах”. “Часы - изобретение человека. Мы создали их для измерения времени так, как нам нужно его воспринимать, чтобы функционировать так, как мы это делаем. Часы измеряют наше восприятие времени, а не само время ”. “Мы стареем и умираем”, - утверждал он. Когда-то пустая бутылка была более чем наполовину заполнена водой, взявшейся из ниоткуда. “Мы можем использовать время”, - сказала она. “Но мы не в состоянии этого понять, и поэтому мы всегда движемся на нем в одном направлении, прямо к могиле”. Джо потянулся за полной бутылкой бренди, чтобы добавить унцию в свой кофе, но отдернул руку, когда увидел, что нижняя четверть бутылки теперь, казалось, заполнена водой, в которой плавали спиртные напитки. В этот момент струя бренди, вытекшая из горлышка бутылки, медленно поднялась на два фута в воздух, а затем исчезла в точке, параллельной точке, из которой вытекала струя воды и падала в первую емкость. В любом случае, он подумал, что, возможно, выпил достаточно бренди. “Есть некоторые ученые, которые верят, что Вселенная на самом деле представляет собой бесконечное количество параллельных вселенных и что, возможно, мы никогда не умрем. Если поступательное движение времени - это только наше восприятие, а не истина, то, возможно, когда нам кажется, что мы стареем и умираем, на самом деле мы продолжаем жить в параллельной вселенной ... и так далее, и тому подобное ”. Загипнотизированный ее губами, но на этот раз из-за слов, которые срывались с них, Джо отвел взгляд от бутылок. Когда он снова посмотрел на них, то вскочил на ноги, опрокинув свою кружку с кофе. На столе стояло тридцать или более бутылок, некоторые с этикетками, некоторые без, из некоторых бесшумно вытекал золотой спирт, из некоторых тот же эликсир бесшумно капал в них из воздуха, в другие поступала вода, а из третьих вытекала вода. “Это всего лишь бутылки, Джо. Или миры, если хочешь”. После всего, что уже случилось с ним в эту роковую субботу, он чувствовал себя глупо из-за того, что испугался или даже вздрогнул. Независимо от того, что он чувствовал, он не хотел выглядеть глупо перед Порцией. Он снова сел и увидел, что кофейная кружка, которую он опрокинул… , в конце концов, не была опрокинута. Кофе, расплескавшийся по столу, был в исправленной кружке, и стол снова стал сухим. Он взглянул на свои наручные часы, но время для него пошло вперед, независимо от того, как время отнеслось к кружке и ее содержимому. Ранее, после встречи с похитителем кошельков и после событий в бильярдной, Джо охватило необъяснимое спокойствие, безмятежное принятие этих невозможных занятий и опасности, которую они влекли за собой. Теперь такое спокойствие успокоило его. Он предположил, что это подарок Порции, переданный ему посредством психической инъекции, хотя тихий, тихий голос предположил, что успокоителем нервов может быть кто-то другой, а не она, и, возможно, кто-то менее приятный глазу. Теперь он увидел, что бренди и вода не просто входят и выходят из горлышек бутылок вертикальными потоками, но и переливаются из одной емкости в другую горизонтальными потоками, которые проникают в стекло, не разбивая его. В каждой из бесчисленных бутылок были вода и бренди, уложенные слоями, как парфе. “Все время — прошлое, настоящее, будущее — существовало в тот момент, когда возникла Вселенная, но также и во всем бесконечном количестве вселенных, которые существуют рядом друг с другом. Время - это один большой океан, охватывающий все эти возможные миры. Итак, для тех, кто действительно понимает время и то, как его можно использовать, можно посетить не только прошлое и будущее, но и вселенные, плывущие далеко-далеко от их в море времени.” Джо начал различать очертания того, что она собиралась ему сказать, и хотя это наверняка было бы столь же ужасно, сколь и грандиозно, спокойствие не покинуло его. “Здесь, в Литтл-Сити, - сказала она, - живет путешественник, который пришел не из этого мира. Или, возможно, он пришел из будущего на миллион лет раньше. Или из-за пределов времени, еще до того, как была создана эта вселенная или любая другая. Либо меня считают неспособным понять мелкие детали, либо считают, что мне безопаснее их не знать. Или, может быть, зная их уничтожили бы мой рассудок. В любом случае, я называю это путешественник паразита , потому что его настоящее имя я никак не могу выговорить. Эта мерзкая тварь вторгается в человеческое тело и тайно живет среди нас, и, по нашему определению, это чистое зло. Он заражает других, но не своим веществом, а контролирующим ядом, и те, кого он заражает, в конечном итоге заражают и других. Это паразит, но это также кукловод, и он дергает за миллион ниточек, десять раз по миллиону, по всему миру ”. 6МАСКАРАД он сказал, что это вопрос жизни и смерти, и жизнь, которая висит кулоном над пропастью, принадлежит Джо. Однако, встретившись с прозрачными глазами Порции и услышав, как она говорит о зле, он понял, что ее жизнь подвергается риску не меньшему, чем его. Он никогда не называл себя храбрым человеком; и сейчас он не претендовал на храбрость. Он думал, что в нем нет того, что делает его героем, но в свете опасности, грозящей этой девушке, он надеялся, что, возможно, окажется храбрее, чем думал. “Похититель сумочек был под его контролем?” “Мы так не думаем. Мелкая преступность его не развлекает, и его марионетки не являются неблагополучными пьяницами. Бесконечные разновидности насилия - это то, чего он жаждет ”. “Двое мужчин в бильярдной”. Ее серо-голубые глаза казались сейчас более серыми, чем голубые, и, несомненно, ее роль во всем этом преследовала ее. “Они принадлежали Parasite. Выстрелы, которые вы слышали, и которые я притворился, что не слышу, — это были выстрелы, которые сделал мой дядя, чтобы убить их. ” Хотя он и оставался на своем стуле, Джо пошатнулся от этой новости, и снова пол под ним, казалось, закачался, как будто дом был кораблем. Кислота подступила к его горлу, и он с трудом сглотнул, чтобы подавить отвращение. “Инфицированных людей никогда нельзя вылечить”, - сказала Порция, без нотки защиты, но уверенно, как будто она видела слишком много, чтобы сомневаться в правоте убийства. “Только смерть может разорвать их связь с Паразитом. В их случае смерть - это милосердие, когда она приходит. Паразит, очевидно, определил Пэтси как врага, и ему придется быстро покинуть город и никогда больше не связываться с нами до того дня, когда эта война закончится или он переместится в другой город.” Джо был глубоко огорчен, услышав, как эта девушка говорит об убийстве, услышав, как она одобряет его, даже если эта дикая история была такой правдивой, какой казалась. Когда он отвел от нее взгляд, бутылок уже не было, а вместе с ними исчезли все вертикальные и горизонтальные потоки воды и бренди, которые представляли собой всенаправленные приливы океана времени. “Я не наколдовывала все это”, - сказала она. “Искательница работала через меня, чтобы проинструктировать тебя. У меня нет силы. Я - это всего лишь я. Искатель искал Parasite и ему подобных, может быть, тысячу лет, а может быть, и вечность. Я не могу быть уверен, как долго длилась охота, потому что искатель говорит о времени способами, которые превосходят то, что я описал вам, способами, которые я не могу понять. ” Этого откровения, казалось, было слишком много: что она была хозяином чего-то, что преследовало паразита, что на Джо ее глазами смотрела Порция, но также и другое существо, возможно, рожденное не в этом мире, возможно, не рожденное в этой вселенной. Его ужас, должно быть, был столь же очевиден, как и желание, когда он увидел, как она пьет содовую с вишневым мороженым через соломинку, потому что она сказала: “Нет, я не одержима. Здесь нет никого, кроме меня. Искатель не использует нас так, как Паразит использует людей. Охотник и преследуемый играют в свою игру в маскараде, но они носят совершенно разные костюмы. ” На кухню ввалился золотистый ретривер. Хотя собака подошла прямо к Джо, он не понимал, что это нечто большее, чем кажется, пока не наклонился, чтобы погладить ее. Его охватила радость, не похожая ни на что, что он когда-либо испытывал. Кухня исчезла из его поля зрения, и его перенесли в другую комнату, которую на мгновение он рассмотрел с любопытной точки зрения. Затем он обнаружил, что смотрит на мать, которую знал только по фотографиям и фрагменту видеозаписи, которая умерла, когда ему было два года. Она улыбнулась ему сверху вниз, и в ее объятиях ему было не больше года, он вернулся в то время, о котором ничего не помнил. Хотя тогда он был слишком мал, чтобы понять ее, теперь ее слова обрели смысл. Она сказала, что он был красивым, ее особенный мальчик. Она сказала, что любит его и всегда будет любить. Она сказала ему, что он вырастет и будет совершать великие дела. Она наклонилась к нему и поцеловала, и радость стала такой острой, что вырвала на свободу всю печаль, которая была привязана к его сердцу. В волосах у нее была голубая лента. Он схватил ее маленькой ручкой, и ленточка распустилась, когда она оторвала от него свое лицо. Он был избавлен от того времени, от того места и вернулся на кухню. Пес улыбнулся ему. Между пальцами Джо был намотан кусок голубой ленты. 7ГОНЧАЯ Из ГОНЧИХ собака лежала в углу на ее кровати, судя по всему, это была собака и ничего больше, за исключением того, что ее голова оставалась поднятой, а уши слегка приподнятыми на протяжении всего разговора Джо и Порции. Джо расхаживал взад и вперед, возбужденный и беспокойный, в экстазе и страхе, в то время как Порция, которая так и не притронулась к своей кружке кофе с добавлением специй, потягивала бренди прямо из бокала, следуя ее совету. “Искательница не контролирует нас, как Паразит контролирует своих марионеток. Она дает нам уверенность в том, что мы можем быть настолько смелыми, быстрыми и компетентными, насколько у нас есть потенциал. Но, в конце концов, она не заставляет нас присоединяться к погоне ... или нажимать на курок.” “Как долго ты был ... втянут в это?” “Паразит часто перемещается. Мы думаем, что он появился здесь семь лет назад. Искатель поселился в Литтл Сити четыре года назад. Найти паразита было чертовски трудно, и он несколько раз менял тела.” “Как меня выбрали?” Джо задумался. “Я не знаю — кроме твоего невинного сердца. Из-за твоей особой роли у тебя должно быть невинное сердце”. “Не думаю, что понимаю”. “Это зависит от Искательницы. Что касается остальных из нас, никто не знает, почему она выбрала нас себе в помощники. В любом случае, она дала тебе этот навык отслеживания, и ты пронесся рикошетом по городу. Ни страх, ни неверие не помешали тебе использовать его. И ты лучше контролировал себя во время второй погони. Она была права, выбрав тебя в паладины. ” Собака издала низкий приятный звук, скорее мурлыканье, чем ворчание. “Почему бы ей не завести более свирепую собаку, чем золотистый ретривер, - недоумевал Джо, - что-нибудь с большими челюстями и еще большими зубами, а потом самой не отправиться за паразитом?” “С помощью органов чувств, которыми мы не обладаем, он обнаружит ее, когда она будет еще в нескольких кварталах от нас. Прежде чем она успеет туда добраться, он исчезнет. Ей всегда нужен такой рыцарь, как ты, кто-то, кого Паразит вряд ли заподозрит.” Он пришел в восторг, услышав, как Порция назвала его рыцарем. Тем не менее, обычный Джо, которым он был, все еще жил в нем; он оставался благоразумным. “Так что я как гончая из гончих”. Он не был уверен, что готов к ответу, но должен был спросить: “Каковы шансы, что я выйду из этого живым?” “Если ты найдешь вещь — а ты найдешь, — когда останешься с ней наедине, не отворачивайся. Никогда не отворачивайся от нее наедине. Никогда, Джоуи. Когда вы опознаете его, немедленно убейте. ” “Да. Но как мне это идентифицировать?” “Тебе было дано видение, чтобы увидеть скрытую форму этого. Просто, ради Бога, не подходи к этому на расстояние вытянутой руки. И, Джоуи, я не могу не подчеркнуть… не колеблясь, убей его. Действуй немедленно. ” “Оно может умереть? Оно живет тысячи лет, но оно может умереть?” “Хозяин умрет. Паразит должен выйти из хозяина, чтобы найти другого — которым можете быть вы. Он не может оставаться в мертвом существе больше нескольких минут. Когда он выйдет, ты это узнаешь. И да, ты можешь убить его. Хотя он… выносливый. ” Она поставила бренди, подошла к нему, обняла и крепко прижалась, положив голову ему на грудь, как будто прислушивалась к его сердцебиению. Чувствовать себя в объятиях Порции было приятно, чудесно. Несколько неловко он обнял ее, и от этого стало еще лучше. Лучше всего то, что она поцеловала его. Поцелуй был долгим, теплым и глубоким. К концу Джо почувствовал себя немного пьяным, хотя и не из-за остатков бренди у нее во рту. Ему в голову пришел еще один вопрос. “Эээ… как мне убить его?” Она взяла со стола свой смартфон и набрала быстрый номер шефа. “Папа, он готов”. 8ВОЖДЬ C шеф Гарольд Монклер оказался слишком суровым человеком, чтобы стать отцом такой прелестной дочери, как Порция. На самом деле, если бы вы столкнулись с ним ночью без формы, вы бы перешли улицу, чтобы избежать встречи. Костяшки его пальцев покрылись струпьями, как будто он ради забавы колотил кулаком по кирпичной стене. Чтобы его каменно-серый взгляд был еще тверже, его глаза должны были бы окаменеть. Он отвел Джо в свой домашний офис, к запертому оружейному сейфу. Прежде чем выбрать огнестрельное оружие, он сказал: “Итак, вы жертвуете время добровольцам ради лучшего будущего”. “Да, сэр”. “Почему ты вызвался добровольцем, Джозеф?” “Я не знаю. Наверное, мне нравится чувствовать себя хорошо”. Глаза шефа были такими же прямыми, как два сверла. “У многих наших худших преступников очень высокая самооценка. У тебя очень высокая самооценка, Джозеф?” “Не так высоко, как я думаю, ты имеешь в виду”. “Папочка, - сказала Порция, - в этом нет необходимости. Искательница выбрала его. Искательница знает его характер”. Шеф уклончиво хмыкнул и сказал Джо: “Итак, ты пригласил мою дочь в солодовую”. “Мы вроде как пошли прогуляться и оказались там”. “Итак, вы проявляете интерес к моей дочери”. “Папочка”. “Да, сэр. Она, похоже, самый интересный человек, которого я когда-либо встречал”. “Это то, что привлекло тебя в ней — насколько она была интересной?” “Ну, я также заметил, какой она была хорошенькой”. “Ты действительно это заметил, не так ли?” Порция зарычала, а Искатель залаял. Шеф полиции сказал: “Хорошо, хорошо. Я здесь отец, давай не будем забывать ”. Он отпер оружейный сейф, открыл дверцу и задумался над выбором оружия. “Я никогда не стрелял из пистолета”, - сказал Джо. “Не имеет значения”, - сказал шеф. “Когда Искательница дала тебе талант выслеживания, она также дала тебе опыт обращения с оружием”. Это было то, о чем Джо задавался вопросом. “Когда именно Искатель дал мне все это?” “Один из случаев, когда она приходила к тебе ночью, пока ты спал”. “Один из случаев? Как она попала туда хотя бы раз?” С нежностью дотрагиваясь до одного пистолета, затем до другого, шеф полиции сказал: “Прибыла ли она из будущего на миллион лет вперед, из другой вселенной или откуда угодно, черт возьми, должно быть очевидно, что она может отправиться куда ей заблагорассудится ”. Он достал пистолет из оружейного сейфа. “Это "Хеклер и Кох " .45ACP с магазином на десять патронов. Мы зарядим его полыми наконечниками и навинтим на него шумоглушитель.” “Глушитель?” Джо нахмурился. “Это законно?” “В некоторых штатах это совершенно законно. Кроме того, я коп, а ты...” Он повернулся к своей дочери. “Тыква, как ты это называешь — то, кем он сейчас является?” “Паладин”. “Что касается того, что должно быть сделано, - заявил шеф, “ то это достаточно законно. У меня есть специальный плечевой ремень, который удерживает его вместе с прикрепленным глушителем звука и отрывается, когда вы достаете”. Когда пистолет был заряжен, шеф полиции Монтклер дал Джо минимальные инструкции по его использованию. “Благодаря Seeker, вы почувствуете себя стрелком на всю жизнь, как только достанете его”. Очевидно, во время своих ночных визитов Искательница не знакомила Джо с наплечными кобурами, потому что он запутался в снаряжении так, словно оно было таким же сложным, как смирительная рубашка. “Черт возьми, сынок, позволь мне сделать это за тебя”. Шеф аккуратно подставил Джо за полминуты. “Мне нужна спортивная куртка, чтобы скрыть это. Я схожу домой и возьму ее”. “Тыковка, сходи в запасной шкаф и принеси Джо спортивную куртку тех времен, когда я был чуть менее накачанным”. “Вероятно, он все равно будет слишком большим”, - сказал Джо. “Не узнаем, пока не попробуем, сынок”. Пока они ждали возвращения Порции, Джо сказал: “Похоже, ты подходишь для этой работы лучше меня”. Шеф полиции бросил на него взгляд, который говорил: Ты действительно такой умный, каким тебя называет моя дочь? “О”, - сказал Джо. “Да, я думаю, Паразит заподозрит неладное, если к двери подойдет вооруженный полицейский”. “Важно, чтобы тварь ничего не заподозрила. Иначе у тебя никогда не будет шанса. Но есть еще одна причина, по которой Искатель выбрал тебя”. “Что это?” Шеф полиции Монтклер взглянул на открытую дверь, чтобы убедиться, что Порция не вернулась. Он понизил голос и с явным огорчением сказал: “Паразит может определить разницу между невинным сердцем и одним ... ну, возможно, это не так уж невинно. Он не испугается тебя и твоего невинного сердца, но, к сожалению, почует меня за милю ”. Это было откровением, без которого Джо мог бы обойтись, потому что, если бы это был его будущий тесть, он бы вечно гадал, до какой степени сердце шефа не было невинным. Порция вернулась с пальто, которое оказалось слишком большим, хотя и не таким большим, как ожидал Джо. “Помогает спрятать пистолет”, - сказала Порция, поправляя лацканы. “Просто кажется, что на тебе пальто твоего отца. И меньше всего ты похож на убийцу”. “В этом она права”, - сказал шеф полиции. “Меньше всего ты похож на наемного убийцу”. “Когда мне начинать?” Спросил Джо. Шеф полиции обратился к своей дочери: “Сейчас?” “Сейчас”, - согласилась она. Еще одна мысль пришла в голову Джо. “С чего же мне начать?” “Ты ищейка, Джоуи. Начни с того, что подсказывает тебе интуиция. Но у Parasite особая атмосфера. Ты не перепутаешь ее с атмосферой похитителя кошельков”. Еще одна мысль пришла ему в голову. “Искатель и все вы охотились за ним последние четыре года. Он всегда убегает, меняя тела? Были ли другие паладины?” “Семь”, - сказал шеф. “И все они потерпели неудачу?” “Пятеро из них не были достаточно невинны в своих сердцах”, - сказала Порция. “Они могли выследить его, но никогда не подходили достаточно близко, чтобы он не смог узнать об их приближении”. В дверях собака завиляла хвостом и улыбнулась Джо, как бы говоря: но ты тот самый! “Пятеро провалились, да? А как насчет двух других?” “Они мертвы”, - сказал шеф полиции. 9ЛЮБОВЬ СДЕЛАЛА ГЛУПЫМ П ортия сказал, что Джо должен позволить своей интуиции руководить им. К сожалению, intuition не был похож на Corvette или даже подержанную Honda; вы не могли просто сесть в него, завести и отправиться туда, где внутри кого-то жил паразит из другой вселенной. За неимением лучшего плана Джо повторил маршрут, по которому ранее они с Порцией прошли от бильярдной Пэтси до дома Монклеров. Надеясь уловить особую остаточную атмосферу своей злобной добычи, он прикасался к припаркованным машинам, фонарным столбам, кнопкам управления пешеходным переходом, скамейкам в парке, крышкам мусорных баков, поручням по бокам ступенек, ведущих из парка. Он подбирал и трогал пальцами различные предметы, выброшенные людьми, потому что паразит, скорее всего, был из тех, кто мусорит. По мере того, как день клонился к закату, небо перестраивалось, пока не стало казаться вагнеровским, облака были такими уныло-серыми, такими свернувшимися и пронизанными черными прожилками, и в целом такими оперными, что идеально подходили для исполнения G & # 246;tterd & #228;mmerung, предвещающего конец всего сущего. В своей одолженной спортивной куртке слишком большого размера, с тяжелым пистолетом у левого бока, с невинным сердцем, которое иногда громко стучало в ушах, а иногда так тихо, как будто перестало функционировать, Джо двигался по своему родному городу так, словно попал в него впервые, все вокруг было новым, странным и отталкивающим. Они сказали, что Искатель дал ему не только навыки, но и уверенность в том, что нужно делать. Действительно, он шагал по окрестностям с уверенностью в себе, испуганный, но укрепленный мужеством, которое не давало ему стать калекой из-за собственного страха. Но сердце лживо превыше всего. Богословы согласились с этим вопросом, как и большинство философов, и если бы такой взгляд на состояние человека не был широко распространен, было бы меньше поводов для прославления Шекспира и вообще не было бы телевизионных драм. При всей его уверенности и новообретенном мужестве, теперь, когда он был один, вне непосредственного влияния прелестной Порции, Джо начал беспокоиться из-за поспешности, с которой он превратился из обычного волонтера по сбору мусора в Центральном парке в верующего в существ из других вселенных и борца с космическим злом. Действительно, с того утра произошли удивительные вещи. Он не сомневался в своем здравомыслии и не задавался вопросом, могли ли у него быть галлюцинации после того, как его тайно накачали наркотиками. События последних нескольких часов были столь же реальными, сколь и фантастическими. Однако без Порции рядом с ним, без ее восхитительно отвлекающего присутствия, которое восхитительным образом затуманивало его мысли, разум Джо, казалось, прояснился. Он начал считать ли очень реальные события этого дня могут иметь разные объяснения, от того, что она дала ему. Хотя история об Искателе и Паразите была диким повествованием, она казалась правдивой, и, бродя по Литл-Сити, он не мог найти противоречия ни в чем, что она ему рассказала. И все же… то, что часто говорила бабушка Дульси, теперь эхом отдавалось в его памяти: Любовь часто делает мужчин глупыми. Она имела в виду, что женское очарование может отвлечь мужчин от истины, которую это очарование может скрыть, что мужчины могут влюбиться в любовь так же легко, как и любая женщина. У бабушки был более грубый афоризм, связанный с первым: Мужчины слишком часто думают своей маленькой головой, а не большой. Джо был смущен, услышав эти слова даже наедине со своим разумом, и в нем поднялось чувство вины за то, что он связал такую мысль с доброй и добродетельной Порцией. Пока… Он все еще бродил по городу, прижимая то одну, то другую руку ко всему, с чем мог соприкоснуться человек, принявший Паразита, как будто он ослеп и должен пробираться на ощупь. Сумерки не могли сочетать день с ночью из-за густо затянутого облаками неба, вмешивающегося в церемонию. Серый и затененный день сменился ночью, казалось, между одним вздохом и другим, и огни Литтл-Сити привносили искусственное тепло в прохладный вечерний воздух. Уличные фонари и цепочки крошечных лампочек, свисающие с ветвей деревьев, а также светящиеся витрины магазинов в более причудливых районах создавали праздничную атмосферу как для туристов, так и для местных жителей. В солодовой лавке, когда Джо погладил смоляную голову Счастливчика Дака, психический осадок совершенного зла пробежал дрожью по его руке и поднялся вверх по предплечью. Вибрация паразита пронеслась по камерам его сердца, как будто это могло превратить эти пульсирующие ткани в лед, и Джо чуть не упал на колени. Однако он отдернул руку, прошептал: “Пуговица” - и отправился на охоту. 10ЧТО ЖИВЕТ ВНУТРИ Длинным маршрутом, определяемым девятью точками соприкосновения, Джо шел от одного маркера зла к другому, воздействие каждого из которых было более интенсивным, чем предыдущего. На девятом он прошептал: “Дом”, и хотя он приехал в жилой район со множеством домов, он направился прямо к тому, в котором жила его бабушка. Он стоял на тротуаре, парализованный неверием. Из всех людей, которых он когда-либо знал, он поставил бы эту женщину последней в списке в поисках пристанища зла. Она была доброй, великодушной и порядочной. Если бы редко выражаемая привязанность его отца была любовью, то из трех людей, которые могли любить Джо, он бы сказал, что Дульси любила его больше всех, хотя бы потому, что она любила его без исключения гораздо дольше, чем Порция, если это действительно было так. Он не стал бы действовать опрометчиво. Он не стал бы считать, что навык выслеживания, данный ему Искателем, надежен. Ради этой женщины он должен сделать все возможное. Ему сказали, что те, кто отравлен Паразитом и управляется тысячами его психических нитей, не подлежат спасению, попав в его рабство. Несомненно, тогда носитель, в котором на самом деле жило существо, его захваченное тело из плоти и крови, также не подлежало бы восстановлению. Если бы он зашел внутрь, ему, возможно, пришлось бы убить свою бабушку. Если бы он увидел существо внутри нее, как сказала Порция, он увидел бы его в хозяине, и если бы он не смог заставить себя убить ее, то она, нанятая какой-то странной силой, скорее всего, убила бы его. Когда он навещал ее, он всегда подходил к кухонной двери. Теперь он открыл боковую калитку и обошел дом, чтобы выйти на заднее крыльцо. Она поужинала в половине шестого. Сейчас, в семь, время ужина прошло. Но она все еще работала на кухне. Джо стоял у задней двери, наблюдая через верхние стекла, как она нарезает сыр кубиками и втыкает в каждый кубик декоративную зубочистку. Казалось, было чересчур легковерно верить, что порочное существо из-за моря миров, вселившись в хозяина, будет в уединении своего дома, своего гнезда заниматься мирскими домашними делами. С другой стороны, возможно, такой маскарад мог бы быть успешным, только если бы проводился с неизменной непрерывностью. Когда он постучал в дверь, она подняла глаза и расплылась в широкой улыбке, увидев его в свете фонаря на крыльце. “Входи, дитя мое!” Он вошел в кухню, где пахло каким—то пикантным угощением — кинзой, черным перцем, тестом для филло, которое запекалось в духовке. Он закрыл за собой дверь. “Больше всего я люблю неожиданные визиты”, - заявила Дульси, продолжая нарезать кубиками сыр. “Что привело тебя сюда, милая?” “О, я просто слонялся по центру города, думал сходить в кино, но там не показывают ничего из того, что я хотел бы посмотреть”. Его голос звучал для него неестественно, как будто он читал реплики. На обеденном столе лежала колода карт, ручка и блокнот для ведения счета. “Ты собираешься отнять у бедняги немного денег в покер?” “Разве я не хотела бы”, - сказала Дульси. “Но это всего лишь Агнес, зашедшая из соседнего дома, чтобы пропустить стаканчик рома за пятьсот и посплетничать”. передо мной было милое личико, которое украшало его жизнь на протяжении восемнадцати лет, та же Дульси под шапкой седых волос, ее голос не менее мелодичен, чем когда-либо, ее зеленые глаза светились умом, хорошим чувством юмора и любовью. “Иди сюда и поцелуй бабушку”, - сказала она. В памяти у него возник голос Порции: Когда ты останешься с этим наедине, не отворачивайся ... не подходи к этому на расстояние вытянутой руки... Он был здесь всего три дня назад, провел с ней два часа, поздоровался и попрощался. И остался жив. Она не могла быть никем иным, как Дульси. Когда Джо сделал шаг к ней, она сказала: “О черт! Я забыла проверить, как там мини-бисквиты”. Она отложила нож, которым нарезала сыр кубиками, схватила пару прихваток, затем поспешила к духовке и открыла дверцу. Он потянулся к колоде карт на столе, к которой она совсем недавно прикасалась. Холодный ток пронесся от руки к руке, ударив в стенки его сердца, более ледяной, чем осадок на любой из девяти точек соприкосновения, по которым он шел от солодовой лавки. На этот раз темнота наполнила его глаза, а во рту появился привкус, более горький, чем желчь. Когда темнота и отвратительный привкус отступили, его охватило горе. Она уже была потеряна для него, убил ли он ее или ушел, оставив под контролем ее потустороннего хозяина. Порция снова в памяти: Тебе было дано видение, чтобы увидеть скрытую форму этого. Джо не видел ничего, кроме Дульси, вынимающей из духовки поднос с маленьким печеньем, только бабушку Дульси, мать его матери. На самом деле, все эти годы она была его суррогатной матерью, товарищем по играм в детстве, добрым советчиком в юности. Она поставила поднос с печеньем на подставку для охлаждения рядом с раковиной, отложила в сторону прихватки и повернулась к нему, улыбаясь. Должно быть, выражение его лица было менее контролируемым, чем он думал, потому что ее улыбка дрогнула. “Джоуи? Что-то не так, милый?” От волнения его голос дрогнул, когда он услышал, как он говорит: “Моя мама говорила мне, что я ее особенный мальчик. Она сказала, что любит меня и всегда будет любить. Она сказала мне, что я вырасту и буду совершать великие поступки ”. Любовь, беспокойство и сочувствие изменили выражение лица Дульси. “О, милый, Джоуи, что-то не так. Обними бабушку и расскажи мне все об этом”. Когда она направилась к нему, Джо увидел внутри дьявола. Дульси стала полупрозрачной, как будто сделанной из молочного стекла. Прикрепленный к стволу ее мозга, паразит висел на полу, как жирное чернильно-черное бедное изломанное тело пиявки, пиявки с длинным тонким хвостом, спиралью спускающимся по позвоночнику. Когда он увидел это, он узнал его историю, которая была передана ему в виде сжатой психической вспышки. Это существо прошло через тысячелетия, через бесчисленные вселенные, жестокий наездник человечества и других видов, питающийся страданиями тех, кого оно поработило, и насилием других, кого оно отравляло и использовало в кровожадных целях. Женщина перестала быть полупрозрачной и снова стала похожей на любящую бабушку, которой всегда была. Приблизившись, она раскрыла ему объятия. Ради Бога, не подходи к нему ближе, чем на расстояние вытянутой руки. И, Джоуи, я не могу достаточно подчеркнуть… не колеблясь, убей его. Действуй немедленно. Он отступил от Дульси, когда она приблизилась, и его отступление остановило ее. Любовь, беспокойство, сочувствие схлынули с ее лица, как прилив от берега, и в ее внезапно расширившихся глазах он увидел подозрение. Она была почти на расстоянии вытянутой руки, и хотя она остановилась, Джоуи вытащил пистолет с глушителем. “Отойди”. Она долго молчала, и в ее молчании он не прочел ни страха, ни печали, но холодный расчет. Затем она сказала: “О, милый, Джоуи, малыш, с тобой что-то очень не так. Твой бедный умишко, милая. У тебя с головой не в порядке. Оставь пистолет, если хочешь, но посиди с бабушкой — посиди и расскажи мне все об этом. ” Она сделала шаг к нему и протянула руку. Ему на ум пришла старая песня, любимая песня его бабушки, написанная задолго до рождения Джо: “Ты всегда причиняешь боль тому, кого любишь”. Его глаза наполнились слезами, когда он застрелил ее. Первый раунд отбросил ее назад, к столу. Ее лицо исказилось не столько от боли, сколько от замешательства, когда она спросила: “Почему? Почему?” Глушитель звука смягчал выстрелы, но и близко не подходил к тому, чтобы заглушить их. Когда он выстрелил еще дважды и увидел, как ее тело разрывается от ужасных пуль с пустотелыми наконечниками, когда она рухнула на пол, он понял, что будет слышать эти приглушенные пистолетные выстрелы во снах всю оставшуюся жизнь. 11ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ? задыхаясь от ужаса и горя, плача так, как он не плакал с детства, издавая самые жалобные звуки, которые он когда-либо слышал от себя или от кого-либо еще, Джо Мандель попятился от изрешеченного пулями трупа, все еще держа "Хеклер энд Кох" двумя руками, направив дуло на мертвую женщину. Как стрелок со стажем, он плавно извлек оружие, принял идеальную равнобедренную стойку, приспособился к отдаче и сделал то, зачем пришел сюда. Порция говорила по памяти: Хозяин умрет. Паразит должен выйти из хозяина, чтобы найти другого — которым можешь быть ты. Кровь. Ужасная кровь. Она лежит в ней. Глаза широко открыты, невидящий взгляд. Кровь стекает с пола по ее седым волосам, как масло по фитилю фонаря. Он не может оставаться в мертвой штуке больше нескольких минут. Когда он выйдет, вы это узнаете. Пистолет показался Джо тяжелым, казалось, он весил в десять раз больше, чем когда шеф полиции Монтклер впервые вложил его в руку Джо. Его руки дрожали от тяжести пистолета, от тяжести того, что он сделал, и дуло постоянно отклонялось от цели. Часы висели на стене, в пределах его видимости. Прошла, наверное, минута. Ему показалось, что он услышал движение трупа, и его внимание переключилось с часов, но мертвая женщина была в том же положении, что и раньше. Почему? Она спросила: Почему? Почему? Если бы в нее вселился демон, она бы знала почему. Она бы знала. Он изо всех сил старался успокоиться, оставаться наготове. Две минуты. Три. Как бы она вышла из тела? Как бы она попала к нему? Из ее рта, который даже после смерти был открыт от удивления? Из уха? Из одной из тяжелых ран? Никогда не оставайся с ним наедине. И да, ты можешь убить его. Хотя он и… выносливый. Пять минут. Каждая минута начинала казаться десятью. Переводим взгляд на часы и быстро возвращаемся к трупу. Не давайте паразиту ни малейшего шанса. Вместо Порции бабушка Дульси произнесла по памяти: Любовь часто делает мужчин глупыми. Нет. Джо знал, что он видел внутри своей бабушки. Отвратительную жирную пиявку. Ее лента в виде хвоста обвивала ее позвоночник. Порция не описала ему эту штуку. Он не просто увидел то, что, по ее словам, он должен увидеть. Он увидел то, что было на самом деле. Шесть минут. Он перенесся в прошлое, чтобы лежать в объятиях своей матери и слышать, как она говорит, что любит его. Он этого не представлял. Он дотронулся до собаки, дотронулся до Искателя, и это перенесло его в прошлое. Это не могло быть галлюцинацией, какой-то формой сна, вызванного наркотиком в его кофе. Семь минут. Восемь. Он не может оставаться в мертвой вещи больше нескольких минут. Их может быть три или четыре. А может быть и десять. Немигающие зеленые глаза женщины смотрели в потолок. Кровоизлияние в правый глаз. Дом был погружен в ужасную тишину. Тишина казалась священной, как будто это было место, где будет совершен траур и произнесены молитвы. Одиннадцать минут. Шум. Не от трупа. Джо поднял голову и увидел, как открывается задняя дверь. Агнес Джордан, наша ближайшая соседка, вошла в кухню, неся тарелку с печеньем в полиэтиленовой обертке — ее вклад в карточный вечер. Она увидела Джо и начала улыбаться, мгновение спустя увидела пистолет и, в конце концов, не улыбнулась, увидела мертвую женщину на полу и уронила печенье. Посеревшая Агнес снова перевела взгляд на Джо. “Что ты наделал? Что ты наделал? О Боже, что ты наделал?” Он знал, что натворил, или думал, что знает, но не мог ничего сказать в свою защиту. Все, что он мог бы сказать, прозвучало бы как безумная, параноидальная фантазия. Он попятился от мертвой женщины к двери в холл, которая была открыта. Он переступил порог и вышел в коридор, когда соседка в четвертый раз спросила: “Что ты наделал?” Вместе с сомнением пришла паника, и ужас усилился. Он повернулся и поспешил к фойе и входной двери. 12НЕ МЕНЬШЕ, ЧЕМ ВСЕ Я на кухне услышала, как Агнес Джордан начала кричать. Джо почти продолжал идти, почти сбежал из дома. Однако, добравшись до фойе, он понял, что Агнес не закричала, когда увидела мертвую Дульси. И это не были ни крики шокированного открытия, ни крики горя. Это были крики ужаса. Как в кошмарном сне, где сновидец убегает только для того, чтобы обнаружить себя бегущим навстречу тому, от чего он надеялся убежать, Джо поспешил по коридору в заднюю часть дома, вошел в кухню и увидел, что Агнес упала на пол. Она отпрянула назад, отступая от чего-то, рожденного в другой вселенной или родившегося до начала времен. Менее похожий на пиявку вне своего хозяина, паразит настолько отличался от всех других созданий земли, что для него не было названия, и между ним и другим живым существом нельзя было провести никакого сравнения. Черный это был не просто черный цвет, а извивающаяся пустота в сцене, как будто ее идеальная чернота была одновременно цветом и субстанцией, так что человеческий глаз мог видеть это, но не мог полностью определить. Размером с банку колы, с шестью многосуставными лапами — сейчас их четыре, а может быть, восемь, или, в конце концов, шесть — и тонким хлещущим хвостом. Быстрее, чем позволяли законы физики, он двигался не по прямой линии, а отчаянно метался и дергался, совершая, по-видимому, случайные серии движений, но все время приближаясь к Агнес. Возможно, за ним охотились на протяжении стольких тысячелетий, что он научился увеличивать скорость, хаотично изменяя направление броуновского движения. Казалось, что у него есть голова, но потом ее не стало, панцирь, но потом его не стало, как будто он должен постоянно подвергаться бомбардировке частицами, незаметными для людей, каким-то излучением, которое мгновенно и непрерывно мутировало в нем. С шуршащим звуком, шипением, пронзительным щебетанием, почти недоступным человеческому слуху, он нашел правую ногу Агнес и теперь двигался прямо, быстро поднимаясь по ее ноге, ища доступ к ней каким-то непостижимым, немыслимым способом. Не имея возможности выстрелить в эту тварь, не ранив Агнес, Джо поспешил вперед. Он держал пистолет в левой руке, правой потянулся вниз и схватил паразита. Оно яростно сопротивлялось его хватке, в какой-то момент превратившись в колючую массу, но в следующий момент превратившись в студенистое месиво, которое сочилось между его пальцами, чуждое во всех отношениях, глубоко противоречащее всему человеческому опыту, так что ему показалось, что он проник в тело какого-то злого ангела, чтобы схватить его мерзкое и пульсирующее сердце. Он хотел отбросить эту штуку в сторону и нацелить на нее пистолет. Паразит, казалось, понял его намерение. Он перестал сопротивляться и крепко присосался к нему, как осьминог присасывается. Крик Джо был полностью внутренним, пронзительный звон ужаса в ушах. Он взмахнул рукой, захлопнул холодильник, ударив существо между тыльной стороной ладони и дверцей из нержавеющей стали. Приняв на себя основную силу удара, он потерял хватку и упал на пол, описав зигзаг по мертвому телу Дульси, пробегая по ее остывающей крови, с каждым постепенным движением отклоняясь наискось от предыдущего, и исчез под обеденным столом. Ощущение присутствия паразита наполнило Джо таким отвращением, что казалось, каждый квадратный дюйм его кожи кишит муравьями. С исключительной осторожностью он обошел труп и опустился на одно колено, чтобы заглянуть под стол. Ничего. Он осмотрел комнату с этого низкого ракурса, прислушиваясь к явному движению. Тихо. Поднимаясь с пола на ноги, Агнес Джордан предупредила его: “Там!” Он посмотрел туда, куда она указывала, и увидел дрожащую черную массу, свернувшуюся калачиком в углу, под носком кухонного шкафа. Прежде чем Джо успел выстрелить, паразит промчался вдоль основания шкафа, оставаясь в этом углублении, на этот раз двигаясь по прямой, почти быстрее, чем мог уследить глаз. Каким-то образом оно открыло дверцу нижнего шкафа и протиснулось в щель. Дверь с грохотом захлопнулась за ним. На мгновение из шкафа донесся звон столкнутых тарелок и мисок, но затем существо либо затихло, либо прокралось к содержимому с большей скрытностью. Если когда-либо Джо и думал о том, чтобы отказаться от всех принципов и сбежать от вызова, то это был тот момент, когда он мог это сделать. Но он услышал в памяти голос своей бабушки и воспринял его наставления: За какую бы задачу ты ни взялся, с какой бы борьбой тебе ни пришлось столкнуться, ты должен приложить к ней не меньше всего, что у тебя есть, иначе ты наверняка потерпишь неудачу и всегда будешь гадать, что могло бы быть, если бы ты отдал всего себя. Думая о пяти паладинах, которые потерпели неудачу, и о двух погибших при попытке, он подошел к шкафу, в котором исчез паразит. В правой руке у него был пистолет, левой он потянулся, чтобы открыть дверь. Тарелки, фаянс и запеканки. Тени сзади. Он наклонился ближе, жалея, что у него нет фонарика. Грохот, стук и бряцанье метел и швабр, вылетевших из распахнутой двери высокого углового шкафа, заставил его вскочить на ноги с тревожным криком. Он подумал, что паразит вырвался из укрытия, разбросав предметы бытовой химии, но, поводив пистолетом влево-вправо в поисках цели, понял, что он еще не вышел на открытое место. Крадущиеся звуки внутри верхнего шкафа. Джо отступил назад, снова сжимая пистолет двумя руками. Если бы существо распахнуло верхнюю дверь и выпрыгнуло наружу, оно было бы у него над головой и могло бы упасть на него и присосаться к его лицу. Он затаил дыхание, внимательно прислушиваясь. Агнес Джордан издавала тихие хныкающие звуки отчаяния. Когда Джо жестом указал ей на заднюю дверь, намереваясь, чтобы она покинула поле боя и предоставила сражаться ему, она не двинулась с места, по-видимому, парализованная страхом. Глубокая тишина. Тишина стойкая. Агнес, должно быть, услышала слабый предупреждающий звук, к которому Джо был глух, потому что она ахнула, пригнулась, защищаясь, и быстро переместилась вправо как раз в тот момент, когда распахнулась верхняя дверца шкафа. Маневрировав так, чтобы упасть ей на голову, Паразит вылетел из шкафа в каскаде стаканов для питья. Предмет упал на столешницу, когда полдюжины высоких стаканов зазвенели и разбились об эту гранитную поверхность, ее абсолютно черные контуры искривлялись и смещались, когда осколки стекла подняли сверкающие брызги, а затем дождем посыпались на пол. Джо выпустил патрон с расстояния восьми футов — в магазине оставалось шесть пуль - и Паразита прямым попаданием отбросило к задней панели. Все, что было такого размера, если бы родилось в этом мире, было бы мертвым как камень. Все еще живое, существо зигзагообразно удалилось от него по граниту, диссонанс битого стекла смещался под ним. Он выстрелил снова, промахнулся, выстрелил еще раз — осталось четыре патрона — и добился еще одного попадания. Когда существо снова отскочило от задней панели, теперь уже сплошь покрытое черной щетиной и угрожающим шипением, Джо услышал, как Порция говорит так ясно, как будто она была в комнате: Ты можешь убить его. Хотя он и… выносливый. Приняв новую стратегию, Паразит перестал убегать, вместо этого метнулся через Г-образную стойку к Джо. С мастерством, которое улучшалось с каждым ударом, Джо выследил его и снова попал в цель. Три прямых попадания. Оно все еще приближалось, поворачивая за угол буквы L, мчась к нему по граниту, больше не уклоняясь. Осталось три раунда. Рискуйте не меньше, чем всем. Он подождал, пока оно не оказалось в четырех футах от него, пока оно не прыгнуло ему в лицо. Он поднял пистолет 45-го калибра выше, так что вместо того, чтобы пролететь над пистолетом, Паразит ухватился за выступающий ствол, на мгновение обхватив дуло. Мгновения было достаточно Джо, чтобы нанести удар. Если пуля прошла сквозь тело зверя, он не услышал, как она разбила шкаф или срикошетила от твердой поверхности. Паразит раздулся, как будто избыточное давление захваченной пули раздуло его. Джо запустил свой предпоследний патрон, его надежда на спасение угасла, когда Паразит получил еще одно попадание в упор. Он раздулся еще больше, как какая-то мерзкая рыба-иглобрюх ... а затем чужеродная субстанция из него взорвалась назад, прочь от него, забрызгав шкафы и столешницу, как будто ковш бесконечной материи был зачерпнут из пустоты за самым дальним краем вселенной, где не светила ни одна звезда, и был брошен сюда каким-то богом-шутником. Каждый комочек и мазок этой неземной ткани покрывался паутиной и потрескивал от видимого электрического тока. От каждого кусочка поднимался тонкий черный дымок, но ненадолго. Когда дым рассеялся, не осталось ничего, что свидетельствовало бы о вторжении. Джо не мог сразу смириться с тем, что видел паразита в последний раз. Он стоял, дрожа, с оружием наготове, его разум прокручивал в памяти события встречи, выискивая ошибку, которую он мог совершить, ошибку, которая позволила бы существу снова подняться и броситься ему в лицо. Постепенно до него дошло, что Агнес Джордан плачет. Он опустил "Хеклер энд Кох" и подошел к ней. Он положил руку ей на плечо, и она не отшатнулась от него. Он долго держал ее в объятиях. Внезапно ему захотелось увидеть Порцию, ему нужно было, чтобы он увидел ее. Его потребность была настолько срочной, что он понимал, что еще не вышел из роли паладина, что его ждет серьезная задача. “Иди домой”, - посоветовал он Агнес. “Подожди там. Шеф полиции Монтклер придет повидаться с тобой. Он все объяснит. Ты поняла?” Она кивнула, и после ее кивка Джо повернулся и побежал. 13МАРИОНЕТКА Джей оэ бежал, спасая свою жизнь, бежал, чтобы сохранить смысл, который так недавно был придан его жизни. Облачность прояснилась, когда цепная молния проложила косые углы сквозь завитки грозовых туч. Плоть шторма была разорвана, и дождь с ревом обрушился на него потоками. Пять кварталов до дома Монклеров казались пятью световыми годами и пятью тысячелетиями. Когда он вприпрыжку взбирался по ступенькам крыльца, он мог бы поклясться, что они телескопически увеличивались перед ним, добавляя ступеньки к подъему. Если он и слышал выстрел, то подумал, что это был один из раскатов грома. Когда он ворвался через парадную дверь в гостиную, Джо верил, что, что бы ни случилось, он прибыл, чтобы помешать этому. Вид мертвой Порции на полу заставил его остановиться и вырвал у него жалкий всхлип горя и отвращения к самому себе. Очевидно, шефа полиции не было дома. Ее дядя Пэтси О'Дэй пришел навестить ее с револьвером "Кольт". Что бы ни произошло под бильярдной после ухода Джо и Порции, даже если Хокер и Джаггет были застрелены, Пэтси была отравлена. Кукловод был мертв. Он не жил ни в Пэтси, ни в ком другом. Но его яд все еще циркулировал по венам этого человека. Наша иллюзия заключается в том, что мы движемся по жизни по просчитанной и прямой траектории, из прошлого через настоящее в будущее, на пути к пониманию, истине, награде. Но благодаря броуновскому движению мы прогрессируем, отклоняясь в ту или иную сторону под воздействием всех, кого мы встречаем, и каждого события, которое мы не можем предвидеть. Джо, не колеблясь, застрелил Пэтси насмерть, потому что в противном случае Пэтси застрелил бы его. Он не мог вынести вида Порции при смерти. И все же он собирался опуститься на колени и взять ее на руки, когда собака появилась под аркой из холла. Он смотрел на Джо с пристальностью, которая дала ему понять, что экстрасенсорное отслеживание и мастерство опытного стрелка были не единственными подарками, которые он получил в роли паладина. Он оставил ее бедное изуродованное тело на полу и отступил через арку гостиной. Когда он переступил порог, коридор был уже не таким, как раньше. На его месте простирался белый коридор со светящимися стенами, в которых время от времени появлялся призрачный намек на дверь. Казалось, он не ходит, а скользит. Когда он прошел через дверь, к которой его тянуло, то оказался в домашнем кабинете шефа полиции Монтклера, один. Ночь давила на окна. Но по стеклам не струился дождь. Цифровые часы на столе показывали СУББОТУ. Это было за десять минут до того, как он появился в этом месте после того, как застрелил Дульси. Оружейный сейф остался незапертым, и он выбрал пистолет 45-го калибра. Он открыл коробку с патронами и зарядил магазин. Порция сидела за столом на кухне в расстроенных чувствах, перед ней на тарелке лежал недоеденный сэндвич, а рядом стоял бокал бренди. Возможно, ее отец отправился на поиски Джо, обеспокоенный тем, как долго его не было. Она подняла глаза, когда Джо вошел в комнату, и облегчение стерло беспокойство с ее лица. Поскольку он не знал, какое слово или действие может исказить прошлое в неправильном направлении и превратить будущее в еще больший кошмар, он намеревался говорить и делать только то, что казалось необходимым. Когда она начала вставать со стула, он поднял руку. “Нет. Я еще не вернулся. Я все еще в доме своей бабушки”. Она серьезно посмотрела на него, и он поверил, что она поняла. Он положил пистолет на стол. “Когда раздастся звонок в дверь, впусти его и застрели в прихожей. Он не тот, за кого себя выдает. И если ты позволишь ему, он убьет тебя в гостиной”. Хотя ему очень хотелось прикоснуться к ней, он пошел прочь, прямо к задней двери. Он вышел наружу и закрыл за собой дверь. Там, где должно было быть крыльцо, не было ни крыльца, ни двора, ни даже ночной тьмы. Впереди была только белизна, более ужасная, чем могла бы быть мертвая и беззвездная чернота за пределами вселенной. Когда он вошел в ослепляющую яркость моря времени, он мог подумать, что утонул в нем, растворился до атомов, а его атомы рассеялись в вечности — за исключением одной вещи, которая подтверждала ему, что он жив: мысленный образ Порции, живой, трепещущий и прекрасный. В белизне - дверь. За дверью - кухня его бабушки, где она все еще лежала мертвой. Агнес ушла. Джо поспешил в прихожую и увидел себя бегущим к входной двери. Он подождал мгновение, прежде чем последовать за ним. Молния озарила вагнеровские небеса в dark tumult, идеальное сценическое небо для исполнения G & #246;tterd & #228;mmerung, здесь, в конце всего сущего. Сабли молний потрошили грозовые тучи, и всю ночь лил проливной дождь. Джо преследовал себя на расстоянии, потому что знал, что первый Джо, "я" впереди него, не оглянулся бы — и не оглядывался - назад. Пять кварталов до дома Монклеров, казалось, пролетели у него под ногами за считанные секунды, хотя он знал, что путь занял считанные минуты. Незадолго до места назначения он сошел с тротуара, перешел улицу и встал в темноте под деревом. Там, в доме, где, возможно, еще ждало Джо Мандела светлое будущее, этот обычный молодой человек взбежал по ступенькам как раз в тот момент, когда открылась входная дверь дома Монклеров. Она появилась с пистолетом в руке. Он остановился, почти отпрянул, удивленный ее оружием. Но Порция бросилась в его объятия, и он обнял ее. Какое-то время они молча обнимали друг друга, а затем их возбужденные голоса разнеслись в ненастной ночи… ... перенесся через залитую дождем улицу к тому Джо, который стоял в темноте под деревом. Он подождал, пока они войдут внутрь и закроют дверь, ужас ночи и все убийства остались позади, нужно придумать легенду прикрытия, безусловно, необходима дискуссия между шефом и Агнес Джордан. Но теперь будущее резко повернулось от отчаяния к надежде. Зло, которое существовало все время, на этот драгоценный момент было сдержано. Джо вышел под дождь, направляясь в центр города к причудливым магазинчикам и сверкающим кафе, а затем мимо них в полутемный район, где находилась автобусная станция. Продавец за стойкой продал ему билет в город, расположенный в пятистах милях отсюда. У него было не так уж много денег, только то, что было в его кошельке. Он не знал, что будет делать, куда пойдет после этой ночи. Но он знал, что это будет что-то особенное, потому что каждое место на земле по-своему особенное. И он знал, что какую бы жизнь он ни вел, она не будет обычной. Его любимая бабушка, которую он никогда больше не увидит в этой жизни, сказала, что ты понимаешь, что обретаешь немного мудрости, когда видишь, что даже потеря может быть прекрасной, если она заставляет тебя больше любить то, что не было потеряно. Порция была потеряна для него, но не до смерти, и меньшей потерей была та, которую он мог пережить. Возможно, она вышла бы замуж за того, другого Джо, за версию его самого, который никогда не знал, что его девушка была застрелена и воскресла. Возможно, у них были бы дети, долгая и счастливая жизнь. Он нашел желанное утешение в осознании того, что у другого Джо была бы она, которую можно было бы обнимать и лелеять. В этом мире страданий не было идеального утешения, и это было особенно печальным. Однако в эту знаменательную ночь он познал гораздо больше печали, чем горя, и хотя глубокая печаль ранит сердце, она не оставляет стойких шрамов от глубокого горя. Во время долгой поездки на автобусе из Литтл-Сити он смотрел в окно на дождливую темноту. Иногда огней жилья было много, иногда их было мало, и они виднелись далеко друг от друга, но он дорожил ими всеми и задавался вопросом, какие жизни они освещали. Отрывок из "Тихого уголка" Дина Кунца 1 Джейн Хок проснулась в прохладной темноте и на мгновение не смогла вспомнить, где она легла спать, помня только, что, как всегда, она была в кровати размера "queen-size" или "king-size" и что ее пистолет лежал под подушкой, на которой покоилась бы голова компаньонки, если бы она путешествовала не одна. Рычание дизеля и гул от трения восемнадцати шин об асфальт напомнили ей, что она находится в мотеле, недалеко от межштатной автомагистрали, и это был… Понедельник. Нежно-зеленым цифровым свечением прикроватные часы сообщили плохую, но не редкую новость: сейчас 4.15 утра, слишком рано для того, чтобы она могла спать восемь часов подряд, слишком поздно, чтобы представить, что она может снова уснуть. Некоторое время она лежала, думая о том, что было потеряно. Она пообещала себе перестать зацикливаться на горьком прошлом. Теперь она тратила на это меньше времени, чем раньше, что можно было бы считать прогрессом, если бы недавно она не обратилась к мыслям о том, что еще предстоит потерять. Она отнесла смену одежды и пистолет в ванную. Она закрыла дверь и подперла ее стулом с прямой спинкой, который принесла из спальни, когда заселялась прошлой ночью. Обслуживание горничной было таким, что в углу над раковиной радиалы и спирали паучьей архитектуры простирались по площади больше ее ладони. Когда она легла спать в одиннадцать часов, единственным провизией, висевшей в паутине, был борющийся мотылек. За ночь мотылек превратился всего лишь в шелуху от мотылька, его пустое тело стало прозрачным, крылья, лишенные бархатной пыли, стали хрупкими и изломанными. Пухлый паук теперь присматривал за парой пойманных серебристых рыбок - более скудной добычей, хотя вскоре на скотобойню "паутинка" попадет еще один кусочек. Снаружи свет охранной лампы золотил матовое стекло в маленьком откидном окне ванной комнаты, которое было недостаточно большим, чтобы позволить проникнуть внутрь даже ребенку. Его размеры также не позволили бы ей сбежать через него в критической ситуации. Джейн положила пистолет на закрытую крышку унитаза и оставила виниловую занавеску открытой, пока принимала душ. Вода оказалась горячее, чем она ожидала после двухзвездочной операции, растопив накопившуюся болезненность в мышцах и костях, но она не задержалась под струями так долго, как ей хотелось бы. 2 На ее плечевом ремне была кобура с поворотными разъемами, держатель для запасного магазина и замшевый ремень безопасности. Оружие висело прямо за ее левой рукой - глубокое положение, которое позволяло непревзойденно скрывать его под специально сшитыми спортивными куртками. В дополнение к запасному магазину, прикрепленному к снаряжению, она держала еще два в карманах куртки, всего сорок патронов, считая те, что были в пистолете. Может наступить день, когда сорока будет недостаточно. У нее больше не было поддержки, не было команды в фургоне за углом, если все полетит к чертям. Те дни закончились на время, если не навсегда. Она не могла вооружиться для бесконечного боя. В любой ситуации, если сорока раундов окажется недостаточно, то и восьмидесяти или восьмисот тоже. Она не обманывала себя относительно своих навыков или выносливости. Она отнесла два своих чемодана к Ford Escape, подняла заднюю дверь, загрузила сумки и заперла машину. Солнце, которое еще не взошло, должно быть, вызвало одну-две вспышки. Яркая серебристая луна, заходящая на западе, отражала так много света, что тени от ее кратеров были размыты. Это было похоже не на твердый объект, а на дыру в ночном небе, сквозь которую пробивался чистый и опасный свет из другой вселенной. В офисе мотеля она вернула ключ от номера. За стойкой регистрации парень с бритой головой и бородкой на подбородке спросил, все ли ее удовлетворило, как будто ему действительно было не все равно. Она чуть не сказала: Учитывая всех этих насекомых, я полагаю, что многие из ваших гостей - энтомологи. Но она не хотела оставлять у него более запоминающийся образ, чем тот, который он получил, представив ее обнаженной. Она сказала: “Да, хорошо”, - и вышла оттуда. При регистрации она заранее заплатила наличными и использовала одно из своих поддельных водительских удостоверений, чтобы предоставить требуемое удостоверение личности, согласно которому Люси Эймс из Сакраменто только что покинула здание. Ранневесенние летающие жуки какого-то вида щелкали в металлических конусах ламп, установленных на потолке крытого прохода, и их преувеличенные тени на тонких ножках покачивались на освещенном бетоне под ногами. Когда она шла в закусочную по соседству, которая была частью работы мотеля, она знала о камерах наблюдения, но не смотрела прямо ни на одну из них. Слежка стала неизбежной. Однако единственными камерами, которые могли ее разоблачить, были камеры в аэропортах, на вокзалах и других ключевых объектах, подключенных к компьютерам, на которых работало современное программное обеспечение для распознавания лиц в режиме реального времени. Ее дни полетов закончились. Она повсюду ездила на машине. Когда все это началось, она была натуральной блондинкой с длинными волосами. Теперь она была брюнеткой с короткой стрижкой. Изменения такого рода не могли помешать распознаванию лиц, если за тобой охотились. За исключением очевидной маскировки, которая также привлекла бы нежелательное внимание, она не смогла бы сильно изменить форму своего лица или множество уникальных деталей своих черт, чтобы избежать этого механизированного обнаружения. 3 Омлет из трех яиц с сыром, двойная порция бекона, сосиски, дополнительное количество масла для тостов, картофель фри по-домашнему, кофе вместо апельсинового сока: она обожала белки, но от избытка углеводов чувствовала себя вялой и тугодумной. Она не беспокоилась о жирности, потому что ей предстояло прожить еще два десятилетия, прежде чем разовьется атеросклероз. Официантка принесла еще кофе. Ей было лет тридцать, хорошенькая, как увядший цветок, слишком бледная и худощавая, как будто жизнь день ото дня обесцвечивала ее. “Ты слышал о Филадельфии?” “Что теперь?” “Какие-то психи врезались на частном реактивном самолете прямо в четыре полосы утреннего движения. По телевизору говорят, что топлива, должно быть, было под завязку. Почти миля шоссе в огне, этот мост полностью рухнул, легковушки и грузовики взорвались, эти бедные люди оказались в ловушке. Ужасно. У нас на кухне есть телевизор. Это слишком ужасно, чтобы смотреть. Смотреть на это тошно. Они говорят, что делают это ради Бога, но в них сидит дьявол. Что мы вообще собираемся делать? ” “Я не знаю”, - сказала Джейн. “Я не думаю, что кто-нибудь знает”. “Я тоже так не думаю”. Официантка вернулась на кухню, а Джейн закончила завтракать. Если вы позволите новостям испортить вам аппетит, вы не сможете есть ни одного дня. 4 Черный Ford Escape казался облегченным детройтским автомобилем, но у этого были секреты под капотом и способность обгонять все, что угодно, с надписью "СЛУЖИТЬ И ЗАЩИЩАТЬ" на передних дверях. Двумя неделями ранее Джейн заплатила наличными за "Форд" в Ногалесе, штат Аризона, который находился прямо через международную границу от Ногалеса, Мексика. Автомобиль был угнан в Соединенных Штатах, ему присвоили новые номера блока цилиндров и увеличили мощность в Мексике, и он был возвращен в Штаты для продажи. Выставочные залы дилера представляли собой серию сараев на бывшем конном ранчо; он никогда не афишировал свой инвентарь, никогда не выдавал квитанции и не платил налоги. По запросу он предоставил канадские номерные знаки и гарантированно законную регистрационную карточку Департамента автотранспортных средств провинции Британская Колумбия. Когда наступил рассвет, она все еще была в Аризоне, мчась на запад по межштатной автомагистрали 8. Ночь побледнела. По мере того, как солнце медленно поднималось над горизонтом, высокие перистые облака впереди порозовели, прежде чем потемнеть до кораллового цвета, а небо приобрело все более насыщенные оттенки синего. Иногда в дальних поездках ей хотелось музыки. Bach, Beethoven, Brahms, Mozart, Chopin, Liszt. Этим утром она предпочла тишину. В ее нынешнем настроении даже самая лучшая музыка прозвучала бы диссонирующе. Через сорок миль после восхода солнца она пересекла границу штата в самой южной Калифорнии. В течение следующего часа высокие белые ворсистые облака опустились, сгустились и посерели, превратившись в шерстяной покров. Еще через час небо потемнело, набухло, приобрело зловещий оттенок. Недалеко от западной окраины Национального заповедника Кливленда она выехала на межштатную автомагистраль в городе Алпайн, где жил генерал Гордон Ламберт со своей женой. Накануне вечером Джейн обратилась к одному из своих старых, но полезных путеводителей Томаса - книге с картами в спиральном переплете. Она была уверена, что знает, как найти дом. В дополнение к другим модификациям, внесенным в Ford Escape в Мексике, был удален весь GPS, включая транспондер, который позволял непрерывно отслеживать местоположение автомобиля с помощью спутника и других средств. Не было смысла отключаться от сети, если автомобиль, которым вы управляли, был подключен к ней по Wi-Fi при каждом повороте колес. Хотя дождь был таким же естественным явлением, как солнечный свет, хотя Природа действовала непреднамеренно, Джейн увидела в надвигающейся буре злой умысел. В последнее время ее любовь к миру природы временами подвергалась испытанию из-за восприятия, возможно, иррационального, но глубоко прочувствованного, что Природа вступила в сговор с человечеством в злых и разрушительных предприятиях. 5 Четырнадцать тысяч душ жили в Алпайне, процент из них наверняка верил в судьбу. Менее трехсот были из племени индейцев Вьехас Кумеяай, которые управляли казино Вьехас. Джейн не интересовали азартные игры. Минута за минутой жизнь представляла собой непрерывное бросание костей, и это было все, с чем она могла справиться. Окруженный соснами и живыми дубами, центральный деловой район был причудливым для пограничного города. Некоторые здания действительно были построены в стиле Старого Запада, но другие, более поздней постройки, с переменным успехом имитировали этот стиль. Количество антикварных магазинов, галерей, сувенирных лавок и ресторанов наводило на мысль о круглогодичном туризме, который существовал до появления казино. Сан-Диего, шестой по величине город страны, находился менее чем в тридцати милях и тысяче восемьсот футах над уровнем моря. Везде, где по меньшей мере миллион человек жили в непосредственной близости друг от друга, значительная часть в любой конкретный день должна была покинуть улей в поисках места с менее оживленным жужжанием. Резиденция Ламберта с белой вагонкой и черными ставнями стояла на дальней окраине Алпайна, примерно на половине акра земли, передний двор был огорожен штакетником, на веранде стояли плетеные стулья. Флаг был во весь рост развеван на шесте в северо-восточном углу здания, красно-белый флаг мягко развевался на ветру, кантон с пятьюдесятью звездами был туго натянут на фоне хмурого, хмурого неба. Ограничение скорости в двадцать пять миль в час позволило Джейн медленно проехать мимо, не делая вид, что осматривает место. Она не увидела ничего необычного. Но если бы они подозревали, что она могла приехать сюда из-за связи, которую она разделяла с Гвинет Ламберт, они были бы осторожны почти до невидимости. Она миновала еще четыре дома, прежде чем улица закончилась тупиком. Там она повернула и припарковала Escape на обочине переулка, лицом туда, откуда приехала. Эти дома стояли на склоне холма с видом на озеро Эль-Капитан. Джейн шла по грунтовой тропинке вниз через открытый лес, а затем по безлесному склону, покрытому девственной травой, которая к середине лета станет золотистой, как пшеница. Выйдя на берег, она направилась на юг, разглядывая озеро, которое выглядело одновременно безмятежным и беспорядочным, потому что в безмятежной зеркальной поверхности отражались облака цвета смятого белья. Она уделяла одинаковое внимание домам слева от себя, глядя вверх, словно восхищаясь каждым из них. Ограждения указывали на то, что недвижимость занимала только ровные участки на вершине холма. Белые пикеты перед домом Ламбертов повторялись повсюду. Она обошла еще два дома, прежде чем вернуться к Ламберт Плейс и подняться по склону. На задних воротах была простая гравитационная защелка. Закрывая за собой калитку, она посмотрела на окна, портьеры на которых были раздвинуты, а жалюзи подняты, чтобы пропускать как можно больше тусклого дневного света. Она не видела, чтобы кто—нибудь смотрел на озеро - или наблюдал за ней. Совершив преступление, она последовала за пикетчиками вокруг дома. Когда облака опустились и флаг зашелестел на ветру, который слабо пахнул то ли предстоящим дождем, то ли водами озера, она поднялась по ступенькам крыльца и позвонила в колокольчик. Мгновение спустя дверь открыла стройная, привлекательная женщина лет пятидесяти. На ней были джинсы, свитер и фартук до колен, украшенный вышитыми клубникой. “Миссис Ламберт?” Спросила Джейн. “Да?” “У нас есть связь, к которой, я надеюсь, смогу прибегнуть”. Гвинет Ламберт слегка улыбнулась и подняла брови. Джейн сказала: “Мы оба вышли замуж за морских пехотинцев”. “Да, это связь. Чем я могу вам помочь?” “Мы также оба вдовы. И я считаю, что в этом виноваты одни и те же люди”. ОБ АВТОРЕ Д эан Кунц - автор более дюжины бестселлеров №1 по версии New York Times. Его книги разошлись тиражом более пятисот миллионов экземпляров по всему миру, и эта цифра увеличивается более чем на семнадцать миллионов экземпляров в год, а его работы публикуются на тридцати восьми языках. Он родился и вырос в Пенсильвании и живет со своей женой Гердой и их собакой Эльзой в Южной Калифорнии ОБ ИЛЛЮСТРАТОРЕ А мерикан чудак иллюстратор и дизайнер Оливер Бэрретт вырос в Огайо, на строгой диете из научной фантастики, ролевых игр, и ниже среднего уровня по легкой атлетике. Он поскрежетал зубами, работая арт-директором в рекламных и брендинговых агентствах, прежде чем отправиться самостоятельно, чтобы оставить свой след в мире. Этот опыт заложил основу для карьеры, основанной на умных концепциях, неистовой проработке линий и привлекательных образах, которые востребованы Nikes, Amazons и Netflixes по всему миру, и это лишь некоторые из них. Он также может поднять становую тягу почти в четыреста фунтов. ТАКЖЕ АВТОР : ДИН КУНЦ Эшли Белл Город Невинность Улица Теней, 77 Что Знает Ночь Затаил дыхание Безжалостный Твое сердце принадлежит Мне Самый мрачный вечер в году Хороший парень Муж Скорость Ожидаемая продолжительность жизни Взятие Лицо При свете луны Одна дверь отделяет нас от Рая Краем глаза Ложная память Лови момент Ничего не бойся Мистер Убийство Драконьи слезы Убежище Холодный Огонь Плохое место Полночь Молния Наблюдатели Незнакомцы Сумеречные глаза Наступление темноты Фантомы Шепчет Маска Видение Лицо страха Ночной Озноб Разбит Вдребезги Голос ночи Слуги сумерек Дом грома Ключ к Полуночи Глаза тьмы Сумеречные огни Зимняя Луна Дверь в декабрь Темные реки сердца Скованный льдом Странные шоссе Интенсивность Единственный оставшийся В живых Тик-так Дом смеха Семя Демона Одд Томас Одд Томас Вечно странный Брат Одд Нечетные часы Странная Интерлюдия Странный Апокалипсис Глубоко странный Святой Одд Frankenstein Блудный сын Ночной город Мертвый и Живой Потерянные души Мертвый город Художественная литература Большая маленькая жизнь: мемуары жизнерадостной собаки по кличке Трикси ХВАЛА ДИНУ КУНЦУ “Дин Кунц - не просто мастер наших самых мрачных снов, но и литературный жонглер.” —Таймс (Лондон) “Дин Кунц пишет "переворачивающие страницы", триллеры в жанре саспенса "подкрадывающийся-ночью-сзади-тебя". Он трогает наши сердца и покалывает позвоночник ”. —Книжный мир Washington Post “Современный Свифт… мастер-сатирик.” —Еженедельник развлечений “Кунц умеет делать так, чтобы причудливое и сверхъестественное казалось таким же обыденным, как восход солнца. ИТОГ: декан Саспенса ”. —Люди “Если Стивен Кинг - это романисты "Роллинг Стоунз”, то Кунц - это "Битлз"." —Плейбой “Превосходный плоттер и мастер слова. Он описывает надежды и страхи нашего времени широкими мазками и в мельчайших деталях, используя популярную художественную литературу для изучения состояния человека и демонстрируя, что настоящий ужас жизни кроется не в монстрах, а в человеческой психике ”. —США сегодня “Гораздо больше, чем жанровый писатель. Персонажи и изысканно проработанный поиск смысла - душа его творчества. Вот почему его романы будут читать еще долго после того, как призраки и монстры большинства авторов жанра будут отправлены на чердак. Один из лучших рассказчиков этого или любого другого века ”. —" Тампа Трибюн " “Дин Кунц практически создал свой собственный жанр. Он мастер создавать интригу и держать читателя в плену ”. —Ричмонд Таймс-Диспатч “Стиль Кунца, требующий многого от самого себя, отбеливает клише, демонстрируя при этом гениальность в деталях. Он оставляет своих конкурентов похороненными в пыли ”. —Отзывы Киркуса “Кунц всегда обладал почти диккенсовским даром описания и способностью переносить нас со страницы на страницу, с которой мало кто из романистов может сравниться ”. —Los Angeles Times “Кувыркающаяся, галлюциногенная проза.” —Рецензия на книгу " Нью-Йорк Таймс" “Кунц поднимает интригующие вопросы о жизни, смерти, зле и вере, которые достойны К. С. Льюиса ”. —Дневник Флинта “Если в работе Кунца и есть элемент угрожающего хаоса, то есть и другая общая черта: хорошие люди, давая отпор, могут изменить ситуацию… Кунц знает, как расставлять зацепки во всех своих романах, и обладает талантом предвосхищать события, не выдавая запас сюжета. ” —Associated Press “Возможно, больше, чем любой другой автор, Кунц пишет художественную литературу, идеально соответствующую настроению Америки: романы, которые признают реальность и упорство зла, но также и силу добра; которые прославляют простых мужчину и женщину; которые в лучшем случае очень развлекают, поскольку поднимают настроение. ” —Publishers Weekly (обзор звезд) “Удивительный роман Кунца показывает, как он создает моральные басни из материалов мрачного фэнтези… наглядный урок таких немодных добродетелей, как стойкость, благоразумие и вера, гораздо более твердая, чем принято считать у современных людей… Насыщенный диалогами, подобных которым не было со времен расцвета сумасбродной комедии 1930-х годов… Сочувствующие [персонажи]… эмоционально сильные и заставляющие задуматься ”. —Список книг (рецензия на главную роль) “Кунц - мастер смешивать сверхъестественное с обыденным. [Его] почерк потрескивает сухим, косноязычным остроумием ”. —Бостон Глоуб “Дин Кунц колеблется между жанрами… от него кружится голова.” —Наблюдатель (Великобритания) “Классический Кунц отличается самобытным повествованием, граничащим с мудро-трескучим остроумием… Он также мастерски завязывает дурацкие истории любви ... Приобретенный вкус, но приобретенный миллионами ”. —Таймс (Лондон) “Кунц умело сочетает элементы… романтики, ужасов, фэнтези, мистики, саспенса, триллера и детектива… Все романы Кунца о том, как жить, и главным событием являются его люди. Вы можете им верить. Вы можете в них верить… Он может быть злобно сатирическим и забавным… он очень верит — как Диккенс и Чехов — в людей ”. —" Тампа Трибюн " “Дин Кунц такой же философ, как и ткач тайн ... Такой же мистик, как реалист, такой же романтик, как прагматик ”. —Воскресная пресса Эсбери Парка т Дин КунцКошмарное путешествие Первое путешествие: Черное стекло 1 Свежим утром, еще до того, как рассеялся самый сильный туман, Чистые люди вошли в деревню, спустившись по узкой извилистой дороге из своей крепости, которая возвышалась на краю алебастрового утеса. Впереди шел их генерал, одетый в молочно-белую мантию и восседавший на одних из беззвучно плавающих саней, которыми обладали только Чистокровные. Перед ним сидели два охранника, двое сзади, все они были хорошо вооружены. Однако издалека внимание привлекал не генерал, а рядовые за его спиной. Пятьдесят Чистокровных шли за кораблем, а не за станцией, чтобы оправдать расходование незаменимой энергетической установки саней для собственного удобства. Их плащи были не ослепительно белыми, как у их генерала, а мелового цвета с намеком на синий. Их плащи развевались на вечном ветру, который продувал стену утеса, а сапоги хрустели по золе и гравию. Численность этого контингента была тем, что очаровывало жителей деревни, поскольку раньше на публике собиралось не более дюжины Чистокровных. В эти дни их было так мало, что они не могли рисковать собираться в слишком ограниченном пространстве за неприступными крепостными стенами. Процессия достигла конца нисходящей тропы и пересекла полмили открытой местности, отделяющей ее от деревни, которая приютилась в ложбине между двумя рукавами густого леса. Оно проходило мимо чудовищного образования из драгоценных камней бактерий, свет которых направлял путешественников ночью, и каждый из участников шествия был фантастически окрашен сверкающими фиолетовыми и изумрудными лучами, которые простирались на двести ярдов во все стороны от ориентира. В тот момент чистокровные казались механическими веселыми марионетками, танцующими-хамелеонами с определенной военной грацией. Более 25 000 лет назад нация, название которой сейчас так же неизвестно, как и название Ozamandius, создала смертельный бактериофаг, относящийся к семейству ботулиноидов, но процветающий в кристаллической форме. В таком состоянии он не мог заразить мужчин. Однако была создана вторая бактерия, совершенно безвредная сама по себе, которая разрушила кристалл и выпустила смертоносный ботулинус во втором состоянии, смертельном для человечества. Они засеяли земли своего врага кристаллами, позволили им расти, затем внедрились в катализатор, чтобы принести разрушение. Поскольку смертоносная бактерия не обладала репродуктивными способностями в своей некристаллической форме, а катализатор был недолговечным стерильным организмом, биологическая война могла вестись так же чисто, как если бы применялось оружие. Смерть от чумы можно применять дозами, уничтожая ровно столько врагов, сколько необходимо, чтобы поставить их на колени — оставляя большинство из них под властью после оккупации. Лица марширующих Чистокровных были изображениями из разбитого стекла, тысячи оттенков зеленого и синего. Их плащи взорвались ярким свечением. Джаск наблюдал за ними из комнаты на втором этаже, которую он снял в деревенской гостинице, его лицо было скрыто тенью от выступающих карнизов многоскатного здания, еще больше скрытого тяжелыми портьерами цвета умбры, которые он раздвинул лишь настолько, чтобы было видно. Он наблюдал за продвижением Чистокровных как с чувством удивления от величественной картины, которую они представляли, так и с растущим ужасом от понимания того, что они спустились из своей крепости, чтобы найти его и уничтожить. Его уважение к себе подобным было таково, что он знал, что они не могли не найти его. Через несколько часов он будет схвачен. Уверенный в этом, но все еще не в силах отказаться от всякой надежды, он отодвинулся еще дальше от окна и продолжал наблюдать. Издалека внимание привлекали шеренги позади саней, но по мере того, как отряд приближался, внимание привлекал генерал. Он был крупнее большинства Чистокровных, полных шести футов ростом и весил, возможно, двести фунтов. Его плечи были широкими, поддерживали голову, одновременно имперскую и варварскую. Его глаза были спрятаны под костяным выступом, который на самом деле был небольшим, но, тем не менее, примитивным по своей сути. Его лицо было широким, с глубокими морщинами и жестким, хотя нос с изящными чертами был анахронизмом, который смягчал грубую силу этого лица. Его рот был плотно сжат, тонкогубый; Джаск знал, что когда он заговорил, его голос был резким и глубоким. Этот человек нес с собой ауру авторитета, как дорогой багаж; внутри этих сумок витал стойкий запах смерти. Процессия остановилась возле самой гостиницы, почти прямо под окном Джаска. Выбрать гостиницу для первой остановки было разумно, поскольку гостиница была центром города и источником информации. Тем не менее, Джаск не мог избавиться от убеждения, что генерал был сверхъестественным провидцем, который почувствовал его игру. Генерал и солдаты не издали ни звука, чтобы объявить о своем прибытии. Одного визуального зрелища было достаточно, чтобы привлечь внимание представителя деревни. Хозяин гостиницы, существо по имени Бельмондо, вышел наружу, вытирая руки о фартук и наблюдая за генералом со смесью презрения и страха. Его глаза, размером с ладонь Джаска, вращались независимо друг от друга на длинном волчьем черепе. Внешность Бельмондо была результатом повреждения генов предыдущего поколения, вызванного радиацией, а не продуктом работы инженеров-генетиков, поскольку он не следовал ни одному из шаблонов, наиболее любимых покровителями Искусственных маток. Дети матки всегда были прекрасны, несмотря на их испорченное наследие; Бельмондо был просто уродлив. Его тонкие, костлявые руки — с тремя и двумя большими пальцами на каждой — откинули со лба сальные желтые волосы. Он облизал губы шершавым черным языком и сказал: “Да?” Его тон предполагал неприязнь к Чистокровным, что было естественно, но опасно в данной ситуации. “Мы ищем человека", - сказал генерал. “Его зовут Джаск. Вы слышали о нем?” “Нет”, - солгал Бельмондо. “Ты его видел?” Генерал знал, какие трюки можно проделывать со словами. Бельмондо на мгновение задумался, затем сказал: “Возможно, было бы лучше, если бы вы могли сказать мне, какого человека вы ищете. Он покрыт шерстью или чешуей? В последнее время в городе появилось несколько подозрительных кузенов. Он один из циклопов? Рано или поздно они оказываются в немилости у всех — как будто наличие одного глаза сужает и их ментальное зрение. Возможно, он человек-кошка? Видите ли, если бы вы могли быть немного конкретнее, я, скорее всего, смог бы рассказать вам о нем. Я знаю все дела этого города. ” Джаск думал, что Бельмондо был либо глуп, либо храбр — или обладал храбростью, порожденной глупостью. Он знал так же хорошо, как и все остальные, что когда Чистокровный использовал слово “человек", он имел в виду другого Чистокровного, а не существо с измененными генами. Чистые отказывались признавать, что квазичеловеки мутации — случайные или созданные специально — вообще были людьми. Если бы Чистая теология оставалась неизменной, такие мутировавшие экземпляры можно было бы считать не чем иным, как животными. Хотя Джаск, воспитанный в учении Чистой церкви, обычно презирал бы Бельмондо за его дерзость, сейчас он приветствовал это, когда квазичеловек защищал его. Бельмондо с глазами-блюдцами знал только, что Джаск попал в немилость к другим Чистокровным из его анклава; это было все, что мутанту нужно было знать, чтобы оправдать ложь ради человека, которого при любых других обстоятельствах можно было бы считать врагом. “Я скажу вам одну вещь”, - сказал генерал. “Сейчас ты можешь чувствовать себя довольно самодовольным и превосходящим в своей хитрости, но если этот Джаск пойдет своим путем беспрепятственно, мы все в конечном итоге пострадаем, как Чистые, так и мутировавшие ”. Бельмондо выглядел скептически, но внезапный доверительный тон в голосе генерала пробудил его любопытство. Наверху, у открытого окна, Джаск почувствовал дурноту, похолодев от предчувствия катастрофы. Он не верил, что генерал раскроет причину своего бегства и их погони за ним. Чистокровные были слишком сплочены, слишком снобистичны, чтобы делиться своими внутренними секретами и позором с теми, кого они считали низшим видом. Если они сейчас нарушат правило молчания, если расскажут Бельмондо, это будет лишь показателем того, насколько отчаянно генерал хотел заполучить Джаска в свои руки. “Человек, которого мы ищем… , - экстрасенс”, - сказал генерал. Тихим, окутанным туманом утром слова разносились по всей улице, как нож, проведенный по мокрой брусчатке, отдаваясь эхом, жестко и настойчиво. Стоя у окна, Джаск уловил отдаленные отголоски страха в умах Чистых солдат, а также в умах мутировавших жителей деревни, которые слушали из дверных проемов и окон других зданий. Он не мог сдержать поток таких мучительно обостренных эмоций. “Ты уверен?” Спросил Бельмондо. Уже сейчас, когда он стоял там, его взгляд начал предательски блуждать по открытому окну Джаска. Разорванный мозг… расколотый, как орех… длинными бледными пальцами он перебирает мясо и выбирает самые отборные кусочки… Джаск видел ужасные видения, исходящие от Бельмондо, и знал, что мутант слишком сильно боялся эсперов, чтобы защитить одного из них. Повернувшись, он неуклюже споткнулся о тахту и упал, ударившись подбородком об пол. Он чуть не потерял сознание, когда острая боль пронзила его насквозь, и он почувствовал вкус крови, когда его нижняя губа рассеклась. Он стоял, держась за столбик кровати, пытаясь восстановить свое обычное спокойствие. Эта скачка, словно поврежденные силовые салазки, совсем не годилась. Он был Чистым, одним из Избранных, и он всегда должен помнить, что должен действовать с достоинством, как того требовало его наследие, даже если он был отвергнут своим собственным видом. Он открыл дверь своей комнаты и оглядел затхлый холл спальных помещений гостиницы в обе стороны. Когда прибыла поисковая группа, Бельмондо был внизу и готовил тесто для выпечки на завтрак. Если бы он не добился ничего большего, приготовившись накормить своих постояльцев, обычный гость еще не встал бы — если бы его не разбудил Генерал снаружи. Коридор был пуст. Он вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Используя свою экстрасенсорную силу, он коснулся разумов Чистых и Генерала, обнаружил, что они еще не вошли в гостиницу, но сделают это через несколько мгновений. Он быстро подошел к лестнице. Держась за перила, готовый отступить в случае необходимости, он спускался по каждой скрипящей ступеньке так, словно на ней обвилась ядовитая змея: осторожно. Ступеньки закончились в общем зале. Фонарей здесь не зажигали, и свечи тоже были холодными. Большая часть большой комнаты с кирпичным полом была погружена в мягкую фиолетовую темноту. Грязные окна с цветными стеклами еще больше пропускали скудный утренний свет; янтарный свет лился через одно стекло, малиновый - через другое, зеленый - через третье. Но все это было украшением собора, а не подлинным освещением. Тяжелые деревянные столы, время от времени поблескивающие отблесками туманного раннего света на их вощеных поверхностях, стулья, стоящие на них, казались странным скоплением инопланетных часовых, ожидающих развлечения в погоне и убийстве. Внезапно, пока Джаск пытался решить, какая из дверей за стойкой бара может вести на кухню и к заднему входу в гостиницу, его разум захлестнула волна эмоций, образов крови и смерти. Бельмондо рассказал им: Всплеск эмоций, который он зарегистрировал своим псионическим мозгом, был доказательством того, что генерал и солдаты знали, что он в ловушке. Он уже убил троих мужчин, дав им особую причину быть осторожными - поскольку те первые трое умерли без каких-либо отметин на них. Ни один Чистокровный не мог сказать, какое эфирное оружие Джаск пустил в ход, хотя все знали, что это было частью его телепатических талантов. Он направился к стойке в длинном баре из красного дерева, размышляя, сможет ли он незаметно выскользнуть через кухонную дверь. Снаружи кто-то выкрикивал короткие, резкие команды; другие бросились повиноваться, звук их шагов был гулким и холодным. Теперь, когда у Джаска не было времени обогнуть стойку, он положил на нее ладони плашмя, подтянулся и неуклюже навалился на нее. Его худое, слабовоспитанное Чистое тело ныло от напряжения и вызывало у него неприятное предчувствие того, как долго он сможет продержаться, если погоня станет жаркой. Он лежал, ощущая запах опилок и вкус крови, прекрасно осознавая, как ему повезло, что он не сломал ни одной кости. Затем он оттолкнулся и, слабо пошатываясь, вышел через ближайшую дверь за стойкой бара. Кухня находилась сразу за общим залом, в каменном очаге потрескивал огонь. На тяжелых, грубо сколоченных столах были разложены противни с выпечкой, повсюду были разбросаны кухонные принадлежности. Воздух был пропитан запахом муки, сахара и вареных яблок. Джаск не стал останавливаться, чтобы насладиться этим, а подошел к задней двери и выглянул на грязный переулок позади гостиницы. В обе стороны побежали Чистокровные, чтобы отрезать этот путь к отступлению. Его смертоносная способность экстрасенса, с помощью которой он убил трех человек в крепости ночью, здесь не могла ему помочь. Она работала медленно, очень медленно. По крайней мере, двое из этих солдат прикончат его прежде, чем он сможет позаботиться о них всех. Кроме того, он устал от убийств, его тошнило от преступления, связанного с растлением Чистых жизней. Отвернувшись от двери, он оглядел кухню, готовый обойтись тем, что сможет найти. Если бы здесь были ножи, он, возможно, смог бы пробиться на свободу, не причинив никакого непоправимого ущерба. Он поднял увесистый, чудовищно изогнутый мясницкий нож, затем бросил его, злясь на себя за свою тугодумность. Он мог сражаться с чистокровными и их оружием ножом не больше, чем с Дикими зверями голыми кулаками. И, в отличие от него самого, солдаты не почувствуют никакого отвращения, когда придет время уничтожить его; в конце концов, он был всего лишь животным, испорченным, непригодным. Справа от него, рядом с камином, за открытой дверью виднелась лестница, ведущая вниз. Он поспешил к ней, заглянул в полумрак подвала отеля. Он колебался, уверенный, что это никуда его не приведет. Самое большее, что он мог найти, - крошечное окно на уровне улицы, выходящее на переулок, который уже контролировали Чистокровные. Затем он услышал солдат в общей комнате. Чистокровные из переулка добрались до запертой кухонной двери и начали дергать ее для пробы. Не останавливаясь больше, чтобы обдумать свою судьбу, он вошел в дверь, закрыл ее за собой и быстро спустился по деревянным ступенькам. 2 В подвале было почти темно. Единственное окно выходило в переулок, возможно, достаточно большое, чтобы через него можно было выйти, хотя и надежно зарешеченное толстыми железными трубами. Тот скудный свет, который там был, проникал сквозь грязное стекло за решеткой, отбрасывая непроницаемые тени в подземной камере. В этом хаосе светотени было невозможно вовремя найти выход. Даже если бы выход был. Что было сомнительно. Он уже собирался повернуться и уйти, чтобы попытать счастья на занятых верхних этажах, когда почувствовал легкие, дразнящие ментальные пальцы, работающие на поверхности его собственного разума, пальцы эспера. Это были невесомые пальцы, но острые и настойчивые, как паутинные трещинки на темно-красной керамической глазури. Он обернулся и осмотрел тени, испуганный и в то же время любопытный. Он знал, что его единственный шанс выжить заключался в неожиданностях, и он, конечно же, никогда не ожидал встретить другого эспера здесь и сейчас. Слева от вас", - произнес глухой голос, четкий металлический шепот телепатического разговора. Джаск обернулся и, прищурившись, вгляделся в темноту. Кто-то ждал там, хотя он не мог разглядеть природу этого человека. Подойди ближе. Он подошел ближе, и его глаза привыкли к непроглядной темноте. Но в тот момент, когда он увидел существо, он быстро отступил назад, его горло сжалось, а сердце бешено заколотилось от ужаса. Тебе некуда бежать. Помоги мне вместо этого. “Ты можешь говорить?” Спросил Джаск. “У тебя действительно все плохо, не так ли? Ты такой же предвзятый и высокомерно настроенный, как те, кто наверху охотится за тобой!” Голос был глубже, резче, чем даже у генерала, и по сравнению с ним Джаск казался женщиной. “Кто ты?” Спросил Джаск. “Не имеешь ли ты в виду — кто я?” Джаск не ответил. Столько лет теологии и обычаев так легко не отпадали. Если он использовал слово “кто”, это подразумевало, что он считал зверя человеком, что он отверг все, что считал святым и несомненным. Мутант фыркнул. “Я мужчина”. Снова тишина. Джаск понял, что пришло его время заговорить, хотя и не мог подобрать нужных слов. Его глаза блуждали по существу. Мерцающие впечатления в тусклом свете: огромный, семи футов ростом ... толстое тело, руки как ветви, ноги как дубовые стволы… грудь размером с бочонок… темный, почти похожий на морду нос ... широкая морда ... глубоко посаженные глаза… густой пушистый мех по всему телу, в остальном голый… “Как у медведя”, - сказало существо. “Да”. “Тем не менее, я мужчина”. Джаск сказал: “Искусственное—” “—Матки”. Джаск кивнул. Красота была налицо, даже в тусклом свете, приятные линии и функциональная структура, которых не хватало случайной мутации. И все же это был не человек, и никогда не мог быть человеком. “Черт возьми!” брюнет разочарованно зарычал. Он сплюнул на пол с громким, влажным чавкающим звуком, с отвращением покачал головой из-за колебаний Джаска. “Разве ты не слышишь их там, наверху?” Он говорил необычайно злобным шепотом. “Чего ты хочешь?” Поинтересовался Джаск. Он на мгновение забыл об угрозе охотников наверху, гораздо больше обеспокоенный неуклюжим существом, которое стояло в тени так близко. “Освободи меня, и я вытащу нас обоих из этого затруднительного положения”, - пообещал громила. Это была своего рода гарантия, данная в момент отчаяния без возможности исполнения. И все же его голос звучал достаточно искренне. Кто-то наверху закричал. Дверь распахнулась, и громко застучало автоматическое оружие. Солдаты вошли в комнату Джаска. Когда они обнаружат, что он исчез, они быстро пронесутся по отелю, стреляя впереди себя, обезумевшие люди с безумными решениями. Для них он был эспером, человеком, которому никогда нельзя было позволить жить в мире. Он больше не был священным сосудом Чистых генов, но испорченным, непригодным, тронутым мутацией. “Как ты можешь освободить нас?” Джаск хотел, чтобы Тед узнал. “Они повсюду в отеле”. Медведь рассмеялся. “Отпусти меня, и я покажу тебе”. “Сначала расскажи мне свой план”. “И ты воспользовался этим и оставил меня здесь?” Джаск был шокирован этим предложением. “Я Чистокровный. У меня есть свои угрызения совести, свое достоинство. “Конечно. Правильно”. “Что это должно означать?” Громила больше ничего не сказал. Настала очередь Джаска злиться. “Ты действительно предполагаешь, что Чистокровным нельзя доверять?” Громила был спокоен. “Чистые”, - горячо сообщил ему Джаск, “ это конечная цель человеческой эволюции, не запятнанная нечистыми генами, священные сосуды первичного творения, самый превосходный замысел Природы. Поэтому ясно, что Чистокровный не стал бы пытаться обмануть вас—" “Чушь собачья”, - сказал брюнет. Его хриплый голос идеально подходил для ругательств. На какое-то время они зашли в тупик. В темных углах каменной комнаты ползали пауки, а мыши бегали по полу в поисках щелей в известке. Наверху чистые солдаты перекликались друг с другом, обыскивая гостиницу. “Ты убьешь меня и уйдешь сам”, - запротестовал Джаск. Кипящий гнев существа превратился во что-то совершенно иное; горечь и отвращение. “Я не убийца. По крайней мере, не по собственному желанию. Если ты хочешь умереть здесь, потому что ты слишком чертовски добр и непорочен, чтобы помочь мне, это твое дело ”. Джаск услышал шаги на лестнице со второго этажа, более резкие команды, императорский голос генерала гремел, как призыв к суду. Стол в общей комнате с грохотом отлетел в сторону от солдат, вызвав у Бельмондо крик боли. “Что я могу сделать?” Спросил Джаск. Возможно, даже смерть была хуже, чем отдать себя в руки квазичеловека. Если генерал и солдаты были правы. Джаску уже было отказано в спасении и вечной жизни после смерти. Небольшое общение со зверями вряд ли могло сделать его положение более тяжелым, чем оно уже было. После потери бессмертия его земная жизнь приобрела гораздо большую ценность, чем раньше, и стоила нарушения нескольких табу. “Я прикован”, - сказал громила. “Ключ от этих кандалов на полке позади тебя, рядом с банками груш”. Джаск нашел это: большую металлическую отмычку, проржавевшую от времени. Он вернулся в "бруин" с похолодевшим позвоночником и дрожащими руками. Даже с Бельмондо, сравнительно мягким мутантом, он сохранял дистанцию, предписанную священным писанием. Прошлой ночью на кухне он сам приготовил себе еду, предпочитая, чтобы хозяин гостиницы не прикасался к еде пальцами. Теперь, когда его окружал мускусный запах человека-животного, его разум балансировал на грани полного отвращения. Он хотел убежать. Единственное: ему некуда было идти. Человек, оставшийся без плана действий, - это человек, который откажется от самых дорогих ему моральных устоев, чтобы найти или создать новый путь. Через мгновение он освободил скованное правое запястье. Однако в том же месте на левом запястье он обнаружил лишь слизь без удерживающей ленты. Слизь была кровью. “Я сломал эти наручники”, - сказал парень. “Но с остальным я не смог справиться”. “Кто приковал тебя здесь?” Спросил Джаск. “Позже”, - сказал человек-медведь. Джаск вытер окровавленные руки о брюки, опустился на колени и освободил одну из прикованных ног. Он обнаружил, что другой не обременен, и быстро поднялся, чтобы его не пнули в лицо, а затем не растоптали тяжелые лапы зверя. Мутант усмехнулся. “Ты читаешь мысли лучше, чем я”, - сказал Джаск. “Ты читаешь мои прямо сейчас, без каких-либо проблем, и я действительно не чувствую, что ты это делаешь”. “Это правда, хотя меня забавляет не это. Ты забыл, что если бы я хотел убить тебя прямо сейчас, я мог бы сломать тебе шею одним ударом, пока ты быстро поднимался, чтобы увернуться от моих ног ”. Джаск вздрогнул, но ничего не сказал. Он не позволил бы себе испугаться квазичеловека. Громила снова усмехнулся, затем сказал: “Если мы собираемся пережить следующие пару дней вместе — а я думаю, что это может занять столько времени, пока мы не сможем безопасно разделиться, — тебе придется развить в себе некоторую хитрость — качество, которого, к сожалению, не хватает большинству из вас, Чистокровных”. “Что заставляет тебя думать, что мы должны остаться вместе, когда уедем отсюда?” Спросил Джаск. Он постепенно начал принимать тот факт, что его не собираются убивать немедленно. Громила покачал головой. “Настоящее отсутствие хитрости”, - печально сказал он, как бы комментируя статус другого человека как калеки. “Ты же ни на минуту не думаешь, что они перестанут искать тебя, когда обнаружат, что ты ушла из гостиницы, не так ли?” “Ну—” “Они распространят поиск и возьмут твой след. Ты никогда не справишься сам. Твой шанс со мной. А теперь пойдем ”. “Подожди”. “У нас мало времени на споры”, - сказал громила. “Почему ты хочешь мне помочь? Какое тебе дело, поймают ли меня, когда мы уйдем отсюда?” Человек-медведь на мгновение заколебался, затем сказал: “Может быть, я просто хочу получить некоторое удовлетворение от того, что у меня есть Чистокровный, который зависит от меня. Может быть, мне бы понравилось командовать кем-то из вашего вида. Тебя удовлетворило?” “На данный момент, я думаю”. Мутант прошаркал по полу подвала, его мягкие ступни шуршали по камню. За рядом сундуков со старой одеждой он заглянул в стигийский колодец, расположенный в полу подвала. “Ливневая канализация”, - сказал он. Джаск едва мог разглядеть это, еще более черное пятно на темном полу. Очевидно, его глаза не приспособились к полумраку так же хорошо, как глаза громилы. Он сказал: “Ты первый”. Его паранойя подсказывала ему не доверять волосатому незнакомцу, хотя ему ничего другого не оставалось, как доверять. Через мгновение квазичеловек спустился в канализацию и исчез. Джаск услышал слабый плеск воды, и больше ничего. Он ждал, не желая связывать себя подобными дружескими отношениями, даже если они были лишь временными. В конце концов, он был Чистым, даже если и впал в немилость. Его кровь текла прямым потоком на протяжении веков от забытых предков, гордой линии Чистокровных. Очередью дверь подвала разлетелась на тысячи обугленных осколков, которые дождем посыпались с верхней площадки лестницы. Это решило за него. Он последовал за мутантом-телепатом, двойным изгоем, в вонючие глубины общественного туннеля, гадая, как долго и в каком состоянии тот проживет… 3 Генерал держал сломанные наручники в свете ручного фонарика. Он мог видеть, что железо треснуло, как пластик, прежде чем звенья цепи смогли отделиться. Что бы ни вырвалось на свободу, к этому нельзя относиться легкомысленно. Он бросил утюг, быстро отряхнул руки. “Лейтенант!” - скомандовал он. Чистый, одетый в бело-голубое, поспешил к нему, неся небольшой футляр, из которого наматывался гибкий стальной шнур, заканчивающийся кольцом из латунного металла. Он активировал устройство для своего начальника. Воздух гудел от резонансов, установленных внутри компактной машины. Генерал провел руками по медному кругу, затем убрал их, эффективно стерилизуя плоть, которая касалась нечистых артефактов. Лейтенант выключил аппарат и отступил на почтительное расстояние. Его собственную родословную можно было проследить на дюжину или более поколений назад до бродяги по имени Бомарк, который пришел в крепость на белой скале и получил убежище после надлежащего тестирования своих генов. Возможно, один из его потомков, через два или три столетия, мог бы надеяться стать генералом анклава. “На что это было похоже?” Генерал спросил Бельмондо. Хозяин гостиницы сказал: “Огромный, похожий на медведя человек, ваше превосходительство”. Он использовал слово “мужчина”, чтобы вызвать раздражение, хотя знал, что терпимость генерала может быстро смениться гневом — и этот гнев может быть смертельным. “Дитя Утробы Матери, если хотите знать мое мнение”. “Но вас не спрашивали”. Тон генерала заставил Бельмондо съежиться и внезапно осознать, что он не может позволить себе больше бунтовать, какими бы сдержанными они ни были. “Вас попросили только описать, - сказал генерал, ” а не выслушать ваши необразованные предположения”. Бельмондо покаянно кивнул. Генерал был доволен реакцией запятнанного человека. Теперь, когда он был избран на высшую должность в своем анклаве, должность, которая означала пожизненный срок, он не особенно заботился о том, чтобы произвести впечатление на живых. Сейчас он больше всего хотел произвести впечатление на будущие поколения, стать историческим событием, намного превосходящим тех, кто служил генералом анклава до него. Это было вызвано не только тщеславием. Если бы история человечества отнеслась к нему благосклонно и назвала его великим полководцем, он мог бы быть почти уверен, что его потомки дадут по крайней мере одного или двух будущих генералов и что его семейная линия всегда будет знать достаток и уважение. Поклон Бельмондо был знаком того, что все это дело вскоре стабилизируется и завершится, и что его собственная репутация тем самым повысится. Он подошел к ливневому стоку и уставился в чернильную темноту, понимая, что опасность вполне может таиться всего в нескольких дюймах от него, в этих непроницаемых тенях, — но в равной степени понимая, что от него ждут храбрости. “Это?” - спросил он Бельмондо, указывая на слив. “Для дождевых вод”, - объяснил трактирщик. “Во время шторма или при подъеме уровня реки в подвалах собирается вода; они сделаны несовершенно. Канализация отводит излишки”. Генерал улыбнулся и заложил обе руки за спину, сделав паузу, чтобы высказать несколько теологических замечаний. “Человеческий город, Чистый анклав, созданный руками незапятнанных людей, никогда не сталкивается с подобными проблемами”. Бельмондо ничего не сказал. “Мы видим здесь, ” добавил генерал, поворачиваясь к своим солдатам и обводя их своим решительным взглядом, “ еще одно свидетельство превосходства Чистого штамма. Издалека эта деревня кажется чистой и довольно боеспособной. При ближайшем рассмотрении становится видно, что он грязный и несколько обветшалый, хотя по-прежнему кажется, что он является подходящим убежищем для животных, которые его построили и живут в нем. Однако внутри, в самой сердцевине, человек обнаруживает, что оно болезненно порочно, так же порочно, как руки, умы и гены порочных существ, которые его построили.” Генерал был мудрым человеком со сложной философией во всех сферах, кроме религии. В религиозном плане он был ужасно наивен. Но такими же были и все ему подобные. Бельмондо сказал, отчасти в защиту своих людей, отчасти потому, что чувствовал, что от него ждут роли адвоката дьявола: “Но деревня очень старая, и все вещи со временем разваливаются”. “Не все”, - сказал генерал. “Анклав на бесчисленные столетия старше этого места. Он возник сразу после Последней войны, возможно, двадцать пять тысяч лет назад. И все же она находится в таком же отличном состоянии, как и в тот день, когда была закончена. ” “Но, - сказал Бельмондо, “ оно было построено с помощью забытых машин, с помощью инструментов довоенных людей”. “Совершенно верно”, - сказал генерал, довольный собой. “Видите ли, это как раз моя точка зрения. Это было построено Чистыми, построено на века”. “И все же, ” сказал Бельмондо, закатывая свои огромные глаза, его черный язык нервно облизывал губы, “ машины, которые построили анклав, и другие подобные ему, все пришли в упадок и были потеряны. Если бы они выжили, наша собственная деревня могла бы быть построена вместе с ними, могла бы просуществовать до конца. Я бы сказал, что не столько тот факт, что мы были запятнаны, привел к тому, что мы построили несовершенный город, сколько то, что нам просто не хватало знаний, которыми когда-то обладал человек, тех самых знаний, к которым даже вы, ваше превосходительство, теперь не имеете доступа. ” Генерал долго смотрел на него, его глаза были твердыми, как кусочки льда, губы приоткрылись, обнажив острые края идеальных белых зубов. Когда он заговорил, добродушный, философский тон исчез, и его голос снова стал грубым и подлым. “Ты начинаешь надоедать мне и оскорблять”, - сказал он. “Я ожидаю первого от испорченного существа, но никогда второго”. Бельмондо молчал, хотя ему очень хотелось заговорить. Генерал перевел взгляд на открытый слив. “Канализация продолжается под всем городом?” “Да”, - сказал Бельмондо. “И где же оно пустует?” “Это неизвестно, ваше превосходительство”. Большой Чистый повернулся и пристально посмотрел на испорченного, его свирепые глаза были самыми яркими точками в этом сыром помещении. Солдаты переминались с ноги на ногу, ожидая худшего. Бельмондо сказал поспешно, со страхом: “Это правда!” “Мне трудно в это поверить. Убеди меня”. Бельмондо сказал: “Город был построен несколько тысяч лет назад. Многие поколения прошли через него, жили и умерли в нем. А публичные записи были сожжены во время одной из пиратских вылазок в этих краях — сто или более лет назад. С тех пор сведения о подземной системе были утеряны. Мы знаем, что водостоки работают, и это все, что мы хотели знать, поскольку подозреваем, что в них обитают различные виды зверей.” Генерал неохотно согласился с этим. Чистокровные относились к испорченным с таким низким уважением, что они всегда недооценивали мутировавший народ. Это неверное суждение было единственной причиной, по которой испорченные вообще выжили. Если бы Чистые могли видеть истинную перспективу, а не через цветную призму религии и теократических искажений, они бы поспешно истребили всех, кто носил нечистые гены. Однако на этот раз Бельмондо сказал правду. В нем все еще пылал бунт, но он был достаточно умен, чтобы понимать, что не переживет утро, если позволит ему еще раз всплыть на поверхность в присутствии августейшего генерала. Адвоката дьявола ценили только тогда, когда его аргументы можно было легко поставить под сомнение и быстро полностью дискредитировать. “Если под этим этажом, в канализации, есть звери, то у них в любом случае мало шансов спастись”, - сказал генерал. “За исключением их — силы”, - сказал Бельмондо. Генерал хмыкнул, еще немного подумал, затем отправил четырех вооруженных людей в ливневую канализацию, две группы для прикрытия в любом направлении, куда могли уйти беглецы. Другие солдаты вышли за ним по пятам, готовые занять другие позиции по всей деревне, чтобы немедленно задержать эсперов, где бы они ни появились. Для достижения этой цели Чистые полностью сотрудничали с испорченными, что действительно является редким событием. Туман постепенно рассеивался. Большое красное солнце догорало над странным пейзажем, единственным устрашающим глазом, жаждущим зрелища битвы. 4 Огромные ливневые стоки, которые пролегали под зараженным сообществом, сделанные из камня и строительного раствора и покрытые толстым слоем мха и грибка, были апофеозом всего, чего Чистые больше всего боялись: непроницаемой темноты со всех сторон, вони, сырости, неизвестности, присутствия существ, генетический фон которых был радикально поврежден и нечист. В анклаве на белом утесе — или, по сути, в любом анклаве, разбросанном по континенту, — стены, потолки и полы были сделаны из одного и того же гладкого алебастрового материала, твердого, как любой материал, известный человеку, безупречно очищенного. Кроме того, повсюду в анклаве, за исключением того места, где человек спал, был свет, изобилие света, которое бессознательно играло символическую роль в умах Чистокровных, которые терпели это и наслаждались этим. Анклав был почти болезненно чистым — в отличие от этих подземных переходов, которые поддерживались в безупречном состоянии благодаря самовосстанавливающимся системам технического обслуживания; никакие неприятные запахи не проникали в коридоры или комнаты Чистого жилища. Все в анклаве тоже было известно, привычно и безопасно, с большей историей, чем могло бы похвастаться большинство Чистых семей сами. И, конечно же, ни в одном анклаве не было генетически поврежденных зверей, видов богохульной природы; с ними быстро расправлялись, когда о них редко становилось известно. Здесь извращенная жизнь ползала под мхом, питалась грибком, цеплялась за потолок, бесшумно ускользала от них, когда они приближались — и синяк, худший из всех здешних оскверненных, уводил его все глубже в это место теней. Джаск был уверен, что каждый шаг станет для него последним, что в любой момент у него больше не хватит духу двигаться дальше. Он либо замерзнет на месте, его мышцы скрутит, нервные окончания истреплются, либо он повернется и убежит, попытается вернуться в подвал гостиницы и там отдаст себя на милость генерала и себе подобных. И все же, шаг за шагом, он шел вперед, все его тело одеревенело от напряжения, сердце стучало, как молоток по деревянной доске. Он удивлялся, откуда у него берутся силы делать каждый дополнительный шаг. От страха. Что? Джаск был поражен навязчивой мыслью. От страха, повторил синяк. Нет смысла желать, чтобы страх исчез, потому что именно страх заставляет тебя двигаться вперед. “Давай поговорим вслух”, - сказал Джаск. “Твоя причина?” Джаск ничего не сказал. Он не хотел использовать телепатию, потому что, используя ее, он признавал свой собственный статус испорченного, то, что он принимал интеллектуально, но не научился справляться с этим на эмоциональном уровне. “Тогда вслух”, - сказал громила, очевидно, правильно прочитав путаницу мыслей, в которой даже Джаск пока не мог разобраться. “Как ты можешь видеть, куда идешь?” Спросил Джаск. Его ноги поскользнулись на мокром булыжнике, пока он говорил. Он протянул руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь, почувствовал, что его пальцы коснулись слизистого нароста на стене туннеля, дернулся назад, снова поскользнулся и упал. Его лицо наткнулось на лужу промозглой воды, запах которой быстро поднял его на ноги; он безуспешно вытер щеки и нос холодной рукой. “Я полагаю, что это просто потому, что мои глаза намного лучше твоих”, - сказал брюнет. Существо не остановилось, чтобы подождать, пока Джаск вытрет лицо и восстановит свое достоинство; звуки его тяжелых шагов становились все более отдаленными, пока Джаск бормотал, избавляя рот от мерзкого привкуса канализации. Чистый, испуганный тем, что его оставили позади, в одиночестве, поспешил вперед, не обращая внимания на коварный пол, вытянув руки перед собой, как слепой, ищущий препятствия. Он столкнулся с брюном, отпрянул от ощущения спутанного меха, тяжело дыша и снова сбиваясь с шага. Ему показалось, что он услышал, как существо хихикнуло, но он не был уверен, потому что сам производил слишком много шума. Они шли дальше. Несколько мгновений спустя, снова взяв себя в руки, Джаск сказал: “То, что ты сказал о своих глазах—” “Да?” “Этого не может быть”. “Разве не так?” - спросил парень. Если он и не рассмеялся вслух, в тоне его голоса чувствовался юмор. Он спросил: “Что я такого сказал?” “Что твои глаза были намного лучше моих. Но я Чистый, а ты испорченный, и никакие глаза не могут быть эффективнее того, что Природа в Своем Великом Плане изначально предназначила Избранному Виду, чтобы... “Я был сформирован в Искусственной матке, или, по крайней мере, мои предки произошли непосредственно от измененных генов того, кто был ею. Мой первый медвежеподобный предок был создан инженерами-генетиками, а это значит, что он был не только экзотическим и декоративным ребенком, которого хотели и за который платили его родители, но и был улучшен инженерами везде, где это было возможно. ” Джаск отверг эту идею, никак ее не прокомментировав. “Разве я не сильнее тебя, малыш?” - спросил громила. “Это ничего не значит”. “Если я сильнее, что мешает мне улучшить зрение? Очевидно, что мои мышцы лучше твоих. Почему бы не улучшить и мои глаза?” “Сам факт того, что у вас гигантские мускулы, свидетельствует о вашей неполноценности по сравнению с Чистыми мужчинами. Настоящий мужчина может создавать машины для выполнения работы, которую когда-то выполняли его мышцы. Настоящий мужчина может создать оружие для уничтожения врагов, в сто раз превосходящих его по размеру, весу и силе. Мышцы - признак возврата, указывающий на генетические повреждения. ” “Значит, мускулы ничего не стоят?” “Да”. “Но разве ты не хотел бы, чтобы они были у тебя сейчас?” Джаск ничего не сказал. “И разве ты не хотел бы иметь мое зрение, даже если оно не лучше твоего? Кажется, я достаточно хорошо нахожу дорогу. И здесь будь осторожен. Мы сворачиваем в боковой туннель.” Джаск нащупал поворот в камне, и ему пришлось ускорить шаг, чтобы снова поймать синяка, поскольку испорченный человек не замедлил шаг ради него. Он сказал: “Чистый никогда не должен ставить себя в положение—” “К черту все это”, - сказало существо, но не злобно, а просто устало. “Я не хочу больше слышать о твоем благовестии. В любом случае, ты забываешь, что сам ты больше не Чистокровный.” Джаск почувствовал, как слезы жгут уголки его глаз, и тихо проклял себя за свою эмоциональную слабость. Он испытал облегчение от того, что бандит не мог видеть этого последнего свидетельства его морального разложения, этой окончательной, очень недостойной мужчины слабости. Они шли еще минуты три, не разговаривая, прислушиваясь к плеску солоноватой воды под ногами. Тогда брюн подумал о нем: Это не по-мужски. Что вы имеете в виду? Слезы, плач. Джаск с горечью осознал, что с телепатом у него не было настоящего уединения, если только существо не было достаточно любезно, чтобы предоставить его ему. Мужчины плачут, сказал брюн. Мужчины всегда плакали. Если твоя святая Госпожа Природа дала тебе слезные протоки, для чего еще они нужны? Следите за чистотой глаз. Брюн сказал, что я и не подозревал, что чистокровные практикуют что-то вроде мачизма— “Пожалуйста, перестань разговаривать со мной в таком тоне”, - сказал Джаск. “Я не потерплю такого запятнанного сознания. Мне от этого плохо”. Громила не ответил, и поза, которую он занял, казалось, означала, что он был задет отпором. Мгновение спустя существо остановилось и сказало: “Теперь мы будем выбираться из канализации”. “Как?” Спросил Джаск. “Разве ты не видишь входную крышку над головой?” - спросил медведь. Вопрос был задан просто для того, чтобы подразнить Джаска, немного отплатить ему за бесцеремонный отказ от сочувствия квазичеловека. Тем не менее, он вглядывался в кромешную тьму над головой, пристально вглядываясь, отчаянно пытаясь разглядеть очертания двери. Насколько он мог судить, над ними не было даже потолка, только безграничное пустое пространство. “Здесь”, - проворчал громила, схватив что-то тяжелое, потянулся вверх, сдвинув с места тяжелую каменную плиту. Несколько секунд спустя он убрал щит с дороги и опустил его на пол комнаты наверху. Слабый серый свет проникал в канализационный люк, мало что рассеивая темноту, но достаточно, чтобы немного унять страх Джаска. Воздух, пришедший со светом, был сухим и теплым, несколько затхлым, но бесконечно предпочтительнее отвратительной вони канализации. “Что это?” Спросил Джаск. “Склад”, - сказал громила. “Это безопасно?” “Идеально”. “Похоже, ты хорошо знаешь канализацию”. “Я разведал их”, - сказал человек-медведь. “Как раз против такой необходимости, как эта”. Он ухватился за края и мускулами протиснулся в люк, рухнул на этаж выше и, качнувшись, скрылся из виду. Джаск подпрыгнул, ухватился за края люка и напрягся изо всех сил, не получив особого вознаграждения. “Сюда”, - сказал громила. “Я помогу тебе”. “Нет”, - сказал Джаск сквозь стиснутые зубы, пот заливал ему глаза и скользил по бледному лицу, как капли масла по пластику. “Неважно. Со мной все будет в порядке. Просто отлично ... я сам по себе ... В любом случае, спасибо. ” Громила саркастически фыркнул. “Это должно что-то доказать?” спросил он, глядя вниз через отверстие, обрамленное каменными краями, и протягивая свою огромную, поросшую шерстью лапу с когтями, втянутыми обратно в ножны. Джаск застонал, секунду отчаянно боролся, почувствовал, что его руки обмякли, ослабил хватку и упал навзничь, плюхнувшись в вязкое месиво из воды, грязи и темных грибков. Тяжелый, выпуклый следовой мешок раскрылся раньше времени, выбросив тысячи неоформленных, недосушенных зародышевых семян, похожих на капельки слизи. Запах, ударивший Джаску прямо в лицо, был похож на запах разлагающегося трупа. Громила наклонился ближе, глубже протягивая руку, и спросил: “С тобой все в порядке?” Джаск поднялся из грязи, не говоря ни слова, не отряхиваясь, и прыгнул к краю ямы, снова ухватился за нее, сопротивляясь изо всех сил. “Послушай, - сказало испорченное существо, “ тот отряд, от которого мы едва увернулись там, в подвале гостиницы, будет близко по нашему следу. Они наверняка спустят людей в канализацию после нас, и у этих людей будет хороший, яркий свет. А это значит, что они смогут очень хорошо провести время. Если ты не проглотишь свою глупую гордость и не возьмешь меня за руку, из-за тебя нас обоих поймают. Ты понимаешь? Ты этого хочешь?” Наконец, уставший Джаск ухватился за массивную лапу зверюги, и его вытащили из темной канализации в гораздо более приятное место: большую комнату без окон, где сотни ящиков и корзин были аккуратно сложены параллельными рядами. Бандит задвинул плоскую каменную плиту в нишу, эффективно перекрыв дренажный выход. Даже если бы Чистые солдаты пошли по следу беглецов, они никогда не смогли бы поднять этот тяжелый камень. Итак, на данный момент Джаск и его испорченный спутник были в безопасности. 5 На две трети пути от пола до потолка проходная, огражденная деревянными перилами, огибала главное складское помещение и вела на чердак в передней части здания, который служил офисом для заведения. С этого чердака два эспера могли смотреть на главную улицу города через два грязных окна, наблюдая, но оставаясь незамеченными. Туман почти рассеялся, и золотые пальцы солнца легли на все вокруг. “Вон там”, - сказал громила. “Их двое”. Он указал на запад вдоль пыльной улицы. “Видишь их?” Джаск мог видеть их достаточно хорошо: пара Чистых в мантиях, ожидающих у уличного входа в ливневую канализацию, их плащи развевались в неподвижном воздухе, их кожа была такой белой, что казалась нечеловеческой. Была ли у самого Джаска такая же бледная кожа? И почему он никогда раньше этого не замечал? “А вон там", - сказал громила, указывая гораздо ближе к складу. Двое Чистокровных слонялись в темном дверном проеме закрытого пивного зала, с тревогой ожидая, что что-то произойдет, их белоснежные лица были едва ли не ярче, чем их одежды, в сгущающихся утренних тенях. Они выглядели ужасно крошечными, хрупкими и совершенно неэффективными сами по себе — но у них были две тяжелые винтовки, которые казались в хорошем состоянии и способными нанести ущерб такого масштаба, который могли запланировать только довоенные люди. “Там тоже”, - сказало испорченное существо. Он указал на восток, где одинокий солдат Чистокровных, вооруженный еще более смертоносным на вид оружием, патрулировал плоскую крышу пансиона. “Они, должно быть, повсюду в городе”. “Генерал не жалел никаких усилий”, - согласился Джаск, вспомнив длину колонны солдат, которая петляла по белому утесу от крепости. “Когда среди чистокровных в анклаве находят испорченное существо, сообщество чувствует себя— преданным, использованным. Тогда надлежащее устранение предателя становится вопросом мести, а также религиозной необходимостью ”. Громила фыркнул и отвернулся от грязного окна. Низко втянув голову в свои могучие плечи, он проковылял по скрипучему полу чердака и исчез, спустившись по шаткой деревянной лестнице на главный складской этаж. Джаск последовал за ним. Среди рядов бережно хранимых товаров бруин обнаружил ящик, который явно имел для него особое значение. Увидев это, он ухмыльнулся, обнажив множество острых зубов, и сказал: “Я все еще на шаг впереди них”. “О ком?” Спросил Джаск. Мутант не ответил. Ящик, который привлек его внимание, был уложен поверх другого точно такого же, в ряд из пятидесяти одинаковых ящиков. Он потянулся, обхватил его своими толстыми руками, прижал к груди, попятился назад и поставил посреди прохода. Двигаясь теперь быстро, все еще ухмыляясь, хотя ухмылка эта казалась скорее кривоватой, чем свидетельствовала о подлинном веселье, он просунул свои злобно заточенные когти под дощатую крышку и, напрягшись так, что его мускулы сильно напряглись под покрытым плесенью мехом, широко распахнул ящик. Он отбросил утыканную гвоздями крышку в сторону, как будто это был клочок бумаги; она громко звякнула о каменный пол. Любопытствуя, что же такого могло содержаться в коробке, что могло иметь какое-либо отношение к их затруднительному положению, Джаск шагнул вперед и заглянул в нее. В тусклом сером свете, слабо просачивавшемся из окон мансарды, он не мог разглядеть ничего, кроме темной бесформенной глыбы. На ужасный короткий миг ему показалось, что в ящике лежит мертвец. Парень залез в коробку, повозился с содержимым и вытащил огромный рюкзак, который, казалось, был туго набит всевозможным снаряжением. Он поставил его на пол между ними и проверил множество ремешков и пуговиц. “Кажется, все в порядке”. “Что в нем?” Спросил Джаск. “Еда, инструменты, карты, пара книг — практически все, что вам понадобится для выживания в Диких землях”. “Никто не может выжить в Диких Землях”, - сказал Джаск. Мутант не соизволил ответить. “Ты знал, что тебе, возможно, придется спасаться бегством?” - спросил Чистый, слегка озадаченный тем, как испорченное существо, казалось, способно справиться с любой неожиданностью. “Конечно”, - сказал громила. “Разве нет?” “Нет, я—” Испорченный человек-медведь не стал дожидаться, пока Джаск закончит свой ответ. “Когда талант впервые открылся мне — сначала постепенно, потом с большей силой, — я знал, что не всегда смогу его скрывать”. Он провел огромной ладонью по своему морщинистому, темному лицу, потер свой тупой нос и шмыгнул носом, как будто хотел прочистить голову и мыслить более здраво. “Талант становится для тебя второй натурой. Было бы так же легко — или, скорее, трудно — скрыть тот факт, что у тебя две ноги или глаза ". Удовлетворенный тем, что рюкзак остался цел, он встал и потянулся. “Кроме того, сила подобна принуждению, потребности. Я пытался игнорировать это, потому что знал, что это может погубить меня, сделать изгоем. Но я понял, что это никогда не пройдет и что я не могу подавить это. Когда это не используется, это как бы накапливается, возникает сильное давление внутри — и тогда это проявляется, когда ты этого не ожидаешь ”. “Я знаю”, - печально сказал Джаск. Он снова посмотрел на рюкзак и спросил: “Почему ты спрятал свои припасы здесь, на складе?” “Это мой склад”, - сказал громила. “Или — было. Сомневаюсь, что они позволят мне продолжать заниматься моим бизнесом ”. Он сардонически рассмеялся. “Если бы они не застали меня врасплох, я бы ушел шесть часов спустя”. “И все же, куда ты отправишься?” Спросил Джаск. “Я уже сказал”. “Никто не может выжить в Диких землях”, - сказал Джаск. “Природа там не главная. Ее выгнал Разрушитель”. “Пожалуйста, без теологии”, - сказал громила. “Мы должны упаковать ваши припасы, и побыстрее. Я не думаю, что им потребуется много времени, чтобы ворваться сюда, на тот случай, если мы —" “Ты ожидаешь, что я отправлюсь в Дикие Земли?” Недоверчиво переспросил Джаск. Громила усердно порылся в нескольких ближайших корзинах, нашел маленький серый матерчатый мешочек, высыпал его содержимое на пол и протянул Джаску. “Я выберу, что к нему подойдет”, - сказал он. “Пойдем, сейчас же”. Джаск прошел по проходу в другой зал, оцепенев, но способный говорить. Он прочистил горло и сказал: “Я не собираюсь идти с тобой”. человек-медведь небрежно вскрыл другой ящик, который оказался битком набит завернутыми в бумагу кусками сушеного соленого мяса, концы пакетов были перевязаны шпагатом. Он набрал полные пригоршни этого и положил в пакет, который держал Джаск. “Это становится чертовски скучным, как обычная диета, но, по крайней мере, сытно”. “Послушай, ” сказал Джаск, “ я не могу—” Брюн проковылял к другой партии контейнеров, открыл несколько корзин, порылся в них, достал полдюжины свежих фруктов и бросил их в мешок Чистокровного. “Теперь давайте посмотрим ... Несколько инструментов… конечно, нож ...” Джаск уронил мешок. “Что это?” - спросил мутант. “Забудь об этом. Я остаюсь здесь”. “Они доберутся до тебя меньше чем через час”. “Тем не менее, я остаюсь”. Громила наклонился, поднял мешок и снова протянул ему со словами: “Ты идешь с нами, так что привыкай к этой мысли”. Джаск снова уронил мешок. Его трясло так сильно, что в тишине камеры хранения застучали зубы. “Нет”. На этот раз зараженное существо не подняло мешок, но вместо этого подняло Джаска, схватило его за воротник плаща и подняло с пола, так что они оказались лицом к лицу. Он оторвал свои черные губы от зубов и оскалился своей сатанинской ухмылкой. Его темный язык облизал кончики всех этих белых зубов, как будто он предвкушал первый укус. Когда он заговорил, его голос был подобен тщательно контролируемому раскату грома, за которым скрывалась вся сила его больших легких. “Или ты идешь со мной, малыш, или ты умрешь здесь и сейчас”. Джаск что-то бормотал, но не мог подобрать слов. Он начал думать, что ему не следовало сопротивляться смертному приговору, который был вынесен ему накануне в суде анклава. “Я не могу позволить себе оставить тебя здесь, на растерзание другим. Ты знаешь, что у меня есть стая, хорошо снабженная провизией, и что я намерен отправиться в путешествие по Диким землям. Когда я доберусь до другого берега, я не хочу обнаружить, что твои Чистые друзья связались по рации с другими себе подобными на другом берегу. Тогда поход покажется напрасным. ” “У тебя все равно ничего не получится", - сказал Джаск. “Ты умрешь в Диких землях. Поэтому все остальное - академично”. Дыхание громилы было не особенно приятным, и он позволил Джаску сильно вдохнуть его прямо в лицо. “Однако ты кое-что забыл. У меня уйдет большая часть дня, чтобы добраться до Диких Земель. Если я оставлю тебя здесь, ты все расскажешь задолго до этого. Меня поймают до того, как я войду в запретные земли. ” “Я обещаю не рассказывать им", - сказал Джаск, мягко уклоняясь от сжатого кулака существа. Громила говорил с нескрываемым гневом и отвращением, его глаза сощурились из-под тяжелых костистых бровей. “Ты? Черт возьми, ты будешь визжать, как пришпиленный поросенок, расскажешь им все, что они хотят знать. Ты сломаешься через десять минут, жалкий маленький фанатик ”. Затем он разжал руку и отпустил Чистую. Джаск упал кучей к широким плоским ногам зараженного существа. “Вставай, сейчас же”. Джаск встал, ненавидя большого мутанта, но еще больше ненавидя себя. Он потер свои худые руки и пожалел, что у него не было немного больше мышц, достаточных, чтобы справиться с мутантом. Через пять минут они упаковали мешок и были готовы покинуть склад. Джаск сказал: “Куда ты собираешься отправиться, если тебе когда-нибудь удастся выбраться из Диких Земель? Где бы ты ни осел, тебя откроют заново. Твой талант неожиданно проявится. Или ты будешь использовать его слишком часто, чтобы получить желаемое, и в конечном итоге выдашь себя. ” “Я намерен найти Черное Присутствие”, - сказал громила. “И как только я сделаю это, мне не нужно будет жить где-либо в этом мире”. На мгновение Джаск потерял дар речи. Когда он смог обрести дар речи, он сказал: “Глупости! Черного Присутствия нет. Вы искренне верите во все эти глупые мифы о других мирах, о том, что человек когда-то путешествовал к звездам и за ним все еще наблюдает инопланетянин, который ждет, чтобы судить его?” “Почему бы и нет?” - спросил брюн. “Это история, а не миф”. Джаск поморщился, потому что понял, что мировоззрение бруина было еще более еретическим, более неортодоксальным, чем он думал вначале. “Тогда вы, должно быть, также верите, что Последняя Война велась между двумя разными группами людей, а не между человеком и Разрушительницей, которая пришла, чтобы разрушить работу Госпожи Природы?” Человек-медведь громко рассмеялся. “Мой друг, Разрушитель, которого ты так боишься, - всего лишь миф. Именно ты должен заново изучить историю, истинную историю этого жалкого мира ”. “Ересь”, - сказал Джаск в отчаянии. “Нет, ничего подобного. Это просто правда”, - сказал брюн. “Но все это может подождать, пока мы не освободимся от своры собак, преследующих нас по пятам. Поехали.” В противоположном конце огромной камеры, в которую они выбрались из канализации, громила поднял еще одну каменную плиту, открыв второй слив. “Это всего лишь другая ветвь той же системы", - сказал он. “Так меньше вероятности столкнуться с теми ублюдками, которые охотятся за нами”. Он закинул свой тяжелый рюкзак внутрь, вошел за ним, посмотрел на Джаска, который стоял, дрожа, на краю входа. “Я мог бы выбраться из этой дыры и оказаться на тебе сверху прежде, чем у тебя был бы шанс убежать далеко”, - прорычал он. Джаск в отчаянии кивнул, бросил свой мешок поменьше и нырнул за ним в канализацию. Бандит поставил каменный щит на место. Он сказал: “Тогда пошли. У нас впереди довольно трудное путешествие, мой друг”. Джаск шел по следам мутанта, покрытые грибком стены приближались, вода плескалась под ногами, запах почти ошеломлял его. Он был позади существа, и у него был нож: два интересных факта, которые слились в его голове в одно четкое, жестокое представление. Он должен быть в состоянии убить его. И все же он знал, что если у него хватит умения и силы вонзить клинок в спину громилы, то он окажется наполовину задушенным в этих мускулистых руках прежде, чем успеет повернуть его. “Ты совершенно прав, друг”, - пробормотал громила. “И если ты не приставишь этот клинок к одному из двух уязвимых мест, я вряд ли замечу боль”. “У меня должно быть уединение в моем собственном разуме!” Джаск огрызнулся. “Чтобы ты мог строить козни против меня?” - спросил мутант, громко хихикая, явно наслаждаясь обменом репликами и нисколько не испуганный мимолетной мыслью Чистокровного об убийстве. Джаск вообще ничего не сказал, плелся дальше, несчастный. Что-то заплясало у него на ноге, громко пискнув от ужаса. Он подпрыгнул, содрогнувшись при мысли о том, что к нему прикоснулось зараженное существо. Теперь он был благодарен, что туннель был в полной темноте. Громила, если и услышал крошечное существо, ничем не выказал беспокойства. Мутант снова усмехнулся и сказал: “Кстати, у меня действительно есть имя. Я начинаю уставать от того, что ты так неопределенно называешь меня в своих мыслях — мутант, испорченное существо, квазичеловек, громила, человек-медведь. Я бы предпочел, чтобы меня звали Тедеско. Это имя, с которым я родился ”. Немного дальше по сливу он сказал: “У нас впереди долгое, долгое путешествие, Джаск. Будет лучше, если мы будем называть друг друга правильными именами и научимся немного терпимости, если сможем ”. Ересь, подумал Джаск. У животного не было ни имени, ни личности. “Меня зовут Тедеско", - сказал громила. “И я не животное. Я человек”. 6 Неохотного Чистокровного привели в присутствие его Генерала, где великий человек отдыхал на своих силовых санях под гигантским раскидистым дубом на главной площади зараженной деревни. Солнце уже полностью взошло и разогнало последние мучнистые облака белого тумана, выпекая город, как булочку в духовке. Белые скалы отражали солнце, как зеркало, и почти слепили глаза, если смотреть в том направлении. Здания со всех сторон площади, построенные из камня, соломы, обтесанных вручную бревен и плохо обработанного стекла, лежали безмолвные и тяжелые под удушающе теплым одеялом воздуха. Тени под дубом были прохладными и глубокими, тишина - еще более полной, чем на поджидающих нас улицах. Дуб и Генерал, казалось, дополняли друг друга, два примера могущества Леди Природы, хотя дуб почти наверняка не был чистым видом. Чистый солдат, осознавший совершенный им грех, заметно дрожал в компании оука и генерала, искренне желая себе смерти. “Это ты трус?” - спросил генерал, и в его тоне не было ничего, кроме презрения. Чистый солдат кивнул, не в силах смотреть ни на великого человека, ни на кого-либо из тех, кто сопровождал его здесь. “Вас послали с Дайсоном Прайдером исследовать один из рукавов ливневой канализации. Вы знали, что ваша миссия необходима для поимки этих двух эсперов”. “Да”, - сказал обвиняемый. Легкий ветерок прошелестел листьями дуба, но лишь на мгновение снова стих, как будто это был комментарий самой Госпожи Природы о недостатке у него смелости. “Вы запаниковали и повернули назад”, - сказал генерал, поправляя плащ, - “вынудив вашего спутника, Дайсона Прайдера, также отказаться от охоты в этом рукаве канализации”. “Да”. “Как тебя зовут?” “Риберт Кин, ваше превосходительство”. “Ты животное, Кин?” Впервые Чистокровный солдат поднял голову, в его глазах блеснул вызов. “Я мужчина. У меня прекрасная семейная история без следов генетических повреждений”. “Разве человек отказался бы от миссии, которая, как он знал, имеет первостепенное значение для его расы и его анклава?” Генерал смотрел даже не на обвиняемого, а вверх, на густо переплетенные ветви дерева, как будто ему было физически больно смотреть на такого морально обанкротившегося человека. “В канализационных трубах кромешная тьма, ваше превосходительство”, - пожаловался Риберт Кин. “У вас были факелы”. “, которое рассеяло тьму лишь на короткое время. Коррупция лежала со всех сторон — твари, ползающие в мутировавших грибках, испорченный мох под ногами, мутировавшие крысы, насекомые, снующие впереди и позади ... ” “Тем не менее, ” сказал генерал, все еще глядя вверх, на прохладную зеленую листву, его лицо выражало полную невозмутимость, которая противоречила ярости, кипевшей под поверхностью, - вы пройдете тщательное генетическое тестирование, как только мы вернемся в крепость. Вы будете соблюдать все рекомендации специалистов-генетиков, основанные на том, что они узнают о ваших генетических паттернах. Судя по вашему недостойному мужчины поведению здесь сегодня утром, я подозреваю, что тесты покажут что угодно, только не отрицательный результат. Отклонено. ” Своим охранникам, которые оградили его с оружием наготове, чтобы обеспечить его безопасность, генерал сказал: “Теперь у нас в канализации только одна команда людей, и мы больше не можем рассчитывать на то, что поймаем беглецов под землей. Поскольку это отчаявшиеся существа, мы также не можем полагаться на то, что они действуют рационально. Логика, конечно, никогда не была обычным инструментом зараженных существ. Имея это в виду, я считаю, что мы должны расширить наш поисковый режим и не ожидать, что они обязательно появятся где-то в самом городе. Они могут попытаться добраться до лесов, граничащих с долиной Чен. Он поерзал на стуле и отвел взгляд от дуба. “Проследи, чтобы наши люди лучше рассредоточились, чтобы дороги между городом и лесом патрулировались”. Один из охранников, который одновременно был главным посыльным генерала, покинул небольшой парк на площади, чтобы выполнить приказ своего хозяина. 7 Мерка Шенли (женщина: Чистокровная) и ее напарник Кейн Грейсон (мужчина: Чистокровный) — одинаково одетые в бело-голубые плащи, синие ботинки и черные матерчатые пояса с металлическими вставками; у обоих в руках смертоносное довоенное оружие; оба держат перед собой фонарики — вышли из устья дренажного туннеля в широкое помещение с каменными стенами, которое было узлом ливневой канализации, от которой расходились шесть спиц. Низкий, но сводчатый потолок был домом для пауков-паутинников и любопытных зеленых и желтых грибов, которые, казалось, бросали вызов законам гравитации, разрастаясь вниз, а затем, постепенно, по горизонтали, пока не превратились в сплетенные вместе, они образуют живые сети без какой-либо ясной цели, кроме — необъяснимо — желания соперничать с тонкой работой пауков. Стены были покрыты переливчатым мхом, черным мхом и темно-фиолетовой слизью, которая слегка извивалась всякий раз, когда ее освещали лампы. В дальних углах, выискивая дыры в гниющем растворе, сновали тараканы и многоножки чудовищных размеров, такие большие и увесистые, что был слышен топот их многочисленных ног. Шестиногое существо, которое, возможно, произошло от чистокровной крысы, смерило их злобным взглядом желтых глаз, затем неуклюже спрыгнуло с глаз долой и скрылось в устье одного из других туннелей. Каменная дорожка шириной около шести футов соединяла все открытые устья туннелей, хотя центр комнаты был занят ямой, выложенной изъеденным водой камнем, которая уходила прямо вниз, вне поля зрения, готовая нести ливневую воду в недра земли. “Что теперь?” - Спросил Кейн Грейсон, осторожно стоя в центре променада, не слишком близко к яме, из которой могло выползти что угодно, и не слишком близко к стене, за которой наверняка прятались грызуны и насекомые испорченного происхождения. Его голос тихим эхом отражался от сырых стен. “Мы не можем угадать, каким из пяти других способов воспользоваться”, - сказала Мерка, обводя темные, неприступные туннели стволом своей винтовки. “Я не вижу, что нам сейчас остается делать, кроме как сидеть и ждать, пока появятся эсперы”. “Если они появятся”, - сказал он. “А почему бы и нет?” “Возможно, они достались другой команде — Кину и Прайдеру”. Она ничего не сказала, но сжала свои тонкие, бескровные губы в тонкую линию, что выражало ее нежелание принять это. Он сказал: “Или, возможно, есть другие комнаты для сбора воды, подобные этой, десятки других точек сбора воды и, следовательно, множество других ответвляющихся туннелей”. Она сказала: “Не хотите ли вы сейчас вернуться к генералу и доложить, что мы потерпели неудачу?” Ему даже не нужно было думать об этом. Он отвернулся от нее и сказал: “Мы немного подождем”. “И я предлагаю подождать в тишине”, - сказала девушка. “Наши гулкие голоса могут разноситься довольно далеко в этих туннелях”. Они стояли вместе в центре прохода, спиной к туннелю, из которого вышли несколько мгновений назад, неуверенные в том, что даже этот маршрут безопасен, но готовые доверять ему, потому что он, по крайней мере, был им известен. Шестиногая крыса вернулась из противоположного туннеля, посмотрела на них, шевельнула своим хоботообразным хоботком и снова исчезла. Мерка Шенли была недовольна тем, что взяла на себя эту обязанность, главным образом не потому, что это было опасно или пугающе (хотя наверняка было и то, и другое), а потому, что ее приходилось выполнять в компании Кейна Грейсона. Она близко знала этого мужчину, все, что о нем можно было знать, поскольку Комитет по плодотворности приказал ей разделить с ним супружеское ложе около восемнадцати месяцев назад. Они занимались любовью регулярно, каждую ночь, в течение года, не оставив потомства, и по приказу Комитета прекратили свои отношения. На самом деле, думала она сейчас, наблюдая за всеми этими черными туннелями, они никогда по-настоящему не занимались любовью, а просто трахались механически, как пара довоенных машин, которые бездумно работали по запрограммированному графику. Кейн был довольно неинтересным любовником, столь же неумелым в этом, как и почти во всем, человеком, боящимся собственной тени и слишком влюбленным в роскошь, чтобы рисковать чем-либо в надежде продвинуться в социальной структуре анклава. Он был одним из тех, кто не мог предвидеть, что однажды, в не слишком отдаленном будущем, запасы довоенных товаров, некогда огромные, будут настолько истощены, что потребуются радикальные изменения в чистом образе жизни. Когда это время придет, он не сможет справиться. Его разум отключится; и поскольку безумие классифицировалось как мутация, он будет быстро уничтожен. Мерка была реалисткой, готовой к переменам в Чистом виде, которые наверняка грядут, и она намеревалась в дни беспорядков подняться по лестнице положения в Чистой социальной структуре и, по возможности, подняться на самый верх. Крыса вернулась. Он поднял змееподобный нос, понюхал его, опустил. Не обращая на них внимания, он начал копаться в грибах и мхе вдоль стены в поисках пищи. Помимо своей приспособляемости к новым условиям — которая мало чем отличалась от способности крысы быстро привыкать к их присутствию — Мерка чувствовала, что обладает несколькими полезными качествами, которые обеспечат успех в структуре анклава. Она была умна, не боялась внешнего мира по сравнению с другими Чистокровными, выросшими в анклаве, и она была сексуально привлекательна по стандартам своего вида. Как почти все Чистокровные, она была стройной, с мягкостью тела, а не с напряженной мускулатурой. Но там, где другие женщины могли бы показаться вялыми и бесцветными, ее мягкость была подобна облаку, принимающему, укрывающему, теплому. Ее грудь была немного больше обычной, хорошей формы и полная; ее плоский живот, плоские бедра и стройные ноги были одинаково соблазнительны. Она хотела, чтобы Комитет по плодотворности выдал ее замуж за какого-нибудь мужчину с положением и властью; тогда она могла бы использовать свои способности и красоту, чтобы найти себе нишу для дальнейшего продвижения в обществе. Если бы она всегда была в паре с Грейсоном, она оставалась бы солдатом в строю, ее способность доставлять удовольствие не была бы оценена мужчиной, который приходил бы в восторг от всего, что было бы женским. Что-то шевельнулось в устье противоположного туннеля, более светлая темнота на фоне черных теней там. “Кейн!” - позвала она. Но как раз в тот момент, когда она позвала и подняла фонарик, огромный мутант, похожий на дикого медведя, как и чистокровная порода, содержащаяся в анклаве, выбежал на набережную, схватил визжащую шестиногую крысу и швырнул ее через яму. Оно ударило Кейна Грейсона в грудь, вцепилось когтями в его плащ и держалось, дико бормоча. Грейсон выронил фонарик и винтовку и закричал так громко, что эхо, усилившее его собственный пронзительный голос, стало оглушительным, отражаясь от холодных стен, как крики призраков, демонов. Когда Мерка оглянулась на мутанта, она увидела, что он обошел колодец в центре комнаты и почти настиг ее: тяжелые, покрытые мехом руки подняты, когти обнажены, зубы оскалены на черной и отвратительной морде. Она вскинула винтовку, чтобы выстрелить, заметила Чистокровного человека, бегущего сбоку и немного позади громилы, на мгновение остановила выстрел, опасаясь ранить кого-нибудь из себе подобных. Затем, в то же мгновение, она поняла, что Чистый вовсе не Чистый, а Джаск Зинн, эспер, испорченный человек. К тому времени мутант нанес ей сильный удар. Она ударилась спиной о каменную стену, громко ударившись об нее головой. Она отшатнулась, чуть не упала в яму, затем завалилась набок, все еще держа обеими руками довоенную винтовку, ее фонарик лежал на полу и освещал открытую яму. Грейсон все еще кричал. Она услышала рычание мутанта, услышала, как он ударил другого солдата. Крыса взвизгнула, упала ей на грудь и отползла в тень. Грейсон, смертельно раненный, перевалился через край дренажного колодца, непрерывно крича, пока не столкнулся с далеким полом или изгибом главной шахты. “Тедеско, нет!” Она не была уверена, кто кричал, но потом поняла, что это, должно быть, Джаск Зинн. “Нет!” - крикнул он снова. Чудесным образом медведеподобный мутант отразил жестокий, рубящий удар, нацеленный ей в лицо, одним жестоким движением вырвал винтовку у нее из рук и исчез, забрав с собой Джаска Зинна, оставив ее сильно потрясенной, оглушенной, но определенно живой. Больно, да. Ее пронзила боль в плечах и груди; жгучие огни пронзили ее голову в том месте, где она ударилась о стену. Однако, в основном, она была цела и невредима. Когда к ней вернулось дыхание, она села, подползла к краю центральной ямы и посветила туда лучом фонарика. Тьма. Она не могла видеть достаточно далеко, чтобы разглядеть тело Грейсона. Внезапно она решила, что это к лучшему. Она поднялась на ноги и поискала второй фонарик и винтовку Грейсона, обнаружив, что мутант забрал их с собой. Повернувшись, она, спотыкаясь, вошла в туннель, из которого они вышли в первый раз. Она должна была добраться до генерала и рассказать ему, что произошло, что она видела и какие из этой встречи у нее сложились предположения о цели эсперов. 8 Более чем в двух километрах от зараженной деревни ливневые стоки открылись среди руин невообразимо древнего города, в котором не было ни одной разумной формы жизни со времен, предшествовавших Последней войне, - места с покосившимися стенами, крошащимся камнем, ржавыми артефактами, места с виноградными лозами, которые питались пластисталью, но даже сейчас, по прошествии всех этих веков, не съели и половины доступного корма. Три стены того, что могло быть собором, все еще стояли, огромные арочные окна без стекол, каменные скамьи, занятые несколькими разбросанными костями, которые возможно, это были кости людей или квазичеловеков, а возможно, и нет, его алтарь был завален виноградными лозами, которые поглотили изображения из пластиковой стали, которые когда-то были символами какого-то забытого антропоморфного бога или богини, демона или ангела. Каменные плиты, некоторые высотой до восьмидесяти метров, другие размером с самого Джаска, лежали на краю, плоские или все еще стояли, на них были вырезаны послания, которые больше нельзя было прочесть, слова, которые теперь не имели смысла. Странные машины со скелетообразными каркасами, исчезнувшими в земле, с руками-клешнями, пустыми стеклянными глазами, ржавыми динамиками стояли на бетонных пьедесталах, обозревая заросший виноградными лозами пейзаж, который когда-то, по-видимому, был переполнен жизнью, суетливыми, мыслящими существами. Джаск и Тедеско прошли мимо того, что казалось огромным, потрепанным космическим кораблем, хотя Джаск знал, что это невозможно. Космические корабли были всего лишь мифами, сказками, ересью. И все же, согласно мифам, эта монолитная громада, устремленная наполовину в небо, сломанная в средней части, обугленная и помятая, обвитая лианами и затененная деревьями, которые за время долгого сна превратились из молодых деревьев в могучих великанов, обладала всеми характеристиками космического корабля. “Что ты об этом думаешь, друг?” Спросил Тедеско через плечо, когда они шагали по разрушенным улицам, обходили кучи любопытного мусора и зияющие дыры в тротуаре, которые вели в секретные сводчатые подвалы, из которых тянулись прохладные, быстро движущиеся потоки воздуха. Все это время их окружало сооружение, похожее на корабль; оно было огромным. “Ничего”, - коротко ответил Джаск. “Ты видел что-то подобное?” “Никогда”. “Тогда мне кажется, что такое зрелище породило бы всевозможные сомнения — то есть относительно вашей религии”. “Это не космический корабль”, - сказал Джаск. “О?” “Это нечто совершенно иное, нечто, что когда-то было вполне обычным”. “Например?” “Возможно, памятник”. Тедеско громко рассмеялся, но больше ничего не сказал. Он понимал, что заработал очко и что если он продолжит действовать в том же духе, то только вынудит Джаска к бессвязному и скучному изложению принципов своей веры, Чистых верований. Он сказал, что они обсудят историю Земли — как его версию, так и Чистое теологическое объяснение — позже, и он имел в виду именно это. Однако прямо сейчас они должны сосредоточиться на расчистке этих руин, которые могут быть легко окружены Чистыми солдатами и оцеплены. Они должны добраться до леса и, вскоре после этого, до святости Запустения долины Чен. Наконец они миновали хвостовую часть брошенного космического корабля — если это действительно был космический корабль — вздымающиеся, покрытые ржавчиной цилиндры шестидесяти футов в диаметре, которые могли быть шестью мощными двигателями, сверкающими, как голубые драгоценные камни, в косых лучах гигантского солнца. Теперь Джаск чувствовал себя более непринужденно, избавленный от угрожающего вида корабля, больше не сталкиваясь постоянно с его чудом — глубоко еретическим чудом этого. Тем не менее, он нашел многое, что привлекло его внимание, заняло его разум и заставило его, в конечном счете, почувствовать себя перемещенным, потерянным, одиноким и несчастным. Примерно в двадцати метрах над разрушенной улицей разбитые участки дорожного полотна второго уровня описывали то, что, несомненно, когда-то было изящными дугами от одного пика разрушения к другому, иногда обрываясь в воздухе, толстые балки ненадежно болтались, но держались достаточно хорошо, чтобы прослужить горькие столетия. То тут, то там дороги пересекали пилоны или проходили через центр зданий, выворачивая с другой стороны и изгибаясь в другом направлении. Под дорогами покореженные, обугленные, изъеденные виноградными лозами машины, которые, возможно, когда-то были транспортными средствами, путешествовавшими по skyway, лежали тихие и дремлющие, притупленные, изрытые и бесполезные. Они прошли через внутренний двор, окруженный разрушенными и гниющими стенами зданий из камня и пластика, и чудесным образом обнаружили очаг чистоты и совершенства посреди города, пережившего холокост. Здесь стеклянные колонны, вздымающиеся на пятьдесят метров в небо, каждая диаметром около десяти метров и прозрачная, как тонкий хрусталь, окружали темный стеклянный пол, на котором были начертаны причудливые узоры из багрового инея. “Что это?” Спросил Джаск, когда их ноги заскрипели по скользкому полу. “Я действительно не знаю”, - сказал Тедеско. “Тогда почему он так не поврежден, в то время как остальная часть города умерла так давно?” “На этот вопрос у меня тоже нет ответа”, - сказал брюн, ускоряя шаг. Джаск искренне желал получить ответы на эти вопросы, поскольку странное место заинтриговало его более чем немного — и все же он был извращенно рад, что Тедеско не обладает этими знаниями. Они миновали мерцающие стеклянные колонны, сошли с сияющего пола и пошли дальше через более приземленный пейзаж, через раздробленные каменные блоки, зазубренные листы стекла, искореженные стальные балки, пожелтевшие кости людей, кости других менее узнаваемых существ, мимо машин всех форм и размеров, мимо ряда из шести пирамидальных зданий, где двери были десяти метров высотой и вдвое шире и открывались в непостижимые камеры или устройства, мимо статуй людей, которые, предположительно, когда-то были знаменитыми, мимо статуй существ которые ни в коей мере не были похожи на человека и которые были даже слишком нечеловеческими, чтобы быть классифицированными как испорченные существа, квазичеловеки, статуи, которые могли быть только зверями. Но кто, задавался вопросом Джаск, стал бы воздвигать памятник неразумному существу? Они миновали еще несколько таких же, некоторые сломанные, некоторые в идеальном порядке, миновали огромный стеклянный колокол с тем, что казалось тысячами имен, выгравированных на его широкой поверхности, миновали амфитеатр с одним сиденьем и множеством сцен. Вскоре они наткнулись на самое неожиданное зрелище из всех: три робота-ремонтника размером с человека деловито убирали обломки стены, недавно обрушившейся на половину своей длины. Они остановились. Они озадаченно наблюдали за происходящим. Все три робота были в плохом состоянии, потускневшие, в пятнах, скрипящие, с измученными конечностями и неровными суставами, каждый ростом с двух человек, но каким-то образом уменьшенные из-за своих разрушенных фасадов, точно так же, как старик, хотя и сохранивший свой полный рост, часто кажется крошечным, хрупким и бесполезным. У одной из этих трех машин был сломан протектор. Она подпрыгивала на двух исправных полосах, в то время как поврежденная полоса громко хлопала за собой. У другого была только одна хорошо развитая рука-разгибатель, с помощью которой он собирал мусор, позволяя остальным трем конечностям шлепать дико мечется, бесцельно дергаясь то туда, то сюда, как больные руки жертвы церебрального паралича. Последняя машина была слепой, безрассудно врезалась в препятствия, хлопала руками-совками по воздуху, когда хотела собрать обломки, и вообще добилась каких-либо успехов только потому, что полагалась на свои аудиорецепторы, которые получали подсказки от двух своих товарищей. Тем не менее, они втроем усердно трудились, сгребая шлак в свои выпуклые помещения, где у них были значительные складские помещения, и вывозя его на лицензированные мусорные свалки. “Почему они утруждают себя уборкой этой единственной вещи?” Спросил Джаск, очарованный шумной троицей. “Зачем беспокоиться из-за одной кучи камней в разгар катастрофы?” “Кто может сказать?” Спросил Тедеско, перекладывая тяжесть рюкзака на свою широкую спину. Он вытер пот с глаз и глубоко вздохнул. “Они все еще бродят вокруг, руководствуясь приказами давно умерших людей, таких же чужих этому разрушенному городу, как и мы. Кто может сказать, что они имеют в виду или чего ожидают?” “Если эти машины выживут, — сказал Джаск, - возможно, выживут и другие, в лучшем состоянии - возможно, их будет достаточно, чтобы рискнуть препарировать несколько, чтобы посмотреть, как они устроены”. “Возможно”, - сказал Тедеско. “Но у нас нет времени задерживаться и выяснять. Пойдем, нам снова нужно двигаться”. Роботы продолжали свою работу. Один хромал. Один из них хлопнул по воздуху. Человек споткнулся вслепую. Джаск устало поднял свой серый матерчатый мешок с припасами, закинул его за спину, как его научил делать громила, и последовал по пыльным следам квазичеловека, время от времени оборачиваясь, чтобы посмотреть на грохочущую, стучащую, веселую команду рабочих, пока они не скрылись из виду и звуки их бессмысленного труда не поглотили теплый воздух, солнечный свет и звук их собственных шагов. Пока они шли по остаткам допотопного мегаполиса, по склоненным зеленым верхушкам деревьев, которые теперь были видны по мере приближения леса, Джаск впервые задумался, насколько странными и неприемлемыми должны быть Дикие Земли. Если здесь, так близко к белой скале и крепости, таятся десять тысяч непостижимых тайн, то что еще более необъяснимого и ужасного таится в Запустении долины Чен и за ее пределами? Здесь, согласно теологии, которой его учили, Природа, по крайней мере, сохраняла некоторую власть над землей, хотя и минимально сопротивляясь Губителю. Какое безумие творилось в землях, где Госпожа Природа вообще не властна, в диких местах? Они шли по месту, где руины были гораздо менее значимыми, чем раньше, разрушенные ветром и дождем и ставшие домом для молчаливых, быстроногих животных, которые наблюдали за двумя эсперами, но были невидимы. Они шли по потрескавшейся дороге, где виноградные лозы, кустарник и деревья почти полностью скрыли пологие холмики из измельченного камня. Наконец они забрели в самую гущу леса, где на земле не было никаких признаков присутствия человека. Осознавая, что Дикие земли совсем рядом, Джаск чувствовал себя все более несчастным, пока, наконец, не понял, что скоро ему придется достать свой нож и пустить его в ход против самого себя. Даже этот греховный поступок был предпочтительнее, чем войти в место, где Госпожа Природа не обладала никакой властью и не могла предложить своим созданиям никаких благословений вообще. 9 Мерку Шанли — чистую женщину, сильно напуганную, но решившую не показывать этого — вытащили из канализации в подвале деревенской гостиницы двое молодых и сильных Чистокровных солдат, которые, несмотря на свои габариты, едва не увязли в грязи вместе с ней. Она была грязной, насквозь промокшей от застоявшейся воды и собственного пота, ее темные волосы непривлекательными прядями падали на узкие плечи. Она уронила свой плащ во время полета обратно от места, где погиб Кейн Грейсон, и не потрудилась остановиться и найти его. Под плащами на ней был только цельный эластичный костюм от пят до шеи, который был стандартным для всех Чистокровных, и, несмотря на ее состояние, она осознавала, что он подчеркивал ее привлекательную фигуру. “Я должна увидеть генерала", - сказала она двоим, которые вытащили ее из туннеля. “У меня чрезвычайно важные новости”. Ее вывели из гостиницы и повели по главной улице, являя собой совершенно необычное зрелище: она волочила за собой воду и нити мха, убирая липкие, спутанные волосы с левого уха. Она была центром внимания вьющихся по спирали мутировавших мух, а также Чистых и испорченных, которые наблюдали за происходящим с улицы и из-за занавешенных окон. “Я думаю, вам лучше немного отойти в сторону”, - сказал генерал, когда Мерку привели в его роту. Итак, она стояла одна в тени, отбрасываемой массивным дубом, и от безжалостного солнечного жара воняло еще нестерпимее. “Тебя зовут—” “Мерка Шанли, ваше превосходительство. И у меня важные новости”. “Ты уничтожил эсперов?” Она на секунду склонила голову в раскаянии, но почти сразу же подняла ее, не собираясь уступать. “Мы столкнулись с ними, сэр. Кейн Грейсон был убит существом, похожим на медведя, но мне удалось убежать от них после того, как у меня выбили винтовку из рук. ” “Пока, - сказал генерал, - вы не сообщили ничего, кроме ужасающей неудачи”. Его тон не смутил ее, потому что она заметила, что его взгляд часто останавливался на выпуклости ее груди и узости талии. Она мимолетно задумалась, не предвидела ли она этой встречи и не потеряла ли свой плащ, подсознательно, нарочно. Она сказала: “Я не буду пытаться оправдать то, как мы провалили наше задание, ваше превосходительство. Но я полагаю, что принесла новости, достаточно важные, чтобы спасти ситуацию”. Прежде чем он успел заговорить, она продолжила: “Оба эспера несли провизию. Медведеподобный мутант тащил огромный рюкзак, который, казалось, был хорошо набит. Отклоняющийся, Джаск Зинн, нес меньшую серую сумку, также явно набитую припасами. Судя по тому, что я видел, отклоняющийся и зараженное существо функционировали в полном согласии. ” “Значит, Зинн усугубляет свои преступления, открыто общаясь с порочными существами?” Она вытерла грязь со своего хорошенького личика и сказала: “Да, ваше превосходительство. Хотя меня поразило, что он установил такой тесный контакт за столь короткое время, причем со зверем, извращенным человеком ”. “Теперь он сам мутант”, - напомнил ей генерал. Он перевел взгляд с ее груди на глаза и обнаружил, что они были самого поразительного синего цвета, который он когда-либо видел. “Скажите мне, что вы экстраполируете из того факта, что они были снабжены провизией?” “Что они собираются покинуть город”. “Конечно”. Она отгоняла мух. “И они уйдут отсюда через ливневую канализацию”. “Да”. “И это — возможно, они намерены нанести удар по Упадку долины Чен”. Охранники генерала были явно шокированы этим предложением и не желали верить ему. Они быстро переглянулись и открыто ухмыльнулись. Генерал сказал: “Почему вы так думаете?” “Если бы они отправились куда-нибудь за пределы Запустения, мы могли бы последовать за ними”. Она облизнула губы, почувствовала вкус протухшей воды, не поморщилась, а продолжила: “или свяжись с другими анклавами, чтобы они следили за ними. Однако в Диких Землях они в безопасности от нас, хотя им придется столкнуться с другими, худшими вещами.” “Я полагаю, что мои собственные выводы отражают ваши”, - сказал генерал, положив конец ухмылкам своих охранников, которые теперь внезапно мудро закивали головами, как будто они всегда знали и верили, что то, что сказала молодая девушка, было правдой. Генерал сказал: “Мы предпримем необходимые шаги, чтобы остановить их до того, как они достигнут Чэньской долины. Ты хорошо поработала, Мерка Шанли”. Она поблагодарила его, не слишком бурно (чтобы он не заподозрил, что она пытается втереться в доверие) и не слишком туманно, ровно настолько, чтобы дать ему понять, что она глубоко тронута его одобрением, но и несколько стесняется этого. Конечно, ни то, ни другое не было правдой. “Я немедленно отправлю эскорт из двух солдат, чтобы они сопроводили вас обратно в крепость. Вы выглядите измотанным, и неудивительно”. “Я в порядке, ваше превосходительство. Я хочу остаться здесь и присоединиться к битве”. “Тем не менее, - сказал он, - я хочу, чтобы ты вернулся сейчас. По возвращении в анклав прими ванну, расслабься и оденься соответствующим образом для позднего ужина в военной каюте сегодня вечером”. Она выглядела изумленной и, казалось, с трудом обретала дар речи. “С вами, сэр?” “Конечно, со мной. Кто еще занимает военные апартаменты?” Он улыбнулся ей, чтобы дать понять, что он не груб, а весел. “Я подозреваю, что к тому времени этот вопрос будет решен, что потребует празднования. У нас будет отличное вино, развлечения и несколько других приятных компаньонов за ужином, чтобы хорошо провести ночь”. “Да, ваше превосходительство”. Он смотрел, как она уходит с двумя солдатами, которые вытащили ее из канализации, смотрел на провокационные резкие линии ее стройных плоских ягодиц. Он надеялся, что под всей этой грязью и мхом она была такой же хорошенькой, как намекали глаза. Если бы ее лицо соответствовало фигуре, она оставалась бы в военной каюте еще долго после ужина. Да, еще долго после. Он, конечно же, был председателем Комитета по плодотворности… 10 Джаск знал, что густой лес представлял собой сочетание испорченной растительности и чистых штаммов, хотя он не мог с легкостью определить ни те разновидности растительной жизни, которые были исключительно делом рук Госпожи Природы, ни те, которых коснулась порочная рука Разрушителя. Однако он мог видеть, когда они приближались к Запустению долины Чен, потому что наблюдал, как лес — каким бы частично мутировавшим он ни был, немым и бессмысленным — быстро увядал, как будто у него не было никакого желания процветать рядом с этой богохульно бесплодной землей, которая давным-давно была отдана под власть Разрушителя. Деревья поредели, стали болезненными и согнутыми, изменили цвет со свежезеленого на нездоровый коричнево-желтый. Подлесок тоже приобрел новый характер, стал каким-то угрожающим, более колючим, оплетенным лианами, похожими на щупальца, уродливым и холодным и явно мутировал далеко за пределы первоначального замысла Госпожи Природы. Тедеско шел впереди, неся обе старинные винтовки, которыми Джаск, несколько против своей воли, показал мутанту, как пользоваться. Он увел их с очевидных троп и приблизился ко входу в Дикие Земли, как будто ожидал увидеть Чистых часовых, охраняющих путь. Джаск последовал за ним. Вскоре они добрались до конца леса, где им пришлось пригнуться, чтобы оставаться скрытыми карликовыми деревьями. Они смотрели через сотню ярдов совершенно голой земли туда, где начался Упадок долины Чен, и видели все это: • призмы поднимаются вверх, возвышаясь над головой, как чудовищно вздымающиеся волны чужого моря, зазубренные на фоне сравнительно невзрачной синевы неба, кажущиеся приливами и отливами, смещающимися и омывающими, как вода на пляже, но на самом деле неподвижные, как камень, в который, по ощущениям Джаска, его превратили; яркий солнечный свет танцевал на хрупкой кромке волн, покрывая их чем-то, что могло быть морской пеной, но на самом деле было таким же нематериальным, как воздух, осязаемым и пенистым блеском; • цвет, буйный цвет, красные и синие, зеленые и желтые, бордовые и черные, оранжевые и малиновые, янтарные, изумрудные, фиолетовые, сиенские, бесчисленные тонкие оттенки, как яркие, так и бледные, мерцающие, извивающиеся, движущиеся, как будто они живые, цвет настолько полон активности, что кажется разумным; • туннели в волнах, извилистые пещеры, буровые отверстия, уступы, мешковины, некоторые достаточно большие, чтобы вместить их двоих, другие - только для того, чтобы пройти мимо Джаска Цинна, каналы в сердце яркого, твердого моря, из-за чего массивное сооружение внезапно показалось не столько морем, сколько гигантской зарослью кораллов… “Драгоценности бактерий”, - сказал Джаск. Они тянулись по обе стороны на несколько миль, сверкая, пока не исчезали за изгибом горизонта, ошеломляющая феерия взрывоопасных оттенков, связанная с скоплением драгоценных камней-бактерий, которые служили ориентиром между анклавом и зараженной деревней, из которой они бежали, но гораздо больше, чем этот крошечный нарост, невообразимо более обширный. “Как далеко—” - спросил Джаск, глупо указывая перед собой тонкой дрожащей рукой. “Сто миль”, - сказал Тедеско. “Так много?” Брюн, казалось, был унижен этим зрелищем ничуть не меньше Джаска. “Возможно, в два или три раза больше”, - сказал он. “Такое яркое”. “С наступлением темноты становится еще ярче”, - сказал Тедеско. “Вероятно, оно не старше, чем формация, стоящая за пределами моей деревни, но обнаружило какое-то богатство в почве, воздухе или в каких-то других обстоятельствах, которые привели к его такому разрастанию”. “Разрушитель вызвал это”, - непреклонно сказал Джаск. Тедеско сказал: “Такого существа не существует”. Он отвернулся от вздымающейся стены свечения, посмотрел в обе стороны вдоль бесплодной ничейной земли между низкорослыми лесами и Дикими землями. “Кажется, мы одни”. Джаск ничего не сказал. Когда Тедеско встал и поманил его за собой, когда они ступили на темную, мертвую землю, он вытащил свой нож, посмотрел на лезвие и задумался, куда лучше вонзить его в себя. Он не хотел задерживаться. Он желал быстрой смерти. Его суицидальные грезы были прерваны отрывистым военным приказом, произнесенным голосом, который он слишком хорошо знал: генералом. Мгновение спустя тишину пограничья разорвал грохот довоенного оружия, когда чистокровные солдаты попытались взять эсперов под прицел. “Быстрее!” Крикнул Тедеско. Земля вскипела, вспенилась, как обезумевшее существо, и превратилась в шлак у ног Джаска. Бездумно, в ужасе, он перепрыгнул через расплавленную лужу и побежал за неуклюжим человеком-медведем. Генерал отдал еще один приказ. Заряд энергии подхватил один из выступающих кончиков волнообразной верхней структуры драгоценных камней бактерий и превратил его в мелкую, яркую пыль, похожую на стеклянный снег, который осел на них. “Сюда!” Обернувшись, позвал Тедеско, стоя у одного из больших каналов между рукавами из ярких кристаллов. Джаск подбежал к нему. Тедеско открыл огонь по солдатам, которые отважились выйти на выжженную поверхность неплодородной земли. Один человек закричал, отскочил назад, сраженный, пылающий, оружием, которым он никогда не ожидал обладать от испорченного существа. Другой, обезглавленный вторым выстрелом громилы, спотыкаясь, двинулся вперед, брызгая кровью, размахивая руками, которые больше не были разумно направлены; после нескольких неуверенных шагов труп рухнул окровавленным комом, сжимая замерзшие пальцы, как будто хотел вырыть нору в земле. Луч ударил в стену с драгоценностями рядом с Джаском, пробил сердцевину, разбросав осколки стекловидного вещества. Мгновение спустя Джаск прыгнул в отверстие и продолжил бежать, грохот битвы оглушал, поскольку кристаллы подхватывали его, усиливали, создавая иллюзию, что армия с лаем следует за ним по пятам. Он бежал несколько минут, следуя извилистому ходу этого канала великого лабиринта, пока, наконец, не споткнулся, обессиленный, и не упал на колени на полированный пол. Тедеско был прямо за ним. “Они не пойдут за мной”, - выдохнул мутант, откидываясь назад на солнечную вспышку синего и зеленого цветов, которая на красочном фоне казалась больше, чем в жизни. Именно тогда Джаск понял, что попал в Запустение долины Чен, Дикие Земли, где безраздельно властвовал Губитель. В панике он совсем забыл о самоубийстве. Он даже потерял свой нож. 11 Наблюдатель беспокойно ворочается, хотя его сон глубок. Временно отстраненный от мыслей любого рода, он бездумно питается сетью сил, которая его содержит, восполняет энергию души, которая была растрачена годами ожидания, веками предвкушения… Со временем оно проснется. Должно быть. Возможно, его сон закончится естественным образом, в то время, когда он планирует встать со своей постели. Или, возможно, оно пробудится к сознанию благодаря усилению симпатических псионических резонансов, которые только сейчас впервые затронули его. Наблюдатель создан для того, чтобы наблюдать и ждать. Однако даже Наблюдатель иногда должен отдыхать. Оно шевелится, вздыхает, успокаивается, питается и продолжает свой долгий сон… 12 Белки глаз Тедеско были зелеными, а морщинистая черная плоть его лица, блестевшая от пота, во многих местах поблескивала солеными изумрудными капельками. Он привел Джаска в большую комнату с драгоценными стенами и полом, выложенным драгоценными камнями, которая была полных сорока метров в диаметре, хотя потолок находился всего в метре над головой. Оказавшись в центре комнаты, он сбросил рюкзак и позволил ему упасть. Звук его удара о сверкающий пол эхом отозвался в том месте, как взмах далеких крыльев. Джаск сбросил свой серый мешок с припасами и сел. Его тонкие ноги были слишком слабы, чтобы поддерживать его дольше; если бы Тедеско захотел пройти еще хотя бы сотню ярдов, Чистокровному пришлось бы остаться позади. Он весь дрожал, неконтролируемо, как человек с лихорадкой, хотя его симптомы представляли собой только страх и истощение. Тедеско тоже сел, издав еще больше звуков, похожих на раскаты крыльев, к которым они вдвоем некоторое время прислушивались, пока снова не воцарилась полная тишина и пока они не восстановили дыхание. “Мы проведем ночь здесь”, - сказал громила. Он указал на стены цвета морской волны и сказал: “Глубоко в формации, где все такое зеленое и голубое, как здесь, огни ночью доставляют меньше всего хлопот”. “Вы бывали здесь раньше?” Спросил Джаск, глядя на стеклянные стены вокруг них. Они прошли через участки желтого и оранжевого, красного и фиолетового и, наконец, оказались в этих прохладных подземельях. “Не в этой конкретной комнате", - объяснил Тедеско. “Но я исследовал несколько других частей здания. Я был очарован им с самого детства”. Джаск был заинтригован тем, что стало для него двойным откровением: во-первых, то, что Дикие земли могут показаться кому угодно “захватывающими”, а не ужасающими; во-вторых, то, что Тедеско когда-то был ребенком. Он, конечно, знал, что синяк не вырос полностью из материнских чресел. И все же, представить Тедеско, играющего с игрушками и ковыляющего повсюду, как человеческое дитя… Тедеско вздохнул, как будто подслушал мысли Джаска и вынужден был согласиться с тем, что детство теперь кажется невозможным, и сказал: “Когда мои экстрасенсорные способности начали расцветать, я понял, что моя жизнь может зависеть от моего знакомства с Дикими Землями. И теперь кажется, что я был совершенно прав.” Джаск посмотрел на две довоенные винтовки, лежащие рядом с мутантом, холодные, черные и смертоносные, и спросил: “Скольких из них ты убил?” “Пара”, - неопределенно ответил Тедеско. Джаск посмотрел на свои собственные руки, сложенные на коленях, и попытался разобраться в своих чувствах по поводу этих убийств. Если бы Тедеско не открыл ответный огонь по солдатам, ни один из них не добрался бы до входа в драгоценную бактерию. Тем не менее, Тедеско был мутантом, а его жертвы - Чистокровными. Было ясно, к кому должны относиться симпатии Джаска. “Все ясно?” Тихо спросил Тедеско. Джаск поднял голову, сбитый с толку, не в силах ответить. Брюнет повернулся к своему рюкзаку и начал открывать различные отделения. “Давай что-нибудь поедим”, - сказал он бесцветным и отстраненным тоном. Они съели три куска сушеного соленого мяса (Джаск смог проглотить только половину палочки; Тедеско с удовольствием доел остальное), пять кусочков свежих фруктов (Джаск удовлетворился двумя, Тедеско - тремя), половину буханки черствого черного хлеба (Джаск выплюнул первый кусок, испытывая отвращение к текстуре и вкусу и впервые осознав, что ест испорченную пищу, годную только для мутантов; громила с удовольствием прожевал остаток) и немного воды из длинной деревянной фляжки в рюкзаке Тедеско. Они разговаривали лишь изредка во время еды, приберегая большую часть своих комментариев для еды или для меняющихся, переливающихся цветов, которые ярко переливались на стенах. Когда они закончили, Тедеско сказал: “Я обещал вам поговорить”. На мгновение Джаск выглядел озадаченным. “О достоинствах наших индивидуальных представлений об истории этого мира”, - объяснил мутант. “Мое - это не идея”, - сказал Джаск. “О?” “Посмотрим”. “Да, мы сделаем это”, - сказал Джаск, хотя он уже начал задаваться вопросом— не может ли версия the bruin — какой бы она ни была - быть более здравой, чем его собственная. Согласно Чистой философии, теперь он находился в царстве Разрушителя, который должен был немедленно найти его и уничтожить. И все же он жил. Насколько он мог видеть, он даже не менялся физически. Если только Разрушитель не изменял его медленно, внутренне… Эта идея оттолкнула его и заставила замкнуться в себе, обнимая себя, как ребенка в утробе матери. Здоровенный мутант откинулся на спинку своего рюкзака, как будто бугристый мешок был подушкой. Он поковырялся в своих неровных зубах длинным, твердым когтем на кончике своего короткого, но похожего на человеческий большого пальца. Он сказал: “Давай сначала послушаем твою историю, мой друг. Как вы объясните мир, в котором мы оказались?” Джаск на мгновение задумался, нервно пригладил волосы, откашлялся и заговорил осторожно, желая все прояснить. Его религия не была из тех, что проповедуют Евангелие, потому что ее требования к членству были биологически жесткими. Тем не менее, он чувствовал, что на какой-то фундаментальной духовной основе было важно заставить это испорченное существо понять бесконечную мудрость, присущую доктрине и догме Чистой церкви. Так кратко и драматично, как только мог, его тон становился все более уверенным по мере продолжения, он рассказал о том, во что верил его вид… Много тысяч поколений назад в мире не было мутантов, ибо все человечество жило в гармонии с Госпожой Природой. Эти чистые основали цивилизацию завоеваний и открытий, таинственные остатки которой можно увидеть и по сей день во множестве руин и во все еще функционирующих крепостях, где Чистые несут бдение против Разрушителя. Госпожа Природа не устанавливала ограничений для своих созданий, но предлагала им даже звезды, если они докажут, что способны принять и использовать этот дар. “И что же случилось, что привело к появлению этой разрушающейся Земли, на которой мы сейчас обитаем?” Спросил Тедеско. В его голосе слышалась нотка сарказма, но также, как показалось Джаску, не просто немного неподдельного интереса. Поддавшись искушению испытать силу Своих творений, Госпожа Природа открыла человечеству Генетическую Тайну, позволила ему узнать, как жизнь могла быть создана без Нее, как можно изменять виды и как сам человек может изменить свою внешность, чтобы он мог летать или жить под водой подобно рыбе. Она полностью ожидала, что они отвергнут применение этого знания, ожидала, что они заявят о своей любви к Ней и откажутся принять роль богов вместо Нее. Вместо этого человечество пошло против Ее воли, создав целые новые расы, иногда в экспериментальных целях, а иногда просто так, для украшения общества, в котором, по их мнению, стало не хватать этнических различий и индивидуализма. Как только они пренебрегли основным правом Госпожи Природы на творение, они открыли этот сектор вселенной влиянию Губителя, другой космической силы, действующей в оппозиции к Госпоже Природе, некогда Ее супруге, а теперь Ее врагу, созданию зла, ненависти и ревности. Поскольку Губитель развращал умы и души людей, законы Природы все больше и больше игнорировались, пока, наконец, Госпожа Природа и Губитель не вступили в прямую смертельную схватку, сражаясь взад и вперед по всему лицу Земли, воюя за обладание человеческими душами. Тедеско рассмеялся. Или, возможно, он закашлялся. Джаск не был уверен, потому что лицо громилы, когда он поднял глаза, ничего не выражало. “Продолжай”, - сказал Тедеско. “Наконец,” - сказал Джаск, - “мир был немногим больше, чем руины, с большей частью человечества, уничтоженного или запятнанного. Госпожа Природа, разочаровавшись в нас, оставила после себя лишь остатки Своей силы, чтобы присматривать за нами. Она сбежала в другую часть Вселенной, чтобы начать новую работу. Разрушитель, поставив Ее в тупик, довольный этим и стремящийся найти Ее и нанести ущерб Ее новой работе, также оставил частицу себя, чтобы сохранить баланс сил, установленный здесь между ним и Госпожой Природой. С тех пор тысячи лет мы боролись за сохранение оригинальных творений Госпожи Природы и увеличение численности населения нашего анклава, чтобы со временем Она снова сочла нас достойными Своего пристального внимания ”. Тедеско уставился на мерцающее шартрезное пятно, отдаленно напоминающее голову дракона и играющее на стене позади Джаска. Он сказал: “Но население вашего анклава сокращается”. “Только временно”. “Постоянно”, - не согласился он. Джаск был явно удручен, его голова была низко втянута в хрупкие плечи, тело представляло собой массу острых углов, кости давили на тонкую обивку плоти, как распорки на обшивку палатки. Он сказал: “Возможно, мы просто не достойны Ее нового интереса”. “И, возможно, ей даже все равно”, - сказал Тедеско. “Ей должно быть не все равно!” Джаск огрызнулся. Но его эмоциональная реакция была лишь кратковременной; он снова впал в апатию, уставившись на свои колени. “Это не должно Ее волновать — по крайней мере, до тех пор, пока мы не сотрем наши прошлые грехи и не докажем, что являемся подходящими вместилищами Ее благодати”. Тедеско на мгновение задумался обо всем этом, отвел взгляд от зеленых стен и изучил уменьшительное "Чистый". “Я не верю ни в какого бога или богиню", - сказал он низким и хриплым голосом. “Но если бы я это сделал, не думаю, что смог бы представить себе такую непостоянную женщину, как твоя”. Джаск сказал: “Я не ожидал, что ты в это поверишь”. “Почему? Потому что я — испорчен?” “Да”. “Ты тоже”. “Но я не всегда был таким”. “Вряд ли это имеет значение”, - сказал Тедеско. Он слегка улыбнулся и добавил: “Насколько я могу судить, Леди Природа - неумолимая богиня-стерва. С этим ты будешь не в ладах до последнего дня своей жизни — и, возможно, даже после этого. ” Джаск ничего не сказал. “Ты послушаешь мою историю сейчас? Ее гораздо легче проглотить, чем твою, гораздо более подробную, чем твоя, без всех этих расплывчатых богов и их космических разборок”. Защищаясь, Джаск сказал: “Никто не может понять Госпожу Природу или Губителя достаточно хорошо, чтобы дать им четкое определение. Может ли бесчувственное лесное животное дать определение тебе или мне? Конечно, вы можете понять, что высшая форма жизни Госпожи Природы и Разрушительницы почти непостижима для нас, низших существ.” Тедеско вздохнул и сказал: “Ты выслушаешь? И ты подумаешь о том, что я тебе скажу?” “Все это будет ложью”, - сказал Джаск. “Ты действительно думаешь, что я бы обманул тебя?” “Не целенаправленно”. Тедеско ухмыльнулся. “Ах, значит, вы считаете, что я обманул себя или даже сошел с ума”. “Или и то, и другое”, - печально сказал Джаск. “Но я послушаю”. Тедеско выпрямился, откинувшись на спинку рюкзака. “Прежде всего, нет никакой Леди Природы или Губительницы. Никогда не было. Никогда не будет”. Джаск ничего не сказал, но он явно не верил. Тедеско сказал: “Примерно сто тысяч лет назад люди впервые научились строить машины, которые могли летать. Они многого достигли до этого времени, хотя деяния тех эпох сейчас полностью утрачены для нас. Катаклизмы, произошедшие между ними, стерли так много старых записей. На самом деле предполетные эпохи нас мало интересуют, поскольку именно с развитием летательных аппаратов человечество расцвело подобно цветку. Менее чем за столетие они перешли от полетов в пределах собственной атмосферы к полетам на Луну и созданию колоний на нескольких других близлежащих планетах.” “Человек никогда не покидал этот мир”, - сказал Джаск. “Ему отказано в звездах, потому что он никогда их не заслужил”. “Я сейчас говорю не о звездах”, - сказал Тедеско. “Сначала только о планетах. Я знаю, что вы меня не понимаете, но это только потому, что знания о других мирах давно забыты. Видишь ли, помимо звезд, есть более близкие небесные тела, такие же большие, как наше собственное, а не как луна, которые висят там и ждут нас.” “Я никогда их не видел”, - сказал Джаск. “Увидеть их не так-то просто”, - сказал Тедеско. “Они не так далеко, как звезды, но достаточно далеко, чтобы казаться лишь крошечными цветными пятнами на ночном небе”. “Тогда это звезды”, - сказал Джаск. Расстроенный собственной неспособностью объяснить и узколобостью Джаска, Тедеско стукнул кулаком по голубому полу. “Планеты, подобные этой. Как планеты, которые вращаются вокруг каждой из тех звезд, которые вы видите ночью. ” “Но ты просишь меня принять все эти невероятные вещи на веру”, - пожаловался Джаск. “Если ты можешь принять Госпожу Природу на веру, ты можешь прислушаться к тому, что я тебе говорю”. “Природа Леди другая”, - настаивал Джаск. “Я согласен с этим”, - сказал Тедеско, ухмыляясь. “О, продолжай”, - сказал Джаск. Он сменил позу, потому что его жалкая оболочка из плоти почти не защищала его кости от усыпанного драгоценностями пола. Тедеско сказал: “Люди поселились на других планетах, вращающихся вокруг нашего солнца, боролись там с невероятными экологическими проблемами и победили. Со временем, возможно, через тысячу лет после того, как они приземлились на Луне, они запустили первый звездолет. Через тысячу лет после этого они открыли ключ к путешествиям быстрее света и положили начало величайшей эре в истории расы. Они отправились к звездам ”. “Невозможно. Если бы мы достигли так много, Госпожа Природа никогда бы не оставила нас на—” Тедеско прервал его взмахом руки и продолжил, когда Джаск замолчал. “Возможно, пять тысяч лет человечество путешествовало среди звезд. Число других миров бесконечно, ты же знаешь. Возможности для открытий никогда не прекращались. Действительно, за все это время человечество не встретило ни одной другой разумной расы, только руины того, чего другие расы достигли и потеряли способами, о которых мы никогда не узнаем. Но спустя пять тысяч лет люди обнаружили инопланетные расы, превосходящие нашу собственную. Именно эта встреча привела к упадку их цивилизации. ” Джаск сказал: “Как это могло быть? Космос и звезды - это благословение, а не зло”. “Человек обнаружил, что не может общаться с инопланетными расами, которых он встречал, поскольку они были чисто телепатическими существами, которые эоны назад прекратили вербальное общение. Целая галактическая цивилизация, состоящая из сотен странных рас существ, вела дела с помощью телепатии. Некоторые из них могли читать мысли людей, но никто из них не мог заставить понять себя, поскольку человек ни в малейшей степени не был восприимчив к их ментальным эманациям. Рожденные на Земле были изгоями, как интеллектуально, так и социально. Возможно, они могли бы проигнорировать этих высших существ и отправились дальше, исследуя те уголки вселенной, в которые другие расы никогда не отваживались или не проявляли интереса. Но они этого не сделали. Человек был не по годам развит, отправившись в космос раньше большинства других рас, быстрым, сообразительным и стремящимся учиться. С другой стороны, его отделяли сотни поколений от признания начальством. По этой причине, а также из-за психического шока, вызванного его неполноценностью, человек покинул звезды, вернулся домой в свою собственную систему миров, наконец, вернулся обратно к самой Матери-Земле, чтобы там обдумать свое положение в масштабе вещей. “Со временем его неспособность принять свое положение в космическом порядке развратила его, отвратила от реальных достижений. Тысячи лет человечество веселилось, пытаясь забыть, что занимает низшую ступеньку лестницы разумных цивилизаций. Он веселился. Он делал новые игрушки, среди которых были Искусственные матки. Сначала некоторые надеялись, что эти центры генетического манипулирования произведут на свет мужчин-телепатов, но этому не суждено было сбыться. Через несколько лет Искусственные матки были просто игрушками, с которыми играли родители, желавшие ярких детей либо ради острых ощущений, либо из-за какого-то странного социального статуса, который я никогда не мог определить. “Со временем их общество разделилось на бесчисленные культы и секты, расколотое философиями и религиями, профессиями и интересами к досугу, политикой и моралью, они начали терять интерес к играм и другим празднествам. Мужчины стали спорить с другими мужчинами. Эти споры переросли в кулачные бои. Кулачные бои переросли в вооруженные столкновения, а затем в настоящие сражения и, наконец, в крупные войны между различными властными блоками. На короткое время каталог человеческих знаний пополнился — по мере того, как люди теоретизировали, конструировали и использовали странное новое оружие. Но это был всего лишь раковый рост знаний, и он привел к Последней войне, едва не уничтожившей весь человеческий организм. Это произошло семьдесят пять тысяч лет назад. С тех пор человечество и все его мутировавшие "я" боролись за выживание вопреки ошеломляющим шансам, часто чуть не проигрывали, каким-то образом шли дальше и росли, теряли почву под ногами, обретали почву под ногами и достигли нынешнего средневекового уровня. ” Джаск покачал головой. “В твоей истории очень много пробелов”. “Например?” “Как вы объясните крепости, в которых живут Чистые анклавы? Разве это не были дары Госпожи Природы выжившим в Ее войне с Губителем, Ее предложение последнего шанса человечеству остаться чистым и снова обрести Ее милость?” “Они не были ничем подобным”, - сказал Тедеско. “Они были просто последним прибежищем человечества, когда последняя война опустошила Землю. Первоначально они были построены для размещения высокопоставленных правительственных чиновников, которые оставались в безопасности, в то время как большая часть населения была покрыта пеплом и поражена болезнями. ” “Что с этими драгоценными образованиями?” Поинтересовался Джаск. “Что с ними?” Чистый встал и размял затекшие мышцы ног, потер обеими руками ноющие ягодицы. “Можете ли вы с чистой совестью отрицать, что это памятники Разрушителю и что они были установлены первыми людьми, которые открыто поклонялись ложному богу?” “Я могу отрицать это двумя способами”, - сказал Тедеско. “Во-первых, с помощью логики. Вам кажется разумным, что какая-либо группа людей потратила бы время, необходимое для изготовления вручную моря драгоценных камней в качестве подношения своему богу? Эта задача заняла бы столетия. ” “Это не совсем выходит за рамки разумного”, - настаивал Джаск. “Это ни к чему”, - сказал Тедеско. “Я знаю настоящую правду о море драгоценных камней". Путаясь в понятиях, как будто это были тяжелые камни, он попытался объяснить Джаску природу биологической войны и назначение драгоценных камней-бактерий. Когда он закончил, Джаск с сомнением покачал головой, хотя его реакция и близко не была такой яростной, как это было бы всего день или два назад. Джаск предположил, что он стал продажным, даже не заметив этого. С другой стороны, Тедеско полагал, что к нему, наконец, пришло некоторое понимание. Джаск сказал: “Даже если то, что вы мне рассказали, правда — возможность, которую я отвергаю, вы понимаете, — какую пользу принесет нам эта новая теология?” “Это не просто очередная теология”, - терпеливо сказал Тедеско. “Это истина; это история”. “И все же мы без поддержки, без друзей, без какого-либо места, где мы могли бы чувствовать себя в безопасности и называть себя домом. Одна интерпретация событий кажется немногим более ценной, чем другая”. Он снова сел, слишком уставший, чтобы больше стоять, несмотря на ноющую скованность в бедрах. “Итак, что мы будем делать дальше?” “Найти Черное Присутствие”, - сказал Тедеско. Он говорил так же небрежно, как и во время ужина, как будто предложение не было ни в малейшей степени безумным. Но это было, конечно же: безумие, ненормальность, маниакальность. “В погоне за сказкой?” С отвращением спросил Джаск. Брюн, однако, оставался спокойным и уверенным в себе. “Это не сказка. Когда человечество покинуло межзвездное пространство и вернулось в свой собственный мир, инопланетяне-телепаты, с которыми оно столкнулось, послали существо присматривать за нами и следить за нашей эволюцией. Когда мы начнем проявлять признаки приобретения псионических способностей, особенно телепатии, это существо вступит в контакт с себе подобными и приведет нас к полному общению с другими развитыми расами. Тогда человечество будет готово к полету к звездам. На самом деле, вы и я, с нашими телепатическими талантами, являемся доказательством того, что человечеству пришло время повзрослеть ”. “Но мы больше не люди”, - сказал Джаск. “Мы запятнаны”. Он говорил с большой грустью, осознавая, что наконец-то смирился со своим низшим статусом. Терпение громилы испарилось в пламени гнева. Он нахмурился, обнажая острые зубы. “Возможно, ты больше не мужчина”, - сказал он. “Я бы сказал, что ты никогда им не был. Но я всегда был мужчиной, остаюсь мужчиной и справлюсь с этим испытанием, как подобает мужчине". После этого ни один из них долгое время не произносил ни слова. Они смотрели на яркие стены, мерцающие вокруг них, впитывали тишину хранилища и сами становились фрагментами тишины. Джаск ждал извинений, чтобы уравновесить то, что он считал возмутительным приступом раздражения со стороны собеседника. Тедеско тоже ждал, но не извинений. Он ждал какого-нибудь признака того, что Джаск, наконец, готов взглянуть в лицо реальности их положения с более чем беспричинным пессимизмом. В конце концов, именно Джаск оказался слабее и заговорил первым. “Ты сказал, что Черное Присутствие было помещено сюда, чтобы ждать и наблюдать за нами”. Тедеско сказал: “Да”. “Если оно действительно существовало, то, должно быть, было уничтожено во время Последней войны”. “Он был бы хорошо защищен от разрушения; он был бы невосприимчив к человеческому оружию”. Джаск на мгновение задумался и сказал: “Даже если так, оно, должно быть, умерло естественной смертью после всех этих тысяч лет”. “Возможно, его продолжительность жизни огромна по сравнению с нашей; для него может пройти тысяча лет, как для нас с вами проходит один день. Или, может быть, его освободил от своих обязанностей другой наблюдатель”. “У тебя есть ответы на все вопросы", - сказал Джаск. “И все же я сомневаюсь, что вы сможете объяснить, почему, если это Черное Присутствие было помещено сюда, чтобы подождать, пока человечество разовьет экстрасенсорное восприятие, оно до сих пор не проявило себя. Вы и я не единственные эсперы. За последние несколько лет множество раз находили и казнили других." Тедеско нахмурился, потому что это было труднее всего объяснить. Он сам много раз боролся с этой проблемой и остановился на ответе, хотя, по общему признанию, он был слабым. Однако, отвечая Джаску, он постарался, чтобы его голос звучал уверенно. “Ты же не ожидал, что Присутствие будет следить за каждым мужчиной и женщиной, живущими на земле, не так ли? Он должен наблюдать избирательно, выбирая объекты то тут, то там. Очевидно, он еще не сталкивался с экстрасенсом. И пока наше число не станет значительным и организованным, а не немногочисленным и рассеянным, он может постоянно упускать нас из виду. Я хочу определить местонахождение Черного Присутствия и заставить его изучить нас и принять нас. Я хочу звезды для себя, а также для своих детей ”. Несколько саркастично Джаск сказал: “Я полагаю, у вас есть карта, чтобы найти этого мифологического наблюдателя". Тедеско удивил его, сказав: “Не одну карту, а целых три”. Он повернулся, порылся в своем рюкзаке, достал три листа пожелтевшего пергамента и положил их на пол перед собой. “Я изучал легенды о Черном Присутствии с тех пор, как мои собственные псионические способности начали расти. Я пришел к выводу, что он должен быть размещен в одном из трех мест: в кратерах Черного Стекла, в Леднике Света или под водами Ямы Смерти. ” “И как вы сосредоточили поиск по этим трем пунктам?” Поинтересовался Джаск. “Тянули жребий или бросали монеты?” “Эти три места показались мне самыми подходящими из ста мест, упомянутых в легендах. Кроме того, у меня есть слабые способности к предсказанию; используя их, я почувствовал ауру успеха в этих трех местах ”. Джаск развернул три карты и изучил их. Каждая была богато украшена драконами и другими существами из преисподней. Он сказал: “Каждое из этих мест — кратеры, ледник, яма — находится в другой части континента, и каждое из них ужасно далеко отсюда. Вы предлагаете путешествовать по Диким Землям, по километрам мест, кишащих зверями, и по районам, где другие Чистые анклавы будут искать нас?” “Я действительно предлагаю это”, - сказал Тедеско. “И мне приятно слышать, что вы используете множественное число — "мы”. " “Возможно, я не пойду с тобой”, - быстро сказал Джаск. “Какие еще у тебя есть варианты?” - спросил громила. 13 Вечеринка во внешних комнатах огромных апартаментов генерала была шумной, оставив после себя много мусора. Изначально задуманное как празднование успеха генерала в поимке и казни двух эсперов, оно стало средством сокрытия отсутствия этого успеха. Было много съедено, много выпито, многое пролито и растрачено впустую. Гости оживленно обсуждали безжалостность генерала, загнавшего запятнанных беглецов в долину запустения Чен. Вместо того, чтобы позволить им быструю смерть, философствовали собравшиеся гости, он загнал их в царство Губителя, где они будут страдать в течение неисчислимых лет, постоянно заражаясь; для таких существ это был гораздо лучший конец, чем милосердный выстрел из энергетических винтовок. Когда гости разошлись и в номерах погасили свет, роботы-санитары выкатились из своих стенных ниш и сновали туда-сюда, как стальные крысы, разгрызая мусор, скребя, зачерпывая, отскребая и полируя, пока дом великого человека снова не засиял, свежий и обновленный. Собранные отходы они отправят в центральный утилизатор крепости, где они будут переработаны и упакованы для повторного использования. Тем не менее, то, чем наслаждались гости, было оригинальным продуктом, поставленным довоенными людьми, и то, что было произведено из остатков, значительно уступало тому, что было так небрежно израсходовано. Когда гости ушли, генерал сообщил Мерке Шанли, что вечеринка еще не закончилась. Ее перенесут в главную спальню. По его просьбе она разделась. Она раздевала его медленно, как ему нравилось. Она позволяла ему — более того, поощряла его — ласкать свои стройные ноги без изгибов, восхитительно плоские ягодицы, узкую талию, округлости своих тяжелых грудей. Ему нравилась мертвенная белизна ее кожи, на которой виднелись вены, похожие на глубоко спрятанные провода, и она позволяла ему целовать эту кожу везде, где ему было приятнее всего. Она помогала ему всеми известными ей способами, подыгрывала его всаднику и увела его прочь. После этого он откатился от нее, как мужчина откатывается от обеденного стола, за которым он наелся, проигнорировал ее, подтянул колени к своей широкой груди и погрузился в глубокий, безмятежный сон. Мерка Шенли была разочарована по двум причинам. Прежде всего, она ожидала, что генерал будет хорошим любовником, который будет знать, к чему прикасаться и как двигать ею, чтобы доставить ей удовольствие. Вместо этого он был одним из худших любовников, которых она когда-либо испытывала, холодным и отчужденным, весь его жар сосредоточился в его напрягшемся члене, требовательном жаре, который никак не мог согреть ее. Но за этим разочарованием скрывалось другое, более серьезное. Она никогда не ожидала увидеть генерала, человека, ответственного перед своим народом, растрачивающего драгоценные довоенные запасы продовольствия и других товаров так, как они были растрачены на вечеринке той ночью. Он был менее заботлив о будущем, чем кто-либо из его подданных. Это последнее разочарование превратилось в затяжную тревогу, которая не давала ей спать. Она выскользнула из постели. Обнаженная, она прошла в главную гостиную роскошного люкса, прошла по толстому ковру и приказала зашторенным окнам открыться. Через несколько мгновений они сменили цвет с зеркально-черного на прозрачный стеклянный и открыли ей панорамный вид на ночное небо, яркие звезды и круглую луну. Под этими небесными телами лежала оскверненная деревня, где она была только этим утром, лес и видоизменившийся ландшафт долины Чен, за которой простиралось Запустение, дом Разрушителя. Она, в отличие от генерала и его подчиненных, сомневалась, что эсперы будут обречены в этом месте. В конце концов, они уже были детьми Разрушителя, Какую цель преследовал этот злой бог, развращая их еще больше? Лучше бы он отправил их в другие пограничные земли, где его власть была неполной, в надежде, что они совратят других созданий Госпожи Природы. Она сидела на покрытом мехом диване рядом с окнами, ее обнаженное тело казалось еще красивее в голубоватом свете луны, и она смотрела на звезды, пытаясь решить, каким она хочет видеть свое будущее. Очевидно, что она могла бы использовать свое желанное тело и готовность выступать с ним, чтобы удержать генерала под своим влиянием на долгие годы; он неоднократно говорил ей, что она была самой раскованной женщиной, которую он когда-либо брал. И все же, если анклав продолжит игнорировать необходимость программы жесткой экономии — как они сделали бы при этом бездумном генерале — за этими несколькими хорошими годами последовали бы голод, вырождение и смерть. Оказалось, что если кто-то и должен был остановить это расточительство и строить планы по продолжению существования анклава после того, как запасы истощатся, то именно она. Это означало, что, помимо регулярной постели с генералом, ей придется строить заговоры против него и, в конечном счете, отстранить его от должности. Скоро ей самой придется стать генералом. Она чувствовала себя одинокой. Холодно. Однако, глядя на звезды, она поняла, с внезапной и фанатичной уверенностью, что ее Женская Натура одобрит любое попустительство, ложь и акты насилия, к которым ее могут вынудить прибегнуть, чтобы снова вернуть свой анклав на священный путь. Госпожа Природа любила их и не хотела видеть, как они увядают и погибают только потому, что многие из их лидеров были слепыми дураками и корыстолюбивыми бюрократами. Мерка поднялась с дивана после более чем часового духовного самоанализа и направилась в спальню. Она стояла над генералом, сознавая, что прямо сейчас может пойти за ножом и убить его во сне, не встретив никакого сопротивления. У него даже не было возможности закричать или вскинуть руки, чтобы отразить режущий клинок. Но восхождение к власти должно было быть более постепенным и более тонким. Кроме того, ей потребуется опора власти, сочувствующие и помощники в правительстве анклава, которые присягнут ей на верность и обеспечат ее собственное продвижение по службе, когда этот генерал - уйдет в отставку. На это уйдут недели, скорее всего, месяцы. Тем временем ей придется больше всего беспокоиться о продолжающемся вожделении генерала к ней. Когда придет время для покушения, ей нужно будет быть рядом с ним, где она могла бы нанести внезапный удар и замести следы своего злодейства до того, как новость станет достоянием общественности. Самый простой способ сохранить его расположение - сделать его зависимым от ее благосклонности. Она надушилась так, как ему нравилось. Она встала перед зеркалом и расчесала свои роскошные темные волосы. Подойдя к кровати, она откинула одеяло. Он не проснулся. Одними губами, но без слов, она склонилась над ним и пробудила его к ночи и к его потребности. 14 На следующее утро после их чудом спасшегося бегства от Чистых солдат Джаск и Тедеско проснулись в сине-зеленой комнате, съели холодный завтрак, от которого у них отяжелели желудки, и отправились в путь по сверкающему морю, по коридорам ослепительного цвета, по комнатам, похожим на тающие радуги. Несколько раз они заходили в тупики или в сужение пути, через которое громоздкий мутант не мог пройти, и они были вынуждены возвращаться по своим следам, исследуя альтернативные проходы. Часто они выходили из конца коридора на открытый участок земли, где росла чахлая трава, а иногда и тощие деревья боролись за существование. Почему бактериальные драгоценности, возвышавшиеся на сорок и более метров со всех сторон, не сомкнулись, ни Джаск, ни Тедеско не могли догадаться. В этих местах Тедеско снимал показания компаса и сверялся со своими картами, выбирая направление, в котором они будут двигаться, покидая участок суши и возвращаясь к драгоценностям. Здесь они тоже совершали свой туалет, не испытывая чувства, что загрязняют какой-то чудесный артефакт. Вскоре после полудня, когда они присели посреди одной из таких полянек отдохнуть, Джаск сказал: “Сегодня я не могу идти дальше". “Придется”, - сказал Тедеско. “Если мы не успеем вовремя, то можем оказаться в этих формированиях, когда наши запасы кончатся. И, как вы уже видели, здесь практически нечего есть, за исключением редких клочков травы.” Пока они продвигались по украшенным драгоценными камнями туннелям, Джаск перекинул свой плащ через руку, одетый только в облегающий комбинезон от шеи до пят, который носили все Чистокровные. На поляне, где они отдыхали, он сложил плащ под собой, как подушку, чтобы защитить свой ушибленный зад. Теперь, сидя на этой подушке, вытянув перед собой тощие ноги, он сказал: “У меня болит все: ноги, руки, спина и шея. У меня нет сил идти дальше.” Тедеско ничего не сказал, но встал, воспользовался компасом, сверился с различными картами, немного поразмыслил и, наконец, выбрал правильное направление для их отъезда. “Пойдем”, - сказал он. Джаск не двигался. “Вставай сейчас же”, - сказал Тедеско. И в его голосе было больше, чем уговоры; он говорил командным тоном. “Я действительно не могу", - запротестовал Джаск. “Мои лодыжки распухли. Мои бедра стянуты узлами, как веревки, и у меня болят почки”. Громила прокрался через поляну и встал над ним. “Мои собственные ноги горячие и болят”, - сказал он Джаску. “Но я не сдамся”. “Твой дискомфорт не может сравниться с моим”, - сказал Джаск. “Ты создан для такого наказания, карабкаясь по этим туннелям и преодолевая километр за километром”. “Вы, чистокровные, со всем вашим святым презрением к "испорченным" генам, воспитали себя до такой степени, что стали бесполезны. Я вижу это. Я понимаю. Но я не позволю тебе остаться. ” Джаск горько улыбнулся. Он продолжал массировать свои распухшие ноги и сказал: “Тогда тебе просто придется нести меня”. Тедеско совсем не улыбнулся. Он сказал. “Я не понесу тебя, мой друг. У меня есть свой собственный рюкзак, о котором нужно беспокоиться”. “Тогда—” Тедеско поднял одну из довоенных энергетических винтовок, которые он украл у людей генерала, и нацелил ее прямо в грудь Джаска. Он сказал: “Я убью тебя, прежде чем уйду”. Даже горькая улыбка сползла с лица маленького человека, когда он уставился в невероятно большой ствол силовой винтовки. Он сказал: “У тебя нет причин убивать меня”. “Да, видел”, - сказал громила. “Я бы не хотел оставить тебя здесь умирать с голоду - или потеряться в драгоценностях и в конце концов сойти с ума. Человек не допускает такого конца для своих друзей. Если мне придется оставить тебя здесь, я убью тебя и быстро покончу с твоими страданиями. Иначе моя совесть всегда беспокоила бы меня ”. Джаск перевел взгляд со ствола винтовки на глубоко посаженные темные глаза под нависшими бровями мутанта, и он прочел правду в этих глазах. С трудом поднявшись на ноги, он подобрал свой плащ и угрюмо сказал: “Показывай дорогу”. Тедеско шел впереди. Джаск задумался, не могла бы Госпожа Природа оказать хотя бы небольшое влияние в этом месте — потому что он не мог представить, у кого еще могла быть такая причина или сила, чтобы заставить его страдать. Больше часа они поднимались по крутым коридорам, купаясь в неземном пламени, которое не было горячим, охлаждаемом зелеными деревьями, которые были всего лишь иллюзиями без реальной субстанции или тени, здесь с оранжевой корочкой, там с голубым льдом. Они пересекли серебристо-черные помещения, где потолки были как в соборе, а настроение было зловещим, и они ползли на животах — Тедеско толкал впереди себя свой огромный рюкзак — по коричнево-фиолетовым коридорам, едва достаточным для того, чтобы они могли протиснуться. Взбираясь по наклонным коридорам, они обнаружили, что спотыкаются о наклонные полы, в то время как калейдоскопы с треском превращаются в новые формы и оттенки у них под ногами. Они часто спотыкались и падали, но снова вставали и шли дальше, держась за яркие стены для опоры, влажные от пота пальцы соскальзывали с опор, которые казались надежными, бесполезно хватались за украшенные драгоценными камнями выступы, которые могли бы помочь предотвратить их падение. Они подошли к пропасти, отделявшей один рукав туннеля от другого, заглянули вниз, в бесконечные метры огня, в адские ямы, где животные, созданные из света, танцевали в маниакальном ликовании, чтобы развлечь их, пыхтя от существования, когда новые виды животных, новые цвета, вспыхнувшие “жизнью” для них. краткий миг - и они, в свою очередь, исчезали. Иногда они спускались по этим неровным пропастям и пересекали неполированный пол, где разломы лежали, как ловушки, скрытые игрой цветов. После того, как они пересекли реку, они перелезли на другую сторону и быстро пошли вперед, чтобы встретить следующее такое препятствие — не потому, что им нравился вызов, а потому, что каждое препятствие, оставленное позади, означало, что впереди их ждет на одного меньше. В других случаях, если стены ущелья были слишком крутыми, чтобы позволить спуск, они использовали веревки и крюки, чтобы соорудить хрупкий мостик от края одной пропасти до другой. Но они всегда продолжали: Тедеско, потому что должен был; Джаск, потому что боялся остановиться и быть застреленным. Наконец, после почти двух часов этой мучительной рутины, Джаск перенес достаточное наказание. Слабость нахлынула на него, как грязная паводковая вода на берега ручья. Он покачнулся, когда они спускались по крутому рубиновому склону, потерял из виду яркие стены, когда совершенная тьма беспамятства окутала его. Он тяжело упал и катался, пока не наткнулся на покрытый зелеными и золотыми пятнами выступ. Он лежал неподвижно, пока Тедеско спускался к подножию лестницы, не подозревая о затруднительном положении своего товарища. Однако через несколько минут брюнет понял, что остался один. Когда он позвал Джаска по имени и не получил ответа, и когда телепатический зонд принес ему только путаные, неясные мысли от другого человека, он вернулся, поднялся по коридору, по которому только что спустился, и обнаружил тело Джаска. Он опустился на колени, пытаясь сохранить равновесие на скользком полу, и проверил пульс мужчины поменьше. Он был слабым, но адекватным и, к счастью, не перебоями. Он попытался ударить лежащего без сознания мужчину, чтобы разбудить его, выкрикнул его имя и даже вылил несколько капель драгоценной питьевой воды на лицо Джаска, но все безрезультатно. На короткое мгновение он подумал о том, чтобы взять одну из своих энергетических винтовок и положить конец неприятностям маленького человека. Если Джаск был не только без сознания, но и в коматозном состоянии, он мало что еще мог для него сделать. И все же всегда оставался шанс, что Джаск может возродиться и сможет продолжать путь… Вздохнув, Тедеско снял рюкзак и позволил ему соскользнуть вместе с винтовками к подножию склона. Подняв Джаска так, словно этот человек весил так же мало, как мерцающие на стенах огоньки, он понес его в конец коридора. После этого, в течение изнурительного часа или больше, он тащил Джаска по нескольку сотен ярдов за раз, осторожно опускал его на землю, возвращался за припасами, чередуя две ноши, пока не вынес все из драгоценной формации в центр другого драгоценного уголка открытого воздуха, где две небольшие сосны боролись за существование и где трава, хотя и болезненного желто-коричневого цвета, была, по крайней мере, мягкой и прохладной. Он положил Джаска на испачканный плащ и завернул в него Джаска, чтобы тот не простудился на свежем вечернем воздухе, который доносился сверху. Он позволил себе сделать небольшой глоток из деревянной фляжки, покатал воду языком, как будто смаковал вино, проглотил и тщательно закупорил сосуд. Он посмотрел на бледнолицего человека в плаще и задался вопросом, почему тот доставляет ему столько хлопот. С таким же успехом он мог направить на него силовое ружье и полностью устранить проблему с Джаском Цинном. И все же, даже когда он задавался вопросом о своих мотивах, он знал, каковы они. Несмотря на годы уверенности в себе, на его способность действовать в одиночку независимо от ситуации, теперь он чувствовал, что ему нужен кто—то, кто встретит Дикие Земли рядом с ним - даже если этот кто-то был никчемным, тощим Чистокровным. Он оставил позади всю свою жизнь, свое имущество и свое будущее. То, что ждало впереди, было пугающим: либо внезапная смерть, либо звезды. Он не хотел заниматься ни тем, ни другим в одиночку. Это была слабость, которую он презрел в тот момент, когда осознал это, и отвернулся от Джаска. Он посмотрел на быстро темнеющее небо там, где оно было видно над вершинами окружающих его драгоценных стен, затем лег на спину, все его тело дрожало от усталости, и он мгновенно уснул. Когда Тедеско проснулся семь часов спустя, до рассвета было еще далеко. Небо прямо над головой было черным, в то время как стены с обеих сторон взрывались бесчисленными огнями. Он сел, повернулся к Джаску Зинну и обнаружил, что маленький человечек наблюдает за ним. “Как долго ты не спал?” “Недолго”, - прохрипел Джаск. Он выглядел похудевшим и бледнее, чем когда-либо. “Голоден?” Джаск сказал: “Нет”. “Ты должен поесть”. “Позже”. Тедеско увидел, что тот сильно дрожит. Когда он приложил кожистую ладонь своей черной руки ко лбу Джаска, он обнаружил, что у его спутника жар. Он сказал: “Я принесу тебе немного воды”. Джаск кивнул. Тедеско налил на дюйм воды в деревянную чашку, одной рукой приподнял голову Джаска и поднес чашку к пересохшим губам. Джаск слабо посасывал воду, моргая при каждом глотке, как будто это причиняло ему боль. “Хорошо?” Джаск кивнул и попытался улыбнуться. " "Выпей еще, - настаивал Тедеско, наливая в чашку еще немного воды и предлагая ее. “Спасибо”. Голос Джаска был тихим, как шепот, почти неслышным. “Не упоминай об этом”. Джаск начал глотать немного более жадно, чем вначале, но внезапно поперхнулся, проглотив слишком много за один раз, и выплюнул воду на руку Тедеско. “Теперь полегче!” - сказал громила. Он отнял чашку от губ своего спутника, поднял его голову немного выше и подождал, пока он перестанет задыхаться. Оно не прекратилось. Через мгновение, когда глаза Джаска плавно закатились обратно, мутант понял, что это были не просто звуки удушья, а конвульсии. Джаск пытался проглотить свой язык. “Джаск!” Маленький человечек, каким бы хрупким он ни был, поднялся на голову и пятки, пока не выгнулся дугой, как человеческий лук. Кровь тонкой струйкой текла из уголка его рта, такая темная, что казалась черной, а не красной. Он уже прикусил язык. “Нет!” Закричал Тедеско. Он схватил Джаска за голову, широко раскрыл ему рот и, просунув единственный толстый палец между зубами Джаска, надавил на язык мужчины, не давая ему проглотить его и задохнуться. Еще через минуту припадки прошли, оставив Джаска безвольным и без сознания. Он был очень похож на маленького ребенка, плотно закутанного в плащ, с взъерошенными волосами, вялым лицом, слабым и беззащитным, но каким-то странно доверчивым. Дрожа, теперь уже не от усталости, а от страха, Тедеско опустил голову Джаска на землю. В своем рюкзаке он нашел несколько лоскутков ткани, вывалил оттуда предметы, в которые они были завернуты, и использовал их вместе с несколькими пригоршнями бесцветной травы, чтобы сделать подходящую подушку для головы своего спутника. Когда это было сделано, он не знал, что ему делать дальше. У него не было лекарств, трав или корней, из которых можно было бы приготовить лекарства, способные справиться с высокой температурой. До встречи с Джаском он намеревался бежать в одиночку, и он никогда не болел. Чтобы чем-нибудь заняться, он встал и принялся мерить шагами их грубо круглую камеру без крыши, ища на земляном полу растения, которые он мог бы узнать, целебные растения, которые он мог бы перерабатывать в тоники, порошки и сиропы. Он не нашел ничего полезного. Он вернулся к Джаску и увидел, что тот все еще без сознания и неудержимо дрожит. Его зубы стучали, а дыхание было слишком быстрым, как будто каждому вдоху было суждено стать для него последним. Тедеско налил воды в чашку и попытался разбудить Джаска. Но его не хотели будить. “Черт бы все это побрал!” Взревел Тедеско. Его голос проскрипел в ответ с окружающих его драгоценных скал, очищенный, смягченный и ставший менее сильным из-за света. Он снова начал расхаживать по комнате и оказался на дальней стороне поляны, стоя перед фиолетово-оранжевым солнечным лучом в стене, когда понял, что у Джаска могут начаться новые конвульсии, пока его не будет, и он может умереть прежде, чем для него смогут что-либо сделать. Он поспешил назад, его огромные ступни топали по твердой земле, и он сел лицом к лежащему мужчине, пристально изучая его. “Ты в порядке?” Джаск не ответил. По крайней мере, его дыхание было нормальным, и он не поперхнулся языком. Это была самая длинная ночь в жизни Тедеско, вся она прошла на острие предвкушения. Джаск вспотел, капли выступили на его меловом лбу так быстро, что казалось, был применен какой-то магический трюк. Они стекали по его лицу, пачкая плащ, натянутый под подбородком. Он намочил ткань, которой был перевязан труп, придав ей более темный цвет. Тедеско наблюдал, боясь развернуть его, чтобы тот не простудился от ночного воздуха. Время текло чередой красок. Джаска начала бить дрожь, его зубы громко стучали в ночной тишине, дыхание было прерывистым и неглубоким. Капли пота перестали выступать у него на голове, и он чувствовал себя замерзшим и почти мертвым. Беспомощный Тедеско ничего не мог тогда сделать, кроме как поднять его и прижать к себе, как мать могла бы прижать к себе ребенка, поделиться теплом тела, что-то шептать ему ... и надеяться. Вспотевший, замерзший, вспотевший и снова замерзший. Переходя от одной крайности к другой, Джаск провел пустую ночь. За час до первых лучей нового утра у Джаска случилась еще одна серия конвульсий, не такая сильная, как первая, но совсем не обнадеживающая. Он закричал и забился под теснящим его одеялом. Тедеско прижал его язык так, как делал это раньше, мягко поговорил с ним, переждал приступ, подержал его, чтобы убедиться, что все закончилось, затем медленно опустил его голову обратно на импровизированную подушку. Какое-то время не было ничего более зловещего, чем испарина и озноб. Затем, ближе к рассвету, когда небо становилось все более фиолетовым и менее черным, Джаск начал скрежетать зубами, причем так громко, что Тедеско показалось, будто кто-то стоит рядом с ним и шумит ему в ухо. Он пытался помешать Джаску сделать это, но у него ничего не вышло. Небо продолжало светлеть. Джаск выкрикивал неразборчивые проклятия, бешено размахивал руками вокруг себя со всех сторон, поднимался и бил кулаками воздух, все это время держа глаза плотно зажмуренными. Он упал на спину, измученный, все еще скрипя зубами, собрался с силами и замахал руками еще немного, заулюлюкал и заскулил, бил ногами по земле и воздуху. Казалось, он ведет какую-то чудовищную битву с ужасным, но невидимым врагом, предназначенным только для его глаз. После рассвета его поведение стало лучше. Он перестал так много двигаться и погрузился в спокойный, крепкий сон. Или более глубокая кома. Тедеско хотел бы знать, что это было. Через три часа после рассвета Джаск беспокойно пошевелился, глухо застонал и заморгал красными, опухшими глазами, из уголков которых, как масляные капли, скатывались слезы. Когда Тедеско склонился над ним, ему показалось, что он смотрит сквозь синяк, как будто его там и не было. Он был в бреду, возбужденно мотал головой из стороны в сторону, облизывал губы, что-то бессвязно бормотал себе под нос. Он пил пассивно, позволив Тедеско влить две унции воды в его бледные, потрескавшиеся губы, а затем начал отплевываться и отказался принимать что-либо еще. Он позвал Тедеско по имени, его голос был негромким и свистящим. “Да?” - спросил брюн. Он наклонился ближе, ожидая, глядя в эти блестящие, лихорадочные глаза. “Tedesco?” Джаск повторился. “Я здесь”. Но было ясно, что Джаск все еще разговаривал только сам с собой, потому что он смотрел сквозь мутанта, и его крик не был знаком узнавания, просто фрагментом сна. Утро прошло. Тедеско не был голоден, хотя в последний раз ел довольно давно. Он знал, что ему понадобятся силы, и развернул мясную палочку для своего обеда. После нескольких укусов он больше не мог глотать. Он снова завернул мясо, положил его в рюкзак и сел рядом с больным, ожидая неприятностей. Ночной воздух прогревался по мере того, как наступал день, и мириады цветов переливались со всех сторон. В середине бесконечного дня Джаск снова начал потеть, хотя этот приступ лихорадки не купировался периодическим ознобом, который он испытывал ранее. Он намочил одежду, в которую был завернут, и продолжал потеть, пока Тедеско не начал опасаться, что в конце концов у него наступит обезвоживание. Когда он пил сейчас, то выпивал гораздо больше унции или двух воды, жадно глотая все, что синяк наливал в его чашку, хотя он все еще не избавился от лихорадочного бреда и по-настоящему не осознавал, что происходит. Когда фляга опустела, Тедеско начал наливать воду из толстого кожаного мешка. Он с беспокойством наблюдал, как Джаск пьет, проверил медленно, но верно уменьшающийся уровень их последнего запаса воды и с тревогой посмотрел на небо, надеясь на дождь. Когда над головой сгустилась тьма и интенсивность свечения бактериальных камней увеличилась, а из кожаного мешка исчезло две трети воды, лихорадка Джаска спала. В один момент капли лопнули и побежали по его лицу — в следующий он уже не потел. Через несколько минут он был прохладным и сухим. Тедеско все еще сидел рядом с ним, когда час спустя Джаск открыл глаза и затуманенным взглядом обвел поляну. Он неуверенно улыбнулся синяку и сказал: “Я чувствую себя ужасно”. “Но лучше?” Он причмокнул своими липкими губами. “Да, лучше. Как долго я спал?” Тедеско сказал: “Слишком долго”. Он облегченно улыбнулся. Тедеско хотел бы приготовить им на ужин суп, потому что знал, что Джаску пойдет на пользу что-нибудь теплое в желудке. Но он не рискнул использовать остатки воды, потому что часть ее неизбежно выкипела бы и была потеряна при приготовлении бульона. Если только не пойдет дождь, им понадобится каждая ценная унция в их пакете с водой. Тогда вместо супа они съели оставшиеся свежие фрукты, обсуждая слабость Джаска и последующую болезнь. “Друг мой, ты не мог так упасть от переутомления”, - сказал Тедеско. “У тебя был жар и бред. Я бы сказал, что вы подхватили какую-то заразу, разновидность гриппа, которому вы никогда не подвергались в отфильтрованном воздухе вашей крепости и во время ваших немногих вылазок за ее пределы. Заметьте, это несерьезный баг, но достаточно серьезный. ” “Несерьезно? Ты сказал, что я чуть не умер”, - напомнил ему Джаск, извиваясь, чтобы ослабить давление на левую ягодицу. У него болело все тело с головы до ног. “И это ты сделал. Но ты из чистокровных, а это значит, что ты происходишь от людей, которые настолько инбредны, что стали слабыми и восприимчивыми к малейшей инфекции ”. Джаск некоторое время обдумывал это, ему не понравились последствия, но он сдержался от поспешного и воинственного ответа. Он, по крайней мере, был обязан Тедеско такой любезностью. Он сказал: "Вы израсходовали на меня большую часть воды и потеряли пару дней на дорогу. Почему?” “Ты не мог продолжать”, - сказал громила. Джаск пожал плечами, обнаружил, что этот простой жест потребовал больше усилий, чем следовало, и сказал: “Тогда почему бы тебе не убить меня? Ты угрожал убить меня до этого ”. “Ты бы предпочел, чтобы это сделал я?” Спросил Тедеско, уклоняясь от ответа. “Возможно, это было к лучшему", - сказал Джаск, тщательно обдумывая свой ответ. Он подумал о том, как далеко они были от Госпожи Природы, анклава, всего, что он знал и чему доверял. “Я, конечно, не смогу продержаться еще несколько дней; я слишком слаб, чтобы стоять, не говоря уже о ходьбе. Если не пойдет дождь, мы будем остро нуждаться в воде, потому что моя болезнь требовала так много… Да, тебе следовало убить меня.” Тедеско на мгновение застыл, пристально глядя на невысокого мужчину, затем встал так резко, что испугал своего больного спутника. “Ты неблагодарное, трусливое дерьмо! Ты глупый, хныкающий, жалеющий себя маленький ублюдок!" Его голос был чуть громче крика и чуть громче раската грома. “Вы, люди в анклавах, смотрите свысока на "испорченных" и громко заявляете о своем превосходстве, но вы и минуты не продержались бы в честном поединке с любым мутировавшим человеком. Каждый из вас - вампир, высасывающий жизнь из того, что оставили вам довоенные мужчины, пиявки, которые ничего не приносят!” “Я...” — начал Джаск. Тедеско прикрикнул на него. “Вы говорите, что мускулы - признак примитивности, что цивилизованный человек должен быть тщедушным, в то время как машины делают всю его работу и защищают его. Это не более чем дешевое философское оправдание того, во что вы, люди, позволили себе превратиться. Кто ваш народ? Слизняки, дегенераты, личинки, какашки, все вы! ” “На самом деле, ты не можешь так сказать—” Тедеско развернулся, налетел на него, потянулся к нему с ужасающей внезапностью, его губы обнажились, глаза расширились. Он схватил Джаска за плечи и приподнял его наполовину над землей, подняв так, что они оказались лицом к лицу. "Возможно, мне следовало позволить тебе умереть. И если бы у меня была хоть капля здравого смысла, возможно, мне следовало бы всадить тебе в мозг заряд энергии! ” Говоря это, громила обрызгал лицо Джаска теплой слюной. “Но я этого не сделал! И поскольку ты справился с тем, что у тебя было, ты вполне можешь оказаться полезным. ” Джаск попытался высвободиться, но у него это не получилось. “Начиная с завтрашнего дня, - сказал мутант, - мы собираемся взять твое тощее, недоедающее, немотивированное тело и превратить его и тебя в ценную часть этой экспедиции. Мы собираемся помочь вам встать и двигаться. Мы собираемся начать с программы упражнений — отжимания, приседания, приседания в коленях, все работает. Мы собираемся нарастить мышцы там, где их нет, считаете ли вы, что это делает вас примитивным или нет. Вы начнете правильно питаться. Если вы можете обойтись без завтрака, возьмите на обед целую палку мяса, половину буханки хлеба и консервированные фрукты. На ужин у вас будет две мясные палочки и четверть фунта сыра. Белок и еще раз белок — ” “Мне не нравится это мясо”, - сказал Джаск. “Не повезло”, - сказал брюин, позволяя ему упасть обратно на землю. “Начиная с завтрашнего дня, ты будешь делать много вещей, которые тебе не нравятся”. “Ты просто теряешь время”, - сказал Джаск. “Ты мог бы пойти дальше один и преодолеть больше территории, тогда —” “Нет”. “Я всего лишь помеха”. “Ты идешь с нами”. Разозленный, Джаск восстановил больше сил, чем у него было с тех пор, как он очнулся от своих лихорадочных снов. Он сел, покачиваясь, плотно сжав губы и сжав руки в кулаки. “У меня нет веских причин уезжать!” - закричал он голосом, похожим на голос капризного ребенка. “Я буду у тебя на пути. Я не хочу углубляться в Дикие земли, вдали от Госпожи Природы. Я не хочу проходить какую-либо строгую программу упражнений. Понимаете? У тебя просто нет никаких причин заставлять меня делать все это. ” “Есть”, - свирепо сказал Тедеско, взбешенный тем, что его заставили раскрыть причины, но оставили без другого ответа. “Я не хочу проходить весь этот путь в одиночку”. Он отвернулся от Джаска и перешел на другую сторону поляны, где долго стоял, наблюдая за разноцветными огоньками в драгоценных камнях. 15 Следующие двадцать дней они жили по строгому распорядку. Они вставали рано и завтракали на той поляне, где провели ночь, затем отправлялись в свой поход к драгоценному морю. Каждый день они проходили не менее десяти километров и не более пятнадцати, выбирая другое место для лагеря — с деревьями крупнее среднего - к полудню или вскоре после этого. Они пообедали. Они отдыхали, чтобы обеспечить нормальное пищеварение. Затем Тедеско стал непревзойденным надсмотрщиком, ежедневно увеличивая количество упражнений, которые должен был выполнять Джаск, развивая выносливость своего ученика, наращивая его силу. За ужином они говорили о том, что видели во время дневной прогулки, о том, что их может ожидать впереди. После часового отдыха вечер прошел в инструктаже по вооружению. Всего за две недели Джаск научился достаточно быстрому и уверенному бою, чтобы заслужить одобрение Тедеско как бойца на ножах, а еще через неделю он довольно хорошо владел метательным ножом, нанося удары по стволам деревьев восемь раз из каждых десяти бросков. Они рано легли спать, крепко выспались и начали все сначала. И снова. С водой проблем не было, потому что за эти двадцать дней семь раз шел дождь; каналы в сверкающем драгоценностями море служили дренажными стоками для шторма, заливая их белой водой по щиколотку. Они сочли достаточно простым делом наполнять свои контейнеры всякий раз, когда это случалось. Еда была более сложной проблемой, поскольку они быстро израсходовали то, что упаковал Тедеско, и то, что Джаск запихал в серый матерчатый мешок на складе. Тедеско стрелял из силовых винтовок по нескольким крупным птицам, которые гнездились в драгоценностях и иногда пролетали низко над крышей поляны. Время от времени он брал по одному из них в пакет, хотя энергетический разряд часто разрывал их или обугливал так сильно, что они не годились в пищу. В конце концов брюн сам ограничил себя в еде и сократил ее потребление, но продолжал заставлять Джаска потреблять свой лимит, а затем и немного больше. Однажды ночью, когда он съел больше, чем Тедеско, и ему показалось, что он увидел голодный блеск в темных глазах мутанта, Джаск сказал: “Это неправильно. Совершенно очевидно, что ты похудела на двадцать фунтов за последние две недели, пока я объедался.” “Не забывай, - сказал Тедеско, - что все упражнения выполняешь ты; тебе нужно есть больше, чем мне”. “Это не меняет того факта, что ты начинаешь выглядеть изможденным”. “Я могу смириться с потерей", - проворчал Тедеско, хотя его меховое пальто свободно висело на нем, как будто он купил его на два размера больше, чем нужно, в каком-то странном магазине одежды. “Я мог бы на некоторое время прекратить заниматься спортом и сократить то, что я ем”. “Нет”, - сказал Тедеско. “Скоро мы выйдем из этих драгоценных образований и найдем дикую природу и фрукты, ягод, орехов и овощей, которых хватит на целую армию”. “Будем ли мы?” Спросил Джаск, явно не веря. “Да”. “В диких землях?” “Почему бы и нет?” “Откуда ты знаешь, что все, что растет в Диких Землях, безопасно для употребления в пищу?” Поинтересовался Джаск. Тедеско хмыкнул и сказал: “Пожалуйста, не надо больше этого религиозного дерьма. Не все, что растет и ходит по Диким землям, является злым или ядовитым. Это место, возможно, менее гостеприимно, чем земли, из которых мы родом, но оно не является частной собственностью какого-либо сверхъестественного существа вроде Разрушителя. ” “Но ты никогда не заходил даже так далеко в Дикие земли”, - настаивал Джаск. “Как ты можешь быть уверен в том, что ждет тебя впереди?” Тедеско встал и хлопнул в ладоши. “Пойдем, мой друг. Пришло время немного потренировать тебя в боевых искусствах. Я думаю, сегодня вечером мы попробуем научить тебя основам реслинга.” Несмотря на то, что Тедеско сам морил себя голодом, он без особых проблем неоднократно подкалывал Джаска Зинна, громко смеясь каждый раз, когда тот одерживал победу, безмерно довольный собой. Шли дни, и мягкая плоть на руках и ногах Джаска стала жилистой, затем жесткой и подтянутой, с бугорками твердых мышц там, где, по словам Тедеско, они должны быть у мужчины. Он прибавил двадцать фунтов вместо тех, что сбросил the bruin, не прибавив ни грамма жира. Его живот был плоским. Несколько тонких полос мышечной ткани начали пересекать его живот, образуя на нем тугие складки. Он все еще не мог сравниться со многими мужчинами, которые существовали за пределами Чистых анклавов, но он, по крайней мере, был адекватен предстоящему испытанию. И он стал гордиться своей физической формой, что казалось невозможным. Ему понравился вид его новых рук, и он не испытывал ни малейшего отвращения к этому возвращению к примитивности. Поскольку его дневные тренировки были напряженными и заставляли его довольно сильно потеть, Джаск в это время стал ходить обнаженным, и солнце постоянно поджаривало его до здорового золотисто-коричневого цвета, что, как и все его новообретенные мышцы, улучшало его внешность. Через тридцать четыре дня после того, как они вошли в море драгоценных камней, спасаясь от Чистых солдат, они вышли из конца залитого светом коридора и обнаружили, что прошли по всей ширине пылающего океана и теперь стоят на его дальнем берегу, сверкающие ореолы света каскадом струятся по их спинам. Перед ними лежал длинный, широкий луг, покрытый высокой травой и лютиками, окруженный темными деревьями с широкой листвой. Сцена была настолько безмятежной и обыденной, что они могли бы вообще не находиться в центре Запустения долины Чен. Пока они шли вперед, радуясь освежающей мягкости влажной травы, Джаску казалось, что море драгоценных камней было не просто первым этапом их путешествия, оно было духовным препятствием, сценой для странного обряда посвящения, который должен был указать, заслуживает ли кто-то из них идти дальше и, особенно, принять решение о ценности и степени собственной мужественности. В нескольких местах луг прерывался выступающими известняковыми скалами, которые, истертые ветром и дождем, изогнутые и выдолбленные так, что походили на сложенную серую ткань, служили путешественникам отличными местами для лагеря. Тедеско выбрал трехпалубный строй на двух третях пути вниз по лугу, и здесь они бросили все свои припасы. “Первым делом, - сказал брюн, - нужно пополнить наши запасы продовольствия. Давайте исследуем этот лес на предмет фруктовых деревьев”. В сотне ярдов от опушки леса они нашли дикие груши, огромную малину и разновидность яблока, которое было фиолетовым, а не красным, и скорее овальной, чем круглой формы. Они наполнили этими фруктами два мешка, решив не впадать в паранойю по поводу возможности органического отравления, стремясь насладиться изменением рациона, которого они оба желали уже несколько долгих дней. Когда они везли свою добычу обратно в свой лагерь в известняке, они вспугнули стадо животных, похожих на кроликов. Толстые, пушистые существа шумели, как птицы, щебеча друг с другом, когда они уносились прочь на шести крепких лапах, выбираясь из-под прикрытия деревьев в луговую траву. “Протеин”, - сказал Тедеско. “Силовые винтовки?” Прошептал Джаск. Тедеско на мгновение задумался. “Они пробежали не очень далеко, прежде чем остановиться; они, по-видимому, глупые животные. Я бы предпочел, если бы мы могли подкрасться к ним и пустить в ход метательные ножи. Мы бы не тратили мясо впустую, как если бы стреляли силовыми разрядами. ” Они отошли от того места, где, по их мнению, в гуще зеленой травы пряталось кроличье стадо, вернулись в лагерь, забрали свои метательные ножи и отправились обратно совершенно кружным путем. “Теперь спокойно”, - сказал Тедеско. Но Джаск не нуждался в предупреждении. Они подкрались к слегка наклоненному участку травы и вскоре смогли увидеть дюжину животных, грызущих корни лютиков. “Выбери что-нибудь одно”, - сказал Тедеско. Джаск указал пальцем. “Достаточно хорошо. Не промахнись”. Ни один из них не промахнулся. Стадо с громким чириканьем умчалось прочь. Они выпотрошили мертвых животных на месте, освежевали их и отнесли обратно в лагерь, где поджарили на костре из сухих веток и ломкого синего мха. Они ели медленно, наслаждаясь жирным мясом, а за основным блюдом последовали фрукты и ягоды, наедаясь до тех пор, пока им не стало совсем неудобно. За последние два дня они оба проголодались, потому что им пришлось строго ограничить остатки еды, и лишь немногие птицы пролетали над их лагерем, чтобы добыть им побольше мяса. “Тебя выпотрошили и освежевали, как настоящего первобытного человека". - осторожно произнес Тедеско, наблюдая за реакцией Джаска. “Я всего лишь следовал твоим указаниям”, - сказал Джаск, ковыряя в зубах жестким стеблем травы. “Пару недель назад, ” сказал мутант, - я бы и не подумал, что ты способен даже на это”. “Тогда меня там не было”. Тедеско кивнул и сменил тему. Час спустя Джаск, не переставая проклинать его, призвал участников тренировки к порядку. На лугу царила тишина, если не считать трелей сверчков и случайного воя какого-то зверя, обитавшего в близлежащем лесу. Прохладный ветерок шелестел широкими листьями со всех сторон и заставлял траву изгибаться и танцевать, словно в знак поклонения ночному небу. Сияло множество звезд и половина луны. Вдалеке бактериальные самоцветы выбрасывали копья света, разгоняя ночь. Большая часть луга была окрашена в тонкие цвета, хотя было скорее темно, чем нет. Это был первый раз более чем за месяц, когда Джаск и Тедеско оказались достаточно далеко от моря драгоценных камней, чтобы ощутить что-то похожее на темноту, и отсутствие всех этих ослепительных красок, так близко, было несомненным благословением. Через несколько мгновений после того, как они растянулись на траве рядом с известняковыми валунами, они уже начали погружаться в сон… Здесь был покой, место, которому они могли доверять… Из ниоткуда, без предупреждения, голос, в двадцать раз мощнее любого человеческого, взревел: “ИГРЫ НАЧИНАЮТСЯ!” Джаск и Тедеско вскочили на ноги, мгновенно прогнав сон, и стали поворачиваться во все стороны в поисках огромного существа, обладавшего такой мощью голоса. “НОЧНЫЕ ИГРЫ В SITUATION KK”. Голос говорил на безупречном английском, языке, который почти нетронутым сохранился с довоенных дней, благодаря преданности чистокровных сохранению довоенных артефактов и идей. “Что это?” Джаск хотел знать. Тедеско ждал, вглядываясь в темную местность вокруг них. “МЕХАНИКИ-УЧАСТНИКИ ПОДГОТОВЛЕНЫ”. “Что-то движется там”, - сказал Тедеско, указывая в смутно окрашенную темноту. “УКАЗАНА ОБЩАЯ ПРОГРАММА, ИНДИВИДУАЛЬНАЯ МЕХАНИЧЕСКАЯ ИНИЦИАТИВА ДЛЯ СОЗДАНИЯ СЛУЧАЙНЫХ ФАКТОРОВ”. Джаск посмотрел в том направлении, куда указывал Тедеско, но ничего там не увидел. “Это говорящая машина”, - сказал он Тедеско. “У нас в крепости есть говорящие машины, но ни одна из них не обладает таким громким голосом. Тем не менее, очень осторожная интонация является доказательством того, что это машина”. “СИНИЙ ДЛЯ НАСТУПЛЕНИЯ. КРАСНЫЙ ДЛЯ ЗАЩИТЫ”. “О чем оно бормочет?” Спросил Тедеско. “Я не могу догадаться”. Громила хмыкнул и снова указал: “Вон там, в дальней части луга. Видишь их?” Джаск увидел их: пятьдесят человек приближались к ним, растянувшись по ширине открытой местности. “Лучше возьми винтовки”, - сказал громила, отступая под укрытие серых валунов и хватая два энергетических пистолета. Он вернулся и вручил оружие Джаску. “У них тоже есть винтовки”, - сказал Джаск. “Они не могут быть Чистокровными, не здесь, в Диких Землях”. “Кем бы они ни были, они не друзья”. Шестеро солдат, стоявших в первых рядах, бросились вперед, подняли оружие и быстро выстрелили. Фиолетовые разряды света пронеслись по всей длине поля, миновав Джаска и Тедеско в десяти ярдах от цели. “Ужасные кадры”, - сказал Джаск. Группа солдат отделилась от основной группы и побежала к лесу под прикрытием линии известняковых скал. Оказавшись на деревьях, они побежали вперед в двойном темпе, промчались мимо поста Джаска и Тедеско и направились к открытому концу луга, как будто их враг находился в той стороне. Тедеско опустил винтовку и сказал: “Ты видел их? Одетые в ярко-синюю одежду, с синими винтовками в руках? Я не думаю, что они даже знают, что мы здесь ”. “Тогда что—” В этот момент полдюжины одетых в красное солдат с красным оружием в руках взобрались на известняковое кольцо, где Джаск и Тедеско разбили лагерь. Они не обратили внимания на эсперов, наступив на набитый рюкзак и свежие фрукты, сорванные ранее днем. Груши, яблоки и ягоды хрустели у них под ногами. Они заняли позиции в проломах в известняке и начали стрелять по синим солдатам. “НЕАДЕКВАТНОЕ ДВИЖЕНИЕ ВПЕРЕД ТЕПЕРЬ ПЕРЕВОДИТ СИНИХ В ОБОРОНУ, А КРАСНЫХ - В НАСТУПЛЕНИЕ". “Я вообще ничего не понимаю”, - сказал Джаск. “Думаю, что да”, - сказал Тедеско. Он подошел к ближайшему красноармейцу и похлопал его по плечу. Солдат продолжал стрелять во врага. Тедеско постучал сильнее. Солдат проигнорировал его. Тедеско поднял стальной ствол своей винтовки и опустил его на макушку солдата. Солдат не дрогнул. Джаск подошел и осмотрел неглубокую вмятину на макушке красного солдата. Он сказал: “Это всего лишь машины”. “Несомненно”, - сказал Тедеско. В этот момент полдюжины синих солдат появились с открытого конца поля, вошли в окруженный известняком лагерь позади удерживавших его красных войск и дезактивировали врага несколькими вспышками фиолетового света. Шестеро красных солдат пошатнулись на мгновение, не произнеся ни слова от удивления или боли, затем упали с громким металлическим лязгом. Джаск понял, что эти торжествующие незваные гости были теми, кто ранее отделился от основных сил синей армии, вошел в лес и обошел наступающих красных солдат. “СИНИЕ ЗАХВАТЫВАЮТ ЖИЗНЕННО ВАЖНЫЙ ОПОРНЫЙ ПУНКТ И УКРЕПЛЯЮТ СВОИ ПОЗИЦИИ На ЮЖНОЙ ОКРАИНЕ”. “Какая-то древняя форма развлечения?” Спросил Джаск. “Скорее всего, тренировочный полигон для военных стратегов”, - сказал брюн. “Голос бестелесного гиганта, который вы слышите, призван привлечь внимание наблюдателей к особым достопримечательностям. Машины настроены на стрельбу только по себе подобным, лучами, которые, вероятно, не причинили бы вреда человеку. И поскольку они полностью игнорируют нас, старательно избегая, мы можем прогуляться среди них и понаблюдать за ними собственными глазами ”. Синий солдат, пригнувшись, чтобы избежать перекрещивающегося множества фиолетовых молний, бросился к входу в известняковую формацию, осторожно обошел Джаска и Тедеско, как будто их там не было, и присоединился к своим заводным товарищам за частоколом. Его лицо было карикатурным воплощением мужества и решимости: стальные губы плотно сжаты, сверкающие глаза смотрят прямо перед собой. “РУКОПАШНЫЙ БОЙ, НАЧАТЫЙ ОТРЯДОМ КРАСНЫХ КОММАНДОС На ЮГО-ЗАПАДНОМ УГЛУ. ТРИ СИНИХ МЕХАНИКА ВЫВЕДЕНЫ из СТРОЯ. ПОТЕРИ КРАСНЫХ: ОДИН ”. “Но с чего все это началось?” Джаск задумался. “Возможно, это произошло из-за нашего присутствия”, - сказал Тедеско. “Или, может быть, здесь постоянно проходят учебные сражения. Я заметил, что некоторые роботы в хорошем состоянии, в то время как другие помяты, проржавели, а у некоторых отсутствуют части тела. ” Словно желая привести пример того, что сказал Тедеско, другой солдат синих, прихрамывая, подошел к своим товарищам в известняковом кольце. У него не хватало правой ноги и одного яркого глазного яблока, но, казалось, его травмы не пугали. “У меня такое чувство, что это может продолжаться всю ночь”, - сказал Джаск. Вокруг них солдаты лязгали, стреляли шипящими разрядами света, и все это под гулкий комментарий невидимого диктора. “Есть один способ убедиться, что этого не произойдет”, - сказал Тедеско. Он поднял свою силовую винтовку и уничтожил ближайшего синего солдата. Взрыв не просто деактивировал его, но и разорвал надвое. “Мы позаботимся о том, чтобы та или иная сторона победила как можно быстрее”. Джаск ухмыльнулся. “Ну что, начнем?” Они уничтожили синих солдат, вторгшихся в их лагерь. Ни одна из машин не защищалась и даже, казалось, не знала, что на них напал кто-либо, кроме красной армии. “КРУПНЫЙ ПЕРЕВОРОТ КРАСНЫХ СИЛ. ТВОРЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ ЕЩЕ НЕ ПРОАНАЛИЗИРОВАНА. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ”. “Я вижу около дюжины синих солдат вон там”, - сказал Джаск, указывая дорогу. Они прогуливались по полю, фиолетовые полосы света с шипением проносились мимо них, механические солдаты вступили в рукопашный бой с обеих сторон, и они уничтожили пятнадцать синих солдат, оставив своих красных врагов тупо стоять в высокой траве, озадаченно оглядываясь по сторонам. “БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЙ ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ОГОНЬ, НАЧАТЫЙ КРАСНЫМИ ВОЙСКАМИ, НАНЕС СИНИМ ПОТЕРИ КАТЕГОРИИ AB. ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ”. Десять минут спустя Тедеско подошел к последнему синему аппарату и превратил его в дымящийся комок металла и пластика. “Вот и все”, - сказал он, опуская винтовку. “И что теперь?” “Поживем- увидим”. В течение пяти минут оставшиеся в живых краснокожие солдаты молча стояли на месте или делали несколько неуверенных шагов в поисках врага, но останавливались в замешательстве, когда их зрительные и аудиорецепторы сообщали им, что ни один синий не выжил. Наконец голос гиганта произнес: “НОЧНЫЕ ИГРЫ ЗАВЕРШЕНЫ. ПОБЕДА ЗА КРАСНЫМИ. СИНИЕ ТЕРПЯТ ПОЛНОЕ ПОРАЖЕНИЕ. НИКТО НЕ СДАЕТСЯ. ПОДРОБНЫЙ ОТЧЕТ ОБ ИНДИВИДУАЛЬНОЙ БОЕВОЙ ИНИЦИАТИВЕ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К ОБЩЕМУ ПЛАНУ, КАТЕГОРИЯ СИТУАЦИЯ KK, БУДЕТ ПРЕДЛОЖЕН НА РАСПЕЧАТКЕ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫМ СТУДЕНТАМ-СТРАТЕГАМ, КАК ТОЛЬКО БУДУТ ПРОАНАЛИЗИРОВАНЫ ЗАПИСИ БОЯ. ” В закрытом конце, откуда первоначально пришла синяя армия, в темноте появились квадраты яркого света, похожие на волшебным образом открывающиеся в воздухе двери, открывающие доступ в секретные, невидимые комнаты. Действительно, когда Джаск и Тедеско спустились туда, чтобы посмотреть, они обнаружили, что это более или менее так. Четыре большие кабины лифта поднялись с поляны и ждали, когда механические солдаты поднимутся на борт. Красные солдаты устремились к ним, как и несколько синих солдат, которые были дезактивированы фиолетовыми лучами света и не были полностью уничтожены силовыми винтовками Джаска и Тедеско. Последний из невредимых солдат вошел в лифты. Двери оставались открытыми. “ПРОПАЛИ ЮНИТЫ”, - сказал гигант. Ночь была тихой. “ФАКТИЧЕСКИЕ ПОТЕРИ СРЕДИ МЕХАНИЧЕСКИХ БОЕВЫХ ЕДИНИЦ НАМНОГО ВЫШЕ СРЕДНИХ. АНАЛИЗ ВЕСА ВОЗВРАЩАЮЩИХСЯ ПОДЪЕМНИКОВ ПОКАЗЫВАЕТ, ЧТО ПРОПАЛО ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ЕДИНИЦ ”. Раздался легкий жужжащий звук, пока бестелесный голос обдумывал ситуацию. Затем: “ОБЪЯСНЕНИЕ ВКЛЮЧЕНО В РАСПЕЧАТКИ, АНАЛИЗ ПОСЛЕ БОЯ. УЧАЩИЕСЯ МОГУТ ИМЕТЬ ДОСТУП К ЭТИМ ДАННЫМ ”. Двери закрылись. Лифты погрузились в землю. Крыши были покрыты комочками земли и травы и идеально сливались с окружающим их лугом, хотя, как вскоре обнаружил Джаск, трава была пластиковой, а земля под ней - окрашенным бетоном. “Может быть, нам стоило прокатиться туда и посмотреть, что находится под нами”, - сказал он Тедеско. “И нас бы больше никогда не выпустили”. Джаск кивнул. Это было возможно. Они вернулись к своему разбитому лагерю в известняке, осторожно переступая через обломки разрушенных синих солдат. Они оттащили упавшие механизмы подальше от своего лагеря и бросили их в высокую траву, а также привели в порядок оборудование, которое красные и синие люди основательно растоптали. “И что теперь?” Спросил Джаск. “Теперь мы попытаемся немного поспать”, - сказал брюнет. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы лечь. Он вытер свою тупую морду толстой мохнатой рукой и, казалось, был не в лучшем настроении — хотя на этот раз его гнев был направлен не только против Джаска. Он откашлялся, сплюнул и сказал: “Здесь мы могли совершить фатальную ошибку”. “Как тебе это?” Тедеско принюхался к воздуху, как будто нашел что-то неприятное в свежем ночном бризе. “Мы забыли, что находимся в Диких Землях, а не дома. Из-за того, что это место выглядело таким чертовски мирным, мы позволили себе проявить небрежность. Мы не собираемся повторять эту ошибку снова; мы не можем позволить себе совершить ее, если хотим выжить ”. “А ты не преувеличиваешь ситуацию?” Спросил Джаск. Внезапно они, казалось, поменялись ролями. Джаск никогда не думал, что услышит, как он защищает мирные Дикие Земли. “Нет”, - коротко ответил громила. “Я заступлю на вахту первым. Я разбужу тебя через несколько часов; тогда ты сможешь поиграть в часового до рассвета”. Тедеско вскарабкался на вершину известнякового образования и сел там, откуда мог обозревать весь луг. “Но, - сказал Джаск, - ничего по-настоящему опасного не произошло. Они не собирались причинять нам вред”. “В следующий раз они могут быть такими”, - сказал Тедеско. “А теперь поспи немного. Я разбужу тебя, если мне понадобится помощь”. 16 Утром, после ужина из жареного кролика и диких фруктов и ягод, Тедеско сверился с компасом и картами, указал путь и приступил к новой рутине, которая длилась более двух недель и была еще более сложной, чем то, чему они подвергались во время своего утомительного путешествия по бактериальным сокровищам. После завтрака они проходили не менее тридцати, а обычно и более сорока километров в день, независимо от того, было ли небо ясным или лил холодный дождь. Ближе к вечеру они остановились, разбили лагерь и поужинали свежей дичью и фруктами. Затем они вместе выполнили свои упражнения — Тедеско, чтобы он мог вернуться в форму после тяжелого испытания в море драгоценных камней, и Джаск, чтобы он мог нарастить мышцы на своих медленно набирающих силу бицепсах и груди. Они по очереди несли вахту, спали немного меньше, чем им хотелось бы, и начали следующий день так же, как начали предыдущий. В густом лесу, через который они проезжали, было изобилие жизни, в отличие от прекрасного, но бесплодного ландшафта моря драгоценных камней. Сначала они встретили только мелких животных, которые были слишком напуганы ими, чтобы представлять какую-либо серьезную угрозу. Они убили все, что выглядело съедобным, и пошли дальше, не потревоженные, ожидая момента, когда они, наконец, наткнутся на грозного зверя, поскольку знали, что рано или поздно должны это сделать. Среди деревьев лежали руины древних мегаполисов, поросшие ползучими лианами, теперь это гнезда крыс, кроликов и белок, в которых почти невозможно узнать творения человека. Они наткнулись на множество любопытных артефактов, которые пережили столетия в целости или почти нетронутыми, но исследовали очень немногие из них, чтобы они не пробудили какую-нибудь враждебную силу, с которой они не были готовы иметь дело. На третий день после того, как они покинули луг, они наткнулись на колонну из желтого металла, которая блестела, как новая, несмотря на свою древность. Он был десяти метров в диаметре и поднимался на шестьдесят метров в воздух, не сталкиваясь с деревьями и лианами, которые росли в других местах. Действительно, там, где виноградные лозы и подлесок подступали слишком близко, они почернели, как будто к ним прикоснулись пламенем. Вокруг колонны, выгравированной идеальными печатными буквами, была эта мудрость: ИИСУС СПАСАЕТ, ВЕРЬ В НЕГО... ИИСУС СПАСАЕТ, ВЕРЬ В НЕГО… Легенда все вилась и вилась вокруг великолепной колонны, повторяясь , возможно, тысячу раз. “Кем был Иисус?” Спросил Джаск. Тедеско посмотрел на блестящий тубус с загадочным посланием и сказал: “Он был богом”. “Когда?” “Перед последней войной”. “Что с ним случилось?” Тедеско улыбнулся. “Умер, я полагаю. Убит, как и все боги”. “Богов нельзя убить”, - сказал Джаск. Тедеско улыбнулся еще более открыто и сказал: “Я бы согласился с этим”. “Конечно”. “Потому что, - добавил Тедеско, - во-первых, они не были живыми, просто плодом воображения”. Джаск отказался позволить втянуть себя в этот, уже ставший привычным спор. Он подошел к утопленной двери в основании желтой колонны и сказал: "Разве мы не можем заглянуть внутрь?” “Я бы не рекомендовал это делать”, - проворчал громила. “У нас есть наши винтовки”. “И у нас может не быть шанса воспользоваться ими. Смерть всегда быстрая, в противном случае это не смерть, а увечье”. “Когда мы начинали это путешествие, ” сказал Джаск, “ я был трусом, боялся каждого нового опыта. Теперь кажется—” “Я не склонен к такого рода психологическим играм”, - сказал Тедеско. “Если ты хочешь пойти туда, непременно иди. Я подожду здесь и съем яблоко. Мы можем позволить себе перерыв на отдых, но не более чем на десять минут.” “К тому времени я вернусь”, - заверил его Джаск. Он дотронулся до богато украшенной ручки золотой двери и вздрогнул, когда она открылась без каких-либо усилий с его стороны. Он вошел в крошечное фойе, из которого вниз вели несколько шероховатых металлических ступенек. “Церковь находилась под землей”, - сказал Джаск. “Хм, ” сказал Тедеско, прислоняясь к дверному косяку и жуя яблоко с набитым ртом. “Вероятно, построил его во время одной из войн; не хотел, чтобы его разнесло вдребезги во время церемонии”. “Разве они не верили в своего бога?” Спросил Джаск. “Так же, как и большинство мужчин", - сказал брюнет. Он выплюнул семечко размером с клубнику. “Теоретически они знали, что он их защищает. На самом деле каждый был сам за себя”. Джаск ступил на первую ступеньку, прислушался к звуку своих шагов, гулким эхом отдававшемуся в извилистом колодце. Ничто не отреагировало на его вторжение. С обеих сторон к гладким стенам с интервалом в десять футов были прикреплены желтые металлические фонари. Половина из них больше не функционировала, но другая половина обеспечивала достаточное освещение, чтобы показывать ему дорогу. По мере того, как он продвигался вперед, огни позади него гасли и впереди появлялись новые, так что позади него всегда был карман непроницаемой тьмы, а другой - не так уж и далеко впереди. Через триста ступеней, сделав шесть полных поворотов на лестнице позади себя, Джаск вышел в главное помещение церкви. Из четырехсот установленных там ламп включились сто пятьдесят, оставив несколько углов окутанными тенью, но дав ему довольно хорошее представление о природе этого места: ряды скамей, ограждение вокруг секции, где проходила церемония, алтарь и один огромный символ в добрых тридцать футов высотой и двадцать шириной, крест из серебристого материала, покрывшийся ржавчиной за эпохи, прошедшие с тех пор, как ему поклонялись. Джаск был очарован двумя вещами: во-первых, большим количеством скамей, достаточным для пяти тысяч прихожан, что больше, чем количество мужчин во всем анклаве, из которого он прибыл; во-вторых, тем фактом, что верующие, по-видимому, поклонялись великому кресту и на их алтаре не было ничего для размещения предметов Природы, растений и животных, вещей, которые человек должен приписывать милости своих богов. Первый пункт был просто математическим шоком. Второй был моральным возмущением. Зачем поклоняться идолам, когда божьи творения, растения и животные, были созданы для того, чтобы их боготворили? Он все еще стоял посреди церкви, размышляя об этом, когда в задней части зала что-то грохнуло. Он развернулся, поднимая свою силовую винтовку, чтобы посмотреть в лицо тому, что находилось позади него. Задняя часть церкви была в такой густой тени, что он не мог разглядеть существо, пока оно снова не двинулось. Оно вошло в главную комнату через пару двойных дверей, едва достаточных для того, чтобы пропустить его: огромное крабоподобное существо четырех метров в поперечнике и трех метров в высоту, передвигающееся на шести суставчатых ногах, его антенны подрагивали взад-вперед, огромные клешни превосходили уродством только зазубренный клюв, который оно медленно открывало и закрывало, не издавая ни звука, - действие, которое было бы менее устрашающим, если бы сопровождалось шумом. Джаск отступил к центру церкви, перелез через перила алтаря и осторожно наблюдал за бегемотом. Оно не двигалось. Он подошел к задней части алтаря и поискал другой выход из главной комнаты. Он его не нашел. Он вернулся к перилам и уставился на краба. Его глаза достаточно хорошо привыкли к тусклому освещению, чтобы разглядеть глазки-бусинки, глубоко посаженные в пестрый зелено-черный панцирь. “Тедеско!” - крикнул он. Краб пополз вперед. “Tedesco!” Краб издал гортанный хриплый звук. Джаск решил, что лучше всего вести себя тихо. Кроме того, Тедеско, казалось, был слишком далеко, чтобы услышать его крик. Джаск отошел к дальней стороне церкви, стараясь держаться как можно дальше от зверя. Его глаза следовали за ним, яркие и красные. Он перешагнул через ограду алтаря и встал рядом с первой скамьей, оценивая расстояние оттуда до выхода на лестничную клетку в задней части главного зала. Он не видел, как быстро может двигаться краб, и ему действительно следовало знать это, прежде чем решать, бежать за ним или нет. Как только он доберется до лестницы, краб не сможет последовать за ним, потому что она была в два раза шире входа на ступеньки. И все же, если бы оно могло двигаться быстро и могло схватить его еще до того, как он достигнет ступенек, весь вопрос о его размерах был бы чисто академическим. Зверь не двигался. Джаск медленно шел по проходу в заднюю часть церкви, направив дуло винтовки на существо. Оно легко скользнуло вдоль задней части комнаты к нему, остановилось, наблюдало за ним, ждало. Джаск тоже остановился. Затем он снова начал двигаться, легко, осторожно, надеясь больше не раздражать его. Краб подплыл на несколько ярдов ближе, так близко к выходу, что Джаск вряд ли смог бы протиснуться мимо, даже если бы двигался слишком быстро, чтобы он успел среагировать должным образом. Он вернулся к перилам, перелез через них и прислонился спиной к алтарю. Краб вошел в центральный проход и замер там, покачивая антеннами в ожидании, его клюв открывался и закрывался, как хорошо смазанные челюсти плоскогубцев. “Тедеско, помоги мне!” - закричал он во весь голос. Краб мчался на предельной скорости, его лапки стучали по металлическому полу, острые края панциря стучали по деревянным скамьям с обеих сторон. Менее чем за две секунды оно промчалось по всей длине церкви, врезалось в перила алтаря высотой по пояс и поползло к нему, где он стоял под крестом, быстро, но бесшумно работая челюстями. Оно было так близко, что Джаск мог разглядеть четыре разных цветных кольца в его крошечных глазках — черное, коричневое, фиолетовое и янтарное. Он выстрелил из силовой винтовки в упор. Краб поднялся, отшатнулся назад, опустился на все лапы, поспешно метнулся влево и принял оборонительную позу, поджав под себя все шесть ног, не оставляя ничего уязвимого, кроме почти неприступного черно-зеленого панциря. Эта реакция заставила Джаска задуматься, не является ли зверь в какой-то степени разумным существом, способным общаться на человеческом уровне. В этом странном мире никто не мог сказать, какую форму может принять человеческое сознание. Но когда он погрузился в его разум, то столкнулся со злобными, бесчеловечными образами крови, пролитого ихора, внутренностей, экскрементов и смерти. Он отступил, потрясенный, уверенный, что в чудовище нет ни грамма разума. Он снова открыл по нему огонь. Вырвавшийся наружу свет заплясал на его панцире. Оно снова закрыло глаза и наблюдало за ним глазами, прикрытыми толстыми серыми веками. Когда он перестал стрелять, существо снова открыло глаза и наблюдало за ним с явным голодом. Он еще раз пересек фасад подземной церкви, отойдя от краба, перешагнул через перила алтаря и двинулся по боковому проходу, одним глазом поглядывая на лестницу, ведущую на поверхность, другим - на краба. Чудовище внезапно поднялось на свои тонкие лапы и бросилось на него, перемахнув через скамьи, лишь слегка задержанное этими препятствиями. Он открыл огонь. Краб отполз в сторону, упал, втянулся внутрь и лег поперек скамей, наблюдая и выжидая. Он снова начал ходить. Оно поднялось и быстро погналось за ним. Когда оно прыгнуло на него, он упал и проковылял вперед между двумя рядами скамей, под ним и в центральный проход церкви. Когда он поднял глаза, то обнаружил, что существо снова юркнуло в дальний конец комнаты и ждало его прямо перед входом на лестницу. Он прицелился, выстрелил и отломил одну из антенн зверя. Казалось, он не возражал. Он отступил по центральному проходу, вспомнив, как быстро ему удалось преодолеть ту же территорию ранее. Когда он перешагнул через ограду алтаря и снова оказался под крестом, существо метнулось вперед, наполовину сократив расстояние между ними, прежде чем снова укрыться под защитой своего панциря. Джаску и в голову не приходило молиться Госпоже Природе о помощи, но теперь это казалось единственным выходом, который оставался для него открытым. Конечно, он был испорченным экстрасенсом, у которого никогда не хватило бы смелости обратиться к Ней, но он рассудил, что он менее далек от Ее изначальных созданий, чем этот чудовищный краб, явно дитя Губителя. Так он молился. Когда вспыхнул свет, словно предвосхищая Страшный Суд, и огромный краб прыгнул, Джаск вскрикнул от неподдельной радости, ибо был уверен, что Госпожа Природа ответила на его недостойные молитвы. Однако это духовное возбуждение длилось недолго, потому что он увидел Тедеско, стоящего в задней части церкви, у входа на лестничную клетку; бандит выстрелил в зверя сзади, напугав его. Теперь, когда он был сбит с толку, столкнувшись с врагами в двух направлениях, он был чрезвычайно уязвим. Джаск опустил свою силовую винтовку, прицелился и выстрелил. Тедеско выстрелил одновременно с ним. Краб издал гортанный рык и повернулся боком, запрыгивая на скамьи и устремляясь к боковой стене церкви. Тедеско полностью вошел в комнату. Краб метнулся к дверям, через которые он первоначально пробился, его единственная антенна покачивалась, но остановилась, когда Тедеско поймал его, ударив полным зарядом по клюву. Оно попятилось назад, поскользнулось, упало, поднялось, наткнулось на вторую гудящую волну света, закружилось. Джаск шагнул вперед. Когда зверь подбежал к передней части церкви, он выстрелил ему в брюхо и перевернул его, несмотря на его размеры. Он лежал на своем панцире, яростно дрыгая всеми лапами, издавая звуки, похожие на тысячу камней размером с кулак, скатывающихся по усыпанному гравием склону. Когда Джаск добрался до задней части большой комнаты, громила сказал: “Я устал ждать тебя”. “Я неожиданно задержался”. “Вы просрочили свой десятиминутный отдых”, - сказал Тедеско. “Мне очень жаль”. “Теперь ты готов?” “Думаю, да”, - сказал Джаск. Краб брыкался и квакал, взывая о помощи. Возможно, у него была своя собственная богиня, божественное существо, к которому он мог взывать о утешении, извращенная Женская Природа испорченных монстров, к которой он мог умолять об избавлении от страданий. В каком-то смысле Джаск надеялся, что это так. “Еще кое-что”, - сказал он громиле. Тедеско отвернулся от ступенек, не обращая внимания на шум, вызванный раненым зверем. Он сказал: “Да?” Джаск кивнул в сторону возвышающегося креста перед церковью и сказал: “Этот Иисус...” “Что с ним?” “У них были причины поклоняться ему?” “Столько, сколько ты имеешь к Госпоже Природе”. “Откуда ты знаешь?” “Книги”. “Не пересказы старых мифов, а книги, достаточно древние, чтобы дать вам представление из первых рук?” Тедеско сказал: “Да, достаточно взрослый”. “Они были серьезны?” “Они были”. Джаск посмотрел в сторону краба. Оно взбрыкнуло, умирая. “Значит, они ошибались”, - сказал Джаск. Тедеско, казалось, заинтересовался. “Как же так?” “Разве ты не видишь?” “Расскажи мне”. Джаск пожал плечами. “Мне кажется очевидным, что это существо предназначалось не для поклонения, а для ненависти”. Шесть покрытых позвоночником ног перевернутого краба брыкались более слабо, как ноги ленивого велосипедиста. “ Вы думаете, что... — начал Тедеско. Джаск прервал его, кивнул в сторону поверженного зверя и сказал: “Ты же не можешь сказать, что это было частью плана Госпожи Природы”. “Нет”. Джаск указал на зверя. “Эта штука - извращение Природы, случайная мутация без экологической функции”. Он вздрогнул и сказал: “Я проникнул в ее разум до того, как ты спустился. Оно ужасно порочное, слепо жестокое. ” Тедеско начал смеяться, его винтовка выскользнула из рук умирающего краба. Он обхватил себя руками, слезы веселья покатились из уголков его глаз по смуглым щекам и застряли, как хрустальные осколки, в густой бороде. “В чем дело?” Озадаченно спросил Джаск. Тедеско повернулся, не в силах ответить ему, и начал подниматься по винтовой лестнице, прислоняясь к металлической стене. “Я не вижу ничего смешного”, - сказал Джаск. Это только заставило брюнета смеяться сильнее, чем когда-либо, и им пришлось остановиться, когда он согнулся, держась за свой пушистый живот и хихикая, как сумасшедший. Джаск решил, что лучше больше ничего не говорить. Он был зол на Тедеско за то, что тот отнесся ко всему этому так легкомысленно, но не хотел терять самообладания. Пройдя две трети пути вверх по лестнице, Тедеско обернулся и спросил: “Что, по-твоему, это был за зверь?” “Их бог”, - без колебаний ответил Джаск. “Иисус?” “Да”. “Я так и думал!” - взревел брюн. Он снова начал подниматься по лестнице, теперь посмеиваясь более сдержанно. Джаск счел поведение своего спутника детским, хотя и не сказал этого. Ему не хотелось ни на что жаловаться после такого чудом избежавшего встречи с языческим богом. 17 За час до полудня на шестнадцатый день после того, как они покинули луг, Джаск и Тедеско столкнулись с тремя эсперами, которые ждали их больше недели. Поднимаясь по главной тропинке через холмы Аштокоман, которые отмечали конец Запустения в долине Чен, всего в часе или двух езды от цивилизованных земель, они завернули за поворот и увидели ярко раскрашенную цыганскую повозку, лошадь, мирно пасущуюся у обочины, и трех незнакомцев, которые ожидали их прибытия. Добро пожаловать, - в унисон произнесло трио. Мы хотим быть друзьями. За тринадцать дней, прошедших с тех пор, как они убили гигантского краба, Джаск и Тедеско наткнулись на множество необычных существ, многие из которых стали опасными сюрпризами. Они трижды отбивались от мародерствующих банд ящериц размером с человека, которые могли передвигаться на задних лапах на короткие расстояния, имитируя мутировавших людей; один из этих имитаторов почти подобрался достаточно близко, чтобы выпотрошить Тедеско своими острыми, как бритва, когтями, прежде чем они поняли, что это не разумное существо, а злобный хищник. Им повезло спастись от вездесущих рук быстротекущего амебоидного существа размером с дом, которое заперло их в разрушенных стенах и тупиковых переулках разрушающейся деревни, где никто не жил со времен Последней войны. Ночью на них неоднократно нападали бродячие растения, которые умели плести паутину-ловушку не хуже любого паука. Но никто из них не мог быть более удивлен, когда трое эсперов-мутировавших людей, улыбаясь, приблизились к ним по пыльной тропинке. Мы пришли предупредить вас, что они прошли путь. “О чем?” Спросил Тедеско. Новость о вашем побеге с Высокогорья Коул была передана по радио через Запустение Чистокровным анклава Потест-Амон. Никто не ожидал, что вы переживете это путешествие. Но на всякий случай, на более высоких холмах, сразу за пределами Запустения, были установлены патрули. Чистые ждут вас, им помогают в их бдении другие люди, которые боятся эсперов так же сильно, как и их так называемые святые братья. “Кто вы трое?” Спросил Джаск. Он полагал, что им можно доверять, потому что они были такими же изгоями, как он и Тедеско, но он не хотел слишком легко отдавать свою преданность. Каждый из незнакомцев узнал что-то о себе. Действительно, всего за несколько секунд Джаск обнаружил, что узнал о них столько, сколько мог бы узнать за трех- или четырехчасовой разговор. Они были: • пятифутовый мускулистый человек-волк по имени Чейни, чей длинный череп сужался к узкой пасти, полной зубов, еще более острых, чем у Тедеско; его ноздри были черными, а плоть внутри них красной, так что казалось, что он вот-вот выдохнет огонь; его глаза были черными, с очень небольшим количеством белков; его уши были покрыты пучками серой шерсти, в то время как остальная часть его шкуры была темно-коричневой и черной; он ходил голым, как и Тедеско, не находя применения для большего тепла или скромности, чем обеспечивал его естественный плащ с детства он был бродячим музыкантом, и эта профессия позволяла ему отличная защита, когда у него начало развиваться экстрасенсорное восприятие, поскольку странствующие артисты были особой породой — они могли передвигаться со всем своим мирским имуществом в течение нескольких минут, если их каким—то образом обнаружат как экстрасенсов, оставаясь слишком короткое время в любом городе, чтобы рисковать быть обнаруженными соседями, - и от них ожидали, что они, по крайней мере, немного странные, предрассудок жителей запертых в городах, который позволял им выдавать свои экстрасенсорные способности за что-то другое в тех немногих случаях, когда они случайно использовались публично; теперь он был год в бегах, проклятый своим расширенным сознанием, дважды обнаруженный, но так и не пойманный, хитрый человек, который умел упорно сражаться, но предпочитал по возможности полагаться на хитрость; • его жена, женщина-волк по имени Кира, такая же высокая, как Чейни, но более стройная, с двойным рядом черных сосков вдоль живота, с хвостом менее ярким, чем у него; она тоже могла ходить на двух ногах, как и положено женщине, или она могла опуститься на все четвереньки и, несмотря на свои пять несколько коротковатых пальцев, проходить в два раза больше времени, чем стоя прямо; она была женой Чейни, когда к нему впервые пришла сила, но она не сообщила о нем властям, потому что любила его достаточно, чтобы хотеть его даже как экстрасенса ; позже, уже шесть месяцев назад, ее собственные телепатические способности начали расцветать; ее отец был цыганом-рисовальщиком вывесок и после своей смерти оставил ей фургон, инструменты и талант, которыми пользовался; она встретила Чейни в маленьком городке под названием Хиггерпел на склонах Достигающего Звезд Пондерсала, где они полюбили друг друга и поженились около девяти лет назад; • Мелопина, которая выглядела очень похоже на Чистокровную девушку, за исключением нескольких неестественных изысков, которые, должно быть, пришли от инженеров-генетиков и их искусственных маток много поколений назад; ее рост был на несколько дюймов выше пяти футов, с ногами, которые Джаск когда-то счел бы слишком пышными, но теперь нашел более соблазнительными, чем прямые и тонкие ноги Чистокровных женщин; ее бедра были несколько шире, чем у Чистокровной женщины, в то время как зад был скорее округлым, чем плоским; ее талия была восхитительно тонкой, грудь небольшой, но явно хорошей формы; ее лицо было маленьким и, как и все остальное тело, окрашено в очень нежный сине-зеленый цвет, который создавал впечатление, что он смотрит на нее сквозь слой воды; губы у нее были крупные, зубы широкие и белые; нос маленький и вздернутый, глаза вдвое больше, чем должны быть у человека, радужная оболочка почти такая же огромная, как у Чейни, но ярко-зеленого цвета; волосы были темно-черными и густыми массами спадали на стройные плечи; промежутки между пальцами были покрыты нежными голубыми полупрозрачными перепонками на половину длины. их длина, в то время как такие же перепонки собирались между ее растопыренными пальцами ног; по обеим сторонам ее тонкой шеи, начиная от ушей и спускаясь к плечам, гораздо более крупные наросты, похожие на перепонки, лежали изящными складками, как шелк, раздуваемый воздухом; эти украшения были полных четырех дюймов в ширину, шесть из них росли параллельно и близко друг к другу с каждой стороны шеи; они красиво колыхались на легком ветерке, который доносился с гор; Мелопине было семнадцать, и она обрела свои способности экстрасенса всего три месяца назад; родители отвергли ее, превратили в рабыню. перед властями, которые заключили в тюрьму ее сожгли перед ритуалом очищения города от ее зла; они знали, что она была ученицей Дьяволов со Звезд и была той же крови, что когда-то отвергла и, возможно, уничтожила человечество; к счастью для Мелопины, Чейни и Кира выступали в ее деревне Сустенпетал, когда ее заковали в цепи; они спасли ее и бежали с ней из города глухой весенней ночью. Тогда, патед Тедеско, кажется, что вы, должно быть, пришли к тому же выводу, что и мы. Эсперы должны объединяться, работать друг на друга, чтобы выжить. Конечно, сказал Чейни. Тогда мы не только выживем, но и больше не будем одиноки, добавила Кира. Мы ищем Черное Присутствие, сказал Тедеско. У нас есть карты трех возможных мест, где оно может скрываться. Разделите ли вы свою судьбу с нами в этих путешествиях? Сюда не дошло ни слова об этом, - сказал Чейни, его длинный хвост быстро метался взад-вперед, поскольку мысль о походе взволновала его. Никто, кроме нас, этого не знал", - объяснил Тедеско. Скрытый мысленный разговор между Чейни и Кирой прошел за секунду, как пушистый шарик на границе восприятия остальных. Через мгновение человек-волк сказал: "Рассчитывай на нас обоих". Мелопина спросила, реально ли Присутствие? Я думала, это миф. Это достаточно реально, сказал Тедеско. У меня есть доказательства в книгах. Девушка радостно улыбнулась. Тогда я с тобой. Она сделала несколько быстрых шагов вперед и взяла руку Джаска обеими своими маленькими ручками, посмотрела на него и спросила: "Патед, ты действительно проделал весь этот путь через Запустение, со всеми его ужасами? “Да”, - сказал Джаск. Ты должен рассказать мне об этом", - сказала она. “Я буду—” Он поколебался, затем сказал: “Если мы все-таки поговорим об этом. Я не хочу постоянно использовать телепатию”. Почему бы и нет? девушка отступила. На ней были шорты из оленьей кожи, которые хорошо сидели на ней и подчеркивали гладкость ее сине-зеленых ног, и тонкая коричневая блузка, на которой мелко выделялись бугорки ее сосков. Она была потрясающе привлекательна, и ее красота не только радовала его, но и расстраивала и приводила в замешательство. Он никогда так не реагировал на испорченную женщину. Желать казалось неправильным и греховным “Я бы ... просто предпочел говорить вслух”, - уклончиво ответил он. Но телепатия намного проще речи, она такая прямая, такая— Это вызывает у него отвращение, патед Тедеско. Впервые Джаск осознал, что находится в центре внимания. Чейни и Кира наблюдали за ним с нескрываемым любопытством. Ему противно? Как? Спросила Мелопина. Пройденный путь Тедеско, с его новой силой и загаром, больше не похож на Чистокровного, но он родился и вырос в анклаве. Он все еще мыслит так, как его учили думать, несмотря на то, что теперь он сам заражен. Он считает телепатию слишком интимным средством общения. Особенно с такими зараженными существами, как мы. Ему становится плохо при мысли о том, что мы находимся у него в голове. “Это правда?” Спросила Мелопина. Джаск кивнул. Она отпустила его руку. “Я понимаю”. Долгое время все стояли посреди дороги в смущенном молчании. Пасущаяся лошадь заржала. Этот знакомый звук разрушил неловкое заклятие и снова привел их в движение. “Раздели с нами обед”, - сказала Кира. “Потом мы решим, как лучше всего перехитрить ожидающих солдат”. Она повернулась, не дожидаясь ответа, и направилась к цыганской повозке, мышцы ее гладких бедер двигались с отлаженной точностью, напрягаясь и расслабляясь, напрягаясь и расслабляясь с каждым шагом. Хотя она больше походила на волчицу, чем на женщину, Джаск мог понять, почему Чейни находил ее довольно привлекательной. Ее грация была чисто женской, а осанка чувственной. Тедеско и Чейни шли бок о бок, человек-волк время от времени наклонял голову, чтобы взглянуть на могучего брюнета. Было очевидно, что они разговаривали телепатически, хотя Джаск не мог слышать ничего из того, что они говорили, не приложив особых усилий, чтобы проникнуть сквозь щит вежливости, который они установили, чтобы пощадить его чувствительность. Мелопина шла прямо перед ним, не разговаривая ни обычно, ни телепатически. Ее дружелюбное отношение изменилось. Она ушла в себя, на ее хорошеньком личике появилось задумчивое выражение, и она демонстративно избегала смотреть на Джаска Зинна Он знал, что задел их чувства. С этим ничего нельзя было поделать. Он не знал, радоваться ли перемене отношения Мелопины к нему или разочаровываться. Наблюдая, как она идет перед ним, он решил, что в нем есть немного того и другого. Обед был тяжелым испытанием. Еда была достаточно вкусной, но вокруг Джаска велись тайные разговоры. Часто эсперы разражались искренним смехом над каким-нибудь остроумным высказыванием. Каждый раз, когда это происходило, Джаск иррационально чувствовал, что они смеются над ним, потому что он не слышал безмолвной шутки, которая вызвала их веселье. Он ел молча. Он не смотрел на них, а уставился в свою тарелку — за исключением нескольких украдкой брошенных взглядов на Мелопину, которая восхитительно свернулась калачиком на сочной зеленой траве, словно фея, вышедшая из ее корней. Она не ответила ни на один из его взглядов. Остальные тоже оставили его ужинать . Он чувствовал себя нежеланным гостем, который прибыл в неподходящее время и которому оказали лишь минимальную любезность. Впервые за все время он осознал, что его испытание не должно было закончиться с переходом через Запустение долины Чен. Фактически, оно только началось. И, возможно, оно никогда не завершится. 18 Они решили оставаться в Диких Землях, огибая границу цивилизованных мест, пока не доберутся до крайнего юго-западного угла треугольной Пустоши; это место было настолько отдаленным, что вряд ли допускало более чем рассеянное патрулирование. Они ехали верхом или внутри цыганской повозки, если местность была ровной или шла под уклон, и шли пешком, когда дорога шла в гору, чтобы нагрузка на лошадь не причиняла вреда. Ночью они преодолели больше километров, чем днем, потому что не хотели, чтобы их заметил Пьюр с биноклем, а затем наблюдали за их путешествием на юго-запад. Джаск говорил мало. Остальные разговаривали с ним еще меньше. Он плохо спал, и ему часто снилось, что он возвращается в свою крепость на утесе и начинает жизнь там, где она для него закончилась. Иногда, когда они со скрипом проезжали по узким улочкам в повозке на деревянных колесах, он разглядывал аштокоманов, задаваясь вопросом, насколько он близок к себе подобным, Чистокровным, людям, с которыми он мог говорить и понимать… На четвертый день их путешествия бесплодные часы, наконец, доконали его, когда он сидел на крыше фургона, прислонившись к поручням безопасности, наблюдая за звездами и облаками, которые иногда закрывали их. Мелопина была там с ним. Кира лежала в повозке. Тедеско и Чейни были впереди, у вожжей, и беззвучно разговаривали. Он повернулся к Мелопине и сказал: “Ты действительно веришь в это Черное Присутствие?” “Теперь знаю”. “Тедеско убедил тебя?” “Да”. “Как?” - спросил он. “Во многих отношениях”. “Конкретно”. Она не ответила, как будто у нее были секреты, которых он не заслужил. Возможность того, что это было так, раздражала Джаска. “Послушайте, - сказал он, “ вы все ведете себя как дети. До того, как вы получили свои экстрасенсорные способности, вы разговаривали вслух. Какой от этого вред? Какое напряжение это у вас вызывает на самом деле?” Она посмотрела на него более прямо, чем когда-либо за долгое время, ее зеленые глаза сияли в темноте, как глаза какого-нибудь дикого животного. “Голосовое общение допускает обман”, - начала она. “Ты знаешь, я не хочу тебя обманывать”. Она проигнорировала его и продолжила. “Вокальная речь допускает дистанцию между коммуникантами, допускает ложь и увертки, а также сдержанность. Телепатия, с другой стороны, вскоре требует полного единения души и разума. Она не допускает никаких секретов, никакой лжи, никаких уверток. Оно вынуждает к самоотдаче и близости, которые, будучи однажды пережитыми, заставляют все другие отношения казаться глупыми и нежелательными по сравнению с ними ”. “Прекрасно!” - сказал он. “Заводите отношения, основанные на разделении душ. Я не против этого. Но будьте достаточно цивилизованны, чтобы проявить ко мне немного доброты, немного товарищества ”. “Это ты нецивилизованный”, - сказала она. “О?” “Тебе чертовски повезло, что ты принадлежишь к новому поколению людей, но ты отвергаешь свои силы и продолжаешь вести себя как примитив”. Ее голос был полон презрения. Потрясенный, он сказал: “Ты считаешь свои телепатические таланты благословением, а не проклятием?” “Конечно”. “Как же ты ошибаешься!” “Неужели?” “Разве ты не видишь, как твоя сила превратила тебя в беглеца, в преследуемое животное, как она лишила тебя достоинства, твоего душевного спокойствия, как она лишила тебя общества других людей?” Она отвернулась от него. Он сказал: “Если мы - новая порода людей, ступенька вверх по эволюционной шкале, почему наши способности проявляются в разные моменты жизни каждого из нас так внезапно, как по волшебству? Если нам суждено было стать новой породой, почему мы не родились с нашими способностями?” Она ничего не сказала. Он печально покачал головой, когда фургон покатился по длинному склону, и встряхнул их, как игральные кости в стаканчике. Когда они достигли подножия холма и оказались на более гостеприимной земле, он сказал: “Мы не какой-то новый вид, ничего такого гламурного, как это. Мы всего лишь испорченные существа, шутки Губителя, жалкая кучка... О, заткнись! она вела себя с особой жестокостью. Джаск потер виски, чтобы унять головную боль, которую она ему доставила, и не пытался начать другой разговор. На шестой день они припарковали фургон под рощей высоких деревьев, обильно покрытых желтыми листьями, уверенные, что его не увидит никто, скрывающийся на более высоких холмах, и искупались в прохладном, живительном ручье, который протекал в ста пятидесяти метрах ниже древней дороги. Тедеско, Чейни и Кира первыми спустились по каменной дорожке и вскоре скрылись из виду, оставив Джаска и Мелопину стоять на страже. Это было безоблачное дежурство; к ним не приближались никакие незнакомцы, ни злодейские, ни какие-либо другие, и они не приближались друг к другу. Тедеско и люди-волки отсутствовали почти час. Когда они вернулись, их шкуры блестели, были яркими, здоровыми и чистыми. Они смеялись, когда заступили на вахту и отослали Джаска и Мелопину прочь. Тропинка, ведущая вниз по насыпи из рощи, была проложена столетия назад вручную. Камни были подогнаны так плотно, что не требовался строительный раствор, и годы лишь незначительно повредили их узоры. Спустившись по лестнице, они вышли на мощеный выступ, который со стороны воды переходил в ручей. В нескольких сотнях метров вверх по ручью плотина заставила воду отступить на глубину трех-четырех метров, создав достаточно приятный бассейн. Между ним и Мелопиной было так мало общения, что, раздеваясь, Джаск не испытывал никакого смущения от того, что оказался обнаженным перед ней. На самом деле казалось, что ее там вообще не было. Он соорудил что-то вроде набедренной повязки из обрывков своего изодранного комбинезона, и это было все, что на нем было надето в ту летнюю жару; он был обнажен и вскоре оказался в воде. Он брел по воде посреди бассейна, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, что стало с девушкой, когда она внезапно вынырнула на поверхность, как рыба, наполовину вынырнула из воды, затем нырнула обратно, нырнув глубоко, оставляя за собой только пузырящуюся пену. Когда она снова вынырнула, то поплыла по поверхности к небольшой дамбе, перевернулась на спину и плавно вернулась, производя очень мало шума. “Ты очень хорошая пловчиха!” - крикнул он ей. Спасибо. Иногда мне кажется, что мои предки были рождены для воды и что у меня должен быть набор жабр. Она нырнула. Она поднялась ярким всплеском. Она переворачивалась в воде, плавая сначала на животе, затем на боку, на спине, с другой стороны, наконец снова возвращаясь на живот, повторяя эту процедуру снова и снова, так что казалась винтом невидимого корабля. “Красавица!” - воскликнул он, восхищенный ее резвостью. Она нырнула. Когда она вынырнула, она была перед ним, поливая его водой. Ее шейные перепонки отталкивали воду и все еще струились, как шелк, раздуваемый воздухом, что разительно контрастировало с ее промокшими черными волосами, которые свисали прямо с головы. “Это было дурными манерами”, - сказал он, забрызгивая ее руками. Она рассмеялась, повернулась и поплыла прочь, вынудив его броситься в погоню, позволив ему поймать ее, затем плеснула водой ему в лицо и отплыла за пределы досягаемости. Однажды, притворившись, что сдается, а затем бросившись за ней с еще большим рвением, он подхватил ее на руки и попытался притянуть к себе. Его руки скользнули по тяжелым грудям, по гладкой коже, а затем оторвались от нее. “Сюда!” - крикнула она. Он обернулся и увидел ее на другой стороне бассейна. “Скользкий угорь!” - позвал он. Он пошел за ней. Она нырнула и скрылась из виду. Мгновение спустя она схватила его за ноги и потянула под воду, но отпустила, когда он начал сопротивляться. Он вынырнул, отплевываясь, слушая ее восхищенный смех. “Ты заплатишь“, - сказал он. На этот раз он поймал ее легче, притянул к себе, пока ее твердые соски не уперлись в его грудь, а ее таз не прижался к его, их ноги вызывающе соприкоснулись под кристально чистой водой. Не осознавая, что он намеревался сделать это с самого начала, он наклонился и поцеловал ее, облизал ее губы и принял ее язык в ответ. Ее руки обвились вокруг него. Он уткнулся носом в ее шейные перепонки, вдохнул острый запах ее плоти, понимая, что она запятнана, что она дочь Разрушителя, но его это нисколько не волновало, по крайней мере, в тот момент. “Я хочу тебя", - сказал он. Его голос звучал так, словно принадлежал кому-то другому, хриплый и готовый сорваться. Он услышал, как с изумлением произнес: “Мне кажется, я люблю тебя, Мелли”. Расскажи мне еще раз, - попросила она. Внезапно все их короткие разговоры промелькнули в его голове. Бесчисленные часы, всего за шесть дней, в течение которых они были вместе, стали больше, чем часами, растянулись, пока не показались годами. На этот раз он сказал без всяких оговорок: “Я люблю тебя”. Ее рука скользнула ему между ног, обхватила его эрекцию. Она снова провела по нему пальцем, Джаск. Расскажи мне еще раз. “Я люблю тебя, Мелопина”. Снова! “Я люблю тебя!” Скажи мне своей силой. Не используй свой голос. Скажи мне еще раз. Он заколебался и… ... потерял ее. Она отпрянула от него, почувствовав его нежелание брать на себя обязательства, перевернулась на спину и поплыла прочь. На ступеньках она выбралась из воды и встала на мощеном патио, выжимая воду из волос. Ее соски были темно-синими, а лобковые заросли черными. Она была самым желанным созданием, которое он когда-либо видел. Он вышел во внутренний дворик и сказал: “Разве это ничего не значит ...? Я думал, ты тоже что—то почувствовала, что ты...” Она отбросила волосы назад. Ее шейные перепонки дрогнули, капельки воды заблестели, как крошечные ртутные шарики. Она сказала: "Я не могу отдать тебе свое тело, если ты не хочешь обладать и моим разумом. Я не смогла бы быть тебе наполовину женой”. “Мелопина, я—” Она схватила свою одежду и ушла. Спустившись по ступенькам, она оделась, оглянулась один раз и вернулась к роще и фургону, где ждали остальные. Глядя ей вслед, Джаск задавался вопросом, стало ли это эротическое приключение просто следствием ее игривого настроения и сильной любви к воде — или же оно было тщательно подстроено, чтобы сломить его последнюю защиту. Как ни странно, даже если они замышляли что-то против него, он не мог сердиться. То, что он сказал Мелопине, было правдой, и это было неожиданностью скорее для него самого, чем для нее: он любил ее. На самом деле он испытывал к ней такие сильные чувства, что потеря ее была похожа как на физическую, так и на духовную агонию. Он был влюблен в испорченное существо, дело рук Разрушителя. Если бы он взял ее, если бы он уступил ее требованиям полностью разделить их, его последние незапятнанные мысли оказались бы под ее влиянием. Он изменился бы. Он был бы потерян без надежды. И все же он не мог долго жить без нее. В любом случае, его положение стало в тысячу раз невыносимее, чем когда-либо. Он оделся и подошел к фургону. 19 Утром восьмого дня их совместной жизни, когда солнце поднялось над заснеженными горами и зияло на мир внизу, клочья ночного тумана все еще цеплялись за землю, они достигли юго-западного края Запустения, места под названием Бумерс Пасс. Они могли видеть свой путь к спасению из Диких Земель: старое мощеное дорожное полотно, теперь заросшее сорняками, камнями и огромным количеством чахлых деревьев, ведущее прямо через предгорья и, наконец, между огромными плитами из черного камня у подножия хребта Габриэль Фит, который возвышался так высоко, что последняя треть его была окутана толстыми белыми облаками. Мы отправимся в путь сразу после наступления темноты, по пути Тедеско. После этого краткого заявления он закрыл все свои мысли от Джаска Зинна. Для остальных утро быстро прошло в молчаливых разговорах. Для Джаска, однако, оно затянулось. После инцидента в бассейне позавчера все они избегали его еще усерднее, чем когда-либо. Он был уверен, что Мелопина рассказала им о случившемся. Ему было горько из-за ее быстрого языка, хотя он и понимал, что между эсперами не может быть секретов. Они припарковались под рощей огромных деревьев, ветви которых были так плотно переплетены, что сквозь них проходило очень мало солнечного света, нарушавшего лесную подстилку под ними. Тедеско нес первую вахту с полудня до двух часов. Чейни стоял на страже с двух до четырех, передав пост Джаску, который должен был заниматься этим еще два часа, прежде чем разбудить Киру. Все они привыкли спать днем и работать ночью, и в густой тени деревьев у них не было проблем с бессонницей. Джаск сидел на перевернутом бревне рядом со спящими, но лицом к открытой дороге, по которой они ехали и с которой они могли ожидать появления посетителей любого рода. Время от времени он оборачивался, чтобы изучить спящих, особенно Мелопину. Она лежала на боку, рядом с фургоном, прижав руки к груди, тихо дыша, ее сине-зеленые перепонки слегка подрагивали при каждом выдохе. Когда он начинал свой второй час дежурства, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее, и увидел — или подумал, что увидел, - что-то, висящее в воздухе над ней. “Мелли?” тихо спросил он. Никто не ответил. Он отвернулся от яркого солнца, видневшегося из-за деревьев, и пристально уставился в воздух прямо над ней. Через минуту его глаза привыкли, и он увидел, что ему не померещилось: паукообразное насекомое, размером почти со взрослую женщину, висело на блестящих серо-белых нитях, его уродливые черные ножки медленно двигались над девушкой. Из его выпуклого живота прямо к ее шее торчало темное, злобное жало, кончик которого находился не более чем в двадцати дюймах от ее нежной кожи. Джаск встал. Паук задрожал, но не ударил девушку, ожидая какого-то состояния атмосферы, которое мог понять только он. Джаск поднял винтовку и собирался выстрелить, затем медленно опустил ее, вспомнив, сколько выстрелов потребовалось, чтобы усмирить краба в той древней церкви. Если его выстрел не убьет насекомое мгновенно, оно может прыгнуть вперед и пронзить шею Мелопины. Он ушел, Мелли… Кто—? Проснись, но не двигайся, не открывай глаза и не издавай ни малейшего звука. Тогда понятнее: Джаск? Ты понимаешь, что я сказал? Да, но почему— Он объяснил ей ситуацию. Почему я не могу открыть глаза? Возможно, у него есть какой-то способ зарегистрировать это. Вы можете ускорить забастовку. И я боюсь, что вы невольно вскрикнете, когда взглянете на это. Это некрасиво. Что ты будешь делать? Убей его. Как? С моей силой экстрасенса. Теперь жди и не двигайся. Он сел на землю, потому что знал, что такое воздействие на его экстрасенсорику может сделать его физически слабым, и он не хотел упасть на середине работы. Он ощупывал пространство, ища нимб примитивного разума паука, нашел его, осторожно просочился в него, проводя мысленными пальцами по слизистой текстуре этих фрагментов мыслей и разрушенных энергетических импульсов. Он нашел сложные нервные узлы, которые регулировали его реакцию на страх, и надавил на них, пытаясь игнорировать ужасный ритм его темных желаний, которые гудели вокруг него, как поющие провода, готовые лопнуть. Паук задрожал на своих нитях, втянул жало обратно к черному брюху. Джаск не знал, означало ли это движение, что зверь просто взвел курок своего устройства, прежде чем разрядить его в шею девушки, или же его псионическая атака начала оказывать какой-то эффект. Он прижал руки к вискам и сильнее сосредоточился. Паук слегка приподнялся на своих нитях. Джаск накопил заряды ментальной силы и внезапно начал вливать их в центр страха в мозгу паука, один за другим, как раскаленные лезвия. Паук полностью убрал свое жало и начал медленно подниматься по нитям, не желая оставлять такой лакомый кусочек, как Мелопина, но вынужденный отступить силой, которую он не мог понять. Джаск удвоил усилия, его руки опустились по бокам, поскольку он потерял способность держать их выше. Паук прибавил скорость, направляясь к густым теням в ветвях деревьев. На полпути он зацепился за свои шелковистые провода, против своей воли высвободился и, извиваясь, упал. Двигайся, Мелли! Девушка откатилась в сторону. Паук приземлился, поднялся на лапы, все его черные лапки выпрямились, чтобы придать ему максимальную высоту, пасть в его кишечнике открывалась и закрывалась, капая густой слюной на то место, где лежала Мелопина. Страх ... ужас ... паника… Джаск работал над проектированием правильных шаблонов. Паук пошатнулся. Страх... смерти… ужас… Оно заметило Мелли и, набравшись последних сил, попятилось назад и понеслось к ней, не издавая при этом ни звука, но заставляя листья под его ногами тихо шуршать. Она закричала. Джаск вскочил, изливая все свои резервы силы, его разум побелел, опустошенный потоком экстрасенсорики. Паук поднялся над девочкой на четырех из своих восьми ног, его пасть открывалась и закрывалась, открывалась и закрывалась, когда он готовился упасть на нее и— Оно вспыхнуло пламенем! Вместо того, чтобы упасть вперед, существо откатилось назад, вопя в предсмертной агонии, множество ног выбивали искры, темнота под деревьями была освещена им, воздух пропитан запахом горящей плоти. Оно прокатилось половину пути по лесу, прежде чем остановилось, а затем стало очень тихо. Пламя погасло, не оставив ничего, кроме дымящегося остова, в треть больше, чем это существо было при жизни. Я это сделал? ошеломленно спросил Джаск. Нет, сказала Мелопина. Я так и сделала. Я не знал, что ты можешь убивать вот так, поджигая вещи. И я не знал, что ты можешь убивать своей силой. Как ты влиял на это? Я не мог сказать. Точно так же я убил людей, которые заточили меня в моем анклаве — я напугал его до смерти. Девушка присоединилась к нему в нескольких метрах от обугленного трупа, заглядывая в почерневший рот, который все еще открывался и закрывался после смерти по всей ширине его кишечника. Другие эсперы были разбужены криками паука, и теперь они стояли позади Джаска и девушки. Это убило бы меня, если бы ты не увидел этого вовремя, - сказала она. У него возникло четкое, краткое представление о том, что это сделало бы с ней, и мысль о том, что Мелопина умерла навсегда, сильно ударила его, как удар в грудь. Он отвернулся от них, сделал, пошатываясь, несколько шагов в сторону от трупа насекомого, и его вырвало своим обедом. Она спросила, с тобой все в порядке? Он пока не мог говорить. Она спросила: “Джаск? С тобой все в порядке?” Через несколько мгновений он пришел в себя, и ему уже не нужно было возвращаться к речи. Я хочу, чтобы с этого момента ты следовал за мной по пятам. Я начинаю уставать от того, что мне не с кем поговорить. Она выбрала путь и ко мне тоже. 20 Они использовали отрезы ткани, сухую траву и крепкие ветки, чтобы изготовить несколько ручных факелов, которые зажгли и держали высоко над головой, осматривая плотно переплетенные ветви и листья, которыми они были покрыты. Сначала наверху все было тихо. Но когда дым от факелов поднялся и просочился сквозь щели в потолке, другие пауки пришли в движение, пробираясь по ветвям, видимые то тут, то там, когда они торопливо пробирались сквозь просветы в листве. Их, должно быть, пара дюжин, предположил Чейни. - И некоторые из них крупнее того, которого мы убили, - ответил Джаск. Самобичевание Тедеско было совершенно очевидно, даже без интонации его голоса: в последнее время я становлюсь неаккуратным. Мы все упустили из виду такую возможность, предположила Кира. Но я провел в Диких Землях гораздо больше дней, чем ты, настаивал громила, фыркая своим тупым носом и тихо ворча на себя. Я должен был проверить, нет ли чего-нибудь подобного. Но я был слишком обеспокоен Джаском — увидит ли он наконец свет. Похоже, я беспокоился не о тех вещах. Пауки танцевали вокруг, шелестя листьями над ними. Мы все виноваты, настаивал Джаск. И когда Тедеско все еще не мог понять этого таким образом, он сказал: "Прямо сейчас, мой волосатый друг, ты забываешь то, что пытался вдолбить мне в голову несколько дней. Да? Джаск, как эсперы, мы полностью открылись друг другу; мы стали, по сути, гештальтом, единым организмом, части которого сохраняют свою индивидуальность, но чья сумма, несомненно, превосходит и более желанна, чем любая из его частей. Поэтому наши триумфы должны быть общими для всех, а ответственность за наши неудачи несут все. Пару часов назад, патед Тедеско, ты был неверующим. Он ухмылялся, и в его телепатическом тоне чувствовался юмор. Теперь ты излагаешь мне мою собственную философию, как будто сам ее создал. Сам Ухмыляясь, Джаск сказал: "Это легко далось вам, всем вам. Мне это далось очень тяжело, но теперь, когда у меня это есть, я, вероятно, понимаю его последствия лучше, чем кто-либо из вас". Возможно, путь Тедеско был пройден. И вы правы: в этом виноваты все, не только я. А теперь давайте убираться отсюда, пока еще какие-нибудь из этих чертовых тварей не спустились сюда, чтобы вынюхивать. Они сняли лагерь раньше запланированного срока. 21 За несколько часов, оставшихся до наступления полной темноты, и до того, как они были готовы начать свой путь через перевал Бумер, Мелопина научила Джаска трюку мысленного самовозгорания. Это был достаточно простой процесс, после того как она тщательно проинструктировала его. Ему нужно было только переключить свое экстрасенсорное восприятие на невербальный уровень, на узкий луч интенсивной силы, затем сконцентрироваться на образах пламени до тех пор, пока сила не будет жестко ограничена этой концепцией пожара, и он не сможет выпустить ее в виде одного смертоносного огненного шара. Мелопина могла инициировать огненную атаку за три-четыре секунды. Джаску требовалось полминуты, но он знал, что в конечном итоге сократит это время до более эффективного выстрела. И ты уже научил других, как это делать? он продолжил. ДА. Когда? Когда вы спали или когда были на страже. Он не смог скрыть хотя бы тени жалости к себе в своем тоне, когда спросил: "Патх, почему ты счел необходимым скрывать это от меня?" Ты еще не был одним из нас, сказала она. И что теперь со мной? Теперь это так. 22 В цыганском фургоне Тедеско и Джаск сидели за маленьким столиком, на котором горел старинный масляный фонарь. Танцующие тени весело прыгали по стенам позади них. Мятное масло источало приятный аромат, который пропитал каждый уголок комнаты на колесиках. Тедеско достал из рюкзака две книги и положил их на стол. Он посмотрел на Джаска и сказал: "Продолжай". Открой их. Его пальцы дрожали. Джаск положил перед собой первую книгу и перелистал страницы. Он видел фотографии чужой местности, снимки Земли, сделанные с Луны, снимки других лун, сделанные из других миров, глянцевые изображения космических кораблей, взрывающихся с лица Земли или безмятежно плывущих в пустоте космоса. Тедеско прибавил огонь в фонаре. И в другой книге тоже. Джаск открыл его. Он видел города, которые, как он сразу понял, не были домами людей, видел звездолеты настолько необычной конструкции, что было ясно, что они были построены для обитания форм жизни, радикально отличающихся от человеческих, хотя, очевидно, столь же разумных. Наконец-то он увидел фотографии существ со звезд, более чуждых, чем могла бы быть любая человеческая мутация, настолько принципиально отличающихся от человечества, что различия между Чистыми и испорченными казались незначительными. Почему ты не показал мне это сразу? он спросил. Я должен был быть уверен в тебе до этого. Клянусь, подобные зрелища убедили бы меня! Они убедили бы вас лишь на время. Нет. Мне пришлось бы смириться с реальностью гораздо раньше. Путь Тедеско: пока вы не отвергли свое Чистое наследие, не боролись и не выиграли свою собственную моральную битву, на вас вообще нельзя было положиться. Он притушил пламя в фонаре. Постепенно ваше чувство духовной вины заставило бы вас пересмотреть фотографии. Поскольку тогда вы не хотели верить в такие вещи, вы бы нашли причины отвергнуть их. Вы бы подумали о способах идентифицировать их как подделки. Но вы могли бы отговорить меня от такой реакции, если бы я действительно воспользовался ею. Мог ли я? Путь Тедеско. Я не знаю. В то время я хотел верить в Присутствие Черных, в легенды и в эти фотографии. Но у меня были свои сомнения. Казалось, ты никогда этого не делал! Но я сделал это. И если бы ты играл сомневающегося Фому, постоянно отвергающего достоверность этих фотографий, я не знаю, смог бы я продолжать все это время. Джаск в последний раз взглянул на фотографии, закрыл книги, отдал их громиле, который засунул их обратно в рюкзак. Я стольким тебе обязан, - мягко произнес он. Мы в долгу друг перед другом. Ты ухаживал за мной, когда я был болен, уговаривал меня продолжать, когда я бы сдался. И ты дал мне занятие для ума. В ярости от твоей чистой глупости у меня было меньше времени сомневаться в цели путешествия. Джаск выключил свет. Нам лучше отправиться на перевал Бумер. Да, синяки прошли свой путь. Через неделю мы должны добраться до Черного стекла. Как ты думаешь, Присутствие ждет тебя там? Если нет, то у нас есть еще две карты, которые можно использовать. 23 Тедеско и Кира шли впереди цыганского фургона, в то время как Чейни сидел на месте кучера и подгонял лошадь как похлопываниями поводьев, так и мягкими псионическими образами возможной награды за ее усилия. Джаск и Мелопина шли слева от фургона, по краю осыпающегося дорожного полотна, держась за руки и время от времени переговариваясь телепатически. Над ними призрачно поблескивал в лунном свете заснеженный хребет Габриэль Фит, в пятидесяти километрах над ними, когда они въехали в устье перевала Бумер. Джаск комментировал их красоту, когда по ним открыла огонь первая силовая винтовка. Энергетический разряд поразил лошадь и убил ее мгновенно. Pures! Фургон развернулся, едва не задев Джаска и Мелопину. Они нырнули с разбитого бетона и камня. Фургон проехал задом вниз по крутому склону сотню метров, прежде чем Чейни удалось нажать на ручной тормоз. Мертвая лошадь, упавшая в упряжи, оставила за собой след темной крови, указывающий путь, по которому они ехали. Джаск прислонился к бордюрному камню на краю дороги и рискнул взглянуть на склон холма. Он мог видеть трех Чистокровных, стоящих в центре дороги, стоявших на коленях с винтовками, приставленными к их худым плечам. Тедеско бежал к обочине дороги, ведя Киру впереди себя. Чистокровные выстрелили. Заряд энергии либо прошел так близко от зверя, что опалил его, либо действительно попал, потому что он завизжал, как вслух, так и телепатически, отпрыгивая в безопасное место в густых зарослях на краю шоссе. Еще один энергетический разряд ударил в фургон. Машина разлетелась на сотню тлеющих осколков. Джаск надеялся, что Чейни был далеко от него, когда это случилось. Это убить или быть убитым, Мелопина. Мгновение спустя один из Чистокровных был охвачен пламенем, бросил винтовку и, крича, вслепую побежал по дороге, размахивая руками. Через десяток метров он упал замертво. Вспыхнуло второе Чистое пламя. Впереди, из листвы по обе стороны дороги и с нагромождения валунов на краю самого перевала Бумер, по эсперам открыли огонь из энергетического оружия. Бордюрная стена рядом с Джаском и Мелопиной разлетелась на кипящие осколки. Третий Чистый, который был последним человеком, оставшимся на открытой дороге, повернулся, чтобы бежать под укрытие скальных образований наверху, но прошел всего пятьдесят метров, прежде чем магический огонь опалил его. Он упал и покатился по дороге мимо Джаска и Мелопины, уже не человек, а тлеющий уголек. Пройденный Тедеско путь, Мы разглядываем еще почти дюжину. Этот фургон был делом рук моего отца, Кира Патед. Эти ублюдки заплатят за это. Они никогда не считались с характером Киры! — смеется, Чейни. Тедеско, в тебя попали? — обеспокоенный, Джаск. Опаленный. Самое страшное - это вонь дымящегося меха! — Кира. Я вижу еще одну, Мелопину. Секунду спустя чистокровная, которая поднялась на скалы, чтобы посмотреть, что могут делать эсперы, была превращена в пепел. К нам только что присоединился Чейни — Тедеско. У тебя идет кровь! — испугалась, Кира. Несколько осколков от фургона, ничего серьезного — Чейни. Дай мне посмотреть! — Кира. Женщина, Чейни, у нас есть более насущные проблемы, чем лечение порезов и царапин. Он прав, путь Тедеско. Если эти Чистокровные останутся скрытыми в скалах, мы не сможем легко добраться до них нашими огненными шарами. Мы должны подобраться ближе и заставить их разоблачиться. Он на мгновение задумался, их лучший стратег, и сказал: "Патед, я проберусь к перевалу с этой стороны, а Чейни и Кира подождут здесь. Джаск, ты работаешь на дороге с той стороны, пока Мелопина прикрывает твою спину. Достаточно хорошо. У тебя есть с собой силовая винтовка? — Tedesco. Да, но— Используй это первым. Они знают, что огненные шары - это наше оружие. Если они увидят, как их убивают их же оружием, мы посеем небольшую путаницу. Я понимаю. Тогда давайте пошевелимся. Мелопина схватила его, когда он двинулся вперед, в густой кустарник, и крепко поцеловала. Ни один из них не сказал и не отправил никакого последнего предупреждения быть осторожным. Джаск сначала отошел подальше от дороги, затем медленно повернул назад, приближаясь к вершине холма, почти бесшумно ступая босыми ногами. Маленькие животные, напуганные его скрытным продвижением, бросились прочь по заросшим ежевикой туннелям. Это не пугало его, потому что теперь они находились на краю цивилизованных земель и больше не были в Запустении долины Чен, где больше всего можно было ожидать монстров того или иного вида. Заросли кустарника, низкорослые саранчовые деревья и ежевика уступили место довольно крупным соснам, которые росли густо и закрывали большую часть лунного света. Джаск двигался по ним осторожнее, чем когда-либо, скользя от ствола к стволу, давая своим глазам время привыкнуть к изменению освещения. Он прошел, наверное, метров двести вглубь сосновой рощи, когда услышал голоса: Чистые. Что-то здесь было, что он излучал. Pures? — Tedesco. Я вижу их сейчас, троих из них, стоящих у обочины дороги и ожидающих, что что-то произойдет. Достань их, путь Тедеско. Я здесь пока ничего не видел. Будь осторожен — Мелопина. Он пополз вперед, все еще используя стволы деревьев в качестве укрытия, пока не оказался всего в нескольких длинных шагах от Чистокровных. Каждый, как он увидел, был вооружен силовым ружьем, и каждый был чрезвычайно взволнован. Все они вглядывались сквозь ягодный куст на пустынную дорогу. Очевидно, им и в голову не приходило, что эсперы могут подкрасться к ним сзади и застать врасплох. Их непонимание заставило Джаска осознать, какую медвежью услугу оказывает Чистый образ жизни тем, кто его принимает; он порождает невежество, наивность и ужасающую уязвимость. Джаск опустился на одно колено, поднял энергетическую винтовку и прицелился в ближайшего Чистокровного. Держа палец на спусковом крючке, он заколебался. В конце концов, это были люди, которых он когда-то называл своими братьями. Их кровные узы были разорваны из—за его генетических ошибок - и все же все эти годы общих идеалов, общего наследия, общих сомнений и надежд не могли быть так легко стерты. Он убил в анклаве, чтобы сбежать. Это, несомненно, было убийство. Но это было от отчаяния, в то время, когда он до ужаса боялся смерти. Теперь он знал, насколько он превосходит их, знал, что в любом соревновании эти слабаки могут только проиграть. Противостоять им вот так и уничтожить их казалось крайне несправедливым. Внезапно, однако, один из солдат заметил его краем глаза и, отплевываясь от неожиданности, развернулся, чтобы поднять свою собственную винтовку. Джаск убил его. Один из солдат закричал и выстрелил. Болт не попал в Джаска. Он сам выстрелил еще дважды и закончил битву почти до того, как она началась. Его превосходная мускулатура и улучшенная реакция не шли ни в какое сравнение с этими мягкими, избалованными мужчинами. Это вызвало у них переполох на перевале! — Тедеско, посмеиваясь. С тобой все в порядке? — Мелопина. Прекрасно. Ты понял все три? — Чейни. Конечно, Джаск пошел по пути. Он прошел мимо трупов и, не глядя на них, пополз дальше вверх по склону холма, пока не выбрался из-за деревьев и не вошел в нагромождение камней, где ждали другие солдаты… 24 Вскоре после полуночи, когда облака закрыли рябоватый лик луны, а снежные шапки хребта Габриэль Фит потускнели, пятеро эсперов прошли через перевал Бумер, неся на спинах свои припасы. Им больше не противостоял никто из Чистокровных Анклава Потест-Амон, поскольку никто из этого патруля не выжил за предыдущий час. Они прошли мимо безмолвных, скрюченных тел, не взглянув на них, спустились по шоссе Килликоне в цивилизованный регион, известный как Равнины Хаммерау. Интересно, не переоценили ли мы себя, обратился Джаск к остальным. Каким образом? — Кира, демонстрируя ряды клыков в любопытной улыбке. Я задаюсь вопросом, действительно ли мы - новая порода мужчин, превосходящая всех мужчин, которые были до нас. Становясь свидетелем смерти, любой человек начинает сомневаться в себе, заключил Тедеско. Джаск Патхед, если мы действительно новая порода, превосходящая, особенная — почему мы должны убивать? Убийство - это примитивное искусство. Убийство - это спорт примитивных людей, согласился Тедеско. Но это еще одна причина, по которой мы должны защищать себя от них — любыми необходимыми средствами. Нас так мало, что мы не можем позволить себе потерять ни одного члена нашего сообщества. Джаск не был удовлетворен. Если убийство — инструмент примитивного человека - и если эти чистокровные, эти не-эсперы, более примитивны, чем мы, — почему мы доказали свое превосходство как убийцы? У нас было оружие получше", - объяснил Тедеско. Мы были более примитивными? Все, что мы сделали, это выжили, путь Тедеско. Это первый закон эволюции: новая порода процветает за счет старой — в противном случае раса загнана в угол и никогда не меняется. Все равно, Джаск патхед, я надеюсь, нам больше не придется убивать людей. Животные, дикие звери — это другое. Но больше никаких людей. С каждым таким убийством мы принижаем себя. Патед Чейни, есть еще одна вещь, которую я считаю признаком примитивных культур, помимо их готовности убивать по другим причинам, помимо выживания. Что это? — Jask. Путь Чейни, Они кишат проклятыми моралистами! Тедеско громко рассмеялся, а Мелопина хихикнула рядом с Джаском. Мой муж - философ! — Кира. Чейни патхед, я серьезно. Цивилизованные люди должны уметь чувствовать разницу между правильным и неправильным поступком, должны знать, что такое зло и что такое добро. Он не должен требовать, чтобы моралисты, назначенные самим собой или группой, указывали ему, что он должен делать, а чего не должен. Всю свою жизнь я был сыт по горло проповедниками, людьми маленького роста и жажды власти, пиявками, которые питаются чувством вины других людей. Согласен! — Tedesco. Джаск вздохнул. Я могу понять намек, особенно когда он подается с такой силой. Мы убивали, потому что должны были. Потому что они вынудили нас к этому — Чейни. Ты бы предпочел, чтобы тебя убили самого? — Кира Джаску. Нет. Или видели, как умерла Мелопина? — Снова Кира. Нет! Как видите, Чейни пришел к выводу, что мораль всегда относительна — за исключением примитивных. Они отдыхали только дважды за долгую ночь, путешествуя пешком по шоссе Килликоне, пока не оказались всего в пяти километрах от зараженной деревни Драгонтак на берегах широкого, быстротекущего Волоса Сента. Здесь они сошли с дороги и по ряду гладких камней пересекли реку в самом широком месте, где вода была самой мелкой. На дальней стороне они двинулись на юго-запад через равнины Хаммерау, к следующему участку Диких Земель, известному как Дымовое Логово. Поскольку единственный поблизости патруль Чистокровных был уничтожен, и поскольку они больше не находились в опасных Диких землях, они прошли те долгие ночные часы без приключений и вскоре после рассвета разбили лагерь в нескольких удобных известняковых пещерах в двадцати километрах от города Дарби-Харбор и анклава чистокровных Маджестик Эппл. Тедеско заступил на первую вахту, пока остальные стелили свои постели. Джаск и Мелопина решили спать под одним одеялом, дальше по туннелю от Чейни и Киры, где они могли быть одни. Они долго обнимали друг друга, целуясь, покусывая, поглаживая. Когда они раздевали друг друга нетерпеливыми руками, они оба были охвачены лихорадочным желанием. Под мягким одеялом она легла на спину, поднимая и раздвигая ноги, когда Джаск нашел ее и вошел в нее. Они катались и метались, занимаясь любовью; они "прокладывали свой путь счастья взад и вперед", позволяли друг другу проникнуть в свои нервные системы, чтобы ощутить половой акт с противоположной точки зрения, двигаясь, двигаясь, переходя в несколько долгих взрывов ощущений, а затем, ближе к вечеру, в короткий сон. Позже, когда они снова соединились, он прошептал: "Я люблю тебя. Она прошла тот же путь. Ты и я. Она выбрала Нас. Мы всегда были вдвоем. Нас пятеро! она повернулась к нему спиной. Он был уверен, что ее проекция была дополнена другими разумами — точнее, тремя другими разумами — но его не волновало это вторжение. У экстрасенса, возможно, никогда не было полной приватности — но, будучи экстрасенсом, он больше не нуждался в ней. Мелопина и Джаск мало спали в тот день, но были готовы снова отправиться в путь с наступлением темноты. Чейни, Кира и Тедеско также были в очень хорошем настроении. Триумфы были общими. Через три недели после того, как они вступили на Равнины Хаммерау, они снова покинули их, спустившись в сектор Диких земель, известный как Дымовое логово, а в прошлые века - как Шары сатаны, Каменный котел и Котел Призраков. Округлые камни под ногами были гладкими, влажными и ненадежными. Они добрались до дна Дымного Логова без жертв, однако их дыхание сбивалось в этой влажной атмосфере. Здесь не было никакой растительной жизни. Здесь не бродили животные. По крайней мере, они никого не могли видеть. Здесь воздух был неподвижным, затхлым. Все, что двигалось, кроме эсперов, был густой туман, который был повсюду. Он тяжело стелился по земле, становясь все тоньше по мере подъема, но все еще заслонял звезды и превращал солнце в размытое пятно. Они спали под одеялом из тумана. Они шли сквозь завесу тумана. Они вдыхали и выдыхали это, ели со своей едой, занимались любовью, прижимая это к себе и между собой. Земля в Smoke Den представляла собой беспорядочное нагромождение камней невероятных форм и фактур. Они придумали игру на распознавание изображений, представленных некоторыми камнями: здесь лошадь, вставшая на дыбы, там голова человека, справа космический корабль, поднимающийся в столбе дыма, слева крылатый человек, готовый к полету. Это был первый раз за все время их путешествия, когда они смогли расслабиться — их не преследовали ни Чистые, ни испорченные, ни звери — и они были в отличном настроении, когда в двух неделях пути от равнин Хаммерау они перевалили через каменистый подъем и посмотрели вниз на черную равнину без тумана, которая так долго была их целью. Поле из черного стекла было четырех километров в диаметре, такое блестящее, как будто его старательно полировали каждый день, окруженное камнями, но внутри него не было ни одного, словно огромная танцплощадка, разбросанная неизвестно где. “Кратеры”, упомянутые на карте Тедеско, на самом деле были разломами в стекле. Казалось, что, когда стеклянный бассейн затвердевал после того, какая катастрофа его вызвала, пузырьки газа поднимались на поверхность непрерывными потоками, образуя туннели и неровные отверстия. Я не вижу ничего похожего на космический корабль. Он кажется безжизненным, как кладбище — Чейни. Ты, должно быть, знаешь о кладбищах, Кира 'патхед. Чейни по-волчьи ухмыльнулся. Раньше я был расхитителем могил. Не совсем, Мелопина прошептала, дрожа. Да, действительно. Иногда бродячий музыкант натыкается на город оловянных ушей и не зарабатывает себе на хлеб насущный. Когда это случается, он либо использует свой ум, либо умирает с голоду. Я никогда не голодал — по крайней мере, до тех пор, пока поблизости было кладбище и местная церковь воскресителей. Те, кто верит, что настоящий труп оживлен и снова может жить, предстанут перед Судом? Спросил Тедеско. То же самое проделал Чейни. Они хоронят своих умерших с вещами — часто драгоценностями, серебром и дорогими изделиями из кожи. Я купил много еды на деньги, вырученные от ограблений могил, и если воскресители правы и некоторые из моих жертв снова оживают, не имея личного богатства, которое помогло бы им выжить, я верю, что их бог позаботится о том, чтобы они получили надлежащую компенсацию за свои несчастья. Что ж, тропа Тедеско, там нет могил, которые можно ограбить. Но там можно найти целое состояние, если окажется, что это место Присутствия. Они целый день обыскивали туннели, неся ручные факелы, шагая по коридорам с гладким полом, их теневые образы отражались в ониксовых стенах, искаженные и зловещие в дублировании. Мягкий, прохладный ветерок постоянно гулял по подземным коридорам, хотя им так и не удалось найти его источник. Движущийся воздух издавал глухой свистящий звук в полированных каналах, жуткий стон, который вызывал у Джаска мурашки по коже и заставлял его оглядываться в поисках какого-нибудь преследующего зверя. Я не верю, что это то место, куда Тедеско наконец-то добрался. Если Присутствие когда-либо и находилось здесь, оно ушло давным-давно. Возможно, это мертвый Чейни. Ты говоришь как Джаск. Я не хотел сказать, что мы остановимся здесь, Чейни. В любом случае, мы были бы дураками, если бы не продолжили. Джаск, Весь день я ощущал присутствие ... чего—то. Я не могу четко сказать, чего. Но на самом краю моего экстрасенсорного восприятия я ощущаю какую-то психическую силу. Я тоже, я думаю, прошел путь Мелопины. Присутствие? — Tedesco. Я уверен, что Джаску это не удалось. Это скорее какофония, дикий шум, чем упорядоченное сознание. Я этого не чувствую — Чейни. Ни я — Кира. Я тоже пустой — Тедеско. Джаск покачал головой. Воображение — возможно. Но той ночью, когда они разбили лагерь на краю поля из черного стекла, он не мог уснуть, уверенный, что сила / существо / сущность, которую он почувствовал, нависла над ними, наблюдая за ними или взывая о признании через пропасть, широкую, как все Времена. Утром они изучили карты, наметили курс к Леднику Света и снова отправились в путь. Джаск не мог сказать, было ли невидимое существо все еще с ним, хотя он был уверен, что это так. 25 Наблюдатель видит сны об утраченной дружбе, ушедших временах, давно забытых товариществах. Ему снится дом, выводковые норы материнского мира, пчелы для оплодотворения и ульи, в которых он провел тысячелетия, пережил миллион мгновений экстаза. Оно мечтает о морях с живой водой, о небе с тремя солнцами. Оно мечтает прикасаться и быть прикасаемым… Это будоражит. Оно питает. Щекотка, которую он ощущал в течение нескольких дней, усилилась, это прием определенных психических энергий, эманация которых является главной причиной пребывания Наблюдателя здесь в первую очередь. Щекотка недостаточно сильна, чтобы разбудить его. Но вскоре он будет раздражен и поднимется… Второе путешествие: Ледник света 26 Мерка Шенли ухитрилась оказаться в общественном месте — сидела в сенсорной гостиной анклава и смотрела довоенный эмоциональный фильм, - когда было сделано официальное объявление. Звук, запах и тактильные ощущения исчезли. Зрители заворчали и вопросительно посмотрели на тех, кто сидел под сенсо-шлемами по обе стороны. Движущиеся цвета на экране, ставшие бесформенными, стали еще ярче, потеряли всякое психологическое сходство с эмоциями фильма, медленно тускнели, пока экран не стал белым, пустым. Мгновение спустя система громкой связи анклава была подключена к средствам вещания гостиной, и звук достиг каждого Чистого в крепости, где бы он ни находился и что бы ни делал. Зрители притихли. Квадратное, трезвое лицо Китсона Хелгера, промоутера новостей анклава, мелькнуло на экране в передней части гостиной. У него были темные круги под глазами, а губы были бледными и дрожали. Он сказал: “Чуть больше часа назад наш генерал срочно позвонил доктору Данфри, приказав ему прибыть в Военную каюту. По прибытии доктор Данфри обнаружил, что наш генерал испытывает серию сильных учащений сердцебиения. Несмотря на все, что доктор Данфри мог сделать, наш генерал скончался пятнадцать минут назад. Пока Комитет по руководству не выберет замену, Анклав Прикнесс-Бей останется без путеводной звезды. Во всех часовнях анклава проводятся траурные службы.” Трезвое лицо испарилось. Мерка Шенли, надев маску скорби, пробежала по проходу гостиной и толкнула выходную дверь. Чистокровные в гостиной смотрели, как она уходит. В анклаве Прикнесс-Бей не было никого, кто не знал бы, что она была подругой генерала более трех месяцев, дольше, чем любая женщина до нее. В коридорах она встретила других Чистокровных, которые попытались остановить ее и выразить свои соболезнования. Она протиснулась мимо них, изо всех сил стараясь сохранить убитое горем выражение лица, стараясь не расколоться перед ними. Она вошла в лифт, упала, попала под луч, быстро поплыла вверх, пока не назвала номер нужного этажа. Лифт доставил ее. Она вышла и поспешила по главному залу правительственного уровня в сторону Военных апартаментов. Дверь открылась по ее команде и закрылась за ней. Она прошла через фойе, через главную гостиную, через библиотеку и в главную спальню. “Так далеко?” - спросила она. Доктор Токел Данфри поднял глаза, кивнул и снова повернулся к трупу на кровати. “Вас видели?” “Последние два часа”, - подтвердила она. “Я сообщил новость Хеглеру и видел, что он передал ее правильно. Теперь от тебя зависит, Мерка, уберечь отсюда сброд”. “Сойдет”, - сказала она. Она взглянула на кровать и увидела зияющую рану на шее мертвого генерала, кровь залила все белое постельное белье. Она тщательно вымыла руки три часа назад, сразу после того, как убила его. Тем не менее, она смотрела на свои бледные пальцы, на прозрачные ногти, как будто на них была какая-то малиновая зараза, которая могла ее выдать. Входная дверь в номер сообщала о присутствии нескольких правительственных чиновников. “Не впускайте их сюда!” - сказал доктор Данфри. Он был занят своими хирургическими инструментами, разрезая тело на одноразовые куски. Она кивнула, вышла из спальни и закрыла дверь. “Впусти их”, - сказала она дежурному по номеру, когда добралась до главного холла. Он подчинился, широко распахнув дверь. Вошли четверо мужчин, один ростом почти с генерала, остальные трое были несколько ниже самой Мерки Шанли. Самым высоким был обер Исуан, председатель Комитета по руководству. Он был суровым человеком, не только благочестивым в своей преданности Госпоже Природе, но и фанатично ревностным. Он соблюдал праздничные дни и посты, как немногие другие чистокровные анклава. Она полагала, что за это им следует восхищаться. Обер Исуан сказал: “Я хочу увидеть тело нашего генерала”. Он сказал это не из подозрительности, а из глубокой эмоциональной привязанности к мертвецу. Они были в некотором роде друзьями. “Доктор с ним — с этим”, - сказала она. “Он проводит немедленное вскрытие”. Ишан выглядел удивленным. “Здесь - не в медицинских лабораториях?” “Он думает, что в кончине генерала было что-то явно странное, возможно, какая-то бактериальная инфекция. Если анклав был заражен одним из микроорганизмов Разрушителя, лучше всего, чтобы мы узнали об этом как можно скорее. Проведение вскрытия здесь также избавляет от необходимости перемещать труп по другим, возможно, незагрязненным секциям крепости. ” “Конечно”, - сказал Ишван. “Вы взяли на себя смелость дать доктору разрешение на операцию?” “Да”, - сказала она. “Очень хорошо”, - сказал Ишван. “Вы демонстрируете определенную уравновешенность, быстроту реакции, которая достойна восхищения”. Мерка мысленно вздохнула. Обер Исуан был единственным из этих четырех мужчин, кто не дал ей клятвы верности, последним членом Комитета по руководству, у которого была хоть капля честности. Теперь, когда он был умиротворен и, в какой-то степени, загнан в угол, ее шансы занять освободившееся место у власти значительно возросли. Угроза чумы была лучшей частью плана. Прошло всего десять лет с тех пор, как пятьсот человек умерли от какой-то так и не диагностированной вспышки болезни. Обер Исуан потерял сына в той катастрофе. Остальные трое столпились впереди, задавая заранее подготовленные вопросы, на которые она давала заранее подготовленные ответы. Время от времени обер Исуан наклонялся вперед со своего места, сложив перед собой костлявые руки, с напряженным взглядом темных глаз, чтобы задать свой собственный вопрос. На эти вопросы никогда не было трудно ответить, и, действительно, это были те вопросы, которые они от него ожидали. Вот уже несколько недель его коллеги ненавязчиво информировали его о способностях Мерки Шанли, ее интеллекте и приверженности идеалам Леди Природы. Оставалось надеяться, что все эти тщательно продуманные похвалы в ее адрес, наряду с заданными вопросами, которые сейчас задавали ей другие мужчины, натолкнут обер Ишан на мысль предложить ее имя на должность генерала. Хотя большинство голосов комитета из семи человек было необходимо, чтобы выдвинуть обычного гражданина на должность генерала, Обер Исуан был единственным членом комитета, который мог предложить имена для возможного избрания. Его нужно заставить сделать ей предложение. Если он этого не сделал, он должен быть устранен. Теперь не может быть никаких половинчатых мер. Через час доктор Токел Данфри вошел в главную гостиную и какое-то время мрачно смотрел на них. Затем своим глубоким и авторитетным голосом он сказал: “Я вскрыл труп генерала и по собственной инициативе отправил его в мусоросжигательную печь через мусоропровод в спальне хозяина. Я подвергла себя звуковой чистке в ванной генерала и ввела себе огромную дозу антибиотиков. Его комната будет опечатана на тридцать дней и добросовестно стерилизована ”. “Ты что-то нашел!” Обер Исуан ахнул, поднимаясь, его тонкие руки были сжаты в кулаки по бокам. “Я ничего не нашел", - сказал врач. “Похоже, это простой случай сердечной недостаточности по естественным причинам. Но всякий раз, когда человек, который казался здоровым один день, умирает на следующий, я предпочитаю принимать меры предосторожности. Я помню чуму десятилетней давности ”. “Как и все мы”, - сказал Исван. Он немного расслабился, но все еще был напряжен. Мерка сказала: “Я немедленно распоряжусь о новом помещении и подам заявку на гардероб. Мою старую одежду, конечно, нельзя забирать из этой комнаты. И я хочу внести предложение, которое, возможно, не входит в мою компетенцию. ” Она адресовала это замечание оберу Ишвану, который сказал: “Да?” “Новый генерал должен быть избран безотлагательно. Если что-то произойдет с этой угрозой чумы, существование Прикнесс-Бей вполне может зависеть от наличия решительного лидера ”. “Я согласен”, - сказал Ишван. “Я немедленно соберу комитет”. Имя Плино Гримвальдовайн было впервые предложено в качестве замены павшего лидера. Комитет по лидерству обоснованно отклонил его кандидатуру в ходе семи голосований. Затем Обер Исуан выразил веру в Кастигоне Пея, который когда-то возглавлял успешную кампанию против зараженных в те дни, когда анклав пользовался Природными очистителями, и который теперь был известен своей поэзией и мягкостью. Такой человек, в котором есть насилие и покой, должно быть, особенный. Комитет не согласился. Третий: Купер Хайн. Ему отказали. В качестве четвертого имени была предложена Мерка Шанли. Она быстро завоевала признание. Пока военный корпус находился на карантине, для нового генерала, первой женщины-лидера Прикнесс-Бей за восемьдесят шесть лет, были созданы подходящие временные помещения. Поскольку крепость была спроектирована так, чтобы обеспечить комфортным жильем пятьдесят тысяч человек, но сейчас в ней находилось менее пяти тысяч, не возникло никаких проблем с расчисткой и назначением роскошных апартаментов для нового генерала. К ночи Мерка Шенли сидела одна в своей спальне, торжествующая, отправив дюжину приказов своим приближенным, которые теперь должны быть вознаграждены за свою преданность. За три месяца, прошедшие с тех пор, как она стала любовницей покойного генерала, условия в анклаве не изменились. Довоенные запасы были израсходованы впустую, а после того, как они были израсходованы, не было создано никаких средств для выживания. Во время недавней экскурсии по трем сотням хранилищ под крепостью она увидела, что при нынешних темпах бездумного потребления их хватит еще только на десять лет. Она усердно трудилась, чтобы привлечь сочувствующих, и успешно совершила дерзкое убийство своего хозяина. Она заслужила право установить новый курс для народа, которым управляла. Но теперь она беспокоилась, что не протянет достаточно долго, чтобы произвести эти изменения. Всего три дня назад у нее начал проявляться рудиментарный телепатический талант. 27 Покинув окутанные туманом образования Дымного Логова и отправившись в цивилизованную страну под названием Январский разрез, пятеро эсперов вернулись к своей обычной рутине - путешествиям в темноте и сну днем. Ближайшим анклавом Чистых была крепость Джиньи, расположенная далеко на севере провинции, за морем Хадаспури, и никто из испорченного народа в этом регионе, похоже, не знал, что беглецы-эсперы могут пересекать их земли. Это должно было быть, с минимальными предосторожностями, мирное время для путешественников, время восстановить свои силы, чтобы противостоять более серьезным препятствиям впереди. Вместо этого они обнаружили, что с каждым днем становятся все более возбужденными, отчасти потому, что земля была выжженной и песчаной и едва ли пригодной для обитания человека, а отчасти потому, что их сон каждую ночь нарушался вторжением снов, которых они не понимали и которым у них не было объяснений. Джаску приснился сон первым, в первую ночь после того, как они покинули поле черного стекла. Его видения были наполнены местами, людьми и концепциями, которые были ему совершенно чужды. Снова и снова он просыпался, сидя прямо рядом с Мелопиной, крик застревал у него в горле. Он никогда не мог вспомнить, в чем причина его ужаса, хотя он был достаточно глубок, чтобы каждый раз заставлять его дрожать. Снова погружаясь в сон, он снова вспоминал сны, следовал за ними до предпоследнего момента неизведанного ужаса… Следующей ночью Мелопине тоже приснился сон, она хныкала во сне так громко, что разбудила Киру, которая пыталась, но безуспешно, успокоить ее. На третью ночь сны не обошли стороной никого. Утром, измученные, они сидели за скудным завтраком и обсуждали видение, которое они каким-то образом получили: огромный город, состоящий из живой ткани, пульсирующая масса нечеловеческой плоти, которая формировала себя в соответствии с потребностями миллионов живущих в нем, многорукий, но неподвижный гигант длиной в сто пятьдесят километров из конца в конец, содержащий пятьсот уровней жизненного пространства. Его улицы состояли из живых волокон, похожих на бескровные вены, которые соединяли многочисленные комнаты, амфитеатры, зрительные залы, магазины, школы, церкви, фабрики, развлекательные центры и частные дома. Оно росло там, где его граждане считали нужным расти, обеспечивало себя водой и электричеством за счет собственных метаболических процессов. Несмотря на отсутствие разума, оно содержало огромный мозг, размером с крепость анклава, который контролировал его высокоспециализированные функции. Могло ли существовать какое-либо подобное существо? Мелопина прошла путь. Я прочитал несколько довоенных книг, которые пережили холокост, сказал Тедеско. Но я никогда не встречал упоминания о живом городе. Он на мгновение задумался. Однако я знаю, что существует много других вещей, о которых я никогда не встречал упоминаний в этих книгах. Чейни патхед, мне кажется, что вопрос о существовании живого города не является нашей главной заботой. Что должно интересовать нас сейчас, так это то, почему мы все одновременно начали мечтать об этом. Они взвесили различные возможности и отвергли все из них. Они продолжили свой марш на север. Во время четвертого периода сна сны становились более интенсивными, более срочными, как будто они несли в себе какое-то послание, которое необходимо было понять. Однако никто не понял этого послания. Джаск забыл о невидимом существе, которое, как он был уверен, пыталось связаться с ними в кратерах из Черного Стекла. Его больше занимала нынешняя тайна снов, чем более древняя тайна безмолвного существа, которое могло быть, а могло и не быть плодом его воображения. Однако на шестой день он пришел к пониманию, что оба явления были частью одной и той же головоломки. Он очнулся от знакомого сна в тот момент, когда он каким—то образом превратился в кошмар, и он мгновенно распознал присутствие невидимого существа - отдаленную расплывчатость, напряженную силу, настойчивость, которой не было выхода. Он сказал остальным, что, по его ощущениям, в кратерах к ним приближалось какое-то невидимое существо и что оно последовало за ними. Сны были его единственными успешными попытками установить контакт. Черное присутствие? Путь Тедеско. Как я уже говорил, это существо не кажется разумным в том смысле, в каком должно быть Присутствие. Ему не хватает порядка, координации. Если бы это было Черное Присутствие, оно могло бы легко связаться с нами благодаря своим превосходным экстрасенсорным способностям. Но у него должен быть какой-то телепатический талант! Кира стала свидетельницей этих ужасных снов. Она заскрежетала своими хорошенькими зубками, демонстрируя неприязнь к видениям. Они не смогли прийти ни к каким выводам. На десятый день после выхода из Дымного Логова все они могли ощущать напряженную близость существа, могли чувствовать, как оно дрейфует на грани их экстрасенсорного восприятия, полностью за пределами восприятия их обычных пяти чувств. Знание о том, что оно было там, не делало ничего, чтобы подавить его эманации. Пятеро эсперов продолжали спать меньше, чем им хотелось бы, потрясенные, снова и снова просыпаясь от ощущения того предельного, невыразимого ужаса, который, несмотря на свою яркость во снах, никогда не проявлялся достаточно отчетливо, чтобы его можно было запомнить во сне. Они достигли Водораздела Сессиус, который отмечал нижнюю треть Январского Слэша. Они пересекли его черно-красный мраморный пол, пробираясь между сотнями торчащих стальных шипов, усеивавших его, взобрались на дальнюю стену и вышли с другой стороны, на песок и кактусы. Сны продолжались. На краю пустыни они наткнулись на Обширные останки, самые большие из известных руин довоенного происхождения, извивающиеся по ее разрушенным улицам, мимо рухнувших зданий, которые когда-то возвышались на две тысячи метров. Они спали в тени цилиндрических зданий, в которых не было ни входов, ни окон; эти монолиты все еще гудели внутри и излучали нежное тепло по ночам, как побочный продукт какой-то другой, необъяснимой работы, выполняемой бессмысленно функционирующими механизмами, которые были защищены от разрушительного воздействия времени. Они пересекли городские каналы, которые были заполнены кровью - или, по крайней мере, какой—то жидкостью, очень похожей на ихор. Они прошли мимо разбросанных роботов, которые все еще спотыкались при выполнении своих запрограммированных обязанностей по дому, не обращая внимания на конец их мира и на пятерых призрачных существ, которые прошли мимо них в фиолетовой темноте. А сны продолжались. Преодолев Обширные Руины менее чем за неделю, они разбили лагерь у чистого ручья, под чудовищным мутировавшим вязом — местность сменила свой пустынный облик — и надеялись, что руины каким-то образом станут барьером между ними и их неизвестным гостем. Все они остро нуждались в хорошем дневном сне. Однако, когда они лежали под корявым вязом, невидимое существо навалилось на них сильнее, чем когда-либо: Мелопина проснулась с криком от ощущения, что какое-то существо схватило ее и вдавливает в землю… Она пнула его ногой. Она замахала руками в воздухе и зарычала от страха. У нее перехватило дыхание. Джаск видел, что ей действительно было трудно дышать, как будто кто-то душил ее. Мелли...? Помогите мне! Джаск склонился над ней и, коснувшись ее лица, чтобы нащупать жар, почувствовал, как из нее поднимается ... нечто. Холодная, влажная сила, нахлынувшая на него, задерживаясь достаточно долго, чтобы он осознал эту отдаленную психическую расплывчатость, исчезла без следа. Когда она объяснила, что почувствовала, когда бесформенная масса невидимой плоти вдавилась в нее, они обсудили это новое развитие событий. Путь Тедеско становится все смелее, что бы это ни было. Возможно, мое разграбление могил наконец-то наказано, Чейни. Возможно, это дух одной из моих жертв, пришедший помучить нас. Никто не смеялся. Они были готовы рассмотреть любую возможность. К тому времени, как они добрались до заброшенного порта Киттлстикс на море Хадаспури, все они испытали физический контакт - или что—то очень похожее - со своим нежеланным спутником. Теперь он смело приближался к ним, пока они спали или бодрствовали, как будто отчаянно хотел им что-то сказать, передать суть сказки, неземной Древний Мореплаватель, полный собственной истории проклятий, успокоения и смерти. Пятеро эсперов шли по мощеным улицам Киттлстикса, которому было немногим более тысячи лет, но который был заброшен более восьми столетий назад. Его обитатели сообщали, что по ночам на улицах можно было видеть призраки индейцев, крадущихся от затененной двери к затененной двери, а утром в постелях мужчин, которые засыпали плотью, находили скелеты. То ли на древних индейских могильниках лежали кошачьи палочки, то ли море смыло нечистых духов под обширные доки в гавани, никто не мог сказать. Когда половина населения города погибла таким загадочным образом, остальные собрали свои пожитки и перебрались на побережье, где основали город Последней надежды, который процветал как морской рынок Хадаспури много веков спустя. Они вышли в доки, где все еще стояла сотня лодок, наполовину сгнивших и затонувших, другие были сделаны из металла и в относительно хорошем состоянии. Возможно, - предположил Чейни, - эта тварь не может следовать за нами по воде. Я боюсь, что это пустая дыра", - сказал Тедеско. К этому времени женщины держались поближе к своим мужчинам, и мужчины постоянно бросали настороженные взгляды через их плечи. У всех у них были отяжелевшие глаза и затуманенный разум из-за недостатка сна. Мы ничего не теряем, попробовав это, Melopina 'pathed. Она права — Джаск. И, взяв корабль, мы сэкономили бы дни маршей вокруг побережья Хадаспури - Кира. Вода ударила в доки. Мертвые и гибнущие корабли поймали лучи утреннего солнца и засияли, вспоминая свою молодость. Я никогда не плавал под парусом — Тедеско. У меня есть Чейни. Вы думаете, что могли бы научить нас управлять оборудованием такого корабля, как этот? Тедеско указал на то, что казалось прочным кораблем из желтого сплава, которое все еще держалось высоко в воде после стольких лет и на котором было три мачты, на всех не было парусов. Я мог бы, я думаю — Чейни. Джаск? — Tedesco. Я за это. Пожалуйста! Давай попробуем! — Melopina. Они поднялись на борт желтого корабля, который был прикован цепью в дальнем конце дока, и обнаружили, что он в отличном состоянии. Герметичные двигатели, которые были установлены в корпусе корабля во время Последней войны, все еще функционировали, являясь памятниками великой технологии того времени. Из двадцати роботов-тендеров двенадцать все еще катались по сверкающему кораблю, полируя и ремонтируя, стирая постепенную эрозию времени. Мы могли бы забыть о парусах, сказал Джаск. Двигатели перенесут нас через Хадаспури. Чейни стоял на мостике судна, уставившись на сложные органы управления, его волосатые пальцы осторожно управляли ими, рот сосредоточенно скривился. Зажегся свет; зазвучали зуммеры; датчики зарегистрировали уровень жидкости и заряда в батареях. Он на мгновение оторвал взгляд от всего этого и сказал Джаску: "Это плохая идея". Мы бы сэкономили неделю или больше, если бы не возились с парусами. Чейни понимающе улыбнулся и вернулся к управлению. С другой стороны, двигатели могут заглохнуть, когда мы окажемся посреди всей этой чертовой воды, и мы останемся там на мели до тех пор, пока у нас не кончатся еда и пресная вода. Может быть, нам удалось бы сварить пригодный для питья напиток из морской воды и прожить немного дольше. В конце концов, мы бы умерли с голоду. Но эти двигатели работали тысячи лет, Чейни! Почему они должны внезапно отказать нам, когда мы в них нуждаемся? И почему бы им не бросить нас? Спросил Чейни. Джаск решил, что есть что-то желаемое в том, чтобы иметь шкипера, который был хотя бы немного пессимистичен. Во всех Kittlesticks не было никакой ткани — только изодранные, покрытые плесенью, гниющие комки хлама, которые никогда нельзя было переделать под их нужды. Наконец, в морском магазине в порту они нашли большой отрез легкой металлической парусины, металлические волокна которой выдержали многолетнее истирание. Этот материал оказалось трудно раскроить и сшить, и они оставались в Киттлстиксе пять дней, изготовляя три исправных паруса. Ночью они не видели индейцев, хотя их неземной спутник оставался, преследуя их во сне и навязывая свою ментальную ауру их экстрасенсорному восприятию все время, пока они бодрствовали. Наконец, ранним утром, когда на небе лишь намекало на солнце, они спустили три паруса на корабль. С моря наползал туман со странно сладким ароматом. Они смонтировали паруса на реях с электрическим управлением, подняли их для тестирования, затем снова свернули и крепко привязали до тех пор, пока они не понадобятся. Шум их труда эхом разносился по гладким водам, как шаги в могиле. В тот день на окраине города они собрали дикорастущие фрукты многих видов и упаковали все это в корзины и мешки. Они убили крупное животное, которое произошло от чистокровного крупного рогатого скота, но теперь стало девятирогим, широкоплечим, более высоким и злобным существом, чем были его предки. Они освежевали и разделали это животное и засолили несколько больших кусков мяса. Эти запасы были погружены на камбуз корабля, ниже ватерлинии, где они могли храниться в прохладе. Эсперам снились по ночам живые города, комнаты из плоти, улицы из пульсирующей ткани… Перед рассветом седьмого дня они поднялись на борт желтого корабля, который назвали "Хадаспурская дева", наполовину в шутку, наполовину в надежде, что после оказанной им такой чести море благосклонно отнесется к их путешествию. Двигатели были выведены на полную мощность, и корабль был выведен из дока в Киттлстиксе. Они по-прежнему не видели индейцев. У побережья Хадаспури был янтарного цвета, но по мере того, как они приближались к нему, он приобретал грязно-зеленый, а затем насыщенно-синий цвет, и под ними становилось все глубже. Когда они миновали последний из атоллов в двадцати километрах от берега, перед их носом заплясали радужные летучие рыбы. Их крылья были целых четырех футов в поперечнике, великолепно расправляясь, когда они поднимались над морем по дуге, и изящно складываясь, когда они падали обратно. Стоя у поручней на палубе открытой двери мостика, глядя на вздымающееся море, сквозь которое "Дева" рассекала, как нож, дорогу Тедеско обратился к Чейни: "Что ты знаешь о "Хадаспури"?" Это шестьсот километров с запада на восток, восемьсот от Киттлстикса на юге до любой точки северного побережья. Обитаемо ли оно? Море? Чейни растерянно топтался на месте. ДА. С помощью рыбы. Насколько велика рыба? Чейни ухмыльнулся. Насколько я знаю, в Хадаспури нет зверей. В конце концов, это не море Диких земель. Будем надеяться, что вы правы. Если кто-нибудь нападет на наш маленький корабль, пообещал Чейни, я освежую его, разделаю и спрячу внизу. Не нужно. Я ненавижу рыбу. Солнечное небо затянуло тучами по мере того, как они продвигались все глубже в сердце Хадаспури. Облака были светло-серыми, плыли высоко, надоедливые, но не угрожающие бурей. Вскоре в воздухе пахло только морем, без единого следа суши. Они съели легкий фруктовый ланч, на ужин - жареную говядину, политую соком яблок и груш. Невидимое существо осталось с ними. Оно терзало периферию их экстрасенсорного восприятия, его голос был похож на вопль, в нем слышались нотки бесконечного страдания, его воздействие на пятерых эсперов было сильнее, чем когда-либо. Позже, когда Кира заступила на первую вахту на мостике, перед штурвалом и приборами, остальные спустились спать в две главные каюты на корме. Несмотря на то, что их разделяли металлические переборки, всем им одновременно приснился живой город. Сон быстро перерос в полноценный кошмар и быстро становился еще хуже. Никто вообще не мог отдохнуть. На палубе снова тропинка Тедеско, Скоро что-то сломается. Будем надеяться! — сказал Джаск. Если бы я мог видеть это, подумал Чейни, я бы запустил в него эти когти и хорошенько откусил ему шею этими зубами. Он поднял свои обнаженные когти и показал им свои ужасные зубы, чтобы они знали, что он не праздно хвастается. Мелопина сидела, прислонившись к перилам палубы, ее голова была опущена, плечи согнуты, она была измучена, ее красивые сине-зеленые шейные перепонки безвольно обвисли, как паруса без ветра, и она вообще ничего не говорила. Что-то должно сломаться, продолжил Тедеско. Либо это существо устанет от нас и уйдет, туда, откуда оно появилось, — либо оно полностью поймет себя, поделится этой навязчивой информацией и истощит свою энергию страдания. А если ни то, ни другое? — поинтересовался Джаск. Тедеско хмыкнул. Тогда ты узнаешь, что человек может умереть от недостатка сна так же легко, как от недостатка пищи или воды. "Хадаспурская дева" продолжала свой путь через море, когда наступила полная темнота и звезды показались сквозь дыры в серых облаках. 28 Два дня спустя пятеро пассажиров "Хадаспури Мейден" вяло выполняли свои обязанности, не как настоящие мужчины, а как зомби, у которых был лишь минимальный заряд жизни, подаренный им колдунами. Они вообще почти не разговаривали, ни голосом, ни телепатически, потому что объем мыслей, необходимый для поддержания разумной беседы, требовал энергии, которой у них больше не было. Их глаза были опухшими и полными слез. Их конечности были словно отлиты из свинца; каждый шаг становился большим путешествием, каждое крошечное деяние - титаническим усилием. Вскоре они были вынуждены держать за штурвалом двух вахтенных вместо одного, чтобы их случайно не сбило с курса к северному берегу внутреннего моря. Однажды, после вахты Тедеско, они обнаружили, что отклонились от курса на двадцать градусов, хотя "бруин" в состоянии, близком к обмороку, не помнил, чтобы менял какое-либо управление. После дежурства Мелопины выяснилось, что она каким-то образом полностью развернула их и что они изо всех сил гнались за Киттлстиксом, откуда прибыли всего несколько дней назад. Мелопина не помнила, как разворачивала корабль, хотя часто засыпала за штурвалом и просыпалась от ужасных кошмаров. Очевидно, она не разворачивала их специально, поэтому было немедленно установлено двойное наблюдение. Хотя изначально на них не влияли волны качки, через которые вела Maiden, теперь они обнаружили, что каждый наклон палубы был выше их сил. Они переходили зигзагами с места на место, шатаясь, как пьяные, хватаясь за страховочные поручни и гадая, когда же один из них может оказаться за бортом. Их аппетиты уменьшились, их почти не было. Им хотелось спать, а не есть, и они ели то немногое, что могли, только потому, что знали, что не осмелятся совсем отказаться от еды. Они не попробовали ничего из того, что съели, но от всего этого у них началось несварение желудка. От отчаяния и агонии из-за полного истощения и продолжающейся неспособности нормально спать Мелопине пришла в голову идея, которая должна была спасти их. Казалось, что это не так уж много; у этого был лишь небольшой шанс на успех; но это была, когда все было сказано и сделано, их единственная надежда на спасение. Идея пришла ей в голову во время одного из ее дежурств за рулем. Она повернулась к Джаску, который был ее напарником по страже, и спросила: "Как ты думаешь, если бы мы работали вместе, мы пятеро смогли бы объединить наши экстрасенсорные способности и создать единый психический зонд, более мощный, чем любая из наших индивидуальных способностей?" Джаск не хотел отвечать. Его глаза были почти закрыты, а во рту пересохло, как в горсти песка. Наконец он сказал: "Я никогда особо не задумывался об этом". Я не знаю. Что ж, подумай об этом сейчас. Это важно. Нет ничего важного, кроме сна. Вот что я имею в виду, она прошла путь. Он поставил вопросительный знак. Она объяснила. Причина, по которой это существо продолжает беспокоить нас, заключается в том, чтобы установить с нами полный контакт и — мы все, кажется, согласны - сообщить нам то, что оно считает жизненно важным для общения. Итак? Мысли текли, как сироп, вниз по двухградусному склону. Она сказала, что никто из нас не смог достичь цели самостоятельно. Но предположим, что когда мы объединим наши таланты, у нас появится необходимое — назовем это “дальностью действия" — для установления контакта. Тогда? Затем мы позволяем ему сказать нам, чего он хочет. И отослать его довольным? ДА. Если оно хочет большего, чем просто передать сообщение? Если оно не подхватит свои невидимые юбки и не вернется туда, откуда пришло? Она выбрала путь, Затем мы убиваем ее. С нашей усиленной системой esp? ДА. И, как сказал Чейни ранее, никаких морализаторств. Эта штука погубит нас, если мы не будем действовать против нее. Не спорю, сказал он. И я думаю, в этом действительно что-то есть. Ты действительно это делаешь? На самом деле, это наша единственная надежда. Звучит не очень взволнованно, заметила она. У меня нет сил на волнения", - ответил он. Когда Чейни и Кира поднялись на мостик, чтобы заступить на вахту, Джаск послал человека-волка отвести Тедеско в маленькую, заставленную приборами каюту. Когда все они были в сборе, Мелопина повторила свое предложение и предоставила слово для обсуждения. По—моему, звучит неплохо - Кира. Возможно — Чейни. Кира наклонилась к нему и спросила: "Патед, у вас есть идеи получше, капитан?" Чейни — я все еще хотел бы вцепиться ему в шею своими клыками. При этой мысли его пушистый хвост замахал взад-вперед. По сути, именно этим вы и будете заниматься, сказал Джаск. Только при необходимости мы заменим когти и зубы экстрасенсорикой. Tedesco? Чейни привык уважать мнение "брюина" практически по всем вопросам. Я думаю, что попробовать стоит, но… Но? — Джаск. С практической точки зрения, the bruin 'pathed, как нам создать эту сеть наших талантов, эту консолидацию сил? Они посмотрели на Мелопину. Она прикусила синюю губу, откинула с лица черные волосы, вызвав симпатическую вибрацию в шейных мембранах. Она сказала, что, во-первых, мы должны сосредоточить все наше внимание на проблеме. Это будет означать остановку корабля и потерю некоторого времени в пути. Справа — Кира. Мы потеряем гораздо больше времени в пути, если не решим эту ситуацию, сказал Тедеско. Что еще? Мелопина на мгновение задумалась и сказала: "Возможно, нам следует начать с создания круга медитации, как это делается в некоторых религиях. По словам Тедеско, это древнее средство для сосредоточения. По-моему, это достаточно достойное начало. Они сидели тесным кружком на главной палубе, перед мостиком, в то время как "Дева" мягко раскачивалась взад-вперед. Они держались за руки и застенчиво смотрели друг на друга, смущенные этим детским ритуалом, но не уверенные, с чего еще начать. Теперь, Мелопина, ведущая их, мы должны сначала свести все наши восприятия, особенно и не только, в единое целое. Мне кажется, что лучший способ справиться с этим - начать только вдвоем. Мы с Джаском коснемся разума друг друга, сольемся воедино, как мы часто делали в последние несколько недель. Тогда? — Tedesco. Когда мы с Джаском завершим это, ты, Тедеско, сможешь попытаться слиться с нами двумя и сформировать тройственную личность — то, что мы делаем постоянно, но чего никогда не пробовали до такой степени. Если все пройдет успешно, то Кира присоединится к нам. Затем Чейни. Психически мы будем единым существом. Я не знаю, можно ли затем объединить наши телепатические и деструктивные способности экстрасенса в единую силу. Но мы это выясним. Я готов, Джаскид. Я снова чувствую эту чертову штуку! Кира встала. Давай больше не будем терять время. Все они ощущали близость невидимого существа, настойчивую психическую силу, которая нависала над ними подобно дождевому облаку. Хорошо, сказала Мелопина. Джаск протянул психическую руку и коснулся оболочки ее разума, погладил ее и медленно начал сливаться с ней. Она прикоснулась к нему в тот же миг. Через несколько секунд они смотрели не только своими собственными глазами, но и глазами друг друга. Джаск видел лицо Мелопины своими глазами, видел свое лицо ее глазами. У них были натянуты нервы. Мелопина чувствовала, как ее рука лежит в его руке, а его рука - под ее; биение его сердца и ее собственного; ветер на ее коже и на его; волосы, щекочущие его ухо, ее собственные волосы развеваются позади нее в соленом воздухе; чувствовала себя одновременно женщиной и мужчиной между ног; чувствовала себя плоскогрудой, как у женщины… На вкус они были как одно целое. Они слышали звуки как один. Когда физическое соответствие было идеальным, они проникали в сознание друг друга до тех пор, пока у них не исчезало секретов, пока, с незаметным облегчением бремени жизни, они идеально не слились воедино. Давай, Тедеско! Мелопина /Jask 'pathed. Брюн нерешительно прикоснулся к ним, двигался осторожно, но вскоре завершил сцепление так же легко, как и любовники. Кира! Сказала Мелопина /Джаск /Тедеско. Кира оказалась среди них быстро, без колебаний. Чейни… Через полчаса пятеро стали единым целым, Мелопина / Джаск / Тедеско / Кира / Чейни, пять тел, разделяющих единую психическую силу. Невидимое существо придвинулось ближе, стало сильнее, чем раньше, как будто почувствовало, что они тянутся к нему. Представь одну хватающую руку, приказала Мелопина. Они пытались. Одной рукой… одна рука ... тянется высоко ... напрягается изо всех сил, что у нее есть ... одна рука ... одна ... тянется к далекой звезде ... одна ... рука ... одна... одна... только одна... все мы, одна рука тянется… Чудесным образом их объединенные способности экстрасенса объединились в ослепительно чистый инструмент обучения. В мгновение ока рождения гештальта невидимый компаньон, который был с ними со времен кратеров и который уже несколько дней не давал им спать, ворвался к ним, словно притянутый магнитом. Тогда все было настолько ясно, насколько это вообще возможно. Послание, которое оно должно было передать, было подробным, в какой-то степени разумным и оказало огромное влияние: Город живет, живет городом, любит город, всех его жителей. Город исполняет математический танец лелеяния для своих людей, растет для своих людей, народы для своих людей во множестве комнат. Люди живут, живут для людей, любят людей всего своего города. Люди заявляют о любви к своему городу всем меньшим городам, всем мертвым и никогда не живущим городам по всей стране. Люди просят; город дает; люди используют; город чувствует себя целостным, полностью ощущает, лелеет своих людей, делает город. Город живет вечно, он никогда не умирает, оплакивая всех своих многочисленных жителей, ушедших из жизни раньше. Это тематическое повествование было обрушено подобно ударам психического хлыста, безжалостно, неистово, граничащее с бессвязным лепетом существа, которое долгое время было безумным. Никто из эсперов пока не мог понять, что это за существо, но они знали, что откровение придет. На повествование в ярких образах накладывались сцены живого города, каким он должен был быть, его счастливых жителей и постоянно расширяющихся удобств, которые всегда более чем соответствовали их потребностям. Однако на заднем плане скрывались намеки на трагедию… Город знает, знает город, каждый переулок и проспект, улицу и бульвар, знает его многочисленные комнаты, дома, магазины, фабрики и учреждения, знает, что необходимо, что нуждается в ремонте, знает, близко знает город, все это, ибо все это и есть город. До того утра… Тем утром город обнаруживает неизвестный ему район, трущобы, невозможное место, город чувствует, город знает невозможное, но город, тем не менее, видит это, делает город. Город исследует, обрастает сенсорами, проникает в каждый уголок, делает город, каждый уголок этого нового места, неслыханного места, шевелит и будоражит, делает город, находит комнаты, непригодные для жилья, уродливые комнаты, а не комнаты красоты, находит город. В городе встречаются улицы, которые излишне извиваются, становятся слишком широкими здесь, слишком узкими там, здесь со слишком высоким потолком, там со слишком низким… Все это находит город, видит город, оплакивает город, боится города, и даже больше, чем это, даже больше… Город находит комнаты, где стены не гладкие и приятные, а узловатые, корявые, в пупырышках и крапинках, находит в городе все это и даже больше, даже больше. Визуальные образы, которые соответствовали повествованию, были довольно тревожными: уродливые, бесформенные комнаты со странными существами, растущими из стен; в нескольких случаях разлагающиеся трупы и скелеты человеческих существ, запутавшиеся в толстых черных ветвях и провалившихся мешках из материала, похожего на гной. Город находит мертвых, своих людей, всех своих мертвых людей, убитых в его комнатах, в его плохих комнатах, уродливых комнатах, комнатах, которые он никогда не создавал или не помнит, чтобы создавал, хотя город помнит, всегда помнит, знает и дорожит каждым воспоминанием каждого поколения своих народов, любящих народов. Проходят дни, и город находит еще два района, места разложения, находит город, видит город, злые места, неизвестные места, мертвые или умирающие места, и город паникует, чувствует страх перед городом, начинает осмотр своего тела, перед городом, ищет, боится, находит неприятности, перед городом. Город оснащен для препарирования, для анализа, и город это делает, вскрывает свои собственные язвы, город, обеспокоенный город, ищущий ответы, находящий ответы, напуганный предопределенным концом, - это город. Рак растет в городе, взрывается случайными клетками, в городе, больном городе, гниющем городе, городе, совершенно одиноком в мире, который он никогда не создавал, мечтающем о старом мире, своем родном мире, город желает, желает и желает, город, неспособный бороться с ползучей болезнью, город, мечтающий, медленно умирает. Умирает внутри него все его народы, рак распространяется подобно пожару, остались считанные дни до того, как его пальцы окажутся спрятанными по всем окрестностям. Рак растет, быстрее, быстрее, запечатывая окна, закрывая двери, разрушая комнаты и круша коридоры, смещаясь, меняясь, пожирая город, извергая смерть всем его жителям, быстрее и быстрее, как пожар… Визуальные впечатления, нахлынувшие на эсперов, были достаточно яркими, чтобы сделать повествование во много раз более ужасающим, чем оно могло бы быть в противном случае. Пятеро, сидевших на качающейся палубе "Хадаспури Мейден", не только видели катастрофу, но и, казалось, внезапно оказались в самой ее гуще, как будто они стояли среди рушащихся стен, сужающихся коридоров и отвратительного ракового взрыва роста… Умирающий город, видящий, как умирают его жители, знающий, что они доверяли ему, любили, жили и доверяли ему, знающий, что он не может позволить им погибнуть, как проходили поколения до этого. Умирающий город знает, что эти люди, все жители города до единого, - последние, кого он будет кормить, знает, что если он потеряет их, то навсегда останется один, до конца бесконечного времени, а потом и еще кого-то, без любви и больше не о чем заботиться, одинокий, одинокий, страдающий город, город, страдающий, желающий гибели. Мозг города не затронут, не привязан к своей слабеющей плоти, мозг города, полностью отделимый, бессмертный даже без дома. Город замышляет спасти некоторых людей, не их тела, а их умы, замышляет, думает и видит, что делать, как это сделать, спасти их всех. В его мозгу остаются неиспользованными клетки, которые когда-то были центром регулирования, но больше не контролировали тело, которое можно было бы использовать, городские фигуры, которые можно было бы использовать для размещения других душ, душ народов, разумов, больше не скованных земной плотью. Крепко держась за свое сгнившее тело, городской мозг ищет своих людей, ищет их ауры, ментальные нимбы, ищет, защищает и спасает их всех, обнимает и лелеет, содержит их, всех своих прекрасных, любящих детей, которым даны новые дома в его мозгу… Затем, в считанные мгновения, дело сделано, город и народы стали единым целым, вся плоть исчезла, но разум остался в живом мозгу города. Но странное, тревожное чувство бродит по городскому мозгу, бьется и колотится, кричит в тоске, как зверь, отказывающийся от цепей. Паника-это порыв души, конференц-зал, следовательно, с разных полюсов, рожденные в разных мирах и обретениях, о любви и жизни не выдержать, что у них нет общей земли, города и народы все падаем вниз, все падают вниз, все падают вниз, вниз, вниз, вниз и вниз, города и народы, все падают вниз… Последним изображением проекций невидимого существа был огромный, извилистый мозг, лежащий в темной пещере, укрытый тонкой паутиной, пульсирующий жизнью, но лишенный какого-либо тела, чтобы вместить его. Изображение замерцало. Исчезло. Постепенно к пятерым эсперам вернулось осознание реального мира… Тогда существо, которое преследует нас, сказал Чейни, — это сам живой город или, по крайней мере, мозг города, переживший смерть тела. Более того, Мелопина расширилась. Это также сознание значительной части миллионов людей, погибших при крушении города. Все они сумасшедшие, путь Тедеско пройден. Но почему они сошли с ума? Спросила Кира. Я не до конца поняла эту часть. Город совершил ошибку, думая, что, поскольку он веками жил с людьми, содержал их, он полностью их понимал. Но оно, по-видимому, было из другого мира — возможно, привезено на Землю в виде семени нашими первыми космическими путешественниками — и не могло надеяться понять человеческий разум. Когда оно связывалось с ними, оно сводило их с ума и толкало себя через край. Мелопина добавила к объяснению Тедеско. И поскольку мозг, очевидно, бессмертен, он навсегда запер их в этом состоянии. Кира вздрогнула. Возможно, нам следует вернуться к кратерам, найти эту штуку и уничтожить ее. Тедеско: Я так не думаю. Я не верю, что оно хочет умереть. Кира: Но ради чего нужно жить? Тедеско: В нем есть своя притягательность. Придешь снова? Тедеско: Поведение города напоминает мне древнюю поэму, пережившую Последнюю войну. Оно называлось “Изморозь древнего моряка" и касалось старого моряка, который всю свою жизнь повторял историю о катастрофе в море, вынужденный повторять ее как форму покаяния за свое соучастие в этой катастрофе. Город - это современный моряк. Я думаю, ты прав, Джаск'патхед. Я больше не ощущаю его присутствия. Я верю, что мы свободны от нашего невидимого спутника. По словам Мелопины, интересно подумать о силе его экстрасенсорных проекций. Ему удавалось следовать за нами психически на протяжении сотен километров, по-видимому, без напряжения. Я рад, что мы столкнулись с этим, путь Тедеско. Рад лишиться всего этого сна? — Чейни. "Живой город" преподал нам ценный урок, - сказал Тедеско. Тогда я бедный студент — Чейни. Тедеско: Это научило нас тому, что можно объединять умы так тесно, как это делаем мы пятеро, — при условии, что все части гештальта принадлежат к одному виду. Такой тесный контакт между существами, эволюционировавшими в других мирах, при других обстоятельствах может привести к безумию. Когда и если мы встретимся с Черным Присутствием, мы должны быть осторожны и свести наше телепатическое зондирование к минимуму. Затем, оставив Деву отдыхать посреди моря Хадаспури, все они впервые за несколько дней крепко уснули. 29 Девушка пересекла море Хадаспури без парусов и пристала к берегу в двадцати километрах к западу от изолированного городка Лангорра, который лежал в тени крепости Джиньи. Пятеро эсперов отправились на запад и север, в великие сосновые леса, пока не пришли в деревню Дозора Хоскинса. Здесь они обменяли зимнюю одежду, чтобы защитить Джаска и Мелопину от суровых условий снега и льда, которые им вскоре придется пережить; Тедеско, Чейни и Кира чувствовали себя достаточно комфортно в собственной шкуре. Они также приобрели пять комплектов снегоступов для использования в высокогорье и провели несколько минут, любуясь огромной статуей Хоскинса, которая стояла на окраине города и с непроницаемым выражением на каменном лице смотрела на суровую Лансерскую долину. Они покинули город без происшествий, следуя за возвышающейся землей, свинцовым небом и сторожевыми соснами, которые укрывали их от самого сильного северного ветра. После этого они не встречали другого поселения и не видели другого человека в течение нескольких долгих дней. В шестидесяти километрах от места наблюдения Хоскинса все пасмурное послеобеденное время серое небо было плоским, как полотно, и, несмотря на отсутствие каких-либо предупреждений о дожде, посыпало землю мелким сухим снегом. Крошечные хлопья, просеянные сквозь сосны, кружились у ног эсперов, медленно поднимаясь с наступлением темноты. Они разбили лагерь с подветренной стороны гранитного утеса, защищенного соснами с двух других сторон, откуда открывался прекрасный вид на снежный пейзаж, открывающийся перед их глазами. Они привыкли маршировать днем и спать ночью, потому что теперь чувствовали себя в безопасности от преследования, с тех пор как остались неузнанными в Дозоре Хоскинса. К утру выпало более восьми дюймов снега, и небо все еще было покрыто белой пеленой. Тедеско топал по пушистому ковру, как будто его там не было, не обращая внимания на огромные белые облака, которые он поднимал за собой. Чейни и Кира резвились в снегу вместе, бегая впереди остальных, иногда прыгая на четвереньках, чаще переходя на более степенную двуногую манеру, когда понимали, что за ними наблюдают. Теперь они были в своей стихии, и их настроение было выше, чем в любой другой момент путешествия. Джаск и Мелопина были отстающими, у них не было ни сил, чтобы пробиваться сквозь снегопад, как это делал Тедеско, ни грации и проворства, чтобы танцевать сквозь него, как это делали люди-волки. Корки не образовалось, а глубина была недостаточной для использования снегоступов. Остальные придерживали темп, чтобы не слишком опережать самую гуманоидную пару в их группе. На пятнадцатый день после Дежурства Хоскинса, когда им понадобилось свежее мясо, Чейни и Кира сняли с себя ношу и отправились на поиски и убийство оленя. В течение часа они отбили одного из его стада и погнали обратно к дневному лагерю. Когда он оказался достаточно близко, чтобы было удобно разделывать мясо и хранить его, они набросились на него, быстро бегая, прыгая, хватая когтями, кусая зубами сначала за ноги, а затем, в моменты, когда он спотыкался, за шею. Кира вскарабкалась ему на спину и глубоко укусила в районе яремной вены. Олень завизжал, повернулся, смущенно подпрыгнул. В нем участвовал Чейни. Олень снова встал на дыбы. Оно передернуло плечами. Покачало головой. Отшвырнуло его прочь. Будь осторожен! — Мелопина. Люди-волки на четвереньках кружили вокруг своей добычи. Олень стоял, склонив голову, и с него капала кровь на снег. Кира сделала ложный выпад в его сторону. Олень мгновенно насторожился и шарахнулся в сторону. Она зарычала на него. Она придвинулась ближе, опустив голову и широко расставив лапы, угрожающе зашипела на раненое животное. Олень внимательно наблюдал за ней. Забытый, Чейни появился быстро. Олень взвизгнул, когда волк подрезал ему сухожилие на левой задней ноге. Летел снег. Искалеченный олень попытался проковылять мимо Киры, ковыляя на трех ногах, обреченный и зная это. Его дыхание было ледяным. Кира высоко подпрыгнула. Она схватила его за шею. Олень упал. Он взбрыкнул. Он затих. Охота была окончена. Двое людей-волков вытерли окровавленные морды о снег, поднялись с лап на задние лапы и спустились, чтобы присоединиться к трем другим эсперам. Джаск ожидал, что им потребуется больше времени, чтобы выйти из того примитивного состояния, в котором он их только что видел. Однако, когда они оказались перед ним, он увидел, что это были те же самые Чейни и Кира, более цивилизованные, чем нет, более склонные к доброте, чем к насилию. Я бы не подумал, что тебе нужно грабить могилы, чтобы поесть", - сказал Джаск Чейни. С твоим охотничьим мастерством твой стол всегда должен быть полон. Чейни пожал плечами. Я предпочитаю покупать мясо, когда мне этого хочется. Мой вид был экипирован для охоты и убийства, и наши способности поддерживали наш род в течение столетий насилия, последовавших за Последней войной, и в течение многих лет бесплодия после этого. Но в наши дни необходимость добывать собственную дичь возникает редко. Мне нравится охота, но очень редко. Кроме того, я на полпути к тому, чтобы стать вегетарианцем. Я думал, ты не любишь моралистов? Я верю. Мое пристрастие к вегетарианству - это строго вопрос вкуса, а не морали. Десять дней спустя, высоко в снежном поясе, они доели остатки оленьего мяса и задумались, хватит ли им нескольких упаковок вяленого мяса, которые Тедеско прихватил во время Дежурства Хоскинса, до тех пор, пока они не доберутся до Ледника Света. Они не видели никакой животной жизни более трех дней. Теперь снег был глубиной до десяти футов и покрылся такой коркой, что они могли пользоваться снегоступами. Ночью завывал ветер, скорбный, как зверь, потерявший свою пару, каким-то образом напоминая им о невидимом спутнике, которого они подобрали у черных стеклянных кратеров и избавились от него посреди моря Хадаспури. Все это, конечно, казалось, произошло в другой жизни, столетия назад. Днем солнце сверкало на алмазной поверхности снежных полей, создавая иллюзию, что они идут по великолепному зеркалу или по поверхности безмятежного океана. Пока они шли, снег растаял на шкурах Тедеско, Киры и Чейни. Ночью, когда они спали, вода замерзла в виде катышков. Когда они снова проснулись, то были украшены прозрачным жемчугом. Наконец, за день до того, как должны были закончиться их последние упаковки вяленого мяса, они поднялись на вершину белого холма перед заходом солнца и посмотрели на котловину суши, дальний конец которой был перекрыт гигантской передней стеной Ледника Света. 30 Они стояли у подножия ледника. Светящиеся черви пастельного света, извивающиеся во льду, освещали их слабо. Даже меньше, чем звезды, которые были видны на безоблачном небе. Черного Присутствия здесь нет — Мелопина. Откуда ты знаешь? — Джаск. Дотянись до него своим экстрасенсорикой. Он пытался. Ну? Вы вообще что-нибудь нашли? — Melopina. Неохотно он признал, что Нет. Возможно, мы неправильно используем наше экстрасенсорное восприятие — Кира. Как еще это можно было использовать? — Melopina. Я чувствую, что там что—то есть - Тедеско. Чейни: Я тоже. Что? - остальные трое. Я думаю, машина, созданная Тедеско. У Черного Присутствия были бы машины, предположила Кира. А может ли само Присутствие быть машиной? — Jask. В старых книгах так не сказано — Тедеско. Ранее вы признавали, что в старых книгах многое упускается — Джаск. Но опустить что—то настолько элементарное? - Я сомневаюсь в этом. Мелопина: Мне кажется, я получаю что-то помимо машины. Да? Очень минимальное психическое излучение. Ветер трепал склон ледника. Черви света лежали неподвижно, мертвые, но светящиеся. Вот оно, да — Кира. Мужчина — Чейни. Нет, это женщина — Тедеско. Оба — Джаск. Больше, чем два — Мелопина. Один за другим они сели на утрамбованный снег и лед. Сотни людей — Кира. Но никто из них не был вполне жив? Мелопина прошла путь. С другой стороны, как они могли быть живы в центре ледника? Им нужно помочь, сказал Джаск. Но как? Мы не можем растопить ледник, сказал Чейни. Им не нужна помощь — Мелопина. Им там нравится? — Чейни. Они отправились туда по собственной воле — Мелопина. У меня такое же впечатление — Тедеско. Но— Они были заморожены специально, по указанию Тедеско. Машины ухаживают за ними, ухаживали за ними тысячи лет. С какой целью? Спросил Чейни. Сохранение до тех пор, пока… Мелопина напряглась, пытаясь проникнуть в оцепеневшие умы обитателей ледника. До чего? — Чейни. Перестань задавать вопросы и помоги нам разобраться — Кира. Они будут сохранены до тех пор, пока Земля не станет пригодной для них, Джаск 'патед. Пока Мелопина не расширилась, Последняя война не закончилась, и Земля снова цивилизована. Чего они ждут? У них есть свои собственные критерии ”цивилизации", - сказал Тедеско. И что? — Чейни. И эти критерии сильно отличаются от наших. Они ждут, когда города снова вырастут, станут такими же могущественными, какими были города в их дни. Они не хотят, чтобы их пробудили от криогенного состояния и они столкнулись с миром без всех удобств, к которым они привыкли. Они могут ждать вечно — Чейни. Почему они должны возражать? Jask'pathed. У них нет чувства времени. “Вечность” для них не длиннее дня. Это были самые богатые и хитроумные мужчины и женщины тех времен, незадолго до Последней войны, патед Тедеско. Они видели, что надвигается тотальное разрушение, и они подготовились к нему. Они бежали от ответственности, не согласился Чейни. Как один человек может остановить волну массовой истерии? — Кира. Согласен, Джаск согласился. Чейни ведет себя как моралист, которого он не любит. Эти люди поступили так, как сочли самым мудрым. Они выжили — Тедеско. В виде сосулек? — Чейни. Ветер обдувал их спины ледяными иголками, когда они сидели под ледником, глядя вверх. Когда-нибудь они согреются — Тедеско. Они снова присоединятся к обществу, в его следующую великую эпоху, как будто и времени не прошло вовсе, — сказал Джаск. Если существует другая великая эпоха — Чейни. На равнину опустилась ночь. Воздух становился все холоднее. Они возьмут бразды правления Землей в свои руки еще долго после того, как все мы обратимся в прах — Мелопина. Тогда, сказал Чейни, это не что иное, как морг, полный зомби. Криогенная лаборатория, полная платящих клиентов — Jask. Морг и зомби, настаивал Чейни. Расхититель могил должен знать — Тедеско. Чейни поднялся на ноги, хлопнул себя руками по бокам, чтобы сбить тонкую пленку льда, которая начала образовываться на нем. Он в последний раз взглянул на ледник. Какими бы они ни были, подумал он, они не являются Черным Присутствием. Остальные тоже поднялись. Мы не можем позволить себе терять время — Чейни. Мы поедим и отправимся гулять — Тедеско. Без сна? — Кира. Если мы сделаем перерыв на сон, наша еда может закончиться прежде, чем мы выберемся из этих арктических краев в регионы, где процветает дичь, считает Тедеско. За холодным ужином из вяленой говядины Тедеско объяснил обозначения на своей третьей карте. По крайней мере, Кира, мы знаем, где находится Присутствие. Нам нужно только добраться туда. Давайте не будем питать ложных надежд, Мелопина 'патхед. Возможно, ни в одной из этих трех локаций не обитает Присутствие. Они все посмотрели на синяка. Он оторвал кусок мяса от палочки вяленого мяса и пожал плечами. Возможно, Мелопина права. Если это так, Чейни, что нам тогда делать? Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Кода: Смертельная яма и за ее пределами 31 В первые две недели своего пребывания на посту генерала Прикнесс-бей Мерка Шанли разработала сложный набор законов о нормировании питания и инициировала создание правительственного комитета по исследованию науки сельского хозяйства и многих производственных наук с целью обеспечения самодостаточности анклава в течение десятилетия. На четвертой неделе законы о нормировании были введены в силу, и исследовательский комитет представил свой первоначальный отчет, в котором были перечислены возможные источники материалов для исследований “и запросы на рабочую силу для выполнения основной части задачи. Мерка лично контролировал наказание нарушителей закона о рационе и издавал указы о призыве мужчин и женщин на работу под руководством исследовательского комитета. Историческая традиция и многовековое уважение к должности генерала были таковы, что, хотя они безутешно перешептывались между собой, никто из населения публично не возражал против нового порядка вещей. На пятой неделе своего правления Мерка Шанли была переведена обратно в Военные апартаменты, где карантин был снят после тщательной стерилизации каждой комнаты. Она разложила свою одежду по шкафам, избавилась от одежды мертвеца. Ночью она ожидала, что ее будет преследовать его призрак или, по крайней мере, кошмары, в которых старый генерал играл главную роль, но ни того, ни другого не произошло. Возможно, это было потому, что у нее не было времени погрязать в чувстве вины. У нее было время только на то, чтобы внести изменения в жизнь анклава — и со страхом ждать, когда кто-нибудь обнаружит, что она эспер, испорченное существо, достойное только смерти. На протяжении шестой, седьмой и восьмой недель она управляла делами Прикнесс-Бей с целеустремленностью, которая побудила Обера Ишана прокомментировать в частном порядке, что никогда Комитет по руководству не проявлял такой дальновидности, как при выборе Мерки Шенли. Когда святой Ишван высказал это замечание другим членам комитета, они только улыбнулись и вежливо кивнули в знак согласия. Ишван воспринял их молчаливую реакцию как намек на то, что они более скромные люди, чем он когда-то думал. Казалось, он никогда не замечал, что с момента избрания нового генерала его товарищи получали особые правительственные награды — как будто им воздавали за какие-то особые заслуги перед анклавом. На своей девятой неделе, прочитав предварительные отчеты исследовательского комитета, Мерка Шанли основала первую действующую ферму в границах анклава. Были задействованы землевладельцы, посажены зерновые культуры и начаты эксперименты по самообеспечению. На своей десятой неделе, когда она должна была быть великолепна под венцом своих достижений, Мерка Шенли переживала самый низкий эмоциональный спад за всю свою жизнь. Две вещи сговорились, чтобы вызвать этот мрак: ее собственная развивающаяся способность к экстрасенсорике, которая заклеймила ее как изгоя, но которую она не могла принять, будучи настолько преданной Госпоже Природе и уверенной, что ее планы пойдут на пользу ее виду; и ее потребность в мужчине. Первое она научилась принимать, и стала искусной скрывать свои телепатические излучения. Но второе было более сложной задачей. Она была одной из тех людей, которые нуждались в физическом контакте, сексуальном опыте не меньше, чем в воде и пище. Ее самоотречение, вызванное страхом, что любовник узнает о ее экстрасенсорном восприятии, привело к разочарованию, которое она больше не могла выносить. В середине своей одиннадцатой недели на августовском посту главнокомандующего Прикнесс-Бей она созвала Комитет по плодотворности, председателем которого была. Последнее заседание состоялось два месяца назад, и накопилось много дел. В конце заседания, когда члены комитета собирались уходить, она приказала им сесть и представила свою собственную петицию о помощнике. У нее на уме был только один мужчина, Колпей Зенента, от которого она когда-то родила ребенка и который был лучшим любовником, который у нее когда-либо был. В настоящее время он пытался произвести потомство с женщиной по имени Кайла Даггерон, и прерывание уже установленных сексуальных отношений было неслыханным. Мерка Шенли предположила, что это еще одно правило, которое необходимо изменить. Это было. В конце одиннадцатой недели Колпей Зенента, высокий, стройный, темноволосый мужчина лет тридцати с небольшим, переехал в Военный номер. В ту первую ночь Мерка Шанли вымотала его, затем сделала ему подкожную инъекцию препарата для повышения мужественности и снова вымотала. Он проспал весь следующий день, как ребенок, который слишком сильно наигрался. На двенадцатой неделе своего пребывания в должности Мерка Шанли создала еще один исследовательский комитет и поручила ему создать большую библиотеку довоенных книг и кассет. По радио комитет мог узнать, какими изданиями обладают другие анклавы, и организовать копирование тех томов, которых не хватало в Прикнесс-Бей. Перевозка этих книг из одного анклава в другой повлекла бы за собой трудные путешествия для солдат-срочников, но создание хорошей справочной библиотеки было необходимо для восстановления Золотого века человечества. На тринадцатой неделе она отдохнула. На четырнадцатой неделе, когда она была охвачена оргазмическим восторгом, играя роль наездницы на губах Колпея Зененты, она забыла о себе и позволила своему разуму потянуться к его рту. Она телепатически прикоснулась к нему, передала ему свою радость без слов… И было обнаружено. 32 Пятеро эсперов стояли на вершине холма, подставляя лица холодному ветру, и смотрели, как внизу пасутся и резвятся лошади. Добрая сотня темно-коричневых, косматых тварей стояла на плоской равнине у подножия ледяных холмов, еще не подозревая о существовании эсперов. Если бы ветер изменился, они бы поняли, что опасность близка, и побежали. Это было последнее, чего хотел кто-либо из пятерых на холме. За последние несколько дней они раздобыли еду, но этот успех был сведен на нет постепенным осознанием — полученным в результате тщательного изучения третьей карты Тедеско и сравнения этого документа с предыдущими картами — того, как далеко им предстоит пройти, пока они не достигнут ориентира, известного как Смертельная яма. Это путешествие должно было быть в три раза длиннее, чем от стеклянных кратеров до Ледника Света; без верховых животных они могли рассчитывать на то, что им придется идти пешком шесть месяцев. Мелопина прижалась к Джаску, обняв его одной рукой. Как ты думаешь, я действительно смогла бы прокатиться на таком? Ты мог бы научиться. Они выглядят огромными. Три метра от земли до плеча, я делаю их по тропинке Тедеско. И дикая, — напомнила им Кира. Она сидела перед группой, на гибких задних лапах, вытянув руки на снегу, как мог бы сидеть настоящий волк. Есть предложения по загону нескольких? Спросил Джаск. До них донеслось ржание зверей, похожее на отдаленный смех. Мы могли бы использовать наше экстрасенсорное восприятие, чтобы успокоить их, предложил Джаск. Как? — Кира. Джаск на мгновение задумался над точной природой проблемы, и когда он разобрался в ней, то был несколько удивлен, что смог придумать такую вещь и предложить ее с моральной безнаказанностью. Когда-то, не так много месяцев назад, он счел бы свою идею извращенной, порочной, порожденной Разрушителем. Теперь, поскольку это казалось самым простым способом достижения их целей, сказал он, каждый из нас мог дотянуться до разума другой лошади, найти его, прикоснуться к нему, соединиться с ним, успокоить лошадь и глубоко изучить ее природу. За считанные минуты мы должны быть в состоянии установить взаимопонимание с нашими лошадьми, на достижение которого большинству гонщиков требуются месяцы. Я думал, Тедеско сказал, что мы должны избегать контакта с кем бы то ни было, кроме умов других людей. Так было бы безопаснее, предположил синяк. Он переминался с одной тяжелой ноги на другую, наблюдая за лошадьми, но не издал ни звука. Нет, объяснил Джаск, чему научил нас живой город, так это никогда не связывать свое сознание глубоко с разумным существом другой расы. Эти лошади ни в коем случае не разумны, просто бессловесные животные. Остальные колебались. Мелопина? Спросил Джаск. Я не знаю, сказала она. Я думаю, мы должны больше принимать послание живого города близко к сердцу. Я не думаю, что мы должны так рисковать. Там не было бы никакого риска. Ты не можешь сказать наверняка — Кира. Джаск раздраженно вытер глаза, из-за пронизывающего ветра на них выступили слезы. Его руки были красными и потрескавшимися, хотя это был первый день, когда он не надел перчаток с тех пор, как они вошли в высокогорье. Он спросил, как еще ты предлагаешь нам заполучить этих крепких маленьких зверей - и удержать их? Чейни сплюнул в тонкий слой снега, сквозь который пробивалась зелено-коричневая трава, похожая на волосы трупа, и добавил, что в подобной ситуации целесообразность не должна быть единственным соображением. Например, что? — Jask. Мы должны быть осторожны — Кира. Тедеско кивнул. Мелопина хранила молчание. Джаск посмотрел на них, озадаченный их поведением, затем открыл свои экстрасенсорные способности и более энергично стал искать их мысли. Внезапно он был удивлен тем, какие извращенные мотивы скрывались за их нежеланием действовать. Он попался, мошенники! Тедеско смущенно посмотрел на снег перед собой, оттолкнул его ногой от травы, как будто собирался наклониться и откусить кусочек. Снова выносишь моральные суждения, сказал Чейни. О боже! Джаск взревел. Когда я неохотно участвовал в телепатическом разговоре, боясь использовать свои способности, ты назвал меня снобом, фанатиком, идиотом и прочими отборными тварями. Вряд ли мы были настолько грубы, сказала Кира, оглядываясь через плечо, но не поднимаясь с холодной земли. Ты был еще хуже! Но была разница, сказал Тедеско. Что это было? Брюн вздохнул, почесал за правым ухом, стряхнул немного льда с бороды и, наконец, объяснил: Возможно, тогда вы считали всех нас ниже себя, но мы тоже были людьми. Все было иначе. Эти лошади явно не равны нам. Они ниже нас. Мы имеем право проявлять некоторые предубеждения, когда дело доходит до объединения умов с простыми животными. Как ты рассуждаешь — Джаск. Не рационализация. Здравый смысл, настаивал Чейни. Ты предполагаешь, Джаск Патхед, что человек становится — ну, зараженным всем, к чему прикасается. Он покачал головой, защищаясь от ветра, волосы хлестнули его по лицу. Означает ли это, что человек, который собирает мусор, сам является ничем иным, как мусором? Означает ли это, что человек, который лечит больных, обязательно заболеет подобным образом? Ты обобщаешь — Тедеско. Ему все еще было неловко за себя и трех других неохотных эсперов, и он, должно быть, уже понял, что его предубеждение было глупым. И все же он спорил. Это было не похоже на "брюин" - сдаваться слишком рано, не защитив хотя бы минимально свою позицию. Согласно вашей новой философии, подстрекал их Джаск, человек становится зверем, потому что проходит через Дикие Земли? Если так, то мы все уже звери. Вы хотите сказать, что мы все безумны, потому что соприкоснулись с психической силой, которой был живой город? Вы хотите сказать, что я должен поверить, что Чейни и Кира - примитивные люди, потому что они охотились на наше мясо зубами и когтями, как безмозглые животные? Человек-волк неодобрительно зарычал на это последнее замечание и машинально вытащил свои блестящие когти из защитных ножен, наклонив голову вперед, чтобы его челюсть была более заметной. Я не говорю, что ты животное, Джаск, прошедшее путь человека-волка. На самом деле, я совсем так не думаю. Я просто применяю философию, которую вы изложили мне за последние несколько минут. Чейни отвернулся от него, убрал свои злобные когти, сплюнул в снег и попытался найти, на что посмотреть, кроме своих четырех спутников и сотни лошадей внизу. Наконец он решился откинуть голову назад и посмотреть на небо, усеянное быстро движущимися облаками и окрашенное послеполуденным солнцем. Ну? Джаск спросил их снова. Никто не ответил. Мелопина? Я боюсь, Джаск. Он снова посмотрел на лошадей. Они все еще мирно паслись, не подозревая о споре на вершине холма, их длинные волосы развевались из стороны в сторону на ветру. Что ж, он направился к остальным четырем, я не собираюсь идти пешком. Если вы хотите натереть ноги до колен и прибыть в яму на четыре месяца позже меня, добро пожаловать в эту особенность. Он шагнул вперед, мимо Киры. Лошади не обратили на это никакого внимания. Он выбрал большое темное животное, поискал экстрасенсорными пальцами оболочку его разума, нашел ее, прикоснулся к ней. Оно было почти безликим, гладкая оболочка, наполненная скорее общими впечатлениями, чем деталями, эмоциями, а не интеллектом, с туманными воспоминаниями вместо ясности четырехмерного интеллектуального понимания природы времени. Все это было легко осознано — и еще легче поддавалось контролю, Джаск постоял пять минут неподвижно, изучая лошадь, выискивая ее страхи и успокаивая их, находя ее удовольствия и обещая их. Лошадь обернулась, посмотрела на него с холма, но не запаниковала. Иди сюда. Он фыркнул, наклонился, набрал полный рот травы и, потрусив бодрой рысью, но не настолько быстро, чтобы напугать других зверей, взобрался на холм и подошел к Джаску. Джаск похлопал его по черному носу. Лошадь фыркнула и потерлась носом о его голову. Ее хвост взмахнул взад-вперед, свидетельствуя о ее доверии к нему. Он обошел его сбоку, ухватился за густую гриву вдоль позвоночника и вскарабкался на середину спины. Ну? он направился к остальным. Мелопина вышла вперед, оглядела животных внизу, выбрала одного и через несколько минут была верхом рядом с Джаском. Мы вели себя в некотором роде как дураки, заключил Тедеско. В некотором роде! Путь Джаска пройден. У тебя была своя очередь проявить упрямство, сказал парень. Имей достаточно милосердия, чтобы позволить нам свое. Через десять минут они все сидели верхом на диких лошадях, хотя ни одна из лошадей больше не была дикой. Когда они скакали вниз по склону холма и заставляли других лошадей скакать перед ними табуном, Тедеско обратился к Джаску: "Ты уже не тот Чистый парень, которого я вывел из Высокогорья Коул". Я знаю, сказал Джек. Но ты все тот же Тедеско — и я чертовски рад этому! Они улыбнулись друг другу на мгновение, прежде чем брюнет внезапно смутился. Давайте теперь, когда мы с ног сбились, уделим немного времени! Взревел Тедеско. Он перегнулся через гладкую шею своего огромного скакуна, вцепившись в густую шерсть, покрывавшую его спину, легонько пнул его по бокам и быстро поскакал прочь. Они ехали днем, останавливаясь каждые два часа, чтобы выгулять лошадей, напоить их и размять ноги. Они не заставляли мускулистых животных преодолевать слишком большое расстояние за один день, хотя подозревали, что выносливость лошадей выше, чем у них; все они очень быстро покрылись волдырями на крупах. Две вещи удерживали их от жестокого обращения с лошадьми: во-первых, они знали, что они будут нужны им в течение многих недель, и они не хотели изматывать их и оставлять преодолевать сотни километров пешком; во-вторых, поскольку они общались с животными, они чувствовали определенную симпатию, нежность, обязанность быть хорошими хозяевами. Из Январского Слэша они перешли в малонаселенную буферную страну МакКоллс Холд, узкую полоску местности, за которой лежал еще один очаг вездесущих Диких земель - Трест Железного Человека. За неделю, потребовавшуюся им, чтобы пересечь эту небольшую территорию, они увидели тысячи роботов, сваленных в ржавые кучи на улицах разрушающихся деревень, которые — судя по скудости человеческих скелетов — были созданы для машин, а не для граждан из плоти и крови. Они прошли мимо сотен роботов, которые все еще выполняли задачи, на которые были запрограммированы, задачи, теперь бессмысленные, но, тем не менее, выполняемые с завидным усердием. Все еще другие металлические люди бездумно лязгали от здания к зданию, иногда направляя зловещие желтые зрительные рецепторы на пятерых эсперов, когда они проходили мимо, чаще вообще игнорируя их. Несколько роботов-охранников остановили их и потребовали объяснений, по какому делу они идут, угрожая им короткими пистолетами, встроенными в металлическую грудь и лбы, но всегда пропускали их, когда они говорили, что они люди и имеют право идти, куда пожелают. Мне их так жаль, — сказала Мелопина. Прости? — Чейни. У них достаточно разума, чтобы понимать, что что-то не так, и хотеть все исправить, но у них нет способности справляться ни с чем, кроме упорядоченного мира. С этого момента и до тех пор, пока они все не развалятся на части и не заржавеют, этот мир не дает им никакой надежды. Машины не могут чувствовать — Чейни. По крайней мере, не так, как можем мы. Но каким-то образом, глубоко внутри, я подозреваю, что у них есть частичка души. Чейни - романтик. Циник. В центре Доверия Железного Человека они наткнулись на огромное здание медного цвета, которое неплохо выдержало века, но, похоже, в нем никто не жил, ни человек, ни машина. Осматривая его, пока их лошади отдыхали и паслись, эсперы обнаружили еще десять тысяч роботов, ни один из которых никогда не был активирован и вообще не использовался. Они лежали в герметичных ящиках для хранения, которые выдвигались из стен. Чейни прикладом своей силовой винтовки разбил пластиковое стекло над одним из этих ящиков, чтобы посмотреть, сказал он с невозмутимым лицом, может ли металлический человек внутри рассыпаться в пыль. Этого не произошло. Они покинули "Доверие Железного человека" и отправились в далекую западную страну Калория Саншайн, двинулись на юг и еще через двенадцать дней достигли руин Велвет Бэй. За те столетия, что в нем жил человек, этот город назывался другими именами, но теперь все эти названия были забыты. Природа вернулась, чтобы предъявить права на землю, и от Природы произошло название разрушающегося города, поскольку он был построен на холмах, окружающих великолепную бухту с широким устьем великого Западного моря. Именно здесь, в Бархатной бухте, ждала Яма Смерти. На карте, которая была у Тедеско, не было точного указания местоположения ямы. В течение трех дней они рыскали по древнему городу в поисках чего—то, что могло бы заслужить такое зловещее название, - и ближе к вечеру третьего периода поисков они обнаружили это. Среди пыли и изъеденного червями раствора, покрытого плесенью пластика и битого стекла the approach to Deathpit выделялась, как красивая женщина в группе старух… Внутренний двор между четырьмя большими довоенными зданиями имел двадцать метров в поперечнике. Старые булыжники были покрыты каким-то скользким блестящим материалом, похожим на миллионы серебряных крупинок, подвешенных в стекле толщиной в два фута. Это поймало солнечный свет и ослепило глаза яркими бликами. От каждого из четырех входов во внутренний двор дорожка из матового черного камня шириной в метр вела через сверкающий материал с обеих сторон прямо к яме. Это была дыра диаметром в метр, вырубленная в центре пола внутреннего двора. Она была окаймлена черным каменным бордюром и заполнена густой темнотой до самого дна. Вот оно! — Мелопина. Не надейся на лучшее — Тедеско. Но что еще это может быть, как не путь к Присутствию? братва прошла через многое. Ни о чем из этого мы никогда не слышали. Чейни достал кирпич из одного из полуразрушенных зданий и бросил его в яму. За то время, которое потребовалось, чтобы достать дно, они узнали, что глубина колодца была где-то около тридцати метров. Я чувствую разум, - сказала Мелопина. И инопланетянка — Кира. Но оно кажется более далеким, чем в сотне футов — Джаск. Если это Черное Присутствие, сказал Чейни, почему оно не связывается с нами? Мы - то, чего оно ждало. Возможно, это что—то совсем другое - Тедеско. Я чувствую чужие пейзажи, странные мысли, слишком странные для существа этого мира — Киры. Эманации живого города тоже были чуждыми, напомнил им Чейни. И все же это было не Черное Присутствие. Они образовали круг для медитации рядом с ямой, взялись за руки и соединили разумы, пока их экстрасенсорные способности не объединились в единый мощный экстрасенсорный зонд. Одна рука… одна рука ... хватающая, ищущая… мы все - одна рука… Мелопина направляла их. Им удалось прикоснуться к оболочке разума существа там, где оно находится под землей, почувствовать гудящую мощь внеземного сознания. Вот оно! — Tedesco. На этот раз мне не нужно играть адвоката дьявола, сказал Чейни. Если есть Черное Присутствие, это то, что нам нужно. Но оно по-прежнему оставалось отстраненным, отстраненным, не реагирующим на все их попытки установить телепатический контакт. Действительно, за исключением того, что существо время от времени вздрагивало, казалось, что оно не замечает их. Они разрушили свой гештальт и сошли с ринга. Кто-то должен будет спуститься туда, подобраться поближе, выяснить, почему оно не отвечает, предположил Чейни. Я так и сделаю", - сразу же ответил Джаск. Он необъяснимо чувствовал, что если бы сделал для них это последнее дело, то смыл бы последние следы собственной вины за то, что так долго пренебрегал ими в начале их путешествия. Все остальные, как один, донесли до него понимание того, что все его ранние глупости были прощены, что проявлять себя здесь не было необходимости, и он поверил им. И все же, ради собственного душевного спокойствия, он хотел быть тем, кого послали вниз, чтобы обнаружить Присутствие. Это место недаром называется "Яма Смерти", - напомнила ему Мелопина, крепко держа его за руку. Кто-то должен спуститься вниз. Почему ты? Почему бы и нет? Он повернулся к Тедеско. Мы можем сделать упряжь из веревки в твоем рюкзаке. Вы с Чейни сможете без проблем выдержать мой вес. Опускай меня достаточно медленно, чтобы я мог избежать любых препятствий. Веревка была принесена, и в короткие сроки была сделана упряжь. Джаск забрался в него, сел на край стены, пока Тедеско и Чейни крепко держались за свободную веревку, которую, когда первоначальная слабина будет устранена, они спустят вслед за ним. Мелопина поцеловала его, не хотела отпускать, в конце концов пришлось. Джаск соскользнул с края ямы и упал… Он упал на два метра, сильно дернулся, когда ослабла подвеска. Он врезался боком в стену ямы, достаточно сильно, чтобы пораниться, но не с достаточной силой, чтобы потерять сознание. Он потер ноющую грудь и поморщился от боли, которая, как раскаленный металл, пронзила его между ребер. Однако, когда его сердцебиение успокоилось и он снова смог дышать, он решил, что травма - это достаточно небольшая цена за то, чтобы добраться до Присутствия. В конце концов, награда была велика: звезды. Он дернул за веревку и "спустился, спускайся! Тедеско и Чейни опустили веревку в колодец. На расстоянии десяти метров вход в яму уменьшался, пока не превратился всего лишь в крошечную монетку яркого света над головой. На высоте пятнадцати метров он уменьшился до половины монеты, бусинки. В двадцать лет это была всего лишь точка света, булавочный укол во тьме. Когда он достиг двадцати пяти метров, почти до дна шахты, темнота внезапно взорвалась холодным белым светом. Джаск! — Мелопина. Что там внизу? — Tedesco. Джаск закричал, когда свет пронзил его, словно тысяча булавок. Он дернулся в своей сбруе, упал и, прежде чем успел сделать еще один вдох, умер. Секунду спустя огромная темная фигура ступила на дно Ямы Смерти. Оно было бесформенным и больше походило на невероятно плотное облако дыма, чем на живую плоть, постоянно клубящееся, но никогда не рассеивающееся, как можно было бы ожидать от дыма. Когда оно столкнулось с телом эспера, оно извивалось еще яростнее, разделившись на три отдельные сущности, каждая из которых была такой же бесформенной, как материнская форма. Один из них вернулся на корабль, с которого первоначально прилетело существо; другой остался со скрюченным телом эспера; третий взмыл вверх по длине шахты, подобно адскому духу, выпущенному пушкой в мир. Он вырвался на свет послеполуденного солнца, покачиваясь в теплом воздухе перед четырьмя живыми эсперами, которые упали во двор в шоке и ужасе от смерти Джаска. Боже милостивый, что мы выпустили на волю? Спросил Чейни. Мелопина запрокинула голову, ища ментальную ауру Джаска, но не могла ее найти. Она кричала и кричала. 33 Наблюдатель пробуждается от дремоты, прорезанный психическим излучением, подобного которому он никогда прежде не встречал в этом мире. Он поднимается, движется вперед, ища источник. Он находит убывающую жизненную силу в трупе, находит эсперов во дворе наверху и понимает, что его короткий сон обошелся ему чрезвычайно дорого. Он переезжает, чтобы сделать ремонт. 34 Сначала, когда они сняли ее с поста генерала анклава Прикнесс-Бей и заключили в тюрьму перед казнью, Мерка Шанли не столько оплакивала свою собственную грядущую смерть, сколько конец программ, которые она инициировала и которые, возможно, в конечном итоге спасли Чистокровных от вымирания. Никто из жителей Прикнесс-Бей не испытывал особого энтузиазма по поводу нового порядка вещей; и они стремились прекратить все программы, спровоцированные испорченным генералом. Даже если бы на ее пост был избран какой-нибудь проницательный человек, он не осмелился бы предложить возобновить исследования и эксперименты, которые первоначально были предложены мутантом. Она оплакивала грядущую эпоху позора, из которой ее народ никогда не выйдет, и проклинала себя за свои желания, которые в конце концов привели к ее открытию Колпеем Зенентой. Однако по мере приближения времени ее пыток и смерти она стала меньше думать о людях анклава и больше о себе. Она не хотела умирать. Она могла быть испорченной, дочерью Разрушителя, без надежды на вечное спасение, но она все равно хотела держаться за этот мир. Это была реакция, которая удивила ее. Однако вскоре она пришла к выводу, что если кто-то обречен на смерть, несмотря ни на что, то лучше всего жить в этом мире как можно дольше. Чем скорее придет смерть, тем скорее наступит ад. Она знала, что Джаск Зинн, последний эспер, найденный в анклаве, убил своих охранников своими ментальными способностями и сбежал. Она пыталась использовать подобные способности в себе, но могла лишь читать мысли окружающих. Утром в день Церемонии Очищения ее вывели из камеры в главный театр на первом уровне, где раздели и приковали к большому шиферному столу, по краям которого были желоба для крови. Для начала, под пение прихожан, ей нанесли ритуальные порезы скальпелями, украшенные традиционными религиозными знаками, из-за которых у нее свободно текла кровь. Они посыпали солью ее раны. Когда она потеряла сознание, ее привели в чувство. Пустая трата припасов, подумала она. Затем, когда она начала истерически смеяться, мотая своей хорошенькой головкой из стороны в сторону, прихожане и священники были уверены, что это признак присутствия Губителя и что он издевается над людьми Леди Природы. Они скандировали громче и приказали приготовить Маятник Палача несколько раньше, чем обычно. По мере того, как смех Мерки Шенли становился все безумнее и безумнее, они нервно оглядывались по сторонам, гадая, осмелится ли Губитель напрямую появиться в этом священном зале. В предпоследний момент, когда Маятник был установлен на место над столом, их худшие опасения оправдались. Гигантское бесформенное черное существо материализовалось в центре алтаря, паря в воздухе. Оно двинулось по фасаду церкви к столу из грифельной доски, разбрасывая стоявших перед ним священников. Ремни, стягивающие лодыжки и запястья Мерки Шенли, ослабли. При этих словах несколько последних смельчаков в зале развернулись и убежали, крича так же истерично, как и девушка за несколько мгновений до этого. Мерка Шенли лежала неподвижно, глядя на Разрушителя, напуганная больше, чем те, кто смог спастись бегством. Присутствие создавало образы утешения. “Ты Разрушитель?” Он использовал негативную концепцию, а затем представил краткую, образную историю самого себя и своего предназначения. Когда существо обнаружило, что она напугана его магическим появлением в центре алтаря, оно запустило изображения своего корабля и оборудования для телепортации на борту, попыталось воплотить теории мгновенного перемещения в невербальных образах и привело ее скорее в замешательство, чем в испуг — что в любом случае было некоторым улучшением. “И что ты теперь со мной сделаешь?” - спросила она. В нем были изображения других миров, других звезд, других рас разумных существ. “Я не знаю, хочу ли я—” Оно метнулось вперед, подхватило ее под действие своего телепортационного поля и, развернувшись, выскочило из храма и вернулось на звездолет под внутренним двором в городе Велвет Бэй в стране Солнечного света Калории, через целый континент. Там Мерка вышла из кабины передачи в огромную комнату, в которой двести других человеческих существ — как Чистых, так и испорченных — сидели и стояли группами, явно вовлеченные в разговор, но не издававшие вообще ни звука. Это были те, кого Присутствие так далеко обнаружило в своих поисках на Земле; теперь оно отправилось на поиски еще кого-то, оставив Мерку Шенли в одиночестве. Джаск проснулся в мягко освещенной комнате, посреди невидимого ложа из силовых паутин, на котором ему было удобнее, чем на любом матрасе, на котором он когда-либо спал раньше. Он причмокнул губами и задался вопросом, как он оказался в таком месте, как это, когда внезапно вспомнил вспышку света, боль, надвигающуюся темноту, которая была слишком сильной, чтобы быть просто бессознательной. Он выпрямился и захныкал. Мелопина была там, как и Тедеско, Чейни и Кира. С тобой все в порядке, Мелопина патхед. Я умер! ДА. Значит, — он печально перевел взгляд с одного на другого из своих друзей. Значит, вы тоже все мертвы? Тедеско расхохотался. Как всегда циничный, патед Чейни, это не загробная жизнь, Джаск. Ты не умер и тебя не отправили на небеса или что-то в этом роде. Но я умер! И были воскрешены, сказала Кира. Но воскресители не могут быть— Не воскрешен в этом смысле, сказал Тедеско. Вы были убиты устройством, предназначенным для защиты Присутствия от злоумышленников. Но, похоже, у нашего друга из другого мира есть доступ к чудесным машинам, о которых мы даже не подозревали. У него есть средство, которое, если вовремя снабдить его трупом, может в семи случаях из десяти вернуть несчастного к жизни. А вы четверо? Не повредит. Почему оно причинило мне боль? Джаск хотел знать. Мелопина объяснила, что он не зарегистрировал нашу способность к экстрасенсорике, потому что это было пятнадцать лет после двадцатилетнего сна. Двадцать лет! Присутствие находится на Земле более восьмидесяти пяти тысяч лет, но оно прожило лишь малую часть своей жизни. Двадцатилетний сон - всего лишь стандартная процедура. Пока он дремал, Джаск спросил, сколько эсперов погибло? Это бессмысленно порочное отношение, считает Тедеско. Нам повезло, что оно вообще было здесь. Джаск знал, что брюн был прав, но его собственная смерть была слишком свежа в его памяти, чтобы позволить ему сейчас быть полностью объективным. Кроме того, Кира сказала, что при телепатическом общении он использует образы, а не слова. Сначала он вообще не мог нас понять. Очевидно, мы не используем наши способности к экстрасенсорике в полной мере. До тех пор, пока мы этого не сделаем, мы будем оставаться здесь, на Земле, принимая инструкции от Присутствия, учась преодолевать препятствие, связанное с воспитанием в вербальном обществе. Любой оптимизм, который Джаск начинал себе позволять, испарился без следа, когда Кира заговорила. Останешься на Земле? Как долго? Кира сказала, что не больше года. Именно столько времени, по мнению Присутствия, потребуется, чтобы научить нас воображаемому общению. Кроме того, добавила Мелопина, кораблей, за которыми послало Присутствие, в любом случае не будет здесь еще восемь или девять месяцев. Почему бы и нет? Именно столько времени им нужно, чтобы пересечь космическую пропасть. Тогда — звезды за нас! Сказал Тедеско. Джаск посмотрел на каждого из них по очереди, на этих четверых, которых он любил и с которыми он через многое прошел. Он спросил: "Ты уверена, что тебе еще нужны звезды?" Их ждал сюрприз. Джаск Патед, даже если нас можно научить имажинистической телепатии, мы всегда будем мыслить вербализованными рамками. Мы не сможем удержаться от того, чтобы время от времени не оступаться. Мы будем отмечены как дети, как калеки, на всю нашу жизнь. Я сомневаюсь, что все будет так плохо, как сейчас, патед Тедеско. И как мы поймем и научимся работать со всеми этими чудесами науки и машинами, которые они считают само собой разумеющимися? Мы будем подобны примитивам. В нас нет ничего особенного, что могло бы вызвать у них желание принять нас в общество множества миров. Это было бы правдой, если бы не одно обстоятельство - путь Тедеско. Что за штука? Несмотря на все развитые расы галактики, на всех тех, кто был телепатами на протяжении десятков тысяч лет, ни одна другая раса не обладает другими псионическими способностями. Итак? Они у нас есть! Подумайте о своей собственной способности убивать, пугать человека до смерти. Далее рассмотрим трюк, которому нас научила Мелопина, — огненные шары. И, наконец, наша способность объединяться в единую психическую силу. Они не могут? Нет. Чейни сказал, что среди других эсперов, которых Присутствие уже окружило, есть люди, которые могут левитировать и перемещать небольшие предметы, не прикасаясь к ним. Другие, похоже, способны видеть части будущего. По словам Тедеско, одна женщина может совершить самую исключительную вещь из всех. Она может сосредоточиться и создавать движущиеся картинки в пустом воздухе, цвета и узоры, самые художественные вещи! Мне кажется, сказал Джаск, что некоторые из этих других талантов более исключительны. По словам Чейни, у него предубеждения. Художница, о которой он говорит, - молодая мутантка бруин по имени Каталина. Ты просто не ценишь хорошее искусство", - проворчал Тедеско. Melopina 'pathed, давай, Джаск. Одевайся и проходи в главный зал, где находятся остальные. Я думаю, что хотел бы немного побыть здесь с тобой наедине, - сказал он, заставив ее покраснеть еще ярче, став сине-зеленой. Однако у тебя есть работа", - добавила она. Работа? Объяснил Тедеско. Присутствие говорит нам, что, когда человечество впервые отправилось к звездам, он не был телепатом, но в его генах были крупицы этого таланта. Люди Присутствия могли бы помочь человеку развить эту каплю таланта, но им было отказано, когда они сделали предложение. Отказался? Почему— В прошлый раз главной причиной, удерживающей нас от выхода в космос, была ксенофобия, сказал Тедеско. Человечество не могло сотрудничать на интимном уровне с другими расами. Даже люди с другим цветом кожи спорили между собой. Идея такого тесного контакта с инопланетными нелюдями была выше, чем большинство людей того времени могли принять. Возможно, именно поэтому мужчины разработали искусственные матки, сказала Кира. Они знали, что не заслужили звезд, и пытались привыкнуть к мысли о том, что среди них есть нелюди. Возможно, они приспособились бы, родив мутировавших детей, и, наконец, смогли бы встретиться лицом к лицу с настоящими инопланетянами. Но все развалилось слишком быстро, чтобы они успели добиться успеха. Их общество пришло в упадок, и последняя война прикончила их. Но какое это имеет отношение к моей работе? Jask 'pathed. "Мы не можем позволить простодушным предрассудкам встать между нами и звездами", - сказал Тедеско. Не в этот раз. Нам нужен каждый человек-экстрасенс, которого мы можем заполучить, но— Но? По словам Мелопины, некоторые из тех, кого окружило Присутствие, Чистокровные. Они единственные в зале, кто отказывается общаться телепатически с кем-либо, кроме себе подобных. Чейни вытер морду и сказал: "И ты был там, где они сейчас". Ты можешь многому их научить. - Думаю, у меня получится, - сказал Джаск. Давай, сказала Мелопина. Эти восемь или девять месяцев пролетят так же быстро, как двадцать лет для the Presence. У нас много дел! Улыбаясь тому, как покачивался ее зад при ходьбе, Джаск последовал за сине-зеленой девушкой из лазарета по длинному коридору в главную гостиную, где будущие родители бесчисленных детей-звезд оживленно беседовали в полной тишине. Дин Р. КунцТьма в Моей Душе Божественность Уничтожена Долгое время я задавался вопросом, была ли Стрекоза все еще в небесах и по-прежнему ли Сферы Чумы парили в безвоздушном пространстве, насторожив слепые глаза. Я задавался вопросом, смотрят ли люди все еще на звезды с трепетом и несут ли небеса все еще раковое семя человечества. У меня не было возможности это выяснить, потому что в те дни я жил в Аду, где новости о живых распространялись крайне редко. Я копался в умах, ломал голову. Я отступал. Я находил секреты, знал ложь и сообщал обо всем этом за определенную плату. Я отступал. На некоторые вопросы никогда не предполагалось получать ответы; некоторые части человеческого разума никогда не предназначались для изучения. И все же наше любопытство - это одновременно наше величайшее достоинство и наша самая серьезная слабость. В моем разуме была сила удовлетворить любое любопытство, которое меня щекотало. Я искал; Я нашел; Я знал. А потом в моей душе воцарилась тьма, тьма, не сравнимая с глубинами космоса, что лежал без света между галактиками, черная боль, не имеющая аналогов. Все началось с дребезжащего телефонного звонка, достаточно обыденного начала. Я отложил книгу, которую читал, поднял трубку и сказал, возможно, нетерпеливо: "Алло?" "Симеон?" спросил далекий голос. Он произнес это правильно - Сим-и-он. Это был Гарри Келли, звучавший потрепанным и сбитым с толку, двумя качествами он никогда не был. Я узнал его голос, потому что он был - в прошлые годы - единственным звуком здравомыслия и понимания в мире дико болтающих себялюбцев и властолюбцев. Я выглянул и увидел, что он стоит в незнакомой мне комнате, нервно барабаня пальцами по крышке имитированного дубового стола. Стол был усеян сложной панелью управления, тремя телефонами и трехмерными телевизионными экранами для мониторинга межофисной деятельности - рабочим местом человека, занимающего более чем незначительное положение. "В чем дело, Гарри?" "Сим, у меня есть для тебя другая работа. Если ты этого хочешь, то да. Тебе не обязательно терпеть это, если ты уже погружен во что-то личное ". Он давным-давно оставил свою юридическую практику, чтобы действовать в качестве моего агента, и на него можно было рассчитывать, по крайней мере, при одном таком звонке в неделю. И все же в его тоне чувствовалась глухая тревога, от которой мне стало не по себе. Я мог бы глубже проникнуть в его разум, покопаться в мешанине его мыслей и обнаружить проблему. Но он был единственным человеком в мире, которого я бы не стал избегать по чисто личным причинам. Он заслужил свою святость, и ему никогда не придется беспокоиться о том, что он ее потеряет. "Почему ты так нервничаешь? Что за работа?" "Куча денег", - сказал он. "Послушай, Сим, я знаю, как сильно ты ненавидишь эти безвкусные правительственные контракты. Если ты возьмешься за эту работу, тебе еще долгое время не понадобятся деньги. Вам не придется рыться в сотне глав правительств в неделю ". "Ни слова больше", - сказал я. Гарри знал мою привычку жить не по средствам. Если он думал, что этого достаточно, чтобы я еще какое-то время жил впроголодь, то покупатель только что приобрел свой товар. У каждого из нас есть своя цена. У меня просто получилось немного круче, чем у большинства. "Я в комплексе искусственного создания. Мы будем ждать вас, скажем, через двадцать минут". "Я уже в пути". Я положила телефон на рычаг и попыталась притвориться, что полна энтузиазма. Но мой желудок опроверг мои истинные чувства, когда в груди защипало от едких, бурлящих спазмов. В глубине моего сознания поднялся Страх и навис надо мной, наблюдая глазами, похожими на обеденные тарелки, дыша огнем через черные ноздри. Здание Искусственного Творения: чрево, мое чрево, первые приливы моей жизни Я чуть не заполз обратно в постель и чуть не сказал "к черту все это". Комплекс кондиционеров был последним местом на Земле, куда я хотел идти, особенно ночью, когда все казалось бы более зловещим, когда воспоминания играли бы более яркими красками. Две вещи удерживали меня от публикации в газетах: мне действительно не нравились проверки лояльности государственных служащих, которые помогали мне тратить деньги, поскольку от меня требовали не только сообщать о предателях, но и описывать ненормальные (как это определяло правительство) частные практики и убеждения тех, кого я проверял, нарушая частную жизнь самым коварным образом; во-вторых, я только что пообещал Гарри, что буду там, и я не мог найти ни единого случая, когда этот сумасшедший ирландец когда-либо подвел меня. Я проклинал чрево, создавшее меня, умоляя богов расплавить его пластиковые стенки и замкнуть накоротко эти мили и мили тонких медных проводов. Я натянула поверх пижамы уличную одежду, надела галоши и тяжелое пальто с меховой подкладкой, одну из популярных скандинавских моделей. Без Гарри Келли я, скорее всего, был бы в тот момент в тюрьме - или в камере предварительного заключения с федеральными охранниками в штатском, стоящими на страже у дверей и окон. Это всего лишь более цивилизованный способ сказать то же самое: тюрьма. Когда сотрудники "Искусственного сотворения мира" обнаружили мои необузданные таланты в детстве, ФБР попыталось "конфисковать" меня, чтобы меня можно было использовать в качестве "национального ресурса" под федеральным контролем для "улучшения нашей великой страны и установления более жесткого американского оборонного периметра". Именно Гарри Келли преодолел весь этот причудливый язык, чтобы назвать это тем, чем оно было, - незаконным и аморальным лишением свободы свободного гражданина. Он вел судебную тяжбу вплоть до "девяти стариков на девяти старых стульях", где дело было выиграно. Мне было девять лет, когда мы это сделали - двенадцать долгих лет назад. На улице шел снег. Резкие линии кустарника, деревьев и бордюров были смягчены тремя дюймами белого. Мне пришлось поскрести ветровое стекло автомобиля на воздушной подушке, что позабавило меня и помогло немного успокоить нервы. Можно было бы предположить, что в 2004 году н.э. наука могла бы придумать что-нибудь, что сделало бы скребки для льда устаревшими. На первом светофоре серый полицейский "ревун" перевернулся на тротуаре, как выброшенный на берег кит. Его короткий нос пробил витрину небольшого магазина одежды, и плафон все еще вращался. Тонкий шлейф выхлопных газов поднимался из погнутой выхлопной трубы, вился вверх в холодном воздухе. Вокруг перекрестка стояло более двадцати полицейских в форме, хотя, казалось, настоящей опасности не было. Снег был истоптан и исцарапан, как будто там произошел крупный пожар, хотя противники исчезли. Бык с суровым лицом в спортивной куртке с меховым воротником жестом пригласил меня пройти, и я подчинился. Никто из них, похоже, не был в настроении удовлетворить любопытство проезжающего мимо автомобилиста или даже позволить мне задержаться на достаточно долгое время, чтобы просканировать их мысли и найти ответ без их ведома. Я подъехал к зданию АС и подогнал машину, чтобы морпех припарковался. Когда я выскользнул, а он проскользнул внутрь, я спросил: "Знаешь что-нибудь о ревуне на Седьмой улице? Перевернулся на бок и въехал на полпути в магазин. Много медяков. " Он был огромным мужчиной с массивной головой и плоскими чертами лица, которые казались почти нарисованными. Когда он с отвращением сморщил лицо, это выглядело так, словно кто-то приложил к его носу взбивалку для яиц и перемешал все вместе. "Глашатаи мира", - сказал он. Я не мог понять, зачем ему утруждать себя ложью мне, поэтому я не стал утруждать себя использованием своего esp, что требует определенных затрат энергии. "Я думал, с ними покончено", - сказал я. "Как и все остальные", - сказал он. Совершенно очевидно, что он ненавидел глашатаев мира, как и большинство людей в форме. "Комиссия Конгресса по расследованию доказала, что добровольческая армия по-прежнему является хорошей идеей. Мы не управляем страной, как говорят эти подонки. Брат, я могу с уверенностью сказать тебе, что мы этого не делаем! " Затем он захлопнул дверь и увел машину, чтобы припарковать ее, пока я вызывала лифт, шагнула в его открытую пасть и поднялась наверх. Я корчил рожи камерам, которые наблюдали за мной, и повторил два грязных лимерика по дороге в вестибюль. Когда лифт остановился и двери открылись, второй морской пехотинец поприветствовал меня и попросил приложить кончики пальцев к удостоверению личности, чтобы убедиться в его визуальном осмотре. Я подчинился, получил одобрение и последовал за ним к другому лифту в длинном ряду. Снова: вверх. Слишком много этажей, чтобы сосчитать позже, мы вышли в коридор с кремовыми стенами, прошли почти до конца и вошли в шоколадную дверь, которая скользнула в сторону по громкой команде офицера. Внутри была комната с алебастровыми стенами, на которых через каждые пять футов были нарисованы колдовские знаки ярко-красного и оранжевого цветов. В черном кожаном кресле сидел маленький и уродливый ребенок, а за его спиной стояли четверо мужчин и смотрели на меня так, словно от меня ожидали сказать что-то монументально важное. Я вообще ничего не говорил. Ребенок поднял взгляд, его глаза и губы были почти скрыты морщинами столетней жизни, серой, как камень, плотью. Я попытался перестроить свое суждение, попытался представить его дедушкой. Но это было не так. Он был ребенком. За этим изуродованным лицом скрывался отблеск детства. Его голос затрещал, как папирус, развернутый впервые за тысячелетия, и он вцепился в спинку кресла, когда прозвучали эти слова, и он прищурил свои и без того прищуренные глаза, и сказал: "Ты тот самый". Это было обвинение. "Ты тот, за кем они послали". Впервые за много лет мне стало страшно. Я не был уверен, что именно меня напугало, но это было глубокое и безжалостное беспокойство, гораздо более угрожающее, чем Страх, который поднимался во мне большинство ночей, когда я размышлял о своем происхождении и о кармане пластиковой утробы, из которой я вышел. "Ты", - снова сказал ребенок. "Кто он?" Спросил я собравшихся военных. Никто не заговорил сразу. Как будто они хотели убедиться, что с уродом в кресле покончено. Он не был таким. "Ты мне не нравишься", - сказал он. "Ты пожалеешь, что пришла сюда. Я позабочусь об этом". II "Такова ситуация", - сказал Гарри, откидываясь на спинку стула впервые с тех пор, как отвел меня в сторону, чтобы объяснить работу. Он все еще нервничал. Его ясным голубым глазам было трудно смотреть в мои, и он искал пятнышки на стенах и шрамы на мебели, чтобы привлечь свое внимание. Глаза ребенка-древности, с другой стороны, никогда не покидали меня. Они щурились, как горящие угли, искрящиеся под гнилой растительностью. Я чувствовал, как там тлеет ненависть, ненависть не только ко мне (хотя она, несомненно, была), но и ко всем, за все. Не было ни одной частицы его мира, которая не вызывала бы презрения и отвращения урода. Он, в большей степени, чем я, был изгнанником из утробы. И снова врачи, которые зарабатывали здесь на жизнь, и конгрессмены, которые поддерживали проект с момента его создания, могли злорадствовать: "Искусственное создание - это благо для нации." Это породило меня. Более восемнадцати лет спустя это привело к появлению этого извращенного супер-гения, которому было не более трех лет, но который казался пережитком. Два успеха за четверть века работы. Для правительства это победа. "Я не знаю, смогу ли я это сделать", - сказал я наконец. "Почему бы и нет?" - спросил громила в форме, которого другие называли генералом Морсфагеном. Это был высеченный из гранита мужчина с широкими плечами и грудью, слишком большой для чего угодно, кроме сшитых на заказ рубашек. Осиная талия, маленькие ступни боксера. Руки, чтобы гнуть железные прутья в цирковых номерах. "Я не знаю, чего ожидать. У него другой склад ума. Конечно, я избегал армейского персонала, людей, которые работают здесь, в AC, агентов ФБР, всего этого бардака. И я безошибочно выявлял предателей и потенциальные угрозы безопасности. Но это просто не так просматривается ". "Тебе не нужно ничего сортировать", - отрезал Морсфаген, его тонкие губы изогнулись, как черепаший клюв. "Я думал, это было ясно сказано. Он может формулировать теории в областях, столь же полезных, как физика и химия, для других, столь же бесполезных, как теология. Но каждый раз, когда мы вытягиваем из него эту чертовщину, он упускает из виду какую-то важную ее часть. Мы угрожали маленькому уродцу. Мы пытались подкупить его. Проблема в том, что у него нет ни страха, ни амбиций ". Он чуть было не сказал "пытали" вместо "угрожали", но был достаточно хорошим самоцензурщиком, чтобы менять слова без паузы. "Ты просто залезь к нему в голову и убедись, что он ничего не утаивает". "Сколько ты сказал?" Я спросил. "Сто тысяч поскредов в час". Ему было больно говорить это. "Удвойте это", - сказал я. Для многих мужчин одна сотня тысяч была больше, чем годовая зарплата в это время инфляции. "Что? Абсурд!" Он тяжело дышал, но другие генералы даже не вздрогнули. Я наблюдал за каждым из них и обнаружил, что, помимо всего прочего, ребенок передал им почти законченный проект двигателя, работающего быстрее света, который сделает возможными межзвездные путешествия. В остальном, только по этой теории, миллион в час не был смешным. Я получил свои двести больших долларов с возможностью потребовать больше, если работа окажется более сложной, чем я ожидал. "Без твоего стяжательства ты бы работал за комнату и питание", - сказал Морсфаген. У него было уродливое лицо. "Без твоих медных медалей ты был бы уличным панком", - ответил я, улыбаясь знаменитой улыбкой Симеона Келли. Он хотел ударить меня. Его кулаки превратились в шарики из плоти, и костяшки пальцев почти проткнули кожу - так сильно они выступали. Я посмеялся над ним. Он не мог так рисковать. Я была слишком нужна ему. Этот урод тоже рассмеялся, согнувшись пополам на своем стуле и хлопая себя дряблыми руками по коленям. Это был самый отвратительный смех, который я когда-либо слышал в своей жизни. Он говорил о безумии. III Свет был приглушен. Машины были перенесены и теперь стояли на страже, торжественно фиксируя все происходящее. "Колдовские знаки, которые вы видите на стенах, все это часть преднаркотического гипноза, который только что был завершен. После того, как он войдет в состояние транса, мы введем 250 мл циннамида прямо в его яремную вену ". Директор медицинской бригады с белой улыбкой говорил с четкой, приятной прямотой, но так, как будто обсуждал техническое обслуживание одной из своих машин. Ребенок сидел напротив меня. Его глаза были мертвы, искрящийся блеск интеллекта исчез из них и не был заменен каким-либо соответствующим качеством. Просто исчез. Меня меньше пугало его лицо, и меня больше не беспокоил его сухой, разлагающийся вид. Тем не менее, внутри у меня все похолодело, а грудь болела от непонятного давления, как будто что-то пыталось вырваться из меня. "Как его зовут?" Я спросил Морсфагена. "У него ее нет". "Нет?" "Нет. У нас, как всегда, есть его кодовое имя. Большего нам не нужно". Я оглянулся на урода. И в моей душе (некоторые церкви отказывают мне в этом; но ведь церкви отказывали людям во многих вещах по множеству причин, и мир все еще вертится) я знала, что во всех дальних уголках галактики, на концах большой вселенной, в миллиардах обитаемых миров, которые могли бы быть там, для ребенка не существовало имени. Просто: Ребенок. С большой буквы. Команда врачей ввела препарат. "В течение следующих пяти минут", - сказал Морсфаген. Обе его большие руки были сжаты в кулаки на подлокотниках его кресла. Теперь это был не гнев, а просто реакция на атмосферу напряжения, которая повисла в комнате. Я кивнул, посмотрел на Гарри, который потребовал присутствовать на этом первом сеансе. Он все еще нервничал из-за столкновения с монстрами. Я старался не отражать его беспокойство. Я снова повернулся к Чайлду и приготовился к нападению на его ментальную святость. Легко переступив порог, я провалился сквозь черноту его разума, размахивая руками … … и очнулся перед белыми лицами с размытыми черными дырами там, где должны были быть глаза. Они что-то бормотали на своем чужом языке и тыкали в меня холодными инструментами. Когда мое зрение прояснилось, я увидел, что это был странный триумвират: Гарри, Морсфаген и какой-то неназванный врач, который щупал мой пульс и прищелкивал языком к щеке, как, по словам кого-то, полагается делать врачам, когда они не могут придумать ничего умного, чтобы сказать. "Ты в порядке, Сим?" Спросил Гарри. Морсфаген оттолкнул моего адвоката / агента / отца с дороги и приблизил свое костлявое лицо к моему. Я мог видеть, как волосы выбиваются из его раздутых ноздрей. На его губах были капельки слюны, как будто он много кричал в ярости. Темно-синие, коротко выбритые бакенбарды казались иглами, готовыми выскочить из его узких пор. "Что случилось? Что не так? Тебе не платят без результата". "Я не был готов к тому, что обнаружил", - сказал я. "Вот так просто. Не нужно истерик". "Но ты кричал и вопил", - запротестовал Гарри, втискиваясь между генералом и мной. "Не волнуйся". "Что вы обнаружили такого, чего не ожидали?" Спросил Морсфаген. Он был настроен скептически. Меня могло бы волновать больше, но не меньше. "У него нет никакого сознания. Это огромная яма, и я упал в нее, ожидая твердой почвы под ногами. Очевидно, все его мысли, или очень многие из них, исходят из того, что мы бы назвали подсознанием." Морсфаген отошел в сторону. "Значит, вы не можете связаться с ним?" "Я этого не говорил. Теперь, когда я знаю, что есть, а чего нет, со мной все будет в порядке". Я с трудом принял сидячее положение, протянул руку и остановил раскачивание комнаты. Колдовские знаки расположились на стенах там, где им и положено быть, и светильники даже перестали беспорядочно вращаться от стены к стене. Я посмотрел на свои часы с изображением Эллиота Гулда на циферблате, подсчитал время, принял подобающе вежливое выражение лица и сказал. "Это составит примерно сто тысяч поскредов. Запиши это в мою ведомость доходов, почему бы тебе этого не сделать?" Он брызгал слюной. Он кипел от злости. Он рычал. Он сердито смотрел. Он процитировал государственные ставки для работников. Он процитировал Закон о правах работодателя 1986 года, параграф второй, подпункт третий. Он разозлился еще больше. Я наблюдал с непоколебимым видом. Он гарцевал. Он танцевал. Он бредил. Он разглагольствовал. Он потребовал рассказать, что я сделал, чтобы заработать хоть какую-то плату. Я не ответил ему. Он закончил разглагольствовать. Снова закипела. В конце концов, он занес это в книгу и подтвердил оплату, прежде чем в полном отчаянии стукнуть кулаком по столу, а затем выйти из комнаты, предупредив, чтобы он пришел вовремя на следующий день. "Не испытывай свою удачу", - посоветовал мне Гарри позже. "Не моя удача, а мой вес", - сказал я. "Он не хочет занимать подчиненное положение. Он ублюдок". "Я знаю. Вот почему я колю его". "Когда возник мазохизм?" "Не мазохизм - мой хорошо известный синдром Бога. Я просто вынес одно из своих знаменитых суждений". "Послушай, - сказал он, - ты можешь уволиться". "Нам обоим нужны деньги. Особенно мне". "Может быть, есть другие вещи, более важные, чем деньги". Кто-то оттолкнул нас в сторону, когда оборудование выкатывали из комнаты, выкрашенной в колдовской цвет. "Важнее денег?" "Я слышал, как это говорили …" "Не в этом мире. Ты ослышался. Нет ничего важнее, когда приходят кредиторы. Нет ничего важнее, когда выбор - жить с тараканами или в роскоши". "Иногда я думаю, что ты слишком цинична", - сказал он, одарив меня одним из тех отеческих взглядов, которые я унаследовала вместе с его фамилией. "Что еще?" Спросил я, застегивая пальто. "Это все из-за того, что они пытались с тобой сделать. Тебе следует забыть об этом. Чаще выходи на улицу. Знакомься с людьми". "У меня есть. Они мне не нравятся". "Есть старая ирландская легенда, которая гласит..." "Все старые ирландские легенды говорят одно и то же. Послушай, Гарри, кроме тебя, все пытаются использовать меня. Они хотят, чтобы я шпионил за их женами, чтобы узнать, не спали ли они с кем-то еще. Или они хотят, чтобы я нашла любовницу муженька. Или меня приглашают на их коктейльные вечеринки, чтобы я мог показывать салонные трюки для группы пьяниц. Мир сделал меня циничным, Гарри. И это держит меня таким. Так что, если мы оба будем мудры, мы просто будем сидеть сложа руки и богатеть на моем цинизме. Может быть, если психиатр сделает меня беззаботным и примирит с самим собой, мой талант исчезнет ". Прежде чем он успел ответить, я ушла. Когда я закрыла за собой дверь, они катили Ребенка по коридору. Его пустые глаза неподвижно смотрели в потолок мягких тонов. Снаружи все еще падал снег. Сказочные платья. Хрустальные слезы. Сахар из небесного торта. Я попытался придумать все красивые метафоры, какие только мог, возможно, чтобы доказать, что я, в конце концов, не такой циничный. Я скользнул в машину на воздушной подушке, опрокинул морского пехотинца, когда он вылезал с другой стороны. Я выехал на улицу, слишком быстро съехав на небольшой бордюр. Белые облака со свистом поднялись позади меня и скрыли здание кондиционера и все остальное, что я оставил позади. Книга лежала рядом со мной суперобложкой лицевой стороной вниз, потому что на ней была ее фотография. Я не хотела видеть янтарные волосы и гладкие губы, имитирующие бантик. Эта картина вызвала у меня отвращение. И заинтриговала меня. Я не мог понять последнего, поэтому больше притворялся первым, чем чувствовал на самом деле. Я включил радио и послушал скучный голос ведущего новостей, который неизменно приятным голосом выкладывал в эфир свои лакомые кусочки, независимо от того, шла ли речь о лекарстве от рака или гибели сотен людей в авиакатастрофе. "Пекин объявил сегодня поздно вечером, что разработал оружие, равное Spheres of Plague, запущенному вчера Западным альянсом …" (Па-чанга, чанга, сиссссс, сиссссс па-чанга, - добавила латиноамериканская музыка другой станции в бессознательном сардоническом остроумии) "& # 133; Согласно азиатским источникам, китайское оружие представляет собой серию платформ & # 133;" (Са-баба, са-баба, по-по-пачанга) "& # 133; над атмосферой Земли, способный запускать ракеты, содержащие вирулентный мутантный штамм проказы, который может распространяться на территории шириной в семнадцать миль &# 133;" (С геморроем действительно можно справиться менее чем за час в клинике безболезненности на Вест-Сайде, заверила меня другая станция, хотя она отключилась, прежде чем смогла сообщить мне, насколько меньше часа и насколько безболезненно.) "& # 133; Члены группы новый маоизм заявил сегодня, что у них есть гарантии от …" Я выключил его. Отсутствие новостей - это хорошие новости. Или, как говаривали обычные люди того славного года: все новости - плохие новости. Так оно и казалось. Угроза войны нависла над миром настолько сильно, что у Atlas, несомненно, ужасно болела спина. 1980-е и 1990-е годы с их общей атмосферой мира и доброй воли сделали эти последние четырнадцать лет напряженного балансирования на грани войны еще более мучительными по сравнению с ними. Вот почему молодые сторонники мира были такими воинственными. Они никогда по-настоящему не знали мирных лет и жили с убеждением, что те, кто стоит у власти, всегда были людьми оружия и разрушения. Возможно, если бы они были достаточно взрослыми, чтобы пережить мир до холодной войны, их пламенный идеализм превратился бы в отчаяние, как у всех нас. Я был очень молод в последний из довоенных лет, но я читал с двухлетнего возраста и говорил на четырех языках к четырем годам. Я знал это уже тогда. Это делает нынешний хаос еще более невыносимым. Помимо угрозы чумы, была еще ядерная авария в Аризоне, унесшая тридцать семь тысяч жизней, число слишком велико, чтобы связывать это с эмоциями. И еще были следы Андерсона, которые поразили болезнью половину штата, прежде чем люди, ведущие Биохимическую войну, смогли проверить свой собственный случайный эксперимент. И, конечно, были извращенные вещи, произведенные AC labs (их неудачи), которые были отправлены гнить в неосвещенные комнаты под глянцевым заголовком "постоянный профессиональный уход". Как бы то ни было, я выключил радио. И подумала о Ребенке. И я знал, что мне никогда не следовало браться за эту работу. И я знал, что не брошу это дело. IV Дома, в тепле кабинета, с моими книгами и картинами, которые защищали меня, я сняла суперобложку с книги, чтобы случайно не увидеть ее лицо, и начала читать "Лили". Это был детективный роман, и тайна романа. Проза не была впечатляющей, на самом деле предназначалась для обычного читателя, ищущего несколько часов отдыха. И все же я был очарован. На протяжении всех глав, между строчками марширующих черных слов, лицо, увиденное на вечеринке несколько недель назад, продолжало всплывать в моей памяти. Лицо, которое я изо всех сил старался забыть Янтарные волосы, длинные и прямые. "Видишь ту женщину? Вон там? Это Марк Аврелий. Пишет такие полупорнографические книги, как "Лили" и "Тела во тьме", такие." У нее было скульптурное лицо с гладкими линиями и молочно-белой плотью. Ее глаза были зелеными, шире, чем должны быть, хотя и не глазами мутанта. Ее тело было грациозным, вызывающе модным. Она… Я проигнорировал то, что он говорил о ней, все грязные вещи, которые он предлагал, и изучал янтарные волосы, кошачьи глаза, быстрые пальцы, прикасающиеся к этим волосам, сжимающие бокал с джином, тычущие пальцем в воздух, чтобы подчеркнуть важность разговора Когда я закончил читать книгу, я пошел и налил себе виски с водой. Я плохой бармен. Я выпил его и притворился, что уже достаточно сонный, чтобы лечь спать. Я стоял во внутреннем дворике, который перекинут через склон небольшой горы, которой я владею, и смотрел на снег. Мне стало холодно, и я вошел в дом. Раздевшись, я лег в постель, уютно устроился под одеялом и, думая о льдинах, метелях и нагромождающихся сугробах, позволил себе уснуть. Я сказал: "Черт!" - встал, налил себе еще виски и пошел к телефону, куда мне следовало пойти, как только я дочитал последнюю страницу романа. Я не мог понять логики того, что я делал, но бывают моменты, когда физическое берет верх над мозговым, что бы ни говорили по этому поводу сторонники цивилизованного общества. Набрав номер справочной службы, я попросил номер Марка Аврелия. Оператор отказалась назвать мне свое настоящее имя и номер телефона, но я догадался и увидел это, когда она посмотрела в справочник перед собой: МАРК АВРЕЛИЙ Или МЕЛИНДА ТАУЗЕР; 22-223-296787/ НЕТ В СПИСКЕ. Поэтому я извинился, повесил трубку и набрал номер, который только что украл. "Алло?" Это был компетентный, деловой голос. И все же в нем была страстность, которую нельзя было игнорировать. "Мисс Таузер?" "Да?" Я назвал ей свое имя и сказал, что она, вероятно, его знает, а затем, судя по голосу, обрадовался, когда она назвала. Все это было так, как будто кто-то овладел мной, направляя мой язык против воли кричащей частицы меня, которая требовала, чтобы я повесил трубку, убежал, спрятался. "Я следила за твоими подвигами", - сказала она. "В газетах". "Я читал ваши книги". Она ждала. "Я думаю, мне пора закончить свою биографию", - сказал я. "Ко мне обращались и раньше, но я всегда был против этого. Может быть, как к первобытным племенам, которые чувствуют, что фотография запирает в себе их душу. Но с тобой, возможно, все было бы по-другому. Мне нравится твоя работа." Было сказано еще немного, и закончилось все мной и этим: "Прекрасно. Тогда я жду тебя здесь на ужин завтра вечером в семь". Я предложил сопроводить ее куда-нибудь поужинать, но она сказала, что в этом нет необходимости. Я настоял. Она сказала, что в ресторанах слишком шумно для обсуждения деловых вопросов. В ходе запутанного планирования я упомянул о своей кухарке. И теперь она приезжала сюда. Я вышел и выпил полстакана скотча со льдом (вместо скотча с водой), что решило проблемы, которые я только что приобрел, повесив телефон на крючок: сухость во рту и сильный озноб. Это было глупо. Зачем так бояться встречи с женщиной? Я встречал довольно известных и утонченных дам, жен государственных мужей и некоторых из них самих государственных деятелей. Да, сказал я себе. Но они были другими. Они не были молодыми и красивыми. Именно в этом заключалась суть моего ужаса, хотя это казалось таким же непостижимым, как и все остальное. В два часа ночи, не в силах заснуть, я тяжело поднялся с постели и прошелся по многочисленным комнатам моего темного дома. Это прекрасное место, с собственным театром и игровыми залами, стрельбищем и другими предметами роскоши. Но не было утешения в том, что я видел все, чем обладал. Я вошел в кабинет и закрыл дверь, огляделся, не включая света. Машина стояла в углу, молчаливая, чудовищная. Это было то, ради чего я встал в первую очередь, хотя мне потребовалось несколько минут, чтобы признать это. Подголовник был зловещим - громоздкая накладка с натянутыми электродами, изогнутая так, что охватывала череп. Но мои нервы требовали успокоения. Кресло, которое складывалось в машину, было похоже на язык какого-то мифического зверя, какого-то людоеда и похитителя душ. Я могла видеть пустоту, которая поглотит меня одним движением, и это приводило меня в ужас. Но мне нужно было успокоение. Мои руки подергивались, а в уголке рта начался тик. Я напомнил себе, что другие поколения никогда не пользовались услугами солидного психиатра Портер-Рейни и что многие люди даже в наши дни не могут себе его позволить, даже когда современные технологии делают это возможным. Я заставил себя забыть о пустоте, которая охватит меня позже. На данный момент утешения было достаточно. И несколько объяснений Я сел в кресло. Моя голова коснулась планшета. Мир вращался вверх и в сторону, в то время как опускалась тьма, в то время как пальцы шарили там, где их быть не должно, в то время как моя душа была расколота, как орех, и мякоть моей раздробленной личности была извлечена для тщательного изучения (в поисках червей?). Мать-Протей принимает тысячи обличий, но никогда не будет поймана и удержана, чтобы предсказать будущее Искра жизни мерцала, затем застыла, как застывшее пламя. И очень смутное осознание даже в утробе матери, где пластиковые стены были мягкими, а сложные термостатические компьютеры поддерживали благоприятную обстановку. Где пластиковые стены поддавались -но почему-то не реагировали Он посмотрел на огни над головой и почувствовал человека по имени Эдисон. Он почувствовал нити, даже когда его собственная нить была отсоединена от матки И там были металлические руки, чтобы утешить его И… и… там… и СКАЖИ ЭТО БЕЗ КОЛЕБАНИЙ! Голос был повсюду вокруг меня, гремел, вселял уверенность в своей глубине страсти. И там были груди из плоти, чтобы накормить его И… и ДОЛОЙ ЭТО! Компьютеризированный psyche-prober имитировал грозы и симфонии, наполненные цимбалами. И были руки с проволочными сердечниками, чтобы укачивать его; и он выглянул из своих пеленок и … и… ВПЕРЕД! … взглянул в лицо без носа и с пустыми хрустальными глазами, в которых отражалось его покрасневшее лицо. Неподвижные черные губы напевали: "Рок-а-биииии-бей-бееее на вершинах деревьев" … Дребезжащее междометие "три-три-три" было, как он обнаружил, звуком голосовых записей, сменяющихся где-то в голове его матери. Он искал записи своего собственного голоса. Их не было. ПРОДОЛЖАЙ, ПРОДОЛЖАЙ! И он выглянул из пеленок, когда почувствовал понимание, и… и ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ КОЛЕБАТЬСЯ, ТЫ ПОГИБНЕШЬ. После этого я ничего не помню. ТЫ ЗНАЕШЬ. Нет! Да. ДА, ДА, ДА. Машина коснулась части моего разума синими пальцами. Ослепительные облака неонового газа взорвались в моей голове. Я МОГУ СДЕЛАТЬ ПАМЯТЬ ЕЩЕ ОСТРЕЕ. Нет! Я расскажу это. РАССКАЖИ. И он выглянул из пеленок, когда почувствовал понимание, и его первыми словами были... были ПОКОНЧИ С ЭТИМ! Его первыми словами были: "Боже мой, Боже мой, я не человек!" ПРЕКРАСНО. ТЕПЕРЬ РАССЛАБЬСЯ И СЛУШАЙ. Мой электронный Дэвид разобрался с миазмами нашего разговора и истолковал для меня мои сны. Правда, его чтения сопровождала не простая музыка для арфы. ТЫ ЗНАЙ, ЧТО "ОН" - ЭТО НА САМОМ ДЕЛЕ ТЫ. ТЫ ЭТО СИМЕОН КЕЛЛИ. "ОН" ВАШЕЙ ИЛЛЮЗИИ - ЭТО ТОЖЕ СИМЕОН КЕЛЛИ. ВАША ПРОБЛЕМА В ТОМ, ЧТО ЭТО: ТЫ ИЗ ИСКУССТВЕННОЙ УТРОБЫ. ТЫ БЫЛИ ОБУСЛОВЛЕНЫ ОТ ЗАЧАТИЯ До У МЕНЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ НРАВЫ И ЦЕННОСТИ. НО ТЫ НЕ МОЖЕТ ПОДДЕРЖАТЬ ТВОЙ СПОСОБ ТВОРЕНИЯ К СВЕТУ НАРЯДУ С ВАШИМИ НРАВАМИ И ТОГДА СУМЕЙ ПРИНЯТЬ И ТО, И ДРУГОЕ. ТЫ ЧЕЛОВЕК. НО ТВОИ НРАВЫ УЧАТ ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО ТЫ СТРАННО ОТСУТСТВИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ КАЧЕСТВ. Спасибо. Теперь я вылечился и должен уйти. нет. Грозы были тверды в своем отрицании. ЭТО ТРИДЦАТЬ ТРЕТИЙ РАЗ, КОГДА ТЕБЕ СНИТСЯ ОДНА И ТА ЖЕ ИЛЛЮЗИЯ-КОШМАР. ТЫ НЕ ИСЦЕЛЕН. И НА ЭТОТ РАЗ Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ГЛУБЖЕ, ЧЕМ ВО СНЕ, МНОЖЕСТВО ФРАГМЕНТИРОВАННЫХ УЖАСОВ, КОТОРЫХ ТАМ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. СКАЖИ МНЕ. Ее больше нет. СКАЖИ МНЕ. Ремни на кресле были туго натянуты вокруг моих рук и ног. Подголовник, казалось, высасывал содержимое моей головы. Ничего. ЖЕНЩИНА. В Моей душе ЕСТЬ ЖЕНСКИЙ ПРИЗРАК ЭТИ УЖАСЫ. КТО ОНА? СИМЕОН, КОТОРЫЙ ОНА? Автор, которого я читал. И ВСТРЕТИЛИСЬ. РАССКАЖИ МНЕ БОЛЬШЕ. Блондинки. Зеленые глаза. Полные губы любят нечто БОЛЬШЕЕ. Полные губы. НЕТ. ЧТО-ТО ЕЩЕ. Оставь меня в покое, черт возьми! СКАЖИ МНЕ. Это был голос короля. Такого, который не прикажет отрубить тебе голову, но который обезглавит тебя словами и позором. Грудь. Большая грудь, что я... Что Я ЗНАЮ ТВОЮ ПРОБЛЕМУ. Я ВИЖУ ПО ТВОЕ СОСТОЯНИЕ, КОГДА ТЫ НАХОДИШЬ СЕБЯ ВЛЮБЛЕН В НЕЕ. Нет! Это отвратительно! ДА. ОТРИЦАНИЕ НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ В РЕАЛЬНОСТИ. ОТКАЗ ПРИНЯТЬ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЕТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ПРИНЯТИЕ СЛОЖНЕЕ. ТЫ ЛЮБИШЬ ЭТУ ЖЕНЩИНУ. И ВСЕ ЖЕ У ТЕБЯ ЕСТЬ ЭТОТ КОМПЛЕКС, КОТОРЫЙ УСКОЛЬЗАЕТ ОТ МЕНЯ В ВСЯ ЦЕЛИКОМ. СИМЕОН, ТЫ ПОМНИШЬ ТО ИСКУССТВЕННАЯ ГРУДЬ ИЗ ПЛОТИ? Я помню. ЭТИ ИСКУССТВЕННЫЕ ГРУДИ ПРЕВРАТИЛИСЬ В СИМВОЛИЗИРУЕТ ТВОЮ БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ПО ОТНОШЕНИЮ К ТЕБЕ. ТЫ НАС НЕ ВСКАРМЛИВАЛИ, КАК МУЖСКОЕ ДИТЯ, И ПОТЕРЯ ЭТОГО СОТВОРИЛА СТРАННЫЕ ВЕЩИ ДЛЯ ТЕБЯ. ТЫ БОИШЬСЯ ЖЕНЩИН, нет. Я не боюсь женщин. Она была просто отвратительна. Вам нужно было бы увидеть ее, чтобы понять. Все это сказано разумно, спокойно. НЕТ. ТЫ НЕ ИСПЫТЫВАЛ ОТВРАЩЕНИЯ. ТЫ БОЮСЬ, Но НИКОГДА НЕ ИСПЫТЫВАЮ ОТВРАЩЕНИЯ. ТЫ ВЕРНУЛСЯ ВДАЛИ ОТ ВСЕГО, ЧЕГО ТЫ НЕ ДЕЛАЕШЬ. ПОЙМИ В ЭТОЙ ЖИЗНИ. ЭТА ЖЕНЩИНА НО ЭТО ТОЛЬКО ЧАСТЬ. ТЫ ОТСТУПАЕШЬ, ПОТОМУ Что НЕ ВИДИШЬ, ГДЕ ТВОЕ МЕСТО И ВО ВСЕМ ЭТОМ МОЖЕТ КРЫТЬСЯ ЦЕЛЬ. ТЫ ВИДИШЬ В ЖИЗНИ НЕТ СМЫСЛА, И ТЫ БОИШЬСЯ ИЩИ ЕЕ, БОЯСЬ, ЧТО В КОНЦЕ КОНЦОВ ОБНАРУЖИШЬ, ЧТО В НЕЙ НЕТ СМЫСЛА. ВОТ ПОЧЕМУ ТЫ ТАК МНОГО ТРАТИШЬ, ЖИВИ БЫСТРЕЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ СЛЕДОВАЛО БЫ. Могу я уйти? ДА. ИДИ И НЕ МЕЧТАЙ БОЛЬШЕ О ПРОТЕЕ МАМА. ТЕБЕ БОЛЬШЕ НЕ БУДУТ СНИТЬСЯ СНЫ. НЕТ БОЛЬШЕ … НЕТ… БОЛЬШЕ Это втолкнуло меня в комнату. После каждого сеанса работы с аппаратом я чувствовал себя опустошенным, безжизненным, как какое-нибудь морское существо, выброшенное на берег и задыхающееся в поисках привычной среды обитания. Теперь я встряхнул ластами, издал причмокивающие звуки ртом и вытер голову, которая была липкой и холодной. Я добрался до спальни и рухнул на матрас, не натягивая на себя одеяло. Я старался поощрять приятные сны о Марке Аврелии. И о Гарри. И о деньгах. Но где-то, довольно далеко, меня звал голос, голос, который был подобен цепям, волочащимся по каменному полу, как пожелтевшая бумага, хрустящая у меня под пальцами. Там говорилось: "Ты тот, за кем они послали. Я знаю, что это ты. Я ненавижу тебя …" V На следующее утро поползли слухи о военных беспорядках вдоль российско-китайской границы, и в новостных сводках с места событий говорилось, что войска Западного альянса вступили в перестрелку с выходцами с Востока и что в ООН будет подан совместный отчет американских и российских вооруженных сил в знак протеста против предполагаемого присутствия японских технических советников в рядах Китая. Пресса назвала новое китайское оружие ужасов, кружащее над усталой планетой, "Стрекоза". Поверьте, эти ребята будут оригинальными. Или, по крайней мере, красочными. Или, возможно, только первыми. Я не обращал на это внимания. Так было с моего детства: одна мини-война за другой, один "инцидент" по пятам за последним, напыщенные мировые лидеры извергали еще более напыщенные заявления. Человек не всегда осознает свои руки. Птице иногда приходится забывать, что есть небо, потому что оно стало для нее таким привычным. Так бывает с катастрофами и войнами. Вы можете забыть, пока это вас не касается, и вы можете жить в лучшие времена. Для этого требуется определенный дефицит периферического зрения, но с этим можно справиться, затратив лишь немного времени и энергии. На завтрак у меня были апельсины и чай, которые сняли головную боль. Снаружи городские бригады закончили убирать снег. Улицы были пусты, но здания и деревья утопали в белизне. Заборы превратились в изящные кружева. Деревья и кустарники представляли собой скопления сосулек, сваренных вместе искусным художником. Резкий ветер пронесся над всем, перемешивая снег, швыряя его в аккуратные домики, борта машин на воздушной подушке и мне в нос. Это было так, как если бы Природа с помощью снежной бури попыталась вернуть то, что когда-то принадлежало ей, но теперь было потеряно для нее навсегда. Тучи, тяжелые и серые, предвещали приближение очередной бури. Небольшая стая птиц устремилась на север, какие-то гуси или что-то еще. Их крики были долгими и холодными. Я проходил мимо разбитой витрины магазина, где прошлой ночью лежал на боку ревун. Его убрали. Вокруг не было полиции. Я проходил мимо церкви, которая сгорела вскоре после того, как я вернулся из комплекса кондиционеров. Ее черный остов казался злобным. В AC на стенах висели колдовские знаки, свет был приглушен, машины стояли на страже, а Чайлд был в трансе. "Ты опоздал", - сказал Морсфаген. Его кулаки были крепко сжаты. Мне стало интересно, разжимал ли он вообще руки с тех пор, как вышел из комнаты прошлой ночью. "Тебе не нужно платить мне за первые пять минут", - сказал я. Я улыбнулся своей знаменитой улыбкой. Это не сильно его развеселило. Я скользнула в кресло напротив Чайлда и оглядела его. Я не знаю, чего я ожидала от перемен. Возможно, это казалось чересчур - поверить, что он мог ложиться спать ночью и вставать утром все в том же состоянии. Как будто должен был начаться какой-то процесс исцеления. Но, во всяком случае, он выглядел более морщинистым и разлагающимся, чем раньше. Гарри был там. Он разгадал треть кроссворда "Таймс", как всегда, чернилами, так что, должно быть, пробыл там какое-то время. Как пожилая женщина, пришедшая пораньше на мессу. "Ты уверен?" он спросил меня. "Вполне", - сказал я. И я тут же пожалел, что так резко оборвал его. Такова была атмосфера этого места, чертовски военная. И это был Морсфаген. Как Ирод, Пытающийся уничтожить Ребенка. Я был подосланным убийцей. И был ли мой нож интеллектуальным или физическим, на самом деле, не имело значения. Я был на взводе по другой причине; сегодня вечером на ужине был один гость На этот раз я прыгнул с парашютом через пустоту его сознания, без колебаний, готовый к падению, которое ожидало меня… … Лабиринт Стены были увешаны паутиной, а пол усыпан грязью и костями. Стены были рифлеными, здесь отполированными, здесь шероховатыми, но везде одинакового серого цвета. Далеко внизу, где-то в подобном новой звезде центре разума, находился идентификатор. Он издавал тот же самый, почти невыносимый скулеж, что и все идентификаторы. И где-то наверху, в темноте и совершенной тишине, была область, где должен был находиться сознательный разум. Было ясно, что разум сверхгения был странно нечеловеческим. Большинство умов мыслят разрозненными картинами, мелькающими массивами сцен и обрывками прошлого, но разум Ребенка создал целый собственный мир, реализм в его сознании, аналог, который я мог исследовать, как реальную местность какой-нибудь затерянной земли. Раздался стук копыт, и из источника света в конце туннеля появились очертания в дыму, затем очертания во плоти Минотавра: орехово-коричневая кожа и густые черные волосы, блестящие глаза, из больших овалов ноздрей вырывается пар. "Убирайся!" Я не хочу причинить вреда. "Убирайся, Симеон". Над его головой потрескивало голубое поле искр, и психическая энергия выбрасывала из его ноздрей тонкие спорадические языки пламени, после чего там повисал пар. "Оставь чудовищу его единственное уединение!" Я тоже чудовище. "Посмотри на свое лицо, Чудовище. Оно не сморщено, как сушеный инжир; оно не состарилось не по годам из-за зрения; оно не покрыто пылью непрожитых веков. Ты считаешься человеком в своем мире. Ты проходишь. По крайней мере, ты проходишь. " Дитя, послушай меня. Он напал на меня и вцепился в меня руками-копытами. Я выковал меч из собственных полей мысли и ударил его сбоку по голове. Звук раздавался в каменных коридорах. Моя рука содрогнулась от силы удара. И он исчез, пар во тьме, фантом. Держа зеленое сияние оружия, я медленно продвигался по извилистым коридорам к внутренней части его души, где его теории пузырились, где мысли текли расплавленными реками. Я вышел, наконец, на земляной выступ над зияющей ямой. Далеко внизу, на расстоянии вечности, дрейфовала и светилась круглая масса, и жар, который она бросала мне в лицо, был велик. Отсюда пришел Минотавр. Отсюда пришло все. Я протягивал руку и хватался за что угодно, за подводное течение, за надломленный образ, за оболочку мечты наяву, и я ловил Реку Ненависти, то убывающую, то текущую. НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ, НЕНАВИЖУ НЕНАВИСТЬ, НЕНАВИСТЬ-ХА-ТЕ-НЕНАВИСТЬ НЕНАВИСТЬ … Где-то в середине всего этого плавало двуглавое существо, рассекая грязные воды злобно изогнутой шеей. Я уловил букву "Т" в слове "НЕНАВИСТЬ" и проследил ее вдоль течений, ища. Т ведет к пояснице и сосущему рту … а сосущий рот внезапно К коричневому соску и материнской груди … и снова Т доминировало … и я позволил реке Неизбежно нести меня к Теореме Теория через тройники … Через тысячу раз утомительную работу … Десять раз от одного умноженного на Два До Минус семи в трубках дрепшлера, которые сейчас используются Наводнение было слишком быстрым. Я мог видеть теорию, но не мог достаточно быстро направить ее в сторону океана вдалеке, где кружился водяной смерч (унося мысли в ту малую толику сознания, которой он обладал). Мысли, которые сейчас произносились пыльным шепотом в комнате далеко отсюда - мысли, записываемые серьезными мужчинами с серьезными лицами, которые слушали, без сомнения, совершенно серьезно. Тогда наркотик, должно быть, наконец-то подействовал на него, иначе я был бы заживо проглочен ментальной конструкцией и уничтожен в его котле безумия. Двухголовый зверь проплыл рядом, не привлекая моего внимания. Теперь он привлек мое внимание, поскольку двигался быстро, его пасть была разинута, огромная пещера, из которой текла слюна Я занес свой меч, когда он занес свою огромную голову надо мной, чтобы нанести удар. Затем произошло внезапное, резкое скольжение, как на старой кинопленке, которую смонтировали, и все перешло в замедленную съемку. Это было похоже на подводный балет. С такой скоростью потребовался бы час, чтобы челюсти зверя дотянулись до меня и схватили, и я убил его, когда его красные глаза заблестели, а из горла вырвался странный хрип. Или в ее. Повернувшись обратно к реке, я направил мысли к медленно движущемуся смерчу, пока не прошло так много времени, что я подумал, что мне лучше убраться отсюда, пока я не потерял свою индивидуальность. Я отвернулся от кричащей идентификационной ямы. Я шел обратно по серому туннелю. Паутина коснулась моего лица. Но на этот раз там была лестница, ведущая наверх VI В ее зеленых глазах горели свечи, похожие на те, что стояли на столе. Тот же мерцающий янтарь поблескивал в ее волосах, заставляя гладкую кожу ее обнаженного плеча сиять здоровьем. Ее расшитое блестками, хорошо скроенное, что-то восточное в том или ином роде было ослепительно. "Я бы не хотела, чтобы что-то утаивалось", - сказала она над остатками двух корнуоллских охотничьих кур этого особого миниатюрного и мясистого мутантного сорта. Кости и подливка контрастировали с ее красотой. "Ничего", - заверил я ее в сотый раз. Мы потягивали вино, но у меня кружилась голова без него, а ее плоть не нуждалась в большем сиянии, чем у нее было. "Все твои чувства к Искусственному Созданию, к ФБР и всем остальным, кто использовал тебя". "Это могла бы быть откровенная книга". "Отступаешь?" "Просто делаю наблюдение". "Все, что смягчено, провалится. Поверьте мне, сенсационность продает книгу". Я вспомнил некоторые отрывки из "Тел во тьме", улыбнулся, выпил вина и почувствовал, как краснеет мое лицо. Запись сменилась. Цветные огоньки, играющие на стенах по обе стороны, прекратились. Затем включилась запись "Шахерезады", и стены снова приобрели цвет, забрызганный оранжевым, осыпанный желтым, с малиновыми разводами вдоль плинтуса. Она отнесла свое вино на смотровую площадку из плексигласа, которая пузырилась у восточной стены гостиной. Она стояла на прозрачном полу, словно подвешенная над поросшим соснами горным склоном. Моя гора обрывается вниз, превращаясь в нагромождение обломков скал, и падает оттуда в море. Белые волны разбивались о камни внизу, и до нас доносилось смутное эхо агонии океана. Я пошел за ней, заставляя себя сохранять спокойствие, и встал рядом с ней. Луна была высокой, полной и покрытой шрамами. Моя гостья была довольно красива, озаренная ее светом, но она казалась не совсем реальной. Женщина из романа По или модель себя по образцу одного из них. "Я продолжаю думать о Стрекозе", - сказала она, подняв глаза туда, где она могла бы быть. К горизонту плыло облако, серое на фоне чистого неба. Буря не разразилась. "Почему людям так нравится уродство?" спросила она. Это была такая резкая смена темпа, что я не смог с этим справиться. Я переминался с ноги на ногу и причмокивал губами от вина, которое все еще держал в руке, и пытался понять, почему люди так поступают. Она продолжила без меня. "Есть вся эта красота, а они пытаются сделать ее уродливой. Им нравятся уродливые фильмы, уродливые книги, уродливые новости". К тому времени я уже функционировал. "Возможно, когда читаешь о худших сторонах жизни, ужасные стороны реальности кажутся по контрасту более прирученными, с ними легче жить". Ее губы сжались, словно по собственной воле, две отдельные полоски плоти, сущности, не являющиеся частью ее тела. "Честно говоря, - сказала она, - что вы думаете о моих книгах? Вы говорите, что читали их". Я был выведен из равновесия. Я знал пару других писателей, и я никогда точно не знал, где должна заканчиваться критика и начинаться похвала, насколько сильно негативные вибрации они могут воспринимать в своей работе. Последнее, что я хотел сделать, это оскорбить или разозлить эту женщину. "Ну что ж …" "Честно говоря", - сказала она, давая мне понять, что, возможно, она была жестче, чем другие артисты, которых я знал. "Ты имеешь в виду… уродство в них?" "Да. Именно". Она снова повернулась к океану. "Я пыталась писать красивые книги о сексе. Я бросила это. Продается уродство". Она пожала плечами. Янтарные волосы заплясали. "Кто-то должен есть, не так ли?" Еще одно пожатие плечами. Еще один янтарный джиттербаг. Я слишком остро ощущал тесноту ее лифа. При мягком освещении ее лица, при виде сосен и океана, обрамляющих ее утонченную красоту своим собственным суровым величием, мне захотелось обнять ее, привлечь к себе, обнять, поцеловать. В тот же момент, когда я почувствовал, что охвачен этим желанием, я испытал противоположную эмоцию, отвращение и глубокий страх. Это было связано со Страхом, с утробой матери, с первыми моментами моей сознательной жизни, когда я впервые поняла, кем я была - и кем я не была. Я поднес руку к этому обнаженному плечу, почувствовал ее плоть, упругую и теплую, искрящуюся под моими пальцами. Я убрала руку, затаив дыхание и сбитая с толку. Отвернувшись от нее, я начал расхаживать по комнате, так крепко сжимая свой бокал с вином, что он наверняка скоро хрустнет у меня в пальцах. Я рассматривал оригинальные картины маслом на стенах, как будто что-то искал, хотя и не мог догадаться, что именно. Они висели здесь так долго, что я знал каждую их деталь. В них не было ничего нового, по крайней мере, для меня. Чего я боялся? Что в ней пугало меня так сильно, что я не мог заставить себя завершить начатое, провести пальцами вниз от ее плеча, коснуться тонко обтянутой округлости ее грудей? Было ли это только тем, что сказал мне компьютерный психиатр в кабинете? Было ли это только из-за того, что я боялся завести слишком много контактов в мире, а затем обнаружить, что я не принадлежу этому миру? Мне казалось, что причина кроется глубже, хотя я не мог найти никаких других мотиваций, которые имели бы такой же смысл. Она отвернулась от окна и с любопытством посмотрела на меня. Наверное, я был похож на зверя в клетке, который бродил по комнате, принюхиваясь к блестящим полотнам в поисках утешения и не находя его. Я повернулся и посмотрел на нее. Но когда я попытался заговорить, сказать было нечего. Я подумал, что, возможно, каким-то образом, который я никогда не мог понять, она осознала природу моей проблемы более полно, чем я сам. Она пересекла комнату, ее тело творило удивительные вещи с облегающей черной тканью платья, и мягко приложила руку к моим губам. "Уже поздно", - сказала она. Она убрала свою руку. "Когда мы начинаем?" Я спросил. "Завтра. И мы записываем все интервью на пленку". "Тогда завтра", - сказал я. "Тогда завтра". И она исчезла в вихре деловитости, оставив меня стоять с бокалом в руке и со своим "до свидания" во рту, как комок использованного свиного сала. Я лег спать, чтобы помечтать … … и я проснулся, нуждаясь в утешении, странном утешении, которое я мог найти только в одном месте: СЕЙЧАС ЧЕТЫРЕ ЧАСА УТРА, сказал металлический мозгоочиститель, проглатывая меня и запуская свои эфирные пальцы в пудинг моего мозга. Я знаю. РАССЛАБЬСЯ И ПОГОВОРИ. Что я должен сказать? Скажи мне, что я мог бы... что я должен сказать тебе. НАЧНИТЕ С МЕЧТЫ, ЕСЛИ ОНА У ВАС БЫЛА. Она у меня всегда есть. ТОГДА НАЧИНАЙ. На небе грозовые тучи: темные, густые, таинственные. Нет места, где показалось бы солнце. Под всей этой нависающей серостью, под стремительно надвигающимися предвестниками дождя, находится холм, большой и округлый холм, сформированный Природой в гротескную, корявую глыбу, пятно на лице земли. Есть люди… люди… ПРОДОЛЖАЙ. Все тот же старый призыв - продолжай, продолжай, продолжай Есть люди … и есть крест … деревянный крест СОСРЕДОТОЧЬСЯ На КРЕСТЕ. ЧТО ТЫ ТАМ ВИДИШЬ? Я. ДА? Пригвожденный. Кровь. Много крови. Белые, загноившиеся раны, из которых сочится ржавая кровь по краям маленьких отверстий, аккуратных маленьких отверстий, похожих на впадины, которые остаются, когда ты отрываешь пуговицы от лиц тряпичных кукол … Ржавая кровь там КТО В ТОЛПЕ? Гарри. Я вижу там Гарри. Он плачет. ПОЧЕМУ ОН ПЛАЧЕТ? Для меня. КТО ЖЕ ЕЩЕ? Я хочу пить. КТО ЖЕ ЕЩЕ? Я хочу пить. Очень хочу пить. СКОРО ОНИ ДАДУТ ТЕБЕ ВОДЫ. ОНИ ЭТО УТОЛИТ ТВОЮ ЖАЖДУ. ИТАК, КТО ЖЕ ЕЩЕ В ТОЛПЕ? Морсфаген бросает кости за мой плащ. А вон там, за ним, беременная женщина, которая ПРОДОЛЖАЙ, ПОЖАЛУЙСТА . Пожалуйста, на этот раз? ПРОДОЛЖАЙ. Я смотрю на ее живот … и … там … Ребенок. Он тоже плачет. Но он плачет не по той же причине, что Гарри. Он плачет не обо мне. Это потому, что он хочет туда, где я. Он хочет выйти из чрева той женщины и оказаться на кресте, пригвожденный, истекающий кровью, жаждущий и умирающий. Он хочет этого так сильно, что корчится внутри нее в ярости, желая вырваться наружу ТЫ ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ ОН ХОЧЕТ УЙТИ? По той же причине я счастлив быть там. ТЕБЕ НРАВИТСЯ БЫТЬ НА КРЕСТЕ? ДА. ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ? Я не знаю. ТЫ ВИДИШЬ КОГО-НИБУДЬ ЕЩЕ В ТОЛПЕ? Нет! О, нет! О, Боже мой, Боже мой, Боже мой! ЧТО ЭТО? В ЧЕМ ДЕЛО? Нет! Ты все испортишь! Я не могу! Разве ты не видишь моего положения, моей цели, моей натуры? Это должно быть моей целью! У меня нет другой, другой нет, должно быть, это она! Отойди от меня! Нет! ЧТО ЭТО? КОГО ТЫ ВИДИШЬ? Мелинда. Парящая обнаженная. Плывущая к кресту. Нет! Держись подальше! Ты испортишь мою цель! ОСТАНОВИ ЭТО. Помогите! Помогите мне! Не позволяйте ей прикасаться ко мне! Ради Бога, заклеймите ее … обнаженной … обнаженной, обнаженной, обнаженной! ПЕРЕСТАНЬ МЕЧТАТЬ! ПРОСНИСЬ! ПОСЛУШАЙ МЕНЯ; ДЕРЖИСЬ ВОЗЬМИ СЕБЯ В РУКИ И ПОСЛУШАЙ МЕНЯ. Я СПОКОЕН. УСПОКОЙСЯ. Я ИСТОЛКУЮ ТВОЙ СОН. ХОТЯ я ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ, ЧТО ЭТО ПРОЛИВАЕТ НОВЫЙ СВЕТ НА ТВОЮ ПСИХИКУ. ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ПОЧЕМУ ИМЕННО ТЫ НА РАССЕРДИЛСЯ? НЕТ НЕОБХОДИМОСТИ В ОТВЕТЕ, ЧИСТО РИТОРИЧЕСКИЙ. ВЫ ВИДИТЕ СЕБЯ ХРИСТОМ, КАКОЕ НОВОЕ РАЗВИТИЕ СОБЫТИЙ! — ТОЧНЕЕ, КАК ВОПЛОЩЕНИЕ ХРИСТА, ПРЕДСТАВЛЕННОЕ ВТОРЫМ ПРИШЕСТВИЕМ. ТАМ КОНЕЧНО, ЕСТЬ ПАРАЛЛЕЛИ Между ВАШИМ СОСТОЯНИЕ И ИСТОРИЯ ХРИСТА. ТЫ МОГ БЫ СКАЗАТЬ, ЧТО ТВОЕ СОБСТВЕННОЕ РОЖДЕНИЕ БЫЛО НАПРИМЕР, НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ. ТЫ НЕ БЫЛ ЗАЧАТ ПЛОТЬЮ От ПЛОТИ И ПРОЛИТИЕМ СЕМЕНИ, НО ГЕННЫМИ ИНЖЕНЕРАМИ И СЛОЖНЫЙ КИБЕРНЕТИЧЕСКИЙ ИСКУССТВЕННЫЙ УТРОБЫ. И ТАМ ТВОИ СВЕРХЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СИЛЫ. ВОЗМОЖНО, ОНИ НЕ СТОЛЬ ВСЕОБЪЕМЛЮЩИ, КАК СИЛЫ Из МИФА О ХРИСТЕ, НО ОНИ ДОСТАТОЧНО СИЛЬНЫ, ЧТОБЫ ПОДПИТЫВАТЬ ТВОИ ИЛЛЮЗИИ. ТЫ НЕ СМОГ УВИДЕТЬ ЦЕЛЬ В ТОМ, ЧТОБЫ ТВОЯ ЖИЗНЬ, ПОЭТОМУ ТЫ РЕШИЛ БРОСИТЬ СЕБЯ В РОЛИ СПАСИТЕЛЯ. ЭТО СЛУЖИТ ДВОЙНОЙ ЦЕЛИ: ВО-ПЕРВЫХ, ЭТО УКРЕПЛЯЕТ ВСЕ ВАШИ ХРИСТИАНСКИЕ НРАВЫ, ВСЕ ТО, ЧТО ОНИ ДУМАЛ, ТЫ ДОЛЖЕН ВЕРИТЬ ТАКИМ, КАКОЙ ТЫ БЫЛ ПОДНЯЛИ (ХОТЯ ОНИ БЫЛИ ТАК ЖЕ ЗАИНТЕРЕСОВАНЫ В ТОМ, ЧТОБЫ ПРИВИТЬ ВАМ НРАВЫ, КОТОРЫЕ БЫ ДЕРЖАТЬ ТЕБЯ В УЗДЕ ТАК ЖЕ СИЛЬНО, КАК ОНИ ЗАБОТИЛИСЬ О ТОМ, ЧТО У ТЕБЯ ХРИСТИАНСКОЕ ВОСПИТАНИЕ); ВО-ВТОРЫХ, ЭТО ДАЕТ ЦЕЛЬ И ЗНАЧЕНИЕ НЕ ТОЛЬКО Для ТВОЕЙ ЖИЗНИ, НО И Для ВСЕГО ВСЯ ВСЕЛЕННАЯ, КОТОРАЯ ИНОГДА КАЖЕТСЯ НЕОБЪЯСНИМЫЙ ХАОС ДЛЯ ТЕБЯ-ВОЙНЫ И СТРАДАНИЯ, ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ. Я хочу пить. ЧЕРЕЗ МГНОВЕНИЕ. СНАЧАЛА я ДОЛЖЕН ЗАКОНЧИТЬ С ЭТИМ. ТЫ ВИДИШЬ, КАК МОРСФАГЕН БРОСАЕТ КОСТИ, ПОТОМУ ЧТО ОН ПРЕЗИРАЕТ И ИСПОЛЬЗУЕТ ТЕБЯ ТОЛЬКО ДЛЯ СВОИХ ЦЕЛЕЙ. ЗАКАНЧИВАЕТСЯ. ПЛАЩ СИМВОЛИЗИРУЕТ ТВОЮ ЖИЗНЬ, ТВОЯ ЦЕЛЬ, ТВОЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ. КАЖЕТСЯ, В ЭТОМ ЕСТЬ НАМЕК НА БУДУЩЕЕ. ТВОЙ СОН, МОМЕНТ ЯСНОВИДЕНИЯ, И ТЕБЕ СЛЕДУЕТ ОСТЕРЕГАТЬСЯ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА. Продолжай. ТЫ ВИДИШЬ В РЕБЕНКЕ УГРОЗУ СВОЕЙ АККУРАТНО ВЫСТРОЕННОЙ ТЕОРИИ. ОН ЕЩЕ ОДИН ДЕВСТВЕННИК РОЖДЕНИЕ ОТ ТОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ, КОТОРЫМ ТЫ ЯВЛЯЕШЬСЯ. ТЫ ПОЙМИ, ЧТО ОН ПОСТРОИЛ ТУ ЖЕ ТЕОРИЮ ВТОРОГО ПРИШЕСТВИЯ, ЧТОБЫ ОБЪЯСНИТЬ СВОЮ СОБСТВЕННУЮ ЦЕЛЬ В ЭТОМ МИРЕ. ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЧТО С ТЕХ ПОР, КАК ОН ВСТРЕТИЛ ТЕБЯ, ЕГО ЖИЗНЕННАЯ ЦЕЛЬ БЫЛА РАЗРУШЕНА И ЧТО ОН ИЩУ ДРУГОЙ ОТВЕТ. ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ СДЕЛАТЬ ЭТО САМ. ТЫ Я НЕ ХОЧУ ОХОТИТЬСЯ. ЭТА ЖЕНЩИНА, Мелинда, ТАКЖЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ УГРОЗУ ДЛЯ ТВОЯ ЦЕЛЬ (ИЛИ, СКОРЕЕ, ФАНТАЗИЯ ЦЕЛЬ, КОТОРУЮ ТЫ СОЗДАЛ ДЛЯ СЕБЯ). ХРИСТОС НЕ МОГ ФИЗИЧЕСКИ ВЛЮБИТЬСЯ С ЖЕНЩИНОЙ. НО У ТЕБЯ ЕСТЬ. ПРИЗНАЙ ЭТО. ЭТО ЭТО ТВОЯ ЦЕЛЬ В ЖИЗНИ. СЛУШАЙ И ЗНАЙ ЧТО ТВОЯ ЦЕЛЬ - ЛЮБИТЬ И УТЕШАТЬ И БЫТЬ ЛЮБИМЫМ В ОТВЕТ. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ, ТЫ СТАЛКИВАЮСЬ ТОЛЬКО С ШИЗОФРЕНИЕЙ. Но может ли это быть какой-то целью? ЭТО ДРЕВНЕЙШАЯ ЦЕЛЬ. УМОЙСЯ ЧИСТА ОТ ЛОЖНЫХ НАМЕРЕНИЙ. ПОЗВОЛЬТЕ МНЕ СОЗДАТЬ СЕРИЮ ЛИЧНЫХ ЗАПИСЕЙ, ЧТОБЫ УКРЕПИТЕ СВОЕ ПОШАТНУВШЕЕСЯ ЧУВСТВО РЕАЛЬНОСТИ И ПОДАВИТЕ ЭТОТ СИНДРОМ ХРИСТА. ПРИЧИНА, ПО КОТОРОЙ ТЫ ЖИВЕШЬ, - ЭТО ЛЮБИТЬ. ТАК ОНО И ЕСТЬ КАК И У БОЛЬШИНСТВА ЛЮДЕЙ. НЕ ИЩИ ДЛЯ БОЛЬШОЙ ЦЕЛИ, ДЛЯ БОЛЕЕ СЛОЖНЫХ СМЫСЛЫ, ОБЪЯСНЯЮЩИЕ "ПОЧЕМУ" МИРА Или ПРИЧИНА В НЕНАВИСТИ И ВОЙНЕ. БУДЬ ДОВОЛЕН ЭТО ТЫ ЗНАЕШЬ САМ. ЭТО МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК КОТОРЫЙ ЗНАЕТ СЕБЯ. МЫ ПРОДОЛЖИМ ИСЦЕЛЕНИЕ ТЕПЕРЬ VII На следующее утро, когда я выходил из лифта на самом верху комплекса кондиционирования, Гарри перехватил меня прежде, чем я успел сделать более четырех шагов по направлению к комнате, где Чайлд ждал очередного сеанса. Его круглое лицо было осунувшимся, бледным и покрыто глубокими складками, которых раньше там не было. Он выглядел так, словно не спал всю ночь. Беглый осмотр его помятой одежды и засохшего воротничка рубашки был доказательством этого. Он схватил меня за руку, впившись пальцами до боли, и повел через коридор в неиспользуемый кабинет, втолкнул меня внутрь, последовал за нами и закрыл за собой дверь. "Плащ и кинжал?" Спросила я. Было забавно видеть его вовлеченным в какую-то мелодраматическую пьесу, подобную этой. И в то же время ужасно. Если Гарри Келли считал, что нужно соблюдать осторожность, то, несомненно, так оно и было. Обычно он испытывал величайшее уважение и уверенность в соблюдении надлежащей правовой процедуры, даже в наши дни. Многие считали его Полианной. Теперь Полианна была напугана, и никто, кроме людоеда, не смог бы справиться с этим. "Послушай, Сим, оставь высокомерие с Морсфагеном. Скажи "да, сэр" и "нет, сэр", и "спасибо, сэр ", и помоги мне утихомирить его. Никаких острот и больше никакого антагонизма. Я никогда не просил тебя о многом, но я прошу об этом. Послушай, сынок, это может означать все, ради чего мы работали, если ты не сможешь держать себя в руках ". "Я терпеть не могу этого человека", - сказал я. "Я тоже не могу". "Что происходит?" "Ситуация хуже, чем сообщают об этом любые публичные сообщения. Китайцы и их японские советники оборудовали командный пункт на российской стороне реки Амур. Расстояние вторжения составляет, может быть, всего сотню ярдов, но они отказываются отступать по требованию. С китайской стороны войска стягиваются уже четыре дня. Была проложена специальная линия, и воинские эшелоны прибывают в течение часа с основных путей, которые проходят к востоку от Нуньцзяна, через горы Хинган. " Я все это воспринял. Я никогда не был силен в географии и, должно быть, выглядел довольно озадаченным, потому что он в отчаянии всплеснул руками и снова набросился на меня. "По другую сторону границы российские города Завитая, Белогорск, Свободный и Шимановск расположены по прямой линии, каждый на расстоянии удара от другого. В Завитае находится ракетный комплекс, натренированный на нескольких населенных пунктах Китая. В Белогорске находится филиал хабаровских лабораторий, занимающихся проблемой лазеров. Это то место, откуда в последнее время приходят новости о возможности создания эквивалента луча смерти. За последние десять лет вся эта область стала стратегически важной. Если китайцы смогут зачистить ее, они смогут изолировать этот рукав Советского Союза. С этой целью на Амур были переброшены переносные ядерные установки, направленные в сторону Завитая." "Война", - сказал я. "Но у нас это было раньше. И мы ожидали этого четырнадцать лет или больше. Почему это означает, что я должен ехать в Морсфаген с коричневым носом?" "Я получил интересный телефонный звонок от судьи, который был моим другом по юридической школе, еще в эпоху динозавров. Он сообщил, что Морсфаген наводил справки о возможности ареста вас - точно так же, как они пытались много лет назад. "Мы уже выиграли это дело". "Это было в мирное время. Морсфаген хочет знать, изменит ли ситуацию надвигающаяся война ". "Закон есть закон", - сказал я. "Но во время национального кризиса это может быть приостановлено. И, по словам моего друга, генералу сказали, что он справится. Это будет неприятно, грязно, изобилует осложнениями - но возможно. Он предпочел бы работать с вами в том виде, в каком она существует сейчас. Но если вы припрете его к стенке или разозлите больше, чем он может допустить, он может решить, что это стоит риска для его карьеры. Он мог бы попробовать это ". Я чувствовал себя нехорошо. Я хотел сесть, но это было бы признаком слабости. Я знал, что Гарри сейчас едва держится на ногах. Не было никакого смысла усугублять ему ситуацию. "Каково твое взвешенное мнение?" Я спросил. "То же самое. Только я думаю, что у него больше возможностей добиться успеха, чем говорили ему даже его собственные советники ". Я кивнул. "Мы сыграем круто, Гарри. Мы сыграем так круто, что со стен будут свисать сосульки. Пошли". Он вздохнул с облегчением и последовал за мной из пустого кабинета, по коридору, через дверь в комнату с шестигранными стенами. "Ты опоздал", - сказал Морсфаген, взглянув на часы и хмуро глядя на меня, ожидая, когда я высуну язык. Возможно, он решил, что еще одно остроумное замечание с моей стороны подтолкнет его к действию. Я не дала ему шанса. "Извини", - сказала я. "Я застряла в пробке". Он выглядел искренне озадаченным, открыл рот, чтобы что-то сказать, закрыл его и стиснул зубы. Это было почти так, как если бы он предпочел, чтобы его оскорбили, а не вежливому обращению. На этот раз я пришел в AC только из-за денег, а не для того, чтобы продемонстрировать свою сверхчеловечность, свои таланты, подобные Христу. Терапия, которую назначил мне механический психиатр, подействовала глубоко и пустила корни. Но с еще несколькими зарплатными чеками в кармане мы с Мелиндой могли бы целую вечность быть бродягами, убегающими от уродства, грязи, войны и людей, которые все это создали. Я думал о будущем в контексте нас двоих, хотя еще не мог знать, что она чувствовала, соответствовал ли ее интерес ко мне моему интересу к ней. Но из-за пессимистической жизни я внезапно стал оптимистом и отказывался рассматривать любое будущее, кроме самого светлого из возможных. Ребенок был в трансе. Его рот слегка отвис, и за ним виднелись искривленные зубы. Его руки дрожали на подлокотниках кресла, хотя он и спал. Они вводили наркотики, пока я наблюдал, затем отступили, чтобы позволить уродам поговорить так, как могли понять только мы. Я прыгнул с парашютом из комнаты вниз, в лабиринт, не доверяя лестнице, которая могла быть там вчера, а не сегодня Копыта цокали по камню, звук был похож на осколки летящего стекла. Там были очертания, похожие на детские каракули, далеко не такие четкие и реальные, как накануне. То ли он терял силу опровергнуть мое присутствие, то ли просто планировал какой-то обман, чтобы сбить меня с толку, я не знала. Там был смутный запах мускуса, вся текстура темных волос, которые ниспадали, как ночной туман, но все это было просто размытыми линиями карандаша. "Убирайся!" Я не желаю тебе никакого вреда. "И я не хочу причинять тебе вреда, Симеон. Убирайся". Вчера, как ты хорошо помнишь, я выковал меч из самого воздуха. Не забывай об этом. Не недооценивай меня, хотя я и нахожусь в твоих краях. "Я умоляю тебя уйти. Ты здесь в опасности". От чего? "Я не могу сказать. Опасность заключается в знании". Этого недостаточно. "Это все, что я могу сказать". Я взмахнул мечом, и он рассеялся, превратившись в жуткий голубой пар, который цеплялся за стены, пока ветер не налетел, чтобы сдуть его. Она извивалась вдоль камня, скользнула обратно в яму и исчезла. Через два часа сеанса, когда я растянулся на земляном выступе над ямой, хватаясь за мысли и направляя их к водяному смерчу, выплыла буква "Г", и на другом уровне моего сознания я ухватился за нее и проследил ее. Повернись к Траве, которая темно-зеленая и склоняется над холмами, чтобы увидеть ГГГГГ… G… G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G …G Я потянулся, чтобы крепко ухватиться за ход мыслей, частично потому, что это могло привести к чему-то интересному, а частично потому, что это была такая странная, интенсивная и, казалось бы, разрозненная цепочка образов. Внезапно земляной выступ подо мной обвалился, низвергая меня вниз, в пылающую яму, которая посылала за мной поднимающиеся потоки магмы. Ветер понес меня к реке, прежде чем я успел окунуться в этот котел бурлящего безумия. Я летел, как воздушный змей. Река унесла меня к океану. Вода там была неспокойной и горячей, и местами пар поднимался спиралями, похожими на дымовых змей. Местами лед плавал, умирая. Я боролся за поверхность, отчаянно пытаясь удержаться на вершине бурных течений, отказываясь от направления мыслей и сражаясь только за целостность собственного разума. Затем я внезапно вскочил и зашлепал сквозь столб пенистой воды, который с ревом взмыл в черное, тяжелое небо; как пуля, выпущенная из винтовки, скуля, вращаясь, был я. Шлепаясь, брызгая слюной, я выплеснулся из Детского разума. В комнате было темно. Колдовские знаки светились на стенах, частично освещая серьезные лица генералов и техников. Все они гримасничали, как маски горгулий. "Он вышвырнул меня вон", - сказала я в тишине, которая растянулась до предела. Все уставились на меня с явным сомнением. Я пожалел, что не был более примирительным в прошлые дни, чтобы этот инцидент не казался таким подозрительным. "Он просто выбросил меня из головы", - сказал я. Это было впервые, когда это случилось со мной. Я объяснил это. Они слушали. Я был уверен, что где-то смеялся ребенок. VIII Слухи о войне. Китайцы вырезали остатки персонала, укомплектовывавшего два последних посольства Западного альянса в Азии. Одно находилось на территории, которая когда-то называлась Кореей, другое - на родных островах Японии. Японцы отрицали какую-либо ответственность за массовое убийство на своей собственной земле. История заключалась в том, что граждане Японии и китайского происхождения прорвались мимо полиции, выделенной для защиты западных делегатов, обезумели в оргии разрушения. Японская пресса указала, что Западу, возможно, следовало ожидать этого годами, поскольку их собственная глупая торговая практика, из которой Китай всегда был исключен, вызвала гнев бедного народа, который чувствовал себя оторванным от основной мировой торговли. В других сообщениях очевидцев из Японии говорилось, что японская полиция вообще не сопротивлялась толпе и, похоже, направляла ее кровожадную атаку на иностранные консульства. Трехмерный экран показывал обезглавленные тела в угоду тем, у кого неглубокое воображение. По улицам Токио маршировали массы людей, держа эти головы насаженными на концы заостренных алюминиевых шестов. Мертвые глаза наших соотечественников смотрели на нас с другой стороны экрана В то же утро Пентагон объявил об открытии луча Бенсора, который был способен замыкать все синапсы в нервной системе человеческого тела, оставляя мозг заключенным в безмозглую громаду. Названный в честь своего создателя, доктора Гарольда Бенсора, луч уже упоминался (чиновниками Пентагона и их приспешниками в Военном бюро Москвы) как "поворотный момент в холодной войне". Я знал, что идея пришла с Детства; я распознал ее так, как распознают дурной сон, который кто-то превратил в фильм. Но цензоры извлекли уроки из ошибок, которые они совершили со мной в прошлом; публика никогда не услышит о Child. На краткий миг я задумался, каким бесчеловечным дьяволом должен быть этот Бенсор, если хочет, чтобы его имя было связано с таким бесславным устройством. Затем я потерял видимость превосходства, когда подумал, что оружие с такой же вероятностью могло называться Лучом Симеона Келли, поскольку я был посредником, который создал его. Я был более ответственен, чем кто-либо, даже Ребенок, за то, что можно было сделать с этой чертовой штукой. Фотографии на экране показывали двух китайских заключенных, в отношении которых было применено это оружие. Охваченные судорогами, они барахтались на сером полу своей камеры, их глаза были незрячими, уши - неслышащими, тела дергали за ниточки, которые никто из нас не мог толком понять. Я выключил его. Я отодвинул от себя недоеденный завтрак и достал пальто из шкафа. Я должен был встретиться с Мелиндой в ее квартире для очередного сеанса записи, и я не хотел пропустить это. Кроме того, встреча с ней могла бы каким-то образом избавить меня от чувства вины, терзающего меня. Интервью проходили в ее квартире, потому что у нее там была тонна оборудования, и она предпочитала не переносить его. В тот вечер мы собирались в театр - и это была вовсе не деловая встреча. На самом деле, даже интервью стали чем-то большим, чем бизнес. Я пытался прислушаться к совету механического психиатра, пытался протянуть руку и принять человеческое тепло. И, по мелочи, в поцелуях, прикосновениях и нескольких словах, она отвечала мне взаимностью на мои усилия. Мне, так жаждущей общения после долгой засухи, это казалось еще более пьянящим и прекрасным, чем было на самом деле. Небо снова стало серым и шептало снег. Это была обычная зима старого времени, зима с рождественской открытки, сверкающая, белая и пронзительно холодная. Где-то далеко вверху парила стрекоза. - ФБР плохо обращалось с вами в любое другое время? - спросила она. Черный микрофон болтался над нами, как раздутый паук. За диваном, где мы сидели, в магнитофоне шипели катушки, словно голоса комментировали рассказанные мной анекдоты. "Не столько ФБР, сколько врачи относились ко мне не как к человеку, а как к чему-то, что можно колоть, бить кулаками и тычками. Я помню однажды, когда..." "Продолжай вспоминать", - сказала она. Она потянулась за диван, выключила магнитофон и положила микрофон. "На один день этого достаточно. Если запись будет идти слишком быстро, ты потеряешь цвет. Ты пытаешься рассказать слишком много, и детали расплываются. Это случается с каждым ". "Наверное, да", - сказал я. На ней была крестьянская блузка с фестончатым вырезом, соблазнительное одеяние, на которое я поймал себя на том, что пялюсь. И это само по себе было шоком. Оно не казалось отвратительным, как когда-то. На самом деле, полнота, идеальная округлость ее грудей казались глубоко волнующими. Возможно, мой механический психиатр был прав. Возможно, это была цель, законная потребность. Она увидела направление моего взгляда. Возможно, именно это привело к следующему. Возможно, она ждала знака, и это был тот знак, который она увидела и решила следовать ему. Она пересела на диван рядом со мной, наклонилась и изогнула рот дугой, ее язык прошелся по этим губам, встревоженный и вопрошающий. Каково твое настроение, казалось, говорил язык. Как ты себя чувствуешь? Подходящее ли сейчас время? Почему ты ничего не делаешь? Я подчинился желанию языка. Я нашел это своими губами и своим собственным языком, притянул ее ближе обеими руками и почувствовал, как ее груди прижались к моей груди, И не почувствовал отвращения. Со временем я прикоснулся к ее ногам, почувствовал тепло ее бедер сквозь юбку. Затем я освободил ее груди от крестьянской блузы и попробовал их зубами и губами. Час пролетел за минуту, и в нем была заключена радость столетия, Когда я уходил, сто лет спустя, она стояла передо мной чистая и загорелая, смуглая, гибкая женщина, лишенная всего, кроме сияния молодости своего тела. Мы поцеловались и больше ничего не сказали - потому что больше нечего было сказать. Не совсем. Даже если бы я могла выдавить слова из своего пересохшего горла на улице, я долго стояла на подъездной дорожке, не обращая внимания на снег и ветер, на взгляды прохожих, на необходимость добраться до комплекса кондиционирования и снова встретиться с Чайлдом. Впервые в моей жизни я был с женщиной. И она была богиней, хорошим началом. Я не чувствовал себя запятнанным, использованным или грешным. На самом деле, я чувствовал себя лучше, чем когда-либо в своей жизни. Со временем мне удалось собраться с мыслями, дойти до машины, забраться внутрь и закрыть дверцу. Я посидел, может быть, минут пять, прежде чем завести мотор. Мое тело, казалось, горело там, где она прикасалась ко мне. Пламя играло на моих губах. Всю дорогу до AC Я был влюблен: без вопросов. Я даже не пытался проникнуть в ее мысли с тех пор, как мы встретились, и это было необычно. Я предоставлял ей ту же привилегию, что и Гарри, но прежде, чем она сделала для меня хотя бы половину того, что сделал он, прежде, чем я действительно понял, примет ли она меня или уничтожит. Наверное, сначала я боялся, что она полюбит меня, а потом - что нет. Каким глупым я был на вечеринке несколько недель назад, когда мне указали на нее и когда позже она, казалось, заинтересовалась мной, смотрела в мою сторону, улыбалась, делала все, что может сделать женщина. Я сбежал. Я ушел с вечеринки еще до того, как кто-то попросил показать салонные фокусы, и спрятался в своем доме, притворяясь, что она меня не интересует. Глупо. Тогда я был намного старше, но сейчас я моложе. Банда глашатаев мира собралась перед зданием полицейского участка по какой-то непостижимой причине. Они забросали окна камнями. Фаланга полицейских спускалась по ступенькам, когда я проходил мимо. Через два квартала на красный свет из переулка справа, в половине квартала вниз по боковой улице, вырвался поток молодых боевиков. Они что-то скандировали, хотя я не мог разобрать, что именно. Позади них взревел ревун, его пулемет под куполом расстреливал молодых людей, проклинавших правительство, вражеское правительство и всех остальных, кто приходил на ум. Прежде чем зажегся свет, я увидел, как ревун опрокинул молодую девушку, ломая ей спину, как щепку. Это ни в коем случае не было стандартной процедурой. И прежде чем я успел списать это на несчастный случай, водитель бронетранспортера протаранил мальчика не старше семнадцати лет, раздавил его о стальной столб дуговой лампы и поехал дальше. Я прошел сквозь свет, чтобы избежать шума. Мне пришлось объехать надземный съезд, которым я намеревался воспользоваться, потому что на нем находилось несколько сотен человек, устанавливавших блокпосты в знак гражданского неповиновения. Я заметил, что впервые с плакальщиками мира были взрослые. На самом деле, казалось, что взрослых было больше, чем молодежи. Я свернул на следующий скат, поднялся и на максимальной скорости помчался к AC. Что могло случиться с тех пор, как я услышал утренние новости, чтобы вот так пополнить ряды взрослых? Мое сердце билось слишком быстро, и я чувствовал гложущую необходимость что-то сделать, что угодно. Но что? Единственное, что я мог сделать, это быть Особенным Ребенком, найти новое оружие, сделать нашу сторону сильнее, чтобы, если начнется война, мы победили и вернулось хотя бы подобие нормальности, в которой мы с Мелиндой могли бы занять свою собственную нишу и побыть наедине. Я полагаю, такое отношение было не благородным. Но война сама по себе не оставляет места благородству. Выживают только умные. И не всегда они выживают невредимыми. К тому времени, когда я добрался до здания правительства, я принял свои решения. Я любил Мелинду. Я боялся Чайлда. Он мог вышвырнуть меня вон - и, возможно, поглотить. Что-то стояло за его неоднократными предупреждениями оставить его мысли в покое. Что-то связанное с ассоциацией G, на которую я случайно наткнулся накануне, что-то связанное с Богом. Я не мог пожертвовать собой в этом сильном, мутировавшем подсознании. И все же я не мог позволить войне и ее разрушениям коснуться моей жизни, положить конец первым теплым отношениям, которые у меня когда-либо были с женщиной. Только сейчас жизнь стала достойной того, чтобы жить. Я не мог позволить китайцу отобрать это у меня. Поэтому в этот последний раз я проникну в его разум, вырву все, что найду, и отправлю наверх. Затем я выходил, забирал свои деньги и поспешно ретировался. Я бы сказал им первым делом, когда добрался туда: после этого работа закончена, идите с миром. Как и в большинстве планов, так ничего и не вышло. Они ждали меня, когда я добрался туда. Морсфаген был центром шквала депеш. Мальчики-посыльные приходили и уходили, неся пачки бумаги. Он подписывал, проверял и отвергал, и каким-то образом умудрялся в то же время отслеживать, что происходит с Ребенком. Гарри нервно теребил руки, раздирая пальцы, как будто они были отъемными. Под глазами у него были мешки; на левой щеке снова появился прежний тик; волосы были растрепаны. Я вышел посмотреть, что его беспокоит, нарушив правило, которое я установил по собственной воле. Я нарушил его. На поверхности его сознания это всплывало в ужасных подробностях. Мысленным символом, который дала ему его психика, было раздутое тело, плавающее в луже крови. Под изображением я прочитал: ВОЙНА. Слухи больше не были просто слухами. Материал о пожаре в кустах становился все горячее, хотя детали казались ему расплывчатыми. Черный, разлагающийся труп, плавающий в запекшихся лужах крови Крайне потрясенный, я сел за стол и посмотрел на Морсфагена. На его подбородке и лбу выступили крошечные капельки пота. Его большие руки были полны коммюнике, и казалось, что они чуть-чуть дрожат. Будь они прокляты! Будь они все прокляты! "Подробности?" Спросил я. "Войска Альянса атаковали китайскую дивизию, которая переправилась через реку Амур, и отбросили их обратно на китайскую территорию. Сорок семь китайцев убиты. Четыре японца. Семь военнослужащих Альянса: два американца, один британец и остальные русские. Час спустя Завитая прекратила свое существование. Ни радио, ни "но". Тамошний ракетный полигон не отвечает на вызовы. Белогорск сообщает о подземных толчках и игре странных огней в небе. Сейсмографы говорят, что это была карманная бомба, ядерная бомба очень малой мощности. Войска на границе больше не отчитываются. Азиаты вторглись на территорию России с удвоенной силой. Подтверждения пока нет. Но вы можете на это поспорить ". "Я помогу", - сказал я. "Ты чертовски прав, так и будет". Его лицо не было красивым. "Он готов?" Морсфаген посмотрел на Чайлда. "В трансе", - сказал он. "Мы ждали вас, прежде чем вводить циннамид. Что ты придумал за ночь? Что ты думаешь о вчерашнем дне?" Я пожал плечами. "Ничего сверх того, что я уже сказал. Он вышвырнул меня, потому что я читал какой-то поток мыслей, который он не хотел, чтобы я видел. Для него это было легко, потому что я никогда этого не ожидал. Я все еще недооценивал его потенциал. Я больше так не поступлю ". "Уверен?" "Настолько уверен, насколько это возможно". "Как же так?" "Очень". "Тогда давайте начнем". "Сначала нужно кое-что сделать", - сказал я. "Выведи его из транса. Скажи ему, что меня здесь еще не было. Скажи ему, что я исчез и что, пока меня не найдут, тебе придется обходиться без меня. Скажи ему, что ты будешь допрашивать его, пока он под действием наркотиков, и что ему лучше признаться, если он знает, что для него лучше. Немного преувеличь. Но сделай так, чтобы это звучало убедительно. После того, как он снова погрузится в транс и накачается наркотиками, я войду тайно. Может быть, он даже не узнает, что я там ". Черное, раздутое тело (Мелинда), парящее в воздухе. Черт бы их побрал к Черту! Морсфаген позаботился о том, чтобы вынести мутанта из комнаты и проделать предложенную мной процедуру. "Ты уверен в себе, Сим?" Спросил Гарри. Его голос звучал так, словно он хотел, чтобы я уволился. Но мы оба знали, что это невозможно. Только ребенок мог разработать абсолютное оружие, оружие, которое сделало бы войну устаревшей. Я должен был идти туда, пока он не сформулирует это - возможно, подтолкнуть его к этому, если он не захочет. Но отступать было некуда, ведь мир и Мелинда зависели от всего, что происходило в этой комнате. Они привели Ребенка обратно через десять минут. Он был в трансе и накачан наркотиками. Мир был тяжел на моих плечах, и Смерть шла со мной … … и… … как кошка с ватными лапами, я шла тихо, тихо, незаметно Как призрак в старом доме, Я остался без формы. Подобно весеннему бризу, я шел тихо. Не было слышно эха моих шагов, и лабиринт был более пустынным, чем обычно. Стены на самом деле были неприятно горячими на ощупь, странная перемена по сравнению с пронизывающим холодом, который наполнял это место. Я завернул за поворот и увидел Минотавра, сидящего на корточках, не подозревая о моем присутствии. Он читал Библию в кожаном переплете, полностью поглощенный тем, что должны были сказать ему стихи. Медленно, чтобы ничего не потревожить, я прошла мимо. Он так и не поднял глаз. Пасифая, вот твое нечестивое дитя. Минос, твой лабиринт уродлив. Его нужно покрасить и немного обустроить. Тесей, держи свое оружие на поясе у бедра, ибо ты не убьешь печального и неприхотливого Минотавра. Яма была мандаринового цвета, пульсирующая мысленным теплом, которое поднималось вверх, омывало край, растекалось по каменным коридорам, вытесняя пронизывающий холод. В центре ямы была ярко-белая точка. Я протянул руку и схватил ближайшую мысль. Это было оружие. Но это было не то, что могло излечить болезни мира, не тот абсолютный дракон, которого я искал. Формула, вызывающая крысиные мутации у нерожденных младенцев Луч, который может обезвоживать живые ткани, превращать живое тело в сухой мертвый труп за считанные секунды Было много мыслей, связанных с G, несколько различных их последовательностей, которые вели к одной отдаленной точке, природу которой я не мог полностью определить - чрезмерно большому количеству G-мыслей. Мне было интересно исследовать их источник и их судьбу, но, похоже, это было не то, что мне было нужно. Потом я нашел это. Случайная мысль, абсолютное оружие. F … Поле … Силовое поле, способное остановить любое проникновение чего угодно, включая воздух, не пропускающее ни бомбы, ни бактерии … Поле Я ухватился за нее и мягко подтолкнул к основному потоку, к смерчу. Абсолютное оружие - оружие, которое сделает оружие устаревшим. Я думал, что действую тонко, но я недооценивал Чайлда. Позади меня послышался стук копыт. "Убирайся!" Нет. Ты не понимаешь. "Это ты не понимаешь!" Он набросился. Я быстро отступил в сторону, ударил его и отправил за край, в яму Далеко в море Теория силового поля была взорвана водяным смерчем. Скоро это будет произнесено в темной комнате, записано на пленку, перенесено на бумагу и отправлено специальным посыльным тем, кто сможет применить это на практике. Вздохнув, я повернулся, чтобы уйти. Но с низким, животным ворчанием стены лабиринта начали раскачиваться, а пол трястись и прогибаться. Откуда-то из глубины ямы раздался крик, оглушительный вой, который разнесся по пещерам, отдаваясь эхом. Схватившись за край ямы, Минотавр подтягивался к земляному выступу. Я видел, что кричал не Минотавр, но больше я никого не видел. Что это? Спросил я, перекрывая шум. Его глаза были дикими. Он открыл рот, и я в ужасе наблюдала, как оттуда выползают змеи. Я пнул его. Он упал обратно в яму, на этот раз до самого бурлящего дна. Когда я повернулся обратно к пещерам, потолок обвалился передо мной, грязь и камни осыпались на мои ботинки. И выхода больше не было. Я не собирался выбираться! Я повернулся к морю и увидел, что смерч умирает, иссякает. В этом направлении тоже не было никакой надежды. Никакой надежды! И ситуация была такой ироничной, как будто Иисус наконец-то запечатался в своей гробнице. Но я отказался от этого заблуждения, не так ли? Что, ради всего святого, происходит? Я прокричал, перекрывая постоянные крики из ямы. Затем мне пришло в голову, что я мог бы понять природу катастрофы, ухватившись за случайную мысль. Я потянулся к бурной реке и обнаружил, что все они начинаются одинаково: G … G … G … G … G …G…G…G…G…G…G…G…G…G… случайность… G… G… G… G… G… поймай Его, как ветер, чтобы найти Его цель, найти мою цель &# 133 ; ГГГГГГГ Тогда я поняла природу этого. Цель жизни Ребенка была разрушена, когда он встретил меня - точно так же, как моя была разрушена, когда я встретила его. Он больше не мог притворяться перед самим собой, что он - Второе Пришествие, непорочное зачатие. Но у него не было механического психиатра, который лечил бы его, и он не мог найти женщину, которую любил бы или которая любила бы его. Он был настолько ограничен в своем физическом существовании, что ему пришлось обратиться к теории и интеллектуальному поиску, чтобы найти ответ. БОГОРОДИЦА … запертая в пещере, чтобы давать ответы … ГГГ Я следовал своим мыслям до конца; я был увлечен ими против своей воли. Мне вообще не следовало слушать. Это была окончательная теория, и он доказал ее без всяких сомнений Он пытался связаться с Богом. Он нашел местонахождение Высшего Существа, план существования, на котором Он жил. Он спросил, какой смысл может быть в жизни и в хаотичном мире, в котором живет человек. И он получил ответ; он решил свою проблему. Он спросил, что находится в центре творения. И он узнал. И теперь я был заперт там, внизу. Нас было трое. Дитя, Симеон и Бог. И мы все трое были совершенно безумны. ДВОЕЧеловечество Восстановлено Я Пойманный в ловушку запутанных миазмов Детского разума, я в конце концов потерял всякое представление о том, что реально, а что нет. Здесь, в завораживающих светотеневых руинах его подсознания, разрушенные ментальные аналоги были такими же конкретными, как мир, который я знала за пределами Детства. Текстура камней была такой же, как и в потустороннем мире; на деревьях было столько листьев самых разных оттенков зеленого, сколько я никогда раньше не видел; ветер не был постоянным, он менялся от пронизывающего холода до почти удушающей жары, и чаще всего был умеренным. Там были птицы и большое разнообразие наземных животных, которые, хотя и слегка отличались или дико мутировали от своих "реальных" аналогов, всегда были правдоподобны, детализированы и богаты окраской и повадками. Сначала я каталогизировал различия, тонкие грани между реальным миром и этим аналогом детского интерьера, но это только повергло меня в меланхолию, неудовлетворенность, и вскоре я стал вести себя как маниакально-депрессивный человек. Я понял, что, если этому месту суждено стать моим домом до конца моих дней, мне придется забыть тот другой мир, который я знал. И для моего собственного душевного спокойствия мне также пришлось бы забыть, что когда умер Чайлд, умерли все мы, запертые здесь, внутри него. Это было странно, но это была моя новая реальность, и она требовала моей быстрой адаптации. Так что я приспособился. Сначала это было время безумия. Когда я пришел в себя, я не знал, сколько прошло времени, и не мог вспомнить многого из того, что я делал. Я вспомнил, как бежал по каменным каньонам, которые мерцали и меняли цвета вокруг меня, вздымались, растворялись, образовывали новые выступы, живой камень, который пел скорбные панихиды и иногда разражался долгими, воющими криками, которые заставляли меня падать, закрывать уши и кричать от сочувствия. Были видения пятнистого неба, которое иногда было всех оттенков желтого, иногда всех оттенков красного, иногда представляло собой уродливый водоворот черного и коричневого. Я поднимался по холодным местам и шел по нисходящим тропам в теплые. Я бывал в незнакомых морях с водой, густой, как сироп, и в озерах, поверхность которых пахла бренди. Я видел темные фигуры, похожие на огромных пауков, танцующих по бесконечной паутине из липких белых нитей, и я видел личинок, ползающих по стенам и исчезающих в камне, когда я подходил достаточно близко, чтобы рассмотреть их. Временами меня охватывала колоссальная мощь, вихревое безумие бурлящей энергии, которой был Он, которая была Богом, самым безумным из нас троих. А потом я был в здравом уме, лежа на полу широкого туннеля, вытянувшись во всю длину, как будто я упал, убегая от чего-то, что приводило меня в ужас. Я сел, огляделся вокруг, понял, что это так, что я здесь в ловушке, и решил, что ничего не остается, как извлечь из этого максимум пользы. Кроме того, я лелеял крупицу надежды. Возможно, разум сморщенного мальчика, этого Ребенка, вновь обретет здравый смысл. Возможно, тогда нашелся бы выход, способ вернуться в свое собственное тело. Они поддерживали бы мою жизнь там, в AC, питали бы меня по моим венам, поддерживали функционирование процессов моего организма, надеясь на мое возвращение таким, каким я был. Если бы Чайлд вернулся к нормальной жизни, я мог бы подняться вверх через ныне заблокированный сознательный разум и вернуться в свою собственную плоть. Бесплатно. Имея хотя бы малейший проблеск такой надежды, было лучше сохранить свое здравомыслие вместо того, чтобы снова потерять его и иметь возможность вернуться в свое собственное тело сумасшедшим. И еще была возможность, что, сохранив рассудок, я смогу обыскать этот кошмарный пейзаж и найти какую-нибудь щель в холодном камне, которая не давала мне уйти. Я мог исследовать ее целыми днями, от нечего делать, и, возможно, обнаружить выход. Я знал, что шансы были невелики. Ментальный аналог ребенка был огромен, как целый мир. Потребовались бы годы и даже больше, чтобы просто исследовать каждый ее уголок. И разрушенный разум, разум, ищущий полного убежища от реальности, вряд ли оставил бы какую-либо брешь в своей печати против мира, какой бы маленькой ни была эта брешь и в каком бы отдаленном уголке она ни существовала. Но у меня была надежда. Это было все, что у меня было, и это было тепло накормлено. II В здравом уме и решимости я отправился пешком, чтобы узнать место, где я сейчас оказался. Не было необходимости готовить еду для путешествия, какой бы длинной оно ни было, поскольку у меня больше не было потребностей плоти. Не было такого понятия, как голод, только смутное воспоминание о том, чем когда-то была жажда. Я не мог познать ни боли, ни удовольствия - разве что на эмоциональном, ментальном уровне. Хотя мир казался физически таким же осязаемым, как и реальный, я двигался в нем как дух, автономно. Я мог бы создавать пищу и питье из воздуха - как я создал тот меч, чтобы сразиться с Минотавром, поскольку во мне все еще был тот же уровень психической энергии. Но это была бы шарада с единственной целью: сделать этот мир менее чуждым и более похожим на тот, который я покинул. И я решил, что смогу выжить, только забыв ту, другую реальность и полностью приняв эту. Во время ходьбы мне не нужно было отдыхать, потому что мое аналоговое тело не уставало. Я могла бы бегать, позволяя ветру трепать мои волосы, часами напролет, не чувствуя боли в мышцах, тянущих пальцев силы тяжести. Я вышел из пещер на уступ шириной не более двух футов, который вился вне поля зрения вдоль склона огромной серой горы, поросшей кустарником и искривленными, выветренными деревьями, чьи обширные корни пронизывали камни, как щупальца. Небо над головой затянуло туманом, густыми клубящимися массами серых облаков, которые быстро двигались от горизонта к горизонту. Время от времени пальцы тумана спускались вниз, скользили по склону горы, касались деревьев и обволакивали мои ноги так, что я даже не мог видеть своих ступней, я шел вверх по тропе, все глубже погружаясь в царившую там темноту. Местами тропа исчезала, и мне приходилось карабкаться туда, где она начиналась снова. Я ничего не боялся, потому что мне не могли причинить вреда. Пока Чайлд был жив и пока я была заперта внутри него, я была неуязвима. Дни или, возможно, недели спустя я достиг вершины великой горы. Она была построена из четырех вершин, каждая высотой с человека, которые образовывали между собой гнездо, достаточно большое, чтобы в нем можно было стоять. Я уютно устроился там, сгорбившись, и смотрел на мир, который был его измученным разумом. Туман висел вокруг меня и окутывал тропинку, по которой я шел. Было холодно и сыро, и на моей коже оставались блестящие капли. Однако я ходил голым, потому что холод не мог причинить мне вреда и не причинял дискомфорта. Теперь это было просто количество, очень похожее на свет или тьму. Я смирилась с этим и смотрела, как капли росы оседают на волосках на моих руках и ногах, словно жемчужины в мерцающем сумраке. Я смотрел с вершины во все стороны. Временами серая завеса раздвигалась, открывая какой-то странный пейзаж. Казалось, что с этой вершины все части света были одинаково близко - не более мили. Я видел зеленые поля и серебристую реку, прорезающую их, как извивающееся тело питона. Я увидел холодную белую равнину, покрытую снегом и где ледяные глыбы торчали вверх, как сломанные зубы. Я увидел то, что казалось непроходимыми джунглями, черные цветы, распускающиеся на темно-зеленой листве. Я видел бесконечные мили песка, выгоревшего добела под безжалостным солнцем, столбы высохшей земли, вздымающиеся к небу и беспорядочно вьющиеся по бесплодному ландшафту. Была страна изломанных эбеновых гор, где солнечный свет отражался от полированных стигийских поверхностей и возвращался коричневым. Было ясно, что мне придется исследовать все эти места, если я когда-нибудь найду выход - если он вообще найдется. Я поднялся с земли и, покинув четыре каменных столба, снова начал спускаться по склону горы. Я был на трети пути вниз, когда темнокрылые существа спустились сквозь туман, пронеслись мимо меня, рассекая воздух резким и неприятным воем. Я посмотрел вниз, где они исчезли в нижних слоях тумана. Пока я смотрел, они появились снова, грациозно поднимаясь ко мне. Их большие, похожие на летучих мышей тела были покрыты гладким черным пухом, придававшим им теплый, гладкий, нежный вид. На каждом из их лиц были по два широко раскрытых глаза, темно-карих, которые смотрели на меня с почти невыносимой меланхолией. Они опустились на тропу передо мной, их крылья свернулись сами по себе, сворачиваясь в свитки на спине. Искаженные, многопалые руки тянулись к крошечным ручкам из того места, где соединялись их плечи и крылья: бесполезные руки. "Куда ты идешь?" спросило меня самое большое существо. "Во все страны", - сказал я. "Они широки. И их много". "У меня есть время". "Это правда". "Откуда вы пришли?" Спросил я. Я знал, что это существа, созданные разумом Ребенка, точно так же, как он населил все ландшафты животными жутких форм. Я был заинтригован их кажущимся интеллектом. "Мы из... из того места, где он в ловушке". "Где ребенок в ловушке?" Я спросил, "Да", - сказал тот, что поменьше. "Почему Ребенок не приходит сам? Почему он должен принимать облик птицы?" "Он в ловушке. Он хочет выбраться, но другого выхода нет, кроме как через бессловесных животных его пейзажей. Он может проникнуть в нас и сделать нас больше, чем мы когда-то были, и таким образом наблюдать за этой землей глазами других ". "Ты можешь отвести меня туда, где Ребенок в ловушке?" Я спросил. "Мы не знаем". "Он может тебе сказать". "Он тоже не знает", - сказал тот, что поменьше. "И все же вы оба Дети", - сказал я. "В сущности, вы сами себе хозяин". Ветер дул на нас, но мы не обращали на это внимания "Я полагаю", - сказала большая птица. "Но на самом деле мы мало что можем с этим поделать. Мы можем помочь ему, как он пожелает. Но он может передать нам только свой общий интеллект и психическую силу. Он не может полностью овладеть нами и говорить через нас так прямо, как ему хотелось бы ". Маленькая птичка шагнула вперед и заговорщически наклонилась. "Вы, конечно, знаете, что он сумасшедший. И, будучи сумасшедшим, он утратил полный контроль над своим внутренним миром. Она остается, и он поддерживает ее в рабочем состоянии. Но он больше не разделяет этой гармонии ". "Я понимаю", - сказал я. "Но почему ты пришел ко мне?" "Мы живем в горах", - сказал тот, что покрупнее. "Пока вы были здесь, нашим долгом было поговорить с вами о вашем путешествии". "Говори", - сказал я. Шел легкий, теплый дождь. "Мы не знаем, что сказать", - сказала большая птица. "Мы помним о его общей срочности. Мы понимаем, что он хочет, чтобы мы кое-что сказали вам относительно вашей идеи путешествовать. Но мы не можем точно сказать, что он чувствует по этому поводу. Мы сами думаем, что он хочет, чтобы вы продолжали, что он хочет, чтобы мы побуждали вас продолжать. Возможно, он чувствует, что вы найдете место, где он обитает, и освободите его ". "Возможно", - сказал я. "Мы знаем, что здесь темно. Холодно, и какие-то твари ползают по синему полу, ползают вокруг него, так что у него нет ни минуты покоя. Вот и все наше впечатление ". "Я буду следить за этим", - сказал я. "А теперь мне нужно идти". Не говоря ни слова, они перепрыгнули через пропасть, падали сквозь туман, пока их не поддерживали крылья, затем взмыли выше меня и исчезли, издавая звуки, похожие на стук игральных костей по войлочному столу. Я спустился вниз, мимо входа внутрь горы, из которой вышел ранее. Я шел еще один день и добрался до покрытого деревьями дна долины, где воздух пах соснами и цветами. Там меня ждало существо, очень похожее на волка, с сильно раздутой головой и пастью, полной длинных зубов. Глаза, похожие на железные осколки, серые и невозмутимые. "Я проведу тебя через долину", - сказало оно, царапая лапами землю. "Я знаю это, и я могу показать тебе каждую ямку, которая там есть". "Прекрасно", - сказал я. "Сначала ты должен измениться сам. Прими мой облик, чтобы нам было легче идти". Я забыла, что аналог тела-паутинки, который я выбрала для своего путешествия по ментальному ландшафту Ребенка, был не единственной оболочкой, которую я могла использовать для сдерживания своей психической энергии. В гуманоидной форме не было ничего существенного, поскольку эта психическая энергия могла принимать любую форму, какую я пожелаю. Я осторожно ослабил поверхностное натяжение потока, позволил моему человеческому телу замерцать и рассеяться. Я текла, оседала, становилась ниже и изящнее, пока не стала двойником волка, который ждал меня. Я шмыгнул носом, поскреб землю острыми когтями и увидел перед собой грязный ручей. В этом новом теле у меня появилось ощущение силы, которого я никогда раньше не испытывал, новый взгляд на окружающий мир. Казалось, что я был рожден для ликантропии. "Пойдем", - сказал я. Волк повернулся и вприпрыжку побежал прочь между густых деревьев, его большие лапы разбрасывали сухие коричневые сосновые иголки, устилавшие лесную подстилку. Они дождем посыпались на меня, когда я поспешил последовать его примеру. Пока я бежал, мое дыхание испарялось в холодном воздухе, а мои огромные легкие вздымались в груди от заданного нами напряженного темпа. Земля вспыхнула подо мной. Тонкие заросли расступились передо мной и сомкнулись, дрожа, позади. По обе стороны от меня бежали маленькие животные, чирикая и поскуливая от страха. Это была полностью структурированная реальность, и это сделало меня царем зверей в этой части леса. Я чувствовал растущее возбуждение от своего всемогущества и превосходства над этими низшими существами. И хотя я наслаждался этим пьянящим настроем, я ни разу не осознал опасность, которая холодными пальцами обхватывала меня. Я наслаждался мускульным ритмом, которого никогда не знал ни как человек, ни как дух, сократил отставание от волка и достиг его к тому времени, когда мы прорвались сквозь сосны на травянистое поле. Мы бежали бок о бок, легко, плавно, уверенные в себе. Путешествие началось всерьез III Мы рыскали в глубине леса, принюхиваясь к подлеску в поисках запаха Ребенка, запаха его ментальной сущности. Были времена, когда я забывал обо всем, кроме своих мощных плеч, своих когтей и зубов, острой силы своих черных ноздрей. Мы рылись в темных пещерах вдоль стен долины, которые открывались на лесной подстилке, стремясь проникнуть в их самые темные укромные уголки, где наши глаза отказывались быть полностью ослепленными. Мы перевернули старую, гниющую траву в лесу, ища норы, через которые можно было бы найти вход в Детскую тюрьму. Мы пробирались сквозь пенящийся каскад водопада, который бил с края долины на высоте тысячи футов, обыскивая подземные помещения за этим мокрым занавесом, но ничего не нашли. Если и существовало место с голубым полом, где лежал Ребенок, окруженный неописуемыми существами злобной природы, то его не было нигде в пределах этой долины. Не было также двери в сознательный разум, не было выхода из этого места, где я оказался в ловушке. Путешествие не должно было закончиться быстро. По какой-то причине я был рад продлению. Было сильное нежелание расставаться с той формой, которую я принял, возвращаться в мир и снова быть человеком. Снаружи шел снег, когда волк вел меня через последнее пространство открытых полей перед непроницаемой стеной тумана, которая отделяла эту часть аналогового мира от следующей. Большие белые хлопья прилипали к нашим курткам и покрывали нас инеем, поднимаясь облаками, когда мы гарцевали вперед, к далекой завесе тумана. Мы отвлеклись на беготню стаи животных, похожих на перепелов, слева от нас. Мой друг-люпин пустился в дикий, захватывающий дух бег, свирепо оскалив зубы, оттянув губы назад, из его широкого рта текла слюна. Я последовал за ним, чувствуя ветер и снег и вдыхая запах плоти маленьких существ. Я видел, как он прыгнул: мускулы напряглись. Я видел, как он приземлился: витки пружины сжались вместе. Воздух содрогнулся от предсмертного визга его жертвы. В тот момент, когда предсмертная агония пронзила воздух и гордость за удачную охоту потрясла меня, я был больше волком, чем человеком, и опасность начала становиться все более неотвратимой. Я подошел к нему и обнюхал его добычу, наблюдая, как он разрывает плоть. Кровь хлынула фонтаном, когда была задета артерия, потекла алой струей по его темной морде, запачкала зубы, усеяла снег вокруг нас. Она дымилась в холодном воздухе, эта кровь, и у нее был свой неповторимый запах. Я выл. Мы вместе рвали на себе животное, и он долго не сводил с меня глаз, холодных серых глаз, которые не выдавали стоящих за ними мыслей. Когда мы закончили, наши носы покраснели, а снег вокруг нас намок, я почувствовал не отвращение, а, скорее, прилив сил. Мы вернулись к нашему первоначальному преследованию и наткнулись на зыбкие стены тумана, через которые мне предстояло пройти. "Я хочу вернуться", - прорычал я. "И что?" От него воняло. "Могу я вернуться?" "С какой целью?" "Присоединиться к твоей стае". "Это в высшей степени неразумно. Это глупо, и ты это знаешь, и ты должен отправиться в путь. Уходи". Затем он повернулся и вприпрыжку побежал прочь, втянув голову в свои могучие плечи, преодолевая ярды одним прыжком. Глядя на ровное серое небо, я почувствовал внутри себя пустую тоску и, разгребая лапой снег с земли, разрыл землю в виде перекрещивающихся ручейков. Я вытер свою окровавленную морду о снег и принялся лакать испачканную белизну. Я хотел остаться здесь навсегда, невзирая на свое истинное наследие и природу, броситься вслед за исчезающим волком и последовать за ним к его стае. В ночные часы в скрытых пещерах были глубокие норы, где можно было спать в тепле и забираться на какую-нибудь гладкую и прелестную самку с серыми глазами и блестящей черной мордой. В светлое время суток они бродили по полям и по редколесьям перед самой гущей лесов. Там были бы кровь и дух товарищества, мы бежали бы вместе, убивали вместе, бросали вызов свинцовому небу вместе с моими товарищами И все же была какая-то неотвязная причина, по которой я должен был выйти за пределы туманов к следующему участку этого пейзажа, хотя я и не мог вспомнить, что это было. Я шагнул сквозь туман, напрягся, но не обнаружил никакой опасности, только прохладную влажность. Я зарычал глубоко в горле и прорвался на другую сторону. Путешествие продолжалось. В новом разделе вселенной подсознания появился привкус Ирландии: каменистая почва, пологие холмы, такие низкие, что один виднелся за другим, запах моря, плоские участки суши, заболоченные приливными волнами. У известняковой колонны, которая стояла подобно колонне авансцены, лишенной сценической площадки, меня ждал кентавр. Его голову обрамляли золотистые кудри, которые ниспадали на плечи и обрамляли поразительно мужественное лицо: широкий лоб над глубокими черными глазами, говорившими об упорстве и сильной воле, высокие аристократические скулы, гордый римский нос, массивный подбородок. Его плечи были мускулистыми, на руках бугрились мышцы, которые, казалось, обладали собственной волей и намерением. От середины плоского живота и ниже это был черный жеребец внушительных пропорций, линии чистокровной лошади прослеживались в его длинных ногах. "Меня зовут Касострус, и вы можете называть меня Кас", - сказал он. "Зови меня Симеон", - прорычал я, мой голос превратился в сбивчивое шипение, состоящее из едва понятных гортанных слогов. "Теперь ты должен принять облик кентавра", - сказал Кас, покидая известняковый выступ и неторопливо направляясь ко мне. Его копыта застучали по каменистой земле, раз или два взметнулись искры. Его длинный, сверкающий хвост хлестал по ветру, раскачиваясь из стороны в сторону с ленивой силой. "Мне нравится волчья сущность", - сказала я, роя землю, мои ногти шуршали по влажному от росы камню. Я продолжала поглаживать, затачивая их для последующего убийства. "Тебе это слишком нравится", - сказал Кас. "В этом-то и проблема". "Что это должно означать?" Спросила я, глядя на него своими каменными глазами, надеясь вселить в него ужас. У меня не получилось. "Вы подверглись опасности слишком близкого отождествления с аналогом, который вы позволяете принимать своей психической энергии. Хотя такая энергия податлива, поверхностное натяжение может со временем усиливаться, лишая воли вернуться к любому другому аналогу, любой другой форме. Слишком долгое время в образе волка, и ты окажешься в ловушке не только формы, но и характера этого существа." "Чушь". Но слово было произнесено без убеждения и таким гортанным рокотом, что только усилило сказанное Касом. "Ты опровергаешь свои собственные слова". "Я экстрасенс", - сказал я. "И что?" "Я понимаю эти вещи". "Ты не понимаешь разницы этой подсознательной вселенной", - сказал он. "В ней есть нечто такое, что заманит тебя в ловушку - особенно тебя, учитывая твое прошлое и твое психическое состояние". Я рыл землю. "Помоги мне понять это", - сказал я наконец с сомнением. Я не хотел верить в то, что он говорил. Я всего лишь хотел быть свободным, чтобы бегать, рвать плоть и забираться на лощеных самок в темных тенях притонов. "Ментальный ландшафт ребенка населен только существами из легенд и мифологии. Он много читал в этих областях с того момента, как научился понимать язык, и просмотрел сотни сенсорных записей на эту тему. Это заинтересовало его, потому что он думал, что сможет найти цель еще более сильную, чем та, которая была связана с христианскими мифами: Второе Пришествие, которым, как он верил, был он сам ". "Но этот волк не принимает облик мифологического существа", - возразил я своей волчьей пастью. - Есть тибетская легенда, в которой рассказывается о монахах, превратившихся в волков. Это были люди, которые любили роскошь и предавали истинные намерения своей религии. Они наслаждались женщинами и выпивкой, драгоценностями и едой - всем, что было красиво и услаждало чувства. Их бог пришел к ним после того, как они осквернили простых детей в борделе, зараженном всевозможным злом. Переодевшись демонами, их бог предложил им бессмертие за их души. Это был тест, чтобы увидеть, были ли они полностью развращены, или в них все еще сохранился минимум порядочности. Но все девять монахов жадно ухватились за соломинку бесконечной жизни, пожертвовав нирваной, вечной жизнью на другом плане. И поэтому он дал им бессмертие и сокрушил их души. Но он дал им бессмертие как волкам, как злобным вонючим созданиям, которых все ненавидят и боятся, созданиям, которые больше не могут знать женский облик, но вынуждены бегать в сырых берлогах, созданиям, неспособным приготовить вино или сочно приготовленное жаркое или оценить их вкус ". "И теперь ты хочешь, чтобы я был кентавром". "Да. Чем чаще вы меняетесь, тем меньше у вас шансов быть поглощенным каким-то одним конкретным мифическим прототипом. И ты, ищущий какую-то цель, выходящую за рамки твоей человеческой, созрел для такого конца, который угрожает тебе сейчас ". "Я могу выдержать давление". - Ты не можешь, - сказал Кас. Он тряхнул золотистыми кудрями, закрывавшими ему глаза. - Особенно ты. Всю свою жизнь, совсем как Ребенок, ты в значительной степени полагался на мифологическую нелогичность, чтобы оправдать свое существование." "Христианские мифы", - поправила я, удивляясь, почему я все еще пытаюсь их защитить. "Они имеют тот же уровень ценности, что и христианские. Одно поймает вас в ловушку так же легко, как и другое. Во всех них вы найдете ту же простоту и привлекательное отсутствие сложностей, что и в христианских легендах. И ты никогда не покинешь это место ". Я впервые подумал о Мелинде. Я вытеснял ее и все остальное из головы, отказываясь признавать ее серьезные интервью в том, другом мире, ее сообразительность и ее гибкое и податливое тело. Теперь все они поднялись и ворвались в мое сознание в один и тот же момент, почти подавляя меня. Со временем, когда мы стояли там, на холмистой земле, под плоским небом, слушая шум моря, Кас сказал: "Ты сделаешь это?" "Что?" "Измениться?" "Я предполагаю … что да". "Тогда скоро". Я колебался. "Скоро". И я изменился. Вместе мы отправились в путь по холмистой местности, галопируя под стальной синевой нависающих грозовых облаков. Мои собственные золотистые волосы развевались позади меня. Мой хвост тянулся прямо за мной, трепеща в пальцах обжигающего воздуха. Во всяком случае, это было лучше, чем облик волка, несло в себе больше чувства свободы и восторга. Ребенка здесь тоже не было. Мы искали повсюду, включая плоский белый пляж, где изгибался прибой. Мы бежали рысью по шуршащей морской пене, поднимая ракушки и отправляя крабов в неистовое бегство. Мы оставили отпечатки наших копыт на засасывающей грязи вересковых пустошей, на плодородной черной земле лугов, на песке у океана. Уверенные в себе, мы поднялись на несколько небольших вершин и обследовали этот сектор мира, поискали пещеры и снова спустились вниз. Со временем, когда стало очевидно, что нет никакой комнаты с голубым полом и нет выхода в сознание Ребенка, мы достигли завесы тумана, ведущей в другой климат, в другой сегмент раздробленной реальности, которая составляла сознание Ребенка. Я был вынужден попрощаться с Касом-кентавром, хотя мне очень хотелось остаться здесь и еще немного насладиться обликом всадника. Он прочитал мне лекцию о том, как отделиться от моей формы кентавра, покинув этот мир, и я выслушал его и дал свои обещания. В следующем пейзаже я вернулся к своему человеческому аналогу, хотя сбрасывать форму всадника было болезненно и наполняло меня печальной потребностью чувствовать, как мои копыта ударяются о камень. Здесь не было жизни, которой можно было бы подражать, так что мне не нужно было беспокоиться о том, что я окажусь неразрывно связанным с мифической фигурой. Это была страна изломанных черных гор, которые вздымались глыбами величиной с дома, некоторые даже больше, как мир битой посуды и разбитых бутылок. Солнечный свет обесцвечивался преломляющим камнем и приобретал уныло-коричневый цвет. Воздух был спертым, как будто его долго разливали по бутылкам, и в нем не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Не было ни звуков, ни движений. Небо было ровным, уродливо желтым, как темная горчица, и ни единого облачка не омрачало его простора. Я пошел вперед. Камни из оникса были гладкими и холодными на ощупь для моих босых ног. Пока я карабкался вверх по рельефу, мои пальцы скрипели по блестящим поверхностям. Эти звуки казались невыносимо долгими в призрачной тишине. Мне совсем не нравилось это место, я хотел убраться отсюда как можно быстрее и перейти к следующей завесе тумана. Но именно здесь я нашел Чайлда, нашел место, где он был пойман в ловушку собственного безумия IV Пробираясь по эбеновой земле, я достиг расщелины в разрушенных скалах, возможно, тысячи ярдов в длину и трех ярдов в ширину наверху, сужающейся до двух футов внизу. Там, внизу, примерно в трехстах футах, горел мягкий голубой свет. Казалось, что это нежная синева мелководья, но даже этот слабый цвет бросался в глаза по контрасту с однообразием местности, по которой я пробирался несколько минут. Я позвал вниз, прислушался к ровному эху, но ответа не получил. Если это и было то место, где ждал Чайлд, связанный собственным безумием, окруженный безымянными демонами, он не мог говорить. Я перемахнул через зазубренный край, посмотрел на дно, затем отрастил крылья, похожие на те, что я видел у похожих на летучих мышей существ в горах. Я осторожно спустился, расправил крылья и впитал их в себя, когда путь стал слишком узким, чтобы скользить. Я спустился на последние несколько футов на голубой пол и обнаружил, что он сделан изо льда. Справа скальная стена обрывалась на высоте трех футов надо льдом, и образовавшийся проход, казалось, продолжался на некоторое расстояние. Лежа на животе, я скользил по мерцающему льду; мне было холодно, но не неудобно, свежесть здешнего воздуха приводила меня в восторг. Пройдя сотню футов дальше, потолок из черной скалы внезапно устремился вверх, и я оказался в пещере в натуральную величину, где мог стоять. Снова поднявшись на ноги, я пересек пустынную комнату к дальней стороне, где покрытая коркой льда скала, казалось, искривлялась вниз. Там я обнаружил ступени, грубо вырубленные во льду. Я осторожно спустился по ним и в конце концов оказался в темной комнате с еще одним синим полом, хотя эта комната не была пустой: в центре нее сидел Ребенок в аналоговой версии своего настоящего тела. И И еще: твари ползали вокруг него, кружась в бессмысленности, но с неким бескомпромиссным злом, которое пугало меня, хотя я знал, что они не могут причинить мне никакого физического вреда. Они были очень похожи на скорпионов, хотя и несколько длиннее человеческой руки, с расклешенными панцирями с заостренными концами, защищающими их спины, и двадцатью тонкими лапами с каждой стороны. Их жалящие хвосты раздваивались на конце, каждый из двух зубцов заканчивался тремя злобными шпорами длиной с мой мизинец и сужался к остриям игл. Они не смотрели на меня, и их сенсорные реснички, торчащие, как усы, вокруг их клювастых ртов, никоим образом не указывали на то, что они осознали мое присутствие. Их ноги шуршали по льду, и от их постоянного шествия в холодном полу образовались неглубокие борозды. В разные моменты их было разное количество. Теперь их может быть всего дюжина, описывающая широкий круг, - теперь их сотня, волшебным образом кристаллизующихся из свежего воздуха, - теперь тридцать, теперь дюжина, теперь две дюжины. Как бы я ни вглядывался, я не мог уловить, чтобы кто-то из них появлялся или исчезал, хотя их количество менялось с каждой секундой. У меня было ощущение, что я нахожусь в доме смеха, где было сложное множество трюковых зеркал и что на самом деле там было всего лишь одно из этих существ, чье присутствие в той или иной степени усиливалось хитроумной зеркальной пиротехникой. "Дитя?" Я позвал. Иссохший карлик не обращал на меня никакого внимания, но с болезненным восхищением смотрел на кошмарных стражей-скорпионов, которые держали его в кольце и подчинении. С тех пор как я впервые оказался в ловушке этой подсознательной реальности, я не жалел времени или энергии на то, чтобы рассмотреть причины и психологию, стоящие за многими ментальными аналогами, составляющими эту внутреннюю вселенную. Я просто принял их и попытался справиться с ними, искать через них выход, путь к свободе и своему собственному телу. Теперь, когда я наблюдал за ужасным парадом передо мной, я начал задаваться вопросом, что представляла собой эта коллекция монстров. Почему ядро энергии и интеллекта Чайлда оказалось запертым в этом месте, связанным с этим единственным минимумом всей его подсознательной вселенной? Что это были за скорпионы, которые окружали его и поддерживали свое постоянное злое бдение? Я присмотрелся к ним повнимательнее и обнаружил, что у них нет того поверхностного блеска реальности, которым обладали кентавр и волк. Они двигались, как будто были жидкими, и внутри них кружились обрывки мысленных ассоциаций. Потребовалось всего мгновение, чтобы обнаружить их истинную природу. Рассмотрим человеческий разум: три его основные части: эго, суперэго и ид. Первая - это то, кто мы есть и чего достигли, пройдя через жизненные испытания; вторая - это то, кем мы себя считаем и кем пытаемся заставить других считать нас; третья - это все то, чем мы хотим быть и что делаем, но о чем - либо из-за общественного осуждения или конфликта с нашим собственным суперэго и вины - мы никогда не осмеливаемся задуматься. В id есть темные грани нашей человеческой души, кусочки расового наследия и другие части, присущие только нам: жажда крови и желание терзать плоть; сексуальные влечения гротескного рода и в гротескных масштабах; тяга к каннибализму, жажда вкуса человеческого мяса. Мы подавляем id, и большинство из нас даже не осознают, что оно шевелится внутри нас, как червяк в яблоке, настолько полной является наша завеса цивилизации. Эти чудовища со скорпионохвостыми были детскими вожделениями, его уродливыми потребностями, которые он, как и все, всегда подавлял. Невозможно было сказать, как им удалось освободиться, как они вот так окружили его, но я рискнул высказать пару предположений, наблюдая, как они щелкают роговыми жвалами и поднимают дребезжащие костлявые ноги. Возможно, когда он считал себя Вторым Пришествием, он был не в состоянии притворяться, что вожделений ид не существует. Возможно, в конце концов, чтобы продолжать думать о себе как о божестве, ему пришлось вырвать "ид" из других частей своего разума, освободить его от эго и суперэго. И теперь эти похоти пытались интегрироваться с его разумом, установить контакт с эфирными фрагментами его мыслительных процессов, где им самое место. Или, возможно, идентификатор вырвался из остатков его разума, когда он впал в безумие. В любом случае, они снова нашли его и околдовали своим злом. Он сдерживал их своей психической энергией, все еще не в силах смириться с тем, что они являются частью его. (Лелеял ли он все еще фантазию о Втором пришествии - или, возможно, какую-то равную легенду из другой мифологии?) "Ребенок?" Я спросил снова. И снова: ответа нет. Если бы я могла освободить его, хотя бы на мгновение, могла бы связаться с ним и вернуть ему момент здравомыслия, возможно, я смогла бы заставить его открыть путь в свое сознание, путь, который выведет меня из его тела. Но пока скорпионы были там, пока он был прикован к месту видом этих похотей, о которых он забыл, я не мог достучаться до него. В третий раз с тех пор, как я впервые вошел в его сознание в тот давний день, я создал меч из воздуха, мерцающий голубым сиянием, с изогнутым лезвием и рукоятью из ослепительного света. Шагнув вперед, я рубанул первого попавшегося на моем пути скорпиона, разрубив его пополам. Он исчез. Я повернулся ко второму из них, прорвался сквозь него, затем яростно замахнулся, пробираясь сквозь вращающиеся члены огромных существ, уничтожая их так быстро, как только волшебные зеркала привлекали к ним мое внимание. Их звук был визгливой какофонией, а их жвалы перемежали яростный вой барабанным боем, состоящим из нерегулярных щелчков по ледяному полу. Я не знаю, как долго длилась битва. Казалось, что, возможно, прошли дни, хотя внизу не было ни рассвета, ни заката - и я не уставал в своем аналоговом теле, мне не нужно было останавливаться, чтобы поесть и попить. Я был непреодолимой силой, пробирающейся сквозь лапы, хвосты и сверкающие панцири. Со временем количество скорпионов стало уменьшаться, и, наконец, воздух отказался извергать их еще больше. Я знала, что они не ушли навсегда, потому что они были не более чем психической энергией, и ее никогда нельзя было по-настоящему уничтожить. Но к тому времени мне было бы все равно, даже если бы они окружили его. Ребенок все еще сидел на льду, глядя туда, куда прошли "скорпионы", но где теперь не было ничего, кроме гололеда. Осторожно приблизившись к его аналогу, я дотронулся до него, присел перед ним на корточки. "Дитя?" Тишина. "Дитя? Поговори со мной?" Он посмотрел на меня. Он моргнул. И затем хаос вырвался на свободу, когда его безумие пробилось сквозь поверхностное натяжение аналога и захлестнуло меня! Меня подхватило, подхватило волной человеческой плоти, оторванных рук и ног, кровоточащих ртов, выбитых зубов, раздробленных костей, горящей плоти, расколотых глазных яблок. Чудовища поднялись на волне и направились ко мне, неуклюжие огры и плавающие ужасные рептилии. Руки и рты в океане человеческих частей атаковали меня, хватали и пытались повалить, кусали и вгрызались в мою нереальную психическую плоть. Я почувствовал, что теряю собственное равновесие. Через мгновение я переступлю через край, во второй раз погрузившись в безумие. Я пришел в себя совсем недавно и знал, что второе погружение на дно этого колодца будет последним в моей жизни. Я снова впаду в невнятную бессвязность и останусь там навсегда. Дважды сойти с ума - это слишком часто, и берега отстраненной логики никогда больше не будут доступны мне. Ближайший огр потянулся ко мне своими семипалыми руками, каждый палец которых заканчивался клыкастой пастью желтоглазой змеи. Я катался по покрытому рябью полу из человеческих останков, поднимая на ходу куски тел. Змеиные пальцы промахнулись на несколько дюймов. Шквал изуродованных трупов подхватил меня и утянул под поверхность моря. Я снова боролся за воздух, пробираясь сквозь кошмарные скопления мертвых мужчин и женщин, "ДИТЯ!" Я закричала. Еще один огр с грохотом обрушился на меня. В последний момент перед тем, как меня могли схватить и расчленить, я сделал единственное, что могло меня спасти. Отдаваясь самому низменному из своих инстинктивных вожделений, излучая жажду крови и сексуальную потребность самого низменного рода, я отбивался от огров и драконов, сдерживал поток человеческих тел, которые рвали меня. Через несколько секунд я снова оказался на голубом ледяном полу, где снова сидел в трансе аналог Ребенка. Я кружил вокруг него. Теперь я был в облике одного из огромных зверей-скорпионов, с щелкающими жвалами, раздвоенным жалящим хвостом, поднятым над спиной, готовый к нападению. Его психическая энергия образовала стену против меня, но я продолжала танцевать, пробила эту стену своим собственным разумом и прыгнула на него, катаясь вместе с ним по полу. На этот раз, вместо того чтобы спорить с ним, вместо того чтобы умолять его, я поглотил его психическую энергию, уничтожил его, поглотил его и рассеял его разрушенный разум по своему собственному. Ребенка больше не существовало. Я убила его. Но теперь я полностью контролировала его тело. Я покинула это место, заставила его раствориться вокруг меня. Я заставил появиться гору, и я взобрался на нее, вошел в пещеры, через которые я впервые спустился в подсознание Ребенка. Через несколько мгновений я освободилась и смотрела на мир глазами Ребенка, снова заключенного в настоящую плоть ТРИНезавершенное Творение Я Я обнаружил себя в теле Ребенка, лежащим на больничной койке с поднятыми зарешеченными бортиками, создающими иллюзию тюрьмы. Комната была частной, без сомнения, где-то высоко в башне Искусственного Творения. Там не было никакого света, кроме маленькой синей лампочки, подключенной непосредственно к напольной розетке. В этом жутком сиянии я мог видеть, что медсестры рядом не было. Как долго Чайлд лежал вот так, ошеломленный, почти в коме, неспособный говорить, видеть или слышать что-либо из реального мира, поскольку его безумие держало его запертым в аналоге его подсознания? Дни или недели? Возможно, даже годы? Несколько обезумев от этой последней мысли, я приподнялся, чувствуя слабость и головокружение. Казалось, что мои хрупкие, костлявые руки вот-вот сломаются, но они все равно довели меня до края кровати. Мои короткие ноги болтались в футе от плитки после того, как я опустила зарешеченные рейки, и эти жалкие двенадцать дюймов больше походили на две или три мили. Я собралась с духом, упала, почувствовав, как подгибаются тощие ноги. Я рухнул ничком и некоторое время лежал так, собираясь с мыслями. Было ли это похоже на Ребенка, на эту неспособность справиться с недостатками собственного тела, на эту беспомощность и зависимость? Неудивительно, что его собственные поиски цели и идентичности были намного более тщательными и обширными, чем мои собственные. Я встал на четвереньки и, ухватившись за край кровати для опоры, снова поднялся на ноги. Дверь была всего в дюжине шагов от меня. Я доковылял до нее, рухнул на нее, держась за ручку, чтобы не упасть еще раз серьезно. Открывать дверь было тяжелой рутиной, усугубляемой тем фактом, что я хотел сделать это тихо. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что я сейчас не сплю и хожу по дому. Сначала я хотела выяснить несколько вещей, попытаться выяснить, как долго я была заперта в Детском сознании. И если бы я мог каким-то образом найти свое собственное тело - ведь, несомненно, они держали его где-то поблизости, в другой темной больничной палате - и вернуться в него прежде, чем они узнают, что я вернулся, я был бы в лучшем положении, чтобы позаботиться о себе. Я не доверял Морсфагену или любому другому профессиональному солдату-суперпатриоту. Чем больше я был в неведении относительно того, что произошло с тех пор, как я сошел с ума в Детстве, тем дальше я был от своего собственного тела и, следовательно, от автономии, тем больше власти они имели надо мной, тем больше они могли требовать и совершать. Дверь наконец открылась, и за ней открылся вид на пустой коридор, выкрашенный в ровный, не отражающий света синий цвет. Я вышел из комнаты, закрыл дверь и привалился к стене, тяжело дыша и пытаясь не обращать внимания на боль во впалой груди тела мутанта, в котором я обитал. Мне было все равно, уничтожу ли я тело Чайлда во время этого похода, потому что я уже уничтожил самого Чайлда, поглотив его психическую энергию там, в той комнате с голубым полом под разбитой эбонитовой равниной. Он никогда больше не будет владеть своим телом. Я мог чувствовать его интеллект, теперь лишенный какой-либо индивидуальности, в моем собственном сознании, усиливающий мой интеллект и восприятие. Но это была единственная частичка настоящего "я" Ребенка, которая когда-либо выжила. Оттолкнувшись от стены, я направился по коридору. Я не мог ожидать, что он будет пустовать долго, и я ничего не выиграю, если меня увидят здесь, прежде чем я узнаю что-нибудь о своем положении. Я шатался от стены к стене, едва удерживаясь на ногах. И когда высокий мужчина в форме появился на верхней площадке лестницы и удивленно вскрикнул, я рухнул ничком Когда я проснулся, я был в той же больничной палате, на той же кровати, с металлическими перекладинами, поднятыми по бокам, чтобы я не выпал. Однако были различия. Было много света, и там была медсестра, пышнотелая седовласая матрона с мягким, приятным лицом и озабоченным выражением на нем. У двери, с внутренней стороны, стоял охранник с расстегнутой кобурой. Почему меня должны считать такой серьезной угрозой, когда я едва мог даже ходить, я не знал. Морсфаген и врач в белом халате стояли справа от моей кровати, глядя на меня сверху вниз. Врач проявил беспокойство и профессиональный интерес. У Морсфагена был взгляд, полный ненависти и чисто звериной хитрости. "С возвращением", - сказал он. "Я хочу пить", - прохрипела я, впервые осознав, насколько пересохло у меня в горле. Медсестра принесла мне воды, которую я жадно выпил. Осколки льда стучали по моим зубам, жалили десны. Но все это было совсем неплохо, лучше дорогого вина. "Больше никакой воды, ничего больше, пока не будут получены ответы на некоторые вопросы", - сказал генерал. "Да", - ответил я. "Что случилось с Симеоном Келли?" На мгновение я был удивлен. Потом я понял, что они никак не могли знать, что это не Чайлд, который проснулся. Это означало, что были и другие вещи, о которых они не могли знать, вещи, которые дали бы мне преимущество. "Я Келли", - сказала я. "Никаких игр", - отрезал он. "Это не так". Он пристально посмотрел на меня. "Может быть, тебе лучше объяснить". Итак, я рассказала ему о детском исследовании природы Бога. Казалось, его не тронуло открытие, что у вселенной нет цели, что Бог безумен и всегда был таким. Возможно, он мне не поверил. Я скорее думаю, что так было с доктором, медсестрой и охранником у двери. Но там был четкий, холодный взгляд, который говорил, что Морсфаген действительно верил - и не только в то, что он верил, но и в то, что он сам некоторое время назад пришел к тем же выводам, хотя ему просто не хватало доказательств, которые удалось получить Чайлду. Я понял, что в жизни Морсфагена не было места Богу. Он всегда действовал вне веры в рай, ад и возмездие за грех. Я тщательно избегал упоминания о том, что поглотил энергию Чайлда, что он никогда не вернет себе свое тело. Если бы они думали, что все скоро вернется на круги своя, они бы с большим нетерпением ждали возвращения меня в мою собственную плоть, где бы она ни хранилась. Когда я закончил, я спросил: "Сколько времени прошло?" "Месяц", - сказал он. Это было поразительно, но могло быть и хуже. Я заставил себя принять слово "годы", и по сравнению с этим это было благословением. Многое могло произойти за месяц. Но Мелинда, возможно, все еще была на свободе, все еще могла ждать. Гарри был бы жив. Мой дом не был бы продан кредиторам. Да, еще было время вернуться к нормальной жизни. "Я хочу свое собственное тело", - сказал я. Это был первый шаг к этой нормальности. "Возможно", - сказал Морсфаген. Я оглядел остальных, чтобы посмотреть, понимают ли они жестокость этого поддразнивания. Никто из них, казалось, не обращал никакого внимания. Возможно, в их обязанности входило не обращать внимания на подобные вещи. "Что это - возможно?" Я спросил. Голосовые связки ребенка заставляли слова казаться зловещими, когда на самом деле они были произнесены в страхе. "Возможно, - сказал он с бесстрастным лицом, - для всех нас было бы лучше, если бы никто за пределами этой комнаты никогда не узнал, что к тебе вернулось здравомыслие и ты готов вернуться в свое собственное тело. Было бы меньше проблем заставить вас работать на нас. Нам не пришлось бы вам ничего платить. В целом, возможно, это была бы мудрая идея ". Медсестра не обратила на это никакого внимания. Но ее приятное лицо отражало молчаливое согласие с Морсфагеном. Врач пощупал мой пульс, послушал грудь с помощью стетоскопа, проверил мои глаза и уши, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. У охранника у двери был бесстрастный вид Морсфагена. Я был один. За исключением детского интеллекта, который расширил мой собственный. Теперь во мне появилась хитрость, которой я раньше не обладал. Морсфаген мог бы подумать, что знает меня: быстр на резкие замечания, но невелик по уму. Но это изменилось, и теперь я был таким же хитрым, как и он. "Одна проблема", - сказал я. "Что это?" "Я говорил вам, что мне потребовался целый месяц, чтобы избавиться от собственного безумия и освободиться от безумия Ребенка. Я снова чуть не сошел с ума, пытаясь найти путь через ландшафт его подсознания. Ты уже просматриваешь все это?" Он показал, что просматривает, ничего не сказав. "Теперь, если я пойман в ловушку в этих рамках, так тесно связанных с его разумом, я снова поддамся его безумию - и на этот раз оно будет постоянным. Я не смог бы снова выдержать испытание выздоровлением ". В этом детском шепоте, похожем на предсмертный хрип, слова прозвучали даже более искренне, чем я пытался им придать. Морсфаген выглядел сомневающимся. Казалось, он почти почувствовал перемену во мне, почувствовал возросшую осведомленность и хитрость. Но он не мог допустить, чтобы я говорила ему неправду, и он знал, что я победила. Ему придется утешать себя тем фактом, что, по крайней мере, теперь у него есть все, что нужно для использования в будущем; если он попытается играть по полной и держать меня взаперти в теле Ребенка, он вполне может остаться ни с чем. А военная карьера строится не на грубых ошибках. "Приведите его", - приказал он врачу. "Мы позволим ему вернуть свое тело". Он улыбнулся мне, но это была неприятная улыбка. "Но тебе лучше сотрудничать, Келли. Сейчас время войны, и это исключает твое легкомыслие." "Я прекрасно понимаю", - сказал я не без оттенка сарказма. "Я уверен, что так оно и есть". И он вышел из комнаты. Несколько минут спустя они выкатили меня в коридор, чтобы я мог встретиться со своим собственным телом, находящимся в коме Все это время я наслаждался мыслью, что быстро одерживаю верх и что прежде, чем они поймут, что произошло, я буду на своем прежнем доминирующем положении. Внутри меня была энергия, достойная двух разумов, плюс сложный интеллект Ребенка, который теперь усиливал мой собственный. Они были обычными людьми, сказал я себе, и у них не было никаких шансов вообще. Я не осознавал, что совершаю ту же ошибку, которую уже дважды совершал раньше. В прежние дни я убедил себя, что я в некотором роде бог, Второе Пришествие, и моя жизнь была катастрофической из-за этой фантазии. В детском подсознании я страстно стремился перевоплотиться в мифические образы тибетских волков, во что-то превосходящее человечество, и это могло стоить мне рассудка и возможного выздоровления. И теперь, когда меня везли по коридору, я снова смотрел на себя как на нечто большее, чем человек, как на второстепенного бога, который скоро докажет свою силу. Поскольку я никогда не позволял себе общаться с "простыми людьми", я не понимал ни их, ни себя. И моя последняя мания величия должна была привести к окончательной катастрофе Так и сделал. II Мои ноги сводило судорогой, и даже небольшое движение вызывало боль в плечах, потому что персонал не упражнял мое тело с должной степенью энтузиазма в течение месяца, пока оно было пустым. Я чувствовала слабость, и мой желудок скрутился в тугой узел. После внутривенного питания в течение примерно четырех недель желудок сжался и ощущался там как сжатый кулак, сдавливающий мои кишки. В остальном: прекрасно. И поскольку было так приятно снова оказаться в своей собственной плоти, я был готов не обращать внимания на мелкие неприятности, связанные с приспособлением к жизни. Я не жаловался и старался даже не морщиться. Морсфаген, казалось, был разочарован этим. Они выкатили тело Ребенка из комнаты. Оно продолжало жить, хотя никогда больше не проявит разума. Это была шелуха, не более того. Я все еще не сказал им, потому что все еще не был свободен от комплекса АС и находился вне их непосредственной досягаемости. Морсфагену не понравился бы такой трюк, и я не хотел быть рядом, когда бы он его обнаружил. Я принял душ, смыл многонедельный запах постели больного. Горячая вода, казалось, расслабила мои сведенные судорогой мышцы, и одевание оказалось лишь половиной того испытания, которого я ожидал. Когда я надел куртку и посмотрел на свое отражение в зеркале, Морсфаген сказал: "Твой адвокат ждет внизу". Я воздержался от остроумного ответа, призванного вывести его из себя, потому что знал, что это именно то, чего он хотел. Он искал какую-нибудь причину, чтобы ударить меня, либо кулаками, либо превентивным арестом. Почему мы с самого начала так неудачно поладили и почему наша ненависть друг к другу теперь стала вдвое сильнее, я не знал. Да, мы были совершенно разными людьми, но антагонизм, который мы испытывали друг к другу, был глубже и неутолимее, чем простое столкновение личностей. "Спасибо", - сказала я, оставив его ни с чем, на что можно было бы напасть. Я подошла к двери, открыла ее и была на полпути в коридор, прежде чем он ответил. "Не за что". Я повернулась, посмотрела на него и увидела, что он улыбается, той самой холодной улыбкой ненависти, к которой я к тому времени уже привыкла. Он сказал "не за что", но без всякой серьезности, что означало, что он понимал меня и знал, что я тоже понимаю его. "Мы свяжемся с вами послезавтра", - сказал он. "Предстоит много работы. Но после того, через что ты прошла, ты заслуживаешь небольшого отдыха". "Спасибо тебе", - сказал я. "Не за что". Снова. И на этот раз тоже улыбается Я закрыл дверь и пошел по коридору к лифтам в сопровождении темноволосого, голубоглазого охранника ростом шесть футов четыре дюйма. Мы почти ничего не сказали друг другу по пути вниз, не столько из-за какой-то особой неприязни друг к другу, сколько из-за полного отсутствия чего-либо, что можно было бы сказать, как физик-ядерщик и необразованный плотник на одной коктейльной вечеринке, ни один из которых не был выше других, но обоих разделяла огромная пропасть в общении. Вниз Гарри был в вестибюле, разрывая на части свою шляпу, и когда двери лифта открылись, он особенно жестоко помял эту штуку своими большими руками и направился к нам. Он улыбался первой искренней, дружелюбной, незамысловатой улыбкой, которую я увидела с тех пор, как проснулась в теле Ребенка. Он обнял меня, соответствуя образу отца, и в его глазах стояли слезы, которые он не смог скрыть. Я совсем не скрывала своих слез. Я нежно любила этого неуклюжего, пухлого, неряшливо одетого ирландца, хотя большая часть моей жизни была потрачена на то, чтобы преуменьшить эту любовь. Возможно, это было потому, что я рано научилась ненавидеть и презирать в качестве самозащиты. Когда Гарри отделил меня от того мира внутри комплекса AC и показал мне, что такое настоящая любовь, я никогда не теряла своей подозрительности. И легче действовать менее вовлеченно, чтобы, если тебе потом будет больно, страдание не проявлялось так сильно и доставляло удовлетворение твоему противнику. Теперь, когда нет никаких препятствий, проявились доказательства этой любви. Мы поспешили через вестибюль ко второму ряду лифтов и спустились в подземный гараж, где служащий завел автомобиль Гарри на воздушной подушке, получил чаевые и отступил назад, когда мы выезжали из этого огромного, сверкающего здания. На улице мы оба вздохнули, как будто с нас свалилась какая-то тяжесть, и впервые заговорили вне зоны действия тех микрофонов, которые наводняют любое правительственное здание. "Ты расскажешь мне об этом сейчас", - сказал он, переводя взгляд с движущихся слоев свежевыпавшего снега на улице туда, где я сидела, прислонившись к дальней двери. "Ты же знаешь, они пускали меня к тебе только раз в неделю". "Ты бы смотрел только на плоть и кровь", - сказал я. "Все это время я был внутри Ребенка, заперт в его сознании". "Как я и предполагал", - сказал он. "Но этим", - он ткнул большим пальцем нам за спину, скривив лицо с выражением отвращения, - "этим симпатичным мальчикам в форме я просто не доверяю". "Они не тренировали мое тело должным образом. И они не приняли никаких мер предосторожности против сокращения желудка. В остальном я в порядке ". Он фыркнул. "Так скажи мне", "Сначала ты. Я провел месяц в этом месте, и у меня нет ни малейшего представления о том, что здесь произошло. Когда я вошел, война была почти объявлена. Китайцы и японцы пересекли советскую границу, возможно, сбросили ядерную бомбу на город … " Он выглядел мрачным, долго смотрел на раскинувшуюся перед нами улицу, прежде чем что-то сказать. Было темно, и яркие голубые дуговые фонари отбрасывали фантастические тени, извивающиеся между тяжелыми снежинками. Улицы казались почти пустыми. "Война была объявлена два дня спустя", - сказал он. "И мы победили?" "Отчасти". Я оглядел улицы, все неповрежденные, все оккупированные нашими собственными войсками, нашей собственной полицией. Действительно, теперь я видел, что масштабы оккупации нашей территории предвещали какие-то неприятности. На каждом втором углу улицы стояли полицейские, припаркованные в патрульных ревунах и обозревающие темный бульвар. Они провожали нас быстрыми мрачными взглядами, хотя и не пытались преследовать. "Отчасти?" Я спросил. Пока мы летели через город, он подытожил события месячной войны: Китайцы действительно сбросили ядерную бомбу на Завитайю, потому что там больше не было ничего, кроме каменной крошки, расщепленного дерева и руин нескольких отдаленных строений. Из умеренно многочисленного населения выжило шестьсот человек. Белогорск был взят, его лаборатории захвачены и поставлены на службу Народной армии Китая - эвфемизм для обозначения военной силы пекинской диктатуры и ее японских союзников. В течение дня грузовики на воздушной подушке доставили китайские войска в Свободный и Шимановск, тем самым фактически изолировав один небольшой сектор Советского Союза. В это время Западный альянс готовился и делал суровые предупреждения китайцам, которые властно игнорировали их, не жалея усилий, чтобы показать, что они относятся к Западу с презрением. Каждая страна Западного альянса обратилась с петицией в Организацию Объединенных Наций, и всемирная организация ответила торговыми санкциями против Китая. Над ними тоже посмеялись. Страна дракона впервые за много веков почувствовала свою мощь, и ее эгоизм угрожал привести ее на грань разрушения мира и дальше. И все же Альянс сдерживался, прекрасно понимая , что электронный щит, задуманный Чайлдом и позже вырванный из моего разума моими собственными экстрасенсорными способностями, достиг середины в своем поспешном строительстве. Стратеги согласились, что не было смысла способствовать перерастанию мини-войны в крупный пожар до тех пор, пока наша сторона не будет защищена от нападения за своими генераторами щитов и победа Запада не будет обеспечена. Через две недели после начала войны китайцы все еще закрепляли территориальные завоевания, перебрасывая все больше войск на захваченную российскую территорию. Все это время они указывали на свою "Стрекозу" и высказывали слегка завуалированные угрозы. Они давали ложные обещания, что это вся земля, которую они хотели. И они сопровождали такие никчемные заверения предупреждениями о том, что они легко переживут ядерно-бактериологическую войну, поскольку их население настолько превышает наше, что оно не могло не пережить нас. Альянс, разъяренный, выжидал удобного момента. Затем, неожиданно, японские войска высадились на Формозе, придя с моря с эсминцами и десантными судами. В то время как оружие и войска были нацелены на Китай, враг проник через заднюю дверь и захватил дом. Силы Альянса, расквартированные на этой стратегической авиабазе, подвергались систематическому уничтожению. И китайцы, и японцы отрицали, что имеют к этому какое-либо отношение. Но самолеты-разведчики сообщили, что японские корабли, кроме "восходящего солнца", укрываются на островах. На следующий день, когда даже сторонники мира объединились вокруг правительства, аварийные силы работали над установкой электронных щитов над всеми стратегическими районами Западного альянса, установили последнюю невидимую оболочку из растянутых молекул и генераторы, подкрепленные вторым комплектом для предотвращения катастрофы, Альянс объявил войну Китаю и Японии. Мы нанесли ядерный удар по крупным промышленным центрам обеих вражеских стран. За считанные часы миллиарды собственности и сотни тысяч жизней были уничтожены в порывах пламени высотой в милю. Враг был готов к этому, и он нанес ответный удар своим собственным ядерным оружием. Но щиты сработали, города Альянса остались нетронутыми. Снова и снова Народная армия обстреливала ракетами населенные пункты в России, Европе и Северной Америке. Ни одна из них не нанесла ущерба. Поскольку все стороны давным-давно, по очевидным стратегическим причинам, связанным с оккупацией захваченной территории, перешли к созданию "чистых" бомб, даже выброс радиации не убил людей, живущих в сельской местности за пределами укрытия невидимых куполов молекул, которые были растянуты до потрясающе больших размеров, их поверхностное натяжение странным образом увеличилось, а не уменьшилось в результате этого расширения. В отчаянии в городах Альянса были сделаны прививки от чумы, но даже они не проникли. В сельской местности люди умирали, но даже многие из них были спасены командами иммунизации из городов. Материальный ущерб на данный момент был равен нулю. Китайцы сбросили ядерную бомбу на маленькие, незащищенные города в последнем приступе ярости, но у них почти не осталось огневой мощи. Японцы уже капитулировали, чтобы защитить те немногие незатронутые земли, которые еще оставались на родных островах. Китайский командный центр был наконец обнаружен, уничтожен с удвоенной силой, и война была доведена до конца. По крайней мере, так все думали "Думал?" Я спросил. "У нас есть амбициозные люди в качестве наших военачальников", Гарри объяснил. Его тон был не слишком приятным. "Продолжай". "Мы допустили ошибку с реформированными законами о добровольной военной службе", - сказал он. "Как же так?" "Попробуй представить себе этих людей, Сим. Они хорошо оплачиваемые профессионалы. В Альянсе уже двадцать четыре года не было призыва. Они записываются в армию, потому что им нравится быть частью защищающей организации типа "Большого брата", а также потому, что их возбуждают сражения и планирование боевых действий. Мы сдались тем, кто наслаждается войной, и мы дали им машины для ее ведения. Теперь, со всем этим оборудованием и всем этим обучением способам борьбы со смертью, им пришлось пережить четырнадцать лет холодной войны, когда оружие никогда не стреляло. А до этого было два десятилетия полного мира, когда народы почти не обменивались гневными словами. У них никогда не было шанса проявить себя, а поскольку они в основном из тех людей, которым нужно проявить себя для собственной выгоды, их загнали на стену балансирование на грани войны и миролюбие ". Я чувствовал себя плохо, сам не понимая почему. Ночь казалась темнее и холоднее, и у меня возникла внезапная и яростная потребность в Мелинде, в ее прикосновении и тепле, в совместном поиске и окончательной близости. Это было такое сильное желание, что у меня от него закружилась голова. "И что?" Мне удалось спросить. "Итак, они не хотели останавливаться. Они двигались, воплощали свои мечты и любили это. Они были на пороге того, о чем все мечтали - завоевания мира. Они могли бы включить в Альянс каждую нацию, и тогда все было бы кончено. Все планы и подпланы, заговоры, контрзаговоры и контр-контрзаговоры сложились в изумительную мозаику, и они просто не могли устоять. Китай был оккупирован, но затем артиллерия была направлена на Южную Америку". "Они нейтральны!" "В основном", - согласился он. "Но генералы Альянса были обеспокоены автономией Южной Америки, особенно тем, что Бразилия оплачивала их космические усилия! кораблями с минералами с Титана. Континент пал чуть меньше чем за неделю - если быть точным, вчера. Они либо были плохо подготовлены в военном отношении, либо сориентировали свои армии на освоение космоса. Они встали под знамя Альянса - сердито, неохотно, но под ним ". "И все страны, уже входящие в Альянс, - все они согласились с этим?" "Не все. Но в России военные захватили контроль над правительством много лет назад. Франция и Италия подчинились настроениям своего народа, простого человека. Начнем с того, что Испания - военная нация, здесь проблем нет ". "Но Британия и США этого бы не потерпели!" Это прозвучало фальшиво. "Британия отказалась, сказав, что не будет поставлять своих людей для участия в операции Альянса. Но она дала молчаливое одобрение, продолжив торговые и дипломатические отношения со всеми своими союзниками. Она слишком мала, чтобы по-настоящему противостоять им, и она могла только поддерживать целостность своей армии, не более того. Канада сделала то же самое, хотя Квебек провозгласил независимость и выиграл ее - или, по крайней мере, выиграл, насколько я слышал в последний раз, - и присоединился к боевым рядам других стран Альянса. Что касается нас, США, то мы находились в ней с того момента, как советские генералы сделали это предложение. Глашатаи мира были правы с самого начала: добровольческая армия может стать второстепенным правительством и может угрожать избранному, если придет время. Переворот произошел через два дня после советского предложения, когда стало очевидно, что избранное правительство не собирается соглашаться на всемирную кампанию. Теперь нами правит коалиция полиции и армии, совет из восемнадцати генералов и адмиралов, и военное время продолжается ". "Кто теперь?" "Австралия", - сказал он. "Она стала самодостаточной, чего военные советники Альянса никогда не ценили. Сидней был стерт с лица земли сегодня днем, и вскоре после этого австралийскому правительству был предъявлен ультиматум". Некоторое время никто из нас не произносил ни слова. Снег продолжал падать, быстрее, чем когда-либо. "Значит, диктатура?" Спросил я. "Они так это не назовут". "Нацизм?" "Было бы ошибкой применять термины других эпох. Здесь присутствует то же чувство шовинизма и бурлящая грязь националистических фантазий. Вы можете поспорить, что фракции Альянса разобьются в грандиозной грызне, как только эта война закончится. Русские против нас, настоящий армагеддон. У них вкус крови, и старая ненависть воскресла со всех сторон ". "И ничего нельзя сделать?" Он не ответил мне, понимая, что на этот вопрос нет ответа. Он просто вел машину и выглядел угрюмым, что способствовало моему падению духа. Это была эпоха мгновенной истории. За неделю могло произойти больше, чем за год в предыдущем столетии. Все двигалось, неумолимо, решительно, и все мы были подхвачены этим, унесены вперед, чтобы либо утонуть в волне, либо быть унесенными к чужому берегу на гребнях волн. У меня было предчувствие, что я стану одним из тех, кто утонет. Я был ценен для военной машины. И даже когда война закончилась, я мог служить хунте своим esp, помогать угнетать тех дома, кто не оценил бы красоту военной нации. И я не знал, смогу ли я это сделать, потому что, возможно, я сам был одним из тех, кто бунтует. Всю свою жизнь я барахтался от одной эмоциональной катастрофы к другой, втягивая себя все глубже и глубже. А потом я встретил Мелинду, прошел курс лечения у моего психотерапевта Портер-Рейни и впервые открылся миру, вкусил чистую свободу и наслаждался ею. Потеря моего здравомыслия в сознании Чайлда и долгая попытка освободиться от него прервали мое наслаждение этим вновь обретенным покоем. И теперь, когда я вернулся, теперь, когда Мелинда и прекрасное будущее были в моих руках, мир оказался в руках безумцев, которые угрожали разорвать его на части. Но я не мог утонуть. Я должен был оседлать гребни этих волн, должен был выжить, чтобы Мелинда выжила. Черт бы побрал их, их бомбы и их жажду войны! Пока мы ехали, я чувствовал, как моя ярость растет, набухает, охватывает весь мой разум. И я понял, что было бы недостаточно хорошо кататься на этих гребнях. Самое большее, мы двое выбрались бы живыми, выброшенные на берег после апокалипсиса, друг с другом. Но наш мир был бы разрушен и бесполезен, и тогда у нас вообще не было бы свободы. Жизнь была бы постоянной битвой за выживание в обществе, отброшенном к варварству. Нет, что я собирался сделать, так это забыть о том, чтобы плыть верхом на гребнях волн - и найти какой-нибудь способ направлять приливы и отливы всего этого проклятого океана нашего будущего! "Не то чтобы я не нахожу твое общество совершенно чудесным, - сказала я Гарри, - но не мог бы ты отвезти меня к Мелинде вместо своего?" Он поколебался, прежде чем сказать это, но все равно сказал. "Ее нет дома, Сим. Ее арестовали. Она политическая заключенная". Потребовались долгие секунды, чтобы слова дошли до меня. Когда они дошли, моя ярость превратилась в божественный гнев, и я начал искать того, на ком ее излить. Я не боялся за ее безопасность. Я купался в уверенности в своей силе. Я все еще не понимал, что связан той же порочной философией, которая столько раз приводила меня к краху раньше III Я стоял у окна кабинета Гарри, держа в руках бокал бренди, который я еще не пробовал. За окном: роща деревьев, заснеженная трава, белобородые живые изгороди. Суровый зимний пейзаж соответствовал моим мыслям, когда я обдумывал то, что Гарри рассказал мне по дороге сюда. Мелинда увлеклась написанием брошюр для какой-то революционной группы и находилась под наблюдением. После публикации в журнале первой части ее биографии моей жизни - "Детские годы в комплексе переменного тока" - она была арестована для допроса в связи со смертью полицейского и уничтожением ревуна примерно за две недели до этого. Был ли какой-нибудь допрос или нет, никто не узнает; она все еще была под арестом. Статья в журнале была не просто биографией, но содержала язвительные антивоенные анекдоты, направленные против AC, которые ни один из нас до моего погребения в Детской психике не решил, рисковать нам использовать или нет. Она рискнула этим. "Когда суд?" Я спросил его сейчас. Мы отложили дальнейший разговор до тех пор, пока нам не станет тепло и уютно в его кабинете - по его настоянию. "Назначена дата рассмотрения дела в Чрезвычайном военном суде. Следующий сентябрь". "Семь с половиной месяцев!" Я в ярости отвернулась от окна, пролив бренди на запястье. "Когда действие квалифицируется как государственная измена, существуют законы, которые это разрешают". "Какой у нее залог?" Я спросил. "Ее нет". "Неужели никакой?" "То, что я сказал". "Но закон позволяет..." Он поднял свою пухлую руку, чтобы остановить меня. Он выглядел ужасно, как будто говорить мне это было хуже для него, чем для меня. "Это больше не республика, помни. Это военное государство, где такие люди, как члены совета хунты, решают, какие законы должны быть приняты. Теперь они говорят, что за подстрекательство к мятежу не полагается залог, а правило предварительного заключения продлено на неопределенный срок ". "Борись с ними!" Я взревел. "Ты сражался с ними ради меня, когда..." "Теперь все по-другому", - перебил он. "Ты все еще не понимаешь ситуацию. Я применил к ним закон раньше, чтобы освободить тебя. Но теперь они - закон, и они могут изменить его, чтобы противостоять другому. Это как танец на зыбучих песках ". Я сел на стул, и снова мне стало страшно, совсем немного, где-то глубоко, где это едва заметно. Это начинало казаться внутренним миром Детского разума, где все было прочным и осязаемым, но где ничему нельзя было доверять, где твердость могла исчезнуть, где жидкость могла стать твердой почвой под ногами. "Она не единственная", - сказал он, как будто массовые страдания делали ее индивидуальное положение менее важным. Это только делало его более важным. "Дай мне телефон", - сказала я, потянувшись за ним. "Кто?" "Морсфаген". "Это может быть ошибкой". "Если этому сукину сыну нужно мое экстрасенсорное восприятие, нужна моя работа, тогда ему просто придется позаботиться о том, чтобы она выбралась из Могил!" Я нашел номер в личном справочнике Гарри по незарегистрированным телефонам, набрал его и подождал, пока солдат подозвал к телефону сержанта - пока сержант пошел и дозвонился до майора, который заикался, - и пока майор, наконец, пошел и вызвал Морсфагена. "Что это?" спросил он. Холодный. Смертельный. Властный. Голос хорошо обученного сборщика счетов. "В Гробницах держат девушку, обвиненную в подстрекательстве к мятежу, бог знает по какой причине. Она..." "Мелинда Таузер", - сказал он, обрывая меня на полуслове. Казалось, ему это нравилось. Как будто давил на меня. "Я вижу, ты в курсе всех событий вокруг. Что ж, тогда поймай это. Я хочу, чтобы ее освободили, и я хочу, чтобы с нее сняли все обвинения ". "Это вне моего контроля", - сказал он и сделал это. "Лучше бы этого не было". "Это так". "Лучше бы этого не было, потому что ты только что потерял экстрасенса, если это так". "Услуги, которыми можно воспользоваться во время войны, никогда не теряются", - сказал он. Сделайте его раздражающе спокойным, хладнокровным и собранным. Я хотел выбить ему чертовы зубы. Он, вероятно, все еще улыбался бы мне той улыбкой. "Услуги не могут быть востребованы до тех пор, пока не будет найден мастер", - сказал я. "Это угроза отказать правительству в услугах во время национального кризиса?" спросил он, улыбаясь через каждое слово. Щелкая черепашьим ртом, ища один из моих неосторожных пальцев. "Послушайте, - сказал я, пробуя другую тактику, - предположим, мы пока оставим обвинения в силе. Предположим, единственное, на что вы согласны, - это залог. Небольшой залог, но она все равно предстанет перед судом." "Вне моего контроля", - снова сказал он. Но тон его голоса говорил о том, что ничто и никогда не выходило из-под его контроля. "Как в аду!" "Ты же знаешь, я не в хунте". "Послушай, Морсфаген, предположим, она также уничтожит эту чертову книгу. Теперь у нее проблемы из-за книги, не так ли? Из-за первой ее части?" "С книгой или без нее, - сказал он, - проблема остается для нас. Опасность кроется не в напечатанной странице, а в сознании человека, переносящего слова на бумагу. Или женщина, в зависимости от обстоятельств. Но нет смысла обсуждать это. У меня нет права голоса по этому поводу. Кроме того, я видел ее фотографию, и я уверен, что такого рода вещей можно ждать семь месяцев ". Голос непристойного телефонного абонента, но все еще авторитарный. В глубине его горла: беззвучный смех, который взорвется, когда я положу трубку. "Я знаю, почему ты сейчас в армии", - сказала я обманчиво нейтральным голосом. "Почему это?" - спросил он, входя в нее. "Когда твоя собственная мужественность ничтожна, пистолет должен быть хотя бы небольшим утешением". И я повесил трубку. "Это определенно было ошибкой", - сказал мой наставник. Я поднял свое пальто и облачился в него. "Может быть". "Никаких "может быть". Куда ты сейчас идешь?" "Домой, собери кое-какие вещи и убирайся. Послушай, я пришлю тебе сообщение, чтобы ты знал, где я. Подожди. Зачеркни это. У меня есть ключ от квартиры Мелинды. Если она все еще пуста, я останусь там. Они сразу проверят отели, так что, возможно, у нее безопаснее. Может быть, я не такой сильный клин, каким себя считаю. Может быть, им действительно не нужно мое экстрасенсорика. Но я скорее думаю, что они приползут через некоторое время; это единственный способ, которым я могу ей помочь ". "Ты любишь ее?" спросил он. Я кивнул. Я действительно не мог этого сказать. Может быть, это все еще было похмелье из-за моей иллюзии божественности. Или, может быть, я просто боялся, что ее привязанность не была такой глубокой, как моя. Возможно, через месяц она забыла меня. "Тогда поторопись", - сказал он. "Возможно, у тебя не так много времени". Я оставил его дом в стиле тюдоров под деревьями, сел в один из двух его автомобилей на воздушной подушке и по дороге домой до половины вдавил педаль газа. Самолет вильнул с одной стороны дороги на другую, когда облака снега взметнулись вверх и заикнулись о лопасти механизма воздушной подушки, но я ни в кого не попал. Возможно, единственной причиной ареста Мелинды были ее собственные действия. Но я думал, что нет. Это казалось слишком хитроумным крючком в моем боку, чтобы удержать меня, если я когда-нибудь вернусь из страны номанов внутри Чайлда. Они, должно быть, думали, что Мелинда была идеальной страховкой от моего темперамента и глупости. Я припарковал машину во внутреннем дворике и вошел в дом через двойные стеклянные двери, собрал два чемодана и разложил изрядную сумму наличных в моем библиотечном сейфе по пяти разным пачкам в пяти разных карманах. Все это было в поскредитах Western Alliance, поэтому возвышение или падение какого-либо одного правительства не могло сильно повлиять на его ценность. Я взял два игровых пистолета из коллекции в тире внизу, прихватил коробку патронов для каждого и положил все в машину. Когда я выезжал с внутреннего дворика и ехал по дорожке вдоль утеса, с которого открывается вид на мой участок Атлантического океана, появилась полиция. У подножия подъездной аллеи, в восьмистах футах ниже, показался ревун, который с грохотом поднимался вверх во всем своем бронированном великолепии. IV Я остановил машину на воздушной подушке и наблюдал за приближающимися машинами, всего тремя: "Ревуном", который я увидел первым, грузовиком криминальной лаборатории, полным детекторного оборудования (хотя, что они надеялись здесь найти, я не мог догадаться), и обычной патрульной машиной с двумя людьми в штатском внутри. Они посылали тяжелые орудия за одним человеком, и они не тратили на это времени даром. Я посмотрел через дорогу на лес, на пологий холм, ведущий к другим домам застройки, и понял, что машина на воздушной подушке никогда не выдержит на этой местности. Загонщикам нужна ровная поверхность для работы. В холмистой местности четыре тяжелых лезвия прогрызли бы возвышенность, скрутили, прорезали бы пол хижины и сделали бы мне это, мягко говоря, неприятно. И если бы я вернулся, то нашел бы убежище только в своем доме, потому что он находился на вершине утеса, и дороги вниз с другой стороны не было. Я заплатил за изоляцию, и теперь это работало против меня. Включилась сирена ревуна, как будто я не видел эту чертову штуковину и не понимал ее назначения. Теперь он был не более чем в трехстах футах от меня, его огромные лопасти создавали вторичные потоки воздуха, которые начинали раскачивать мой собственный автомобиль на воздушной подушке. Морсфаген не хотел рисковать. Если бы я был под домашним арестом, заперт в комплексе кондиционирования, не было никаких сомнений в том, что я бы работал на них, и не было никаких шансов, что я смог бы разворошить какое-либо осиное гнездо из-за Мелинды Таузер. Возможно, это был сам генерал в последней машине, пришедший, чтобы улыбнуться своей улыбкой, пока меня грузили в ревун и тихо увозили. Но, каким бы упрямым я ни был, я не собирался так легко облегчать им задачу. Назови меня героическим. Назови меня смелым. Назови меня предприимчивым и беззаботным. На самом деле, в то время я называл себя про себя "дураком", "врожденным идиотом" и "бредящим безумцем", но это не относится ни к делу, ни к делу. Развернув машину на воздушной подушке боком к грохочущему ревуну, я попятился по узкой дорожке, нацелив нос своего летательного аппарата на край обрыва. На мгновение я чуть не потерял самообладание, но мое безумие (или героизм, если хотите) снова взяло верх, и я вдавил акселератор в пол. Дрейфующий корабль жалобно заскулил, содрогнулся, когда лопасти взревели от прилива энергии. Затем нерешительность сменилась приливом энергии, и маленькая машина рванулась вперед на предельных оборотах, преодолела край обрыва и повисла в трехстах футах над пляжем, как кусочек нежного пуха одуванчика, который внезапно превратился в кусок свинца и полетел вниз, вниз, вниз, как проклятый камень. Я вдавил педаль газа в пол, создавая под собой прочную воздушную подушку. Но я удерживал горизонтальные рычаги управления до полной остановки, чтобы никакая энергия не могла быть использована для движения корабля вперед или назад - все шло прямо вниз. Машина накренилась и ее стало рыскать, но я яростно жал на педаль коррекции, компенсируя это. Белый песок вздымался, как будто пляж двигался, пока я висел на одном и том же месте. Если бы я попробовал этот маневр на сотню футов ближе к дому, внизу был бы не пляж, а огромные разбитые валуны. И история закончилась бы совсем по-другому. Последние тридцать футов нарастающий столб воздуха под машиной начал замедлять меня. Я приготовился к резкому удару от соприкосновения и надеялся, что лопасти не будут повреждены слишком сильно. Затем резиновый обод овального транспортного средства врезался в песок, лопасти бешено завертелись и вгрызлись в зернистую землю. Потоки песка взметнулись в воздух, ослепив меня со всех сторон белой, гремящей завесой. Затем лопасти оторвали аппарат от земли и удержали его в десяти футах над землей, бешено вращаясь. Где-то внизу послышался скрежет, но он не мог быть настолько серьезным, если бы машина все еще летела и если бы я был все еще жив. Я уменьшил ускорение и снизился до двух футов над плоским пляжем. Выводя машину на берег рядом с бурлящими волнами, которые пенились у покрытого слоем снега берега, я взглянул на утес, чтобы посмотреть, что там происходит, - и как раз вовремя, чтобы увидеть, как ревун в слепом порыве взмыл в воздух и последовал за мной. Возьмите ревун: пятитонную бронированную машину; сделанную для того, чтобы при необходимости протаскивать стены, с огромными лопастями, которые вращаются в четыре раза быстрее, чем когда-либо могут лопасти небольшого автомобиля; дополнительные струи сжатого воздуха размещены вокруг резинового посадочного бортика, чтобы добавить дополнительный импульс, если придет время, когда они понадобятся. Как сейчас. И ревуны все время совершают прыжки с десятифутовых насыпей, преследуя человека пешком или на колесном транспортном средстве, таком как мотоцикл. Но десятифутовые насыпи никоим образом не напоминают трехсотфутовые утесы. Если моя машина падала камнем, то огромный "ревун" рухнул как гора. На высоте трехсот футов он набирал такую скорость и силу, что лопасти на полную мощность и бешено бьющий сжатый воздух не могли остановить его спуск. Я видел, что водители пришли к тому же выводу. За бронированным ветровым стеклом они кричали. Казалось, падение длилось целую вечность, хотя, возможно, прошло всего несколько секунд. Грохот гигантских лопастей ударил по утесу и разнесся по морю, как пушечный залп. Струи сжатого воздуха свистели с такой силой, что грозили треснуть даже защитные стекла в окнах моего автомобиля на воздушной подушке. Я не хотел видеть, что должно было произойти, но я не мог оторвать глаз от этого завораживающего спуска, как бы сильно мне этого ни хотелось. Вниз И вниз Песок взметнулся вверх, когда ревун достиг пляжа. Но дело не замедлилось. Он ударился о землю с ужасающим взрывом звука, со скрежетом ломающегося, скручивающегося, прогибающегося металла. Кабина оторвалась от грузового отсека, прыгнула в воду и врезалась в песок со скоростью более сорока миль в час, унося с собой мертвых водителей. Он углубился в море на тридцать футов, прежде чем погрузиться в воду. В момент удара бензобак под грузовым отсеком раскололся, и вытекающая жидкость коснулась некоторых горячих деталей. Раздался свист красного и желтого, и в этот первый момент воспламенения пламя поднялось по спирали на сотню футов. На песке повсюду валялись медяки и части копов, которые ехали в задней части ревуна, горящие, когда топливо омывало их и воспламеняло. В любом случае, они все уже были мертвы от ужасающего удара при крушении. Наверху, у края обрыва, примостились грузовик crimelab и автомобиль на воздушной подушке, их пассажиры смотрят вниз и жестикулируют. Никто из них, казалось, не был заинтересован в том, чтобы спуститься вниз, хотя у машины с агентами в штатском были бы ничуть не меньшие шансы успеть, чем у меня, даже если бы эти шансы на самом деле были не так уж велики. Однако падение ревуна стало хорошим наглядным уроком, и суть дошла мгновенно. Я развернул машину вдоль пляжа в направлении города, где, как я знал, вскоре смогу снова выехать на шоссе. Через несколько минут они объявят обо мне тревогу. Я ехал быстро и пытался забыть, что война делает всех людей убийцами, прямо или косвенно. Ибо разве это не правда, что каждый гражданин, который болеет за "нашу сторону", чтобы "убивать гуков", несет такую же ответственность за каждую смерть, как и человек, владеющий пистолетом? Разве это не правда, что никто из нас не может избежать ответственности за безумие нашего вида? Даже те из нас, кто живет в тщательно сконструированных оболочках, даже мы постоянно влияем на жизни других во зло. Экзистенциализм? Возможно. Но там, на дневном пляже, это помогло мне собраться с мыслями, когда я убегал от пылающих трупов позади. Пока я вел машину, я все больше и больше злился на себя, потому что был таким самодовольным, общаясь с ними, и все же я не использовал это чувство уверенности в себе. Пришло время перестать жалеть себя, время превратить свой гнев во что-то более грозное, чем эмоции. Я был суперменом, и пришло время вести себя как он. По крайней мере, так я думал, и так, казалось, было V В больших жилых комплексах, таких как тот, в котором Мелинда содержала свой дом, есть все удобства современной жизни, о которых только можно мечтать, - и все это под одной крышей. Есть супермаркеты и есть специальные центры "этнической" кухни; есть магазины одежды и салоны красоты, книжные магазины и театры, гаражи для автомобилей на воздушной подушке и банки для денег, бары для питья и рестораны для ночей вне кухни, магазины канцелярских товаров и автомагазины, электрики, сантехники и плотники, легальные проститутки и аптеки для покупки разрешенных химических стимуляторов. Чтобы соединить все эти объекты и сделать их доступными за считанные минуты из любой точки здания площадью в три квадратных квартала (а если учесть, что при восьмидесяти этажах и девяти квадратных блоках на этаж, всего 720 квадратных блоков, вы можете легко представить, насколько удаленными могут быть некоторые точки комплекса от других), здесь есть лабиринт скоростных лифтов, медленных подъемников, нисходящих и восходящих эскалаторов, горизонтальных переходов с лентами, движущимися с различной скоростью, и лестниц - хотя последних очень мало. Рядом с любой из главных торговых площадей внутри здания достаточно встать вплотную к любой стене, чтобы услышать гудящие транспортные артерии, движущиеся непрерывно, эффективно, как кровь за пластиком и штукатуркой. Можно жить в одном таком комплексе, никогда не испытывая необходимости уезжать в более широкие пространства. Если желание оторваться от цивилизации и ее безумного темпа становится слишком настоятельным, есть подземные парки с фальшивым солнечным светом и настоящими деревьями, с четырьмя этажами извилистых дорожек и журчащими свежими ручьями. Здесь водятся бабочки, мелкие животные и птицы. Если вы любитель спорта, то здесь есть арены, где еженедельно проводятся различные игры. Некоторые домохозяйки, которые не стремятся ни к какой карьере, кроме ведения домашнего хозяйства, могут обвенчаться в сложной церкви, вернуться из медового месяца и, возможно, следующие десять лет жить на восьмидесяти этажах, каждый по девять квадратных кварталов. Мужья, работающие в магазинах на территории комплекса, а не по профессиям, которые приводят их в другие части города, могут провести такое же количество времени, никогда не видя настоящего неба и реального мира, кроме как через свои окна, которые обычно выходят на другие жилые комплексы, построенные поблизости. И, кажется, никто не возражает. На самом деле, такое существование рекламируется как благословение, как то, чего все мы должны желать. Например: Преступность, как отмечают риэлторы, практически отсутствует в пределах жилой площади. Все коридоры контролируются штатными сотрудниками полиции из центральных сканирующих пунктов внутри здания. Любой, кто склонен к незаконной деятельности против жильцов, обнаружит, что попасть в комплекс совершенно невозможно без пластиковой идентификационной карточки, полной компьютерных узлов, которые активируют автоматически запирающиеся двери. И только жители проходят тщательный отбор, гости могут пользоваться такими картами. Поскольку у каждого, у кого есть карточка, есть свои отпечатки пальцев, рисунок сетчатки, группа крови, индекс запаха, тип волос и энцефалографические данные, хранящиеся в полицейском бюро структуры, трудно, если не невозможно, совершить преступление изнутри и избежать обнаружения и возмездия. По сравнению с внешним миром, с его малолетними бандами, организованным рэкетом и политическими диссидентами, такой стиль жизни без преступности выглядит привлекательно. Загрязнение окружающей среды, по словам тех же риэлторов, является серьезной проблемой за пределами комплексов. Человек так и не перестал загрязнять воздух и воду до начала 1980-х годов. Тогда некоторые европейские и азиатские страны все еще не увидели света. Загрязнение не прекратилось полностью до середины 1990-х годов, после строительства комплексов. Снаружи воздух все еще не был очищен. Уровень смертности от рака легких за стенами комплекса среди тех, кому посчастливилось не увидеть мудрости таких компактных мини-городов, был в три раза выше среди жителей комплекса. То же самое для всех респираторных заболеваний. Риэлторы могли продолжать и дальше. И они часто это делали. Комплексы имели сложные системы фильтрации, и этот момент продажи никогда не упускался из виду. Продавцы скажут вам, что инфляция гораздо менее заметна в многоквартирных домах, поскольку компании, владеющие гигантскими зданиями, также делают покупки в небольших магазинах внутри. Компания, владеющая сотней комплексов, закупающая продукты для тысячи продуктовых магазинов и сотен тысяч граждан, может получить более низкие оптовые цены и передать сэкономленные средства жителям. Чувство общности, настаивают риэлторы, практически умерло в обычном образе жизни в городах и пригородах. Они говорят с большой искренностью, что там есть отношение "собака на собаке", "каждый сам за себя". В великих комплексах это не так. Существует дух товарищества, чувство групповых достижений, гордость за сообщество и идентичность, которые делают жизнь более похожей на то, какой она была раньше: "Когда-то". Человеку не обязательно быть островом, он должен быть частью огромного континента. Трубы. Барабаны. Конец рекламы. Тогда почему я не живу в таком доме? Зачем строить дом у моря, окруженный соснами? Что ж, причин много. Например: Преступление, как мне кажется, не более чем необходимое зло, ответвление свободы и раскрепощенности. Когда вы даете человеку список прав, вещей, которые он должен уметь делать в соответствии со своим положением в человеческом сообществе, вы предоставляете недобросовестному человеку список, который он может использовать в своих собственных целях. Вы даете умному человеку пищу для размышлений в поисках лазеек. И, в конце концов, у вас есть преступники, заставляющие систему свободного предпринимательства работать на них, по-своему, как они это понимают. Итак, вы арестовываете их и наказываете, но вы учитесь жить с ними. Если только вы не предпочитаете ограничивать свободы, которыми пользуются все. Вы могли бы сократить список прав или вообще отказаться от него, тем самым предоставив недобросовестным меньше возможностей для натяжек, меньше возможностей для поиска лазеек. Конечно, все страдают, когда список уничтожается. И самые умные из беспринципных все равно умудряются оказаться на вершине списка - или, может быть, именно они с самого начала ликвидировали список прав, чтобы сократить конкуренцию со стороны панков-дилетантов. Они называют себя "городским правительством" и воруют легально. И с их наблюдением за коридорами, прослушиванием лифтов и эскалаторов, пешеходных переходов и лестниц, с их досье на каждого жильца, которое с каждым годом становится все толще от данных, жилые комплексы не поощряют свободу, а медленно поглощают ее у своих жильцов. Загрязнение окружающей среды? Что ж, может быть, я умру от рака легких раньше, чем любой сложный житель. Но я могу вдыхать запах моря, запах мокрой земли после дождя, озон, образующийся при ударе молнии. Мой воздух не был настолько отфильтрован и очищен, чтобы стать плоским и неинтересным. Инфляция? Возможно, в комплексах все дешевле, и, возможно, это потому, что компании действительно хотят всеми возможными способами устроить своих жильцов по-честному. Но есть что-то пугающее, по крайней мере для меня, в зависимости от одного конгломерата в том, что касается вашей еды, питья, развлечений, одежды, предметов первой необходимости и роскоши. Я перестал зависеть от Гарри, моего образа отца, к тому времени, когда был на полпути к подростковому возрасту. Я не мечтаю о том, чтобы меня до смерти воспитывала какая-нибудь команда бухгалтеров и компьютеров для расчета затрат. Говорят, чувство общности делает жизнь намного веселее в гигантских многоквартирных домах. Но я не хочу ни с кем дружить только потому, что мне посчастливилось жить рядом с ними. Мне не нравится школьный хохот, унисон маленьких умов в команде go-team или отчаяние стариков в канасте с ломкими пальцами, ищущих общения в свои последние дни. Кроме того, прошлой ночью я увидел пример того общественного единения, которое объединило "невинных" граждан этого комплекса.через дорогу превратился в шпионящее, безжалостное существо, которое могло донести на соседей в полицию, чтобы их убили. Сплоченность сообщества может привести к консенсусному мировоззрению, которое ищет и уничтожает любой диссидентствующий элемент, независимо от того, насколько он мал и действительно безобиден. Спасибо, но нет, спасибо. Я заберу свое море. И мои сосны. И даже мой проклятый загрязненный воздух. Ее квартира была такой, какой была раньше. Не было похоже, что ее даже обыскивали - странный факт, если они действительно думали, что она связана с революционными элементами. Я купил немного еды в супермаркете plaza и вернулся к ней домой, приготовил себе плотный ужин и ел до тех пор, пока мой сморщенный желудок не вернулся к нормальным размерам. После этого я включил телевизор и тут же обрадовался, что принял столько мер предосторожности, добираясь сюда. Я поехал в аэропорт, оставил свой автомобиль на воздушной подушке и привез сюда свой багаж на автобусе. Если бы я не был так быстр и осторожен, меня могли бы сейчас посадить в тюрьму, потому что я, казалось, был телезвездой, а мое лицо - портретом на широкоугольном экране. В новостях показали полицейских у моего дома, которые выглядели занятыми, обслуживая сложную технику. Они обнаружили признаки предательской деятельности - признаки, которые они установили после моего побега. Они обнаружили "секретную комнату" и такие гнусные вещи, как фотопринтер и стопки антивоенных брошюр "Антиальянс", которые, как утверждалось, я написал - как они указали - с помощью Мелинды Таузер, которая уже была взята под стражу. Там были даже тайники с оружием и небольшой цех по сборке бомб. Меня разыскивали по ордеру за подстрекательство к мятежу. Действительно, очень аккуратно. Но был и другой ордер. Второй был за убийство. Они показали, в нелепых деталях, разрушенный ревун у подножия утеса, обугленные трупы людей, которые ехали на нем сзади. Они выловили из моря оторванную кабину, и водители лежали бок о бок, ужасно изуродованные разбитым ветровым стеклом и смятой крышей их автомобиля. Согласно новостям, я столкнул "ревун" с узкой скалистой дороги. Я атаковал его напрямую, и когда стало очевидно, что я собираюсь в них врезаться, водители буровой установки mammoth свернули с дороги, чтобы не убить меня. Довольно галантно с их стороны. Я ждал, что репортер расскажет, как мне удалось сбежать, когда впереди меня была еще одна полицейская машина, но он обошел это стороной, не посвятив домашнюю аудиторию в то, как я сам прыгнул со скалы. КОПЫ ГОВОРЯТ, КЕЛЛИ УБИЙЦА! Такой заголовок наверняка появился бы в газетах. Эти парни всегда любили аллитерацию. Большую часть вечера я провел, обдумывая план в своей голове. Просто оставаться на свободе больше не казалось достаточным, не тогда, когда Мелинда была в женской части Гробниц, там, внизу, на темных, холодных камнях, без меня. Где-то около девяти вечера мои размышления были прерваны воем сирен и зловещим грохотом выстрелов. Я стоял, напряженно прислушиваясь, гадая, окружают ли они сейчас здание, осознают ли мое внезапное исчезновение. Но вряд ли они будут стрелять на улицах. И не будет необходимости в сиренах. Действительно, сирены предупредили бы меня, а в таком здании, как это, было великое множество укрытий. Повернувшись к широкому панорамному окну, я посмотрел вниз, на улицу восемью этажами ниже. Три ревуна остановились перед зданием на другой стороне улицы, и копы в форме высыпали из них, как насекомые из разбитого улья. С четвертого этажа этого здания несколько человек открыли огонь из стрелкового оружия, которого, к сожалению, было недостаточно против такой организованной и смертоносной полиции. То, что последовало за этим, было кровавой, отчаянной битвой, в которой, насколько я мог видеть, не было ни причины, ни цели. Очевидно, люди на четвертом этаже считались врагами государства, потому что там, внизу, также стояла армейская машина, которой, судя по всему, руководило высокое начальство. Но почему не был применен слезоточивый газ, почему вместо него были выбраны пули, я не мог понять. Я наблюдал, испуганный и очарованный. В конце концов, когда те, кто был на четвертом этаже, сдались, выбросив оружие и боеприпасы на улицу, произошла самая леденящая душу сцена из всех. Прожекторы теперь освещали комнаты за разбитыми окнами четвертого этажа, показывая находящихся там мужчин и женщин, удрученных и побежденных. Почти одновременно внутренние двери в коридоры здания распахнулись, и в комнаты вошли полицейские в форме. У них было что-то похожее на пистолеты-пулеметы, и они умело пользовались ими, убив около тридцати человек, которые уже сдались. Высокая, гибкая блондинка грациозно повернулась и перевалилась через подоконник. Ее длинные пальцы царапали деревянную раму, в то время как ее рот приоткрылся, а лицо ужасно исказилось от осознания неминуемой смерти. Очередной взрыв стрельбы позади нее заставил ее выпрыгнуть в окно, поранив руки о выступы битого стекла. Она пролетела шестьдесят футов до улицы, лениво поворачиваясь, ее желтые волосы длиной до пояса рассыпались вокруг нее, как нимб Наконец я отвернулся от окна. То, что я только что увидел, было образцом того "общественного товарищества", о котором говорили агенты по недвижимости. Соседи этих погибших мужчин и женщин, несомненно, выдали их в праведном негодовании из-за того, что в их здании должна была существовать ячейка революционеров. Консенсус убил их так же верно, как пули. Консенсус, как мне вскоре предстояло узнать, был живым, дышащим существом, которое могло нападать в ярости. А формовщики консенсуса держали Мелинду в камере, где они могли добраться до нее в любой момент. VI Без четверти три утра, после короткого сна и быстрого перекуса сыром и крекерами, я оделся и сунул оба заряженных пистолета в карманы тяжелого пальто, которое было на мне. Пройдя ряд пешеходных переходов, эскалаторов и лифтов, я добрался до первого этажа западной стены жилого комплекса и вышел на улицу. На мгновение я вдохнул прохладный воздух, затем повернул направо и быстро зашагал в сторону центра города. Я высоко поднял подбородок и сделал шаг твердым, но не торопливым. Я старался как можно меньше походить на беглеца. За десять минут я миновал дюжину других пешеходов, ни разу не удостоив их взглядом, и подумал, что уловка сработала. В двадцати пяти минутах езды от ее жилого комплекса в поле зрения вырисовывается приземистая округлая часть Могил. Это было административное крыло, в нем находились кабинеты и папки. В некоторых длинных узких оконных проемах горел свет. Под этим скромным и привлекательным комочком, уходящим на десятки уровней в землю, находились камеры для допросов. Изначально это место проектировалось как современная прогрессивная тюрьма. Но постепенно, на протяжении многих лет, прошедших с момента возобновления холодной войны, она была превращена в нечто совсем не прогрессивное теми реакционерами, которые клеймили перемены как часть любого вражеского заговора, а несогласие - как подрывную деятельность. Идеал реабилитации был отвергнут теми, кто считал, что наказание лучше, чем превращение в полезность. Разочарование, скука и гнев были спутниками тех, кто был заперт в этих стенах. И теперь Мелинда была там. Вдоль тротуара были припаркованы три ревуна, все они пустые и запертые. По четырем углам перекрестка лежали кучи снега, которые еще не убрали. Уличные фонари отбрасывали длинные тени на круглое строение. Вокруг не было видно ни одного человека, и сцена была почти похожа на натюрморт, в который я попал благодаря какому-то неведомому волшебству. Оба пистолета были засунуты в карманы моего пальто, хотя я молился безумному и невнимательному Богу, чтобы мне не пришлось ими воспользоваться. На самом деле, я не думал, что смогу ими воспользоваться, если представится случай. Но, зажатые в моих руках, они придали мне ощущение решимости, какое, должно быть, испытывает умирающий католик, когда его пальцы сжимают распятие, и он не так уж сильно переживает из-за встречи с концом. Сойдя с тротуара, я пересек обледенелую улицу, направляясь к главному входу в здание. Двери открылись, вышли два копа, подошли к последнему из трех ревунов и сели внутрь. Я продолжал двигаться. По другому бордюру, через тротуар, вверх по длинным серым ступеням, мое сердце бешено колотилось, а во рту пересохло. Я толкнул двойные двери в хорошо освещенный вестибюль заведения, осмотрел все это, пока шел по нему, спустился по главному коридору к лифту, на котором спустился на уровни камер. Двери открылись перед охранником, сидящим за столом, и я получил свой первый вызов. "Да?" - спросил он, отрываясь от журнала с раздетыми девушками и чересчур разодетой художественной литературой. Я прощупал, проник в центр его разума, ловя рыбу в тамошних потоках мыслей, выискивая фрагменты пейзажа из его прошлого и из будущего, которое он представлял для себя. Я не делал этого с тех пор, как был ребенком в комплексе переменного тока, и они заставляли меня делать это в ходе экспериментов. Это было неприятно и болезненно, как для меня, так и для моей жертвы. Но я обнаружил худшие из его мыслей, самые глубокие мечты, которые привели бы его в ужас и заставили бы съежиться от стыда. Тот, который я выбрала, был с ним и его одиннадцатилетней сестрой - кнут, цепь и все ужасы сексуальных извращений, которые олицетворяли эти символы. И я втолкнул их в его сознательный разум с такой силой, что они стали для него реальностью, так что он потерял меня из виду всего на долю секунды и упал назад, пошатываясь, под напором уродства, которое хлынуло из его глубины. Потом я выбрался оттуда. Он склонился над столом, вцепившись в его угол, давясь, качая головой, постанывая, чтобы рассеять видение, в которое он отказывался верить, могло принадлежать ему. Я шагнул вперед, доставая из кармана пистолет, и ударил его сбоку по голове. Он тяжело рухнул и остался там. Я повалил его за стол, снял с него куртку, оторвал руки, связал лодыжки и запястья. Я засунул ему в рот носовой платок, свернул большую часть куртки и завязал платок на месте. А потом я взял его ключи и открыл дело заключенной, нашел номер ее камеры. Это было восемью этажами ниже. Теперь, предавшись этому безумию, я воспользовался другим из его ключей, чтобы открыть закрытый лифт, который вел на нижние уровни. Я спустился. Когда двери лифта снова открылись, там ждал еще один охранник, хотя на этот раз он был более бдительным, чем первый. Он посмотрел на меня и увидел, что я пришла без сопровождения, хотя я явно не была обычным посетителем этих залов. Он расстегнул кобуру четким, быстрым движением, скользнул пальцами по рукоятке пистолета с реакцией тренированного бойца. Я вскрыл его разум и нашел его удостоверение личности. Я погряз в ней. Я вызвал в памяти видение его собственной основной жажды крови, ужасного, безумного поединка, о существовании которого даже он никогда бы не догадался. Это было связано с его невысказанным, нереализованным, неизвестным желанием - подростком - встать посреди ночи и зарезать обоих своих родителей в их постели. Брызгающая кровь, резкие сдавленные крики, испуганные лица двух добрых людей, руки мальчика, держащие топор, лезвие которого злобно поблескивало в слабом свете, проникавшем через окно спальни от железного уличного фонаря за окном. Когда я выбрался из его головы, он выронил пистолет и повернулся к стене, где, крича, плюясь, на грани потери рассудка, бил кулаками по неподатливому серому бетону. Я милосердно ударил его одним из своих пистолетов. Видение не вернулось, когда он проснулся, и он, вероятно, даже не помнил, что вызвало у него припадок. Но осознание этого не заставило меня чувствовать себя более героичным. Когда его связали и заткнули рот кляпом, я взял со стола ключи от тюремного блока и пошел за Мелиндой. Она сидела в своей камере; ее лампа для чтения была включена, и она была поглощена какой-то пропагандистской литературой, которую ей разрешалось читать. Я повернул ключ в замке и распахнул дверь прежде, чем она подняла глаза. Когда она увидела, что это я, у нее на некоторое время отвисла челюсть, прежде чем закрыть ее и сделать столь необходимый вдох. "Если я прерываю хорошую книгу, я вернусь позже". Сказал я, кивая на пропаганду. Она отбросила это. "Этот бред действительно завораживает", - сказала она. "Парень, который это пишет, либо самый большой мошенник на свете, либо он сам в это верит - в таком случае он, без сомнения, монголоидный идиот". "Разве ты не рад меня видеть?" Спросил я. "Разве ты не собираешься обнять и поцеловать героя среди вас?" "Ты не можешь быть среди меня, потому что я всего лишь один человек, а не множество. Хотя в этих проклятых тюремных мешках я выгляжу не как одна женщина". Она одернула форму, пожала плечами. "Ты здесь. Я никогда не ожидала тебя, не знаю, как тебе это удалось, и сомневаюсь, что мы выберемся обратно. Как я уже сказал, здесь тюремные отморозки …" Я вытащил из-под пальто джинсы, свитер и тонкую ветровку, все это я спрятал там, прежде чем покинуть ее квартиру. "Окажите мне честь стриптизом?" Спросил я. Она ухмыльнулась, разделась, не попросив меня повернуться спиной (чего я бы все равно отказался делать), и надела одежду, которую я принес. Я чувствовал себя героем на каждом шагу, все это время мой разум вопил "Дурак" на полную громкость. Когда она протиснулась мимо меня, чтобы покинуть камеру, она на мгновение привстала на цыпочки и поцеловала меня, затем снова быстро отвернулась. Прежде чем она успела сделать два шага, я схватил ее и развернул к себе. То, что, как мне показалось, я увидел, было в ее глазах: слезы. "Эй", - сказал я, чувствуя мужскую глупость, которая не может справиться со слезами. "Эй". Действительно глупо. "Пойдем", - сказала она. "Что-то не так?" "Мне было интересно, жив ли ты, интересно, был ли ты даже жив, заботился ли бы ты настолько, чтобы прийти за мной". "Но, конечно..." "Тише", - сказала она, останавливая слезы. "У нас нет на это времени, не так ли?" Мы закрыли дверь камеры и заперли ее, поднялись наверх и прошли мимо других ячеек. Каждая была отделена от другой цементными стенами, но спереди были решетки, через которые мы могли видеть обитателей. Однако никому из них, казалось, не было до нас особого дела. Мы поднялись на первом лифте, миновали первого и второго охранников без сознания. Когда в главном коридоре первого этажа открылся второй лифт, мы быстрым шагом вошли в вестибюль, распахнули стеклянные двери и вдохнули холодный ночной воздух. Никто ни в вестибюле, ни за одним из рабочих столов не обратил на нас ни малейшего внимания. Я взял Мелинду за руку, и мы спустились по ступенькам - как раз вовремя, чтобы встретиться лицом к лицу с генералом Александром Морсфагеном и четырьмя молодыми и преданными делу людьми с оружием в руках! "Добрый вечер", - сказал он, кланяясь нам. Четверо мужчин с ружьями не поклонились. "Я действительно верю, что вы удивлены, мистер Келли. Я не ожидал увидеть, что ваше хладнокровие вот так сломлено". Но ожидал он этого или нет, ему определенно понравилось. Его лицо расплылось в ухмылке, которую редко увидишь за пределами психиатрических палат. "Кто он?" Спросила Мелинда. "Морсфаген". "Название тоже, пожалуйста", - сказал он. Но он не просто шутил. Его голос был жестким и смертельно опасным под внешним восторгом. "Генерал Морсфаген", - сказал я ей. "И вы, конечно, арестованы", - сказал он. Четверо охранников двинулись к нам, эффективно, но почему-то менее настороженно, чем вначале. Возможно, можно было бы использовать мои два пистолета против многих из них. Они, похоже, не ожидали, что я могу быть вооружен, и, засунув обе руки в карманы и обхватив скользкие от пота рукояти оружия, они, возможно, и купились бы на это, но хорошо, прежде чем поняли, что происходит. Возможно. Но ни в чем нельзя быть уверенным. Кроме того, на задворках моего сознания прокручивались воспоминания о тех пылающих трупах на пляже, о том, как водители "ревунов" кричали, падая навстречу внезапной смерти. Я не хотел, чтобы на моих руках было больше крови. Я подумывал применить к ним свое экстрасенсорное восприятие. Но проблема заключалась в том, что я мог одновременно вторгаться только в один разум. Я знал, что не смогу действовать достаточно быстро, чтобы вывести из строя их всех, прежде чем один из этих четырех парней запаникует и всадит несколько пуль из твердой стали в нас с Мелиндой. Что случилось с богом? Что это было? Простые люди, взявшие надо мной верх и перехитрившие меня, меня, бога? "Сюда, пожалуйста", - сказал Морсфаген. Мы последовали за ним. VII Морсфаген распорядился разместить вооруженных солдат в ливневых канавах под Гробницами и в пределах четырех кварталов от них. Он разместил по человеку за каждым из узких окон административного здания, куда я, возможно, смог бы проникнуть. Даже в лабиринте алюминиевых воздуховодов для кондиционирования воздуха, которые пронизывали огромное сооружение, сотня мужчин молча ждала, обнажив свои наркотические пистолеты, и их нервы были напряжены до предела. Пока все это ждало меня, я поднялся по ступенькам и прошел через вестибюль так бесстыдно, как только может быть мужчина. Но даже это было спланировано заранее, и за одним из явно пустых ревунов, припаркованных перед входом в Гробницу, наблюдали. Они наблюдали, как я входил, опознали меня, позволили мне забрать девушку, позволили мне вывести ее, а затем прижали нас. Возможно, Морсфаген позволил этому продолжаться так долго, чтобы выдвинуть обвинения в побеге из тюрьмы против нас обоих в дополнение к тому, что уже было выдвинуто правительством. Но я наполовину думала, что он хотел унизить меня больше всего на свете. И он это сделал. Они посадили нас в ревун и повезли по заснеженным улицам в центр кондиционирования. Мелинду увезли в отдельную камеру предварительного заключения, а меня поместили в другую, где не было острых инструментов или окон. "Генерал Морсфаген примет вас завтра", - сказал мне охранник, уходя. "Не могу дождаться", - сказал я. Дверь закрылась, щелкнул замок, и воцарилась тишина. Я плюхнулся на кровать, слушая, как поскуливают пружины, и подумал о том, каким глупым, неуклюжим идиотом я был, даже с детским интеллектом, объединенным с моим собственным. Я вернулась в дом, чтобы собрать вещи, даже когда должна была понять, что они придут за мной. Это закончилось гибелью всей команды "ревуна", разбитой и сгоревшей на моем пляже. Затем я отправился в тюрьму вслед за Мелиндой со своим блестящим дерзким планом, хотя мне следовало знать, что они ожидали неожиданного. Возможно, часть плана была основана на сообразительности Ребенка, но другая часть была основана на моей собственной импульсивности, а Морсфаген знал мою личность как свои пять пальцев - или лучше. Посмотри на себя, Келли, мысленно завопил я. Единственный эспер в мире, усиленный частичным поглощением психической энергии самого совершенного гения - и все равно неудачник. Все еще носящийся с иллюзиями, которые неизменно сбивают тебя с толку. До встречи с Чайлдом и терапии у механического психиатра я исходил из предположения, что я некий святой персонаж, некий яркий и сияющий продукт божественной благодати, Второе Пришествие. По сути, я был не более чем человеком, и я страдал только из-за своего отказа понять это. Я натыкался на вещи, действуя как бог, и когда мне было больно или страшно, я не мог справиться. Я никогда не готовил себя к боли и страху, потому что не мог видеть, как тот или иной товар может повлиять на бога. Теперь, когда у меня был Ребенок, я подсознательно снова начала принимать роль бога. Самодовольный осознанием того, что я эспер с гением внутри, я вернулся к привычке смотреть на простых смертных с презрением. И в своей самоуверенности я не смог использовать все свои таланты и интеллект, недооценил своего врага, как первые кроманьонцы некоторое время недооценивали неандертальцев. На какое-то время. Я встал, внезапно почувствовав себя менее злым, чем был, и более решительным. Ладно, значит, я не был богом. Я не был всеведущим и всемогущим и превосходил военных. Я не мог простить прошлую глупость, но я мог улучшать свое мировоззрение до тех пор, пока не стал способен быть кем-то, с чем они не могли справиться. Причина, по которой Морсфаген и другие мужчины могли подставить мне подножку, была проста: они были менее сильными людьми, но они были полностью развитыми, способными, уверенными в себе. И я был сломлен, неустойчив и полон сомнений под маской самодовольства. Пришло время узнать себя, понять, кто я такой и чего могу ожидать достичь. После бесчисленных обходов главной комнаты квартиры я снова сел на кровать и расслабился. И в ту ночь я узнал себя лучше, чем когда-либо в своей жизни. Я вернул esp fingers обратно в поток мыслей моего собственного сознания. Это было то, чего я никогда раньше не пробовал, хотя теперь это казалось самым естественным упражнением в мире. Возможно, мне всегда казалось, что я знаю, о чем я думаю, что я осознаю себя. Но, конечно, как и любой мужчина, я не имел ни малейшего представления о том, что творится у меня в голове. Поражая воображение бесчисленных других людей, я оставил территорию своих собственных мыслей неприкосновенной. Возможно, потому, что я боялся того, что мог найти. В этих блужданиях, погружаясь в свое собственное ид, эго и суперэго, я обнаружил, что стал чище, чище, менее прогнившим, чем я мог бы даже надеяться. Конечно, были вещи, которые пугали меня и вызывали отвращение. Но я приободрился тем, что они показали мою основную человечность, мое основное братство с мужчинами, несмотря на то, что я был сделан из химического сперматозоида и химической яйцеклетки. В ту единственную долгую ночь я, наконец, поняла природу общества так, как никогда раньше. Я ошибочно судила о мужчинах. Я считала их ниже себя, хотя это было не так. Кто-то был ниже, кто-то мне равен, кто-то даже в чем-то превосходил меня. Каждый минимум разумной жизни на этой планете был такой индивидуальной искрой, такого разного количества и качества, что никакое масштабное сравнение никогда не могло быть проведено. Что я всегда чувствовал и что неверно истолковывал, так это то, что общество было ниже меня. Ни один человек. Общество. Общество было скоплением индивидов, равных меньше, чем его отдельные части. В правительствах и институтах люди, избранные править, избранные разрабатывать политику и приводить в исполнение решения, были избраны обществом, которое их поддерживало, - и поскольку каждый член общества индивидуален, поскольку при голосовании необходимо достичь определенного медианного уровня, посредственные люди занимают должности. Очень умные голосуют за умных кандидатов, но никто другой этого не делает, потому что все остальные не доверяют интеллекту. Реакционные и слепые голосуют за своих крикунов, но никто другой этого не делает. В конце концов, люди среднего достатка избирают своих людей просто потому, что они составляют большинство. Мы получаем посредственность. А поскольку посредственности плохо одарены для решения проблем всех слоев общества, они создают плохое правительство и плохие институты. Они не доверяют интеллектуалам и не полагаются на их мудрость. Они боятся реакционеров и слепых, потому что такие люди угрожают прогрессу (товару, который, как было сказано, середина должна использовать всю свою жизнь). Они подавляют интеллектуалов и реакционеров и обнимают свой собственный народ. Но из-за того, что они посредственны, их собственному народу плохо служат, и коррупция процветает. Там, где каждый член общества может быть способен управлять своей собственной сферой, правительство агломерации неспособно управлять чем-либо, кроме как с помощью запугивания и чистой удачи. Возможно, большинство людей понимали это в раннем возрасте, но для меня это было откровением. Чтобы победить в играх существования, человек не должен пытаться сражаться по правилам общества, потому что в большинстве случаев он сражается с отдельными людьми, а не с обществом. Чтобы победить, нужно атаковать игру индивидуально - не вопреки стереотипу, не вопреки общественному образу, а против другого человека, единственного противника. С Морсфагеном нужно было обращаться не как с отростком военного завода, а как с человеком. Его слабости заключались не в его приверженности консенсусу - консенсус был слишком велик, чтобы вообще быть слабым, - а в нем самом, в его собственной человеческой психике. Тем не менее, моя проблема не была решена. Если бы я не был богом, не тем высшим созданием, которым я себя считал, как бы я вообще мог действовать? Как бы я мог функционировать как обычный человек? С самого рождения я привык думать о себе как о чем-то особенном, о чем-то священном и сверхчеловеческом. Попытка сейчас действовать как обычный человек противоречила бы принципам целой жизни, полной самодовольных теорий и самообмана. И тогда, совершенно внезапно, я понял, что должен был сделать. Это пришло как удар бритвы утром, заставив меня вздрогнуть от большего удивления, чем оно того заслуживало. Я должен был понять, что нужно было сделать некоторое время назад. Я должен был, наконец, стать высшим существом, богом, которым я всегда себя считал! Я снова принялся расхаживать по комнате. Мои ноги шуршали по толстому ковру. На стене тикали часы. В остальном: тяжелая тишина. Будь Богом. Бог лежал внутри тела мутанта Чайлда, безумный, каким Он всегда был, пойманный в ловушку, как мы с Чайлдом были в тот месяц. И хотя мне не нужна была Его личность сумасшедшего, я мог бы в значительной степени использовать Его психическую энергию. Она была там, к которой можно было прикоснуться, сила, создавшая миры, породившая галактики и вселенные, установившая бесконечно тонкий баланс космического масштаба. Я мог бы снова погрузиться в искривленное тело Чайлда и найти сердцевину Божьего существа, поглотить Его и рассеять по своему собственному разуму, как это было у меня с Чайлдом. Бог был бы частью меня, глубоко пронизанной частью без Его собственной идентичности. Я действительно был бы Богом во всех отношениях. Я не могла уснуть остаток той ночи. Я хотела увидеть Морсфагена, хотела попробовать поработать с ним по-человечески достаточно долго, чтобы он сделал мне ребенка. Тогда, как только он это сделает, мне не придется иметь с ним дело как мужчине с мужчиной. Я был бы выше этого. Я был напуган той ночью, видя неуклюжих существ в каждой тени. По мнению Бога, на что были бы похожи эти колоссальные ид и эго? Смогу ли я справиться с ними, или меня захлестнет, загонит вниз, поглотит? Я выбросил последнюю возможность из головы и стал мыслить более позитивно. Но страх остался. Это было похоже на страх, который испытывает ребенок, впервые входя в огромный собор и видя высокие, несколько угрожающие фигуры святых, высеченные на огромных мраморных колоннах. Морсфаген пришел в девять часов, улыбаясь. "Я подумал, вам захочется услышать сегодняшнее расписание", - сказал он. Я ничего не сказал, играя ту роль, которую выбрал для себя. "Мы начнем с пресс-релиза о вашей перестрелке с полицией прошлой ночью. Знаете ли вы, что в ней вы были серьезно ранены, возможно, смертельно?" Он хотел какого-то ответа, за который мог бы дать мне пощечину, но я не доставила ему такого удовлетворения. Я согласилась. "Позже в тот же день мы выпустим какой-нибудь фильм об этой перестрелке", - сказал он. "Мы уже инсценировали это. Выглядит очень реалистично с большим количеством крови. Мы нашли довольно хорошего двойника на вашу роль, и мы держали его в основном в тени, так что на самом деле трудно сказать, кто он ". Я ничего не сказал. Он перетасовал бумаги, которые держал в руке, и продолжил. "Согласно отчетам, три офицера погибли под вашим оружием. Мы сочинили для них истории жизни, все очень трогательные. У двоих из них были многодетные семьи, а у одного был брат, который был священником. Мы собрали фотороботы различных реальных офицеров, чтобы опубликовать их в прессе. Позже вечером до возмущенной нации дойдет весть, что ты умер на операционном столе. Несмотря на то, что ты убил команду "ревуна" и трех других полицейских, мы пытались спасти тебя, понимаешь? Итак, первое, что нужно сделать сегодня, - это пригласить вас присоединиться и помочь нам снять эпизоды из операционной. Дубль не сработает при ярком освещении. Я надеюсь, ты сможешь умереть убедительно или, по крайней мере, притвориться мертвым, пока будешь лежать там. В противном случае тебе придется принять от этого наркотик. Он остановился, наблюдая за мной. Пришло время моей роли, и мои реплики были мне кристально ясны. "Послушай, как насчет сделки", - сказала я. В моем голосе звучало отчаяние. Он улыбнулся. Он проглатывал это. Слабость Морсфагена заключалась не в его жестком принятии военных кодексов и общепринятых взглядов, а в его потребности во власти над другими людьми, в его удовольствии быть выше другого человека. Я давала ему именно то, чего он хотел. Может быть, он бы просто повесился на этом. "Я не вижу, - сказал он, - с чем именно вам придется торговаться". Он обвел рукой стены без окон. "Кое-что, чего ты не знаешь", - сказал я. "Кое-что, что, если бы ты знал, очень помогло бы тебе". Он нахмурился, снова улыбнулся. "И что бы вы хотели за эту ценную информацию?" "Моя свобода. Свобода Мелинды. Мы бы остались в городе. Я бы сделал все, что ты захочешь ". "О, я с трудом верю, что ты смогла бы", - сказал он. "Послушай, Морсфаген, я не шучу. Я должен сказать тебе кое-что, что может иметь очень большое значение для Альянса. Я не лгу, и ты должен в это верить ". "Я бы хотел это услышать", - сказал он, растягивая слова, чтобы насладиться каждым моментом моего пресмыкательства. "Но ты должна выбрать какую-нибудь другую награду, кроме своей свободы". "Позволь нам с девушкой жить здесь вместе. По крайней мере, не держи нас в разных квартирах". Он улыбнулся, казалось, обдумывая это. "Хорошо. Она замечательная девушка, скажу я тебе. Это должно быть достаточно большой наградой. Теперь скажи мне, в чем этот секрет?" Я начал говорить, затем резко остановился, как и планировал, рассматривая его с большим подозрением. Должно быть, я выглядел жалко, сгорбившись на краю кровати, небритый, пытаясь выторговать мелкие услуги, которые, несомненно, достались бы свободному человеку. Я хотела, чтобы у него был такой образ меня. "Откуда мне знать, что я могу доверять тебе?" Спросила я. "Откуда мне знать, что ты сдержишь свое обещание?" Он рассмеялся резко, глубоко. "Ты не понимаешь". "Но это неправильно!" Сказал я. В моем голосе слышались нотки хныканья. Я был сломленным человеком, да, был. Я была просто множеством осколков, которые он мог еще больше разломать в пыль. "Справедливость здесь неприменима", - сказал он. "Тебе просто придется довериться мне. Или забудь все это". Я колебался. "Думаю, мне нечего терять", - сказал я. "Итак, я скажу тебе". Я снова заколебался. Затем я заговорил: "Я солгал тебе, когда увидел, что для меня опасно возвращаться в сознание Ребенка. Я просто сказал это, чтобы вернуться в свое собственное тело и выйти из комплекса АС. Я могу вернуться к нему в любое время, когда захочу, и я могу передать вам много ценных данных ". Он разразился громким, почти неконтролируемым смехом, его лицо покраснело. Он хлопнул себя по бокам руками, чуть не уронив пачку бумаг, и, наконец, смех перешел в удушающий кашель. Когда он снова посмотрел на меня, он сказал: "Я все это время так и думал. Я еще не решил рискнуть и отправить тебя обратно, потому что ты слишком ценен, чтобы потерять. В полицейском государстве у эспера больше обязанностей охотиться на врага дома, чем за границей. Теперь я могу рискнуть и очистить разум этого урода тоже. Я благодарю вас за вашу любезную помощь в этом решении ". Он саркастически кивнул. "Когда ко мне приведут девочку?" Спросил я, хотя уже знал ответ. "Ты доверяла мне", - сказал он. "Я ценю это. Это показывает, что у нас все получится лучше, чем ожидалось". "Я надеюсь на это". "Но есть одна вещь, которую, я думаю, тебе следует усвоить для твоего же блага", - сказал он. Он подождал, пока мне не осталось ничего другого, кроме как спросить его, в чем заключался этот урок. "Что это?" Я спросил. "Никому не доверяй", - сказал он. "Девочка останется в отдельной квартире". Я сделал выпад в его сторону, и охранник рядом с ним ударил меня по лицу прикладом винтовки. Это было намного больше, чем я рассчитывал. Мои челюсти сомкнулись, зубы больно врезались в десны. Я увидел звезды, разноцветную, с тысячей точек каждая, и рухнул обратно на кровать. Я почувствовал вкус крови, выплюнул ее на простыни. Она была удивительно яркой, блестящей. "Ты усвоила урок?" спросил он. "Ты солгал", - сказал я. "Тогда, я думаю, ты усвоил урок". "Что все военные - выхолощенные фанатики власти, которые не могут добиться успеха с женщиной, но обожают избивать других мужчин с оружием". "Продолжай в том же духе", - предупредил он. "Бесполый ублюдок!" Прошипела я. "Ларри", - позвал он молодого солдата. Мальчик шагнул вперед, держа винтовку наготове. Морсфаген сделал мне знак, вполне бесцеремонный, и объяснил необходимость того, что должно быть сделано. Ларри сделал еще два шага, встал передо мной, занес винтовку над головой - все это происходило так медленно, так размеренно, что казалось балетом, - и опустил квадратный приклад на мое левое плечо с такой силой, что я почувствовал, как отделяются ткани. На этот раз я совсем не видел красивых звезд, только бархатистую и кромешную тьму Когда я проснулся, то почувствовал резкий запах нюхательной соли, против которого я взбунтовался, давясь и отталкиваясь от этой дряни. Но, кроме этого вполне естественного неприятия, я не оказывал никакого сопротивления. На данный момент Морсфаген был убежден, что знает меня. Он ничего не подозревал и думал, что мой гнев был искренним. Я послушно последовал за ними в коридор, к лифту и в съемочную студию, где притворился мертвым для них. По его словам, довольно убедительно. Они даже позволили мне немного пролить кровь для них К вечеру фильмы были готовы. Команда ждала, чтобы доставить продукт на главные вещательные станции города, где его покажут в назидание и для развлечения граждан консенсуса, сидящих в безопасности дома этой ночью. Оттуда мы отправились в Детскую, где ничего не изменилось: свет приглушен, постельное белье смято, оболочка мутанта все еще лежит там, пахнущая болезнью, антисептиками и крахмалом. "Ты готов?" Спросил Морсфаген. Я не только готов, но и встревожен! Я подумал. Но я ничего не сказал. Казалось, настало время быть раздражительным, резким, капризным. И он, казалось, наслаждался моим выступлением. Свет был приглушен, включились магнитофоны, Ребенок немного приподнялся в своей постели, и я, наконец, оказался в пределах досягаемости божественности, к которой стремился всю свою жизнь ЧЕТЫРЕЧеловек Как Бог Я Я коснулся блеска Его ментальной поверхности, отступив от холодной, напевающей мелодии высшей силы. Во тьме пустого сознательного разума я парил над изгибающейся янтарной раковиной, скользил по ее вечному изгибу к горизонту, который всегда танцевал прямо за пределами моей досягаемости. Со временем я нашел слабое место на этой янтарной гладкости, увидел движущиеся тени вещей внизу, вещей в ид и эго внизу. Я ухватился за это слабое место, вскрыл его и проник в разум Бога Представь: Представьте себе самое большое зеркало во вселенной, протяженностью в миллион световых лет от края до края (неважно, кто были мастера, создавшие такое чудо, нас привлекает только само зеркало). На таком огромном стекле были бы изображены буквально бесчисленные миллионы видений, кусочки красочных пейзажей и народов, событий, будущего и прошлого и даже моментов различных настоящих настроений. Далее представьте космический молот размером со звезду (опять же, нас волнуют не люди, выковавшие этот инструмент, а только его действия), направленный в самый центр этого фантастического зеркала. А потом представь, как разлетающиеся осколки посеребренного стекла со звоном падают вниз, вниз, вниз на дно Существования, к концу Времен, и там лежат в лужах непроглядной тьмы с застывшими в них дикими отражениями. На этот раз таков был ментальный ландшафт внутри Чайлда, сильно отличающийся от того, что было раньше. Это был разум сверхчеловеческих размеров, раздробленный почти до бесполезности, разум Бога, Существа, создавшего Землю, галактику, Вселенную и каждого из нас в ней, бога, который создал первые ДНК и РНК и осуществил самую безумную мечту в истории. И все же это было самое неорганизованное место, которое я когда-либо видел - неорганизованное и блестящее одновременно, более дикое, незнакомое, более пугающее, чем любой разум, который я видел за все годы своего головокружения. Я пробрался сквозь янтарную глазурь … … сквозь ледяные облака-спикулы цвета свежепролитой крови … … сквозь тонкий голубой туман и, наконец, погрузился в разбитые видения этой безумной вселенной. Некоторое время я висел там, ноги моего аналогового тела были в нескольких дюймах над сверкающим осколком звезд. Затем я коснулся пальцами босых ног галактик и прошел по разрушенному небу к другому фрагменту, изображающему джунгли со странными птицами и еще более странными подвижными растениями. Казалось, я поселился в джунглях, стал их частью, хотя в тот момент, когда я захотел идти дальше, я прекратил это сопереживание и поднялся, пока не встал над ними, глядя на них сверху вниз - и на миллионы других сцен, ожидающих меня на плоском черном столе небытия. Я отправился в путь в поисках сердцевины Бога, разбитого стекла, которое удерживало Его. Он не мог быть далеко. Разве Бог не был повсюду? Я шел по цветущему краю, где земля была густой, как водный тростник, а стволы были такими большими, что двое мужчин могли бы обхватить их руками. Листья были высоко над головой и не пропускали даже малейшего солнечного света. Я шел по цветущему краю, где земля была покрыта ковром из взрывов спелых красок, где облака спор поднимались и проносились мимо меня, когда наступал их сезон, где семена прилипали к моему аналоговому телу из сочных усиков молочая размером с человека. Я видел красное небо с голубым солнцем, а земля под ними была выжженной и пустой. Дважды за время моих скитаний я ощущал Его надвигающееся присутствие, огромную силу Его искалеченного разума. Я потянулась, вслепую хватаясь за Него, но Он мгновенно исчез, оставив меня блуждающей ощупью и разочарованной. Несколько раз само небо с криком обрушивалось вниз, сжимая воздух под собой, пока мое аналоговое тело не угрожало взорваться. Небо раскололось вокруг меня, возродилось в виде стаи бело-голубых птиц и снова поднялось, чтобы повиснуть высоко надо всем. Земля поднималась и опускалась, как бьющаяся грудь, вибрации сердечной мышцы проходили через меня. Там были существа со множеством глаз, у других было больше ног, чем я мог сосчитать. Мертвые птицы падали с неба десятками тысяч, превращались в ящериц, когда ударялись о землю, взбирались на скалы вокруг меня, отрастали крылья и снова улетали в облака. Были места, где деревья стонали и покрывались уродливыми язвами, кровоточащими, как будто они были сделаны из плоти. Капающая кровь превратилась в багровую гальку там, где дерево касалось земли. Я пробирался сквозь этот хаос в поисках. Наконец, я наткнулся на Него там, где Он отчаянно пытался слиться в аналоговую форму, с помощью которой Он мог бы связаться со мной. Он был дымчатым, голубоватым столбом психической энергии, бурлящим, кувыркающимся, разбрасывающим разноцветные искры, наконец принявшим форму человека: Будды. "Это мудрый человек, который знает, как идти на компромисс". Сказал Будда, потирая свой большой голый живот и улыбаясь мне сверху вниз. Он возвышался на двадцать футов в воздух. "Я не пойду на компромисс", - сказал я. "Семь жизней..." Я продвигался вперед. "Я не пойду на компромисс". Я протянул пальцы своей собственной психической энергии и нащупал сердцевину Бога, ища образец его структуры. Фигура сдвинулась, превратившись в образ Иисуса Христа. "Истинно, я говорю вам, человек, который осознает свою собственную смертность, более счастливый человек. Человек, который смиренно смиряется со своей слабостью, - это человек, предназначенный для моего царства". Я схватил Иисуса за шею экстрасенсорными руками и задушил Его. Он взорвался, превратился в столб энергии, яростной, бушующей энергии, которая жаждала ударить меня, но не могла. Сила бесполезна без механизма для ее использования и контроля, а Его механизм давным-давно вышел из строя настолько, что потерял свою эффективность. Бог был чрезвычайно мощным хранилищем психической энергии без системы управления: автомобилем без колес. Я дотянулась своими собственными ментальными усиками и, не обращая внимания на нерешительное и неправильно направленное оружие, которое Он направил против меня, также не обращая внимания на Его жалкие мольбы, я пронзила его. Он хотел сохранить Свою власть, даже несмотря на то, что был безумен, и я не мог заставить Его понять, что пришло время для нового Бога. Он извивался в тщетной попытке освободиться от меня. Когда Я окружил Его, я понял, что Бог был безумным задолго до того, как Чайлд когда-либо приблизился к Нему, был бушующей и бессвязной массой энергии на протяжении, возможно, тысячелетия. Все религии человечества не смогли понять основную причину хаоса, слепого насилия и ненависти. Мы приписывали все плохое в этом мире "божественным испытаниям" человеческой воли и мужества. Но все это было теологической ложью, ибо сила, питающая Вселенную, была безумием, а не разумом; безумием, а не милосердием. Безумие проникло даже в мельчайшую частицу Его существа, выдерживаясь, как вино, в чистейшие элементы ужаса. Здесь умер Иисус. И Мухаммед. Здесь умерли Будда и Яхве. Но это была не только потеря. Ибо здесь, наконец, я родился в своем новом образе, чтобы заменить полутысячи ложных богов. Сожги старые жертвенники и приготовь новые. Наставляй своих детей другими заповедями и зарежь самых свежих своих ягнят, чтобы я мог отведать их крови в утренней росе. Я забирал Его энергию точно так же, как я мог бы включить динамо-машину или батарейку, распределял ее с помощью своей собственной психической силы, пока Он больше не стал отдельной сущностью, а просто еще одной областью моего собственного разума, каким сейчас был Чайлд, еще одним растущим банком энергетических ячеек, которые можно использовать для сотворения чудес. От Его личности или самосознания не осталось и следа; для всех целей Он умер или был пресуществлен, что теперь было все равно. Его воспоминания испарились, и осталось только великолепное белое сияние Его силы , сгущенное, очищенное и готовое к использованию. Для моего использования. В конце концов, теперь это была моя сила. Я убил Бога, довольно просто, точно так же, как несколькими днями ранее убил Ребенка. Я не чувствовал угрызений совести. Испытывает ли человек угрызения совести, когда стреляет в маньяка, орудующего пистолетом в переполненном универмаге? Человек как Бог. Я сохранил смертную форму и смертный взгляд на вещи, с эмоциями и предрассудками людей. Я не думал, что это будет слабостью, но что это действительно может сделать меня более доброжелательным и стабильным божеством, чем был предыдущий обладатель моей силы. Человек как Бог Я испарил сверкающие металлические аналоги, хранившиеся в осколках зеркала справа от меня. Они исчезли без звука или света. Я развел руками, как бы обращаясь к толпе, и устранил все остальные осколки этого "космического зеркала". Полная тьма окутала меня, как промасленный занавес. Я сотворил свет. С помощью света Я соорудил лестницы, ведущие наверх, в другие области тьмы. Я вышел оттуда, стирая за собой ступени. Снаружи меня ждал мир, ничего не подозревающий, но скоро узнающий II Когда я вернулся в свое собственное тело, унося с собой силу, первое, что я увидел, была оболочка мутанта Чайлда, сотрясаемая серией отвратительных спазмов, которые делали ее очень похожей на мерцающее, меняющее форму изображение в зеркале дома смеха. Он выпрямился в постели, дрожа, как древко стрелы. Его глаза впервые были широко раскрыты, на белках виднелись пульсирующие вены. Его прищуренный рот яростно шевелился, хотя из него не вылетало ни слов, ни звуков вообще. Оно царапало себе грудь двумя костлявыми руками, царапало свое ужасное лицо так злобно и настойчиво, что из длинных красных рубцов, которые оно оставило на плоти, сочилась кровь. Врач, лечивший мутанта, схватил его и попытался уложить спиной на матрас, где можно было бы закрепить ремнями безопасности. Но фигура в белом халате отшвырнулась в сторону, как будто этот человек был куском бумаги, демонстрируя силу, которой никто не мог ожидать от такого истощенного тела, от таких костлявых и бессильных рук. Из горла существа вырвался сухой скрежещущий звук, но слов не было произнесено. Это могло быть разрывание тканей под каким-то невообразимым внутренним давлением, а не сознательная тренировка голосовых связок. "Что здесь происходит?" Потребовал ответа Морсфаген, поднимаясь со своего стула со свойственной ему медленной, мощной и почему-то вызывающей презрение грацией, рассекая воздух, как парус. Солдат по имени Ларри пересек комнату, выглядя смущенным, но решительным. Он бросил винтовку и потянулся к мутанту. Тварь набросилась на него, вонзила зубы в запястье, и из раны хлынул яркий фонтан крови. Солдат закричал, ударил мутанта в лицо, раздробив челюстную кость. Рот расслабился, отпустил его, но мутант все еще бодрствовал, все еще пытался обрести контроль над собой и ситуацией, в которой оказался. "Ты сделал это!" Морсфаген взревел, поворачиваясь ко мне, указывая рукой, которая неудержимо дрожала. "Нет", - тихо сказал я. "Ты заплатишь! Будь ты проклят, ты увидишь, как женщину изнасилуют за это, ты увидишь, как ее унизят!" Я не мог вызвать в себе ни малейшего отвращения к нему. Я смотрел глазами человека, которым я был, но с осуждением бога, и я не мог сделать ничего, кроме жалости к нему. В некотором смысле я возмущался своей доброжелательностью. Я жаждал силы, чтобы нанести ответный удар громом и молнией. Но теперь, когда пришло время, я понял, что он заслуживает презрения и жалости больше, чем гневной мести. "Что с ним не так?" - спросил он, приблизив свое широкое лицо прямо к моему. Я точно знал, что происходит с Child's husk, хотя остальные никогда не смогли бы докопаться до истины. Когда я покинул эту оболочку, я на мгновение забыл то, что должен был помнить. Там, внизу, в черной пустыне его тела, все еще оставалась часть разума Ребенка: идентификатор. Все те аналоги скорпионов, которых я так давно рассеял в подземной пещере с ледяным полом, теперь восстали и командовали плотью мутанта. Обычно самая бессильная из фракций разума, теперь она царила без контроля, без сопротивления. Но само по себе ид не было функционирующим сознанием и никогда не могло надеяться контролировать тело: синдром доктора Джекила и мистера Хайда был совершенно невозможен, чем-то , что могло существовать только в художественной литературе. Оболочка-мутант умерла бы сейчас, через несколько дней после истечения срока действия своего разума, вместе с ид с когтями скорпиона, ищущим контроля, чтобы удовлетворить свою сексуальную похоть и жажду крови. "Всем немедленно схватить его!" Приказал Морсфаген, ведя остальных к кровати. Мутант дико метался, его швыряло с боку на бок кровати. Наконец, он ухватился за поручни и, вскарабкавшись по ним, перевалился через борт. Он рухнул на пол с тошнотворным хрустом хрупких костей, хватая воздух зубами, разбрызгивая кровь по плиткам, царапаясь и слабо пиная любого, кто пытался наклониться к нему или оказать ему помощь в трудную минуту. Для id не существовало такого понятия, как друг, и оно действовало соответственно. Потом она рассеялась. Тихо, как вздох. Неподвижно лежащий на больничном полу, с пятнами крови, покрывающими пространство вокруг, он больше походил на раздавленное насекомое, чем на бывший дом человеческого существа. Они долго смотрели на труп, возможно, ошеломленные его бесчеловечностью. Затем Морсфаген повернулся и посмотрел на меня со злобой, которую я когда-то презирал. "Ты убил его", - сказал он как ни в чем не бывало, теперь уже без ненависти. Он повернулся к солдату по имени Ларри. "Арестуй его. Убери этого ублюдка с моих глаз!" Ларри, ухмыляясь, поднял пистолет. Ему слишком нравилось им пользоваться. Когда он надвигался на меня, как маньяк-убийца, я начал думать, что даже безмозглая оболочка мутанта была более человечна, чем этот мальчик. За этими глазами скрывалось что-то немного меньшее, чем мужчина. "Стой, где стоишь", - сказал я. Но он, конечно, этого не сделал. Я потянулся к нему, коснулся его, взял его. Его лицо стало совершенно непроницаемым, и он прекратил свое продвижение. "Какого черта..." - начал Морсфаген. Другими пальцами esp я коснулся разума каждого в этой комнате и погрузил их в состояние сна, которое было не совсем сном, ближе к смерти, но не совсем смертью. Там они были бы далеко от меня, чтобы я мог сосредоточиться на предстоящей работе. Осторожно я проник в их сознание со способностью, которой у меня никогда раньше не было: ни по размаху, ни по силе. Я разложил по полочкам их жизни, их неврозы и психозы и тщательно распутал узлы, которые годами деформировали психику каждого мужчины и женщины. Когда они просыпались, они впервые были эмоционально и ментально стабильны. Старые страхи и тревоги больше не будут преследовать их, и их личности (которые всю их жизнь строились так, чтобы удовлетворять потребности, порожденные этими страхами и тревогами) будут радикально изменены. Но к лучшему, несомненно - к лучшему. Я был Богом, и я не мог совершать ошибок. Иначе, зачем бы ты поклонялся мне? Я покинул разумы присутствующих в комнате, хотя и не призывал никого вернуться в сознание. Я не нуждался в их помощи, чтобы управлять приливами и отливами и вызывать бури в небесах - ни для гораздо более широких перемен, которые я хотел вызвать в мире. Я решил создать новое лицо на Земле, наслаждаясь каждым мгновением своей божественности - возможно, даже слишком хорошо III И там, в той больничной палате на верхних этажах комплекса Искусственного Сотворения, когда передо мной лежал мертвый и истекающий кровью мутант, я познал величайший триумф за всю свою жизнь. Я был далек от этих белых стен, хотя ни разу не поднялся с кресла, в котором сидел. Я летал над морями и континентами, не имея тела, даже аналоговой формы, чтобы сдерживать свою психическую энергию. Теперь чудеса были в пределах моей досягаемости, и хотя я не превращал воду в вино и не воскрешал людей из мертвых, я делал другие вещи, да, другие Первым делом, насколько я был обеспокоен, нужно было спуститься вниз через этажи огромного сооружения и найти то место, где я родился, где меня содержала пластиковая матка и откуда проволочная матка выплюнула меня. Это было не сентиментальное путешествие, не тоска по возвращению в те холодные материнские стены, а горько-сладкий вкус глубоко укоренившейся мести. Я направил свое сознание вниз, сквозь слои огромного здания, сквозь штукатурку и рейки, пластик и сталь, через электрические провода и комки пушистого изоляционного материала. Я прошел мимо сияющего осознания других людей, но пока не останавливался, чтобы справиться с ними, настроенный на конфронтацию, о которой мечтал годами. Эдипов? Не совсем. Я не хотел убивать своего отца и жениться на своей матери, просто хотел убить свою мать и стать свободным. Конечно, в этом тоже было качество любви, но это было легко упустить из виду. Я нашел два нижних этажа, где принадлежности генных инженеров проросли по стенам, как грибки, а нити протянулись сквозь штукатурку, как болезнетворные черви. Машины спускались с потолков комнат, поднимались с полов. Там были блоки компьютеров для обработки данных, банки памяти и вычислительные компоненты, которые отвечали за все - от регулирования температуры до баланса ДНК-РНК в химическом составе сперматозоида и яйцеклетки. Вдоль стен и на различных приподнятых платформах по всему полу стояли программные клавиатуры для мужчин и женщин, которые следили за деликатностью решений компьютеров. В каждой большой камере центром внимания была сама матка. Она содержалась в большом квадратном стеклянном резервуаре, внешние стенки которого были толщиной более трех дюймов. Между этими внешними петициями и мякотью ореха были более тонкие слои травы вместе с утеплителями из стекловолокна. В центре были непроводящие пластиковые стены, покрытые километрами проводов, сообщающих о состоянии компьютеров. Там были электродные комочки десятками тысяч, и вальдо, такие крошечные, что в это невозможно поверить, делали невероятно крошечные вещи с невероятно крошечными созданиями, сферами клеток, которые даже отдаленно не напоминали человеческие существа. Мать Утробу, темноту, тишину, гулкий пульс скрытых работ скорее ощущаешь, чем слышишь Более восьмидесяти техников и санитаров собрались в комнатах с оборудованием для генной инженерии, и все они были заняты. Я обратился к своему божественному экстрасенсорному восприятию и взял под контроль разум каждого из них. Работа прекратилась; разговор оборвался на полуслове. Я вывел их из этого места, вверх по зданию, в безопасные районы. Я осматривал это место, и во мне пробудилось чувство силы, подобного которому я никогда раньше не испытывал. Дело было не в величине чувства, а в качестве, которое делало его таким необычным. Впервые я осознал свою божественность в личном смысле, понял, что месть возможна в масштабах, которые я никогда раньше не осознавал. Я не смог выплеснуть эту сдерживаемую месть на такого человека, как Морсфаген, потому что жалость перевесила гнев. Но я никогда не смог бы пожалеть машину, вещь без чувств. Я понял, что моя месть всегда должна быть направлена против идей, вещей и конструкций, порожденных этими идеями, а не против людей; все люди достойны сожаления в своей глупой слепоте к фактам, но порождения этой глупости, идеи и идеалы, основанные на этой глупости, не заслуживают ничего, кроме отвращения и осуждения. На мгновение у меня мелькнула мысль, что это чувство власти над искусственными матками было очень похоже на то чувство власти, которое молодой стражник из "Гробниц" испытывал в своих фантазиях об убийстве своих родителей в их постели. Как и он, я восстал против самой фундаментальной верности в моей жизни, против соленого семени и теплой утробы, которые произвели меня на свет (хотя и с помощью примерно восьмидесяти техников, врачей и компьютерных программистов). Но я отбросил эту мысль и приступил к текущей работе. Я занес свой фигуральный топор над символической головой моей матери и наслаждался разрушениями, которые собирался учинить Думал ли Иисус о том, чтобы ударить Марию? Вряд ли. Но я отказался от этого видения Бога. Я был совершенно другого сорта. Я раздвинул поверхности стен и отодрал пластик и штукатурку, обнажив извивающиеся трубопроводы и спутанные узлы проводов. Я радостно ухватился за эти нервы и вырвал их из утробных структур, заставив сложные механизмы содрогаться в тяжелых спазмах механического ужаса и замешательства, в мучительной машинной агонии, от которой шел дым, а не кровь или слезы. Двигаясь быстро, почти маниакально, я вырвал программные клавиатуры из их соединений и несколько раз ударил ими об пол. Матки больше не были подключены к мозгу, который указывал бы им, что с собой делать. От блоков оборудования для обработки данных поднимался дым, и ленты бессмысленно скулили в банках памяти, ища ответы, которые не могли быть найдены. Был только один ответ, и этим ответом был Бог, и этим Богом был я Я разбил стеклянные внешние стенки всех маток, пол был усеян осколками острой, яркой и бескровной плоти. Я ворвался внутрь, добрался до сердца каждой теплой, темной камеры и измельчил медленно формирующиеся зародышевые клетки, раздавил их. Я разрушал утробы изнутри, возвращаясь к разрушенным внешним стенам, пока не осталось ничего, кроме порошка и дыма. Должно быть, это выглядело необычайно странно в том месте: невидимые руки, производящие опустошение в центре этого технологического чуда; взрывы без причины; пластик, стекающий вниз и остывающий лужицами на полу; повсюду поднимается дым &# 133; Должно быть, это выглядело так, как будто Природа в ярости восстала, чтобы избавиться от такого богохульного и претенциозного проекта, как это последнее безумие человека. В сущности, именно это и произошло. Мать была мертва. И она была изуродована. У меня никогда не было отца. Я покинул это место тлеющих воспоминаний, искореженного пластика и бегущих проводов, запекшихся трубок и транзисторов, вернулся в больничную палату, где мое тело сидело в том же кресле, где я его оставил. Морсфаген и остальные оставались в состоянии анабиоза, не оказывая никакого сопротивления. За несколько мгновений я принял все необходимые решения; я знал, что нужно делать дальше. Я все решил со скоростью и тщательностью суперкомпьютера, мои мыслительные процессы ускорялись все быстрее и быстрее по мере того, как божественная сила внутри меня все больше интегрировалась с моим собственным разумом. И я знал, что в моих планах нет изъянов. Бога не терзают сомнения. Я снова отделил свой разум от тела и отправился за пределы комплекса АС через обширные просторы земли к разумам других людей, где я начал бы строить новый мир. Я нашел членов хунты, одного за другим, и изменил их мнение. Я глубоко укоренился, обнаружил их личностные проблемы и устранил их. Я провел им лучшую психотерапию, которую человек когда-либо мог себе представить, и оставил их без желания править. Тогда в сознании каждого человека я посеял желание вернуться к выборному правлению и оставил их как их собственных контрреволюционеров. Затем я начал методичный поиск по всем уголкам мира; я излучал растущую, ужесточающуюся сеть власти, которая проникала в умы каждого лидера в каждой стране, вплоть до самых низких бюрократических постов. Я очистил эти умы от жажды власти, от сексуального разочарования, переросшего в насилие. Я исцелил их, как пророк с силой божьей в руках, и я оставил им лучших людей. Все еще не удовлетворенный, я нанес удар вниз и нашел всех людей с потенциалом лидерства, даже несмотря на то, что они еще не были на должностях, способных направлять судьбы своих сограждан. Я навел порядок в душе каждого, помог всем им научиться справляться с существованием и со своим собственным местом в системе вещей. И все же моя сила росла. Или, возможно, чем больше я ее использовал, тем лучше становились мои манипулятивные механизмы. Затем я обнаружил запасы ядерного оружия, спрятанные во всех уголках земного шара. Я превратил расщепляющийся материал в свинец, заставив время течь в миллион раз быстрее вблизи оружия. В лабораториях биохимической войны я уничтожил все мутантные штаммы смерти, созданные учеными. Я открыл умы тех же ученых и очистил их, заставил их отказаться от необходимости создавать смерть, чтобы чувствовать себя достойными и могущественными. А день все тянулся. И наступил вечер. И все же я трудился. Было где-то за полночь, когда я закончил переделывать мир и вернулся в свое тело в комплексе кондиционирования. Несмотря на все, что я сделал, я все еще чувствовал себя энергичным. Ни одна из моих жизненных сил не была иссушена; казалось, она даже усилилась. Сила, которой я обладал, теперь была более сложной и огромной, чем я когда-либо мог себе представить. Я напряг свое экстрасенсорное восприятие и задержался на поверхности Луны, воочию рассматривая кратеры глазами, которые я создал из холодного космического вакуума. Звезды подмигивали совсем рядом, теплые и в то же время ледяные, искорки света, но все же гигантские звезды. Я поспешил к ним. Я прикасался к красным гигантам и белым карликам, стремительно пролетал через центр солнца, слушая песни взрывающегося водорода, о создании материи и ее мгновенном разрушении - или, скорее, о ее мгновенном превращении в свет и тепло. Энергия Казалось, я черпал энергию из каждого источника, к которому приближался. Мой собственный свет был ярче, чем свет любой звезды, и управлялся гораздо сложнее, что делало его более смертоносным и более важным, чем бесчисленные солнца в бессмысленном извержении. Я вышел за пределы галактики. Я достиг конца вселенной, пронесся сквозь непроницаемые стены жемчужно-серого цвета, продолжал проходить сквозь измерения, пока не достиг другого плана творения. А потом я вернулся, перескакивая от галактики к галактике, затем от звезды к звезде, затем от планеты к планете, наконец, вернулся в комнату, где тупо сидела моя смертная оболочка. Я поднялся со стула и вышел из той комнаты, предварительно освободив Морсфагена и остальных. Я прошел по коридору и нашел комнаты Мелинды, открыл дверь, не прикасаясь к ней, и вошел внутрь. Я мог бы прийти к ней мысленно, но мне хотелось личного прикосновения плоти к плоти для этого последнего и завершающего шага плана. "Ты свободна", - сказал я, когда она отвернулась от окна и посмотрела на меня, улыбаясь своей прекрасной улыбкой. Она направилась ко мне И тогда мне предстояло узнать, насколько одинокой и ужасной может быть роль бога. Я был близок к тому, чтобы столкнуться со своей первой близкой катастрофой с тех пор, как я присвоил себе власть IV Мы были незнакомцами. Мы занимались любовью и были влюблены, делились секретами и мечтами. Я рисковал своей жизнью ради нее, и она сделала то же самое для меня, хотя и по-другому. И все же я не знал ее. Она казалась искалеченной куклой, говорящей голосом какого-то скрытого кукловода, который был ужасным мастером и еще хуже умел сочинять диалоги для своих деревянных созданий, выступающих на сцене. Все, что она говорила, казалось безмозглым и глупым и, возможно, самым непростительным из всех - донельзя скучным. Я не мог понять, как такая женщина могла когда-либо заинтересовать меня, даже на короткие мгновения занятий любовью. Конечно, я никогда так не жаждал ощутить вкус плоти, что добился расположения этого существа и заключил его в свои объятия! Теперь это казалось ничем иным, как любовью к животным-скотоложством. В моих объятиях она была домашним животным И ничего больше. И все же я знал, кем она когда-то была, и понимал, что она снова может быть важна для меня. Я сразу же понял, что все, что требуется, - это изменить ее личность, повзрослеть. Я погрузил ее в тот же анабиоз, который использовал с другими, своим всемогуществом проникнул в ее разум и исправил там все причуды, быстро раскрыв ее весь человеческий потенциал. Я разбудил ее. И я опечалился. Всего ее человеческого потенциала было недостаточно. Она была поразительно красива, наполнена чувственностью, от которой трепетали мои чресла, которая заставила бы любого мужчину сесть и полностью обратить на нее внимание. Она была воплощением женственности: полногрудая, с округлыми бедрами и длинными ногами, с медовыми волосами и широко раскрытыми глазами, пухлыми губами и быстрым розовым язычком. Но для меня она была не более того. Даже красивая женщина, которая затмевает всех остальных женщин, не представляет интереса, если ее разум подобен опилкам, а слова кажутся бессвязными изречениями идиота. И такой она казалась мне: идиоткой, вещью, движущейся конструкцией из плоти. Но не женщиной, которую я любил. "В чем дело?" спросила она. "Ничего", - сказал я. Мне было больно даже оттого, что меня заставляли говорить. Неужели она не могла понять меня без слов? Неужели она не могла уловить даже намека на мои мысли без того, чтобы мне не приходилось излагать их ей чистыми, четкими словами и фразами? "Что-то есть", - сказала она. "Ничего". "Ты такой далекий. Я не могу сказать, действительно ли ты там или нет". О, Боже, о, Боже, простонала я про себя. Но в этом не было никакого смысла. Это не помогало молиться про себя. "Как будто, - сказала она, - это не ты там внутри. Может быть, Ребенок взял верх. Может быть, только небольшая часть нун взяла верх". "Нет", - сказал я. "Но если бы Чайлд завладел тобой, он заставил бы тебя сказать это, чтобы удовлетворить меня, не так ли?" Я ничего не сказал. "Так, может быть, это все". "Нет". Я был очень усталым, очень старым. "Во всяком случае, что-то", - сказала она. "Да. Что-то". "Я не спросила тебя, как ты сюда попала? Как ты отделалась от копов?" Все это время она улыбалась, хотя ее лицо выдавало ее истинные чувства, если не считать ярко сверкающих зубов. Я не ответил ей. Я просто смотрел на нее с глубоким и меланхолическим чувством потери. И со страхом перед будущим, которое с этого дня должно было стать моим. Теперь я понял, почему Бог в конце концов потерял всякую связь с реальностью, переступил тонкую красную черту и погрузился в полное безумие. Он начинал как сверхразумное существо, способное привести неустойчивые движения Вселенной в совершенную гармонию, способное структурировать баланс всего творения. Но со временем Он стал интровертом из-за отсутствия компании. Не было никого достойного Его, равного Ему, и Он застопорился из-за отсутствия личных конфликтов и мотиваций. Со временем со мной случилось бы то же самое. На это могли потребоваться тысячелетия, но это все равно произошло бы. Когда-нибудь я буду кружиться по вселенной от одной темной точки к другой, безумный и бормочущий, мои манипулятивные механизмы не смогут использовать огромную психическую энергию внутри меня. "Мне кажется, я боюсь тебя", - сказала она. "Я тоже боюсь себя", - сказал я. "Что случилось?" спросила она. Но не было смысла говорить ей об этом. Не было способа передать абсолютную пустоту вечности, которая простиралась передо мной. Я всю свою жизнь хотел женщину, хотел быть любимым и десятикратно возвращать эту привязанность. И теперь, когда я наконец-то стряхнул с себя все ложные представления, которые мешали мне обрести любовь, - ложные представления сбылись, и я вернулся туда, откуда начал. И, казалось, совсем не было надежды. Казалось, я потерял ее. V Но я не потерял ее. Даже когда я смирился с будущим, с которым должны столкнуться все боги, я понял, как можно решить эту проблему. Я не думал со всеведением бога, и теперь, когда я внезапно начал применять себя настолько полно, насколько мог, ответ сразу же вырисовался в поле зрения. Я должен был понять, что для Бога нет неразрешимых проблем. Почему же тогда предыдущий Бог сошел с ума? Почему Он не сделал того, что я собирался сделать, чтобы разрешить Его одиночество? Я думал, что знаю ответ на этот вопрос. Он не считал это полное одиночество заслугой; возможно, Он не осознавал, что по мере того, как Его существование становилось все более мелочным и замкнутым, Ему нужен был кто-то, с кем можно было бы поговорить, обменяться точками зрения и мировоззрениями. И к тому времени, когда Он понял, было слишком поздно: он был сумасшедшим. То, что я имел в виду, было на редкость простым. Я взял ее за плечи и притянул к себе, проникнув в ее разум со всей силой моего экстрасенсорики. Она пыталась бороться. Это было ни к чему хорошему. Я держал ее и направлял в нее половину бурлящей божественной энергии, которую содержал в себе, пока мы двое не стали богами, каждый наполовину бог по сравнению с предыдущим божеством. Ее разум наполнился психоделическими видениями. Я поборол неприятие, вызванное ее собственной личностью, и помог ей интегрировать белую силу божественности в свое собственное существо. Мы стояли там очень долго, сцепленные физически и ментально, пока с ней происходили те же перемены, что и со мной. И мы расстались. Она нежно взяла меня за руку. Мы не разговаривали. Не было необходимости в словах. Вместе мы покинули эту комнату и это здание и отправились вперед, чтобы взять власть над миром. На алтаре зажигались свечи, толпы людей начинали молиться, и жертвенных ягнят вели на разделочную площадку. Мы провели много лет на совершенной земле, мчась от нее во все уголки Вселенной. Мы увидели все места, которые существовали в разбитом зеркале ментального аналога Бога в то давнее время, когда Я столкнулся с Ним внутри мутантной оболочки Ребенка. Были миры, где деревья покрывались уродливыми язвами и кровоточили на земле. Были миры, где небо вокруг нас разбивалось вдребезги, воскресая по сто раз в час. Мы увидели ходячие растения, которые построили цивилизацию во тьме инопланетных джунглей. Мы видели камни, которые говорили, и звезды, которые испытывали настоящую боль. В течение десяти тысяч лет мы скитались по закоулкам существования, узнавая, что за царство досталось нам в наследство. И однажды Мелинда сказала: "Мне скучно. Я все это видела". "Я согласен", - согласился я. "Давайте возродим религию", - сказала она. "Давайте, по крайней мере, дадим людям знать о нашем существовании. Мы можем прийти к ним в горящих кустах и говорящих голубях, и, по крайней мере, это будет забавно". "Звучит заманчиво", - сказал я. И хотя мы положили конец соперничеству религий, мы спустились на землю и возродили их. Мы воздвигли храмы и синагоги, церкви и алтари, яркие одежды и украшенных драгоценностями священников. Мы создали иерархии никчемных прелатов и обращали свои слова к массам устами людей, менее ценных, чем большинство других людей. И какое-то время это было прекрасно, скорее как лагерная культура. Но вскоре новизна этого прошла, как и лагерная культура. "Мне скучно", - сказала она. "Я тоже". "Но что же осталось?" - спросила она. "Мы могли бы немного расшевелить обстановку", - сказал я. "Что-то переполошило?" "Пара войн. Несколько убийств. Мы могли бы принять чью-либо сторону. Ты мог бы командовать Южным полушарием, а я Северным. И победитель - да, он у меня есть! Победителю будет позволено потратить достаточно энергии, чтобы создать новую расу существ в каком-нибудь отдаленном мире!" "Чудесно!" - сказала она, обхватив своими идеальными руками полные, округлые груди, которые я так хорошо успел узнать. Мы давным-давно поняли, что энергия, необходимая для создания расы существ или формирования новой планеты, отнимает у нас слишком много сил. Для выполнения такой задачи нам потребовалось пять столетий восстановления сил, а восстановление сил означало скуку, которую мы не могли себе позволить. Значит, это был главный приз. И начались войны. Они все еще бушуют, потому что она - грозный противник, хотя я верю, что в конце концов разгромлю ее Полушарие отрядом солдат с лазерным оружием, которых я прятал в состоянии анабиоза под Северным полюсом. Они - военнослужащие канадской армии, хорошо обученные и смертоносные. Она о них не знает. Мы прекрасно проводим время. Мы играем в наши игры, сражаясь за главный приз, мы оба уже представляем, какую интересную и гротескную расу мы могли бы создать, если бы разрешили использовать эту силу. Мы прекрасно проводим время. На земле люди умирают, брошенные друг на друга нашими махинациями. В некоторые мимолетные моменты, когда я жду, когда она сделает свой ход, я задумываюсь о своем происхождении: я создан из мужчин. Я размышляю о своей жизни, Гарри Келли, Морсфагене и многих других. А потом я размышляю о том, что я делаю, и прежняя тьма в моей душе возвращается. Но ненадолго, конечно. Я не дурак. Морсфаген мертв. Общество, которое мы знали, перешло к более новым. Гарри давно нет. Я едва помню, как он выглядел. Итак, мы играем в свои игры и забываем о своих сомнениях. У Богов не может быть сомнений, как я уже однажды говорил. Мы играем в свои игры. Мы прекрасно проводим время. Зимняя Луна [067-037-5.0] Автор: Дин Р. Кунц Краткий обзор: Автор бестселлера №1 "Слезы дракона" возвращается с триллером. A Голливудский режиссер устраивает резню на улицах Лос-Анджелеса, в то время как старый смотритель на одиноком ранчо в Монтане становится свидетелем леденящего душу происшествия. миссия. Оба инцидента связаны с полицейским Джеком Макгарви, который втянут в ужасающее противостояние с чем-то неземным. Книги Баллантайна; ISBN: 0345386108 Авторское право 1995 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Город умирающего Ди. Пляжи, серферы, калифорнийские девушки. Ветер, напоенный сказочным сны. Бугенвиллеи, апельсиновые рощи. Рождаются звезды, все сияет. Перемена погоды. Падают тени. Ветер доносит новый запах - тления. Кокаин, УЗИ, перестрелки за рулем. Смерть - банкир. Все платит. Книга подсчитанных печалей. ГЛАВА ПЕРВАЯ. Смерть был за рулем изумрудно-зеленого "Лексуса". Он съехал с улицы, проехал мимо четырех насосов самообслуживания и остановился у одного из двух полосы с полным спектром услуг. Стоя перед вокзалом, Джек Макгарви заметил машину, но не заметил водитель. Даже под израненным и опухшим небом, которое скрывало солнце, Lexus сверкал, как драгоценный камень, гладкая и блестящая машина. Окна были затемнены, поэтому он не смог бы четко разглядеть водителя, даже если бы он пытался. Тридцатидвухлетний полицейский с женой, ребенком и большой ипотекой, У Джека не было перспектив купить дорогую машину класса люкс, но он этого и не сделал завидует владельцу Lexus. Он часто вспоминал наставления своего отца эта зависть была ментальной кражей. Если вы возжелали имущества другого человека, Папа сказал, что тогда ты должен быть готов взять на себя его обязанности, душевная боль и неприятности вместе с его деньгами. Какое-то время он смотрел на машину, восхищаясь ею, как бесценным картина в музее Гетти или первое издание Джеймса М. Кейна роман в нетронутой суперобложке - без сильного желания обладать им, получаешь удовольствие просто от факта ее существования. В обществе, которое часто, казалось, скатывалось к анархии, где уродство и разложение вторгались в его жизнь каждый день, и это поднимало ему настроение есть ли какие-либо доказательства того, что руки мужчин и женщин были способны производить вещи красоты и качества. Lexus, конечно, был импортным, однако, спроектированная и изготовленная на чужих берегах, она была полностью человеческий род, который казался проклятым, не только его соотечественники, и свидетельства стандарты и преданность делу обнадеживали, независимо от того, где он их находил IT. Служащий в серой униформе поспешно вышел из кабинета и подошел к сверкающий автомобиль, и Джек еще раз полностью сосредоточился на Хассам Аркадян. "Моя станция - остров чистоты в грязном море, око здравомыслие в буре безумия, - серьезно сказал Аркадян, не подозревая, что это звучит мелодраматично. Он был стройным, лет сорока, с темными волосами и аккуратно подстриженной усы. Складки на штанинах его серых хлопчатобумажных рабочих штанов были острый как нож, а его рабочая рубашка и пиджак в тон были безупречны. "Я обработал алюминиевый сайдинг и кирпич новым герметиком". сказал он, указывая взмахом руки на фасад станции технического обслуживания. его рука. "Краска к ней не прилипнет. Даже металлическая краска. Не было дешево. Но теперь, когда приходят эти бандиты или сумасшедшие таггеры бродят по ночам и разбрызгивают свой мусор по всем стенам, мы оттираем его снимите, сотрите это сразу же на следующее утро. " С его тщательным уходом, исключительной интенсивностью и быстрой стройностью руки Аркадяна могли бы быть хирургическими, готовящимися начать свой рабочий день в операционный зал. Вместо этого он был владельцем-оператором станция технического обслуживания. "Знаете ли вы, - сказал он недоверчиво, - что есть профессора, у которых написал книги о стоимости граффити? Значение граффити? В ценность?" "Они называют это уличным искусством", - сказал Лютер Брайсон, партнер Джека. Аркадян недоверчиво уставился на возвышающегося чернокожего полицейского. "Ты думаешь то, чем занимаются эти панки, - искусство?" "Эй, нет, только не я", - сказал Лютер. При росте шесть футов три дюйма и весе двести десять фунтов он был на три дюйма выше больше Джека и на сорок фунтов тяжелее, примерно на восемь дюймов и семьдесят давит на Аркадиана. Хотя он был хорошим партнером и добрым человеком, его гранитное лицо казалось неспособным к гибкости, необходимой для улыбнись. Его глубоко посаженные глаза были непоколебимо откровенны. Мой взгляд Малкольма Икс, он назвал это. Со своей формой или без нее, Лютер Брайсон мог запугать можно кого угодно, от папы римского до воришки кошельков. Сейчас он не использовал яркий свет, не пытался запугать Аркадиана, был полностью согласен с ним. "Не я. Я просто говорю, что это так это называет толпа сладкоежек. Уличное искусство. " Владелец станции технического обслуживания сказал: "Это профессора. Образованные люди и женщины. Доктора искусств и литературы. У них есть преимущество в образовании мои родители не могли позволить себе подарить мне ребенка, но они глупы. Нет никакого другое слово для этого. Глупый, глупый, глупый ". Его выразительное лицо показала разочарование и гнев, с которыми Джек столкнулся все чаще появляется в Городе Ангелов. "Что делают дураки что производят университеты в наши дни?" Аркадян приложил немало усилий, чтобы сделать свою операцию особенной. Заключая в квадратные скобки собственность представляла собой клиновидные кирпичные кашпо, в которых росли королевские пальмы, азалии, усыпанные гроздьями красных цветов, и нетерпеливцы в розовых и пурпурные. Не было ни гнезда, ни мусора. Портик, прикрывающий насосы ее поддерживали кирпичные колонны, и вся станция имела причудливый вид. колониальный вид. В любую эпоху станция казалась бы неуместной в Лос-Анджелесе. Свежевыкрашенная и чистая, она была вдвойне неуместна в стиле гранж которая распространялась по городу подобно злокачественной опухоли в течение девяностые. "Давай, давай, смотри", - сказал Аркадян и направился на юг конец здания. "Бедняга из-за этого разорвет артерию в мозгу", Лютер сказал. "Кто-то должен сказать ему, что это не модно - наплевать на все это дни, - сказал Джек. Низкий и угрожающий раскат грома прокатился по раздутым небо. Глядя на темные тучи, Лютер сказал: "Метеоролог предсказал это сегодня дождя не будет." "Может быть, это был не гром. Может быть, кто-то наконец взорвал мэрию". "Ты думаешь? Хорошо, если бы это место было полно политиков", - сказал Лютер, "мы должны взять отгул на остаток дня, найти бар, немного потусоваться празднуем." "Вперед, офицеры", - позвал их Аркадян. Он достиг юга угол здания, рядом с тем местом, где они припарковали свою патрульную машину. "Посмотри на это, я хочу, чтобы ты увидел это, я хочу, чтобы ты увидел мою ванные комнаты." "Его ванные комнаты?" Переспросил Лютер. Джек рассмеялся. "Черт возьми, у тебя есть занятие получше?" "Намного безопаснее, чем гоняться за плохими парнями", - сказал Лютер, следуя за Аркадяном. Джек снова взглянул на "Лексус". Хорошая машина. От нуля до шестидесяти в том, как сколько секунд? Восемь? Семь? Должно пройти как сон. Водитель вышел из машины и стоял рядом с ней. Джек мало что заметила в этом парне, только то, что он был одет в свободный, двубортный костюм от Армани. С другой стороны, у Lexus были проволочные колеса и хромированные ограждения вокруг колесо вращается. Отражения грозовых облаков медленно скользили по его поверхности. лобовое стекло и загадочные дымчатые узоры в глубине его отделка драгоценно-зеленого цвета. Вздохнув, Джек последовал за Лютером мимо двух открытых ремонтных отсеков гараж. Первое стойло было пустым, но серый BMW стоял на гидравлическом лифт во втором космическом отсеке. Молодой азиат в комбинезоне механика работал над машиной. Инструменты и припасы были аккуратно разложены вдоль стены от пола до потолка и два отсека выглядели чище, чем в обычная кухня в четырехзвездочном ресторане. На углу здания стояла пара автоматов по продаже безалкогольных напитков. Машины. Они мурлыкали и чокались, как будто готовили и разливали по бутылкам пьют сами по себе. За углом находились мужской и женский туалеты, где Аркадян открыла обе двери. "Взгляните, продолжайте - я хочу, чтобы вы увидели мою ванные комнаты." В обеих маленьких комнатах полы и стены были выложены белой керамической плиткой комоды, белые мусорные баки с откидной крышкой, белые раковины, сверкающий хром светильники и большие зеркала над раковинами. "Безупречно", - сказал Аркадян, говоря быстро, связывая предложения в своем тихом гневе. "Ни разводов на зеркалах, ни пятен на раковины, мы проверяем их после использования каждым клиентом, дезинфицируем каждый день вы могли бы есть с этих полов, и это было бы так же безопасно, как ешь с тарелок с кухни своей собственной матери." Глядя на Джека поверх головы Аркадяна, Лютер улыбнулся и сказал: "Я думаю Я буду стейк и печеную картошку. А как насчет тебя?" "Просто салат", - сказал Джек. "Я пытаюсь сбросить несколько фунтов". Даже если бы он их слушал, мистер Аркадян не смог бы шутка вывела его из мрачного настроения. Он позвенел связкой ключей. "Я держу их запертыми, ключи даю только клиентам. Городской инспектор останавливается поблизости и говорит мне, что новое правило гласит, что это общественные объекты, итак, вы должны позволить им открыться для публики, независимо от того, покупают ли они у тебя дома есть что-нибудь или нет." Он снова зазвенел ключами, сильнее, более сердито, потом еще сильнее. Ни Джек, ни Лютер не пытались что-либо прокомментировать из-за резкого звонка и розыгрыш. "Пусть они оштрафуют меня. Я заплачу штраф. Когда они будут разблокированы, пьяницы и наркоманы, которые живут в аллеях и парках, они пользуются моим ванные комнаты, мочитесь на пол, блевайте в раковины. Вы бы не стали поверь в тот беспорядок, который они устраивают, в отвратительные вещи, о которых мне было бы стыдно рассказывать поговорим об этом." Аркадян на самом деле покраснел при мысли о том, что он мог бы иметь рассказала им. Он помахал звенящими ключами в воздухе перед каждой открытой дверью, и он ни о чем так не напоминал Джеку, как о священнике вуду, произносящем заклинание заклинание - в данном случае, чтобы отогнать сброд, который хотел бы ограбить его комнаты отдыха. Его лицо было таким же пятнистым и беспокойным, как грозовое небо. "Позволь мне кое-что тебе сказать. Хассаму Аркадяну шестьдесят и семьдесят лет в компании "Хассам Аркадян" восемь человек работают полный рабочий день, и Хассам Аркадян платит половину того, что зарабатывает, в виде налогов, но Хассам Аркадян не собирается тратить свою жизнь на уборку рвотных масс, потому что кучка тупых бюрократов проявляет больше сострадания к некоторым ленивые-пьяные-психозависимые бездельники, чем у них есть для людей, которые пытаются они изо всех сил стараются вести достойную жизнь." Он закончил свою речь в спешке, задыхаясь. Перестал позвякивать ключи. Вздохнул. Он закрыл двери и запер их. Джек чувствовал себя бесполезным. Он видел, что Лютеру тоже было не по себе. Иногда полицейский не может сделать для жертвы ничего, кроме сочувственного кивка и качает головой в печальном изумлении от того, в какие глубины погружается город. шла на убыль. Это была одна из худших вещей в моей работе. Мистер Аркадян завернул за угол, к передней части станции снова. Он шел уже не так быстро, как раньше. Его плечи поникли, и впервые он выглядел более скорее удручен, чем зол, как будто он принял решение, возможно, на подсознательном уровне уровень, позволяющий отказаться от борьбы. Джек надеялся, что это не так. В своей повседневной жизни Хассам был изо всех сил пытается реализовать мечту о лучшем будущем, лучшем мире. Он был одним из тех, кого становилось все меньше, у кого все еще хватало мужества сопротивляться энтропия. Солдаты цивилизации, сражавшиеся на стороне надежды, были их уже слишком мало, чтобы создать удовлетворительную армию. Поправив оружейные пояса, Джек и Лютер последовали за Аркадяном мимо диспенсеры для безалкогольных напитков. Мужчина в костюме от Армани стоял у второго торгового автомата, изучал подборку. Он был примерно того же возраста, что и Джек, высокий, светловолосый, чисто выбритый, с золотисто-бронзовым цветом лица, который мог бы быть добывается в это время года только в солярии. Поскольку они проходя мимо него, он вытащил пригоршню мелочи из кармана своего надел мешковатые брюки и перебрал монеты. Дежурный на заправке мыл лобовое стекло автомобиля. Лексус, хотя и выглядел свежевымытым, когда машина впервые подъехала к дому с улицы. Аркадян остановился у зеркального окна, занимавшего половину фасада стена офиса станции. "Уличное искусство", - сказал он тихо, печально, как будто Джек и Лютер присоединились к нему. "Только дурак назвал бы это как угодно, но вандализм. Варвары на свободе. " Недавно некоторые вандалы обменяли аэрозольные баллончики на трафареты и кислоту паста. Они выгравировали свои символы и лозунги на стеклах припаркованных автомобилей и окна предприятий, которые не были защищены защитными ставнями в . Витрина Аркадиана была навсегда испорчена полудюжиной осколков различные личные пометки, сделанные членами одной и той же банды, некоторые из них повторяется два и три раза. Буквами высотой в четыре дюйма они также на нем были выгравированы слова "ГРЯДЕТ КРОВАВАЯ БАНЯ". Эти антиобщественные действия часто напоминали Джеку о событиях в нацистской Германии о которой он когда-то читал: Еще до начала войны психопат головорезы бродили по улицам в течение одной долгой ночи, Хрустальной ночи, порча стен словами ненависти, разбивание окон домов и магазинов принадлежала евреям до тех пор, пока улицы не заблестели, словно вымощенные хрусталем. Иногда ему казалось, что варвары, к которым аркадян упоминались новые фашисты с обоих концов политической системы. спектр на этот раз ненавидит не только евреев, но и всех, кто заинтересован в общественный порядок и цивилизованность. Их вандализм был замедленной съемкой Хрустальная ночь, которая длится годами, а не часами. "За следующим окном еще хуже", - сказал Аркадян, ведя их по коридору. угол с северной стороны станции. На этой стене офиса был еще один большой лист стекла, на на которой, в дополнение к символике банды, выгравированными печатными буквами было написано АРМЯНСКИЙ ГОВНЮК. Даже вид расового оскорбления не смог разжечь ненависть Хассама Аркадяна к гнев. Он посмотрел грустными глазами на оскорбительные слова и сказал: "Я всегда старался хорошо относиться к людям. Я не идеален, не без греха. Кто такой? Но Я делал все, что мог, чтобы быть хорошим человеком, справедливым, честным - и теперь это ". "Тебе не станет легче, - сказал Лютер, - но если бы это зависело от меня, закон позволил бы нам брать подонков, которые делают это, и рисовать это по трафарету второе слово прямо над их глазами. Говнюк. Вытрави его на их коже с кислотой, точно так же, как они поступили с твоим стаканом. Заставь их ходить вокруг, как это на пару лет, и посмотрим, как их отношение улучшится раньше может быть, мы сделаем им какую-нибудь пластическую операцию ". "Ты думаешь, что сможешь найти того, кто это сделал?" Спросил Аркадян, хотя он наверняка знала ответ. Лютер покачал головой, и Джек сказал: "Ни за что. Мы подадим иск докладывать, конечно, но у нас нет людей для расследования таких мелких преступлений, как это. Лучшее, что вы можете сделать, это установить рулонные металлические жалюзи на в тот же день вы заменяете окна, чтобы они были закрыты на ночь. " "В противном случае ты будешь ставить новое стекло каждую неделю", - сказал Лютер, "и очень скоро твоя страховая компания тебя бросит". "Они уже закрыли мою статью о вандализме после одной претензии", Хассам Сказал Аркадян. "Пожалуй, единственное, в чем они меня сейчас прикроют, это землетрясение, наводнение и пожар. Даже не пожар, если это произойдет во время беспорядков. " Они стояли молча, уставившись в окно, размышляя о своем бессилие. Подул прохладный мартовский ветер. В соседнем цветнике растут королевские пальмы зашуршало, и оттуда, где росли стебли большого листья срослись со стволами. "Что ж, - сказал наконец Джек, - могло быть и хуже, мистер Аркадян. Я имею в виду, по крайней мере, вы находитесь в довольно хорошей части города здесь, на Западе Сторона." "Да, и разве это не разбивает тебе сердце, - сказал Аркадян, - это хороший окрестности." Джек даже не хотел думать об этом. Лютер начал говорить, но был прерван громким треском и криком от гнева с передней части станции. Когда они втроем спешили за углом сильный порыв ветра выбил зеркальные стекла в окнах. треньканье. В пятидесяти футах от него мужчина в костюме от Армани пнул ногой торговый автомат снова. Позади него лежала пенящаяся банка Пепси, содержимое которой растеклось по полу. асфальт. "Яд", - крикнул он машине, - "яд, черт бы его побрал, будь ты проклят, черт бы тебя побрал ты, яд!" Аркадян бросился к клиенту. "Сэр, пожалуйста, извините, если машина дала вам неправильный выбор..." "Эй, подожди здесь", - сказал Лютер. сказал, обращаясь скорее к владельцу станции, чем к разъяренному незнакомец. Перед дверью офиса Джек догнал Аркадяна, положил руку на плечо. похлопала его по плечу, остановила и сказала: "Лучше позволь нам самим разобраться с этим". "Проклятый яд", - яростно сказал покупатель и сжал кулак, как будто хотел хотел ударить торговый автомат. "Это всего лишь машина", - сказал Аркадян Джеку и Лютеру. "Они продолжают говорят, что это исправлено, но от этого все равно становится Пепси, когда ты нажимаешь на апельсин Влюбленность." Как бы плохо ни обстояли дела в Городе Ангелов в эти дни, Джек нашел его трудно поверить, что Аркадян привык видеть летающих людей каждый раз, когда ненужная банка Пепси падала в раздаточный лоток. Клиент отвернулся от машины и от них, как будто он мог ушел и оставил свой Lexus. Казалось, его трясло от гнева, но в основном это был порывистый ветер, трепавший свободно сидящий костюм. "Что здесь не так?" Спросил Лютер, направляясь к парню, как гром среди ясного неба зазвонила по хмурому небу и пальмам на южной грядке вырисовывалась на фоне черных туч. Джек двинулся вслед за Лютером, прежде чем увидел, как развевается пиджак позади блондина, хлопая, как крылья летучей мыши. За исключением того, что пальто было застегнута минуту назад. Двубортное, застегнуто дважды. Разгневанный мужчина по-прежнему смотрел в сторону от них, ссутулив плечи, опустив голову. опустилась. Из-за свободной и вздымающейся ткани его костюма он казался менее больше похож на человека, чем на горбатого тролля. Парень начал поворачиваться, и Джек я бы не удивился, увидев деформированную морду зверя, но это было то же загорелое и чисто выбритое лицо, что и раньше. Зачем этот сукин сын расстегнул пальто, если там не было что-то под ней, в чем он нуждался, и что могло быть иррациональным и сердитому мужчине нужно, чтобы он носил под курткой свой свободный костюм куртка, его вместительная чертова куртка? Джек предупредил Лютера. Но Лютер тоже почувствовал беду. Его правая рука потянулась к пистолету в кобуре на бедре. У преступника было преимущество, потому что он был инициатором. Никто не знал насилие было под рукой, пока он не дал ему волю, поэтому он замахнулся до упора повернись к ним лицом, держа оружие обеими руками, перед Лютером и Джек даже дотронулся до их револьверов. День был наполнен автоматными очередями. Пули били Лютера в грудь, сбил здоровяка с ног, отшвырнул его назад, и Хассам Аркадиан закрутился от одного-двух-трех попаданий и тяжело рухнул, кричит в агонии. Джек бросился на стеклянную дверь кабинета. Он почти добрался до укрытия, прежде чем получил удар в левую ногу. Он чувствовал себя так, словно его ударили монтировкой по бедру, но это был пуля, а не удар. Он упал лицом вниз на пол офиса. Дверь за ним захлопнулась его разнесло вдребезги выстрелом, и липкие куски закаленного стекла посыпались каскадом у него на спине. От горячей боли на нем выступил пот. Играло радио. Золотые старички. Дион Уорвик. Пела о мир нуждается в любви, сладкой любви. Снаружи Аркадян все еще кричал, но с улицы не доносилось ни звука. Лютер Брайсон. Лютер был мертв. Джек не мог думать об этом. Мертв. Не осмеливался подумай об этом. Мертв. Не стал бы думать об этом. Грохот новых выстрелов. Кто-то еще закричал. Вероятно, дежурный в "Лексусе". Это был не продолжительный крик. короткий, быстро оборвавшийся. Снаружи Аркадян тоже больше не кричал. Он всхлипывал и взываю к Иисусу. Сильный, холодный ветер заставлял вибрировать зеркальные стекла в окнах. Он гудел сквозь разбитую дверь. Стрелок должен был вот-вот появиться. ГЛАВА ВТОРАЯ. Джек был ошеломлен количеством собственной крови на виниловой плитке пол вокруг него. Его подташнивало, и он покрылся жирным потом струилась по его лицу. Он не мог оторвать глаз от растекающегося пятно, которое затемнило его брюки. В него никогда раньше не стреляли. Боль была ужасной, но не такой сильной, как он ожидал этого. Хуже боли было чувство насилия и уязвимость, ужасное неистовое осознание истинной хрупкости человеческого тела. Возможно, он не сможет долго оставаться в сознании. Голодный темнота уже разъедала границы его зрения. Вероятно, он не мог перенести большой вес на левую ногу, и он этого не сделал успеть подтянуться на правой стороне самостоятельно, не находясь в таком открытое положение. Разбрасывает битое стекло, как змея с яркой чешуей сбрасывает старую кожу, неизбежно оставляя кровавый след, он быстро полз на брюхе рядом с Г-образным рабочим прилавком, за которым Аркадян хранил наличные Зарегистрироваться. Стрелок должен был вот-вот появиться. Судя по звуку, который издало оружие, и по тому короткому взгляду, который он успел на него бросить, Джек решил, что это пистолет-пулемет - возможно, микро Узи. Микро был меньше десяти дюймов в длину, проволочный приклад загнут вперед, но намного тяжелее пистолета, весил бы около двух килограммов, если бы у него был один магазин был бы тяжелее, если бы в нем были две обоймы, приваренные под прямым углом чтобы придать ей вместимость в сорок кругов. Это было бы все равно, что нести пакетик сахара стандартного размера в слинге, несомненно, вызывал хронические боль в шее, но не слишком сильная, чтобы вместить наплечную кобуру большого размера под Костюм от Армани - и стоило потрудиться, если у мужчины были злобные враги-змеи. Это тоже мог бы быть FN P90 или, может быть, британский Bushman 2, но, скорее всего, нет чешский Скорпион, потому что стрелял только Скорпион .32 патрона ACP. Судя по тому, как тяжело пришлось Лютеру, это, похоже, был пистолет с 9-миллиметровый микро-Узи пробивает сильнее, чем "Скорпион". Сорок патроны в "Узи" готовы к запуску, а сукин сын выпустил двенадцать, самое большее шестнадцать, так что осталось по меньшей мере двадцать четыре раунда, и, возможно, в кармане полно запасных патронов. Гремел гром, воздух был тяжелым от сдерживаемого дождя, завывал ветер сквозь разрушенную дверь снова прогремел выстрел. Снаружи Хассам Мольбы Аркадяна к Иисусу внезапно оборвались. Джек в отчаянии ухватился за край прилавка, думая немыслимое. Лютер Брайсон мертв. Аркадианец мертв. Сопровождающий мертв. Скорее всего, молодой механик-азиат тоже. Все они впустую. Мир перевернулся с ног на голову меньше чем за минуту. Теперь это был бой один на один, выживает сильнейший, и Джек не боялся из этой игры. Хотя дарвиновский отбор склонялся в пользу парня с самое большое ружье и лучший запас боеприпасов, сообразительность могла бы перевешивает калибр. Раньше его спасал его ум, и, возможно, снова. Выжить могло быть легче, когда он стоял спиной к стене, шансы все было против него, и ему не о ком было беспокоиться, кроме он сам. На кону была только его собственная жалкая задница, и он был более сосредоточен, свободен рисковать бездействием или безрассудством, свободен быть трусом или дурак-камикадзе, чего бы ни требовал случай. Затем он полностью заполз в защищенное пространство за встречный и обнаружил, что он, в конце концов, не наслаждался свободой единственный выживший. Там скорчилась женщина: миниатюрная, с длинными темными волосами, привлекателен. Серая рубашка, рабочие брюки, белые носки, черные туфли с толстая резиновая подошва. Ей было за тридцать, может, пять или шесть на несколько лет моложе Хассама Аркадяна. Могла бы быть его женой. Нет, больше не женой. Вдова. Она сидела на полу, колени прижаты к груди, руки крепко обхвачены обхватила ее ноги, стараясь стать как можно меньше, напрягаясь для невидимости. Ее присутствие все изменило для Джека, поставило его на кон и уменьшила его собственные шансы на выживание. Он не мог выбрать, чтобы спрятаться, Он больше не мог даже выбирать безрассудство. Ему пришлось хорошенько подумать четко определите наилучший план действий и поступайте правильно вещь. Он был в ответе за нее. Он дал клятву служить и защищал общественность, а он был достаточно старомоден, чтобы давать клятвы серьезно. Глаза женщины были расширены от ужаса и мерцали непролитым слезы. Даже несмотря на страх за собственную жизнь, она, казалось, понимала значение внезапного погружения Аркадяна в молчание. Джек вытащил свой револьвер. Служи и защищай. Он неудержимо дрожал. Его левая нога была горячей, но остальная часть он замерзал, как будто все тепло его тела вытекало через рана. Снаружи раздался непрерывный грохот автоматической стрельбы, закончившийся взрывом взрыв, сотрясший станцию техобслуживания, опрокинул автомат по продаже конфет машина в офисе, и дунуло в оба больших окна, на которых банда были выгравированы символы. Съежившаяся женщина закрыла лицо руками. взявшись за руки, Джек зажмурился, и стакан разлился по стойке в пространство, где они нашли убежище. Когда он открыл глаза, бесконечные фаланги теней и света напали на него через весь офис. Ветер, дующий через разбитую дверь, был не больше не было прохладно, но жарко, и призраки, роящиеся на стенах, были отблески огня. Маньяк с " Узи" израсходовал одну или несколько порций бензина насосы. Джек осторожно прислонился к прилавку, стараясь не вес приходился на его левую ногу. Хотя его страданий все еще было недостаточно, чтобы он полагал, что ране станет хуже внезапно и скоро. Он не хочет ускорить это каким-либо своим действием, опасаясь, что достаточно сильная вспышка боли заставила бы его потерять сознание. Под значительным давлением брызгали струи горящего бензина из одного из изрешеченных насосов брызгает, как расплавленная лава, на асфальт. Тротуар шел под уклоном в сторону оживленной улицы и блестел огненные реки потекли в том направлении. В результате взрыва загорелась крыша портика, приютившего насосы. Языки пламени быстро подбирались к главному зданию. "Лексус" был в огне. Этот сумасшедший ублюдок уничтожил свою собственную машину, что каким-то странным образом заставляло его казаться еще более неуправляемым и опаснее всего, что он когда-либо делал. Посреди ада, который с каждой секундой становился все более панорамным по мере того, как бензин струился по асфальту, убийцы нигде не было видно видели. Возможно, он пришел в себя хотя бы частично и убежал дальше нога. Более вероятно, что он был в гараже с двумя отсеками, направляясь к ним этим маршрутом вместо того, чтобы смело прорываться через разрушенный фронт вход. Менее чем в пятнадцати футах от Джека - крашеная металлическая дверь соединил гараж с офисом. Он был закрыт. Прислонившись к стойке, он сжал револьвер обеими руками и нацелился на дверь, вытянув руки перед собой, готовый нанести удар преступник отправился в ад при первой же возможности. У него дрожали руки. Итак холодно. Он напрягся, чтобы держать пистолет ровно, что помогло, но он не смог полностью подавить дрожь. Тьма по краям его поля зрения отступила. Теперь она начала проясняться. снова вторгается. Он яростно заморгал, пытаясь смыть пугающая периферическая слепота, поскольку он, возможно, пытался изгнать пылинка, но безрезультатно. В воздухе пахло бензином и горячей смолой. Переменчивый ветер уносил дым в комната - не сильно, ровно настолько, чтобы ему захотелось закашляться. Он сжал его зубы, издающие лишь низкий сдавленный звук в горле, потому что убийца может находиться по ту сторону двери, колеблясь и слушаю. Все еще направляя револьвер прямо на вход из гаража, он выглянул наружу, на вихри неистового огня и пенящегося окутанный пеленой черного дыма, он боялся, что ошибся. Стрелявший может взорваться, в конце концов, из того пожара, как демон из погибели. Снова металлическая дверь. Выкрашенный в бледно-голубой цвет. Как глубокая прозрачная вода виден сквозь слой кристаллического льда. Цвет сделал его холодным. Все делало его холодным - пустота твердый, как железо, стук его бьющегося сердца, тихий, как шепот, плач женщина, съежившаяся на полу позади него, сверкающие обломки битое стекло. Даже рев и потрескивание огня охлаждали его. Снаружи бушующее пламя распространилось по всей длине портика и добрался до передней части станции технического обслуживания. Крыша, должно быть, горит из-за сейчас. Бледно-голубая дверь. Открывай, ты, сумасшедший сукин сын. Давай, давай, давай. Еще один взрыв. Ему пришлось полностью отвернуть голову от двери в гараж и посмотрите прямо на переднюю часть станции, чтобы увидеть, что произошло, потому что он потерял почти все свое периферийное зрение. Топливный бак Lexus. Автомобиль был затоплен, от него осталось всего черный остов автомобиля, окутанный жадными языками пламени, которые лишила его блестящей изумрудной краски, тонкой кожаной обивки и другие шикарные встречи. Синяя дверь оставалась закрытой. Револьвер, казалось, весил сто фунтов. У него болели руки. Он не мог держать оружие ровно. Вообще едва мог его держать. Ему хотелось лечь и закрыть глаза. Немного поспать. Увидеть сон маленький сон о зеленых пастбищах, полевых цветах, голубом небе, длинном городе забыто. Когда он посмотрел вниз на свою ногу, то обнаружил, что стоит в луже крови. Артерия, должно быть, была задета, возможно, разорвана, и он был иду быстро, голова кружится от одного взгляда вниз, снова нарастает тошнота, дрожь пробирает у него внутри. Огонь на крыше. Он слышал его над головой, отчетливо отличающийся от треск и рев пламени перед станцией, черепица трещат, стропила скрипят, поскольку строительные швы были измучены жестокая, сухая жара. У них могли быть считанные секунды до того, как потолок вспыхнет пламенем или сдалась им. Он не понимал, как мог становиться все холоднее к тому моменту, когда огонь был со всех сторон вокруг них. Пот, струившийся по его лицу, был подобен ледяная вода. Даже если крыша не обрушится в течение пары минут, он может быть мертв или слишком слаб, чтобы нажать на курок, когда, наконец, убийца бросился они. Он не мог больше ждать. Ему пришлось отказаться от двуручного захвата пистолета. Ему нужна была левая рука. рука, чтобы опереться о переднюю слюдяную крышку прилавка, когда он обошел ее по кругу, перенося весь вес на левую ногу. Но когда он дошел до конца стойки, у него слишком закружилась голова, чтобы перепрыгнуть через десять или двенадцать футов до синей двери. Ему пришлось использовать носок левой нога как точка равновесия, оказывающая минимальное давление, необходимое для удержания равновесия. выпрямившись, он пересек офис на попутке. Удивительно, но боль была терпимой. Потом он понял, что это терпимо только потому, что у него онемела нога. Прохладное покалывание пробежало по конечность от бедра до лодыжки. Даже сама рана больше не была горячей, не даже тепло. Дверь. Его левая рука на ручке казалась такой далекой, как будто он был смотрю на нее не с той стороны бинокля. Револьвер в правой руке. Свисает сбоку. Как массивный гантель. Усилие, потребовавшееся, чтобы поднять оружие, заставило его желудок перевернуться на себе неоднократно. Убийца, возможно, поджидает с другой стороны, наблюдая за ручкой, так что Джек толкнул дверь и быстро прошел через нее, выставив револьвер прямо перед ним. Он споткнулся, чуть не упал и прошел мимо дверь, размахивающий пистолетом направо и налево, сердце колотится так сильно, что сотрясается его слабеющие руки, но цели не было. Он мог видеть весь путь через гараж, потому что BMW стоял на сервисной полке. Единственный человек в поле зрения был механиком-азиатом, таким же мертвым, как бетон на на которой он растянулся. Джек повернулся к синей двери. С этой стороны она была черной, которая казалась зловещая, глянцево-черная, и она закрылась за ним. Он сделал шаг к ней, намереваясь открыть. Он упал на нее вместо этого. Измученная переменчивым ветром, волна горького смолистого дыма омыла в гараж с двумя отсеками. Кашляя, Джек рывком распахнул дверь. Кабинет был полон дым, вестибюль в ад. Он крикнул, чтобы женщина подошла к нему, и был встревожен, услышав что его крик был едва ли громче тонкого хрипа. Однако она уже была в движении, и прежде, чем он успел попытаться крикнуть она снова появилась из клубящегося дыма, зажав одну руку над ее носом и ртом. Сначала, когда она прислонилась к нему, Джек подумал, что она ищет поддержка, сила, которые он не должен был давать, но он понимал, что она была убеждала его положиться на нее. Он был тем, кто дал клятву, кто поклялся служить и защищать. Он чувствовал себя ужасно неполноценным, потому что не мог подхватить ее на руки. обними ее и вынеси оттуда, как это мог бы сделать герой в кино. Он опирался на женщину так мало, как только осмеливался, и повернул вместе с ней налево в направлении открытой двери отсека, которая была затемнена дым. Он волочил левую ногу. В ней больше не было никаких ощущений, нет боль, даже не покалывание. Мертвый груз. Глаза зажмурены от едкий дым, вспышки цвета, сверкающие на спине его веки. Задерживает дыхание, сопротивляясь сильному позыву к рвоте. Кто-то кричит, пронзительный и ужасный крик, снова и снова. Нет, не крик. крик. Вой сирен. Быстро приближающийся. Затем он и женщина были на открытом месте, что он заметил по изменению ветра, и у него перехватило дыхание за дыхание, которое холодным и чистым вливалось в его легкие. Когда он открыл глаза, мир был затуманен слезами, которые от него повалил едкий дым, и он отчаянно моргал, пока его зрение несколько прояснилось. Из-за потери крови или шока он был сведена к туннельному зрению. Это было похоже на взгляд на мир сквозь сдвоенные орудийные стволы, потому что окружающая темнота была такой же гладкой, как изгиб стального отверстия. Слева от него все было объято пламенем. Лексус. Портик. Станция техобслуживания. Тело Аркадяна было в огне. Тело Лютера не горело еще не наступила, но на нее падали горячие угольки, пылающие кусочки черепицы и дерево, и в любой момент его униформа могла загореться. Горящий бензин все еще описывала дугу от изрешеченных насосов и струилась к улице. Солнце асфальт по периметру пожара плавился, кипел. Клубы густого черного дыма поднимались высоко над городом, смешиваясь скрылась за нависшими черно-серыми грозовыми тучами. Кто-то выругался. Джек дернул головой вправо, подальше от ужасного, но гипнотически завораживающий ад, сфокусировавший свое суженное поле зрения видение на автоматах с безалкогольными напитками на углу вокзала. The убийца стоял там, словно не замечая произведенных им разрушений кованый, бросающий монеты в первый из двух торговых автоматов. Более двух выброшенных банок пепси лежала на асфальте за ним. В "Микро Узи" был у него в левой руке, на боку, дуло направлено на тротуар. Он ударил кулаком по одной из кнопок на отборочной доске. Слабо оттолкнув женщину, Джек прошептал: "Ложись!" Он неуклюже повернулся к убийце, покачиваясь, едва удерживаясь на ногах. его ноги. Банка с газировкой со звоном упала на поднос для доставки. Стрелок наклонился подался вперед, прищурился, затем снова выругался. Сильно дрожа, Джек попытался поднять револьвер. Казалось, что быть прикованным к земле короткой цепью, требующей от него поднять весь мир, чтобы поднять оружие достаточно высоко, чтобы целься. Осознает его, реагирует с высокомерной неторопливостью, психопат в дорогом костюме повернулся и сделал пару шагов вперед, приближая берет в руки свое собственное оружие. Джек сумел выстрелить. Он был так слаб, что отдача сбила его с ног отшатнулся и сбился с ног. Убийца выпустил очередь из шести или восьми патронов. Джек уже уходил с линии огня. Когда пули разрезали воздух над его головой, он выстрелил еще раз, а затем в третий, когда он рухнул на асфальт. Невероятно, но третий выстрел ударил убийцу в грудь и сбил с ног. он врезался спиной в торговый автомат. Он отскочил от автомата и упал на колени. Он был тяжело ранен, возможно, смертельно, его белая шелковая рубашка становится красной так же быстро, как шарф-обманка превращенный ловкими руками волшебника, но он еще не был мертв, и он у меня все еще был Микро-Узи. Сирены были очень громкими. Помощь была почти рядом, но это было вероятно, наступит слишком поздно. Раскат грома прорвал плотину в небе, и хлынули потоки ледяного дождя. внезапно упала на мегатонну. С усилием, от которого он чуть не потерял сознание, Джек сел и сжал револьвер обеими руками. Он сделал выстрел, который был далеко от цели. Отдача вызвала мышечный спазм в его руках. Вся сила ушла револьвер выпал у него из рук, и он выпустил его из рук, который звякнул на асфальте между его раздвинутых ног. Убийца сделал два-три-четыре выстрела, и Джек получил два попадания в сундук. Он был сбит с ног. Задняя часть его черепа больно ударилась о тротуар. Он снова попытался сесть. Он смог только поднять голову, и недалеко, достаточно далеко, чтобы увидеть, что убийца упал после того, как сжал после последнего обстрела, лицом вниз на асфальте. Пуля в сундук достал его, хотя и недостаточно быстро. Голова Джека склонилась влево. Несмотря на то, что его туннельное зрение сузилось далее он увидел черно-белые качели, уносящиеся с улицы в станция на высокой скорости, притормаживающая к остановке, когда водитель встал на тормоза. Зрение Джека полностью отключилось. Он был полностью слеп. Он почувствовал себя беспомощным, как младенец, и начал плакать. Он услышал, как открываются двери, кричат офицеры. Все было кончено. Лютер был мертв. Прошел почти год с тех пор, как был застрелен Томми Фернандес садимся рядом с ним. Томми, затем Лютер. Два хороших партнера, хорошие друзья, через один год. Но все было кончено. Голоса. Вой сирен. Грохот, который мог быть вызван обрушением портика над насосами станции технического обслуживания. Звуки становились все более приглушенными, как будто кто-то неуклонно собирал вещи его уши были словно набиты ватой. Его слух угасал примерно таким же образом что его видение исчезло. Другие чувства тоже. Он несколько раз сморщил пересохший рот, пытаясь безуспешно пытаюсь собрать немного слюны и попробовать что-нибудь на вкус, даже едкие пары бензина и горящей смолы. Он не чувствовал запаха тоже ничего, хотя мгновение назад воздух был пропитан зловонием. запахи. Не чувствовал под собой тротуара. Или порывистого ветра. Боли не было больше ничего. Даже не покалывает. Просто холодно. Глубокий, пронизывающий холод. Им овладела полная глухота. Отчаянно цепляясь за искру жизни в теле, которое стало бесчувственное вместилище для своего разума, он задавался вопросом, увидит ли он когда-нибудь Снова Хизер и Тоби. Когда он попытался вызвать их лица из память, он не мог вспомнить, как они выглядели, его жена и сын, двух людей, которых он любил больше жизни, но не мог вспомнить их глаз или цвет их волос, который пугал его, приводил в ужас. Он знал его трясло от горя, как будто они умерли, но он ничего не чувствовал дрожь, я знал, что он плачет, но не чувствовал слез, напряженный труднее вспомнить их драгоценные лица, Тоби и Хизер, Хизер и Тоби, но его воображение было таким же слепым, как и его глаза. Его внутренний мир мир был не бездонной пропастью тьмы, а пустой зимней белизной, как видение движущегося снега, метели, холодного, ледяного, арктического, неумолимая. ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Сверкнула молния, за которой последовал раскат грома такой силы, что задребезжали окна кухни. Гроза началась не с брызг и моросит, но с внезапным ливнем, как будто облака представляют собой пустотелые конструкции которые могут расколоться, как яичная скорлупа, и выплеснуть все свое содержимое на однажды. Хизер стояла у стойки рядом с холодильником, зачерпывая апельсиновый шербет переложили из картонной коробки в миску, и она повернулась, чтобы посмотреть на окно над раковиной. Дождь лил так сильно, что почти казался будет снег, белый потоп. Ветви фикуса бенджамина в задний двор прогнулся под тяжестью этой вертикальной реки, их самой длинной трейлеры касаются земли. Она была рада, что позже в тот же день ее не будет на автострадах, еду домой с работы. Из-за отсутствия постоянного опыта, Калифорнийцы не умели водить машину в дождь, они либо сбавляли скорость до ползли и принимали такие крайние меры предосторожности, что останавливали движение, или они действовали в своей обычной гонзо-манере и слились в одно целое. другой с безрассудством, приближающимся к энтузиазму. Позже много люди обнаружили бы, что их обычная часовая вечерняя поездка на работу растягивается на двух с половиной часовое испытание. В конце концов, была и светлая сторона в том, чтобы быть безработной. Она просто она недостаточно усердно искала это. Без сомнения, если бы она решила к этому она добавила бы длинный список других преимуществ. Например, отсутствие чтобы купить какую-нибудь новую одежду для работы. Посмотри, сколько она сэкономила, верно там. Не нужно было беспокоиться о стабильности банка, в котором у них тоже был свой сберегательный счет, потому что по курсу они были в таком случае через несколько месяцев у них не было бы сберегательного счета, по крайней мере в всего лишь зарплата Джека, поскольку последний финансовый кризис в городе привел к потребовала от него сокращения зарплаты. Налоги тоже снова выросли, оба штатная и федеральная, поэтому она экономила все деньги, которые выделяло правительство взяла бы и растратила деньги от ее имени, если бы она была на чьей-то стороне. заработная плата. Боже, когда ты действительно думал об этом, быть уволенным после десять лет в IBM были не трагедией и даже не кризисом, а виртуальным фестиваль перемен, улучшающих жизнь. "Оставь это в покое, Хизер", - предупредила она себя, закрывая коробку с взбиваем шербет и возвращаем его в морозилку. Джек, вечно ухмыляющийся оптимист, сказал, что ничего нельзя добиться путем размышлял о плохих новостях, и он, конечно, был прав. Его оптимистичный характер, добродушная личность и неунывающее сердце позволили ему пережить кошмарное детство и юность, которые могли бы сломать много людей. Совсем недавно его философия сослужила ему хорошую службу, когда он боролся переживает худший год в своей карьере в Департаменте. После почти десять лет, проведенных вместе на улицах, он и Томми Фернандес были такими же близки, как братья. Томми был мертв уже более одиннадцати месяцев, но по крайней мере одну ночь в неделю Джек просыпался от ярких снов, в которых его партнер и друг снова умирал. Он всегда соскальзывал с постели и пошел на кухню выпить пива после полуночи или просто в гостиную какое-то время сидеть одной в темноте, не подозревая, что Хизер была разбужен тихими криками, которые вырывались у него во сне. На других ночью, несколько месяцев назад, она поняла, что не может ни сделать, ни сказать все, что угодно, чтобы помочь ему, ему нужно было побыть одному. После того, как он покинул в комнате она часто протягивала руку из-под одеяла, чтобы положить ее на простыни, которые все еще были теплыми от тепла его тела и влажными от от боли его прошиб пот. Несмотря ни на что, Джек оставался ходячей рекламой для сила позитивного мышления. Хизер была полна решимости соответствовать его веселый нрав и его способность надеяться. Подойдя к раковине, она смыла остатки шербета с ложечки. Ее собственная мать, Салли, была нытиком мирового класса, который просматривал каждую статью о плохих новостях как о личной катастрофе, даже если событие, которое встревожило она произошла на самом дальнем конце земли и включала в себя только совершенно незнакомые люди. Политические волнения на Филиппинах могут привести Салли разразилась отчаянным монологом о более высоких ценах, которые, по ее мнению, она был бы вынужден платить за сахар и за все, что содержит сахар, если бы урожай филиппинского тростника был уничтожен в результате кровопролитной гражданской войны. заусеница доставляла ей столько же хлопот, сколько сломанная рука обычному человеку. у человека головная боль неизменно сигнализировала о надвигающемся инсульте, а незначительная язва во рту была верным признаком неизлечимого рака. Женщина процветала на плохих новостях и унынии. Одиннадцать лет назад, когда Хизер было двадцать, она была рада перестать быть Бекерманом и стать Макгарви - в отличие от некоторых друзей, в ту эпоху расцветающего феминизма, которые продолжали использовать свои девичьи фамилии после замужества или написанные через дефис. Она был не первым ребенком в истории, который решил стать никем совсем не похожа на своих родителей, но ей нравилось думать, что она такая необычайно старательна в избавлении от родительских черт. Доставая ложку из ящика стола, она взяла миску, полную шербета, войдя в гостиную, Хизер осознала еще один плюс того, чтобы быть безработной была из-за того, что ей не приходилось пропускать работу, чтобы ухаживать за Тоби, когда он заболел дома после школы или нанял няню, чтобы присматривать за ним. Она могла бы быть прямо там, где он нуждался в ней, и не испытывать ни малейшего чувства вины работающей мамы. Конечно, их медицинская страховка покрывала только восемьдесят процентов стоимость визита к врачу в понедельник утром, а также двадцатипроцентная доплата привлекла ее внимание, как никогда раньше. IT казалась огромной. Но так думал Бекерман, а не Макгарви размышления. Тоби сидел в пижаме в кресле в гостиной, перед телевизор, ноги вытянуты на скамеечке для ног, покрыты Одеяла. Он смотрел мультфильмы по кабельному каналу , который программировал исключительно для детей. Хизер знала до копейки, сколько стоит подписка на кабельное телевидение. Вернувшись в В октябре, когда у нее все еще была работа, ей пришлось бы гадать о сумма, которая могла быть меньше пяти долларов. По телевизору крошечная мышка гонялась за кошкой, которая, по-видимому, была загипнотизировали, заставив поверить, что мышь была шести футов ростом и с клыками и кроваво-красные глаза. "Изысканный апельсиновый шербет", - сказала она, передавая Тоби миску и ложку, "лучшее на планете, варил его сам, часами тяжелая работа, пришлось убить и освежевать две дюжины шербетов, чтобы приготовить его." "Спасибо, мам", - сказал он, улыбаясь ей, а затем улыбнулся еще шире широко раскрытыми глазами смотрит на шербет, прежде чем поднять глаза к экрану телевизора и снова возвращаюсь к мультфильму. С воскресенья по вторник он тоже оставался в постели, не поднимая шума жалко даже агитировать за телевизионное время. Он так много спал что она начала беспокоиться, но, очевидно, сон был тем, что он нужна. Прошлой ночью, впервые с воскресенья, он смог сохранить он попросил не только прозрачную жидкость в желудке, но и шербет и его от этого не стошнило. Этим утром он рискнул съесть два кусочка белый тост без масла, а теперь снова шербет. Температура спала, грипп, казалось, шел своим чередом. Хизер устроилась в другом кресле. На столике рядом с ней стояла термос в форме кофейника и тяжелая белая керамическая кружка с красными и фиолетовые цветы стояли на пластиковом подносе. Она открыла термос и снова наполнил кружку кофе высшего сорта, приправленным миндалем и шоколад, смакующий ароматный пар, старающийся не рассчитывать на стоимость за чашку этого баловства. После того, как она закинула ноги на стул, натянув на колени плед, потягивая напиток, она взяла издание "Дик" в мягкой обложке Роман Фрэнсиса. Она открыла страницу, которую пометила листком бумаги, и пытался вернуться в мир английских манер, морали и тайн. Она чувствовала себя виноватой, хотя и не пренебрегала ничем, чтобы провести время с книгой. Не нужно было делать никакой работы по дому. Когда они оба держались работа, она и Джек выполняли общие домашние обязанности. Они по-прежнему делили они. Когда ее уволили, она настояла на том, чтобы взять на себя его домашнюю работу обязанности, но он отказался. Вероятно, он думал, что позволит ей заполнить ее время, проведенное за работой по дому, привело бы ее к удручающему убеждению что она никогда не найдет другую работу. Он всегда был таким же чувствительным о чувствах других людей, поскольку он был оптимистичен в отношении своих собственных перспективы. В результате в доме было чисто, стирка была сделана, и ее единственной обязанностью было присматривать за Тоби, что совсем не было обязанностью потому что он был таким хорошим ребенком. Ее вина заключалась в иррациональном, если неизбежный результат того, что по своей природе и выбору она работающая женщина кому в условиях этой глубокой рецессии не разрешили работать. Она подала заявки в двадцать шесть компаний. Теперь все, что она оставалось только ждать. И читать Дика Фрэнсиса. Мелодраматическая музыка и комические голоса по телевизору не отвлеки ее. Действительно, ароматный кофе, комфорт кресла и холод звуки зимнего дождя, барабанящего по крыше, отвлекли ее от размышлений ее беспокоит, и пусть она проскользнет в роман. Хизер читала пятнадцать минут, когда Тоби позвал: "Мама?" "Хммм?" - сказала она, не отрываясь от книги. "Почему кошки всегда хотят убивать мышей?" Отметив большим пальцем свое место в книге, она взглянула на телевидение, где другие кошки-мышки были вовлечены в другую игру. фарсовая погоня, на этот раз первый преследует второго. "Почему они не могут дружить с мышами, - спросил мальчик, - вместо хочешь убивать их все время?" "Это просто кошачья натура", - сказала она. "Но почему?" "Так Бог создал кошек". "Разве Бог не любит мышей?" "Ну, Он должен, потому что Он тоже сделал мышей". "Тогда зачем заставлять кошек убивать их?" "Если бы у мышей не было естественных врагов, таких как кошки, совы и койоты, они бы захватили весь мир." "Зачем им захватывать мир?" "Потому что они рожают пометы, а не одиноких младенцев". "И что?" "Значит, если бы у них не было естественных врагов, контролирующих их численность, триллион миллиардов мышей съел бы всю еду в мире, и ничего не осталось ни для кошек, ни для нас." "Если Бог не хотел, чтобы мыши наводнили мир, почему Он просто не создал они хотят, чтобы у них было по одному ребенку за раз?" Взрослые всегда проигрывали в игру "Почему", потому что в конце концов череда вопросы завели в тупик без ответа. Хизер сказала: "Ты меня поймала, детка". "Я думаю, что это подло - заставлять мышей рожать много детенышей, а потом заводить кошек чтобы убить их." "Боюсь, тебе придется обсудить это с Богом". "Ты имеешь в виду, когда я сегодня вечером лягу спать и буду читать свои молитвы?" "Лучшее время", - сказала она, подливая кофе в свою кружку из запаса в термосе. Тоби сказал: "Я всегда задаю Ему вопросы, а потом всегда засыпаю прежде чем Он ответит мне. Почему Он позволяет мне заснуть, прежде чем я смогу ответ?" "Так работает Бог. Он разговаривает с тобой только во сне. Если ты послушай, и тогда ты проснешься с ответом." Она гордилась этим. Казалось, она держалась молодцом. Нахмурившись, Тоби сказал: "Но обычно я все равно не знаю ответа, когда я проснись. Почему я этого не знаю, если Он мне сказал?" Хизер сделала несколько глотков кофе, чтобы выиграть время. Затем она сказала: "Ну, видите, Бог не хочет просто дать вам ответы на все вопросы. Причина мы здесь, в этом мире, для того, чтобы самим находить ответы, учиться и добиваемся понимания собственными усилиями." Хорошо. Очень хорошо. Она чувствовала себя немного взволнованной, как будто держалась дольше, чем она имела право ожидать в теннисном матче с игрок мирового класса. Тоби сказал: "Мыши - не единственные, за кем гоняются и убивают. Для каждое животное, есть еще одно животное, которое хочет разорвать его на куски ". Он взглянул на телевизор. "Видишь, там как собаки хотят убивать кошек". Кошка, которая гналась за мышью, теперь, в свою очередь, была преследуема свирепого вида бульдог в шипастом ошейнике. Снова посмотрев на свою мать, Тоби сказал: "Почему у каждого животного есть еще одно животное, которое хочет ее убить? Будут ли кошки наводнять мир без своих естественных врагов?" Игровой поезд Why зашел в очередной тупик на трассе. О, да, она могла бы обсудить концепцию первородного греха, рассказать ему, как мир был безмятежным царством мира и изобилия до появления Евы и Адама впала в немилость и впустила смерть в мир. Но все это казалось, это тяжеловато для восьмилетнего ребенка. Кроме того, она не была конечно, она верила во все это, хотя это было объяснение зла, насилие и смерть, среди которых она сама выросла. К счастью, Тоби избавил ее от признания, что у нее нет ответ. "Если бы я был Богом, я бы создал только по одной маме, папе и ребенку каждого вида конечно. Понимаешь? Как одна мать золотистый ретривер и один отец золотистый ретривер и один щенок." Он давно хотел золотистого ретривера, но они откладывали, потому что их пятикомнатный дом казался слишком маленьким для такой крупной собаки. "Ничто никогда не умрет и не состарится", - сказал Тоби, продолжая описывать мир, который он создал бы ", чтобы щенок всегда оставался щенком, и никогда не могло быть больше ничего, что могло бы захватить мир, и тогда ничто не должно было бы убивать кого-то еще. " Это, конечно, был рай, который предположительно когда-то существовал. "Я бы не стал делать ни пчел, ни пауков, ни тараканов, ни змей", - сказал он. сказал, сморщив лицо от отвращения. "В этом никогда не было никакого смысла. Боже должно быть, я был в действительно странном настроении в тот день. " Хизер рассмеялась. Она безумно любила этого ребенка. "Ну, должно быть, так оно и было", - настаивал Тоби, обращая свое внимание на снова телевизор. Он был так похож на Джека. У него были красивые серо-голубые глаза Джека и открытое бесхитростное лицо. Нос Джека. Но у него были ее светлые волосы, и он был немного мал для своего возраста, так что, возможно, он унаследовал больше от нее унаследовал его тип телосложения, чем от отца. Джек был высоким и крепкого телосложения, Хизер было пять футов четыре дюйма, стройная. Тоби, очевидно, был сын обоих, и иногда, как сейчас, его существование казалось чудесно. Он был живым символом ее любви к Джеку и любви Джека к она, и если смерть была ценой, которую нужно было заплатить за чудо продолжение рода, тогда, возможно, сделка, заключенная в Эдеме, была не такой однобокой так иногда казалось. По телевизору кот Сильвестр пытался убить канарейку Твити, но в отличие от реальной жизни, крошечной птичке доставалось больше всего от шипения кошачий. Зазвонил телефон. Хизер положила книгу на подлокотник кресла, отбросила плед в сторону, и встала. Тоби съел весь шербет, и она взяла пустой берет миску с его колен по дороге на кухню. Телефон висел на стене рядом с холодильником. Она поставила миску на подошел к стойке и снял трубку. "Алло?" "Хизер?" "Говорит". "Это Лайл Кроуфорд". Кроуфорд был капитаном подразделения Джека, человеком, которому он ответил. Может быть, дело было в том, что Кроуфорд никогда раньше ей не звонил, может быть что-то было в тоне его голоса, или, может быть, просто инстинкты жены полицейского, но она сразу поняла, что что-то не так. ужасно неправильно. Ее сердце учащенно забилось, и на мгновение она не смогла дышать. Затем внезапно она задышала неглубоко, быстро и с каждым выдохом произносите одно и то же слово: "Нет, нет, нет, нет". Кроуфорд что-то говорил, но Хизер не могла заставить себя слушать к нему, как будто то, что случилось с Джеком, на самом деле не имело случалось до тех пор, пока она отказывалась слышать уродливые факты, изложенные в слова. Кто-то стучал в заднюю дверь. Она обернулась, посмотрела. Через окошко в двери она увидела мужчину в униформа, капающий дождь, Луи Сильверман, еще один полицейский из "Джека". дивизион, хороший друг на восемь, девять лет, может быть, дольше., Луи с резиновым лицом и непослушными рыжими волосами. Потому что он был друг, он подошел к задней двери вместо того, чтобы постучать в дверь спереди, не так официально, не так чертовски холодно и ужасно официально, просто друг у задней двери, о Боже, просто друг у задней двери с некоторыми новостями. Луи произнес ее имя. Приглушенный стеклом. Такой несчастный, как он произнес ее имя. "Подожди, подожди", - сказала она Лайлу Кроуфорду и убрала трубку вынула его из уха и прижала к груди. Она тоже закрыла глаза, чтобы не смотреть на глаза бедняги Луи. лицо прижато к окошку в двери. Его лицо такое серое, такое осунувшееся и Грей. Он тоже любил Джека. Бедный Луи. Она прикусила нижнюю губу, крепко зажмурила глаза и держала обеими руками прижимает телефон к груди, ища силы ей нужно было молиться о силе. Она услышала, как повернули ключ в замке задней двери. Луи знал, где они спрятали запасной на крыльце. Дверь открылась. Он вошел внутрь под шум дождя, набухающего за спиной он. "Хизер", - сказал он. Шум дождя. Дождь. Холодный безжалостный звук дождь. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Утро в Монтане было высоким и голубым, пронизанным горами с вершинами белая, как одеяния ангелов, украшенная зеленью лесов и гладкими контуры нижних лугов, все еще спящих под покровом зимы. Воздух была чистой и настолько ясной, что, казалось, можно было смотреть до самого Китая если бы не препятствующая местность. Эдуардо Фернандес стоял на крыльце дома на ранчо, пристально глядя через пологие, покрытые снегом поля к лесу в сотне в нескольких ярдах к востоку. Сахарные и желтые сосны тесно прижались друг к другу и были приколоты чернильные тени на земле, как будто ночь никогда полностью не покидала их игольчатая хватка даже при восходе яркого солнца в безоблачную погоду небо. Тишина была глубокой. Эдуардо жил один, и его ближайший сосед была в двух милях от нас. Ветер все еще стих, и ничто не двигалось по эта обширная панорама, за исключением двух хищных птиц - ястребов, возможно, беззвучно кружащая высоко над головой. Вскоре после часу ночи, когда ночь обычно мы были в равной степени погружены в тишину, Эдуардо был разбужен странный звук. Чем дольше он слушал, тем более странным это казалось. Как и он встав с постели, чтобы поискать источник, он был удивлен, обнаружив, что боялся. После семи десятилетий принятия того, что бросала ему жизнь, достигнув духовного покоя и приняв неизбежность что касается смерти, то он уже давно ничего не боялся. Он был поэтому он нервничал, когда прошлой ночью почувствовал, как колотится его сердце в ярости, и его внутренности сжимаются от страха только из-за странного звук. В отличие от многих семидесятилетних мужчин, Эдуардо редко испытывал трудности безмятежный сон длился целых восемь часов. Его дни были заполнены благодаря физической активности, его вечерам с утешением в виде хороших книг, жизнь, полная размеренных привычек и умеренности, придала ему сил в старости возраст, без тревожных сожалений, довольный. Одиночество было единственным проклятием о своей жизни, поскольку Маргарет умерла три года назад, и о тех в редких случаях, когда он просыпался посреди ночи, это было сон о его потерянной жене, который не давал ему уснуть. Звук был не столько громким, сколько всепроникающим. Низкий пульсирующий звук , который вздувался, как серия волн, набегающих на пляж. Под пульсирующий, почти подсознательный оттенок, дрожащий, жуткий электронные колебания. Он не только слышал их, но и чувствовал, как они вибрируют в его зубах, в его костях. Стекла в окнах гудели от нее. Когда он положил руку плашмя на стену, он поклялся, что сможет почувствуйте, как волны звука пронизывают сам дом, подобно медленное биение сердца под штукатуркой. конечно, как будто он ритмично слушал кого-то или что-то напрягается из-за заточения, изо всех сил пытается вырваться из тюрьмы или через барьер. Но кто? Или что? В конце концов, выбравшись из постели, натянув брюки и ботинки, он вышел на переднее крыльцо, где увидел свет в леса. Нет, он должен был быть честнее с самим собой. Это было не так просто огонек в лесу, ничего проще этого. Он не был суеверен. Даже будучи молодым человеком, он гордился его уравновешенность, здравый смысл и несентиментальное понимание реалии жизни. Писателями, книги которых выстроились в ряд в его кабинете, были те обладая четким, простым стилем и не имея терпения на фантазию, мужчины с холодное ясное видение, видевшее мир таким, каким он был, а не каким это могли бы быть: такие люди, как Хемингуэй, Рэймонд Карвер, Форд Мэдокс Форд. Явление в нижнем лесу было совсем не таким, как его любимое писатели - все до единого реалисты - могли бы включить в их истории. Свет исходил не от объекта в пределах лес, на фоне которого вырисовывались силуэты сосен, вернее, он был исходящее от самих сосен пятнистое янтарное сияние, которое, казалось, зарождается в коре, в ветвях, как если бы корни дерева имели откачал воду из подземного бассейна, загрязненного большим процентное содержание радия больше, чем в краске, которой когда-то были покрыты циферблаты часов была покрыта, чтобы можно было определить время в темноте. Сопровождающим этот пульс было ощущение присутствия скопления от десяти до было задействовано двадцать сосен. Подобна сияющему святилищу в черной, как ночь, твердыне древесина. Несомненно, таинственный источник света был также источником о звуке. Когда первый начал исчезать, исчез и второй. Все тише и тусклее, все тише и тусклее. Мартовская ночь стала в то же мгновение снова стало тихо и темно, отмеченное только звуком его собственное дыхание и нет ничего более странного, чем серебро. полумесяц в четверть луны и жемчужное фосфоресцирование заснеженные поля. Мероприятие длилось около семи минут. Казалось, что прошло гораздо больше времени. Вернувшись в дом, он встал у окна, ожидая увидеть, что произойдет. что будет дальше. В конце концов, когда это, казалось бы, стало итогом осознав это, он вернулся в постель. Он не смог снова заснуть. Он лежал без сна ... интересно. Каждое утро он садился завтракать в половине седьмого, с большим коротковолновое радио, настроенное на станцию в Чикаго, которая обеспечивала международные новости двадцать четыре часа в сутки. Необычный опыт в течение предыдущей ночи не было достаточного перерыва в работе ритмы его жизни заставили его изменить свой график. Этим утром он съела все содержимое большой банки с дольками грейпфрута, затем два яйца с легкой домашней картошкой фри и четверть фунта бекона., и четыре ломтика тоста с маслом. Аппетит у него не пропал с возрастом и пожизненной приверженностью к продуктам, которые были самыми тяжелыми на сердце оставило ему только телосложение человека, более чем на двадцать лет моложе его. Закончив есть, он всегда любил задержаться за несколькими чашками черного кофе, слушая бесконечные проблемы мира. Новости неизменно подтверждала мудрость жизни в отдаленном месте, где нет соседи в поле зрения. Этим утром, хотя он задержался со своим кофе дольше обычного, и хотя радио было включено, он не смог вспомнить ни несколько слов о новостях, когда он отодвинул свой стул и встал с завтрак. Все это время он изучал лес через у окна рядом со столом, пытаясь решить, стоит ли ему спуститься в подножие луга и поиск свидетельств загадочного посещение. Сейчас я стою на крыльце в сапогах до колен, джинсах, свитере., в куртке на подкладке из овчины, в шапке-ушанке с меховой подкладкой. у него под подбородком, он все еще не решил, что собирается делать. Невероятно, но страх все еще был с ним. Какими бы странными они ни были, приливы пульсирующего звука и свечение деревьев не изменили причинила ему вред. Какую бы угрозу он ни воспринимал, она была полностью субъективной, без сомнения, более скорее воображаемая, чем реальная. Наконец он достаточно разозлился на себя, чтобы разорвать цепи от ужаса. Он спустился по ступенькам крыльца и прошел через переднюю двор. Переход со двора на луг был скрыт под покровом снега . в некоторых местах глубина достигает восьми дюймов, в других - по колено, в зависимости о том, где ветер унес ее прочь или свалил в кучу. Спустя тридцать лет на ранчо он был так хорошо знаком с контурами земли и пути ветра в том, что он бездумно выбрал маршрут, который предлагал наименьшее сопротивление. От него исходили белые клубы пара. Горький воздух принес с собой приятный румянец залил его щеки. Он успокоился, сосредоточившись наслаждаешься привычными эффектами зимнего дня. Он немного постоял в конце луга, разглядывая сами деревья прошлой ночью она светилась дымчатым янтарем на черном фоне из глубин леса, как будто они были пропитаны божественным присутствием, как Бог в кустарнике, который сгорел, но не был уничтожен. Этим утром они выглядели не более особенными, чем миллион других сортов сахара и пондерозы сосны, первые несколько зеленее вторых. Экземпляры на опушке леса были моложе тех, что поднимались над землей. позади них, всего около тридцати-тридцати пяти футов ростом, такие же молодые, как двадцать лет. Они выросли из семян, упавших на землю, когда он уже был они прожили на ранчо десять лет, и ему казалось, что он знает их более близко больше, чем он знал большинство людей в своей жизни. Лес всегда казался ему собором. Стволы деревьев огромные вечнозеленые растения напоминали гранитные колонны нефа, парящий высоко в поддержку сводчатым потолком из зеленых ветвей. В тишина, наполненная ароматом сосен, идеально подходила для медитации. Прогулка по извилистой по оленьим тропам у него часто возникало ощущение, что он находится в священном месте, что он был не просто человеком из плоти и костей, но наследником вечности. Он всегда чувствовал себя в безопасности в лесу. До сих пор. Выходя с луга, попадаешь в мозаику из случайных узоров тени и солнечный свет под переплетенными сосновыми ветвями, Эдуардо не обнаружил ничего необычного. Ни стволов, ни сучьев обнаружены признаки теплового повреждения, никаких обугливаний, даже ни одного опаленного завитка волос. кора или почерневший пучок иголок. Тонкий слой снега под деревьями нигде не растаял, и единственными следами на нем были следы оленя, енота и более мелких животных. Он отломил кусочек коры от сахарной сосны и раскрошил его между большой и указательный пальцы его правой руки в перчатке. Ничего необычного об этом. Он углубился в лес, миновал то место, где росли деревья. стоял в сияющем великолепии в ночи. Некоторые из старых сосен были более двухсот футов в высоту. Тени становились все многочисленнее и чернее чем почки ясеня в начале марта, в то время как солнце находило меньше мест вторгаться. Его сердце не могло успокоиться. Он стучал сильно и быстро. Он не мог найти в лесу ничего, кроме того, что всегда было там, и все же его сердце не могло успокоиться. Во рту у него пересохло. По всему изгибу позвоночника пробежал холодок это не имело никакого отношения к зимнему воздуху. Недовольный собой, Эдуардо повернулся обратно к лугу, следуя за следы, которые он оставил на пятнах снега и толстом ковре мертвые сосновые иголки. Хруст его шагов потревожил дремлющую сова со своего тайного насеста в какой-нибудь высокой беседке. Он почувствовал что-то неправильное в лесу. Он не мог объяснить это более точно чем это. Что обострило его раздражение. Неправильность. Какого черта означало ли это? Неправильность. Ухающая сова. Колючие черные сосновые шишки на белом снегу. Бледные лучи солнечного света пробиваются сквозь просветы в серо-зеленом ветви. Все это обыденно. Мирно. И все же неправильно. Когда он вернулся к границе леса с заснеженными полями видимая между стволами деревьев впереди, он внезапно убедился что он не собирается выходить на открытую местность, что что-то спешит на него сзади смотрит какое-то существо, столь же неопределимое, как неправильность, которая он почувствовал, что происходит вокруг него. Он начал двигаться быстрее. Страх нарастал шаг за шагом шаг. Уханье совы, казалось, превратилось в крик, такой же чужой, как и вопль немезиды из ночного кошмара. Он споткнулся о выступающий корень, его сердце бешено заколотилось, и он с криком ужаса обернулся, чтобы сразись с любым демоном, который преследовал его. Он был, конечно, один. Тени и солнечный свет. Уханье совы. Тихий и одинокий звук. Как всегда. Проклиная себя, он снова направился к лугу. Добрался до него. Тот деревья были позади него. Он был в безопасности. Тогда, дорогой, сладкий Иисус, страх снова, хуже, чем когда-либо, абсолютный абсолютная уверенность, что она приближается - что? - что она наверняка набирает силу на него, что это потянет его вниз, что она была склонна совершить поступок, бесконечно худший, чем убийство, поскольку он преследовал нечеловеческую цель и неизвестное применение для него было настолько странным, что находилось за пределами его понимания и зачатие. На этот раз он был во власти такого черного и глубокого ужаса, что безумный, что он не мог собраться с духом, чтобы повернуться и противостоять пустой день позади - если, конечно, на этот раз он действительно оказался пустым. Он мчалась к дому, который казался гораздо дальше, чем в сотне метров ярды, цитадель за пределами его досягаемости. Он пробирался ногами по мелкому снегу, натыкался на более глубокие сугробы, бежал, взбивался, шатался и размахивал руками вверх по склону, издавая бессловесные звуки слепой паники: "Ух, ух, уххххх, ух, э-э" - весь интеллект был подавлен инстинктом, пока он не оказался на ступеньки крыльца, по которым он вскарабкался, на вершине которых обернулся, на напоследок, чтобы крикнуть - "Нет!" - в ясный, хрустящий, голубой день Монтаны. Нетронутый снежный покров на широком поле был испорчен только его собственная тропа в лес и обратно. Он вошел внутрь. Он запер дверь на засов. В большой кухне он долго стоял перед кирпичной кладкой. камин, все еще одетый для выхода на улицу, нежится в тепле, которое разливается по очагу, но не может согреться. Старый. Он был стариком. Семидесятилетним. Стариком, который тоже жил один лонг, который очень скучал по своей жене. Если к нему подкрался маразм, кто кто-нибудь заметил? Старый, одинокий мужчина с хижинной лихорадкой, воображающий вещи. "Чушь собачья", - сказал он через некоторое время. Да, он был одинок, но не впал в маразм. Сняв шляпу, пальто, перчатки и ботинки, он достал охотничьи ружья и дробовики из запертого шкафа в кабинете. Он загрузил их все. Мэй Хонг, которая жила через дорогу, подошла, чтобы позаботиться о Тоби. Ее муж тоже был полицейским, хотя и не в том подразделении, что Джек. Поскольку у хонгов еще не было своих детей, Мэй была свободна оставайтесь так поздно, как это необходимо, на случай, если Хизер понадобится надолго задержаться. бдение в больнице. Пока Луи Сильверман и Мэй оставались на кухне, Хизер опустила звук по телевизору и рассказала Тоби о случившемся. Она села на скамеечке для ног, и, отбросив одеяла в сторону, он взгромоздился на на краешек стула. Она держала его маленькие ручки в своих. Она не поделилась с ним самыми мрачными подробностями, отчасти потому, что не знала их всех сама, но еще и потому, что восьмилетняя девочка могла выдержать не так уж много. С другой стороны, она не могла замалчивать ситуация тоже была непростой, потому что они были семьей полицейских. Они жили с подавленным ожиданием именно такой катастрофы, как ударила в то утро, и даже у ребенка была потребность и право знает, когда его отец был серьезно ранен. "Можно мне поехать с тобой в больницу?" Спросил Тоби, прижимая к себе еще крепче в ее руках больше, чем он, вероятно, предполагал. "Сейчас тебе лучше остаться здесь, милая". "Я больше не болею". "Да, это так". "Я чувствую себя хорошо". "Ты же не хочешь передать свои микробы своему отцу". "С ним ведь все будет в порядке, правда?" Она могла дать ему только один ответ, даже если не была в этом уверена оказалось бы правильным. "Да, детка, с ним все будет в порядке". Его взгляд был прямым. Он хотел знать правду. Прямо в этот момент он на вид ему было намного больше восьми. Возможно, дети полицейских росли быстрее быстрее, чем другие, чем следовало бы. "Ты уверена?" спросил он. "Да. Я уверен". "Где его застрелили?" "В ноге". Это не ложь. Это было одно из мест, куда его ранили. В ногу и два удары в туловище, сказал Кроуфорд. Два удара в туловище. Господи. Что это значило? Вырезать легкое? Выстрелом в живот? Сердце? По крайней мере он не получил ранений в голову. Томми Фернандес был ранен в голова, шансов нет. Она почувствовала, как в ней поднимается мучительное рыдание, и напряглась, чтобы подавить его даун, не осмеливался озвучить это, по крайней мере, в присутствии Тоби. "Это не так уж плохо, в ноге", - сказал Тоби, но его нижняя губа была дрожит. "А как насчет плохого парня?" "Он мертв". "Папа поймал его?" "Да, он его достал". "Хорошо", - торжественно сказал Тоби. "Папа сделал то, что было правильно, и теперь мы тоже должны делать то, что правильно, мы нужно быть сильной. Хорошо?" "Да". Он был таким маленьким. Было нечестно взваливать такой вес на мальчика, чтобы маленькая. Она сказала: "Папе нужно знать, что с нами все в порядке, что мы сильные, поэтому он ей не нужно беспокоиться о нас, и она может сосредоточиться на выздоровлении. " "Конечно". "Это мой мальчик". Она сжала его руки. "Я действительно горжусь тобой, до ты знаешь это?" Внезапно смутившись, он уставился в пол. "Ну... I'm ... Я горжусь Папа." "Так и должно быть, Тоби. Твой папа герой". Он кивнул, но не мог говорить. Его лицо исказилось от напряжения чтобы избежать слез. "Будь добр к Мэй". "Да". "Я вернусь, как только смогу". "Когда?" "Как только смогу". Он вскочил со стула и бросился в ее объятия так быстро и с такой силой, что чуть не сбил ее со стула. Она яростно обняла его. Он был дрожит, как от лихорадочного озноба, хотя на этой стадии его болезни прошло почти два дня назад. Хизер зажмурилась, закусив опускается на ее язык почти достаточно сильно, чтобы потекла кровь, будучи сильной, быть сильным, даже если, черт возьми, никто никогда не должен быть таким сильная. "Мне пора", - тихо сказала она. Тоби отстранился от нее. Она улыбнулась ему, пригладила его взъерошенные волосы. Он устроился в кресле и снова закинул ноги на табурет. Она подоткнула вокруг него одеяла, затем включила звук погромче. снова телевидение. Элмер Фадд пытается покончить с Багзом Банни. Квази Уэббит. Бум-бум, бах-бах, вапитта-вапитта-хап, глухой удар, клацанье, ху-ха-ха, вокруг и вокруг в вечной погоне. На кухне Хизер обняла Мэй Хонг и прошептала: "Не позволяй ему смотрите любые обычные каналы, где он может увидеть краткие новости." Мэй кивнула. "Если ему надоедят мультики, мы поиграем в игры". "Эти ублюдки в телевизионных новостях, они всегда должны показывать вам кровь, получи оценки. Я не хочу, чтобы он видел кровь своего отца на земля." Буря смыла все краски с дня. Небо было словно обугленное как выжженные руины, и с расстояния даже в полквартала видна ладонь деревья казались черными. Гонимый ветром дождь, серый, как железные гвозди, вбитые каждая поверхность и сточные канавы были переполнены грязной водой. Луи Сильверман был в форме, за рулем патрульной машины, поэтому он воспользовался аварийные маяки и сирена для расчистки улиц перед ними, держимся подальше от автострад. Сидит на ружейном сиденье рядом с Луи, сцепив руки между собой. поджав бедра, ссутулив плечи, дрожа, Хизер сказала: "Ладно, здесь только мы теперь Тоби не сможет подслушать, так что скажи мне прямо." "Это плохо. Левая нога, нижняя правая часть живота, верхняя правая сторона грудь. Преступник был вооружен девятимиллиметровым "Микро Узи" боеприпасы, значит, это были не легкие патроны. Джек был без сознания, когда мы прибыв на место происшествия, парамедики не смогли привести его в чувство. " "И Лютер мертв". "Да". "Лютер всегда казался..." "Как скала". "Да. Всегда буду рядом. Как гора". Они проехали в молчании целый квартал. Затем она спросила: "Сколько еще?" "Три. Один из владельцев станции, механик, заправщик. Но потому что о Джеке, другой владелице, миссис Аркадиан, она жива. " Они были еще примерно в миле от больницы, когда " Понтиак " обогнал они отказались остановиться, чтобы пропустить черно-белых. Это было большие шины, поднятая передняя часть и воздухозаборники спереди и сзади. Луи дождался перерыва во встречном движении, затем пересек сплошную желтая линия, чтобы обойти машину. Проезжая мимо "Понтиака", Хизер увидела в нем четверо сердито выглядящих молодых людей с волосами, зачесанными назад и завязанными сзади, воздействуя на современную версию гангстерского образа, жестко сталкивается с враждебность и неповиновение. "У Джека все получится, Хизер". Мокрые черные улицы мерцали змеевидными узорами морозного холода свет, отражения фар встречного транспорта. "Он крутой", - сказал Луи. "Мы все такие", - сказала она. Джек все еще находился на операции в Вестсайдской больнице общего профиля , когда Хизер прибыл в четверть одиннадцатого. Женщина за стойкой информации назвал имя хирурга - доктор Эмиль Прокнов - и предложил подождать в комнате отдыха для посетителей за пределами отделения интенсивной терапии, а не в главный вестибюль. Теории психологического воздействия цвета работали в гостиная. Стены были лимонно-желтыми, а мягкие виниловые сиденья и спинки серых стальных трубчатых стульев были ярко-оранжевыми, как будто любая интенсивность беспокойства, страха или горя может быть значительно ослаблена благодаря достаточно жизнерадостному декору. Хизер была не одна в этом цирковом зале. Кроме Луи, трое присутствовали копы - двое в форме, один в уличной одежде - все они она знала. Они обняли ее, сказали, что Джек справится, предложили принеси ей кофе и вообще постарался поднять ей настроение. Они были первый из потока друзей и сослуживцев-офицеров из Департамент, который принял бы участие в бдении, потому что Джек был здоров понравилась, но еще и потому, что во все более жестоком обществе, где уважение к закону не было чем-то крутым в некоторых кругах, копы находили это более необходимо, как никогда, позаботиться о себе самостоятельно. Несмотря на доброжелательную компанию, ожидание было долгим. мучительно. Хизер казалась не менее одинокой, чем если бы она была одна. Залитая обилием резкого флуоресцентного света, желтыми стенами и блестящие оранжевые стулья, казалось, становились ярче с каждой минутой. Вместо того, чтобы смягчить ее беспокойство, обстановка заставляла ее нервничать, и периодически ей приходилось закрывать глаза. К 11:15 она пробыла в больнице уже час, а Джек был в операционной полтора часа. Те, кто в группе поддержки, которые сейчас их было шестеро - они были единодушны в своем суждении, что столько времени под нож был хорошим знаком. Если Джек был смертельно ранен, они сказал, что пробыл бы в операционной совсем недолго, и плохие новости пришли бы быстро. Хизер не была в этом так уверена. Она не позволила бы своим надеждам рухнуть. восходит, потому что это просто оставило бы ее падать еще дальше, если бы новости были все-таки плохо. Потоки проливного дождя барабанили по окнам и струились на стекле. Сквозь искажающую линзу воды виден город снаружи. казалась совершенно лишенной прямых линий и острых краев, а сюрреалистический мегаполис расплавленных форм. Прибыли незнакомцы, у некоторых покраснели глаза от слез, все тихо напряжены, ждем новостей о других пациентах, их друзьях и родственниках. Некоторые из них были влажными из-за шторма, и они принесли с собой запахи мокрой шерсти и хлопка. Она ходила взад-вперед. Она смотрела в окно. Она пила горький кофе из торговый автомат. Она сидела с номером "Ньюсуик" месячной давности, пытаясь прочтите историю о самой горячей новой актрисе Голливуда, но каждый раз она дошла до конца абзаца, но не смогла вспомнить ни слова из него. К 12:15, когда Джек пробыл под ножом два с половиной часа, все в группе поддержки продолжали делать вид, что никаких хороших новостей не было новости и то, что прогноз Джека улучшался с каждой минутой. Врачи потратила на него. Некоторым, включая Луи, было сложнее встретиться Однако глаза Хизер, и они говорили тихо, как будто в похоронное бюро вместо больницы. Серость шторма внешний свет проникал в их лица и голоса. Уставившись в "Ньюсуик", не видя его, она начала задаваться вопросом, что же она там увидела. что делать, если Джек не справился. Такие мысли казались предательскими, и в сначала она подавляла их, как будто сам акт представления жизни без Джек внесет свой вклад в его смерть. Он не мог умереть. Он был нужен ей, и он был нужен Тоби. Мысль о том, чтобы сообщить Тоби весть о смерти Джека, заставила ее ее подташнивало. Тонкий холодный пот выступил у нее на затылке. Она ей показалось, что ее вот-вот вырвет, когда она избавлялась от скверного кофе. Наконец в гостиную вошел мужчина в хирургическом зеленом костюме. "Миссис Макгарви?" Когда все повернулись в ее сторону, Хизер положила журнал на край стола подошла к своему креслу и встала на ноги. "Я доктор Прокноу", - сказал он, подходя к ней. Хирург, который лечил работал над Джеком. Ему было за сорок, стройный, с вьющимися черными волосы и темные, но ясные глаза, которые были ... или которые она вообразила оборотень - сострадательный и мудрый. "Ваш муж восстанавливается после операции комната. Мы скоро переведем его в ОПЕРАЦИОННУЮ." Джек был жив. "С ним все будет в порядке?" "У него хорошие шансы", - сказал Прокнов. Группа поддержки отреагировала с энтузиазмом, но Хизер была более осторожна, не склонна к оптимизму. Тем не менее, облегчение заставило ее ноги ослабли. Она подумала, что может рухнуть на пол. Словно прочитав ее мысли, Прокноу подвел ее к стулу. Он потянул другой стул придвинул под прямым углом к ее креслу и сел лицом к ней. "Две раны были особенно серьезными", - сказал он. "Одна в ногу и еще одно ранение в живот, в нижней правой части. Он потерял много крови и к тому времени, как к нему добрались парамедики, он был в глубоком шоке. " "Но с ним все будет в порядке?" снова спросила она, чувствуя, что Прокнов новости, которые он сообщал с неохотой. "Как я уже сказал, у него хорошие шансы. Я действительно это имею в виду. Но он еще не выбрался из леса." Глубокая озабоченность Эмиля Прокнова была видна на его добром лице и в глазах, и Хизер не могла смириться с тем, что стала объектом такой глубокой симпатии потому что это означало, что пережить операцию, возможно, было наименьшим из проблемы, стоящие перед Джеком. Она опустила глаза, не в силах встретиться с взгляд хирурга. "Мне пришлось удалить ему правую почку, - сказал Прокнов, - но в остальном там внутренние повреждения были на удивление незначительными. Несколько незначительных кровеносных сосудов проблемы, порез толстой кишки. Но мы это почистили, сделали ремонт, поставили во временном дренаже брюшной полости, и мы будем держать его на антибиотиках, чтобы предотвратите заражение. Никаких проблем нет. " "Человек может жить ... может жить на одной почке, верно?" "Да, конечно. Он не заметит никакой разницы в качестве своей жизни отсюда." Что изменит качество его жизни, какие еще рана, какой ущерб? она хотела спросить, но у нее не было возможности мужество. У хирурга были длинные, гибкие пальцы. Его руки выглядели худыми, но сильный, как у концертирующего пианиста. Она сказала себе, что Джек не могла бы получить ни лучшей заботы, ни более нежного милосердия, чем эти умелые руки все предусмотрели. "Сейчас нас беспокоят две вещи", - продолжил Прокнов. . "Тяжелый шок в сочетании с большой потерей крови иногда может привести к ... последствия для мозга." О, Боже, пожалуйста. Только не это. Он сказал: "Это зависит от того, как долго сокращалось предложение приток крови к мозгу и насколько сильным было снижение, насколько дезоксигенирован ткани превратились." Она закрыла глаза. "Его ЭКГ выглядит хорошо, и если бы я основывал прогноз на этом, я бы говорят, что повреждений мозга не было. У нас есть все основания быть оптимистично. Но мы не узнаем, пока он не придет в сознание." "Когда?" "Невозможно сказать наверняка. Нам придется подождать и посмотреть". Может быть, никогда. Она открыла глаза, сдерживая слезы, но не с полной успех. Она взяла свою сумочку с крайнего столика и открыла ее. Когда она высморкалась и промокнула глаза, хирург сказал: "Есть и еще кое-что. Когда вы навестите его в I.C.U, вы увидите, что он был обездвижен с помощью удерживающей куртки и постельных ремней." Наконец-то Хизер снова встретилась с ним взглядом. Он сказал: "Пуля или осколок попали в спинной мозг. Есть ушиб позвоночника, но мы не видим перелома." "Синяки. Это серьезно?" "Это зависит от того, были ли задеты какие-либо нервные структуры". "Паралич?" "Пока он не придет в сознание и мы не сможем провести несколько простых тестов, мы не можем знаю. Если есть паралич, Мы еще раз взглянуть на разрушения. В важно то, что пуповина не была перерезана, ничего такого страшного, как это. Если у него паралич и мы обнаружим перелом, мы отправим его в гипс для тела, примените вытяжение к ногам, чтобы снять давление с крестец. Мы можем вылечить перелом. Это не катастрофично. Есть отличный шанс, что мы сможем снова поставить его на ноги." "Но никаких гарантий", - тихо сказала она. Он поколебался. Потом сказал: "Их никогда не бывает". ГЛАВА ШЕСТАЯ. В кабинке, одной из восьми, были большие окна, которые выходили на персонал в отделении интенсивной терапии шторы были отодвинуты, чтобы медсестры могли непосредственно наблюдайте за пациентом, даже находясь на его рабочем месте в центр камеры в форме колеса. Домкрат был прикреплен к сердечному монитор, который непрерывно передавал данные на терминал в центральном рабочий стол, капельница для внутривенного вливания, которая обеспечивала его глюкозой и антибиотики и раздвоенная кислородная трубка, которая аккуратно прикреплена к перегородка между его ноздрями. Хизер была готова быть шокированной состоянием Джека, но он выглядел даже хуже, чем она ожидала. Он был без сознания, поэтому его лицо было слабовато, конечно, но отсутствие анимации было не единственной причиной его устрашающая внешность. Его кожа была белой, как кость, с темно-синими круги вокруг его запавших глаз. Его губы были такими серыми, что она подумала из пепла, и библейская цитата пронеслась в ее голове с тревожной резонанс, как будто это действительно было произнесено вслух - прах к праху, пыль к пыли. Он казался на десять или пятнадцать фунтов легче, чем когда был в то утро он ушел из дома, как будто началась его борьба за выживание больше недели, а не всего несколько часов. Комок в горле мешал ей сглотнуть, когда она встала на краю кровати, и она не могла говорить. Хотя он был без сознания, она не хотела разговаривать с ним, пока не будет уверена, что могла контролировать свою речь. Она где-то читала, что даже пациенты в коме могут слышать люди вокруг них, на каком-то глубинном уровне, могли бы понять, что было сказала и воспользовалась поддержкой. Она не хотела, чтобы Джек услышал дрожь страха или сомнения в ее голосе - или что-то еще, что может расстроить или усугубит тот страх и депрессию, которые уже охватили его. В палате было тревожно тихо. Звук кардиомонитора был выключена, осталось только визуальное отображение. Воздух, богатый кислородом выходящее через носовые вставки шипение было таким слабым, что она могла его услышать только когда она близко наклонилась к нему, и звук его негромкого дыхание было мягким, как у спящего ребенка. Дождь барабанил по мир снаружи тикал и постукивал в единственное окно, но это быстро превратилась в серый шум, просто в еще одну форму тишины. Она хотела держать его за руку больше, чем когда-либо чего-либо хотела. Но его руки были спрятаны в длинных рукавах облегающей куртки. Капельница, которая, вероятно, была введена в вену на задней части его тела. рука, исчезнувшая под манжетой. Она нерешительно коснулась его щеки. Он выглядел замерзшим, но чувствовал жар. В конце концов она сказала: "Я здесь, детка". Он не подал виду, что услышал ее. Его глаза не двигались под прикрытием веки. Его серые губы оставались слегка приоткрытыми. "Доктор Прокноу говорит, что все выглядит хорошо", - сказала она ему. "Ты все будет хорошо. Вместе мы справимся с этим, нет пот. Черт возьми, два года назад, когда мои родители приехали погостить к нам на неделя? Итак, это была катастрофа и тяжелое испытание, нытье моей матери без перерыва в течение семи дней мой отец был пьян и угрюм. Это просто пчела жалит по сравнению с этим, тебе не кажется?" Ответа нет. "Я здесь", - сказала она. "Я останусь здесь. Я никуда не уйду. Ты и я, хорошо?" На экране кардиомонитора движущаяся линия ярко-зеленого цвета свет высвечивал неровные и критические очертания предсердий и желудочковая активность, которая протекала без единого прерывистого всплеска, слабая, но стойкая. Если Джек и слышал, что она сказала, его сердце не дрогнуло. ответь на ее слова. В углу стоял стул с прямой спинкой. Она подвинула его к кровать. Она наблюдала за ним через щели в перилах. Посетители в I.C.U были ограничены десятью минутами каждые два часа, так что чтобы не изматывать пациентов и не мешать медсестрам. Однако старшая медсестра отделения Мария Аликанте была дочерью о полицейском. Она сделала Хизер исключение из правил. "Ты оставайся с ним столько, сколько захочешь", - сказала Мария. "Слава Богу, ничего как будто такое когда-либо случалось с моим отцом. Мы всегда ожидали, что так и будет, но это никогда этого не делал. Конечно, он ушел на пенсию несколько лет назад, как и все остальные снаружи стало еще безумнее. " Примерно каждый час Хизер выходила из операционной, чтобы провести несколько минут с члены группы поддержки в гостиной. Лица сохраняли менялась, но их никогда не было меньше трех, целых шести или семеро, мужчина и женщина-офицеры в форме, детективы в штатском. Жены других полицейских тоже заходили. Каждая из них обняла ее. В один момент в тот или иной момент каждый из них был на грани слез. Они были искренне сочувствовала, разделяла тоску. Но Хизер знала, что каждый последняя из них была рада, что Джек, а не ее муж, убил ее. принял звонок на станции техобслуживания Аркадяна. Хизер не винила их за это. Она бы продала свою душу, чтобы иметь Джеки меняются местами с любым из своих мужей - и посетили бы они в столь же искреннем духе скорби и сочувствия. Департамент был сплоченным сообществом, особенно в этот век социальный распад, но каждое сообщество состояло из более мелких единиц, из семьи с общим опытом, взаимными потребностями, схожими ценностями и надеется. Независимо от того, насколько плотно сплетена ткань сообщества, каждая семья сначала защищала и лелеяла свою собственную. Без интенсивного и все-исключая любовь жены к мужу, мужа к жене, родителей для детей, а дети для родителей, не было бы сострадания для людей из большого сообщества за пределами дома. В операционной вместе с Джеком она заново пережила их совместную жизнь в воспоминания, начиная с их первого свидания и заканчивая ночью, когда родился Тоби, до сегодня утром мы завтракали. Больше двенадцати лет. Но это казалось таким коротким промежутком. Иногда она прислонила голову к перилам кровати и заговорила с ним, вспоминая особенный момент, напоминающий ему о том, сколько смеха они разделили, как много радости. Незадолго до пяти часов ее оторвал от воспоминаний звук внезапное осознание того, что что-то изменилось. Встревоженная, она встала и наклонилась над кроватью, чтобы посмотреть, все ли еще на месте Джек. дышит. Потом она поняла, что с ним, должно быть, все в порядке, потому что сердечная монитор не показал никаких изменений в ритме его сердца. Что изменилось, так это шум дождя. Он стих. Буря закончилась. Она смотрела в непрозрачное окно. Город за ним, который она не могла видите, она будет мерцать после дневного ливня. Ее всегда очаровывал Лос-Анджелес после дождя - сверкающий капли воды стекают с кончиков пальмовых листьев, словно с деревьев. сияла драгоценными камнями, улицы были чисто вымыты, воздух настолько прозрачен, что далекие горы вновь появились из обычной дымки смога, все свежее. Если бы окно было чистым и город был рядом, чтобы она могла видишь ли, она задавалась вопросом, покажется ли это очаровательным на этот раз. Она не думаю, что да. Этот город никогда больше не засиял бы для нее, даже если бы пошел дождь. мыла его сорок дней и сорок ночей. В этот момент она поняла, что их будущее - Джека, Тоби и ее собственное - зависит в каком-то далеком месте. Это больше не было домом. Когда Джек пришел в себя, они продадут дом и уедут... куда-нибудь, куда угодно, в Нью-Йорк. жизнь, новое начало. В этом решении была печаль, но это также дала ей надежду. Когда она отвернулась от окна, то обнаружила, что глаза Джека были открыты и что он наблюдал за ней. Ее сердце замерло. Она вспомнила мрачные слова Прокнова. Огромная потеря крови. Глубокий шок. Последствия для мозга. Повреждение мозга. Она боялась заговорить, опасаясь, что его ответ будет невнятным, замученная и бессмысленная. Он облизал свои серые, потрескавшиеся губы. Его дыхание было хриплым. Прислоняюсь к краю кровати, склоняюсь над ним, призывая всех собравшись с духом, она спросила: "Милый?" Замешательство и страх отразились на его лице, когда он повернул голову немного влево, затем немного вправо, осматривая комнату. "Джек? Ты со мной, малыш?" Он сосредоточился на кардиомониторе, казалось, прикованный к движущемуся зеленая линия, которая поднималась выше и гораздо чаще, чем в любое другое время. прошло много времени с тех пор, как Хизер впервые вошла в кабинку. Ее собственное сердце билось так сильно, что это потрясло ее. Его неспособность ответ был ужасающим. "Джек, с тобой все в порядке, ты меня слышишь?" Он медленно повернул голову, чтобы снова посмотреть ей в лицо. Он облизал губы, поморщился. Его голос был слабым, шепотом. "Прости за это". Пораженная, она спросила: "Что, прости?" "Предупреждал тебя. Ночью, когда я сделал предложение. Я всегда был ... немного полный провал." Смех, вырвавшийся у нее, был опасно близок к рыданию. Она наклонилась так сильно прижалась к перилам кровати, что они больно вдавились в нее живот, но она умудрилась поцеловать его в щеку, его бледную и лихорадочную щека, а затем уголок его серых губ. "Да, но ты мой лажа, - сказала она. "Хочу пить", - сказал он. "Конечно, хорошо, я позову медсестру, посмотрю, что тебе можно есть". Мария Аликанте поспешила войти, предупрежденная о перемене в поведении Джека. состояние по телеметрическим данным на кардиомониторе в центральном письменный стол. "Он проснулся, настороже, говорит, что хочет пить", - сообщила Хизер, подбегая ее слова звучали в тихом ликовании. "Мужчина имеет право испытывать небольшую жажду после тяжелого дня, не так ли он? - спросила Мария Джека, обходя кровать к тумбочке, на которой на столе стоял изолированный графин с ледяной водой. "Пиво", - сказал Джек. Похлопав по капельнице, Мария спросила: "Как ты думаешь, что мы капали течет по твоим венам весь день?" "Не Хайнекен". "О, тебе нравится Heineken, да? Ну, мы должны контролировать медицинские расходы, ты знаешь. Не могу пользоваться этим импортным пойлом ". Она налила треть стакана воды из графина. "У нас вы получаете Budweiser внутривенно, принимайте его или оставь это." "Возьми это". Открываю ящик прикроватной тумбочки и достаю гибкую пластиковую соломинку, Мария сказала Хизер: "Доктор Прокноу вернулся в больницу, делает свой вечерний обход, и доктор Делани тоже только что пришла. Как только я увидела изменения в E.E.G Джека, я отправил их на пейджер." Уолтер Делани был их семейным врачом. Хотя Прокноу был милым и очевидно, компетентная, Хизер чувствовала себя лучше, просто зная, что есть около быть знакомым лицом в медицинской бригаде, занимающейся Джеком. "Джек, - сказала Мария, - я не могу убрать кровать, потому что тебе нужно держать лежа плашмя. И я не хочу, чтобы ты пытался поднять голову. сам, хорошо? Позволь мне приподнять твою голову. Мария обхватила его одной рукой за шею и приподняла его голову на несколько дюймов. тонкая подушка. Другой рукой она держала стакан. Хизер перегнулся через перила и поднес соломинку к губам Джека. - Маленькими глотками, - предупредила его Мария. - Ты же не хочешь подавиться. После шести или семи глотков, с паузами для вдоха между каждым, он выпил достаточно. Хизер была в неописуемом восторге от скромного поведения своего мужа достижение. Однако его способность проглатывать жидкий раствор без удушье, вероятно, означало, что у него не было паралича мышц горла, даже не минимальная. Она поняла, как глубоко изменилась их жизнь, когда такой обыденный пить воду, не поперхнувшись, было триумфом, но этот мрачный осознание этого не уменьшило ее восторга. Пока Джек был жив, была дорога назад, к той жизни, которая у них была известно. Долгая дорога. Шаг за шагом. Маленькие, очень маленькие шаги. Но там была дорога, и все остальное сейчас не имело значения. Пока Эмиль Прокнов и Уолтер Делани осматривали Джека, Хизер использовала телефон на посту медсестры, чтобы позвонить домой. Она разговаривала с Мэй Хонг сначала, потом Тоби, и сказал им, что с Джеком все будет в порядке. Она знала, что придает реальности розовый оттенок, но немного позитивный размышления были полезны для всех них. "Могу я увидеть его?" Спросил Тоби. "Через несколько дней, милая". "Мне намного лучше. Весь день становилось лучше. Я больше не болею". "Об этом судить мне. В любом случае, твоему отцу нужно несколько дней, чтобы прийти в себя. к нему возвращаются силы." принеси мороженое с арахисовым маслом и шоколадом. Это его любимое блюдо. В больнице такого не будет, не так ли?" "Нет, ничего подобного". "Скажи папе, что я собираюсь принести ему немного". "Хорошо", - сказала она. "Я хочу купить это сама. У меня есть деньги из моего кармана". "Ты хороший мальчик, Тоби. Ты знаешь это?" Его голос стал мягким и застенчивым. "Когда ты вернешься домой?" "Я не знаю, милая. Я побуду здесь некоторое время. Возможно, после того, как ты будешь в кровать." "Ты не принесешь мне что-нибудь из папиной комнаты?" "Что ты имеешь в виду?" "Что-нибудь из его комнаты. Что угодно. Просто что-то было в его комнате, чтобы я могла забрать его и знать, что есть комната, где он находится. " Бездна неуверенности и страха, обнаруженная по просьбе мальчика, была едва ли не больше, чем Хизер могла вынести, не теряя эмоционального контроль, который она до сих пор сохраняла с таким железным успехом. Ее грудь сдавило, и ей пришлось с трудом сглотнуть, прежде чем она осмелилась говори. "Конечно, хорошо, я тебе что-нибудь принесу". "Если я засну, разбуди меня". "Хорошо". "Обещаешь?" "Я обещаю, орешек. А теперь мне пора идти. Будь умницей ради Мэй". "Мы играем в пятьсот рамми". "Ты же не заключаешь пари, не так ли?" "Просто палочки-кренделечки". "Хорошо. Я бы не хотел видеть, как ты разоряешь такую хорошую подругу, как Мэй". Сказала Хизер, и хихиканье мальчика прозвучало сладкой музыкой. Чтобы быть уверенной, что она не помешает медсестрам, Хизер прислонилась к стена рядом с дверью, которая вела из приемного покоя, была видна Ей Оттуда - комната Джека. Его дверь была закрыта, занавески задернуты в больших обзорных окнах. Воздух в операционной пах различными антисептиками. Ей следовало бы к этому времени мы уже привыкли к этим вяжущим и металлическим запахам. Вместо этого они становилась все более вредной, а также оставляла горький привкус. Когда, наконец, врачи вышли из палаты Джека и пошли они улыбались ей, но у нее было тревожное чувство, что они у них были плохие новости. Их улыбки растянулись в уголках губ, в в их глазах было нечто похуже печали - возможно, жалость. Доктору Уолтеру Делани было за пятьдесят, и он идеально подошел бы в качестве мудрый отец в телевизионном ситкоме начала шестидесятых. Коричневый волосы седеют на висках. Красивое лицо с мягкими чертами. Он излучал спокойную властность, вет был таким же расслабленным и мягким, как Оззи Нельсон или Роберт Янг. "Ты в порядке, Хизер?" Спросила Делейни. Она кивнула. "Я держусь". "Я не знаю, слышали ли вы последние новости, - сказал Эмиль Прокнов, - но человек, который сегодня утром устроил стрельбу на станции техобслуживания, нес в его карманах были кокаин и ПХФ. Если он употреблял оба наркотика одновременно ... ну, это точно " психо суп". " "Ради бога, это все равно что взрывать ядерную бомбу в собственном мозгу", - сказала Делани с отвращением. Хизер знала, что они были искренне разочарованы и разгневаны, но она также подозревала, что они откладывают плохие новости. Хирургу она сказала, "Он выкарабкался без повреждений мозга. Тебя это беспокоило, но он прошел через это." "У него нет афазии", - сказал Прокнов. "Он может говорить, читать, писать по буквам, выполнять базовые математика в его голове. Умственные способности, похоже, не повреждены. " "Это означает, что вряд ли будет какое-либо физическое воздействие, связанное с мозгом недееспособность тоже, - сказал Уолтер Делани, - но это займет не менее дня или две, прежде чем мы сможем быть в этом уверены." Эмиль Прокнов провел тонкой рукой по своим вьющимся черным волосам. "Он Он действительно хорошо справляется с этим, миссис Макгарви. Он действительно такой. " "Но?" - спросила она. Врачи переглянулись. "Прямо сейчас, - сказала Делейни, - у меня паралич обеих ног". "Ниже пояса", - сказал Прокнов. "Верхняя часть тела?" - спросила она. "Все в порядке", - заверила ее Делейни. "Полная функциональность". "Утром, - сказал Прокнов, - мы снова поищем спинной мозг". перелом. Если мы его обнаружим, то соорудим гипсовую подстилку, выровняем ее войлок, обездвижьте Джека снизу за шею до конца нити подтянитесь к концу, ниже ягодиц, и сделайте тягу ногами." "Но он снова будет ходить?" "Почти наверняка". Она перевела взгляд с Прокноу на Делейни и снова на Прокноу, ожидая ответа. остальное, а потом она спросила: "Это все?" Врачи снова переглянулись. Делейни сказала: "Хизер, я не уверена, что ты понимаешь, что ждет нас впереди. Джек, и для тебя." "Скажи мне". "Он пробудет в гипсе от трех до четырех месяцев. К тому времени гипс снимут, у него будет сильная атрофия мышц поясницы вниз. У него не будет сил ходить. Фактически, его тело будет иметь разучился ходить, поэтому ему придется несколько недель проходить курс физиотерапии в реабилитационная больница. Это будет более неприятно и болезненно, чем все, с чем большинству из нас когда-либо придется столкнуться. " "Это все?" - спросила она. Прокноу сказал: "Этого более чем достаточно". "Но все могло быть намного хуже", - напомнила она им. Снова оставшись наедине с Джеком, она опустила боковое ограждение кровати и откинул со лба влажные волосы. "Ты прекрасно выглядишь", - сказал он все еще слабым и мягким голосом. "Лгунья". "Красивая" "Я выгляжу дерьмово". Он улыбнулся. "Как раз перед тем, как я потерял сознание, я подумал, увижу ли я тебя когда-нибудь снова." "От меня так просто не отделаешься". "Придется на самом деле умереть, да?" "Даже это не сработало бы. Я бы нашел тебя, куда бы ты ни пошла. "Я люблю тебя, Хизер". "Я люблю тебя, - сказала она, - больше жизни". Жар появился в ее глазах, но она была полна решимости не плакать перед он. Позитивное мышление. Поддерживай настроение. - Его веки затрепетали, и он сказал: "Я так устал". "Не могу себе представить, почему". Он снова улыбнулся. "Тяжелый день на работе". "Да? Я думал, вы, копы, весь день ничего не делаете, только бездельничаете в пончиковых, перекусываю и собираю деньги на защиту от наркотиков дилеры." "Иногда мы избиваем невинных граждан". "Ну, да, это может быть утомительно". Его глаза были закрыты. Она продолжала приглаживать его волосы. Его руки все еще были скрыты рукава облегающей куртки, и ей отчаянно хотелось сохранить прикасаюсь к нему. Внезапно его глаза распахнулись, и он спросил: "Лютер мертв?" Она колебалась. "Да". "Я так и думал, но... я надеялся..." "Вы спасли женщину, миссис Аркадян". "Это уже что-то". Его веки снова затрепетали, тяжело опустились, и она сказала: "Тебе лучше отдыхай, детка." "Ты видел Альму?" Это была Альма Брайсон, жена Лютера. "Пока нет, Красотка. Знаешь, я был как бы привязан здесь." "Иди к ней", - прошептал он. "Я пойду". "Сейчас же. Я в порядке. Она - та самая ... нуждается в тебе." "Хорошо". "Так устал", - сказал он и снова погрузился в сон. Когда Хизер ушла, группа поддержки в I.C.U lounge насчитывала троих Джек на вечер - два офицера в форме, имен которых она не назвала знаю и Джину Тендеро, жену другого офицера. Они были в приподнятом настроении когда она сообщила, что Джек пришел в себя, и она знала, что они пустите слух по ведомству. В отличие от врачей, они понял, когда она мрачно отказалась сосредоточиться на параличе и для ее преодоления требуется лечение. "Мне нужно, чтобы кто-нибудь отвез меня домой, - сказала Хизер, - чтобы я могла взять свою машину. Я хочу пойти навестить Альму Брайсон." "Я отвезу тебя туда, а потом домой", - сказала Джина. "Я хочу увидеть Альму я сам." Джина Тендеро была самой яркой супругой в дивизионе и , возможно, во всем полицейском управлении Лос-Анджелеса. Ей было двадцать три ей было всего год, но выглядела она на четырнадцать. Сегодня вечером на ней были пятидюймовые туфли на каблуках, обтягивающие черные кожаные брюки, красный свитер, черная кожаная куртка, огромный серебряный медальон с ярко раскрашенным эмалевым портретом Элвис в центре и большие серьги с несколькими обручами, настолько сложные, что возможно, это были вариации тех головоломок, которые должны были расслаблять обеспокоенные бизнесмены, если они полностью сосредоточатся на разборке они. Ее ногти были выкрашены в неоново-фиолетовый цвет, оттенок слегка отражался тени для век были более тонкими. Ее иссиня-черные волосы представляли собой массу локонов рассыпавшийся по ее плечам, он был так же похож на парик, как и любой другой Долли Партон когда-либо носила это платье, но оно было ее собственным. Хотя ей было всего пять футов три дюйма без обуви и весила она, может быть, сто пять фунтов насквозь промокшей Джины всегда казались больше, чем кто-нибудь рядом с ней. Когда она шла по больничным коридорам с Хизер, ее шаги были громче, чем у мужчины вдвое крупнее ее, и медсестры обернулись и неодобрительно нахмурились, услышав ее "так-так-так". высокие каблуки по кафельному полу. "Ты в порядке, Хет?" Спросила Джина, когда они направились к четырехэтажной парковке гараж, пристроенный к больнице. "Да". "Я имею в виду, на самом деле". "Я сделаю это". В конце коридора они прошли через зеленую металлическую дверь в парковка в гараже. Это был голый серый бетон, холодный, с низким потолки. Треть ламп дневного света была сломана, несмотря на проволоку клетки, которые защищали их, и тени среди машин, которые предлагали бесчисленные укрытия. Джина выудила из сумочки маленький аэрозольный баллончик, держа его при себе указательный палец на спусковом крючке, и Хизер спросила: "Что это?" "Мускатный орех с красным перцем. Ты не носишь его с собой?" "Нет". "Девочка, где, по-твоему, ты живешь - в Диснейленде?" Когда они поднимались по бетонному пандусу , по обе стороны которого были припаркованы машины, Хизер сказала: "Может быть, мне стоит купить немного". "Не могу. Ублюдочные политики сделали это незаконным. Не хотел бы не могли бы вы вызвать кожную сыпь у какого-нибудь бедного заблудшего насильника? Спросите Джека или один из парней - они все еще могут достать это для тебя ". Джина была за рулем недорогого синего "Форда компакт", но у него была сигнализация система, которую она отключила на расстоянии с помощью пульта дистанционного управления устройство на ее брелке для ключей. Фары вспыхнули, сигнализация издала один звуковой сигнал, и двери открылись. Оглядевшись по сторонам на тени, они вошли внутрь и сразу же заперлись снова. Заведя машину, Джина поколебалась, прежде чем включить передачу. "Ты знаешь, Хет, тебе хочется поплакать у меня на плече, вся моя одежда капельно-сухой." "Со мной все в порядке. Я действительно в порядке". "Ты уверен, что тебе не нравится отрицать?" "Он жив, Джина. Я справлюсь со всем остальным". "Сорок лет, Джек в инвалидном кресле?" "Не имеет значения, если дойдет до этого, пока у меня есть с ним возможность поговорить, обнимай его ночью." Джина пристально смотрела на нее долгие секунды. Затем: "Ты серьезно. Ты я знаю, на что это будет похоже, но ты все равно так думаешь. Хорошо. Я всегда я думал, что ты один из них, но приятно знать, что я был прав." "Один что?" Нажимая на ручной тормоз и переключая "Форд" на задний ход, Джина сказала, "Одна крутая чертова сука". Хизер рассмеялась. "Я думаю, это комплимент". "Черт возьми, это комплимент". Когда Джина заплатила за парковку в будке на выезде и выехала из гараж, великолепный золотисто-оранжевый закат позолотил пятнистые облака до запад. Однако, когда они пересекали мегаполис сквозь удлиняющиеся тени и сумерки, которые постепенно наполнялись кроваво-красным светом, знакомый улицы и здания были такими же чужими, как и все на далекой планете. Она всю свою сознательную жизнь Хизер Макгарви прожила в Лос-Анджелесе, но чувствовал себя чужаком в незнакомой стране. Двухэтажный испанский дом Брайсонов находился в Долине, на краю Бербанк, счастливое число 777 на улице, обсаженной платанами. The голые ветви больших деревьев образовывали колючие паукообразные узоры на фоне грязное желто-черное ночное небо, которое было заполнено слишком большим количеством окружающий свет от городской застройки всегда должен быть идеально чернильным. Автомобили они толпились на подъездной дорожке и улице перед домом 777, включая один черно-белый снимок. Дом был полон родственников и друзей Брайсонов. Несколько среди первых и большинства последних были копы в форме или в штатском Одежда. Чернокожие, латиноамериканцы, белые и азиаты собрались вместе в дружеские отношения и взаимная поддержка, на которые они, казалось, редко были способны общение в большом сообществе - больше никакого. Хизер почувствовала себя как дома в тот момент, когда переступила порог, настолько в большей безопасности, чем она чувствовала себя во внешнем мире. Пока она пробиралась проходя через гостиную и столовую в поисках Альмы, она остановилась, чтобы коротко поговорил со старыми друзьями - и обнаружил, что слово Джека об улучшении состояния уже ходили слухи. Острее, чем когда-либо, она осознала, насколько полно она пришла к думай о себе как о члене полицейской семьи, а не как о Анджелено или калифорниец. Так было не всегда. Но это было трудно сохранять духовную преданность городу, в котором плаваешь наркотики и порнография, разрушенные групповым насилием, пропитанные Цинизм в голливудском стиле, контролируемый политиками как продажными и демагогичны, поскольку были некомпетентны. Разрушительные социальные силы были раскалывает город - и страну - на кланы, и даже когда она захватила уютно устроившись в своей полицейской семье, она осознала опасность нисхождения взгляд на жизнь по принципу "мы против них". Альма была на кухне со своей сестрой Фэй и двумя другими женщинами, все все они были заняты кулинарными делами. Нарезали овощи, чистили фрукты, тертый сыр. Альма раскатывала тесто для пирога на мраморной плите. плита, над которой я энергично работал. Кухня была наполнена восхитительные ароматы выпекаемых пирожных. Когда Хизер коснулась плеча Альмы, женщина оторвала взгляд от пирога тесто, и ее глаза были такими же пустыми, как у манекена. Затем она моргнула и вытерла перепачканные мукой руки о фартук. "Хизер, ты не обязательно было приезжать - тебе следовало остаться с Джеком." Они обнялись, и Хизер сказала: "Я бы хотела, чтобы было что-то, что я могла бы делай, Альма." "Я тоже, девочка. Я тоже". Когда они отодвинулись друг от друга, Хизер спросила: "Что все это значит готовишь?" "Похороны состоятся завтра днем. Без задержек. Собирайся трудная часть позади. Много семьи и друзей будет рядом завтра после службы. Надо их покормить." "Другие сделают это за тебя". "Я бы предпочла помочь", - сказала Алма. "Что еще я могу сделать? Сесть и думаешь? Я уверен, что не хочу думать. Если я не буду занят, не отвлекайся занята, тогда я просто сойду с ума. Знаешь что Я имею в виду?" Хизер кивнула. "Да. Я знаю". "Говорят, - сказала Альма, - что Джек будет в больнице, значит реабилитация, возможно, на месяцы, и вы с Тоби останетесь одни. Вы ты готов к этому?" "Мы будем видеть его каждый день. Мы в этом вместе". "Я не это имел в виду". "Ну, я знаю, что тебе будет одиноко, но..." "Я не это имел в виду, тоже. Пойдем, я хочу тебе кое-что показать." Хизер последовала за Альмой в хозяйскую спальню, и Альма закрыла дверь. дверь. "Лютер всегда беспокоился о том, что я останусь одна, если что-нибудь случится с он убедился, что я знаю, как о себе позаботиться." Сидя на туалетном столике, Хизер с изумлением наблюдала, как Альма извлек из тайника разнообразное оружие. Она достала из-под кровати дробовик с пистолетной рукояткой. "Это лучшее оружие для самообороны, которое вы можете достать. Двенадцатого калибра. Достаточно силен, чтобы сбить с ног какого-нибудь подонка, накачанного ПХП, который думает, что он Супермен. У тебя нет? нужно уметь отлично целиться, просто наводи и нажми на курок, и пуля доберется до него ". Она поместила дробовик на бежевом покрывале из синели. Из глубины шкафа Альма достала тяжелую, устрашающего вида винтовку с вентилируемым стволом, оптическим прицелом и большим магазином. "Хеклер и Кох Штурмовая винтовка HK91, - сказала она. "Вы не сможете купить это в Калифорнии, так что теперь все проще." Она положила его на кровать рядом с дробовиком. Она открыла ящик ночного столика и достала оттуда внушительный пистолет. - Браунинг девятимиллиметровый, полуавтоматический. Есть один такой в другая тумбочка." Хизер сказала: "Боже мой, у тебя здесь целый арсенал". "Просто разные пистолеты для разных целей". Альма Брайсон была ростом пять футов восемь дюймов, но ни в коем случае не амазонка. Она была привлекательная, гибкая, с тонкими чертами лица, лебединой шеей и запястья почти такие же тонкие и хрупкие, как у десятилетней девочки. Ее тонкие, изящные руки, казалось, были неспособны контролировать некоторые тяжелое вооружение, которым она обладала, но она, очевидно, была опытна в все это. Вставая с туалетного столика, Хизер сказала: "Я вижу, что у тебя есть пистолет для защиты, может быть, даже этот дробовик. Но нападение винтовка?" Посмотрев на "Хеклера и Коха", Альма сказала: "Достаточно точно на расстоянии сто ярдов, чтобы поставить группу из трех выстрелов в полудюймовый круг. Стреляет из Патрон НАТО калибра 7,62 настолько мощный, что пробивает дерево, кирпичную стену., даже на машине, и все равно убери парня, который прячется на другой стороне сторона. Очень надежный. Вы можете делать сотни выстрелов, пока не станет почти слишком горячая на ощупь, и она все равно не застревает. Думаю, тебе стоит взять такую, Вереск. Ты должен быть готов." Хизер чувствовала себя так, словно последовала за белым кроликом в нору, в странный, темный мир. "Готов к чему?" Нежное лицо Альмы ожесточилось, а ее голос был сдавленным от гнева. "Лютер предвидел это много лет назад. Сказал, что политики сносят тысячелетняя цивилизация строилась по кирпичику, но так и не была построена что угодно, лишь бы заменить ее. " "Это верно, но..." "Сказал, что ожидается, что копы задержат все это вместе, когда все начало рушиться, но к тому времени копы были бы уже во стольком обвиняли и так часто изображали злодеями, что никто я бы уважал их настолько, чтобы позволить им держать себя в руках." Ярость была убежищем Альмы Брайсон от горя. Она смогла сдержаться плачет только от ярости. Хотя Хизер беспокоилась, что метод ее подруги по преодолению трудностей не был здоровый, он не мог придумать, что предложить вместо нее. Сочувствие было неадекватная. Алма и Лютер были женаты шестнадцать лет и были преданы друг с другом. Поскольку они не могли иметь детей, они были особенно близко. Хизер могла только представить глубину чувств Альмы. боль. Это был суровый мир. Настоящую любовь, настоящую и глубокую, было нелегко найти хотя бы раз. Почти невозможно найти ее дважды. Алма, должно быть, переживает лучшие времена ее жизнь была в прошлом, хотя ей было всего тридцать восемь. Ей нужно было больше больше, чем добрые слова, больше, чем просто плечо, на котором можно поплакать. Ей нужно было кто-то или что-то, на что стоит злиться - политики, система. Возможно, в конце концов, ее гнев не был нездоровым. Возможно, если бы намного больше люди достаточно разозлились десятилетия назад, чтобы страна не смогла дошла до такого опасного положения. "У вас есть оружие?" спросила Альма. "Один". "Что это?" "Пистолет". "Ты знаешь, как этим пользоваться?" "Да". "Тебе нужно больше, чем просто пистолет". "Я чувствую себя неуютно с оружием, Альма". "Сейчас это показывают по телевизору, завтра будет во всех газетах - что это произошло на станции Аркадяна. Люди узнают тебя и Тоби одиноки люди, которым не нравятся копы или жены копов. Какой-то осел репортер, вероятно, даже напечатает ваш адрес. Ты должен быть готов за что угодно в наши дни, за что угодно. Паранойя Альмы, которая стала такой неожиданностью и которая казалась такой невероятной с характером, хладнокровная Хизер. Даже когда она вздрогнула от ледяного блеска однако в глазах ее подруги какая-то часть ее задавалась вопросом, не думает ли Альма оценка ситуации была более рациональной, чем казалось. Это она могла всерьез подумать, что такого параноидального взгляда было достаточно, чтобы заставить она снова дрожит, сильнее, чем раньше. "Ты должен быть готов к худшему", - сказала Альма Брайсон, поднимая ружье, вертя его в руках. "Это не просто твоя жизнь на линия. Тебе тоже нужно подумать о Тоби." Она стояла там, стройная и хорошенькая чернокожая женщина, поклонница джаз и опера, любитель музеев, образованный и утонченный, такой же теплый и любить человека так, как никого другого, кого Хизер когда-либо знала, способного на улыбку это очаровало бы диких зверей и вызвало бы музыкальный смех, который мог бы быть у ангелов позавидовал, держа в руках дробовик, который выглядел абсурдно большим и зловещим в темноте. руки кого-то такого прекрасного и нежного, кто принял гнев, потому что единственной альтернативой ярости было самоубийственное отчаяние. Альма была похожа на фигура на плакате, призывающая к революции, не реальный человек, а дико романтизированный символ. У Хизер возникло тревожное ощущение , что она не смотреть всего лишь на одну встревоженную женщину, пытающуюся вырваться из его объятий о горьком горе и парализующей безнадежности, но о мрачном будущем все их беспокойное общество, предвестник все уничтожающего буря. "Разрушаю это по кирпичику", торжественно сказала Алма, "но строю заменить ее нечем." ГЛАВА СЕДЬМАЯ. В течение двадцати девяти безоблачных ночей тишина Монтаны была нарушена только из-за периодических порывов зимнего ветра, уханья охотящейся совы и далекий тоскливый вой лесных волков. Постепенно Эдуардо Фернандес вновь обрел свою обычную уверенность и перестал относиться друг к другу с уважением. надвигающиеся сумерки с тихим ужасом. Он мог бы быстрее восстановить равновесие, если бы у него было больше работа, которая должна была занять его. Ненастная погода помешала ему выступить плановое техническое обслуживание вокруг ранчо с электрическим отоплением и большим количеством подкладывал дрова для каминов, зимой ему было мало чем заняться месяцы, кроме как сидеть на корточках и ждать весны. Это ранчо никогда не работало с тех пор, как он им управлял. Тридцать четыре много лет назад они с Маргарет были наняты Стэнли Куотермассом, богатый кинопродюсер, который влюбился в Монтану и хотел там был второй дом. Никаких животных или сельскохозяйственных культур не выращивалось с целью получения прибыли, ранчо было исключительно уединенным убежищем. Квотермасс любил лошадей, поэтому построил удобную конюшню с подогревом с десятью стойлами в ста ярдах к югу от дома. Он потратил около двух месяцы в году на ранчо, во время одно- и двухнедельных визитов, и это было Обязанность Эдуардо, в отсутствие продюсера, следить за тем, чтобы лошади получал первоклассный уход и много занимался физическими упражнениями. Ухаживал за содержание животных и имущества в хорошем состоянии составляло большая часть его работы, а Маргарет была экономкой. Еще восемь лет назад Эдуардо и Маргарет жили в уютном, одноэтажный домик смотрителя с двумя спальнями. Это сооружение из полевого камня стояла в восьмидесяти или девяноста ярдах позади - и строго к западу - главного здания, уединялась среди сосен на краю высокого леса. Томми, их единственный ребенок, рос там до тех пор, пока городская жизнь не оказала свое роковое воздействие. влечение, когда ему было восемнадцать. Когда Стэнли Квотермасс погиб в авиакатастрофе частного самолета, Эдуардо и Маргарет была удивлена, узнав, что ранчо было оставлено на их, наряду с достаточно средств, чтобы позволить непосредственный выход на пенсию. В продюсер заботился о своих четырех бывших женах, пока был жив, и у него были ни от одного из его браков не было детей, поэтому он использовал большую часть его имущества для щедрого обеспечения ключевых сотрудников. Они продали лошадей, закрыли дом смотрителя и переехали в главном доме в викторианском стиле, с его фронтонами, декоративными ставни, зубчатые карнизы и широкие веранды. Было странно чувствовать себя собственник, но безопасность даже приветствовалась - или, возможно особенно, когда она появилась в конце жизни. Теперь Эдуардо был овдовевшим пенсионером, обеспеченным, но слишком ему нечем заняться. И слишком много странных мыслей преследует его у него на уме Светящиеся деревья ... Три раза в течение марта он въезжал на своем Jeep Cherokee в Орлиный насест, ближайший город. Он поел в закусочной Джаспера, потому что он понравился их стейк по-Солсбери, картофель фри по-домашнему и салат с перцем. Он купил журналы и несколько книг в мягкой обложке в аптеке Хай Плейнс, и он ходил за продуктами в единственный супермаркет. Его ранчо было просто в шестнадцати милях от Орлиного гнезда, так что он мог бы ходить туда ежедневно, если бы захотел. хотелось, но обычно было достаточно трех раз в месяц. Город был небольшая, три-четыре тысячи душ, однако, даже в своей изоляции, она была слишком неотъемлемой частью современного мира, чтобы привлекать мужчину как он привык к сельскому покою таким, каким был. Каждый раз, отправляясь за покупками, он подумывал о том, чтобы остановиться в округе подстанция шерифа, чтобы сообщить о необычном шуме и странном освещении в лес. Но он был уверен, что помощник шерифа примет его за старого дурака и ничего не делайте, кроме как подшейте отчет в папку с надписью "ЧОКНУТЫЕ". На третьей неделе марта официально наступила весна - и на следующий день из-за бури выпало восемь дюймов свежего снега. Зима была не спешит ослаблять свою хватку там, на восточных склонах горы. Скалистые горы. Он совершал ежедневные прогулки, что было его привычкой всю жизнь, но он остался на длинной подъездной дорожке, которую он сам пропахивал после каждого выпадения снега, или он пересек открытые поля к югу от дома и конюшен. Он избегал нижний лес, который лежал к востоку и ниже по склону от дома, но он также держался подальше от тех , что на севере , и даже от более высоких лесов на севере . запад. Его раздражала собственная трусость, не в последнюю очередь потому, что он не мог пойми это. Он всегда был сторонником разума и логики, всегда говорил, что в мире слишком мало ни того, ни другого. Он был презирал людей, которые действовали больше из эмоций, чем из интеллект. Но сейчас разум подвел его, и логика не смогла преодолеть инстинкт осознание опасности, которое заставило его избегать деревьев и вечные сумерки под их ветвями. К концу марта он начал думать, что это явление было единичное явление без заметных последствий. Редкое, но естественное событие. Возможно, какое-то электромагнитное возмущение. Не более для него опаснее, чем летняя гроза. Первого апреля он разрядил две винтовки и два дробовика. После почистив их, он вернул пистолеты в шкаф в кабинете. Однако, все еще испытывая легкое беспокойство, он держал пистолет 22-го калибра при себе. прикроватная тумбочка. Она не обладала огромным ударом, но была наполнена пустотелые патроны могут нанести некоторый урон. Темным утром четвертого апреля Эдуардо проснулся по низкой пульсации, которая набухала и затихала, набухала и затихала. Как в в начале марта этот пульсирующий звук сопровождался жутким электронные колебания. Он выпрямился в постели, моргая, глядя в окно. В течение трех годы, прошедшие с тех пор, как умерла Маргарет, он не спал в главной спальне в передняя часть дома, который они делили. Вместо этого он устроился на койке в одной из двух задних спален. Следовательно, окно выходило на запад, а сто восемьдесят градусов по компасу со стороны восточного леса там, где он видел странный свет. Ночное небо за окном было глубоким и черным. У лампы Stiffel на ночном столике вместо большого пальца была цепочка переключение. Как раз перед тем, как он включил его, у него возникло ощущение, что в нем что-то есть. в комнате с ним, что-то, чего ему лучше не видеть. Он поколебалась, крепко сжимая пальцами металлические бусины браслета. он пристально вглядывался в темноту, его сердце колотилось, как будто он проснулся в кошмаре, полном чудовищ. Когда, наконец, он дернул за цепочку, однако при свете стало видно, что он один. Он взял с ночного столика свои наручные часы и проверил время. Девятнадцать минут второго. Он сбросил одеяло и встал с кровати. Он был в своей длинной Нижнее белье. Его синие джинсы и фланелевая рубашка были под рукой, сложенная на спинке кресла, рядом с которым стояла пара Ботинки. Он уже был в носках, потому что его ноги часто мерзли ночью, если он спал без них. Звук был громче, чем месяц назад, и он пульсировал по всему дому с заметно большим эффектом, чем раньше. В В марте Эдуардо испытал чувство давления вместе с ритмичный стук, который, как и звук, многократно усиливался в серия волн. Теперь давление резко возросло. Он я не просто почувствовал это, но почувствовал это, неописуемо отличающееся от давление турбулентного воздуха, больше похожего на невидимые приливы холодного моря омывает его тело. К тому времени, когда он поспешно оделся и схватил заряженный пистолет 22 - го калибра на прикроватной тумбочке дико раскачивалась и звенела цепочка на фоне полированного латунного корпуса лампы. На оконных стеклах завибрировала. Картины задребезжали по стенам, перекошенные на своих провода. Он бросился вниз по лестнице, в фойе, где не было необходимости переключаться горит свет. Во входной двери скошенные края свинцовых стекол в овальном окне искрились отблески таинственного сияния снаружи. Было намного ярче, чем в предыдущем месяце. Солнце скосы разбивали янтарное сияние на все цвета спектр, проецирующий яркие призматические узоры синего, зеленого и желто-красные блики на потолке и стенах, так что казалось, будто он был в церкви с витражными росписями. В темной гостиной слева от него, куда не проникал свет из снаружи, поскольку шторы были задернуты, была выставлена коллекция хрусталя. пресс-папье и другие нагрудники гремели и звенели о торцы столы, на которых они стояли, и друг против друга. Фарфоровые изделия вибрировала на стеклянных полках витрины. Справа от него, в заставленном книгами кабинете, стоял письменный стол из мрамора и латуни. запрыгала по промокашке, выдвинулся ящичек для карандашей и с грохотом захлопнулся. время с волнами давления и креслом руководителя за письменным столом раскачивалась так, что ее колеса скрипели. Когда Эдуардо открыл входную дверь, большинство пятен и выступов цветной свет улетучился, растворился, словно в другом измерении, и остальные сбежали к правой стене фойе, где и растаяли все вместе образует яркую мозаику. Леса светились именно там, где они светились в последний раз месяц. Янтарное свечение исходило от той же группы плотно сбитых деревья и земля под ними, как будто вечнозеленые иголки и шишки, кора, грязь, камни и снег раскалились добела. элементы лампы, ярко светящие, но не сгорающие. На этот раз свет был более ослепительным, чем раньше, так же, как и пульсация громче, а волны давления сильнее. Он оказался наверху лестницы, но не помнил, как вышел дом или переходя крыльцо. Он оглянулся и увидел, что у него закрыл за собой входную дверь. Сокрушительные волны басового звука пульсировали в ночи со скоростью может быть, тридцать в минуту, но его сердце билось в шесть раз быстрее. Ему хотелось повернуться и убежать обратно в дом. Он посмотрел на пистолет в своей руке. Он пожалел , что у дробовика нет был заряжен и лежал рядом с его кроватью. Когда он поднял голову и отвел взгляд от пистолета, он был вздрогнул, увидев, что лес придвинулся к нему ближе. Светящийся нависали деревья. Затем он понял, что переместился он, а не лес. Он оглянулся снова и увидел дом в тридцати-сорока футах позади себя. У него было спустился по ступенькам, сам того не осознавая. Его следы портили снег. "Нет", - сказал он дрожащим голосом, Нарастающий звук был похож на прибой с подводное течение, которое безжалостно уносило его от безопасного берега. Протяжный электронный вой казался песней сирены, пронизывающей говорила с ним на таком глубоком уровне, что он, казалось, понимал послание, не слыша слов, музыка в его крови, заманивающая его к холодному костру в лесу. Его мысли стали расплывчатыми. Он вгляделся в усеянное звездами небо, пытаясь привести в порядок голову. A нежная филигрань облаков сияла на фоне черного свода, изображенного освещенная серебристым светом четверти луны. Он закрыл глаза. Нашел в себе силы противостоять притяжению каждого убывающая волна звука. Но когда он открыл глаза, то обнаружил, что его сопротивление было воображаемая. Он был еще ближе к деревьям, чем раньше, всего в тридцати в футах от границы леса, так близко, что ему пришлось прищуриться на фоне ослепительного сияния, исходящего от ветвей, стволы и земля под соснами. Угрюмый янтарный свет теперь был пронизан красным, как кровь в яйце желток. Эдуардо был напуган, превратив страх в настоящий ужас, сражаясь с разболтанность в его кишечнике и слабость в мочевом пузыре, так сильно трясущемся так сильно, что он не удивился бы, услышав звук своих костей стучали вместе, но его сердце больше не колотилось. Оно замедлилось резко и теперь соответствовала постоянному ритму в тридцать ударов в минуту пульсирующий звук, который, казалось, исходил от каждой сияющей поверхности. Он никак не мог устоять на ногах, когда его сердцебиение было таким медленным, кровоснабжение его мозга сильно уменьшилось. Он должен быть либо в сильный шок или потеря сознания. Его восприятию, должно быть, нельзя доверять. Возможно, пульсация усилилась, чтобы соответствовать темпу его ударов сердце. Любопытно, что он больше не ощущал холода в воздухе. Но тепла не было сопровождала загадочный свет. Ему не было ни жарко, ни холодно. Он не чувствовал земли под ногами. Никакого чувства тяжести, тяжесть или усталость мышц. С таким же успехом можно было парить. Запахи зимы больше не ощущались. Исчез слабый, хрустящий, похожий на озон аромат снега. Исчез свежий запах сосновый лес, который возвышался прямо перед ним. Исчез слабый кислый запах от собственного ледяного пота. Никакого вкуса на языке. Это было самым странным из всего. Он никогда не до осознания этого всегда была бесконечная и неуловимо меняющаяся серия о вкусе у него во рту, даже когда он ничего не ел. Теперь безвкусица. Ни сладкая, ни кислая. Ни соленая, ни горькая. Не даже мягкость. За гранью мягкости. Ничего. Ничего. Он пошевелил ртом, почувствовав, как его наполняет слюна, но по-прежнему никакого вкуса. Все его способности к сенсорному восприятию , казалось, были сосредоточены исключительно на призрачный свет, сияющий из-за деревьев и на карающем, настойчивый звук. Он больше не чувствовал пульсирующих басов, омывающих холодом волны пробегали по его телу, вернее, звук исходил изнутри него теперь, и она хлынула из него точно так же, как исходила из деревья. Внезапно он оказался на опушке леса, на земле, как сияющая, как расплавленная лава. Внутри явления. Взглянув вниз, он увидел казалось, что его ноги стоят на стеклянном листе, под которым море огня месили, море так же глубоко, как звезды далекой. В размеры этой пропасти заставили его вскрикнуть в панике, хотя ни малейшего у него вырвался шепот. Со страхом и неохотой, но и с удивлением Эдуардо посмотрел на свои ноги и тело, и увидел, что янтарный свет также излучался от него и был пронизанный красными вспышками. Он казался человеком из другого мира. мир, наполненный инопланетной энергией, или святой индийский дух, который обладал однажды спустился с высоких гор в поисках древних народов властвует над бескрайней дикой местностью Монтаны, но давно утрачена: Черноногие? Кроу, сиу, ассинибойн, шайенн. Он поднял левую руку, чтобы рассмотреть ее поближе. Его кожа была прозрачный, его плоть просвечивала. Сначала он смог разглядеть кости его рука и пальцы, четко очерченные серо-красные формы внутри расплавленного янтарная субстанция, из которой он, казалось, был сделан. Даже когда он смотрел, его кости тоже стали прозрачными, и он был полностью стеклянным человеком, нет для него это уже не было чем-то существенным, он стал окном, через которое можно было видеть неземной огонь, точно так же, как земля под ним была окно, точно так же, как камни и деревья были окнами. Изнутри доносились грохочущие волны звука и электронный визг потоки огня, все более настойчивые. Как в ту мартовскую ночь, у него было почти ясновидческое восприятие чего-то, что напрягало против заключение, попытки вырваться из тюрьмы или через барьер. Что-то пытается силой открыть дверь. Он стоял в намеченном дверном проеме. На пороге. Его охватило странное убеждение, что если дверь откроется во время если бы он встал у нас на пути, то разлетелся бы на разрозненные атомы как будто его никогда и не существовало. Он станет дверью. Неизвестный посетитель войдет через него, из огня и через него. Иисус, помоги мне, молился он, хотя и не был религиозным человеком. Он попытался пошевелиться. Парализован. В его поднятой руке, во всем его теле, среди деревьев и камни и земля, огонь стал менее янтарным, более красным, более горячим, полностью красная, алая, бурлящая. Внезапно она стала мраморной с бело-голубыми прожилками чтобы соперничать в яркости потребляют в самое сердце звезды. В злобные пульсации набухали, взрывались, набухали, взрывались, подобно стук колоссальных поршней, гул, гул, поршни в вечные двигатели, которые приводили в движение саму вселенную, все сильнее и сильнее, давление нарастает, его стеклянное тело вибрирует, хрупкое, как хрусталь, давление, расширение, требовательность, удары молотком, огонь и гром, огонь и гром, огонь и раскаты грома-Чернота. Тишина. Холодно. Когда он проснулся, то лежал на опушке леса, в лучах солнца. в четверть луны. Над ним деревья стояли на страже, темные и неподвижно. Он снова владел всеми своими чувствами. Он почувствовал запах озона хрустящий снег, густые заросли сосен, его собственный пот - и моча. Он потерял контроль над своим мочевым пузырем. У него был неприятный привкус во рту но знакомо: кровь. В своем ужасе или когда он упал, он, должно быть, прикусил язык. Очевидно, дверь ночью не открывалась. ГЛАВА ВОСЬМАЯ. В ту же ночь Эдуардо достал оружие из шкафа в изучи и перезаряди их. Он распределил их по всему дому, так что то или иное огнестрельное оружие всегда будет в пределах досягаемости. На следующее утро, четвертого апреля, он поехал в Орлиный насест, но он не пошел на подстанцию шерифа. У него все еще не было доказательств, чтобы подтвердите его историю. Вместо этого он отправился в "Прибор Кастера". "Прибор Кастера" находился в здание из желтого кирпича, построенное примерно в 1920 году, и сверкающий высокотехнологичные товары в ее витринах были таким же анахронизмом, как теннисные туфли на неандертальце. Эдуардо купил видеокассету, фотоаппарат и половину дюжина пустых кассет. Продавцом был длинноволосый молодой человек, похожий на Моцарта, в ботинки, джинсы, декоративно сшитая ковбойская рубашка и галстук-шнурок с бирюзовой застежкой. Он непрерывно болтал о множество функций предлагаемого оборудования с использованием такого количества жаргона, что казалось, он говорил на иностранном языке. Эдуардо просто хотел записать и воспроизвести. Ничего больше. Он не не все ли равно, сможет ли он посмотреть одно шоу, записывая другое, или проклятые гаджеты могли бы приготовить ему ужин, заправить постель и накормить педикюр. На ранчо уже был телевизор, способный принимать много каналы, потому что незадолго до своей смерти мистер Квотермасс имел установил спутниковую антенну за конюшнями. Эдуардо редко наблюдал за происходящим программа, может быть, три или четыре раза в год, но он знал телевизор сработало. Из магазина бытовой техники он отправился в библиотеку. Он проверил сборник романов Роберта А. Хайнлайна и Артура К. Кларка, плюс сборники рассказов Х. П. Лавкрафта, Элджернона Блэквуда и М. Р. Джеймс. Он чувствовал себя не меньшим дураком, чем если бы выбрал зловещие тома лепешки, претендующие на то, чтобы быть документальными рассказами об Отвратительных Снежный человек, Лох-Несское чудовище, Затерянный континент Атлантида, Бермудский треугольник и правдивая история фальшивой смерти Элвиса Пресли и операция по смене пола. Он полностью ожидал, что библиотекарь будет насмехаться над ним или, по крайней мере, одарить его жалостливой и покровительственной улыбкой, но она рассматривала книги так, как будто не находила ничего легкомысленного в его вкусе в художественной литературе. Также заехав в супермаркет, он вернулся на ранчо и распаковал свои покупки. Ему понадобилось два полных дня и больше пива, чем он обычно выпивал позволил себе для того, чтобы получить повесить видеосистемы. В на проклятом оборудовании было больше кнопок, переключателей и индикаторов, чем на кабина авиалайнера, и временами казалось, что производители усложняла свои продукты без всякой уважительной причины, из чистой любви к усложнение. Инструкции читаются так, как будто они были написаны кто-то, для кого английский был вторым языком, что было весьма вероятно корпус, поскольку и видеомагнитофон, и видеокамера были изготовлены Японский. "Либо я становлюсь слабоумным", - громко проворчал он в одном из приступов раздражения. разочарование, "или мир катится в ад в корзинке для рукоделия". Возможно и то, и другое. Теплая погода наступила раньше, чем обычно. Апрель часто был зимним месяц на этой широте и высоте, но в этом году дневное время температура поднялась до сороковых. Сезонное накопление снег растаял, и журчащие потоки заполнили каждый овражек и склон. Ночи оставались спокойными. Эдуардо прочитал большую часть книг, которые позаимствовал в библиотеке. Блэквуд и особенно Джеймс писали в стиле, который был слишком воспитанный на свой вкус, тяжелый по атмосфере и легкий по содержанию. Они были поставщиками историй о привидениях, и у него возникли проблемы с приостановкой недоверие длилось достаточно долго, чтобы увлечься их рассказами. Если ад существовал, он предположил, что неизвестное существо пыталось открыть дверь в ткани ночи могла быть проклятая душа или демон. пробивает себе путь из этого огненного царства. Но это было прилипание суть: он не верил в существование ада, по крайней мере, не в виде карнавала безвкусное царство зла, изображаемое в дешевых фильмах и книгах. К своему удивлению, он нашел Хайнлайна и Кларка интересными и наводит на размышления. Он предпочитал хрусткость первого блюду иногда последний проявлял наивный гуманизм, но они оба имели ценность. Он не был уверен, что надеялся найти в их книгах такого, что помогло бы ему предстояло разобраться с феноменом в лесу. Укрывался ли он в в глубине души он абсурдно ожидал, что у одного из этих писателей написала историю о старике, который жил в уединенном месте и кто вступал в контакт с чем-то, не принадлежащим этой земле? Если такое было дело в том, что тогда он был так далеко за поворотом, что встретился бы с самим собой в любой момент может повернуться в другую сторону. Тем не менее, было более вероятно, что присутствие, которое он ощущал за пределами призрачный огонь и пульсирующий звук были скорее внеземными, чем рожденный в аду. Вселенная содержала бесконечное количество звезд. Бесконечное количество количество планет, вращающихся вокруг этих звезд, могло бы обеспечить правильное условия для возникновения жизни. Это был научный факт, а не Фантазия. Возможно, он также вообразил себе все это дело. Ужесточение артерии, которые снабжают мозг кровью. Болезнь, вызванная болезнью Альцгеймера галлюцинация. Ему было легче поверить в это объяснение, чем в "демонах или пришельцах". Он купил видеокамеру скорее для того, чтобы развеять неуверенность в себе, чем для того, чтобы соберите доказательства для властей. Если это явление могло быть запечатленный на пленку, он, в конце концов, не был сумасшедшим и был компетентен в продолжал жить один. Пока его не убило то, что наконец открылось этот дверной проем в ночи. Пятнадцатого апреля он заехал в Орлиный Руст, чтобы купить свежее мясо. молоко и продукты - и Sony Discman с качественными наушниками. В приборе Кастера также был набор аудиокассет и компакт-дисков. диски. Эдуардо попросил двойника Моцарта выбрать самую громкую музыку, под которую в эти дни слушали подростки. "Подарок для вашего внука?" спросил продавец. Было легче согласиться, чем объяснять. "Это верно". "Хэви-метал". Эдуардо понятия не имел, о чем говорит этот человек. "Вот новая группа, которая становится по-настоящему популярной", - сказал продавец, выбираем диск из корзины на дисплее. "Называют себя Червеобразными". Вернувшись на ранчо, разложив продукты, Эдуардо сел за стол. кухонный стол для прослушивания диска. Он установил батарейки в Дискмен, вставил диск, надел наушники и нажал кнопку воспроизведения кнопка. Взрыв звука чуть не разорвал его барабанные перепонки, и он поспешно убавил громкость. Он слушал минуту или около того, наполовину уверенный, что ему продали неисправный диск. Но четкость звука доказывала, что он слышал именно то, что Вормхарт намеревался записать. Он слушал еще минуту или двое ждут, пока какофония превратится в музыку, прежде чем осознают это очевидно, это была музыка в современном понимании. Он чувствовал себя старым. Он вспомнил, как молодым человеком обнимался с Маргарет под музыку Бенни Гудман, Фрэнк Синатра, Мел Торм, Томми Дорси. Делал ли Янг люди все еще вытягивают шею? Знали ли они, что означает это слово? Знали ли обниматься? Их гладили? Или они просто раздевались и рвали друг друга другое прямо сейчас? Это определенно не было похоже на музыку, к которой вы бы играли фоном занятия любовью. Во всяком случае, для него это звучало как музыка, которую вы играли в качестве фона к жестокому убийству, возможно, чтобы заглушить крики жертвы. Он чувствовал себя древним. Помимо того, что он не мог слышать музыку в нотах, он не понять, почему любая группа называет себя Wormheart. Группы должны у них есть такие имена, как "Четыре первокурсницы", "Сестры Эндрюс", "Миллс". Братья. Он мог бы справиться даже с Четырьмя вершинами или Джеймсом Брауном и Знаменитое пламя. Любила Джеймса Брауна. Но Червоточина? Это принесло в голове возникают отвратительные образы. Ну, он не был крутым и не пытался быть таким. Они, вероятно, даже не больше не употребляй слово "модный". На самом деле, он был уверен, что они этого не делали. Он понятия не имел, какое слово в наши дни означает "модный". Древнее, чем пески Египта. Он слушал музыку еще минуту, затем выключил ее и снял наушники. Червехвост был именно тем, что ему было нужно. К последнему дню апреля зимний покров растаял, за исключением более глубокие сугробы, которые пользовались защитой теней во время большого часть дня, хотя даже они неуклонно убывали. Время земля была влажной, но больше не грязной. Пожухлая коричневая трава, примятая и спутанная от тяжести исчезнувшего снега, покрывшая холмы и однако через неделю поля покроются ковром из нежных зеленых побегов. осветит каждый уголок ныне унылой земли. Ежедневная прогулка Эдуардо проходила мимо восточного конца конюшен и через открытые поля на юг. В одиннадцать утра день был солнечно, температура около пятидесяти градусов, с удаляющейся армадой высоких белых облаков облака на севере. На нем были брюки цвета хаки и фланелевая рубашка, и он был таким согревшись от напряжения, он закатал рукава. На обратном пути он посетил три могилы, которые находились к западу от конюшен. До недавнего времени штат Монтана либерально относился к разрешению создание семейных кладбищ в частной собственности. Вскоре после приобретая ранчо, Стэнли Квотермасс решил, что хочет потратить там вечность, и он получил разрешение на целых двенадцать заговоры на погребение. Кладбище находилось на небольшом холме рядом с более высоким лесом. Это освященная земля была ограничена только каменной стеной высотой в фут и пара колонн высотой в четыре фута у входа. Квартермасс не имел хотел заслонить панорамный вид на долину и горы - как если бы он думал, что его дух сел бы на его могилу и наслаждался пейзажем как призрак в том старом, беззаботном фильме "Топпер". Только три гранитных надгробия занимали пространство, предназначенное для размещения двенадцать. Квотермасс. Томми. Маргарет. надпись на первом памятнике, выполненная по воле продюсера читайте: "Здесь покоится Стэнли Квотермасс / умерший преждевременно / потому что ему приходилось работать / с чертовски многими / актерами и сценаристами" - далее следует даты его рождения и смерти. Ему было шестьдесят шесть, когда его самолет потерпел крушение. Однако, если бы ему было пятьсот лет, он все еще был бы я чувствовал, что его жизнь была слишком короткой, потому что он был человеком, который принимала жизнь с огромной энергией и страстью. На камнях Томми и Маргариты не было никаких юмористических эпитафий - только "любимая сын" и "любимая жена". Эдуардо скучал по ним. Самым тяжелым ударом для него стала смерть его сына, который был убит в приступил к исполнению служебных обязанностей чуть больше года назад, в возрасте тридцать два. По крайней мере, Эдуардо и Маргарет прожили долгую жизнь вместе. Для мужчины было ужасно пережить собственного ребенка. Он хотел, чтобы они снова были с ним. Это было часто загадываемое желание, и тот факт, что это никогда не могло быть исполнено, обычно сводил его к меланхолическое настроение, от которого ему было трудно избавиться. В лучшем случае, стремление к увидев снова свою жену и сына, он погрузился в ностальгический туман, заново переживая любимые дни ушедших лет. На этот раз, однако, знакомое желание не успело промелькнуть в его разум был необъяснимо охвачен страхом. Холодный ветер казалось, что по его позвоночнику пробежал свист, как будто он был полым от края до края. Обернувшись, он бы не удивился, обнаружив, что кто-то маячит позади он. Он был один. Небо было совершенно голубым, последние облака уже проскользнули по нему. над северным горизонтом, и воздух был теплее, чем когда-либо время с прошлой осени. Тем не менее, холод не покидал меня. Он перекатился опустил рукава, застегнул манжеты. Когда Эдуардо снова посмотрел на надгробия, его воображение было внезапно наполнилась нежелательными образами Томми и Маргарет, не такими, как они были при жизни такими, какими могли бы быть в своих гробах: разлагающимися, изъеденная червями, глазницы пусты, губы сморщены от желтозубая ухмылка. Неудержимо дрожа, он был схвачен абсолютная убежденность в том, что земля перед гранитными плитами была сдвинется и прогнется внутрь, чтобы испорченные руки их в осыпающейся почве должны были появиться трупы, которые яростно копались а потом их лица, их безглазые лица, когда они подтягивались выходит из-под земли. Он отступил от могил на несколько шагов, но отказался бежать. Он был слишком стар, чтобы верить в живых мертвецов или в привидения. Пожухлая бурая трава и оттаявшая весной земля не шелохнулись. Через некоторое время в то время как он перестал ожидать, что она сдвинется с места. Когда он снова полностью овладел собой, он прошел между низкими каменные колонны и выход с кладбища. Всю дорогу до дома он хотел развернуться и посмотреть назад. Он этого не сделал. Он вошел в дом через заднюю дверь и запер ее за собой. Обычно он никогда не запирал двери. Хотя пришло время обеда, у него не было аппетита. Вместо этого он открыл бутылка "Короны". Он выпивал три кружки пива в день. Это был его обычный предел, а не минимальное требование. Были дни, когда он вообще не пил. Хотя и не в последнее время. В последнее время, несмотря на свой лимит, он сбивал более трех килограммов в день. день. Несколько дней, намного больше. Позже в тот же день, сидя в кресле в гостиной, я пытался читать Томас Вулф, потягивая третью бутылку "Короны", пришел к убеждению, против его воли, что переживание на кладбище было ярким предчувствие. Предупреждение. Но предупреждение о чем? По мере того, как проходил апрель, явление в нижней Луне не повторялось. Вудс и Эдуардо стали более - а не менее - напряженными. Каждый из предыдущих события произошли, когда луна была в той же фазе, четверть полная. Это небесное условие казалось все более уместным по мере того, как Апрельская луна прибывала и убывала без каких-либо других помех. Лунный , возможно, не имеет никакого отношения к этим странным события - и все же будьте календарем, по которому их можно предвидеть. Начало ночи первого мая, которая могла похвастаться частичкой нового луна, он спал полностью одетым. Пистолет 22-го калибра был в мягкой кожаной кобуре на прикроватный столик. Рядом с ним стоял Дискмен с наушниками и вставленным альбомом Wormheart. A заряженный дробовик "Ремингтон" двенадцатого калибра лежал под кроватью, в пределах досягаемости досягаемость. Видеокамера была оснащена свежими батарейками и пустым кассета. Он был готов действовать быстро. Он спал урывками, но ночь прошла без происшествий. На самом деле он не ожидал неприятностей до ранних утренних часов мая четвертая. Конечно, это странное зрелище могло никогда не повториться. На самом деле, он надеялся, что ему больше не придется быть свидетелем этого. Однако в глубине души он знал то, чего его разум не мог до конца признать: что события значение было приведено в движение, то, что они набирали обороты, и что он мог избежать участия в них не больше, чем осужденный человек, закованный в кандалы, мог избежать петли или гильотины. Как оказалось, ему не пришлось ждать так долго, как раньше ожидается. Поскольку он почти не спал предыдущей ночью, он рано лег спать Второе мая - и был разбужен после полуночи, в первом часу мая в-третьих, благодаря этим зловещим и ритмичным пульсациям. Звук был не громче, чем раньше, но волна давление, сопровождавшее каждый удар, было вдвое слабее, чем все, что он испытывал раньше. Дом сотрясался всю дорогу кресло-качалка в углу выгнулось дугой назад и двигалась вперед, как будто гиперактивный призрак отрабатывал сверхчеловеческую ярость, и одна из картин слетела со стены и упала на пол. К тому времени, как он включил лампу, откинул покрывала и выбрался из машины. встав с постели, Эдуардо почувствовал, что погружается в состояние, подобное трансу похожа на ту, что охватила его месяцем ранее. Если он полностью если он поддастся, то может моргнуть и обнаружить, что вышел из дома без осознавать, что сделал всего один шаг с кровати. Он схватил Дискмен, натянул наушники на уши и нажал кнопку воспроизведения. Музыка Wormheart атаковала его. Он подозревал, что неземной пульсирующий звук действовал на определенной частоте с естественным гипнотическим воздействием. Если это так, то эффект, подобный трансу, может вам противостоит блокирование гипнотического звука достаточным хаотичным шум. Он увеличил громкость " Червоточины" до тех пор, пока не перестал слышать басы ни пульсации, ни лежащих в основе электронных колебаний. Он был уверен, что его Однако барабанные перепонки были на грани разрыва у хэви-метал-группы издав полный вопль, он смог стряхнуть с себя транс, прежде чем был полностью очарован. Он все еще чувствовал волны давления, нахлынувшие на него, и видел воздействует на окружающие его предметы. Однако, как он и подозревал, только звук сам по себе вызывал реакцию, подобную реакции лемминга, и, блокируя его, он был в безопасности. После того, как пристегнул Дискмен к поясу, чтобы ему не приходилось его держать, он пристегнул набедренную кобуру с пистолетом 22-го калибра. Он достал достал дробовик из-под кровати, перекинул его через плечо за пояс пристегнулась, схватила видеокамеру и бросилась вниз по лестнице, на улицу. Ночь была прохладной. Четверть луны сияла, как серебряный ятаган. Свет, исходящий от группы деревьев и земли на край нижнего леса уже был кроваво-красным, в нем не было янтаря как угодно. Стоя на переднем крыльце, Эдуардо записал на пленку жуткое свечение от расстояние. Он поводил кадром взад-вперед, чтобы увидеть его в перспективе пейзаж. Затем он сбежал по ступенькам крыльца и поспешил через коричневую лужайку, и помчался в поле. Он испугался, что явление продолжается. будет короче, чем месяцем ранее, точно так же, как эта второе явление было заметно короче, но более интенсивным, чем предыдущее. Первый. Он дважды останавливался на лугу, чтобы заснять на несколько секунд с разных сторон расстояния. К тому времени, когда он осторожно остановился в десяти ярдах от сверхъестественное сияние, он задавался вопросом, фиксирует ли видеокамера что-нибудь или был ошеломлен огромным количеством света. Лишенный тепла огонь был яростно ярким, просвечивая откуда-то из другого источника. место, или время, или измерение. Волны давления били по Эдуардо. Больше не похожи на грохочущий шторм прибой. Жестко, наказывая. Раскачивала его с такой силой, что ему пришлось сосредоточиться на удерживает равновесие. И снова он почувствовал, как нечто пытается освободиться от ограничений, вырвись из заточения и ворвись в мир полноценным рождением. Апокалиптический рев Wormheart был идеальным сопровождением для момент, жестокий, как кувалда, но захватывающий, атональный, но неотразимый, гимны животным потребностям, разрушающие разочарования человека ограничения, освобождающие. Это была мрачно-ликующая музыка конец света. Пульсация и электронный вой, должно быть, усилились, чтобы соответствовать блеск света и сила нарастающего давления волны. Он снова начал слышать их и понял, что поддался соблазну. Он прибавил громкость в "Червоточине". Сосны сахарная и пондероза, ранее неподвижные, как деревья на раскрашенный задник сцены внезапно начал трепыхаться, хотя ветра не было. взошла. Воздух наполнился кружащимися иголками. Волны давления стали такими сильными, что его отбросило назад, споткнулся и упал на задницу. Он остановил запись, отбросил видеозапись фотоаппарат на земле рядом с ним. Дискмен, пристегнутый к его поясу, начал вибрировать слева от него бедро. Вой гитар Wormheart перерос в пронзительный электронный крик , который заменил музыку и был таким же болезненным , как вбивание гвоздей в возможно, у него были уши. Крича от боли, он сорвал наушники. Прижавшись к его бедру, вибрирующий Дискмен дымился. Он оторвал его от себя и швырнул на пол. приземляется, обжигая пальцы о раскаленный металлический корпус. Метрономная пульсация окружала его, как будто он плыл по течению внутри бьющееся сердце левиафана. Сопротивляясь желанию выйти на свет и стать его частью Эдуардо с трудом поднялся на ноги. Снял дробовик со своей плечо, Ослепляющий свет, заставляющий его щуриться, последовательные ударные волны у него перехватило дыхание, вечнозеленые ветви зашевелились, дрожащий на земле электронные колебания похожи на пронзительный визг о костной пиле хирурга, и вся ночь пульсирует, небо и земля пульсирует, когда что-то постоянно и безжалостно толкает ее в ткань реальности, пульсирующая, пульсирующая- Ого-го-го. Новый звук был похож, но гораздо громче, чем вздох банка кофе или арахиса в вакуумной упаковке открывается, воздух устремляется к заполнить пустоту. Сразу же после этого короткого свиста опустилась пелена тишины пересекла ночь, и неземной свет исчез в одно мгновение. Эдуардо Фернандес ошеломленно стоял , не веря своим глазам , под полумесяцем, смотрел на идеальную сферу чистой черноты, которая возвышалась над ним, как гигантский шар на космическом бильярдном столе. Это было так безупречно черная, она выделялась на фоне обычной майской темноты. ночь выделялась бы так же отчетливо, как вспышка ядерного взрыва на фоне даже самого солнечного летнего дня. Огромный. Тридцать футов в диаметре. Она заполнила пространство, некогда занимаемое сияющие сосны и земля. Корабль. На мгновение ему показалось, что он смотрит на корабль с корпус без окон, гладкий, как растекшееся масло. Он ждал в парализующем ужасе чтобы появилась полоска света, открылся портал, появился пандус для выдавливать. Несмотря на страх, затуманивший его мысли, Эдуардо быстро понял, что смотрит не на твердый объект. Лунное сияние не было отражалась на ее поверхности. Свет просто падал на нее так, как должен был падать в колодец. Или туннель. За исключением того, что внутри не было изогнутых стен. Инстинктивно, ему не нужно было прикасаться к этой гладкой чернильной поверхности, он знал, что это за сфера у него не было веса, вообще никакой массы, у него не было никакого примитивного чувства что она нависала над ним, как он и должен был бы нависнуть, если бы это было твердая. Объект был не объектом, это была не сфера, а круг. Не трехмерная, но двоякая. Дверной проем. Открыть. Темноту за порогом не разгонял ни отблеск, ни слабейшее мерцание. Такая совершенная чернота не была ни естественной, ни в пределах человеческого опыта, и при взгляде на нее у Эдуардо заболели глаза с напряжением поиска размерности и деталей там, где их не существовало. Он хотел убежать. Вместо этого он подошел к дверному проему. Его сердце бешено колотилось, и кровяное давление, без сомнения, подталкивало его к удар. Он сжимал дробовик с тем, что, как он знал, было жалкой верой в своей эффективности выставляет ее перед собой как примитивный член племени может размахивать талисманным посохом, украшенным вырезанными на нем рунами с зубами дикого животного, покрытыми жертвенной кровью и увенчанными короной с копной волос знахаря. Однако, его страх перед дверью - и перед неизвестными царствами и сущностями за ее пределами - это было не так изнуряюще, как страх перед старением и неуверенность в себе, с которой он жил в последнее время. В то время как шанс существовала для того, чтобы собрать доказательства этого опыта, он намеревался исследовать как далеко и так долго, как только выдержат его нервы. Он надеялся никогда не проснуться еще одно утро с подозрением, что у него помутился рассудок и его восприятию больше нельзя было доверять. Осторожно ступая по мертвой и примятой луговой траве, ноги слегка погрузившись в размягченную весной почву, он оставался настороже в течение любое изменение в пределах круга исключительной тьмы: меньшее чернота, тени во мраке, искра, намек на движение, все, что могло бы сигнализировать о приближении ... путника. Он остановился в трех футах от края этой непостижимой для глаз тьмы, наклонившись слегка подался вперед, пораженный, как человек из сказки, вглядывающийся в волшебное зеркало, самое большое проклятое волшебное зеркало братьев Гримм вы когда-нибудь представляли себе, что она не дает никаких отражений - зачарованная или иначе - но это дало ему ошеломляющий проблеск вечности. Держа дробовик в одной руке, он наклонился и подобрал камень размером с лимон. Он осторожно бросил его в портал. Он больше, чем наполовину ожидал, что камень отскочит от черноты с твердым стуком. металлический привкус, потому что было все же легче поверить, что он смотрит на объект, а не вглядывающийся в бесконечность. Но он пересек вертикальную плоскость дверного проема и бесшумно исчезла. Он придвинулся ближе. В качестве эксперимента он передвинул ствол дробовика "Ремингтон" поперек порог. Он не растворился во мраке. Вместо этого чернота передняя часть оружия настолько полностью захватила его, что оно выглядело как если бы кто-то провел высокоскоростной пилой по стволу и цевью сдвиньте ручки, аккуратно обрезав их. Он потянул назад "Ремингтон" и переднюю часть пистолета снова появилась. Казалось, что она цела. Он дотронулся до стального ствола и деревянной рукоятки затвора в клетку. Все ощущалось так, как и должно ощущаться. Сделав глубокий вдох, не уверенный, был ли он храбрым или безумным, он поднял дрожащую руку, словно подавая кому-то знак "привет", и двинулся вперед, нащупывая точку перехода между этим миром и ... что бы ни находилось за дверью. Покалывание в ладони и подушечки его пальцев. Прохлада. Ощущение было почти таким, как будто его рука покоилась на луже воды, но слишком легко, чтобы пробиться к поверхности напряжение. Он колебался. "Тебе семьдесят лет", - проворчал он. "Что тебе терять?" Тяжело сглотнув, он просунул руку сквозь портал, и это исчез тем же способом, что и дробовик. Он не встретил ни одного сопротивление, и его запястье оканчивалось аккуратным обрубком. "Господи", - тихо сказал он. Он сжал кулак, разжал и сжал его, но не мог сказать, была ли его рука откликнулись по ту сторону барьера. Все чувства закончились на точка, в которой эта адская чернота пересекла его запястье. Когда он убрал руку с дверного проема, она была такой же неизменной, как и дробовик был. Он разжал кулак, сжал его, разжал. Все работало так, как должно было, и он снова чувствовал себя полноценно. Эдуардо огляделся вокруг глубокой и мирной майской ночью. Лес по бокам невозможного круга тьмы. Луг, поднимающийся вверх, бледно-матовый свет четверти луны. Дом на верхний конец луга. Некоторые окна темные, а другие заполнены свет. Горные вершины на западе, снежные шапки, фосфоресцирующие на фоне послеполуночное небо. Сцена была слишком детализирована, чтобы быть местом во сне или частью мир старческого слабоумия, пронизанный галлюцинациями. Он не был сумасшедшим старый дурак, в конце концов. Старый, да. Дурак, наверное. Но не сумасшедший. Он снова обратил свое внимание на дверной проем - и внезапно задумался как это выглядело со стороны. Он представил себе длинную трубку из совершенно неотражающее черное дерево, ведущее прямо в ночь подробнее или меньше похожа на нефтепровод, протянувшийся через аляскинскую тундру, скучный в некоторых случаях проходит через горы и подвешивается в разреженном воздухе, когда она пересекала менее возвышенные территории, пока не достигла изгиба земля, где она продолжалась прямо и верно, несгибаемая, уходя в космос, туннель к звездам. Когда он подошел к краю пятна шириной в тридцать футов и посмотрел на с другой стороны, он обнаружил нечто совершенно отличное от... но такой же странный, как... образ трубопровода в его сознании. Лес лежал за огромным порталом, неизменным, насколько он мог судить: луна светила сверху, деревья поднимались, словно отвечая на ласку этого солнца. серебристый свет, и вдалеке ухнула сова. Дверной проем исчез если смотреть сбоку. Ее ширина, если у нее вообще была какая-либо ширина, составляла тонкая, как нитка или как хорошо заточенное лезвие бритвы. Он обошел ее с обратной стороны. Видна с точки, расположенной на сто восемьдесят градусов от его первой в таком положении дверной проем представлял собой тот же тридцатифутовый круг безликих загадка. С обратной перспективы казалось, что она поглотила не часть леса, а луг и дом на вершине холма. восход. Она была похожа на большую черную монету толщиной с бумагу, балансирующую на ребре. Он подошел, чтобы еще раз взглянуть на нее сбоку. С этого ракурса он не удалось разглядеть даже тончайшей нити сверхъестественной черноты на фоне сгущающейся тьмы ночи. Он нащупал край с он поднял руку, но наткнулся лишь на пустой воздух. Со стороны дверного проема просто не существовало - это была концепция от этого у него закружилась голова. Он повернулся лицом к невидимому краю проклятой штуковины, затем прислонился к своему ушел, оглядываясь на то, что он считал "передней частью" здания. дверной проем. Он засунул в него левую руку так же глубоко, как и раньше. Он был удивлен своей смелостью и знал, что поступает слишком поспешно, чтобы предположим, что явление было, в конце концов, безвредным. Любопытство, которое старый убийца кошек - и не только людей - держал его в своих тисках. Не убирая левой руки, он наклонился вправо и посмотрел на "задняя часть" дверного проема. Его пальцы не просунулись сквозь дальнюю сторона. Он просунул руку глубже в переднюю часть портала, но она все еще не появлялась со спины. Дверной проем был тонким, как бритва клинок, но у него было от четырнадцати до шестнадцати дюймов длины кисти и предплечья погрузись в нее. Куда делась его рука? Дрожа, он убрал руку от загадки и вернулся к луг, снова обращенный к "передней части" портала. Он задавался вопросом, что с ним будет, если он переступит порог, обеими ногами, всю дорогу, без привязки к миру, который он знал. Что откроет ли он для себя запредельное? Сможет ли он вернуться, если не сделает этого нравится то, что он нашел? У него не хватило любопытства сделать такой судьбоносный шаг. Он встал на грани, удивляясь - и постепенно он начал чувствовать, что что-то . Прежде чем он смог решить, что делать, эта чистая сущность тьмы показалась изливаться из дверного проема океаном ночи, который засасывал его в сухое, но тонущее море. Когда он пришел в сознание, Эдуардо лежал лицом вниз среди мертвых и спутанная трава, голова повернута налево, он смотрит на длинный луг, навстречу дом. Рассвет еще не наступил, но время шло. Луна зашла, и солнце ночь была тусклой и безрадостной без своего серебристого оттенка. Сначала он был сбит с толку, но потом его разум прояснился. Он вспомнил дверной проем. Он перевернулся на спину, приподнялся, посмотрел в сторону леса. В тонкая, как бритва, монета черноты исчезла. Лес стоял там, где был раньше. всегда стояла, не меняясь. Он пополз туда, где раньше был дверной проем, глупо гадая, сохранился ли он упала и теперь лежала плашмя на земле, превратившись из дверного проема в бездонный колодец. Но она просто исчезла. Дрожащий и слабый, морщащийся от головной боли, такой же сильной, как раскаленный провод, проходящий через собравшись с мыслями, он с трудом поднялся на ноги. Он покачивался, как пьяница отрезвление после недельного запоя. Он, пошатываясь, добрался до того места, где, как он помнил, положил видеокамеру. Ее там не было. Он искал кругами, неуклонно расширяя рисунок от точки там, где должна была находиться видеокамера, пока он не был уверен, что находится он отправился в места, где раньше не бывал. Он не смог найти камера. Дробовик тоже пропал. И выброшенный Дискмен с его наушники. Он неохотно вернулся в дом. Он приготовил горшок крепкого кофе. Почти такой же горький и черный, как эспрессо. Выпив первую чашку, он вымыл проглотил две таблетки аспирина. Обычно он готовил слабый отвар и ограничивался двумя-тремя чашками. Избыток кофеина может вызвать проблемы с простатой. Этим утром он ему было все равно, что его простата раздулась до размеров баскетбольного мяча. Ему нужно было кофе. Он снял кобуру, в которой все еще был пистолет, и положил ее на стол. кухонный стол. Он выдвинул стул и сел в пределах легкой досягаемости от оружие. Он несколько раз осмотрел свою левую руку, которую просунул через дверной проем, как будто он думал, что он может внезапно превратиться в пыль. И почему нет? Было ли это более фантастичным, чем все остальное, что произошло? С первыми лучами солнца он пристегнул кобуру и вернулся на луг по периметру нижнего леса, где он проводил еще один поиск для фотоаппарата, дробовика и Дискмана. Исчезла. Он мог бы обойтись и без дробовика. Это была не единственная его защита. Дискмен сослужил свою службу. Ему это больше не было нужно. Кроме того, он помнил, как дым просачивался из ее внутренностей и как гильза была горячей, когда он отстегнул ее от пояса. Это было вероятно, разрушен. Однако ему очень нужна была видеокамера, потому что без нее у него ничего не было. доказательство того, что он видел. Может быть, именно поэтому его и забрали. Вернувшись домой, он сварил свежий кофе в кофейнике. Что, черт возьми, сделал в любом случае, для чего ему нужна простата? Со стола в кабинете он достал небольшой планшет с линейкой желтая бумага и пара шариковых ручек. Он сидел за кухонным столом, готовил вторую чашку кофе и заполняет страницы планшета своим аккуратным, сильным почерком. На на первой странице он начинался словами: "Меня зовут Эдуардо Фернандес, и у меня есть стал свидетелем серии странных и тревожных событий. Я не очень автор дневников. Часто я решаю начать вести дневник с нового года, но у меня всегда теряю интерес к концу января. Тем не менее, я достаточно взволнован, чтобы записать здесь все, что я видел, и, возможно, еще увидим в ближайшие дни, так что в этом событии будет запись что со мной что-то происходит. Он стремился рассказать свою необычную историю простыми словами, с минимумом из прилагательных и без сенсаций. Он даже избегал размышлений о природа явления или сила, стоящая за созданием дверной проем. На самом деле, он колебался, называть ли это дверным проемом, но в конце концов использовал этот термин, потому что знал, что на глубоком уровне, выходящем за рамки языка и логика подсказывает, что дверной проем был именно таким, каким он был. Если он умрет - столкнись это, если его убили - до того, как он смог получить доказательства этих странных продолжая, он надеялся, что тот, кто прочтет его отчет, будет впечатлен его холодный, спокойный стиль и я бы не стал игнорировать его как бред сумасшедшего. безумный старик. Он так увлекся своим писательством, что работал в обеденный перерыв и далеко за полдень, прежде чем сделать паузу, чтобы приготовь что-нибудь перекусить. Поскольку он тоже пропустил завтрак, ему пришлось отличный аппетит. Он нарезал холодную куриную грудку, оставшуюся от ужин накануне вечером, и он соорудил пару высоких бутербродов с сыром, помидорами, листьями салата и горчицей. Бутерброды и пиво были идеальной едой, потому что это было то, что он можно было есть, продолжая сочинять в желтом легальном планшете. К сумеркам он обновил историю. Закончил словами: Я не надейся снова увидеть дверной проем, потому что я подозреваю, что он уже был выполнила свою задачу. Что-то пришло благодаря этому. Хотел бы я знать, что это что-то было. А может быть, и нет. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Какой-то звук разбудил Хизер. Тихий стук, затем короткое поскребывание, источник невозможно опознать. Она выпрямилась в постели, мгновенно насторожившись. Ночь снова была тихой. Она посмотрела на часы. Десять минут третьего ночи. Несколько месяцев назад она бы приписала свои опасения некоторым пугающий забытый сон, и она бы перевернулась на другой бок и снова заснул. Больше нет. Она заснула поверх одеяла. Теперь ей не нужно было выпутаться из одеял, прежде чем встать с постели. В течение нескольких недель она спала в спортивном костюме вместо своего обычного Футболка и трусики. Даже в пижаме она чувствовала бы себя слишком уязвима. В свитере было достаточно удобно в постели, и она была одета к неприятностям, если что-то случится посреди ночи. Как сейчас. Несмотря на продолжающуюся тишину, она взяла пистолет с полки. прикроватная тумбочка. Это был револьвер Korth 38 калибра 120 мм, изготовленный в Германии Waffenfabrik Korth и, возможно, лучший пистолет в мире с непревзойденными допусками любого другого производителя. Револьвер был одним из видов оружия, которое она приобрела с того дня Джека застрелили после консультации с Альмой Брайсон. Она провела провела с ним несколько часов на полицейском полигоне. Когда она подняла его, он ощущалась как естественное продолжение ее руки. Теперь ее арсенал превосходил арсенал Альмы, что иногда поражало она. Что еще более удивительно: она беспокоилась, что ей недостаточно хорошо вооружен на все случаи жизни. Вскоре вступали в силу новые законы, усложнявшие покупка огнестрельного оружия. Она собиралась взвесить мудрость тратят большую часть своего ограниченного дохода на средства защиты, которые им, возможно, никогда не понадобятся против возможности того, что даже ее наихудшие сценарии окажутся быть слишком оптимистичным. Когда-то она расценила бы свое нынешнее душевное состояние как ясный случай паранойи. Времена изменились. То, что когда-то было паранойей, стало теперь трезвый реализм. Ей не нравилось думать об этом. Это угнетало ее. Когда ночь оставалась подозрительно тихой, она пересекла спальню, чтобы дверь в холл. Ей не нужно было включать свет. В прошлом несколько месяцев назад она провела так много ночей, беспокойно прогуливаясь по дом, в котором она теперь могла переходить из комнаты в комнату в темноте, как быстро и бесшумно, как кошка. На стене сразу за спальней была панель сигнализации система, которую она установила через неделю после событий у Аркадиана станция технического обслуживания. Светящимися зелеными буквами обозначена подсвеченная цифровая полоска монитора сообщила ей, что все в порядке. Это была сигнализация по периметру, включающая магнитные контакты на каждом внешнем дверь и окно, чтобы она могла быть уверена в шуме, который ее разбудил не было сделано злоумышленником, уже находившимся в помещении. В противном случае прозвучала бы сирена и микрочип, записывающий авторитарный мужской голос объявил бы: Вы нарушили охраняемую жилище. Была вызвана полиция. Уходи немедленно. Босиком она вошла в темный коридор второго этажа и двинулась шла в комнату Тоби. Каждый вечер она убеждалась, что и его, и ее двери были открыты, так что она услышала бы его, если бы он позвал ее. Несколько секунд она стояла у кровати своего сына, прислушиваясь к его тихому храп. Силуэт мальчика под одеялом был едва виден в слабом окружающем свете свет, проникавший из ночного города сквозь узкие щели в стене. Жалюзи Levolor. Он был мертв для мира и не мог быть источник звука, прервавшего ее сны. Хизер вернулась в холл. Она прокралась к лестнице и спустилась в первый этаж. В тесной берлоге, а затем в гостиной она отодвинулась от окна к окну, проверяю, нет ли снаружи чего подозрительного. Тихая улица выглядела такой мирной, что, возможно, находилась в небольшом Городок на Среднем Западе вместо Лос-Анджелеса. Никто не замышлял нечестной игры на лужайка перед домом. Никто не крадется вдоль северной стороны дома, тоже. Хизер начала думать, что подозрительный звук был частью кошмар, в конце концов. Она редко спала хорошо, но обычно помнила ее сны. Однако чаще всего они касались станции техобслуживания Аркадяна она проезжала мимо этого места только один раз, на следующий день после перестрелки. Сны были оперными представлениями о пулях, крови и огне, в в которой Джека иногда сжигали заживо, в которой они с Тоби часто бывали присутствовавший во время перестрелки один или оба из них были застрелены вместе с Джеком, один или оба в огне, а иногда ухоженный блондин в костюм от Армани опустился на колени рядом с ней, где она лежала, изрешеченная пулями, приложил рот к ее ранам и выпил ее кровь. Убийца был часто бывает слепой, с пустыми глазницами, полными бурлящего пламени. Его улыбка обнажила зубы, острые, как клыки гадюки, и однажды он сказал ей: "Я забираю Тоби с собой в ад" - положи маленькую возьмите ублюдка на поводок и используйте его как собаку-поводыря. Учитывая, что ее запомнившиеся кошмары были такими ужасными, насколько ужасными должно быть, это те, которые она вычеркнула из памяти? К тому времени, как она обошла гостиную, вернулась к арке, и, пройдя через холл в столовую, она решила, что ее воображение взяло верх над ней. Не было никакого немедленного опасность. Она больше не держала Корт перед собой, а держала его на ее бок, дуло направлено в пол, а палец на спусковая скоба, а не на самом спусковом крючке. Вид кого-то снаружи, проходящего мимо окна столовой, заставил она снова в полной боевой готовности. Шторы были раздвинуты, но шторы под они были полностью закрыты. Подсвеченный уличным фонарем, бродяга отбрасывал тень, которая пронзала стекло и рябь пробежали по мягким складкам полупрозрачного шифона. IT пролетела быстро, как тень ночной птицы, но она не пострадала. сомневаюсь, что это сделал человек. Она поспешила на кухню. Кафельный пол был холодным под ее голыми ногами. Ножки. Еще одна панель управления системой сигнализации находилась на стене рядом с дверь, ведущая в гараж. Она набрала код деактивации. С Джеком в больнице для немыслимо долгого выздоровления, оставшись без работы, и их финансовое будущее было неопределенным, Хизер пришлось не решалась потратить драгоценные сбережения на охранную сигнализацию. У нее были всегда предполагал, что системы безопасности предназначены для особняков в Бель-Эйр и Беверли-Хиллз - не для семей среднего класса, как у них. Тогда она бы узнали, что шесть домов из шестнадцати в их квартале уже положились о высокотехнологичной защите. Теперь светящиеся зеленые буквы на индикаторной полоске изменились с БЕЗОПАСНЫХ на для менее утешительных ГОТОВ ВООРУЖИТЬСЯ. Она могла включить сигнализацию, вызвав полицию. Но если бы она это сделала после этого мурашки по коже разбегались. К тому времени, как прибыла патрульная машина, арестовывать будет некого. Она была почти уверена, что знает, что они были - хотя и не кто - и какую пакость они замышляли. Она хотел застать их врасплох и держать под прицелом, пока не прибудет помощь. Когда она тихо отодвинула засов, открыла дверь - НЕ ГОТОВА К ВКЛЮЧЕНИЮ, предупредила система - и вошла в гараж, она знала она вышла из-под контроля. Страх должен был овладеть ею. Она боялась, да, но не страх заставлял ее сердце сильно биться и быстро. Гнев был двигателем, который двигал ею. Она была взбешена неоднократно подвергалась преследованиям и была полна решимости заставить своих мучителей заплатить невзирая на риски. Бетонный пол гаража был еще холоднее, чем на кухне плитки. Она обогнула заднюю часть ближайшего вагона. Остановившись между перед крыльями двух машин она ждала, прислушивалась. Единственный свет проникал через ряд квадратных шестидюймовых окон высоко в двойные гаражные ворота: болезненно-желтое свечение уличные фонари. Глубокие тени, казалось, презирали ее, отказываясь Вывод средств. Там. Шепот снаружи. Мягкие шаги на служебной дорожке вдоль южной стороны дома. Затем отчетливое шипение, для которого она так долго ждала. Ублюдки. Хизер быстро прошла между машинами к большой задней двери стена гаража. Замок с внутренней стороны поворачивался большим пальцем. Она медленно повернул его, вынимая засов из запорной пластины без щелчка, который он издавал, если открывался бездумно. Она повернула повернул ручку, осторожно потянул дверь внутрь и ступил на тротуар за домом. Майская ночь была мягкой. Полная луна, значительно продвинувшаяся на запад, была в основном скрыта облаками. Она была безответственной. Она не защищала Тоби. Если уж на то пошло, она подвергала его большей опасности. Из-за Наверх. Вышла из-под контроля. Она знала это. Ничего не могла с собой поделать. У нее были хватит. Больше не мог терпеть. Не мог остановиться. Справа от нее положите крыло заднее крыльцо, внутренний двор перед ней. В задний двор был слабо освещен тем, что лунный свет проникал сквозь неровную завеса облаков. Высокие эвкалипты, бенджамины поменьше и низкие кустарники были покрыты лунным серебром. Она была с западной стороны дома. Она двинулась влево по коридору. дорожка ведет на юг. На углу она остановилась, прислушиваясь. Поскольку ветра не было, она отчетливо слышала злобное шипение, звук, который только раззадоривал ее гнев. Приглушенный разговор. Не мог разобрать слов. Крадущиеся шаги, спешащие к задней части дома. Низкий, подавленный смешок, почти хихиканье. Так хорошо проводим время в их Игра. Судит о моменте своего появления по звуку его быстро приближающиеся шаги, намеревающиеся напугать его до смерти, Хизер двинулась вперед. Точно рассчитав время, она встретила его на повороте в тротуар. Она была удивлена, увидев, что он выше ее. Она ожидала им должно быть по десять лет, самое старшее - одиннадцать, двенадцать. Бродяга издал слабый звук "Ах!" - сигнал тревоги. Внушить им страх Божий было бы гораздо сложнее чем если бы они были моложе. И теперь отступать некуда. Они бы потащили ее зашла. А потом . . Она продолжала двигаться, столкнулась с ним, отбросила его назад через отступ шириной в восемь футов врезался в увитую плющом бетонную стену это обозначало южную границу собственности. Баллончик с краской вылетел у него из руки и со звоном ударился о стену. тротуар. Удар выбил из него дух. Его рот отвис, и он у меня перехватило дыхание. Шаги. Второй. Бегущий к ней. Прижавшись к первому мальчику лицом к лицу, даже в темноте, она увидела, что ему шестнадцать или семнадцать, может быть, больше. Достаточно взрослый чтобы знать лучше. Она просунула свое правое колено между его раздвинутых ног и отвернулась от него, когда он падал, хрипя и изрыгая рвоту, на цветочную клумбу вдоль стена. Второй парень быстро приближался к ней. Он не видел пистолета, и она у меня не было времени остановить его угрозой. Она шагнула к нему, а не прочь, повернулась на левой ноге и ударила его правой ногой в промежность. Потому что она прижалась к нему, это был глубокий удар ногой, она поймала его лодыжкой и верхней частью туловища. на переносице ее стопы, а не пальцами ног. Он пронесся мимо нее, врезался в тротуар и покатился по первый мальчик, страдающий таким же приступом рвоты. Третий приближался к ней по тротуару со стороны фасада дом, но он резко затормозил в пятнадцати футах от меня и начал пятиться взошла. "Остановись прямо здесь", - сказала она. "У меня есть пистолет". Хотя она подняла Корт, держа его двумя руками, не повышала голоса, и ее спокойный контроль сделал приказ более угрожающим, чем если бы она крикнула это в Он остановился, но, возможно, не смог разглядеть револьвер в темноте. Его язык тела говорил о том, что он все еще подумывает о том, чтобы сделать перерыв. "Да поможет мне Бог, - сказала она, все еще на разговорном уровне, - я взорвусь твои мозги вылетели". Она была удивлена холодной ненавистью в своем голосе. На самом деле она бы не выстрелила в него. Она была уверена в этом. И все же звук собственного голоса напугал ее ... и заставил задуматься. Его плечи поникли. Вся его поза изменилась. Он поверил ей угроза. Мрачное возбуждение наполнило ее. Почти три месяца насыщенного вкуса занятия по квон до и женской обороне, бесплатные для сотрудников полиции занятия семьями три раза в неделю в спортзале дивизиона принесли свои плоды. правая нога нестерпимо болела, вероятно, почти так же сильно, как вторая у мальчика болела промежность. Она могла сломать в ней кость, не так ли наверняка ковыляла бы целую неделю, даже если бы не было перелом, но ей было так приятно прижать трех вандалов, что она была счастлива пострадать за свой триумф. "Иди сюда", - сказала она. "А теперь давай, давай". Третий ребенок поднял руки над головой. В руках он держал баллончик может быть в каждом из них. "Ложись на землю со своими приятелями", - потребовала она, и он сделал, как ему сказали. Луна выплыла из-за облаков, что было похоже на медленный включаю освещение сцены вчетверо на затемненной площадке. Она я видел достаточно хорошо, чтобы быть уверенным, что все они были подростками постарше, от шестнадцати до восемнадцати. Она также могла видеть, что они не соответствовали ни одному популярному стереотипу о тэггеры. Они не были черными или латиноамериканцами. Они были белыми мальчиками. И они тоже не выглядели бедняками. На одном из них была кожаная куртка хорошего покроя. куртка, а другой был одет в хлопчатобумажный свитер крупной вязки с тем, что казалось это сложный и красиво связанный узор. Ночную тишину нарушали только жалкие позывы на рвоту и стоны из тех двоих, кого она вывела из строя. Противостояние развернулось так стремительно в пространстве шириной восемь футов между домом и стеной участка, и в такой относительной тишине, что они даже не разбудили никого соседи. Держа их на прицеле, Хизер спросила: "Вы бывали здесь раньше?" Двое из них пока не смогли бы ответить ей, даже если бы захотели, но третья тоже не отвечала. "Я спросила, бывал ли ты здесь раньше, - резко сказала она, - делал ли что-то подобное сколько дерьма здесь было раньше." "Сука", - сказал третий парень. Она поняла, что можно потерять контроль над ситуацией, даже когда она была единственной, у кого был пистолет, особенно если пара с перебитыми промежностями оправилась легче, чем она ожидала. Она прибегла ко лжи, что могла бы убедить их, что она больше, чем просто жена полицейского, с несколькими умный ход: "Слушайте, вы, маленькие сопляки, я могу убить вас всех, заходите сходите по дому и возьмите пару ножей, возьмите их в руки перед тем, как сюда попадает первое черно-белое изображение. Может быть, они потащат меня в суд, а может быть, и нет. Но какие присяжные собираюсь посадить жену героя-полицейского и мать маленького восьмилетний мальчик в тюрьме?" "Ты бы так не поступил", - сказал третий ребенок, хотя говорил только после некоторого колебания. Нотка неуверенности затрепетала в его голосе. Она продолжала удивлять саму себя, говоря с напором и горечь, которую ей не нужно было притворяться. "Разве я не стала бы, а? Разве я не стала бы? Мой Джек, двое партнеров, сбитых рядом с ним за один год, и он, лежащий в в больнице с первого марта, пробуду там еще несколько недель, еще несколько месяцев, и Бог знает, какую боль он может испытывать всю оставшуюся жизнь, будет ли он когда-нибудь ходить совершенно правильно, и вот я сижу без работы с тех пор, как Октябрь, сбережения почти израсходованы, не могу уснуть из-за беспокойства, меня преследуют автор: crud like you. Ты думаешь, я не хотел бы видеть кого-то другого страдая для разнообразия, думаю, я бы на самом деле не получил удовольствия от причиняю тебе боль, причиняю тебе по-настоящему сильную боль? Разве нет? А? А? Разве нет Я, ты, маленький сопляк?" Господи. Ее трясло. Она не осознавала, что что-то настолько темное была в ней. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота и пришлось изрядно побороться, чтобы сдержаться. Судя по всему, она напугала троих таггеров даже больше, чем она испугалась сама. Их глаза были широко раскрыты от испуга в лунный свет. "Мы ... были здесь ... раньше", - выдохнул парень, которого она выгнали. "Как часто?" "Т-дважды". До этого дом подвергался нападению дважды, один раз в конце марта, другой раз в середина апреля. Сердито посмотрев на них сверху вниз, она спросила: "Откуда вы?" "Вот", - сказал ребенок, которому она не причинила вреда. "Ты не из этого района". "Лос-Анджелес", - сказал он. "Это большой город", - настаивала она. "Холмы". "Беверли-Хиллз"? "Да". "Вы все трое?" "Да". "Не морочь мне голову". "Это правда, мы оттуда родом - почему бы этому не быть правдой?" Невредимый мальчик прижал руки к вискам, как будто его только что охваченный угрызениями совести, хотя, скорее всего, это было внезапное головная боль. Лунный свет отражался от его наручных часов и скошенных краев из блестящей металлической группы. "Что это за часы?" спросила она. "А?" "Какой она марки?" "Ролекс", - сказал он. Именно так она и думала, хотя ничего не могла с собой поделать выражаю удивление: "Rolex?" "Я не лгу. Я получил это на Рождество". "Иисус". Он начал снимать его. "Вот, можешь взять". "Оставь это включенным", - презрительно сказала она. "Нет, правда". "Кто тебе это дал?" "Мои родители. Это золотое". Он снял его. Он протянул его, предлагаю это ей. "Никаких бриллиантов, но все золото, часы и группа." "Что это такое?" - недоверчиво спросила она. "пятнадцать тысяч баксов, двадцать тысяч?" "Что-то вроде этого", - сказал один из обиженных мальчиков. "Это не самое дорогая модель." "Вы можете забрать их", - повторил владелец часов. Хизер спросила: "Сколько тебе лет?" "Семнадцать". "Ты все еще учишься в старшей школе?" "Старший. Вот, возьми часы". "Ты все еще учишься в средней школе, и тебе дарят часы за пятнадцать тысяч долларов на Рождество?" "Это твое". Сидит на корточках перед сбившейся в кучу троицей, отказываясь признавать у нее заболела правая нога, и она направила Кортх в лицо мальчику с часами. Все трое в ужасе отпрянули назад. Она сказала: "Я могла бы разнести тебе голову, ты, избалованный маленький подонок, я уверена возможно, но я бы не стал красть твои часы, даже если бы они стоили миллион. Надень это." Золотые звенья браслета Rolex зазвенели, когда он нервно снял его снова надела его на запястье и повозилась с застежкой. Она хотела знать, почему, несмотря на все привилегии и преимущества их семьи могли бы их подарить, три мальчика из Беверли-Хиллз тайком бродит по ночам, порча с трудом заработанную собственность полицейского, который чуть не погиб, пытаясь сохранить ту самую социальную стабильность, которая позволила им иметь достаточно еды, не говоря уже о Rolex Часы. Откуда взялась их подлость, их извращенные ценности, их нигилизм? Не могу списать это на лишения. Тогда кто или что кто был виноват? "Покажи мне свои кошельки", - резко сказала она. Они достали кошельки из набедренных карманов и протянули их ей. Они держали переводит взгляд с нее на Корта и обратно. Дуло пистолета 38-го калибра должно быть, они выглядели как пушка. Она сказала: "Достань все наличные, которые у тебя с собой". Возможно, проблема с ними была просто в том, что они выросли в свое время во-первых, когда средства массовой информации атаковали их бесконечными предсказаниями о ядерная война, а затем, после распада Советского Союза, с непрерывные предупреждения о быстро приближающейся глобальной экологической катастрофе. катастрофа. Может быть, непрекращающийся, но стильно созданный мрак и doom, получивший высокие рейтинги Nielsen в электронных новостях, убедил им казалось, что у них нет будущего. А чернокожим детям было еще хуже, поскольку им также говорили, что они не смогут этого сделать, система была против них несправедливо, нет справедливости, бесполезно даже пытаться. Или, может быть, все это не имело к этому никакого отношения. Она не знала. Она не была уверена, что ее это вообще волнует. Она ничего не могла скажи или сделай, и это перевернуло бы их с ног на голову. Каждый мальчик держал в одной руке наличные, в другой - бумажник и ждал выжидающе. Она чуть было не задала следующий вопрос, но потом решила, что лучше: "У кого-нибудь из вас есть кредитные карточки?" Невероятно, но двое из них это сделали. Старшеклассники с кредитными карточками. У мальчика, которого она впечатала спиной в стену, был " Американ Экспресс" и Карты Visa. У мальчика с Rolex была карта Mastercard. Глядя на них, встречая их встревоженные глаза в лунном свете, она взяла утешение от уверенности в том, что большинство детей не были такими, как эти трое. Большинство из них изо всех сил пытались справиться с аморальным миром моральным образом, и они бы выросли хорошими людьми. Может быть, даже эти в конце концов, с детьми все будет в порядке, во всяком случае, с одним или двумя из них. Но каков процент тех, кто потерял свой моральный компас в эти дни, а не только среди подростков, но в любой возрастной группе? Десять процентов? Наверняка Еще. Так много уличной преступности и "белых воротничков", так много лжи и обман, жадность и зависть. Двадцать процентов? И какой процент мог бы демократию терпели до того, как она рухнула? "Бросьте свои кошельки на тротуар", - сказала она, указывая на место рядом с ней. Они сделали, как было велено. "Положите наличные и кредитные карточки в карманы". Выглядя озадаченными, они сделали и это. "Мне не нужны твои деньги. Я не мелкий преступник, как ты". Держа револьвер в правой руке, она собрала бумажники слева от нее. Она встала и попятилась от них, отказываясь оказывать ее правая нога двигалась до тех пор, пока она не уперлась в стену гаража. Она не задала им ни одного из вопросов, которые крутились у них в голове ее разум. Их ответы - если бы у них были какие-либо ответы - были бы бойкими. Она меня тошнило от бойкости. Современный мир со скрипом продвигался на смазке из поверхностная ложь, маслянистые увертки, скользкие самооправдания. "Все, что мне нужно, это ваше удостоверение личности", - сказала Хизер, поднимая кулак в в которой она сжимала кошельки. "Это скажет мне, кто ты, откуда я мы можем найти тебя. Ты когда-нибудь еще огорчишь нас, просто проедешь мимо и плюнь на лужайку перед домом, я приду за всеми вами, не торопись., поймаю тебя как раз в нужный момент ". Она взвела курок на Корт, и все их взгляды переместились с ее глаз на пистолет. "Больше пистолет, чем этот, с боеприпасами более высокого калибра, что-нибудь с полым стволом целюсь тебе в ногу, и это так сильно ломает кость, что у них ампутировать. Прострелить тебе обе ноги, остальное время ты в инвалидном кресле вашей жизни. Может быть, кто-то из вас получит по яйцам, так что вы не сможете приведи в мир еще таких, как ты." Луна скрылась за облаками. Ночь была глубокой. С заднего двора доносилось грубое пение жаб. Трое мальчиков уставились на нее, не уверенные, что она хотела, чтобы они ушли. Они ожидали, что их передадут полиции. Это, конечно, было. об этом не могло быть и речи. Она причинила боль двум из они. У каждого из раненых все еще была рука, нежно прижатая к его промежности, и оба морщились от боли. Более того, она угрожала они с оружием возле ее дома. Аргументом против нее было бы что они не представляли реальной угрозы, потому что не пересекали границу ее порог. Хотя они разрисовали ее дом ненавистными красками. и непристойные граффити в трех отдельных случаях, хотя они и делали финансовый и эмоциональный ущерб, нанесенный ей и ее ребенку, она знала, что то, что ты была женой героического полицейского, не гарантировало от судебного преследования по множество обвинений, которые неизбежно приведут к ее тюремному заключению вместо их. "Убирайся отсюда", - сказала она. Они поднялись на ноги, но затем заколебались, словно боясь, что она выстрелит они сзади. "Иди", - сказала она. "Сейчас". Наконец они поспешили мимо нее вдоль стены дома, и она следил на расстоянии, чтобы убедиться, что они действительно убрались восвояси. Они продолжали оглядываюсь на нее. На лужайке перед домом, стоя в мокрой от росы траве, она все хорошенько рассмотрела на то, что они сделали по крайней мере с двумя, а возможно, и с тремя сторонами Дом. Красная, желтая и кисло-яблочно-зеленая краска, казалось, светилась в свет уличных фонарей. Они нацарапали свой личный ярлык символы повсюду, и они отдавали предпочтение слову на букву "Ф" с буквой "а" и без нее. разнообразие суффиксов, как существительных, так и глаголов и прилагательных. Но центральный сообщение было таким же, как и в предыдущие два раза, когда они наносили удары: УБИЙЦА КОП. Трое мальчиков - двое из них хромали - добрались до своей машины, которая была припарковался почти в квартале к северу. Черный "Инфинити". Они уехали с визгом крутящихся шин, оставляя клубы голубого дыма в своих просыпайся. ПОЛИЦЕЙСКИЙ-УБИЙЦА. СОЗДАТЕЛЬ ВДОВ. СОЗДАТЕЛЬ СИРОТ. Хизер была более глубоко обеспокоена иррациональностью граффити чем из-за конфронтации с тремя таггерами. Джек не был на виноват. Он выполнял свой долг. Как он должен был совершить автомат от маньяка-убийцы, не прибегающего к смертельному оружию сила? Ее охватило ощущение, что цивилизация тонет в море бессмысленной ненависти. ЭНСОН ОЛИВЕР ЖИВ! Энсон Оливер был маньяком с "Микро Узи", многообещающим молодым режиссером режиссер с тремя полнометражными фильмами, выпущенными за последние четыре года. удивительно, но он снимал злые фильмы о злых людях. С тех пор, как перестрелка, Хизер смотрела все три фильма. Оливер снялся превосходно пользовался камерой и обладал мощным стилем повествования. Некоторые из его сцены были ослепительными. Возможно, он даже был гением, и со временем, могли бы удостоиться "Оскара" и других наград. Но был вызывающее беспокойство моральное высокомерие в его работе, самодовольство и травля, которые это, по-видимому, было ранним признаком гораздо более глубоких проблем обострение из-за слишком большого количества лекарств. УБИЙЦА . Она хотела, чтобы Тоби не видел, как его отца называют убийца. Что ж, он видел это раньше. Дважды до этого, по всему своему собственному дому. Он я тоже слышал это в школе и дважды дрался из-за IT. Он был маленьким парнем, но у него было мужество. Хотя он потерял оба драки, он, без сомнения, проигнорировал бы ее совет обратить другого дерзкий и ввязался бы в новые сражения. Утром, после того как она отвезет его в школу, она закрасит граффити. Как и раньше, кто-нибудь из соседей, вероятно, помог бы. Потребовалось нанести несколько слоев на пораженные участки, потому что их дом был бледно-желто-бежевым. Тем не менее, это был временный ремонт, потому что краска из баллончика имела химический состав, который разъел краску дома. За несколько неделями каждая порча постепенно появлялась вновь, как надпись духа на табличка медиума на спиритическом сеансе, послания от душ в аду. Несмотря на беспорядок в ее доме, ее гнев угас. У нее не было энергия, чтобы поддерживать это. Последние несколько месяцев измотали ее. Она устала, очень устала. Прихрамывая, она вернулась в дом через заднюю дверь гаража и заперла после себя. Она также заперла дверь, соединяющую гараж и на кухню, и набрал код активации, чтобы включить сигнализацию снова система. В БЕЗОПАСНОСТИ. Не совсем. Никогда. Она поднялась наверх, чтобы проведать Тоби. Он все еще крепко спал. Стоя в дверях комнаты своего сына, слушая, как он храпит, она понял, почему мать и отец Энсона Оливера не смогли смириться с тем, что их сын был способен на массовое убийство. Он был их ребенок, их маленький мальчик, их прекрасный молодой человек, воплощение лучшие из своих качеств, источник гордости и надежды, сердце их сердце. Она сочувствовала им, жалела их, молилась, чтобы она никогда не пришлось бы испытывать такую боль, как у них, но она хотела, чтобы они заткнулся бы и ушел. Родители Оливера провели эффективную кампанию в средствах массовой информации, чтобы изобразить их сын был добрым, талантливым человеком, неспособным на то, что, как говорили, у него было Выполнено. Они утверждали, что " Узи", найденный на месте преступления, не принадлежал он. Не существовало никаких записей, подтверждающих, что он приобрел или зарегистрировал такой оружие. Но полностью автоматический микро-Узи был незаконным оружием в эти годы. дней, и Оливер, без сомнения, заплатил за нее наличными на черном рынке. НЕТ загадка об отсутствии квитанции или регистрации. Хизер вышла из комнаты Тоби и вернулась в свою. Она села на край кровати. встал с кровати и включил лампу. Она отложила револьвер и занялась содержимым сумки . три кошелька. Из их водительских прав она узнала, что один из мальчикам было по шестнадцать лет, а двоим - по семнадцать. Они сделали, действительно, живу в Беверли-Хиллз. В одном бумажнике, среди снимков симпатичной блондинки школьного возраста и ухмыляющийся ирландский сеттер Хизер нашла наклейку диаметром в два дюйма, на которой она мгновение смотрела, не веря своим глазам, прежде чем выудить его из пластиковое окно. Такие вещи часто продаются на стеллажах для новинок в магазинах канцелярских товаров, аптеках, магазинах грампластинок и книжных магазинах дети украсила ими школьные тетради и множество других предметов. A бумажную основу можно отклеить, чтобы обнажить клейкую поверхность. Это одна была глянцево-черной с тиснеными буквами из серебряной фольги: "ЭНСОН ОЛИВЕР" ЖИВЕТ. Кто-то уже рекламировал его смерть. Болен. Болен и странно. Больше всего Хизер нервировало то, что, по-видимому, существовал рынок для Энсон Оливер - легендарная фигура, возможно, даже мученик. Возможно, ей следовало предвидеть, что это произойдет. Родители Оливера не были только люди усердно шлифуют свой имидж после перестрелки. Невеста режиссера, беременная его ребенком, утверждала, что он не употреблял больше не употребляет наркотики. Его дважды арестовывали за вождение под однако под влиянием наркотиков эти падения с пьедестала были говорят, это осталось в прошлом. Невестой была актриса, а не просто красивая, но с фееричным и уязвимым качеством, которое гарантировало много времени проводила в теленовостях, ее большие, прекрасные глаза всегда были устремлены на вот-вот нальется слезами. Различные партнеры режиссера по киносообществу вывезли полностраничная реклама в The Hollywood Reporter и Daily Variety, оплакивающая потеря такого творческого таланта, сделав замечание, что его скандальные фильмы вызвали гнев многих людей, занимающих руководящие посты, и предполагающий, что он жил и умер ради своего искусства. Последствия всего этого заключались в том, что ему подбросили " Узи", как и кокаин и ПХФ. Потому что все вверх и вниз по улице со станции Аркадиана нырнул в укрытие при звуке всего этого стрельба, никто не видел Энсона Оливера с пистолетом в руках кроме погибших людей - и Джека. Миссис Аркадян никогда не видела стрелявший, пока она пряталась в офисе, когда она вышла на станции техобслуживания с Джеком она была практически слепа, потому что дым и сажа испортили ее контактные линзы. В течение двух дней после перестрелки Хизер была вынуждена измениться их номер телефона для нового, незарегистрированного, потому что фанаты Энсона Оливер звонил в любое время. Многие обвиняли в зловещие заговоры, в которых Джек фигурировал в качестве спускового крючка. Это было безумие. Ради бога, этот парень был всего лишь режиссером, а не президентом США. Политики, руководители корпораций, военачальники и сотрудники полиции не дрожали от ужаса и не замышляли убийство из страха что какой-то голливудский режиссер-крестоносец собирался нанести удар на них в кино. Черт возьми, если бы они были такими чувствительными, было бы режиссеров почти не осталось. И действительно ли эти люди верили, что Джек застрелил своего напарник и еще трое мужчин на станции техобслуживания, затем прокачали три уходит в себя, и все это средь бела дня, где хорошо возможно, был свидетелем, рискуя смертью, подвергая себя огромная боль и страдание и трудная реабилитация только для того, чтобы сделать так, чтобы его история о смерти Энсона Оливера выглядела более правдоподобной? Ответ, конечно, был утвердительный. Они действительно верили в такую чушь. Она нашла доказательство в другом пластиковом окошке в том же кошельке. Еще одно наклейка, также круг диаметром в два дюйма. Черный фон, красные буквы, три имени, наложенные друг на друга: ОСВАЛЬД, ЧЭПМЕН, Макгарви? Она была полна отвращения. Сравнить проблемного режиссера кто снял три неудачных фильма для Джона Кеннеди (жертва Освальда) или даже Джону Леннону (жертве Марка Дэвида Чэпмена) было отвратительно. Но сравнивать Джека с парой отъявленных убийц было мерзостью. ОСВАЛЬД, ЧЭПМЕН, Макгарви? Ее первой мыслью было позвонить адвокату утром, выяснить, кто производили этот мусор, и подайте на них в суд за каждый пенни, который у них был. Как она уставилась на ненавистную наклейку, однако у нее возникло неприятное чувство что поставщик этого дерьма защитил себя, используя это вопросительный знак. ОСВАЛЬД, ЧЭПМЕН, МАКГАРВИ? Предположение - это не то же самое, что обвинение. Вопросительный знак сделала это предположением и, вероятно, обеспечила защиту от успешное судебное преследование за клевету. В конце концов, внезапно у нее появилось достаточно энергии, чтобы поддерживать свой гнев. Она собрала бумажники и бросила их в нижний ящик стола. прикроватный столик вместе с наклейками. Она захлопнула ящик... затем оставалось надеяться, что она не разбудила Тоби. Это была эпоха, когда очень многие люди предпочли бы открыто принять абсурдная теория заговора, чем утруждать себя исследованием фактов и принимать простая, очевидная истина. Казалось , они перепутали реальную жизнь с вымысел, жадно ищущий византийские схемы и интриги маниакальных злодеи прямо из романов Ладлэма. Но реальность была почти всегда была гораздо менее драматичной и неизмеримо менее яркой. Это было вероятно, это был механизм преодоления трудностей, средство, с помощью которого они пытались навести порядок в высокотехнологичный мир, в котором темпы социального и технологические изменения ошеломили и напугали их. Справлялся механизм с ситуацией или нет, но он был болен. И, говоря о болезни, она причинила боль двум из этих мальчиков. Неважно, что они это заслужили. Раньше она никогда в жизни никому не причиняла боли. Теперь она чувствовала, что накал страстей миновал ... не угрызения совести, именно, потому что они заслужили то, что она с ними сделала ... Но печаль оттого, что это было необходимо. Она чувствовала себя запачканной. Ее возбуждение уровень адреналина в крови упал вместе с ней. Она осмотрела свою правую ногу. Она начала опухать, но боль не проходила. было терпимо. "Боже милостивый, женщина, - упрекнула она себя, - кем ты себя возомнила были... одной из черепашек-ниндзя?" Она достала из аптечки в ванной две таблетки Экседрина и вымыла их долой тепловатую воду. Снова оказавшись в спальне, она выключила прикроватную лампу. Она не боялась темноты. Чего она боялась, так это ущерба, который люди были способны нанести одному из них другая либо в темноте, либо в полдень. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Десятое июня было не тем днем, когда можно сидеть взаперти. День небо было дельфтско-голубым, температура колебалась около восьмидесяти градусов, и луга все еще были ослепительно зелеными, потому что летняя жара спала. еще не опалила траву. Эдуардо провел большую часть теплого дня в качалке из гнутого дерева гикори кресло на крыльце. Новая видеокамера, заряженная пленкой и полностью заряженные батарейки положите на пол веранды рядом с креслом-качалкой. Рядом с камерой лежал дробовик. Он пару раз вставал, чтобы принести за бутылкой свежего пива или в туалет. И однажды он пошел за получасовая прогулка по ближайшим полям с фотоаппаратом в руках. Для однако большую часть времени он оставался в кресле - ожидая. Это было в лесу. Эдуардо нутром чуял, что что-то пробилось сквозь черноту дверной проем в первом часу третьего мая, более пяти недель назад. Знал это, почувствовал это. Он понятия не имел, что это было и откуда оно начало свой путь, но он знал, что она попала в эту Монтану из какого-то незнакомого мира . После этого он, должно быть, нашел тайник, в который спрятался. ползла. Никакой другой анализ ситуации не имел смысла. Пряталась. Если если бы она хотела, чтобы о ее присутствии стало известно, она бы раскрылась ему в ту ночь или позже. Лес, огромный и густой, предлагал бесконечное количество мест, где можно залечь на землю. Хотя дверной проем был огромным, это не означало, что путешественник - или судно, перевозившее его, если судно существовало, - также был Большой. Эдуардо однажды был в Нью-Йорке и проезжал через Голландский туннель, который был намного больше любого автомобиля, который раньше использовался IT. Что бы ни вышло из этого смертоносно-черного портала, оно могло быть не больше больше человека, возможно, даже меньше, и способен спрятаться практически где угодно среди этих покрытых лесом долин и горных хребтов. На самом деле дверной проем ничего не говорил о путешественнике, за исключением того, что она, несомненно, была разумной. Сложная наука и инженерия стояла за созданием этих врат. Он достаточно начитался Хайнлайна и Кларка - и выбрал других в их вена - чтобы поупражняться в своем воображении, и он понял, что злоумышленник мог иметь различное происхождение. Скорее всего, это был инопланетянин. Однако это также может быть что-то из другого измерения или из параллельный мир. Это может быть даже человек, открывающий проход в эта эпоха из далекого будущего. Многочисленные возможности ошеломляли, и он больше не чувствовал себя дурак, когда размышлял о них. Он также перестал быть смущен заимствованием фантастической литературы из библиотека - хотя обложка часто была дрянной, даже когда хорошо нарисована - и его аппетит к ней стал ненасытным. Действительно, он обнаружил, что у него больше не хватает терпения читать "реалиста". писатели, которые были его любимыми на всю жизнь. Их работы просто не были так же реалистично, как и казалось раньше. Черт возьми, это было совсем не реалистично для него больше нет. Теперь, когда он был всего лишь несколькими страницами книги или рассказ одного из них, у Эдуардо возникло отчетливое ощущение, что их точка зрения поле зрения состояло из чрезвычайно узкого среза реальности, как будто они смотрел на жизнь сквозь щель в капюшоне сварщика. Они хорошо написали, конечно, но они писали лишь о мельчайшем кусочке опыт человека в большом мире и бесконечной вселенной. Теперь он предпочитал писателей, которые могли заглянуть за этот горизонт, которые знали кто верил, что человечество однажды достигнет конца детства интеллект мог восторжествовать над суевериями и невежеством, и кто посмел мечтать. Он также подумывал о покупке второго Дискмана и подарке Wormheart еще одна попытка. Он допил пиво, поставил бутылку на крыльцо рядом с креслом-качалкой и хотел бы он поверить, что существо, вошедшее в дверной проем, было просто человек из далекого будущего или, по крайней мере, что-то безобидное. Но она пряталась более пяти недель, и ее скрытность, казалось, не указывала на доброжелательные намерения. Он был пытался не быть ксенофобом. Но инстинкт подсказал ему, что у него был соприкоснись с чем-то не просто отличным от человечества, но и присущим ему по своей сути враждебна ей. Хотя его внимание чаще всего было сосредоточено на нижней лес на востоке, на краю которого открылся дверной проем, Эдуардо было неудобно бродить по северным и западным лесам, либо то, либо другое, потому что вечнозеленая дикая местность с трех сторон от ранчо дом примыкал друг к другу, прерываемый только полями на юге. Неважно вошедшая в нижний лес, могла легко пробраться под прикрытие из-за деревьев в любой уголок леса. Он предположил, что, возможно, путешественник не собирался прятаться где-нибудь поблизости, но она сделала круг и скрылась в соснах у западных предгорий а оттуда в горы. Возможно, она давным-давно отступила в какой-нибудь высокий редут, уединенное ущелье или пещеру в отдаленном простирается до Скалистых гор, за много миль от ранчо Квотермасс. Но он не думал, что это так. Иногда, когда он прогуливался рядом с лесом, изучая тени под деревьями, высматривая что-нибудь необычное, он был в курсе о ... присутствии. Вот так просто. Вот так необъяснимо. A присутствие. В тех случаях, хотя он не видел и не слышал ничего необычного, он знал, что больше не один. Поэтому он ждал. Рано или поздно произойдет что-то новое. В те дни, когда он терял терпение, он напоминал себе о двух вещи. Во-первых, он привык ждать с тех пор, как умерла Маргарет три года назад он ничего не делал, только ждал подходящего момента наступит время, когда он снова сможет присоединиться к ней. Во-вторых, когда, наконец, что-то действительно произошло, когда путешественник, наконец, решил проявить себя в каком-то мода, Эдуардо, скорее всего, пожелал бы, чтобы она осталась скрытный и скрытничающий. Теперь он взял пустую пивную бутылку и поднялся с кресла-качалки, намеревался взять еще пива - и увидел енота. Он стоял в во дворе, примерно в восьми или десяти футах от крыльца, смотрела на него. Он раньше он этого не замечал, потому что был сосредоточен на далеком деревья - некогда светящиеся деревья - у подножия луга. Леса и поля были густо заселены дикими животными. В частое появление белок, кроликов, лис, опоссумов, оленей, рогатые овцы и другие животные были одной из прелестей такого глубоко сельская жизнь. Еноты, пожалуй, самые предприимчивые и интересные из всех существа, жившие по соседству, были очень умны и оценивались выше все еще на любом уровне привлекательности. Однако их интеллект и агрессивное собирание мусора делало их помехой, а ловкость их почти ручные лапы облегчали их шалости. В дни, когда лошадей держали в конюшнях до смерти Стэнли Квотермасса, еноты, хотя и были в основном плотоядными животными, были бесконечно изобретательны во время набегов они отправлялись за яблоками и другими припасами для верховой езды. Теперь, как и тогда, мусорные баки должны были быть снабжены крышками, защищающими от енота, хотя эти бандиты в масках все еще время от времени совершали нападения на контейнеры, как будто они были в своих берлогах, размышляли о ситуация складывалась неделями, и они разработали новую технику, которую хотели попробовать вышла. Экземпляр во дворе перед домом был взрослым, гладким и толстым, с блестящая шерсть, которая была несколько тоньше густого зимнего меха. IT сидел на задних лапах, прижав передние к груди, высоко подняв голову, наблюдаю за Эдуардо. Хотя еноты были общими и обычно бродили по пары или группы, других не было видно ни во дворе, ни на краю луга. Они также вели ночной образ жизни. Их редко видели на открытом воздухе в широких дневной свет. В конюшнях нет лошадей, а мусорные баки надежно закреплены, Эдуардо давным-давно перестала отгонять енотов - если только они не попадали на крыша ночью. Занятые шумной игрой или гоняющиеся за мышью по верхушке находясь вне дома, они могли сделать сон невозможным. Он поднялся на верхнюю ступеньку крыльца, воспользовавшись этим необычная возможность изучить одно из существ при ярком солнечном свете в такое близкое расстояние. Енот повернул голову, чтобы последовать за ним. Природа наградила негодяев исключительно красивым мехом, сделав им оказали трагическую медвежью услугу, сделав их ценными для человека вид, который был постоянно занят нарциссическим поиском материалы, которыми можно украсить себя. У этого был особенно пушистый хвост, окруженный черными кольцами, блестящий и великолепный. "Что ты делаешь на улице солнечным днем?" Эдуардо спросил. Антрацитово-черные глаза животного смотрели на него с почти осязаемым любопытство. "Должно быть, у тебя кризис идентичности, думаешь, что ты белка или что-то." Взмахнув лапами, енот деловито расчесал шерсть на лице, чтобы примерно на полминуты, затем снова замерла и пристально посмотрела на Эдуардо. Дикие животные - даже такие агрессивные, как еноты, - редко совершали такие прямой зрительный контакт, как у этого парня. Обычно они выслеживали людей украдкой, боковым зрением или быстрыми взглядами. Некоторые говорили так нежелание смотреть прямо в глаза дольше, чем на несколько секунд, было признание превосходства человека, животный способ смирения вел себя так, как мог бы поступить простолюдин перед королем, в то время как другие говорили это указывает на то, что животные - невинные Божьи создания - видели глазами людей пятно греха и нам было стыдно за человечество. У Эдуардо были свои теория: животные признали, что люди были самыми злобными и безжалостные звери из всех, жестокие и непредсказуемые, которых избегают прямой зрительный контакт из страха и благоразумия. За исключением этого енота. Казалось, у него вообще не было страха, он не чувствовал никакого смирения в присутствии человека. "По крайней мере, не этот конкретный жалкий старик, а?" Енот просто наблюдал за ним. Наконец енот перестал быть таким неотразимым, как его жажда, и Эдуардо пошел зашел внутрь, чтобы взять еще пива. Пружины шарнира запели, когда он потянул крышку сетчатая дверь, которую он повесил на сезон всего за две недели до этого - и снова, когда он закрыл ее за собой. Он ожидал, что странный звук испугает енота и заставит его броситься врассыпную была далеко, но когда он снова посмотрел через экран, то увидел существо подошла на пару футов ближе к ступенькам крыльца и более прямолинейно на одной линии с дверью, держа его в поле зрения. "Забавный маленький засранец", - сказал он. Он прошел на кухню, расположенную в конце коридора, и первым делом, посмотрел на часы над двумя духовками, потому что на нем не было Смотреть. Двадцать минут четвертого. У него было приятное возбуждение, и он был в настроении поддерживать его все время. пора ложиться спать. Однако он не хотел быть совсем уж неряшливым. Он решили поужинать на час раньше, в шесть вместо семи, возьмите немного еда у него на желудке. Он мог бы взять книгу в постель и тоже лечь пораньше. Это ожидание того, что что-то должно произойти, действовало ему на нервы. Он достал из холодильника еще одну "Корону". У нее была откручивающаяся крышка, но у него был легкий артрит в руках. Открывалка для бутылок была включена разделочная доска у раковины. Откручивая крышку с бутылки, он случайно взглянул в окно. окно над раковиной - и увидел енота на заднем дворе. Это было в двенадцати или четырнадцати футах от заднего крыльца. Сидит на своем задние конечности, передние лапы прижаты к груди, голова высоко поднята. Потому что двор поднимался в сторону западного леса, енот был в состоянии смотреть над перилами крыльца, прямо у кухонного окна. Она наблюдала за ним. Эдуардо подошел к задней двери, отпер ее и распахнул. Енот переместился со своего предыдущего положения в другое, с которого он можно было бы продолжать изучать его. Он толкнул сетчатую дверь, которая издала тот же скрипучий звук, что и та, что перед домом. Он вышел на крыльцо, помедлил, затем спустился по трем задним ступенькам во двор. Темные глаза животного заблестели. Когда Эдуардо преодолел половину разделявшего их расстояния, енот упал встал на четвереньки, развернулся и пробежал еще двадцать футов вверх по склону. Там она остановилась, снова повернулась к нему лицом, выпрямилась на своем встала на задние лапы и посмотрела на него, как и раньше. До этого он думал, что это тот же самый енот, который был наблюдает за ним со двора. Внезапно он задумался, действительно ли это это был совершенно другой зверь. Он быстро обошел дом с северной стороны, срезая широкий путь. достаточно места, чтобы держать енота сзади в поле зрения. Он подошел к точка, расположенная значительно севернее дома, откуда он мог видеть передний и задний дворы - и два кольцехвостых стража. Они оба уставились на него. Он направился к еноту перед домом. Когда он приблизился, енот поджал к нему хвост и побежал по передний двор. На том, что он, очевидно, считал безопасным расстоянием, он остановилась и села, наблюдая за ним, прислонившись спиной к более высокому, некошеному трава на лугу. "Будь я проклят", - сказал он. Он вернулся на крыльцо и сел в кресло-качалку. Ожидание закончилось. После более чем пяти недель все было начало происходить. В конце концов он понял, что оставил свое открытое пиво у кухонной раковины. Он зашел внутрь, чтобы забрать его, потому что сейчас он нуждался в нем больше, чем когда-либо. Он оставил заднюю дверь открытой, хотя сетчатая дверь была закрыта. закрылась за ним, когда он вышел на улицу. Он запер дверь, достал свое пиво, на мгновение задержалась у окна, наблюдая за енотом на заднем дворе, и затем вернулся на переднее крыльцо. Первый енот подкрался к краю луга и был снова всего в десяти футах от крыльца. Эдуардо взял видеокамеру и записал тварь на пара минут. В этом не было ничего достаточно удивительного, чтобы убедить скептики считают, что дверь из-за пределов открылась ранним утром однако в часы третьего мая для ночного животного было характерно так долго позировать средь бела дня, делая такой явно прямой взгляд свяжитесь с оператором видеокамеры, и это может оказаться первый маленький фрагмент в мозаике свидетельств. Закончив с камерой, он сел в кресло-качалку, потягивая пиво и наблюдал за енотом, пока тот наблюдал за ним, ожидая увидеть, что будет дальше. что будет дальше. Время от времени кольцехвостый страж приглаживал свои усы, расчесывал покрыл шерстью морду, почесал за ушами или выполнил какое-то другое маленькое действие о груминге. В остальном никаких новых событий не произошло. В половине шестого он зашел в дом, чтобы приготовить ужин, прихватив пустую банку из-под пива бутылка, видеокамера и дробовик были при нем. Он закрыл и запер дверь входная дверь. Сквозь овальное окно со скошенным стеклом он увидел, что енот все еще на долг. За кухонным столом Эдуардо наслаждался ранним ужином из ригатони и острая колбаса с толстыми ломтиками итальянского хлеба, намазанного маслом. Он желтую таблетку размером с обычную таблетку держал рядом со своей тарелкой и, пока ел, писал об интригующих событиях второй половины дня. Он почти обновил учетную запись, когда раздался странный щелчок шум отвлек его. Он взглянул на электрическую плиту, затем на каждого из двух окон, чтобы посмотреть, не стучит ли что-нибудь по стеклу. Когда он повернулся на стуле, то увидел, что на кухне находится енот позади него. Сидит на задних лапах. Смотрит на него. Он отодвинул свой стул от стола и быстро поднялся на ноги. Очевидно, животное вошло в комнату из коридора. Как оно попало однако, как попасть в дом, в первую очередь, было загадкой. Щелканье, которое он слышал, было стуком его когтей по дубовому полу. Они снова застучали по дереву, хотя оно и не шелохнулось. Эдуардо понял, что его сотрясает сильная дрожь. Сначала он подумал она боялась находиться в доме, чувствовала угрозу и загнан в угол. Он отступил на пару шагов, давая ей пространство. Енот издал тонкий мяукающий звук, который не был ни угрозой, ни оскорблением. выражение страха, но в голосе безошибочно слышалось страдание. Это было в боль, ранение или недомогание. Его первой реакцией было: Бешенство. Пистолет 22-го калибра лежал на столе, так как он всегда держал оружие под рукой. рука в эти дни. Он поднял ее, хотя и не хотел этого делать убейте енота в доме. Теперь он увидел, что глаза существа неестественно выпучены и что мех под ними был мокрый и спутанный от слез. Маленькие лапки царапнула когтями воздух, и хвост с черными кольцами замахал взад-вперед яростно катаясь по дубовому полу. Давясь, енот уронил свою встал на задние лапы, завалился на бок. Он конвульсивно подергивался, бока вздымались он пытался дышать. Внезапно из его ноздрей хлынула кровь и потекла из его ушей. После последнего спазма, который сотряс его снова заскребла когтями по полу, она лежала неподвижно, безмолвно. Мертва. "Дорогой Иисус", - сказал Эдуардо и приложил дрожащую руку ко лбу, чтобы промокни внезапную капельку пота, выступившую на его лице . линия роста волос. Мертвый енот казался не таким большим, как любой из стражей, которых он видел. видна снаружи, и он не думал, что она выглядит меньше только потому, что смерть уменьшила его. Он был почти уверен, что это был третий человек, возможно, моложе двух других, или, возможно, они были мужчинами, и это была женщиной. Он вспомнил, что оставил кухонную дверь открытой, когда гулял по дом, чтобы увидеть, были ли передний и задний часовые одним и тем же животным. Дом сетчатая дверь была закрыта. Но там было светло, всего лишь узкая сосновая щель. рамка и ширма. Енот, возможно, смог бы открыть ее пошире достаточно намекнуть на его морду, голову, а затем и тело, крадучись вошла в дом до того, как он вернулся, чтобы закрыть внутреннюю дверь. Где она была спрятана в доме, когда он проходил мимо поздней днем в кресле-качалке? Чем он занимался, пока был готовишь ужин? Он подошел к окну у раковины. Потому что он рано поел и поскольку летний закат был поздним, сумерки еще не наступили, поэтому он можно было отчетливо разглядеть наблюдателя в маске. Он был на заднем дворе, сидел стоит на задних лапах, покорно наблюдая за домом. Осторожно обходя жалкое существо на полу, Эдуардо спустился в холл, отпер входную дверь и вышел наружу, чтобы посмотреть если другой часовой все еще был на месте. Его не было во дворе, там, где он ее оставил, но на крыльце, в нескольких футах от двери. Это было лежал на боку, в одном ухе, которое он мог видеть, скопилась кровь, кровь у него раздуваются ноздри, глаза широко раскрыты и остекленели. Эдуардо перевел свое внимание с енота на нижний лес у дно луга. Заходящее солнце, балансирующее на вершинах горы на западе бросали косые оранжевые лучи между стволами из тех деревьев, но была неспособна рассеять упрямые тени. К тому времени, как он вернулся на кухню и снова выглянул в окно, енот на заднем дворе отчаянно бегал кругами. Когда он вышел на улицу выйдя на крыльцо, он услышал, как оно визжит от боли. Через несколько секунд оно падала, кувыркалась. Мгновение она лежала, вздымая бока, а затем была неподвижна. Он посмотрел вверх по склону, мимо мертвого енота на траве, на лес, который окружала каменный дом, где он жил, когда был смотритель. Темнота среди этих деревьев была глубже, чем в нижнем лесу потому что заходящее солнце освещало только их самые высокие ветви . медленно опускалась за Скалистые горы. Что-то было в лесу. Эдуардо не думал, что странное поведение енотов было результатом бешенство или, по сути, от болезни любого рода. Что-то было ... контролирую их. Возможно, средства, с помощью которых осуществлялся этот контроль, оказались верными физическое давление на животных из-за того, что это привело к их внезапному, судорожные смерти. Или, может быть, существо в лесу намеренно убило их, чтобы продемонстрируйте степень своего контроля, чтобы произвести впечатление на Эдуардо своей мощью, и предположить, что она могла бы избавиться от него так же легко, как и раньше уничтожила енотов. Он чувствовал, что за ним наблюдают - и не только глазами других еноты. Голые вершины самых высоких гор вырисовывались, как приливная волна гранит. Оранжевое солнце медленно погружалось в это каменное море. Под вечнозелеными ветвями сгущалась все более густая тьма, но Эдуардо не думал, что даже самое черное состояние в природе может сравниться с тьма в сердце наблюдателя в лесу - если, на самом деле, она была у всех есть сердце. Хотя он был убежден, что болезнь не сыграла никакой роли в поведение и гибель енотов, Эдуардо не мог быть уверен в своем диагноз, поэтому он принял меры предосторожности при обращении с телами. Он завязал на его носу и рту была бандана, и он был в резиновых перчатках. не прикасался непосредственно к тушкам, а поднимал каждую с помощью взял лопату с короткой ручкой и сунул ее в собственный большой пластиковый мусорный бак сумка. Он закрутил верхушку каждой сумки, завязал на ней узел и положил в грузовой отсек универсала Cherokee в гараже. После смывая из шланга небольшие пятна крови на переднем крыльце, он использовал несколько хлопчатобумажных тряпок для мытья кухонного пола чистым лизолом. Наконец он бросил чистящие тряпки в ведро, снял надел перчатки, бросил их поверх тряпок и поставил ведро на с задним крыльцом разберемся позже. Он также положил заряженный дробовик двенадцатого калибра и пистолет 22-го калибра в Чероки. Он взял видеокамеру с собой, потому что не знал, когда сможет это нужно. Кроме того, кассета, находящаяся в данный момент в камере, содержала кадры с енотами, и он не хотел, чтобы они исчезли, как это было раньше запись, которую он сделал со светящимся лесом и черным дверным проемом. Для по той же причине он принял желтую таблетку, которая была наполовину заполнена его рукописный отчет об этих недавних событиях. К тому времени, как он был готов въехать в Орлиный насест, наступили долгие сумерки. покорился ночи. Ему не нравилось возвращаться в темный дом, хотя раньше его это никогда не пугало. Он включил освещение на кухне и в холле первого этажа. После дальнейших размышлений, он включил лампы в гостиной и кабинете. Он запер машину, вывел "Чероки" задним ходом из гаража - и тоже подумал большая часть дома оставалась темной. Он вернулся внутрь, чтобы включить свет. наверху горела пара огней. К тому времени, как он вернулся к "Чероки" и направился по подъездной дорожке длиной в полмили к окружной дороге, ведущей на юг, все окна на обоих этажах дома светились. Просторы Монтаны казались более пустынными, чем когда-либо прежде. Миля миля за милей, вверх по черным холмам с одной стороны и через безвременье с другой. равнины с другой стороны, несколько крошечных скоплений огоньков, которые он увидел, были всегда на расстоянии. Казалось, они плывут по морю, как будто они были огни кораблей, неумолимо удаляющихся к одному горизонту или еще одна. Хотя луна еще не взошла, он не думал, что ее мерцание поможет сделали ночь меньше, огромные или более гостеприимным. В чувство изоляции, которое беспокоило его, было больше связано с его внутренним состоянием пейзаж лучше, чем в сельской местности Монтаны. Он был вдовцом, бездетным и, скорее всего, в последнее десятилетие своей жизни жизнь, отделенная от стольких его собратьев- мужчин и женщин возрастом, судьбой, и склонности. Ему никогда не был нужен никто, кроме Маргарет и Томми. После их потери он смирился с тем, что ему придется прожить свои годы в почти монашеское существование - и был уверен, что сможет это сделать не поддаваясь скуке или отчаянию. До недавнего времени он получал все шло достаточно хорошо. Теперь, однако, он пожалел, что не связался с заведи друзей, хотя бы одного, и раньше не так целеустремленно подчинялся своим сердце отшельника. Милю за милей одиночества он ждал характерного шороха пластика в грузовое отделение за задним сиденьем. Он был уверен, что еноты мертвы. Он не понимал, почему он следовало ожидать, что они оживут и выберутся из мешков, но он так и было. Хуже того, он знал, что если услышит, как они разрывают пластик, резкий маленькие коготки деловито режут, они не были бы теми енотами, которые у него были разложенные по пакетам, не совсем, может быть, совсем на них не похожие, но изменилась. "Глупый старый болван", - сказал он, пытаясь пристыдить себя за такие отвратительные поступки. и странные размышления. Через восемь миль после того, как он выехал со своей подъездной дорожки, он, наконец, столкнулся с другими движение на окружной трассе. После этого, чем ближе он подъезжал к Иглз Насест, тем оживленнее становилось двухполосное шоссе, хотя никто и не хотел вы когда-нибудь принимали ее за подъездную дорогу к Нью-Йорку - или даже Миссула. Ему пришлось проехать через город на дальнюю сторону, где жил доктор Лестер Йейтс. на том же пятиакровом участке располагались его профессиональные офисы и дом поместье, где Орлиный насест снова встретился с сельскими полями. Йейтс был ветеринар, который в течение многих лет ухаживал за Стэнли Квотермассом' лошади - седовласый, белобородый, веселый человек, который стал бы хороший был бы Санта-Клаус, если бы он был тяжелым, а не тощим, как кнут. Дом представлял собой беспорядочное серое строение из вагонки с голубыми ставнями и шиферная крыша. Потому что в одноэтажном доме тоже горел свет. здание, похожее на амбар, в котором размещались офисы Йейтса и прилегающие конюшни, где содержались четвероногие пациенты, он загнал несколько сотен иду мимо дома к концу посыпанной гравием дорожки. Когда Эдуардо выходил из "Чероки", входная дверь офисный сарай открылся, и оттуда вышел мужчина в лучах флуоресцентного света, оставив дверь за собой приоткрытой. Он был высоким, чуть за тридцать, суровый на вид, с густыми каштановыми волосами. У него был широкий и легкий улыбнись. "Привет. Что я могу для тебя сделать?" "Ищу Лестера Йейтса", - сказал Эдуардо. "Доктор Йейтс?" Улыбка исчезла. "Вы старый друг или что-то в этом роде?" "Дела", - сказал Эдуардо. "У меня есть несколько животных, я бы хотел, чтобы он взял посмотри." Явно озадаченный, незнакомец сказал: "Ну, сэр, боюсь, Лес Йейтс больше не занимается бизнесом. " "О? Он уходит на пенсию?" "Умер", - сказал молодой человек. "Он это сделал? Йейтс?" "Больше шести лет назад". Это поразило Эдуардо. "Жаль это слышать". Он не совсем понимал так много времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел Йитса. Поднялся теплый ветерок, шевельнув лиственницы, которые были сгруппированы на различные точки вокруг зданий. Незнакомец сказал: "Меня зовут Трэвис Поттер. Я купил дом и практика от миссис Йейтс. Она переехала в город поменьше. " Они пожали друг другу руки, и вместо того, чтобы представиться, Эдуардо сказал, "Доктор Йейтс позаботился о наших лошадях на ранчо". "Что бы это могло быть за ранчо?" "Ранчо Квотермасс". "А, - сказал Трэвис Поттер, - тогда вы, должно быть, ... мистер Фернандес, так ли это?" "О, извини, да, Эд Фернандес", - ответил он, и у него возникло неприятное чувство что ветеринар собирался сказать "тот, о ком они говорят" или что-то в этом роде, как будто он был местным чудаком. Он предположил, что на самом деле это может быть так. Унаследовав его распространение от своего богатого работодателя, живущего в одиночестве, отшельника, редко произносящего ни слова для любой человек, даже когда он отваживался отправиться в город по делам, мог стать небольшая загадка, которой интересовались горожане. Мысль об этом заставила его съежиться. "Сколько лет у тебя не было лошадей в последний раз?" Спросил Поттер. "Восемь. С тех пор, как умер мистер Квотермасс". Он понял, как это странно - не разговаривать с Йитсом уже восемь лет. лет, затем появляется через шесть лет после его смерти, как будто прошла всего неделя. прошла. Мгновение они стояли молча. Июньская ночь вокруг них была наполнена с песнями о крикетах. "Ну, - сказал Поттер, - где эти животные?" "Животные?" "Вы сказали, что у вас есть какие-то животные, на которых может посмотреть доктор Йейтс". "О... Да". "Он был хорошим ветеринаром, но уверяю вас, я ему ровня". "Я в этом не сомневаюсь, доктор Поттер. Но это мертвые животные". "Мертвые животные?" "Еноты". "Мертвые еноты"? "Их было трое". "Три мертвых енота?" Эдуардо понял, что если бы у него действительно была репутация местного чудака, он только прибавлял к этому сейчас. У него так не хватало практики в разговор, в котором он никак не мог перейти к сути. Он глубоко вздохнул и сказал то, что было необходимо, не вдаваясь в подробности. история о дверном проеме и других странностях: "Они вели себя забавно, средь бела дня, бегая кругами. Затем один за другим они упала ". Он кратко описал их предсмертную агонию, кровь у них в ноздрях и ушах. "Что меня интересовало, так это "могут ли они быть бешеными?" "Вы находитесь у подножия этих гор", - сказал Поттер. "Всегда есть небольшое бешенство распространяется среди диких популяций. Это Натуральные. Но мы уже некоторое время не видели здесь никаких свидетельств этого. Кровь в ушах? Это не симптом бешенства. Была ли пена у рот?" "Насколько я видел, нет". "Бежишь по прямой?" "Круги". По шоссе проехал пикап, из его динамиков доносилась громкая музыка в стиле кантри. радио говорило о том, что мелодия доносилась до самого конца Поттерианы. собственность. Громкая или нет, но это была заунывная песня. "Где они?" Спросил Поттер. "Они упакованы в пластик здесь, в "Чероки"". "Тебя укусили?" "Нет", - сказал Эдуардо. "Поцарапался?" "Нет". "Какие-нибудь контакты с ними вообще были?" Эдуардо рассказал о принятых им мерах предосторожности: лопата, бандана, резиновые перчатки. Склонив голову набок, с озадаченным видом Трэвис Поттер сказал: "Ты хочешь сказать мне все?" - Ну, я так думаю, - солгал он. "Я имею в виду, что их поведение было довольно странно, но я рассказал вам все важное, никаких других симптомов у меня нет. заметил." Взгляд Поттера был прямым и проницательным, и на мгновение Эдуардо подумывал открыться и раскрыть всю эту странную историю. Вместо этого он сказал: "Если это не бешенство, не звучит ли это так, что, возможно, это может быть, это чума?" Поттер нахмурился. - Сомнительно. Кровотечение из ушей? Это важный момент. необычный симптом. Тебя не укусили блохи, когда ты был рядом с ними? "У меня ничего не чешется". Теплый ветерок превратился в порыв ветра, раскачивающий лиственницы и вспугнул ночную птицу, слетевшую с ветвей. Она пролетела низко над их направляются с криком, который напугал их. Поттер сказал: "Ну, почему бы тебе не оставить этих енотов у меня, и я взгляни." Они достали из " Чероки " три зеленых пластиковых пакета и понесли они внутри. Комната ожидания была пуста, Поттер, очевидно, был занимался бумажной работой в своем кабинете. Они вошли в дверь и спустились по короткий коридор, ведущий в отделанную белым кафелем операционную, где они кладут сумки на на полу рядом с смотровым столом из нержавеющей стали. В комнате было прохладно и она выглядела холодной. Резкий белый свет падал на поверхности из эмали, стали и стекла. Все блестело, как снег и лед. "Что ты будешь с ними делать?" Спросил Эдуардо. "У меня здесь нет средств для тестирования на бешенство. Я возьму ткань образцы, отправьте их в государственную лабораторию, и мы получим результаты через несколько дней." "И это все?" "Что ты имеешь в виду?" Ткнув носком ботинка в один из пакетов, Эдуардо сказал: "Ты собираешься препарировать одного из них?" "Я положу их в один из своих холодильных шкафчиков и буду ждать результатов государственной лаборатории ". Сообщить. Если у них отрицательный результат на бешенство, тогда, да, я проведу вскрытие одного из них." "Дай мне знать, что ты найдешь?" Поттер снова одарил его своим проницательным взглядом. "Ты уверен, что не был укушен или поцарапан? Потому что, если бы ты был, и если бы была какая-то причина на все, кто подозревает бешенство, должны немедленно обратиться к врачу и начать лечение. вакцинация прямо сейчас, сегодня вечером ..." "Я не дурак", - сказал Эдуардо. "Я бы сказал если бы был хоть какой-то шанс, что я заразился." Поттер продолжал пристально смотреть на него. Осматривая операционную, Эдуардо сказал: "Вы действительно модернизировали место таким, каким оно было." "Пошли", - сказал ветеринар, поворачиваясь к двери. "У меня есть я хочу тебе кое-что подарить." Эдуардо последовал за ним в холл и через другую дверь в Личный кабинет Поттера. Ветеринар рылся в ящиках белого, металлический шкаф для хранения и протянула ему пару брошюр - одну о бешенстве, одна о бубонной чуме. "Ознакомьтесь с симптомами для обоих", - сказал Поттер. "Вы что-нибудь заметили похожий на вас, даже похожий, обратитесь к своему врачу." "Не очень люблю врачей". "Дело не в этом. У тебя есть врач?" "Она никогда не понадобится". "Тогда ты позвонишь мне, и я вызову к тебе врача, так или иначе Другое. Понимаешь?" "Хорошо". "Ты сделаешь это?" "Конечно, буду". - У вас там есть телефон? - спросил Поттер. "Конечно. У кого в наши дни нет телефона?" Вопрос, казалось, подтверждал, что у него был образ отшельника и эксцентричный. Что, возможно, он заслужил. Потому что теперь, когда он подумал о он, по крайней мере, не пользовался телефоном для приема или совершения звонка пять или шесть месяцев. Он сомневался, что за это время телефон звонил больше трех раз. прошлый год, и один из них был неправильным номером. Поттер подошел к своему столу, взял ручку, положил перед собой блокнот. он и записал номер, когда Эдуардо продекламировал его. Он оторвал еще один лист бумаги для заметок и отдала его Эдуардо, потому что это был на нем отпечатан адрес его офиса и номера его собственных телефонов. Эдуардо убрал листок в бумажник. "Сколько я тебе должен?" "Ничего", - сказал Поттер. "Это были не твои любимые еноты, так почему стоит ли вам платить? Бешенство - проблема сообщества. " Поттер проводил его до "Чероки". Лиственницы шелестели на теплом ветерке, стрекотали сверчки, а лягушка хрипел, как мертвец, пытаясь заговорить. Открыв водительскую дверь, Эдуардо повернулся к ветеринару и сказал, "Когда ты проведешь вскрытие ..." "Да?" "Будешь ли ты искать только признаки известных болезней?" "Болезнь патологий, травма". "И это все?" "Что еще я должен искать?" Эдуардо поколебался, пожал плечами и сказал: "Что-нибудь ... странное". Снова этот пристальный взгляд. "Хорошо, сэр, - сказал Поттер, - сейчас я это сделаю". Всю дорогу домой по этой темной и заброшенной земле Эдуардо размышлял если бы он поступил правильно. Насколько он мог видеть, там были у того курса действий, который он выбрал, было только две альтернативы, и обе были проблематично. Он мог бы избавиться от енотов на ранчо и подождать, чтобы увидеть что было бы дальше. Но он, возможно, уничтожал важные свидетельство того, что что-то не с этой земли пряталось в Монтане лес. Или он мог бы объяснить Трэвису Поттеру о светящихся деревьях, пульсирующие звуки, волны давления и черный дверной проем. Он мог бы рассказал ему о енотах, которые держат его под наблюдением, и о у него было ощущение, что они служат суррогатными глазами для неизвестного наблюдатель в лесу. Если бы его обычно считали старым отшельником однако на ранчо Квотермасс его бы не восприняли всерьез. Хуже того, как только ветеринар распространил эту историю, какая-то назойливая публика чиновник мог вбить себе в голову, что бедняга Эд Фернандес впал в маразм или даже совершенно невменяемый, представляющий опасность для себя и окружающих. Со всеми сострадание в мире, печальные глаза и тихий голос, дрожащий они печально качали головами и говорили себе, что делают это ради его собственных хорошо, они могли бы отправить его против его воли на медицинское обследование и психиатрический обзор. Ему не хотелось, чтобы его увозили в больницу, тыкали в него пальцами и с ним разговаривали так, словно он вернулся в младенчество. Он реагировал не очень хорошо. Он знал себя. Он отвечал им упрямством и презрение, раздражающее благодетелей до такой степени, что они могли бы побудить суд взять на себя ведение его дел и распорядиться о его переводе в дом престарелых или какое-нибудь другое учреждение до конца своих дней. Он прожил долгое время и видел, сколько жизней было загублено люди, действующие с наилучшими намерениями и самодовольной уверенностью в своих собственное превосходство и мудрость. Уничтожение еще одного старика никто бы не заметил, а у него не было ни жены, ни детей, ни друга, ни родственник, чтобы встать вместе с ним против убийственной доброты состояние. Передача мертвых животных Поттеру для тестирования и вскрытия была, следовательно, настолько далеко, насколько Эдуардо осмелился зайти. Он только беспокоился о том , что, принимая во внимание нечеловеческую природу существа , которое контролировало кунов, он мог подвергнуть Трэвиса Поттера риску каким-то образом, которого не мог предвидеть. Однако Эдуардо намекнул на странность, и Поттер, казалось, понял у него есть своя доля здравого смысла. Ветеринар знал о рисках, связанных с болезнь. Он примет все меры предосторожности против заражения, которое вероятно, также был бы эффективен против всего, что невозможно угадать и помимо микробиотиков, туши могут представлять неземную опасность инфекция. Далеко за "Чероки" горели огни домов неудовлетворенных семей. море ночи. Впервые в своей жизни Эдуардо пожелал, чтобы он знал их, их имена и лица, их истории и надежды. Он подумал, не сидит ли какой-нибудь ребенок на дальнем крыльце или в окно, смотрящее через поднимающиеся равнины на фары автомобиля. "Чероки" продвигается на запад сквозь июньскую тьму. Маленький мальчик или девушка, полная планов и мечтаний, могла бы поинтересоваться, кто был в машине за теми огнями, куда он был привязан, и на что была похожа его жизнь. Мысль о таком ребенке там , в ночи , заставила Эдуардо вздрогнуть . страннейшее чувство общности, совершенно неожиданное ощущение того, что он был частью семьи, хотел он того или нет, семьи человечество, чаще всего разочаровывающий и спорный клан, ущербная и часто глубоко сбитая с толку, но также периодически благородная и достойный восхищения, с общей судьбой, которую разделял каждый член группы. Для него это был необычайно оптимистичный и философски великодушный поступок. взгляд на своих собратьев-мужчин и женщин, неуютно близких к сентиментальность. Но это не только удивило, но и согрело его. Он был убежден , что то , что вошло в дверь , было враждебен человечеству, и его соприкосновение с ним напомнило ему, что все природа была, по сути, враждебной. Это была холодная и безразличная вселенная, либо потому, что Бог создал ее такой в качестве теста для определения добра души из плохого, или просто потому, что так уж было. Ни один человек не смог бы выживать в цивилизованном комфорте без борьбы и с таким трудом добытых успехов всех людей, которые были до него и которые разделяли его время на земле с ним. Если бы в мир пришло новое зло, один из превзойди зло, на которое были способны некоторые мужчины и женщины, человечество бы нуждается в чувстве общности более отчаянно, чем когда-либо прежде за всю свою долгую историю. и беспокойное путешествие. Дом показался в поле зрения, когда он прошел треть пути по улице . проехав полмили по подъездной дорожке, он продолжил подъем в гору, приближаясь к прошли шестьдесят или восемьдесят ярдов, прежде чем поняли, что что-то было неправильно. Он затормозил до полной остановки. Перед отъездом в Орлиный насест он включил свет во всех комната. Он отчетливо помнил все светящиеся окна, которые у него были Его прогнали. Он был смущен своим детским нежеланием возвращайтесь в темный дом. Что ж, теперь было темно. Черно, как внутренности дьявола. Прежде чем он полностью осознал, что делает, Эдуардо нажал на кнопку master запирающий выключатель, одновременно запирающий все двери на станции фургон. Он посидел немного, просто глядя на дом. Входная дверь была закрыто, и все окна, которые он мог видеть, были целы. Ничего вышла из строя. За исключением того, что свет во всех комнатах был выключен. Кем? Чем? Он предположил, что причиной мог быть сбой в подаче электроэнергии, но он этого не сделал поверьте в это. Иногда гроза в Монтане может быть настоящей стернвиндер, зимой метельные ветры и скопившийся лед могут перебои в электроснабжении. Но плохой погоды не было сегодня ночью дул слабый ветерок. Он не заметил ни одного сбитого линии электропередач на пути домой. Дом ждал. Не мог сидеть в машине всю ночь. Не мог жить в ней, ради Бога саке. Он медленно проехал по последнему участку подъездной дорожки и остановился перед из гаража. Он взял пульт дистанционного управления и нажал одиночную кнопку. кнопка. Автоматические ворота гаража поднялись. Внутри места для трех автомобилей, настольная лампа, работавшая по трехминутному таймеру, погасла. света было достаточно, чтобы понять, что в гараже все в порядке. Вот и все, что касается теории об отключении питания. Вместо того, чтобы проехать вперед на десять футов и въехать в гараж, он остался где он был. Он поставил "Чероки" на стоянку, но не выключил двигатель. Фары он тоже оставил включенными. Он поднял дробовик с того места, где он лежал дулом вниз в пространство для коленей перед пассажирским сиденьем, и он вылез из универсал. Он оставил водительскую дверь широко открытой. Дверь открыта, фары включены, двигатель работает. Ему не нравилось думать, что он сорвется с места и убежит при первых признаках опасности. проблемы. Но если это было "беги или умри", он был чертовски уверен, что будет быстрее, чем все, что могло бы преследовать его. Хотя помповое ружье двенадцатого калибра содержало всего пять патронов. патроны - один уже в казеннике и четыре в обойме - он был безразлично, что он не взял с собой запасных патронов. Если бы ему не повезло достаточно, чтобы столкнуться с чем-то, чего нельзя было сбить пятью выстрелами с близкого расстояния он все равно не проживет достаточно долго, чтобы перезарядиться. Он подошел к передней части дома, поднялся по ступенькам крыльца и попытался входная дверь. Она была заперта. Его ключ от дома висел на цепочке из бисера, отдельно от ключей от машины. Он выудил его из кармана джинсов и отпер дверь. Стоя снаружи, держа дробовик в правой руке, он потянулся скрестив руки на груди левой рукой, внутри полуоткрытой двери нащупывает выключатель света. Он ожидал, что что-то бросится на него из темноты. ночь. коридор первого этажа - или положить свою руку на его, когда он погладил стена в поисках выключателя. Он щелкнул выключателем, и свет наполнил холл, пролившись на него. парадное крыльцо. Он переступил порог и сделал пару шагов заходит внутрь, оставляя дверь за собой открытой. В доме было тихо. Темные комнаты по обе стороны коридора. Кабинет слева от него. Гостиная комната справа от него. Он терпеть не мог поворачиваться спиной ни к одной из комнат, но в конце концов перешел в направо, через арку, держа дробовик перед собой. Когда он включила верхний свет, просторная гостиная оказалась уютной. покинутый. Злоумышленника нет. Ничего необычного. Затем он заметил темный комок , лежащий на белой бахроме у края китайский ковер. На первый взгляд он подумал, что это фекалии, которые животное проникло в дом и прямо там сделало свое дело. Но когда он встал над ним и присмотрелся повнимательнее, то увидел, что это всего лишь запекшийся комок из влажной земли. Из него торчала пара травинок. Вернувшись в коридор, он впервые заметил мелкие крошки полированный дубовый пол был покрыт грязью. Он осторожно вошел в кабинет, где не было потолка светильник. Приток света из прихожей рассеял достаточное количество теней чтобы позволить ему найти и нажать на настольную лампу. Крошки и пятна грязи, теперь уже высохшие, испачкали промокашку на столе. Еще больше ее на красном кожаном сиденье стула. "Что за черт?" тихо поинтересовался он. Он осторожно раздвинул зеркальные дверцы шкафа в кабинете, но нет там кто-то прятался. В холле он тоже проверил шкаф в прихожей. Никого. Входная дверь все еще была открыта. Он не мог решить, что делать о ней. Ему нравилось, что она открыта, потому что открывала беспрепятственный выход, если он хотел поскорее убраться отсюда. С другой стороны, если бы он обыскал дом сверху донизу и не найдя в ней никого, ему пришлось бы вернуться, запереть закройте дверь и еще раз обыщите каждую комнату, чтобы исключить возможность что кто-то проскользнул внутрь за его спиной. Он неохотно закрыл ее и задвинул засов. Бежевый ковер от стены до стены, который также использовался на верхнем этаже вниз вела инкрустированная дубовая лестница с тяжелыми перилами. В в центре нескольких нижних ступеней были раскрошенные куски сухого земля, немного, ровно столько, чтобы привлечь его внимание. Он взглянул на второй этаж. Нет, сначала нижний этаж. Он ничего не нашел в дамской комнате, в шкафу под лестницей, в в большой столовой, в прачечной, в служебной бане. Но на кухне снова была грязь, больше, чем где бы то ни было. Его незаконченный ужин из ригатони, сосисок и сдобного хлеба лежал на столе. стол, потому что он был прерван в середине трапезы вторжением енот - и из-за его судорожной смерти. Пятна высохшей грязи отмечали край его тарелки. Стол вокруг тарелки был завален комочки сухой земли размером с горошину, коричневый лист лопатообразной формы, свернутый в миниатюрный свиток и мертвый жук размером с пенни. Жук лежал на спине, задрав шесть негнущихся ног в воздух. Когда он щелкнул он провел по ней пальцем и увидел, что ее оболочка переливается всеми цветами радуги сине-зеленая. Два сплющенных комка грязи, похожие на долларовые блинчики, прилипли к сиденье стула. На дубовом полу вокруг стула было больше детрит. Еще одна горсть грунта лежала перед холодильником. В общей сложности это стоило пары столовых ложек, но там там же было несколько травинок, еще один засохший лист и дождевой червяк. Червяк был все еще жив, но свернулся калачиком, страдая от недостатка пищи. о влаге. Ощущение мурашек на затылке и внезапная убежденность то, что за ним наблюдали, заставило его схватиться за дробовик обеими руками и повернулась к одному окну, затем к другому. Бледного, ужасного лица не было видно. прижата к обоим стеклам, как он и предполагал. Только ночь. Хромированная ручка на холодильнике потускнела от грязи, и он сделал не трогай его. Он открыл дверцу, взявшись за край. Еда и напитки внутри казались нетронутыми, все было так же, как он их оставил. Дверцы обеих двойных печей были открыты. Он закрыл их не прикасаясь к ручкам, которые также были местами измазаны неопознаваемая гадость. За острый край дверцы духовки зацепился оторванный лоскуток ткани, полдюйма в ширину и меньше дюйма в длину. Она была бледно-голубой, с фрагментарный изгиб темно-синего цвета, который, возможно, был частью повторяющийся узор на более светлом фоне. Эдуардо смотрел на обрывок ткани целую вечность. Время казалось, остановилась, и вселенная повисла неподвижно, как маятник сломанные дедушкины часы - до тех пор, пока не образовались ледяные спикулы глубокого страха была у него в крови и заставляла его дрожать так сильно, что его зубы на самом деле болтал. Кладбище ... Он снова развернулся, направляясь к одному окно, другое, но там ничего не было. Только ночь. Ночь. Слепое, невыразительное, безразличное лицо ночь. Он обыскал верхний этаж. Характерные куски, крошки и пятна землю - когда-то влажную, а теперь сухую - можно было найти в большинстве комнат. Еще лист. Еще два мертвых жука, сухих, как древний папирус. Камешек на размером с вишневую косточку, гладкая и серая. Он понял, что некоторые из переключателей и выключателей света были испачкана. После этого он включил свет рукой, прикрытой рукавом, или ствол дробовика. Когда он осмотрел каждую комнату, заглянул в заднюю стенку каждого шкафа, осмотрел каждый предмет мебели сзади и под ним, где есть углубление. предположительно, космос может стать укрытием даже для такого большого объекта, как семи-или восьмилетнему ребенку, и когда он убедился, что на втором этаже ничего не пряталось, он вернулся в конец коридора. поднялся наверх по коридору и потянул за болтающийся спусковой шнур, который опускал люк на чердаке. Он спустил складную лестницу, прикрепленную к задней стенке ловушки. Свет на чердаке можно было включить из холла, так что ему не нужно было восходи во тьму. Он обыскал каждую затененную нишу в глубине и пыльные карнизы, где снежинки-мотыльки висели в паутине, похожей на кружева изо льда и кормящиеся пауки вырисовывались холодными и черными, как зимние тени. Снова спустившись на кухню, он отодвинул медный засов на двери. дверь в подвал. Она открывалась только из кухни. Ничто не могло пропасть спустилась туда и снова заблокировалась с дальней стороны. С другой стороны, передняя и задняя двери дома были сбежал, когда въезжал в город. Никто не мог попасть внутрь - или после ухода снова заперся - без ключа, а ключи были только у него существует. И все же проклятые засовы были задвинуты, когда он вернулся домой, его поиски не выявили ни одного разбитого или незапертого окна, но все же незваный гость определенно пришла и ушла. Он спустился в подвал и обыскал две большие комнаты без окон. Они были прохладными, слегка затхлыми и пустынными. На данный момент дом был в безопасности. Он был единственным жителем. Он вышел на улицу, заперев за собой парадный вход, и сел за руль Чероки заезжает в гараж. Он опустил дверь с помощью пульта дистанционного управления перед тем, как выйти из повозки. В течение следующих нескольких часов он скреб и пылесосил беспорядок в дом с настойчивостью и неослабевающей энергией, которая приближается к состоянию безумие. Он использовал жидкое мыло, крепкую аммиачную воду и лизоловый спрей, определила, что каждая загрязненная поверхность должна быть не просто чистой, но продезинфицирован, максимально приближен к стерильности за пределами больницы хирургия или лаборатория. Он обливался потом, который пропитал его рубашку и приклеил волосы к голове. Мышцы шеи, плечи и руки начали болеть от повторяющегося мытья движения. Легкий артрит в его руках обострился, костяшки распухли и покраснела оттого, что почти маниакально сжимала щетки и тряпки свирепость, но его ответом было сжимать их еще крепче, пока от боли у него закружилась голова и на глаза навернулись слезы. Эдуардо знал, что стремится не просто привести в порядок дом, но и очисти себя от определенных ужасных идей, которые он не мог вынести, не стал бы исследовать, абсолютно не стал бы. Он превратил себя в уборочная машина, бесчувственный робот, фокусирующийся так пристально и узко о предстоящей черной работе, чтобы он очистился от всех нежелательных мыслей, глубоко вдыхая пары аммиака, как будто они могли продезинфицировать его тело. разум, стремящийся истощить себя настолько основательно, чтобы он был способен усни и, возможно, даже забудь. Во время уборки он выбросил все использованные бумажные полотенца, тряпки, щетки и губки в большом пластиковом пакете. Закончив, он завязал накройте пакет сверху и выбросьте его на улицу в мусорное ведро. Обычно он бы сполоснул и приберег губки и щетки для повторное использование, но не в этот раз. Вместо того, чтобы вынимать одноразовый бумажный пакет из пылесоса, он выбросил всю машину вместе с мусором. Он не хотел думать о происхождении микроскопических частиц, которые сейчас находятся в ловушке на ее поверхности. чистит и прилипает к внутренней стороне пластикового всасывающего шланга, большая часть они были такими крошечными, что он никогда не мог быть уверен, что они исчезли, если только он разобрал уборочную машину, чтобы вычистить каждый дюйм и доступную щель с помощью отбеливатель, и, возможно, даже не тогда. Он достал из холодильника все продукты и напитки, которые возможно, к ней прикасался ... злоумышленник. Что-нибудь пластиковое обертку или алюминиевую фольгу пришлось убрать, даже если казалось, что ее не было. добавлено: швейцарский сыр, чеддер, остатки ветчины, половинка бермудского лук. Закрывающиеся контейнеры пришлось выбросить: однофунтовая банка мягкого сливочное масло с защелкивающейся пластиковой крышкой, банки с укропом и сладкими маринованными огурцами, оливки, мараскиновая вишня, майонез, горчица и многое другое в бутылках с завинчивающимися крышками - заправка для салата, соевый соус, кетчуп. Открытая коробка изюм, открытая упаковка молока. Мысль о чем-то трогательном его губы, к которым впервые прикоснулся незваный гость, вызвали у него рвотный позыв и содрогаюсь. К тому времени, как он закончил с холодильником, в нем почти ничего не оставалось больше, чем нераспечатанных банок с безалкогольными напитками и бутылок пива. Но, в конце концов, он имел дело с загрязнением. Не могло быть слишком осторожно. Ни одна мера не была слишком экстремальной. И не просто бактериальное заражение. Если бы только это было так просто. Бог, если бы только. Духовное осквернение. Тьма, способная распространяется по сердцу, просачиваясь глубоко в душу. Даже не думай об этом. Не надо. Не надо. Слишком устал, чтобы думать. Слишком стар, чтобы думать. Слишком напуган. Из гаража он принес синий холодильник из пенопласта, в который он вылейте все содержимое контейнера под автоматический льдогенератор в морозильник. Он втиснул в лед восемь бутылок пива и воткнул открывалка для бутылок у него в заднем кармане. Оставив весь свет включенным, он взял холодильник и дробовик наверх, в заднюю спальню, где он спал последнее время три года. Он поставил пиво и пистолет рядом с кроватью. На двери спальни была лишь хлипкая защелка для уединения в ручке, которую он включается нажатием латунной кнопки. Все, что было нужно, чтобы сломать из коридора был нанесен один хороший удар ногой, так что он наклонил подсунул стул с прямой спинкой под ручку и плотно закрепил его на месте. Не думай о том, что может войти через дверь. Отключи разум. Сосредоточься на артрите, мышечной боли, воспаленной шее, пусть она вытеснит мысли. Он принял душ, вымывшись так же усердно, как до этого мыл пол. загрязненные части дома. Он закончил только после того, как использовал весь запас горячей воды. Он оделся, но не для сна. Носки, хлопчатобумажные брюки, футболка. Он встал со своего ботинки рядом с кроватью, рядом с дробовиком. Хотя часы на тумбочке и его часы согласились, что это было в два пятьдесят ночи Эдуардо не хотелось спать. Он сел на кровать, прислонилась к груде подушек и изголовью кровати. С помощью пульта дистанционного управления он включил телевизор и проверил кажущееся бесконечным множество каналов, предоставляемых спутниковой тарелкой за конюшнями. Он нашел боевик "копы и наркоторговцы"., много беготни, прыжков и стрельбы, кулачных боев, автомобильных погонь и взрывы. Он полностью выключил громкость, потому что хотел умейте слышать любые звуки, которые могут возникать в других частях дома. Он быстро выпил первую кружку пива, уставившись в телевизор. Он не был пытается следовать сюжету фильма, просто позволяя своему разуму наполниться абстрактный вихрь движения и яркая рябь-вспышка меняющегося Цвет. Смываю темные пятна от этих ужасных мыслей. Эти стойкие пятна. Что-то тикало у окна, выходящего на запад. Он посмотрел на шторы, которые плотно задернул. Еще один тик. Как камешек, брошенный в стекло. Его сердце бешено заколотилось. Он заставил себя снова посмотреть на телевизор. Движение. Цвет. Он допил пиво. Открыл второе. Тик. И еще раз, почти сразу. Тик. Возможно, это был просто мотылек или жук-скарабей, пытавшийся дотянуться до света которую закрытые шторы не могли полностью вместить. Он мог встать, подойти к окну и обнаружить, что это всего лишь летающий жук то, что билось о стекло, успокоило его разум. Даже не думай об этом. Он сделал большой глоток второй кружки пива. Тик. Что-то стоит внизу на темной лужайке и смотрит в окно. Нечто, точно знавшее, где он находится, хотело вступить с ним в контакт. Но на этот раз не енот. Не надо, не надо, не надо. На этот раз никакого милого пушистого личика с маленькой черной маской. Никакого красивого шерсть и хвост с черными кольцами. Движение, цвет, пиво. Вычищайте больные мысли, очищайте заражение. Тик. Потому что, если бы он не избавился от чудовищной мысли, которая запятнала его разум, он рано или поздно потерял бы контроль над здравомыслием. Раньше. Тик. Если бы он подошел к окну, раздвинул портьеры и посмотрел вниз на от существа на лужайке не укрылось бы даже безумие. Как только у него появилась видно, как только он узнает, тогда останется только один выход. Дробовик ствол у него во рту, палец на спусковом крючке зажат. Тик. . Он увеличил громкость телевизора. Погромче. Еще громче. Он допил вторую кружку пива. Прибавил громкость еще больше, пока хриплый саундтрек к фильму о насилии, казалось, потряс комнату. Открутил крышку с третьей бутылки пива. Очищает свои мысли. Возможно, утром он забыл бы о больные, безумные соображения, которые так настойчиво преследовали его сегодня вечером, забыл их или смыл потоками алкоголя. Или, возможно, он умрет во сне. Ему было почти все равно, от чего. Он вылил большой глоток третьей кружки пива в поисках какой-либо формы забвения или еще одна. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Весь март, апрель и май, пока Джек лежал, закованный в обшитый войлоком гипс из-за того, что его ноги часто были вытянуты, он страдал от боли, судорог, спастических мышечные подергивания, неконтролируемые нервные тики и зуд кожи в тех местах, где она нельзя было поцарапаться в гипсе. Он терпел эти неудобства и другие почти не жаловались, и он благодарил Бога за то, что дожил до снова обнимет свою жену и увидит, как растет его сын. Здоровье его заботы были еще более многочисленными, чем его неудобства. В риск образования пролежней был постоянным, несмотря на то, что гипсовая повязка на теле была сформирована с большой осторожностью, и хотя большинство медсестер были обеспокоены, заботливый и опытный. Как только пролежень изъязвится, он не будет легко заживать, и гангрена могла начаться быстро. Потому что он периодически ему поставили катетер, есть вероятность заразиться инфекцией мочеиспускательного канала были увеличены, что могло привести к более серьезному заболеванию циститом. Любой пациент, обездвиженный на длительное время, подвергался риску развития сгустки крови, которые могут оторваться и вращаться по телу, оседают в поражает сердце или мозг, убивая его или нанося существенные повреждения мозгу, хотя Джеку давали лекарства, чтобы уменьшить опасность этого осложнения, оно была той, которая волновала его больше всего. Он также беспокоился о Хизер и Тоби. Они были одни, что беспокоила его, несмотря на то, что Хизер под руководством Альмы Брайсон руководство, казалось, было готово справиться со всем в одиночку. грабитель к иностранному вторжению. На самом деле, мысль обо всем этом оружии в доме - и о том, что за потребность в них, сказанная о душевном состоянии Хизер, почти встревожила его так же сильно, как мысль о том, что кто-то вломится в это место. Деньги беспокоили его больше, чем церебральные эмболии. Он был инвалидом и понятия не имел, когда он снова сможет работать полный рабочий день. Хизер по-прежнему была безработной, экономика не проявляла никаких признаков выхода из кризиса. экономический спад, и их сбережения были практически исчерпаны. Друзья в Департамент открыл трастовый счет для его семьи в филиале Банк Wells Fargo, а также взносы полицейских и общественности в крупный сейчас составил более двадцати пяти тысяч долларов. Но медицинские расходы на реабилитацию никогда полностью не покрывались страховкой, и он подозревал, что даже целевой фонд не вернет их в скромный уровень финансовой обеспеченности, которым они пользовались до перестрелки на станции технического обслуживания Arkadian. К сентябрю или октябрю изготовление выплата ипотеки может оказаться невозможной. Однако он смог оставить все эти заботы при себе, отчасти потому что он знал, что у других людей есть свои заботы и что некоторые из них могли быть серьезнее, чем у него, но также и потому, что он был оптимист, верящий в целительную силу смеха и позитива размышления. Хотя некоторые из его друзей думали, что это его реакция на невзгоды был сбит с толку, он ничего не мог с этим поделать. Насколько он мог вспомнить, у него были таким родился. Когда пессимист посмотрел на бокал вина и он казался наполовину пустым, Джек видел его не только наполовину полным, но и решил, что еще предстоит допить большую часть бутылки. Он был в гипсе и временно нетрудоспособен, но чувствовал, что получил благословение избежать постоянной инвалидности и смерти. Конечно, ему было больно, но в той же больнице были люди, которым было больнее, чем ему. Пока стакан не опустел, а заодно и бутылка, он всегда предвкушайте следующий глоток вина, а не сожалейте о том, что его было так мало. слева. Во время своего первого визита в больницу в марте Тоби был испугался, увидев своего отца таким обездвиженным, и его глаза наполнились со слезами на глазах, даже когда он прикусил губу, высоко поднял подбородок и изо всех сил старался будь храбрым. Джек сделал все возможное, чтобы свести к минимуму серьезность своего состояние, настаивал, что выглядит в худшей форме, чем был, и старался с растущим отчаянием пытался поднять дух своего сына. Наконец он получил мальчик, который смеялся, утверждая, что на самом деле он вообще не пострадал, был в госпиталь в качестве участника секретной программы новой полиции, и будет появится через несколько месяцев в качестве члена их нового отряда Teenage Mutant Ninja Оперативная группа Черепах. "Да, - сказал он, - это правда. Видишь, вот что такое вся эта штукатурка, панцирь, черепаший панцирь, который прикладывают к моей спине. Когда он высохнет пули, покрытые кевларом, просто отскакивают. " Невольно улыбаясь и вытирая глаза рукой, Тоби сказал: "Будь настоящим, папа". "Это правда". "Ты не знаешь вкуса квон до". "Я начну брать уроки, как только скорлупа высохнет". "Ниндзя тоже должен уметь пользоваться мечами, шпагами и всем подобным всякая всячина." "Еще уроки, вот и все". "Большая проблема". "Что это?" "Ты ненастоящая черепаха". "Ну, конечно, я не настоящая черепаха. Не глупи. В департаменту не разрешается нанимать никого, кроме людей. Люди им не очень нравится, когда члены другой вид. Поэтому нам приходится довольствоваться имитацией подростка Оперативная группа черепашек-ниндзя-мутантов. И что? Действительно ли Человек-паук паук? Бэтмен действительно летучая мышь? " "В этом ты прав". "Ты чертовски прав, я хочу". "Но". "Но что?" Ухмыльнувшись, мальчик сказал: "Ты не подросток". "Я могу сойти за одного из них". "Ни за что. Ты старый парень". "Это так?" "Настоящий старик". "У вас будут большие неприятности, когда я встану с этой кровати, мистер". "Да, но пока твоя скорлупа не высохнет, я в безопасности". В следующий раз, когда Тоби пришел в больницу, Хизер навещала его каждый день, но Тоби был ограничен одним или двумя разами в неделю - Джек носил яркую повязка на голову. Хизер подарила ему красно-желтый шарф, который он сложил и повязан вокруг головы. Концы узла лихо свисали на его правое ухо. "Остальная часть униформы все еще разрабатывается". он сказал Тоби. Несколько недель спустя, однажды в середине апреля, Хизер решила уединиться. занавесила кровать Джека и вымыла его губкой и смочила влажной губкой шампунь, чтобы избавить медсестер от лишней работы. Она сказала: "Я не уверена, что как и другие женщины, купающие тебя. Я начинаю ревновать. " Он сказал: "Клянусь, я могу объяснить, где я был прошлой ночью". "В больнице нет ни одной медсестры, которая не приложила бы все усилия, чтобы рассказать я знаю, что ты их любимый пациент." "Ну, милая, это бессмысленно. Любой может быть их любимым терпеливый. Это просто. Все, что вам нужно сделать, это не блевать на них и не смейтесь над их маленькими шляпками." "Так просто, да?" - спросила она, протирая губкой его левую руку. "Ну, ты также должен съесть все, что есть на твоем подносе к ужину, никогда заставьте их сделать вам массивные инъекции героина без разрешения врача по рецепту, и никогда не симулируйте остановку сердца только для того, чтобы получить внимание." "Говорят, ты такой милый, храбрый и забавный". "А, черт возьми", - сказал он с преувеличенной застенчивостью, но он был искренне смущен. "Пара из них сказала мне, как мне повезло, что я замужем за тобой". "Ты бьешь их?" "Сумел взять себя в руки". "Хорошо. Они бы только отыгрались на мне". "Мне повезло", - сказала она. "И некоторые из этих медсестер сильные, они, вероятно, довольно тяжело переносят пунш." "Я люблю тебя, Джек", - сказала она, наклоняясь над кроватью и целуя его в губы на губах. От поцелуя у него перехватило дыхание. Ее волосы упали ему на лицо, это пахла лимонным шампунем. "Хизер", - тихо сказал он, положив руку ей на щеку, "Вереск, Вереск", повторяя это имя, как будто оно было священным, которое оно это было не только имя, но и молитва, которая поддерживала его, имя и лицо это делало его ночи менее темными, это заставляло проходить его наполненные болью дни быстрее. "Мне так повезло", - повторила она. "Я тоже. Нахожу тебя". "Ты снова будешь дома, со мной". "Скоро", - сказал он, хотя знал, что проведет в этой постели недели и еще больше в реабилитационной больнице. "Больше никаких одиноких ночей", - сказала она. "Больше нет". "Всегда вместе". "Всегда". У него перехватило горло, и он испугался, что сейчас плачь. Ему не было стыдно плакать, но он не думал, что кто-то из них осмелится не отказывай себе в слезах. Им понадобились все их силы и решимость, чтобы борьба, которая все еще была впереди. Он с трудом сглотнул и прошептал, "Когда я вернусь домой. . . ?" "Да?" "И мы снова сможем лечь вместе в постель?" Оказавшись с ним лицом к лицу, она тоже прошептала: "Да?" "Ты сделаешь для меня что-нибудь особенное?" "Конечно, глупышка". "Не могла бы ты нарядиться медсестрой? Это действительно заводит меня". Она на мгновение удивленно моргнула, расхохоталась и сунула холодная губка на его лице. "Зверь". "Ну, тогда как насчет монахини?" "Извращенец". "Девочка-скаут?" "Но милый, храбрый и забавный извращенец". Если бы он не обладал хорошим чувством юмора, его бы не было умел быть полицейским. Смех, иногда мрачный смех, был щитом это позволяло пробираться по грязи, не пачкаясь и безумие, в котором большинству копов приходилось работать в эти дни. Чувство юмора также помогло ему выздороветь и позволило не быть поглощенным болью и беспокойством, хотя была одна вещь, по поводу которой ему было трудно смеяться - из-за своей беспомощности. Он был смущен ему помогают выполнять основные функции организма и регулярно клизмы для нейтрализации последствий крайней гиподинамии. Неделя спустя на этой неделе отсутствие личной жизни в этих вопросах стало скорее большим, чем меньшим унизительно. Еще хуже было оказаться в ловушке в постели, в жестких объятиях гипса, неспособен ни бегать, ни ходить, ни даже ползти, если случится внезапная катастрофа. Периодически он убеждался, что больница будет унесена огнем или повреждена землетрясением. Хотя он знал персонал был хорошо обучен чрезвычайным процедурам и что он не будет брошенная на растерзание пламени или смертельную тяжесть разрушения время от времени его охватывала иррациональная паника, часто в глухая ночь, слепой ужас, который сжимал его все крепче и крепче, час за часом, и это лишь постепенно поддавалось разуму или истощение. К середине мая он приобрел глубокую признательность и безграничную восхищение парализованными конечностями, которые не позволили жизни взять верх над они. По крайней мере, у него были свои руки, и он мог тренироваться с помощью ритмично сжимаем резиновые шарики и делаем завитки легкой рукой веса. Он мог почесать нос, если тот чесался, и немного подкрепиться, высморкался. Он благоговел перед людьми, которые страдали постоянными паралич ниже шеи, но они крепко держались за свою радость в жизни и сталкивались с смотрел в будущее с надеждой, потому что знал, что ему не хватает их мужества или персонаж, независимо от того, был ли он признан любимым пациентом неделя, месяц или столетие. Если бы он был лишен ног и рук на три месяца, он бы был подавлен отчаянием. И если бы он не знал, что он к тому времени я бы встал с кровати и снова научился ходить весна превратилась в лето, перспектива длительной беспомощности привела бы к лишила его рассудка. За окном своей комнаты на третьем этаже он мог видеть немногим больше больше, чем крона высокой пальмы. За эти недели он провел бесчисленное количество часами наблюдаю, как ее листья дрожат под легким ветерком, яростно раскачиваются в штормовые ветры, ярко-зеленые на фоне солнечного неба, тускло-зеленые на фоне темные облака. Иногда птицы кружили над этим обрамленным участком в небесах, и Джек трепетал при каждом коротком взгляде на их полет. Он поклялся, что, однажды встав на ноги, никогда не будет беспомощным снова. Он осознавал высокомерие такой клятвы, свою способность выполнить ее зависела от прихотей судьбы. Человек предполагает, Бог располагает. Но от он не мог смеяться над собой по этому поводу. Он никогда не был бы беспомощен снова. Никогда. Это был вызов Богу: оставь меня в покое или убей меня, но не зажимай меня снова в эти тиски. Капитан дивизиона Джека, Лайл Кроуфорд, посетил его в третий раз в больнице вечером третьего июня. Кроуфорд был невзрачным мужчиной среднего роста и среднего веса, с коротко остриженными каштановыми волосами, карими глазами и смуглой кожей, вся практически того же оттенка. На нем была шоколадно-коричневая одежда Hush Puppies широкие брюки, коричневая рубашка и шоколадно-коричневый пиджак, как будто его самый любимый желание состояло в том, чтобы быть настолько невзрачным, чтобы он сливался с любым фоном и, возможно, даже стать невидимым. Он также носил коричневую кепку, которая он снял ее и держал обеими руками, стоя у кровати. Он был тихий и быстро улыбающийся, но у него также было больше похвал за храбрее, чем любые два других копа во всем отделе, и он был лучший прирожденный лидер мужчин, с которым Джек когда-либо сталкивался. "Как у тебя дела?" Спросил Кроуфорд. "Моя подача улучшилась, но удар слева по-прежнему паршивый", - сказал Джек. "Не заглушай шум". "Ты думаешь, это моя проблема?" "Это и неспособность встать". Джек рассмеялся. "Как дела в подразделении, капитан?" "Веселье никогда не прекращается. Двое парней заходят в ювелирный магазин на Вествуд Бульвар сегодня утром, сразу после открытия, на их пистолетах глушители, пристрелите владельца и двух служащих, убейте их мертвее, чем старого короля Тут. прежде, чем кто-либо успеет включить сигнализацию. Снаружи никто ничего не слышит. Ящики, полные драгоценностей, большой открытый сейф в задней комнате, полный имущества кусочки, стоимостью в миллионы. С этого момента все выглядит как легкая прогулка. Затем два преступника начинают спорить о том, что взять в первую очередь и есть ли у них время забрать все. Один из них делает замечание о другом одна - пожилая леди, и следующее, что ты понимаешь, - они стреляют друг в друга. " "Иисус". "Итак, проходит немного времени, и приходит клиент с этим. Четверо погибших люди плюс полубессознательный преступник, распростертый на полу, тяжело раненный он даже не может выползти из этого места и попытаться убежать. Клиент стоит там, потрясенный кровью, которая забрызгала все к чертовой матери закончилась. Он просто парализован видом этого беспорядка. Раненый преступник ждет, пока клиент что-нибудь сделает, и когда парень просто стоит там, разинув рот, замерзший, преступник говорит: "Ради всего Святого, мистер, позвоните скорую помощь!" "Ради всего Святого", - сказал Джек. "Ради всего Святого". Когда появляются парамедики, первым делом он просит у них Библию." Джек недоверчиво покрутил головой взад-вперед по подушке. "Мило знать, что не все отбросы общества - безбожные отбросы, не так ли?" "Согревает мое сердце", - сказал Кроуфорд. Джек был единственным пациентом в палате. Его последний сосед по комнате, некто пятидесятилетний специалист по планированию недвижимости, пробыл в резиденции три дня, умер накануне от осложнений, вызванных обычным промыванием желчного пузыря хирургия. Кроуфорд присел на край пустой кровати. "У меня есть несколько хороших новостей для тебя." "Я могу им воспользоваться". "Министерство внутренних дел представило свой окончательный отчет о перестрелках, и вы свободны по всем направлениям. А еще лучше, и вождь, и комиссия собирается признать это окончательным ". - Почему мне не хочется танцевать? "Мы оба знаем, что вся потребность в специальном расследовании была вызвана чушь собачья. Но мы также оба знаем... как только они откроют эту дверь, они не всегда закрывай ее снова, не ударив ею по какому-нибудь бедному невинному человеку. пальцы ублюдка. Так что будем считать наши благословения. " "Лютера они тоже оправдали?" "Да, конечно". "Хорошо". Кроуфорд сказал: "Я внес ваше имя в список для награждения - и Лютера тоже, посмертно. Оба будут одобрены ". "Спасибо, капитан". "Заслуженно". "Мне наплевать на придурков в комиссии и на шеф тоже может отправиться в ад, мне все равно. Но это означает кое-что для меня, потому что это ты вложил в наши имена." Опустив взгляд на свою коричневую кепку, которую он все вертел и вертел в руках сжимая их в своих загорелых руках, Кроуфорд сказал: "Я ценю это". Некоторое время они оба молчали. Джек вспоминал Лютера. Он решил, что Кроуфорд тоже. Наконец Кроуфорд оторвал взгляд от своей кепки и сказал: "Теперь о плохом новости." "Всегда должно быть что-то". "Не так уж плох, просто раздражает. Вы слышали об Энсоне Оливере фильм?" "Который из них? Их было трое". "Значит, ты не слышал. Его родители и беременная невеста устроили сделка с Warner Brothers." "Договорились?" "Продала права на историю жизни Энсона Оливера за миллион доллары?" Джек потерял дар речи. Кроуфорд сказал: "Судя по тому, как они рассказывают, они заключили сделку на двоих причины. Во-первых, они хотят обеспечить будущего сына Оливера, убедиться, что будущее ребенка в безопасности. " "А как же будущее моего ребенка?" Сердито спросил Джек. Кроуфорд склонил голову набок. "Ты действительно разозлился?" "Да!" "Черт возьми, Джек, с каких это пор наши дети стали что-то значить для таких людей, как они?" "С тех пор, как никогда". "Вот именно. Ты, я и наши дети, мы здесь, чтобы поаплодировать им, когда они делают что-то художественное или возвышенное - и убирают за собой, когда они устраивают беспорядок." "Это несправедливо", - сказал Джек. Он рассмеялся над собственными словами, как будто кто-то опытный полицейский все еще может ожидать, что жизнь будет справедливой, а добродетель - вознаграждена, а злодейство должно быть наказано. "Ах, черт". "Ты не можешь ненавидеть их за это. Просто они такие, какие есть, способ они думают. Они никогда не изменятся. С таким же успехом можно ненавидеть молнию, ненавидеть ледяное существо холодно, а огонь горяч." Джек вздохнул, все еще сердитый, но только тлеющий. "Ты сказал, что у них было двое причины для заключения сделки. Что является вторым? " "Снять фильм, который станет памятником гению Энсона Оливер," " - сказал Кроуфорд. "Так выразился отец. Памятник посвящается гению Энсона Оливера." " "Из любви к Богу". Кроуфорд тихо рассмеялся. "Да, ради всего Святого. И невеста, мать будущего наследника, она говорит, что этот фильм поставит Энсона Противоречивая карьера Оливера и его смерть в историческом перспектива." "Какая историческая перспектива? Он снимал фильмы, он не был лидером западный мир - он просто снимал фильмы ". Кроуфорд пожал плечами. "Ну, к тому времени, как они закончат создавать его, я подозреваю, что он был борцом с наркотиками, неутомимым защитником бездомный... - Джек поднял трубку. - Набожный христианин, который когда-то подумывал посвятить свою жизнь миссионерской работе - "пока мать Тереза посоветовала ему вместо этого снимать фильмы ..." " - и из-за его эффективные усилия во имя правосудия, он был убит в результате заговора с участием ЦРУ, ФБР..." " - британская королевская семья, Международное братство котельщиков и трубомонтажников..." " -the покойный Иосиф Сталин..." "...Лягушонок Кермит..." " - и тайный заговор глотающие таблетки раввины в Нью-Джерси, - закончил Джек. Они смеялись, потому что ситуация была слишком нелепой, чтобы на нее реагировать с чем угодно, только не со смехом - и потому, что, если бы они не смеялись над этим, они признавали силу этих людей причинять им боль. "Им лучше не ставить меня в этот их чертов фильм", - сказал Джек после его смех перешел в приступ кашля. "Я подам в суд на их задницы." "Они изменят твое имя, сделают тебя копом-азиатом по имени Вонг на десять лет старше и на шесть дюймов ниже ростом, женат на рыжеволосой по имени Берта, и вы не сможете подать в суд на слюну." "Люди все равно будут знать, что это был я в реальной жизни". "Реальная жизнь? Что это? Это земля Лала". "Господи, как они могут делать героя из этого парня?" Кроуфорд сказал: "Они сделали героев из Бонни и Клайда". "Антигерои". "Тогда ладно, Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид". "Все еще". я "Они сделали героев из Джимми Хоффы и Багси Сигела. Энсон Оливер - просто находка. " Той ночью, спустя много времени после ухода Лайла Кроуфорда, когда Джек попытался не обращай внимания на тысячу своих неудобств и поспи немного, он не мог остановиться думаю о фильме, миллионе долларов, домогательствах, которым подвергся Тоби. снимок сделан в школе, мерзкие граффити, которыми был украшен их дом. прикрытый, недостаточность своих сбережений, его чеки по инвалидности, Лютер в могиле, Альма наедине со своим арсеналом и Энсон Оливер в роли на экране какой-то молодой актер с точеными чертами лица и меланхолией глаза, излучающие ауру святого сострадания и благородной цели превосходил его только своей сексуальной привлекательностью. Джека охватило чувство беспомощности, гораздо более сильное, чем что-либо другое он чувствовал это и раньше. Причиной этого была лишь отчасти клаустрофобия заточение в гипсе и постели. Оно также возникло из тот факт, что он был привязан к этому Городу Ангелов домом, который имел снизилась в цене, и в настоящее время ее было трудно продать в условиях рецессии рынок, из-за того, что он был хорошим полицейским в эпоху, когда герои были гангстерами, и из того факта, что он не мог представить ни того, ни другого зарабатывать на жизнь или находить смысл в жизни кем угодно, только не полицейским. Он был пойман в ловушку, как крыса в гигантском лабораторном лабиринте. В отличие от крысы, он у меня не было даже иллюзии свободы. Шестого июня с тела сняли гипс. Перелом позвоночника был полностью исцелена. Он полностью ощущал обе ноги. Несомненно, он научится ходить снова. Однако поначалу он не мог стоять без помощи ни того, ни другого две медсестры или одна сиделка и ходунки на колесиках. На его бедрах были увяла. Хотя его икроножные мышцы получили некоторую пассивную нагрузку, они были до некоторой степени атрофировался. Впервые в жизни ему было больно и дряблый в середине, это было единственное место, где он набрал вес. Однократное хождение по палате с помощью медсестер и ходунков сломало он вышел весь в поту, и мышцы его живота затрепетали, как будто у него пытался отжать пятьсот фунтов лежа. Тем не менее, это был день празднования. Жизнь продолжалась. Он чувствовал себя возрожденным. Он остановился у окна, обрамлявшего крону высокой пальмы, и, словно по милости осознающей и доброжелательной вселенной, три морских в небе появились чайки, отклонившиеся вглубь острова от Санта-Моники береговая линия. Они зависли на восходящей температуре примерно на полминуты, как три белых воздушных змея. Внезапно птицы закружились над синевой в воздушный балет свободы и исчез на западе. Джек наблюдал они смотрели на него, пока они не исчезли, его зрение не затуманилось, и он отвернулся от в окно, ни разу не опустив взгляда на город за окном и внизу он. В тот вечер к нам пришли Хизер и Тоби и привели Баскин-Роббинса мороженое с арахисовым маслом и шоколадом. Несмотря на дряблость вокруг его талия, Джек съел свою долю. Той ночью ему снились морские чайки. Три. С восхитительно широкими размах крыльев. Белые и сияющие, как у ангелов. Они летели уверенно на запад, паря и ныряя, энергично вращаясь по спирали, но всегда на запад, и он бежал через поля внизу, стараясь не отставать с ними. Он снова был мальчиком, раскинувшим руки, как будто они были крылья, взмывающие вверх по холмам, спускающиеся по травянистым склонам, полевые цветы, хлещущие его ноги, легко воображающие себя взлетающими в воздух в любой момент, свободными от узы притяжения, высоко в компании чаек. Затем поля закончились, пока он смотрел на чаек, и он обнаружил, что качает ногами в разреженном воздухе, над краем утеса, с острыми и острые скалы в нескольких сотнях футов внизу, мощные взрывающиеся волны среди них высоко в воздух взлетали белые брызги, и он падал, падает. Тогда он понял, что это был всего лишь сон, но не мог проснуться взлетел, когда попытался. Падал и падал, всегда ближе к смерти, но никогда не бывает совсем рядом, падая и падая к зазубренной черной пасти скалы, устремленные к холодной глубокой глотке голодного моря, падают, падает . После четырех дней все более изнурительной терапии в Вестсайд Дженерал, Джека перевели в реабилитационный госпиталь Феникса одиннадцатого июня. Хотя перелом позвоночника зажил, у него был поврежден какой-то нерв Ущерб. Тем не менее, его прогноз был превосходным. Его комната могла быть в мотеле. Ковер вместо виниловой плитки пол, обои в зелено-белую полоску, красиво обрамленные принты буколические пейзажи, пестрые, но жизнерадостные шторы на окно. Две больничные кровати, однако, не соответствовали "Холидей Инн" изображение. Кабинет физиотерапии, куда его отвезли в инвалидном кресле на первый раз в шесть тридцать утра, двенадцатого июня, все было хорошо оборудовано тренажерами. Пахло скорее больницей, чем как в спортзале, что было неплохо. И, возможно, потому, что у него был хотя бы представляя, что ждет его впереди, он подумал, что это место меньше всего похоже на тренажерный зал больше похож на камеру пыток. Его физиотерапевту Моше Блуму было под тридцать, рост - шесть футов четвертый, с таким накачанным телом и хорошей фигурой, что он выглядел так, словно был на тренировке выходил один на один с армейским танком. У него были кудрявые черные волосы, карие глаза с золотыми крапинками и смуглый цвет лица, подчеркнутый калифорнийское солнце приобрело блестящий бронзовый оттенок. В белых кроссовках, в белых хлопчатобумажных брюках, белой футболке и тюбетейке он был похож на сияющего видение, парящее на высоте доли дюйма над полом, приближается к передай послание от Бога, которое оказалось таким: "Нет боли, нет выигрыш." "То, как ты это говоришь, не похоже на совет", - сказал ему Джек. "О?" "Звучит как угроза". "Ты будешь плакать, как ребенок, после первых нескольких сеансов". "Если это то, чего ты хочешь, я могу расплакаться как ребенок прямо сейчас, и мы можем оба расходятся по домам." "Для начала ты будешь бояться боли". "Я проходил кое-какую терапию в Вестсайд Дженерал". "Это была всего лишь игра в пирожные. Ничто не сравнится с тем адом, в который я собираюсь чтобы помочь тебе пройти через это. " "Ты такой успокаивающий". Блум пожал своими огромными плечами. "У тебя не должно быть иллюзий о какой-нибудь легкой реабилитации." "Я изначальный человек без иллюзий". "Хорошо. Сначала ты будешь бояться боли, бояться ее, съеживаться от нее, умолять лучше быть отправленным домой наполовину калекой, чем закончить программу ..." "Ну и дела, я не могу дождаться начала." "... но я научу тебя ненавидеть боль, а не бояться ее..." "Может быть, я стоит просто сходить на несколько курсов повышения квалификации в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, выучить испанский вместо этого." " - и тогда я научу тебя любить боль, потому что это верный признак что ты делаешь успехи." "Вам нужен курс повышения квалификации по тому, как вдохновлять своих пациентов". "Ты должен вдохновлять себя, Макгарви. Моя главная работа - бросать вызов тебя." "Зови меня Джек". Терапевт покачал головой. "Нет. Для начала я буду называть вас Макгарви, ты называешь меня Блум. Поначалу наши отношения всегда враждебны. Тебе нужно возненавидеть меня, чтобы иметь фокус для своего гнева. Когда придет время грядет, и тебе будет легче ненавидеть меня, если мы не будем называть друг друга по именам." "Я уже ненавижу тебя". Блум улыбнулась. "У тебя все получится, Макгарви". ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. После ночи десятого июня Эдуардо жил в отрицании. Впервые раз в своей жизни он не желал смотреть правде в глаза, хотя и знал это никогда еще это не было так важно. Это было бы полезнее для здоровья чтобы он посетил единственное место на ранчо, где он нашел бы ... или не удается найти доказательств, подтверждающих его самые мрачные подозрения относительно характер злоумышленника, который проник в дом, когда он был в Кабинет Трэвиса Поттера в Орлином гнезде. Вместо этого это было единственное место он старательно избегал встречи. Он даже не взглянул в сторону того холма. Он слишком много пил, и ему было все равно. Семьдесят лет он жил по девиз "Умеренность во всем" и этот жизненный рецепт привела его только к этому моменту унизительного одиночества и ужаса. Он хотелось бы, чтобы вино, в которое он время от времени добавлял хороший бурбон, оказывала на него большее ошеломляющее действие. Казалось, он обладал сверхъестественным терпимость к алкоголю. И даже когда он выпил достаточно, чтобы повернуть его ноги и позвоночник превратились в резину, а разум оставался слишком ясным, чтобы подходит ему. Он сбежал в книги, читая исключительно в том жанре, к которому привык. недавно оценил. Хайнлайн, Кларк, Брэдбери, Стерджен, Бенфорд, Клемент, Уиндхэм, Кристофер, Нивен, Желязны. Принимая во внимание, что он впервые обнаружил, к своему удивлению, эту выдумку о фантастическое могло быть сложным и значимым, теперь он обнаружил, что это могло также может быть наркотическим средством, лучшим наркотиком, чем любое количество пива, и менее оказывает давление на мочевой пузырь. Эффект от ее просветления и удивления или интеллектуальная и эмоциональная анестезия - была строго на усмотрение от читателя. Космические корабли, машины времени, кабины телепортации, чужие миры, колонизированные луны, инопланетяне, мутанты, разумные растения, роботы, андроиды, клоны, компьютеры, живые с искусственным разведка, телепатия, боевые флоты звездолетов, участвующие в битвах в далеких границы галактики, коллапс Вселенной, бег времени назад, конец всему! Он затерялся в тумане фантастика, в завтрашнем дне, которого никогда не будет, о котором можно не думать немыслимое. Путешественник из дверного проема притих, скрывшись в лесу, и дни проходили без новых событий. Эдуардо не понимал почему она должна была пролететь миллиарды миль космического пространства или тысячи лет времени, только для того, чтобы приступить к завоеванию земли в черепаший темп. Конечно, сама суть чего-то по-настоящему и глубоко чуждого была что его мотивы и действия будут загадочными и, возможно, даже непостижимо для человека. Завоевание земли может быть никакого интереса к тому, что вошло в дверной проем, и ее концепция времени, возможно, радикально отличается от концепции Эдуардо для нее эти дни тянулись как минуты. В научно-фантастических романах существовало, по существу, три вида инопланетяне. Добрые люди, как правило, хотели помочь человечеству достичь своей полной потенциал как разумного вида и впоследствии сосуществовать в общайтесь и делитесь приключениями навечно. Плохие хотели порабощайте людей, питайтесь ими, откладывайте в них яйца, охотьтесь на них ради спорт или искоренение их из-за трагического недоразумения или из-за явная порочность. Третий - и наименее встречающийся - тип инопланетянин не был ни хорошим, ни плохим, но настолько совершенно чужим, что его цель и предназначение были столь же загадочны для людей, как и разум Слава Богу, этот третий тип обычно оказывал человечеству большую добрую услугу или ужасное зло, просто пролетевшее мимо на своем пути к галактическому обод, похожий на автобус, наезжающий на колонну оживленных муравьев на шоссе, и я даже не подозревал об этой встрече, не говоря уже о том, что она повлияла жизнь разумных существ. Эдуардо понятия не имел о более масштабных намерениях наблюдателя в леса, но он инстинктивно понимал, что на личном уровне это не так пожелай ему всего наилучшего. Это не было стремлением к вечному общению и совместным приключениям. Это не было я тоже пребывал в блаженном неведении о нем, так что это был не один из третьих Тип. Это было странное и злобное существо, и рано или поздно оно убило бы его. В романах хороших инопланетян было больше, чем плохих. Научная фантастика была по сути, это литература надежды. По мере того как проходили теплые июньские дни, надежды на Ранчо Квотермасс больше, чем на страницах этих книг. Днем семнадцатого июня, когда Эдуардо сидел в в кресле в гостиной, попивая пиво и читая Уолтера М. Миллера, зазвонил телефон. Он отложил книгу, но не пиво, и вошел в на кухне, чтобы ответить на звонок. Трэвис Поттер сказал: "Мистер Фернандес, вам не о чем беспокоиться". "Разве нет?" "Я получил факс из государственной лаборатории с результатами анализов ткани взяты пробы у этих енотов, и они не заражены." "Они точно мертвы", - сказал Эдуардо. "Но не от бешенства. И не от чумы. Ничего, что появляется быть заразным, или заразиться через укус или блох." "Вы проводите вскрытие?" "Да, сэр, я это сделал". "Так это скука их убила, или что?" Поттер колебался. "Единственное, что я смог найти, это тяжелый мозг воспаление и отек." "Кажется, ты сказал, что инфекции нет?" "Нет. Никаких повреждений, никаких абсцессов или гноя, только воспаление и сильное набухание. Экстремальное. " "Может быть, государственной лаборатории следует протестировать эту мозговую ткань". "Мозговая ткань была частью того, что я отправил им в первую очередь". "Я понимаю". "Я никогда не сталкивался ни с чем подобным", - сказал ему Поттер. Эдуардо ничего не сказал. "Очень странно", - сказал Поттер. "Их было больше?" "Еще мертвые еноты? Нет. Только трое". "Я собираюсь провести кое-какие токсикологические исследования, посмотреть, может быть, мы здесь имеешь дело с ядом." "Я не выпускал никаких ядов". "Может быть промышленным токсином". "Могло бы? Здесь нет никакой чертовой промышленности". "Ну ... значит, природный токсин". Эдуардо сказал: "Когда ты их препарировал..." "Да?" "... вскрыли череп, увидели воспаленный и распухший мозг..." "Такое сильное давление, что даже после смерти кровь и спинномозговая жидкость брызгали исчезает в тот момент, когда костная пила прорезает череп." "Яркий образ". "Извини. Но именно поэтому у них были выпучены глаза ". "Вы только что взяли образцы мозговой ткани или ..." "Да?" "... ты действительно препарировал мозг?" "Двоим из них я провел полную церебротомию". "Полностью раскрыл им мозги?" "Да". "И вы ничего не нашли?" "Только то, что я тебе сказал". "Ничего... необычного?" Озадаченность в молчании Поттера была почти слышна. Затем: "Что вы ожидали, что я найду, мистер Фернандес? Эдуардо не ответил. "Мистер Фернандес?" "Что с их шипами?" Спросил Эдуардо. "Ты осмотрел их колючки, по всей длине их колючек?" "Да, я это сделал". "Ты нашел что-нибудь... прилагается?" "Привязан?" Переспросил Поттер. "Да". "Что значит "привязан"?" "Возможно... возможно, это было похоже на опухоль". - Выглядело как опухоль? "Скажем, опухоль ... что-то в этом роде?" "Нет. Ничего подобного. Совсем ничего". Эдуардо отнял телефонную трубку от головы достаточно надолго , чтобы выпей немного пива. Когда он снова поднес телефон к уху, то услышал, как Трэвис Поттер говорит, "... знаешь что-то, о чем ты мне не сказал?" "Насколько мне известно, нет", - солгал Эдуардо. На этот раз ветеринар промолчал. Возможно, он сосал пиво его собственное. Затем: "Если ты еще раз встретишь таких животных, уилл ты звонишь мне?" "Да". "Не только еноты". "Хорошо". "Вообще любые животные". "Конечно". "Не двигай их", - сказал Поттер. "Я не буду". "Я хочу увидеть их на месте, именно там, где они упали". "Как скажешь". "Ну..." "До свидания, доктор". Эдуардо повесил трубку и подошел к раковине. Он уставился в окно на лес в верхней части наклонного заднего двора, к западу от дома. Он задавался вопросом, как долго ему придется ждать. Ему до смерти надоело ожидание. "Пошли", - тихо сказал он скрытому наблюдателю в лесу. Он был готов. Готов к аду, раю или вечному небытию, что бы ни случилось. Он не боялся смерти. Что пугало его, так это то, как он умрет. Что ему, возможно, придется терпеть. Что с ним могут сделать в последние минуты или часы его жизни? жизнь. Что он может увидеть. Утром двадцать первого июня, когда он завтракал и слушая мировые новости по радио, он поднял голову и увидел белка у окна в северной стене кухни. Это было сидела на табурете у окна, глядя на него через стекло. Очень тихая. Напряженная. Такой же, какими были еноты. Он некоторое время наблюдал за ней, затем снова сосредоточился на своем завтраке. Каждый раз, когда он поднимал взгляд, это было дежурство. После того, как он вымыл посуду, он подошел к окну, присел на корточки и подошел лицом к лицу с белкой. Между ними было только оконное стекло. они. Животное, казалось, не испугалось такого пристального осмотра. Он щелкнул ногтем по стеклу прямо перед его Лицо. Белка и глазом не моргнула. Он встал, повернул защелку большим пальцем и начал поднимать нижнюю половина двустворчатого окна. Белка спрыгнула со стула и убежала в боковой дворик, где она повернулась и снова пристально посмотрела на него. Он закрыл и запер окно и вышел, чтобы посидеть на крыльце . крыльцо. Две белки уже были там, на траве, и ждали его. Когда Эдуардо сидел в кресле-качалке из гикори, один из маленьких зверей осталась в траве, но другая взобралась на верхнюю ступеньку крыльца и наблюдал за ним с этого ракурса. Той ночью, снова лежа в постели в своей забаррикадированной комнате и пытаясь уснуть, он услышал белки бегают по крыше. Маленькие коготки царапают опоясывающий лишай. Когда он наконец заснул, ему приснились грызуны. На следующий день, двадцать второго июня, белки остались с он. В окнах. Во дворе. На крыльцах. Когда он вышел погулять, они следовали за ним на некотором расстоянии. Двадцать третьего было то же самое, но утром двадцать четвертого, он нашел мертвую белку на заднем крыльце. Сгустки крови в ее уши. В ноздрях засохшая кровь. Глаза, выпученные из розетки. Он нашел еще двух белок во дворе и четвертую на крыльце ступени, все в том же состоянии. Они пережили контроль дольше, чем еноты. Очевидно, путешественник учился. Эдуардо подумывал позвонить доктору Поттеру. Вместо этого он собрал четыре тела и отнес их в центр восточного луга. Он бросил их в траву, где падальщики могли найти их и расправиться с ними они. Он подумал также о воображаемом ребенке на далеком ранчо, который мог бы я наблюдал за фарами "Чероки" на обратном пути из ветеринар на две недели раньше. Он сказал себе, что обязан этим ребенку - или другим детям, которые действительно существовали, - рассказать Поттеру о целая история. Он должен попытаться привлечь власти к этому делу, поскольку что ж, даже несмотря на то, что заставить кого-либо поверить ему было бы неприятно и унизительное испытание. Может быть, это из-за пива, которое он все еще пил с утра до отхода ко сну, но он он больше не мог испытывать того чувства общности, которое испытал той ночью. Он провел всю свою жизнь, избегая людей. Он не мог внезапно найти ему захотелось обнять их. Кроме того, для него все изменилось, когда он вернулся домой и обнаружил, что свидетельства вторжения: осыпающиеся комья земли, мертвые жуки, дождевой червь, лоскуток синей ткани, застрявший в рамке дверца духовки. Он с ужасом ждал, что будет дальше в этой части из игры, но отказывается строить догадки по этому поводу, мгновенно блокируя каждая запретная мысль, которая начала зарождаться в его измученном сознании. Когда, наконец, произошло это страшное столкновение, он не смог возможно, поделится этим с незнакомцами. Ужас был слишком личным для него в одиночестве наблюдать и терпеть. Он все еще вел дневник этих событий, и в этом желтом на табличке он написал о белках. У него не было ни воли, ни энергии записать свои переживания так же подробно, как он делал вначале. Он написал как можно лаконичнее, не упуская ничего относящегося к делу. Информация. После целой жизни, проведенной за ведением дневника, я тоже обременительный, он теперь не мог перестать хранить этот экземпляр. Он стремился понять путешественника, написав о нем. The путешественник ... и он сам. В последний день июня он решил заехать в Орлиный насест, чтобы купить продукты и другие припасы. Учитывая, что теперь он жил глубоко в тень неизвестного и фантастического, каждое обыденное действие -приготовление пищи еда, застилание постели каждое утро, походы по магазинам - казалось, это бессмысленная трата времени и энергии, абсурдная попытка покрасить фасад о нормальности существования, которое теперь стало извращенным и странным. Но жизнь продолжалась. Когда Эдуардо вывел "Чероки" задним ходом из гаража на подъездную дорожку, раздался большая ворона спрыгнула с перил крыльца и перелетела через капот фургон с громким хлопаньем крыльев. Он нажал на тормоза и заглушил двигатель. Птица взмыла высоко в пятнисто-серый небо. Позже, в городе, когда Эдуардо вышел из супермаркета, толкая перед собой тележка, наполненная припасами, на украшении капота которой восседала ворона универсал. Он предположил, что это было то же самое существо, которое напугала его меньше двух часов назад. Она оставалась на капоте, наблюдая за ним через лобовое стекло, когда он обошел "Чероки" сзади и открыл грузовой люк. Поскольку он загрузил сумки в пространство за задним сиденьем, ворон так и не отвернулась от него. Она продолжала наблюдать за ним, пока он толкал пустой тележка вернулась к передней части магазина, вернулась и села за прилавок. руль. Птица взлетела только тогда, когда он начал двигатель. Через шестнадцать миль сельской местности Монтаны ворон выследил его из высоко. Он мог держать ее в поле зрения, либо наклонившись вперед над поверните колесо так, чтобы смотреть через верхнюю часть лобового стекла или просто смотрит в свое боковое окно, в зависимости от положения, с которого существо решило следить за ним. Иногда оно летело параллельно "Чероки" не отставал, а иногда уносился так далеко вперед, что стала всего лишь пятнышком, почти исчезнувшим в облаках, но только для того, чтобы удвоиться вернуться и снова взять параллельный курс. Это было с ним все время. путь домой. Пока Эдуардо ужинал, птица уселась на наружный табурет у входа в дом. окно в северной стене кухни, где он впервые увидел одну из сторожевые белки. Когда он встал со своей трапезы, чтобы поднять в нижней половине окна ворона вскарабкалась, как и белка. Он оставил окно открытым, когда заканчивал ужинать. Дул освежающий ветерок скользнула с сумеречных лугов. Прежде чем Эдуардо съел свой последний клюнула, ворона вернулась. Птица оставалась в открытом окне, пока Эдуардо мыл посуду, высушила их и убрала. Она следила за каждым его движением своим яркие черные глаза. Он достал из холодильника еще одно пиво и вернулся к столу. Он устроился в кресле, отличном от того, в котором сидел раньше, ближе к ворону. Их разделяло всего расстояние вытянутой руки. "Чего ты хочешь?" спросил он, удивленный тем, что совсем ничего не чувствовал глупо разговаривать с проклятой птицей. Конечно, он обращался не к птице. Он обращался к чему угодно управляла птицей. Путешественник. "Ты просто хочешь посмотреть на меня?" спросил он. Птица уставилась на него. "Хотели бы вы пообщаться?" Птица приподняла одно крыло, просунула под него голову и клюнула свою перья как будто выщипывают вшей. После очередного глотка пива Эдуардо сказал: "Или ты хотел бы управляй мной так же, как ты управляешь этими животными?" Ворон переминался взад-вперед с лапы на лапу, встряхивался, взводил курок повернула голову, чтобы взглянуть на него одним глазом. "Ты можешь сколько угодно вести себя как чертова птица, но я знаю, что это не так то, что ты есть, но не все, что ты есть." Ворона снова замолчала. За окном сумерки уступили место ночи. "Ты можешь контролировать меня? Может быть, ты ограничен более простыми существами, менее сложные неврологические системы." Черные блестящие глаза. Острый оранжевый клюв слегка приоткрыт. "Или, может быть, вы изучаете здешнюю экологию, флору и фауну, выясняешь, как это работает в этом месте, оттачиваешь свои навыки. Хммм? Может быть, ты прокладываешь себе путь ко мне. Это все?" Наблюдаю. "Я знаю, что в птице нет ничего от тебя, ничего физического. Просто как будто тебя не было в "енотах". Вскрытие установило это. Подумал, что вам, возможно, придется вставить что-то в животное, чтобы контролировать его это, что-то электронное, я не знаю, может быть, даже что-то биологическая. Подумал, что, может быть, в лесу вас много, а улей, гнездо, и, возможно, кому-то из вас действительно пришлось войти в животное, чтобы контролируй это. Наполовину ожидал, что Поттер найдет какого-нибудь странного живого слизняка в мозгу енота какая-то проклятая сороконожка прицепилась к его позвоночник. Семя, паук неземного вида, что-то еще. Но ты не так работает, да?" Он сделал глоток "Короны". "Аааа. Вкусно". Он протянул пиво вороне. Она смотрела на него поверх горлышка бутылки. "Трезвенник, да? Я продолжаю узнавать о тебе кое-что новое. Мы Мы, люди, любознательная компания. Мы быстро учимся и у нас хорошо получается применяем то, чему научились, хорошо справляемся с трудностями. Беспокоит ли это ты есть?" Ворона подняла перо из хвоста и гадила. "Это был комментарий, - недоумевал Эдуардо, - или просто часть того, чтобы сделать доброе дело имитация птицы?" Острый клюв открывался и закрывался, открывался и закрывался, но ни звука выпущена птицей. "Каким-то образом вы управляете этими животными на расстоянии. Телепатия, что-то в этом роде? С большого расстояния, в случае с этим птица. Шестнадцать миль до Орлиного гнезда. Ну, может быть, четырнадцать миль, как до летит ворона." Если путешественник и знал, что Эдуардо отпустил неубедительный каламбур, это ничего не дало указание через птицу. "Довольно умно, будь то телепатия или что-то еще. Но это точно как, черт возьми, сказывается на этой теме, не так ли? Вы получаете однако лучше изучить ограничения местного раба население." Ворона клюнула еще вшей. "Предпринимал ли ты какие-либо попытки контролировать меня? Потому что, если ты это делал, я не думаю, что я осознавал это. Я не чувствовал никакого вмешательства в свой разум, я не видел перед глазами инопланетных образов, ничего из того, что вы читали о чем рассказывается в романах." Клюй, клюй, клюй. Эдуардо допил остатки "Короны". Он вытер рот рукавом. рукав. Поймав вшей, птица безмятежно наблюдала за ним, как будто это было сидел бы там всю ночь и слушал его болтовню, если бы это было то, что он говорит. разыскивается. "Я думаю, ты действуешь медленно, нащупывая свой путь, экспериментируя. Это тем из нас, кто родился здесь, мир кажется достаточно нормальным, но, может быть, вам это одно из самых странных мест, которые вы когда-либо видели. Возможно, вы не слишком уверен в себе здесь." Он не начинал разговор, ожидая, что ворона ответил бы ему. Он не снимался в проклятом диснеевском фильме. И все же его продолжающееся молчание, вероятно, начинало расстраивать и раздражать его потому что день пролетел на волне пива, и он был полон гнев пьяницы. "Давай. Давай прекратим пукать. Давай сделаем это". Ворон просто уставился на нее. "Приезжай сюда сам, нанеси мне визит, настоящий ты, не в виде птицы или белка или енот. Приходите сами. Никаких костюмов. Давайте сделаем это. Давай покончим с этим." Птица взмахнула крыльями один раз, наполовину расправив их, но это было ВСЕ. "Ты хуже, чем ворон По. Ты даже не произносишь ни единого слова, ты просто сиди там. Какой от тебя толк?" Смотрит, смотрит. А Ворон, никогда не поднимающийся, все еще сидит, все еще сидит. Хотя По никогда не был одним из его любимых, он был всего лишь писателем. читая, он обнаружил, что его действительно восхищает, и начал цитировать вслух пернатому часовому, придавая словам пылкость обеспокоенный рассказчик, созданный поэтом: " И в его глазах все вид демона, который видит сон, И свет лампы над ним струящийся поток отбрасывает его тень на пол..." Внезапно он тоже понял поздно, что птица, стихотворение и его собственный коварный разум успели столкнула его с ужасающей мыслью, что он подавлена с тех пор, как убрала почву и другие остатки в июне десятая. В сердце По "Ворон" был потерянной девушкой, молодой Ленор, потерянная до смерти, и рассказчик с болезненной верой в то, что Ленор вернулся из-за того, что Эдуардо мысленно захлопнул дверь перед остальными эта мысль. Зарычав от ярости, он швырнул пустую пивную бутылку. Она попала в ворона. Птица и бутылка упали в ночь. Он вскочил со стула и подошел к окну. Птица вспорхнула на лужайку, затем с яростным криком взмыла в воздух. взмах крыльев, взмывающий в темное небо. Эдуардо закрыл окно с такой силой, что чуть не разбил стекло, запер это, и схватился обеими руками за голову, как будто хотел вырвать страшная мысль, если ее снова не подавить. В ту ночь он сильно напился. Сон, который он наконец обрел, был таким же крепким самое близкое приближение смерти, какое он когда-либо знал. Если птица залетела к окну его спальни, пока он спал, или прогуливалась по края крыши над ним он не слышал. Он проснулся только в десять минут пополудни первого июля. В остальном в тот день, справляясь со своим похмельем и пытаясь вылечить его, был озабочен он отвлекся от мрачных стихов давно умершего поэта. Ворона была с ним первого, второго и третьего июля, с самого утра всю ночь, без перерыва, но он старался не обращать на это внимания. Больше нет гляделки совпадают, как и с другими часовыми. Больше никаких односторонних беседы. Эдуардо не сидел на веранде. Когда он был внутри он не смотрел в сторону окон. Его узкая жизнь стала более сжатая, чем когда-либо. В три часа пополудни четвертого числа, страдая приступом страдая клаустрофобией от слишком долгого пребывания в четырех стенах, он планировал осторожный маршрут и, взяв дробовик, отправился на прогулку. Он сделал не смотрит на небо над собой, только на далекие горизонты. Дважды, однако он увидел, как над землей перед ним промелькнула быстрая тень, и он знал, что идет не один. Он возвращался в дом, всего в двадцати ярдах от парадного крыльца, когда ворона упала с неба. Ее крылья бесполезно хлопали, как будто она разучилась летать и встретила землю только чуть больше изящества, чем у камня, упавшего с такой же высоты. IT шлепнулся на траву и завизжал, но к тому времени, как добрался до нее, был мертв IT. Не глядя пристально на ворону, он поднял ее за кончик одной крыло. Он отнес его на луг, чтобы бросить туда, куда он бросил четыре белки двадцать четвертого июня. Он ожидал найти жуткую груду останков, хорошо ощипанных и пожиратели падали растерзали его, но белки исчезли. Он бы не удивился бы, если бы одна или даже две туши были утащили, чтобы быть съеденными в другом месте. Но большинство пожирателей падали бы разденьте белок там, где они были найдены, оставив по крайней мере несколько кости, несъедобные лапы, обрывки покрытой мехом шкуры, хорошо обглоданный и расклеванный череп. Отсутствие каких бы то ни было останков могло означать только то, что белки были была удалена путешественником. Или ее магически контролировали суррогаты. Возможно, испытав их на разрушение, путешественник хотел изучите их, чтобы определить, почему они потерпели неудачу, чего она не смогла сделать это связано с енотами, потому что Эдуардо вмешался и забрал их к ветеринару. Или может показаться, что они были, как еноты, свидетельство ее присутствия. Возможно, она предпочтет оставить как можно меньше оставляла концы с концами, насколько это было возможно, пока ее положение в этом мире не стало более прочным установлена. Он стоял на лугу, уставившись на то место, где лежали мертвые белки был. Думал. Он поднял левую руку, с которой свисала сломанная ворона, и уставился на нее в теперь незрячие глаза. Блестящие, как полированное черное дерево, и выпуклые от глазницы. "Давай", - прошептал он. Наконец он взял ворону в дом. Она нашла ему применение. A план. Дуршлаг из проволочной сетки скреплен прочной нержавеющей сталью кольца сверху и снизу, и стояла на трех коротких стальных ножках. Это была размером с двух- или трехлитровую миску. Он использовал ее для слива макарон, когда он готовил в больших количествах, чтобы приготовить салаты или убедиться, что их не будет. должно быть много остатков. Сверху были прикреплены две ручки со стальными петлями кольцо, которым его нужно встряхивать, когда оно наполнялось дымящимися макаронами, которые требовалось поощрение, чтобы полностью слить воду. Снова и снова вертя дуршлаг в руках, Эдуардо думал еще раз обдумал свой план, а затем начал приводить его в действие. Стоя у кухонного стола, он сложил крылья мертвой вороны. Он откинул птицу целиком на дуршлаг. С помощью иголки и нитки он прикрепил ворону к проволочной сетке в трех местах. Это предотвратило бы безвольное тело выскользнуло, когда он наклонил дуршлаг. Когда он положил отложив иголку с ниткой в сторону, птица свободно повернула голову и вздрогнула. Эдуардо отшатнулся от нее и сделал шаг назад от удивленный взгляд в сторону. Ворон издал слабый, дрожащий крик. Он знал оно было мертво. Каменно-мертвое. Во-первых, его шея была разбитая. Ее опухшие глаза практически вываливались из глазницы. По-видимому, он умер в середине полета от массивного мозга приступ, подобный тем, от которых погибли еноты и белки. Падая с большой высоты, она ударилась о землю с тошнотворным сила, наносящая еще больший физический урон. Камень мертв. Теперь, пришитая к проволочной сетке дуршлага, ожившая птица была не могла оторвать голову от груди, и не потому, что ей мешали нитки, которыми он ее закрепил, но поскольку горловина все еще была сломана. Раздробленные ноги бесполезно болтались. Искалеченные крылья пытались порхать и им мешал больше нанесенный им ущерб, чем запутанные нити. Преодолевая страх и отвращение, Эдуардо нажал одна рука на груди ворона. Он не чувствовал сердцебиения. Сердце любой маленькой птички колотилось очень быстро, гораздо быстрее, чем сердце любого млекопитающего, маленький работающий моторчик, putta-putta-putta-putta-putta. Ее всегда было легко обнаружить, потому что все тело сотрясалось от быстрых ударов. Сердце ворона определенно не билось. Насколько он был в состоянии телль, птица тоже не дышала. И у нее была сломана шея. Он надеялся, что он стал свидетелем способности путешественника приносить мертвеца существо вернулось к жизни, своего рода чудо. Но правда была мрачнее более того. Ворона была мертва. И все же она двигалась. Дрожа от отвращения, Эдуардо убрал руку с маленького извивающийся труп. Путешественник мог восстановить контроль над тушей без оживление животного. В какой-то степени оно имело власть над как неодушевленное, так и одушевленное. Эдуардо отчаянно хотел не думать об этом. Но он не мог отвлечься. Не мог избежать этой ужасной линии больше никаких расспросов. Если бы он сразу не увел енотов в ветеринар, неужели они в конце концов вздрогнули бы и потянулись к снова их ноги, холодные, но подвижные, мертвые, но ожившие? В дуршлаге голова вороны свободно покачивалась на сломанной шее, и его клюв открылся и закрылся с тихим щелчком. Возможно, ничего в конце концов, она унесла четырех мертвых белок с луга. Возможно, эти трупы, окоченевшие от трупного окоченения, отреагировали на настойчивый зов кукловода самостоятельно, холодные мышцы напрягаются и неуклюже сжимается, жесткие суставы трещат и щелкают, когда к ним были предъявлены требования. Даже когда их тела вступили в ранний стадии разложения, возможно, они дернулись и подняли головы, ползли, запрягались и тащились прочь с луга, в леса, в логово существа, которое ими командовало. Не думай об этом. Остановка. Подумай о чем-нибудь другом, ради Христа. саке. Что-нибудь еще. Только не это, только не это. Если бы он вынул ворону из дуршлага и вынес ее наружу, она бы плюхается и порхает по земле на своих сломанных крыльях, поднимаясь все выше. наклонный задний двор, совершающий кошмарное паломничество в тень из высших лесов? Осмелился ли он последовать за ней в то сердце тьмы? Нет. Нет, если там это должно было стать решающим противостоянием, оно должно было произойти здесь, в его одиночестве территория, а не то странное гнездо, которое путешественник устроил для сама по себе. Эдуардо был поражен леденящим кровь подозрением, что путешественник была чужеродной до такой крайней степени, что не разделяла общечеловеческих восприятие жизни и смерти не проводило грань между ними в вообще одно и то же место. Возможно, его вид никогда не умирал. Или они умерли в в истинном биологическом смысле все же были возрождены в другой форме из своего собственные гниющие останки - и ожидал, что то же самое будет верно и для существ на этот мир. На самом деле, природа их вида - особенно его отношения со смертью - могли бы быть невообразимо более причудливыми, извращенными, и более отталкивающая, чем все, что могло вообразить его воображение. В бесконечной вселенной потенциальное количество разумных форм жизни также была бесконечной - как он узнал из книг, в которых он был читаю в последнее время. Теоретически все, что можно вообразить, должно существовать в бесконечное царство. Когда речь идет о внеземных формах жизни, "чужой" означает "пришелец", максимально странная, одна странность, обернутая в другую, за гранью легкой понимание и, возможно, за пределами всякой надежды на понимание. У него было размышлял над этим вопросом и раньше, но только сейчас он полностью осознал это на самом деле у него было примерно столько же шансов понять этого путешественника понимать это, как мышь понимала тонкости человеческий опыт, работа человеческого разума. Мертвая ворона вздрогнула, задергала сломанными лапами. Из ее искривленного из горла вырвался влажный каркающий звук, который был гротескной пародией на крик о живой вороне. Духовная тьма наполнила Эдуардо, потому что он больше не мог отрицать, в какой бы то ни было степени личность злоумышленника, оставившего мерзкий след в доме в ночь на десятое июня. Он знал все это время он подавлял это. Даже когда он напивался до беспамятства, он знал. Даже когда он он притворялся, что не знает, но он знал. И теперь он знал. Он знал. Дорогой, сладкий Иисус, он знал. Эдуардо не боялся умереть. Он почти приветствовал смерть. Теперь он снова боялся умереть. Помимо страха. Физически болен ужас. Дрожь, пот. Хотя путешественник не подавал никаких признаков того, что способен контролировать тело живого человека, что произойдет, когда он умрет? Он взял со стола дробовик, схватил ключи от Чероки соскочил с доски, подошел к двери, соединяющей кухня и гараж. Он должен был немедленно уехать, не теряя времени, достать вышла и уехала далеко-далеко. К черту больше знаний о путешественнике. К к черту форсирование конфронтации. Ему следует просто сесть в "Чероки", прижми акселератор к половицам, сбивай все, что попало внутрь пошел своим путем и увеличил расстояние между собой и тем, что имело выходи из черного дверного проема в ночь Монтаны. Он рывком распахнул дверь, но остановился на пороге между кухней и и гараж. Ему некуда было идти. У него не осталось семьи. Нет друзей. Он был слишком стар, чтобы начать новую жизнь. И куда бы он ни пошел, путешественник все еще был бы здесь, изучая свой путь в этом мире, проводила свои извращенные эксперименты, оскверняя то, что было священным, совершал невыразимые безобразия против всего, что было у Эдуардо всегда желанная. Он не мог убежать от этого. Он никогда ни от чего в своей жизни не убегал. жизнь, однако, не гордость остановила его до того, как он принял один полный шаг в гараж. Единственное, что мешает ему уходом было его представление о том, что правильно, а что нет, об основных ценностях это помогло ему прожить долгую жизнь. Если бы он повернулся спиной к этим ценностям и сбежал, как бесстрашное чудо, он больше не смог бы смотреть на себя в зеркало. Он был стар и одиночество, что было достаточно плохо. Быть старым, одиноким и съеденным отвращение к себе было бы невыносимым. Он отчаянно хотел убежать от этого, но такой возможности у него не было. он. Он отступил от порога, закрыл дверь в гараж, и вернул дробовик на стол. Он знал, что мрачность душа, которую, возможно, никто за пределами ада никогда раньше не знал он. Мертвая ворона металась, пытаясь вырваться из дуршлага. Эдуардо использовала толстую нить и завязала надежные узлы, а мышцы птицы и кости были слишком сильно повреждены, чтобы приложить достаточную силу для перелома Бесплатно. Теперь его план казался глупым. Акт бессмысленной бравады - и безумие. Во всяком случае, он продолжал это делать, предпочитая действовать, а не смиренно жди конца. На заднем крыльце он прижал дуршлаг к внешней стороне кухонная дверь. Заключенный в тюрьму ворон скребся и постукивал. Карандашом, Эдуардо отметил дерево там, где отверстия в ручках соприкасались с ним. Он забил молотком две стандартные гвозди в следы и повесил их на дуршлаг. В ворона, все еще слабо сопротивляющаяся, была видна сквозь проволочную сетку, застрял в дверце. Но дуршлаг может быть слишком легко поднят снял гвозди. Используя два U-образных гвоздя с каждой стороны, он закрепил оба ручки надежно закреплены на массивной дубовой двери. Удары молотка разносились по длинный склон двора эхом отражался от сосновых стен западный лес. Снять дуршлаг и достать ворону, путешественника или его суррогатной матери пришлось бы вырвать U-образные ногти, чтобы освободить хотя бы одна из ручек. Единственной альтернативой было разрезать сетку с помощью режьте тяжелыми ножницами и вытаскивайте приз в перьях. В любом случае, мертвые птицу нельзя было схватить быстро или бесшумно. Эдуардо бы предостаточно предупреждений о том, что кто-то охотился за содержимым дуршлаг - тем более что он намеревался провести всю ночь в при необходимости приготовьте кухню. Он не мог быть уверен, что путешественник возжелает мертвую ворону. Возможно он ошибался, и его не интересовала несостоявшаяся суррогатная мать. Однако, птица продержалась дольше, чем белки, которые продержались дольше чем еноты, и кукловод мог бы счесть поучительным осмотрите тушу, чтобы выяснить причину. Это не сработало бы на этот раз с помощью белки. Или даже умного енота. Большее для выполнения задания требовались сила и ловкость, как у Эдуардо устроила это. Он молился, чтобы путешественник сам поднялся на бросьте вызов и представьте ее первое появление. Давай. Однако, если она послала нечто другое, невыразимое, потерянное Ленор, этому ужасу можно было противостоять. Удивительно, что человек мог терпеть. Удивительно, какая сила у человека даже в тени гнетущий ужас, даже во власти ужаса, даже наполненный самое мрачное отчаяние. Ворона снова была неподвижна. Безмолвна. Каменно мертва. Эдуардо повернулся, чтобы посмотреть на высокий лес. Давай. Давай, ублюдок. Покажи мне свое лицо, покажи мне свою вонючую уродливую рожу. Давай, выползай где я могу тебя видеть. Не будь таким трусливым, гребаный урод. Эдуардо зашел внутрь. Он закрыл дверь, но не запер ее. После закрывает жалюзи на окнах, чтобы никто не мог заглянуть к нему без его ведома он сел за кухонный стол, чтобы взять свой дневник обновлено. Заполнив еще три страницы своим аккуратным почерком, он завершил то, что, по его мнению, могло стать его последней записью. На случай, если с ним что-то случится, он хотел, чтобы желтая таблетка была нашел, но не слишком легко. Он вложил его в большой пластиковый пакет на молнии закройте пакет от влаги и положите в морозилку на половину дня. холодильник, среди упаковок замороженных продуктов. Наступили сумерки. Время истины быстро приближалось. Он должен был не ожидал, что существо в лесу появится в дневной свет. Он почувствовал, что это существо ведет ночной образ жизни и предпочтения, порожденные тьмой. Он взял пиво из холодильник. Какого черта. Это было его первое свидание за несколько часов. Хотя он хотел он не хотел быть трезвым перед предстоящей конфронтацией. совершенно ясная голова. С некоторыми вещами можно было бы столкнуться лицом к лицу и справиться с ними лучше написана человеком, чьи чувства были слегка притуплены. Сумерки едва опустились на западе, и он еще не допивал первую кружку пива, когда услышал движение на заднем крыльце. A тихий стук, царапанье и снова стук. Определенно не ворона шевеление. Более тяжелые звуки, чем эти. Это был неуклюжий звук, издаваемый что-то неуклюже, но решительно взбирается по трем деревянным ступенькам с лужайки. Эдуардо поднялся на ноги и подобрал дробовик. Его ладони были скользкий от пота, но он все еще мог обращаться с оружием. Еще один глухой удар и неприятный скрежет песка. Его сердце билось по-птичьи быстро, быстрее, чем когда-либо билось у вороны когда она была живой. Посетитель - из какого бы мира он ни происходил, как бы она ни называлась, живая или мертвая, она достигла вершины ступеней и двинулся через крыльцо к двери. Стука больше не было. Все тащится и перетасовывается, скользит и царапается. Из-за того типа чтения, которым он занимался последние несколько месяцев, в одно мгновение Эдуардо вызвал в воображении образ за образом разных неземные существа, которые могли бы издавать такой звук вместо обычного шаги, каждый более зловещий на вид, чем предыдущий, пока его разум не заполонили монстры. Одно чудовище среди них не было неземным, принадлежало скорее По, чем Хайнлайн, или Стерджен, или Брэдбери, скорее готический, чем футуристический, не только с Земли, но от самой земли. Она приближалась к двери, ближе тихо, и наконец кто-то постучал в дверь. Незапертая дверь. Тишина. Эдуардо нужно было сделать всего три шага, взяться за дверную ручку и потянуть внутрь, и он встанет лицом к лицу с посетителем. Он не мог пошевелиться. Он прирос к полу, как любое дерево приросла к холмам, которые возвышались за домом. Хотя он разработал план , который ускорил конфронтацию, хотя он и не сбежал, когда у него был шанс, хотя он убедил сам себе говорил, что его здравомыслие зависит от того, столкнется ли он лицом к лицу с этим ужасом откровенный и оставивший это позади, он был парализован и внезапно не совсем уверен, что бег был бы неправильным. Существо было безмолвным. Оно было там, но беззвучно. В нескольких дюймах от дальнего по ту сторону двери. Что делаешь? Ждешь, пока Эдуардо сделает первый шаг? Или изучаешь ворону в дуршлаге? На крыльце было темно, и лишь слабый свет из окна пробивался на кухню. окна были закрыты, так могла ли она действительно увидеть ворону? ДА. О, да, это могла видеть в темноте, держу пари, она могла видеть в темноте лучше больше, чем могла увидеть любая проклятая кошка, потому что она была из темноты. Он слышал, как тикают кухонные часы. Хотя они были там все это время. он не слышал ее много лет, она стала частью фоновый шум, но сейчас он слышал его громче, чем когда-либо, как размягченная палочка, отбивающая медленный размеренный ритм по малому барабану в государственные похороны. давай сделаем это. На этот раз он убеждал путешественника выйти из укрытия. Он был провоцирует себя. Давай, ты, ублюдок, ты, трус, ты, идиот, невежда дурачок, давай, давай, - Он подошел к двери и встал чуть поодаль. сбоку от нее, чтобы он мог открыть ее мимо себя. Чтобы взяться за ручку, он нужно было бы отпустить его одной рукой, но он не мог этого сделать. больно стучалась в него. Он чувствовал пульс в своей в висках стучит, стучит. Он почувствовал запах твари через закрытую дверь. Тошнотворный запах, кислый и гниющий, превосходящий все, что он знал за свою долгую жизнь. Дверная ручка перед ним, ручка, которую он мог бы заставить себя схватить, округлив букву "п" и поблескивая, начал поворачивать. Мерцающий свет, а отражение кухонных ламп дневного света, струящееся по изгибу стены. холмик по мере того, как он медленно поворачивался, свободно перемещающийся болт защелки ослаблял зазубрину в пластина ударника с едва уловимым скрежетом латуни по латуни. удары в висках у него стучало, грудь так набухла и подпрыгивала, что его легкие и сделали дыхание затрудненным, болезненным, А теперь ручка соскользнула повернулся в другую сторону, и дверь осталась закрытой. Защелка снова попала в свою ловушку. Момент откровения был отложен, возможно, ускользает навсегда, когда посетитель удалился.... С с мучительным криком, который застал его врасплох, Эдуардо схватился за ручку и дернул дверь открывается одним судорожно резким движением, заставляя себя лицом к лицу со своим худшим страхом. Потерянная дева, три года пролежавшая в могиле и теперь освобожденная: жилистая и спутанная масса седых волос, покрытых грязью, безглазые глазницы, плоть ужасно испорченная и темная, несмотря на сохраняющее влияние жидкость для бальзамирования, проблески чистых костей в высушенных и вонючих ткани губ отсохли от зубов, открывая широкий, но лишенный чувства юмора рот. ухмылка. Потерянная дева стояла в своем изорванном и изъеденном червями погребальном наряде, сине-голубая ткань, сильно испачканная жидкостями разложение, взошла и вернулась к нему, потянувшись к нему одной рука. Ее вид наполнил его не просто ужасом и отвращением но от отчаяния, о Боже, он тонул в море холодного черного отчаяния что Маргарет должна была дойти до этого, доведенная до невыразимого судьба всего живого - Это не Маргарет, не это существо, нечистое дело в том, что Маргарита в лучшем месте, на небесах, сидит с Богом, должно быть, Боже, Маргарет заслуживает Бога, а не только этого, не такого конца, как этот, сидит с Богом, сидит с Богом, давно покинувшим это тело, и сидит с Бог. - и после первого мгновения конфронтации он подумал, что думал, что все будет в порядке, думал, что он сможет продержаться верни ему рассудок, подними дробовик и разнеси ненавистную тварь отступая от крыльца, всаживай в него снаряд за снарядом, пока он не перестанет больше не имела ни малейшего сходства с его Маргарет, пока не стала ничего, кроме груды фрагментов костей и органических руин, не способных повергни его в уныние. Затем он увидел, что его посетил не только этот отвратительный суррогат но самим путешественником было два противостояния в одном. Пришелец был переплетена с трупом, висит у него на спине, но в то же время вторгается в ее полостях, верхом на мертвой женщине и в ней. Ее собственная тело оказалось мягким и плохо приспособленным для такой тяжелой силы тяжести, как с которой он столкнулся здесь, так что, возможно, ему нужна была поддержка, чтобы разрешить передвижение в таких условиях. Она была черной, черной и скользкой, неравномерно окрашена красным и, казалось, состояла только из масса переплетенных и извивающихся придатков, которые в какой-то момент казались текучая и гладкая, как змеи, но в следующий момент показалась такой же колючей и суставчатые, как лапы краба. Не мускулистые, как змеиные кольца или бронированные, как крабы, но сочащиеся желе. Он не видел ни головы, ни отверстие, никакой знакомой особенности, которая могла бы помочь ему определить его вершину снизу, но у него было всего несколько секунд, чтобы осознать, кем он был видение, всего лишь мимолетный взгляд. Вид этих блестящих черных щупалец, скользящих в грудная клетка трупа привела его к осознанию того, что меньше плоти осталась на трупе трехлетней давности больше, чем он сначала думал, и что основная часть видения перед ним была всадником на кости. Ее спутанные отростки выпирали там, где когда-то были ее сердце и легкие, обвилась, как виноградные лозы, вокруг ключиц и лопаток, вокруг плечевой кости и лучевая и локтевая кости, окружавшие бедренную и большеберцовую кости, заполнили даже пустой череп и бешено вращалась сразу за краями полых глазниц. Это было больше, чем он мог вынести, и больше, чем было в его книгах подготовила его к непристойности, которую он не смог бы вынести, помимо "чужого". Он слышал свой крик, слышал его, но не мог остановиться, не мог поднимай пистолет, потому что вся его сила была в крике. Хотя это казалось, прошла вечность, всего пять секунд прошло с того момента, как он дергал дверь до тех пор, пока его сердце не скрутили смертельные спазмы. В несмотря на то, что на пороге кухни маячило нечто, в несмотря на мысли и ужасы, которые пронеслись в его голове в этот отрезок времени, Эдуардо знал, что количество секунд было точно таким же. пять, потому что какая-то часть его продолжала осознавать тиканье часы, похоронный ритм, пять тиков, пять секунд. Затем его пронзила жгучая боль, мать всей боли, а не от нападения путешественника, но возникающего изнутри, сопровождаемого белый свет, такой же яркий, каким мог бы быть след ядерного взрыва, всепоглощающая белизна, которая скрыла путника из виду и все заботы мира от его внимания. Мир. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. Потому что у него были повреждены некоторые нервы в дополнение к позвоночнику перелом, Джеку потребовался более длительный курс лечения в Фениксе Реабилитационная больница лучше, чем он ожидал. Как и обещал, Моше Блум научила его дружить с болью, видеть в ней свидетельство восстановление. К началу июля, через четыре месяца после того, как он был сбит, постепенно уменьшающаяся боль была постоянной спутник так долго, что это был не просто друг, а брат. На Семнадцатого июля, когда его выписали из Финикса, он смог снова ходить, хотя ему по-прежнему требовалась уверенность не в одном, а в двух трости. Он редко использовал обе, иногда ни то, ни другое, но был боится упасть без них, особенно на лестнице. Хотя медлительный, он по большей части твердо стоял на ногах, однако под влиянием из-за случайного блуждающего нервного импульса любая нога может полностью оторваться хромает без предупреждения, в результате чего у него подгибается колено. Эти неприятные с каждой неделей сюрпризы становились все реже. Он надеялся избавиться от одного тростник к августу, а другой - к сентябрю. Моше цветет, крепко, как скульптурная скала, но все еще готовая дрейфовать, как будто ее везут по тонкая воздушная подушка сопровождала Джека до главного входа, в то время как Хизер вывела машину со стоянки. Терапевт был был одет во все белое, как обычно, но его тюбетейка была связана крючком и красочно. "Послушай, ты обязательно выполняй эти ежедневные упражнения". "Хорошо". "Даже после того, как ты сможешь отказаться от тростей". "Я так и сделаю". "Тенденция состоит в том, чтобы расслабляться. Иногда, когда пациент получает большую часть функция возвращается, к нему возвращается уверенность, он решает, что у него нет больше не работать над этим. Но исцеление все еще продолжается, даже если он не осознает этого." "Я слышу тебя". Придерживая входную дверь для Джека, Моше сказал: "Следующий знаете, у него проблемы, он должен вернуться сюда на амбулаторное лечение основа для того, чтобы вернуть утраченные позиции." "Не я", - заверил его Джек, выглядывая наружу, в восхитительно жаркий летний день. "Принимайте лекарства, когда они вам понадобятся". "Я так и сделаю". "Не пытайся выстоять". "Я не буду". "Горячие ванны с английской солью, когда у тебя болит". Джек торжественно кивнул. "И, клянусь Богом, я каждый день буду есть свой куриный суп". Смеясь, Моше сказал: "Я не собираюсь быть тебе матерью". "Да, это так". "Нет, не совсем". "Ты была моей матерью несколько недель". "Правда? Да, хорошо, я действительно собираюсь это сделать". Джек зацепил одну трость на его запястье, чтобы он мог пожать руку. "Спасибо тебе, Моше". Терапевт пожал ему руку, затем обнял его. "Ты чертовски удачно вернулся. Я горжусь тобой". "Ты чертовски хорош в этой работе, мой друг". В роли Хизер и Тоби когда мы подъезжали к машине, Моше ухмыльнулся. "Конечно, я хорош в этом. Мы Евреи знают все о страдании ". В течение нескольких дней, просто находясь в своем собственном дом и сон в собственной постели были таким наслаждением, что Джеку нужно было не прилагайте никаких усилий, чтобы поддерживать оптимизм. Сидя в своем любимом кресле, ел, когда хотел, а не когда требовал жесткий институциональный по расписанию он должен был помогать Хизер готовить ужин, читать Тоби вслух перед сном смотрите телевизор после десяти часов вечера без необходимости носить наушники - эти вещи доставляли больше удовольствия ему больше, чем всей роскоши и удовольствий, к которым стремится принц Саудовской Аравии. может иметь право. Он по-прежнему беспокоился о семейных финансах, но он на этом фронте тоже была надежда. Он ожидал вернуться к работе в какой-нибудь заработаю к августу, наконец-то снова получу зарплату. Однако, прежде чем он сможет вернуться к своим обязанностям на улице, он будет требуется пройти строгий физический и психологический контроль обследование, чтобы определить, не был ли он травмирован каким-либо образом, который повлияет на его работоспособность, следовательно, в течение нескольких недель он пришлось бы прислуживать за письменным столом. Поскольку экономический спад затянулся, с немногими признаки восстановления, поскольку каждая инициатива правительства казалась придуманная исключительно для того, чтобы уничтожить еще больше рабочих мест, Хизер перестала ее ждать широко посеянные растения приносят плоды. Пока Джек был в в реабилитационной больнице Хизер стала предпринимателем - "Говард Хьюз без безумия", - пошутила она, занимаясь бизнесом как Макгарви Партнеры. Десять лет работы в IBM в качестве разработчика программного обеспечения дали ей доверие. К тому времени, как Джек вернулся домой, Хизер подписала контракт разработать индивидуальные программы управления запасами и бухгалтерского учета для владелец сети из восьми таверн, одного из немногих процветающих предприятий в нынешней экономике продавалась выпивка и царила дружеская атмосфера в которой она его выпила, и ее клиент потерял способность контролировать его салуны становятся все более оживленными. Прибыль от ее первого контракта не вплотную приблизилась к замене зарплаты, которую она перестала получать в предыдущий октябрь. Тем не менее, она, казалось, была уверена, что доброе слово рот принес бы ей больше работы, если бы она выполняла первоклассную работу для владелица таверны. Джек был рад видеть ее довольной работой, ее компьютеры установлены на паре больших складных столов в свободном спальня, где матрас и пружины кровати теперь стояли дыбом у стены. Она всегда была счастливее всего, когда была занята, а его уважение к ее уму и трудолюбию было таким, что он я бы не удивился, увидев скромный офис Макгарви Со временем сотрудники растут и могут соперничать со штаб-квартирой корпорации Майкрософт. На четвертый день его пребывания дома, когда он рассказал ей об этом, она откинулась на спинку своего офисного кресла и выпятила грудь, как будто набухая с гордостью. "Да, это я. Билл Гейтс без ботаника репутация." Прислонившись к дверному проему, уже используя только одну трость, он сказал: "Я предпочитаю думать о тебе как о Билле Гейтсе с потрясающими ногами ". "Сексист". "Виновен". "Кроме того, откуда ты знаешь, что у Билла Гейтса ноги не лучше, чем у мой? Ты видел его?" "Хорошо, я беру свои слова обратно. Я должен был сказать, насколько я что касается тебя, то ты такой же зануда, как все думают, Билл Врата есть." "Спасибо тебе". "Не за что", - сказал он. "Они действительно потрясающие?" "Что?" "Мои ноги". "У тебя есть ноги?" Хотя он сомневался, что об этом ходит хорошее молва. развивать свой бизнес достаточно быстро, чтобы оплачивать счета и соответствовать требованиям ипотека, Джек особо ни о чем не беспокоился - до тех пор, пока двадцать четвертого июля, когда он пробыл дома неделю и когда его настроение начало падать. Когда его характерный оптимизм начал уходить, она не просто медленно рассыпалась, а треснула по всей середине и вскоре после этого полностью разрушился. Он не мог спать без сны, которые становились все более кровавыми ночь за ночью. Он привычно проснулся в разгар приступа паники через три или четыре часа после того, как ушел лег спать, и он не смог снова задремать, как бы отчаянно это ни было он устал. Быстро наступило общее недомогание. Казалось, что еда истощилась. большая часть ее аромата. Он остался дома, потому что летнее солнце стало раздражающе ярким, и сухая калифорнийская жара, которую он всегда любил, теперь опаляла его и делала его раздражительным. Хотя он всегда был любителем чтения и у него была обширная книга в сборнике он не смог найти ни одного писателя - даже среди своих старых фаворитов, - который ему нравилась любая другая история, независимо от того, насколько щедро осыпанный похвалами критиков, был уклончив, и он часто приходилось перечитывать абзац три или даже четыре раза, пока смысл проник сквозь его ментальную дымку. Он перешел от недомогания к абсолютная депрессия к двадцать восьмому, всего одиннадцать дней из реабилитация. Он поймал себя на том, что думает о будущем больше, чем всегда была его привычкой, и он не мог найти никакой возможной версии этого, которая понравилась ему. Когда-то буйный пловец в океане оптимизма, он превратился в замкнутого и испуганное существо в заводи отчаяния. Он читал ежедневная газета слишком пристально, слишком глубоко размышляет о текущих событиях, и трачу слишком много времени на просмотр телевизионных новостей. Войны, геноцид, массовые беспорядки, террористические атаки, политические взрывы, бандитские войны, перестрелки за рулем, растление малолетних, серийные убийцы на свободе, угоны автомобилей, экологические сценарии конца света, молодежный круглосуточный магазин клерку выстрелили в голову из-за паршивых пятидесяти баксов с мелочью в его кассовый аппарат, изнасилования, поножовщина и удушение. Он знал современная жизнь была чем-то большим, чем это. Добрая воля все еще существовала, и добрые дела мы все еще были готовы. Но средства массовой информации фокусировались на самых мрачных аспектах каждой проблемы, и поэтому Хотя он пытался не включать телевизор, его тянуло к последние трагедии и безобразия the hottle или навязчивая цитата из ямбла на ипподроме Отчаяние, вызванное этой новостью, катило вниз по эскалатору от которой он, казалось, не мог убежать. И она набирала скорость Когда Хизер случайно упомянула, что Тоби пойдет в третий класс через месяц Джек начал беспокоиться о торговле наркотиками и насилии, окружающем В школе Он убедился, что их убьют, если они не смог бы найти способ, несмотря на свои финансовые проблемы, заплатить частному такое некогда безопасное место, как опасное поле боя, привело он пришел к выводу, что нигде не было сына. Если бы Тоби мог быть убит в школе, почему не во время игры на собственном дворе? Иа чрезмерно заботливый родитель, которым он никогда раньше не был, неохотно отпусти мальчика с глаз долой. пятое августа, с его возвращением в d путь и восстановление руки, которую он должен был испытать на себе. но все было наоборот. обратитесь в отдел за переназначением, я ем даже несмотря на то, что он, по крайней мере, на год отошел от кабинетной работы и вернулся в ли ди. он скрывал свои страхи и предчувствия от всех В ту ночь, когда он В постели он научился по-другому, после того как выключил лампу, он возбудился смелость сказать в темноте то, чего он был бы смущен сказать при свете: "Я не собираюсь возвращаться на улицу". "Я знаю", - сказала Хизер со своей стороны кровати. "Я не имею в виду, что нет прямо сейчас. Я имею в виду никогда." "Я знаю, малыш", - нежно сказала она и протянула руку, чтобы найти и удержать его рука. "Это так очевидно?" "Это были плохие две недели". "Мне очень жаль". "Ты должен был пройти через это". "Я думал, что буду на улице, пока не выйду на пенсию. Это все, что я когда-либо хотел сделать." "Все меняется", - сказала она. "Я не могу рисковать сейчас. Я потеряла свою уверенность." "Ты получишь это обратно". "Может быть". "Ты сделаешь это", - настаивала она. "Но ты все равно не вернешься на улица. Ты не можешь. Ты внес свою лепту, ты испытал свою удачу настолько, насколько это было возможно. можно ожидать, что любой полицейский будет настаивать на этом. Пусть кто-нибудь другой спасет мир." "Я чувствую..." "Я знаю". "... пусто..." "Все наладится. Все наладится". "... как жалкий лодырь." "Ты не из тех, кто сдается". Она скользнула к нему сбоку и положила свою руку на его грудь. "Ты хороший человек, и ты храбрый - слишком чертовски храбрый, насколько Я обеспокоен. Если бы ты не решила уйти с улицы, я бы решила это за тебя. Так или иначе, я бы заставил тебя это сделать, потому что, скорее всего, в следующий раз я буду Альмой Брайсон и твоей напарницей жена придет, чтобы сесть рядом со мной, держать меня за руку. Будь я проклят, если черт побери, я скорее позволю этому случиться. У вас были сбиты два партнера рядом с тобой всего один год, и с тех пор здесь убили семерых полицейских Январь. Семь. Я не собираюсь терять тебя, Джек". Он положил свою руку обнял ее, прижал к себе, глубоко благодарный за то, что нашел ее в суровый мир, где так много, казалось, зависело от случайности. Для хотя он и не мог говорить, его голос был бы слишком хриплым от эмоции. Наконец он сказал: "Так что, думаю, с этого момента я буду парковать свой садись на стул и будь кабинетным жокеем в том или ином виде." "Я куплю тебе целую упаковку крема от геморроя". "Мне придется обзавестись кофейная кружка с моим именем на ней." "И запас блокнотов с надписью " Со стола Джека Макгарви". " Он сказал: "Это будет означать сокращение зарплаты. Заплатят не так много, как нахожусь на улице." "С нами все будет в порядке". "Будем ли мы? Я не совсем уверена. Это будет сложно". Она сказала, "Вы забываете о Mcgarvey Associates. Изобретательный и гибкий подход Программы. С учетом ваших потребностей. Разумные цены. Своевременный Доставка. Ноги лучше, чем у Билла Гейтса. " И той ночью, в темноте их спальни, действительно казалось, что возможно, вам удастся снова обрести безопасность и счастье в Городе Ангелов. в конце концов, это возможно. Однако в течение следующих десяти дней они столкнулись с рядом проверка реальностью, которая сделала невозможным сохранение старого Лос-Анджелеса. Фантазия. Еще один дефицит городского бюджета был частично устранен за счет сокращения пятипроцентная компенсация уличным полицейским и работающим на рабочем месте в департаменте на двенадцать процентов, работа, за которую уже платят меньше, чем На предыдущей должности Джека теперь платили заметно меньше. Днем позже, правительственная статистика показала, что экономика снова падает, и новый клиент, близкий к подписанию контракта с Mcgarvey Associates, эти цифры настолько выбили его из колеи, что он решил не инвестировать в новые компьютерные программы на несколько месяцев. Инфляция росла. Налоги сильно выросли. Обремененной долгами коммунальной компании был предоставлен повышение тарифов для предотвращения банкротства, что означало повышение тарифов на электроэнергию. собирается подняться. Тарифы на воду уже выросли, цены на природный газ были Далее. Им предъявили счет за ремонт машины на шестьсот сорок долларов в тот же день, что и первый фильм Энсона Оливера, который не в своем первоначальном выпуске имела широкий или успешный прокат в кинотеатрах, была переиздан Paramount, вновь подогрев интерес СМИ к перестрелке и Джек. И Ричи Тендеро, муж яркой и непоколебимой Джина Тендеро, одетая в черную кожаную одежду и украшенную булавой с красным перцем, была ранена в результате выстрела из дробовика во время ответа на звонок по поводу домашнего конфликта, в результате при ампутации левой руки и пластической операции на левой стороне его лицо. Пятнадцатого августа была поймана одиннадцатилетняя девочка в бандитском перестрелке в одном квартале от начальной школы, которую Тоби бы скоро будет присутствовать. Она была убита мгновенно. События разворачиваются в сверхъестественной последовательности. Давно забытые знакомые снова появляются с новостями, которые меняет жизни. Появляется незнакомец и говорит несколько мудрых слов, решение ранее неразрешимой проблемы или что-то из недавнего сна проявляется в реальности. Внезапно кажется, что существование Бога подтверждено. Днем восемнадцатого августа, когда Хизер стояла на кухне, ждем, пока кофемашина Mr. Coffee заварит свежую заварку, и сортируем просматривая только что пришедшую почту, она наткнулась на письмо от Пола Янгблад, юрист из Иглз-Руст, Монтана. The конверт был тяжелым, как будто в нем находилось не просто письмо, а документ. Судя по почтовому штемпелю, он был отправлен шестого числа месяц, который заставил ее задуматься о цыганском маршруте, по которому почтовая служба решила доставить его. Она знала, что слышала о Орлиный насест. Она не могла вспомнить, когда и почему. Потому что у нее был общий почти всеобщее отвращение к адвокатам и связанным с ними всем корреспонденция от юридических фирм с неприятностями, она положила письмо на стол. нижняя часть стопки, решив разобраться с ней в последнюю очередь. После броска просмотрев рекламу, она обнаружила, что четыре других оставшихся товара были счета. Когда она наконец прочитала письмо от Пола Янгблада, оно оказалось, что она совершенно не похожа на те плохие новости, которые у нее были ожидаемо - и настолько удивительно, - что сразу же после окончания она сел за кухонный стол и перечитал письмо с начала. Эдуардо Фернандес, клиент Янгблада, умер четвертого или пятого числа Июль. Иногда кажется, что он был отцом более высокого значение. покойный Томас Фернандес. Это был Томми, убитый рядом с Джеком за одиннадцать месяцев до событий на станции технического обслуживания Хассама Аркадяна. Эдуардо Фернандес назвал Джека Макгарви из Лос-Анджелеса, Калифорния, как его единственный наследник. Исполняющий обязанности душеприказчик мистера Фернандеса Янгблад пытался уведомить Джек звонит по телефону, но обнаруживает, что его номера больше нет в списке. Имущество включало страховой полис, который покрывал бы пятьдесят пять процент федерального налога на наследство, оставляющий Джека необремененным Ранчо Квотермасс площадью шестьсот акров, главный дом с четырьмя спальнями и мебель, дом смотрителя, конюшня на десять лошадей, различные инструменты и снаряжение, и "значительная сумма наличных". Вместо законного документ, шесть фотографий были приложены к одностраничному письму. Дрожащими руками Хизер разложила их в два ряда на столе перед собой о ней. Главный дом в модифицированном викторианском стиле был очаровательным, с достаточно декоративных столярных изделий, чтобы очаровать, не впадая в готику гнетущая. Она казалась вдвое больше дома, в котором теперь они были живы. Со всех сторон открывался прекрасный вид на горы и долину. захватывает дух. Хизер никогда не испытывала таких смешанных эмоций что она испытала в тот момент. В час отчаяния они ему было дано спасение, выход из тьмы, спасение от отчаяния. Она понятия не имела, что адвокат штата Монтана расценил бы как "существенное сумма наличных ", но она полагала, что одно только ранчо, в случае ликвидации, должно быть достаточно состоятельным, чтобы оплатить все свои счета и текущую ипотеку, у нее остались деньги, о которых она не знала с тех пор, как была маленьким ребенком и все еще верил в сказки, чудеса. С другой стороны, их хорошее удача улыбнулась бы Томми Фернандесу, если бы он не был убит. Этот темный и неизбежный факт запятнал дар и приглушила ее удовольствие от этого. Некоторое время она размышляла, разрываясь между восторг и чувство вины, и наконец она решила, что реагирует слишком бурно -. похожа на Бекермана и слишком мало на Макгарви. Она бы сделала все, что угодно, лишь бы вернуть Томми Фернандеса к жизни, даже если это означало, что это наследство никогда бы не досталось ей и Джеку, но холод правда заключалась в том, что Томми был мертв, пролежал в земле уже более шестнадцати месяцев, и без чьей-либо помощи. Судьба тоже слишком часто была злонамеренной редко бывает щедрой. Было бы глупо приветствовать это ошеломляющее благодетельница нахмурилась. Ее первой мыслью было позвонить Джеку в работа. Она подошла к настенному телефону, набрала часть номера, затем повесила трубку. Такая новость бывает раз в жизни. Другой у нее никогда не будет возможность подарить ему что-то такое безумно замечательное, и она не должна все испортить. Во-первых, она хотела увидеть его лицо когда он услышал о наследстве. Она взяла блокнот и карандаш достала из держателя рядом с телефоном и вернулась к столу, где она перечитай письмо еще раз. Она написала список вопросов для Пола Янгблад вернулся к телефону и позвонил ему в Орлиный насест, Монтана. Когда Хизер представилась секретарю прокурора а затем, обращаясь к самому мужчине, она сказала дрожащим голосом, что наполовину напугана он сказал бы ей, что произошла ошибка. Может быть, кто-то оспорил завещание. Или, возможно, было найдено более свежее завещание, которое опровергла тот, кто назвал Джека единственным наследником. Тысяча "может быть". Пробки в час пик были даже больше, чем обычно. Ужин был отложен потому что Джек вернулся домой с опозданием более чем на полчаса, усталый и измотанный но притворяйся хорошим мужчиной, влюбленным в свою новую работу и счастливым своей жизнью. Как только Тоби закончил есть, он попросил быть отпросился посмотреть любимую телевизионную программу, и Хизер позволила ему Вперед. Сначала она хотела поделиться новостью с Джеком, только с ними двумя, и расскажешь Тоби позже. Как обычно, Джек помог ей убрать со стола и загрузить посудомоечная машина. Когда они закончили, он сказал: "Думаю, я схожу на гуляйте, тренируйте эти ноги." "У тебя что-нибудь болит?" "Просто немного похрустываю". Хотя он перестал пользоваться тростью, она беспокоилась, что он не скажет ее, если у него были проблемы с силой или равновесием. "Ты уверен, что ты все в порядке?" "Позитивно". Он поцеловал ее в щеку. "Вы с Моше Блумом никогда не смогли бы быть женат. Вы бы всегда спорили из-за того, чья работа - выполнять материнская забота." "Присядь на минутку", - сказала она, подводя его к столу и подбадривая. усадил его в кресло. "Нам нужно кое о чем поговорить". "Если Тоби понадобится еще одна стоматологическая помощь, я сделаю это сам". "Никакой стоматологической работы". "Ты видишь размер последней купюры?" "Да, я это видел". "Кому вообще нужны зубы? У моллюсков нет зубов, и они прекрасно ладят просто замечательно. У устриц нет зубов. У червей нет зубов. Много у тварей нет зубов, и они совершенно счастливы." "Забудь о зубах", - сказала она, доставая письмо Янгблада и фотографии с верхней части холодильника. Он взял конверт, когда она протянула его. "Чему ты ухмыляешься о чем? Что это?" "Прочти это". Хизер села напротив него, поставив локти на стол, ее обхватила лицо руками, пристально наблюдая за ним, пытаясь угадать, где он находится. он был в письме выражения, что отразилось на его лице. В вид того, как он переваривает новости, обрадовал ее так, как ничто за долгое время время. "Это ... я... Но с какой стати ... " Он оторвал взгляд от письмо и уставился на нее. "Это правда?" Она хихикнула. Она не хихикала целую вечность. "Да. Да! Это правда, каждое невероятное слово. Я позвонила Полу Янгблад. Похоже, он очень приятный человек. Он был соседом Эдуардо а также его адвокат. Его ближайший сосед, но все еще в двух милях в отъезде. Он подтверждает все, что написано в письме, абсолютно все. Спроси меня, как возможно, это была бы значительная сумма наличными ". Джек удивленно посмотрел на нее глупо, как будто новости были тупым инструментом, с помощью которого он был ошеломлен. "Сколько?" "Он пока не может быть уверен, пока не получит окончательную налоговую цифру, но после все сказано и сделано . . . Это произойдет между тремя сто пятьдесят тысяч и четыреста тысяч долларов." Джек побледнел. "Этого не может быть". "Это то, что он мне сказал". "Плюс ранчо?" "Плюс ранчо". "Томми рассказывал об этом месте в Монтане, сказал, что его отцу там нравилось, но он ненавидел это. Скучно, сказал Томми, никогда ничего не происходит, глухомань. Он любил своего отца, рассказывал забавные истории о нем, но он никогда не говорил, что он богатый ". Он снова взял письмо, которое задребезжало в его руке. "Ради бога, почему отец Томми оставил все мне?" "Это был один из вопросов, которые я задал Полу Янгбладу. Он говорит, что Томми обычно писал своему отцу о тебе, какой ты отличный парень. Разговаривал относился к тебе как к брату. Так что, когда Томми не стало, его отец хотел, чтобы ты у тебя есть все." "Что говорят по этому поводу другие родственники?" "У меня нет никаких родственников". Джек покачал головой. "Но я никогда даже встретил, - он сверился с письмом, - Эдуардо. Это безумие. Я имею в виду, Господи, это чудесно, но это безумие. Он отдает все тому, кого даже не встречал?" Не в силах остаться сидевшая, распираемая от возбуждения, Хизер встала и подошла к холодильник. "Пол Янгблад говорит, что эта идея понравилась Эдуардо, потому что он унаследовал это письмо было восемь лет назад от его бывшего босса, что стало полной неожиданностью для он тоже." "Будь я проклят", - удивленно произнес он. Она достала бутылку шампанское, которое она спрятала в ящике для овощей, где Джек не увидит этого, пока не услышит новости и не узнает, что они из себя представляют празднуем. "По словам Янгблада, Эдуардо подумал, что это удивительно ты с этим ... Ну, казалось, он видел в этом единственный способ, которым он когда-либо сможет отплатить за доброту своего босса ". Когда она вернулась к столу, Джек нахмурился, глядя на бутылку шампанского. "Я как воздушный шарик, я парю, отскакивая от потолка, но... в то же время ..." "Томми", - сказала она. Он кивнул. Снимая фольгу с бутылки шампанского, она сказала: "Мы не можем принести он вернулся." "Нет, но..." "Он бы хотел, чтобы мы были счастливы из-за этого". "Да, я знаю. Томми был отличным парнем". "Так давайте же будем счастливы". Он ничего не сказал. Раскручивая проволочную клетку, которая откупорив пробку, она сказала: "Мы были бы идиотами, если бы это было не так". знать" "Это чудо, и как раз тогда, когда оно нам нужно". Он уставился на шампанское. Она сказала: "Это не только наше будущее. Это и будущее Тоби тоже". "Теперь он может сохранить свои зубы". Смеясь, Хизер сказала: "Это замечательный вот что, Джек". Наконец-то его улыбка стала широкой и безоговорочной. "Ты чертовски прав, это замечательная вещь - теперь нам не придется слушать за то, что он жует свою еду." Вынимая проволоку из пробки, она сказала: "Даже если мы этого не заслуживаем Тоби очень повезло." "Мы все этого заслуживаем". Он встал, подошел к ближайшему шкафу и достал чистое кухонное полотенце из ящика стола. "Вот, дай мне". Он взял бутылку от Хизер набросил на него ткань. "Может взорваться". Он повернул пробка выскочила, но шампанское не выплеснулось пеной из горлышка бутылка. Она принесла пару бокалов, и он наполнил их. "Чтобы Эдуардо Фернандес, - сказала она в качестве тоста. "За Томми". Они выпила, стоя у стола, а затем он легко поцеловал ее. Его быстрый язычок был сладким от шампанского. "Боже мой, Хизер, ты понимаешь, что это значит, когда Они снова сели, как она сказала: "Когда мы пойдем ужинать в следующий раз, это может быть какое-нибудь место здесь подают еду на настоящих тарелках, а не в бумажных контейнерах." Его глаза сияли, и она была взволнована, видя его таким счастливым ". Мы может оплатить ипотеку, все счета, отложить деньги для поездки Тоби в однажды поступлю в колледж, может быть, даже возьму отпуск - и это только из-за Наличными. Если мы продадим ферму... "Посмотри на фотографии", - настаивала она, хватает их, раскладывает на столе перед собой. "Очень мило, - сказал он. "Лучше, чем очень мило. Это великолепно, Джек. Посмотри на эти горы! И посмотри на эту - посмотри под этим углом, стоящую перед домом ты можешь видеть вечно!" Он оторвал взгляд от снимков и встретился с ней взглядом. "Кто я слышишь?" "Нам не обязательно это продавать". "Живешь там?" "Почему бы и нет?" "Мы городские люди". . n: . ^: "И мы это ненавидим". "Ангелы - это вся наша жизнь". "Это уже не то, что было раньше". Она видела, что эта идея заинтриговала его, и ее собственное возбуждение росло по мере того, как он начал понимать, к чему она клонит. Вид. "Мы давно хотели перемен", - сказал он. "Но я никогда не думал, что так сильно все изменится". "Посмотри на фотографии". "Ладно, да, это великолепно. Но что бы мы там делали? Здесь много деньги, но их недостаточно, чтобы хватило навсегда. Кроме того, мы молоды - мы не можем прозябаем, нам нужно что-то делать." "Может быть, мы сможем начать бизнес в Орлином гнезде". "Какого рода бизнес?" "Я не знаю. Все, что угодно", - сказала она. "Мы можем пойти, посмотреть, на что это похоже, и, возможно, мы сразу же найдем возможность. А если нет. . ну, нам не обязательно жить там вечно. Год, два года, и если нам это не нравится, мы можем продать". Он допил шампанское, налил освежающие напитки для них обоих. "Через две недели Тоби пойдет в школу...." "В Монтане есть школы", - сказала она, хотя знала, что это не так. что его беспокоило. Он, без сомнения, думал об одиннадцатилетнем мальчике девочка, которую застрелили в одном квартале от начальной школы, которая Тоби должен был присутствовать. Она подтолкнула его локтем: "У него будет шестьсот акров для игр, Джек. Как он давно хотел собаку, золотистого ретривера, и ему просто казалось, что это место было слишком маленьким для одного?" Глядя на один из снимков, Джек сказал: "Сегодня на работе мы были рассказываю обо всех названиях, которые есть у этого города, больше, чем у других мест. Как будто Нью-Йорк - это Большое яблоко, и все тут. Но в Лос-Анджелесе много имена - и ни одно из них больше не подходит, ни одно из них ничего не значит. Нравится Большой апельсин. Но апельсиновых рощ больше нет, все исчезло к жилым домам, мини-торговым центрам и автостоянкам. Вы можете назвать это Городом Ангелов, но здесь происходит не так уж много ангельского теперь все не так, как было когда-то, слишком много дьяволов на улицах". "Город, где рождаются звезды", - сказала она. "И девятьсот девяносто девять из тысячи детей, которые приходят сюда сниматься в кино звезды - что с ними происходит? Оказаться использованным, подвергшимся насилию, сломленным и подсевшим на крючок на наркотиках." "Город, где заходит солнце". "Ну, она все еще заходит на западе", - признал он, поднимая трубку. еще одна фотография из Монтаны. "Город, где заходит солнце ... Это наводит на мысль о тридцатых годах за сорок, музыка в стиле свинг, мужчины приподнимают шляпы друг перед другом и держит двери открытыми для дам в черных коктейльных платьях, элегантных ночные клубы с видом на океан, Богарт и Бэколл, Гейбл и Ломбард, люди потягивают мартини и наблюдают золотые закаты. Все ушли. В основном ушла. В наши дни его называют Городом умирающего дня. " Он замолчал. Перебирал фотографии, изучая их. Она ждала. Наконец он поднял глаза и сказал: "Давай сделаем это". ЧАСТЬ ВТОРАЯ Страна Зимней Луны Под бледным светом зимней луны свет, проникающий сквозь холодную и звездную ночь, с парящих снежных гор высоко до океанских берегов доносится эхо этого крика. От бесплодных песков до зеленых полей, от городских улиц до одиночества. исцеляет, кричит измученное человеческое сердце, ищущее утешения, мудрости, карту по которой можно понять его бедственное положение при бледном свете зимней луны. Рассвет не способен рассеять ночь. Неужели мы должны вечно жить в запустении под холодным светом зимней луны, потерянный в одиночестве, ненависти и испуг, прошлой ночью, сегодня вечером, завтрашней ночью под покровом зимней луны. тусклый свет? Книга подсчитанных печалей, ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. В далекую эпоху динозавров, страшных существ, столь же могущественных, как Тираннозавр рекс погиб в предательских смоляных ямах, на которых дальновидные строители Лос-Анджелеса позже возвели автострады, торговые центры центры, жилые дома, офисные здания, театры, бары топлесс, рестораны в форме хот-догов и шляп-дерби, церквей, автоматизированных автомоек, и многое другое. Глубоко под частями мегаполиса находятся те окаменелые монстры лежали в вечном сне. Весь сентябрь и В октябре Джек чувствовал, что город все еще был ямой, в которой он погряз. Он считал себя обязанным дать Лайлу Кроуфорду тридцатидневный отпуск УВЕДОМЛЕНИЕ. И по совету своего риэлтора, прежде чем выставить дом на продажу, они покрасили его внутри и снаружи, постелили новый ковер и сделали незначительные ремонт. В тот момент, когда Джек принял решение покинуть город, он мысленно собрался и сбежал. Теперь его сердце было в Монтане высокогорье к востоку от Скалистых гор, когда он все еще пытался вытащить свой ноги вон из лос-анджелесской тары. Потому что им больше не нужен был каждый доллар что касается долевого участия в доме, то они оценили его ниже рыночной стоимости. Несмотря на плохие экономические условия, ситуация изменилась быстро. К двадцать восьмому В октябре у них был шестидневный договор условного депонирования с покупателем, который появился прошли квалификацию, и они чувствовали себя достаточно уверенно, приступая к новая жизнь и оставление завершения продажи своему риэлтору. На Четвертого ноября они отправились в свой новый дом на Ford Explorer куплена на часть их наследства. Джек настоял на том, чтобы уехать в в шесть утра решил, что его последний день в городе не будет включая утомительное движение в час пик. Они взяли только чемоданы и несколько коробок с личными вещами, и отправлено еще немного больше, чем книг. Дополнительные фотографии, присланные Полом Янгбладом, содержали выяснилось, что их новый дом уже был обставлен в стиле, которому они могли бы легко приспособиться. Возможно, им придется заменить несколько предметов обивки, но многие предметы были антиквариатом высокого качества и значительной красоты. Покидая город на межштатной автомагистрали 5, они ни разу не оглянулись назад, когда достигли вершины Голливудские холмы и направились на север мимо Бербанка, Сан-Фернандо, Валенсии, Кастаик далеко за пределами пригорода, в Национальном лесу Анджелеса, через Озеро Пирамид и подъем через перевал Теджон между Сьерра-Мадре и горы Техачапи. Миля за милей Джек чувствовал, что поднимается из эмоциональной и ментальной тьмы. Он был похож на пловца, у которого был отягощен железными кандалами и блоками, тонул в океанических водах. глубины, теперь освобожденные и устремляющиеся к поверхности, свету, воздуху. Тоби был пораженная обширными сельскохозяйственными угодьями по бокам шоссе, Хизер процитировала рисунки из книги путешествий. Долина Сан-Хоакин была более чем длина сто пятьдесят миль, ограниченная хребтом Диабло на западе и Предгорья Сьерра на дальнем востоке. Эти тысячи квадратных миль была самой плодородной в мире, производя восемьдесят процентов урожая. свежие овощи и дыни всей страны, половина свежих фруктов и миндаль и многое другое. Они остановились у придорожного продуктового киоска и купили фунтовый пакет жареный миндаль стоит четверть от стоимости, которая была бы в супермаркет. Джек стоял рядом с "Эксплорером", поедая пригоршню орехов, любуюсь видами плодородных полей и фруктовых садов. День был благословенно тихо, и воздух был чистым. ..- Проживая в городе, это было легко забыть, что есть другие способы жить, миры за пределами кишащие улицы человеческого улья. Он был спящим, проснувшимся к настоящему мир более разнообразный и интересный, чем тот сон, который он ошибочно принял за Реальность. В погоне за своей новой жизнью той ночью они добрались до Рино, На следующий день Солт-Лейк-Сити, а в три часа - Иглз-Насест, Монтана. во второй половине дня шестого числа .. Ноября. "Убить пересмешника" был одним из любимых романов Джека, и Аттикус Финч, отважный юрист из этой книги, чувствовал бы себя как дома в Офис Пола Янгблада на верхнем этаже единственного трехэтажного здание в Орлином гнезде. Деревянные жалюзи, несомненно, датируются середина века. Деревянные панели из красного дерева, книжные полки и шкафы были стекло -гладкое от десятилетий ручной полировки. В комнате царила атмосфера аристократизм, ученое спокойствие, а на полках стояли тома по истории и философия, а также книги по юриспруденции. Адвокат на самом деле приветствовал их словами: "Привет, соседи! Что за это доставляет удовольствие, неподдельное удовольствие ". У него было крепкое рукопожатие и улыбка подобна мягкому солнечному свету на горных скалах. Пол Янгблад никогда бы не был признан юристом в Лос-Анджелесе и его могли бы убрать осторожно, но принудительно, если бы он когда-нибудь посетил шикарные офисы влиятельных фирм, расквартированных в Century Город. Ему было пятьдесят, высокий, долговязый, с коротко подстриженными седыми волосами. Его лицо было морщинистым и румяным от лет, проведенных на свежем воздухе, а большие, кожистые руки были покрыты шрамами от физического труда. На нем были поношенные ботинки, коричневые джинсы, белая рубашка и галстук-боло с серебряной застежкой в форма взбрыкивающего жеребца. В Лос-Анджелесе люди в похожей одежде были дантистами, бухгалтерами или руководители, одетые для вечера в баре в стиле кантри-вестерн, и могли бы не скрывают своей истинной природы. Но Янгблад выглядел так, словно у него родилась в западной одежде, родилась между кактусом и походным костром, и поднялся верхом на лошади. Хотя он казался достаточно грубым, чтобы зайти в байкерский бар и сразитесь с толпой механиков, адвокат был тихоней и так далее. вежливость, с которой Джек осознавал, насколько плохими были его собственные манеры. ухудшилась под постоянным воздействием повседневной жизни в городе. Янгблад покорил сердце Тоби, назвав его "Разведчик" и предлагающий научи его верховой езде "весной, начав с пони, из конечно ... и при условии, что твои родители не против. " Когда адвокат надевает замшевую куртку и ковбойскую шляпу, прежде чем вести когда они приехали на ранчо Квотермасс, Тоби смотрела на него широко раскрытыми от благоговения глазами. Они проследовали за белым "Бронко" Янгблада шестнадцать миль по пересеченной местности красивее, чем казалась на фотографиях. Два камня колонны, увенчанные выветрившейся деревянной аркой, отмечали вход в их собственность. Выжженная на арке надпись в деревенском стиле РАНЧО КВОТЕРМАСС. Они свернули с окружной трассы под знаком, и направился в гору. Вау! Это все принадлежит нам?" Спросил Тоби с заднего сиденья, восхищен раскинувшимися полями и лесами. Перед Джеком или Хизер могла ответить ему, он задал вопрос, который, без сомнения, был у него уже несколько недель хотел спросить: "Можно мне завести собаку?" "Просто собака?" Спросил Джек. "А?" "С таким количеством земли ты мог бы завести домашнюю корову". Тоби засмеялся. "Коровы это не домашние животные." "Ты ошибаешься", - сказал Джек, стараясь говорить серьезным тоном. "Они чертовски хорошие домашние животные." "Коровы!" Недоверчиво переспросил Тоби. "Нет, правда. Ты можешь научить корову принеси, перевернись, попроси у нее ужин, пожми руку - все, как обычно, собака всякая всячина - плюс они готовят молоко для ваших хлопьев на завтрак. " "Ты меня разыгрываешь. Мам, он серьезно?" "Единственная проблема в том, - сказала Хизер, - что вы можете завести корову, которая любит гоняться за машинами - в этом случае они могут причинить гораздо больше вреда, чем собака. " "Это глупо", - сказал мальчик и хихикнул. "Нет, если ты в машине за тобой гонятся, - заверила его Хизер. "Тогда это ужасно", Джек согласен. "Я останусь с собакой". "Ну, если это то, чего ты хочешь", - сказал Джек. "Ты серьезно? Я могу взять собака?" Хизер сказала: "Не понимаю, почему бы и нет". Тоби завопил с восторг. Частная дорожка вела к главной резиденции, окна которой выходили на луг среди золотисто-коричневой травы. В последний час своего путешествия к западные горы, солнце подсвечивало участок, и дом отливал длинная фиолетовая тень. Они припарковались в этой тени за домом Пола Янгблада. Бронко. Они начали свой тур в подвале. Хотя окон не было и было холодно, находясь полностью под землей. В первой комнате был стиральная машинка, сушилка, двойной раковиной, комплект из сосны шкафы. В углы потолка были оживлены архитектурой из пауков и несколько мотыльков в коконах. Во второй комнате стоял электрический печь с принудительным подачей воздуха и водонагреватель. Электрический чайник японского производства также имелся генератор размером со стиральную машину. Он выглядел способна вырабатывать достаточно энергии, чтобы осветить небольшой город. "Зачем нам это нужно?" Удивился Джек, указывая на генератор. Пол Янгблад сказал: "Сильный шторм может вывести из строя общественное электроснабжение на некоторое время. пару дней в некоторых из этих сельских районов. Поскольку у нас нет обслуживание природным газом и цена поставки мазута количество людей на этой территории может быть высоким, нам приходится полагаться на электричество для обогрева, приготовления пищи, всего остального. Она гаснет, у нас есть камины, но это не идеально. А Стэн Квотермасс был человеком, который никогда не хотел остаться без удобств цивилизации." "Но это монстр", - сказал Джек, похлопывая по покрытому пылью генератор. "Снабжает главный дом, дом смотрителя и конюшни. Не просто обеспечьте резервное питание для нескольких источников света. Пока у вас есть бензин, вы можете продолжать жить со всеми удобствами, просто как будто ты все еще пользуешься общественным питанием." "Было бы забавно время от времени потрудиться над этим пару дней", Джек предположил. Адвокат нахмурился и покачал головой. "Не тогда, когда реальная температура ниже нуля, и фактор ветряной мельницы снижает ее до минус тридцати-сорока градусов." "Ой", - сказала Хизер. Она обхватила себя руками при одной мысли о таком арктический холод. "Я бы назвал это чем-то большим, чем грубость". " Янгблад Джек согласен. "Я бы назвал это самоубийством". Я позабочусь о том, чтобы у нас был хороший бензин снабжение. Термостат был установлен на низком уровне на двух главных этажах здания. дом без жильцов. Повсюду разлился упрямый холод, похожий на ледяные остатки наводнения прилив. Он постепенно сдавался электрическому теплу, которое Пол включилась после того, как они поднялись из подвала и осмотрели половину первый этаж. Несмотря на свою утепленную лыжную куртку, Хизер дрожал на протяжении всего тура. У дома был и характер, и все удобства, и освоиться было бы даже легче, чем они ожидали. ожидается. Личные вещи и одежда Эдуардо Фернандеса не были доставлены. от них избавились, поэтому им нужно будет освободить шкафы, чтобы освободить место для их собственные вещи. За четыре месяца, прошедших с момента внезапной смерти старика, заведение было закрыто и без присмотра, покрытое тонким слоем пыли каждая поверхность. Однако Эдуардо вел аккуратную жизнь, там большой неразберихи, с которой приходилось иметь дело, не было. В последней спальне на втором этаже, в задней части дома, медный предвечерний солнечный свет косо лился в окна, выходящие на запад, и воздух светился, как перед открытой дверцей печи. Это было свет без тепла, и все равно Хизер дрожала. Тоби сказал: "Это здорово, это потрясающе!" Комната была более чем в два раза больше той, в которой мальчик спал в Лос-Анджелесе, но Хизер знала, что его волновали не столько размеры, сколько почти причудливая архитектура, которая могла бы разбудить воображение любого ребенка. Потолок высотой в двенадцать футов состоял из четырех пах. своды и тени, которые лежали на этих вогнутых поверхностях, были сложная и интригующая. "Классно", - сказал Тоби, глядя на потолок. "Как будто висишь под парашютом". На стене слева от зала дверь представляла собой сводчатую нишу глубиной в четыре фута и длиной в шесть футов, в которую была установлена изготовленная на заказ кровать. За изголовьем слева и в задней стене ниши были встроенные книжные полки и глубокие шкафы для хранения моделей космических кораблей, экшн-фигурок, игр, и другие вещи, которыми дорожил маленький мальчик. Занавески были отодвинута с обеих сторон ниши и, когда закрыта, может запечатать ее отрывается, как койка в старомодном железнодорожном спальном вагоне. "Можно, пожалуйста, это будет моя комната?" Попросил Тоби. "Мне кажется, что это было сделано для тебя ", - сказал Джек. "Отлично!" Открываю один из двух открыв другие двери в комнате, Пол сказал: "Этот встроенный шкаф такой глубокий, что ты можно почти сказать, что это сама комната." За последней дверью виднелся верх лестницы без ковра , такой же плотно прикрытый изогнутая, как на маяке. Деревянные ступени скрипели, когда четыре из них спустилась. Хизер сразу невзлюбила лестницу. Возможно, она была несколько клаустрофобия в этом тесном помещении без окон, следуя за Полом Янгблад и Тоби, Джек следует за ними по пятам. Возможно, неадекватный освещение - две голые лампочки на потолке, расположенные на большом расстоянии друг от друга, - заставляло ее непросто. Затхлость и смутный запах разложения не добавляли никакого очарования. Как и паутина, увешанная мертвыми мотыльками и жуками. Какова бы ни была причина, ее сердце забилось так, словно они поднимались по вместо того, чтобы спускаться. Ее охватил странный страх - похожий к безымянному ужасу в кошмаре - что что-то враждебное и бесконечно странное ожидало их внизу. Последний шаг привел их в вестибюль без окон, где Пол только что был использовать ключ, чтобы отпереть первую из двух нижних дверей. "Кухня", - сказал он. сказал. Ничего страшного там не ждало, просто комната, в которой он был указана. "Мы пойдем этой дорогой", - сказал он, поворачиваясь ко второй двери, которая не открывалась. требуется ключ изнутри. Когда большим пальцем повернешь засов замок оказался жестким из-за отсутствия использования, несколько секунд задержки были едва ли не больше, чем Хизер могла вынести. Теперь она была убеждена, что что-то спускалось по ступенькам позади них, смертоносный призрак из дурного сна. Она хотела немедленно выбраться из этого узкого места, отчаянно. Дверь со скрипом отворилась. Они последовали за Полом через второй выход на заднее крыльцо. Они находились в двенадцати футах слева от главного входа в дом. задний вход, который вел на кухню. Хизер сделала несколько глубоких дышит, очищая свои легкие от загрязненного воздуха из лестничная клетка. Ее страх быстро прошел, и бешено колотящееся сердце вернулось к нормальному ритму. Она оглянулась на вестибюль, где ступени поднимались вверх из зрелище. Конечно, никакой обитатель кошмара не появился, и ее момент паника с каждой секундой казалась все более глупой и необъяснимой. Джек, не подозревая о внутреннем смятении Хизер, положил руку на голову Тоби и сказал: "Ну, если это будет твоя комната, я не хочу заразиться вы, девчонки, прокрадываетесь по задним ступенькам." "Девочки?" Тоби был поражен. "Фу. С чего бы мне хотеть иметь что-нибудь связанное с девушками?" "Я подозреваю, что ты догадываешься об этом самостоятельно, учитывая немного время, - сказал адвокат, забавляясь. "И слишком быстрое", - сказал Джек. "Через пять лет нам придется залить эти ступени бетоном, запечатай их навсегда. " Хизер нашла в себе силы повернуться спиной к двери в качестве адвоката закрыл его. Она была сбита с толку этим эпизодом и испытала облегчение от того, что никто не был в курсе о ее странной реакции. Лос-Анджелес дрожит. Она не покинула город. Она была в сельской местности Монтаны, где, вероятно, не было ни одного убийства в десятилетие, когда большинство людей оставляли двери открытыми днем и ночью, но психологически она оставалась в тени Большого Апельсина, живого осознанное ожидание внезапного, бессмысленного насилия. Просто отложенный случай нервотрепки в Лос-Анджелесе. "Лучше покажу вам остальную часть собственность, - сказал Пол." "У нас осталось не более получаса дневного света". Они последовали за ним вниз по ступенькам крыльца и вверх по покатой лужайке за домом к небольшому каменному дому, спрятавшемуся среди вечнозеленых растений на окраине в лесу. Хизер узнала его по фотографиям, присланным Полом: резиденция смотрителя. По мере того, как незаметно приближались сумерки, небо далеко на востоке сияла глубоким сапфиром. На рассвете она поблекла до более светлого синего цвета. запад, где солнце спешило к горам. Температура была выскользнула из пятидесятых. Хизер шла, засунув руки в карманы куртки и сгорбленные плечи. Ей было приятно видеть, что Джек бодро взобрался на холм, совсем не хромая. Иногда у него болела левая нога, и он радовался этому, но не сегодня. Она было трудно поверить, что всего восемь месяцев назад их жизнь казалась чтобы изменилась к худшему, навсегда. Неудивительно, что она все еще была нервничала. Такие ужасные восемь месяцев. Но сейчас все было хорошо. Действительно прекрасно. После смерти Эдуардо за газоном позади дома не ухаживали. Трава выросла на шесть или восемь дюймов до засушливого конца лета и холод ранней осени сделал ее коричневой и лишил роста до весны. Она слабо потрескивала у них под ногами. "Эд и Маргарет переехали из дома смотрителя, когда они унаследовали ранчо. много лет назад, - сказал Пол, когда они подъехали к каменному бунгало. "Продал содержимое, прибитое фанерой к окнам. Не думаю, что кто-нибудь заглядывал с тех пор там. Если вы сами не планируете нанимать смотрителя, вы вероятно, она тоже не пригодится. Но вам стоит взглянуть точно такая же." Сосны окружали дом поменьше с трех сторон. Лес был таким первобытная тьма царила на большей ее части еще до того, как появилось солнце. заходила. Ощетинившаяся зелень тяжелых ветвей, окутанная пурпурно-черным тени - прекрасное зрелище, но в этих лесистых королевствах было что-то от тайна, которую Хизер сочла тревожащей, даже немного угрожающей. Для впервые она задумалась, на что животные могли бы время от времени отваживаться выходим из этих зарослей во двор. Волки? Медведи? Горные львы? Был ли Тоби здесь в безопасности? О, ради бога, Хизер, она думал как городской житель, всегда остерегающийся опасности, воспринимающий угрозы повсюду. На самом деле, дикие животные избегали людей и убегали, если приближалась. Чего ты ожидала? саркастически спросила она себя. Что ты будешь забаррикадироваться в доме, пока банды медведей будут нападать на тебя. двери и стаи рычащих волков кидаются в окна нравится что-нибудь из плохого телефильма об экологической катастрофе? Вместо крыльца в доме смотрителя было большое, вымощенное каменными плитами площадка перед входом. Они стояли там, пока Пол находил правый ключ на кольце, который он носил. Панорама с северо-востока на юг с периметр высокого леса был потрясающим, даже лучше, чем со стороны главный дом. Подобно пейзажу на картине Максфилда Пэрриша, опускающиеся поля и леса отступали в далекую фиолетовую дымку под темно светящееся сапфировое небо. Угасающий день был безветренным, и тишина была такой глубокой, что она могла бы подумать, что оглохла, если бы не под звон ключей адвоката. После жизни в большом городе, такая тишина была жуткой. Дверь открылась с громким треском и скрежетом, словно древняя печать была разбита. Пол шагнул через порог, в темноту гостиная, и щелкнула выключателем света. Хизер услышала, как он щелкнул несколько раз, но свет не загорался. Снова выхожу на улицу, Пол сказал: "Прикидываю. Эд, должно быть, отключил все электричество на выключателе шкатулка. Я знаю, где она. Подожди здесь, я сейчас вернусь. " Они стояли у входной двери, вглядываясь во мрак за окном. порог, в то время как адвокат исчез за углом Дом. Его отъезд встревожил Хизер, хотя она и не была уверена почему. Возможно, потому, что он ушел один. "Когда я заведу собаку, сможет ли она спать в моей комнате?" Спросил Тоби. "Конечно", Джек сказала: "но не на кровати". "Не на кровати? Тогда где бы он спал?" "Собаки обычно обходятся полом". "Это нечестно". "Вы никогда не услышите, чтобы собака жаловалась". "Но почему не на кровати?" "Блохи". "Я буду хорошо заботиться о нем. У него не будет блох". "Собачья шерсть на простынях". "Это не будет проблемой, папа". "Что... ты собираешься побрить его, завести лысую собаку?" "Я просто буду расчесывать его каждый день". Слушая своего мужа и сына, Хизер смотрела в угол зала. Хаус все больше убеждался, что Пол Янгблад никогда не собирался Возврат. С ним случилось что-то ужасное. Что-то - он снова появилась. "Все выключатели были выключены. Мы должны быть при деле сейчас ". Что со мной не так? Задумалась Хизер. Нужно встряхнуться от этого проклятого Отношение Лос-Анджелеса. Стоя у входной двери, Пол щелкнул настенным выключателем неоднократно, но безуспешно. Тускло видимый потолочный светильник в пустая гостиная оставалась темной. Фонарь в карете горел снаружи, рядом с дверь тоже не открылась. "Может, у него были электрический прекращено обслуживание," Джек предложил. В адвокат покачал головой. "Не понимаю, как это могло быть. Это на та же линия, что и главный дом и конюшня." "Лампочки, возможно, сдохли, розетки проржавели после всего, что я натворил". '- Толкая надев ковбойскую шляпу обратно на голову, почесывая лоб, нахмурившись, Пол сказал: "Не похоже, чтобы Эд позволял всему ухудшаться. Я бы ожидал, что он сделает плановое техническое обслуживание, поддерживайте помещение в хорошем рабочем состоянии на случай следующему владельцу это понадобилось. Таким уж он был. Хороший человек, Эд. Не очень общительный, но хороший человек." "Что ж, - сказала Хизер, - мы можем исследовать проблему за пару дней, как только мы устроимся в главном месте ". Пол отступил от зашел в дом, захлопнул дверь и запер ее. "Возможно, ты захочешь пригласите электрика проверить проводку." Вместо того, чтобы вернуться тем путем, которым пришли, они повернули под углом через наклонный двор вел к конюшне, которая стояла на более ровном участке к к югу от главного дома. Тоби бежал впереди, вытянув руки по бокам, делая его губы издают звук брррррррррр, притворяясь самолетом. Хизер пару раз оглянулась на бунгало смотрителя и на леса по обе стороны от нее. У нее было странное покалывающее чувство на на ее затылке. "Довольно холодно для начала ноября", - сказал Джек. Адвокат рассмеялась. "Боюсь, это не южная Калифорния. На самом деле, это было теплый день. Сегодня ночью температура, вероятно, опустится значительно ниже нуля. " "У вас здесь много снега?" "Много ли в аду грешников?" "Когда мы можем ожидать первого снега - перед Рождеством?" "Задолго до Рождества, Джек. Если бы завтра у нас был сильный шторм, никто бы не думаю, это было в начале сезона." "Вот почему мы купили Explorer", - сказала Хизер. "Полный привод. Это должно хватить нам на всю зиму, не так ли?" "В основном, да", - сказал Пол, надвигая поля своей шляпы, которая ранее он приподнялся, чтобы почесать лоб. Тоби добрался до конюшни. Перебирая короткими ножками, он исчез за поворотом. сторону, прежде чем Хизер успела крикнуть ему, чтобы он подождал. Пол сказал: "Но каждую зиму бывает одно или два раза, когда ты собираешься побывать там день или три лежит снег, иногда сугробы наполовину закрывают дом." - Занесенный снегом? На половину дома?" - Сказал Джек, звуча немного как сам ребенок. "Неужели?" "Если со Скалистых гор налетит одна из тех снежных бурь, она может стихнуть два или три фута снега за двадцать четыре часа. Ветры любят очищать снимай шкуру. Окружные бригады не могут держать дороги открытыми для всех одновременно. У тебя есть цепи для этого Исследователя?" "Пара комплектов", - сказал Джек. Хизер быстрее зашагала к конюшне, надеясь, что мужчины подберут они шли рядом, чтобы сопровождать ее, что они и сделали. Тоби все еще был не в зрение. "То, что вы также должны получить, - сказал им Пол, - как только сможете, является хорошим плугом для передней ее части. Даже если окружные бригады откроют дороги, у вас есть полмили свободного пространства. частная полоса, о которой нужно позаботиться. " Если бы мальчик просто "летал" по конюшне, раскинув руки как крылья, он должен был появиться снова - к настоящему времени. "Гараж Лекса Паркера", Пол продолжил: "в городе можешь оснастить свой грузовик арматурой, прикрепить плуг, гидравлические рычаги для его подъема и опускания, настоящее прекрасное оборудование. Просто - оставьте его на всю зиму, снимите весной, и вы будете готовы за то, что Мать-природа приготовила нам столько пинков под зад." Никаких признаков Тоби. Сердце Хизер снова бешено забилось. Солнце было вот-вот сядет. Если бы Тоби ... если бы он заблудился или ... или что-то еще... у них был бы труднее было найти его ночью. Она сдержалась, чтобы не сломаться в бега. "Итак, прошлой зимой", - спокойно продолжил Пол, не подозревая о ее беспокойство: "было сухим, что, вероятно, означает, что мы собираемся в этом году нужно заняться шеллэкингом." Когда они добрались до конюшни и Хизер уже собиралась позвать Тоби, он появился снова. Он больше не играл в самолетик. Он побежал к ней по некошеной траве, улыбающийся и взволнованный. "Мама, это место аккуратное, действительно аккуратное. Может быть, у меня действительно будет пони, а?" "Возможно", - сказала Хизер, с трудом сглотнув, прежде чем смогла подобрать нужное слово вышла. "Не убегай вот так, ладно?" "Почему бы и нет?" "Просто не делай этого". "Конечно, хорошо", - сказал Тоби. Он был хорошим мальчиком. Она оглянулась на дом смотрителя и дикую местность за окном. Солнце, взгромоздившееся на зазубренные вершины гор, казалось дрожать, как сырой яичный желток, непосредственно перед тем, как раствориться вокруг зубцов вонзающейся вилки. Самые высокие вершины скалы были серыми и черными и розовая в огненном свете заката дня. Мили сомкнутых лесов тянулись до самого бунгало из полевого камня. Все было тихо и безмятежно. Конюшня представляла собой одноэтажное здание из полевого камня здание с шиферной крышей. У длинных боковых стен не было внешнего навеса двери, только маленькие окошки высоко под карнизом. Там был белый сарай дверца с торца, которая легко открылась, когда Пол попробовал ее открыть, и электрический свет зажегся с первым щелчком выключателя. "Как ты можешь видите, - сказал адвокат, вводя их внутрь, - каждый дюйм был ранчо джентльмена, а не спред, который должен был приносить прибыль в любом случае. путь." За бетонным порогом, который был на одном уровне с землей, виднелся пол конюшни состоял из мягкой утрамбованной земли, светлой, как песок. Пять пустые кабинки с полуоткрытыми дверями стояли по обе стороны широкого центра променад, более просторный, чем обычные стойла в сарае. На двенадцатидюймовом деревянные столбы между стойлами были отлитыми из бронзы канделябрами, отливавшими янтарем свет падал как на потолок, так и на пол, они были необходимы, потому что высоко расположенные окна были слишком маленькими - каждое высотой около восьми дюймов. восемнадцать долгих лет - чтобы пропускать много солнечного света даже в полдень. "Стэн Квартермасс обогревал это место зимой, охлаждал летом," Сказал Пол Янгблад. Он указал на вентиляционные решетки, установленные в подвесном потолок в виде шпунта. "Редко пахло конюшней, потому что он постоянно вентилировал ее, закачивал свежий воздух. И все воздуховоды сильно изолированы, поэтому звук вентиляторов слишком низкий, чтобы беспокоить лошадей." Слева, за последним стойлом, была большая кладовая, где седла, уздечки и другое снаряжение были сохранены. Там было пусто за исключением встроенной раковины длиной и глубиной с корыто. К справа, напротив подсобного помещения, стояли ящики с овсом, яблоками, и другие корма были припасены, но теперь они тоже были пусты. На стене рядом с мусорными баками было разложено несколько инструментов, которые в конечном итоге оказались: вилы, две лопаты и грабли. "Дымовая сигнализация", - сказал Пол, указывая на устройство, прикрепленное к заголовку над большой дверью, которая была напротив той, через которую они вошли. вошла. "Подключен к электрической системе. Вы не можете ошибиться в разряжаю батарейки. Это звучит в доме, так что Стэн не стал бы придется побеспокоиться о том, чтобы не услышать этого. " "Парень определенно любил своих лошадей", - сказал Джек. "О, он определенно любил, и он у него было больше голливудских денег, чем он знал, что с ними делать. После того, как Стэн умер, Эд приложил особые усилия, чтобы убедиться, что люди, купившие все животные относились бы к ним хорошо. Стэн был приятным человеком. Казался единственно правильным ". огни. "Меня зовут Лестер Рулит, и он владелец главной закусочной itreet в городе." "Он мужчина!" "Ну, конечно, он мужчина", - сказал Пол, закрывая дверь. "Никогда не говорил, что это не так". Адвокат подмигнул Хизер, и она поняла, как сильно он ей понравился за такое короткое время. "О, ты хитрый", - сказал Тоби Полу. "Папа, он хитрый". "Не я", Пол сказал. "Я всего лишь сказал тебе правду, Скаут. Ты обманула саму себя". - "Пол - юрист, сынок", - сказал Джек. "Ты всегда должен быть осторожен с адвокатами, иначе в конечном итоге останешься без пони или коровы ". Пол рассмеялся. "Послушай своего папу. Он мудрый. Очень мудро." В поле зрения остался только оранжевый отблеск солнца, и через несколько секунд солнце неровное лезвие горных вершин убрало его. Тени разошлись навстречу друг другу. Мрачные сумерки, глубокие синие и похоронные пурпурные тона, намекающие на "У меня могло бы быть десять пони", - сказал Тоби. "Неправильно", Сказала Хизер. "Каким бы бизнесом мы ни решили заняться, это не будет фабрика по производству навоза." "Ну, я просто имею в виду, что там есть место", - сказал мальчик. "Собака, десять пони". Сказал Джек. "Ты превращаешься в настоящего фермерского мальчика. Что дальше? Цыплята?" "Корова", - сказал Тоби. "Я думал о том, что ты сказал о коровах, и ты уговорил меня на это." "Умник", - сказал Джек, игриво замахиваясь на мальчика. Уклоняясь успешно, смеясь, Тоби сказал: "Каков отец, таков и сын. Мистер Янгблад, вы знали, что мой папа говорит, что коровы могут вытворять любые трюки с собаками можешь перевернуться, притвориться мертвым и все такое?" "Хорошо", - ответил адвокат, ведя их обратно через конюшню в сторону двери, через которую они вошли: "Я знаю бычка, который может ходить встал на задние лапы." "Неужели?" "Более того. Он может считать так же хорошо, как ты или я ". Заявление было сделано с такой спокойной убежденностью, что мальчик широко раскрытыми глазами посмотрел на Янгблад. "Ты хочешь сказать, что если ты задашь ему проблему, он может ответить ответ его копытом?" "Конечно, он мог бы это сделать. Или просто сказать тебе ответ". "А?" "Этот бычок, он умеет говорить". "Ни за что", - сказал Тоби, следуя за Джеком и Хизер на улицу. "Конечно. Он умеет говорить, танцевать, водить машину, и каждое воскресенье ходит в церковь", - Пол сказала, выключая старую безжалостную тьму ночи в этом практически неисследованные просторы. Смотрю прямо вверх по склону из конюшни, направляясь к холму на краю западного леса, Пол сказал: "Нет точка, показывающая вам кладбище при таком слабом освещении. Не так уж много для видна даже в полдень." "Кладбище?" Джек нахмурился. "У тебя есть государственный сертификат частное кладбище на вашей территории, - сказал адвокат. "Двенадцать участков, хотя были использованы только четыре ". Глядя на холм, где она смутно виднелась часть того, что могло быть низкой каменной стеной и пара столбов ворот в сливово-темном свете, Хизер сказала: "Кто похоронен там?" "Стэн Куотермасс, Эд Фернандес, Маргарет и Томми". "Томми, мой старый напарник, он похоронен там, наверху?" Спросил Джек. "Рядовой кладбище, - сказала Хизер. Она сказала себе, что единственная причина, по которой она дрожь была вызвана тем, что воздух становился холоднее с каждой минутой. "Это немного жутковато." "Здесь нет ничего странного", - заверил ее Пол. "Здесь много таких ранчо, на земле из поколения в поколение жила одна и та же семья. Это это не только их дом, это их родной город, единственное место, которое они любят. Орлиный насест - это ПРОСТО место, где можно делать покупки. Когда дело доходит до вечный покой, они хотят быть частью земли, которую отдали своей живет для того, чтобы." "Вау", - сказал Тоби. "Насколько ты можешь быть крутым? Мы живем на кладбище". "Вряд ли", - сказал Пол. "Мои дедушки и родители похоронены приходи к нам домой, и в этом действительно нет ничего жуткого. Успокаивает. Дает ощущение целостности. Кэролин и я думаю, там тоже будет похоронен кто-то, хотя я не могу сказать, что скажут наши дети. хотят заниматься, сейчас они учатся в медицинской школе и на юридическом факультете, создают новые жизни, которые не имеют никакого отношения к ранчо." "Черт возьми, мы только что пропустили Хэллоуин", - сказал Тоби скорее себе, чем кому-то другому. они. Он уставился в сторону кладбища, захваченный собственной фантазией это, без сомнения, включало в себя сложную задачу - пройтись по кладбищу в Канун дня всех Святых. Они немного постояли молча. Сумерки были тяжелыми, тихими, неподвижными. Кладбище, поднимавшееся вверх по склону, казалось, отбрасывало выключи угасающий свет и опусти ночь, как саван, укрывающий она погружается в темноту быстрее, чем любая земля вокруг нее. Вереск взглянула на Джека, чтобы увидеть, не проявляет ли он каких-либо признаков беспокойства из-за захоронение останков Томми Фернандеса неподалеку. Томми умер в своей на другой стороне, после 11, за одиннадцать месяцев до того, как был застрелен Лютер Брайсон. Могила Томми была так близко, что Джек не мог не вспомнить, возможно, слишком яркие, жестокие события лучше всего навечно упрятать в более глубокие хранилища воспоминания. Словно почувствовав ее беспокойство, Джек улыбнулся. "Мне становится лучше знать, что Томми нашел покой в таком прекрасном месте, как это. " Когда они возвращались домой, адвокат пригласил их на ужин и остаться на ночь с ним и его женой. "Первый, ты тоже приехал сегодня поздно, чтобы привести дом в порядок и сделать его пригодным для жизни. Во-вторых, у вас нет здесь есть все свежие продукты, только те, которые могут быть в морозилке. И, в-третьих, вы не хочется готовить после долгого дня в дороге. Почему бы не расслабиться этим вечером, приступив к этому первым делом утром? утром, когда ты отдохнешь?" Хизер была благодарна за приглашение, и не только по причинам Пол перечислил, но из-за того, что она по-прежнему чувствовала себя неловко в доме и изоляция, в которой она находилась. Она решила, что ее нервозность это была не что иное, как первоначальная реакция городского человека на более широкий более открытые пространства, чем она когда-либо видела или предполагала раньше. Легкая фобия реакция. Временная агорафобия. Это пройдет. Ей просто нужен был день или два - возможно, всего несколько часа, чтобы акклиматизироваться себя этот новый ландшафт и образ жизни. В вечер с Полом Янгбладом и его женой может оказаться в самый раз медицина. После установки термостатов по всему дому, даже в подвал, чтобы быть уверенными, что утром там будет тепло, они заперли, сел в Эксплорер и последовал за Бронко Пола до окружной дороги. Он повернула на восток, к городу, и они сделали то же самое. Короткие сумерки исчезли под падающей стеной ночи. Солнце Луна еще не взошла. Темнота со всех сторон была такой глубокой, что казалось казалось, что она никогда больше не сможет исчезнуть, даже с восхождением Солнца. солнце. Ранчо Янгблад было названо в честь преобладающего дерева в пределах своих границ. Прожекторы на каждом конце верхнего входа знак был направлен внутрь, чтобы показать зеленые буквы на белом фоне. фон: СОСНЫ ПОНДЕРОЗА. Под этими двумя словами, маленькими буквами: Пол и Кэролин Янгблад. Площадь поверенного, действующее ранчо, была значительно больше, чем их собственная. По обе стороны от въездной дорожки, которая была еще длиннее, чем та на ранчо Квотермасс лежат обширные комплексы красных с белой каймой конюшни, кольца для верховой езды, прогулочные дворики, и огороженные пастбища. В здания были освещены жемчужным свечением низковольтных ночные огни. Белые изгороди разделяли восходящие луга: смутно фосфоресцирующие геометрические узоры, которые исчезали в темноте, как линии непостижимых иероглифов на стенах гробницы. Главный дом, в перед которым они припарковались, стояло большое низкое здание в стиле ранчо речной камень и сосна с темными пятнами. Это казалось почти органичным расширение суши. Пока они шли к дому, Пол ответил на вопрос Джека о бизнесе Ponderosa Pines. "У нас есть два основных предприятия, на самом деле. Мы выращиваем и участвуем в скачках на четвертных лошадях, что является популярным видом спорта по всему Западу, от Нью-Мексико до канадской границы. Затем мы также разводят и продают несколько типов выставочных лошадей, которые никогда не выходят из стиль, в основном арабский. У нас одна из лучших арабских родословных в сельской местности экземпляры настолько совершенны и красивы, что могут сломать вашу сердце - или заставит вас вытащить кошелек, если вы одержимы идеей размножайтесь." "Коров нет?" Спросил Тоби, когда они подошли к подножию лестницы, ведущей наверх на длинную, глубокую веранду в передней части дома. "Прости, Скаут, нет коровы, - сказал адвокат. "На многих ранчо в округе есть крупный рогатый скот, но не мы. Однако у нас есть своя доля ковбоев ". Он указал на группа освещенных бунгало примерно в ста двадцати ярдах от к востоку от дома. "Восемнадцать рэнглеров в настоящее время живут здесь, на ранчо, со своими женами, если они женаты. Что-то вроде нашего собственного маленького городка." "Ковбои", - сказал Тоби тем же благоговейным тоном, с которым он говорил о частном кладбище и о перспективе завести пони. Монтана оказалась для него такой же экзотикой, как любая далекая планета в комиксе книги и научно-фантастические фильмы, которые ему нравились. "Настоящие ковбои". Кэролин Янгблад встретила их у двери и тепло поприветствовала. Чтобы быть матерью детей Пола, ей должно было быть его лет пятьдесят, но она выглядела и вела себя моложе. На ней были обтягивающие джинсы и декоративно сшитая красно-белая рубашка в западном стиле, открывающая худощавый, гибкая фигура спортивного тридцатилетнего мужчины. Ее белоснежные волосы, коротко подстриженные в непринужденном стиле gamine, не были ломкими, как часто бывало с белыми волосами, но густыми, мягкими и блестящими. Ее лицо было морщин было гораздо меньше, чем у Пола, и ее кожа была гладкой, как шелк. Хизер решила, что если бы такова была жизнь в стране ранчо Монтана могла бы помочь женщине, она смогла бы преодолеть любое отвращение к пугающе большие открытые пространства, необъятность ночи, жуткость леса и даже непривычный опыт обладания четыре трупа были похоронены в дальнем углу ее заднего двора. После ужина, когда Джек и Пол на несколько минут остались одни в изучайте, каждый из них с бокалом портвейна, разглядывая множество обрамленных фотографии призовых лошадей, которые почти закрыли одну из узловатые стены, адвокат внезапно сменил тему с родословные наездников и четвертные чемпионы по верховой езде в Куотермассе Ранчо. "Я уверен, что вы, ребята, будете там счастливы, Джек". "Я тоже так думаю". "Это отличное место для взросления такого мальчика, как Тоби". "Собака, пони - для него это как сбывшаяся мечта". "Прекрасная земля". "Так мирно по сравнению с Лос-Анджелесом, черт возьми, нет никакого сравнения". Пол открыл рот, чтобы что-то сказать, заколебался и вместо этого посмотрел на фотография лошади, которой он завершил свой красочный рассказ о Гоночные триумфы Пондероза Пайнс. Когда адвокат все-таки заговорил, Джек был ощущение, что то, что он сказал, было не тем, что он собирался сказать перед колебаниями. "И хотя мы не на расстоянии плевка соседи, Джек, я надеюсь, что мы будем близки и в других отношениях, узнаем друг друга получше. другой колодец." "Я бы с удовольствием". Адвокат снова заколебался, потягивая из своего бокала из портвейна, чтобы скрыть свою нерешительность. Попробовав свой портвейн, Джек спросил: "Что-то не так, Пол?" "Нет, не ошибаюсь ... просто... Что заставляет тебя так говорить?" "Я долгое время был полицейским. У меня есть что-то вроде шестого чувства относительно люди что-то скрывают." "Думаю, да. Вероятно, ты станешь хорошим бизнесменом, когда решишь во что ты хочешь попасть." "Так в чем дело?" Вздохнув, Пол присел на угол своего большого стола. "Даже не знал, стоит ли мне упоминать об этом, потому что я не хочу, чтобы ты будь обеспокоен этим, не думай, что для этого действительно есть какие-то причины. " "Да?" "Эда Фернандеса убил сердечный приступ, как я вам и говорил. Массовый сердечный приступ свалил его с ног так же внезапно и окончательно, как пуля в голову. голова. Коронер не смог найти ничего другого, только сердце. " "Коронер? Вы хотите сказать, что было проведено вскрытие?" "Да, конечно, был", - сказал Пол и отхлебнул портвейна. Джек был уверен что в Монтане, как и в Калифорнии, вскрытия проводились не каждый время, когда кто-то умирал, особенно не тогда, когда покойный был человеком Эдуардо Возраст Фернандеса почти наверняка истек естественным путем причины. Старик был бы вскрыт только при особых обстоятельствах, в первую очередь, если видимая травма указывала на возможность смерти в момент руки другого. "Но вы сказали, что коронер не смог найти ничего, кроме поврежденное сердце, никаких ран." Глядя на мерцающую поверхность портвейна в своем бокале, адвокат сказал: "Тело Эда было найдено за порогом между его кухня и заднее крыльцо, лежащий на правом боку, загораживающий дверь Открыть. Он обеими руками сжимал дробовик." "Ах. Могут быть достаточно подозрительные обстоятельства, чтобы оправдать вскрытие. Или, возможно, он просто собирался поохотиться." "Не было сезона охоты". "Ты говоришь мне, что небольшое браконьерство неслыханно в этих краях, особенно когда человек охотится не в сезон на своей собственной земле?" Адвокат покачал головой. "Вовсе нет. Но Эд не был охотником. Никогда ею не была." "Ты уверен?" "Да. Стэн Квотермасс был охотником, а Эд просто унаследовал оружие. И еще одна странность - в нем был не только полный магазин дробовик. Он также закачал дополнительный патрон в брешь. Охотника нет с половиной мозга бродил бы повсюду с готовой к употреблению скорлупой. Он споткнувшись и упав, он может оторвать себе голову." "В таком виде носить его в доме тоже не имеет смысла". "Если только, - сказал Пол, - не было какой-то непосредственной угрозы". "Ты имеешь в виду, как незваный гость или бродяга". "Возможно. Хотя в этих краях это встречается реже, чем стейк тартар". "Есть какие-нибудь признаки кражи со взломом, обыска в доме?" "Нет. Совсем ничего подобного". "Кто нашел тело?" "Трэвис Поттер, ветеринар из Орлиного гнезда. Что наводит на мысль еще об одной странности. Десятое июня, более трех недель перед смертью Эд отнес несколько мертвых енотов Трэвису, попросив его изучите их ". Адвокат рассказал Джеку о енотах столько, сколько Эдуардо рассказал Поттеру, а затем объяснил выводы Поттера. "Отек мозга?" Обеспокоенно спросил Джек. "Но никаких признаков инфекции, нет болезнь, - успокоил его Пол. "Трэвис попросил Эда следить за другие животные вели себя странно. Затем ... когда они снова заговорили, на Семнадцатого июня у него было ощущение, что Эд видел что-то большее, но был что-то скрывает от него." "Зачем ему утаивать информацию о Поттере? Фернандес был тем, кто заполучил Поттера в первую очередь замешан ". Адвокат пожал плечами. "В любом случае, на утром шестого июля Трэвису все еще было любопытно, поэтому он вышел, чтобы На ранчо Квотермасс, чтобы поговорить с Эдом - и вместо этого обнаружил его тело. Коронер говорит, что Эд был мертв не менее двадцати четырех часов, вероятно, не больше больше тридцати шести." Джек прошелся вдоль стены с фотографиями лошадей и вдоль другой стены от книжных полок, а затем снова назад. медленно поворачивая бокал с портвейном крутит в руке. "Так ты думаешь ... что? Фернандес видел какое-то животное вел себя действительно странно, делал что-то, что напугало его настолько, что пойти зарядить дробовик?" "Может быть". "Мог ли он выйти на улицу, чтобы застрелить это животное, потому что оно было ведешь себя как бешеный или сумасшедший каким-то другим образом?" "Да, это приходило нам в голову. И, возможно, он был так взвинчен, что возбуждение, вот что привело к сердечному приступу ". В исследовании Джек смотрел в окно на огни бунгало ковбоев, которые были не в силах отодвинуть густо сгустившуюся ночь. Он закончил портвейн. "Я предполагаю, из того, что вы сказали, Фернандес не был особенно возбудимый мужчина, не истерик." "Наоборот. Эд был возбудим, как пень". Отвернувшись от окна, Джек сказал: "Так что же тогда у него могло быть увиденное заставило бы его сердце биться так сильно? Насколько странно было бы животное должно было действовать - насколько серьезной угрозой оно должно было быть для казалось, что раньше Фернандес взвинтил бы себя до чертиков атака?" "Вот вы на это указываете", - сказал адвокат, допивая свой собственный портвейн. "Просто не имеет смысла". "Похоже, у нас здесь какая-то тайна". "Повезло, что ты был детективом". "Не я. Я был патрульным офицером". "Что ж, теперь обстоятельства повысили тебя в должности". Пол встал с угла своего стола. "Послушай, я уверен, что есть беспокоиться не о чем. Мы знаем, что те еноты не были больна. И, вероятно, есть разумное объяснение тому, что Эд собирался делай что-нибудь с этим пистолетом. Это мирная страна. Будь я проклят, если вижу, что где-то там может быть какая-то опасность." "Я подозреваю, что ты прав", - согласился Джек. "Я заговорил об этом только потому, что . . ну, это показалось странным. Я подумал, что если ты действительно увидишь что-то необычное, ты должен знать, что нельзя просто отмахиваться от этого. Позвони Трэвису. Или мне." Джек поставил свой пустой стакан на стол рядом с бокалом Пола. Ты это сделаешь. А пока ... я был бы признателен, если бы ты не упоминал это Хизер. У нас там, в Лос-Анджелесе, был действительно плохой год. Это это новое начало для нас во многих отношениях, и я не хочу, чтобы на это падала тень. Мы немного не в себе. Нам нужно, чтобы это сработало, нужно оставаться позитивными ". Вот почему я выбрал этот момент, чтобы рассказать тебе." "Спасибо, Пол". "И не беспокойся об этом". "Я не буду". ""Потому что я уверен, что в этом нет ничего особенного. Просто одна из многих жизненных мелочей загадки. У людей, впервые попавших в эту страну, иногда мурашки по коже из-за всего этого открытого космоса, дикой природы. Я не хотел втягивать тебя в край "Не волнуйся", - заверил его Джек. "После того, как сыграешь в bullet бильярд с несколькими сумасшедшими, разгуливающими в Лос-Анджелесе, там нет ничего особенного. енот может чем-нибудь испортить вам ПЯТНАДЦАТУЮ ГЛАВУ. В течение первых четырех дней на ранчо Квотермасс - со вторника по Пятница -Хизер, Джек и Тоби убрались в доме сверху донизу. Они протирали стены и деревянные изделия, полировали мебель, пылесосили обивка мебели и ковры, вымыта вся посуда, постелены новые разложила бумагу по кухонным шкафам, избавилась от одежды Эдуардо через церковь в городе, которая раздавала нуждающимся, и в целом сделали это место своим. Они не собирались регистрировать Тоби на школа до следующей недели, что дает ему время привыкнуть к их новой жизни. жизнь. Он был в восторге от того, что свободен, в то время как другие мальчики его возраста были в ловушке в классах третьего класса. В среду транспортная компания прибыла с небольшим грузом из Лос-Анджелес: остальная их одежда, книги, вещи Хизер компьютеры и сопутствующее оборудование, игрушки и игры Тоби и другое предметы, которые они не хотели отдавать или продавать. Наличие из-за большего количества их привычных вещей новый дом казался больше похоже на дом. Хотя по мере того, как неделя шла к концу, дни становились все холоднее и пасмурнее, Настроение Хизер оставалось светлым и жизнерадостным. Ее не беспокоили приступы тревоги, подобные тому, который она испытала, когда у Пола Янгблада был впервые показала им окрестности отеля в понедельник вечером, день за днем, что параноидальный эпизод выветрился из ее мыслей. Она сметала паутину и высушивала добычу насекомых на спине ступени лестницы промыли спиралевидными ступенями едкой аммиачной водой и избавились это пространство затхлости и слабого запаха разложения. Никаких сверхъестественных чувства переполняли ее, и было трудно поверить, что она испытывала суеверный страх перед лестницей, когда она впервые спустилась по ней позади Пола и Тоби. Из нескольких окон второго этажа она могла видеть кладбище на холм. Он больше не казался ей жутким, из-за чего Пол говорил о привязанности владельцев ранчо к земле, которая поддерживала их семьи на протяжении поколений. В неблагополучной семье, в которой она выросла, и в Лос-Анджелесе было так мало традиция и такое слабое чувство принадлежности к чему бы то ни было любовь этих владельцев ранчо к дому казалась трогательной - даже в духовном плане поднимает настроение - скорее, чем болезненное или странное. Хизер тоже вычистила холодильник, и они наполнили его полезные продукты для быстрых завтраков и обедов. Морозильная камера купе было уже наполовину заполнено упакованными обедами, но она отложила проведение инвентаризации, потому что ее ждали более важные дела. Четыре вечера подряд, слишком уставшие от работы по дому, чтобы готовить, они ехали в Орлиный насест, чтобы перекусить в закусочной на Мэйн-стрит, принадлежащей и управляемой бычком, который умел водить машину, считать и танцевать. Еда это была первоклассная деревенская кухня. Шестнадцатимильное путешествие было незначительным. В южной Калифорнии путешествие измерялось не расстоянием, а необходимым временем чтобы завершить это, и даже короткую прогулку на рынок в городском потоке машин, на это ушло полчаса. Шестнадцать миль езды от одной точки Лос-Анджелеса. на другую может уйти час, два часа или вечность, в зависимости от дорожное движение и склонность к насилию других автомобилистов. Кто знал? Однако обычно они могли бы доехать до Орлиного гнезда за двадцать или двадцать пять минут, которые казались ничем. Вечно безлюдные шоссе были волнующими. Вечер пятницы, как и каждый вечер с тех пор, как они приехали в Монтану, Хизер заснула без труда. Однако впервые, ее сон был беспокойным .... Во сне она находилась в холодном месте чернее, чем безлунная и пасмурная ночь, чернее, чем комната без окон комната. Она на ощупь продвигалась вперед, как будто ее ударили слепая, любопытная, но поначалу не испуганная. Она действительно улыбалась, потому что она была убеждена, что в теплое, хорошо освещенное место за пределами тьмы. Сокровище. Удовольствие. Просветление, покой, радость и трансцендентность ждут ее, если она смогла найти свой путь. Сладкий покой, свобода от страха, свобода навсегда, просветление, радость, наслаждение более сильное, чем все, что она когда-либо испытывала, жду, жду. Но она шарила в непроницаемой темноте, ощупывая руками простиралась перед ней, всегда двигаясь в неправильном направлении, поворачивая так и этак, этак и этак. Любопытство стало непреодолимым желание. Она хотела того, что находилось за стеной ночи, хотела этого как сильнее, чем когда-либо в своей жизни, она хотела чего-либо больше, чем еды или любовь, или богатство, или счастье, потому что в них было все это и даже больше. Найди дверь, дверь и свет за ней, чудесную дверь, прекрасный свет, покой и радость, свобода и наслаждение, освобождение от печаль. трансформация, такая близкая, мучительно близкая, протяни руку, дотянись. Желание стало потребностью, принуждение - навязчивой идеей. Она должна была иметь что бы ни ожидало курицу - радость, покой, свобода, - она побежала в приторный чернота, не обращая внимания на опасность, ринулась вперед, отчаянно пытаясь найти путь, тропинка, истина, дверь, радость навеки, больше никакого страха смерти., ничего не боясь, рай, искал это со все возрастающим отчаянием, но вместо этого всегда убегал от нее. Теперь голос звал ее, странный и бессловесный, пугающий, но манящая, пытающаяся указать ей путь, радость, покой и положить конец всему печаль. Просто прими. Прими. Это было стремление к ней, если бы только она повернет в нужную сторону, найдет это, прикоснется к этому, обнимет это. Она остановилась. Внезапно она поняла, что ей не нужно искать в конце концов, это был подарок, потому что она стояла в Его присутствии, в доме радости, дворец мира, царство просветления. Все это ей нужно было впустить это, открыть дверь внутри себя и впустить это, впусти это, откройся непостижимой радости, раю, раю, рай, отдайся удовольствию и счастью. Она хотела этого, она я действительно так страстно этого хотел, потому что жизнь была тяжелой, когда этого не было должна была быть, Но какая-то упрямая часть ее сопротивлялась этому подарку, какая-то отчаянная и гордая часть ее сложной натуры. Она почувствовала разочарование того, кто хотел сделать этот подарок, ивера в в темноте, почувствовав разочарование и, возможно, гнев, она сказала: "Мне жаль"., Мне так жаль. Теперь дар - радость, покой, любовь, наслаждение - был преподнесен ей с огромная сила, жестокая и безжалостная уверенность, пока она не почувствовала, что была бы раздавлена этим. Тьма вокруг нее приобрела вес, как будто она лежала глубоко в бездонном море, хотя была намного тяжелее и гуще воды, окружает ее, размазывает, давит. Должна подчиниться, бесполезно сопротивляться, впусти это, подчинение было покоем, подчинение было радостью, рай, рай. Отказ подчиниться означал бы невыносимую боль она могла представить себе отчаяние и агонию, которые знал только шланг в аду, так что она должна подчиниться, открыть дверь внутри себя, впустить это, принять, быть на мир. Вонзается в ее душу, таранит и колотит, яростная и непреодолимая долбит, долбит: Впусти это, впусти это, впусти, впусти..... ЭТО... ВНУТРЬ. Внезапно она нашла тайную дверь внутри себя, путь к радости, врата за вечный покой. Она взялась за ручку, повернула и услышала, как щелкнула защелка, втянута внутрь, дрожа от предвкушения. Сквозь медленно расширяющийся крэк: взгляд на Дающего. Блестящий и темный. Извивающийся и быстрый. Торжествующее шипение. Холодность на пороге. Хлопни дверью, хлопни дверью, хлопни дверью, захлопывающаяся дверь... .. Хизер очнулась ото сна, откинула одеяло и скатилась с кровати вскакивает на ноги одним плавным и неистовым движением. Ее гулко бьющееся сердце у нее перехватывало дыхание, когда она пыталась вдохнуть. Сон. Всего лишь сон. Но ни один сон в ее жизни никогда не был таким интенсивная. Возможно, существо за дверью последовало за ней из сна в реальный мир. Сумасшедшая мысль. Не мог от нее избавиться. Тонко дыша, она нащупала лампу на ночном столике, нашла выключатель. При свете не было видно никаких кошмарных существ. Только Джек. Спит он лежал на животе, отвернув от нее голову, и тихо похрапывал. Ей удалось чтобы перевести дух, хотя ее сердце продолжало бешено колотиться. Она была влажной покрылся потом и не мог унять дрожь. Господи. Не желая будить Джека, Хизер выключила лампу - и дернулась, когда вокруг нее опустилась тьма. Она села на край кровати, намереваясь сидеть там до тех пор, пока ее сердце не перестанет бешено колотиться и трясти прошла, затем накинула халат поверх пижамы и спустилась вниз почитать до утра. В соответствии со светящимися зелеными цифрами на цифровом будильник показывал 3:09 утра, но она не собиралась вставать. снова спать. Ни за что. Возможно, она не сможет уснуть даже завтра ночь. Она вспомнила блестящее, извивающееся, наполовину видимое присутствие на порог и пронизывающий холод, который исходил от него. Прикосновение к нему затяжной холод все еще был внутри нее. Отвратительно. Она чувствовала оскверненная, грязная внутри, где она никогда не смогла бы смыть порчу далеко. Решив, что ей нужен горячий душ, она встала с кровати. Отвращение быстро переросло в тошноту. В темной ванной она была мучают сухие позывы, оставляющие горький привкус. После включения света хватило только на то, чтобы найти бутылочку с ополаскивателем для рта, она смыла горечь. Снова в темноте она несколько раз обмыла лицо полные пригоршни холодной воды. Она присела на край ванны. Она вытерла свои лицо на полотенце. Ожидая возвращения спокойствия, она пыталась сообразить выяснила, почему простой сон мог оказать на нее такое сильное воздействие, но понимания не было. Через несколько минут, когда к ней вернулось самообладание, она тихо вернулась в спальню. Джек все еще тихо похрапывал. Ее халат был висела на спинке кресла в стиле королевы Анны. Она подняла его, скользнула вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. В холле она натянула халат и подпоясала его. Хотя она была намереваясь спуститься вниз, сварить кофе и почитать, она повернулась вместо этого направилась в комнату Тоби в конце коридора. Попыталась, как могла, Хизер не смогла полностью подавить страх, исходящий от кошмар, и ее закипающая тревога начала сосредотачиваться на сыне. Дверь в комнату Тоби была приоткрыта, и после переезда в ней было не совсем темно на ранчо он снова предпочел спать с ночником, хотя он отказался от этой гарантии год назад. Хизер и Джек были удивлен, но не особенно обеспокоен потерей мальчиком уверенность. Они предположили, что как только он приспособится к своему окружению, он я бы снова предпочел темноту красному свечению маломощной лампочки он был подключен к настенной розетке у самого пола. Тоби был укрыт одеялом, и только его голова лежала на подушка. Его дыхание было таким поверхностным, что Хизер пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать его ему. В комнате все было не так, как должно было быть, но она не решалась уходить. Легкое предчувствие продолжало терзать ее. Наконец, когда Хизер неохотно отступила к открытой двери в холл, она услышала тихий скрежет, который остановил ее. Она повернулась к кровати, где Тоби не проснулась, не пошевелилась. Однако, даже взглянув на своего сына, она поняла, что шум донесся с задней лестницы. Это было тихое, скрытное царапанье что-то твердое, возможно, каблук ботинка, протащилось по деревянной ступенька - узнаваема благодаря воздушному пространству под каждой ступенькой лестницы, это придало звуку характерную гулкость. Ее мгновенно охватило то же самое горе, которого она раньше не испытывала во время уборки лестницы, но это мучило ее в понедельник, когда она последовал за Полом Янгбладом и Тоби вниз по этому извилистому колодцу. Потный параноидальная убежденность в том, что кто-то-что-то?--поджидало по всему следующий ход. Или спускающийся за ними. Враг, одержимый необычайно вспыльчив и способен на крайнее насилие. Она уставилась на закрытую дверь наверху этой лестницы. Это было окрашена в белый цвет, но она отражала красное сияние ночника и казалось, она почти мерцала, как огненный портал. Она ждала другого звук. Тоби вздохнул во сне. Просто вздох. Больше ничего. Снова тишина. Хизер предположила, что могла бы если бы я ошибся, то мог бы услышать невинный звук из снаружи - возможно, ночная птица, садящаяся на крышу с шелестом перья и царапанье когтей о черепицу - и могли бы иметь по ошибке перенесла шум на лестничную клетку. Она была нервной из-за кошмара. Ее восприятию, возможно, нельзя полностью доверять. Она, безусловно, хотелось верить, что она ошибалась. Скрип-скрип. Ошибки быть не может на этот раз. Новый звук был тише, чем первый, но он определенно появилась из-за двери на верхней площадке задней лестницы. Она вспомнила, как скрипели некоторые деревянные ступеньки, когда она впервые спустились на первый этаж во время экскурсии в понедельник и как они стонала и жаловалась, когда убирала их в среду. Ей хотелось схватить Тоби с кровати, увести его из комнаты, уйти быстро по коридору в главную спальню и разбуди Джека. Однако, она никогда ни от чего в своей жизни не убегала. Во время кризисов за последние восемь месяцев она развила значительно больше внутренней силы и увереннее в себе, чем когда-либо прежде. Хотя кожа на спине у нее шею покалывало, как будто по ней ползали волосатые пауки, она даже покраснела от мысленный образ самой себя, убегающей, как слабонервная девица из плохой готико-любовный роман, напуганный до полусмерти ничем иным, как более угрожающий, чем странный звук. Вместо этого она подошла к двери на лестничную клетку. Замок на засове был надежно занята. Она приложила левое ухо к щели между дверью и косяк. Слабый порыв холодного воздуха просачивался с дальней стороны, но вместе с этим не раздалось ни звука. Прислушиваясь, она заподозрила, что незваный гость находится на верхнем этаже. площадка лестничной клетки, в нескольких дюймах от нее, между которой только дверь они. Она легко могла представить его там, темную и странную фигуру, его голова прислонилась к двери точно так же, как и у нее, ухо прижалось к трещу, прислушиваясь к исходящему от нее звуку. Ерунда. Скрежет был не более чем успокаивающие звуки. Даже старые дома продолжали оседать под непрекращающимся давлением гравитация. Этот проклятый сон действительно напугал ее. Тоби что-то беззвучно пробормотал во сне. Она повернула голову, чтобы посмотреть на он. Он не двигался, и через несколько секунд его бормотание стихло. Хизер отступила на шаг и на мгновение посмотрела на дверь. Она не хотела подвергать опасности Тоби, но она начинала чувствовать себя более скорее смешно, чем страшно. Просто дверь. Просто лестница в задней части дом. Просто обычная ночь, сон, тяжелый случай нервного нервничает. Она положила одну руку на ручку, другую на большой палец -поворот замок на засове. Латунная фурнитура была прохладной под ее пальцами. Она вспомнила о настоятельной потребности, которая овладела ею во сне: Позволить впусти это, впусти это, впусти это. Это был сон. Это было Реальность. Людей, которые не могли отличить их друг от друга, размещали в комнатах с мягкими стены, за которыми ухаживают медсестры с застывшими улыбками и мягкими голосами. Пусть это в. Она отомкнула замок, повернула ручку, поколебалась. Открыла дверь. Разозлившись на саму себя, она рывком распахнула дверь. Она забыла свет на лестнице должен быть выключен. В этой узкой шахте не было окон, никакой рассеянный свет не просачивался в нее извне. Красное сияние в в спальне было слишком слабо, чтобы переступить порог. Она стояла лицом к лицу с совершенной темнотой, не в силах сказать, была ли что - нибудь маячило на верхних ступеньках или даже на лестничной площадке немедленно перед ней. Из мрака доносился отвратительный запах, который она почувствовала. уничтожена за два дня до этого тяжелой работой и аммиачной водой, не сильно но и не такой слабый, как раньше: мерзкий аромат гниющего мяса. Может быть, ей только приснилось, что она проснулась, но все еще находилась в власть кошмара. Ее сердце колотилось о грудину, ее у нее перехватило дыхание, и она нащупала выключатель, который была по ее сторону двери. Если бы это было с другой стороны, она возможно, у него не хватило бы смелости проникнуть в эту свернувшуюся клубком черноту, чтобы почувствуй это. Она пропустила это с первой и второй попыток, не осмеливаясь отвести взгляд от темнота перед ней, она слепо ощупывала то место, которое, по ее воспоминаниям, видела она, почти крикнувшая Тоби, чтобы тот просыпался и бежал, наконец нашла выключатель - слава Богу - щелкнул. Свет. Пустынная площадка. Ничего есть. Конечно. Что еще? Пустые ступени, уходящие вниз и исчезающие из виду. Скрипнула ступенька внизу. О, Господи. Она вышла на лестничную площадку. На ней не было надето Тапки. Дерево было прохладным и шершавым под ее босыми ногами. Еще один скрип, мягче, чем раньше. Звуки стихания. Возможно. Она сошла с лестничной площадки, держась левой держится рукой за вогнутый изгиб внешней стены, чтобы не упасть. Каждая ступенька, по которой она спускалась, открывала перед ней новую ступеньку она. При первом же взгляде на кого-либо она поворачивалась и убегала обратно по поднимаюсь по лестнице, вхожу в комнату Тоби, захлопываю дверь, задвигаю засов место. Замок нельзя было открыть с лестницы, только с внутри дома, чтобы они были в безопасности. Снизу донеслось тихое щелчок, слабый стук - как будто дверь закрывается так же тихо, как возможно. Внезапно перспектива конфронтации встревожила ее меньше, чем из-за возможности того, что эпизод закончится безрезультатно. Нуждаясь знать, так или иначе, Хизер избавилась от робости. Она побежала спускается по лестнице, производя более чем достаточно шума, чтобы выдать свое присутствие, вдоль выпуклого изгиба внутренней стены, вокруг, по кругу, вглубь вестибюль внизу. Безлюдный. Она попробовала открыть дверь в Кухня. Она была заперта, и требовался ключ, чтобы открыть ее с этой стороны. У нее был ключа нет. Предположительно, у злоумышленника его тоже не было бы. Другая дверь вела на заднее крыльцо. С этой стороны засов управляется поворотом большого пальца. Замок был заперт. Она отсоединила его, потянула открыла дверь, вышла на крыльцо. Пустынно. И насколько она было видно, что никто не убегал через задний двор. Кроме того, хотя злоумышленнику не понадобился бы ключ, чтобы выйти через эту дверь, ему понадобился бы кто-нибудь, чтобы запереть ее за собой, потому что она действовала только с ключом снаружи. Где-то заунывно вопросительно ухнула сова. Безветренно, холодно и влажный ночной воздух казался не таким, как на улице, а похожим на сырая и слегка зловонная атмосфера подвала. Она была одна. Но она не чувствовала себя одинокой. Она чувствовала... что за ней наблюдают. . "Ради Бога, Хет, - сказала она, - что за черт возьми, что с тобой?" Она отступила в вестибюль и заперла дверь. Она уставилась на блестящий латунный рычажок, интересно, ухватилось ли ее воображение за несколько совершенно естественных звуки, вызывающие угрозу, которая была еще менее существенной, чем призрак. Запах гнили задержался. Да, что ж, возможно, аммиачная вода оказала не удавалось избавиться от запаха больше одного-двух дней. Крыса или другое маленькое животное может быть мертвым и разлагаться внутри стены. Как она повернулась к лестнице и во что-то наступила. Она подняла голову. поднял левую ногу и изучил пол. Комок сухой земли размером примерно с слива частично раскрошилась под ее босой пяткой. Взбираясь на на втором этаже она заметила сухие крошки земли, разбросанные по нескольким следы, которые она не заметила во время своего быстрого спуска. Грязь ее там не было, когда она заканчивала убирать лестничную клетку в Среда. Она хотела верить, что это доказательство существования злоумышленника. Более вероятно, что Тоби оставил немного грязи на заднем дворе. Он обычно был внимательным ребенком, и он был аккуратен от природы, но он был, в конце концов, ей всего восемь лет. Хизер вернулась в комнату Тоби, заперла дверь и выключила свет на лестнице. Ее сын крепко спал. Чувствуя себя не менее глупо чем-то сбитая с толку, она спустилась по парадной лестнице прямо в Кухня. Если отвратительный запах был признаком недавнего присутствия незваного гостя, и если бы хоть малейший след этой вони остался на кухне, это было бы значит, у него был ключ, с помощью которого он вошел с задней лестницы. В в таком случае она намеревалась разбудить Джека и настоять, чтобы они обыскали дом сверху донизу - с заряженными пистолетами. На кухне пахло свежестью и чистотой. На столе не было ни крошки сухой земли. этаж тоже. Она была почти разочарована. Ей было неприятно думать что она все выдумала, но факты не оправдывали ничего другого интерпретация. Воображение или нет, она не могла избавиться от чувствуя, что за ней наблюдают. Она закрыла жалюзи над окна кухни. Возьми себя в руки, подумала Хизер. Тебе пятнадцать лет. вдали от перемен в жизни, леди, нет оправдания этому странному настроению качели. Она намеревалась провести остаток ночи за чтением, но она была слишком взволнована, чтобы сосредоточиться на книге. Ей нужно было продолжать занята. Пока она варила кофе в кофейнике, она провела инвентаризацию содержимого из морозильной камеры в холодильнике side-by-side. Там было полдюжины замороженных обедов, упаковка сосисок, два коробки зеленой гигантской белой кукурузы, одна коробка зеленой фасоли, две морковь и упаковка орегонской черники, ни одна из которых Эдуардо Фернандес открылся, и все это они могли использовать. На более низком уровне на полке, под коробкой вафель Eggo и фунтом бекона, она нашла Пакет на молнии, в котором, по-видимому, находилась таблетка желтого цвета обычного размера бумага. Пластик был непрозрачным от инея, но она могла смутно видеть эти строчки от руки заполнили первую страницу. Она открыла надавил на пакет, но потом заколебался. Хранить табличку в таком необычном месте было равносильно сокрытию IT. Фернандес, должно быть, счел содержание важным и чрезвычайно личный, и Хизер неохотно вторгалась в его личную жизнь. Хотя он и умер, но был тем благодетелем, который радикально изменился своей жизнью он заслуживал ее уважения и осмотрительности. Она прочитала первые несколько слов на верхней странице - меня зовут Эдуардо Фернандес - и пролистал табличку, убедившись, что она написана Фернандесом и это был длинный документ. Более двух третей длинного желтого страницы были исписаны аккуратным почерком. Сдерживая свое любопытство, Хизер положила таблетку на крышку холодильника, намереваясь дать ей остыть. Полу Янгбладу, когда она увидела его в следующий раз. Адвокатом был самый близкий человек из всех, кого знал Фернандес, и, по его мнению профессиональные способности, был посвящен во все дела старика. Если содержание таблички было важным и конфиденциальным, только у Пола были какие-либо сведения правильно их прочитать. Закончив с описью замороженных продуктов, она налила чашку свежего выпила кофе, села за кухонный стол и начала составлять список необходимых продукты и предметы домашнего обихода. Утром они отправлялись в супермаркет в Орлином гнезде и запаситесь не только холодильником но полупустые полки в кладовке. Она хотела быть здоровой готовы, если они были отрезаны глубоким снегом на какое-то время зимой. Она сделала паузу в составлении списка, чтобы нацарапать записку, напомнив Джеку, чтобы запишитесь на прием на следующей неделе в Parker's Garage для установка плуга на передней части Explorer. Первоначально, по мере того как она потягивая кофе и составляя свой список, она была настороже на случай любых необычных событий. звук. Однако стоявшая перед ней задача была настолько обыденной, что это было успокаиваясь, через некоторое время она не смогла выдержать ощущения сверхъестественного. Во сне Тоби тихо застонал. Он сказал: "Уходи... Вперед... уходи ..." Помолчав некоторое время, он откинул одеяло и вылез в постели. В красноватом свете ночника появилась его бледно-желтая пижама быть испачканным кровью. Он стоял рядом с кроватью, покачиваясь, как будто в такт музыке, которую мог слышать только он. "Нет", - прошептал он, не с тревогой, но ровным голосом, лишенным эмоций. "Нет ... нет ... нет ..." Снова погрузившись в молчание, он подошел к окну и пристально посмотрел уходит в ночь. В верхней части двора, уютно устроившись среди сосен на краю лес, дом смотрителя больше не был темным и заброшенным. Странно свет, чисто голубой, как газовое пламя, пробивался в ночь из трещин по краям фанерных прямоугольников, закрывавших окна, из-под входной двери и даже с верхней части окна дымоход. "А", - сказал Тоби. Свет был не постоянной интенсивности, но иногда мерцала, иногда пульсировала. Периодически даже самый узкий из убегающих лучей был таким ярким, что смотреть на него было болезненная, хотя иногда они становились такими тусклыми, что, казалось, вот-вот исчезнут. погасла. Даже в самом ярком свете она была холодной и не производила никакого впечатления какая бы ни была жара. Тоби долго наблюдал. В конце концов свет померк. В доме смотрителя снова стало темно. Мальчик вернулся в постель. Ночь прошла. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. Субботнее утро началось с солнечного сияния. Холодный ветерок дул с северо-запад, и по небу периодически кружили стаи темных птиц от поросших лесом Скалистых гор к спускающейся земле на востоке, как будто убегаю от хищника. Радиопередатчик погоды на станции в Бьютте - к которую Хизер и Джек слушали, принимая душ и одеваясь - предсказание к ночи выпал снег. По его словам, это была одна из самых ранних бурь в лет, и общее накопление может достигать десяти дюймов. Судя по судя по тону отчета, десятидюймовый снегопад не был расценен как снежная буря в этих северных краях. Не было и речи об ожидаемых перекрыты дороги, никаких упоминаний о сельских районах, которые могут быть занесены снегом. A вторая буря надвигалась на них вслед за первой, хотя ожидалось, что она прибудет рано утром в понедельник, очевидно, это был более слабый фронт, чем та, которая взойдет к вечеру. Сидит на краю кровати, наклоняясь вперед, чтобы завязать шнурки на своей Найки, Хизер сказала: "Эй, нам нужно купить пару санок". Джек стоял у своего открытого шкафа, доставая фланелевую рубашку в красно-коричневую клетку рубашка с вешалки. "Ты говоришь как маленький ребенок". "Что ж, это мой первый снег". "Верно. Я забыл". В Лос-Анджелесе зимой, когда смог рассеялся достаточно, чтобы обнажить эти горы с белыми вершинами служили отдаленным фоном для города, и это было самое близкое приближение к снегу, которое она когда-либо испытывала. Она не была лыжница. Она никогда не была в Эрроухеде или Биг Беар, кроме как летом, и она была взволнована, как ребенок, надвигающейся бурей. Заканчивая завязывать шнурки, она сказала: "Мы должны сделать встреча в гараже Паркера, чтобы установить плуг на "Эксплорер" до того, как наступит настоящая зима. " "Уже сделал", - сказал Джек. "В десять часов утра в четверг". Застегивая рубашку, он подошел к окну спальни, чтобы посмотреть на восточные леса и южные низменности. "Этот вид продолжает гипнотизировать я. Я чем-то занят, потом поднимаю глаза и мельком вижу она светит в окно, с крыльца, а я просто стою и смотрю." Хизер подошла к нему сзади, обняла его и посмотрела мимо него на поразительную панораму лесов и полей и широкого голубого неба. "Это все будет хорошо? спросила она через некоторое время. "Все будет хорошо отлично. Наше место здесь. Разве ты этого не чувствуешь?" - "Да", - она сказала, лишь немного поколебавшись. При дневном свете события предыдущей ночи казались неизмеримо меньше угроза и, что более вероятно, плод сверхактивного воображения. Она в конце концов, она ничего не видела и даже толком не знала, что увидела ожидалось увидеть. Затяжная городская дрожь, усугубленная ночным кошмаром. Не более того. "Это то, чему мы принадлежим". Он повернулся, обнял ее, и они поцеловались. Она лениво водила руками по его спине, нежно массируя его мышцы, которые привела в тонус и восстановила его программа упражнений. Он чувствовал себя так хорошо. Измученные путешествием и обустройством, они не сделали любовь с той ночи, когда они уехали из Лос-Анджелеса. Как только они таким образом, дом стал бы их собственным во всех отношениях, и ее странное беспокойство, вероятно, исчезло бы. Он опустил свою сильные руки опустились по ее бокам к бедрам. Он притянул ее к себе. Сопровождая его прошептанные слова мягкими поцелуями в ее шею, щеки, коснувшись глаз и уголков ее рта, он сказал: "Как насчет сегодняшнего вечера?.. когда идет снег... после того, как мы выпьем ... по бокалу вина или двое ... у костра .... романтическая музыка ... по радио ... когда мы чувствуем себя расслабленными . . ." "... расслабился, - мечтательно произнесла она. "Тогда мы собираемся вместе ..." "... ммммммм, вместе..." "... и у нас действительно чудесный, замечательный ..." "... чудесно..." "Игра в снежки". Она игриво чмокнула его в щеку. - Зверь. В моих снежках будут камни." "Или мы могли бы заняться любовью". "Ты уверен, что не хочешь выйти на улицу и слепить снежных ангелов?" "Не сейчас, когда у меня появилось больше времени на размышления о "Одевайся, умник. Нам нужно пройтись по магазинам." Хизер нашла Тоби в гостиной, одетым по-дневному. Он был на на полу перед телевизором, смотрю программу с выключенным звуком. "Сегодня ночью пойдет большой снег", - сказала она ему из-под арки, ожидая его волнение превзойдет ее собственное - потому что это тоже будет его первое опыт общения с белой зимой. Он не ответил. "Мы собираемся купи пару саней, когда мы поедем в город, будь готова к завтрашнему дню ". Он был неподвижен, как камень. Его внимание полностью сосредоточилось на экран. С того места, где она стояла, Хизер не могла видеть, что за шоу так захватило ее он. "Тоби?" Она вышла из-под арки в гостиную комната. "Эй, малышка, что ты смотришь?" Он наконец признал ее, когда она подошел к нему. "Не знаю, что это". Его глаза, казалось, были потухшими в фокусе, как будто он на самом деле не видел ее, и он взглянул один раз больше на телевидении. Экран был заполнен постоянно меняющимся потоком арабских форм, напоминающие те, лавовые лампы, которые когда-то были так популярны. В однако лампы всегда были двухцветными, в то время как этот дисплей прогрессировала в бесконечных оттенках всех основных цветов, теперь ярких, сейчас темно. Постоянно меняющиеся очертания сливались воедино, скручивались и изгибались, струилась, моросила, урчала и пульсировала в непрерывном выставка аморфного хаоса, бушующего в бешеном темпе в течение нескольких секунды, затем сочится вяло, затем снова быстрее. "Что это?" Спросила Хизер. Тоби пожал плечами. Бесконечно перестраивая сама по себе красочная криволинейная абстракция была интересна для наблюдения и часто бывает красивой. Однако чем дольше она смотрела на нее, тем тревожнее становилось, хотя по какой-то причине она не могла разглядеть. В ее узорах не было ничего особенного. по своей сути зловещая. Действительно, текучая и мечтательная смешение форм должно было приносить покой. "Почему ты убрал звук?" "Не надо". Она присела на корточки рядом с ним, взяла пульт дистанционного управления из опустился на ковер и нажал кнопку регулировки громкости. Единственным звуком было слабое статическое шипение динамиков. Она просканировала всего на один канал выше на циферблате, и гулкий голос взволнованный спортивный комментатор и аплодисменты толпы на футбольном матче взрыв прогремел по гостиной. Она быстро уменьшила громкость. Когда она снова просмотрела на предыдущем канале не было лавовой лампы Technicolor. Утенок Даффи вместо этого экран заполнил мультфильм, и, судя по бешеному темпу акция приближалась к пиротехническому завершению. "Это было странно", - сказала она. "Мне понравилось", - сказал Тоби. Она просмотрела дальше вниз по циферблату, затем дальше вверх, чем раньше, но она не могла найдите странное изображение. Она нажала кнопку Выключения, и экран потемнел. "Ну, в любом случае, - сказала она, - пора позавтракать, чтобы мы могли продолжить с наступающим днем. В городе много дел. Не хочу терять время на купи эти санки." "Что купить?" - спросил мальчик, поднимаясь на ноги. "Ты что, не слышал меня раньше?" "Наверное". "Насчет снега?" Его маленькое личико просветлело. "Будет снег?" "У тебя должно быть достаточно воска в ушах, чтобы сделать мир лучше. самая большая свеча, - сказала она, направляясь на кухню. Следуя за ней, Тоби спросил: "Когда? Когда пойдет снег, мам? А? Сегодня?" "Мы могли бы воткнуть по фитилю в каждое ваше ухо, поднести к ним спички и до конца десятилетия устраивайте ужины при свечах." "Сколько выпало снега?" "Наверное, там тоже дохлые улитки". "Просто шквалы или сильный шторм?" "Может быть, дохлую мышь или три". "Мама?" - раздраженно сказал он, входя на кухню следом за ней. Она развернулась, присела перед ним на корточки и положила свою руку поверх его руки по колено. "Вот здесь, может быть, выше". "Неужели?" "Мы пойдем кататься на санках". "Вау". "Слепи снеговика". - Игра в снежки! - с вызовом бросил он. "Ладно, мы с папой против тебя". "Это нечестно!" Он подбежал к окну и прижался лицом к стеклу. "Небо голубое". - Через некоторое время не будет. Гарантия, - сказала она, направляясь к кладовая. - Тебе на завтрак пшеничные хлопья или кукурузные? "Пончики с шоколадным молоком". "Большой шанс". "Стоит попробовать. Измельченная пшеница." "Хороший мальчик". "Ого!" - удивленно воскликнул он, делая шаг назад от окна. "Мама, посмотри на это". "Что это?" "Смотри, быстро, посмотри на эту птицу. Она только что приземлилась прямо передо мной обо мне ". Хизер присоединилась к нему у окна и увидела ворону, сидящую на другая сторона стекла. Его голова была наклонена, и он рассматривал их любопытно, одним глазом. Тоби сказал: "Он только что приблизился прямо ко мне, уууу, я думал, он собирается разбить окно. Кто он что делаешь?" "Наверное, ищет червячков или нежных маленьких жучков". "Я не похожа ни на какую букашку". "Может быть, он увидел этих улиток у тебя в ушах", - сказала она, возвращаясь к кладовая. Пока Тоби помогал Хизер накрывать на стол к завтраку, ворона остался у окна, наблюдая. "Он, должно быть, глуп, - сказал Тоби, - если он думает, что у нас здесь есть черви и жуки." "Может быть, он утонченный, цивилизованный, я слышала, как я сказала "кукурузные хлопья"." " Пока они наполняли миски хлопьями, большая ворона оставалась у изредка чистит свои перышки у окна, но в основном наблюдает за ними с одним угольно-черным глазом или с другим. Насвистывая, Джек спустился по парадной лестнице, прошел по коридору в на кухне, и сказал: "Я так голоден, что мог бы съесть лошадь. Можно нам яйца и конина на завтрак?" "Как насчет яиц и вороны?" Спросил Тоби, указывая на посетителя. "Он толстый и нахальный экземпляр, не так ли?" Сказал Джек, подходя к я выглядываю из окна и наклоняюсь, чтобы поближе рассмотреть птицу. "Мама, смотри! Папа играет в гляделки с птицей", - сказал Тоби, забавлялся. Лицо Джека было не более чем в дюйме от окна, и птица уставилась на него одним чернильным глазом. Хизер взяла четыре ломтика хлеба достала их из пакета, бросила в большой тостер, отрегулировала циферблат, нажал на поршень и, подняв глаза, увидел, что Джек и ворона были по-прежнему смотрим друг другу в глаза. "Я думаю, папа проиграет", - сказал Тоби. Джек щелкнул пальцем по оконному стеклу прямо перед каркнула ворона, но птица и глазом не моргнула. "Смелый маленький дьяволенок", - сказал Джек. Молниеносным движением головы ворона расклевала стекло в перед лицом Джека так сильно, что слышен стук клювы о стекло. он испуганно отступил назад, что, когда он присел на корточки, сбило его с толку равновесие. Он упал задницей на кухонный пол. Птица подпрыгнула оторвалась от окна, громко взмахнув крыльями, и исчезла в небо. Тоби расхохотался. Джек пополз за ним на четвереньках. "О, ты думаешь, это было смешно, не так ли? Я покажу тебе, что самое смешное, Я покажу тебе печально известную китайскую пытку щекоткой ". Хизер была я тоже смеялся. Тоби подбежал к двери в холл, оглянулся и увидел Джека приближается, и убежала в другую комнату, хихикая и визжа от восторга. Джек вскочил на ноги. Сгорбившись, рыча, как тролль, он поспешил за своим сыном. "У меня на руках есть хоть один маленький мальчик?" руки или две?" Хизер крикнула вслед Джеку, когда он исчез в зал. "Два!" - ответил он. Тост выскочил. Она положила четыре хрустящих выложила кусочки на тарелку и сунула еще четыре ломтика хлеба в тостер. Спереди доносилось громкое хихиканье и маниакальное кудахтанье вид на дом. Хизер подошла к окну. Стук птичьего клюва было так громко, что она более чем наполовину ожидала увидеть трещину в стене. стекло. Но форточка была цела. На подоконнике снаружи лежал единственный черное перо, мягко покачивающееся на ветерке, который никак не мог его сорвать выйдите из своей укромной ниши и унесите ее прочь. Она повернулась лицом к окну и посмотрела на небо. Высоко в этом голубой свод, одинокая темная птица описала плотный круг, вокруг и вокруг. Она была слишком далеко, чтобы она могла сказать, была ли это та самая та же ворона или другая птица. ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. Они остановились в магазине спортивных товаров Маунтин Хай и купили два санка (широкие плоские направляющие, прозрачная сосна с полиуретановым покрытием, красный молния в центре каждой), а также утепленные лыжи костюмы, ботинки и перчатки - для всех. Тоби увидел большую летающую тарелку, специально раскрашенную в виде желтого летающего блюдце с иллюминаторами по краю и низким красным куполом наверху, и они и на это купились. На Юнион 76 они заправили топливный бак, а затем отправились в марафон поход за покупками в супермаркет. Когда они вернулись в Ранчо Квотермасс в час пятнадцать, только восточная треть неба оставалась голубой. Массы серых облаков клубились над горами, подгоняемая сильным ветром с большой высоты - хотя на уровне земли только порывистый ветерок мягко шевелил вечнозеленые растения и трепал коричневые трава. Температура упала ниже нуля, и точность предсказание метеорологов проявилось в холодном, влажном воздухе. Тоби сразу же отправился в свою комнату, облачившись в свои новые красно-черные лыжи костюм, ботинки и перчатки. Он вернулся на кухню со своим фрисби объявить, что он выходит поиграть и подождать, пока выпадет снег. начинает падать. Хизер и Джек все еще распаковывали продукты и расставляли припасы в кладовке. Она сказала: "Тоби, милый, ты еще не обедал". "Я не голоден. Я просто возьму с собой печенье с изюмом ". Она сделала паузу, чтобы вытащить надень куртку Тоби и завяжи ее у него под подбородком. "Ну, хорошо, но ни в коем случае не оставайся там слишком долго. Когда тебе станет холодно, заходи и немного погрейся, а потом выходи обратно. Нам не нужен твой нос замерзает и опадает ". Она легонько ущипнула его за нос. Он выглядел так мило. Похож на гнома. "Не бросай летающую тарелку в сторону дом, - предупредил его Джек. "Разбей окно, и мы не проявим милосердия. Мы вызовем полицию, вас отправили в тюрьму Монтаны за Преступно ненормальный." Протягивая Тоби два печенья с изюмом, Хизер сказала: "И не лезь в в лесу." "Хорошо". "Оставайся во дворе". "Я так и сделаю". "Я серьезно". Лес беспокоил ее. Это было не похоже на нее недавние приступы иррациональной паранойи. Были веские причины опасаться леса. Дикие животные, во-первых. И городские жители, такие же, как они, могут быть дезориентированы и скрылась за деревьями всего в нескольких сотнях футов. "В тюрьме Монтаны для невменяемых преступников нет телевизора, шоколада молоко или печенье." "Ладно, ладно. Ши-и-ишь, я не ребенок". "Нет", - сказал Джек, выуживая банки из хозяйственной сумки. "Но в медведь, ты очень вкусный обед." "В лесу водятся медведи?" Спросил Тоби. "А в лесу есть птицы?" небо? Спросил Джек. "Лови рыбу в море, так что оставайся во дворе", Хизер напомнила ему. "Где я смогу легко найти тебя, где я смогу увидеть тебя". Когда он открыв заднюю дверь, Тоби повернулся к отцу и сказал: "Тебе лучше и ты тоже будь осторожен." "Я?" "Эта птица может вернуться и снова сбить тебя с ног". Джек притворился, что собирается бросить банку с фасолью, которую держал в руках, и Тоби, хихикая, выбежали из дома. Дверь с грохотом захлопнулась за ними он. Позже, после того как их покупки были убраны, Джек зашел в изучите книжную коллекцию Эдуардо и выберите роман для чтения, пока Хизер поднималась наверх, в гостевую спальню, где она сидела вверх - ее компьютерный массив. Они вынесли запасную кровать и перенесли ее в подвал. Двое шестифутовые складные столы, которые были среди товаров, доставленных грузчики, теперь стоявшие на месте кровати, образовали Г-образную конструкцию. территория. Она распаковала свои три компьютера, два принтера, лазерный сканер, и сопутствующее оборудование, но до сих пор у нее не было возможности изготовить соединения и подключите их. На тот момент она действительно была бесполезна за такой высокотехнологичный массив вычислительных мощностей. Она работала над программное обеспечение и программный дизайн практически всю ее сознательную жизнь, однако, и она не чувствовала себя полноценной, когда ее машины были отключены и упакованы вверх, независимо от того, был ли у нее срочный проект, который требовала их. Она принялась за работу, расставляя оборудование, подключая мониторы к логике блоки, логические блоки для принтеров, один из принтеров и логических блоков для сканер, все это время радостно напевающий старые песни Элтона Джона. В конце концов, они с Джеком изучат возможности для бизнеса и решают, что делать с оставшейся частью их жизни. К тому времени телефон компания установила бы другую линию, и модем был бы в операция. Она могла бы использовать сети передачи данных, чтобы исследовать, какая популяция база и капитализация любого конкретного бизнеса, необходимые для успеха, а также а также найти ответы на сотни, если не тысячи других вопросов это повлияло бы на их решения и повысило бы их шансы на успех в любом предприятии, которое они выбрали. Сельские районы Монтаны пользовались таким же доступом к знаниям, как Лос-Анджелес или Манхэттенский или Оксфордский университет. Единственное, что требовалось, - это телефонная линия, модем и пара хороших подписок на базу данных. В три часа, после того как она проработала около часа, оборудование подключена, все работает - Хизер встала со своего стула и растянулась. Разминая мышцы спины, она подошла к окну, чтобы посмотреть, нет ли ливни начали выпадать с опережением графика. Ноябрьское небо было низким, однородного свинцово-серого оттенка, похожего на огромную пластиковая панель, за которой светились ряды тусклых люминесцентных ламп. Ей казалось, что она узнала бы в ней снежное небо, даже если бы не слышал прогноза. Она выглядела холодной, как лед. В этот унылый в ее свете высокие леса казались скорее серыми, чем зелеными. Задний двор и коричневые поля на юге казались довольно бесплодными. не просто бездействует в ожидании весны. Хотя пейзаж был почти таким же монохромным, как древесный уголь нарисованная, она была прекрасна. Красота, отличная от той, которую она предлагается под теплой лаской солнца. Суровый, мрачный, задумчивый величественная. Она увидела маленькое цветное пятно на юге, на кладбище холм недалеко от границы западного покоя. Ярко-красный. IT это был Тоби в своем новом лыжном костюме. Он стоял внутри каменной стены высотой в фут. Я должен был сказала ему держаться от этого подальше, подумала Хизер с уколом досады. опасения. Затем она удивилась своему беспокойству. Почему этот кладбище сразу показалось ей не более опасным , чем двор за ее пределами? Она не верила в призраков или преследуемых места. Мальчик стоял у могильных плит совершенно неподвижно. Она наблюдала за ним несколько секунд. минуту, полторы, но он не двигался. Целую восьмилетний ребенок, у которого обычно было больше энергии, чем у атомной электростанции, который это был необычайный период бездействия. Серое небо опустилось ниже пока она смотрела. Земля слегка потемнела. Тоби стоял неподвижно. Арктический воздух не беспокоил Джека - наоборот, придавал ему сил, - за исключением что она проникла особенно глубоко в бедренные кости и шрам ткани его левой ноги. Однако ему не пришлось хромать, поскольку он поднялся на холм к частному кладбищу. Он прошел между каменные столбы высотой в четыре фута, которые без ворот отмечали вход в место захоронения. Его дыхание вырывалось изо рта морозными струйками. Тоби стоял у подножия четвертой могилы в ряду четыре. Его руки висели прямо по бокам, голова была наклонена, а глаза были закреплены на надгробии. Летающая тарелка лежала на земле рядом он. Он дышал так неглубоко, что у него появлялись лишь слабые усики пар, который многократно испарялся при каждом коротком выдохе, становился мягким вдыхание. "Что случилось?" Спросил Джек. Мальчик не ответил. На ближайшем надгробии, на которое уставился Тоби, было выгравировано имя ТОМАС ФЕРНАНДЕС и даты рождения и смерти. Джеку не нужно было надпись, напоминающая ему о дате смерти, была вырезана им самим память гораздо глубже, чем цифры, высеченные на граните раньше он. С тех пор, как они приехали во вторник утром, проведя ночь у Пола Джек и Кэролин Янгблад были слишком заняты, чтобы осмотреть частную кладбище. Более того, он не горел желанием стоять перед могилой Томми, где воспоминания о крови, потерях и отчаянии были неизбежны он. Слева от надгробия Томми был двойной камень. На нем были выгравированы имена его родители - ЭДУАРДО и МАРГАРИТЕ. Хотя Эдуардо был в приземлилась всего на несколько месяцев, Томми на год, а Маргарет на три годами все их могилы выглядели свежевырытыми. Земля была насыпана холмиками неравномерно, и на ней не росла трава, что казалось странным, потому что четвертая могила была плоской и покрытой шелковистой коричневой травой. Он мог понять что могильщики, возможно, потревожили поверхность участка Маргариты чтобы похоронить гроб Эдуардо рядом с ее гробом, но это не объясняло состояние участка Томми. Джек сделал мысленную пометку спросить Пола Янгблад об этом. Последний памятник, стоящий во главе единственного травянистого участка, принадлежал Стэнли Куотермасс, их покровитель. Надпись на выветрившемся черный камень вызвал у Джека смешок, когда он меньше всего ожидал IT. Здесь покоится Стэнли Квотермасс, умерший преждевременно, потому что ему пришлось работаю с чертовски большим количеством актеров и сценаристов. Тоби не пошевелился. "Что ты задумал?" Спросил Джек. Ответа нет. Он положил руку на плечо Тоби. "Son?" Не отрывая взгляда от надгробия, мальчик спросил: "Что ты что они там делают внизу?" "Кто? Где?" "В земле". "Вы имеете в виду Томми и его родителей, мистер Квотермасс?" "Что они там делают внизу?" Не было ничего странного в том, что ребенок хотел все понять смерть. Для молодых это было не меньшей загадкой, чем для стариков. То, что казалось Джеку показалось странным, как был сформулирован вопрос. "Ну, - сказал он, - Томми, его родители, Стэнли Квотермасс... " на самом деле их здесь нет." "Да, это они". "Нет, здесь только их тела", - сказал Джек, нежно массируя мальчику плечо. "Почему?" "Потому что они покончили с ними". Мальчик был молчалив, задумчив. Думал ли он о том, насколько близок был к этому его собственный отец посажена под похожим камнем? Может быть, прошло достаточно времени с тех пор, как съемки для Тоби, чтобы иметь возможность противостоять тому, с чем он был подавляет. Легкий ветерок с северо-запада слегка усилился. Рука Джека руки были холодными. Он сунул их в карманы куртки и сказал: "Их тела были не ими, во всяком случае, не настоящими ими." Разговор принял еще более странный оборот: "Ты хочешь сказать, что это были не их настоящие тела? Это были куклы?" Нахмурившись, Джек опустился на колени рядом с мальчиком. "Куклы? Это странные слова". Словно в трансе, мальчик сосредоточился на надгробии Томми. Его серо-голубые глаза смотрели не мигая. "Тоби, ты в порядке?" Тоби по-прежнему не смотрела на него, но спросила: "Суррогаты?" Джек удивленно моргнул. "Суррогаты?" "Были ли они?" "Это довольно громкое слово. Где ты это услышал?" Вместо того, чтобы ответить ему, Тоби сказал: "Почему им не нужны эти тела есть еще что-нибудь?" Джек поколебался, затем пожал плечами. "Ну, сынок, ты знаешь почему - они закончили свою работу в этом мир." "Этот мир?" "Они ушли". "Куда?" "Ты ходил в воскресную школу. Ты знаешь где". "Нет". "Конечно, знаешь". "Нет". "Они отправились на небеса". "Они продолжили?" "Да". "В каких телах?" Джек вынул правую руку из кармана куртки и накрыл ладонью руку сына подбородок. Он отвернул голову мальчика от надгробия, так что они были глаза в глаза. "Что случилось, Тоби?" Они стояли лицом к лицу, в нескольких дюймах друг от друга, но Тоби, казалось, смотрел вдаль, сквозь Джека, на какой-то далекий горизонт. "Тоби?" "В каких телах?" Джек отпустил подбородок мальчика, поводил одной рукой взад-вперед перед собой его лица. Не моргнув. Его глаза не следили за движением руки. "В каких телах?" Нетерпеливо повторил Тоби. С мальчиком что-то было не так. Внезапное психологическое расстройство. В кататоническом аспекте. Тоби спросил: "В каких телах?" Сердце Джека забилось сильнее и быстрее, когда он посмотрел в глаза своего сына плоские, безразличные глаза, которые больше не были окнами в душу, но зеркала, чтобы отгородиться от мира. Если это была психологическая проблема, то не было никаких сомнений в том, что причина. Они пережили тяжелый год, достаточный, чтобы свести с ума взрослого мужчину - пусть одинокий ребенок - к нервному срыву. Но что послужило толчком, почему сейчас, почему здесь, почему после стольких лет месяцы, в течение которых бедный ребенок, казалось, так хорошо справлялся? "В каких телах?" Резко спросил Тоби. "Пойдем", - сказал Джек, беря мальчика за руку в перчатке. "Давай вернемся к дом." "В каких телах они продолжили путь?" "Тоби, прекрати это". "Мне нужно знать. Скажи мне сейчас. Скажи мне". "О, дорогой Боже, не дай этому случиться". Все еще стоя на коленях, Джек сказал: "Послушай, пойдем со мной в дом чтобы мы могли... - Тоби вырвал руку из отцовской хватки, уходя. Джек с пустой перчаткой. "В каких телах?" Маленькое личико ничего не выражало, оно было безмятежным, как стоячая вода, и все же слова вырвались у мальчика тоном ледяной ярости. У Джека было жуткое ощущение, что он разговаривает с манекен чревовещателя, который не мог соответствовать своим деревянным чертам смысл ее слов. "В каких телах?" Это не было нервным срывом. Психического срыва в этот раз не произошло внезапно, полностью, без предупреждающих знаков. "В каких телах?" Это был не Тоби. Совсем не Тоби. Смешно. Конечно, это был Тоби. Кто еще? Кто-то говорит через Тоби. Сумасшедшая мысль, странно. Через Тоби? Тем не менее, стоя на коленях там, на кладбище, глядя в глаза своего сына. глаза Джека больше не видели пустоты зеркала, хотя он был осознавал собственные испуганные глаза в двойных отражениях. Он не видел невинность ребенка или любое знакомое качество. Он почувствовал - или вообразил - другое присутствие, нечто меньшее и нечто большее, чем человек, непостижимая странность, смотревшая на него изнутри Тоби. "В каких телах?" Джек не мог сглотнуть слюну. Язык прилип к небу. рот. Глотать тоже не мог. Ему было холоднее, чем зимним днем мог бы объяснить. Внезапно стало намного холоднее. За гранью замерзания. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Циничная часть его думала он вел себя нелепо, впадал в истерику, позволяя увлечь себя примитивное суеверие - потому что он не мог смириться с мыслью о Тоби приступ психоза и погружение в ментальный хаос. На с другой стороны, это была именно примитивная природа восприятия это убедило его в том, что тело его сына разделяло другое присутствие: он почувствовал это было на первобытном уровне, глубже, чем он когда-либо чувствовал что-либо прежде, это было ли знание более достоверным, чем любое другое, к которому можно было прийти интеллект, глубокий и неопровержимый животный инстинкт, как будто он уловил запах феромонов врага, его кожу покалывало от вибрации нечеловеческой ауры. Его внутренности сжались от страха. Пот вспыхнула у него на лбу, плоть вздулась на затылке. шея. Ему хотелось вскочить на ноги, подхватить Тоби на руки и побежать по поднимитесь на холм к дому и выведите его из-под влияния сущности, которая держала его в своем плену. Призрак, демон, древний индийский дух? Нет, смешно. Но что-то, черт возьми. Что-то. Он колебался, отчасти потому, что был потрясен тем, что, как ему казалось, он увидела в глазах мальчика, отчасти потому, что он боялся, что это заставит нарушить связь между Тоби и тем, что было связано с ним, будет каким-то образом навредить мальчику, возможно, повредить его психически. Что не заставило какой-то смысл, совсем никакого. Но тогда все это не имело смысла. Сказочное качество характеризовало этот момент и это место. Это было Голос Тоби - да, но не его обычные манеры речи или интонации: "В каких телах они отправились дальше?" Джек решил ответить. Держа в руке пустую перчатку Тоби, он испытывал ужасное чувство что он должен подыграть или остаться с сыном, таким же вялым и опустошенным, как перчатка, опустошенная оболочка мальчика, форма без содержания, те любимые глаза навсегда пусты. И насколько это было безумно? У него закружилась голова. Казалось, он балансирует на грани бездны, балансирующей на грани равновесия. Может быть, это у него было нервный срыв. Он сказал: "Им не нужны были тела, шкипер. Ты это знаешь. Никто нужны тела на небесах. " "Это тела", - загадочно ответило существо-Тоби. "Их тела есть." "Больше нет. Теперь они духи". "Не понимаю". "Конечно, знаешь. Души. Их души отправились на небеса". "Тела есть". "Отправился на небеса, чтобы быть с Богом". "Тела есть". Тоби смотрел сквозь него. Однако в глубине глаз Тоби, словно извивающийся струйка дыма, что-то двигалось. Джек почувствовал, что это что-то было пристально смотрит на него. "Тела есть. Куклы есть. Что еще?" Джек не знал, как отвечай. Ветерок, дувший со стороны наклонного двора, был таким холодным, как будто она пролетела над ледником по пути к ним. Тоби-тварь вернулась к первому вопросу, который она задала: "Что они делают там, внизу?" Джек взглянул на могилы, затем в глаза мальчика, решив быть прямолинейно. На самом деле он разговаривал не с маленьким мальчиком, поэтому он не нужно было использовать эвфемизмы. Он был сумасшедшим, воображая всю разговор, а также нечеловеческое присутствие. В любом случае, то, что он сказал это не имело значения. "Они мертвы". "Что мертво?" "Так и есть. Эти три человека похоронены здесь". "Что мертво?" "Безжизненная". "Что такое безжизненное?" "Без жизни". "Что такое жизнь?" "Противоположность смерти". "Что такое смерть?" В отчаянии Джек сказал: "Пусто, полая, гниющая". "Тела есть". "Не навсегда". "Тела есть". "Ничто не длится вечно". "Все длится вечно". "Ничего". "Все становится". "Кем становится?" Спросил Джек. Теперь он был не в состоянии давать ответы сам, его переполняли собственные вопросы. "Все становится", - повторило существо-Тоби. "Кем становится?" "Я. Все становится мной". Джек гадал, с кем, черт возьми, он разговаривает и был ли он в этом было больше смысла, чем в нем самом. Он начал сомневаться что он вообще не спал. Может быть, он вздремнул. Если он не был сумасшедшим, возможно, он спал. Храпит в кресле в кабинете с книгой на коленях. Может быть, Хизер так и не пришла сказать ему, что Тоби был на кладбище, в в таком случае все, что ему нужно было сделать, это проснуться. Ветер казался настоящим. Не похожим на ветер из сна. Холодный, пронизывающий. И это набрала достаточную скорость, чтобы придать ей голос. Шепча в трава шелестит на деревьях вдоль опушки более высокого леса, тихонько причитает, тихонько. Существо-Тоби сказало: "Приостановлено". "Что?" "Другой сон". Джек взглянул на могилы. "Нет". "Ожидание". "Нет". "Куклы в ожидании". "Нет. Мертв". "Расскажи мне их секрет". "Мертв". "Секрет". "Они просто мертвы". "Скажи мне". "Тут нечего рассказывать". Выражение лица мальчика по-прежнему было спокойным, но он покраснел. Лицо артерии заметно пульсировали у него в висках, как будто его кровь давление зашкаливало. "Скажи мне!" Джека неудержимо трясло, все больше пугая загадочным природу их обмена мнениями беспокоило то, что он понимал еще меньше из ситуация, в которой, как он думал, он оказался, и что его невежество может привести его к сказать что-то не то и каким-то образом подвергнуть Тоби еще большей опасности чем он уже был. "Скажи мне!" Охваченный страхом, замешательством и разочарованием, Джек схватил Тоби за обняла за плечи, заглянула в его странные глаза. "Кто ты?" Ответа нет. "Что случилось с моим Тоби?" После долгого молчания: "В чем дело, папа?" У Джека мурашки побежали по коже головы. Его окликнули "Папа" этой твари, этого ненавистного незваный гость - это было худшим оскорблением на сегодняшний день. "Папа?" "Прекрати это". "Папа, что случилось?" Но это был не Тоби. Ни за что. Его голос все еще звучал неестественно интонации, его лицо было вялым, а глаза неправильными. "Папа, что ты делаешь?" Существо, находившееся во владении Тоби, очевидно, не осознавало, что его маскарад провалился. До сих пор он думал, что Джек полагал, что разговаривает со своим сыном. Паразит изо всех сил пытался улучшите ее характеристики. "Папа, что я наделал? Ты злишься на меня? Я ничего не делал, папа, на самом деле я этого не делал." "Кто ты?" Требовательно спросил Джек. Слезы потекли из глаз мальчика. Но за этим стояло что-то смутное. слезы, высокомерный кукловод, уверенный в своей способности обманывать. "Где Тоби? Ты, сукин сын, кем бы ты ни был, черт возьми, отдай его возвращайся ко мне." Волосы Джека упали ему на глаза. Пот блестел на его лице. Никому надвигаясь на них как раз в этот момент, его крайний страх, по-видимому, был слабоумие. Возможно, так оно и было. Либо он разговаривал со злобным духом которая взяла под контроль его сына, или он был сумасшедшим. Что сделало больше смысл? "Отдай его мне, я хочу его вернуть!" "Папа, ты меня пугаешь", - сказала тварь-Тоби, пытаясь вырваться из он. "Ты не мой сын". "Папа, пожалуйста!" "Прекрати! Не притворяйся со мной - ты не обманешь меня, ради Бога ради бога!" Он вырвался, повернулся, доковылял до надгробия Томми и прислонился на фоне гранита. Упал на четвереньки от силы, с которой мальчик вырвался из Джек яростно сказал ему: "Отпусти его!" Мальчик взвизгнул, подпрыгнул, словно от неожиданности, и развернулся лицом к Джеку. "Папа! Что ты здесь делаешь?" Он снова говорил как Тоби. "Джиер, ты меня напугал! Зачем ты пробираешься на кладбище? Парень, это не смешно!" Они они были не так близки, как раньше, но Джеку показалось, что глаза ребенка больше не Тоби больше не казался странным, и он снова посмотрел на него. "Святая насмешка, на четвереньках пробирайся на кладбище". Мальчик это снова был Тоби, все в порядке. Существо, которое контролировало его, не было достаточно хороший актер, чтобы быть таким убедительным. Или, может быть, он всегда был таким Тоби. Пугающая возможность безумия и галлюцинации, с которой столкнулся Снова Джек. "С тобой все в порядке?" спросил он, снова поднимаясь на колени, вытирая его ладони на джинсах. "Я чуть в штаны не наложил", - сказал Тоби и хихикнул. Какой чудесный звук. Это хихиканье. Сладкая музыка. Джек обхватил свою руки к бедрам, сильно сжимает, пытаясь унять дрожь. "Что ты..." - его голос дрожал. Он прочистил горло. "Что ты здесь делаешь?" Мальчик указал на летающую тарелку на столе. пожухлая трава. "Летающую тарелку подхватил ветер". Оставаясь на коленях, Джек сказал: "Иди сюда". Тоби явно сомневался. "Почему?" "Иди сюда, шкипер, просто иди сюда". "Ты собираешься укусить меня за шею?" "Что?" "Ты собираешься притвориться, что укусишь меня за шею или сделаешь что-нибудь еще, чтобы напугать меня опять, как будто подкрадываешься ко мне, что-то странное в этом роде?" Очевидно, мальчик не помнил их разговора, пока был там... одержимый. Его осознание прибытия Джека на кладбище началось когда, пораженный, он отскочил от гранитной плиты. Держа свою раскинув руки, Джек сказал: "Нет, я не собираюсь делать ничего подобного это. Просто иди сюда." Скептическое и осторожное, озадаченное лицо в обрамлении красного капюшона от лыж костюм, Тоби подошел к нему. Джек схватил мальчика за плечи, посмотрел в его глазах. Серо-голубой. Очистить. Под цветом нет дымчатой спирали. "Что случилось?" Спросил Тоби, нахмурившись. "Ничего. Все в порядке". Хотя сначала ты и я? С фрисби веселее. Бросание фрисби, горячий шоколад. Нормальность еще не полностью вернулась в тот день, она рухнула, как вес. Джек сомневался, что смог бы убедить кого-либо в том, что у них с Тоби были так недавно мы были по уши в мутной реке сверхъестественного. Его собственный страх и восприятие сверхъестественных сил постепенно угасали . так быстро, что он уже не мог до конца вспомнить силу того, что он сделал. войлок. Суровое серое небо, каждый клочок синевы прогнан далеко за пределы восточного горизонта. горизонт, деревья, дрожащие на холодном ветру, коричневая трава, бархат тени, игры во фрисби, горячий шоколад: весь мир ждал первая спиралевидная снежинка зимы, и никакого аспекта ноябрьского дня допускались возможности появления призраков, бестелесных сущностей, одержимости, или какой-то потусторонний Порыв, он притянул мальчика поближе, обнял он. "Папа"? - это вообще какое-то явление. "Ты не помнишь, не так ли?" "А?" "Хорошо". "У тебя действительно дикое сердце", - сказал Тоби. "Все в порядке, я в порядке, все в порядке." "Это я перепугался до полусмерти. Парень, я точно твой должник!" Джек отпустил посмотрел на своего сына и с трудом поднялся на ноги. Пот на его лице был таким, словно маска изо льда. Он пальцами зачесал волосы назад, вытер закрыл лицо обеими руками и вытер ладони о джинсы. "Пошли возвращайся в дом и выпей горячего шоколада." Взяв фрисби, Тоби сказал: "Разве мы не можем поиграть "Можно нам, папа?" Тоби спросила, размахивая фрисби. "хорошо, ненадолго. Но не здесь. Не в этом ..."Было бы так глупо сказать "не в это кладбище. С таким же успехом можно было бы превратиться в один из тех гротескных степинов Вспоминает приемы из старых фильмов, делает двойной дубль и закатывает глаза и прижимает руки к бокам и воет: "Ноги меня теперь не подведут". Вместо этого он сказал: "... не так близко к лесу. Может быть ... там, внизу ближе к конюшням". Держа летающую тарелку Фрисби, Тоби пробежал между столбами без ворот, прочь с кладбища. "Последний там обезьяна!" Джек не погнался за мальчиком. Прижавшись плечами к стене. холодный ветер, засунув руки в карманы, он уставился на четверых Грейвс, снова обеспокоенный тем, что только участок Квотермасса был плоским и покрытый травой. Причудливые мысли мелькали в его голове. Сцены из старые фильмы Бориса Карлоффа. Грабители могил и вурдалаки. Осквернение. Сатанинские ритуалы на кладбищах при лунном свете. Даже учитывая опыт, который он только что пережил с Тоби, его самые мрачные мысли, казалось, тоже трудно объяснить, почему только одна могила из четырех оказалась длинной невозмутимый, однако, он сказал себе, что объяснение, когда он узнай это, было бы совершенно логично и ни в малейшей степени не жутко. Фрагменты разговора с Тоби эхом всплыли в его памяти, нарушен порядок: что они там делают внизу? Кто мертв? Что такое жизнь? Ничто не длится вечно. Все длится. Ничто. Все становится. Становится чем? Я. Все становится мной. Джек почувствовал, что у него достаточно деталей, которые нужно сложить сложите хотя бы часть головоломки. Он просто не мог понять, как они переплетены. Или не хотели видеть. Возможно, он отказался соединить их вместе потому что даже те немногие осколки, которые у него были, показали бы кошмарное лицо, с чем-то лучше не сталкивался. Он хотел знать, или думал, что он так и было, но его подсознание взяло над ним верх. Когда он поднял глаза от изуродованной земли к трем камням, его Внимание Томми привлек трепещущий предмет на маркере. Это был застряла в узкой щели между горизонтальным основанием и вертикалью гранитная плита: черное перо длиной в три дюйма, шевелящееся от легкий ветерок. Джек откинул голову назад и с беспокойством прищурился, вглядываясь в темноту. зимний свод прямо над головой. Небеса висели серые и мертвые. Как пепел. Небо крематория. Однако наверху ничего не двигалось, кроме огромных масс облаков. Сильный шторм приближается. Он повернулся к единственному пролому в низком камне, подошел к столбы и посмотрел вниз по склону в сторону Тоби, почти достигли этой длины прямоугольное здание. Он резко остановился, оглянулся на свой отставший отец помахал рукой. Он бросил летающую тарелку прямо в воздух. По краю диск поднялся высоко, затем изогнулся к зениту и поймала поток ветра. Подобно космическому кораблю из другого мира, она кружилась по мрачному небу. Намного выше, чем самая большая высота до которой дотянулся фрисби, под нависшими облаками кружила одинокая птица. над мальчиком, как ястреб, наблюдающий за потенциальной добычей, хотя, скорее всего, это была ворона, а не ястреб. Кружила и кружит. Кусочек головоломки в форме черного ворона. Скольжение по восходящей температура. Молчалив, как собеседник во сне, терпелив и загадочен. ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. После того, как я отправил Джека выяснить, что Тоби делал среди надгробия, Хизер вернулась в спальню для гостей, где она была работает со своими компьютерами. Она смотрела из окна, как Джек взбирается на холм к кладбищу. Он постоял с мальчиком минуту, затем опустился рядом с ним на колени. Из на расстоянии все казалось в порядке, никаких признаков неприятностей. Очевидно, она волновалась без веской причины. Многое из того, что происходит вокруг в последнее время. Она сидела в своем офисном кресле, вздыхая о своей чрезмерной материнской обеспокоилась и переключила свое внимание на компьютеры. Некоторое время она просматривала жесткий диск каждой машины, проводила тесты и убедился, что программы были на месте и ничего не вышло из строя во время переезда. Позже ей захотелось пить, и, прежде чем пойти на кухню, чтобы взять Выпив пепси, она подошла к окну, чтобы проверить, как там Джек и Тоби. Они были почти вне поля ее зрения, возле конюшни, бросает летающую тарелку туда-сюда. Судя по тяжелому небу и по тому, насколько ледяным был когда она дотронулась до окна, то поняла, что скоро начнет падать снег. Она была жаждет этого. Может быть, перемена погоды изменит и ее настроение, и помочь ей, наконец, избавиться от городской суеты, которая ее мучила. Это должно трудно цепляться за все старые, пропитанные паранойей ожидания от жизни. в Лос-Анджелесе, когда они жили в белой стране чудес, трклинг и девственно чистая, как расшитая блестками сцена на рождественской открытке. На кухне, когда она открыла банку Пепси и вылила ее в за стеклом она услышала шум приближающегося двигателя. Думая, что это может быть Пол Янгблад нанесла неожиданный визит, она взяла табличку сверху. достаньте ее из холодильника и поставьте на столешницу, чтобы она была меньше скорее всего, забудет отдать ему это перед уходом домой. - Ко времени она прошла по коридору, открыла дверь и вышла на крыльцо подъезд, автомобиль остановился перед гаражными воротами. Это был не белый "Бронко" Пола, а похожий фургон цвета металлик, размером с Бронко, крупнее их собственного Эксплорера, но пока еще одна модель, с которой она не была знакома. Ей было интересно, есть ли у кого-нибудь в тех краях когда-либо водили машины. Но, конечно, она повидала немало машины в городе и в супермаркете. Однако даже там есть пикапы и модели в стиле полноприводных грузовиков повозок было больше, чем автомобилей. Она спустилась по ступенькам и пересекла двор, направляясь к подъездной дорожке, чтобы поприветствовать посетительница, жалеющая, что не задержалась, чтобы надеть куртку. Горький воздух пробивалась даже сквозь ее удобную толстую фланелевую рубашку. Мужчине, вылезшему из фургона, было около тридцати, с неуправляемым копна каштановых волос, резкие черты лица и светло-карие глаза добрее, чем его суровая внешность. Закрывая за собой водительскую дверь, он улыбнулся и сказал: "Привет. Ты должно быть, миссис Макгарви." "Это верно", - сказала она, пожимая протянутую им руку. "Трэвис Поттер. Приятно познакомиться. Я ветеринар в Орлином гнезде. Один из ветеринаров. Человек мог бы отправиться на край света, там все равно остались бы соревнование." Большой золотистый ретривер стоял в задней части фургона. Его пушистый хвост виляла без остановки и ухмылялась им через боковое стекло. Видя проследив за направлением взгляда Хизер, Поттер сказал: "Красивый, не правда ли?" "Это такие великолепные собаки. Он чистокровный?" "Чистые, как они появляются". Джек и Тоби завернули за угол дома. Белые облачка дыхания от них шел пар, они, очевидно, бежали со склона холма к западу от конюшня, где они играли. Хизер познакомила их с ветеринар. Джек бросил летающую тарелку и пожал руку. Но Тоби был так очарован при виде собаки он забыл о хороших манерах и направился прямо к ней. фургон, в котором можно восхищенно смотреть через окно на пассажира грузовой отсек. Дрожа, Хизер сказала: "Доктор Поттер..." "Трэвис, пожалуйста". "Трэвис, ты не мог бы зайти на чашечку кофе?" "Да, заходи и посети заклинание", - сказал Джек, как будто он был деревенский парень всю свою жизнь. "Останься на ужин, если сможешь". "Извини, не могу", - сказал Трэвис. "Но спасибо за приглашение. Я перенесем встречу в другой раз, если не возражаешь. Прямо сейчас у меня есть звонки по сделайте - пару больных лошадей, за которыми нужно ухаживать, корову с зараженное копыто. Из-за надвигающейся бури я хочу вернуться домой пораньше, так как я могу". Он посмотрел на часы. "Уже почти четыре часа". Мы слышим, десятидюймовый снегопад", - сказал Джек. "Вы не слышали последних новостей. Первый шторм набрал силу, и секунда отстает от нее уже не на день, скорее на пару часов. Возможно накопилось два фута, прежде чем все это было сделано. " Хизер была рада, что в то утро они отправились за покупками и что их полки были хорошо заполнены. "В любом случае", - сказал Трэвис, указывая на собаку, "это была настоящая причина, по которой я зашел". Он присоединился к Тоби рядом с фургон. Джек обнял Хизер, чтобы помочь ей согреться, и они встали позади Тоби. Трэвис прижал два пальца к окно, и собака лизнула другую сторону стекла восторженно скулил и вилял хвостом более яростно, чем обычно. когда-либо. "У него приятный характер. Не так ли, Фальстаф. Его зовут Фальстаф." "Правда?" Спросила Хизер. "Вряд ли это справедливо, не так ли? Но ему два мне много лет, и я уже привык к этому. Я слышал от Пола Янгблада, что ты в здесь самый подходящий рынок для такого животного, как Фальстаф ". Тоби ахнул. Он уставился на Трэвиса. "Держи рот открытым вот так широко", - предупредил его Трэвис, "и какая-то тварь собирается забежать туда и свить гнездо". Он улыбнулся Хизер и Джеку. "Это было то, что вы имели в виду?" "Почти точно", - сказал Джек. Хизер сказала: "За исключением того, что мы подумали, что щенок . . ." "С Фальстафом ты получаешь всю радость хорошей собаки и ничего подобного беспорядок со щенком. Ему два года, он взрослый, приучен к дому, хорошо себя ведет. Не испачкает ковер и не погрызет мебель. Но он все еще молодой пес, у него впереди много лет. Интересуешься?" Тоби поднял обеспокоенный взгляд, как будто это было за гранью возможного что такое огромное благо, как это, могло случиться с ним без его родители возражают, или земля разверзается и проглатывает его живым. Хизер взглянула на Джека, и он сказал: "Почему бы и нет?" Глядя на Трэвиса, Хизер сказала: "Почему бы и нет?" "Да!" Тоби изобразил взрывной экстаз одним словом. Они подошли к задней части фургона, и Трэвис открыл заднюю дверь. Фальстаф спрыгнул с повозки на землю и немедленно начал взволнованно обнюхивает ноги каждого, поворачиваясь кругами в одну сторону и потом другой, шлепает их по ногам своим хвостом, лижет им руки когда они попытались погладить его, ликование меха, теплый язык и холодный нос и тающие от сердца карие глаза. Когда он успокоился, он выбрал сесть перед Тоби, которому он протянул поднятую лапу. "Он может пожать руку!" Воскликнул Тоби и протянул лапу и прокачивай ее. "Он знает много трюков", - сказал Трэвис. "Откуда он взялся?" Джек спросили. "Пара в городе, Леона и Гарри Сиквист. У них были золотые волосы всю свою жизнь. Фальстаф здесь был последним. " "Он кажется слишком милым, чтобы просто так сдаться". Трэвис кивнул. "Печальный случай. Год назад Леона заболела раком, через три месяца ее не стало. Несколько недель назад Гарри перенес инсульт и потерял способность пользоваться левой рукой. рука. Речь невнятная, и память у него не очень хорошая. Пришлось поехать в Денвер они хотели жить с его сыном, но им не нужна была собака. Гарри плакал, как малыш, когда он прощался с Фальстафом. Я пообещал ему, что найду хорошего дом для дворняжки." Тоби стоял на коленях, обнимая голдена за шею, и это было облизывает его морду. "Мы дадим ему самый лучший дом из всех собак мы когда-нибудь были где угодно и когда угодно, не так ли, мама, не так ли, папа?" Обращаясь к Трэвису, Хизер сказала: "Как мило, что Пол Янгблад позвонил тебе о нас." "Ну, он слышал, как твой мальчик хотел собаку. И это не тот случай. город, все живут в крысиных бегах. У нас еще полно времени здесь для того, чтобы вмешиваться в дела других людей. У него был широкий, привлекательный улыбнись. Пока они разговаривали, леденящий ветер усилился. Внезапно это порывом налетел свистящий ветер, примял бурую траву, взметнул Волосы Хизер упали ей на лицо, и в нее вонзились иголки холода. - Трэвис, - сказала она, снова пожимая ему руку, - когда ты сможешь прийти на ужин?" "Ну, может быть, в воскресенье на неделе". - Значит, через неделю после воскресенья, - сказала она. "В шесть часов". Обращаясь к Тоби, она сказала: "Давай, орешек, пойдем внутрь". "Я хочу поиграть с Фальстафом". "Ты можешь познакомиться с ним поближе в доме", - настаивала она. "Здесь слишком холодно где-то здесь." "У него мех", - запротестовал Тоби. "Я беспокоюсь о тебе, dummkopf. Ты получишь обморожение носа, и тогда он станет таким же черным, как У Фальстафа." На полпути к дому, крадущийся между Хизер и Тоби, пес остановился и оглянулся на Трэвиса Поттера. Ветеринар махнул рукой в знак согласия с одной стороны, и это показалось Фальстафу достаточным разрешением. Он они поднялись по ступенькам и вошли в теплый холл. Трэвис Поттер привез с собой пятидесятифунтовый пакет сухого собачьего корма. Он достал его из заднего отсека своего " Рейнджровера" и поставил на задел заднее колесо. "Подумал, что на тебе не будет собачьей еды руку на всякий случай, если кто-нибудь случайно проходил мимо с золотистым ретривером ". Он объяснил, чем и сколько кормить собаку размером с Фальстафа. "Сколько мы тебе должны?" Спросил Джек. "Зип. Он мне ничего не стоил. Просто оказываю услугу бедному Гарри." "Это мило с твоей стороны. Спасибо. Но как же собачий корм?" "Не беспокойся об этом. В ближайшие годы Фальстафу понадобится его регулярные прививки, общий уход. Когда ты приведешь его ко мне, я вымокни хорошенько." Ухмыляясь, он захлопнул заднюю дверь. Они обошли машину сбоку от Марсоход находится дальше всего от дома, используя его как укрытие от худшего из пронизывающий ветер. Трэвис сказал: "Пойми, Пол рассказал тебе наедине об Эдуардо и его еноты. Не хотел тревожить вашу жену." "Ее нелегко встревожить". "Тогда ты ей скажешь?" "Нет. Тоже не уверен, почему. За исключением ... у всех нас много забот о уже подумали, год проблем, много перемен. В любом случае, было не так уж много Пол рассказал мне. Только то, что еноты вели себя странно, на открытом воздухе дневной свет, бег по кругу, а потом они просто упали замертво." "Я не думаю, что это было все". Трэвис колебался. Он откинулся назад под углом к стене Ровер согнул колени, немного сутулясь, чтобы опустить голову из пронизывающий ветер. "Я думаю, Эдуардо что-то скрывал от меня. Эти еноты мы делали что-то более странное, чем то, что он сказал. " "Почему он что-то от тебя скрывал?" - "Трудно сказать. Он был своего рода чудаковатый старик. Возможно... Я не знаю, может быть, он увидел что-то, что почувствовал забавный разговор о чем-то, во что, по его мнению, я бы не поверил. У него был этот человек очень горд. Он не хотел бы говорить ни о чем, что над ним могут посмеяться." "Есть какие-нибудь предположения, что бы это могло быть?" "Нет". Голова Джека была выше крыши Ровера, и ветер дул не только его лицо онемело, но, казалось, оно соскабливало кожу слой за слоем. слой. Он прислонился спиной к машине, согнул колени и ссутулился, подражая ветеринару. Вместо того, чтобы смотреть друг на друга, они уставились в окно пока они разговаривали, над спускающейся землей на юге. Джек сказал: "Ты думаешь, как и Пол, что Эдуардо это что-то видел что вызвало у него сердечный приступ, связанный с енотами?" "И заставил его зарядить дробовик, ты имеешь в виду. Я не знаю. Возможно. Я бы этого не исключал. Более чем за две недели до его смерти я разговаривал с ним по телефону. Интересный разговор. Позвонила ему, чтобы передать результаты анализов енотов. Не было ли связано с какой-либо известной болезнью ..." "The отек мозга." "Верно. Но без видимой причины. Он хотел знать, я только что взяла возьмите образцы мозговой ткани для анализов или сделайте полное вскрытие. " "Вскрытие мозга?" "Да. Он спросил, вскрыл ли я им мозги до конца. Казалось, он ожидаю, что если бы я это сделал, то обнаружил бы что-нибудь помимо отека. Но я ничего не нашел. И тогда он спрашивает меня об их шипах, есть ли к их шипам было что-то прикреплено." "Привязан?" "Еще более странно, да? Он спрашивает, исследовал ли я всю длину их колючки, чтобы посмотреть, не прикреплено ли что-нибудь. Когда я спрашиваю его, что он имеет в виду, он говорит, что это могло выглядеть как опухоль." "Выглядело как". Ветеринар повернул голову вправо, чтобы посмотреть прямо на Джека, но Джек смотрел вперед, на панораму Монтаны. "Ты это слышал так же, как и я. Забавный способ выразить это, да? Не опухоль. Мог бы выглядела как опухоль, но не как настоящая ". Трэвис посмотрел на поля снова. "Я спросила его, не утаивает ли он что-то от меня, но он поклялся, что это не так. Я сказал ему, чтобы он немедленно позвонил мне, если увидит, что какие-нибудь животные ведут себя как эти еноты - белки, кролики, кто угодно - но он никогда этого не делал. Меньше, чем три недели спустя он был мертв." "Ты нашел его". "Не смогла заставить его ответить на звонок. Зашла сюда, чтобы проверить он. Вот он, лежит в открытом дверном проеме, держась за дробовик. дорогая жизнь." "Он из него не стрелял". "Нет. У него просто случился сердечный приступ". Под влиянием ветра высокая луговая трава покрылась коричневой рябью волны. Холмистые поля, грязное море. Джек раздумывал, сказать ли Трэвису о том, что произошло на кладбище некоторое время назад. Однако, описать этот опыт было сложно. Он мог обрисовать в общих чертах события, рассказывающие о странных перепалках между ним и Тоби-штучка. Но у него не было слов - может, их и не было слова - чтобы адекватно описать то, что он чувствовал, а чувства были самыми суть этого. Он не смог передать и доли существенного сверхъестественная природа встречи. Чтобы выиграть время, он спросил: "Есть какие-нибудь теории?" "Я подозреваю, что, возможно, было задействовано токсичное вещество. Да, я знаю, там это не совсем груды промышленного мусора, разбросанные повсюду вокруг частями. Но есть и естественные токсины, которые могут вызвать слабоумие у дикая природа, заставляющая животных вести себя почти так же странно, как людей. Как насчет ты? Видел что-нибудь странное с тех пор, как ты здесь? " "На самом деле, да". Джек почувствовал облегчение от того, что выбранные ими позы относительно друг друга позволила избежать встречи с взгляд ветеринара, не вызывающий подозрений. Он рассказал Трэвису о ворона за окном в то утро - и как позже она улетела. кружит над ним и Тоби, пока они играют с фрисби. "Любопытно", - сказал Трэвис. "Я думаю, это может быть связано. С другой рука, в ее поведении нет ничего странного, даже клевания стекло. Вороны могут быть чертовски смелыми. Оно все еще здесь?" Они оба оттолкнулись от марсохода и стояли, осматривая небо. Ворон исчезла. "На таком ветру, - сказал Трэвис, - птицы прячутся". Он повернулся к Джек. "Что-нибудь, кроме вороны?" Та история с токсичными веществами имела убедил Джека не рассказывать Трэвису Поттеру ничего о кладбище. Они обсуждали два совершенно разных вида тайна: яд против сверхъестественного, токсичные вещества в противовес призраки, демоны и твари, которые бродят по ночам. Инцидент на кладбищенском холме было обнаружено свидетельство сугубо субъективного характера, даже в большей степени, чем поведение вороны, она не обеспечила никаких поддерживаю утверждение о том, что происходило что-то невыразимо странное на ранчо Квотермасс. У Джека не было доказательств, что это произошло. Тоби ясно ничего из этого не помнил и не мог подтвердить свой рассказ. Если Эдуардо Фернандес увидел нечто необычное и скрыл это от Трэвис, Джек сочувствовал старику и понимал. The ветеринар был предрасположен к мысли, что экстраординарные агенты были на работе, из-за отека мозга, который он обнаружил при вскрытии еноты, но он вряд ли воспринял бы всерьез какие-либо разговоры о духи, одержимость и жуткие разговоры, которые ведутся на кладбище с существом из Потустороннего мира. Что-нибудь, кроме вороны? Спросил Трэвис. Джек покачал головой. "Это все". "Ну, может быть, с тем, что привело к гибели этих енотов, покончено. Мы могли бы никогда не узнаешь. Природа полна странных маленьких хитростей. Чтобы избежать встречи с ветеринаром Джек отвернул рукав куртки и взглянул на часы. "Я вы слишком долго задержались, если хотите закончить свой обход до выпадения снега ." "Никогда не надеялся справиться с этим", - сказал Трэвис. "Но я должен сделать возвращайся домой, пока не начались заносы, с которыми марсоход не справится ". Они пожали друг другу руки, и Джек сказал: "Не забывай, что через неделю, ужин в шесть. Приведи гостью, если у тебя есть подруга ". Трэвис ухмыльнулся. "Ты посмотри на эту кружку, в это трудно поверить, но там юная леди желает, чтобы ее видели со мной. Меня зовут Джанет. " "Рад с ней познакомиться", - сказал Джек. Он притащил пятидесятифунтовую сумку с собака отошла от "Ровера" и встала у подъездной дорожки, наблюдая за ветеринар поворачивается и направляется к выходу. Трэвис Поттер помахал рукой в зеркало заднего вида. Джек помахал вслед он наблюдал за ним, пока Марсоход не скрылся за поворотом и над невысоким холмом прямо перед окружной дорогой. День был еще более серым, чем в день приезда ветеринара. Железо вместо пепла. Серое подземелье. Постоянно опускающееся небо и черно-зеленые фаланги деревьев казались такими же грозными, как стены из бетона и камня. Пронизывающе холодный ветер, подслащенный аромат сосен и слабый аромат озона с высоких гор проходит, сметенная с северо-запада. Ветви вечнозеленых растений из этой стремительной воздушной реки вырвался низкий скорбный звук, травянистые луга вступили с ней в сговор, издавая тихий свист, и карнизы дома вдохновили его издавать тихие гудящие звуки, похожие на слабые протесты умирающих сов, лежащих со сломанными крыльями в безразличных полях о ночи. Местность была прекрасна даже в этом предгрозовом сумраке, и, возможно, это было так же мирно и безмятежно, как они воспринимали это, когда сначала они поехали на север из Юты. Однако в тот момент никто из обычные прилагательные из книг о путешествиях пришли на ум как единственное и подходящее описание. Сейчас подходит только одно слово. Одинокий. Это был самый одинокий место, которое Джек Макгарви когда-либо видел, безлюдное до самых отдаленных точек, далеко от утешения соседей и сообщества. Он взвалил сумку с собачьей едой на плечо. Надвигается сильная буря. Он зашел внутрь. Он запер за собой входную дверь. Он услышал смех была на кухне и вернулась туда, чтобы посмотреть, что происходит. Фальстаф сидел на задних лапах, вытянув передние он с тоской смотрел на кусок колбасы, который держал Тоби у него над головой. "Папа, смотри, он умеет просить", - сказал Тоби. Ретривер лизнул свою отбивные. Тоби уронил мясо. Собака схватила его в воздухе, проглотила и умоляла о большем. Разве он не великолепен?" Сказал Тоби. "Он великолепен", - согласился Джек. "Тоби голоднее собаки, - сказала Хизер, доставая большую кастрюлю из холодильника. кабинет. "Он ничего не ел, он даже не съел изюм печенье, которое я дала ему, когда он вышел на улицу. Ранний ужин подойдет? "Я", - сказал Джек, опуская пакет с собачьей едой в в углу, с намерением позже найти для нее шкаф. "Спагетти?" "Идеально". "У нас есть буханка хрустящего французского хлеба. Ты готовишь салаты?" "Конечно", - сказал Джек, пока Тоби кормил Фальстафа еще одним кусочком болонской колбасы. Наполняя кастрюлю водой в раковине, Хизер сказала: "Трэвис Поттер". кажется действительно милым. " "Да, он мне нравится. Он приведет девушку на ужин в следующее воскресенье. Ее зовут Джанет ". Хизер улыбнулась и казалась счастливее, чем когда-либо с тех пор, как они приехали на ранчо. "Заводим друзей". "Думаю, да", - сказал он. Когда он достал сельдерей, помидоры и кочан достав салат из холодильника, он с облегчением заметил, что ни окна кухни выходили на кладбище. Затянувшиеся и приглушенные сумерки были на последних минутах, когда Тоби ворвался на кухню, за ним по пятам следовала ухмыляющаяся собака, и закричал затаив дыхание: "Снег!" Хизер оторвала взгляд от кастрюли с булькающей водой и бурлящими спагетти, повернулась к окну над раковиной и увидела, как кружатся первые снежинки сквозь сгущающиеся сумерки. Они были огромными и пушистыми. Ветер дул в на мгновение приостановилась, и огромные снежные хлопья лениво опустились спирали. Тоби поспешил к северному окну. Собака последовала за ним, шлепнула забралась передними лапами на подоконник, встала рядом с ним и уставилась на чудо. Джек отложил в сторону нож, которым резал помидоры, и подошел к и северное окно тоже. Он стоял позади Тоби, положив руки на плечо мальчика. плечи. "Твой первый снег". "Но не моя последняя!" Тоби пришел в восторг. Хизер размешала соус в горшочек поменьше, чтобы убедиться, что он не прилипнет, а затем она сжала сидит со своей семьей у окна. Она обняла Джека правой рукой и левой рукой лениво почесала затылок Фальстафа. Впервые за столько времени, сколько она себя помнила, она почувствовала себя в мир. Больше никаких финансовых забот, они устроились в своей новой меньше чем через неделю Джек будет дома, полностью выздоровев, несмотря на опасности. городские школы и улицы больше не представляли угрозы для Тоби, Хизер была наконец-то смогла оставить негатив Лос-Анджелеса позади. У них было собака. Они заводили новых друзей. Она была уверена, что странные приступы тревоги, которые преследовали ее с момента их прибытия в Ранчо Квотермасс больше не будет беспокоить ее. Она жила в страхе она так долго жила в городе, что стала наркоманкой от беспокойства. В сельской В Монтане ей не пришлось бы беспокоиться о бандитских перестрелках из-за проезжающих мимо машин, угоны автомобилей, ограбления банкоматов, которые часто сопровождались случайными убийствами, наркотики дилеры, торгующие крэком на каждом углу, следуют за нами-домой ограбления - или растлители малолетних, которые съезжали с автострад, разъезжали обитатели жилых кварталов, выслеживали добычу, а затем исчезли вместе с их погружение в анонимную городскую застройку. Следовательно, привычный потребность чего-то бояться породила несфокусированные страхи и призрачные враги, которыми были отмечены ее первые несколько дней в этих более тихоокеанские регионы. Теперь с этим покончено. Глава закрыта. Тяжелые мокрые снежинки падали батальонами, армиями, быстро покоряя темную землю, случайный всадник находит стекло., таяла. На кухне было уютно тепло, благоухали ароматы готовим пасту с томатным соусом. Ничто не могло с такой вероятностью вызвать чувства удовлетворенности и процветание, как пребывание в хорошо отапливаемой и уютной комнате, в то время как окна показала мир, находящийся в ледяных объятиях зимы. "Красиво", - сказала она, очарованная разразившейся бурей. "Вау", Тоби сказал. "Снег. Здесь действительно, по-настоящему снег". Они были семьей. Жена, муж, ребенок, и собака. Вместе и в безопасности. Отныне она собиралась думать только о Макгарви мысли, никогда мысли Бекермана. Она собиралась обнять позитивный взгляд на вещи и избегание негативизма, который был присущ ее семье наследие и ядовитый осадок жизни в большом городе. Она чувствовала себя свободной наконец-то. Жизнь была хороша. После ужина Хизер решила расслабиться в горячей ванне, а Тоби устроились в гостиной вместе с Фальстафом, чтобы посмотреть видео Бетховен. Джек направился прямо в кабинет, чтобы ознакомиться с имеющимся у них оружием. В дополнение к оружию, которое они привезли из Лос-Анджелеса, коллекция Хизер существенно увеличилась после перестрелки в Станция технического обслуживания Аркадяна - угловой шкаф был заполнен охотничьими принадлежностями. винтовки, дробовик, пистолет 22-го калибра, револьвер Кольта 45-го калибра и боеприпасы. Он предпочел выбрать три предмета из их собственного арсенала: прекрасно сделанный Korth 38-го калибра с пистолетной рукояткой, помповый "Моссберг" двенадцатого калибра и микро-Узи, похожий на тот, которым пользовался Энсон Оливер, хотя это конкретное оружие было переделано в полностью автоматическое Статус. "Узи" был приобретен на черном рынке. Это было странно что жена полицейского должна чувствовать необходимость приобрести нелегальный пистолет - еще более странно, что ей было так легко это сделать. Он закрыл дверь кабинета и встал из-за стола, быстро работая над приготовь три огнестрельных оружия, пока у него еще было уединение. Он не хотел примите такие меры предосторожности с ведома Хизер, потому что он мог бы чтобы объяснить, почему он чувствовал потребность в защите. Она была счастливее, чем она была здесь уже давно, и он не видел смысла баловать ее настроение до тех пор, пока - и если только - в этом не возникнет необходимости. Однако инцидент на кладбище был пугающим, хотя он почувствовал угрозу, на самом деле не было нанесено никакого удара, никакого вреда. Он я боялся больше за Тоби, чем за себя, мальчик вернулся, ничуть не хуже за то, что случилось. И что случилось? Ему не нравилось иметь объяснить, что он скорее почувствовал, чем увидел: присутствие лрл и загадочна и не более плотна, чем ветер. Час за часом эта встреча все меньше походила на то, что было у него на самом деле пережитое и больше похожее на мечту. Он зарядил револьвер 38-го калибра и поставил его на один сбоку от стола. Конечно, он мог бы рассказать ей о енотах, хотя он сам никогда их не видел и хотя они ничего не делали никому не причинит вреда. Он мог рассказать ей о дробовике Эдуардо Фернандеса он отчаянно цеплялся за нее, когда умирал. Но старик не был сбит врагом, уязвимым для выстрела в упор, сердечный приступ свалила его с ног. Обширный инфаркт сердца был страшен, как ад, да, но это был не убийца, которого можно было отпугнуть огнестрельным оружием. Он полностью зарядил "Моссберг", дослал патрон в казенную часть, а затем вставил один дополнительный патрон в обойму. Бонусный патрон. Эдуардо подготовил свой собственный пистолет таким же образом незадолго до того, как умер. Если бы он попытался объяснить все это Хизер сейчас, у него бы получилось тревожная курица - но без всякой цели. Может быть, не было бы никаких неприятностей. Он возможно, никогда больше не столкнется лицом к лицу с тем, кем он был раньше осознание на кладбище. Один такой эпизод в жизни был больше контакт со сверхъестественным больше, чем когда-либо испытывало большинство людей. Подождите для развития событий. Надеюсь, что их не было. Но если бы они были, и если бы он получил конкретное доказательство опасности, тогда ему придется сообщить ей об этом что, возможно, только возможно, их бурный год еще не закончился. У Micro Uzi были приварены два магазина под прямым углом, что придавало ему вместимость сорок патронов. Вес был обнадеживающим. Более двух килограммы смерти, ожидающие своего часа. Он не мог представить ни одного враг - дикое существо или человек - с которым "Узи" не смог справиться. Он положил Корт в верхнем правом ящике стола, ближе к задней стенке. Он закрыл выдвинул ящик стола и вышел из кабинета с двумя другими видами оружия. Прежде чем проскользнув мимо гостиной, Джек подождал, пока не услышал голос Тоби смеясь, он выглянул из-за угла арки. Мальчик был сосредоточился на телевизоре, Фальстаф рядом с ним. Джек поспешил на кухню в конце коридора, где он положил "Узи" в кладовку, за дополнительные коробки кукурузных хлопьев, хлопьев-сырников и измельченной пшеницы, которые не будет открыта как минимум неделю. Наверху, в главной спальне, за закрытой дверью играла приятная музыка. дверь в смежную ванную комнату. Нежась в ванне, Хизер повернулась радио для радиостанции goldenoldies. "Dreamin'" Джонни Бернетта как раз подходила к концу. Джек задвинул "Моссберг" под кровать, подальше достаточно далеко, чтобы она не заметила этого, когда они будут стелить постель в утро, но не так давно, чтобы он не смог достать его за поторопись. "Поэзия в движении". Джонни Тиллотсон. Музыка невинного века. Джек еще даже не родился, когда была сделана эта запись. Он сидел сидя на краю кровати, слушая музыку и чувствуя себя слегка виноватым. о том, что не поделился своими страхами с Хизер. Но он просто не хотел напрасно расстраивал ее. Она через многое прошла. В некотором смысле, его ранение и госпитализация была тяжелее для нее, чем для него. потому что она была требовалось в одиночку переносить тяготы повседневного существования, пока он восстановила силы. Ей нужна была передышка от напряжения. Вероятно, нечего было в любом случае, побеспокойся. несколько больных енотов. Маленькая смелая ворона. A странный опыт на кладбище, который был достаточно жутким для какое-то телешоу, похожее на "Нераскрытые тайны", но не такое популярное, как угроза для жизни и здоровья из сотни вещей, которые могут случиться в рабочий день среднестатистического полицейского. Заряжание и спрятка оружия, скорее всего, оказались бы чрезмерная реакция. .. Что ж, он сделал то, что должен делать полицейский. Подготовился сам себе служить и защищать. По радио в ванной пел Бобби Ви "У этой Ночи есть Тысяча глаз." За окнами спальни снег падал сильнее, чем раньше. Солнце хлопья, ранее пушистые и влажные, теперь были мелкими, более многочисленными и сухо. ... ветер снова усилился. Прозрачные завесы снега колышутся и плыла над черной ночью. После того, как его мама предупредила его о позволяет Фальстафу спать на кровати, после поцелуев на прощание, после его отец сказал ему держать собаку на полу после того, как погаснет свет. выключилась - за исключением красного ночника - после того, как его мама предупредила его снова о Фальстафе, после того, как дверь в холл наполовину закрылась, после прошло достаточно времени, чтобы быть уверенным, что ни его мама, ни его папа никуда не денутся чтобы прокрасться обратно и проверить ретривера, Тоби сел на своей кровати в алькове, приглашающе похлопал по матрасу и прошептал: "Сюда, Фальстаф. Иди сюда вперед, парень." Собака деловито обнюхивала основание двери в изголовье задняя лестница. Он тихо и несчастно заскулил. "Фальстаф", - сказал Тоби, громче, чем раньше. "Сюда, мальчик, иди сюда, поторопись". Фальстаф взглянул на него, затем опустил руку. снова утыкается мордой в дверной косяк, шмыгая носом и скуля при этом. время. "Иди сюда, мы поиграем в крытый фургон, или в космический корабль, или во что угодно, что ты захочешь хочу, - упрашивал Тоби. Внезапно почувствовав запах чего-то, что пес рассердился на него, дважды чихнул и так сильно замотал головой, что его длинноухий громко захлопал и попятился от двери. "Фальстаф!" Прошипел Тоби. Наконец пес пробрался к нему через красный свет - такой же, как и в двигателе комната звездолета или у походного костра в пустынной прерии, где обоз остановился на ночь или в причудливом храме в Индия, где вы с Индианой Джонсом тайком бродили и пытались избегайте компании странных парней, которые поклонялись Кали, Богине Смерти. Немного приободрившись, Фальстаф запрыгнул на кровать. "Хорошо собака." Тоби обнял его. Затем приглушенным, заговорщическим тоном: "Ладно, видишь, мы на истребителе повстанцев на краю Крабовидной туманности. Я Внутренний капитан и ас, Ты супер-сверхразумный пришелец с ланет, который вращается вокруг Собачьей Звезды, плюс вы экстрасенс, вы можете прочитать мысли о плохих пришельцах на своих истребителях, пытающихся взорвать нас порознь, о чем они, я не знаю. Они не знают. Это крабы с чем-то вроде рук, а не просто клешней, видите, вот так, руки-крабы, скрип-скрип-скрип, и они злые, очень, очень злобные. Как после того, как их мать родит восемь или десять из них они сразу же набрасываются на нее и съедают живьем! Понимаете? Раздавите ее взошла. Питайся ею. Эти парни такие злые. Понимаешь, о чем я говорю? " Фальстаф смотрел ему в лицо на протяжении всего брифинга, а затем облизала его от подбородка до носа, когда он закончил. "Хорошо, ты знаешь! Ладно, давайте посмотрим, сможем ли мы избавиться от этих помешанных на крабах, войдя в гиперпространство - прыгни через половину галактики и оставь их в пыли. Итак что нам нужно сделать в первую очередь? Да, точно, повесьте e экраны от космического излучения, чтобы мы не оказались в крошечных дырочках от движется быстрее, чем все субатомные частицы, мимо которых мы будем проходить до конца". Он включил настольную лампу над изголовьем кровати, потянулся к вытяжному шнуру - "Поднять щиты!" - и полностью задернул шторы для уединения. путь закрыт. Кровать-альков мгновенно превратилась в закрытую капсулу, которая это может быть любое транспортное средство, древнее или футуристическое, движущееся так же медленно в паланкине или быстрее света через любую точку мира или из этого ничего не выйдет. "Лейтенант Фальстаф, мы готовы?" Спросил Тоби. Перед началом игры стоило начаться, как ретривер спрыгнул с кровати и метнулся между койками шторы, которые снова закрылись за ним. Тоби схватился за шнур и раздвинул шторы. "Что с тобой?" Собака была у двери на лестничную клетку, принюхиваюсь. "Знаешь, собачье дыхание, это можно рассматривать как мятеж". Фальстаф оглянулся на него, затем продолжил исследовать то, что запах очаровал его. "Нас пытаются убить крабулоны, ты хочу пойти поиграть с собакой ". Тоби встал с кровати и присоединился к ретриверу в дверь. "Я знаю, что тебе не нужно писать. Папа уже забрал тебя, и ты должен был сделать желтый снег раньше меня ". Собака заскулила снова издал звук отвращения, затем отступил от двери и из его горла вырвалось низкое рычание. "Это ничего, всего лишь несколько шагов, вот и все". Черные губы Фальстафа содрал с зубов кожуру. Он опустил голову, как будто был готов чтобы банда крабулонов вошла в эту дверь прямо сейчас, скрак-скрак-скрак, при этом их глазные стебельки шевелятся на два фута над их головами. "Тупой пес. Я тебе покажу". Он повернул открытую запереть, повернул ручку. Собака заскулила и попятилась. Тоби открыл дверь. Лестница было темно. Он включил свет и вышел на лестничную площадку. Фальстаф поколебался, посмотрел в сторону полуоткрытой двери в холл, как будто, может быть, он выбегаю из спальни. .. Это ты был так заинтересован", - напомнил ему Тоби. "А теперь давай, Я покажу тебе - только ступеньки ". Как будто ему было стыдно за это, собаке присоединился к Тоби на лестничной площадке. Его хвост был опущен так низко, что конец она обвилась вокруг одной из его задних ног. Тоби спустился на три ступеньки, вздрогнул, когда пискнула первая, а затем третья. Если мама или папа был на кухне внизу, его могли поймать, и тогда они подумали бы, что он тайком выбирался наружу, чтобы набрать немного снега - босыми ногами! - чтобы принести его вернуться в свою комнату и посмотреть, как она тает. Что было неплохой идеей, на самом деле. Он задумался, интересно ли есть снег. Три шага, два скрипит, и он остановился, оглянувшись на собаку. "Ну?" Неохотно, Фальстаф подошел к нему. крурал. Старался производить как можно меньше шума. Ну, один из них во всяком случае, я старался держаться поближе к стене, где протекторов не было. так же вероятно поскрипывание, но другое .. у одного из них были когти, которые тикали и скребли по дереву. Тоби прошептал, "Лестница. Ступеньки. Видишь? Ты можешь спуститься. Ты можешь подняться. Подумаешь. Что ты сделал думаешь, что было за дверью, да? Собачий ад?" С каждым шагом они спустившись, мы увидели одну новую ступеньку. То, как изгибались стены, ты не мог видеть далеко вперед, не мог видеть дна, всего в нескольких шагах краска истончилась, много теней из-за тусклых ламп, так что возможно, нижняя площадка была всего двумя ступеньками ниже, или, может быть, это был сто, пятьсот или, может быть, вы спускались все ниже и ниже, и кружили, и пройди девяносто тысяч шагов, и когда ты достигнешь дна, ты были в центре земли с динозаврами и затерянными городами. "В собачий ад, - сказал он Фальстафу, - дьявол - это кот. Ты знаешь это? Большой кот, действительно большой, стоит на задних лапах, у него когти, как бритвы ..." Вниз и по кругу, медленно, шаг за шагом". . . этот большой дьявол кот, он носит накидку из собачьего меха, ожерелье из собачьих зубов. . ."Вниз и по кругу ".... и когда он играет в шарики ..." Дерево скрип под ногами "... у него собачьи глаза! Да, именно так ..." Фальстаф захныкал. "... он злой кот, большой злой кот, злой, как дерьмо ". Они достигли дна. Вестибюль. Две двери. "Кухня", - прошептал Тоби, указывая на одну дверь. Он повернулся к Другое. "Заднее крыльцо". Вероятно, он мог бы отодвинуть засов, проскользнуть выйдя на крыльцо, зачерпни двойную пригоршню снега, даже если ему придется уйти. добрался до двора, чтобы забрать его, но все равно успел вернуться внутрь и все пробрался в свою комнату так, что его мама или папа даже не узнали об этом. Слепи настоящий снежок, свой первый. Попробуй его. Когда он начал чтобы растаять, он мог просто поставить ее в угол своей комнаты, а в утром не было бы никаких улик. Только вода. Которая, если кто-нибудь заметил в этом он мог бы обвинить Фальстафа. Тоби правой рукой взялся за дверную ручку и за засов повернитесь левой рукой. Ретривер подпрыгнул, уперся обеими лапами в встал у стены рядом с дверью и сомкнул челюсти на левом запястье Тоби. Тоби подавил возглас удивления. -Фальстаф крепко держал запястье, но он не укусил, на самом деле не причинил боли, просто держался и катился его глаза смотрели на Тоби, как будто то, что он сказал бы, если бы мог говорить, было что-то вроде: Нет, ты не можешь открыть эту дверь, это безумие, забудь об этом, нет путь. "Что ты делаешь?" Прошептал Тоби. "Отпусти". Фальстаф бы не отпускать. "Ты пускаешь на меня слюни", - сказал Тоби, как ручеек густой слюна стекала по его запястью и забиралась под рукав пижамы Верх. Ретривер слегка пощелкал зубами, по-прежнему не причиняя вреда своему хозяину но давая понять, что он может причинить небольшую боль в любое время, когда захочет. разыскивается. "Что, мама тебе платит?" Тоби отпустил дверную ручку с его правая рука. Пес закатил глаза, расслабил челюсти, но не полностью отпустите левое запястье, пока Тоби не отпустит большой палец -включите замок и опустил руку к боку. Фальстаф отступил от к стене, снова на четвереньки. Тоби уставился на дверь, гадая, сможет ли он двигаться быстро достаточно, чтобы открыть ее до того, как собака успеет подскочить и схватить его за запястье снова. Ретривер внимательно наблюдал за ним. Затем он задался вопросом, почему Фальстаф не хотел, чтобы он выходил на улицу. Собаки чувствовали опасность. Может быть, снаружи бродил медведь, один из медведей, которых папа саид жил в лесу. Медведь мог выпотрошить тебя и откусить голову так быстро, что у тебя не было бы шанса закричать, размозжи себе череп. как леденец, ковыряй его зубами подмышкой, и все, что они найдут утром был окровавленный обрывок пижамы и, возможно, палец на ноге, который медведь ничего не заметил. Он сам себя пугал. Он проверил щель между дверью и косяком, чтобы убедиться, что засов действительно был на месте. Он мог видеть тусклый блеск латуни она там. Хорошо. В безопасности. Конечно, Фальстаф тоже боялся двери наверху, ему было любопытно, но боюсь. Он не хотел открывать ее. Не хотел спускаться сюда, действительно. Но никто не ждал их на ступеньках. Никакого медведя, ибо конечно. Может быть, это была просто собака, которую легко напугать. "Мой папа - герой", Тоби прошептал. Фальстаф склонил голову набок. "Он герой-полицейский. Он не ничего не боюсь, и я тоже ничего не боюсь". Собака уставился на него, как бы говоря: "Да? И что дальше? Тоби снова посмотрел на дверь перед ним. Он мог бы просто приоткрыть ее. Быстро смотри. Если на крыльце был медведь, быстро захлопни дверь. "Если бы я захотел я бы пошел туда и погладил медведя ". Фальстаф ждал. "Но это поздно. Я устал. Если там есть медведь, ему просто придется подождать до завтра." Вместе с Фальстафом он поднялся обратно в свою комнату. На лестнице была разбросана грязь. Он чувствовал ее под своими босыми ногами на путь вниз, теперь он чувствовал, что идет вверх. На высокой площадке он стоял встал на правую ногу и почистил нижнюю часть левой ступни, встал на свою левой ногой оттолкнулся от правой. Переступил порог. Закрыл дверь -дверь. Заперла ее. Выключила свет на лестнице. Фальстаф был у окно, выходящее на задний двор, и Тоби присоединился к нему. Снег валил так сильно, что, вероятно, было девять футов к утру, может, шестнадцать. Ниже веранда крыша была белой. В земля была белой повсюду, насколько он мог видеть, но он не мог видеть все так далеко, потому что действительно шел снег. Он не мог даже вижу лес. Дом смотрителя был поглощен поркой белые облака снега. Невероятно. Собака упала на пол и потрусила прочь, но Тоби еще некоторое время смотрел на снег. Когда его начало клонить в сон, он обернулся и увидел, что Фальстаф был сидела в кровати, ожидая его. Тоби скользнул под одеяла, поверх которых укладывают ретривера. Укладывают собаку под the blankets зашли на шаг дальше обычного. Непогрешимый восьмилетний мальчик инстинкт подсказывал ему это. Если мама или папа найдут их такими ... мальчик голова на одной подушке, собачья голова на другой, одеяло натянуто до их подбородки - будут большие неприятности. Он потянулся к шнуру, чтобы задернуть шторы, так что он и Фальстаф можно было бы заснуть в поезде, пересекающем Аляску глубокой зимой, чтобы доберитесь до страны золотой лихорадки и сделайте заявку, после чего они смените имя Фальстафа на Белый Клык. Но как только начались драпировки чтобы закончить, собака вскочила на лапы на матрасе, готовая прыгнуть на на полу. "Ладно, ладно, пожалуйста", - сказал Тоби и потянул за шторы широко распахнуты. Ретривер снова устроился рядом с ним, лежа так, чтобы он стоял лицом к двери на верхней площадке задней лестницы. "Тупой пес", Тоби пробормотал на грани сна. "У медведей нет ключей от дверей". В темноте, когда Хизер прижалась к нему, слегка пахнущая намыливаясь после горячей ванны, Джек понял, что ему придется ее разочаровать. Он хотел ее, нуждался в ней, видит Бог, но он по-прежнему был одержим своей опыт на кладбище. Поскольку воспоминание быстро становилось менее ярким, как становилось все труднее вспомнить точную природу и из-за интенсивности эмоций, которые были частью этой встречи, он все более отчаянно прокручивал это в уме, изучая неоднократно со всех сторон, пытаясь выжать внезапное просветление от нее до того, как она стала, как и все воспоминания, сухой и поблекшей оболочкой прошлого. реальный опыт. Разговор с вещью, которая говорила "Через Тоби" была посвящена смерти - загадочно, даже непостижимо, но определенно о смерти. Ничто так не притупляло желание, как размышления о смерти, могилах и разлагающихся телах древних Друзья. По крайней мере, так он подумал, когда она прикоснулась к нему, поцеловала и бормотал нежности. Вместо этого, к своему удивлению, он обнаружил, что не только готовая, но и необузданная, не просто способная, но и полная большей энергии лучше, чем он знал задолго до стрельбы в Лос-Анджелесе. Она была такой щедрой и в то же время требовательной, попеременно покорной и агрессивной, застенчивая, но всезнающая, полная энтузиазма, как невеста, вступающая в новую жизнь. свадьба, бархатная, шелковистая и живая, такая удивительно живая. Позже, когда он лежал на боку, а она засыпала, прижавшись грудью прижавшись к его спине, они вдвоем были парой ложек, он понял что занятие любовью с ней было отказом от пугающего, но манящее присутствие на кладбище. День, проведенный в размышлениях о смерти, оказался извращенным афродизиак. Он стоял лицом к окнам. Шторы были раздвинуты. Призраки снега кружилась за стеклом, танцующие белые призраки кружились под музыку струящийся ветер, вальсирующие духи, бледные и холодные, вальсирующие и бледные, холодная и кружащаяся, spinning..in приторная чернота, слепо ощущающая его путь к Дающему, к предложению мира и любви, удовольствия и радость, конец всем страхам, окончательная свобода, которую он может получить, если только он мог бы найти путь, стезю, истину. Дверь. Джек знал, что ему нужно только найти дверь, открыть ее, и мир чудес и красоты лежал за ее пределами. Тогда он понял, что дверь была внутри него самого, и ее нельзя было найти, спотыкаясь вечная тьма. Такое волнующее откровение. Внутри себя. Рай, райское блаженство. Радость вечная. Просто открой дверь внутри себя и впусти это, впусти, вот так просто, просто впусти. Он хотел принять, сдаться, потому что жизнь была тяжелой, когда в этом не было необходимости будь. Но какая-то упрямая часть его сопротивлялась, и он почувствовал разочарование о Дающем за дверью, разочаровании и нечеловеческой ярости. Он сказал, я не могу, нет, не могу, не буду, нет. Внезапно темнота приобрела вес, уплотняется вокруг него с неизбежностью образования камня вокруг ископаемые за тысячелетия, сокрушительное и безжалостное давление, и с это давление вызвано яростным утверждением Дающего: Все становится, все становится мной, все, все становится мной, мной, мной. Должен покоряйся ... Сопротивляться бесполезно ... Впусти это в ... рай, рай, радость навеки ... Впусти это. Стучит в его душу. Все становится мной. Раздражение наносит удар по самой его структуре, таранящие, колотящие, колоссальные удары сотрясают глубочайшие основы его существование: впусти это, впусти это, впусти это, ВПУСТИ ЭТО, ВПУСТИ ЭТО, ВПУСТИ ЭТО, ВПУСТИ ЭТО... - Короткое внутреннее шипение и треск, как резкий быстрый звук электрической дуги, перескакивающей через зазор, дрожащий пронеслось в его голове, и Джек проснулся. Его глаза резко открылись. Сначала он лежал неподвижно, настолько напуганный, что не мог пошевелиться. Тела есть. Все становится мной. Марионетки. Суррогаты. Джек никогда раньше не проснулся так внезапно или так полно в одно мгновение. Одна секунда за сон, следующий наяву, бдительный и яростно думающий. Слушаю в глубине души он знал, что этот сон на самом деле не был кошмаром. сон, не в обычном смысле этого слова, а ... вторжение. Информационные материалы. Контакты. не пытайтесь ниспровергнуть и подавить его волю пока он спал... Все становится мной. Эти три слова были не теперь они такие же загадочные, какими казались раньше, но высокомерное утверждение превосходство и претензия на доминирование. Они были произнесены невидимый Даритель во сне и ненавистной сущностью, которая общалась через Тоби вчера на кладбище. В обоих случаях пробуждение и спящий Джек почувствовал присутствие чего-то нечеловеческого, мешающего, враждебное и жестокое нечто, способное убить невинных без угрызений совести, но предпочитала ниспровергать и доминировать. Жирная тошнота Джека тошнило. Он чувствовал себя холодным и грязным внутри. Развращенный Попытка Дающего захватить контроль и свить гнездо внутри себя, даже несмотря на то, что это не увенчалась успехом. Он знал это так уверенно, как никогда раньше что-нибудь в его жизни говорило о том, что этот враг был реальным: не призрак, не демон, а не просто параноидально-шизофренический бред помутившегося рассудка, но существо из плоти и крови. Без сомнения, бесконечно странное плоть. И кровь, которая, возможно, еще не признана таковой ни одним врачом родился. Но, тем не менее, из плоти и крови. Он не знал, что это за штука, откуда она взялась и из чего кем она была рождена, он знал только, что она существовала. И что она была где-то на ранчо Квотермасс. Джек лежал на боку, но Хизер больше не прижималась к нему он. Она перевернулась ночью. Кристаллики снега тик-тик-тикал по стеклу, как тонко откалиброванный астрономические часы отсчитывают каждую сотую секунды. Ветер шуршащий снег издавал низкий жужжащий звук. Джеку казалось , что он прислушивался к доселе безмолвному и тайному космическому механизму, который управлял вселенной через ее бесконечные циклы. Пошатываясь, он толкнул откинул одеяло, сел, встал. Хизер не проснулась. Все еще царила ночь, но слабый серый свет на востоке намекал на ожидающая коронации нового дня. Пытаясь подавить приступ тошноты, Джек стоял в одном нижнем белье, пока его дрожь не стала вызывать большего беспокойства чем его тошнило. В спальне было тепло. Озноб был внутренним. Тем не менее, он подошел к своему шкафу и тихо приоткрыл дверцу, снял с вешалки джинсы, натянул их, затем рубашку. Проснувшись, он не смог выдержать охватившего его взрывного ужаса о сне, но он все еще дрожал, боялся - и беспокоился о Тоби. Он вышел из главной спальни, намереваясь проведать своего сына. Фальстаф стояла в темном холле наверху, пристально вглядываясь в открытую дверь. дверь спальни рядом с комнатой Тоби, где Хизер устроила свою компьютеры. Странный, слабый свет падал через дверной проем и мерцал на шерсти пса. Он был неподвижен, как статуя, и напряжен. Его массивная голова была держался низко и выставлялся вперед. Его хвост не вилял. В роли Джека приблизившись, ретривер посмотрел на него и издал приглушенный, встревоженный звук. скули. Из комнаты донеслось тихое щелканье компьютерной клавиатуры. Быстрое печатаю на машинке. Тишина. Затем еще один всплеск машинописи. Во временном кабинете Хизер Тоби сидел перед одним из компьютеры. Свечение от монитора, который был обращен в сторону от Джека, было единственный источник света в бывшей спальне, намного ярче, чем отражение, достигшее коридора, омыло мальчика, быстро меняясь оттенки синего, зеленого и фиолетового, внезапный всплеск красного, оранжевого, затем синий и зеленый. За окном позади Тоби ночь оставалась глубокой, потому что серая с той стороны дома еще не было видно приближения рассвета. Град мелких снежинок застучал по стеклу и ненадолго исчез. при освещении монитора она превращается в синие и зеленые блестки. Переступив порог, Джек спросил: "Тоби?" Мальчик не оторвал взгляд от экрана. Его маленькие ручки порхали по клавиатуре, раздается яростный поток приглушенных щелчков. Больше никаких звуков не раздавалось из аппарата не доносится ни обычных звуковых сигналов, ни бульканья. Мог бы Тоби тип? Нет. По крайней мере, не так, не с такой легкостью и скоростью. Мальчик перед глазами замелькали искаженные изображения дисплея на экране перед ним: фиолетовый, изумрудный, проблеск красного. "Эй, малыш, что ты делаешь?" Он не ответил на вопрос. Желтый, золотой, желтый, оранжевый, золотой, желтый - свет .. не мерцал как будто она излучалась с экрана компьютера, но как будто это была сверкающее отражение летнего солнечного света, отражающееся от покрытого рябью поверхность пруда, блестящая на его лице. Желтый, оранжевый, умбровый, янтарный, желтый. . . За окном кружащиеся снежинки мерцали, как золотая пыль, горячие искры, светлячки. Джек с трепетом пересек комнату, чувствуя эта нормальность еще не вернулась, когда он очнулся от кошмар. Собака кралась за ним по пятам. Вместе они обогнули один конец Г-образной рабочей зоны и встали на На стороне Тоби. Буйство постоянно меняющихся красок захлестнуло экран компьютера слева направо, сливающийся с одним другая, то меркнущая, то усиливающаяся, то яркая, то темная, вьющаяся, пульсирующий электронный калейдоскоп, в котором ни один из непрерывно у преображенных узоров были прямые края. Это был полноцветный рисунок. монитор. Тем не менее, Джек никогда раньше не видел ничего подобного. Он положил руку на плечо своего сына. Тоби вздрогнул. Он не поднял глаз и не заговорил, но едва заметная перемена в его поведении подразумевала что он больше не был так заворожен отображением на мониторе, как раньше . это было, когда Джек впервые заговорил с ним с порога. Его пальцы снова застучали по клавишам. "Что ты делаешь?" Спросил Джек. "Разговаривает". ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. Массы желтого и розового, спиралевидные нити, колышущиеся ленты фиолетовый и синий. Формы, узоры и ритмы изменений были завораживает, когда они сочетаются красиво и грациозно, но также когда они были уродливыми и хаотичными. Джек почувствовал движение в комнате, но ему пришлось приложить усилие, чтобы посмотреть отрываясь от захватывающих протомических изображений на экране. Хизер стояла в в дверях, в своем стеганом красном халате, с взъерошенными волосами. Она не спросите, что происходило. если бы она уже знала. Она не смотрела прямо на Джека или Тоби, но в окне позади них. Джек обернулся и увидел дождь снежинок неоднократно менявшая цвет по мере того, как изображение на мониторе продолжало свое быстрая и текучая метаморфоза. "С кем разговариваешь?" - спросил он Тоби. После некоторого колебания мальчик сказал: "Без имени". Его голос не был ровным и бездушным, как на кладбище, но и это не было вполне нормально. "Где он?" Спросил Джек. "Не он". "Где она?" "Не она". Нахмурившись, Джек спросил: "Тогда что?" Мальчик ничего не сказал, немигающим взглядом уставившись на экран. "Это?" Джек задумался. "Хорошо", - сказал Тоби. Подойдя к ним, Хизер странно посмотрела на Джека. "Это?" Джек обратился к Тоби: "Что это?" "Все, что захочется". "Где она?" "Там, где она захочет быть", - загадочно ответил мальчик. "Что она здесь делает?" "Становление". Хизер обошла стол, встала по другую сторону от Тоби и уставился на монитор. "Я видел это раньше". Джек с облегчением узнал, что причудливое зрелище не было уникальным, поэтому не обязательно связана с опытом на кладбище, но Поведение Хизер было таким, что он испытал огромное облегчение недолговечна. "Когда ты ее видел?" "Вчера утром, перед тем как мы отправились в город. По телевизору в гостиной комната. Тоби наблюдал за ней ... вроде как в восторге от этого. Странно. " Она вздрогнула и потянулась к главному выключателю. "Выключи это". "Нет", - сказал Джек, протягивая руку перед Тоби, чтобы остановить ее руку. "Подожди. Давай посмотрим." "Милый, - обратилась она к Тоби, - что здесь происходит, что это за игра это?" "Никакой игры. Мне это приснилось, и во сне я пришел, потом проснулся и Я был здесь, и мы начали разговаривать ... "Имеет ли это какой-нибудь смысл для ты?" она спросила Джека. "Да. Немного". "Что происходит, Джек?" "Позже". "Я что-то не в курсе? Что все это значит?" Когда он не ответив, она сказала: "Мне это не нравится". "Я тоже", - сказал Джек. "Но давайте посмотрим, где это объявится, сможем ли мы разберись с этим." "Что выяснить?" Пальцы мальчика деловито барабанили по клавишам. Хотя на экране не появилось ни слова, казалось, что появились новые краски и новые узоры появлялись и развивались в ритме, который соответствовал его печатаю на машинке. "Вчера по телевизору ... Я спросила Тоби, что это было", - сказала Хизер. "Он не знал. Но он сказал ... что ему это нравится". Тоби замолчал печатаю. Цвета поблекли, затем внезапно усилились и потекли совершенно новые узоры и оттенки. "Нет", - сказал мальчик. "Что "Нет"?" Спросил Джек. "Не разговариваю с тобой. Разговаривает с ... это ". И, обращаясь к экрану, он сказал: "Нет. Уходи ". Волны кислого Зеленый. Кроваво-красные соцветия появлялись в случайных точках по всему экран почернел, снова зацвел красным, затем поник, потек, вязкий желтый гной. Бесконечно мутагенный вид ошеломил Джека, когда он наблюдал за этим слишком долго, и он мог понять, как это могло полностью завладейте незрелым умом восьмилетнего мальчика, загипнотизируйте его. Когда Тоби снова начал стучать по клавиатуре, цвета на экран потускнел, затем снова резко прояснился, хотя и в новых оттенках и в еще более разнообразных и текучих формах. "Это язык", - тихо воскликнула Хизер. На мгновение Джек уставился на нее непонимающе уставился на нее. Она сказала: "Цвета, узоры. А язык ". Он проверил монитор. "Как это может быть языком?" "Так и есть", - настаивала она. "Здесь нет никаких повторяющихся форм, ничего это могут быть буквы, слова." "Разговариваю", - подтвердил Тоби. Он застучал по клавиатуре. Как и прежде, узоры и цвета приобрели ритм, соответствующий темпу, с которым он изложил свою версию разговора. "Чрезвычайно сложный и выразительный язык, - сказала Хизер, - рядом с которым английский, французский или Китайский язык примитивен." Тоби перестал печатать, и ответ от другого собеседника был темная и бурлящая, черно-желчно-зеленая, с примесью красного. "Нет", - сказал тот. мальчик сказал, обращаясь к экрану. Цвета стали более мрачными, ритмы более vehement. "Нет", - повторил Тоби. Взбивающийся, бурлящий, закручивающийся в спираль красный цвет. В третий раз спрашиваю: "Нет". Джек сказал: "Чему ты говоришь "нет"?" "К тому, чего оно хочет", - ответил Тоби. "Чего оно хочет?" "Оно хочет, чтобы я впустил его, просто впусти". "О, Господи", - сказала Хизер и снова потянулась к выключателю. Джек остановил ее руку, как он делал раньше. Ее пальцы были бледными и холодными. "Что случилось?" спросил он, хотя сам боялся, что он знал. Слова "впусти это" потрясли его удар почти такой же сильный, как от пули Энсона Оливера. "Прошлой ночью" Сказала Хизер, в ужасе уставившись на экран. "Во сне". Может быть его собственная рука похолодела. Или, может быть, она почувствовала, что он дрожит. Она моргнула. "У тебя тоже это было, мечта!" "Только сегодня вечером. Разбудил меня". "Дверь", - сказала она. "Она хочет, чтобы ты нашел дверь в себе, открыл открой дверь и впусти это. Джек, черт возьми, что здесь происходит, какого что, черт возьми, происходит?" Он хотел бы знать. А может, и нет. Это пугало его больше лучше, чем с кем-либо, с кем он сталкивался в качестве полицейского. Он убил Энсона Оливер, но он не знал, сможет ли он дотронуться до этого врага, не знал, сможет ли ее даже можно было найти или увидеть. "Нет", - сказал Тоби экрану. Фальстаф заскулил и отступил на угол, стоял там, напряженный и настороженный. "Нет. Нет". Джек присел рядом со своим сыном. "Тоби, прямо сейчас ты слышишь это и меня, нас обоих?" "Да". "Ты не полностью находишься под ее влиянием". "Совсем немного". "Ты... где-то посередине". "Между", - подтвердил мальчик. "Ты помнишь вчерашний день в кладбище?" "Да". "Ты помнишь эту штуку... говорящую через тебя". "Да". "Что?" Удивленно спросила Хизер. "А как же кладбище?" На экран: волнисто-черный, лопающиеся нарывы желтого цвета, сочащиеся пятна почки красные. "Джек, - сердито сказала Хизер, - ты сказал, что все в порядке когда ты ходил на кладбище. Ты сказал, что Тоби грезил наяву - просто стою там, наверху, и мечтаю наяву. " Обращаясь к Тоби, Джек сказал: "Но ты ничего не помнил о кладбище сразу после того, как это случилось." "Нет". "Помнишь что?" Потребовала ответа Хизер. "Какого черта там было помнишь?" "Тоби, - сказал Джек, - ты способен вспомнить сейчас, потому что... " . потому что ты снова наполовину под ее чарами, но только наполовину ... ни здесь, ни там?" "Между", - признал мальчик. "Расскажи мне об этом "нем", которое ты разговариваю, - сказал Джек. "Джек, не надо", - сказала Хизер. Она посмотрела преследуемая. Он знал, что она чувствовала. Но он сказал: "Мы должны узнать о это." "Почему?" "Может быть, чтобы выжить". Ему не нужно было объяснять. Она знала, что он имел в виду. Она пережила какой-то степени соприкосновения во сне. В враждебность существа. Его нечеловеческая ярость. Обращаясь к Тоби, он сказал: "Скажи мне об этом." "Что ты хочешь знать?" - На экране: блюз всех оттенков, раскидывается, как японские веера, но без резких складок, одна синяя поверх другой, через другого. "Откуда это берется, Тоби?" "Снаружи". "Что ты имеешь в виду?" "За гранью". .. "За пределами чего?" "Этот мир". Это ... внеземной?" - Сказала Хизер: "О, боже Бог". "Да", - сказал Тоби. "Нет". "Что именно, Тоби?" "Не так просто, как ... Е.Т. Да. И нет." "Что она здесь делает?" "Становление". "Кем становишься?" "Все". Джек покачал головой. "Я не понимаю". "Я тоже", - сказал мальчик, прикованный к дисплею компьютера монитор. Хизер стояла, прижав сжатые в кулаки руки к груди. Джек сказал, Тоби, вчера на кладбище ты был не просто между ними. как сейчас." "Ушла". "Да, тебя не было всю дорогу". "Ушла". "Я не смог до тебя дозвониться". "Черт", - яростно выругалась Хизер, и Джек не поднял на нее глаз, потому что он знал, что она пристально смотрит на него. "Что произошло вчера, Джек? Почему ты не сказал мне, ради Бога? Что-то вроде этого, почему ты не ты мне скажешь? Не встречаясь с ней взглядом, он сказал: "Я расскажу, я расскажу ты, просто дай мне закончить это." "Что еще ты мне не сказал?" - требовательно спросила она. "Что, во имя всего Святого, что происходит, Джек?" Обращаясь к Тоби, он сказал: "Когда ты вчера ушел. сынок, где ты был ты?" "Ушла". "Куда ушла?" "Под землей". "Под? Под чем?" "Под ней". "Под... ?" "Контролируемая". "Под этой штукой? Под ее разумом?" "Да. В темном месте". Голос Тоби дрогнул от страха при этом воспоминании. "Темное место, холодное, сдавливает в темном месте, причиняет боль." "Выключи это, выключи это!" Потребовала Хизер. Джек посмотрел на она. Она свирепо смотрела, все в порядке, с красным лицом, такая же разъяренная, как и сама испуганный. Молясь, чтобы она была терпеливой, он сказал: "Мы можем закрыть компьютер выключен, но мы не можем оставить это без внимания таким образом. Подумайте о ней, Хизер. Она может добраться до нас путями через сны, через телевизор. Очевидно, даже когда мы каким-то образом не спим. Тоби не спал вчера, когда это дошло до него." "Я впустил это", - сказал мальчик. Джек не решался задать вопрос, который был, пожалуй, самым критичным из всех. "Тоби, послушай ... когда это в ты ... это действительно должно быть в тебе? Физически? Часть этого где-то внутри тебя?" Что-то в мозгу, что обнаружилось бы при вскрытии. Или прикреплено до мозга костей. То, ради чего Эдуардо хотел Трэвиса Посмотреть на Поттера. "Нет", - сказал мальчик. "Ни семени ... ни яйца ... ни слизняка ... ничего так оно и есть." "Нет". Это было хорошо, очень хорошо, слава Богу и всем ангелам, это было очень хорошо. Потому что, если что-то было имплантировано, как вы это извлекли о вашем ребенке, как вы освободили его, как вы могли вскрыть его мозг и вырвать это? Тоби сказал: "Только мысли. В тебе нет ничего, кроме мысли." "Ты имеешь в виду, что он использует телепатический контроль?" "Да". Как внезапно невозможное может показаться неизбежным. Телепатический контроль. Нечто извне, враждебное и странное, способное управлять другими видами телепатически. прямо из науки фантастический фильм, но он казался реальным. "И теперь он хочет в опять?" Хизер спросила Тоби. "Да". "Но ты не впустишь это?" - спросила она. "Нет". Джек сказал: "Ты можешь действительно держишь это подальше?" "Да". У них была надежда. Они еще не закончили. Джек сказал: "Почему она покинула тебя вчера?" "Толкнул его". "Ты вытолкнул его?" "Да. Нажал на это. Ненавидит меня". "За то, что выталкиваешь это наружу?" "Да". Его голос понизился до шепота. "Но это ... оно . . . она ненавидит ... ненавидит все." "Почему?" С яростью алого и оранжевого, кружащейся по его лицу и сверкнув глазами, мальчик все же прошептал: "Потому что... вот что так и есть." "Это ненависть?" "Вот что она делает". "Но почему?" "Так оно и есть". "Почему?" Терпеливо повторил Джек. "Потому что оно знает". "Знает что?" "Ничто не имеет значения". "Оно знает ... что ничто не имеет значения?" "Да". "Что это значит?" "Ничего не значит". Ошеломленный единственным полусмысленным обменом репликами, Джек сказал: "Я не понимаю". Я еще тише прошепчу: "Все может быть быть недооцененным, но ничего нельзя понять ". Я хочу это понять ". все можно понять, но ничего нельзя устоять". Хетер руки все еще были сжаты в кулаки, но теперь она прижала их к глазам, как будто хотела я больше не мог смотреть на него в этом полутрансе. Ничего это можно понять, - снова пробормотал Тоби. расстроенный Джек сказал: "Но оно понимает нас". Нет. " Что оно не понимает понимаешь о нас?" Много чего. В основном ... мы сопротивляемся ". "Сопротивляться?" "Мы сопротивляемся этому". "И это что-то новенькое?" "Да. Никогда раньше". "Все остальное впускает это", - сказала Хизер. Тоби кивнул. "Кроме люди". Запиши это на человеческие существа, подумал Джек. Старый добрый Homo sapiens, упрямый до последнего. Мы просто не беспечный - достаточно удачливый, чтобы позволить кукловоду морочить нам голову любым способом. хочет, слишком чопорный, слишком чертовски упрямый, чтобы любить быть рабом. "О", - тихо сказал Тоби, больше себе, чем хэму или существу управляю компьютером. "Я понимаю". "Что ты видишь?" спросил Джек. Интересно." "Что интересного?" "Как". Джек посмотрел на Хизер, но она, казалось, не следила за ним загадочный разговор получился ничуть не лучше, чем у него. "Это чувствуется", Тоби сказал. "Тоби?" "Давай не будем говорить об этом", - сказал мальчик, отводя взгляд от на мгновение оторвалась от экрана, чтобы бросить Джеку то, что казалось умоляющим или предупреждающий взгляд. "Поговорить о чем?" "Забудь об этом", - сказал Тоби, снова уставившись на монитор. "Забыть что?" - Мне лучше быть хорошей. Вот, послушай, оно хочет знать. Затем, с голос приглушенный, как вздох в носовой платок, заставляющий Джека наклониться подойдя ближе, Тоби, казалось, сменил тему: "Что они делали внизу там? Джек сказал: "Ты имеешь в виду на кладбище?" "Да". "Ты знаешь". "Но это не так. Оно хочет знать". "Оно не понимает смерти", - сказал Джек. "Нет". "Как это может быть?" "Жизнь есть", - сказал мальчик, явно интерпретируя точку зрения, которая принадлежала существу, с которым он был в контакте. "Нет смысла. Нет начало. Конца нет. Ничто не имеет значения. Это так. " "Конечно, это не первый найденный ею мир, где все умирает". Сказала Хизер. Тоби начал дрожать, и его голос повысился, но едва заметно. "Они тоже сопротивляются, те, что под землей. Оно может использовать их, но оно не может их знать ". может использовать их, но не может их знать. Несколько штук части головоломки внезапно сложились воедино. Восстановите лишь крошечную часть правда. Чудовищная, ужасная часть правды. Джек остался присел на корточки рядом с мальчиком в ошеломленном молчании. Наконец он слабо произнес, "Использовать их?" "Но он не может их знать". Как он их использует?" ."Куклы". Хизер ахнула. "Запах. О, Боже милостивый. Запах , задняя лестница ". Хотя Джек не был до конца уверен, кто она такая говоря об этом, он знал, что она поняла, что происходит на Ранчо Квотермасс. Не просто эта штука в beyond, эта штука, которая могло бы послать им обоим один и тот же сон, это непознаваемое инопланетное существо чьей целью было стать и ненавидеть. Других вещей не было в наличии. Тоби прошептала: "Но она не может знать их. Даже столько, сколько может знать США. Он может использовать их лучше. Лучше, чем нас. Но он хочет знай их. Станьте ими. И они сопротивляются." Джек услышал достаточно. Далеко слишком много. Потрясенный, он встал рядом с Тоби. Он перевернул мастер переключитесь в положение выкл., и экран погаснет. "Он собирается прийти за нами". Сказал Тоби, а затем медленно вышел из своего полутранса. Пронизывающий штормовой ветер завывал в окне позади них, но даже если это если бы Джеку удалось проникнуть в комнату, это не причинило бы никакого вреда. холоднее, чем ему уже было. Тоби повернулся в офисном кресле, чтобы устремляет озадаченный взгляд сначала на свою мать, затем на своего отца. Собака вышла из-за угла. Хотя никто к ней не прикасался, мастер включите компьютер, переведенный из положения Выкл. во включенное. Все вздрогнули от неожиданности, включая Фальстафа. Экран вспыхнул с мерзкими и извивающимися цветами. Хизер наклонилась, схватила силу и выдернул шнур из розетки. Монитор снова погас, оставалась темной. "Это не прекратится", - сказал Тоби, вставая со стула. Джек повернулся к выглянула в окно и увидела, что наступил рассвет, тусклый и серый, открывающий пейзаж, пострадавший от полномасштабной снежной бури. За последние двенадцать часов, выпало от четырнадцати до шестнадцати дюймов снега, нанесенного в два раза глубже там, где ветер решил сложить ее в кучу. Либо первая буря прекратилась, вместо того чтобы двигаться дальше на восток, или вторая пришла даже раньше, чем ожидалось, перекрыв Первый. "Это не прекратится", - торжественно повторил Тоби. Он не говорил о снеге. Хизер притянула его к себе, подняла и прижала к себе так крепко, что бережно, как если бы она держала младенца. Все становится я. Джек не знал всего, что могли означать эти слова, какие ужасы они могли бы охватить все, но он знал, что Тоби прав. Это было бы не так остановитесь, пока это не станет их частью. На внутренней стороне нижних стекол во французском окно. Джек коснулся блестящего кончиком пальца, но он был таким холодным от страх, что лед на ощупь не холоднее его собственной кожи. За пределами кухни за окнами белый мир был наполнен холодным движением, безжалостным угловатый спуск занесенного снега. Беспокойная, Хизер непрерывно двигалась ходит взад-вперед между двумя окнами, нервно ожидая появления появление чудовищно испорченного незваного гостя в этом стерильном в остальном месте. пейзаж. Они были одеты в новые лыжные костюмы, которые купили накануне утром приготовились быстро убраться из дома, если окажутся под атаковали и обнаружили, что их тюрьму невозможно защитить. Заряженный Моссберг двенадцатый калибр лежал на столе. Джек может уронить желтую таблетку и схватить пистолет в этом случае . это нечто - даже не думайте о том, что это может быть запущено нападение на дом. "Микро Узи" и "Кортх" 38-го калибра были на столешница у раковины. Тоби сидел за столом, потягивая горячий шоколад из кружки, а собака лежала у его ног. Мальчик больше не был в состоянии транса, был полностью оторванный от таинственного захватчика снов, он все же был нехарактерно приглушенная. ? Хотя вчера днем и вечером с Тоби все было в порядке, после, по-видимому, гораздо более масштабного нападения, которому он подвергся в кладбище, Хизер беспокоилась о нем. Он отошел от этого первый опыт без сознательных воспоминаний о нем, но травма от полное ментальное порабощение, должно быть, оставило глубокие шрамы в сознании, последствия которой могут проявиться только в течение нескольких недель или месяцы. И он запомнил вторую попытку контроля, потому что на этот раз кукловоду не удалось ни подчинить его, ни подавляя память о телепатическом вторжении. Встреча, которую она Позапрошлой ночью во сне с этим существом было пугающий и настолько отталкивающий, что ее охватила тошнота. Опыт Тоби, связанный с ней, гораздо более интимный, чем ее собственный, должно быть, было неизмеримо более пугающим и трогательным. Беспокойно переходя от одного окна к другому, Хизер остановилась за Села на стул Тоби, положила руки на его худые плечи, крепко сжала, пригладила его волосы, поцеловала в макушку. С ним ничего не должно случиться. он. Невыносимо думать о том, что к нему прикасалась эта штука, что бы там ни было это было и как бы оно ни выглядело, или одной из его марионеток. Невыносимо. Она сделает все, чтобы предотвратить это. Все, что угодно. Она я бы умер, чтобы предотвратить это. Джек оторвал взгляд от планшета, быстро прочитав первые три или четыре страницы. Его лицо было белым, как снежный пейзаж. "Почему ты не расскажи мне об этом, когда ты это нашел?" "Из-за того, как он спрятал его в морозилке, я подумала, что это, должно быть, личное, не наше дело. Казалось, что это что-то только Пол Янгблад должен это увидеть." "Ты должен был показать это мне". "Эй, ты не рассказал мне о том, что произошло на кладбище", - сказала она. сказал: "И это чертовски много больше ..."Прости". Ты не поделитесь, что сказали вам Пол и Трэвис. это было неправильно. Но теперь вы знаете все. да, наконец-то ". Она была в ярости из-за того, что он утаил такие вещи от нее исходили, но она не смогла сдержать свой гнев, она не могла разжечь это сейчас. Потому что, конечно, она была в равной степени виновата. Она не рассказала ему о беспокойстве, которое испытывала во время вся экскурсия по поместью вчера днем. Предчувствия насилие и беспрецедентная интенсивность ее кошмара. Определенные что-то было на задней лестнице, куда она зашла к Тоби комната накануне вечером, все годы, что они были женаты, там было с тех пор в их общении друг с другом не было так много пробелов они приехали на ранчо Квотермасс. Они хотели своей новой жизни не просто работать, но быть счастливыми, и они не желали выражать сомневается в наблюдениях. За то, что не смог достучаться до каждого, хотя движимые самыми благими намерениями, они могут поплатиться своими жизнями. Указывая на табличку, она спросила: "Это что-нибудь?" Это все, что я подумай. Начало. Его рассказ о том, что он увидел ". Он прочитал на они рассказали о волнах практически осязаемого звука, которые пробудили Эдуардо Фернандес в ночи, о спектральном свете в лес. "Я думала, что это прилетело с неба, корабль", - сказала она. "Ты ожидайте ... после всех фильмов, всех книг вы ожидаете, что они придут на огромных кораблях." "Когда вы говорите об инопланетянах, "чужой " означает действительно другой, глубоко странный", - сказал Джек. "Эдуардо подчеркивает это в первая страница. Глубоко странная, недоступная легкому пониманию. Ничто из того, что мы могу себе представить - включая корабли." "Я боюсь того, что может случиться, что мне, возможно, придется сделать", Тоби сказано. Порыв ветра завыл под крышей заднего крыльца, такой же пронзительный, как электронный визг, такой же вопрошающий и настойчивый, как у живого существа. Хизер присела на корточки рядом с Тоби. "С нами все будет в порядке, милый. Теперь, когда мы знайте, что где-то там что-то есть, и немного о том, что это такое, мы расскажем справься с этим." Она хотела бы быть хотя бы наполовину такой уверенной, какой казалась. "Но я не стоит бояться." Оторвав взгляд от таблички, Джек сказал: "Нет ничего постыдного в том, чтобы быть боюсь, малышка." "Ты никогда не боишься", - сказал мальчик. "Ошибаешься. Я напуган до полусмерти прямо сейчас ". Это откровение поразило Тоби. "Ты? Но ты герой." "Может быть, я такой, а может быть, и нет. Но в том, чтобы быть, нет ничего уникального герой, - сказал Джек. "Большинство людей - герои. Твоя мама герой, ты тоже". "Я?" "За то, как ты справился с этим в прошлом году. Потребовалось мужество, чтобы справиться с все. "не чувствовал себя храбрым". "По-настоящему храбрые люди никогда этого не делают". сказал: "Многие люди даже герои если они будут уворачиваться от пуль или преследовать плохих парней ". Люди, которые идут на работу каждый день приносите жертвы ради своих семей и добивайтесь успеха в жизни не причиняя вреда людям, если они могут помочь этому - вот настоящие герои ". Джек рассказал ему. "Их там много. И время от времени все они боятся." "Значит, ничего страшного, что я боюсь?" Спросил Тоби. более чем нормально, - Джек сказал. "Если бы ты никогда ничего не боялся, то был бы либо очень глупый или я. Теперь я знаю, что ты не можешь быть глупым, потому что ты Безумный, с другой стороны... ну, я не могу быть в этом уверен, поскольку это это в семье твоей мамы ". он улыбнулся. Тогда, может быть, я смогу это сделать ", Тоби сказал. "Мы справимся с этим", - заверил его Джек. Хизер встретила Джека глаза и улыбка, как бы говорящие: "Ты сделал это так хорошо, ты должен быть Отец года. Он подмигнул ей. Боже, она любила его. "Тогда это безумие", - сказал мальчик. Нахмурившись, Хизер спросила: "Что?" "Инопланетянин. Не может быть глупой. Она умнее нас, может делать то, что нам недоступно. Так что это, должно быть, безумие. Оно никогда не боится ". Хизер и Джек взглянули на друг другу. На этот раз никаких улыбок. "Никогда", - повторил Тоби, протягивая обе руки крепко обхватила кружку с горячим шоколадом. Хизер вернулась к окнам, сначала к одному, потом к другому. Джек пролистал страницы планшета, которые он еще не читал, нашел отрывок о дверной проем, и процитировал из него вслух. Стоя на ребре, гигантская монета из темнота. Тонкая, как лист бумаги. Достаточно большая, чтобы водить поезд насквозь. Чернота исключительной чистоты. Эдуардо осмелился сунуть в нее руку. У него было ощущение, что что-то было выходит из этого пугающего мрака. Отодвигая планшет в сторону и вставая со стула, Джек сказал: "Это на сегодня достаточно. Остальное мы сможем прочитать позже. Отчет Эдуардо поддерживает наш собственный опыт. Вот что важно. Они могли бы думала, что он сумасшедший старикашка, или что мы взбалмошные городские жители у кого тяжелый случай нервотрепки на всем этом открытом пространстве космос, но отмахнуться от всех нас не так-то просто." Хизер сказала: "Так кому мы собираемся позвонить, окружному шерифу?" "Пол Янгблад, затем Трэвис Поттер. Они уже подозревают, что что-то не так где-то здесь - хотя, видит Бог, ни один из них и понятия не имел, что это что-то настолько неправильное. С парой местных на нашей стороне, есть шанс, что помощники шерифа возьмут нас с собой чаще серьезно." Прихватив с собой дробовик, Джек подошел к настенному телефону. Он дернул снял трубку с рычага, прислушался, нажал на рычаг отключения, набрал пару цифр и повесил трубку. "Линия отключена". У него было подозревал об этом еще тогда, когда направился к телефону. После инцидента с компьютером она поняла, что обратиться за помощью - это не это будет легко, она не хотела думать о такой возможности они оказались в ловушке. "Может быть, шторм оборвал провода", - сказал Джек. "Разве телефон не линии на тех же полюсах, что и источник питания, а у нас есть источник питания, так что это не было шторм". на пегборде он схватил ключи от "Эксплорера" и к "Чероки" Эдуардо. "Ладно, давай выбираться отсюда. Мы поедем к Полу и Кэролин, позвони Трэвису оттуда." Хизер засунула желтую таблетку за пояс своих брюк, прижалась к своему животу и застегнула на нем лыжную куртку. Она взяла "Микро Узи" и "Корт" со столешницы, по одному в каждой руке. Тоби вскочив со стула, Фальстаф вылез из-под стола и проложена прямо к двери, соединяющей кухню и гостиную. гараж. Собака, казалось, поняла, что они выходят, и он полностью согласился с их решением. Джек отпер дверь, открыл ее быстро, но осторожно, переступив порог с дробовиком, выставленным перед ним, как будто он ожидал, что их враг будь в гараже. щелкнул выключателем, посмотрел налево и направо и сказал: "Хорошо". Тоби последовал за отцом в сопровождении Фальстафа. Хизер ушла последний раз оглядываюсь на окна. ой. Ничего, кроме холодных каскадов снег. Даже при включенном свете в гараже было сумрачно. Было так же холодно в качестве встроенного холодильника. Большая секционная откидная дверца с грохотом открылась ветер, но она не нажала на кнопку, чтобы поднять его, они были бы безопаснее, если они активируют его с помощью пульта дистанционного управления изнутри "Эксплорера". Пока Джек убеждался, что Тоби сел на заднее сиденье и пристегнул свой пристегнувшись ремнем безопасности и убедившись, что собака тоже была пристегнута, Хизер поспешила к пассажирская сторона. Двигаясь, она смотрела в пол, убежденная, что что-то было под "Эксплорером" и хотело схватить ее за лодыжки. Она вспомнила смутное и мимолетное присутствие на другом конце света. по ту сторону порога, когда она приоткрыла дверь, в ее сне появилась щелочка Ночь пятницы. Блестящая и темная. Извивающаяся и быстрая. Ее полная очертания не были различимы, хотя она что-то заметила большая, с неясными змеевидными витками. По памяти она отчетливо могла вспомни ее холодное торжествующее шипение перед тем, как она захлопнула дверь и вырвалась из кошмара. Ничто не выскользнуло ни из-под одной машины и не ухватилось за нее, тем не менее, и она благополучно добралась до переднего пассажирского сиденья Исследователь, где она положила тяжелый "Узи" на пол между ног. Она держалась за револьвер. "Может быть, снег слишком глубокий", - сказала она, когда Джек наклонился к водительской дверце и протянул ей двенадцатиметровый. Она поставила дробовик между колен, прикладом к полу, дулом направлена в потолок. "Шторм намного хуже, чем они предсказывали". Оказавшись за колесо, захлопывая дверцу, он сказал: "Все будет в порядке. Мы могли бы подтолкнуть немного снега тут и там на бампере, но я не думаю, что это пока еще достаточно глубокая, чтобы стать большой проблемой. " "Жаль, что мы не прикрепили плуг первым делом". Джек заклинил ключ включил зажигание, повернул выключатель, но был вознагражден только тишина, не слышно даже скрежета стартера. Он попробовал еще раз. Ничего. Он проверил, не включен ли "Эксплорер". Попробовал третий раз безуспешно. Хизер была удивлена не больше, чем раньше было, когда телефон оказался разряженным. Хотя Джек ничего не сказал и неохотно встречался с ней взглядом, она знала, что он тоже ожидал этого, и это вот почему он также захватил ключи от "Чероки". Пока Хизер, Тоби и Фальстаф выбирались из "Эксплорера", Джек поскользнулся за рулем другого автомобиля. Этот двигатель не включался, либо. Он поднял капот джипа, затем капот Исследователь. Он не смог обнаружить никаких проблем. Они вернулись в дом. Хизер заперла дверь, ведущую в гараж. Она сомневалась, что замки были хоть сколько-нибудь полезны для защиты от того, что теперь властвовало над ранчо Квотермасс. Насколько они знали, она могла проходить сквозь стены если бы захотела, но она все равно задвинула засов. Джек выглядел мрачным. "Давайте готовиться к худшему". ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. Осколки снега стучали по окнам в кабинет на первом этаже. Хотя внешний мир был побелен и полон яркий, слабый дневной свет проникал в комнату. Лампы с пергаментными тени отбрасывают янтарный отблеск. Рассматривают свое собственное оружие и то, которое Эдуардо унаследовал от Стэнли Квотермасс, Джек, предпочел зарядить только одно оружие: кольт револьвер 45-го калибра. "Я возьму "Моссберг" и "Кольт", - сказал он Хизер. "У тебя будут "Микро Узи" и тридцать восьмой. Используйте револьвер только как запасной для "Узи"." "И это все?" - спросила она. Он мрачно посмотрел на нее. "Если мы не сможем остановиться что бы ни надвигалось на нас с такой огневой мощью, третье орудие - это не это принесет кому-то из нас чертовски много пользы." В одном из двух выдвижных ящиков в основании оружейного шкафа, среди прочих спортивные принадлежности, он нашел три охотничьи кобуры, которые с поясом на талии. Одно было сшито из нейлона или вискозы - некоторые во всяком случае, искусственная ткань, а две другие были кожаными. Подвергались воздействию при температуре ниже нуля в течение длительного периода нейлон будет оставаться гибкость еще долго после того, как кожаная кобура затвердеет, пистолет может слегка зацепите или перевяжите, если кожа натянулась вокруг нее. Поскольку он намеревался находиться на улице, в то время как Хизер оставалась внутри, он дала ей самую гибкую из двух кожаных оправ, а нейлон оставила для сам. Их лыжные костюмы изобиловали карманами на молнии. Они наполнил многие из них запасными патронами, хотя это могло быть оптимистично ожидать, что у нас будет шанс перезарядиться после штурма началось. В том, что произойдет нападение, Джек не сомневался. Он не знал, какую форму это примет - полностью физическую атаку или комбинация физических и ментальных ударов. Он не знал, нанесет ли удар проклятая штука придет сама или через суррогаты, ни когда, ни с какой стороны она начнет свой натиск, но он знал, что так и будет пришедшая Она была нетерпелива из-за их сопротивления, стремилась контролировать и стань ими. Потребовалось немного воображения, чтобы представить, что будет дальше хотите изучить их с гораздо более близкого расстояния, возможно, препарировать и исследуйте их мозг и нервную систему, чтобы узнать секрет их способность сопротивляться. У него не было иллюзий, что они будут убиты или под наркозом, прежде чем подвергнуться этой пробной операции. Джек снова положил свой дробовик на кухонный стол. С одного из шкафы он достал круглую банку из оцинкованной жести, отвинтил крышку и достал коробку деревянных спичек, которую положил на стол. Пока Хизер стояла на страже у одного окна, Тоби и Фальстаф - у другого, Джек спустился в подвал. Во второй из двух нижних комнат, вдоль на стене рядом с бесшумным генератором стояли восемь пятигаллоновых банок пива. бензин, запас топлива, который они запасли у Пола Янгблада предложение. Он отнес две банки наверх и поставил их на кухне пол рядом со столом. "Если пушки не смогут остановить это, - сказал он, - если оно проникнет внутрь, и ты загнанный в угол, тогда, возможно, стоит пойти на риск пожара." "Сжечь дом дотла?" Недоверчиво спросила Хизер. "Это всего лишь дом. Это может быть восстановлена. Если у тебя нет другого выбора, тогда к черту этот дом. Если пули не сработает... - Он увидел абсолютный ужас в ее глазах. "Они сработают, я уверен уверен, оружие остановит это, особенно "Узи". Но если мимо какой-то шанс, какой-то один шанс на миллион, который не остановит его, огонь наверняка получит это. Или, по крайней мере, загонит обратно. Огонь может быть просто что вам нужно, чтобы дать себе время отвлечься, отложить это и убирайся, пока не оказался в ловушке." Она с сомнением посмотрела на него. "Джек, почему ты продолжаешь говорить "ты" вместо "мы"? Он колебался. Ей это не понравится. Он ему самому это не очень нравилось. Альтернативы не было. "Ты останешься здесь, с Тоби и собакой, пока я... "Ни за что". "... пока я пытаюсь добраться до ранчо Янгбладов за помощью". "Нет, нам не следует разделяться". "У нас нет выбора, Хизер". "Нам будет легче, если мы разделимся". "Вероятно, это ничего не изменит". "Я думаю, так и будет". "Этот дробовик мало что добавляет к тому "Узи"". Он указал на белая мгла за окном. "В любом случае, мы все не сможем пережить это погода ". Она угрюмо смотрела на стену летящего снега, не в силах аргументируй свою точку зрения. "Я мог бы это сделать", - сказал Тоби, достаточно умный, чтобы понимать, что он был слабым Ссылка. "Я действительно мог". Собака почувствовала беспокойство мальчика и подбежала подошла к нему, потерлась об него. "Папа, пожалуйста, просто дай мне шанс." Две мили - не такое уж большое расстояние в теплый весенний день, легкая прогулка, но они столкнулись с жестоким холодом, от которого защищали даже их лыжные костюмы не были идеальной защитой. Более того, сила ветра сработала бы против них в трех способы: снижение субъективной температуры воздуха хотя бы на десять градусов ниже того, чем она была объективно, доводя их до изнеможения, когда они пыталась продвигаться против нее, скрывая их желаемый маршрут с кружащимися снежными облаками, которые сводили видимость почти к нулю. Джек решил, что у них с Хизер, возможно, хватит сил и выносливости при таких условиях, когда снега до их колени были местами повыше, но он был уверен, что Тоби не получит прошла четверть пути, даже не ступая по тропе, которую они проложили для него. Прежде чем они уйдут далеко, им придется нести его по очереди. После этого они быстро ослабели бы и наверняка умерли в это белое запустение. "Я не хочу здесь оставаться", - сказал Тоби. "Я не хочу делать то, что я возможно, придется обойтись, если я останусь здесь. " "И я не хочу оставлять тебя здесь". Джек присел перед ним на корточки. "Я не бросаю тебя, Тоби. Ты же знаешь, я бы никогда этого не сделала, не ты?" Тоби мрачно кивнул. "И ты можешь положиться на свою маму. Она сильная. Она не допустит, чтобы с тобой что-нибудь случилось." "Я знаю", - сказал Тоби, будучи храбрым солдатом. "Хорошо. Хорошо. Теперь мне нужно еще кое-что сделать, а потом я Вперед. Я вернусь так быстро, как только смогу - прямо в Пондероза Пайнс, собери помощь, возвращайся сюда с кавалерией. Ты видел этих старых Фильмы. Кавалерия всегда оказывается там в самый последний момент, не так ли это? С тобой все будет в порядке. Мы все будем в порядке ". Мальчик поискал его глазами. Он встретил страх своего сына фальшиво ободряющей улыбкой и почувствовал себя самый лживый ублюдок, когда-либо рожденный. Он не был так уверен в себе, как раньше. прозвучало. Не наполовину. И он действительно чувствовал, что у него заканчиваются силы. они. Что, если он получил помощь, но к тому времени, когда он вернулся, они были мертвы на ранчо Квотермасс? Тогда он мог бы с таким же успехом покончить с собой. Продолжать было бы бессмысленно. Правда была в том, что, вероятно, ничего бы не вышло, если бы они умерли, а он живая. В лучшем случае у него было пятьдесят на пятьдесят шансов добраться до Пондероза тоскует. Если бы шторм не сбил его с ног ... что-то еще возможно. Он не знал, насколько пристально за ними наблюдают, будь их противник знал бы о его уходе. Если бы он видел, как он уходил, это не позволило бы ему далеко уйти. Тогда Хизер и Тоби были бы на своих владеть. Ничего другого он не мог сделать. Никакой другой план не имел смысла. Ноль Опции. А время на исходе. Удары молотка гремели по дому. Тяжелые, гулкие, пугающие звуки. Джек использовал трехдюймовые стальные гвозди, потому что они были самыми большими, какие у него были удалось найти в гараже шкаф для инструментов. Стою в в вестибюле у подножия задней лестницы он вогнал эти шипы в сильный угол через наружную дверь и в косяк. Два над ручка, две снизу. Дверь была из цельного дуба, и длинные гвозди впивались в нее. пробиться сквозь нее можно было только безжалостным ударом молотка. Петли были на внутри. Ничто на заднем крыльце не могло их высвободить. Тем не менее, однако он решил прикрепить дверь к косяку и с этой стороны всего двумя гвоздями вместо четырех. Он вогнал еще два в в верхней части двери и в коллекторе, просто для пущей убедительности. Любой злоумышленник, проникший на эту заднюю лестницу, мог воспользоваться двумя прямыми маршрутами как только она пересекла внешний порог, вместо одной, как в случае с другие двери. Она могла войти на кухню и столкнуться с Язычником - или повернуть в другую сторону и быстро поднимаемся в комнату Тоби. Джек хотел не допускайте, чтобы что-либо попало на второй этаж, потому что оттуда оно мог проскользнуть в несколько комнат, избегая лобовой атаки, заставляя Хизер должна была искать его, пока у него не появился шанс напасть на нее с позади. После того, как он забил последний гвоздь, он отключил запер на засов и попытался открыть дверь. Он не смог сдвинуть ее с места, нет как бы сильно он ни напрягался. Ни один злоумышленник не смог бы пройти через это тихо если бы не это, его пришлось бы разбирать, и Хизер услышала бы это независимо от того, где она была. Он повернул кнопку большим пальцем. Замок снова защелкнул фиксатор. Зафиксировать. Пока Джек заколачивал другую дверь в задней части дома, Тоби помогала Хизер складывать кастрюли, сковородки, тарелки, столовые приборы и стаканы для питья перед дверью между кухней и задним крыльцом. Это тщательно сбалансированная башня рухнула бы с оглушительным грохотом, если бы дверь открылась еще медленнее, предупредив их, если они были в другом месте в доме. Фальстаф держался на расстоянии от этого шаткого сборища, как будто он понимал, что у него были бы большие неприятности, если бы он был тем самым чтобы опрокинуть ее. "А как насчет двери в подвал?" Сказал Тоби. "Это в безопасности, - заверила его Хизер. "Из подвала нет выхода снаружи ". Пока Фальстаф с интересом наблюдал, они соорудили аналогичное охранное устройство перед дверью между кухней и гараж. Тоби украсил его стаканом, полным ложек, на перевернутом металлическая чаша. Они несли миски, блюда, горшки, противни для выпечки и вилки в фойе. После ухода Джека они собирались построить третью башню за входной дверью. Хизер не могла отделаться от ощущения, что сигнализация были неадекватны. На самом деле, жалки. Однако они не смогли заколотить гвоздь все двери на первом этаже, потому что им, возможно, придется выходить через одну - в в этом случае они могли бы просто отодвинуть шатающуюся посуду в сторону, поскользнуться запереть и уйти. И у них не было времени преобразить дом в запечатанную крепость. Кроме того, каждая крепость потенциально могла стать тюрьмой. Даже если Джек чувствовал, что у него было достаточно времени, чтобы попытаться обезопасить дом. немного лучше, он, возможно, и не пытался. Независимо от того, какие меры были сняты, большое количество окон затрудняло просмотр этого места. защищаться. Лучшее, что он мог сделать, это перебегать от окна к окну наверху - пока Хизер проверяла те, что на первом этаже, - чтобы убедиться они были заперты. Многие из них, казалось, были закрашены, а не в любом случае, ее легко открыть. Одно окно за другим открывалось жалкое зрелище снега и ветер. Он не заметил ничего неземного. В шкафу Хизер в главной спальне Джек перебирал ее вещи. шерстяные шарфы. Он выбрал один, свободной вязки. Он нашел свой солнцезащитные очки в ящике комода. Он пожалел, что у него нет лыжных очков. Солнцезащитных очков должно быть достаточно. Он не мог ходить вдвоем за много миль до Пондероза Пайнс с незащищенными от этого яркого света глазами он бы рискуете ослепнуть от снега. Когда он вернулся на кухню, где Хизер проверяла замки в последнем из окон он снова поднял трубку, надеясь услышать ответ. гудок. Глупость, конечно. Тупик. "Надо идти", - сказал он. У них могут быть часы или всего лишь драгоценные минуты до их немезиды решил отправиться за ними. Он не мог догадаться, придет ли эта тварь будь она быстрой или неторопливой в своем приближении, не было никакой возможности понимание ее мыслительных процессов или знание того, имело ли время какое-либо что это значит. Чужой. Эдуардо был прав. Совершенно чужой. Таинственная. Бесконечно странная. Хизер и Тоби проводили его до входной двери. Он держал Хизер на руках. коротко, но крепко, яростно. Он поцеловал ее только один раз. Он сказал столь же быстро попрощался с Тоби. Он не осмелился задерживаться, потому что мог в конце концов, реши в любую секунду не уходить. Пондероза Пайнс была единственная надежда, которая у них была. Не пойти было равносильно признанию, что они были обречен. И все же оставить жену и сына одних в том доме было самым самое сложное, что он когда-либо делал - сложнее, чем встречаться с Томми Фернандесом и Лютер Брайсон нанес удар сбоку от себя, сильнее, чем при столкновении с Энсоном Оливером в перед той горящей станцией техобслуживания гораздо труднее, чем восстанавливаться из-за травмы позвоночника. Он сказал себе, что поездка требует не меньше мужество с его стороны требовалось от них, чтобы остаться, а не из-за тяжелое испытание, которое принесет шторм, и не потому, что что-то невыразимое может будут ждать его там, а потому, что, если они умрут, а он выживет, его горе, вина и отвращение к самому себе сделали бы жизнь темнее, чем смерть. Он обмотал шарф вокруг лица, от подбородка до чуть ниже щеки. Глаза. Несмотря на то, что она обошла его дважды, плетение было достаточно свободным, чтобы позволить ему чтобы дышать. Он натянул капюшон и завязал его под подбородком, чтобы удерживать шарф на месте. Он чувствовал себя рыцарем, готовящимся к битве. Тоби наблюдал, нервно покусывая нижнюю губу. В его глазах блестели слезы, но он старался не пролить их. Быть маленьким героем, чтобы слезы мальчика были менее заметны для него и, следовательно, менее разъедает его желание уйти. Он натянул перчатки и взял дробовик "Моссберг". Кольт 45-й калибр был в кобуре у его правого бедра. Момент настал. Хизер казалось, она была поражена. Он с трудом мог смотреть на нее. Она открыла дверь. Завывающий ветер разметал снег по всему крыльцу и переступила порог. Джек вышел из дома и неохотно отвернулся от всего, что любил. Он пнул мучнистый снег на крыльце. Он слышал, как она говорила ему в последний раз: "Я люблю ты" - слова, искаженные ветром, но смысл безошибочен. В на верхней ступеньке крыльца он заколебался, повернулся к ней и увидел, что она сделал один шаг из дома, сказал: "Я люблю тебя, Хизер", а затем спустился вниз и вышел в шторм, не уверенный, слышала ли она его, не зная, заговорит ли он с ней когда-нибудь снова, заключит ли ее в свои объятия, когда-нибудь видел любовь в ее глазах или улыбку, которые были для него дороже больше, чем место на небесах и спасение его души. Снег во дворе был по колено. Он продирался сквозь него. Он он не осмеливался снова оглянуться назад. Он знал, что оставить их было необходимо. IT была смелой. Это было мудро, предусмотрительно, их лучшая надежда на выживание. Однако, это не было похоже ни на что из вышеперечисленного. Это было похоже заброшенность. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. Ветер свистел в окнах, как будто обладал сознанием и был наблюдая за ними, стучала и гремела кухонной дверью, как будто проверяла замок, визжала и сопела вдоль стен дома в поиск слабого места в их обороне. неохотно опуская "Узи", несмотря на его вес, Хизер встала понаблюдайте некоторое время за северным окном кухни, затем за западным окно над раковиной. Время от времени она поднимала голову, прислушиваясь внимательно прислушиваясь к тем звукам, которые казались слишком целенаправленными, чтобы быть просто голосами буря. За столом Тоби был в наушниках и играл с Game Boy. Язык его тела отличался от того, который он обычно демонстрировал когда участвуешь в электронной игре - не дергайся, не наклоняйся, не раскачивайся раскачивался из стороны в сторону на своем сиденье. Он играл только для того, чтобы заполнить время. Фальстаф лежал в самом дальнем от окон углу, в самом теплом месте в комнате. Время от времени он поднимал свою благородную голову, принюхиваясь к воздуху или слушал, но в основном он лежал на боку, глядя через комнату на на уровне пола, зевает. Время тянулось медленно. Хизер несколько раз посмотрела на настенные часы, уверенная прошло по меньшей мере десять минут, только для того, чтобы обнаружить, что прошло всего две прошло несколько минут с тех пор, как она смотрела в последний раз. Двухмильная прогулка до На выращивание пондерозовых сосен в хорошую погоду ушло бы, может быть, минут двадцать пять. Джеку может потребоваться час или даже полтора в шторм, учитывая тяжелую пробежку по снегу глубиной по колено, объездные пути более глубокие заносы и непрекращающееся сопротивление штормового ветра ветер. Оказавшись там, ему понадобится полчаса, чтобы объяснить ситуацию и соберите команду спасателей. Для обратный путь, даже если им пришлось бы распахивать несколько заснеженных участков дороги и подъездной дорожки. Самое большее , он должен вернуться через два часа и на пятнадцать минут, может быть, на полчаса раньше. Пес зевнул. Тоби был так неподвижен, что, возможно, спал сидя взошла. Они выключили термостат, чтобы надеть лыжи одевайтесь и будьте готовы без промедления покинуть дом, если потребуется, пока в помещении все еще было тепло. Ее руки и лицо были прохладными, но вспотевшими струйки потекли вдоль ее позвоночника и вниз по бокам от подмышек. расстегнула молнию на своей куртке, хотя это мешало набедренной кобуре, когда она висела свободно. Когда пятнадцать минут прошли без происшествий, она начала думать о своих непредсказуемый противник ничего не предпримет против них. Либо это не понимали, что в настоящее время они были более уязвимы без Джека или этого мне было все равно. Из того, что сказал Тоби, это было само определение высокомерия - никогда боится - и всегда может действовать в соответствии со своими собственными ритмами, планами, и желания. Ее уверенность начала расти, когда Тоби заговорил тихо и не ей. "Нет, я так не думаю". Хизер отошла от окна. Он пробормотал: "Что ж... может быть". "Тоби?" - позвала она. Словно не замечая ее, он уставился на экран Game Boy. Его пальцы элементы управления не двигались. Игра не велась: фигуры и жирный шрифт на миниатюрном мониторе замелькали цвета, похожие на те, что были у нее ее видели уже дважды. "Почему?" спросил он. Она положила руку ему на плечо. "Может быть", - сказал он кружащимся цветам на экране. Всегда перед, отвечая этому существу, он сказал "нет". "Возможно" встревожило Вереск. "Может быть, может быть", - сказал он. Она сняла с него наушники, и он наконец поднял на нее глаза. "Что ты делаешь, Тоби?" "Разговариваю", - сказал он полузадушенным голосом. "Чему ты хотел сказать "может быть"?" "Дающему", - объяснил он. Она вспомнила это имя из своего сна, попытку ненавистной твари изображайте себя источником огромного облегчения, покоя и удовольствия. "Это не тот, кто дает. Это ложь. Это тот, кто берет. Ты продолжаешь говорить "нет" за это." Тоби уставился на нее снизу вверх. Она дрожала. "Ты понимаешь меня, милый?" Он кивнул. Она все еще не была уверена, что он ее слушает. "Ты продолжаешь говорить "нет", ничего, кроме "нет"." "Хорошо". Она выбросила Game Boy в мусорное ведро. Поколебавшись, она взяла достала его, положила на пол и один раз затоптала ботинком, дважды. Она наступила на нее каблуком в третий раз, хотя устройство хорошо хрустнуло после двух ударов, затем еще раз навсегда измеряла, потом еще раз, просто так, пока не поняла, что она была вышла из-под контроля, принимая чрезмерные меры против Game Boy, потому что она не могла добраться до Дающего, а это было то, чего она действительно хотела топай. Несколько секунд она стояла там, тяжело дыша, уставившись на пластиковые обломки. Она начала наклоняться, чтобы собрать осколки, затем решила послать все к черту. Она пнула большие куски о стену. стена. Фальстаф заинтересовался настолько, что поднялся на ноги. Когда Хизер ретривер вернулся к окну у раковины и посмотрел на нее с любопытством, затем подошел к разгромленному Game Boy и понюхал его, как будто пытаюсь определить, почему это вызвало у нее такую ярость. За окном ничего не изменилось. Несомая ветром снежная лавина день был затенен почти так же основательно, как туман, надвигающийся с Тихого океана могла бы затенить улицы калифорнийского пляжного городка. Она посмотрела на Тоби. "Ты в порядке?" "Да". "Не впускай это". "Я не хочу". "Тогда не делай этого. Будь жесткой. Ты можешь это сделать". На кухонном столе под микроволновой печью сам по себе включился радиоприемник гармония, как будто в нее встроен будильник, настроенный на пять минуты музыки до сигнала к пробуждению. Это был большой мультиспектральный приемник размером с две гигантские коробки экономичного размера из хлопья, и они транслировались в шести диапазонах, включая отечественные AM и FM, однако это не были часы, и их нельзя было запрограммировать на переключение включается в заранее выбранное время. При этом циферблат светится зеленым светом, и странная музыка, доносящаяся из динамиков. Цепочки нот и накладывающиеся друг на друга ритмы на самом деле не были музыкой, просто суть музыки в том смысле, что груда досок и шурупов составляла суть кабинета. Она могла определить симфонию инструменты - флейты, гобои, кларнеты, рожки всех видов, скрипки, литавры, малые барабаны - но не было никакой мелодии, никакой узнаваемой связности структура, просто ощущение структуры, слишком тонкое, чтобы ее можно было расслышать, волны о звуках, которые иногда были приятными, а иногда резкими диссонирующий, то громкий, то мягкий, убывающий и текущий. "Возможно", - сказал Тоби. Внимание Хизер было приковано к радио. С удивлением она обернулась своему сыну. Тоби встал со стула. Он стоял у стола, уставившись на другом конце комнаты у радиоприемника, раскачивающегося, как тонкая тростинка на ветру. только он мог чувствовать. Его глаза остекленели. "Ну ... да, возможно... может быть ..." Немелодичный гобелен звуков, доносящихся из радио, был звуковым сопровождением эквивалент постоянно меняющихся масс цвета, которые она видела кишмя кишит на экранах телевизоров, компьютеров и Game Boy: язык, который, очевидно, обращался непосредственно к подсознанию. Она сама чувствовала его гипнотическое притяжение, хотя оно и оказывало это лишь малая часть того влияния на нее, которое она оказала на Тоби. Тоби был самым уязвимым. Дети всегда были самой легкой добычей, естественные жертвы в жестоком мире. "... Мне бы этого хотелось ... неплохо... красивая, - мечтательно произнес мальчик, и затем он вздохнул. Если бы он сказал "да", если бы открыл внутреннюю дверь, он, возможно, не смог бы на этот раз изгони тварь. Он может быть потерян навсегда. "Нет!" Сказала Хизер. Схватившись за шнур радиоприемника, она с силой выдернула вилку из розетки достаточно согнуть зубцы. Оранжевые искры брызнули из розетки, выплеснулась на кафельную плитку прилавка. Несмотря на то, что радио было отключено от сети, оно продолжало воспроизводить завораживающие волны звука. Она уставилась на нее, ошеломленная и непонимающая. Тоби оставался зачарованным, обращаясь к невидимому присутствию, как мог поговорил с воображаемым товарищем по играм. "Можно мне? Хммм? Можно мне... ты... ты сможешь?" Эта чертова тварь была более безжалостной, чем наркоторговцы в городе, кто разыгрывал свои приколы для детей на заборах школьного двора, на улице уголки, в салонах видеоигр, возле кинотеатров, в торговых центрах, везде, где они могли найти место проведения, неутомимы, их так же трудно искоренить как нательные вши. Батарейки. Конечно. Радио работало от прямого или переменный ток. "... может быть... может быть ..." Она бросила "Узи" на стойку, схватила радиоприемник, открыла пластиковая крышка на задней панели, и из нее вырваны два аккумулятора. батарейки. Она бросила их в раковину, где они загремели, как игральные кости, о задняя панель стола для игры в кости. Песня сирен из радио прекратилась до того, как Тоби согласился, Хизер выиграла этот бросок. Психическое состояние Тоби свобода была на кону, но она выбросила семерку и выиграла ставка. На данный момент он был в безопасности. "Тоби? Тоби, посмотри на меня". Он повиновался. Он больше не раскачивался, его глаза были ясными, и он казалось, я снова соприкоснулся с реальностью. Фальстаф залаял, и Хизер подумала, что он взволнован всем этим шумом, возможно, из-за сильного страха, который он почувствовал в ней, но потом она увидела, что его внимание было приковано к окну над раковиной. Он громко постучал, злобный, предупреждающий лай, предназначенный для отпугивания противника. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как что-то на крыльце ускользает в слева от окна. Оно было темным и высоким. Она мельком увидела его в краем глаза, но это было слишком быстро, чтобы она успела разглядеть, что это было. Дверная ручка задребезжала. Радио было отвлекающим маневром. Когда Хизер схватила "Микро Узи" с прилавка, ретривер пронесся мимо нее и встал перед кастрюлями и сковородками и тарелки, сложенные у задней двери. Он свирепо рявкнул на латунная ручка, которая поворачивалась взад-вперед, взад-вперед. Хизер схватила Тоби за плечо и подтолкнула к коридору дверь. "В зал, но быстро держись поближе ко мне!" Спички уже были в кармане ее куртки. Она поймала ближайшую из пятигаллоновых канистр с бензином за ручку. Она могла взять только во-первых, потому, что она не собиралась опускать "Узи". Фальстаф был похож на бешеную собаку, рычавшую так свирепо, что летели слюни судя по его отбивным, волосы у него на затылке встали дыбом, его хвост прижат к заднице, присевший и напряженный, как будто он мог прыгнуть на дверь открылась еще до того, как существо снаружи смогло пройти через нее. Замок открылся с громким щелчком. У злоумышленника был ключ. Или, может быть, он ему и не нужен был. Хизер вспомнил, как радио включилось само по себе. Она отступила на порог между кухней и первым этажом зал. Отблески верхнего света мерцали по латунная дверная ручка повернулась. Она поставила канистру с бензином на пол и держала " Узи " обеими руками руки. "Фальстаф, убирайся оттуда! Фальстаф!" Когда дверь открылась внутрь, башня из предметов домашнего обихода зашаталась. Пес попятился, продолжая звать его. Собрание охраны пошатнулось, опрокинулось, разбилось. Кастрюли, сковородки, и тарелки запрыгали- заскользили-закружились по кухонному полу, вилки и ножи зазвенели друг о друга, как колокольчики, и разбились бокалы для питья. Собака бросилась к Хизер, но продолжала яростно лаять, оскалив зубы обнажена, глаза дикие. Она уверенно держала "Узи", сняв его с предохранителя, ее палец был согнут слегка нажми на спусковой крючок. Что, если его заклинило? Забудь об этом, его бы не заклинило варенье. Оно сработало как мечта, когда она попробовала его против стена каньона в отдаленном районе над Малибу несколькими месяцами ранее: автоматные очереди, эхом отдающиеся от стен этого узкого ущелья, израсходованы гильзы взлетают в воздух, щетка разорвана на куски, запах раскаленной меди и сгоревшего пороха, пули с грохотом вылетают в карающий поток, гладкий и легкий, как вода из шланга. Это не было бы джема не будет и через миллион лет. Но, Господи, что, если это произойдет? Дверь приоткрылась внутрь. Узкая щель. На дюйм. Затем шире. Что-то просунулось в щель в нескольких дюймах над ручкой. В этом в тот момент, когда кошмар подтвердился, нереальное стало реальным, невозможно внезапно воплотиться, ибо то, что вторглось, было щупальцем, в основном черная, но с нерегулярными красными крапинками, блестящая и гладкая, как мокрая шелк, возможно, двух дюймов в диаметре в самом толстом месте, где она мог видеть, сужающийся к концу, тонкий, как дождевой червяк. Он искал в теплом воздухе кухни, плавно изгибаясь, непристойно изгибаясь. Этого было достаточно. Ей не нужно было видеть больше, она не хотела видеть больше, поэтому она открыла огонь. Chuda-chudachuda-chuda. Самый краткий обзор спусковой крючок выпустил шесть или семь пуль, пробив дыры в дубовой двери, раздробленный край ее. Оглушительные взрывы резким эхом метался взад-вперед от стены к стене кухни накладывающееся эхо. Щупальце выскользнуло с проворством втянутого хлыста. Она не услышала ни крика, ни неземного вопля. Она не знала, было ли ей больно вещь или нет. Она не собиралась выходить и смотреть на крыльцо, ни за что, и она не собиралась подождем, не ворвется ли она в комнату более агрессивно в следующий раз. Потому что она не знала, как быстро это существо способно двигаться, ей нужно было увеличить расстояние между собой и задней дверью. Она схватила канистру с бензином, стоявшую рядом с ней, "Узи" в одной руке, и попятилась из дверного проема в коридор, чуть не споткнувшись о собаку когда он попытался отступить вместе с ней. Она отступила к подножию лестница, где ее ждал Тоби. "Мама?" - сказал он сдавленным от страха голосом. Оглядев холл и кухню, она увидела заднюю дверь. дверь, потому что она была на одной линии с ней. Она оставалась приоткрытой, но пока никто не пытался проникнуть. Она знала, что злоумышленник, должно быть, все еще на на крыльце, держась за наружную ручку, потому что иначе ветер мог бы распахнули дверь до упора. Почему она ждала? Боялась ее? Нет. Тоби сказал, что этого никогда не было боюсь. Другая мысль потрясла ее: если бы она не понимала концепцию смерть, это должно означать, что оно не могло умереть, не могло быть убито. В котором корпусные пистолеты были бесполезны против нее. Тем не менее, она ждала, колебалась. Возможно, Тоби узнал об этом так все это ложь, и, возможно, она была такой же уязвимой, как и они, или даже более того хрупкая. Выдавала желаемое за действительное. Это было все, что у нее было. Она была не совсем на середине зала. Еще два шага, и она была бы поставьте ее туда, между арками, ведущими в столовую и гостиную. Но она была достаточно далеко от задней двери, чтобы иметь шанс уничтожает существо, если оно ворвалось в дом с неестественными скорость и мощь. Она остановилась, поставила канистру с бензином на пол рядом столб ньюэла и снова сжал "Узи" обеими руками. "Мама?" "Ш-ш-ш". "Что же нам делать?" он умолял. "Ш-ш-ш-ш. Дай мне подумать". Внешность незваной гостьи явно напоминала змеиную, хотя она и не могла знайте, была ли такова природа только ее придатков или всего ее Тело. Большинство змей могут двигаться быстро - или сильно извиваться и подпрыгивать дистанцируется со смертельной точностью. Задняя дверь оставалась приоткрытой. Она не двигалась. За сквозняками летели снежинки через узкую щель между дверью и косяком, в дом, кружится и поблескивает на кафельном полу. Независимо от того, было ли то, что произошло на заднем крыльце, быстрым или нет, это было бесспорно большая. Она почувствовала ее значительные размеры, когда у нее было только самое мимолетный проблеск ее, ускользающей от окна. Больше, чем она сама. была. "Давай", - пробормотала она, ее внимание было приковано к задней двери. "Давай вперед, если ты никогда не боишься, вперед." И она, и Тоби вскрикнули от удивления, когда в гостиной раздался звук телевизор включен на полную громкость. Неистовая, бодрая музыка. Мультяшная музыка. Визг тормозов, грохот и грохот под комический аккомпанемент флейты. Затем раздался голос расстроенный Элмер Фадд гремит по дому: "ООООО, я НЕНАВИЖУ ЭТО БОЛВАН!" Хизер не сводила глаз с задней двери за холлом и кухня, всего примерно в пятидесяти футах от нас. От каждого слова окна вибрировали так громко, что Багз Банни сказал: "Э, ЧТО ТАКОЕ ВСТАВАЙ, ДОК", А затем звук чего-то подпрыгивающего: БУИНГ, БУИНК, БУИНГ, БУИНГ, БУИНГ. "ПРЕКРАТИ, ПРЕКРАТИ, ТЫ, ЧОКНУТЫЙ БОЛВАН!" Фальстаф вбежал в гостиную, рявкнул на телевизор, а затем скрылся снова в коридор, глядя мимо Хизер туда, где, как он тоже знал, настоящий враг все еще ждал. Задняя дверь. Снег просачивается через узкое отверстие. В гостиной телевизионная программа умолкла посреди долгое комичное крещендо тромбона, которое даже при сложившихся обстоятельствах, вызвал в памяти яркий образ Элмера Фадда, беспомощно скользящего по неумолимо приближается к той или иной гибели. Тихо. Только пронзительный ветер снаружи. Одна секунда. Две. Три. Затем телевизор снова заревел, но без Багза и Элмера. Он изрыгнул те же странные волны немелодичной музыки, что доносились по радио на кухне. Обращаясь к Тоби, она резко сказала: "Сопротивляйся этому!" Задняя дверь. Снежинки спиралью влетают в щель. Давай, давай. Не сводит глаз с задней двери, на дальней стороне освещенного на кухне она сказала: "Не слушай это, милый, просто скажи, чтобы это ушло, скажи этому "нет". Нет, нет, этому "нет". Беззвучная музыка, попеременно раздражающая и успокаивающая, подтолкнула ее с тем, что казалось реальной физической силой, когда громкость возросла, потянуло на нее, когда громкость уменьшалась, давили и тянули, пока она не поняла что она раскачивалась, как раскачивался Тоби на кухне, когда под заклинание радио. В одном из самых тихих проходов она услышала тихий голос Тоби. Она не смог разобрать слов. Она посмотрела на него. У него было ошеломленное выражение лица. Увлеченный. Он был шевелит губами. Он мог бы сказать "да, да", но она не могу сказать наверняка. Кухонная дверь. Все еще приоткрыта на два дюйма, не больше, как и раньше. Что-то все еще ждет там, на крыльце. Она знала это. Мальчик прошептал своему невидимому соблазнителю нежные настойчивые слова, которые могли бы это были первые неуверенные шаги молчаливого согласия или полного сдавайся. "Черт!" - сказала она. Она отступила на два шага и повернулась к арке гостиной слева от себя, и открыл огонь по телевизору. Короткая очередь, шесть или восемь выстрелов, врезался в телевизор. Кинескоп взорвался, образовался тонкий белый пар или дым из разрушенной электроники брызнули струи в воздух, и мрачно чарующая песня сирен была заглушена грохотом Узи. По коридору пронесся сильный холодный сквозняк, и Хизер резко повернулась к задняя часть дома. Задняя дверь больше не была приоткрыта. Она стояла широко открыта. Она могла видеть заснеженное крыльцо, а за крыльцом, бурлящий белый день. Даритель впервые вышел из сна. Теперь он вышел из буря проникла в дом. Это было где-то на кухне, в слева или справа от двери в холл, и она упустила шанс срезать ее опускалась, когда заходила. Если бы это было по другую сторону порога между залом и он приблизился к кухне на максимальное расстояние поражения примерно двадцать пять футов. Снова опасно близко. Тоби стоял на первой ступеньке лестницы с прояснившимися глазами. еще, но дрожащий и бледный от ужаса. Собака была рядом с ним, настороже, принюхиваюсь к воздуху. Позади нее сработала еще одна сигнализация типа "кастрюля-противень-миска-столовые приборы-тарелка" со звуком громкий звон металла и звон разбитого стекла. Тоби закричал, Фальстаф снова разразился свирепым лаем, и Хизер замахнулась вокруг, сердце колотится так сильно, что у нее затряслись руки, пистолет подпрыгнул и ниже. Входная дверь изгибалась внутрь. Лес длинных черные щупальца в красную крапинку ворвались в щель между дверью и косяк, блестящий и извивающийся. Итак, их было два, один спереди в доме, один сзади. Застучал "Узи". Шесть пуль, может быть восемь. Дверь закрылась. Но таинственная темная фигура сгорбилась на ее фоне небольшая ее часть видна в окне со скошенным стеклом в верхняя часть двери. Не останавливаясь, чтобы посмотреть, действительно ли она ударила этого сукина сына или попав только в дверь и стену, она снова повернулась к кухне, пробивая три или четыре раунда по пустому коридору позади нее , даже когда она повернулась. Там ничего нет. Она была уверена, что первая ударит ей в спину. Неправильно. В двойном магазине "Узи" осталось около двадцати патронов. Может быть, только пятнадцать. Они не могли оставаться в холле. Не с одной из этих чертовых штуковин в на кухне, еще одна на переднем крыльце. Почему она решила, что они будут только одни? Потому что во сне была только одна? Потому что Тоби говорил только об одной соблазнитель? Может быть больше двух. Сотни. Гостиная была по одну сторону от нее. Столовая - по другую. В конечном счете, любое место, казалось, могло стать ловушкой. В разных комнатах по всему первому этажу взорвались окна одновременно. Звон падающего стекла и завывание ветра при каждом нарушении решала она. Подниматься. Они с Тоби поднимались. Легче защищайте возвышенности. Она схватила канистру с бензином. Входная дверь за ее спиной снова распахнулась, стукнувшись о разбросанные предметы, из которых они соорудили сигнальную башню. Она предположила что-то другое, кроме ветра, толкнуло ее, но она не посмотрела Назад. Дающий зашипел. Как во сне. Она бросилась к лестнице, в канистре плескался бензин, и закричала на Тоби, "Вперед, вперед!" Мальчик и собака помчались на второй этаж впереди нее. "Подожди наверху!" - крикнула она, когда они карабкались вверх и выбирались из зрелище. На вершине первого пролета Хизер остановилась на лестничной площадке, посмотрела вернулся в холл и увидел идущего мертвеца. Эдуардо Фернандес. Она узнала его по фотографиям, которые они нашли во время перебирал свои вещи. Умер и похоронен более четырех месяцев назад, тем не менее, он двигался неуклюже и скованно, пиная через тарелки, сковородки и столовые приборы направляюсь к подножию лестница, сопровождаемая кружащимися хлопьями снега, похожими на пепел от адское пламя. В трупе не могло быть никакого самосознания, ни малейшего намека на Эд Сознание Фернандеса, оставшееся в нем, для разума старика и душа отправилась в лучшее место еще до того, как Даритель потребовал ее его тело. Испачканный труп, очевидно, управлялся с помощью той же силы которая включила радио и телевизор на большом расстоянии, открыла засов запирался без ключа, и это привело к тому, что окна открылись. взрывается. Назовем это телекинезом, господство разума над материей. Инопланетный разум над земная материя. В данном случае это было разлагающееся органическое вещество в грубая форма человеческого существа. У подножия лестницы труп остановился и пристально посмотрел на нее. Ее лицо было лишь слегка припухшим, хотя и покрытым темно-багровыми пятнами желтая кое-где, зловещая зеленая корка под забившимися ноздри. Одного глаза не было. Другой был покрыт желтым пленка, она выпирала из-под наполовину скрывающей крышки, которая, хотя и была зашита гробовщик частично открылся, когда гниющие нити были ослабла. Хизер услышала свое быстрое, ритмичное бормотание. Через мгновение она поняла, что лихорадочно читает длинную молитву, которая у нее была научился в детстве, но не повторял за восемнадцать или двадцать лет. При других обстоятельствах, если бы она предприняла сознательное усилие вспомнить она не смогла бы придумать и половины слов, но теперь они изливалась из нее, как тогда, когда она была маленькой девочкой, стоявшей на коленях в церковь. Однако ходячий труп был менее чем половиной причины ее страха, и это гораздо меньше половины причины острого отвращения , сковавшего ее желудок затруднил дыхание и вызвал рвотный рефлекс. Это было ужасно, но обесцвеченная плоть еще не успела раствориться от кости. От мертвеца все еще больше пахло жидкостью для бальзамирования, чем гниение, резкий запах, который разносился по лестнице холодным сквозняком и это сразу напомнило Хизер о давних школьных уроках биологии и скользкие экземпляры лягушек, выуженные из банок с формальдегидом для вскрытие. Что вызывало у нее отвращение больше всего, так это Даритель, который ехал верхом на труп, словно запряженный вьючным животным. Хотя свет в в коридоре было достаточно светло, чтобы отчетливо разглядеть пришельца, и хотя возможно, она хотела видеть меньше, чем больше, но она была тем не менее, невозможно точно определить ее физическую форму. Основная часть эта штука, казалось, висела на спине мертвеца, закрепленная похожие на хлысты щупальца - некоторые тонкие, как карандаши, некоторые толстые, как ее собственные предплечья - которые были прочно привязаны к бедрам, талии животного, грудь и шея. Даритель был в основном черным, и таким глубоким черным что у нее болят глаза, когда она смотрит на нее, хотя местами чернильный блеск была украшена кроваво-красными крапинками. Без защиты Тоби она, возможно, не смогла бы справиться с этим вещь, ибо она была слишком странной, непостижимой, просто слишком проклятой многое. От ее вида закружилась голова, как от дуновения закиси азота, и она пришла в себя. на грани отчаянного головокружительного смеха, невеселого веселья, которое было опасно близко к безумию. Не смея отвести глаз от трупа или его отвратительного всадника, ибо опасаясь, что, подняв глаза, она обнаружит ее на ступеньку ниже себя, Хизер медленно опустил пятигаллоновую канистру с бензином на пол лестничной площадки. Вдоль спины мертвеца, в самом центре бурлящей массы щупальца, возможно, там было центральное тело, похожее на мешок кальмар с горящими нечеловеческими глазами и перекошенным ртом - но если бы это было там она не могла разглядеть ее мельком. Вместо этого эта штука казалась быть всеми своими веревочными конечностями, непрерывно подергивающимися, скручивающимися, извивающимися, и распадается. Хотя она сочится и становится студенистой внутри своей оболочки, Дающая время от времени ощетинивалась, принимая колючие формы, которые заставляли ее думать о омары, крабы, раки - но в мгновение ока все это превратилось в извилистое движение еще раз. В колледже у подруги Хизер - Венди Фельцер - развилась болезнь печени у нее был рак, и она решила дополнить лечение своих врачей курсом о самоисцелении с помощью визуализирующей терапии. Венди представила свою белую клетки крови как рыцари в сияющих доспехах с волшебными мечами, ее рак будучи драконом, она медитировала по два часа в день, пока не смогла в ее воображении она видела всех тех рыцарей, убивающих чудовище. Дающий был архетип для каждого образа рака, когда-либо задуманного, скользящий сущность злокачественности. В случае с Венди победил дракон. Не хорошая вещь, которую стоит вспомнить сейчас, совсем не хорошая. Он начал подниматься по ступенькам к ней. Она подняла "Узи". Самый отвратительный аспект связи Дающего с трупом такова была степень его интимности. Пуговицы оторвались от белого погребальная рубашка, которая была распахнута, обнажая несколько щупалец вскрыл разрез на грудной клетке, сделанный коронером во время его вскрытие показало, что эти покрытые красными пятнами придатки исчезли внутри трупа, проникает глубоко в неизвестные уголки своих холодных тканей. Существо казалось, наслаждалась своей связью с мертвой плотью, объятием, которое было это было столь же необъяснимо, сколь и непристойно. Само ее существование было оскорбительным. Что это могло показаться доказательством того, что вселенная была сумасшедшим домом, полным бессмысленных и ярких миров галактики без структуры или назначения. Он поднялся на две ступеньки из холла, направляясь к лестничной площадке. Три. Четыре. Хизер подождала еще один раз. Пять ступеней вверх, семь ступеней под ней. Между раздвинутыми губами мертвеца появилась ощетинившаяся масса щупалец. губы, похожие на множество черных языков, испачканных кровью. Хизер открыла огонь, слишком долго держала спусковой крючок нажатым, израсходовала слишком много боеприпасы, десять или двенадцать патронов, даже четырнадцать, хотя это было удивительно - учитывая ее душевное состояние - что она не опустошила оба Журналы. 9-миллиметровые пули прошили бескровную диагональную линию поперек грудь мертвеца, сквозное тело и переплетающиеся щупальца. Паразит и мертвый хозяин отброшены назад в коридор этажом ниже, оставив на лестнице два отрезанных щупальца, одно примерно восемнадцать дюймов в длину, другая - около двух футов. Ни то, ни другое ампутированные конечности кровоточили. Обе продолжали двигаться, сначала скручиваясь и размахивая руками так, как извиваются тела змей еще долго после того, как они были отделилась от их голов. Хизер была потрясена этим ужасным зрелищем, потому что почти сразу же движение перестало быть результатом сбоев в работе нервов и произвольно сведенные судорогой мышцы, он начал казаться целеустремленным. Каждый клочок первичный организм, казалось, осознавал присутствие другого, и они ощупью приближались друг к другу другая, первая, свисающая с края ступеньки, в то время как вторая грациозно, как зачарованная флейтой змея, поднялась ей навстречу. Когда они при прикосновении произошла трансформация, которая по сути была черной магией и выше понимания Хизер, хотя у нее было четкое представление о IT. Они стали одним целым, не просто переплетаясь, но сливаясь, перетекая вместе, как будто темная, как сажа, шелковистая кожа, покрывающая их, была немного больше чем поверхностное натяжение, придавшее форму сочащейся протоплазме внутри. Как только они соединились, из полученной массы проросли восемь меньших щупальца, мерцающие, как быстрые тени, играющие на лужице вода, новый организм, ощетинившийся, смутно напоминающий краба, но все же безглазая - форма, хотя она была такой же мягкой и гибкой, как всегда. Дрожащая, как будто для сохранения даже чуть более угловатой формы требуется монументальным усилием воли он начал спускаться по ступенькам к материнская масса, от которой она отделилась. Прошло меньше полминуты с того момента, как эти двое расстались придатки начали искать друг друга. Тела есть. По словам Джека, эти слова были частью того, что сказал Даритель через Тоби на кладбище. Тела есть. Тогда это было загадочное заявление. Теперь все слишком ясно. Тела - сейчас и вечность, плоть без конца. Тела - это расходный материал, если необходимо, легко приспосабливается, поддается разделению без потери интеллекта или памяти и следовательно, в бесконечном запасе. Мрачность ее внезапного озарения, осознание того, что они не могли побеждайте независимо от того, как доблестно они боролись и сколько мужества у них было. одержимый на мгновение вышвырнул ее за грань здравомыслия, в безумие, не менее тотальное из-за своей краткости. Вместо того, чтобы отшатнуться от чудовищно инопланетное существо, решительно спускающееся по ступенькам в воссоединившись со своей материнской массой, как сделал бы любой здравомыслящий человек, она погрузилась после этого сорвался с лестничной площадки со сдавленным криком, который звучал как тонкая и горькая жалоба умирающего животного в пилообразной ловушке, Микро-Узи выставлено перед ней. Хотя она знала, что подвергает себя ужасной опасности, бессовестно бросив Тоби наверху лестницы, Хизер была не в силах остановиться. Она спустилась на одну, две, три, четыре, пять ступенек в время, когда крабоподобное существо спускалось на два. Их разделяло четыре шага когда предмет резко изменил направление, не потрудившись повернуться вокруг, как будто спереди, сзади и сбоку для нее было одно и то же. Она остановилась так быстро, что чуть не потеряла равновесие, и краб поднялся приближалась к ней намного быстрее, чем спускалась. Между ними три шага. Два. Она нажала на спусковой крючок, разрядив последние патроны "Узи" в разделать на четыре-пять-шесть бескровных кусочков, которые кувыркаясь, они скатились на несколько ступенек вниз, где и лежали, корчась. Непрерывно извивающаяся. Снова гибкая и змееподобная. Нетерпеливо и молчаливо ищущие друг друга. Тишина была едва ли не самым худшим во всем этом. Никаких криков боли когда в нее стреляли. Никаких криков ярости. , Ее терпеливое и безмолвное восстановление, ее целенаправленное продолжение нападение, высмеявшее ее надежды на триумф. У подножия лестницы призрак выпрямился. Тот Дающий, все еще отвратительно связанный с трупом, начал подниматься по ступенькам снова. Чары безумия Хизер рассеялись. Она выбежала на лестничную площадку, схватила взял канистру с бензином и вскарабкался на второй этаж, где Тоби и Фальстаф ждал. Ретривер дрожал. Скорее поскуливая, чем лая, он выглядел как будто он почувствовал то же самое, что Хизер увидела сама: эффективная защита была невозможна. Это был враг, который не мог быть убит зубами или когтями не больше, чем оружием. Тоби сказал: "Я должен это делать? Я не хочу". Она не знала, что он имел в виду, у нее не было времени спросить. "Мы будем хорошо, милая, у нас все получится." С первого пролета лестницы, скрытого из виду за лестничной площадки, донесся звук тяжелых шагов, поднимающихся по лестнице. Шипение. Это было похоже на свистящий вырывающийся пар из крошечного отверстия в трубе - но холодный звук. Она отложила " Узи" в сторону и повозилась с колпачком на носике канистра с бензином. Огонь может сработать. Она должна была верить, что это возможно. Если эта штука сгорит, ничего не осталось бы, чтобы переделать себя. Тела есть. Но тела превращенные в пепел существа не смогли восстановить свою форму и функции, несмотря ни на что о том, насколько чужды их плоть и метаболизм. Черт возьми, огонь должен был сработать. "Оно никогда не боится", - сказал Тоби голосом, в котором слышалась глубокая глубины его собственного страха. "Уходи отсюда, детка! Уходи! Иди в спальню! Скорее!" Мальчик побежал, и собака последовала за ним. Временами Джеку казалось, что он плывет в белом море под белым небо в мире, столь же странном, как и планета, с которой злоумышленник на ранчо Квотермасс путешествовал. Хотя он мог чувствовать земля под ногами , когда он с трудом преодолевал полмили до окружной дороги, он так и не смог разглядеть ее под непрекращающимися белыми потоками . занесенная бурей, и это казалось ему таким же нереальным, как дно Пловцу может показаться, что Тихий океан находится на высоте тысячи морских саженей над ним. Снег округлила все формы, и пейзаж перекатывался, как волны прохождение середины океана, хотя в некоторых местах ветер нанес сугробы превратилась в зубчатые гребни, подобные гребням волн, застывших в процессе разбития на пляже. Лес, который мог бы создать контраст с белизна, заливавшая его зрение, была в основном скрыта падающими и дует снег, такой же непроницаемый, как туман на море. Дезориентация была постоянной угрозой на этой обесцвеченной земле. Он получил дважды сбивался с курса, все еще находясь на своей территории, признавая свою ошибку только потому, что примятая луговая трава под снегом обеспечивала более губчатая поверхность, чем утрамбованная подъездная дорожка. Шаг за шагом, с трудом преодолевая трудности, Джек ожидал, что из этого что-то выйдет. снежная завеса или подъем из сугроба, в котором она лежала, Сам Даритель или один из суррогатов, которые он добыл из кладбище. Он постоянно осматривался влево и вправо, готовый откачать каждый патрон в дробовике, чтобы сбить все, что бросится на него. Он был рад, что надел солнцезащитные очки. Даже в темных очках он обнаружил непрекращающаяся яркость подавляла. Он напрягся, чтобы разглядеть сквозь зимнее однообразие для защиты от нападения и для того, чтобы разглядеть знакомое детали местности, которые помогут ему выйти на правильный путь. Он не смел думать о Хизер и Тоби. Когда он это сделал, его темп замедлился, и он почти преодолел искушение вернуться к ним и забудьте о соснах Пондероза. Ради них и ради себя самого он выбросил их из своих мыслей, сосредоточившись исключительно на освещении местности, и практически превратился в походную машину. Зловещий ветер завывал без умолку, швырял снег ему в лицо, и заставил его склонить голову. Это сбило его с ног дважды - на одном случай, заставивший его уронить дробовик в сугроб, где ему пришлось отчаянно пытаешься найти ее - и становишься почти таким же реальным противником как и любой мужчина, против которого его когда-либо настраивали. К тому времени, когда он достиг дошел до конца частной дорожки и остановился перевести дух между высокими каменные столбы и под сводчатой деревянной вывеской, обозначавшей вход на ранчо Квотермасс он проклинал ветер, как будто тот мог услышать он. Он вытер руку в перчатке о солнцезащитные очки, чтобы соскрести снег она прилипла к линзам. Его глаза щипало, как это иногда бывало когда офтальмолог закапывает в них капли для расширения зрачков перед экзамен. Без очков он, возможно, уже страдал снежной слепотой. Его тошнило от вкуса и запаха мокрой шерсти, которой был пропитан воздух он втягивал воздух ртом и вдыхал аромат при каждом вдохе через нос. Пар, который он выдыхал, полностью пропитал ткань и конденсат замерзли. Одной рукой он массировал самодельный глушитель, взламывающий тонкий, хрупкий лед и крошащий более толстый слой утрамбованного снега, он убрал все это, чтобы можно было дышится легче, чем ему удавалось дышать последние два или триста ярдов. Хотя ему было трудно поверить, что Даритель не знал, что он выйдя из дома, он добрался до границы ранчо, не будучи подвергся нападению. Впереди оставался значительный путь, но наибольшая опасность место нападения было бы на территории, которую он уже охватил без происшествий. Возможно, кукловод был не так всеведущ, как притворялся, или казалось, что была. Раздутая и зловещая тень, такая же измученная, как у испуганной фигуры в веселом доме, поднявшемся вдоль лестничной площадки: кукловод и его помощники разлагающаяся марионетка, напряженно, но упрямо продвигающаяся к вершине первый лестничный пролет. Когда существо поднялось, оно, без сомнения, впитала в себя фрагменты странной плоти, вырванные из нее пулями, но он не остановился, чтобы сделать это. Хотя это было и не быстро, на вкус Хизер, слишком быстро, вдвое быстрее. Казалось, она мчится вверх по проклятой лестнице. Несмотря на дрожащие руки, она наконец открутила неподатливый колпачок на носик топливной канистры. Держал канистру за ручку. Использовал ее другой рукой приподнимаю дно. Бледная струйка бензина изогнулась дугой из носик. Она качала баллончик влево и вправо, пропитывая ковер вдоль увеличьте ширину ступеней, чтобы поток стекал по всему верху полет. На первой ступеньке ниже площадки появился Даритель вслед за ее тень, безумное сооружение из грязи и скользких извилин. Хизер поспешно закрыла канистру с бензином. Она несла ее недолго. пройдитесь по коридору, уберите его с дороги и вернитесь в лестница. Дающий достиг площадки. Он повернулся лицом ко второму полет. Хизер пошарила в кармане куртки, куда, как ей казалось, она положила спичек, нашел запасные патроны как к "Узи", так и к "Корту", нет Матчи. Она застегнула другую молнию, пошарила в кармане - подробнее патроны, спичек нет, совсем нет спичек. На лестничной площадке мертвец поднял голову, чтобы посмотреть на нее, которая означало, что Дарительница тоже смотрела невидящими глазами. Почувствовал ли он запах бензина? Понял ли он, что бензин был воспламеняющаяся? Она была разумной. Очевидно, очень разумной. Поняла ли она потенциал ее собственного разрушения? Третий карман. Еще патроны. Она была ходячей свалкой боеприпасов, ради Всего святого саке. Один из глаз трупа все еще был затенен тонкой желтоватой пленкой. катаракта, взгляд из-под наполовину зашитых век. В воздухе пахло бензином. Хизер с трудом рисовала четкий дыхание у нее было хриплым. Даритель, казалось, не возражал, и труп не дышал. Слишком много карманов, Господи, четыре снаружи куртки, три внутри карманы и еще больше карманов, по два на каждой штанине ее брюк, все они застегиваются на молнию. Другая глазница была пуста, частично прикрыта разорванными веками и свисающие нити гробовщика. Внезапно кончик щупальце высунулось изнутри черепа. С шевелящимися отростками, похожими на усики черного моря анемон, подхваченный бурными течениями, поднялся с приземление. Матчи. Маленькая картонная коробка, деревянные спички. Нашел их. В двух шагах от площадки Даритель тихо зашипел. Хизер открыла коробку, чуть не рассыпав спички. Они загремели друг против друга, против картона. Существо поднялось еще на одну ступеньку. Когда мама велела ему идти в спальню, Тоби не знал, сможет ли она имел в виду ее спальню или его. Он хотел оказаться как можно дальше от существо поднималось по парадной лестнице, поэтому он направился в свою спальню в конце из коридора, хотя он пару раз останавливался и оглядывался на она и почти вернулась к ней. э не хотел оставлять ее там одну. Она была его мамой. Он не видела Дающего целиком, только клубок щупалец, извивающихся вокруг на краю входной двери, но он знал, что это больше, чем она могла ручка. Это было больше, чем он мог вынести, поэтому ему пришлось забыть о том, чтобы делать что угодно, даже думать об этом не смел. Он знал, что нужно сделать, но он был слишком напуган, чтобы сделать это, и это было нормально, потому что даже герои мы боялись, потому что только безумные люди никогда не испытывали страха. И прямо сейчас он точно знал, что ни капельки не сошел с ума, потому что он был сильно напуган, так сильно, что ему захотелось пописать. Эта штука была как Терминатор, Хищник и пришелец из "Чужого и акула из " Челюстей", велоцирапторы из "Парка юрского периода" и куча другие монстры объединились в одного - но он был всего лишь ребенком. Возможно, он был тоже герой, как сказал его отец, даже если он не чувствовал себя героем, что он этого не делал, ни капельки, но если бы он был героем, он не смог бы сделать то, что он знал, что должен это сделать. Он дошел до конца зала, где стоял Фальстаф, дрожа всем телом. нытье. "Давай, парень", - сказал Тоби. Он протиснулся мимо собаки в свою спальню, где уже горели лампы. яркая, потому что они с мамой включили почти все лампы в доме. дом перед уходом папы, хотя был день. "Убирайся из зала, Фальстаф. Мама хочет, чтобы мы вышли из зала. Пойдем вперед!" Первое, что он заметил, когда отвернулся от собаки, было то, что дверь на заднюю лестницу была открыта. Она должна была быть заперта. Они строили здесь крепость. Папа заколотил нижнюю дверь гвоздями, но эта дверь тоже должна быть заперта. Тоби подбежал к ней, захлопнул, задвинул засов и почувствовал себя лучше. В дверях Фальстаф все еще не вошел в комнату. Он был перестал ныть. Он рычал. Джек у входа на ранчо. Останавливаюсь лишь на мгновение, чтобы прийти в себя после первый и самый трудный этап путешествия. Вместо мягких хлопьев снег падал острыми кристаллы, почти как крупинки соли. Ветер гнал их достаточно сильно, чтобы ужалила его незащищенный лоб. Дорожная бригада проезжала мимо по крайней мере один раз, потому что четырехфутовая стена из вспаханный снег завалил конец подъездной дорожки. Он перелез через него, выезжаем на двухполосную дорогу. Пламя вспыхнуло на спичечной головке. На мгновение Хизер ожидала, что пары взорвутся, но этого не произошло достаточно концентрированный, чтобы быть горючим. Очевидно, паразит и его мертвый хозяин поднялись еще на одну ступеньку не подозревающий об опасности - или уверенный, что ее нет. Хизер отступила назад, вышла из зоны вспышки, бросила спичку. Продолжая пятиться, пока не врезалась в стену коридора, наблюдая пламя полетело по дуге к лестничной клетке, у нее случился приступ маниакальные мысли, вызвавшие почти навязчивый лающий безумный смех, одинокий темный рев, который был опасно близок к тому, чтобы закончиться густым рыдание: Сжигаю дотла свой собственный дом, добро пожаловать в Монтану, прекрасные пейзажи и ходячие мертвецы, и твари из других миров, и вот мы начинаем, падающее пламя, да будет тебе.гореть в аду, сжигая дотла мой собственный дом, не обязательно было бы делать это в Лос-Анджелесе, другие люди сделают это для ты там. ВЖИК! Пропитанный бензином ковер взорвался пламенем, которое распространилось по всему телу до потолка. Огонь не распространился по лестничной клетке, он был просто везде одновременно. Мгновенно стены и перила были задействована так же полно, как ступени и подступенки. Обжигающая волна тепла ударила в Хизер, заставив ее прищуриться. Она должна сразу же отошли подальше от пламени, потому что воздух был почти настолько жарко, что ее кожа покрылась волдырями, но она должна была увидеть, что произойдет тому, Кто Дает. Лестница была сущим адом. Ни одно человеческое существо не смогло бы выжить в ней дольше, чем на несколько секунд. В этом бурлящем сиянии мертвый человек и живой зверь были одинокая темная масса, поднимающаяся еще на одну ступеньку. И еще. Ни криков, ни крики боли сопровождали ее восхождение, слышался только рев и потрескивание яростный огонь, который теперь выплескивался из лестничного колодца в коридор наверху. Как Тоби запер дверь на верхней площадке лестницы и отвернулся от нее, и как Фальстаф с порога другой двери донеслось рычание, вспыхнул оранжево-красный свет через холл за собакой. Его рычание перешло в визг сюрприз. Вслед за вспышкой появились мерцающие фигуры из света, которые на стенах снаружи плясали отблески огня. Тоби знал, что его мама подожгла инопланетянина - она была жесткой, она был умен, и в нем зародился луч надежды. Затем он заметил вторую неправильную вещь в спальне. Шторы были закрыты над его утопленной кроватью. Он оставил их открытыми, отодвинув к обеим сторонам ниши. Он только закрывал их ночью или когда играл в игру. Он открыл их этим утром у него не было времени на игры с тех пор, как он встал. В воздухе стоял неприятный запах. Он не сразу заметил это, потому что его сердце бешено колотилось, и он дышал ртом. Он двинулся к кровати. Один шаг, два. Чем ближе он подходил к нише для сна, тем сильнее становился запах стала. Это было похоже на запах на задней лестнице в первый день, когда они увидели дом, но намного хуже. Он остановился в нескольких шагах от кровати. Он сказал себе, что он герой. Для героев было нормально бояться, но даже когда они боялись, они должны были что-то сделать. Стоя у открытой двери, Фальстаф был готов сойти с ума. Асфальт был виден в нескольких небольших пятнах, появившихся из-за содранной кожи. ветер, но большая часть проезжей части была покрыта двумя дюймами свежего снега. порошок. Многочисленные сугробы образовались на снежных стенах , воздвигнутых плуг. Судя по имеющимся признакам, Джек решил, что команда совершила объезжал этот район около двух часов назад, определенно нет совсем недавно, более полутора часов назад. Они опоздали сделать еще один пасс. Он повернул на восток и поспешил к поселку Янгблад, надеясь столкнувшись с бригадой ремонтников шоссе еще до того, как он уехал далеко. Были ли они оснащены большим дорожным грейдером или рассыпателем соли грузовик с плугом спереди - или с обоими сразу - у них была бы микроволновая печь связь со своим диспетчером. Если бы он мог убедить их в том, что его история была не просто бредом сумасшедшего, он мог бы убеди их отвести его обратно в дом, чтобы вытащить Хизер и Тоби оттуда. Может быть, удастся их убедить? Черт возьми, у него был дробовик. Наверняка, он убедил бы их. Они вспахали бы подъездную дорожку длиной в полмили чистой, как совесть монахини подходит к входной двери ранчо Квотермасс, улыбается на их лица от начала до конца такие же веселые, как у Белоснежки в короткометражке. защитники, поющие "Хей-хо, хей-хо, мы идем на работу", если это то, чего он хотел от них. Каким бы невероятным это ни казалось, существо на лестнице казалось еще больше гротескная и пугающая в затемняющих объятиях огня, с дымом кипела от этого больше, чем когда она ясно разглядела ее каждая особенность. Она поднялась еще на одну ступеньку. Тихо, беззвучно. Потом еще на одну. IT взошла из пожарища со всем Своим сатанинским размахом Величество в однодневном путешествии из ада. Зверь горел, или, по крайней мере, та его часть, которая была Эдуардо Тело Фернандеса было поглощено, и все же демоническая тварь карабкалась вверх еще один шаг. Теперь почти на вершине. Хизер не могла больше медлить. Жара была невыносимой. Она она уже слишком долго выставляла напоказ свое лицо и, вероятно, закончит с легкий ожог. Голодный огонь пожирал потолок коридора, облизывая штукатурка над головой, и ее положение было опасным. Кроме того, Дающий не собирался падать спиной в печь внизу, как она и надеялась. Он достигнет второго этажа и откроет дверь. протягивает к ней свои многочисленные огненные руки, стремясь обнять и стать ею. Сердце Хизер бешено заколотилось, она поспешила сделать несколько шагов по коридору, чтобы красная канистра с бензином. Она схватила ее одной рукой. Это было похоже свет. Должно быть, она использовала три из пяти галлонов. Она оглянулась. Сталкер вышел с лестничной клетки в коридор. Оба кольпсе и Дающий пылали, а не просто тлеющий комочек обугленные организмы, но ослепительный столб бушующего пламени, как будто их переплетенные тела были сделаны из сухого трута. Некоторые из более длинные щупальца извивались и хлестали, как кнуты, отбрасывая потоки воды. сгустки огня, которые разбрызгивались по стенам и полу, воспламеняя ковер и обои. Когда Тоби сделал еще один шаг к кровати с занавеской, Фальстаф наконец ворвался в комнату. Собака преградила ему путь и залаяла на него, предупреждаю его, чтобы он отступил. Что-то двигалось на кровати за шторами, задевая их, и каждая из следующих нескольких секунд была для Тоби часом, как будто у него был перешла в режим супер-слоу-мо. Ниша для сна была похожа на сцену кукольный театр перед самым началом представления, но это был не Панч и не Джуди там, сзади, не была ни Куклой, ни Олли, ни кем-либо из Маппетов, ничего такого, что вы когда-либо нашли бы на Улице Сезам, и это не должно было стать забавная программа, никакого смеха в этом странном представлении. Он хотел закрыть глаза и пожелать, чтобы это исчезло. Может быть, если ты просто если бы я в это не верил, этой штуки бы не существовало. Она снова шевельнула шторы, упираясь в них, как бы говоря, Привет, маленький мальчик. Может быть, тебе пришлось поверить в это так же, как и тебе пришлось поверить в Тинкер Белл, чтобы сохранить ей жизнь. Так что, если вы закрыли свой глаза и мысли - хорошие мысли о пустой постели, о воздухе, который пахло свежеиспеченным печеньем, тогда бы этой штуки там больше не было. больше, и вони тоже не будет. Это был не идеальный план, возможно, это это был даже глупый план, но, по крайней мере, это было что-то, что можно было сделать. Он должен был нужно было чем-то заняться, или он собирался сойти с ума, но не мог этого вынести. еще один шаг к кровати, даже если бы ретривера там не было. преграждал ему путь, потому что был слишком напуган. Оцепенел. Папа не что-нибудь говорилось о том, что герои немеют. Или их тошнит. Делали ли герои тебя когда-нибудь тошнило? Потому что он чувствовал, что его вот-вот стошнит. Он не мог либо бежать, потому что ему пришлось бы повернуться спиной к кровати. Он не стал бы этого делать, не смог бы этого сделать. Что означало , что он закрыл глаза и желание избавиться от этой штуки было планом, лучшим и единственным планом - за исключением он и через миллиард лет не собирался закрывать глаза. Фальстаф остался между Тоби и альковом , но повернулся лицом к что бы там ни ждало. Теперь не лает. Не рычит и не скулит. Просто ждет, оскалив зубы, дрожа от страха, но готовый сражаться. Рука скользнула между портьерами, протягиваясь из алькова. в основном это была кость в порванной перчатке из сморщенной кожистой ткани, покрытой пятнами с плесенью. Конечно, это не могло быть по-настоящему живым, если вы не верили в ней, потому что это было еще более невозможно, чем Тинкер Белл, сотня в миллион раз более невозможная. Пара ногтей все еще была прикрепленные к разлагающейся руке, но они почернели и выглядели как блестящие панцири жирных жуков. Если бы он не мог закрыть глаза и пожелай, чтобы эта тварь убралась прочь, если он не мог убежать, то, по крайней мере, должен был кричать, чтобы его мать, как бы унизительно это ни было для ребенка, который был почти девять. Но тогда, в конце концов, автомат был у нее, а не у него. Стало видно запястье, предплечье с чуть большим количеством мяса на нем, рваный и испачканный рукав синей блузки или платья. "Мама!" Он прокричал это слово, но услышал его только в своей голове, потому что ни звука сорвется с его губ. На иссохшем запястье был черный браслет в красную крапинку. Блестящий. Выглядит по-новому. Затем это пошевелилось и оказалось не браслетом, а жирным червем, нет, щупальцем, обвивает запястье и исчезает на нижней стороне гниющего рука под грязным синим рукавом. "Мама, помоги!" Хозяйская спальня. Тоби нет. Под кроватью? В шкафу, ванная комната? Нет, не трать время на поиски. Мальчик может прятаться, но не собака. Должно быть, пошел в свою комнату. Возвращаемся в зал. Волны тепла. Дико прыгающий свет и тени. Треск-шипение-рычание-шипение огня. Другое шипение. Надвигается Даритель. Щелк-щелк-щелк-щелк, разъяренный взмах огненных щупалец. Кашляет от тонкого, но горького дыма, направляясь к задней части здания. дом, канистра раскачивается в ее левой руке. Плещется бензин. Правая рука пуста. Не должна быть пустой. Черт! Она остановилась, не доходя до комнаты Тоби, повернулась, чтобы снова посмотреть в огонь, и дым. Она забыла "Узи" на полу у верхней ступеньки лестницы. В магазины twin были пусты, но карманы ее лыжного костюма на молнии оттопыривались с запасными патронами. Глупый. Не то чтобы от оружия было много пользы против этой долбаной твари. Пули не причинила вреда, только отсрочила. Но, по крайней мере, "Узи" был что-то, гораздо более мощное, чем пистолет 38-го калибра у нее на бедре. Она не могла вернуться. Трудно дышать. Становится все тяжелее. Огонь высасывает весь кислород. И горящий, хлещущий призрак уже встал между ней и "Узи". Как ни странно, в голове у Хизер промелькнул образ Альмы Брайсон, нагруженной оружие: симпатичная чернокожая леди, умная и добрая, вдова полицейского и один крутой проклятая сука, способная справиться с чем угодно. Джина Тендеро тоже с ее черный кожаный брючный костюм и булава с красным перцем и, возможно, нелицензионный пистолет в ее сумочке. Если бы только они были сейчас здесь, рядом с ней. Но они были там, в Городе Ангелов, ожидая конца света. мир, готовый к этому, когда все время приближался конец света. начинаю здесь, в Монтане. Из пламени внезапно повалил клубящийся дым, от стены к стене, от пола до потолка, темная и клубящаяся. Даритель исчез. Через несколько секунд Хизер должен был полностью ослепнуть. Затаив дыхание, она побрела вдоль стены к комнате Тоби. Она нашла его дверь и переступила порог, избавившись от худшего из дым, как раз в тот момент, когда он закричал. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ С пистолетом "Моссберг" двенадцатого калибра, зажатым в обеих руках. взявшись за руки, Джек двинулся на восток легкой рысцой, на манер пехотинец в зоне боевых действий. Он не ожидал, что окружная дорога окажется было наполовину так же ясно, как и раньше, так что он смог провести время лучше, чем запланировано. Он продолжал сгибать пальцы ног при каждом шаге. Несмотря на -две пары в толстых носках и утепленных ботинках его ноги мерзли и становились все холоднее. холоднее. Ему нужно было поддерживать в них полную циркуляцию крови. Рубцовая ткань и недавно сросшиеся кости на его левой ноге тупо болели однако от напряжения легкая боль не мешала ему. На самом деле, он был в лучшей форме, чем он предполагал. Хотя белый свет продолжал ограничивать видимость менее чем на на высоте ста футов, иногда значительно меньше, он больше не подвергался риску становлюсь дезориентированным и потерянным. Стены снега от плуга очерчены хорошо заметная тропинка. Высокие столбы вдоль одной стороны дороги несли телефонные линии и линии электропередач служили еще одним набором маршрутов маркеры. Он прикинул, что преодолел почти половину расстояния до Пондероза Пайнс, но его темп замедлялся. Он проклинал себя, толкал сильнее, и набирала скорость. Потому что он бежал рысью, ссутулив плечи, прислонившись к пронизывающий ветер, и он пригнул голову, чтобы уберечься от уколов крепко сбитый снег, смотрю только на проезжую часть прямо перед собой что касается его, то сначала он не увидел золотого света, а увидел только ее отражение в тонких снежинках. Это был всего лишь намек сначала была желтой, а потом вдруг показалось, что он бежит по буря из золотой пыли, а не снежная буря. Когда он поднял голову, то увидел впереди яркое зарево, ярко-желтого цвета в своей сердцевине. Она таинственно пульсировала в скрывающих завесах шторм, источник скрыт, но он помнил свет в деревьях которую Эдуардо написал на табличке. Она пульсировала вот так, в жуткое сияние, возвестившее об открытии дверного проема и прибытии о путешественнике. Когда он резко остановился и чуть не упал, импульсы света усилились быстро становилась ярче, и он задумался, сможет ли спрятаться в сугробах до одного ни с той, ни с другой стороны дороги. Не было никаких пульсирующих басовых звуков подобно тем, что Эдуардо слышал и чувствовал, только пронзительный вой ветер. Однако сверхъестественный свет был повсюду, ослепляя в день без солнца: Джек стоит по щиколотку в золотой пыли, расплавленное золото струится в воздухе, сталь "Моссберга" мерцает, как будто вот-вот превратится в слитки. Теперь он видел множество источников, не один свет, но их несколько, пульсирующие не синхронно, непрерывные желтые вспышки накладывающиеся друг на друга. Звук, перекрывающий шум ветра. Низкий гул. Быстро нарастающий рев. Тяжелый двигатель. Сквозь белую мглу, разрывая скрывающую нас снежную завесу, появилась огромная машина. Он обнаружил, что стоит перед грейдером на встречной дороге, приспособленным для снегоуборочная машина, мускулистый стальной каркас с маленькой кабиной высоко в в центре нее, вонзая изогнутое стальное лезвие выше его роста. Вхожу в чистый воздух комнаты Тоби, смаргиваю слезы, навернувшиеся от сквозь едкий дым Хизер увидела две размытые фигуры, одну маленькую и одна нет. Она в отчаянии вытерла глаза свободной рукой, прищурился и понял, почему мальчик кричал. Над Тоби возвышался гротескно разложившийся труп, завернутый в фрагменты истлевшего синего одеяния, несущего другого Дарителя, согретого шевелящиеся черные отростки. Фальстаф бросился на кошмар, но извивающиеся щупальца были быстрее, чем они были раньше, почти быстрее, чем глаз. Они выскочил, поймал собаку в ловушку в середине прыжка и отшвырнул ее прочь, когда небрежно и эффективно, как коровий хвост мог бы справиться с надоедливым летать. Взвыв от ужаса, Фальстаф пролетел через комнату, врезался в ударилась о стену рядом с окном и упала на пол с визгом боль. "Корт" 38-го калибра был в руке Хизер, хотя она не помнила, чтобы у нее был нарисовал это. Прежде чем она успела нажать на спусковой крючок, новая Данность - или новый аспект от единственного Дающего, в зависимости от того, была ли одна сущность со многими тела или, наоборот, множество особей -пойманный в ловушку Тоби в трех маслянисто-черных щупальца. Они оторвали его от пола и потянули к ухмыляющемуся ухмылка давно умершей женщины, как будто она хотела, чтобы он поцеловал ее в она. С криком возмущения, разъяренная и испуганная в равной мере, Хизер бросился на тварь, не имея возможности выстрелить даже с расстояния в несколько шагов, потому что она могла ударить Тоби. Бросилась на него. Почувствовала одно из его змеевидные руки - холодные даже сквозь ее лыжный костюм - обвиваются вокруг нее талия. Трупный смрад. Иисус. Внутренних органов давно уже не было, а экструзии инопланетянина извивались внутри полости тела. Голова повернулась к ней, обращенные лицом к лицу черные усики с красными шипиками и мерцающими лопатообразными кончиками похожа на множество языков в открытом рту, ощетинившихся костлявыми ноздри, глазницы. Холод пробежал по ее талии. Она зажала револьвер 38-го калибра под костлявым подбородком, заросшим кладбищенским мхом. Она собиралась голова, как будто голова все еще имела значение, как будто мозг все еще заполнял череп трупа, она не могла придумать, чем еще заняться. Тоби крик, шипение Дающего, грохот оружия, грохот, грохот, старый кости рассыпаются в прах, ухмыляющийся череп откалывается от шишковатого выпрямилась и завалилась набок, снова прогремел выстрел - она проиграла отсчет - затем щелчок, сводящий с ума щелчок молотка по пустому покои. Когда существо отпустило ее, Хизер чуть не упала на задницу, потому что она уже так сильно напрягалась, чтобы высвободиться. Она выронила пистолет, и она запрыгала по ковру. Дающий рухнул перед ней, не потому, что был мертв, а потому, что потому что ее кукла, поврежденная выстрелом, развалилась на части за пару секунд. ключевые места и сейчас оказывали слишком слабую поддержку, чтобы сохранить ее мягкую, тяжелую мастер прямохождения. Тоби тоже был свободен. На данный момент. У него было белое лицо, широко раскрытые глаза. Он закусил губу. Это было истекает кровью. Но в остальном с ним, похоже, все было в порядке. В комнату начал проникать дым, не сильно, но она знала, как это делается внезапно она может стать ослепительно плотной. "Иди!" - сказала она, подталкивая Тоби к задней лестнице. "Иди, иди, иди!" Он пополз по полу на четвереньках, и она сделала то же самое, они оба, сведенные ужасом и целесообразностью к передвижению младенчество. Добралась до двери. Прислонилась к ней. Тоби на нее сторона. Позади них была сцена из кошмара сумасшедшего: Дающий распростерся на полу, не напоминающая ничего, кроме чрезвычайно сложного осьминог, хотя и более странный и злобный, чем все, что когда-либо существовало жила в морях Фарта, сплетении извивающихся веревочных рук. Вместо вместо того, чтобы пытаться дотянуться до нее и Тоби, она боролась с разъединенные кости, пытающиеся собрать разлагающийся труп воедино и сам рычаг выпрямляется на поврежденном скелете. Она дернула дверную ручку, дернула. Дверь на лестницу не открывалась. Заперта. На полке за кроватью в алькове постоянно включался радиочасы Тоби. сама по себе, и рэп-музыка забивала их на полную громкость на секунду или два. Затем другая музыка. Беззвучная, странная, но гипнотизирующая. "Нет!" - сказала она Тоби, пытаясь повернуть засов. Это было невыносимо жесткий. "Нет! Скажи ему "нет"! Замок не был жестким раньше, черт возьми. Через другую дверь первый Даритель, пошатываясь, выбрался из горящего зала и сквозь дым в комнату. Она все еще была обернута вокруг и сквозь то, что осталось от обугленного трупа Эдуардо. Все еще горит. Его темная масса уменьшилась. Огонь поглотил ее часть. Большой палец поворачивался медленно, как будто механизм замка заржавел. Медленно. Медленно. Затем: щелчок. Но засов снова врезался в косяк, прежде чем она успела открыть дверь. дверь. Тоби что-то бормотал. Разговаривал. Но не с ней. "Нет!" - закричала она. "Нет, нет! Скажи ему "нет"!" Кряхтя от усилия, Хизер снова повернула засов и придержала плотно закрыта на большой палец. Но она почувствовала, что замок защелкивается снова против ее воли блестящая латунь неумолимо выскальзывает у нее из пальцев и указательный палец. Дающий. Это была та же самая сила, которая могла включать радио. Или оживлять труп. Она попыталась повернуть ручку другой рукой, прежде чем засов захлопнулся снова в ударную пластину, но теперь ручка была заморожена. Она отдала взошла. Оттолкнув Тоби за спину, прижавшись спиной к двери, она повернулась лицом к два существа. Безоружные. Дорожный грейдер был выкрашен в желтый цвет от края до края. Большая часть массивная стальная рама была выставлена напоказ, остался только мощный дизельный двигатель и кабина оператора закрыта. Этот рабочий беспилотник без излишеств выглядел похожа на большое экзотическое насекомое. Грейдер замедлил ход, когда водитель понял, что в машине стоит мужчина. середина дороги, но Джек подумал, что парень может снова прибавить скорость при первом взгляде на дробовик. Он был готов бежать бок о бок с разберите машину и садитесь на нее, пока она была в движении. Но водитель полностью остановил машину, несмотря на пистолет. Джек побежал повернулся в ту сторону, где он мог видеть дверь кабины, примерно в десяти футах отрывается от земли. Грейдер стоял высоко на пятифутовых шинах с резиной, которая выглядела тяжелее и жестче, чем гусеница танка, и парень там, наверху, не был вероятно, откроет свою дверь и спустится поболтать. Он, вероятно, просто опустите его : окно, сохраняйте некоторое расстояние между ними, имейте громкий разговор перекрикивал вой ветра - и если бы он услышал если ему что-то не нравилось, он давил на акселератор и срывался с места оттуда. В случае, если водитель не прислушается к доводам разума, или хотел потратить слишком много времени на вопросы, Джек был готов лезть наверх подойди к двери и сделай все, что он должен был сделать, чтобы получить контроль над грейдер, если не считать того, что он кого-то убил. К его удивлению, водитель до упора распахнул дверцу и высунулся наружу, и посмотрел вниз. Это был круглолицый парень с окладистой бородой и длинноватыми волосы торчат из-под кепки John Deere. Он прокричал, перекрывая общий шум. рев двигателя и гроза: "У тебя проблемы?" "Моей семье нужна помощь!" "Какого рода помощь?" Джек даже не собирался пытаться объяснить внеземную встречу в десяти словах или меньше. "Ради Бога, они могут умереть!" "Die? Где?" "Ранчо Квотермасс!" "Ты новенький?" "Да!" "Взбирайся наверх!" Парень даже не спросил его, зачем он носит с собой дробовик, как будто почти везде в Монтане все ходили с пистолетной рукояткой, помповый двенадцатизарядный револьвер. Черт возьми, может быть, все так и делали. Держа дробовик в одной руке, Джек подтянулся к такси, он осторожно ставил ноги, не настолько глуп, чтобы пытаться вскочить как обезьяна. Части рамы покрылись коркой грязного льда. Он поскользнулся на паре несколько раз, но не падала. Когда Джек подошел к открытой двери, водитель потянулся за дробовиком чтобы спрятать это внутри. Он отдал это парню, хотя на мгновение тот беспокоился, что, лишившись "Моссберга", он получит ботинком по голове. ударьте грудью и будьте отброшены назад на проезжую часть. Водитель был добрым самаритянином до конца. Он убрал пистолет и сказал: "Это не лимузин, только одно сиденье, немного тесновато. Ты будешь заходи сюда, за мной." Ниша между водительским сиденьем и задней стенкой кабины была меньше двух футов в глубину и пяти в ширину. Потолок был низким. A на полу стояла пара прямоугольных ящиков с инструментами, и ему пришлось поделиться космос с ними. Пока водитель наклонялся вперед, Джек ерзал нырнул головой вперед в это узкое складское помещение и втянул туда ноги после он сам, наполовину лежащий на боку, наполовину сидящий. Водитель закрыл дверь. Рокот двигателя был по-прежнему громким, и как и свистящий ветер. Согнутые колени Джека находились позади водителя, и его тело находилось на одной линии с рычаг переключения передач и другие органы управления справа от мужчины. Если он наклонился продвинувшись всего на несколько дюймов, он мог говорить прямо в ухо своему спасителю. "Ты в порядке?" спросил водитель. "Да". Им не нужно было кричать внутри кабины, но они должны были поднять их голоса. "Здесь так тесно, - сказал водитель, - может быть, сейчас мы незнакомы, но к когда мы доберемся туда, мы будем готовы к браку ". Он поставил грейдер в действии. "Ранчо Квотермасс, прямо у главного дома?" "Это верно". Грейдер накренился, затем плавно покатился вперед. Плуг издавал холодный звук. скребущий звук, когда она скользила по асфальту. Вибрации прошли сквозь раму грейдера, вверх по полу и глубоко в Кости Джека. Безоружна. Спиной к двери на верхней площадке лестницы. Сквозь дым в дверном проеме холла был виден огонь. Снег за окнами. Прохладный снег. Выход. Безопасность. Прорваться окно, нет времени его открывать, прямо, насквозь, на крыльцо крыша, скатывающаяся на газон. Опасно. Может сработать. За исключением того, что они не зашли бы так далеко без того, чтобы их не утащили вниз. Извержение вулкана, звук из радио был оглушительным. Хизер не мог думать. Ретривер дрожал рядом с ней, рыча и огрызаясь на демонические фигуры, которые угрожали им, хотя он знал это так же хорошо, как и она что он не смог их спасти. Когда она увидела, что Даритель заманил собаку в ловушку, отбросил ее прочь, а затем схватил Тоби, Хизер нашла пистолет 38-го калибра в своей руке, не помня, что у нее был нарисовал это. В то же время, также не осознавая этого, она уронила банку с бензин; теперь он стоял в другом конце комнаты, вне досягаемости. Бензин, возможно, все равно не имел значения. Одно из существ было уже горела, и это ее не останавливало. Тела есть. Горящий труп Эдуардо превратился в обугленную кость, пузырящуюся жиром. Вся одежда и волосы превратились в пепел. И едва оставалось от Дающего осталось достаточно, чтобы скрепить кости, но жуткий собрание двинулось к ней. По-видимому, до тех пор, пока какой-либо фрагмент инопланетного тела оставался живым, все ее сознание могло быть задействовано в этом последнем трепете кусочек плоти. Безумие. Хаос. Дающим был хаос, само воплощение бессмысленности, безнадежность, злобность и безумие. Хаос во плоти, безумный и странный за гранью понимания. Потому что не было ничего чтобы понять. Это было то, во что она верила сейчас. Это не имело никакого значения. объяснимая цель существования. Она жила только для того, чтобы жить. Нет Устремления. Нет смысла, кроме как ненавидеть. Движимый непреодолимым желанием Становись и разрушай, оставляя за собой хаос. Сквозняк втянул в комнату еще больше дыма. Собака взлаяла, и Хизер услышала, как Тоби кашлянул у нее за спиной. "Надвинь куртку на нос, дыши через куртку!" Но почему имело значение, погибли ли они в огне - или в менее чистых способы? Возможно, огонь был предпочтительнее. Другой Даритель, скользящий по полу спальни среди руин мертвая женщина внезапно протянула извилистое щупальце к Хизер, поймав ее в ловушку лодыжка. Она закричала. Существо, похожее на Эдуардо, с шипением приблизилось. Позади нее, зажатый между ней и дверью, Тоби крикнул: "Да! Хорошо, да!" "Слишком поздно", - предупредила она его, - "Нет!" Водителем грейдера был Харлан Моффит, и он жил в Иглз Насест со своей женой Синди - с ань и- и дочерьми Люси и Нэнси - у каждого из них тоже есть "я", а Синди работала в Скотоводческий кооператив, что бы это ни было. Они были пожизненными жителями из Монтаны и не стали бы жить нигде больше. Тем не менее, у них было много было весело, когда они поехали в Лос-Анджелес пару лет назад и увидели Диснейленд, Universal Studios и старый разоренный бездомный парень, который двое подростков напали на них на углу, когда они остановились у светофор. Приезжать - да; жить там - нет. Все это он каким-то образом передано к тому времени, когда они достигли поворота на ранчо Куотермас, как он чувствовал себя обязанным заставить Джека чувствовать себя среди друзей и соседей в его время неприятностей, независимо от того, в чем они могут заключаться. Они въехали на частную полосу движения на большей скорости, чем мог бы развить Джек считалось возможным, учитывая глубину выпавшего снега. накопилось за последние шестнадцать часов. Харлан поднял угловой плуг на несколько дюймов, чтобы увеличить скорость. "Мы не нужно соскребать все, вплоть до голой грязи, и, возможно, рисковать застрял на большой кочке на дороге ". Верхние три четверти снежный покров сдвинулся в сторону. "Как ты можешь определить, где находится дорожка?" Джек волновался, потому что клубящаяся мантия из белых размытых очертаний. "Я был здесь раньше. Тогда есть инстинкт". "Инстинкт?" "Инстинкт пахаря". "Мы не застрянем?" "Эти шины? Этот двигатель?" Харлан гордился своей машиной, и она действительно работала на совесть, грохочет по нетронутому снегу, словно прорубая себе путь сквозь чуть больше, чем воздух. "Никогда не застревай, по крайней мере, когда я за рулем. Проведи этого ребенка через ад, если Мне пришлось разгребать тающую серу и тыкать пальцем в сам дьявол. Так что там не так с твоей семьей?" "В ловушке", - загадочно сказал Джек. "В снегу, ты имеешь в виду?" "Да". "Здесь нет ничего достаточно крутого для схода лавины". "Не лавина", - подтвердил Джек. Они добрались до холма и направились к повороту мимо нижнего леса. Дом должен появиться в поле зрения с минуты на минуту. "Застряла в снегу?" Спросил Харлан, обеспокоенный этим. Он не смотрел оторвался от своей работы, но нахмурился, как будто ему хотелось встретиться Глаза Джека. В поле зрения появился дом. Почти скрытый снежным покровом, но смутно различимый видна. Их новый дом. Новая жизнь. Новое будущее. В огне. Ранее, за компьютером, когда он был мысленно связан с Дарителем хотя Тоби и не был полностью в ее власти, он узнал ее, чувствуя вертится у себя в голове, сует нос в чужие дела, позволяя своим мыслям проникнуть в него в то время как он продолжал говорить "нет" этому, и мало-помалу он научился об этом. Одна из вещей, которые он узнал, заключалась в том, что она никогда не была встречал какие-либо виды, которые могли проникнуть в его разум так, как это удалось ему проникала силой в разумы других существ, так что даже не подозревала об этом о Тоби, который был там, я не чувствовала его, думала, что все это односторонне Информационные материалы. Трудно объяснить. Это было лучшее, что он мог сделать. Просто скользит по своим мыслям, смотрит на вещи, ужасные вещи, а не на хорошее место, но темное и пугающее. Он не думал об этом как о смелый поступок, только то, что должно быть сделано, то, что делают капитан Кирк или мистер Спок, или Люк Скайуокер, или любой другой из этих парней сделал бы в его место или при встрече с новым и враждебным разумным видом на галактический край. Они бы воспользовались любым преимуществом, добавленным к их знания любым доступным им способом. Он тоже. Ничего особенного. Теперь, когда шум, доносившийся из радиоприемника, побудил его открыть дверь - просто открой дверь и впусти это, впусти это, получи удовольствие и мир, впусти его - он сделал так, как оно хотело, хотя и не позволил этому пройдите весь путь, а не половину того, как он проник в него. Как в начале этим утром он находился между полной свободой и порабощение, хождение по краю пропасти, осторожность, чтобы не позволить своему о присутствии было известно до тех пор, пока он не был готов нанести удар. В то время как Дающий врывался в его разум, уверенный в подавляющем итак, Тоби поменялся ролями. Он воображал, что его собственный разум - это колоссальный вес, миллиард триллионов тонны, даже тяжелее этого, больше, чем вес всех планет в солнечной системе, вместе взятая, и даже в миллион раз тяжелее, чем это давит на разум Дающего такой тяжестью, сокрушая его, расплющив в тонкий блин и держа так, чтобы он мог думала быстро и яростно, но не могла действовать в соответствии со своими мыслями. Тварь отпустила лодыжку Хизер. Все ее извилистые и взволнованные придатки втянулись друг в друга, и она затихла, похожа на огромный шар из блестящих кишок, четырех футов в диаметре. Другой потерял контроль над горящим трупом, с которым он был вплетённый. Паразит и мертвый хозяин свалились в кучу и тоже были неподвижны. Хизер стояла, ошеломленная, не веря своим глазам, не в силах понять, что произошло. случилось. В комнату ворвался дым. Тоби открыл засов и дверь на верхней площадке лестницы. Дергая ее, он сказал: "Быстрее, мам". Вне себя от смущения, в состоянии полного замешательства, она последовала за своим сыном они с собакой вышли на заднюю лестничную клетку и захлопнули дверь, отрезав рассеяла дым прежде, чем он добрался до них. Тоби поспешил вниз по лестнице, собака следовала за ним по пятам, а Хизер нырнула в следую за ним, пока он шел вдоль изгибающейся стены, скрываясь из виду. "Милая, подожди!" "Нет времени", - крикнул он ей в ответ. "Тоби !" Она была в ужасе от того, что так опрометчиво спустилась по лестнице, не зная, что может быть впереди, предполагая, что еще одна из этих вещей должна быть где-то совсем рядом. Три могилы были потревожены в кладбище. В вестибюле внизу дверь на заднее крыльцо все еще была открыта. заколочена гвоздями. Дверь в кухню была широко открыта, и Тоби был жду ее с собакой. Она бы подумала, что ее сердце не могло биться быстрее или хлопнуло не сильнее, чем при спуске по лестнице, но когда она увидела лицо Тоби, ее пульс участился, и каждый удар был таким настолько сильная, что это вызвало пульсацию тупой боли в ее груди. Если раньше он был бледен от страха, то теперь его бледность стала намного белее. Его лицо было похоже не столько на лицо живого мальчика, сколько на лицо мертвеца маска лица, выполненная из холодного твердого гипса, бесцветного, как молотый лайм. Белки его глаз были серыми, один зрачок большим и другой был просто точкой, и его губы были синеватыми. Он был в его охватил ужас, но им двигал не только ужас. Он казался странная, преследуемая - и тогда она распознала то же самое волшебное качество, которое он выставился, когда сидел за компьютером этим утром, не во власти Дающего, но и не совсем свободен. В промежутке у него были назвал это. "Мы можем достать это", - сказал он. Теперь, когда она осознала его состояние, она могла слышать ту же самую невозмутимость в его голосе, который она услышала сегодня утром, когда он был в в плену у этой бури красок на мониторе IBM. "Тоби, что случилось?" "У меня все получилось". "Что понял?" "Это". "Где это взял?" "Под землей". Ее сердце разрывалось на части. "Под землей?" "Подо мной". Затем она вспомнила, моргнула. Поражена. "Это под тобой?" Он кивнул. Такая бледная. "Ты это контролируешь?" "Пока". "Как это может быть?" - удивилась она. "Нет времени. Она хочет освободиться. Очень сильная. Давит изо всех сил". Блестящие капельки пота выступили у него на лбу. Он жевал свой из нижней губы вытекает больше крови. Хизер подняла руку, чтобы прикоснуться к нему, остановить, но заколебалась, не уверенная, стоит ли прикосновение к нему разрушило бы его контроль. "Мы можем достать это", - повторил он. Харлан, черт возьми, чуть не загнал грейдер в дом, остановив плуг в нескольких дюймах от перил, отбрасывая огромную волну снега на парадное крыльцо. Он наклонился вперед на своем сиденье, чтобы позволить Джеку протиснуться из хранилища территория позади него. "Иди, позаботься о своих людях. Я позвоню в депо, вызови сюда пожарную команду." Даже когда Джек прошел через высокую дверь и слез с грейдера, он слышал, как Харлан Моффит разговаривал по сотовой связи со своим диспетчер. Он никогда раньше не испытывал такого страха, даже когда Энсон Оливер открыл огонь на станции техобслуживания Аркадяна, даже когда он не осознал, что что-то говорит через Тоби на кладбище вчера страх не был и вполовину таким сильным, с таким скрученным животом было очень больно, комок горькой желчи подступил к горлу, нет ничто в мире не звучит, кроме сокрушительного грома его собственного сердца. Потому что на кону была не только его жизнь. Здесь были замешаны более важные жизни. Его жена, в которой его прошлое и будущее пребывало, хранитель всех его надежд. Его сын, рожденный от его собственное сердце, которое он любил больше, чем самого себя, неизмеримо Еще. По крайней мере, снаружи казалось, что пожар локализован на втором этаж. Он молился, чтобы Хизер и Тоби не было там, наверху, чтобы они были на спуститесь на нижний этаж или вообще покиньте дом. Он перепрыгнул через перила крыльца и пнул ногой снег , который был плугом отброшенный к передней стене. Дверь стояла открыта на ветру. Когда он переступил порог, то обнаружил, что начинают образовываться крошечные сугробы среди кастрюль, сковородок и тарелок, которые были разбросаны вдоль фасада зал. Без оружия. У него не было оружия. Он оставил его в грейдере. Не имело значения. Если они были мертвы, то и он тоже. Огонь полностью охватил лестницу от первой площадки вверх, и это быстро спускалась с ступеньки на ступеньку по направлению к коридору, течет почти как сияющая жидкость. Он мог хорошо видеть, потому что сквозняки почти весь дым поднимался вверх и выходил из крыши: пламени в помещении не было. кабинет, никаких выходов за арки гостиной или столовой. "Хизер! Тоби!" Ответа нет. "Хизер!" Он до упора распахнул дверь кабинета и заглянул туда, просто чтобы будь уверен. "Хизер!" Из арки он мог видеть всю гостиную. Никого. Дверь арка столовой. "Хизер!" В столовой тоже нет. Он поспешил обратно через холл на кухню. Задняя дверь была закрыта, хотя, очевидно, в какой-то момент ее открыли. точка, потому что башня с предметами домашнего обихода была разрушена. "Хизер!" "Джек!" Он обернулся на звук ее голоса, не в силах понять, откуда он взялся. родом из. "ХИЗЕР!" "Здесь, внизу, нам нужна помощь!" Дверь в подвал была приоткрыта. Он распахнул ее и посмотрел вниз. Хизер стояла на лестничной площадке с пятигаллоновой канистрой бензина в каждой рука. "Нам нужно все это, Джек". "Что ты делаешь? Дом в огне! Убирайся оттуда!" "Нам нужен бензин, чтобы выполнить эту работу". "О чем ты говоришь?" "У Тоби все получилось". - Что поняла? - требовательно спросил он, спускаясь к ней по ступенькам. "Это. Это у него. Под ним", - сказала она, затаив дыхание. - Под ним? - спросил он, забирая банки у нее из рук. "Как будто он был под ним на кладбище". Джек почувствовал себя так, словно в него выстрелили: не та же боль, но тот же удар как пуля в груди. "Он мальчик, маленький мальчик, он просто маленький мальчик, ради всего святого!" : "Он парализовал это, саму вещь и все ее заменители. Ты надо было видеть! Он говорит, что у нас мало времени. Проклятая штука в том, что сильный, Джек, это мощно. Тоби не сможет долго держать это в себе, и когда она окажется на вершине, она никогда его не отпустит. Это причинит ему боль, Джек. Это заставит его заплатить за это. Поэтому мы должны получить это первыми. Мы не у нас есть время расспросить его, переосмыслить его, мы просто делаем то, что он говорит." Она отвернулась от него и спустилась по нижним ступенькам. "Я возьму еще две банки". "Дом в огне!" он запротестовал. "Наверху. Еще не пришел". Безумие. "Где Тоби?" позвал он, когда она скрылась из виду внизу. "На заднее крыльцо!" "Поторопись и убирайся оттуда", - крикнул он, волоча за собой десятерых галлоны бензина поднимаются по лестнице в подвал горящего дома, не в силах подавлять мысленные образы пылающих рек бензина перед Станция Аркадиана. Он вышел на крыльцо. Там еще не горел огонь. Никаких отблесков Языки пламени на втором этаже и на снегу на заднем дворе тоже. Пламя все еще было в основном в передней части дома. Тоби стоял в своем красно-черном лыжном костюме во главе зала. ступени крыльца, спиной к двери. Снег месили вокруг него. В маленькая точка на капюшоне придавала ему вид гнома. Пес был рядом с Тоби. Он повернул свою массивную голову, чтобы посмотреть на Джека, один раз вильнул хвостом. Джек поставил канистры с бензином и присел на корточки рядом с сыном. Если его сердце не перевернулось в его груди, когда он увидел лицо мальчика, он почувствовал как будто так и было. Тоби выглядел как смерть. "Шкипер?" "Привет, папа". В его голосе почти не было интонации. Казалось, он был в оцепенении, так как в то утро он сидел за компьютером. Он не смотрел на Джека, но смотрела вверх по склону в сторону дома смотрителя, который был виден только тогда, когда плотная пелена снега была разорвана капризным ветром. "Ты между нами?" Спросил Джек, встревоженный дрожью в своем голосе. "Да. Между". "Это хорошая идея?" "Да". "Ты этого не боишься?" "Да. Все в порядке". "На что ты уставился?" "Голубой свет". "Я не вижу никакого голубого света". "Когда я спал". "Ты видел голубой свет во сне?" "В доме смотрителя". "Голубой свет во сне?" "Возможно, это было больше, чем сон". "Так вот где это?" "Да. Часть меня тоже". "Часть тебя находится в доме смотрителя?" "Да. Держу это под контролем". "Мы действительно можем сжечь это?" "Возможно. Но мы должны получить все это". Харлан Моффит тяжело поднялся на заднее крыльцо, неся две банки пива. бензин. "Леди там, дай мне это, сказала принести их сюда. Она твоя жена?" Джек поднялся на ноги. "Да. Хизер. Где она?" "Спустилась еще за двумя, - сказал Харлан, - как будто она не знает этот дом в огне." На заднем дворе теперь на снегу виднелись отблески огня, вероятно, с главной крыши или из комнаты Тоби. Даже если пламя еще не распространилась по всей парадной лестнице, по всему дому вскоре была бы поглощена, когда крыша обрушилась на комнаты второго этажа и комнаты второго этажа попадали в комнаты под ними. Джек направился к кухне, но Харлан Моффит поставил зажигалку она схватила его за руку. "Что, черт возьми, здесь происходит?" Джек попытался отстраниться от него. Круглолицый бородатый мужчина был сильнее чем он выглядел. "Ты говоришь мне, что твоя семья в опасности, может погибнуть в любую минуту, в ловушке каким-то образом, но потом мы добираемся сюда, и я вижу, что твоя семья - это опасность, судя по всему, поджигают собственный дом." Со второго этажа донесся сильный скрип и оглушительный грохот , когда что-то обвалилось, стена или потолок. Джек крикнул: "Хизер!" Он вырвался из рук Харлана и вошел в кухню как раз в тот момент, когда Хизер выбрался из подвала с еще двумя банками. Он схватил одну из них взял ее и повел к задней двери. "Сейчас же убирайся из дома", - приказал он. "Это все", - сказала она. "Там, внизу, больше ничего нет". Джек остановился у вешалки, чтобы взять ключи от коттеджа смотрителя, затем последовал за Хизер на улицу. Тоби уже начал подниматься на длинный холм, пробираясь по снегу, который в некоторых местах она была ему по колено, в других едва доставала до лодыжек. IT нигде не было так глубоко, как на полях, потому что ветер безжалостно прочесала склон между домом и более высоким лесом, даже прочесывая в нескольких местах она обнажила землю. Фальстаф сопровождал его, совершенно новый пес, но такой же верный, как всю жизнь спутник. Странно. Лучшие качества характера - редкость для человечества и, возможно, еще реже то, что другие разумные виды могли бы разделить вселенная - были обычны для собак. Иногда Джек задавался вопросом, были ли виды, созданные по образу и подобию Божьему, на самом деле не были теми, кто ходил прямо но такая, которая передвигалась на четвереньках с хвостом позади. Берет одну из банок с крыльца, чтобы пойти с той, которую она уже Хизер поспешила укрыться в снегу. "Давай!" "Ты собираешься теперь сжечь дом наверху?" Спросил Харлан Моффит сухо, очевидно, мельком увидев это другое сооружение сквозь снег. "И нам нужна твоя помощь". Джек отнес две из оставшихся четырех банок к ступенькам, зная, что Моффит, должно быть, думает, что они все сошли с ума. Бородатый мужчина был явно заинтригован, но в то же время напуган и насторожен. "Вы, люди, совсем спятили, или вы не знаете, что есть способы получше избавляетесь от термитов?" Не было никакого способа объяснить ситуацию разумным и методично, особенно когда на счету каждая секунда, так что Джек решился на это, сделал решительный шаг с самой глубины и сказал: "Поскольку ты знал, что я новичок в этих краях, может быть, вы также знаете, что я был полицейский в Лос-Анджелесе, не какой-то чокнутый сценарист с дикими идеями - просто полицейский, работаю изо всех сил, как ты. Сейчас это прозвучит безумно, но мы находимся в сражайся здесь с чем-то, что не от мира сего, с чем-то, что пришла сюда, когда Эд... "Ты имеешь в виду инопланетян?" Харлан Моффит перебил. Он не мог придумать эвфемизма, который был бы менее абсурдным. "Да. Пришельцы. Они -" "Я буду гребаным сукиным сыном!" Харлан Моффит сказал, и ударил мясистым кулаком по ладони другой руки. Поток из него вырвались слова: "Я знал, что рано или поздно увижу одного из них. Постоянно читайте о них в Enquirer. И книгах. Некоторые из них хорошие инопланетяне, некоторые плохие, а некоторых вы никогда не разгадаете и за месяц Воскресенья - совсем как у людей. Это настоящие плохие ублюдки, да? Приходи они спускались на своих кораблях, не так ли? Черт возьми, святая галька! И я здесь ради этого!" Он схватил две последние канистры с бензином и сбежала с крыльца, поднимаясь в гору сквозь яркие отблески пламени которая колыхалась, как призрачные флаги, на снегу. "Давай, давай вперед - давайте уничтожим этих ублюдков!" Джек бы рассмеялся, если бы здравомыслие и жизнь его сына не были балансировал на тонкой леске, нитке, накаливания. Несмотря на это, он почти сел опустившись на заснеженные ступеньки крыльца, я почти позволил себе хихиканье и раздается хохот. Юмор и смерть были родственниками, все верно. Не мог противостоять последнему без первого. Любой коп знал это. И жизнь была абсурдна до самых ее глубочайших основ, так что всегда было что-то забавное посреди того ада, который творился вокруг в данный момент рядом с вами. Атлас не нес мир на своих плечах. плечи, а не гигантская мускулистая громада с чувством ответственности, мир балансировал на пирамиде из клоунов, и они всегда гудели рога раскачиваются и толкают друг друга. Но даже несмотря на то, что это было абсурдно, хотя жизнь может быть катастрофичной и смешной одновременно, люди все еще умирали. Тоби все еще может умереть. Хизер. Все они. Лютер Брайсон шутил, смеялся за несколько секунд до того, как принял рой пуль в груди. Джек поспешил за Харланом Моффитом. Дул холодный ветер. Холм был скользким. День был пасмурный и серый. o Взбираясь по наклонному заднему двору, Тоби представил себя в зеленой лодке на холодное черное море. Зеленое, потому что это был его любимый цвет. Никакой земли где-нибудь в поле зрения. Только его маленькая зеленая лодка и он сам в ней. Море было старым, древним, древнее, чем древняя, настолько древняя, что она в некотором смысле ожила, могла бы подумайте, может хотеть чего-то и нужно добиваться своего. Море хотело поднимитесь со всех сторон к маленькой зеленой лодочке, затопите ее, потащите вниз по течению. на тысячу саженей погрузилась в чернильную воду, и Тоби вместе с ней на десять тысяч ЗИМНЯЯ ЛУНА 463 двадцать тысяч песчаных саженей все ниже и ниже до места, где нет света. но странная музыка. В лодке у Тоби были мешочки с успокаивающей пылью, которые он узнал от кого-то важного, может быть, от Индианы Джонса, может быть от инопланетянина, может быть, от Аладдина - вероятно, от Аладдина, который получил это от Джинн. Он продолжал рассеивать Успокаивающую Пыль по морю, пока его маленький зеленая лодка медленно плыла вперед, и хотя пыль казалась легкой и серебристой в его руках, легкая, как перышко, она стала невероятно тяжелой, когда ударилась вода, но забавным образом тяжелая, так что она не утонула, волшебная Успокаивающая Пыль, которая придавала воде ровный вид, делала море таким гладкая и без ряби, как зеркало. Древнее море хотело подняться, затопило лодку, но Успокаивающая Пыль отягощала ее сильнее, чем железо, тяжелее свинца, придавила его и успокоила, победила. Глубоко в в самых темных и холодных каньонах под ее поверхностью бушевало море, в ярости на Тоби, желая больше, чем когда-либо, убить его, утопить, избить его тело разбивается вдребезги о прибрежные скалы, изматывает его своим вода до тех пор, пока он не станет просто песком. Но она не могла подняться, не могла взошла, на поверхности все было спокойно, мирно и безмятежно, спокойно. Возможно, потому, что Тоби так сильно концентрировался на сохранении Дающий под его началом, ему не хватило сил взобраться на весь холм, хотя снега не было слишком много на этой продуваемой всеми ветрами земле . земля. Джек поставил канистры с горючим на две трети пути до леса повыше, отнес Тоби в каменный дом, отдал Хизер ключи и вернулся за десять галлонов бензина. К тому времени, когда Джек снова добрался до дома из полевых камней, : 464 ДИН КУНЦ Хизер открыла дверь. В комнатах внутри было темно. Он не у меня было время выяснить причину неисправности освещения. Тем не менее, теперь он знал, почему Пол Янгблад не мог подать энергию на дом в понедельник. Обитатель внутри не хотел, чтобы они входили. В комнатах все еще было темно, потому что окна были заколочены досками, и не было времени отдирать фанеру, закрывавшую стекло. К счастью, Хизер вспомнила о нехватке энергии и пришла подготовилась. Из двух карманов своего лыжного костюма она достала, вместо пули, пара фонариков. Кажется, все всегда сводится к этому, подумал Джек: погружение в темноту место. Подвалы, переулки, заброшенные дома, котельные, разрушающиеся склады. Даже когда коп гнался за преступником в ясный день и погоня привела только на открытом воздухе, в финальном противостоянии, когда вы столкнулись лицом к лицу со злом это всегда было темное место, как будто солнце не могло найти тот маленький клочок земли, где ты и твой потенциальный убийца испытание судьбы. Тоби вошел в дом впереди них, либо не испугавшись темноты или жаждущий совершить подвиг. Хизер и Джек взяли по фонарику и канистре с бензином, уходя две консервные банки прямо за входной дверью. Харлан Моффит замыкал шествие с двумя банками. "Что это педерастам нравится? Они все безволосые и большеглазые, как те выродки, которые похитили Уитли Стрибер?" В не обставленной мебелью и неосвещенной гостиной Тоби стоял в впереди виднелась темная фигура, и когда лучи их фонариков обнаружили то, что мальчик был найден раньше ЗИМНЯЯ ЛУНА 465 на них Харлан Моффит получил свой ответ. Не безволосый и большеглазый. Не милые маленькие ребята из фильма Спилберга. Разлагающееся тело стояло с раздвинутыми ногами, покачивается, но без опасности рухнуть на пол. На спине трупа было накинуто на редкость отталкивающее существо, привязана к нему несколькими жирными щупальцами, вторглась в его гниющую тело, как будто оно пыталось слиться с мертвой плотью. Она была неподвижной, но явно живой: под ней были видны странные пульсации ее кожа была как влажный шелк, а кончики некоторых придатков дрожали. Мертвец, с которым объединился инопланетянин, был старым другом Джека и партнер Томми Фернандес. Хизер слишком поздно поняла, что Джек на самом деле никогда не видел ни одного из них. ходячие мертвецы со своим кукловодом в полном седле. Это зрелище одного этого было достаточно, чтобы опровергнуть многие его предположения о изначально благоприятный - или, по крайней мере, нейтральный - характер вселенной и неизбежность правосудия. Не было ничего доброго или просто так что было сделано с останками Томми Фернандеса - или о том, что Даритель поступит с ней, Джеком, Тоби и остальным человечеством, пока они были бы еще живы, если бы у этого была такая возможность. Откровение было более болезненным, потому что это были останки Томми в это состояние глубокого нарушения, а не состояние незнакомец. Она отвернула фонарик от Томми и почувствовала облегчение , когда Джек также быстро опустил свой собственный. Это было бы не похоже на него размышлять о таком ужасе. Ей хотелось верить, что, несмотря на все, что он мог бы 466 ДИНУ КУНЦУ придется терпеть, он всегда будет держаться поститесь оптимизма и любви к жизни, которые сделали его особенным. "Эта штука должна умереть", - холодно сказал Харлан. Он потерял свою естественное оживление. Он больше не был взволнованным Ричардом Дрейфусом преследует его близкая встреча третьего рода. Самая зловещая апокрифические фантазии о злых инопланетянах, о которых пишут дешевые таблоиды и наука фантастические фильмы, которые могли предложить зрители, оказались не просто глупыми из-за гротеск, который стоял в доме смотрителя, был доказан также наивны, потому что их изображения внеземной злобы это было убогое привидение из дома развлечений по сравнению с бесконечно богатым воображением мерзости и пытки, которые уготовила темная, холодная вселенная. "Я должен умереть прямо сейчас". Тоби отошел от тела Томми Фернандеса в тень. Хизер проследила за ним лучом фонарика. "Милый?" "Нет времени", - сказал он. "Куда ты идешь?" Они последовали за ним в заднюю часть неосвещенного дома, через кухня превратилась в то, что когда-то могло быть маленькой прачечной, но теперь это было хранилище из пыли и паутины. На полу лежал высушенный труп крысы. в одном углу ее тонкий хвост изогнулся вопросительным знаком. Тоби указал на покрытую пятнами желтую дверь, которая, без сомнения, когда-то была Белый. "В подвале", - сказал он. "Это в подвале". Прежде чем спуститься к тому, что их ожидало, они поместили Фальстафа в я пошла на кухню и закрыла дверь прачечной, чтобы удержать его там. ЗИМНЯЯ ЛУНА 467 Ему это не понравилось. Когда Джек открыл желтую дверь в полной темноте, безумный царапанье собачьих когтей наполнило комнату позади них. Следуя за отцом вниз по шаткой лестнице в подвал, Тоби сосредоточился он сосредоточился на той маленькой зеленой лодочке в своем сознании, которая была действительно хороша построен, вообще без протечек, непотопляемый. Его палубы были завалены мешки и мешочки с серебристой Успокаивающей Пылью, достаточной для того, чтобы сохранить поверхность разгневанное море было спокойным и безмолвным в течение тысячи лет, независимо от того, что оно желанная, независимо от того, как сильно она бушевала в своих глубочайших каньоны. Он плыл все дальше и дальше по безбрежному океану, рассеивая свое волшебство. пудра, солнце над головой, все именно так, как ему нравилось, тепло и в безопасности. Древнее море показывало ему свои картины на глянцевой поверхности. черная поверхность, изображения, предназначенные для того, чтобы напугать его и заставить забыть рассеяться пыль - его мать, заживо съеденную крысами, голова его отца раскололась посередине, и внутри нее не было ничего, кроме тараканов, его собственных тело, пронзенное щупальцами Дающего, который ехал на его вернулась - но он быстро отвел от них взгляд, обратив лицо к синеве вместо этого он поднялся в небо и не позволил своему страху сделать из себя труса. Подвал представлял собой одну большую комнату со сломанной печью, ржавым водопроводом. обогреватель - и настоящий Даритель, от которого другие, более мелкие Дарители отстраненная. Она заполнила заднюю половину комнаты, до самого потолка, увеличив больше, чем пара слонов. Это напугало его. Это было нормально. 468 ДИН КУНЦ Но не убегай. Не убегай. Это было очень похоже на уменьшенные версии, повсюду были щупальца, но с сотня или больше сморщенных ртов, без губ, просто щелочки, и все они медленно работала в своем нынешнем спокойном состоянии. Он знал, о чем она говорила к нему этими ртами. Оно хотело его. Оно хотело разорвать его на части, вынь из него кишки, запихни в себя. Тоби начало трясти, он очень старался заставить себя остановиться, но не смог. Маленькая зеленая лодка. Много успокаивающей пыли. Катайся и разбрасывай, продвигайся вперед и разбегайся. Когда лучи фонариков скользнули по ней, он смог разглядеть глотки цвет сырой говядины за этими ртами. Скопления красных желез сочились прозрачная сиропообразная субстанция. Кое-где у этой штуки были острые, как любой на кактусе. Не было ни верха, ни низа, ни передней, ни задней части, ни головы для нее просто все сразу, везде сразу, все перемешалось. Все поверх нее работающие рты пытались сказать ему, что она хочет толкнуть щупальца в его ушах, смешай его тоже, расшевели его мозги, стань им, используй он, потому что это все, чем он был, вещь, которую можно использовать, вот и все, что угодно это было просто мясо, просто мясо, которое нужно было использовать. Маленькая зеленая лодка. Много Успокаивающей Пыли. Клюшка вперед и вразлет, клюшка вперед и вразлет. o В глубоком логове зверя, с его чудовищной тушей, нависающей над Джек плеснул бензином на парализованного питоноподобного придатки, помимо других, более отталкивающих и барочных черт, которые он не осмеливался смотреть на нее, надеялся ли он когда-нибудь снова уснуть. ЗИМНЯЯ ЛУНА 469 Он содрогнулся при мысли, что единственное, что удерживало демона в клетке, - это маленький мальчик и его живое воображение. Возможно, когда все было сказано и сделано, воображение было самым сильным мощнейшее из всех видов оружия. Это было воображение человеческой расы, которое позволила ему мечтать о жизни за пределами холодных пещер и о возможном будущее в звездах. Он посмотрел на Тоби. Такой бледный в отблеске лучей фонарика. Как будто его маленькое личико было вырезано из чистого белого мрамора. Он, должно быть, в эмоциональном смятении, наполовину напуганный до смерти, но внешне он оставался невозмутимым спокойный, отстраненный. Его безмятежное выражение лица и мраморно-белая кожа были напоминает блаженные выражения лиц священных фигур изображался в скульптурах собора, и он действительно был их единственным возможное спасение. Внезапный всплеск активности со стороны Дающего. Рябь движения сквозь щупальца. Хизер ахнула, а Харлан Моффит уронил свою наполовину опустошенную банку пива. бензин. Еще одна рябь, сильнее первой. Отвратительные пасти открылись широко, словно готовая закричать. Густой, мокрый, отвратительный запах. Джек повернулся к Тоби. Ужас нарушил безмятежное выражение лица мальчика, как тень от военный самолет пролетал над летним лугом. Но он мерцал и был исчезла. Черты его лица расслабились. Дающий снова замер. "Поторопись", - сказала Хизер. o Харлан настоял на том, чтобы выйти последним. Он вылил след из бензин, к которому они поднесли бы спичку 470 ДИН КУНЦ находясь в безопасности во дворе. Проходя через переднюю комнату, он облил труп и его рабовладелец. Он никогда в жизни не был так напуган. У него было так свободно внутри что он был поражен, что не испортил хорошую пару вельветовых брюк. Нет причина, по которой он должен был выйти последним. Он мог бы позволить полицейскому сделать IT. Но эта штука там , внизу ... Он предположил, что хотел быть тем, кто положит предохранитель из-за Синди, Люси и Нэнси, из-за всех его соседей по Орлиному насесту и еще, потому что вид этой штуки заставил его осознать, насколько сильно он любил их больше, чем он когда-либо думал. Даже людей, которых он никогда особо раньше нравилось -миссис Керри в закусочной, Боб Фалькенберг в Hensen's Feed и Зерно - ему не терпелось увидеть это снова, потому что внезапно ему показалось, что что у него с ними был общий мир и так много о чем можно было поговорить. Адское зрелище, которое нужно пережить, адское зрелище, которое нужно увидеть, чтобы тебе напомнили, что ты человек и все, что для этого нужно. o Его отец чиркнул спичкой. Снег загорелся. Огненная полоса прочертилась возвращаемся через открытую дверь домика смотрителя. Черное море вздымалось и перекатывалось. Маленькая зеленая лодка. Удар клюшкой и бросок. Удар клюшкой и бросок. взрывом были разбиты окна и даже снесены некоторые большие квадраты фанеры, которые их прикрывали. Языки пламени потрескивали на каменные стены. Море было черным и густым, как грязь, бурлящее, перекатывающееся и полное ненавижу, хочу сбить его с ног, зову ЗИМНЮЮ Луну, ВЫТАЛКИВАЮЩУЮ его из лодка, выплывающая из лодки в темноту внизу, и часть его самого он почти хотел уйти, но остался в маленькой зеленой лодочке, держа в руках крепко держась за перила, держась изо всех сил, рассеивая Успокаивающий Свободной рукой поднимает пыль, утяжеляя холодное море, крепко держась за и делать то, что должно было быть сделано, именно то, что должно было быть сделано. Позже, когда помощники шерифа снимут показания с Хизер и Харлан в патрульных машинах вместе с другими помощниками шерифа и пожарными ищет доказательство в руинах главного дома, Джек стоял с Тоби на конюшни, где все еще работали электрические обогреватели. Некоторое время они просто смотрела через полуоткрытую дверь на падающий снег и принимала по очереди гладят Фальстафа, когда он терся о их ноги. В конце концов Джек спросил: "Все кончено?" "Может быть". "Ты не знаешь наверняка?" "Ближе к концу, - сказал мальчик, - когда все разгорелось, это сделало часть себя превратилась в маленьких скучных червячков, плохих тварей, и они проложили туннель вжался в стены погреба, пытаясь спастись от огня. Но, может быть в любом случае, они все сгорели." "Мы можем их поискать. Или это могут сделать нужные люди, военные и ученые, которые скоро будут здесь. Мы можем попытаться найти все до единого." "Потому что она может вырасти снова", - сказал мальчик. Снег валил уже не так сильно, как всю ночь и утро. Ветер тоже стихал. "С тобой все будет в порядке?" Спросил Джек. "Да". "Ты уверен?" - Никогда не бывает прежним, - серьезно сказал Тоби. "Никогда не бывает прежним ... Но все правильно." Таков, подумал Джек, образ жизни. Ужас меняет нас, потому что мы никогда не сможем забыть. Прокляты памятью. Это начинается, когда мы стареем достаточно, чтобы узнать, что такое смерть, и осознать, что рано или поздно мы теряем всех, кого любим. Мы никогда не будем прежними. Но каким-то образом мы все правильно. Мы идем дальше. o За одиннадцать дней до Рождества они поднялись на вершину Голливудских холмов и поехали спускалась в Лос-Анджелес. День был солнечный, воздух необычайно чистый, и величественные пальмы. На заднем сиденье "Эксплорера" Фальстаф переходил от окна к окну, осматриваю город. Он издавал тихие, сопящие звуки, как будто одобрял о месте. Хизер не терпелось увидеть Джину Тендеро, Альму Брайсон и многих других друзья, старые соседи. Она чувствовала, что возвращается домой спустя годы в другой стране, и ее сердце переполнилось. Дом не был идеальным местом. Но это был единственный дом, который у них был, и они могли бы надеяться сделать это лучше. В ту ночь по небу плыла полная зимняя луна, и океан был переливалась серебром. конец. ШЕПОТ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Живые и Мертвые Силы, которые влияют на нашу жизнь, влияния, которые лепить и придавать нам форму часто подобны шепоту в далекая комната, дразняще расплывчатая, воспринимаемая только с трудом. --Чарльз Диккенс ВО ВТОРНИК НА РАССВЕТЕ Лос-Анджелес содрогнулся. Окна задребезжали в своих рамах. Ветряные колокольчики во внутреннем дворике весело позвякивали, хотя ветра не было. В некоторых домах посуда падала с полок. В начале утреннего часа пик новостное радио KFWB использовало землетрясение в качестве основного сюжета. Подземный толчок составил 4,8 балла по шкале Рихтера. К концу часа пик KFWB опустил статью на третье место после сообщения о взрывах террористов в Риме и сообщения о ДТП с участием пяти автомобилей на автостраде Санта-Моника. В конце концов, ни одно здание не рухнуло. К полудню лишь горстка ангелино (в основном те, кто переехал на запад в течение прошлого года) сочли это событие достойным хотя бы минутного разговора за обедом. *** Мужчина в дымчато-сером фургоне "Додж" даже не почувствовал движения земли. Он находился на северо-западной окраине города, направляясь на юг по автостраде Сан-Диего, когда произошло землетрясение. Поскольку в движущемся автомобиле трудно почувствовать что-либо, кроме самых сильных толчков, он не замечал тряски, пока не зашел позавтракать в закусочную и не услышал, как об этом говорил один из других посетителей. Он сразу понял, что землетрясение было знаком, предназначенным только для него. Оно было послано либо для того, чтобы заверить его в том, что его миссия в Лос-Анджелесе увенчается успехом, либо для того, чтобы предупредить его о неудаче. Но какое послание он должен был воспринять в этом знаке? Он размышлял над этим вопросом, пока ел. Он был крупным сильным мужчиной - рост шесть футов четыре дюйма, вес двести тридцать фунтов, сплошные мускулы - и ему потребовалось больше полутора часов, чтобы покончить с едой. Он начал с двух яиц, бекона, картофеля фри, тостов и стакана молока. Он жевал медленно, методично, его глаза были сосредоточены на еде, как будто она его завораживала. Когда он доел свою первую тарелку, то попросил высокую стопку блинчиков и еще молока. После блинчиков он съел сырный омлет с тремя кусочками канадского бекона на гарнир, еще одну порцию тостов и апельсиновый сок. К тому времени, как он заказал третий завтрак, он был главной темой разговоров на кухне. Его официанткой была рыжеволосая хихикающая девушка по имени Хелен, но каждая из других официанток находила предлог, чтобы пройти мимо его столика и получше рассмотреть его. Он знал об их интересе, но ему было все равно. Когда он, наконец, попросил у Хелен чек, она сказала: "Вы, должно быть, лесоруб или что-то в этом роде". Он поднял на нее глаза и натянуто улыбнулся. Хотя он впервые был в закусочной, хотя познакомился с Хелен всего девяносто минут назад, он точно знал, что она собирается сказать. Он слышал все это уже сотню раз. Она застенчиво хихикнула, но ее голубые глаза неотрывно смотрели на него. "Я имею в виду, ты ешь столько, что хватит за троих мужчин". "Наверное, да". Она стояла рядом с кабинкой, опершись бедром о край стола, слегка наклонившись вперед, не слишком деликатно давая ему понять, что она может быть доступна. "Но со всей этой едой ... на тебе нет ни грамма жира." Все еще улыбаясь, он задавался вопросом, какой бы она была в постели. Он представил, как обнимает ее, входит в нее, а затем представил, как его руки сжимают ее горло, сжимают, сжимают, пока ее лицо медленно не побагровело, а глаза не вылезли из орбит. Она задумчиво посмотрела на него, как будто задаваясь вопросом, удовлетворяет ли он все свои аппетиты с такой же целеустремленной преданностью, какую проявлял к еде. "Должно быть, ему нужно много тренироваться". "Я поднимаю тяжести", - сказал он. "Как Арнольд Шварценеггер". "Да". У нее была изящная, нежная шея. Он знал, что может сломать ее, как сухую веточку, и мысль об этом заставляла его чувствовать тепло и счастье. "У тебя действительно большие руки", - сказала она мягко, оценивающе. На нем была рубашка с короткими рукавами, и она коснулась пальцем его обнаженного предплечья. "Я думаю, со всем этим накачиванием железом, независимо от того, сколько вы едите, оно просто превращается в больше мышц". "Ну, в этом-то и идея", - сказал он. "Но у меня тоже есть один из этих обменов веществ". "А?" "Я сжигаю много калорий на нервной почве". "Ты? Нервничаешь?" "Нервный, как сиамская кошка". "Я в это не верю. Держу пари, ничто в мире не заставит тебя нервничать", - сказала она. Она была симпатичной женщиной лет тридцати, на десять лет моложе его, и он решил, что мог бы заполучить ее, если бы захотел. За ней нужно будет немного поухаживать, но не сильно, ровно столько, чтобы она смогла убедить себя, что он сбил ее с толку, сыграв Ретта перед ее Скарлетт, и затащил в постель против ее воли. Конечно, если бы он занялся с ней любовью, ему пришлось бы потом убить ее. Ему пришлось бы вонзить нож в ее прелестную грудь или перерезать ей горло, а он действительно не хотел этого делать. Она не стоила таких хлопот или риска. Она просто была не в его вкусе, он не убивал рыжих. Он оставил ей хорошие чаевые, оплатил свой счет в кассе у двери и вышел оттуда. После ресторана с кондиционером сентябрьская жара была подобна подушке, прижатой к его лицу. Направляясь к фургону "Додж", он знал, что Хелен наблюдает за ним, но не оглянулся. Из закусочной он поехал в торговый центр и припарковался в углу большой стоянки, в тени финиковой пальмы, как можно дальше от магазинов. Он забрался между ковшеобразными сиденьями в заднюю часть фургона, опустил бамбуковый абажур, отделявший водительское отделение от грузового отсека, и растянулся на толстом, но потрепанном матрасе, который был слишком короток для него. Он ехал всю ночь без отдыха, всю дорогу от острова Святой Елены в винодельческой стране. Теперь, после плотного завтрака в животе, его клонило в сон. Четыре часа спустя он проснулся от дурного сна. Он вспотел, дрожал, горел и замерзал одновременно, одной рукой вцепившись в матрас, а другой молотя кулаком по воздуху. Он пытался кричать, но его голос застрял где-то глубоко в горле; он издал сухой, задыхающийся звук. Сначала он не понял, где находится. Задняя часть фургона была спасена от кромешной тьмы только тремя тонкими полосками бледного света, пробивающимися сквозь узкие щели в бамбуковой шторке. Воздух был теплым и затхлым. Он сел, одной рукой нащупал металлическую стену, прищурился на то немногое, что можно было разглядеть, и постепенно сориентировался. Когда, наконец, он понял, что находится в фургоне, он расслабился и снова откинулся на матрас. Он попытался вспомнить, о чем был кошмар, но не смог. В этом не было ничего необычного. Почти каждую ночь своей жизни он страдал от ужасных снов, от которых просыпался в ужасе, во рту пересохло, сердце бешено колотилось; но он никогда не мог вспомнить, что его напугало. Хотя он знал, где сейчас находится, темнота вызывала у него беспокойство. Он продолжал слышать крадущееся движение в тени, тихие шуршащие звуки, от которых волосы вставали дыбом у него на затылке, хотя он знал, что они ему мерещатся. Он поднял бамбуковый абажур и с минуту сидел, моргая, пока его глаза не привыкли к свету. Он поднял сверток с одеждой из замши, который лежал на полу рядом с матрасом. Сверток был перевязан темно-коричневым шнуром. Он развязал узел и развернул мягкую одежду, четыре штуки, каждая обернута вокруг другой. В центре были завернуты два больших ножа. Они были очень острыми. Он потратил много времени на тщательную оттачивание изящно заостренных лезвий. Когда он взял один из них в руку, это было странное и чудесное ощущение, как будто это был нож колдуна, наполненный магической энергией, которую он теперь передавал ему. Послеполуденное солнце пробилось сквозь тень пальмы, под которой он припарковал "Додж". Теперь свет струился через лобовое стекло, через его плечо, и падал на ледяную сталь; лезвие холодно сверкало. Пока он смотрел на лезвие, его тонкие губы медленно растянулись в улыбке. Несмотря на кошмар, сон пошел ему на пользу. Он чувствовал себя отдохнувшим и уверенным. Он был абсолютно уверен, что утреннее землетрясение было знаком того, что у него в Лос-Анджелесе все будет хорошо. Он найдет эту женщину. Она попадет в его руки. Сегодня. Или самое позднее в среду. Когда он подумал о ее гладком, теплом теле и безупречной текстуре кожи, его улыбка превратилась в оскал. *** Во вторник днем Хилари Томас отправилась за покупками в Беверли-Хиллз. Вернувшись домой рано вечером, она припарковала свой кофейно-коричневый "Мерседес" на кольцевой подъездной дорожке возле входной двери. Теперь, когда модельеры решили, что женщинам наконец-то снова будет позволено выглядеть женственно, Хилиар накупила всю одежду, которую не смогла найти во время лихорадки "одевайся как армейский сержант", охватившей всех в индустрии моды по крайней мере последние пять лет. Ей понадобилось совершить три поездки, чтобы разгрузить багажник машины. Когда она забирала последнюю посылку, у нее внезапно возникло ощущение, что за ней наблюдают. Она отвернулась от машины и посмотрела в сторону улицы. Низко клонящееся к западу солнце косо светило между большими домами и сквозь перистые пальмовые листья, окрашивая все вокруг золотом. Двое детей играли на лужайке в полуквартале от нас, а кокер-спаниель с висячими ушами радостно шлепал по тротуару. В остальном в округе было тихо и почти неестественно тихо. Две машины и серый фургон "Додж" были припаркованы на другой стороне улицы, но, насколько она могла видеть, в них никого не было. Иногда ты ведешь себя как последняя дура, сказала она себе. Кто бы это смотрел? Но после того, как она внесла последний пакет внутрь, она вышла, чтобы поставить машину в гараж, и снова у нее возникло непоколебимое ощущение, что за ней наблюдают. *** Позже, около полуночи, когда Хилари сидела в постели и читала, ей показалось, что она слышит шум внизу. Она отложила книгу в сторону и прислушалась. Дребезжащие звуки. На кухне. Возле задней двери. Прямо под ее спальней. Она встала с кровати и надела халат. Это был темно-синий шелковый халат, который она купила только сегодня днем. Заряженный автоматический пистолет 32-го калибра лежал в верхнем ящике прикроватной тумбочки. Она поколебалась, какое-то время прислушивалась к дребезжащим звукам, затем решила взять пистолет с собой. Она чувствовала себя немного глупо. То, что она услышала, вероятно, было просто успокаивающим шумом, естественными звуками, которые время от времени издает дом. С другой стороны, она прожила здесь шесть месяцев и до сих пор не слышала ничего подобного. Она остановилась на верхней площадке лестницы, вгляделась в темноту и спросила: "Кто там?" Ответа нет. Держа пистолет в правой руке перед собой, она спустилась вниз и пересекла гостиную, дыша часто и неглубоко, не в силах унять легкую дрожь в руке, в которой был пистолет. Она включала все лампы, мимо которых проходила. Когда она приблизилась к задней части дома, она все еще слышала странные звуки, но когда она вошла на кухню и включила свет, там была только тишина. Кухня выглядела так, как и должна была. Темный сосновый пол. Шкафы из темной сосны с глянцевой белой керамической фурнитурой. Столешницы, выложенные белой плиткой, чистые и незагроможденные. С высокого белого потолка свисали блестящие медные горшки и посуда. Незваного гостя не было, и никаких признаков того, что он был здесь до ее прихода. Она стояла в дверном проеме и ждала, когда шум начнется снова. Ничего. Только тихое гудение холодильника. Наконец она обошла сверкающий центральный служебный островок и попробовала открыть заднюю дверь. Она была заперта. Она включила свет во дворе и подняла штору, закрывавшую окно над раковиной. Снаружи, справа, красиво переливался бассейн длиной в сорок футов. Слева раскинулся огромный тенистый розовый сад, дюжина ярких цветов светилась, как вспышки фосфоресцирующего газа в темно-зеленой листве. Все вокруг было тихо и неподвижно. То, что я слышала, было заселением дома, подумала она. Боже. Я становлюсь обычной жуткой старой девой. Она сделала сэндвич и отнесла его наверх вместе с бутылкой холодного пива. Она оставила включенным весь свет на первом этаже, что, по ее мнению, отпугнуло бы любого бродягу - если бы в доме действительно кто-то прятался. Позже она чувствовала себя глупо из-за того, что оставила дом таким ярко освещенным. Она точно знала, что с ней не так. Ее нервозность была симптомом болезни "Я-не-заслуживаю-всего-этого-счастья", психического расстройства, с которым она была близко знакома. Она пришла ниоткуда, из ничего, и теперь у нее было все. Подсознательно она боялась, что Бог обратит на нее внимание и решит, что она не заслуживает того, что ей было дано. Затем ударит молоток. Все, что она накопила, будет разбито и сметено прочь: дом, машина, банковские счета.... Ее новая жизнь казалась фантазией, чудесной сказкой, слишком хорошей, чтобы быть правдой, и уж точно слишком хорошей, чтобы длиться вечно. Нет. Черт возьми, нет! Она должна была перестать принижать себя и притворяться, что ее достижения были всего лишь результатом удачи. Удача не имела к этому никакого отношения. Рожденная в доме отчаяния, вскормленная не молоком и добротой, а неуверенностью и страхом, нелюбимая своим отцом и лишь терпимая матерью, выросшая в доме, где жалость к себе и горечь вытеснили всякую надежду, она, конечно, выросла без чувства реальной ценности. В течение многих лет она боролась с комплексом неполноценности. Но теперь это было позади. Она прошла терапию. Она понимала себя. Она не смела позволить этим старым сомнениям снова подняться в ней. Дом, машину и деньги никто бы не отнял; она действительно заслужила их. Она много работала, и у нее был талант. Никто не давал ей работу просто потому, что она была родственницей или подругой; когда она приехала в Лос-Анджелес, она никого не знала. Никто не сваливал деньги ей на колени только потому, что она была хорошенькой. Привлеченные богатством индустрии развлечений и обещанием славы, в Лос-Анджелес каждый день прибывали стада красивых женщин. и с ними обычно обращались хуже, чем со скотом. Она добралась до вершины по одной причине: она была хорошим писателем, превосходным мастером, творческим и энергичным художником, который знал, как создавать фильмы, за просмотр которых многие люди заплатили бы деньги. Она заработала каждый цент, который ей заплатили, и у богов не было причин быть мстительными. "Так что расслабься", - сказала она вслух. Никто не пытался войти в кухонную дверь. Это было всего лишь ее воображение. Она доела сэндвич и пиво, затем спустилась вниз и выключила свет. Она крепко спала. *** Следующий день был одним из лучших дней в ее жизни. Он также был одним из худших. Среда началась хорошо. Небо было безоблачным. Воздух был свежим и прозрачным. Утренний свет обладал тем особенным качеством, которое встречается только в Южной Калифорнии и только в определенные дни. Это был кристально чистый свет, жесткий, но теплый, как солнечные лучи на картине кубиста, и это создавало ощущение, что в любой момент воздух может раздвинуться, как театральный занавес, чтобы открыть мир за пределами того, в котором мы живем. Хилари Томас провела утро в своем саду. Огороженный пол-акра за двухэтажным домом в неоиспанском стиле был украшен двумя дюжинами видов роз - клумбами, шпалерами и живой изгородью из роз. Там были розы фрау Карл Друшки, мадам Пьер Ожер, роза мускоза, роза Сувенир де ла Мальмезон и большое разнообразие современных гибридов. Сад сиял белыми и красными розами, оранжевыми и желтыми, розовыми, фиолетовыми и даже зелеными розами. Некоторые цветы были размером с блюдце, а другие были достаточно маленькими, чтобы пройти через обручальное кольцо. Бархатисто-зеленая лужайка была усыпана облетевшими лепестками всех оттенков. Большую часть утра Хилари работала с растениями по два-три часа. Независимо от того, насколько взволнованной она была при входе в сад, она всегда была полностью расслаблена и умиротворена, когда уходила. Она легко могла бы позволить себе нанять садовника. Она по-прежнему получала ежеквартальные выплаты за свой первый популярный фильм "Аризона Хитрый Пит", который вышел на экраны более двух лет назад и имел огромный успех. Новый фильм "Холодное сердце", показанный в кинотеатрах менее двух месяцев назад, шел даже лучше, чем "Пит". Ее двенадцатикомнатный дом в Вествуде, на окраине Бель-Эйр и Беверли-Хиллз, стоил дорого, но шесть месяцев назад она заплатила за него наличными. В кругах шоу-бизнеса ее называли "горячей штучкой". Именно так она себя и чувствовала. Горячий. Горит. Пылающий планами и возможностями. Это было восхитительное чувство. Она была чертовски успешным сценаристом, действительно шикарной собственностью, и она могла нанять целый взвод садовников, если бы захотела. Она сама ухаживала за цветами и деревьями, потому что сад был для нее особым местом, почти священным. Это был символ ее побега. Она выросла в ветшающем многоквартирном доме в одном из худших районов Чикаго. Даже сейчас, даже здесь, даже посреди своего благоухающего розового сада, она могла закрыть глаза и увидеть каждую деталь того давнего места. В фойе почтовые ящики были взломаны ворами, которые искали чеки на социальное обеспечение. Коридоры были узкими и плохо освещенными. Комнаты были крошечными, унылыми, мебель потрепанной. На маленькой кухне древняя газовая плита, казалось, вот-вот даст течь и взорвется; Хилари годами жила в страхе перед неровным, бьющим синим пламенем на плите. Холодильник пожелтел от времени; он хрипел и дребезжал, а его теплый мотор привлекал то, что ее отец называл "местной фауной". Стоя сейчас в своем прекрасном саду, Хилари отчетливо вспомнила дикую природу, среди которой прошло ее детство, и вздрогнула. Хотя они с матерью содержали все четыре комнаты в безупречной чистоте и использовали большое количество инсектицидов, им так и не удалось избавиться от тараканов, потому что проклятые твари проникали сквозь тонкие стены из других квартир, где люди были не такими чистоплотными. Ее самым ярким детским воспоминанием был вид из единственного окна в ее тесной спальне. Она провела там много часов в одиночестве, прячась, пока ее отец и мать спорили. Спальня была убежищем от тех ужасных приступов ругани и криков, а также от угрюмого молчания, когда ее родители не разговаривали друг с другом. Вид из окна не вдохновлял: ничего, кроме покрытой сажей кирпичной стены на дальней стороне служебного прохода шириной в четыре фута, который вел между многоквартирными домами. Окно не открывалось; оно было закрашено и закрыто. Она смогла увидеть тонкую полоску неба, но только тогда, когда прижалась лицом к стеклу и посмотрела прямо в узкую шахту. Отчаявшись вырваться из убогого мира, в котором она жила, юная Хилари научилась использовать свое воображение, чтобы видеть сквозь кирпичную стену. Она пускала свои мысли по течению и внезапно оказывалась перед видом на холмы, а иногда и на бескрайний Тихий океан или огромные горные цепи. Большую часть времени это был сад, который она создавала в своем воображении, заколдованное место, безмятежное, с аккуратно подстриженными кустарниками и высокими шпалерами, увитыми колючими розовыми лозами. В этой фантазии было много красивой садовой мебели из кованого железа, выкрашенной в белый цвет. Ярко-полосатые зонтики отбрасывали прохладную тень в медных лучах солнца. Женщины в красивых длинных платьях и мужчины в летних костюмах потягивали напитки со льдом и дружелюбно болтали. И теперь я живу в этом сне, подумала она. Это вымышленное место реально, и оно принадлежит мне. Уход за розами и другими растениями - пальмами, папоротниками, нефритовыми кустарниками и дюжиной других - не был рутиной. Это было в радость. Каждую минуту, пока она работала среди цветов, она осознавала, как далеко продвинулась. В полдень она убрала свои садовые инструменты и приняла душ. Она долго стояла в горячей воде, как будто она смывала не только грязь и пот, но и уродливые воспоминания. В той унылой чикагской квартирке, в крошечной ванной, где текли все краны и где все стоки засорялись по крайней мере раз в месяц, никогда не хватало горячей воды. Она съела легкий ланч в застекленном патио с видом на розы. Пока она грызла сыр и ломтики яблока, она читала отраслевые газеты индустрии развлечений - Hollywood Reporter и Daily Variety, - которые пришли с утренней почтой. Ее имя появилось в колонке Хэнка Гранта в The Reporter, в списке людей из кино и телевидения, у которых сегодня был день рождения. Для женщины, которой только что исполнилось двадцать девять, она действительно прошла долгий, очень долгий путь. Сегодня руководители Warner Brothers обсуждали "Час волка", ее последний сценарий. К концу рабочего дня они должны были решить, покупать или отклонять. Она была напряжена, ждала телефонного звонка, но в то же время боялась его, потому что он мог принести неутешительные новости. Этот проект был для нее важнее всего, что она когда-либо делала. Она написала сценарий без гарантии подписанного контракта, исключительно на спекуляциях, и она решила продать его, только если подпишет контракт с режиссурой и получит гарантию окончательного монтажа. Warners уже намекала на рекордное предложение за сценарий, если она пересмотрит свои условия продажи. Она знала, что требует многого; однако из-за ее успеха как сценариста ее требования не были полностью необоснованными. Warners неохотно согласились бы позволить ей стать режиссером картины; она готова была поставить на это что угодно. Но камнем преткновения станет окончательный вариант. Эта честь, право решать, что именно должно появиться на экране, высшая власть над каждым кадром, каждым кадром и каждым нюансом фильма, обычно предоставлялась режиссерам, которые зарекомендовали себя в ряде фильмов, приносящих доход; она редко предоставлялась начинающему режиссеру, особенно начинающей женщине-режиссеру. Ее настойчивость в тотальном творческом контроле может сорвать сделку. Надеясь отвлечься от ожидающего решения Warner Brothers, Хилари провела вторую половину дня в среду, работая в своей студии с видом на бассейн. Ее письменный стол был большим, тяжелым, изготовленным на заказ из дуба, с дюжиной выдвижных ящиков и двумя дюжинами отделений. На столе стояло несколько кусочков хрусталя Лалик, отражавших мягкий свет двух латунных ламп для фортепиано. Она с трудом справлялась со вторым черновиком статьи, которую писала для журнала Film Comment, но ее мысли постоянно возвращались к "Часу волка". Телефон зазвонил в четыре часа, и она вздрогнула от неожиданности, хотя весь день ждала этого звука. Это был Уолли Топелис. "Это твой агент, малыш. Нам нужно поговорить". "Разве не этим мы сейчас занимаемся?" "Я имею в виду лицом к лицу". "О", - мрачно сказала она. "Тогда это плохие новости". "Разве я сказал, что это было так?" "Если бы это было хорошо, - сказала Хилари, - ты бы просто рассказал мне об этом по телефону. Встреча лицом к лицу означает, что ты хочешь легко меня разочаровать". "Ты классический пессимист, малыш". "Лицом к лицу означает, что ты хочешь держать меня за руку и отговорить от самоубийства". "Чертовски хорошо, что эта твоя мелодраматическая жилка никогда не проявляется в твоих произведениях". "Если Warners сказали "нет", просто скажи мне". "Они еще не решили, ягненочек мой". "Я могу это вынести". "Ты меня выслушаешь? Сделка не сорвалась. Я все еще строю планы и хочу обсудить с тобой свой следующий шаг. Вот и все. Ничего более зловещего, чем это. Ты можешь встретиться со мной через полчаса?" "Где?" "Я в отеле "Беверли Хиллз"". "В "Поло Лаунж"?" "Естественно". *** Когда Хилари сворачивала с бульвара Сансет, ей показалось, что отель "Беверли Хиллз" выглядит нереально, как мираж, мерцающий на жаре. Беспорядочное здание, возвышающееся среди величественных пальм и пышной зелени, сказочное видение. Как всегда, розовая штукатурка выглядела не такой кричащей, какой она ее помнила. Стены казались полупрозрачными, казалось, они почти светились мягким внутренним светом. По-своему отель был довольно элегантным - более чем немного декадентским, но, тем не менее, несомненно элегантным. У главного входа камердинеры в форме парковали и доставляли автомобили: два "Роллс-ройса", три "Мерседеса", один "Стутс" и красный "Мазерати". Далеко от бедной части Чикаго, радостно подумала она. Когда она вошла в Polo Lounge, то увидела полдюжины киноактеров и актрис, известных лиц, а также двух влиятельных руководителей студии, но ни один из них не сидел за столиком номер три. Обычно это место считалось самым желанным местом в комнате, поскольку выходило окнами на вход и было лучшим местом, чтобы видеть и быть замеченным. Уолли Топелис оказался за третьим столиком, потому что он был одним из самых влиятельных агентов в Голливуде и потому что он очаровал метрдотеля так же, как очаровывал всех, кто с ним встречался. Это был невысокий худощавый мужчина лет пятидесяти, очень хорошо одетый. Его белые волосы были густыми и блестящими. У него также были аккуратные белые усы. Он выглядел довольно респектабельно, именно такого мужчину вы ожидали увидеть за столиком номер три. Он разговаривал по телефону, который был подключен специально для него. Когда он увидел приближающуюся Хилари, он поспешно завершил разговор, положил трубку и встал. "Хилари, ты прелестна - как всегда". "И ты в центре внимания - как обычно". Он ухмыльнулся. Его голос был мягким, заговорщицким. "Я представляю, как все на нас пялятся". "Я представляю". "Тайком". "О, конечно", - сказала она. "Потому что они не хотели бы, чтобы мы знали, что они ищут", - радостно сказал он. Когда они сели, она сказала: "И мы не осмеливаемся посмотреть, смотрят ли они". "О боже, нет!" Его голубые глаза сияли весельем. "Мы бы не хотели, чтобы они думали, что нам не все равно". "Боже упаси". "Это было бы бестактно". "Это бестактно". Он рассмеялся. Хилари вздохнула. "Я никогда не понимала, почему один стол должен быть намного важнее другого". "Ну, я могу сидеть и высмеивать это, но я понимаю", - сказал Уолли. "Несмотря на все, во что верили Маркс и Ленин, человеческое животное процветает благодаря классовой системе - до тех пор, пока эта система основана в первую очередь на деньгах и достижениях, а не на родословной. Мы устанавливаем и развиваем систему обслуживания везде, даже в ресторанах. " "Кажется, я только что наткнулся на одну из знаменитых тирад Топелиса". Подошел официант с блестящим серебряным ведерком для льда на треноге. Он поставил его рядом с их столиком, улыбнулся и ушел. Очевидно, Уолли взял на себя смелость сделать заказ для них обоих до ее прихода. Но он не воспользовался этой возможностью, чтобы рассказать ей, что у них было. "Это не тирада", - сказал он. "Просто наблюдение. Людям нужны классовые системы". "Я укушу. Почему?" "Во-первых, у людей должны быть стремления, желания, выходящие за рамки базовых потребностей в пище и крове, навязчивые желания, которые заставят их чего-то добиться. Если есть лучший район, мужчина будет работать на двух работах, чтобы собрать там денег на дом. Если одна машина лучше другой, мужчина - или женщина, если уж на то пошло; это, конечно, не сексистский вопрос - будет усерднее работать, чтобы иметь возможность ее себе позволить. И если в Polo Lounge найдется лучший столик, каждый, кто придет сюда, захочет быть достаточно богатым или знаменитым - или даже печально известным, - чтобы сесть за него. Это почти маниакальное стремление к статусу порождает богатство, вносит свой вклад в валовой национальный продукт и создает рабочие места. В конце концов, если бы Генри Форд не хотел продвинуться в жизни, он никогда бы не создал компанию, в которой сейчас работают десятки тысяч человек. Классовая система - один из двигателей, приводящих в движение колеса коммерции; она поддерживает высокий уровень нашей жизни. Классовая система ставит перед людьми цели - и она дает метрдотелю удовлетворяющее его чувство власти и значимости, которое делает невыносимую в других отношениях работу желанной ". Хилари покачала головой. "Тем не менее, то, что я сижу за лучшим столиком, не означает, что я автоматически становлюсь лучше парня, который занимает второе место. Само по себе это не достижение". "Это символ достижения, положения", - сказал Уолли. "Я все еще не вижу в этом смысла". "Это просто тщательно продуманная игра". "В которую ты, конечно, знаешь, как играть". Он был в восторге. "А я разве нет?" "Я никогда не выучу правила". "Ты должен, мой ягненочек. Это более чем глупо, но помогает бизнесу. Никому не нравится работать с неудачником. Но каждый, кто играет в эту игру, хочет иметь дело с человеком, который может занять лучший столик в Polo Lounge. " Уолли Топелис был единственным мужчиной, которого она знала, который мог назвать женщину "моя овечка" без покровительства и вкрадчивости, Хотя он был невысокого роста, примерно подходящего для профессионального жокея, он почему-то напомнил ей Кэри Гранта из фильмов "Поймать вора". У него был стиль Гранта: превосходные манеры, соблюдаемые без излишеств; балетная грация в каждом движении, даже в небрежных жестах; спокойное обаяние; едва уловимое веселье во взгляде, как будто он считал жизнь легкой шуткой. Прибыл их капитан, и Уолли назвал его Юджином и спросил о его детях. Юджин, казалось, относился к Уолли с симпатией, и Хилари поняла, что получение лучшего столика в Polo Lounge также может быть как-то связано с отношением к персоналу как к друзьям, а не как к прислуге. Юджин нес шампанское, и после пары минут светской беседы он протянул бутылку Уолли, чтобы тот осмотрел ее. Хилари мельком увидела этикетку. "Дом Периньон"? "Ты заслуживаешь самого лучшего, мой ягненочек". Юджин снял фольгу с горлышка бутылки и начал раскручивать проволоку, закрывавшую пробку. Хилари нахмурилась, глядя на Уолли. "У тебя, должно быть, действительно плохие новости для меня". "Что заставляет тебя так говорить?" "Бутылка шампанского за сто долларов ...." Хилари задумчиво посмотрела на него. "Предполагается, что это успокоит мои оскорбленные чувства, прижжет мои раны". Пробка хлопнула. Юджин хорошо выполнил свою работу; из бутылки вытекло совсем немного драгоценной жидкости. "Ты такой пессимист", - сказал Уолли. "Реалист", - сказала она. "Большинство людей сказали бы: "А, шампанское. Что мы празднуем?" Но не Хилари Томас ". Юджин налил себе "Дом Периньон". Уолли попробовал его и одобрительно кивнул. "Мы празднуем?" Спросила Хилари. Такая возможность действительно не приходила ей в голову, и она внезапно почувствовала слабость, когда подумала об этом. "На самом деле, так и есть", - сказал Уолли. Юджин медленно наполнил оба бокала и медленно опустил бутылку в серебряное ведерко со льдом. Очевидно, он хотел задержаться здесь достаточно долго, чтобы услышать, что они празднуют. Также было очевидно, что Уолли хотел, чтобы капитан услышал новости и распространил их. Улыбаясь, как Кэри Грант, он наклонился к Хилари и сказал: "Мы заключили сделку с Warner Brothers". Она уставилась, моргнула, открыла рот, чтобы заговорить, но не знала, что сказать. Наконец: "Мы не знаем". "Мы делаем". "Мы не можем". "Мы можем". "Все не так просто". "Говорю тебе, у нас все получилось". "Они не позволяют мне руководить". "О, да". "Они не дадут мне окончательный вариант". "Да, они будут". "Боже мой". Она была ошеломлена. Почувствовала оцепенение. Юджин поздравил меня и ускользнул. Уолли рассмеялся и покачал головой. "Знаешь, ты мог бы сыграть это намного лучше для бенефиса Юджина. Очень скоро люди увидят, как мы празднуем, и спросят Юджина, по какому поводу, и он им расскажет. Пусть весь мир думает, что ты всегда знал, что получишь именно то, что хотел. Никогда не показывай сомнений или страха, когда плаваешь с акулами. " "Ты не шутишь насчет этого? Мы действительно получили то, что хотели?" Поднимая свой бокал, Уолли сказал: "Тост. За мою самую милую клиентку, в надежде, что она в конце концов узнает, что есть облака с серебряной подкладкой и что во многих яблоках нет червей ". Они чокнулись бокалами. Она сказала: "Студия, должно быть, добавила много жестких условий к сделке. Минимальный бюджет. Зарплата в масштабе. Никакого участия в валовом прокате. Все в таком духе". "Перестань искать ржавые гвозди в своем супе", - раздраженно сказал он. "Я не буду есть суп". "Не прикидывайся милым". "Я пью шампанское". "Ты знаешь, что я имею в виду". Она уставилась на пузырьки, лопающиеся в ее бокале с "Дом Периньоном". Она чувствовала, как внутри нее тоже поднимаются сотни пузырьков, цепочки крошечных ярких пузырьков радости: но часть ее действовала подобно пробке, сдерживающей бурлящую эмоцию, надежно удерживающей ее под давлением, закупоренной, надежно сдерживаемой. Она боялась быть слишком счастливой. Она не хотела искушать судьбу. "Я просто не понимаю", - сказал Уолли. "У тебя такой вид, как будто сделка сорвалась. Ты меня хорошо расслышал, не так ли?" Она улыбнулась. "Прости. Просто так получилось ... когда я была маленькой девочкой, я научилась ожидать худшего каждый день. Таким образом, я никогда не разочаровывалась. Это лучшее, что у тебя может быть, когда ты живешь с парой озлобленных, жестоких алкоголиков ". Его глаза были добрыми. "Твоих родителей больше нет", - сказал он тихо, нежно. "Мертвы. Они оба. Они не смогут прикоснуться к тебе, Хилари. Они больше никогда не смогут причинить тебе боль". "Я провел большую часть последних двенадцати лет, пытаясь убедить себя в этом". "Когда-нибудь задумывался об анализе?" "Я прошел через это два года". "Не помогло?" "Не очень". "Может быть, другой врач..." "Это не имеет значения", - сказала Хилари. "В теории Фрейда есть изъян. Психиатры верят, что как только вы полностью вспомните и поймете детские травмы, которые превратили вас во взрослого невротика, вы сможете измениться. Они думают, что найти ключ - это самое сложное, и что, получив его, ты сможешь открыть дверь за минуту. Но это не так просто ". "Ты должна захотеть измениться", - сказал он. "Это тоже не так просто". Он вертел бокал с шампанским в своих маленьких ухоженных ручках. "Ну, если тебе нужно время от времени с кем-нибудь поговорить, я всегда доступен". "Я и так слишком много обременял тебя этим на протяжении многих лет". "Чепуха. Ты рассказал мне очень мало. Только голые кости". "Скучная чепуха", - сказала она. "Уверяю вас, это далеко не так. История семьи, трещащей по швам, алкоголизма, безумия, убийств и самоубийств, невинного ребенка, оказавшегося посередине.... Как сценарист, ты должен знать, что это тот материал, который никогда не наскучит ". Она слабо улыбнулась. "Я просто чувствую, что должна разобраться с этим сама". "Обычно помогает поговорить о..." "За исключением того, что я уже говорил об этом с аналитиком, и я говорил об этом с тобой, и это принесло мне лишь немного пользы". "Но разговоры помогли". "Я извлек из этого все, что мог. Что мне сейчас нужно сделать, так это поговорить об этом с самим собой. Я должна встретиться с прошлым лицом к лицу в одиночку, не полагаясь на вашу поддержку или врача, чего я никогда не могла сделать ". Ее длинные темные волосы упали на один глаз; она откинула их с лица и заправила за уши. "Рано или поздно я возьмусь за ум. Это только вопрос времени". Я действительно в это верю? она задумалась. Уолли мгновение пристально смотрел на нее, затем сказал: "Ну, я полагаю, тебе лучше знать. По крайней мере, пока выпей ". Он поднял свой бокал с шампанским. "Будьте жизнерадостны и полны смеха, чтобы все эти важные люди, наблюдающие за нами, позавидовали вам и захотели работать с вами". Ей хотелось откинуться на спинку стула, выпить побольше ледяного "Дом Периньон" и позволить счастью поглотить ее, но она не могла полностью расслабиться. Она всегда остро ощущала эту призрачную тьму по краям вещей, этот крадущийся кошмар, ожидающий, чтобы прыгнуть и поглотить ее. Эрл и Эмма, ее родители, запихнули ее в крошечную коробку страха, захлопнули тяжелую крышку и заперли ее; и с тех пор она смотрела на мир из темных пределов этой коробки. Эрл и Эмма привили ей тихую, но вездесущую и непоколебимую паранойю, которая окрашивала все хорошее, все, что должно быть правильным, ярким и радостным. В этот момент ее ненависть к матери и отцу была такой же жесткой, холодной и безмерной, как и всегда. Напряженные годы и многие мили, отделявшие ее от тех адских дней в Чикаго, внезапно перестали действовать как изоляция от боли. "Что случилось?" Спросил Уолли. "Ничего. Я в порядке". "Ты такая бледная". С усилием она отогнала воспоминания, заставила прошлое вернуться туда, где ему было место. Она положила руку на щеку Уолли, поцеловала его. "Прости. Иногда я могу быть настоящей занозой в заднице. Я даже не поблагодарила тебя. Я довольна сделкой, Уолли. Правда. Это замечательно! Ты, черт возьми, лучший агент в этом бизнесе ". "Ты права", - сказал он. "Я прав. Но на этот раз мне не пришлось много продавать. Им так понравился сценарий, что они были готовы отдать нам практически все, лишь бы быть уверенными, что проект у них получится. Это была не удача. И дело было не только в умном агенте. Я хочу, чтобы ты это понял. Признай это, малыш, ты заслуживаешь успеха. Твоя работа - это лучшее, что было написано для экрана в наши дни. Ты можешь продолжать жить в тени своих родителей, продолжать ожидать худшего, как ты всегда делаешь, но с этого момента для тебя все будет только к лучшему. Мой совет: привыкай к этому." Она отчаянно хотела поверить ему и поддаться оптимизму, но черные сорняки сомнения все еще прорастали из семян Чикаго. Она увидела знакомых монстров, притаившихся на нечетких краях рая, который он описал. Она искренне верила в Закон Мерфи: если что-то может пойти не так, то так и будет. Тем не менее, она нашла серьезность Уолли такой привлекательной, его тон таким почти убедительным, что опустила руку в свой бурлящий котел запутанных эмоций и нашла для него искреннюю лучезарную улыбку. "Вот и все", - сказал он, довольный. "Так-то лучше. У тебя красивая улыбка". "Я постараюсь использовать это чаще". "Я буду продолжать заключать такие сделки, которые заставят тебя пользоваться им чаще". Они пили шампанское и обсуждали "Час волка", строили планы и смеялись больше, чем она могла припомнить за последние годы. Постепенно ее настроение улучшилось. Кинозвезда-мачо - ледяные глаза, плотно сжатые тонкие губы, мускулы, развязная походка, когда он был на экране; радушный, быстро смеющийся, немного застенчивый в реальной жизни, - чья последняя картина заработала пятьдесят миллионов долларов, был первым, кто зашел поздороваться и спросить о праздновании. Безупречный в одежде руководитель студии с глазами ящерицы пытался сначала тонко, а затем откровенно учиться сюжет "Волка", надеясь, что он пригодится для быстрого дешевого показа телевизионного фильма недели. Довольно скоро половина зала прыгала из-за стола, останавливаясь, чтобы поздравить Хилари и Уолли, улетая, чтобы посовещаться друг с другом о ее успехе, и каждый из них задавался вопросом, был ли в этом какой-то процент для него. В конце концов, Wolf понадобились бы продюсер, звезды, кто-то, кто написал бы музыкальную партитуру.... Поэтому за лучшим столом в зале было много похлопываний по спине, поцелуев в щеку и рукопожатий. Хилари знала, что большинство блестящих обитателей Polo Lounge на самом деле не были такими корыстолюбивыми, какими иногда казались. Многие из них начинали с самых низов, голодные, бедные, как и она сама. Хотя теперь их состояния были сколочены и надежно вложены, они не могли перестать жульничать; они занимались этим так долго, что не знали, как жить по-другому. Общественное представление о жизни Голливуда имело очень мало общего с фактами. Секретарши, владельцы магазинов, клерки, водители такси, механики, домохозяйки, официантки, люди по всей стране, занятые самыми разными повседневными делами, приходили домой усталые, садились перед телевизором и мечтали о жизни среди звезд. В огромном коллективном сознании, которое размышляло и бормотало от Гавайев до Мэна и от Флориды до Аляски, Голливуд был искрометной смесью бурных вечеринок, быстрых женщин, легких денег, слишком большого количества виски, слишком большого количества кокаина, ленивых солнечных дней, напитков у бассейна, отпуска в Акапулько и Пальме Пружины, секс на заднем сиденье обитого мехом "Роллс-ройса". Фантазия. Иллюзия. Она предположила, что общество, над которым долгое время издевались коррумпированные и некомпетентные лидеры, общество, стоящее на сваях, прогнивших из-за инфляции и чрезмерного налогообложения, общество, существующее в холодной тени внезапного ядерного уничтожения, нуждается в своих иллюзиях, если хочет выжить. По правде говоря, люди в киноиндустрии и на телевидении работали усерднее, чем почти кто-либо другой, хотя продукт их труда не всегда, возможно, даже не часто, стоил затраченных усилий. Звезда успешного телесериала работала от рассвета до заката, часто по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки. Конечно, вознаграждение было огромным. Но на самом деле вечеринки были не такими уж бурными, женщины двигались не быстрее, чем в Филадельфии, Хакенсаке или Тампе, дни были солнечными, но редко ленивыми, а секс точно таким же, как у секретарш в Бостоне и владельцев магазинов в Питтсбурге. Уолли пришлось уйти в четверть седьмого, чтобы успеть на встречу в семь часов, и пара завсегдатаев "Поло Лаунж" пригласили Хилари поужинать с ними. Она отказалась, сославшись на предварительное обязательство. Осенний вечер за окнами отеля был все еще ярким. По разноцветному небу плыло несколько высоких облаков. Солнечный свет был цвета платиновых волос, а воздух был удивительно свежим для Лос-Анджелеса в середине недели. Две молодые пары смеялись и шумно болтали, выбираясь из синего "кадиллака", а дальше, на бульваре Сансет, гудели шины, ревели моторы и сигналили клаксоны, когда последние из толпы в час пик пытались добраться домой живыми. Пока Хилари и Уолли ждали, пока улыбающиеся камердинеры подадут их машины, он спросил: "Вы действительно с кем-то ужинаете?" "Да. Я, себя и я" "Послушай, ты можешь пойти со мной". "Незваный гость". "Я просто пригласил тебя". "Я не хочу портить твои планы". "Ерунда. Ты был бы восхитительным дополнением". "В любом случае, я не одета к ужину". "Ты прекрасно выглядишь". "Я хочу побыть одна", - сказала она. "Ты ужасно играешь Гарбо. Пойдем со мной поужинать. Пожалуйста. Это просто неформальный вечер в The Palm с клиентом и его женой. Многообещающий молодой телевизионный сценарист. Милые люди." "Со мной все будет в порядке, Уолли. Правда." "Такой красивой женщине, как ты, в такую ночь, как эта, так много нужно отпраздновать - должны быть свечи, тихая музыка, хорошее вино, кто-то особенный, с кем можно все это разделить". Она усмехнулась. "Уолли, ты скрытый романтик". "Я серьезно", - сказал он. Она положила руку ему на плечо. "Очень мило с твоей стороны беспокоиться обо мне, Уолли. Но со мной все в полном порядке. Я счастлива, когда я одна. Я сам по себе очень хорошая компания. У нас будет достаточно времени для серьезных отношений с мужчиной, выходных на лыжах в Аспене и вечеров болтовни в "Палм" после окончания "Часа волка" и в кинотеатрах." Уолли Топелис нахмурился. "Если вы не научитесь расслабляться, вы долго не протянете в таком напряженном бизнесе, как этот. Через пару лет ты будешь безвольной, как тряпичная кукла, изодранной, изношенной. Поверь мне, малыш, когда вся физическая энергия иссякнет, ты внезапно обнаружишь, что вместе с ней испарилась и ментальная энергия, творческий сок ". "Этот проект - переломный момент для меня", - сказала она. "После него моя жизнь уже не будет прежней". "Согласен. Но..." "Я упорно, чертовски упорно, целеустремленно работал ради этого шанса. Я признаю это: я был одержим своей работой. Но как только я заработаю репутацию хорошего сценариста и режиссера, я почувствую себя в безопасности. Я, наконец, смогу изгнать демонов - моих родителей, Чикаго, все эти плохие воспоминания. Я смогу расслабиться и вести более нормальную жизнь. Но я пока не могу отдыхать. Если я сейчас расслаблюсь, у меня ничего не получится. Или, по крайней мере, я думаю, что сделаю это, и это одно и то же ". Он вздохнул. "Хорошо. Но нам было бы очень весело в The Palm". Приехал парковщик на ее машине. Она обняла Уолли. "Я, наверное, позвоню тебе завтра, просто чтобы убедиться, что все это "Уорнер Бразерс" не было сном". "Заключение контрактов займет несколько недель", - сказал он ей. "Но я не предвижу никаких серьезных проблем. Мы получим меморандум о сделке где-то на следующей неделе, и тогда вы сможете назначить встречу в студии". Она послала ему воздушный поцелуй, поспешила к машине, дала чаевые парковщику и уехала. Она направилась в холмы, мимо домов стоимостью в миллион долларов, мимо лужаек зеленее денег, поворачивая налево, затем направо, наугад, никуда конкретно не направляясь, просто ехала, чтобы расслабиться, одно из немногих развлечений, которые она себе позволяла. Большая часть улиц была окутана фиолетовыми тенями, отбрасываемыми навесами из зеленых ветвей; на тротуары наползала ночь, хотя над переплетенными пальмами, дубами, кленами, кедрами, кипарисами, джакарандами и соснами все еще светил дневной свет. Она включила фары и исследовала несколько извилистых дорог каньона, пока постепенно ее разочарование не начало просачиваться наружу. Позже, когда ночь опустилась как над деревьями, так и под ними, она зашла в мексиканский ресторан на бульваре Ла Сьенега. Грубая бежевая штукатурка стен. Фотографии мексиканских бандитов. Насыщенные ароматы острого соуса, приправы для тако и лепешек из кукурузной муки. Официантки в крестьянских блузках с круглым вырезом и красных юбках со множеством складок. Музыка к югу от границы. Хилари ела сырные энчиладас, рис, пережаренные бобы. Еда была такой же вкусной, какой была бы, если бы ее подавали при свечах, под струнную музыку на заднем плане и рядом с ней сидел кто-то особенный. Надо будет не забыть сказать об этом Уолли, подумала она, запивая последние энчилады глотком Dos Equis, темного мексиканского пива. Но когда она на мгновение задумалась, то почти услышала его ответ: "Ягненочек мой, это не что иное, как вопиющая психологическая рационализация". Это правда, что одиночество не меняет вкуса еды, качества света свечей, звуков музыки - но это не значит, что одиночество желательно, хорошо или полезно для здоровья ". Он просто не смог бы удержаться от того, чтобы не начать одну из своих отеческих лекций о жизни; и слушать это было бы ничуть не легче от того факта, что все, что он хотел сказать, имело бы смысл. "Тебе лучше не упоминать об этом", - сказала она себе. У тебя никогда не получится превзойти Уолли Топелиса. Снова оказавшись в машине, она пристегнула ремень безопасности, завела мощный двигатель, включила радио и некоторое время сидела, глядя на поток машин на Ла-Сьенега. Сегодня был ее день рождения. Двадцать девятый день рождения. И, несмотря на то, что это было отмечено в колонке Хэнка Гранта в Hollywood Reporter, она, казалось, была единственной в мире, кому было не все равно. Что ж, все было в порядке. Она была одиночкой. Всегда была одиночкой. Разве она не говорила Уолли, что ее вполне устраивает только ее собственная компания? Машины проносились мимо бесконечным потоком, заполненные людьми, которые куда-то направлялись, что-то делали - обычно парами. Она пока не хотела отправляться домой, но больше идти было некуда. *** В доме было темно. В свете уличного фонаря, содержащего пары ртути, лужайка казалась скорее синей, чем зеленой. Хилари поставила машину в гараж и направилась к входной двери. Ее каблучки неестественно громко цокали по каменной дорожке. Ночь была мягкой. Тепло исчезнувшего солнца все еще поднималось от земли, и прохладный морской ветер, который омывал бейзин-сити в любое время года, еще не принес в воздух обычной осенней прохлады; позже, ближе к полуночи, погода будет прохладной. В живой изгороди стрекотали сверчки. Она вошла в дом, нашла свет в прихожей, закрыла и заперла дверь. Она также включила свет в гостиной и была в нескольких шагах от прихожей, когда услышала движение позади себя и обернулась. Мужчина вышел из гардеробной в фойе, сбив пальто с вешалки, когда выходил из этого ограниченного пространства, с громким стуком отбросив дверь к стене! Ему было около сорока лет, высокий мужчина, одетый в темные брюки, облегающий желтый пуловер и кожаные перчатки. У него были такие большие, твердые мышцы, которые можно было развить только за годы занятий тяжелой атлетикой; даже его запястья, между манжетами свитера и перчатками, были толстыми и жилистыми. Он остановился в десяти футах от нее и широко улыбнулся, кивнул, облизнув тонкие губы. Она не совсем была уверена, как реагировать на его внезапное появление. Он не был обычным незваным гостем, не совершенно незнакомым человеком, не каким-нибудь панком или потрепанным дегенератом с наркотическим туманом в глазах. Хотя ему здесь было не место, она знала его, и он был едва ли не последним мужчиной, которого она ожидала встретить в ситуации подобного рода. Увидеть, как нежный маленький Уолли Топелис выходит из шкафа, было единственным, что могло потрясти ее больше, чем это. Она была не столько напугана, сколько смущена. Она познакомилась с ним три недели назад, когда проводила исследование для сценария, действие которого происходит в винодельческой стране Северной Калифорнии, проекта, призванного отвлечь ее от рекламной кампании "Часа волка" Уолли, которую она закончила примерно в то же время. Он был важным и успешным человеком там, в долине Напа. Но это не объясняло, какого черта он делал в ее доме, прятался в ее шкафу. "Мистер Фрай", - смущенно произнесла она. "Привет, Хилари". У него был глубокий, несколько хрипловатый голос, который казался успокаивающим и отеческим, когда она совершала обширную частную экскурсию по его винодельне близ острова Святой Елены, но сейчас звучал грубо, подло, угрожающе. Она нервно откашлялась. "Что ты здесь делаешь?" "Пришел повидаться с тобой". "Почему?" "Просто обязан был увидеть тебя снова". "О чем?" Он все еще ухмылялся. У него был напряженный, хищный взгляд. Это была улыбка волка перед тем, как сомкнуть голодные челюсти на загнанном в угол кролике. "Как ты сюда попал?" - требовательно спросила она. "Хорошенькая". "Что?" "Такая красивая". "Прекрати это". "Искал такую, как ты". "Ты меня пугаешь". "Ты действительно хорошенькая". Он сделал шаг к ней. Тогда она без сомнения поняла, чего он хотел. Но это было безумие, немыслимо. Зачем богатому мужчине с его высоким социальным положением преодолевать сотни миль, чтобы рисковать своим состоянием, репутацией и свободой ради одного краткого насильственного момента принудительного секса? Он сделал еще один шаг. Она попятилась от него. Изнасилование. В этом не было никакого смысла. Если не.... Если бы он намеревался убить ее потом, он бы вообще особо не рисковал. На нем были перчатки. Он не оставил бы ни отпечатков, ни зацепок. И никто бы не поверил, что известный и уважаемый винодел с острова Святой Елены проделал весь путь до Лос-Анджелеса, чтобы изнасиловать и убить. Даже если бы кто-то поверил в это, у них вообще не было бы причин думать о нем. Расследование убийств никогда не продвинулось бы в его направлении. Он продолжал приближаться. Медленно. Неумолимо. Тяжелыми шагами. Наслаждаясь напряженным ожиданием. Улыбаясь больше, чем когда-либо, когда он увидел понимание в ее глазах. Она попятилась мимо огромного каменного камина, на мгновение подумав о том, чтобы схватить один из тяжелых медных предметов на камине, но поняла, что не успеет защититься им. Он был сильным, атлетически сложенным мужчиной в отличной физической форме; он набросится на нее прежде, чем она успеет схватить кочергу и ударить ею по его чертовски толстому черепу. Он согнул свои большие руки. Костяшки пальцев натянулись на плотно облегающей коже. Она попятилась мимо группы мебели - двух стульев, кофейного столика, длинного дивана. Она начала двигаться вправо, пытаясь поставить диван между собой и Фраем. "Такие красивые волосы", - сказал он. Часть ее задавалась вопросом, не сходит ли она с ума. Это не мог быть тот Бруно Фрай, которого она встретила на острове Святой Елены. Не было ни малейшего намека на безумие, которое сейчас исказило его широкое, покрытое потом лицо. Его глаза были серо-голубыми осколками льда, и холодная страсть, сиявшая в них, несомненно, была слишком чудовищной, чтобы ее можно было скрыть, когда она видела его в последний раз. Затем она увидела нож, и его вид был подобен жару печи, который превратил ее сомнения в пар и развеял их. Он хотел убить ее. Нож был прикреплен к его поясу, над правым бедром. Он был в открытых ножнах, и он мог освободить его, просто щелкнув металлической застежкой на одном узком кожаном ремешке. В одну секунду лезвие можно было вынуть из держателя и крепко зажать в кулаке; в две секунды его можно было глубоко вонзить в ее мягкий живот, разрезая теплое мясо и желеобразные органы, выпуская драгоценный запас крови. "Я хотел тебя с тех пор, как впервые увидел", - сказал Фрай. "Просто хотел добраться до тебя". Время, казалось, остановилось для нее. "Ты будешь хорошей маленькой фигуркой", - сказал он. "По-настоящему хорошей". Внезапно мир превратился в замедленное кино. Каждая секунда казалась минутой. Она смотрела, как он приближается, как будто он был существом из ночного кошмара, как будто атмосфера внезапно стала густой, как сироп. В тот момент, когда Хилари заметила нож, она замерла. Она перестала пятиться от него, хотя он продолжал приближаться. Это можно сделать с помощью ножа. Это душит тебя, замораживает твое сердце, вызывает неконтролируемую дрожь внутри. Удивительно, но мало у кого хватает духу использовать нож против другого живого существа. Больше, чем любое другое оружие, оно заставляет вас осознать нежность плоти, ужасную хрупкость человеческой жизни; в ущербе, который оно наносит, нападающий может слишком ясно увидеть природу своей собственной смертности. Пистолет, глоток яда, зажигательная бомба, тупой инструмент, кусок веревки для удушения - всем этим можно пользоваться относительно чисто, большинство из них на расстоянии. Но человек с ножом должен быть готов испачкаться, и он должен подойти поближе, так близко, чтобы почувствовать тепло, исходящее от ран, которые он наносит. Требуется особое мужество или безумие, чтобы ударить другого человека и не оттолкнуться от теплой крови, струящейся по твоей руке. Фрай был рядом с ней. Он положил одну большую руку на ее груди, потер и грубо сжал их через шелковистую ткань платья. Это грубое прикосновение вырвало ее из транса, в который она впала. Она оттолкнула его руку, вывернулась из его хватки и убежала за диван. Его смех был сердечным, сбивающим с толку приятным, но в его жестких глазах светилось жуткое веселье. Это была шутка демона, безумный юмор ада. Он хотел, чтобы она сопротивлялась, потому что ему нравилась погоня. "Убирайся!" - сказала она. "Убирайся!" "Не хочу выходить", - сказал Фрай, улыбаясь и качая головой. "Я хочу войти. О да. Вот и все. Я хочу войти в тебя, маленькая леди. Я хочу сорвать это платье с твоей спины, раздеть тебя догола и оказаться прямо там. Всю дорогу наверх, всю дорогу внутрь, где тепло, влажно, темно и мягко. На мгновение страх, от которого у нее подкосились ноги и внутренности превратились в воду, был вытеснен более сильными эмоциями: ненавистью, гневом, яростью. Ее гнев не был обоснованным гневом женщины на то, что высокомерный мужчина узурпировал ее достоинство и права; не был интеллектуальным гневом, основанным на социальной и биологической несправедливости ситуации; он был более фундаментальным. Он вторгся в ее личное пространство без приглашения, ворвался в ее современную пещеру, и ею овладела примитивная ярость, которая затуманила ее зрение и заставила учащенно биться сердце. Она оскалила на него зубы, глухо зарычала; она была доведена до почти бессознательной животной реакции, когда повернулась к нему лицом и стала искать выход из ловушки. Низкий узкий столик со стеклянной столешницей вплотную примыкал к спинке дивана. На нем покоились две изящные фарфоровые статуэтки высотой восемнадцать дюймов. Она схватила одну из статуэток и запустила ею в Фрая. Он пригнулся со свойственной ему примитивной, инстинктивной быстротой. Фарфор ударился о каменный камин и взорвался, как бомба. Десятки кусков и сотни щепок посыпались дождем на очаг и окружающий ковер. "Попробуй еще раз", - сказал он, насмехаясь над ней. Она взяла другой фарфор, поколебалась. Она наблюдала за ним прищуренными глазами, взвесила статуэтку в руке, затем изобразила подачу. Он был обманут этим финтом. Он нырнул вниз и в сторону, чтобы избежать попадания снаряда. С тихим криком триумфа она швырнула статуэтку по-настоящему. Он был слишком удивлен, чтобы снова пригнуться, и фарфор попал ему сбоку по голове. Это был скользящий удар, менее разрушительный, чем она надеялась, но он отшатнулся на шаг или два. Он не упал. Он не был серьезно ранен. У него даже не было кровотечения. Но ему было больно, и боль преобразила его. Он больше не пребывал в извращенно игривом настроении. Кривая улыбка исчезла. Его рот был сжат в прямую, мрачную линию, губы плотно сжаты. Его лицо было красным. Ярость заводила его, как если бы он был часовой пружиной; от напряжения мускулы на его массивной шее напряглись, впечатляя. Он слегка присел, готовый к атаке. Хилари ожидала, что он обойдет диван, и она намеревалась обойти его, держась подальше от него, держа диван между ними, пока не сможет дотянуться до чего-нибудь еще, что стоило бы бросить. Но когда он, наконец, двинулся, он не преследовал ее, как она ожидала. Вместо этого он бросился прямо на нее, без всяких ухищрений, словно бык в слепой ярости. Он наклонился перед диваном, ухватился за него обеими руками, приподнял и одним плавным движением опрокинул его назад, как будто он весил всего несколько фунтов. Она отпрыгнула в сторону, когда большой предмет мебели рухнул на то место, где она стояла. Даже когда диван упал, Фрай перепрыгнул через него. Он потянулся к ней и овладел бы ею, если бы не споткнулся и не опустился на одно колено. Ее гнев снова сменился страхом, и она побежала. Она направилась к прихожей и входной двери, но знала, что у нее не будет времени открыть оба замка и выйти из дома до того, как он схватит ее. Он был чертовски близко, не более чем в двух-трех шагах. Она метнулась вправо и помчалась вверх по винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Она тяжело дышала, но сквозь собственное прерывистое дыхание услышала, как он приближается. Его шаги были оглушительными. Он проклинал ее. Пистолет. В тумбочке. Если бы она смогла добраться до своей спальни достаточно далеко, чтобы захлопнуть и запереть дверь, это задержало бы его по крайней мере на несколько секунд, и уж точно достаточно надолго, чтобы она успела достать пистолет. Наверху лестницы, когда она вошла в коридор второго этажа, когда была уверена, что между ними осталось еще несколько футов, он схватил ее за правое плечо и притянул к себе спиной. Она закричала, но не попыталась вырваться, как он, очевидно, ожидал от нее. Вместо этого, в тот момент, когда он схватил ее, она повернулась к нему. Она толкнулась в него, прежде чем он успел обхватить ее удерживающей рукой, прижалась к нему так крепко, что почувствовала его эрекцию, и сильно ударила коленом ему в промежность. Он отреагировал так, словно в него ударила молния. Красный румянец гнева сошел с его лица, и его кожа стала белоснежной, как кость, и все это за долю секунды. Он ослабил хватку, отшатнулся назад, поскользнулся на краю первой ступеньки, взмахнул руками и упал, вскрикнул, бросился в сторону, схватился за перила, и ему посчастливилось остановить падение. Очевидно, у него не было большого опыта общения с женщинами, которые эффективно давали отпор. Она дважды обманула его. Он думал, что идет по следу милого, пушистого, безобидного кролика, робкой добычи, которую можно легко подчинить и использовать, а затем сломать одним движением запястья. Но она повернулась и показала ему длинные клыки и когти, и ее взволновало потрясенное выражение его лица. Она надеялась, что он скатится до самого низа лестницы, сломав при этом шею. Даже сейчас она думала, что удар по его интимным местам выведет его из строя по крайней мере на минуту или две, достаточно долго, чтобы она смогла взять верх. Она была потрясена, когда после кратчайшей паузы, прежде чем она успела развернуться и убежать, он оттолкнулся от перил и, морщась от боли, с трудом поднялся к ней. "Сука", - процедил он сквозь стиснутые зубы, едва переводя дыхание. "Нет", - сказала она. "Нет. Отойди". Она чувствовала себя персонажем одного из тех старых фильмов ужасов, которые так хорошо снимались в Hammer Films. Она участвовала в битве с вампиром или зомби, неоднократно удивляясь и приходя в уныние от сверхъестественных запасов силы и выносливости зверя. "Сука". Она побежала по задрапированному тенями коридору в хозяйскую спальню. Она захлопнула дверь, нащупала в темноте кнопку блокировки, наконец нажала на выключатель, защелкнула замок. В комнате раздался странный и пугающий шум. Это был громкий хриплый звук, наполненный ужасом. Она дико огляделась в поисках источника звука, прежде чем поняла, что слышит свои собственные рваные и неконтролируемые рыдания. Она была опасно близка к панике, но знала, что должна контролировать себя, если хочет жить. Внезапно Фрай дернул запертую дверь за ее спиной, затем навалился на нее всем весом. Барьер выдержал. Но он продержался недолго, определенно недостаточно долго, чтобы она успела позвонить в полицию и дождаться помощи. Ее сердце бешено колотилось, и она дрожала так, словно стояла обнаженной на огромном ледяном поле; но она была полна решимости не поддаваться страху. Она поспешила через большую комнату, обогнула кровать и подошла к дальней тумбочке. По дороге она прошла мимо настенного зеркала во весь рост, которое, казалось, вернуло ей образ совершенно незнакомой женщины с совиными глазами и измученным видом, таким же бледным, как нарисованный лик мима. Фрай пнул дверь. Она сильно затряслась в раме, но не поддалась. Автоматический пистолет 32-го калибра лежал поверх трех пар сложенных пижам в ящике ночного столика. Заряженный магазин лежал рядом с ним. Она подняла пистолет и дрожащими руками, которые едва не подвели ее, вставила магазин в приклад. Она повернулась лицом к дверному проему. Фрай снова ударил ногой по замку. Фурнитура была ненадежной. Это был такой внутренний замок, который в первую очередь предназначался для того, чтобы не пускать в комнату детей и любопытных гостей. Это было бесполезно против такого злоумышленника, как Бруно Фрай. При третьем ударе механизмы сорвались с крепления, и дверь с грохотом распахнулась. Тяжело дыша, обливаясь потом, он больше, чем когда-либо, походил на бешеного быка, когда неуклюже вышел из темного зала и переступил порог. Его широкие плечи были ссутулены, а руки сжаты в кулаки по бокам. Ему хотелось опустить голову и броситься в атаку, крушить все, что стояло у него на пути. Жажда крови светилась в его глазах так же ясно, как и его отражение, сердито смотревшее на него из настенного зеркала рядом с Хилари. Ему хотелось прорваться через посудную лавку и растоптать владельца. Хилари направила на него пистолет, крепко держа его обеими руками. Он продолжал приближаться. "Я выстрелю! Я выстрелю! Богом клянусь, я выстрелю!" - в отчаянии сказала она. Фрай остановился, моргнул и впервые увидел пистолет. "Вон", - сказала она. Он не двигался. "Убирайся отсюда к черту!" Невероятно, но он сделал еще один шаг к ней. Это больше не был самодовольный, расчетливый, играющий в игры насильник, с которым она столкнулась внизу. С ним что-то случилось; глубоко внутри щелкнули переключатели, установив в его сознании новые шаблоны, новые желания, нужду и алчущий голод, которые были более отвратительными и извращенными, чем все, что он проявлял до сих пор. Он больше не был даже наполовину в здравом уме. Его поведение было как у сумасшедшего. Его глаза вспыхнули, не ледяные, как раньше, а водянистые и горячие, лихорадочные. По его лицу струился пот. Его губы непрерывно шевелились, хотя он и не говорил; они корчились и скручивались, оттягивались назад, прикрывая зубы, затем по-детски надувались, складывались в усмешку, затем в странную маленькую улыбку, затем в свирепый оскал, затем в выражение, которому не было названия. Им больше не двигала похоть или желание полностью доминировать над ней. Секретный двигатель, который приводил его в движение сейчас, был темнее по конструкции, чем тот, который приводил его в движение всего несколько минут назад, и у нее было ужасное сумасшедшее чувство, что он каким-то образом обеспечит его достаточной энергией, чтобы защитить от вреда, позволить ему продвигаться нетронутым под градом пуль. Он достал большой нож из ножен на правом бедре и выставил его перед собой. "Отвали", - в отчаянии сказала она. "Сука". "Я серьезно". Он снова направился к ней. "Ради бога, - сказала она, - будь серьезен. Этот нож бесполезен против пистолета". Он был в двенадцати или пятнадцати футах от другой стороны кровати. "Я снесу твою чертову башку". Фрай помахал перед ней ножом, кончиком лезвия быстро начертил в воздухе маленькие круги, как будто это был талисман и он отгонял злых духов, которые стояли между ним и Хилари. И он сделал еще один шаг. Она навела прицел на центр его живота, чтобы, независимо от того, насколько сильна отдача в ее руках, и независимо от того, дернулся пистолет влево или вправо, она попала бы во что-то жизненно важное. Она нажала на спусковой крючок. Ничего не произошло. Пожалуйста, Боже! Он сделал два шага. Она ошеломленно уставилась на пистолет. Она забыла снять его с предохранителя. Он был примерно в восьми футах от другой стороны кровати. Может быть, только в шести. Ругаясь на себя, она нажала на два крошечных рычажка сбоку пистолета, и на черном металле появилась пара красных точек. Она прицелилась и нажала на спусковой крючок во второй раз. Ничего. Господи! Что? Его не может заклинить! Фрай был настолько полностью оторван от реальности, настолько полностью захвачен своим безумием, что не сразу понял, что у нее проблемы с оружием. Когда он, наконец, увидел, что происходит, он быстро двинулся вперед, пока преимущество было на его стороне. Он добрался до кровати, вскарабкался на нее, встал и пошел прямо по матрасу, как человек, идущий по мосту из бочек, раскачиваясь на пружинистой поверхности. Она забыла дослать патрон в патронник. Она сделала это и отступила на два шага, пока не уперлась спиной в стену. Она выстрелила, не целясь, в него, когда он навис прямо над ней, как демон, выпрыгивающий из расщелины в аду. Звук выстрела заполнил комнату. Он отразился от стен и отразился в окнах. Она увидела, как нож разлетелся вдребезги, увидела, как осколки вылетели из правой руки Фрая. Острая сталь взлетела вверх и вернулась назад, на мгновение сверкнув в луче света, который пробивался через открытую крышку прикроватной лампы. Фрай взвыл, когда нож отлетел от него. Он упал навзничь и скатился с дальней стороны кровати. Но он вскочил, как только упал, обхватив правую руку левой. Хилари не думала, что попала в него. Крови не было. Пуля, должно быть, попала в нож, сломав его и вырвав у него из рук. Шок обжег бы его пальцы сильнее, чем щелчок кнута. Фрай взвыл от боли, закричал от ярости. Это был дикий звук, лай шакала, но это определенно не был крик животного, поджавшего хвост. Он все еще намеревался прийти за ней. Она выстрелила снова, и он снова упал. На этот раз он остался лежать. С легким всхлипом облегчения Хилари устало прислонилась к стене, но не сводила глаз с того места, где он упал и где теперь лежал вне поля зрения за кроватью. Ни звука. Никакого движения. Она чувствовала себя неловко из-за того, что не могла его увидеть. Склонив голову набок, внимательно прислушиваясь, она осторожно двинулась к изножью кровати, вышла в комнату, затем обошла ее слева, пока не заметила его. Он лежал животом вниз на шоколадно-коричневом ковре Эдварда Филдса. Его правая рука была поджата под себя. Его левая рука была вытянута прямо перед собой, кисть слегка согнута, неподвижные пальцы направлены назад, к макушке. Его лицо было отвернуто от нее. Из-за того, что ковер был таким темным, плюшевым и с ослепительной текстурой, ей было трудно определить на расстоянии, пропитался ли он кровью. Совершенно очевидно, что там не было огромной липкой лужи, подобной той, которую она ожидала найти. Если выстрел попал ему в грудь, кровь могла оказаться под ним. Пуля могла даже попасть ему прямо в лоб. приведя к мгновенной смерти и резкому прекращению сердцебиения; в этом случае вытекло бы всего несколько капель крови. Она наблюдала за ним минуту, две минуты. Она не могла уловить никакого движения, даже едва уловимого учащения его дыхания. Мертв? Медленно, робко она приблизилась к нему. "Мистер Фрай?" Она не собиралась подходить слишком близко. Она не собиралась подвергать себя опасности, но хотела получше рассмотреть его. Она держала пистолет направленным на него, готовая всадить в него еще одну пулю, если он пошевелится. "Мистер Фрай?" Ответа нет. Забавно, что она продолжает называть его "мистер Фрай". После того, что произошло сегодня вечером, после того, что он пытался с ней сделать, она все еще была формальной и вежливой. Может быть, потому, что он был мертв. После смерти самому худшему человеку в городе оказывают сдержанное уважение даже те, кто знает, что он всю свою жизнь был лжецом и негодяем. Поскольку каждый из нас должен умереть, принижение мертвеца в некотором смысле похоже на принижение самих себя. Кроме того, если вы плохо отзываетесь о мертвых, вам почему-то кажется, что вы насмехаетесь над этой великой и окончательной тайной - и, возможно, призываете богов наказать вас за вашу наглость. Хилари ждала и смотрела, как проходит еще одна минута. "Знаете что, мистер Фрай? Думаю, я не буду рисковать с вами. Думаю, я просто всажу в вас еще одну пулю прямо сейчас. Да. Стреляю тебе прямо в затылок." Конечно, она не могла этого сделать. Она не была жестокой по натуре. Однажды она стреляла из этого пистолета в тире, вскоре после того, как купила его, но никогда не убивала живое существо крупнее тараканов в той чикагской квартире. Она нашла в себе силы выстрелить в Бруно Фрая только потому, что он представлял непосредственную угрозу и она была переполнена адреналином. Истерия и примитивный инстинкт самосохранения ненадолго сделали ее способной к насилию. Но теперь, когда Фрай лежал на полу, тихий и неподвижный, не более угрожающий, чем куча грязных тряпок, она не могла легко заставить себя нажать на спусковой крючок. Она не могла просто стоять там и смотреть, как она вышибает мозги из трупа. От одной мысли об этом у нее скрутило живот. Но угроза сделать это была хорошей проверкой его состояния. Если он притворялся, то возможность того, что она выстрелит в упор ему в череп, должна была заставить его отказаться от своего представления. "Прямо в голову, ублюдок", - сказала она и выпустила пулю в потолок. Он не дрогнул. Она вздохнула и опустила пистолет. Мертв. Он был мертв. Она убила человека. Страшась предстоящего испытания с полицией и репортерами, она обошла протянутую руку и направилась к двери в холл. Внезапно он перестал быть мертвым. Внезапно он стал очень живым и подвижным. Он предвидел ее. Он точно знал, как она пыталась обмануть его. Он разгадал уловку, и у него были стальные нервы. Он даже не дрогнул! Теперь он использовал руку под собой, чтобы оттолкнуться вверх и вперед, нанося удары Хилари, как змея, а левой рукой схватил ее за лодыжку и повалил на пол, крича и молотя руками, и они перекатились, сплетя руки и ноги, потом еще раз, и его зубы были у ее горла, и он рычал, как собака, и у нее был безумный страх, что он собирается укусить ее, разорвать яремную вену и высосать всю ее кровь, но потом она просунула руку между ними, взяла ладонью его за подбородок и прижала к себе. оторвал голову от ее шеи , когда они перекатились в последний раз, а потом они с резким ударом врезались в стену и остановились, у нее закружилась голова, она задыхалась, и он был на ней, как огромный зверь, такой грубый, такой тяжелый, придавливал ее, смотрел на нее сверху вниз, его отвратительные холодные глаза были так пугающе близки, глубоки и пусты, его дыхание пахло луком и несвежим пивом, и одна его рука была у нее под платьем, он разрывал ее колготки, пытаясь своими большими тупыми пальцами проникнуть ей под трусики и завладеть ее лоном, не хваткой любовника, а хваткой бойца, и ... подумала о том, какой вред он может ей причинить самые мягкие ткани вызывали у нее тошноту от ужаса, и она знала, что таким образом можно даже убить женщину, залезть внутрь, царапать, рвать и тянуть, поэтому она отчаянно попыталась выцарапать его кобальтовые глаза и ослепить его, но он быстро откинул голову назад, вне досягаемости, и тогда они оба резко замерли, потому что одновременно поняли, что она не выронила пистолет, когда он повалил ее на пол. Пистолет был зажат между ними, дуло плотно прижато к его промежности - и хотя ее палец был на спусковой скобе, а не на самом спусковом крючке, она смогла немного сдвинуть его назад и поставить на нужное место, даже когда осознала ситуацию. Его тяжелая рука все еще была на ее лобке. Непристойная штука. Кожистая, демоническая, отвратительная рука. Она чувствовала ее жар даже через перчатку, которую он носил. Он больше не цеплялся за ее трусики. Дрожал. Его большая рука дрожала. Этот ублюдок напуган. Казалось, его глаза были прикованы к ее глазам невидимой нитью, прочной нитью, которую нелегко было разорвать. Ни один из них не мог отвести взгляд. "Если ты сделаешь хоть одно неверное движение, - слабо сказала она, - я оторву тебе яйца". Он моргнул. "Понимаешь?" спросила она, не в силах вложить ни капли силы в свой голос. Она хрипела и задыхалась от напряжения и, главным образом, от страха. Он облизал губы. Медленно моргнул. Как чертова ящерица. "Ты понимаешь?" потребовала она, на этот раз немного откусив. "Да". "Ты не сможешь обмануть меня снова". "Как скажешь". Его голос был глубоким и грубоватым, как и раньше, и он не дрогнул. Ни в его голосе, ни в глазах, ни на лице не было ничего, что выдавало бы его образ мускулистого крутого парня. Но его рука в перчатке продолжала нервно подергиваться на чувствительном месте соединения ее бедер. "Хорошо", - сказала она. "Чего я хочу, так это чтобы ты двигался очень медленно. Очень, очень медленно. Когда я дам команду, мы будем переворачиваться очень медленно, пока ты не окажешься внизу, а я сверху. " Не будучи ни в малейшей степени удивленной, она осознавала, что то, что она сказала, имело гротескное сходство с предложением страстного любовника в разгар полового акта. "Когда я скажу тебе, и ни секундой раньше, чем я скажу. ты повернешься направо", - сказала она. "Хорошо". "И я буду двигаться вместе с тобой". "Конечно". "Приятно и просто". "Конечно". "И я оставлю пистолет там, где он есть". Его глаза все еще были жесткими и холодными, но безумие и ярость исчезли из них. Мысль о том, что ему отстрелят половые органы, вернула его в реальный мир - по крайней мере, на время. Она сильно ткнула стволом пистолета в его половые органы, и он поморщился от боли. "Теперь перевернись полегче", - сказала она. Он сделал именно то, что она ему велела, с преувеличенной осторожностью повернулся на бок, затем на спину, не сводя с нее глаз. Он вытащил руку из-под ее платья, когда они поменялись местами, но не попытался отобрать у нее пистолет. Она вцепилась в него левой рукой, сжимая пистолет в правой, и подошла к нему, крепко прижимая дуло к его промежности. Наконец она оказалась на нем, одна рука зажата между ними, пистолет 32-го калибра все еще был стратегически наготове. Ее правая рука начала неметь из-за неудобного положения, но также и потому, что она изо всех сил сжимала пистолет и боялась держать его менее уверенно. Ее хватка была такой яростной, что пальцы и мышцы по всей длине руки заныли от напряжения. Она беспокоилась, что каким-то образом он почувствует растущую слабость в ее руке - или что она действительно выпустит пистолет против своей воли, когда ее пальцы потеряют чувствительность. "Хорошо", - сказала она. "Я собираюсь соскользнуть с тебя. Я собираюсь оставить пистолет там, где он есть, и я собираюсь соскользнуть рядом с тобой. Не двигайся. Даже не моргай." Он уставился на нее. "Ты понял?" - спросила она. "Да". Держа револьвер 32-го калибра на его мошонке, она высвободилась из него, как будто поднималась с нитроглицеринового ложа. Мышцы ее живота болезненно сжались от напряжения. Во рту у нее было сухо и кисло. Их шумное дыхание, казалось, наполняло спальню, как порыв ветра, но ее слух был настолько острым, что она могла различить тихое тиканье своих часов Cartier. Она скользнула в сторону, встала на колени, поколебалась, наконец поднялась на ноги и быстро отошла за пределы его досягаемости, прежде чем он снова смог подставить ей подножку. Он сел. "Нет!" - сказала она. "Что?" "Ложись". "Я не приду за тобой". "Ложись". "Просто расслабься". "Черт возьми, ложись!" Он не подчинился бы ей. Он просто сидел там. "И что будет дальше?" Направив на него пистолет, она сказала: "Я сказала тебе лечь. Ложись на спину. Сделай это. Сейчас же". Он скривил губы в одной из тех уродливых улыбок, которые у него так хорошо получались. "И я спросил тебя, что будет дальше". Он пытался восстановить контроль над ситуацией, и ей это не нравилось. С другой стороны, действительно ли имело значение, сидел он или лежал? Даже сидя, он не мог подняться на ноги и пересечь пространство между ними быстрее, чем она успевала всадить в него пару пуль. "Хорошо", - неохотно сказала она. "Сядь, если настаиваешь. Но только сделай одно движение в мою сторону, и я разрядлю в тебя пистолет. Я размажу твои кишки по всей комнате. Клянусь Христом, я так и сделаю ". Он ухмыльнулся и кивнул. Дрожа, она сказала: "Теперь я иду в кровать. Я сяду там и позвоню в полицию". Она двигалась боком и задом наперед, как краб, шажок за шажком, пока не добралась до кровати. Телефон стоял на тумбочке. В тот момент, когда она села и подняла трубку, Фрай не подчинился ей. Он встал. "Привет". Она уронила трубку и вцепилась в пистолет обеими руками, стараясь держать его ровно. Он умиротворяюще протянул руки ладонями к ней. "Подожди. Просто подожди секунду. Я не собираюсь к тебе прикасаться". "Сядь". "Я к тебе и близко не подойду". "Сядь прямо сейчас". "Я собираюсь уйти отсюда", - сказал Фрай. "Черта с два ты такой". "Вон из этой комнаты и из этого дома". "Нет". "Ты не попытаешься застрелить меня, если я просто уйду". "Попробуй меня, и ты пожалеешь". "Ты этого не сделаешь", - уверенно сказал он. "Ты не из тех, кто нажимает на курок, если у тебя нет другого выбора. Ты не смог бы хладнокровно убить меня. Ты не смог бы выстрелить мне в спину. Даже через миллион лет. Только не ты. У тебя нет такой силы. Ты слаб. Просто чертовски слаб." Он снова одарил ее своей жуткой ухмылкой, широкой улыбкой мертвой головы, и сделал шаг к двери. "Ты можешь вызвать полицию, когда я уйду". Еще один шаг. "Все было бы по-другому, если бы я был незнакомцем. Тогда у меня, возможно, был бы шанс уйти безнаказанным. Но, в конце концов, ты можешь сказать им, кто я." Еще один шаг. "Видишь, ты уже выиграл, а я проиграл. Все, что я делаю, это выигрываю немного времени. Совсем немного времени ". Она знала, что он был прав насчет нее. Она могла убить его, если бы он напал, но она не была способна выстрелить в него, когда он отступал. Почувствовав ее невысказанное признание правоты того, что он сказал, Фрай повернулся к ней спиной. Его самодовольная самоуверенность привела ее в ярость, но она не могла нажать на курок. Он осторожно крался к выходу. Теперь он смело вышел из комнаты, не потрудившись оглянуться. Он исчез за сломанной дверью, и его шаги эхом отдавались по коридору. Когда Хилари услышала его топот по лестнице, она поняла, что он, возможно, не выйдет из дома. Никем не замеченный, он мог проскользнуть в одну из комнат нижнего этажа и спрятаться в шкафу, терпеливо дождаться, пока приедет полиция, а затем выскользнуть из своей норы и застать ее врасплох. Она поспешила к началу лестницы и добралась туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поворачивает направо, в фойе. Мгновение спустя она услышала, как он гремит замками; затем он вышел и с громким хлопком захлопнул за собой дверь! Она прошла три четверти пути вниз по лестнице, когда поняла, что он, возможно, инсценировал свой уход. Возможно, он хлопнул дверью, не уходя. Возможно, он ждал ее в фойе. Хилари держала пистолет на боку, дуло было безопасно направлено в пол, но она подняла его в ужасном ожидании. Она спустилась по лестнице и на нижней ступеньке надолго остановилась, прислушиваясь. Наконец, она прошла вперед, пока не смогла заглянуть в фойе. Оно было пусто. Дверь шкафа была открыта. Фрая там тоже не было. Он действительно ушел. Она закрыла дверцу шкафа. Она подошла к входной двери и дважды заперла ее. Слегка покачиваясь, она прошла через гостиную в кабинет. В комнате пахло полиролью для мебели с ароматом лимона; вчера здесь побывали две женщины из агентства по уборке. Хилари включила свет и подошла к большому письменному столу. Она положила пистолет в центр промокашки. Красные и белые розы стояли в вазе на столике у окна. Они добавляли сладкий контрастный аромат к лимонному воздуху. Она села за стол и придвинула к себе телефон. Она нашла номер полиции. Внезапно, неожиданно, ее зрение затуманилось от горячих слез. Она пыталась сдержать их. Она была Хилари Томас, а Хилари Томас не плакала. Никогда. Хилари Томас была жесткой. Хилари Томас могла принять все дерьмо, которым мир хотел ее облить, и продолжать принимать это и никогда не сломаться. Хилари Томас прекрасно могла постоять за себя, спасибо. Даже несмотря на то, что она крепко зажмурилась, поток не мог быть сдержан. Крупные слезы потекли по ее щекам и солеными каплями осели в уголках рта, затем потекли по подбородку. Сначала она плакала в жуткой тишине, не издавая ни малейшего всхлипа. Но примерно через минуту она начала дергаться и дрожать, и ее голос сорвался. В глубине ее горла вырвался влажный сдавленный звук, который быстро перерос в резкий вскрик отчаяния. Она сломалась. Она издала ужасный дрожащий вопль и обхватила себя руками. Она всхлипывала, бормотала и ловила ртом воздух. Она достала салфетки Kleenex из диспенсера decorator на углу стола, высморкалась, взяла себя в руки - затем вздрогнула и снова начала всхлипывать. Она плакала не потому, что он причинил ей боль. Он не причинил ей какой-либо продолжительной или невыносимой боли - по крайней мере, не физически. Она плакала, потому что каким-то образом, который ей было трудно определить, он надругался над ней. Она кипела от возмущения и стыда. Хотя он не насиловал ее, хотя ему даже не удалось сорвать с нее одежду, он разрушил ее хрустальный пузырь уединения, барьер, который она воздвигла с большой осторожностью и которому придавала большое значение. Он ворвался в ее уютный мирок и облапошил все в нем своими грязными руками. Сегодня вечером, за лучшим столиком в Polo Lounge, Уолли Топелис начал убеждать ее, что она может ослабить бдительность хотя бы на долю дюйма. Впервые за свои двадцать девять лет она всерьез задумалась о возможности жить гораздо менее защищенной жизнью, чем привыкла. Со всеми хорошими новостями и по настоянию Уолли она была готова взглянуть на идею жизни с меньшим страхом, и это ее привлекло. Жизнь с большим количеством друзей. Больше расслабления. Еще веселее. Это была сияющая мечта, эта новая жизнь, которую не легко было осуществить, но ради нее стоило бороться. Но Бруно Фрай взял эту хрупкую мечту за горло и задушил ее. Он напомнил ей, что мир - опасное место, темный подвал с кошмарными существами, притаившимися в темных углах. Как раз в тот момент, когда она выбиралась из своей ямы, прежде чем у нее появился шанс насладиться миром на поверхности, он ударил ее ногой в лицо и отправил кувырком туда, откуда она пришла, вниз, в сомнения, страх и подозрительность, вниз, в ужасную безопасность одиночества. Она плакала, потому что чувствовала себя оскорбленной. И потому что была унижена. И потому что он отнял у нее надежду и растоптал ее, как школьный хулиган раздавливает любимую игрушку более слабого ребенка. Двое Шаблоны. Они очаровали Энтони Клеменцу. На закате, еще до того, как Хилари Томас отправилась домой, когда она все еще ехала по холмам и каньонам отдохнуть, Энтони Клеменца и его напарник, лейтенант Фрэнк Ховард, допрашивали бармена в Санта-Монике. За огромными окнами в западной стене комнаты заходящее солнце создавало постоянно меняющиеся фиолетовые, оранжевые и серебристые узоры на темнеющем море. Это был бар для одиноких под названием Paradise, место встреч хронически одиноких и неизлечимо возбужденных представителей обоих полов в эпоху, когда все традиционные места встреч - церковные ужины, танцы по соседству, общественные пикники, светские клубы - были сровнены с землей настоящими (и социологическими) бульдозерами, а земля, на которой они когда-то стояли, теперь покрыта высотными офисами, кондоминиумами из цемента и стекла, пиццериями и пятиэтажными парковочными гаражами. Бар для одиночек был местом, где юноша космической эры встречался с девушкой космической эры, где мачо-жеребец связывался с нимфоманкой, где застенчивая маленькая секретарша из Чатсуорта знакомилась с социально неумелым программистом из Бербанка и, где, иногда, насильник встречался с насильницей. На взгляд Энтони Клеменцы, люди в Раю создавали узоры, которые идентифицировали это место. Самые красивые женщины и самые красивые мужчины сидели очень прямо на барных стульях и за крошечными столиками для коктейлей, скрестив ноги в геометрическом совершенстве, согнув локти именно так, позируя, чтобы подчеркнуть чистые линии своих лиц и сильные конечности; они создавали изящные угловатые узоры, наблюдая друг за другом и ухаживая друг за другом. Те, кто был менее физически привлекателен, чем cr ème de la cr ème, но кто, тем не менее, был бесспорно привлекательным и желанным, как правило, сидели и стояли с меньшей вместо идеальной осанки они решили восполнить в позе и образе то, чего им не хватало в форме. Их поза говорила о том, что я чувствую себя здесь непринужденно, расслабленный, не впечатленный этими великолепными девушками и парнями с прямыми спинами, уверенный в себе, самостоятельный человек. Эта группа грациозно сутулилась, используя приятные глазу округлые линии тела в состоянии покоя, чтобы скрыть небольшие дефекты костей и мышц. Третья и самая многочисленная группа людей в баре состояла из невзрачных, ни хорошеньких, ни уродливых, которые создавали неровные тревожные узоры, забившись в углы и перебегая от столика к столику, чтобы обменяться широко раскрытыми улыбками и нервно посплетничать, беспокоясь, что их никто не полюбит. Общая картина Рая - это печаль, подумал Тони Клеменца. Темные полосы неудовлетворенных потребностей. Клетчатое поле одиночества. Тихое отчаяние в разноцветную елочку. Но он и Фрэнк Ховард были там не для того, чтобы изучать закономерности в the sunset и клиентов. Что они были там, так это получить наводку на Бобби "Ангела" Вальдеса. В апреле прошлого года Бобби Вальдес был освобожден из тюрьмы после отбытия семи лет и нескольких месяцев из пятнадцатилетнего срока за изнасилование и непредумышленное убийство. Казалось, что отпустить его было большой ошибкой. Восемь лет назад Бобби изнасиловал всего троих и целых шестнадцать женщин из Лос-Анджелеса. Полиция смогла доказать троих; остальных они подозревали. Однажды ночью Бобби пристал к женщине на парковке, силой усадил ее в свою машину под дулом пистолета, отвез на малолюдную грунтовую дорогу высоко на Голливудских холмах, сорвал с нее одежду, несколько раз изнасиловал, затем вытолкнул из машины и уехал. Он был припаркован на краю полосы движения, и узкая обочина открылась при длинном неприятном обрыве. Женщина, выброшенная голой из машины, потеряла равновесие и упала с обрыва. Она приземлилась на сломанный забор. Расщепленные деревянные столбы забора. С ржавой проволокой. Колючая проволока. Проволока сильно поранила ее, и зазубренный кусок выветрившихся сосновых перил шириной в четыре дюйма прошел через ее живот и вышел из спины, пронзив ее насквозь. Невероятно, но, подчиняясь Бобби в машине, она положила руку на тонкую копию квитанции о покупке кредитной картой Union 76, поняла, что это такое, и держалась за нее всю дорогу до забора, всю дорогу до смерти. Кроме того, полиции стало известно, что покойная носила только один вид трусиков, подарок своего парня. На каждой паре, которая у нее была, на шелковистой промежности была вышита надпись: СОБСТВЕННОСТЬ Гарри. Пара этих трусиков, порванных и испачканных, были найдены в коллекции нижнего белья в квартире Бобби. Это и клочок бумаги в руке жертвы привели к аресту подозреваемого. К несчастью для жителей Калифорнии, обстоятельства сложились так, что Бобби легко отделался. Производившие арест офицеры допустили незначительную процессуальную ошибку, когда взяли его под стражу, как раз такую, которая подтолкнула некоторых судей к страстной риторике о конституционных гарантиях. Окружной прокурор в то время, человек по фамилии Куперхаузен, был занят тем, что отвечал на обвинения в политической коррупции в своем собственном офисе. Осознавая, что ненадлежащее обращение с обвиняемым во время ареста могло поставить под угрозу дело штата, озабоченный спасением собственной задницы от разгребателей грязи, Д.А. согласился на предложение адвоката защиты признать Бобби виновным по трем пунктам обвинения в изнасиловании и одному в непредумышленном убийстве в обмен на снятие всех других, более серьезных обвинений. Большинство детективов убойного отдела, таких как Тони Клеменца, считали, что Куперхаузену следовало попытаться добиться осуждения за убийство второй степени, похищение людей, нападение, изнасилование и содомию. Улики были в подавляющем большинстве в пользу позиции штата. Колода была сложена против Бобби, а затем судьба неожиданно подкинула ему туза. Сегодня Бобби был свободным человеком. Но, может быть, ненадолго, подумал Тони. В мае, через месяц после своего освобождения из тюрьмы, Бобби "Энджел" Вальдес не смог прийти на встречу со своим сотрудником по условно-досрочному освобождению. Он съехал со своей квартиры, не подав в соответствующие органы форму о смене адреса. Он исчез. В июне он снова начал насиловать. Вот так просто. Так же небрежно, как некоторые мужчины снова начинают курить, бросив привычку на несколько лет. Как возобновился интерес к старому хобби. Он приставал к двум женщинам в июне. К двум в июле. К трем в августе. Еще к двум в первые десять дней сентября. После восьмидесяти восьми месяцев за решеткой Бобби почувствовал тягу к женской плоти, ненасытную потребность. Полиция была убеждена, что эти девять преступлений - и, возможно, несколько других, о которых не сообщалось, - были делом рук одного человека, и они также были уверены, что этим человеком был Бобби Вальдес. Во-первых, к каждой из жертв обращались одинаково. Мужчина подошел к ней, когда она одна выходила из машины, ночью, на парковке. Он приставлял пистолет к ее ребрам, спине или животу и говорил: "Я веселый парень. Пойдем со мной на вечеринку, и тебе не будет больно. Откажи мне, и я взорву тебя прямо сейчас. Подыгрывай, и у тебя не будет забот. Я действительно веселый парень ". Каждый раз он говорил практически одно и то же, и жертвы запомнили это, потому что фраза "веселый парень" звучала так странно, особенно когда ее произносил мягкий, высокий, почти девичий голос Бобби. Это был идентичный подход, который Бобби использовал более восьми лет назад, во время своей первой карьеры насильника. В дополнение к этому, девять жертв дали поразительно похожие описания мужчины, который надругался над ними. Стройный. Рост пять футов десять дюймов. Вес сто сорок фунтов. Смуглый цвет лица. Подбородок с ямочкой. Каштановые волосы и глаза. Девичий голос. Некоторые друзья Бобби называли его "Ангел" из-за его сладкого голоса и потому, что у него было милое детское личико. Бобби было тридцать лет, но выглядел он на шестнадцать. Каждая из девяти жертв видела лицо нападавшего, и каждая говорила, что он выглядел как ребенок, но вел себя как жесткий, жестокий, умный и больной человек. Главный бармен в Paradise оставил это дело двум своим подчиненным и изучил три глянцевых фотографии Бобби Вальдеса, которые Фрэнк Ховард повесил на стойку бара. Его звали Отто. Он был симпатичным мужчиной, слегка загорелым и бородатым. На нем были белые брюки и синяя рубашка с тремя расстегнутыми верхними пуговицами. Его смуглая грудь была покрыта жесткими золотистыми волосками. На шее у него был зуб акулы на золотой цепочке. Он посмотрел на Фрэнка и нахмурился. "Я не знал, что юрисдикция полиции Лос-Анджелеса распространяется на Санта-Монику". "Мы здесь с разрешения полиции Санта-Моники", - сказал Тони. "А?" "Полиция Санта-Моники сотрудничает с нами в этом расследовании", - нетерпеливо сказал Фрэнк. "Итак, вы когда-нибудь видели этого парня?" "Да, конечно. Он заходил пару раз", - сказал Отто. "Когда?" Спросил Фрэнк. "О... месяц назад. Может, дольше". "Совсем недавно?" Группа, только что вернувшаяся после двадцатиминутного перерыва, заиграла песню Билли Джоэла. Отто повысил голос, перекрикивая музыку. "Не видел его по крайней мере месяц. Причина, по которой я запомнил, в том, что он не выглядел достаточно взрослым, чтобы его обслуживали. Я попросил показать какое-нибудь удостоверение личности, и он чертовски разозлился из-за этого. Устроил сцену. " "Что за сцена?" Спросил Фрэнк. "Потребовал встречи с менеджером". "Это все?" Спросил Тони. "Обзывал меня". Отто выглядел мрачным. "Никто так меня не обзывал". Тони приложил ладонь к уху, чтобы приглушить голос бармена и немного перекрыть музыку. Ему нравилось большинство мелодий Билли Джоэла, но не тогда, когда их исполняла группа, которая считала, что энтузиазм и усиление могут компенсировать плохую музыкальность. "Значит, он обзывал тебя", - сказал Фрэнк. "Что потом?" "Потом он извинился". "Вот так просто? Он требует встречи с менеджером, обзывает тебя, а потом сразу извиняется?" "Да". "Почему?" "Я попросил его об этом", - сказал Отто. Фрэнк еще больше перегнулся через стойку, когда музыка переросла в оглушительный припев. "Он извинился только потому, что ты его попросила?" "Ну... сначала он хотел подраться". "Ты дрался с ним?" Крикнул Тони. "Не-а. Если даже самый большой и подлый сукин сын в этом заведении начнет буянить, мне даже не придется прикасаться к нему, чтобы успокоить ". "У тебя, должно быть, чертовски много обаяния", - крикнул Фрэнк. Группа закончила припев, и рев снизился до уровня децибел, достаточного для того, чтобы заставить ваши глазные яблоки кровоточить. Вокалист плохо подражал Билли Джоэлу в куплете, исполненном не громче грозы. Потрясающая зеленоглазая блондинка сидела за стойкой бара рядом с Тони. Она прислушивалась к разговору. Она сказала: "Давай, Отто. Покажи им свой трюк". "Ты волшебник?" Тони спросил Отто. "Что ты делаешь? заставляешь непослушных клиентов исчезать?" "Он их пугает", - сказала блондинка. "Это круто. Давай, Отто. Покажи им свои вещи". Отто пожал плечами, сунул руку под стойку и взял высокий пивной бокал. Он поднял его так, чтобы они могли посмотреть на него, как будто они никогда раньше не видели пивного бокала. Затем он откусил кусочек. Он вцепился зубами в край и отломил от него кусок, повернулся и выплюнул острый осколок в мусорное ведро позади себя. Группа взорвалась на последнем припеве песни и подарила публике милосердную тишину. Во внезапной тишине между последней нотой и взрывом разрозненных аплодисментов Тони услышал, как треснул пивной бокал, когда Отто откусил от него еще кусочек. "Господи", - сказал Фрэнк. Блондинка хихикнула. Отто пожевал стекло, выплюнул полный рот и пожевал еще немного, пока не превратил его в основу толщиной в дюйм, слишком тяжелую, чтобы поддаться человеческим зубам и челюстям. Он бросил оставшийся кусок в банку и улыбнулся. "Я жую стакан прямо на глазах у парня, который создает проблемы. Затем я выгляжу злобным, как змея, и говорю ему, чтобы он успокоился. Я говорю ему, что, если он не успокоится, я откушу его чертов нос ". Фрэнк Говард изумленно уставился на него. "Ты когда-нибудь делал это?" "Что? Откусил кому-то нос? Не-а. Одной угрозы достаточно, чтобы заставить их вести себя прилично". "У вас здесь много тяжелых случаев?" Спросил Фрэнк. "Не-а. Это классное место. У нас проблемы, может быть, раз в неделю. Не чаще ". "Как ты делаешь этот трюк?" Спросил Тони. "Кусать стекло? В этом есть маленький секрет. Но научиться этому на самом деле не сложно". Группа ворвалась в альбом Боба Сигера Все так же, как если бы они были кучкой малолетних преступников, врывающихся в хороший дом с намерением разгромить его. "Ты когда-нибудь порезался?" Тони крикнул Отто. "Время от времени. Не часто. И я никогда не резал себе язык. Признаком того, кто может хорошо выполнить трюк, является состояние его языка ", - сказал Отто. "Мой язык никогда не был отрезан". "Но ты поранил себя". "Конечно. Моими губами несколько раз. Не часто". "Но это только делает трюк более эффективным", - сказала блондинка. "Видели бы вы его, когда он порезался. Отто стоит там перед придурком, из-за которого все проблемы, а он просто притворяется, что не знает, что поранился. Он пускает кровь ". Ее зеленые глаза сияли восторгом и маленькой жесткой искоркой животной страсти, которая заставила Тони беспокойно заерзать на своем барном стуле. "Он стоит там с окровавленными зубами, и кровь стекает ему на бороду, и он предупреждает парня, чтобы тот прекратил поднимать шум. Ты не поверишь, как быстро они успокоились". "Я верю", - сказал Тони. Его затошнило. Фрэнк Ховард покачал головой и сказал: "Ну..." "Да", - сказал Тони, не в силах подобрать собственных слов. Фрэнк сказал: "Хорошо ... давайте вернемся к Бобби Вальдесу". Он похлопал по фотографиям, которые лежали на стойке. "О. Ну, как я тебе уже говорил, его не было дома по крайней мере месяц". "В ту ночь, после того, как он разозлился на тебя, после того, как ты утихомирила его трюком со стеклом, он задержался, чтобы выпить?" "Я угостила его парочкой". "Значит, ты видел его удостоверение личности". "Да". "Что это было - водительские права?" "Да. Ради Бога, ему было тридцать. Он выглядел так, как будто учился где-то в одиннадцатом классе, в младшей школе, максимум в выпускном, но ему было тридцать ". Фрэнк спросил: "Ты помнишь, какое имя было в водительских правах?" Отто потрогал свое ожерелье из акульих зубов. "Имя? Ты уже знаешь его имя". "Что меня интересует, - сказал Фрэнк, - так это показывал ли он вам фальшивые водительские права". "На нем была его фотография", - сказал Отто. "Это не значит, что это было искренне". "Но вы не можете менять фотографии на калифорнийской лицензии. Разве карточка не самоуничтожается или что-то в этом роде, если вы будете с ней возиться?" "Я говорю, что вся карточка может быть подделкой". "Поддельные удостоверения", - сказал заинтригованный Отто. "Поддельные удостоверения ..." Очевидно, он посмотрел пару сотен старых фильмов о шпионаже по телевизору. "Это что, какая-то шпионская штука?" "Я думаю, что здесь нас развернули", - нетерпеливо сказал Фрэнк. "А?" "Предполагается, что это мы задаем вопросы", - сказал Фрэнк. "Ты просто отвечай на них. Понимаешь?" Бармен был одним из тех людей, которые быстро, сильно и негативно реагировали на назойливого полицейского. Его смуглое лицо замкнулось. Его глаза стали пустыми. Понимая, что они вот-вот потеряют Отто, в то время как он все еще может сообщить им что-то важное, Тони положил руку Фрэнку на плечо и нежно сжал. "Ты же не хочешь, чтобы он начал жевать стакан, не так ли?" "Я бы хотела увидеть это снова", - сказала блондинка, ухмыляясь. "Ты бы предпочел сделать это по-своему?" Фрэнк спросил Тони. "Конечно". "Продолжай". Тони улыбнулся Отто. "Послушай, тебе любопытно, как и нам. Ничего страшного, если мы удовлетворим твое любопытство, пока ты удовлетворяешь наше". Отто снова раскрылся. "Я тоже так это вижу". "Хорошо", - сказал Тони. "Ладно. Так что же такого сделал этот Бобби Вальдес, что ты так сильно хочешь его?" "Нарушения условий условно-досрочного освобождения", - сказал Тони. "И нападение", - неохотно добавил Фрэнк. "И изнасилование", - сказал Тони. "Эй, - сказал Отто, - ребята, вы разве не говорили, что работаете в отделе по расследованию убийств?" Группа закончила все тем же грохотом, похожим на сход с рельсов несущегося грузового поезда. Затем было несколько минут тишины, пока вокалист вел невеселую светскую беседу с посетителями у ринга, которые сидели в облаках дыма, который, Тони был уверен, шел частично от сигарет, а частично от горящих барабанных перепонок. Музыканты притворились, что настраивают свои инструменты. "Когда Бобби Вальдес сталкивается с несговорчивой женщиной, - объяснил Тони Отто, - он слегка ударяет ее пистолетом, чтобы она больше стремилась понравиться. Пять дней назад он напал на жертву номер десять, а она сопротивлялась, и он бил ее по голове так сильно и так часто, что она умерла в больнице двенадцать часов спустя. Что втянуло в это дело отдел по расследованию убийств." "Чего я не понимаю, - сказала блондинка, - так это почему какой-то парень берет это силой, когда есть девушки, готовые отдать это". Она подмигнула Тони, но он не подмигнул в ответ. "Перед смертью женщина, - сказал Фрэнк, - дала нам описание, которое подходило Бобби как перчатка, сшитая на заказ. Так что, если ты что-то знаешь об этом скользком маленьком ублюдке, мы должны это услышать". Отто не тратил все свое время на просмотр шпионских фильмов. Он тоже насмотрелся полицейских сериалов. Он сказал: "Итак, теперь вы разыскиваете его за убийство номер один". "Убийство номер один", - сказал Тони. "Именно". "Как ты догадался спросить меня о нем?" "Он приставал к семи из тех десяти женщин на стоянках баров для одиноких..." "На нашем участке их нет", - защищаясь, перебил Отто. "Наш участок очень хорошо освещен". "Это правда", - сказал Тони. "Но мы ходили по барам одиночек по всему городу, разговаривали с барменами и постоянными клиентами, показывали им те фотографии, пытались навести справки о Бобби Вальдесе. Пара человек в одном заведении в Сенчури-Сити сказали нам, что им показалось, что они видели его здесь, но они не были уверены. " "Он действительно был здесь", - сказал Отто. Теперь, когда перышки Отто были приглажены, Фрэнк снова взялся за допрос. "Итак, он вызвал переполох, и ты проделал свой фокус с пивным стаканом, и он показал тебе свое удостоверение". "Да". "Так какое имя было в удостоверении личности?" Отто нахмурился. "Я не уверен". "Это был Роберт Вальдес?" "Я так не думаю". "Постарайся вспомнить". "Это было имя из племени чикано". "Вальдес - фамилия из чикано". "Это был скорее Чикано". "Что ты имеешь в виду?" "Ну... длиннее... с добавлением пары Зет". "Зс?" "И Qs. Ты знаешь, какое имя я имею в виду. Что-то вроде Веласкеса". "Это был Веласкес?" "Не-а. Но вот так". "Началось с буквы "В"?" "Я не могу сказать наверняка. Я просто говорю о том, как это звучит". "А как насчет имени?" "Кажется, я это помню". "И?" "Джоун". "Дж-У-А-Н?" "Да. Настоящий чикано". "Вы заметили адрес в его удостоверении личности?" "Я не этого искал". "Он упоминал, где жил?" "Мы не были особо дружны". "Он вообще что-нибудь говорил о себе?" "Он просто тихо выпил и ушел". "И никогда не возвращался?" "Это верно". "Ты уверен?" "В любом случае, он так и не вернулся в мою смену". "У тебя хорошая память". "Только для нарушителей спокойствия и хорошеньких". "Мы хотели бы показать эти фотографии некоторым вашим клиентам", - сказал Фрэнк. "Конечно. Продолжай". Блондинка, сидящая рядом с Тони Клеменца, сказала: "Могу я взглянуть на них поближе? Может быть, я была здесь, когда был он. Может быть, я даже разговаривала с ним ". Тони взял фотографии и повернулся на своем барном стуле. Она повернулась к нему, когда он повернулся к ней, и прижалась своими прелестными коленями к его коленям. Когда она брала у него фотографии, ее пальцы на мгновение задержались на его пальцах. Она очень верила в зрительный контакт. Казалось, она пыталась заглянуть прямо в его мозг и через заднюю стенку черепа. "Я Джуди. Как тебя зовут?" "Тони Клеменца". "Я знал, что ты итальянец. Я понял это по твоим темным проникновенным глазам". "Они выдают меня каждый раз". "И эти густые черные волосы. Такие вьющиеся". "А пятна от соуса для спагетти на моей рубашке?" Она посмотрела на его рубашку. "На самом деле никаких пятен нет", - сказал он. Она нахмурилась. "Просто шучу. Небольшая шутка", - сказал он. "О". "Ты узнаешь Бобби Вальдеса?" Она, наконец, посмотрела на фотографию. "Нет. Должно быть, меня здесь не было в ту ночь, когда он пришел. Но он не такой уж плохой, правда? Вроде как симпатичный ". "Детское личико". "Это было бы все равно что лечь в постель со своим младшим братом", - сказала она. "Извращенка". Она ухмыльнулась. Он забрал у нее фотографии. "На тебе очень красивый костюм", - сказала она. "Спасибо". "Это действительно красиво вырезано". "Спасибо". Это была не просто раскрепощенная женщина, реализующая свое право быть сексуальным агрессором. Ему нравились раскрепощенные женщины. Эта была чем-то другим. Чем-то странным. Типа кнутов и цепей. Или еще хуже. Она заставила его почувствовать себя маленьким лакомым кусочком, очень съедобным канапе é, последним крошечным кусочком тоста и икрой на серебряном подносе. "Ты точно не увидишь много костюмов в таком месте, как это", - сказала она. "Думаю, что нет". "Облегающие рубашки, джинсы, кожаные куртки, голливудский стиль - вот что вы видите в таком месте, как это". Он откашлялся. "Что ж, - сказал он смущенно, - я хочу поблагодарить вас за то, что вы помогали нам, чем могли". Она сказала: "Мне нравятся мужчины, которые хорошо одеваются". Их взгляды снова встретились, и он увидел вспышку ненасытного голода и животной жадности. У него было чувство, что если он позволит ей отвести себя в свою квартиру, дверь захлопнется за ним, как челюсти. Она бы мгновенно набросилась на него, толкая, дергая и кружа его, как будто она была волной пищеварительных соков, разрушая его и высасывая из него питательные вещества, используя его до тех пор, пока он не распался бы на части и просто не перестал бы существовать, кроме как как часть ее. "Мне пора на работу", - сказал он, соскальзывая с барного стула. "Увидимся". "Я надеюсь на это". В течение пятнадцати минут Тони и Фрэнк показывали посетителям "Парадайза" фотографии Бобби Вальдеса. Переходя от столика к столику, группа играла материал Rolling Stones, Элтона Джона и Bee Gees с такой громкостью, что у Тони зазвучали сочувственные вибрации в зубах. Это была пустая трата времени. Никто в Раю не помнил убийцу с детским личиком. По пути к выходу Тони остановился у длинного дубового бара, где Отто смешивал клубничную Маргариту. "Скажи мне кое-что", - прокричал он, перекрикивая музыку. "Что угодно", - крикнул Отто. "Разве люди не приходят в эти места, чтобы познакомиться друг с другом?" "Налаживание связей. В этом все дело". "Тогда какого черта во многих барах для одиночек играют такие группы, как эта?" "Что не так с группой?" "Много чего. Но в основном это чертовски громко". "И что?" "Так как же кто-то вообще может завязать интересный разговор?" "Интересная беседа?" Сказал Отто. "Эй, чувак, они приходят сюда не для интересной беседы. Они приходят познакомиться друг с другом, проверить друг друга, понять, с кем они хотят лечь в постель". "Но никаких разговоров?" "Посмотри на них. Просто посмотри на них вокруг. О чем бы они говорили? Если бы мы не включали музыку громко и достаточно ровно, они бы занервничали ". "Все эти сводящие с ума тихие пространства нужно заполнить". "Как ты прав. Они пошли бы куда-нибудь еще". "Где музыка была громче, и им нужен был только язык тела". Отто пожал плечами. "Это знамение времени". "Может быть, мне следовало жить в другое время", - сказал Тони. Снаружи ночь была мягкой, но он знал, что станет еще холоднее. С моря поднимался тонкий туман, еще не настоящий туман, а что-то вроде влажного жирного дыхания, которое висело в воздухе и создавало ореолы вокруг всех огней. Фрэнк ждал за рулем полицейского седана без опознавательных знаков. Тони забрался на пассажирское место и пристегнул ремень безопасности. Им нужно было проверить еще одну зацепку, прежде чем они уйдут на этот день. Ранее пара человек в баре для одиноких в Сенчури Сити сказали, что также видели Бобби Вальдеса в заведении под названием "Большое землетрясение" на бульваре Сансет в Голливуде. Движение было от умеренного до интенсивного по направлению к центру города. Иногда Фрэнк терял терпение и метался из ряда в ряд, петляя туда-сюда под гудки клаксонов и негромкий визг тормозов, пытаясь вырваться вперед на несколько машин, но не сегодня. Сегодня вечером он плыл по течению. Тони подумал, обсуждал ли Фрэнк Ховард философию с Отто. Через некоторое время Фрэнк сказал: "Ты мог бы заполучить ее". "Кто?" - Та блондинка. Эта Джуди. "Я был на дежурстве, Фрэнк". "Ты мог бы отложить что-нибудь на потом. Она задыхалась из-за тебя". "Не в моем вкусе". "Она была великолепна". "Она была убийцей". "Кем она была?" "Она бы съела меня живьем". Фрэнк обдумывал это около двух секунд, затем сказал: "Чушь собачья. Я бы попробовал над ней подшутить, если бы у меня был шанс". "Ты знаешь, где она". "Может быть, я вернусь туда позже, когда мы закончим". "Сделай это", - сказал Тони. "Тогда я приеду навестить тебя в доме отдыха, когда она закончит с тобой". "Черт возьми, что с тобой такое? Она не была такой уж особенной. С такими вещами легко справляться". "Может быть, именно поэтому я этого не хотел". "Отправь это еще раз мимо меня". Тони Клеменца устал. Он вытер лицо руками, как будто усталость была маской, которую он мог снять и выбросить. "С ней слишком хорошо обращались, слишком хорошо использовали". "С каких это пор ты стал пуританином?" "Я не такой", - сказал Тони, - "Или ... да ... ладно, может, и такой. Совсем чуть-чуть. Просто где-то там тонкая струйка пуританства. Бог свидетель, у меня было немало того, что сейчас называют "значимыми отношениями". Я далек от чистоты. Но я просто не могу представить себя на съемках в таком месте, как Paradise, путешествующим, называющим всех женщин "лисами", ищущим свежее мясо. Во-первых, я не мог сохранять невозмутимое выражение лица, ведя такую болтовню, которая заполняет промежутки между номерами группы. Вы слышите, как я снимаю эту сцену? "Привет, я Тони. Как тебя зовут? Какой у тебя знак? Ты увлекаешься нумерологией? Проходили ли вы обучение est? Верите ли вы в невероятную тотальность космической энергии? Верите ли вы в судьбу как руку некоего всеобъемлющего космического сознания? Как ты думаешь, нам было суждено встретиться? Как ты думаешь, мы могли бы избавиться от всей плохой кармы, которую мы создали по отдельности, создав вместе хороший энергетический гештальт? Хочешь потрахаться?" "За исключением части о сексе, - сказал Фрэнк, - я ничего не понял из того, что ты сказал". "Я тоже. Вот что я имею в виду. В таком месте, как Paradise, это все пластиковая болтовня, джайв-болтовня с глянцевой поверхностью, созданная для того, чтобы затащить всех в постель с минимальным трением, насколько это возможно. В Раю вы не спрашиваете женщину о чем-то действительно важном. Вы не спрашиваете о ее чувствах, ее эмоциях, ее талантах, ее страхах, надеждах, желаниях, потребностях, мечтах. Итак, что происходит, так это то, что ты в конечном итоге ложишься в постель с незнакомцем. Хуже того, вы обнаруживаете, что занимаетесь любовью с лисой, с бумажной вырезкой из мужского журнала, с изображением вместо женщины, с куском мяса вместо человека, а это значит, что вы вообще не занимаетесь любовью. Действие становится просто удовлетворением телесного позыва, ничем не отличающегося от утоления зуда или хорошего опорожнения кишечника. Если мужчина сводит секс к этому, то он с таким же успехом может остаться дома один и использовать свою руку. " Фрэнк затормозил на красный свет и сказал. "Твоя рука не может сделать тебе минет". "Господи, Фрэнк, иногда ты бываешь чертовски груб". "Просто хочу быть практичным". "Я пытаюсь сказать, что, по крайней мере для меня, танец не стоит затраченных усилий, если ты не знаешь своего партнера. Я не из тех людей, которые пошли бы на дискотеку только для того, чтобы насладиться собственной причудливой хореографией. Я должен знать, каковы шаги женщины, как она хочет двигаться и почему, что она чувствует и думает. Секс, черт возьми, намного лучше, если она что-то значит для тебя, если она индивидуальна, сама по себе необычная личность, не просто с гладким телом, округлым во всех нужных местах, но с уникальной индивидуальностью, характером со сколами, вмятинами и следами опыта ". "Я не могу поверить в то, что слышу", - сказал Фрэнк, отъезжая от светофора. "Это старая бредятина о том, что секс дешев и не приносит удовлетворения, если к нему каким-то образом не примешана любовь". "Я не говорю о вечной любви", - сказал Тони. "Я не говорю о нерушимых клятвах верности до скончания веков. Вы можете любить кого-то недолго, понемногу. Вы можете продолжать любить ее даже после того, как физическая часть отношений закончится. Я дружу со старыми любовниками, потому что мы не смотрели друг на друга как на новые зарубки на пистолете: у нас было что-то общее даже после того, как мы перестали делить постель. Послушай, прежде чем я отправлюсь кувыркаться в постели, прежде чем я стану голозадым и уязвимым с женщиной, я хочу знать, что могу доверять ей: я хочу чувствовать, что она в чем-то особенная , дорога мне, человек, которого стоит знать, которому стоит открыться, частью которого стоит быть какое-то время ". "Мусор", - презрительно сказал Фрэнк. "Это то, что я чувствую". "Позволь мне предупредить тебя". "Продолжай". "Лучший совет, который ты когда-либо получишь". "Я слушаю". "Если ты думаешь, что на самом деле есть нечто, называемое любовью, если ты, честное слово, веришь, что на самом деле есть нечто, называемое любовью, такое же сильное и реальное, как ненависть или страх, тогда все, что ты делаешь, - это обрекаешь себя на сильную боль. Это ложь. Большая ложь. Любовь - это то, что придумали писатели, чтобы продавать книги ". "Ты на самом деле так не думаешь". "Черт возьми, я не знаю". Фрэнк на мгновение отвел взгляд от дороги и с жалостью посмотрел на Тони. "Тебе сколько лет - тридцать три?" "Почти тридцать пять", - сказал Тони, когда Фрэнк оглянулся на улицу и объехал медленно движущийся грузовик, доверху нагруженный металлоломом. "Ну, я на десять лет старше тебя", - сказал Фрэнк. "Так что прислушайся к мудрости возраста. Рано или поздно ты подумаешь, что по-настоящему влюблен в какую-нибудь пушинку, и пока ты будешь наклоняться, чтобы поцеловать ее красивые ножки, она выбьет из тебя все дерьмо. Уверен, черт возьми, что она разобьет тебе сердце, если ты дашь ей понять, что оно у тебя есть. Привязанность? Конечно. Это нормально. И похоть. Похоть - подходящее слово, мой друг. Похоть - вот что это такое на самом деле. Но не любовь. Что тебе нужно сделать, так это забыть всю эту любовную чушь. Наслаждайся. Отрывай всю задницу, какую только сможешь , пока ты молод. Трахни их и беги. Так тебе не причинят вреда. Если ты продолжишь мечтать о любви, ты только продолжишь выставлять себя полным идиотом, снова и снова, пока они, наконец, не воткнут тебя в землю ". "Это слишком цинично для меня". Фрэнк пожал плечами. Шесть месяцев назад он пережил горький развод. Он все еще был подавлен этим опытом. "И ты на самом деле тоже не такой циник", - сказал Тони. "Я не думаю, что ты действительно веришь в то, что сказал". Фрэнк ничего не сказал. "Ты чувствительный человек", - сказал Тони. Фрэнк снова пожал плечами. Минуту или две Тони пытался оживить мертвый разговор, но Фрэнк сказал все, что намеревался сказать по этому вопросу. Он погрузился в свое обычное сфинксоподобное молчание. Было удивительно, что он сказал все, что сказал, потому что Фрэнк был не очень разговорчив. На самом деле, когда Тони подумал об этом, только что завершившаяся короткая дискуссия показалась ему самой длинной в их жизни. Тони был партнером Фрэнка Ховарда более трех месяцев. Он все еще не был уверен, что у них все получится. Они так сильно отличались друг от друга во многих отношениях. Тони был разговорчив. Фрэнк обычно делал немногим больше, чем ворчал в ответ. Помимо работы у Тони были самые разнообразные интересы: фильмы, книги, еда, театр, музыка, искусство, лыжи, бег. Насколько он мог судить, Фрэнка не очень заботило что-либо, кроме своей работы. Тони верил, что у детектива есть множество инструментов, с помощью которых можно вытянуть информацию из свидетеля, включая доброту, мягкость, остроумие, сочувствие, эмпатию, внимательность, обаяние, настойчивость, сообразительность - и конечно, запугивание и редкое применение мягкой силы. Фрэнк чувствовал, что мог бы прекрасно обойтись всего лишь настойчивостью, умом, запугиванием и чуть большей силой, чем считало приемлемым министерство; ему совершенно не нужны были другие подходы из списка Тони. В результате, по крайней мере, дважды в неделю Тони приходилось сдерживать его тонко, но твердо. Фрэнк был подвержен выпучиванию глаз и приступам бешенства, когда слишком много всего шло не так за один день. Тони, с другой стороны, почти всегда был спокоен. Фрэнк был ростом пять футов девять дюймов, коренастый, прочный, как блокгауз. Тони был ростом шесть футов один дюйм, худощавый, поджарый, сурового вида. Фрэнк был блондином с голубыми глазами. Тони был брюнетом. Фрэнк был задумчивым пессимистом. Тони был оптимистом. Иногда казалось, что они были такими совершенно противоположными типами, что партнерство никогда не могло быть успешным. И все же в чем-то они были похожи. Во-первых, ни один из них не работал полицейским по восемь часов в день. Чаще всего они работали лишние два часа, иногда три, без оплаты, и ни один из них не жаловался на это. Ближе к концу дела, когда улики и версии появлялись все быстрее и быстрее, они работали в свои выходные, если считали это необходимым. Никто не просил их работать сверхурочно. Никто этого не приказывал. Выбор был полностью за ними. Тони был готов отдать департаменту более чем справедливую долю себя, потому что был амбициозен. Он не собирался оставаться лейтенантом-детективом до конца своей жизни. Он хотел подняться по крайней мере до капитана, возможно, даже выше, возможно, до самого верха, прямо в кабинет шефа, где зарплата и пенсионные выплаты были намного выше, чем те, которые он получал бы, если бы остался на прежнем месте. Он вырос в большой итальянской семье, в которой бережливость была религией такой же важной, как римский католицизм. Его отец, Карло, был иммигрантом и работал портным. Старик долго и упорно трудился, чтобы обеспечить своих детей жильем, одеждой и питанием, но довольно часто он был опасно близок к нищете и банкротству. В семье Клеменца было много больных, и неожиданные счета за больницу и аптеку съедали пугающе высокий процент того, что зарабатывал старик. Когда Тони был еще ребенком, даже до того, как он стал достаточно взрослым, чтобы разбираться в деньгах и домашнем бюджете, до того, как он узнал что бы ни говорилось об изнуряющем страхе бедности, с которым жил его отец, он прослушал сотни, а может быть, и тысячи коротких, но убедительно сформулированных лекций о финансовой ответственности. Карло почти ежедневно объяснял ему важность упорного труда, финансовой проницательности, амбиций и гарантированной работы. Его отцу следовало бы работать в ЦРУ в отделе промывания мозгов. Тони был настолько полностью пропитан страхами и принципами своего отца, что даже в возрасте тридцати пяти лет, имея отличный банковский счет и постоянную работу, он чувствовал себя неловко, если отсутствовал на работе более двух-трех дней. Как правило, когда он брал длительный отпуск, это превращалось из удовольствия в тяжелое испытание. Он каждую неделю много работал сверхурочно, потому что он был сыном Карло Клеменцы, а сын Карло Клеменцы не мог поступить иначе. У Фрэнка Ховарда были и другие причины для того, чтобы посвятить большую часть себя департаменту. Он не казался более амбициозным, чем любой другой парень, и, похоже, не слишком беспокоился о деньгах. Насколько Тони мог судить, Фрэнк тратил дополнительные часы, потому что по-настоящему жил только тогда, когда был на работе. Быть детективом отдела по расследованию убийств было единственной ролью, которую он знал, как играть, единственной вещью, которая давала ему ощущение цели и значимости. Тони отвел взгляд от красных задних фар машин перед ними и изучил лицо своего партнера. Фрэнк не замечал пристального взгляда Тони. Его внимание было сосредоточено на вождении; он пристально вглядывался в серебристый поток машин на бульваре Уилшир. Зеленое свечение циферблатов и датчиков на приборной панели подчеркивало его смелые черты. Он не был красавцем в классическом смысле, но по-своему был симпатичен. Широкий лоб. Глубоко посаженные голубые глаза. Нос немного крупный и острый. Рот хорошо очерчен, но чаще всего имеет мрачную гримасу, подчеркивающую сильную линию подбородка. Лицо, несомненно, содержало силу и привлекательность - и больше, чем намек на непреклонную целеустремленность. Было нетрудно представить, как Фрэнк приходит домой, садится и каждый вечер непременно впадает в транс, который длится с момента ухода до восьми утра следующего дня. В дополнение к их готовности работать сверхурочно, у Тони и Фрэнка было еще несколько общих черт. Хотя многие детективы в штатском отказались от старого дресс-кода и теперь являлись на службу во всем, от джинсов до костюмов для отдыха, Тони и Фрэнк по-прежнему верили в ношение традиционных костюмов и галстуков. Они считали себя профессионалами, выполняющими работу, требующую специальных навыков и образования, работу столь же важную и ответственную, как у любого судебного адвоката, учителя или социального работника - на самом деле более требовательную, - и джинсы просто не способствовали профессиональному имиджу. Ни один из них не курил. Ни один из них не пил на работе. И ни один из них не пытался навязать свои документы другому. Так что, может быть, у нас все получится, подумал Тони. Может быть, со временем я смогу тихо убедить его использовать больше обаяния и меньше силы при свидетелях. Может быть, я смогу заинтересовать его фильмами и едой, если не книгами, искусством и театром. Причина, по которой мне так трудно приспособиться к нему, в том, что мои ожидания слишком высоки. Но, Господи, если бы только он говорил еще немного, вместо того чтобы сидеть там, как комок! До конца своей карьеры детектива отдела по расследованию убийств Тони многого ожидал от любого, кто работал с ним, потому что в течение пяти лет, до 7 мая прошлого года, он работал с почти идеальным партнером, Майклом Саватино. Он и Майкл оба были выходцами из итальянских семей; у них были общие этнические воспоминания, боль и радости. Что более важно, они использовали схожие методы в своей полицейской работе, и им нравились многие из тех же внеклассных занятий. Майкл был заядлым читателем, любителем кино и превосходным поваром. Их дни были перемежаемы увлекательными беседами. В феврале прошлого года Майкл и его жена Пола поехали на выходные в Лас-Вегас. Они посмотрели два шоу. Они дважды ужинали в лучшем ресторане города Battista's Hole in the Wall. Они заполнили дюжину карт Кено и ничего не выиграли. Они сыграли в двухдолларовый блэкджек и проиграли шестьдесят баксов. И за час до их запланированного вылета Пола опустила серебряный доллар в игровой автомат, обещавший прогрессивный джекпот, дернула за ручку и выиграла чуть больше двухсот двадцати тысяч долларов. Работа в полиции никогда не была главным выбором Майкла для карьеры. Но, как и Тони, он стремился к безопасности. Он учился в полицейской академии и относительно быстро прошел путь от патрульного в форме до детектива, потому что государственная служба обеспечивала по крайней мере умеренную финансовую безопасность. Однако в марте Майкл уведомил отдел за шестьдесят дней, а в мае уволился. Всю свою сознательную жизнь он хотел владеть рестораном. Пять недель назад он открыл Savatino's, небольшой, но аутентичный итальянский ресторан на бульваре Санта-Моника, недалеко от комплекса Century City. Мечта, ставшая явью. Насколько вероятно, что я смог бы осуществить свою мечту таким же образом? Размышлял Тони, изучая ночной город, по которому они двигались. Насколько вероятно, что я смогу поехать в Вегас, выиграть двести тысяч баксов, уволиться из полиции и попробовать себя в качестве артиста? Ему не нужно было задавать вопрос вслух. Ему не нужно было мнение Фрэнка Ховарда. Он знал ответ. Насколько это было вероятно? Чертовски маловероятно. Примерно так же вероятно, как внезапно узнать, что он давно пропавший сын богатого арабского принца. Как Майкл Саватино всегда мечтал стать ресторатором, так и Тони Клеменца мечтал зарабатывать на жизнь художником. У него был талант. Он создавал прекрасные работы в различных техниках: пером и тушью, акварелью, маслом. Он был не просто технически подкован, он обладал острым и уникальным творческим воображением. Возможно, если бы он родился в семье среднего класса с хотя бы скромными финансовыми ресурсами, он пошел бы в хорошую школу, получил бы надлежащую подготовку у лучших профессоров, отточил бы свои данные Богом способности и стал бы чрезвычайно успешным. Вместо этого он получил образование на основе сотен книг по искусству и тысяч часов кропотливой практики рисования и экспериментов с материалами. И он страдал от пагубного недостатка уверенности в себе, столь характерного для тех, кто является самоучкой в любой области. Хотя он участвовал в четырех художественных выставках и дважды получал главный приз в своем подразделении, он никогда всерьез не рассматривал возможность бросить работу и окунуться в творческую жизнь. Это было не более чем приятной фантазией, светлым сном наяву. Ни один сын Карло Клеменцы никогда бы не отказался от еженедельной зарплаты ради ужасной неопределенности самозанятости, если бы он сначала не получил неожиданный доход из Лас-Вегаса. Он завидовал удаче Майкла Саватино. Конечно, они все еще были близкими друзьями, и он был искренне рад за Майкла. Восхищен. На самом деле. Но также и ревновал. В конце концов, он был человеком, и в глубине его сознания постоянно мигал один и тот же мелочный вопрос, как неоновая вывеска: почему это не мог быть я? Ударив по тормозам, вырывая Тони из задумчивости, Фрэнк просигналил "Корветту", который подрезал его в пробке. "Мудак!" "Полегче, Фрэнк". "Иногда я жалею, что снова не в форме и не раздаю благодарности". "Это последнее, чего ты хочешь". "Я бы надрал ему задницу". "За исключением того, что, может быть, он окажется не в своем уме от наркотиков или, может быть, просто сумасшедшим. Когда слишком долго работаешь в дорожной полиции, склонен забывать, что мир полон психов. У тебя входит в привычку, рутина, и ты становишься беспечной. Так что, может быть, ты остановила бы его и подошла к его двери с билетной книжкой в руке, а он приветствовал бы тебя пистолетом. Может быть, он снес бы тебе голову. Нет. Я благодарен, что служба безопасности дорожного движения навсегда осталась позади. По крайней мере, когда ты на задании по расследованию убийств, ты знаешь, с какими людьми тебе придется иметь дело. Ты никогда не забываешь, что где-то впереди должен быть кто-то с пистолетом, или ножом, или куском свинцовой трубы. У вас гораздо меньше шансов наткнуться на неприятный сюрприз, когда вы работаете в отделе по расследованию убийств." Фрэнк отказался быть втянутым в очередную дискуссию. Он не отрывал глаз от дороги, угрюмо проворчал что-то без слов и снова погрузился в молчание. Тони вздохнул. Он смотрел на проплывающий пейзаж взглядом художника, ищущего неожиданные детали и ранее незамеченную красоту. Шаблоны. Каждая сцена - каждый морской пейзаж, каждый пейзаж, каждая улица, каждое здание, каждая комната в каждом здании, каждый человек, каждая вещь - имела свои особые закономерности. Если бы вы могли воспринимать паттерны в сцене, вы могли бы тогда заглянуть за пределы паттернов к базовой структуре, которая их поддерживает. Если бы вы могли увидеть и постичь метод, с помощью которого была достигнута внешняя гармония, вы в конечном итоге смогли бы понять глубочайший смысл и механизмы любого предмета, а затем создать из него хорошую картину. Если вы возьмете кисти и подойдете к холсту, не проведя предварительно этот анализ, у вас может получиться красивая картина, но вы не создадите произведение искусства. Шаблоны. Пока Фрэнк Ховард ехал на восток по Уилширу, направляясь в голливудский бар для одиночек под названием The Big Quake, Тони искал закономерности в городе и ночи. Сначала, когда мы ехали из Санта-Моники, были видны резкие низкие линии домов с видом на море и тенистые очертания высоких перистых пальм - образцы безмятежности, вежливости и больших денег. Когда они въехали в Вествуд, доминирующая картина была прямолинейной: скопления офисных высоток, продолговатые пятна света, исходящие из разбросанных окон на преимущественно темных фасадах зданий. Эти аккуратно упорядоченные прямоугольные формы сформировали образцы современной мысли и корпоративной власти, образцы еще большего богатства, чем можно было увидеть в домах на побережье Санта-Моники. Из Вествуда они отправились в Беверли-Хиллз, изолированный карман в большей части мегаполиса, место, через которое могла пройти полиция Лос-Анджелеса, но в котором у них не было полномочий. В Беверли-Хиллз узоры были мягкими, пышными и перетекали в изящный континуум больших домов, парков, зелени, эксклюзивных магазинов и большего количества ультрадорогих автомобилей, чем вы могли бы найти где-либо еще на земле. От бульвара Уилшир до бульвара Санта-Моника и Дохени картина была похожа на постоянно растущее богатство. Они повернули на север по Дохени, поползли вверх по крутым холмам и свернули прямо на бульвар Сансет, направляясь в сердце Голливуда. На протяжении пары кварталов знаменитая улица немного оправдывала обещание своего названия и легенды. Справа находился Scandia, один из лучших и изысканнейших ресторанов в городе и один из полудюжины лучших во всей стране. Сверкающие дискотеки. Ночной клуб, специализирующийся на магии. Еще одно заведение, принадлежащее и управляемое сценическим гипнотизером. Комедийные клубы. Рок-н-ролльные клубы. Огромные кричащие рекламные щиты реклама актуальных фильмов и популярных в настоящее время звезд звукозаписи. Огни, огни и еще раз огни. Изначально бульвар поддерживал университетские исследования и правительственные отчеты, в которых утверждалось, что Лос-Анджелес и его пригороды являются самым богатым мегаполисом в стране, возможно, самым богатым в мире. Но через некоторое время, по мере того как Фрэнк продолжал двигаться на восток, блеск гламура поблек. Даже Лос-Анджелес страдал от старения. Картина стала незначительной, но безошибочно раковой. В здоровой плоти города тут и там вспухло несколько злокачественных новообразований: дешевые бары, стриптиз клуб, закрытая станция техобслуживания, массажные салоны brassy, книжный магазин для взрослых, несколько зданий, отчаянно нуждающихся в ремонте, их становится все больше квартал за кварталом. В этом районе болезнь не была смертельной, как в других, расположенных поблизости, но каждый день она пожирала еще несколько кусочков здоровой ткани. Фрэнку и Тони не пришлось спускаться в шершавое сердце опухоли, потому что Большое землетрясение все еще было на краю гибели. Бар внезапно появился в свете красных и синих огней на правой стороне улицы. Внутри заведение напоминало Рай, за исключением того, что в декоре больше использовались цветные светильники, хром и зеркала, чем в баре Santa Monica. Покупатели были несколько более осознанно стильными, более агрессивными au courant и в целом выглядели чуть лучше, чем толпа в Paradise. Но Тони показалось, что модели были такими же, как в Санта-Монике. Узоры нужды, тоски и одиночества. Узоры отчаяния, плотоядности. Бармен не смог им помочь, и единственным посетителем, у которого было что-нибудь для них, была высокая брюнетка с фиалковыми глазами. Она была уверена, что они найдут Бобби на дискотеке Janus в Вествуде. Она видела его там две предыдущие ночи. Снаружи, на парковке, купающейся в чередующихся вспышках красного и синего света, Фрэнк сказал: "Одно просто ведет к другому". "Как обычно". "Становится поздно". "Да". "Хочешь попробовать Janus сейчас или оставишь это на завтра?" "Сейчас", - сказал Тони. "Хорошо". Они развернулись и поехали на запад по Сансет, прочь от района, в котором наблюдались признаки городского рака, к блеску Стрип, затем снова в зелень и богатство, мимо отеля "Беверли Хиллз", мимо особняков и бесконечных рядов гигантских пальм. Как он часто делал, когда подозревал, что Тони может попытаться завязать другой разговор, Фрэнк включил полицейское радио и прослушал сообщения, вызывающие черно-белых из подразделения, которое обеспечивало охрану Вествуда, к которому они направлялись. На этой частоте ничего особенного не происходило. Семейная ссора. Поломка бампера на углу бульвара Вествуд и Уилшир. Подозрительный мужчина в припаркованной машине на тихой жилой улице недалеко от Хилгард привлек внимание и нуждался в проверке. В большинстве других шестнадцати полицейских подразделений города ночь была гораздо менее безопасной и мирной, чем в привилегированном Вествуде. В Семьдесят седьмом, Ньютонском и Юго-западном подразделениях, которые обслуживали чернокожее сообщество к югу от автострады Санта-Моника, ни один из патрульных офицеров средней вахты не скучал; в их бейливиках ночь была на исходе. В восточной части города, в мексиканско-американских кварталах, банды будут продолжать создавать дурную славу подавляющему большинству законопослушных граждан Чикано. К тому времени, когда средняя вахта сменилась в три часа - через три часа после "Утренний дозор" вышел в эфир - в ист-Сайде должно было произойти несколько отвратительных случаев бандитизма, несколько панков нанесут удары ножом другим панкам, возможно, стрельба и пара смертей, поскольку мачо-маньяки пытались доказать свою мужественность на утомительных, глупых, но вечных кровавых церемониях, которые они с латинской страстью проводили на протяжении поколений. На северо-западе, по ту сторону холмов, ребята из богатой долины пили слишком много виски, курили слишком много травки, нюхали слишком много кокаина - и впоследствии таранили друг друга своими машинами, фургонами и мотоциклами на ужасающих скоростях и с утомительной регулярностью. Когда Фрэнк проехал мимо въезда в Bel Air Estates и начал подниматься на холм к кампусу Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, сцена в Вествуде внезапно оживилась. По каналам связи поступил звонок о женщине, попавшей в беду. Информация была отрывочной. По-видимому, это была попытка изнасилования и нападения с применением смертоносного оружия. Было неясно, находился ли нападавший все еще в помещении. Были произведены выстрелы, но средства связи не смогли выяснить у заявительницы, принадлежал ли пистолет ей или нападавшему. Точно так же они не знали, пострадал ли кто-нибудь. "Придется действовать вслепую", - сказал Тони. "Этот адрес всего в паре кварталов отсюда", - сказал Фрэнк. "Мы могли бы быть там через минуту". "Наверное, намного быстрее, чем патрульная машина". "Хочешь помочь?" "Конечно". "Я позвоню и скажу им". Тони взял микрофон, когда Фрэнк резко повернул налево на первом перекрестке. Через квартал они снова повернули налево, и Фрэнк прибавил скорость, насколько осмелился, на узкой улице, обсаженной деревьями. Сердце Тони ускорилось вместе с машиной. Он почувствовал старое возбуждение, холодный комок страха в животе. Он вспомнил Паркера Хитчисона, особенно эксцентричного, угрюмого и лишенного чувства юмора напарника, которого он недолго терпел на втором году службы патрульным офицером, задолго до того, как получил значок детектива. Каждый раз, когда они отвечали на звонок, каждый чертов раз, будь то экстренный вызов с кодом три или просто испуганная кошка, застрявшая на дереве, Паркер Хитчисон скорбно вздыхал и говорил: "Теперь мы умираем". Это было странно и определенно выбивало из колеи. Снова и снова в каждую смену, ночь за ночью, с искренним и неослабевающим пессимизмом он повторял это - "Теперь мы умираем", - пока Тони почти не сошел с ума. Похоронный голос Хитчисона и эти три мрачных слова все еще преследовали его в такие моменты, как этот. Теперь мы умрем? Фрэнк завернул за другой угол, чуть не подрезав черный BMW, припаркованный слишком близко к перекрестку. Шины взвизгнули, седан тряхнуло, и Фрэнк сказал: "Этот адрес должен быть где-то здесь". Тони прищурился на темные дома, которые были лишь частично освещены уличными фонарями. "Я думаю, это там", - сказал он, указывая. Это был большой дом в неоиспанском стиле, расположенный далеко от улицы на просторном участке. Красная черепичная крыша. Кремовая штукатурка. Окна в свинцовых переплетах. Два больших фонаря из кованого железа, по одному с каждой стороны входной двери. Фрэнк припарковался на кольцевой подъездной дорожке. Они вышли из седана без опознавательных знаков. Тони сунул руку под куртку и вытащил служебный револьвер из наплечной кобуры. *** После того, как Хилари перестала плакать за своим столом в кабинете, она, как в тумане, решила подняться наверх и привести себя в порядок, прежде чем сообщать о нападении в полицию. Ее волосы были в полном беспорядке, платье порвано, колготки порваны и свисали с ног нелепыми петлями и путаницами. Она не знала, как быстро прибудут репортеры, как только об этом узнают по полицейскому радио, но она не сомневалась, что рано или поздно они появятся. Она была в некотором роде публичной фигурой, написав сценарий к двум популярным фильмам и получив номинацию на премию "Оскар" два года назад за сценарий "Аризонский хитрец Пит". Она дорожила своей личной жизнью и предпочитала избегать прессы, если это вообще было возможно, но она знала, что у нее не будет иного выбора, кроме как сделать заявление и ответить на несколько вопросов о том, что произошло с ней этой ночью. Это была неправильная реклама. Это было неловко. Быть жертвой в подобном деле всегда унизительно. Хотя это должно было бы сделать ее объектом сочувствия и заботы, на самом деле это выставило бы ее дурочкой, козлом отпущения, только и ждущим, чтобы им помыкали. Она успешно защитилась от Фрая, но для искателей сенсаций это не имело значения. В недружелюбном свете телевизионных ламп и на плоских серых газетных фотографиях она выглядела бы слабой. Безжалостная американская общественность задалась бы вопросом, почему она впустила Фрая в свой дом. Они предположили бы, что она была изнасилована и что ее история о том, как она отбилась от него, была просто прикрытием. Некоторые из них были бы уверены, что она пригласила его войти и попросила, чтобы ее изнасиловали. Большая часть сочувствия, которое она получала, была бы пронизана нездоровым любопытством. Единственное, что она могла контролировать, это свой внешний вид, когда прибыли репортеры. Она просто не могла позволить сфотографировать себя в том жалком, обезображенном состоянии, в котором ее оставил Бруно Фрай. Когда она умыла лицо, расчесала волосы и переоделась в шелковый халат с поясом на талии, она не осознавала, что позже эти действия подорвут ее доверие к полиции. Она не понимала, что, приводя себя в порядок, на самом деле подставляла себя под подозрение и презрение по крайней мере одного полицейского, а также под обвинения во лжи. Хотя Хилари думала, что владеет собой, ее снова затрясло, когда она закончила переодеваться. Ее ноги подкосились, и она была вынуждена на минуту прислониться к дверце шкафа. Кошмарные образы заполнили ее разум, яркие вспышки непрошеных воспоминаний. Сначала она увидела, как Фрай надвигается на нее с ножом, ухмыляясь, как мертвая голова, но потом он изменился, принял другой облик, другую личность и превратился в ее отца, Эрла Томаса, а потом на нее надвигался Эрл, пьяный и злой, ругающийся, наносящий удары своими большими жесткими руками. Она покачала головой, сделала глубокий вдох и с усилием прогнала видение. Но она не могла перестать дрожать. Ей показалось, что она слышит странные звуки в другой комнате дома. Часть ее знала, что ей это просто показалось, но другая часть была уверена, что она слышала, как Фрай возвращается за ней. К тому времени, когда она подбежала к телефону и набрала номер полиции, она была не в том состоянии, чтобы дать спокойный и аргументированный отчет, который планировала. События последнего часа повлияли на нее гораздо глубже, чем она думала поначалу, и на то, чтобы оправиться от потрясения, могли потребоваться дни, даже недели. После того, как она повесила трубку, она почувствовала себя лучше, просто зная, что помощь уже в пути. Спускаясь вниз, она сказала вслух: "Сохраняй спокойствие. Просто сохраняй спокойствие. Ты Хилари Томас. Ты крепкая. Крепкая, как гвоздь. Ты не боишься. Никогда. Все будет хорошо ". Это была та же литания, которую она повторяла в детстве так много ночей в той чикагской квартире. К тому времени, как она добралась до первой двери, она начала брать себя в руки. Она стояла в фойе, глядя в узкое освинцованное окно рядом с дверью, когда на подъездной дорожке остановилась машина. Из нее вышли двое мужчин. Хотя они приехали без воя сирен и мигающих красных огней, она знала, что это полиция, и отперла дверь, открыла ее. Первый мужчина, появившийся на крыльце, был крепкого телосложения, светловолосый, голубоглазый, с твердым деловым голосом полицейского. В правой руке у него был пистолет. "Полиция. Кто ты?" "Томас", - сказала она. "Хилари Томас. Это я звонила". "Это твой дом?" "Да. Там был мужчина..." Второй детектив, выше и темнее первого, появился из темноты и прервал ее прежде, чем она успела закончить предложение. "Он на территории?" "Что?" "Мужчина, который напал на тебя, все еще здесь?" "О, нет. Ушел. Он ушел". "В какую сторону он пошел?" спросил блондин. "Выйди за эту дверь". "У него была машина?" "Я не знаю". "Он был вооружен?" "Нет. Я имею в виду, да". "Что это?" "У него был нож. Но не сейчас". "В какую сторону он побежал, когда вышел из дома?" "Я не знаю. Я был наверху. Я..." "Как давно он ушел?" - спросил высокий темноволосый мужчина. "Может быть, пятнадцать, может быть, двадцать минут назад". Они обменялись взглядом, которого она не поняла, но который, как она сразу поняла, был для нее нехорошим. "Почему ты так долго не звонил?" - спросил блондин. Он был слегка враждебен. Она чувствовала, что теряет какое-то важное преимущество, которое не могла определить. "Сначала я была ... сбита с толку", - сказала она. "В истерике. Мне нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя". "Двадцать минут?" "Может быть, им было всего пятнадцать". Оба детектива убрали свои револьверы. "Нам понадобится описание", - сказал темный. "Я могу дать тебе кое-что получше этого", - сказала она, отступая в сторону, чтобы позволить им войти. "Я могу дать тебе имя". "Имя?" "Его имя. Я знаю его", - сказала она. "Человек, который напал на меня. Я знаю, кто он". Два детектива снова посмотрели друг на друга тем же взглядом. Она подумала: "Что я сделала не так?" *** Хилари Томас была одной из самых красивых женщин, которых Тони когда-либо видел. Казалось, в ней было несколько капель индейской крови. Ее волосы были длинными и густыми, темнее его собственных, блестящие, иссиня-черные. Ее глаза тоже были темными, белки прозрачными, как пастеризованные сливки. Ее безупречный цвет лица имел легкий молочно-бронзовый оттенок, вероятно, в значительной степени результат тщательно отмеренного времени пребывания на калифорнийском солнце. Если ее лицо и было немного длинноватым, это уравновешивалось размером ее глаз (огромных), идеальной формой аристократического носа и почти непристойной полнотой губ. У нее было эротичное лицо, но в то же время умное и доброе, лицо женщины, способной на большую нежность и сострадание. В этом выражении лица, особенно в этих завораживающих глазах, также была боль, которая исходила от опыта, знания; и Тони ожидала, что это была не просто боль, которую она испытала той ночью; часть ее осталась в прошлом очень, очень давно. Она сидела на одном конце обитого полированным вельветом дивана в заставленном книгами кабинете, а Тони - на другом. Они были одни. Фрэнк был на кухне, разговаривал по телефону с дежурным в штаб-квартире. Наверху двое патрульных в форме. Уитлок и Фармер выковыривали пули из стен. В доме не было специалиста по снятию отпечатков пальцев, потому что, по словам заявителя, злоумышленник был в перчатках. "Чем он сейчас занимается?" - Спросила Хилари Томас. "Кто?" - Лейтенант Говард. "Он звонит в штаб-квартиру и просит кого-нибудь связаться с офисом шерифа в округе Напа, где живет Фрай". "Почему?" "Ну, во-первых, может быть, шерифу удастся выяснить, как Фрай добрался до Лос-Анджелеса". "Какая разница, как он сюда попал?" спросила она. "Важно то, что он здесь, и его нужно найти и остановить". "Если он прилетел, - сказал Тони, - это вообще не имеет большого значения. Но если Фрай поехал в Лос-Анджелес, шериф округа Напа, возможно, сможет выяснить, на какой машине он ездил. С описанием автомобиля и номером лицензии у нас больше шансов поймать его, прежде чем он зайдет слишком далеко." Она на мгновение задумалась, затем сказала: "Почему лейтенант Говард пошел на кухню? Почему он просто не воспользовался телефоном здесь?" "Я думаю, он хотел, чтобы у тебя было несколько минут тишины", - смущенно сказал Тони. "Я думаю, он просто не хотел, чтобы я слышала, что он говорит". "О, нет. Он был всего лишь..." "Знаешь, у меня странное чувство", - сказала она, прерывая его. "Я чувствую себя подозреваемой, а не жертвой". "Ты просто напряжена", - сказал он. "Напряжена по понятным причинам". "Дело не в этом. Дело в том, как ты ведешь себя по отношению ко мне. Ну... не столько к тебе, сколько к нему ". "Временами Фрэнк может показаться крутым", - сказал Тони. "Но он хороший детектив". "Он думает, что я лгу". Тони был удивлен ее проницательностью. Он неловко поерзал на диване. "Я уверен, что он ничего подобного не думает". "Он любит", - настаивала она. "И я не понимаю почему". Ее глаза остановились на нем. "Скажи мне правду. Давай. В чем дело? Что я сказала не так?" Он вздохнул. "Вы проницательная леди". "Я писатель. Это часть моей работы - наблюдать за вещами немного внимательнее, чем это делает большинство людей. И еще я настойчив. Так что ты мог бы с таким же успехом ответить на мой вопрос и отвязаться от меня." "Одна из вещей, которая беспокоит лейтенанта Говарда, - это тот факт, что вы знаете человека, который напал на вас". "И что?" "Это неловко", - сказал он несчастным голосом. "Все равно дай мне это услышать". "Ну..." Он прочистил горло. "Общепринятая полицейская мудрость гласит, что если заявитель в деле об изнасиловании или попытке изнасилования знает жертву, есть довольно большая вероятность, что она способствовала совершению преступления, в той или иной степени соблазнив обвиняемого ". "Чушь собачья!" Она встала, подошла к столу и с минуту стояла к нему спиной. Он видел, что она изо всех сил пытается сохранить самообладание. То, что он сказал, чрезвычайно разозлило ее. Когда она наконец повернулась к нему, ее лицо покраснело. Она сказала: "Это ужасно. Это возмутительно. Каждый раз, когда женщину насилует кто-то, кого она знает, ты действительно веришь, что она сама напросилась на это. " "Нет. Не каждый раз". "Но большую часть времени это то, что ты думаешь", - сердито сказала она. "Нет". Она сердито посмотрела на него. "Давай прекратим играть в семантические игры. Ты веришь в это обо мне. Ты веришь, что я соблазнила его ". "Нет", - сказал Тони. "Я просто объяснил, что такое общепринятая полицейская мудрость в подобном случае. Я не говорил, что очень верю в общепринятую полицейскую мудрость. Я не верю. Но лейтенант Говард знает. Ты спрашивал меня о нем. Ты хотел знать, о чем он думает, и я тебе сказал. " Она нахмурилась. "Значит... ты мне веришь?" "Есть ли какая-то причина, по которой я не должен этого делать?" "Все произошло именно так, как я сказал". "Все в порядке". Она уставилась на него. "Почему?" "Что "почему"?" "Почему ты веришь мне, когда он не верит?" "Я могу назвать только две причины, по которым женщина может выдвинуть ложные обвинения в изнасиловании против мужчины. И ни одна из них не имеет никакого смысла в вашем случае". Она прислонилась к столу, сложила руки перед собой, склонила голову набок и с интересом посмотрела на него. "Какие причины?" "Во-первых, у него есть деньги, а у нее нет. Она хочет поставить его в известность, надеясь, что сможет вытянуть из него какую-нибудь крупную сумму в обмен на снятие обвинений ". "Но у меня есть деньги". "По-видимому, у тебя этого довольно много", - сказал он, восхищенно оглядывая прекрасно обставленную комнату. "А какая еще причина?" "У мужчины и женщины роман, но он бросает ее ради другой женщины. Она чувствует себя обиженной, отвергнутой, презираемой. Она хочет поквитаться с ним. Она хочет наказать его, поэтому обвиняет в изнасиловании." "Как ты можешь быть уверен, что это мне не подходит?" спросила она. "Я видел оба ваших фильма, так что, думаю, я немного знаю о том, как работает ваш разум. Вы очень умная женщина, мисс Томас. Я не думаю, что ты можешь быть настолько глупой, мелочной или злобной, чтобы отправить человека в тюрьму только потому, что он задел твои чувства. " Она пристально изучала его. Он чувствовал, что его взвешивают и судят. Очевидно, убедившись, что он не враг, она вернулась к дивану и села, шелестя темно-синим шелком. Халат облегал ее, и он старался не показывать, насколько ему известны ее поразительно женские черты. Она сказала: "Прости, что я была резкой". "Ты не была такой", - заверил он ее. "Обычная полицейская мудрость тоже меня злит". "Полагаю, если это дойдет до суда, адвокат Фрая попытается заставить присяжных поверить, что я соблазнил этого сукина сына". "Ты можешь на это рассчитывать". "Поверят ли они ему?" "Они часто так делают". "Но он не просто собирался изнасиловать меня. Он собирался убить меня". "Тебе понадобятся доказательства этого". "Сломанный нож наверху..." "Не может быть связано с ним", - сказал Тони. "На нем не будет его отпечатков. И это всего лишь обычный кухонный нож. Мы никак не сможем отследить его до места покупки и связать с Бруно Фраем ". "Но он выглядел таким сумасшедшим. Он... неуравновешенный. Присяжные это увидят. Черт возьми, вы увидите это, когда арестуете его. Вероятно, даже суда не будет. Скорее всего, его просто посадят ". "Если он сумасшедший, то знает, как сойти за нормального", - сказал Тони. - В конце концов, до сегодняшнего вечера его считали особенно ответственным и порядочным гражданином. Когда вы посетили его винодельню недалеко от острова Святой Елены, вы не понимали, что находитесь в компании сумасшедшего, не так ли?" "Нет". "Присяжные тоже не поверят". Она закрыла глаза, ущипнула себя за переносицу. "Так что он, вероятно, выйдет сухим из воды". "Мне жаль говорить, но есть большая вероятность, что он это сделает". - А потом он вернется за мной. "Может быть". "Господи". "Ты хотел узнать правду без прикрас". Она открыла свои прекрасные глаза. "Да, это так. И спасибо, что дал мне это ". Она даже смогла улыбнуться. Он улыбнулся ей в ответ. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе, утешить, поцеловать, заняться с ней любовью. Но все, что он мог сделать, это сесть на свой край дивана, как хороший служитель закона, улыбнуться своей глупой улыбкой и сказать: "Иногда это паршивая система". "Каковы другие причины?" "Прошу прощения?" "Вы сказали, что одной из причин, по которой лейтенант Говард мне не поверил, было то, что я знал нападавшего. Каковы другие причины? Что еще заставляет его думать, что я лгу?" Тони собирался ответить ей, когда в комнату вошел Фрэнк Ховард. "Хорошо", - резко сказал Фрэнк. "Мы поручили шерифу расследовать это дело там, в округе Напа, пытаясь выяснить, когда и как этот тип Фрай покинул город. Мы также составили ориентировку, основываясь на вашем описании, мисс Томас. Итак, я пошел к машине и взял свой планшет и этот бланк отчета о преступлении. " Он поднял прямоугольный кусок масонита и прикрепленный к нему единственный лист бумаги, достал ручку из внутреннего кармана пиджака. "Я хочу, чтобы вы еще раз рассказали лейтенанту Клеменце и мне обо всем, что с вами произошло, чтобы я мог точно записать все это вашими собственными словами. Тогда мы сможем убраться с твоего пути." Она провела их в фойе и начала свой рассказ с подробного описания неожиданного появления Бруно Фрая из гардероба. Тони и Фрэнк последовали за ней к перевернутому дивану, затем наверх, в спальню, задавая по пути вопросы. В течение тридцати минут, которые им понадобились для заполнения анкеты, по мере того как она воспроизводила события вечера, ее голос время от времени становился дрожащим, и у Тони снова возникало желание обнять и успокоить ее. Как только отчет о преступлении был готов, прибыли несколько репортеров. Она спустилась вниз, чтобы встретить их. В то же время Фрэнку позвонили из штаба, и он снял трубку с телефона в спальне. Тони спустился вниз, чтобы дождаться Фрэнка и посмотреть, как Хилари Томас разберется с репортерами. Она умело обращалась с ними. Сославшись на усталость и потребность в уединении, она не впустила их в свой дом. Она вышла наружу, на каменную дорожку, и они собрались перед ней. Прибыла съемочная группа телевизионных новостей в комплекте с миникамерой и стандартным актером-репортером, одним из тех мужчин, которые получили свою работу во многом благодаря своим точеным чертам лица, проницательным глазам и глубокому отеческому голосу. Интеллект и журналистские способности имели мало общего с тем, чтобы выступать в телевизионных новостях; на самом деле, слишком много любого из этих качеств могло быть серьезно невыгодным; для достижения оптимального успеха нацеленный на карьеру телерепортер должен был мыслить примерно так же, как была структурирована его программа, - в трех-, четырех- и пятиминутных сегментах, никогда не задерживаясь дольше этого на какой-либо одной теме и никогда не исследуя что-либо очень глубоко. Также присутствовали газетчик и его фотограф, не такие красивые, как телевизионщик, и немного помятые. Хилари Томас с легкостью отвечала на их вопросы, отвечая только на те, на которые хотела ответить, плавно отклоняя все те, которые были слишком личными или дерзкими. Что Тони нашел самым интересным в ее выступлении, так это то, как она держала репортеров подальше от дома и от своих самых сокровенных мыслей, не оскорбляя их. Это был непростой трюк. Было много отличных репортеров, которые могли докопаться до правды и написать прекрасные истории, не нарушая прав и достоинства объекта; но было так же много и другого сорта, хряков и мошенников. С ростом того, что The Washington Post яростно назвала "пропагандистской журналистикой" - презренного искажения истории в поддержку репортера и редактора личные политические и социальные убеждения - некоторые представители прессы, the con men и the boars, отправились во властный поход беспрецедентной безответственности. Если вы рассердитесь на манеры и методы репортера или на его очевидную предвзятость, если вы осмелитесь оскорбить его, он может решить использовать свое перо, чтобы выставить вас дураком, лжецом или преступником; и он будет считать себя поборником просвещения в битве со злом. Очевидно, Хилари осознавала опасность, потому что мастерски справлялась с ними. Она чаще отвечала на вопросы, чем нет, гладила репортеров, проявляла к ним уважение, очаровывала их и даже улыбалась в камеры. Она не сказала, что знала нападавшего. Она не упоминала имя Бруно Фрая. Она не хотела, чтобы СМИ спекулировали на ее предыдущих отношениях с мужчиной, который напал на нее. Ее осведомленность заставила Тони переоценить ее. Он уже знал, что она талантлива и умна; теперь он увидел, что она также проницательна. Она была самой интригующей женщиной, которую он встречал за долгое время. Она почти закончила с репортерами, осторожно высвобождаясь из их объятий, когда Фрэнк Ховард спустился по лестнице и подошел к дверному проему, где на прохладном ночном ветерке стоял Тони. Фрэнк наблюдал за Хилари Томас, когда она отвечала на вопрос репортера, и яростно нахмурился. "Я должен с ней поговорить". "Чего хотел штаб?" Спросил Тони. "Вот об этом я и должен с ней поговорить", - мрачно сказал Фрэнк. Он решил держать язык за зубами. Он не собирался раскрывать свою информацию, пока не будет чертовски хорош и готов. Это была еще одна из его раздражающих привычек. "Она почти покончила с ними", - сказал Тони. "Расхаживает с важным видом и прихорашивается". "Вовсе нет". "Конечно. Она наслаждается каждой минутой этого". "Она хорошо с ними справляется, - сказал Тони, - но, похоже, ей это действительно не нравится". "Люди кино", - презрительно сказал Фрэнк. "Им нужно это внимание и известность, как нам с тобой нужна еда". Репортеры были всего в восьми футах от него, и хотя они шумно расспрашивали Хилари Томас, Тони боялся, что они могут услышать Фрэнка. "Не так громко", - сказал он. "Меня не волнует, знают ли они, что я думаю", - сказал Фрэнк. "Я даже сделаю им заявление о пиарщиках, которые придумывают истории, чтобы получить освещение в газетах". "Ты хочешь сказать, что она все это выдумала? Это смешно". "Ты увидишь", - сказал Фрэнк. Тони внезапно стало не по себе. Хилари Томас пробудила в нем благородство рыцаря; он хотел защитить ее. Он не хотел видеть, как ей причиняют боль, но Фрэнку, очевидно, нужно было обсудить с ней что-то определенно неприятное. "Я должен поговорить с ней сейчас", - сказал Фрэнк. "Будь я проклят, если буду стоять здесь и прохлаждаться, пока она подлизывается к прессе". Тони положил руку на плечо своей партнерши. "Подожди здесь. Я приведу ее". Фрэнк был зол из-за того, что ему сказали в штаб-квартире, и Тони знал, что репортеры распознают этот гнев и будут раздражены им. Если бы они думали, что в расследовании есть прогресс - особенно если бы это выглядело пикантным эпизодом, скандальным поворотом событий, - они бы торчали здесь всю ночь, приставая ко всем. И если бы Фрэнк действительно раскрыл нелестную информацию о Хилари Томас, пресса сделала бы из этого заголовки, раструбив об этом с тем нечестивым ликованием, которое они приберегают для отборной грязи. Позже, если информация Фрэнка окажется неточной, телевизионщики, скорее всего, вообще не будут вносить никаких исправлений, а газетное опровержение, если оно когда-либо будет, займет четыре строчки на двадцатой странице второго раздела. Тони хотел, чтобы у нее была возможность опровергнуть все, что мог бы сказать Фрэнк, шанс оправдаться, прежде чем все это превратится в безвкусный карнавал СМИ. Он подошел к репортерам и сказал: "Извините меня, леди и джентльмены, но я полагаю, что мисс Томас уже рассказала вам больше, чем нам. Вы выжали из нее все. Итак, мы с моим напарником должны были уйти с дежурства несколько часов назад, и мы ужасно устали. У нас был тяжелый день, мы избивали невинных подозреваемых и собирали взятки, поэтому, если вы позволите нам закончить с мисс Томас, мы были бы вам очень благодарны ". Они одобрительно рассмеялись и начали задавать ему вопросы. Он ответил на несколько из них, рассказав не больше, чем Хилари Томас. Затем он затолкал женщину в ее дом и закрыл дверь. Фрэнк был в фойе. Его гнев не утих. Он выглядел так, словно у него из ушей должен был пойти пар. "Мисс Томас, я хочу задать вам еще несколько вопросов". "Хорошо". "Довольно много вопросов. Это займет некоторое время". "Ну что ж... может, пройдем в кабинет?" Фрэнк Ховард шел впереди. Обращаясь к Тони, Хилари спросила: "Что происходит?" Он пожал плечами. "Я не знаю. Хотел бы я знать". Фрэнк дошел до центра гостиной. Он остановился и оглянулся на нее. "Мисс Томас?" Они с Тони последовали за ним в кабинет. *** Хилари села на диван, обитый полированным вельветом, скрестила ноги, поправила шелковый халат. Она нервничала, задаваясь вопросом, почему лейтенант Говард так сильно невзлюбил ее. Его поведение было холодным. Он был полон ледяного гнева, из-за которого его глаза казались поперечными сечениями двух стальных стержней. Она подумала о странных глазах Бруно Фрая и не смогла подавить дрожь. Лейтенант Говард сердито посмотрел на нее. Она чувствовала себя обвиняемой на суде во времена испанской инквизиции. Она бы не сильно удивилась, если бы Говард указал пальцем и обвинил ее в колдовстве. Симпатичный парень, лейтенант Клеменца, сидел в коричневом кресле. Теплый янтарный свет от торшера с желтым абажуром падал на него и отбрасывал мягкие тени вокруг рта, носа и глубоко посаженных глаз, придавая ему еще более мягкий и добрый вид, чем он обычно обладал. Она хотела бы, чтобы это он задавал вопросы, но, по крайней мере, на данный момент, его роль, очевидно, была ролью наблюдателя. Лейтенант Говард стоял над ней и смотрел на нее сверху вниз с нескрываемым презрением. Она поняла, что он пытается заставить ее отвернуться от стыда или поражения, играя в какую-то полицейскую версию детского состязания в гляделки. Она непоколебимо смотрела на него в ответ, пока он не отвернулся от нее и не начал расхаживать по комнате. "Мисс Томас, - сказал Говард, - в вашей истории есть несколько моментов, которые меня беспокоят". "Я знаю", - сказала она. "Вас беспокоит, что я знаю нападавшего. Вы полагаете, что я могла соблазнить его. Разве это не обычная полицейская мудрость?" Он удивленно моргнул, но быстро пришел в себя. "Да. Это одно. И еще тот факт, что мы не можем выяснить, как он попал в этот дом. Офицер Уитлок и офицер Фармер обошли это место с одного конца до другого, дважды, трижды, и не нашли никаких признаков взлома. Никаких разбитых окон. Никаких разбитых или взломанных замков." "Значит, ты думаешь, я впустила его", - сказала она. "Я, конечно, должен подумать об этом". "Ну, подумай вот о чем. Когда я был там, в округе Напа, несколько недель назад, проводя исследования для сценария, я потерял ключи на его винодельне. Ключи от дома, ключи от машины ..." "Ты проделал весь этот путь на машине?" "Нет. Я летал. Но все мои ключи были на одном кольце. Даже ключи от арендованной машины, которые я взял в Санта-Розе: они были на тонкой цепочке, и я испугался, что потеряю их, поэтому надел их на свою собственную связку ключей. Я так и не нашел их. Людям, арендовавшим машину, пришлось прислать другой комплект. И когда я вернулся в Лос-Анджелес, мне пришлось попросить слесаря впустить меня в дом и изготовить для меня новые ключи ". "Вы не меняли замки?" "Это казалось ненужными расходами", - сказала она. "На ключах, которые я потеряла, не было никаких идентификационных данных. Тот, кто их нашел, не знал, где ими воспользоваться". "А вам не приходило в голову, что они могли быть украдены?" Спросил лейтенант Говард. "Нет". "Но теперь ты думаешь, что Бруно Фрай взял ключи с намерением прийти сюда, чтобы изнасиловать и убить тебя". "Да". "Что он имеет против тебя?" "Я не знаю". "Есть ли какая-то причина, по которой он должен сердиться на тебя?" "Нет". "Есть ли у него причина ненавидеть тебя?" "Я его почти не знаю". "Для него это ужасно долгий путь". "Я знаю". "Сотни миль". "Смотри, он сумасшедший. А сумасшедшие люди совершают сумасшедшие поступки". Лейтенант Говард перестал расхаживать по комнате, встал перед ней и посмотрел вниз, как одно из лиц на тотемном столбе разгневанных богов. "Тебе не кажется странным, что сумасшедший человек смог так хорошо скрывать свое безумие дома, что у него был железный контроль, необходимый, чтобы держать все это в себе, пока он не окажется в незнакомом городе?" "Конечно, мне это кажется странным", - сказала она. "Это странно. Но это правда". "Была ли у Бруно Фрая возможность украсть эти ключи?" "Да. Один из мастеров винодельни взял меня на специальную экскурсию. Нам пришлось карабкаться по лесам, между бродильными чанами, между бочками для хранения, через множество труднодоступных мест. Я бы не смогла так просто взять с собой сумочку. Она бы мне мешала. Поэтому я оставила ее в главном доме. " "Дом Фрая". "Да". Он просто кипел энергией, был на взводе. Он снова начал расхаживать от дивана к окнам, от окон к книжным полкам, затем снова вернулся к дивану, расправив широкие плечи и наклонив голову вперед. Лейтенант Клеменца улыбнулся ей, но это ее не успокоило. "Кто-нибудь на винодельне помнит, что вы потеряли ключи?" Спросил лейтенант Говард. "Наверное, да. Конечно. Я потратил не менее получаса на их поиски. Я поспрашивал вокруг, надеясь, что кто-нибудь мог их видеть ". "Но никто этого не сделал". "Это верно". "Как ты думаешь, где ты мог их оставить?" "Я думала, они у меня в сумочке". "Это было последнее место, которое ты запомнил, куда их положил?" "Да. Я поехала на арендованной машине на винодельню и была уверена, что положила ключи в сумочку, когда парковалась ". "И все же, когда вы не смогли их найти, вам никогда не приходило в голову, что их могли украсть?" "Нет. Почему кто-то украл мои ключи, а не деньги? У меня в кошельке была пара сотен долларов ". "Еще одна вещь, которая меня беспокоит. После того, как ты выгнал Фрая из дома под дулом пистолета, почему ты так долго не звонил нам?" "Это не заняло много времени". "Двадцать минут". "Самое большее". "Когда на тебя только что напал маньяк с ножом и чуть не убил тебя, двадцать минут ожидания - чертовски долгий срок. Большинство людей хотят немедленно связаться с полицией. Они хотят, чтобы мы были на месте преступления через десять секунд, и они приходят в ярость, если нам требуется несколько минут, чтобы добраться туда ". Она взглянула на Клеменцу, затем на Говарда, затем на свои пальцы, которые были туго переплетены, с побелевшими костяшками. Она села прямо, расправив плечи. "Я ... Кажется, я ... сломалась ". Для нее это было трудное и постыдное признание. Она всегда гордилась своей силой. "Я подошел к тому столу, сел и начал набирать номер полиции и ... потом ... Я просто... Я заплакал. Я начал плакать... и какое-то время не мог остановиться ". "Ты плакала двадцать минут?" "Нет. Конечно, нет. Я действительно не из тех, кто плачет. Я имею в виду, я не так легко разваливаюсь на части ". "Сколько времени тебе потребовалось, чтобы взять себя в руки?" "Я не знаю наверняка". "Пятнадцать минут?" "Не так уж и долго". "Десять минут?" "Может быть, пять". "Когда ты взял себя в руки, почему ты не позвонил нам тогда? Ты сидел прямо там, у телефона". "Я поднялась наверх, чтобы умыться и переодеться", - сказала она. "Я уже говорила тебе об этом". "Я знаю", - сказал он. "Я помню. Прихорашиваешься для прессы". "Нет", - сказала она, начиная сердиться на него. "Я не "прихорашивалась". Я просто подумала, что должна..." "Это четвертая вещь, которая заставляет меня задуматься о вашей истории", - сказал Говард, прерывая ее. "Это абсолютно поражает меня. Я имею в виду, после того, как тебя чуть не изнасиловали и не убили, после того, как ты сломалась и разрыдалась, пока ты все еще боялась, что Фрай может вернуться сюда и попытаться закончить начатую им работу, ты, тем не менее, взяла тайм-аут, чтобы привести себя в презентабельный вид. Потрясающе." "Извините меня", - сказал лейтенант Клеменца, наклоняясь вперед в коричневом кресле. "Фрэнк, я знаю, у вас что-то есть, и я знаю, что вы к этому ведете. Я не хочу нарушать ваш ритм или что-то в этом роде. Но я не думаю, что мы можем делать предположения о честности мисс Томас, основываясь на том, сколько времени ей потребовалось, чтобы подать жалобу. Мы оба знаем, что люди иногда впадают в своего рода шок после подобного опыта. Они не всегда поступают рационально. Поведение мисс Томас не такое уж необычное. " Она почти поблагодарила лейтенанта Клеменцу за то, что он сказал, но почувствовала неприязнь между двумя детективами и не хотела раздувать этот тлеющий огонь. "Ты говоришь мне продолжать в том же духе?" Говард спросил Клеменцу. "Все, что я хочу сказать, это то, что становится поздно, и мы все очень устали", - сказал ему Клеменца. "Ты признаешь, что в ее истории много дыр?" "Я бы не сказал, что это совсем так", - сказал Клеменца. "Как бы ты это сформулировал?" Спросил Говард. "Давайте просто скажем, что есть некоторые части этого, которые пока не имеют смысла". Говард нахмурился на него на мгновение, затем кивнул. "Хорошо. Достаточно хорошо. Я только пытался установить, что в ее истории есть по крайней мере четыре большие проблемы. Если вы согласны, тогда я займусь остальным. Он повернулся к Хилари. "Мисс Томас, я хотел бы еще раз услышать ваше описание нападавшего ". "Почему? У тебя есть его имя". "Побалуй меня". Она не могла понять, к чему он клонит со своими расспросами. Она знала, что он пытается расставить для нее ловушку, но не имела ни малейшего представления, что это за ловушка и что с ней сделают, если она в нее попадется. "Хорошо. Еще раз. Бруно Фрай высокий, примерно шесть футов четыре дюйма..." "Никаких имен, пожалуйста". "Что?" "Опишите нападавшего, не называя никаких имен". "Но я знаю его имя", - медленно, терпеливо произнесла она. "Сделай мне приятное", - сказал он без тени юмора. Она вздохнула и откинулась на спинку дивана, изображая скуку. Она не хотела, чтобы он знал, что пугает ее. Какого черта ему было нужно? "Мужчина, который напал на меня, - сказала она, - был ростом около шести футов четырех дюймов и весил, возможно, двести сорок фунтов. Очень мускулистый". "Раса?" Спросил Говард. "Он был белым". "Цвет лица?" "Справедливо". "Есть шрамы или родинки?" "Нет". "Татуировки?" "Ты шутишь?" "Татуировки?" "Нет". "Есть еще какие-нибудь опознавательные знаки?" "Нет". "Был ли он каким-либо образом искалечен или деформирован?" "Он большой здоровый сукин сын", - сердито сказала она. "Цвет волос?" "Грязный блондин". "Длинный или короткий?" "Средней длины". "Глаза?" "Да". "Что?" "Да, у него были глаза". "Мисс Томас..." "Хорошо, хорошо". "Это серьезно". "У него были голубые глаза. Необычного сине-серого оттенка". "Возраст?" "Около сорока". "Какие-нибудь отличительные черты?" "Например, что?" "Ты упоминал что-то о его голосе". "Это верно. У него был низкий голос. Он грохотал. Сиплый голос. Глубокий, грубый и скрипучий". "Хорошо", - сказал лейтенант Говард, слегка покачиваясь на каблуках, явно довольный собой. "У нас есть хорошее описание нападавшего. Теперь опишите мне Бруно Фрая". "Я только что сделал". "Нет, нет. Мы притворяемся, что ты не знала человека, который напал на тебя. Мы играем в эту маленькую игру, чтобы подшутить надо мной. Помнишь? Вы только что описали своего нападавшего, человека без имени. Теперь я хочу, чтобы вы описали мне Бруно Фрая. " Она повернулась к лейтенанту Клеменце. "Это действительно необходимо?" раздраженно спросила она. Клеменца сказал: "Фрэнк, ты не мог бы поторопиться с этим?" "Послушайте, я пытаюсь донести до вас одну мысль", - сказал лейтенант Говард. "Я готовлюсь к этому наилучшим из известных мне способов. Кроме того, именно она замедляет процесс". Он повернулся к ней, и снова у нее возникло жуткое ощущение, что она находится на суде в другом столетии, а Говард - какой-то религиозный инквизитор. Если бы Клеменца разрешила, Говард просто обнял бы ее и тряс до тех пор, пока она не дала бы ответы, которых он хотел, независимо от того, были они правдой или нет. "Мисс Томас, - сказал он, - если вы просто ответите на все мои вопросы, я закончу через несколько минут. Теперь, не могли бы вы описать Бруно Фрая?" С отвращением она сказала: "Рост шесть футов четыре дюйма, вес двести сорок фунтов, мускулистый, блондин, серо-голубые глаза, на вид около сорока лет, ни шрамов, ни уродств, ни татуировок, глубокий сиплый голос". Фрэнк Ховард улыбался. Это не была дружелюбная улыбка. "Ваше описание нападавшего и Бруно Фрая в точности совпадают. Ни единого расхождения. Ни единого. И, конечно, вы сказали нам, что на самом деле это был один и тот же человек." Его расспросы казались нелепыми, но в них определенно была какая-то цель. Он не был глуп. Она чувствовала, что уже попала в ловушку, хотя и не могла этого видеть. "Ты хочешь передумать?" Спросил Говард. "Ты хочешь сказать, что, возможно, есть небольшой шанс, что это был кто-то другой, кто-то, только похожий на Фрая?" "Я не идиотка", - сказала Хилари. "Это был он". "Может быть, не было даже какой-нибудь незначительной разницы между вашим нападавшим и Фраем? Какая-нибудь мелочь?" он настаивал. "Нет". "Даже форму его носа или линию подбородка?" Спросил Говард. "Даже этого нет". "Вы уверены, что у Фрая и вашего нападавшего была точно такая же линия роста волос, точно такие же скулы, один и тот же подбородок?" "Да". "Вы уверены без тени сомнения, что именно Бруно Фрай был здесь сегодня вечером?" "Да". "Вы могли бы поклясться в этом в суде?" "Да, да, да!" - сказала она, устав от его приставаний. "Ну что ж. Ну, что ж. Боюсь, если бы вы дали показания на этот счет, то сами оказались бы в тюрьме. Лжесвидетельство - преступление ". "Что? Что ты имеешь в виду?" Он ухмыльнулся ей. Его ухмылка была еще более недружелюбной, чем его улыбка. "Мисс Томас, я имею в виду... вы лгунья". Хилари была настолько ошеломлена прямотой обвинения, его смелостью, настолько сбита с толку уродливым рычанием в его голосе, что не сразу смогла придумать ответ. Она даже не поняла, что он имел в виду. "Лгунья, мисс Томас. Ясно и незамысловато". Лейтенант Клеменца встал с коричневого кресла и спросил: "Фрэнк, мы правильно с этим справляемся?" "О, да", - сказал Говард. "Мы ведем себя совершенно правильно. Пока она там разговаривала с репортерами и так мило позировала фотографам, мне позвонили из штаб-квартиры. Они получили ответ от шерифа округа Напа." "Уже?" "О, да. Его зовут Питер Лоренски. Шериф Лоренски навел для нас справки там, на винограднике Фрая, как мы его и просили, и знаешь, что он нашел? Он обнаружил, что мистер Бруно Фрай не приезжал в Лос-Анджелес. Бруно Фрай никогда не выходил из дома. Бруно Фрай находится там, в округе Напа, прямо сейчас, в эту минуту, в своем собственном доме, безвредный, как муха ". "Невозможно!" Сказала Хилари, поднимаясь с дивана. Говард покачал головой. "Сдавайтесь, мисс Томас. Фрай сказал шерифу Лоуренски, что намерен приехать в Лос-Анджелес сегодня на неделю. Просто короткий отпуск. Но ему не удалось вовремя убрать со своего стола, поэтому он отменил встречу и остался дома, чтобы заняться своей работой. " "Шериф ошибается!" - сказала она. "Он не мог говорить с Бруно Фраем". "Вы называете шерифа лжецом?" Спросил лейтенант Говард. "Он ... должно быть, он поговорил с кем-то, кто прикрывал Фрая", - сказала Хилари, зная, как безнадежно неправдоподобно это звучит. "Нет", - сказал Говард. "Шериф Лоуренски сам разговаривал с Фраем". "Он видел его? Он действительно видел Фрая?" спросила она. "Или он только разговаривал с кем-то по телефону, с кем-то, кто выдавал себя за Фрая?" "Я не знаю, была ли это личная беседа или телефонный разговор", - сказал Говард. "Но помните, мисс Томас, вы рассказывали нам об уникальном голосе Фрая. Чрезвычайно глубоком. Скрипучем. Гортанный, сиплый голос. Вы хотите сказать, что кто-то мог легко имитировать его по телефону? " "Если шериф Лоуренски недостаточно хорошо знает Фрая, его может одурачить плохая имитация. Он..." "Это маленький округ там, наверху. Такого человека, как Бруно Фрай, такого важного человека, как этот, знают практически все. И шериф очень хорошо знает его уже более двадцати лет, - торжествующе произнес Говард. Лейтенант Клеменца выглядела огорченной. Хотя ее не очень заботило, что о ней думает Говард, для Хилари было важно, чтобы Клеменца поверил в историю, которую она рассказала. Проблеск сомнения в его глазах расстроил ее не меньше, чем издевательства Говарда. Она повернулась к ним спиной, подошла к окну со средником, выходящему в розовый сад, попыталась обуздать свой гнев, но не смогла подавить его и снова повернулась к ним лицом. Она в ярости обратилась к Говарду, подчеркивая каждое слово ударом кулака по столу у окна: "Бруно... Фрай... был ... здесь!" Ваза с розами покачнулась, упала со стола, запрыгала по толстому ковру, разбрызгивая цветы и воду. Она проигнорировала это. "А как насчет дивана, который он перевернул? А как насчет разбитого фарфора, который я в него бросила, и пуль, которыми я в него выпустила? Как насчет сломанного ножа, который он оставил после себя? А как насчет порванного платья, колготок?" "Это могло быть просто искусным сценическим переодеванием", - сказал Говард. "Ты мог бы сделать все это сам, подделать это, чтобы поддержать свою историю". "Это абсурд!" Клеменца сказал: "Мисс Томас, может быть, это действительно был кто-то другой. Кто-то, очень похожий на Фрая". Даже если бы она хотела отступить таким образом, она не смогла бы этого сделать. Заставляя ее неоднократно описывать напавшего на нее мужчину, вытягивая из нее несколько заверений в том, что нападавшим был не кто иной, как Бруно Фрай, лейтенант Говард затруднил, если не сделал невозможным, для нее выбор выхода, предложенный Клеменцей. В любом случае, она не хотела отступать и пересматривать. Она знала, что была права. "Это был Фрай", - непреклонно сказала она. "Фрай и никто другой, кроме Фрая. Я все это не выдумывал. Я не выпускал пули в стены. Я не переворачивал диван и не рвал на себе одежду. Ради Бога, зачем мне совершать подобные безумные поступки? Какая у меня вообще могла быть причина для подобной шарады? " "У меня есть кое-какие идеи", - сказал Говард. "Я полагаю, вы давно знаете Бруно Фрая, и вы..." "Я же говорила тебе. Я познакомилась с ним всего три недели назад". "Вы рассказали нам и другие вещи, которые оказались неправдой", - сказал Говард. "Итак, я думаю, вы знали Фрая много лет, или, по крайней мере, довольно долго, и у вас двоих был роман ..." "Нет!" "...и по какой-то причине он бросил тебя. Может быть, ты ему просто надоела. Может быть, это была другая женщина. Что-то еще. Итак, я полагаю, вы отправились на его винодельню не для того, чтобы изучить один из ваших сценариев, как вы сказали. Я думаю, вы отправились туда только для того, чтобы снова встретиться с ним. Ты хотел все уладить, поцеловаться и помириться..." "Нет". "... но у него ничего этого не было. Он снова отверг тебя. Но пока ты была там, ты узнала, что он приезжает в Лос-Анджелес на небольшой отпуск. Итак, ты решила поквитаться с ним. Ты подумала, что он, вероятно, ничего не планировал в свою первую ночь в городе, возможно, просто тихо поужинает в одиночестве и пораньше ляжет спать. Вы были почти уверены, что у него не будет никого, кто мог бы поручиться за него позже, если бы копы захотели знать каждый его шаг той ночью. Поэтому вы решили обвинить его в изнасиловании. " "Черт бы тебя побрал, это отвратительно!" "Это обернулось против тебя", - сказал Говард. "Фрай изменил свои планы. Он даже не приехал в Лос-Анджелес, так что теперь ты уличен во лжи". "Он был здесь!" Ей хотелось схватить детектива за горло и душить его, пока он не поймет. "Послушай, у меня есть один или два друга, которые знают меня достаточно хорошо, чтобы знать, был ли у меня роман. Я дам тебе их имена. Сходи к ним. Они скажут вам, что у меня ничего не было с Бруно Фраем. Черт возьми, они могут даже сказать вам, что у меня уже давно ни с кем ничего не было. Я был слишком занят, чтобы вести личную жизнь. Я подолгу работаю. У меня не было много времени на романтику. И уж точно у меня не было времени продолжать отношения с любовником, который живет на другом конце штата. Поговори с моими друзьями. Они тебе расскажут ". "Друзья, как известно, ненадежные свидетели", - сказал Говард. "Кроме того, это могло быть то единственное дело, которое ты держал при себе, маленькая тайная интрижка. Признайте это, мисс Томас, вы загнали себя в угол. Факты таковы. Вы говорите, что Фрай был в этом доме сегодня вечером. Но шериф говорит, что он был там, в своем собственном доме, по состоянию на тридцать минут назад. Сейчас до острова Святой Елены более четырехсот миль по воздуху, более пятисот на машине. Он просто не смог бы добраться домой так быстро. И он не мог быть в двух местах одновременно, потому что, если вы не слышали, это серьезное нарушение законов физики ". Лейтенант Клеменца сказал: "Фрэнк, может быть, тебе стоит позволить мне закончить с мисс Томас". "Что нужно закончить? Все кончено, капут". Говард обвиняюще ткнул в нее пальцем. "Вам чертовски повезло, мисс Томас. Если бы Фрай приехал в Лос-Анджелес и это дошло бы до суда, вы бы дали ложные показания. Вы могли оказаться в тюрьме. Тебе также повезло, что у нас нет надежного способа наказать кого-то вроде тебя за то, что ты вот так тратишь наше время. " "Я не знаю, зря ли мы потратили наше время", - тихо сказал Клеменца. "Черта с два мы этого не сделали". Говард сердито посмотрел на нее. "Я скажу тебе одну вещь: если Бруно Фрай захочет возбудить дело о клевете, я, клянусь Богом, буду свидетельствовать в его пользу". Затем он повернулся и пошел прочь от нее, к двери кабинета. Лейтенант Клеменца не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти, и, очевидно, хотел сказать ей что-то еще, но ей не нравилось, что другой уходит, не получив ответов на некоторые важные вопросы. "Подожди минутку", - сказала она. Говард остановился и оглянулся на нее. "Да?" "Что теперь? Что вы собираетесь делать с моей жалобой?" спросила она. "Ты серьезно?" "Да". "Я иду к машине, отменяю ориентировку на Бруно Фрая, а потом закругляюсь. Я иду домой и выпиваю пару холодных бутылок Coors". "Ты же не собираешься оставить меня здесь одну? Что, если он вернется?" "О, Боже". Сказал Говард. "Не могли бы вы, пожалуйста, прекратить притворяться?" Она сделала несколько шагов к нему. "Что бы ты ни думал, что бы ни говорил шериф округа Напа, я не разыгрываю спектакль. Не могли бы вы, по крайней мере, оставить одного из этих людей в форме на час или около того, пока я не найду слесаря, чтобы заменить замки на моих дверях?" Говард покачал головой. "Нет. Будь я проклят, если еще раз потрачу время полиции и деньги налогоплательщиков на то, чтобы обеспечить тебе защиту, в которой ты не нуждаешься. Сдавайся. Все кончено. Вы проиграли. Признайте это, мисс Томас ". Он вышел из комнаты. Хилари подошла к коричневому креслу и села. Она была измучена, растеряна и напугана. Клеменца сказал: "Я прослежу, чтобы офицеры Уитлок и Фармер оставались с вами, пока не поменяют замки". Она подняла на него глаза. "Спасибо". Он пожал плечами. Ему было заметно неловко. "Мне жаль, что я больше ничего не могу сделать". "Я не выдумывала все это целиком", - сказала она. "Я верю тебе". "Фрай действительно был здесь сегодня вечером", - сказала она. "Я не сомневаюсь, что здесь кто-то был, но..." "Не просто кто-то. Фрай". "Если бы вы пересмотрели свое удостоверение личности, мы могли бы продолжить работу над этим делом и..." "Это был Фрай", - сказала она, теперь уже не сердито, а просто устало. "Это был он, и никто другой, кроме него". Долгое время Клеменца рассматривал ее с интересом, и в его ясных карих глазах было сочувствие. Он был красивым мужчиной, но больше всего радовала глаз не его приятная внешность; в его итальянских чертах было неописуемо теплое и нежное качество, особая забота и понимание были настолько заметны на его лице, что она почувствовала, что ему действительно небезразлично, что с ней происходит. Он сказал: "У тебя был очень тяжелый опыт. Это потрясло тебя. Это совершенно понятно. И иногда, когда ты проходишь через подобный шок, это искажает твое восприятие. Может быть, когда у тебя будет возможность успокоиться, ты вспомнишь все немного ... по-другому. Я загляну как-нибудь завтра. Может быть, к тому времени у тебя будет что рассказать мне нового ". "Я не буду", - без колебаний ответила Хилари. "Но спасибо за ... доброту". Ей показалось, что он неохотно уходит. Но потом он ушел, и она осталась одна в кабинете. Минуту или две она не могла найти в себе сил встать с кресла. Она чувствовала себя так, словно ступила в огромную лужу зыбучих песков и потратила все свои силы в отчаянной и тщетной попытке спастись. Наконец она встала, подошла к столу, сняла телефонную трубку. Она подумала позвонить на винодельню в округе Напа, но поняла, что это ничего не даст. Она знала только номер офиса. У нее не было списка домашних телефонов Фрая. Даже если бы его личный номер был доступен через Справочную - а это было крайне маловероятно, - она не получила бы никакого удовлетворения, набрав его. Если бы она попыталась позвонить ему домой, могло произойти только одно из двух. Первое, он бы не ответил, что не подтвердило бы ни ее историю, ни то, что сказал шериф Лауренски. "Два", - отвечал Фрай, удивляя ее. И что потом? Ей придется пересмотреть события той ночи, признать тот факт, что мужчина, с которым она подралась, был кем-то, кто только напоминал Бруно Фрая. Или, возможно, он вообще не был похож на Фрая. Возможно, ее восприятие было настолько искаженным, что она уловила сходство там, где его не было. Как вы могли определить, когда теряли контроль над реальностью? Как началось безумие? Это подкралось к вам незаметно или овладело вами в одно мгновение, без предупреждения? Ей пришлось рассмотреть возможность того, что она сходит с ума, потому что, в конце концов, в ее семье были случаи безумия. Более десяти лет одним из ее страхов было то, что она умрет так же, как умер ее отец; с дикими глазами, бредящая, бессвязная, размахивающая пистолетом и пытающаяся сдержать монстров, которых на самом деле не было. Как отец, как дочь? "Я видела его", - сказала она вслух. "Бруно Фрай. В моем доме. Здесь. Сегодня вечером. Я не воображала и не галлюцинировала. Я видел его, черт возьми." Она открыла телефонную книгу на желтых страницах и позвонила в круглосуточную слесарную службу. *** После того, как Бруно Фрай сбежал из дома Хилари Томас, он уехал на своем дымчато-сером фургоне "Додж" из Вествуда. Он отправился на запад и юг, к Марина-дель-Рей, гавани для небольших судов на окраине города, месту дорогих апартаментов с садом, еще более дорогих кондоминиумов, магазинов и непримечательных, но роскошно оформленных ресторанов, большинство из которых имеют беспрепятственный вид на море и тысячи прогулочных катеров, пришвартованных вдоль искусственных каналов. Вдоль побережья стелился туман, как будто над океаном горел огромный холодный огонь. В одних местах он был густым, в других - редким, с каждым разом становясь все плотнее. Он загнал фургон в пустой угол парковки возле одного из доков и с минуту просто сидел там, размышляя о своей неудаче. Полиция будет искать его, но ненадолго, только до тех пор, пока не выяснит, что он весь вечер был у себя дома в округе Напа. И даже когда они будут искать его в окрестностях Лос-Анджелеса, ему не будет угрожать большая опасность, поскольку они не будут знать, на каком автомобиле он ездил. Он был уверен, что Хилари Томас не видела фургон, когда он уходил, потому что он был припаркован в трех кварталах от ее дома. Хилари Томас. Конечно, это не ее настоящее имя. Кэтрин. Вот кем она была на самом деле. Кэтрин. "Вонючая сука", - сказал он вслух. Она напугала его. За последние пять лет он убивал ее более двадцати раз, но она отказывалась оставаться мертвой. Она продолжала возвращаться к жизни в новом теле, с новым именем, новой личностью, искусно сконструированным новым фоном, но он никогда не упускал случая узнать Кэтрин, скрывающуюся в каждой новой ипостаси. Он сталкивался с ней и убивал ее снова и снова, но она не оставалась мертвой. Она знала, как восстать из могилы, и ее знание пугало его больше, чем он осмеливался показать ей. Он боялся ее, но не мог позволить ей увидеть этот страх, потому что если бы она осознала это, то подавила бы и уничтожила его. Но ее можно убить, сказал себе Фрай. Я сделал это. Я убивал ее много раз и хоронил множество ее тел в тайных могилах. Я убью ее снова. И, возможно, на этот раз она не сможет вернуться. Как только для него станет безопасно вернуться в ее дом в Вествуде, он попытается убить ее снова. И на этот раз он планировал провести ряд ритуалов, которые, как он надеялся, нейтрализуют ее сверхъестественную способность к регенерации. Он читал книги о живых мертвецах - вампирах и других существах. Хотя на самом деле она не была ни тем, ни другим, хотя она была ужасающе уникальна, он верил, что некоторые из методов уничтожения, которые были эффективны против вампиров, могли сработать и на ней. Вырежьте ее сердце, пока оно еще билось. Проткни его деревянным колом. Отрежь ей голову. Набей ей рот чесноком. Это сработает. О Боже, это должно сработать. Он вышел из фургона и направился к телефону-автомату неподалеку. Во влажном воздухе слабо пахло солью, морскими водорослями и машинным маслом. Вода шлепала по сваям и корпусам маленьких яхт - на удивление одинокий звук. За стенами кабинки из плексигласа ряд за рядом возвышались мачты привязанных лодок, похожие на лишенный листвы лес, вырисовывающийся из ночного тумана. Примерно в то же время, когда Хилари звонила в полицию, Фрай позвонил к себе домой в округ Напа и рассказал о своем неудачном нападении на женщину. Мужчина на другом конце провода выслушал, не прерывая, затем сказал: "Я разберусь с полицией". Они поговорили несколько минут, затем Фрай повесил трубку. Выйдя из кабинки, он подозрительно оглядел темноту и клубящийся туман. Кэтрин никак не могла последовать за ним, но, тем не менее, он боялся, что она была там, во мраке, наблюдала, ждала. Он был крупным мужчиной. Ему не следовало бояться женщины. Но он был. Он боялся той, кто не хотела умирать, той, кто теперь называла себя Хилари Томас. Он вернулся к фургону и несколько минут сидел за рулем, пока не понял, что проголодался. Умирал с голоду. В животе заурчало. Он ничего не ел с обеда. Он был достаточно знаком с Марина-дель-Рей, чтобы знать, что поблизости нет подходящего ресторана. Он поехал на юг по шоссе Пасифик-Кост до бульвара Калвер, затем на запад, затем снова на юг по Виста-дель-Мар. Ему пришлось двигаться медленно, так как на этом маршруте был сильный туман; он отбрасывал на него лучи фар фургона и уменьшал видимость до тридцати футов, так что он ему казалось, что он едет под водой в мутном фосфоресцирующем море. Почти через двадцать минут после того, как он закончил телефонный разговор с округом Напа (и примерно в то же время, когда шериф Лоуренски расследовал там дело от имени полиции Лос-Анджелеса), Фрай нашел интересный ресторан на северной окраине Эль-Сегундо. Сквозь туман пробивалась красно-желтая неоновая вывеска: "У ГАРРИДО". Это было мексиканское заведение, но не одно из тех заведений из хрома и стекла norte-americano, где подают имитацию comida; оно выглядело подлинно мексиканским. Он съехал с дороги и припарковался между двумя мотоблоками, которые были оснащены гидравлическими подъемниками, столь популярными среди молодых водителей Chicano. Направляясь ко входу, Фрай миновал машину с наклейкой на бампере, которая провозглашала CHICANO POWER. Еще одна наклейка советовала всем ПОДДЕРЖАТЬ ПРОФСОЮЗ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ РАБОЧИХ. Фрай уже мог попробовать энчиладас. Внутри Garrido's больше походил на бар, чем на ресторан, но спертый теплый воздух был наполнен ароматами хорошей мексиканской кухни. Слева по всей длине большой прямоугольной комнаты тянулась покрытая пятнами и шрамами деревянная барная стойка. Примерно дюжина смуглых мужчин и две симпатичные молодые сексотки сидели на табуретах или прислонились к барной стойке, большинство из них быстро болтали по-испански. Центр зала занимал единственный ряд из двенадцати столов, идущих параллельно барной стойке, каждый из которых был накрыт красной скатертью. Все столики были заняты мужчинами и женщинами, которые много смеялись и пили во время еды. Справа, у стены, стояли кабинки с красной обивкой из кожзаменителя и высокими спинками; Фрай сел в одну из них. Официантка, подбежавшая к его столику, была невысокой женщиной, почти такой же широкой, как и ее рост, с очень круглым и удивительно симпатичным лицом. Повысив голос, чтобы перекричать сладкое и жалобное пение Фредди Фендера, доносившееся из музыкального автомата, она спросила Фрая, что он хочет, и приняла его заказ: двойное блюдо чили верде и две холодные бутылки Дос Эквис. На нем все еще были кожаные перчатки. Он снял их и размял руки. За исключением блондинки в свитере с глубоким вырезом и усатого жеребца-чикано, Фрай был единственным в Garrido's, в жилах которого не текла мексиканская кровь. Он знал, что некоторые из них пялятся на него, но ему было все равно. Официантка тут же принесла пиво. Фрай не стал возиться со стаканом. Он поднес бутылку к губам, закрыл глаза, запрокинул голову и залпом осушил ее. Меньше чем за минуту он осушил его. Вторую кружку пива он выпил с меньшей поспешностью, чем первую, но к тому времени, когда она принесла ему ужин, она тоже была пуста. Он заказал еще две бутылки "Дос Эквис". Бруно Фрай ел с жадностью и полной сосредоточенностью, не желая или неспособный отвести взгляд от своей тарелки, не обращая внимания ни на кого вокруг, опустив голову, чтобы принять пищу в лихорадочной манере неукротимого обжоры. Издавая тихое животное урчание восторга, он отправил вилкой чили верде в рот, проглатывая огромные куски, с которых капала жидкость, один за другим, жуя сильно и быстро, его щеки надулись. На гарнир подали тарелку с теплыми тортильями, которыми он намазал восхитительный соус. Он запил все большими глотками ледяного пива. Он уже на две трети доел, когда подошла официантка, чтобы спросить, все ли в порядке с едой, и она быстро поняла, что вопрос излишен. Он посмотрел на нее слегка расфокусированными глазами. Хриплым голосом, который, казалось, доносился издалека, он попросил два тако с говядиной, пару сырных энчиладас, рис, пережаренные бобы и еще две бутылки пива. Ее глаза расширились, но она была слишком вежлива, чтобы прокомментировать его аппетит. Он съел последний кусочек чили верде перед тем, как она принесла его второй заказ, но не вышел из своего транса, когда тарелка была чистой. На каждом столе стояла тарелка с чипсами тако, и он поставил свою перед собой. Он обмакнул чипсы в чашку с острым соусом, которая прилагалась к ним, целиком отправил их в рот и с огромным удовольствием и большим шумом разжевал. Когда официантка принесла еще еды и пива, он пробормотал "Спасибо" и сразу же начал запихивать в рот сырные энчиладас. Он расправился с тако и гарнирами. На его бычьей шее заметно бился пульс. На лбу ярко выделялись вены. Лицо покрылось испариной, и капли пота начали стекать с линии роста волос. Наконец он проглотил последнюю порцию пережаренных бобов, запил их пивом и отодвинул пустые тарелки. Некоторое время он сидел, положив одну руку на бедро, другой обхватив бутылку, уставившись через кабинку в никуда в частности. Постепенно пот на его лице высох, и он снова услышал музыку из музыкального автомата; играла другая мелодия Фредди Фендера. Он отхлебнул пива и оглядел других посетителей, впервые проявляя к ним интерес. Его внимание привлекла группа за ближайшим к двери столиком. Две пары. Симпатичные девушки. Смуглолицые красивые мужчины. Всем чуть за двадцать. Парни разыгрывали спектакль для женщин, разговаривали чуть громче обычного и слишком много смеялись, изображали петухов, слишком старались, полные решимости произвести впечатление на маленьких курочек. Фрай решил немного повеселиться с ними. Он подумал об этом, прикинул, как он это устроит, и счастливо улыбнулся при мысли о том, какой ажиотаж он вызовет. Он попросил у официантки свой счет, дал ей более чем достаточно денег, чтобы оплатить его, и сказал: "Сдачу оставьте себе". "Вы очень щедры", - сказала она, улыбаясь и кивая, направляясь к кассе. Он натянул кожаные перчатки. Его шестая бутылка пива была еще наполовину пуста, и он прихватил ее с собой, когда выскользнул из кабинки. Он направился к выходу и ухитрился зацепиться ногой за ножку стула, проходя мимо двух заинтересовавших его пар. Он слегка споткнулся, легко восстановил равновесие и наклонился к четырем удивленным людям за столом, позволяя им увидеть бутылку пива, пытаясь выглядеть пьяным. Он говорил тихо, потому что не хотел, чтобы другие посетители ресторана знали о конфронтации, которую он разжигал. Он знал, что сможет справиться с двумя из них, но не был готов сражаться с целой армией. Он затуманенно посмотрел на самого сурового на вид из двух мужчин, широко улыбнулся ему и заговорил низким злобным рычанием, которое противоречило его улыбке. "Держи свой чертов стул подальше от прохода, тупой шпик". Незнакомец улыбался ему, ожидая каких-то пьяных извинений. Когда он услышал оскорбление, его широкое смуглое лицо побледнело, а глаза сузились. Прежде чем тот мужчина успел встать, Фрай повернулся к другому и сказал: "Почему бы тебе не заполучить такую же лисью леди, как вон та блондинка? Чего ты хочешь от этих двух жирных мокрых пизденок?" Затем он быстро направился к двери, чтобы драка не началась внутри ресторана. Посмеиваясь про себя, он толкнул дверь, вышел, пошатываясь, в туманную ночь и поспешил вокруг здания к парковке с северной стороны, чтобы подождать. Он был всего в нескольких шагах от своего фургона, когда один из мужчин, которых он оставил позади, окликнул его по-английски с испанским акцентом. "Эй! Подожди секунду, чувак!" Фрай повернулся, все еще притворяясь пьяным, пошатываясь, как будто ему было трудно держаться на ногах. "Что случилось?" глупо спросил он. Они остановились бок о бок, призраки в тумане. Коренастый сказал: "Эй, какого черта ты делаешь, чувак?" "Вы, шпики, ищете неприятностей?" Спросил Фрай, невнятно произнося слова. "Cerdo! сказал коренастый. "Мугриенто сердо!" - сказал худощавый мужчина. Фрай сказал: "Ради Бога, прекрати тараторить на меня этим чертовым обезьяньим наречием. Если хочешь что-то сказать, говори по-английски". "Мигель назвал тебя свиньей", - сказал худощавый. "И я назвал тебя грязной свиньей". Фрей ухмыльнулся и сделал непристойный жест. Мигель, коренастый мужчина, бросился в атаку, а Фрай неподвижно ждал, как будто не видел его приближения. Мигель бросился вперед, опустив голову, подняв кулаки и прижав руки к бокам. Он нанес два быстрых и мощных удара в мускулистый живот Фрая. Гранитные руки коричневого человека при приземлении издали резкий шлепающий звук, но Фрай принял оба удара, не дрогнув. По замыслу, он все еще держал бутылку пива и ударил ею Мигеля по голове сбоку. Стекло взорвалось и дождем посыпалось на парковку с диссонирующими музыкальными нотами. Пиво и пивная пена забрызгали обоих мужчин. Мигель упал на колени с ужасным стоном, как будто его ударили секирой. "Пабло", - умоляюще позвал он своего друга. Схватив голову раненого обеими руками, Фрай удерживал его ровно достаточно долго, чтобы ударить коленом в нижнюю часть его подбородка. Зубы Мигеля лязгнули с отвратительным звуком. Когда Фрай отпустил его, мужчина упал набок, потеряв сознание, его дыхание с шумом вырывалось из окровавленных ноздрей. В тот момент, когда Мигель рухнул на мокрый от тумана тротуар, Пабло бросился за Фраем. У него был нож. Это было длинное тонкое оружие, вероятно, складной нож, вероятно, заточенный до режущих краев с обеих сторон, наверняка столь же опасный, как бритва. Худощавый мужчина не был таким опытным воином, каким был Мигель. Он двигался быстро, но грациозно, почти как танцор, скользя справа от Фрая, ища лазейку, делая лазейку благодаря своей скорости и ловкости, нанося удары молниеносными движениями змеи. Нож сверкнул слева направо, и если бы Фрай не отпрыгнул назад, удар вспорол бы ему живот, выпустив кишки. Жутко напевая себе под нос, Пабло неуклонно продвигался вперед, нанося удары Фраю снова и снова, слева направо, справа налево. Отступая, Фрай изучал, как Пабло пользуется ножом, и к тому времени, когда он прижался спиной к задней стенке фургона "Додж", он понял, как с ним обращаться. Пабло делал длинные размашистые пассы ножом вместо коротких порочных дуг, используемых опытными бойцами на ножах; поэтому на внешней половине при каждом взмахе, после того как лезвие прошло мимо Фрая, но прежде чем оно начало возвращаться снова, была секунда или две, когда оружие удалялось от него, не представляя никакой угрозы, момент, когда Пабло был уязвим. Когда стройный человек приблизился для убийства, уверенный, что его жертве некуда бежать, Фрай рассчитал одну из дуг и прыгнул вперед точно в нужный момент. Когда лезвие отскочило от него, Фрай схватил Пабло за запястье, сжимая и выкручивая его, загибая назад до сустава. Худощавый мужчина закричал от боли. Нож вылетел из его тонких пальцев. Фрай шагнул ему за спину, замахнулся на него молотком и впечатал лицом в заднюю часть фургона. Он вывернул руку Пабло еще сильнее, упершись ладонью прямо между лопатками, пока не показалось, что вот-вот что-то хрустнет. Свободной рукой Фрай ухватился за брюки мужчины, буквально оторвал его от земли, все сто сорок фунтов его тела, и швырнул в фургон второй раз, третий, четвертый, пятый, шестой, пока крики не прекратились. Когда он отпустил Пабло, худощавый мужчина рухнул, как мешок с тряпьем. Мигель стоял на четвереньках. Он сплевывал кровь и блестящие белые осколки зубов на черный щебень. Фрай подошел к нему. "Пытаешься встать, друг?" Тихо смеясь, Фрай наступил ему на пальцы. Он наступил каблуком на руку мужчины, затем отступил назад. Мигель взвизгнул и упал на бок. Фрай пнул его в бедро. Мигель не потерял сознания, но закрыл глаза, надеясь, что Фрай просто уйдет. Фрай чувствовал, как сквозь него проходит электричество, напряжением в миллион миллиардов вольт, прорывающееся от синапса к синапсу, горячее, потрескивающее и искрящееся внутри него, не болезненное чувство, а дикое и волнующее переживание, как будто к нему только что прикоснулся Господь Бог Всемогущий и наполнил его самым прекрасным, ярким и священным светом. Мигель открыл свои опухшие темные глаза. - Из тебя ушла вся боевая натура? Спросил Фрай. - Пожалуйста, - сказал Мигель со сломанными зубами и разбитыми губами. Придя в возбуждение, Фрай уперся ногой в горло Мигеля и заставил его перевернуться на спину. "Пожалуйста". Фрай убрал ногу с горла мужчины. "Пожалуйста". Переполненный ощущением собственной силы, парящий, улетающий, воспаряющий Фрай пнул Мигеля в ребра. Мигель подавился собственным криком. Безудержно смеясь, Фрай несколько раз ударил его ногой, пока пара ребер не подломилась со слышимым хрустом. Мигель начал делать то, чего он мужественно старался не делать последние несколько минут. Он заплакал. Фрай вернулся к фургону. Пабло лежал на земле у задних колес, распластавшись на спине, без сознания. Повторяя "Да, да, да, да, да, да" снова и снова, Фрай кружил вокруг Пабло, нанося удары ногами по икрам, коленям, бедрам и ребрам. С улицы на стоянку начала въезжать машина, но водитель увидел, что происходит, и не захотел в этом участвовать. Он дал задний ход, выехал оттуда задним ходом и умчался с визгом шин. Фрай подтащил Пабло к Мигелю, выстроил их бок о бок, подальше от фургона. Он не хотел никого переезжать. Он не хотел убивать ни одного из них, потому что слишком много людей в баре хорошо его разглядели. У властей не было бы большого желания преследовать победителя в обычной уличной драке, особенно когда проигравшие намеревались напасть на одинокого человека. Но полиция будет искать убийцу, поэтому Фрай позаботился о том, чтобы Мигель и Пабло были в безопасности. Радостно насвистывая, он поехал обратно в сторону Марина-дель-Рей и остановился у первой открытой станции техобслуживания по правой стороне улицы. Пока служащий заправлял бак, проверял масло и мыл лобовое стекло, Фрай отправился в мужской туалет. Он взял с собой набор для бритья и потратил десять минут на приведение себя в порядок. Когда он путешествовал, он спал в фургоне, и это было не так удобно, как в кемпере; в нем не было водопровода. С другой стороны, он был более маневренным, менее заметным и гораздо более анонимным, чем автофургон. Чтобы в полной мере воспользоваться преимуществами роскоши полностью оборудованного дома на колесах, ему приходилось каждую ночь останавливаться в кемпинге, подключаться к канализационным, водопроводным и электрическим линиям, оставляя свое имя и адрес, куда бы он ни направлялся. Это было слишком рискованно. В доме на колесах он оставил бы след, по которому смогла бы проследить даже безносая ищейка, и то же самое было бы верно, если бы он останавливался в мотелях, где, если полиция спросит о нем позже, портье наверняка запомнит высокого и экстравагантно мускулистого мужчину с проницательными голубыми глазами. В мужском туалете на станции технического обслуживания он снял перчатки и желтый свитер, вымыл торс и подмышки влажными бумажными полотенцами и жидким мылом, побрызгал на себя дезодорантом и снова оделся. Он всегда заботился о чистоте; ему нравилось всегда быть чистым и опрятным. Когда он чувствовал себя грязным, ему было не только неудобно, но и глубоко подавленно - и немного страшно. Это было так, как будто то, что он был грязным, всколыхнуло смутные воспоминания о каком-то давно забытом невыносимом опыте, вернуло отвратительные воспоминания на край его сознания, где он мог чувствовать, но не видеть их, воспринимать, но не понимать их. В те несколько ночей, когда он падал в постель, не потрудившись умыться, его повторяющийся кошмар был намного хуже обычного, вырывая его из сна в крике ужаса. И хотя в таких случаях он, как всегда, просыпался без четкого воспоминания о том, что ему снилось, он чувствовал себя так, словно только что выбрался из отвратительно грязного места, темной, тесной и вонючей ямы в земле. Вместо того, чтобы рисковать усилить кошмар, который наверняка наступит, он умылся там же, в мужском туалете, быстро побрился электрической бритвой, смазал лицо лосьоном после бритья, почистил зубы и сходил в туалет. Утром он отправлялся на другую станцию технического обслуживания и повторял процедуру, а также в это время переодевался в свежую одежду. Он заплатил служащему за бензин и поехал обратно в Марина-дель-Рей сквозь все сгущающийся туман. Он припарковал фургон на той же стоянке у причала, откуда звонил в свой дом в округе Напа. Он вышел из "доджа", подошел к телефонной будке и снова набрал тот же номер. "Алло?" "Это я", - сказал Фрай. "Обогрев выключен". "Звонили из полиции?" "Да". Они поговорили минуту или две, а затем Фрай вернулся в "Додж". Он растянулся на матрасе в задней части фургона и включил фонарик, который держал там. Он терпеть не мог абсолютно темные места. Он не мог заснуть, если под дверью не было хотя бы ниточки света или тускло горел ночник в углу. В полной темноте ему начало мерещиться, что по нему ползают странные существа, скользят по лицу, забираются под одежду. Без света на него напал угрожающий, но бессловесный шепот, который он иногда слышал в течение минуты или двух после того, как очнулся от своего кошмара, леденящий кровь шепот, от которого у него развязались внутренности и екнуло сердце. Если бы он когда-нибудь смог определить источник этих шепотов или, наконец, услышать то, что они пытались ему сказать, он бы понял, о чем был этот кошмар. Он узнал бы, что вызвало повторяющийся сон, леденящий страх, и, возможно, наконец смог бы освободиться от него. Проблема заключалась в том, что всякий раз, когда он просыпался и слышал шепот, этот финал сна, он был не в том состоянии ума, чтобы внимательно слушать и анализировать их; он всегда был в панике, желая только одного - чтобы шепотки стихли и оставили его в покое. Он пытался уснуть при непрямом свете фонарика, но не мог. Он ворочался. Его мысли лихорадочно метались. Он совершенно не спал. Он понял, что это незаконченное дело с женщиной не давало ему уснуть. Он был готов к убийству, но ему отказали. Он был раздражен. Он чувствовал себя опустошенным, незавершенным. Он пытался утолить свой голод по женщине, насытив свой желудок. Когда это не сработало, он попытался отвлечься от нее, спровоцировав драку с теми двумя чиканос. Еда и огромные физические нагрузки были двумя вещами, которые он всегда использовал, чтобы заглушить свои сексуальные позывы и отвлечь мысли от тайной жажды крови, которая иногда яростно разгоралась в нем. Он хотел секса, жестокого и причиняющего боль вида секса, который ни одна женщина добровольно не предоставила бы, поэтому вместо этого он наелся до отвала. Он хотел убивать, поэтому провел четыре или пять тяжелых часов, поднимая прогрессивные веса, пока его мышцы не превратились в пудинг и жестокость не вышла из него паром. Психиатры назвали это сублимацией. В последнее время это было все менее и менее эффективно в утолении его нечестивых желаний. Эта женщина все еще была у него на уме. Ее изящество. Округлость бедер и грудей. Хилари Томас. Нет. Это была всего лишь маскировка. Кэтрин. Вот кем она была на самом деле. Кэтрин. Кэтрин -стерва. В новом теле. Он мог закрыть глаза и представить ее обнаженной на кровати, прижатой к нему, с раздвинутыми бедрами, извивающейся, корчащейся, дрожащей, как кролик, увидевший дуло пистолета. Он мог представить, как его рука скользит по ее тяжелым грудям и упругому животу, по бедрам и холмику ее лона ... а затем другая его рука поднимает нож, погружая его вниз. вонзая посеребренное лезвие в нее, полностью погружаясь в ее мягкость, ее плоть уступала ему, кровь выступала ярким влажным обещанием. Он мог видеть абсолютный ужас и мучительную боль в ней глаза, когда он пронзал ее грудь и добирался до ее живого сердца, пытаясь вырвать его, пока оно еще билось. Он почти чувствовал ее скользкую теплую кровь и ее слегка горьковатый медный запах. Когда видение заполнило его разум и завладело всеми его чувствами, он почувствовал, как напряглись его яички, почувствовал, как его пенис дернулся и стал твердым - еще один нож - и ему захотелось вонзить его в нее, до конца в ее изумительное тело, сначала своим толстым пульсирующим пенисом, а затем лезвием, одним оружием извергая в нее свой страх и слабость, другим вытягивая из нее силу и жизненную силу. Он открыл глаза. Он весь вспотел. Кэтрин. Стерва. Тридцать пять лет он жил в ее тени, влача жалкое существование в постоянном страхе перед ней. Пять лет назад она умерла от болезни сердца, и он впервые в жизни почувствовал вкус свободы. Но она продолжала воскресать из мертвых, притворяясь другими женщинами, ища способ снова завладеть им. Он хотел использовать ее и убить, чтобы показать, что она его не пугает. У нее больше не было власти над ним. Теперь он был сильнее ее. Он потянулся к свертку замшевых тряпок, лежавшему рядом с матрасом, развязал его и достал запасной нож. Он не сможет заснуть, пока не убьет ее. Сегодня вечером. Она не ожидала, что он вернется так скоро. Он посмотрел на часы. Полночь. Люди по-прежнему возвращались бы домой из театра, с позднего ужина, с вечеринок. Позже улицы были бы пустынны, в домах не горел свет и было тихо, и было бы меньше шансов быть замеченными и сообщить в полицию. Он решил, что отправится в Вествуд в два часа. Три Пришел СЛЕСАРЬ и сменил замки на передней и задней дверях, затем перешел на другую работу в Хэнкок-парке. Офицеры Фармер и Уитлок ушли. Хилари была одна. Она не думала, что сможет заснуть, но точно знала, что не сможет провести ночь в своей собственной постели. Когда она стояла в той комнате, ее мысленный взор наполнился яркими образами ужаса: Фрай врывается в дверь, преследует ее, демонически ухмыляется, неумолимо приближается к кровати и внезапно запрыгивает на нее, проносясь по матрасу с высоко поднятым ножом.... Как и прежде, в странном потоке, похожем на сон, воспоминание о Фрае превратилось в воспоминание о ее отце, так что на мгновение у нее возникла безумная мысль, что это был эрл Томас, воскресший из мертвых, который пытался убить ее сегодня вечером. Но это были не просто остаточные вибрации зла в комнате, которые делали его недоступным. Она также не хотела спать там, пока не уберут разрушенную дверь и не повесят новую, - работа, о которой нельзя было позаботиться, пока она не найдет плотника завтра. Хлипкая дверь, которая там была, недолго выдержала натиск Фрая, и она решила заменить ее дверью из цельного дерева и латунным засовом. Но если Фрай вернется и каким-то образом проникнет в дом сегодня ночью, он сможет пройти прямо в ее комнату, пока она спит - если она спит. И рано или поздно он вернется. Она была уверена в этом так же, как никогда ни в чем другом. Она могла бы пойти в отель, но это ее не привлекало. Это было бы все равно что прятаться от него. Убегать. Она тихо гордилась своей смелостью. Она никогда ни от кого и ни от чего не убегала; она сопротивлялась со всей своей изобретательностью и силой. Она не убегала от своих жестоких и нелюбящих родителей. Она даже не пыталась психологически убежать от жгучих воспоминаний о последних чудовищных и кровавых событиях в той маленькой чикагской квартирке, не приняла тот покой, который можно было обрести в безумии или удобной амнезии, а это были два пути предложение, которое приняло бы большинство людей, если бы они прошли через такое же испытание. Она никогда не отступала перед бесконечной чередой проблем, с которыми сталкивалась, пытаясь построить карьеру в Голливуде, сначала как актриса, затем как сценарист. Ее много раз сбивали с ног, но она снова брала себя в руки. И снова. Она выстояла, дала отпор и победила. Она также выиграла бы эту странную битву с Бруно Фраем, даже несмотря на то, что ей пришлось бы сражаться в одиночку. Будь проклята полиция! Она решила переночевать в одной из гостевых комнат, где была дверь, которую она могла запереть и забаррикадировать. Она постелила простыни и одеяло на кровать размера "queen-size", повесила полотенца в смежной гостевой ванной комнате. Спустившись вниз, она порылась в кухонных ящиках, доставая разнообразные ножи и проверяя каждый на сбалансированность и остроту. Большой мясницкий нож выглядел более смертоносным, чем любой другой, но для ее маленькой руки он был громоздким. От него было бы мало пользы в ближнем бою, потому что ей нужно было место, чтобы размахивать им. Это могло быть отличным оружием для нападения, но не настолько хорошим для самообороны. Вместо этого она выбрала обычный кухонный нож с четырехдюймовым лезвием, достаточно маленький, чтобы поместиться в кармане ее халата, и достаточно большой, чтобы нанести значительный ущерб, если ей придется им воспользоваться. Мысль о том, чтобы вонзить нож в другого человека, наполняла ее отвращением, но она знала, что могла бы это сделать, если бы ее жизни угрожала опасность. В разное время в детстве она прятала нож в своей спальне, под матрасом. Это была страховка от непредсказуемых приступов бессмысленного насилия ее отца. Она использовала его только один раз, в тот последний день, когда у Эрла начались галлюцинации из-за сочетания белой горячки и просто помешательства. Он видел гигантских червей, вылезающих из стен, и огромных крабов, пытающихся забраться внутрь через окна. В параноидальной шизофренической ярости он превратил ту маленькую квартирку в вонючий склеп, и она спаслась только потому, что у нее был нож. Конечно, нож уступал пистолету. Она не сможет использовать его против Фрая, пока он не окажется сверху, а потом может быть слишком поздно. Но нож - это все, что у нее было. Патрульные в форме забрали с собой ее пистолет 32-го калибра, когда уходили сразу за слесарем. Черт бы их побрал к черту! После того, как детективы Клеменца и Говард ушли, у Хилари и офицера Фармера состоялся сводящий с ума разговор о законах об оружии. Она приходила в ярость каждый раз, когда вспоминала об этом. "Мисс Томас, насчет этого пистолета...." "А что насчет этого?" "Вам нужно разрешение на хранение пистолета в вашем доме". "Я знаю это. У меня есть один". "Могу я взглянуть на регистрацию?" "Это в ящике ночного столика. Я храню его вместе с пистолетом". "Может ли офицер Уитлок подняться наверх и забрать это?" "Продолжай". И минуту или две спустя: "Мисс Томас, я так понимаю, вы когда-то жили в Сан-Франциско". "Около восьми месяцев. Я работала там в театре, когда пыталась пробиться в качестве актрисы". "На этой регистрации указан адрес в Сан-Франциско". "Я снимала квартиру на Норт-Бич, потому что это было дешево, а в те дни у меня было не так уж много денег. Одинокой женщине в таком районе определенно нужен пистолет". "Мисс Томас, разве вы не знаете, что вам необходимо заполнить новую регистрационную форму при переезде из одного округа в другой?" "Нет". "Ты действительно не знаешь об этом?" "Послушай, я просто пишу фильмы. Оружие - не мое дело". "Если вы храните дома пистолет, вы обязаны знать законы, регулирующие его регистрацию и использование". "Хорошо, хорошо. Я зарегистрирую это, как только смогу". "Ну, видишь ли, тебе придется зайти и зарегистрировать это, если ты хочешь вернуть". "Вернуть это?" "Мне придется взять это с собой". "Ты шутишь?" "Таков закон, мисс Томас". "Ты собираешься оставить меня одного, безоружного?" "Я не думаю, что тебе нужно беспокоиться о ..." "Кто тебя подговорил на это?" "Я всего лишь делаю свою работу". "Говард подбил тебя на это, не так ли?" "Детектив Говард действительно предложил мне проверить регистрацию. Но он не ..." "Господи!" "Все, что вам нужно сделать, это прийти, заплатить надлежащий взнос, заполнить новую регистрацию - и мы вернем ваш пистолет". "Что, если Фрай вернется сюда сегодня вечером?" "Это маловероятно, мисс Томас". "Но что, если он это сделает?" "Позвони нам. У нас поблизости есть несколько патрульных машин. Мы приедем сюда ..." "... как раз вовремя, чтобы вызвать священника и фургон из морга". "Тебе нечего бояться, но..." "... сам страх? Скажите мне, офицер Фармер, вам обязательно проходить курс использования клише в колледже &# 233;, прежде чем вы сможете стать полицейским?" "Я всего лишь выполняю свой долг, мисс Томас". "Аааа... что толку". Фармер забрал пистолет, и Хилари получила ценный урок. Полицейское управление было подручным правительства, и на правительство ни в чем нельзя было положиться. Если правительство не смогло сбалансировать свой собственный бюджет и воздержаться от инфляции собственной валюты, если оно не смогло найти способ справиться с безудержной коррупцией в своих собственных офисах, если оно даже начало терять волю и средства для содержания армии и обеспечения национальной безопасности, то почему она должна ожидать, что это остановит одного маньяка, который ее прикончит? Она давно поняла, что нелегко найти кого-то, на кого она могла бы положиться. Не на своих родителей. Не на родственников, каждый из которых предпочитал не вмешиваться. Не перекладывающие бумаги социальные работники, к которым она обращалась за помощью, когда была ребенком. Не полиция. На самом деле, теперь она видела, что единственный человек, которому можно доверять, - это он сам. Ладно, сердито подумала она. Ладно. Я сама разберусь с Бруно Фраем. Как? Каким-то образом. Она вышла из кухни с ножом в руке, подошла к зеркальному бару, который был втиснут в нишу между гостиной и кабинетом, и налила щедрую порцию "Реми Мартен" в большой хрустальный бокал. Она отнесла нож и бренди наверх, в комнату для гостей, демонстративно выключив свет по пути. Она закрыла дверь спальни, заперла ее и стала искать какой-нибудь способ укрепить. У стены слева от двери стоял старшеклассник - тяжелая доска из темной сосны, выше нее ростом. Он и так весил слишком много, чтобы его можно было сдвинуть с места, но она сделала его управляемым, вынув все ящики и отставив их в сторону. Она протащила большой деревянный сундук по ковру, придвинула его вплотную к двери и задвинула ящики. В отличие от многих хайбоев, у этого вообще не было ног; он лежал плашмя на полу и имел относительно низкий центр тяжести , что делало его серьезным препятствием для любого, кто пытался пробиться в комнату. В ванной она положила нож и бренди на стол. пол. Она наполнила ванну настолько горячей водой, насколько могла выдержать, разделась и медленно опустилась в нее, морщась и задыхаясь по мере постепенного погружения. С тех пор, как она оказалась прижатой под Фраем на полу спальни, с тех пор, как почувствовала, как его рука лапает ее за промежность и рвет колготки, она чувствовала себя грязной, оскверненной. Теперь она с большим удовольствием умывалась, взбила густую пену с ароматом сирени, энергично терла мочалкой, время от времени делая паузу, чтобы сделать глоток Remy Martin. Наконец, когда она снова почувствовала себя полностью чистой, она отложила кусок мыла в сторону и еще глубже погрузилась в ароматную воду. Над ней поднимался пар, и от бренди внутри нее поднимался пар, а приятное сочетание внутреннего и внешнего тепла заставляло выступать мелкие капли пота у нее на лбу. Она закрыла глаза и сосредоточилась на содержимом хрустального бокала. Человеческий организм не будет долго работать без надлежащего ухода. В конце концов, тело - это машина, чудесная машина, состоящая из множества видов тканей и жидкостей, химических веществ и минералов, сложный узел с одним сердечным двигателем и множеством маленьких моторчиков, системой смазки и воздушного охлаждения, управляемый компьютерным мозгом, с приводами, сделанными из мышц, и все это построено на умном кальциевом каркасе. Чтобы функционировать, ему нужно много вещей, не последними из которых являются еда, расслабление и сон. Хилари думала, что не сможет уснуть после того, что произошло, что проведет ночь, как кошка, навострив уши и прислушиваясь к опасности. Но сегодня вечером она приложила к себе больше усилий, чем раньше, и хотя ее сознание не желало отключаться на ремонт, подсознание знало, что это необходимо и неизбежно. К тому времени, как она допила бренди, ее так клонило в сон, что она с трудом держала глаза открытыми. Она вылезла из ванны, открыла слив и вытерлась большим пушистым полотенцем, пока вода с журчанием уходила. Она взяла нож и вышла из ванной, оставив свет включенным, наполовину прикрыв дверь. Она выключила свет в главной комнате. Томно двигаясь в мягком сиянии и бархатных тенях, она положила нож на прикроватный столик и обнаженной скользнула в постель. Она чувствовала себя разбитой, как будто жара вывернула ей суставы. У нее тоже немного кружилась голова. Бренди. Она лежала лицом к двери. Баррикада вселяла уверенность. Она выглядела очень прочной. Непробиваемой. Бруно Фрай не преодолел бы ее, сказала она себе. Даже тараном. Маленькой армии было бы трудно пройти через эту дверь. Даже танк не справился бы. А как насчет большого старого динозавра? сонно подумала она. Один из тех парней-тираннозавров рекс, как на забавных картинках с монстрами. Годзилла. Может ли Годзилла пробиться через эту дверь ...? К двум часам ночи в четверг Хилари уже спала. *** В 2:25 утра четверга Бруно Фрай медленно проехал мимо Томас Плейс. Туман уже опустился на Вествуд, но он был не таким мутным, как ближе к океану. Он мог видеть дом достаточно хорошо, чтобы заметить, что ни в одном из окон фасада не было ни малейшего проблеска света. Он проехал два квартала, развернул фургон и снова проехал мимо дома, на этот раз еще медленнее, внимательно изучая машины, припаркованные вдоль улицы. Он не думал, что копы выставят для нее охрану, но он не хотел рисковать. Машины были пусты; слежки не было. Он поставил "Додж" между двумя "Вольво" в двух кварталах от дома и пошел обратно к дому через лужи туманной тьмы, через бледные круги туманного света от окутанных туманом уличных фонарей. Когда он пересекал лужайку, его ботинки хлюпали по влажной от росы траве, и этот звук заставил его осознать, какой неземной была ночь в остальном. Подойдя к дому, он присел на корточки рядом с кустистым олеандром и оглянулся назад, туда, откуда пришел. Сигнализация не сработала. Никто не преследовал его. Он прошел к задней части дома и перелез через запертые ворота. На заднем дворе он посмотрел на стену дома и увидел маленький квадратик света на втором этаже. Судя по размеру, он предположил, что это окно ванной комнаты; на больших стеклах справа от него виднелись смутные следы света по краям штор. Она была там, наверху. Он был уверен в этом. Он чувствовал ее. Ее запах. Сучка. Ждут, когда их возьмут и используют. Ожидание того, что тебя убьют. Ждешь, чтобы убить меня? он задумался. Он вздрогнул. Он хотел ее, испытывал к ней яростный стояк, но он также боялся ее. Раньше она всегда умирала легко. Она всегда возвращалась из мертвых в новом теле, маскируясь под новую женщину, но всегда умирала без особой борьбы. Однако сегодня вечером Кэтрин была настоящей тигрицей, потрясающе сильной, умной и бесстрашной. Это было что-то новенькое, и ему это не нравилось. Тем не менее, он должен был пойти за ней. Если бы он не преследовал ее от одной реинкарнации к следующей, если бы он не продолжал убивать ее, пока она, наконец, не умерла, у него никогда не было бы покоя. Он не потрудился открыть кухонную дверь ключами, которые украл из ее сумочки в тот день, когда она была на винодельне. Вероятно, у нее были установлены новые замки. Даже если бы она не приняла этой меры предосторожности, он не смог бы войти через дверь. Во вторник вечером, когда он впервые попытался проникнуть в дом, она была дома, и он обнаружил, что один из замков не открывается ключом, если его запереть изнутри. Верхний замок открылся без сопротивления, но нижний открылся бы только в том случае, если бы он был заперт снаружи на ключ. В тот раз он не попал в дом, ему пришлось вернуться на следующий вечер, в среду вечером, восемь часов назад, когда она ушла ужинать, и оба его ключа были пригодны для использования. Но теперь она была там, и хотя она, возможно, и не меняла замки, она повернула эти специальные засовы изнутри, эффективно блокируя вход, независимо от количества ключей, которыми он обладал. Он направился к углу дома, где большое окно со средниками выходило в розовый сад. Она была разделена на множество квадратных стекол размером в шесть дюймов тонкими полосками из темного, хорошо отлакированного дерева. Кабинет, заставленный книгами, находился с другой стороны. Он достал из кармана карманный фонарик, включил его и направил узкий луч в окно. Прищурившись, он осмотрел подоконник по всей длине и менее заметную горизонтальную центральную перекладину, пока не нашел защелку, затем выключил фонарик. У него был рулон клейкой ленты, и он начал отрывать от нее полоски, закрывая маленькое стекло, которое было ближе всего к оконному замку. Когда шестидюймовый квадрат был полностью замаскирован, он пробил его кулаком в перчатке: одним сильным ударом. Стекло разбилось почти беззвучно и не упало на пол, потому что прилипло к скотчу. Он просунул руку внутрь и открыл окно, поднял его, подтянулся и перебрался через подоконник. Он едва удержался от того, чтобы не поднять адский шум, когда наткнулся на маленький столик и чуть не упал на него. Стоя в центре кабинета с колотящимся сердцем, Фрай прислушивался к движению в доме, к знаку того, что она услышала его. Была только тишина. Она смогла восстать из мертвых и вернуться к жизни в новом обличье, но это, очевидно, было пределом ее сверхъестественной силы. Очевидно, она не была всевидящей и всезнающей. Он был в ее доме, но она еще не знала об этом. Он ухмыльнулся. Он достал нож из ножен, прикрепленных к его поясу, и взял его в правую руку. С фонариком в левой руке он тихо обошел все комнаты на первом этаже. Все они были темными и пустынными. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, он держался поближе к стене, на случай, если какая-нибудь ступенька скрипнет. Он добрался до верха, не издав ни звука. Он исследовал спальни, но не обнаружил ничего интересного, пока не подошел к последней комнате слева. Ему показалось, что из-под двери пробивается свет, и он выключил вспышку. В кромешной тьме коридора только расплывчатая серебристая линия отмечала порог последней комнаты, но она была заметнее всех остальных. Он подошел к двери и осторожно потянул за ручку. Заперто. Он нашел ее. Кэтрин. Притворяется кем-то по имени Хилари Томас. Сука. Гнилая сука. Кэтрин, Кэтрин, Кэтрин.... Когда это имя эхом прозвучало в его голове, он сжал нож в кулаке и сделал короткие колющие движения в темноту, как будто вонзал в нее нож. Растянувшись лицом вниз на полу в коридоре, Фрай смотрел в щель высотой в дюйм в нижней части двери. Большой предмет мебели, возможно, комод, был придвинут к другой стороне входа. Слабый рассеянный свет распространялся по спальне от невидимого источника справа, часть его пробивалась по краям комода и под дверь. Он был в восторге от того немногого, что смог увидеть, и его наполнил прилив оптимизма. Она забаррикадировалась в комнате, а это означало, что ненавистная сука боялась его. Она боялась его. Несмотря на то, что она знала, как вернуться из могилы, она боялась смерти. Или, может быть, она знала или чувствовала, что на этот раз не сможет вернуться к жизни. Он собирался быть чертовски тщательным, когда избавится от трупа, гораздо более тщательным, чем когда избавлялся от многих других женщин, в телах которых она жила. Вырежьте у нее сердце. Проткните его деревянным колом. Отрежьте ей голову. Набейте ей рот чесноком. Он также намеревался забрать голову и сердце с собой, когда будет покидать дом; он хотел похоронить пару ужасных трофеев в отдельных и тайных могилах, в освященной земле двух разных церковных дворов и подальше от того места, где могло быть похоронено само тело. Очевидно, она знала, что на этот раз он планировал принять чрезвычайные меры предосторожности, потому что сопротивлялась ему с яростью и целеустремленностью, подобных которым она никогда раньше не проявляла. Она была там очень тихой. Спит? Нет, решил он. Она была слишком напугана, чтобы спать. Вероятно, она сидела в постели с пистолетом в руках. Он представил, как она прячется там, как мышь, ищущая убежища от крадущейся кошки, и почувствовал себя сильным, могущественным, как стихийная сила. Ненависть закипела в нем черным пламенем. Он хотел, чтобы она извивалась и дрожала от страха, как она заставляла его делать столько лет. Им овладело почти непреодолимое желание накричать на нее; ему хотелось выкрикивать ее имя - Кэтрин, Кэтрин - и осыпать ее проклятиями. Он сохранял контроль над собой только с усилием, от которого на его лице выступил пот, а на глазах выступили слезы. Он поднялся на ноги и молча стоял в темноте, обдумывая возможные варианты. Он мог бы броситься на дверь, проломить ее и убрать препятствие с пути, но это наверняка было бы самоубийством. Он не проберется через укрепления достаточно быстро, чтобы застать ее врасплох. У нее будет достаточно времени, чтобы выровнять прицел пистолета и всадить в него полдюжины пуль. Единственное, что еще он мог сделать, это подождать, пока она выйдет. Если бы он остался в коридоре и не издал ни звука за всю ночь, часы без происшествий могли бы ослабить ее бдительность. К утру ей может прийти в голову, что она в безопасности и что он никогда не вернется. Когда она выйдет оттуда, он может схватить ее и силой уложить обратно на кровать, прежде чем она поймет, что происходит. Фрай в два шага пересек коридор и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Через несколько минут он начал слышать шуршащие звуки в темноте, тихие шорохи. Воображение, сказал он себе. Этот знакомый страх. Но потом он почувствовал, как что-то ползет вверх по его ноге, под брюки. На самом деле этого там нет, сказал он себе. Что-то скользнуло под рукав и поползло вверх по его руке, что-то ужасное, но не поддающееся идентификации. И что-то пробежало по его плечу, вверх по шее, по лицу, что-то маленькое и смертоносное. Она нацелилась ему в рот. Он плотно сжал губы. Это попало ему в глаза. Он зажмурился. Она попала ему в ноздри, и он отчаянно провел рукой по лицу, но не смог найти ее, не смог избавиться от нее. Нет! Он включил фонарик. Он был единственным живым существом в коридоре. Под его брюками ничего не шевелилось. Под рукавами у него ничего не было. На лице ничего. Он вздрогнул. Он оставил фонарик включенным. *** В девять часов утра в четверг Хилари разбудил телефонный звонок. В комнате для гостей был добавочный телефон. Выключатель звонка был случайно повернут на максимальную громкость, вероятно, кем-то из службы уборки, которую она наняла. Резкий звонок нарушил сон Хилари и заставил ее вздрогнуть и сесть. Звонившим был Уолли Топелис. Во время завтрака он прочитал в утренней газете сообщение о нападении и попытке изнасилования. Он был шокирован и обеспокоен. Прежде чем рассказать ему больше, чем написала газета, она заставила его прочитать ей статью. Она с облегчением услышала, что она была короткой, всего лишь маленькая картинка и несколько дюймов колонки на шестой странице. Это было основано исключительно на той скудной информации, которую она и лейтенант Клеменца предоставили репортерам прошлой ночью. Там не было упоминания о Бруно Фрае - или об убежденности детектива Фрэнка Говарда в том, что она лгунья. Пресса пришла и ушла как нельзя кстати, не хватило только пикантного ракурса, который приблизил бы историю хотя бы на несколько страниц к первой. Она рассказала обо всем Уолли, и он был возмущен. "Этот чертов тупой коп! Если бы он вообще приложил хоть какие-то усилия, чтобы узнать о тебе, что ты за человек, он бы понял, что ты не сможешь выдумать подобную историю. Послушай, малыш, я позабочусь об этом. Не волнуйся. Я найду для тебя кое-что интересное. " "Как?" "Я позвоню кое-кому". "Кто?" "Как насчет начальника полиции для начала?" "О, конечно". "Эй, он у меня в долгу", - сказал Уолли. "Последние пять лет подряд кто организовывал ежегодное полицейское благотворительное шоу? Кто заставлял крупнейших голливудских звезд выступать бесплатно? Кто заставлял певцов, комиков, актеров и фокусников выступать бесплатно для полицейского фонда? " "Ты?" "Чертовски верно, это был я". "Но что он может сделать?" "Он может возобновить дело". "Когда один из его детективов клянется, что это был розыгрыш?" "У его детектива поврежден мозг". "У меня есть предчувствие, что у этого Фрэнка Ховарда может быть очень хороший послужной список", - сказала она. "Тогда то, как они оценивают своих сотрудников, - позор. Их стандарты либо очень низкие, либо все испорчено". "Возможно, вам будет довольно трудно убедить в этом шефа". "Я могу быть очень убедительным, мой ягненочек". "Но даже если он у вас в долгу, как он может возобновить дело без новых доказательств? Он может быть начальником, но он тоже должен следовать правилам". "Послушай, он может, по крайней мере, поговорить с шерифом там, в округе Напа". "И шериф Лоуренски расскажет шефу ту же историю, что и прошлой ночью. Он скажет, что Фрай был дома и пек печенье или что-то в этом роде". "Тогда шериф - некомпетентный дурак, который поверил на слово кому-то из домашней прислуги Фрая. Или он лжец. Или, может быть, он даже каким-то образом замешан в этом с Фраем ". "Ты пойдешь к шефу с этой теорией, - сказала она, - и он проверит нас обоих на параноидальную шизофрению". "Если я не смогу добиться от копов каких-то действий, - сказал Уолли, - тогда я найму хорошую команду частных детективов". "Частные детективы?" "Я знаю только агентство. Они хороши. Значительно лучше, чем большинство копов. Они раскроют жизнь Фрая и найдут в ней все маленькие секреты. Они найдут доказательства, которые позволят возобновить дело ". "Разве это не дорого?" "Я разделю с тобой расходы", - сказал он. "О, нет". "О, да". "Это великодушно с твоей стороны, но..." "Это совсем не великодушно с моей стороны. Ты чрезвычайно ценная собственность, моя овечка. Я владею процентом от тебя, так что все, что я плачу команде PI, - это просто страховка. Я всего лишь хочу защитить свои интересы ". "Это чушь собачья, и ты это знаешь", - сказала она. "Ты великодушен, Уолли. Но пока никого не нанимай. Другой детектив, о котором я вам рассказывал, лейтенант Клеменца, сказал, что заедет ко мне попозже сегодня днем, чтобы узнать, не вспомнил ли я еще что-нибудь. Он все еще вроде как верит мне, но он в замешательстве, потому что Лауренски проделал большую брешь в моей истории. Я думаю, Клеменца использовал бы практически любой предлог, который смог бы найти, чтобы дело было возобновлено. Давай подождем, пока я не увижу его. Тогда, если ситуация по-прежнему будет выглядеть мрачной, мы наймем твоего частного детектива. " "Что ж ... хорошо, - неохотно согласился Уолли. "Но тем временем я собираюсь сказать им, чтобы они прислали к тебе человека для защиты". "Уолли, мне не нужен телохранитель". "Черта с два ты этого не сделаешь". "Я был в полной безопасности всю ночь, и я..." "Послушай, малыш, я пришлю кое-кого к тебе. Это окончательно. С дядей Уолли не будет никаких споров. Если ты не впустишь их внутрь, он просто будет стоять у твоей входной двери, как дворцовый стражник. " "Правда, я..." "Рано или поздно, - мягко сказал Уолли, - тебе придется столкнуться с фактом, что ты не можешь прожить жизнь в одиночку, полностью на своих двоих. Никто этого не делает. Никто, малыш. Время от времени каждому приходится принимать небольшую помощь. Тебе следовало позвонить мне прошлой ночью ". "Я не хотел тебя беспокоить". "Ради Бога, ты бы не побеспокоил меня! Я твой друг. На самом деле, ты побеспокоил меня гораздо больше, не побеспокоив прошлой ночью. Малыш, это нормально - быть сильным, независимым и полагаться на себя. Но когда ты заходишь слишком далеко, когда ты вот так изолируешь себя, это пощечина всем, кто о тебе заботится. А теперь, ты впустишь охранника, когда он прибудет? Она вздохнула. "Хорошо". "Хорошо. Он будет там в течение часа. И ты позвонишь мне, как только поговоришь с Клеменцей?" "Я так и сделаю". "Обещаю". "Я обещаю". "Ты спал прошлой ночью?" "На удивление, да". "Если ты не выспался, - сказал он, - вздремни сегодня днем". Хилари рассмеялась. "Из тебя вышла бы замечательная еврейская мать". "Может быть, сегодня вечером я принесу большую кастрюлю куриного супа. До свидания, дорогая". "До свидания, Уолли. Спасибо, что позвонил". Повесив трубку, она взглянула на старшеклассника, стоявшего перед дверью. После небогатой событиями ночи баррикада выглядела глупо. Уолли был прав: лучший способ справиться с этим - нанять круглосуточных телохранителей, а затем направить по следу Фрая первоклассную команду частных детективов. Ее первоначальный план решения проблемы был смехотворным. Она просто не могла заколотить окна и поиграть в "Битву за Аламо" с Фраем. Она встала с кровати, надела шелковый халат и подошла к комоду. Она вынула ящики и отложила их в сторону. Когда высокий сундук стал достаточно легким, чтобы его можно было передвинуть, она оттащила его от двери, обратно к углублению в ковре, отмечавшему, где он стоял до прошлой ночи. Она поставила ящики на место. Она подошла к тумбочке, взяла нож и печально улыбнулась, осознав, насколько наивной была. Рукопашный бой с Бруно Фраем? Поножовщина с маньяком? Как она могла подумать, что у нее будет хоть какой-то шанс в таком неравном поединке? Фрай был во много раз сильнее ее. Прошлой ночью ей повезло, когда ей удалось убежать от него. К счастью, у нее был пистолет. Но если бы она попыталась фехтовать с ним, он бы порезал ее на ленточки. Намереваясь вернуть нож на кухню, желая быть одетой по-дневному к приезду телохранителя, она подошла к двери спальни, отперла ее, распахнула, вышла в коридор и закричала, когда Бруно Фрай схватил ее и прижал к стене. Ее затылок с резким треском ударился о штукатурку, и она изо всех сил попыталась удержаться над волной тьмы, нахлынувшей на ее глаза. Он схватил ее за горло правой рукой, пригвоздив к месту. Левой рукой он разорвал перед ее халата и сжал обнаженную грудь, злобно глядя на нее, называя ее сукой и потаскухой. Он, должно быть, подслушивал, когда она разговаривала с Уолли, должно быть, слышал, что полиция отобрала у нее пистолет, потому что он абсолютно ее не боялся. Она не упомянула Уолли о ноже, и Фрай не был готов к этому. Она вонзила четырехдюймовое лезвие в его плоский мускулистый живот. В течение нескольких секунд он, казалось, не осознавал этого; он опустил руку с ее грудей, попытался засунуть пару пальцев ей во влагалище. Когда она выдернула из него нож, его пронзила боль. Его глаза расширились, и он издал пронзительный вопль. Хилари снова вонзила в него лезвие, на этот раз пронзив его высоко и сбоку, прямо под ребрами. Его лицо внезапно стало белым и жирным, как сало. Он взвыл, отпустил ее, отшатнулся назад, пока не врезался в другую стену и не сбил на пол картину маслом. Сильная судорожная дрожь отвращения пронзила Хилари, когда она поняла, что натворила. Но она не выронила нож и была полностью готова ударить его снова, если он нападет на нее. Бруно Фрай в изумлении оглядел себя. Лезвие вошло глубоко. Из него сочилась тонкая струйка крови, быстро пачкая свитер и брюки. Хилари не стала дожидаться, пока выражение его изумления превратится в агонию и гнев. Она повернулась и поспешила в комнату для гостей, захлопнула дверь и заперла ее. С полминуты она прислушивалась к тихим стонам, проклятиям и неуклюжим движениям Фрая, гадая, хватит ли у него сил выломать дверь. Ей показалось, что она слышит, как он с грохотом идет по коридору к лестнице, но она не была уверена. Она подбежала к телефону. Бескровными и парализованными руками она подняла трубку и набрала номер оператора. Она попросила вызвать полицию. *** Сука! Гнилая сука! Фрай просунул руку под желтый свитер и зажал нижнюю из двух ран, прокол кишечника, потому что именно из нее текло больше всего крови. Он изо всех сил сжал края пореза, пытаясь остановить вытекающую из него жизнь. Он почувствовал, как теплая кровь просачивается сквозь швы перчаток на его пальцы. Он почти не испытывал боли. Тупое жжение в животе. Электрическое покалывание вдоль левого бока. Легкая ритмичная боль, приуроченная к сердцебиению. Вот и все. Тем не менее, он знал, что был тяжело ранен, и с каждой секундой ему становилось все хуже. Он был жалок. Его огромная сила внезапно и полностью покинула его. Держась одной рукой за живот, а другой за перила, он спустился на первый этаж по ступенькам, таким же ненадежным, как в карнавальном доме смеха; казалось, они наклоняются. К тому времени, как он достиг дна, с него градом лился пот. Снаружи солнце жгло ему глаза. Оно было ярче, чем он когда-либо видел, чудовищное солнце, заполнившее небо и безжалостно бившее по нему. Ему казалось, что это светит ему в глаза и зажигает крошечные огоньки на поверхности его мозга. Склонившись над своими ранами, чертыхаясь, он побрел на юг по тротуару, пока не подошел к дымчато-серому фургону. Он забрался на водительское сиденье и захлопнул дверцу так, словно она весила десять тысяч фунтов. Он одной рукой доехал до бульвара Уилшир, повернул направо, доехал до Сепульведы, повернул налево в поисках телефона-автомата, который обеспечивал бы большую приватность. Каждый бугорок на дороге был подобен удару в солнечное сплетение. Временами автомобили вокруг него, казалось, растягивались, изгибались и раздувались, как будто были сделаны из волшебного эластичного металла, и ему приходилось концентрироваться, чтобы придать им более знакомые формы. Кровь продолжала сочиться из него, независимо от того, как сильно он надавливал на рану. Жжение в животе усилилось. Ритмичная боль превратилась в острый укол. Но катастрофическая боль, о которой он знал, что она вот-вот наступит, еще не наступила. Он проехал бесконечное расстояние по Сепульведе, прежде чем, наконец, нашел телефон-автомат, который соответствовал его потребностям. Он находился в дальнем углу парковки супермаркета, в восьмидесяти или ста ярдах от магазина. Он припарковал фургон под углом, закрывая телефон от всех на рынке и от автомобилистов, проезжающих по Сепульведе. Это была не будка, а просто одно из тех пластиковых ветровых стекол, которые должны были обеспечивать отличную звукоизоляцию, но которые вообще не влияли на фоновый шум; но, по крайней мере, казалось, что оно работает, и оно было достаточно уединенным. За ним возвышался высокий забор из цементных блоков, отделяющий территорию супермаркета от окраины жилого массива. Справа группа кустарников и две маленькие пальмы заслоняли телефон от боковой улицы, ведущей от Сепульведы. Вряд ли кто-нибудь видел его достаточно хорошо, чтобы понять, что он ранен; он не хотел, чтобы кто-то совал нос в чужие дела. Он скользнул по сиденью на сторону пассажира и вышел через эту дверь. Когда он посмотрел вниз на густую красную жижу, сочащуюся между пальцами, зажатыми над более серьезной раной, у него закружилась голова, и он быстро отвел взгляд. Ему нужно было сделать всего три шага, чтобы добраться до телефона, но каждый из них казался милей. Он не мог вспомнить номер своей телефонной кредитной карты, который был ему так же знаком, как дата его рождения, поэтому позвонил в Напа-Вэлли. Оператор позвонил шесть раз. "Алло?" "У меня есть для кого оплатить звонок от Бруно Фрая. Вы примете оплату?" "Продолжайте, оператор". Раздался тихий щелчок, когда она отключилась от линии. "Мне очень больно. Я думаю ... Я умираю", - сказал Фрай мужчине в округе Напа. "О Господи, нет. Нет!" "Мне придется ... вызови скорую", - сказал Фрай. "И они ... все узнают правду". Они поговорили с минуту, оба испуганные и сбитые с толку. Внезапно Фрай почувствовал, как внутри него что-то ослабело. Как будто лопнула пружина. И лопнул пакет с водой. Он закричал от боли. Мужчина из округа Напа вскрикнул от сочувствия, как будто испытывал ту же боль. "Должен ... вызови скорую", - сказал Фрай. Он повесил трубку. Кровь залила его брюки до самых ботинок, и теперь она капала на тротуар. Он снял трубку с крючка и положил ее на металлическую полку рядом с телефонной будкой. Он взял десятицентовик с той же полки, на которую положил мелочь, но его пальцы не слушались; он уронил монету и тупо смотрел вниз, пока она катилась по щебню. Нашел еще одну десятицентовую монету. Держал ее так крепко, как только мог. Он поднял десятицентовик, как будто это был свинцовый диск размером с автомобильную шину, и наконец вставил его в нужное гнездо. Он попытался набрать 0. У него не хватило энергии даже на эту маленькую рутинную работу. Его мускулистые руки, широкие плечи, гигантская грудь, мощная спина, твердый рельефный живот и массивные бедра - все это подвело его. Он не мог позвонить и даже не мог больше стоять. Он упал, перевернулся один раз и лег лицом вниз на щебень. Он не мог пошевелиться. Он не мог видеть. Он был слеп. Это была очень черная тьма. Он был напуган. Он пытался убедить себя, что восстанет из мертвых, как это сделала Кэтрин. Я вернусь и заберу ее, подумал он. Я вернусь. Но на самом деле он в это не верил. Пока он лежал там, чувствуя все большее головокружение, у него был удивительно ясный момент, когда он задумался, не ошибался ли он насчет того, что Кэтрин восстала из мертвых. Было ли это его воображением? Неужели он только что убивал женщин, похожих на нее? Невинных женщин? Был ли он сумасшедшим? Новый взрыв боли прогнал эти мысли прочь и заставил его задуматься о удушающей темноте, в которой он лежал. Он почувствовал, как на него что-то надвигается. По нему ползают твари. Какие-то твари ползают по его рукам и ногам. Что-то ползает по его лицу. Он попытался закричать. Не смог. Он слышал шепотки. Нет! Его кишечник расслабился. Шепотки переросли в неистовый свистящий хор и, подобно огромной темной реке, унесли его прочь. *** В четверг утром Тони Клеменца и Фрэнк Ховард обнаружили Джилли Дженкинс, старую подругу Бобби "Ангела" Вальдеса. Джилли видела насильника и убийцу с детским лицом в июле, но с тех пор не видела. В то время Бобби только что уволился с работы в прачечной "Ви-Ви-Джи" на Олимпийском бульваре. Это все, что знала Джилли. Ви-Ви-Джи был большим одноэтажным оштукатуренным зданием, построенным в начале пятидесятых, когда целая лос-анджелесская школа невежественных архитекторов впервые задумалась о соединении эрзац-испанских текстур и форм с утилитарным заводским дизайном. Тони никогда не мог понять, как даже самый бесчувственный архитектор мог увидеть красоту в таком гротескном скрещивании. Оранжево-красная черепичная крыша была усеяна десятками дымоходов из огнеупорного кирпича и вентиляционных отверстий из гофрированного металла; примерно из половины этих отверстий поднимался пар. Окна были обрамлены тяжелыми деревянными панелями, темными и простоватыми, как будто это был дом какого-нибудь великого и богатого терратинента; но уродливое фабричное стекло было затянуто проволокой. Там, где должны были быть веранды, были погрузочные площадки. Стены были прямыми, углы острыми, общая форма коробчатой - полная противоположность изящным аркам и закругленным краям подлинного испанского строительства. Это место напоминало стареющую шлюху, одетую более изысканно, чем обычно, и отчаянно пытающуюся сойти за леди. "Почему они это сделали?" Спросил Тони, выходя из полицейского седана без опознавательных знаков и закрывая дверь. "Сделать что?" Спросил Фрэнк. "Почему они установили так много этих оскорбительных мест? Какой в этом был смысл?" Фрэнк моргнул. "Что такого оскорбительного?" "Тебя это не беспокоит?" "Это прачечная. Разве нам не нужны прачечные?" "Кто-нибудь в вашей семье архитектор?" "Архитектор? Нет", - сказал Фрэнк. "Почему ты спрашиваешь?" "Я просто поинтересовался". "Знаешь, иногда в твоих словах чертовски много смысла". "Так мне говорили", - сказал Тони. В деловом офисе в передней части здания, когда они попросили о встрече с владельцем, Винсентом Гарамалкисом, им был оказан более чем прохладный прием. Секретарша была откровенно враждебна. Прачечная "Ви-Ви-Джи" заплатила четыре штрафа за четыре года за то, что нанимала иностранцев без документов. Секретарша была уверена, что Тони и Фрэнк были агентами Службы иммиграции и натурализации. Она немного оттаяла, когда увидела их удостоверения полиции Лос-Анджелеса, но все еще отказывалась сотрудничать, пока Тони не убедил ее, что они ни капельки не интересуются национальностями людей, работающих в "Ви-Ви-Джи". Наконец, неохотно, она признала, что мистер Гарамалкис был в помещении. Она уже собиралась отнести их ему, когда зазвонил телефон, поэтому поспешно дала им указания и попросила найти его самостоятельно. В огромном главном помещении прачечной пахло мылом, отбеливателем и паром. Здесь было сыро, жарко и шумно. Промышленные стиральные машины стучали, жужжали, плескались. Огромные сушилки монотонно жужжали. От клацанья и шипения автоматических папок у Тони заныли зубы. Большинство рабочих, разгружавших тележки с бельем, рослые мужчины, заправлявшие машины, и женщины, размечавшие постельное белье за двумя рядами длинных столов, разговаривали друг с другом громко и быстро по-испански. Пока Тони и Фрэнк ходили из одного конца помещения в другой, шум немного стих, потому что рабочие перестали разговаривать и подозрительно посмотрели на них. Винсент Гарамалкис сидел за обшарпанным столом в конце большой комнаты. Стол стоял на платформе высотой в три фута, которая позволяла боссу присматривать за своими сотрудниками. Гарамалкис встал и подошел к краю платформы, когда увидел, что они приближаются. Это был невысокий коренастый мужчина, лысеющий, с жесткими чертами лица и парой нежных карих глаз, которые не сочетались с остальными чертами его лица. Он стоял, уперев руки в бедра, как будто бросал вызов им, чтобы они встали на его уровень. "Полиция", - сказал Фрэнк, показывая удостоверение. "Да", - сказал Гарамалкис. "Это не иммиграция", - заверил его Тони. "Почему я должен беспокоиться об иммиграции?" Защищаясь, спросил Гарамалкис. "Твоя секретарша была такой", - сказал Фрэнк. Гарамалкис хмуро посмотрел на них сверху вниз. "Я чист. Я не нанимаю никого, кроме граждан США или зарегистрированных иностранцев". "О, конечно", - саркастически сказал Фрэнк. "И медведи больше не гадят в лесу". "Послушайте, - сказал Тони, - нас действительно не волнует, откуда берутся ваши работники". "Так чего же ты хочешь?" "Мы хотели бы задать несколько вопросов". "О чем?" "Этот человек", - сказал Фрэнк, передавая три фотографии Бобби Вальдеса. Гарамалкис взглянул на них. "А что насчет него?" "Ты его знаешь?" Спросил Фрэнк. "Почему?" "Мы бы хотели найти его". "Зачем?" "Он беглец". "Что он сделал?" "Послушай, - сказал Фрэнк, устав от угрюмых ответов коренастого мужчины, - я могу сделать это трудным или легким для тебя. Мы можем сделать это здесь или в центре. И если вы хотите поиграть в мистера Хардаса, мы можем подключить к этому Службу иммиграции и натурализации. На самом деле нам глубоко наплевать, наймете вы кучу мексиканцев или нет, но если мы не сможем добиться от вас сотрудничества, мы позаботимся о том, чтобы вас поймали любым способом, но только не отпустили. Ты поймал меня? Ты слышишь это?" Тони сказал: "Мистер Гарамалкис, мой отец был эмигрантом из Италии. Он приехал в эту страну со своими документами в порядке и в конце концов получил гражданство. Но однажды у него были проблемы с агентами Иммиграционной службы. Это была просто ошибка в их записях, неразбериха с документами. Но они преследовали его более пяти недель. Они звонили ему на работу и наносили неожиданные визиты в нашу квартиру в неурочное время. Они требовали записи и документацию, но когда папа предоставил эти вещи, они назвали их подделками. Были угрозы. Много угроз. Они даже вручили ему документы о депортации, прежде чем все уладилось. Ему пришлось нанять адвоката, которого он не мог себе позволить, и моя мать большую часть времени была в истерике, пока все не уладилось. Итак, вы видите, я не испытываю никакой любви к Иммиграционной службе. Я бы ни на шаг не отступил от своего пути, чтобы помочь им повесить на вас обвинение. Ни шагу, черт возьми, мистер Гарамалкис." Коренастый мужчина мгновение смотрел на Тони сверху вниз, затем покачал головой и вздохнул. "Они тебя не обжигают? Я имею в виду, год или два назад, когда все эти иранские студенты устраивали беспорядки прямо здесь, в Лос-Анджелесе, переворачивали машины и пытались поджечь дома, рассматривала ли чертова Иммиграционная служба хотя бы возможность выставить их задницы из страны? Черт возьми, нет! Агенты были слишком заняты преследованием моих работников. Эти люди, которых я нанимаю, не сжигают дотла чужие дома. Они не переворачивают машины и не бросают камни в полицейских. Они хорошие трудолюбивые люди. Они всего лишь хотят зарабатывать на жизнь. Такую жизнь они не могут вести к югу от границы. Знаешь, почему иммиграционная служба тратит все свое время на их преследование? Я тебе скажу. Я все понял. Это потому, что эти мексиканцы не сопротивляются. Они не политические или религиозные фанатики, как многие из этих иранцев. Они не сумасшедшие и не опасные. Для иммиграционной службы намного безопаснее и проще преследовать этих людей, потому что они, как правило, просто смиряются. Ах, вся эта проклятая система - позор ". "Я могу понять твою точку зрения", - сказал Тони. "Итак, если бы ты только взглянул на эти фотографии..." Но Гарамалкис не был готов отвечать на их вопросы. Ему все еще нужно было кое-что прояснить. Перебив Тони, он сказал: "Четыре года назад меня оштрафовали в первый раз. Обычные вещи. У некоторых моих мексиканских сотрудников не было грин-карт. Некоторые другие работали по просроченным картам. После того, как я рассчитался в суде, я решил с тех пор действовать честно. Я решил нанимать только мексиканцев с действующими рабочими картами. И если я не смогу найти достаточное их количество, я собираюсь нанять граждан США. Знаешь что? Я был глуп. Я был действительно глуп, думая, что смогу остаться в бизнесе таким образом. Видите ли, я могу позволить себе платить минимальную заработную плату большинству этих работников. Даже тогда я сильно напрягаюсь. Проблема в том, что американцы не будут работать за минимальную заработную плату. Если вы гражданин, вы можете получать от социального обеспечения больше за то, что не работаете, чем вы можете зарабатывать на работе с минимальной зарплатой. И социальное обеспечение не облагается налогом. Итак, я почти сошла с ума примерно на два месяца, пытаясь найти работников, чтобы стирка шла по графику. У меня чуть не случился сердечный приступ. Видите ли, мои клиенты - это такие места, как отели, мотели, рестораны, парикмахерские... и им всем нужно вернуть свои вещи быстро и в установленные сроки. Если бы я снова не начал нанимать мексиканцев, я бы обанкротился ". Фрэнк больше ничего не хотел слышать. Он собирался сказать что-нибудь резкое, но Тони положил руку ему на плечо и мягко сжал, призывая его быть терпеливым. "Послушайте, - сказал Гарамалкис, - я могу понять, что нелегалам не дают социального обеспечения, бесплатной медицинской помощи и тому подобное. Но я не вижу смысла депортировать их, когда они всего лишь выполняют работу, которую никто другой не хочет выполнять. Это смешно. Это позор ". Он снова вздохнул, посмотрел на фотографии Бобби Вальдеса, которые держал в руках, и сказал: "Да, я знаю этого парня". "Мы слышали, что он раньше здесь работал". "Это верно". "Когда?" "Думаю, начало лета. Май. Часть июня." "После того, как он сбежал от своего надзирателя по условно-досрочному освобождению", - сказал Фрэнк Тони. "Я ничего об этом не знаю", - сказал Гарамалкис. "Какое имя он тебе дал?" Спросил Тони. "Хуан". "Фамилия?" "Я не помню. Он был здесь всего шесть недель или около того. Но это все еще будет в файлах ". Гарамалкис спустился с платформы и повел их обратно через большое помещение, сквозь пар, запах моющего средства и подозрительные взгляды сотрудников. В приемной он попросил секретаршу проверить файлы, и она за минуту нашла нужную платежную ведомость. Бобби назвался Хуаном Мазкецца. Он назвал адрес на авеню Ла Бреа. "Он действительно жил в этой квартире?" Спросил Фрэнк. Гарамалкис пожал плечами. "Это была не та важная работа, которая требовала проверки кредитоспособности". "Он сказал, почему увольняется?" "Нет". "Он сказал тебе, куда направляется?" "Я не его мать". "Я имею в виду, он упоминал другую работу?" "Нет. Он просто отключился". "Если мы не найдем Мазкеццу по этому адресу, - сказал Тони, - мы хотели бы вернуться и поговорить с вашими сотрудниками. Возможно, кто-то из них его знал. Может быть, кто-то здесь все еще с ним дружит ". "Ты можешь вернуться, если хочешь", - сказал Гарамалкис. "Но у тебя будут некоторые проблемы с разговорами с моими людьми". "Почему это?" Ухмыляясь, он сказал: "Многие из них не говорят по-английски". Тони ухмыльнулся ему в ответ и сказал: "Эй, лео, эскрибо и хабло эспа". "А", - сказал Гарамалкис, впечатленный. Секретарша сделала для них копию платежной ведомости, и Тони поблагодарил Гарамалкиса за сотрудничество. В машине, когда Фрэнк влился в поток машин и направился к авеню Ла Бреа, он сказал: "Должен отдать тебе должное". Тони спросил: "Что это?" "Ты вытянул из него больше и быстрее, чем я мог бы". Тони был удивлен комплиментом. Впервые за их трехмесячное сотрудничество Фрэнк признал, что методы его партнера эффективны. "Хотел бы я иметь немного твоего стиля", - сказал Фрэнк. "Не весь, ты понимаешь. Я все еще думаю, что большую часть времени мой способ лучше. Но время от времени мы сталкиваемся с кем-то, кто никогда не открылся бы мне за миллион лет, но он выложил бы тебе все начистоту примерно за минуту. Да, я хотел бы обладать частичкой твоей мягкости." "Ты можешь это сделать". "Только не я. Ни за что". "Конечно, ты можешь". "Ты умеешь обращаться с людьми", - сказал Фрэнк. "Я не умею". "Ты можешь научиться этому". "Не-а. Все работает достаточно хорошо и так, как есть. У нас классическая рутина "злой полицейский-славный полицейский", за исключением того, что мы в нее не играем. У нас это как-то само собой получается ". "Ты не злой полицейский". Фрэнк на это ничего не ответил. Когда они остановились на красный свет, он сказал: "Я должен сказать еще кое-что, и это тебе, вероятно, не понравится". "Попробуй меня", - сказал Тони. "Это из-за той женщины прошлой ночью". "Хилари Томас?" "Да. Она тебе понравилась, не так ли?" "Ну... конечно. Она казалась достаточно милой". "Я не это имел в виду. Я имею в виду, она тебе нравилась. Ты запал на нее". "О, нет. Она была хороша собой, но я не..." "Не разыгрывай передо мной невинность. Я видел, как ты смотрел на нее". Сменился сигнал светофора. Они проехали в тишине целый квартал. Наконец, Тони сказал: "Ты права. Я не становлюсь таким горячим и меня беспокоит каждая хорошенькая девушка, которую я вижу. Ты это знаешь ". "Иногда я думаю, что ты евнух". "Хилари Томас ... другая. И дело не только в том, как она выглядит. Она, конечно, великолепна, но это еще не все. Мне нравится, как она двигается, как она держит себя в руках. Мне нравится слушать, как она говорит. Не только звук ее голоса. Более того. Мне нравится, как она выражает себя. Мне нравится ход ее мыслей." "Мне нравится, как она выглядит, - сказал Фрэнк, - но то, как она думает, оставляет меня равнодушным". "Она не лгала", - сказал Тони. "Вы слышали, что сказал шериф..." "Возможно, она была в замешательстве относительно того, что именно с ней произошло, но она не создала всю историю из воздуха. Вероятно, она увидела кого-то, похожего на Фрая, и она..." Фрэнк прервал меня. "Здесь я должен сказать то, что ты не захочешь услышать". "Я слушаю". "Неважно, насколько горячим она тебя сделала, это не оправдание тому, что ты сделал со мной прошлой ночью". Тони растерянно посмотрел на него. "Что я сделал?" "Ты должен поддерживать своего партнера в подобной ситуации". "Я не понимаю". Лицо Фрэнка было красным. Он не смотрел на Тони. Он продолжал смотреть на улицу и сказал: "Несколько раз прошлой ночью, когда я допрашивал ее, ты принимал ее сторону против моей". "Фрэнк, я не собирался..." "Ты пытался удержать меня от продолжения расспросов, которые, как я знал, были важными". "Я чувствовал, что ты был слишком суров с ней". "Тогда тебе следовало выразить свое мнение чертовски тонко, чем ты это делала. Глазами. Жестом, прикосновением. Ты все время так с этим обращаешься. Но с ней ты ворвался в дом, как белый рыцарь." "Она прошла через очень тяжелое испытание и..." "Чушь собачья", - сказал Фрэнк. "Она не проходила ни через какие испытания. Она все это выдумала!" "Я все равно этого не приму". "Потому что ты думаешь яйцами, а не головой". "Фрэнк, это неправда. И это несправедливо". "Если ты думал, что я был так чертовски груб, почему ты не отвел меня в сторонку и не спросил, чего я добиваюсь?" "Ради Бога, я же спросил!" Сказал Тони, невольно разозлившись. "Я спросил тебя об этом сразу после того, как ты ответил на звонок из штаба, пока она все еще была на лужайке, разговаривая с репортерами. Я хотел знать, что у тебя есть, но ты мне не сказал". "Я не думал, что ты послушаешь". Сказал Фрэнк. "К тому времени ты уже мечтал о ней, как влюбленный мальчишка". "Это дерьмо, и ты это знаешь. Я такой же хороший полицейский, как и ты. Я не позволяю личным чувствам портить мою работу. Но знаешь что? Я думаю, что это так ". "Сделать что?" "Я думаю, ты иногда позволяешь личным чувствам портить твою работу", - сказал Тони. "О чем, черт возьми, ты говоришь?" "У тебя есть привычка скрывать от меня информацию, когда ты придумываешь что-то действительно хорошее", - сказал Тони. "И теперь, когда я думаю об этом ... ты делаешь это только тогда, когда в деле замешана женщина, когда это какая-то информация, которую ты можешь использовать, чтобы причинить ей боль, что-то, что сломает ее и заставит плакать. Ты скрываешь это от меня, а потом застаешь ее врасплох самым отвратительным способом, какой только возможен." "Я всегда получаю то, что мне нужно". "Но обычно есть более приятный и простой способ получить это". "Я полагаю, по-твоему". "Всего две минуты назад ты признал, что мой способ работает". Фрэнк ничего не сказал. Он сердито посмотрел на машины впереди них. "Знаешь, Фрэнк, что бы твоя жена ни сделала тебе во время развода, как бы сильно она ни причинила тебе боль, это не причина ненавидеть каждую женщину, которую ты встречаешь". "Я не знаю". "Может быть, не сознательно. Но подсознательно..." "Не надо мне ничего из этого фрейдовского дерьма". "Хорошо. Хорошо", - сказал Тони. "Но я заменю обвинение на обвинение. Ты говоришь, что я был непрофессиональен прошлой ночью. И я говорю, что ты был непрофессиональен. Патовая ситуация." Фрэнк повернул направо на авеню Ла Бреа. Они остановились на другом светофоре. Загорелся зеленый, и они медленно двинулись вперед сквозь густеющий поток машин. Пару минут никто из них не произносил ни слова. Затем Тони сказал: "Какие бы слабости и недостатки у тебя ни были, ты чертовски хороший полицейский". Фрэнк испуганно взглянул на него. "Я серьезно", - сказал Тони. "Между нами были трения. Часто мы раздражаем друг друга не тем способом. Возможно, мы не сможем работать вместе. Возможно, нам придется подавать заявки на новых партнеров. Но это будет просто разница в характере. Несмотря на то, что ты примерно в три раза грубее с людьми, чем тебе когда-либо требовалось, ты хорош в том, что делаешь. " Фрэнк прочистил горло. "Ну... ты тоже". "Спасибо". "За исключением того, что иногда ты просто слишком... милый". "И иногда ты можешь быть кислым сукиным сыном". "Хочешь попросить нового партнера?" "Я пока не знаю". "Я тоже". "Но если мы не начнем ладить лучше, слишком опасно оставаться вместе дольше. Партнеры, которые напрягают друг друга, могут убить друг друга". "Я знаю", - сказал Фрэнк. "Я это знаю. Мир полон придурков, наркоманов и фанатиков с оружием. Вы должны работать со своим партнером так, как будто он просто еще одна часть вас, как третья рука. Если вы этого не сделаете, у вас гораздо больше шансов потерпеть поражение ". "Так что, я думаю, нам следует серьезно подумать о том, подходим ли мы друг другу". "Да", - сказал Фрэнк. Тони начал искать номера улиц на зданиях, мимо которых они проезжали. "Мы должны быть примерно на месте". "Похоже, это то самое место", - сказал Фрэнк, указывая. В платежной ведомости Хуана Мазкеццы "Ви-Ви-Джи" значился адрес многоквартирного жилого комплекса с садом на шестнадцать квартир в квартале, в основном захваченном коммерческими интересами: станциями технического обслуживания, небольшим мотелем, магазином шин, круглосуточным продуктовым магазином. Издалека апартаменты выглядели новыми и несколько дорогими, но при ближайшем рассмотрении Тони увидел признаки ветхости и запущенности. Наружные стены нуждались в новом слое штукатурки; они были сильно потрескавшимися. Деревянные лестницы, перила и двери нуждались в новой покраске. Указатель возле входа гласил, что это апартаменты Las Palmeras. Знак был сбит машиной и сильно поврежден, но его не заменили. Лас-Пальмерас хорошо выглядел издалека, потому что был утоплен в зелени, которая маскировала некоторые его дефекты и смягчала занозистые края. Но даже ландшафтный дизайн, при внимательном рассмотрении, выдавал запущенность Лас Пальмераса; кустарники давно не подстригались, деревья были чахлыми, а нефритовые кустарники нуждались в уходе. Ситуацию в Лас-Пальмерасе можно описать одним словом: переходный период. Несколько машин на парковке подтвердили эту оценку. Там были две новые машины средней стоимости, за которыми с любовью ухаживали, блестя свежим воском. Без сомнения, они принадлежали молодым мужчинам и женщинам, полным оптимизма, и были для них знаком достижения. Старый "Форд", побитый и проржавевший, опирался на спущенную шину, неиспользуемый и непригодный для использования. За "Фордом" стоял "Мерседес" восьмилетней давности, вымытый и натертый воском, но немного потрепанный; на одном заднем крыле виднелась ржавая вмятина. В лучшие времена владелец мог приобрести автомобиль за двадцать пять тысяч долларов, но теперь он, очевидно, не мог оплатить франшизу в двести долларов из счета за ремонт. Лас-Пальмерас был местом для людей с переходной экономикой. Для некоторых из них это была промежуточная станция на пути к яркой и манящей карьере. Для других это было ненадежное место на утесе, последняя респектабельная точка опоры перед печальным и неизбежным падением в полное разорение. Когда Фрэнк припарковался у квартиры менеджера, Тони понял, что Лас-Пальмерас был метафорой Лос-Анджелеса. Этот Город Ангелов, возможно, был величайшей страной возможностей, которую когда-либо знал мир. Здесь проходило невероятное количество денег, и существовала тысяча способов заработать значительный банкролл. Лос-Анджелес выпустил достаточно историй успеха, чтобы заполнить ежедневную газету. Но поистине поразительное изобилие также создало множество инструментов для саморазрушения и сделало их широко доступными. Любой наркотик, который вы хотели, можно было найти и купить проще и быстрее в Лос-Анджелесе, чем в Бостоне или Нью-Йорке или Чикаго, или Детройт. Травка, гашиш, героин, кокаин, возбуждающие средства, дауны, ЛСД, ПХФ.... Город был супермаркетом для наркоманов. Секс тоже был свободнее. Викторианские принципы и чувствительность рухнули в Лос-Анджелесе быстрее, чем в остальной части страны, отчасти потому, что там был сосредоточен бизнес рок-музыки, а секс был неотъемлемой частью этого мира. Но были и другие, гораздо более важные факторы, которые способствовали освобождению либидо среднестатистического калифорнийца. Климат имел к этому некоторое отношение; теплые сухие дни, субтропический свет и конкуренция ветры - пустынные и морские - оказывали мощное эротическое влияние. Латиноамериканский темперамент мексиканских иммигрантов наложил свой отпечаток на население в целом. Но, пожалуй, больше всего в Калифорнии вы чувствовали, что находитесь на краю западного мира, на грани неизвестного, перед бездной тайны. Осознанное осознание того, что ты находишься на грани культуры, редко приходило в голову, но подсознание постоянно купалось в этом знании - волнующее, а иногда и пугающее чувство. Каким-то образом все эти вещи объединились, чтобы разрушить запреты и расшевелить гонады. Взгляд на секс без чувства вины был, конечно, полезен. Но в особой атмосфере Лос-Анджелеса, где можно без труда удовлетворить даже самые причудливые плотские пристрастия, некоторые мужчины (и женщины) могли стать такими же зависимыми от секса, как от героина. Тони видел, как это происходило. Были некоторые люди, определенные типы личности, которые решили выбросить все - деньги, самоуважение, репутацию - ради бесконечной вечеринки страстных объятий и кратких влажных ощущений. Если ты не смог найти свое личное унижение и гибель в сексе и наркотиках, Лос-Анджелес на ваше рассмотрение представлен шведский стол из сумасшедших религий и склонных к насилию радикальных политических движений. И, конечно же, до Лас-Вегаса можно было добраться всего в часе езды дешевыми регулярными авиалиниями, бесплатно, если вы могли квалифицироваться как завзятый джанкет-игрок. Все эти инструменты для саморазрушения стали возможными благодаря поистине непостижимому изобилию. Благодаря своему богатству и радостному празднованию свободы Лос-Анджелес предложил как золотое яблоко, так и отравленную грушу: позитивный переход и негативный переход. Некоторые люди по пути наверх останавливались в таких местах, как апартаменты Las Palmeras , хватали яблоко, переезжали в Бель Эйр, или Беверли Хиллз, или Малибу, или еще куда-нибудь на Вестсайд и жили долго и счастливо. Некоторые люди попробовали зараженные фрукты и по пути вниз сделали остановку в Лас-Пальмерасе, не всегда понимая, как и почему они там оказались. На самом деле, менеджер жилого комплекса, похоже, не понимала, как закономерности перехода привели ее к нынешним обстоятельствам. Ее звали Лана Хаверби. Ей было за сорок, хорошо загорелая блондинка в шортах и бретельках на бретельках. Она была хорошего мнения о своей сексуальной привлекательности. Она ходила, стояла и сидела, как будто позировала. Ее ноги были в порядке, но остальная часть ее тела была далека от совершенства. Она была толще в середине, чем, казалось, осознавала, слишком широковаты в бедрах и заднице для ее скромного костюма. Ее груди были такими огромными, что казались не привлекательными, а причудливыми. Тонкий топ на бретельках обнажал декольте в стиле каньон и подчеркивал большие набухшие соски, но это не могло придать ее груди ту форму и приподнять ее, в которых они так отчаянно нуждались. Когда она не меняла позу и не подгоняла ее, когда она не пыталась оценить, какое воздействие ее тело оказывало на Фрэнка и Тони, она казалась смущенной, рассеянной. Ее глаза не всегда казались сфокусированными. Она имела тенденцию оставлять предложения незаконченными. И несколько раз она с удивлением оглядывала свою маленькую темную гостиную и потертую мебель, как будто совершенно не представляла, как попала в это место и как долго здесь пробыла. Она склонила голову набок, как будто услышала шепчущие голоса, которые пытались объяснить ей все это. Лана Хаверби села в кресло, а они сели на диван, и она посмотрела на фотографии Бобби Вальдеса. "Да", - сказала она. "Он был милым". "Он здесь живет?" Спросил Фрэнк. "Он жил ... да. Квартира девять ... так и было? Но больше нет". "Он съехал?" "Да". "Когда это было?" "Когда-нибудь этим летом. Я думаю, это было ..." "Было что?" Спросил Тони. "Первое августа", - сказала она. Она снова скрестила свои голые ноги, немного отвела плечи назад, чтобы как можно больше приподнять грудь. "Как долго он здесь жил?" Спросил Фрэнк. "Я думаю, это было три месяца назад", - сказала она. "Он живет один?" "Ты имеешь в виду, была ли там цыпочка?" "Девушка, парень, кто угодно", - сказал Фрэнк. "Только он", - сказала Лана. "Знаешь, он был милым". "Он оставил адрес для пересылки?" "Нет. Но я бы хотел, чтобы он это сделал". "Почему? Он не внес арендную плату?" "Нет. Ничего подобного. Я просто хотел бы знать, где я мог бы ..." Она склонила голову набок, снова прислушиваясь к шепоту. "Где ты мог что?" Спросил Тони. Она моргнула. "О... Я бы точно хотела знать, где я могла бы навестить его. Я вроде как работала над ним. Он меня возбудил, ты знаешь. У меня потекли соки. Я пыталась затащить его в постель, но он был, знаете ли, немного застенчив." Она не спросила, зачем им понадобился Бобби Вальдес, он же Хуан Мазкецца. Тони интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что ее застенчивый малыш был агрессивным, безжалостным насильником. "Были ли у него постоянные посетители?" "Хуан? Насколько я заметил, нет". Она скрестила ноги, села, раздвинув бедра, и наблюдала за реакцией Тони. - Он сказал, где работает? - Спросил Фрэнк. - Когда он только переехал сюда, он работал в какой-то прачечной. Позже он раздобыл кое-что еще." - Он сказал, что это было? "Нет. Но он, знаете ли, зарабатывал хорошие деньги". "У него есть машина?" Спросил Фрэнк. "Не сразу", - сказала она. "Но позже. Ягуар два плюс два. Это было прекрасно, чувак. - И дорогой, - сказал Фрэнк. "Да", - сказала она. "Он заплатил за это кучу денег, и все звонкой монетой". "Где бы он взял такие деньги?" "Я же говорил тебе. Он хорошо зарабатывал на своей новой работе". "Ты уверен, что не знаешь, где он работал?" "Положительно. Он не стал бы говорить об этом. Но, знаешь, как только я увидела тот "Ягуар", я поняла ... он недолго пробыл в этом месте ", - задумчиво сказала она. "Он быстро продвигался вверх". Они потратили еще пять минут, задавая вопросы, но Лане Хаверби больше нечего было им сказать. Она была не очень наблюдательным человеком, и в ее воспоминаниях о Хуане Мазкецце, казалось, были крошечные дырочки, как будто мотыльки прогрызли запас ее воспоминаний. Когда Тони и Фрэнк встали, чтобы уйти, она поспешила к двери впереди них. Ее студенистые груди тревожно покачивались, что она, очевидно, считала дико провокационным зрелищем. Она демонстрировала эту покачивающую задницей походку на цыпочках, которая не шла ни одной кокетке старше двадцати одного года; ей было сорок, взрослая женщина, неспособная обнаружить и исследовать достоинство и особую красоту своего возраста, пытающаяся сойти за подростка, и она была жалкой. Она стояла в дверном проеме, слегка прислонившись спиной к открытой двери, одна длинная нога согнута в колене, копируя позу, которую она видела в мужском журнале или на календаре с чизкейками, практически напрашиваясь на комплимент. Фрэнк повернулся боком, проходя через дверь, едва удержавшись, чтобы не коснуться ее груди. Он быстро зашагал по дорожке к машине, не оглядываясь. Тони улыбнулся и сказал: "Спасибо за ваше сотрудничество, мисс Хаверби". Она подняла на него глаза, и ее взгляд сфокусировался на его глазах яснее, чем на чем-либо за последние пятнадцать минут. Она выдержала его взгляд, и в ее глазах мелькнула искра чего-то жизненно важного - интеллекта, неподдельной гордости, может быть, крупицы самоуважения - чего-то лучшего и чистого, чего не было в них раньше. "Знаешь, я тоже собираюсь подняться и уехать отсюда, как это сделал Хуан. Я не всегда был просто менеджером в "Лас Палмерас ". Я вращался в некоторых, знаете ли, довольно богатых кругах. Тони не хотел слышать то, что она собиралась ему сказать, но он почувствовал себя пойманным в ловушку, а затем загипнотизированным, как человек, которого остановил на улице Древний Моряк. "Как тогда, когда мне было двадцать три", - сказала она. "Я работала официанткой, но я встала и бросила это. Это было, когда The Beatles, знаете ли, только начинали, примерно семнадцать лет назад, и вся эта рок-штука тогда действительно взорвалась. Понимаете? Тогда она была симпатичной девушкой, она могла общаться со звездами, заводить эти важные связи, знаете ли, и бывать практически везде с большими группами, путешествовать с ними по всей стране. О, вау, чувак, это были фантастические времена! Как будто не было ничего, чего ты не мог бы иметь или делать. У них было все это, у этих групп, и они распространяли это повсюду, вы знаете. И я был с ними. Уверен, что был. Я спал с некоторыми очень известными людьми, вы знаете. Имена нарицательные. Я тоже был очень популярен. Я им нравился ". Она начала составлять список самых продаваемых рок-групп шестидесятых. Тони не знал, со сколькими из них она была на самом деле, а со сколькими только воображала, но он заметил, что она никогда не упоминала отдельных людей; она спала с группами, а не с людьми. Он никогда не задавался вопросом, что стало с фанатками, этими жизнерадостными женщинами-детьми, которые потратили впустую некоторые из своих лучших лет в качестве прихлебателей в мире рок-музыки. Но теперь он знал, по крайней мере, один способ, которым они могли закончить. Они тянулись за нынешними кумирами, вознося невнятные похвалы, делясь наркотиками, предоставляя удобные сосуды для спермы богатых и знаменитых, не задумываясь о времени и о тех переменах, которые оно принесет. И вот однажды, после того, как такая девушка сгорела от слишком большого количества выпивки, слишком большого количества травки, слишком большого количества кокаина и, может быть, немного героин, когда в уголках глаз появились первые жесткие морщинки, когда морщинки от смеха стали слишком глубокими, когда на надувных грудях появились первые признаки обвисания, ее вытащили из постели одной группы - и обнаружили, что на этот раз ни одна другая группа не захотела ее принять. Если бы она не была против проворачивать фокусы, она все еще могла бы зарабатывать таким образом на жизнь в течение нескольких лет. Но некоторых из них это заводило; они думали о себе не как о проститутках, а как о "подружках"." Для многих из них брак был невозможен, потому что они слишком много видели и слишком много сделали, чтобы добровольно довольствоваться обычной домашней жизнью. Одна из них, Лана Хаверби, устроилась на работу в Лас-Пальмерас, должность, которую она рассматривала как временную, просто как способ получить бесплатную аренду до тех пор, пока она не сможет воссоединиться с прекрасными людьми. "Итак, я здесь ненадолго", - сказала она. "Я скоро уеду. Теперь ты знаешь, в любое время. Я чувствую, что грядет много хорошего. Люблю по-настоящему хорошие вибрации, понимаешь? Ее ситуация была невыразимо печальной, и Тони не мог придумать, что сказать, чтобы что-то изменить для нее. "Эм ... что ж ... Я, конечно, желаю тебе всей удачи в мире", - глупо сказал он. Он протиснулся мимо нее в дверь. Блеск жизненной силы исчез из ее глаз, и она внезапно снова приняла отчаянную позу, расправив плечи и выпятив грудь. Но ее лицо все еще было усталым и осунувшимся. Ее живот все еще натягивал пояс шорт. А бедра все еще были слишком большими для девичьих игр. "Эй, - сказала она, - если ты когда-нибудь будешь в настроении выпить вина и, знаешь, немного поболтать ..." "Спасибо", - сказал он. "Я имею в виду, не стесняйся заходить, когда ты, ну, знаешь, не на дежурстве". "Я мог бы это сделать", - солгал он. Затем, поскольку почувствовал, что прозвучал неискренне, и не хотел оставлять ее ни с чем, он сказал: "У тебя красивые ноги". Это было правдой, но она не знала, как изящно принять комплимент. Она ухмыльнулась, положила руки на грудь и сказала: "Обычно все внимание привлекают к себе мои сиськи". "Что ж... Увидимся", - сказал он, отворачиваясь от нее и направляясь к машине. Сделав несколько шагов, он оглянулся и увидел, что она стоит в открытой двери, склонив голову набок, далеко от него и апартаментов Лас Пальмерас, прислушиваясь к этим слабым шепчущим голосам, которые пытались объяснить смысл ее жизни. Когда Тони садился в машину, Фрэнк сказал: "Я думал, она запустила в тебя свои когти. Я был почти готов вызвать команду спецназа, чтобы спасти тебя". Тони не рассмеялся. "Это грустно". "Что?" "Лана Хаверби". "Ты издеваешься надо мной?" "Вся ситуация в целом". "Она просто тупая баба", - сказал Фрэнк. "Но что ты думаешь о том, что Бобби купил "ягуар"?" "Если он не грабил банки, есть только один способ, которым он мог раздобыть такие деньги". "Дурь", - сказал Фрэнк. "Кокаин, травка, может быть, ПХФ". "Это дает нам совершенно новое место, чтобы начать поиски маленького ублюдка", - сказал Фрэнк. "Мы можем выйти на улицу и начать давить на известных дилеров, парней, которые попались на продаже барахла. Раззадорим их, и если им есть что терять и они знают, где Бобби, они преподнесут его нам на блюдечке с голубой каемочкой ". "А пока, - сказал Тони, - я лучше позвоню". Он хотел получить проверку в автоинспекции по черному "Ягуару", зарегистрированному на Хуана Маскуэццу. Если бы они могли раздобыть номер лицензии для "горячей линии", то поиск колес Бобби стал бы частью ежедневных обязанностей каждого офицера в форме. Это не означало, что они найдут его сразу. В любом другом городе, если бы человека разыскивали так сильно, как разыскивали Бобби, он не смог бы долго жить под открытым небом. Его заметят или выследят самое большее через несколько недель. Но Лос-Анджелес не был похож на другие города; по крайней мере, с точки зрения площади, он был больше любого другого городского центра в стране. Лос-Анджелес занимал почти пятьсот квадратных миль. Он занимал вдвое меньше территории, чем все районы Нью-Йорка, в десять раз больше, чем весь Бостон, и почти вдвое меньше, чем штат Род-Айленд. С учетом нелегалов, чего Бюро переписи населения не делало, население всего столичного региона приближалось к девяти миллионам. В этом огромном лабиринте улиц, переулков, автострад, холмов и каньонов ловкий беглец мог жить под открытым небом многие месяцы, занимаясь своими делами так же смело и беззаботно, как любой обычный гражданин. Тони включил радио, которое они не включали все утро, вызвал службу связи и попросил инспекцию DMV проверить Хуана Мазкеццу и его "Ягуар". У женщины, отвечавшей на их частоте, был мягкий, взывающий голос. После того, как она приняла запросы Тони, она сообщила ему, что ему и Фрэнку звонили последние два часа. Сейчас было 11:45. Дело Хилари Томас снова было открыто, и они были нужны в ее доме в Вествуде, где другие полицейские ответили на звонок в 9:30. Отложив микрофон, Тони посмотрел на Фрэнка и сказал: "Я так и знал! Черт возьми, я знал, что она не лгала обо всем этом ". "Не стоит пока прихорашиваться", - недовольно сказал Фрэнк. "Что бы это ни было за новое развитие событий, она, вероятно, выдумала это, как выдумала все остальное". "Ты никогда не сдаешься, не так ли?" "Не тогда, когда я знаю, что я прав". Несколько минут спустя они остановились перед домом Томаса. Круговая подъездная дорожка была заполнена двумя машинами прессы, универсалом полицейской лаборатории и черно-белым автомобилем. Когда они вышли из машины и направились через лужайку, из дома вышел офицер в форме и направился к ним. Тони знал его; его звали Уоррен Пруитт. Они встретили его на полпути к входной двери. "Вы, ребята, ответили на этот звонок прошлой ночью?" Спросил Пруитт. "Это верно", - сказал Фрэнк. "В чем дело, ты работаешь двадцать четыре часа в сутки?" "Двадцать шесть", - сказал Фрэнк. Тони спросил: "Как поживает эта женщина?" "Потрясен", - сказал Пруитт. "Не больно?" "У нее несколько синяков на горле". "Серьезно?" "Нет". "Что случилось?" Спросил Фрэнк. Пруитт заключил в капсулу историю, которую Хилари Томас рассказала ему ранее. "Есть какие-нибудь доказательства того, что она говорит правду?" Спросил Фрэнк. "Я слышал, что вы думаете об этом деле", - сказал Пруитт. "Но есть доказательства". "Например?" Спросил Фрэнк. "Прошлой ночью он проник в дом через окно кабинета. К тому же это была очень умная работа. Он заклеил стекло скотчем, чтобы она не услышала, как оно бьется". "Она могла бы сделать это сама", - сказал Фрэнк. "Разбила собственное окно"? Спросил Пруитт. "Да. Почему бы и нет?" Сказал Фрэнк. "Ну, - сказал Пруитт, - это не она залила все это место адской кровью". "Сколько крови?" Спросил Тони. "Не очень много, но и не совсем мало", - сказал Пруитт. "Кое-что осталось на полу в холле, большой кровавый отпечаток руки вон там, на стене наверху, капли крови на лестнице, еще один размазанный отпечаток на стене фойе внизу и следы крови на дверной ручке". "Человеческая кровь?" Спросил Фрэнк. Пруитт моргнул, глядя на него. "А?" "Мне интересно, не подделка ли это, мистификация". "О, ради Бога!" Сказал Тони. "Ребята из лаборатории прибыли сюда только сорок пять минут назад", - сказал Пруитт. "Они еще ничего не сказали. Но я уверен, что это человеческая кровь. Кроме того, трое соседей видели, как мужчина убегал." "Аааа", - тихо сказал Тони. Фрэнк хмуро посмотрел на лужайку у своих ног, как будто пытался пожухнуть трава. "Он вышел из дома весь согнувшийся пополам", - сказал Пруитт. "Он держался за живот и передвигался, как бы сгорбившись, что согласуется с заявлением мисс Томас о том, что она дважды ударила его ножом в живот". "Куда он делся?" Спросил Тони. "У нас есть свидетель, который видел, как он садился в серый фургон "Додж" в двух кварталах к югу отсюда. Он уехал". "У тебя есть номер лицензии?" "Нет", - сказал Пруитт. "Но об этом стало известно. Фургон объявлен в розыск". Фрэнк Ховард поднял голову. - Знаешь, может быть, это нападение не связано с историей, которой она скормила нас прошлой ночью. Может быть, прошлой ночью она кричала по-волчьи, а сегодня утром на нее действительно напали. - Тебе не кажется, что это слишком уж случайное совпадение? - Раздраженно спросил Тони. "Кроме того, это должно быть связано", - сказал Пруитт. - Она клянется, что это был тот же самый мужчина. Фрэнк встретился взглядом с Тони и сказал: "Но это не может быть Бруно Фрай. Ты же знаешь, что сказал шериф Лоуренски. "Я никогда не настаивал, что это был Фрай". Сказал Тони. "Прошлой ночью я подумал, что на нее напал кто-то, похожий на Фрая". "Она настаивала..." "Да, но она была напугана и впала в истерику", - сказал Тони. "Она не могла ясно мыслить и приняла двойника за реального человека. Это понятно". "И ты говоришь мне, что я строю дело на совпадениях", - с отвращением сказал Фрэнк. В этот момент офицер Гурни, напарник Пруитта, вышел из дома и окликнул его! "Эй, они нашли его. Мужчина, которого она зарезала!" Тони, Фрэнк и Пруитт поспешили к входной двери. "Только что звонили из штаба", - сказал Гурни. "Пара ребят на скейтбордах нашли его примерно двадцать пять минут назад". "Где?" "Чертовски далеко на Сепульведе. На парковке какого-то супермаркета. Он лежал на земле рядом со своим фургоном". "Мертв?" "Как дверной гвоздь". "У него было какое-нибудь удостоверение личности?" Спросил Тони. "Да", - сказал Гурни. "Все в точности так, как нам сказала леди. Он Бруно Фрай". *** Холодно. В стенах гудели кондиционеры. Реки ледяного воздуха вырывались из двух вентиляционных отверстий под потолком. На Хилари было осеннее платье цвета морской волны, не из легкой летней ткани, но и не настолько тяжелое, чтобы защитить от холода. Она обхватила себя руками и поежилась. Лейтенант Говард стояла слева от нее, все еще выглядя несколько смущенной. Лейтенант Клеменца была справа от нее. Комната не была похожа на часть морга. Это было больше похоже на каюту космического корабля. Она легко могла представить, что пробирающий до костей холод глубокого космоса лежит сразу за серыми стенами. Ровное гудение кондиционера могло быть отдаленным ревом ракетных двигателей. Они стояли перед окном, которое выходило в другую комнату, но она предпочла бы видеть бесконечную черноту и далекие звезды за толстым стеклом. Она почти пожалела, что не находится в долгом межгалактическом путешествии, а не в морге, ожидая опознания человека, которого она убила. Я убила его, подумала она. Эти слова, прозвучавшие в ее голове, казалось, сделали ее еще холоднее, чем секунду назад. Она взглянула на свои часы. 3:18. "Через минуту все закончится", - успокаивающе сказал лейтенант Клеменца. Пока Клеменца говорил, служитель морга внес в комнату с другой стороны окна носилки на колесиках. Он поставил их прямо перед стеклом. На тележке лежало тело, прикрытое простыней. Служитель снял саван с лица мертвеца до половины груди, затем отступил в сторону. Хилари посмотрела на труп, и у нее закружилась голова. У нее пересохло во рту. Лицо Фрая было белым и неподвижным, но у нее возникло безумное чувство, что в любой момент он повернет к ней голову и откроет глаза. "Это он?" Спросил лейтенант Клеменца. "Это Бруно Фрай", - слабо произнесла она. "Но это тот человек, который ворвался в ваш дом и напал на вас?" Спросил лейтенант Говард. "Только не эту дурацкую рутину снова", - сказала она. "Пожалуйста". "Нет, нет, - сказал Клеменца, - лейтенант Говард больше не сомневается в вашей истории, мисс Томас. Видите ли, мы уже знаем, что этот человек - Бруно Фрай. Мы установили это по удостоверению личности, которое было у него при себе. Что нам нужно услышать от вас, так это то, что это был мужчина, который напал на вас, человек, которого вы ударили ножом. " Мертвый рот теперь ничего не выражал, ни хмурился, ни улыбался, но она помнила злую усмешку, в которую он изогнулся. "Это он", - сказала она. "Я уверена. Я была уверена все это время. Мне еще долго будут сниться кошмары". Лейтенант Говард кивнул служащему морга за окном, и тот накрыл труп. Еще одна абсурдная, но леденящая душу мысль поразила ее: что, если он сядет на тележку и сбросит простыню? "Сейчас мы отвезем тебя домой", - сказал Клеменца. Она вышла из комнаты впереди них, несчастная из-за того, что убила человека, но испытывающая огромное облегчение и даже радость от того, что он мертв. *** Они отвезли ее домой в полицейском седане без опознавательных знаков. Фрэнк вел машину, а Тони сидел впереди. Хилари Томас сидела сзади, слегка расправив плечи и скрестив руки на груди, как будто ей было холодно в такой теплый день конца сентября. Тони продолжал находить предлоги, чтобы повернуться и заговорить с ней. Он не хотел сводить с нее глаз. Она была так прекрасна, что он почувствовал себя так, как иногда чувствовал себя в большом музее, когда стоял перед особенно изысканной картиной, написанной одним из старых мастеров. Она ответила ему, даже одарила парой улыбок, но была не в настроении для легкой беседы. Она была погружена в свои мысли, в основном смотрела в боковое окно, в основном молчала. Когда они въехали на кольцевую подъездную дорожку к ее дому и остановились перед дверью, Фрэнк Говард повернулся к ней и сказал: "Мисс Томас... Я... что ж... Я должен перед тобой извиниться. " Тони не был поражен этим признанием, но он был несколько удивлен искренней ноткой раскаяния в голосе Фрэнка и умоляющим выражением его лица; кротость и смирение точно не были сильными сторонами Фрэнка. Хилари Томас тоже казалась удивленной. "О... ну что ж... Я полагаю, ты всего лишь выполнял свою работу ". "Нет", - сказал Фрэнк. "В этом-то и проблема. Я не выполнял свою работу. По крайней мере, я делал это не очень хорошо". "Теперь все кончено", - сказала она. "Но ты примешь мои извинения?" "Ну ... конечно", - сказала она неловко. "Мне очень жаль из-за того, как я с тобой обошелся". "Фрай больше не будет меня беспокоить", - сказала она. "Так что, я думаю, это все, что действительно имеет значение". Тони вышла из машины и открыла свою дверь. Она не могла выйти сама, потому что на задних дверях седана не было внутренних ручек, что было сдерживающим фактором для заключенных, настроенных на побег. Кроме того, он хотел проводить ее до дома. "Возможно, вам придется давать показания на коронерском дознании", - сказал он, когда они подходили к дому. "Почему? Когда я ударил его ножом, Фрай был на моем месте, против моего желания. Он угрожал моей жизни ". "О, нет сомнений, что это простой случай самообороны", - быстро сказал Тони. "Если вам придется явиться на дознание, это будет просто формальностью. Ни за что на свете не будет выдвинуто никаких обвинений или что-то в этом роде ". Она отперла входную дверь, открыла ее, повернулась к нему, лучезарно улыбнулась. "Спасибо, что верил в меня прошлой ночью, даже после того, что сказал шериф округа Напа". "Мы проверим его", - сказал Тони. "Ему нужно кое-что объяснить. Если вам интересно, я дам вам знать, какое у него оправдание". "Мне любопытно", - сказала она. "Хорошо. Я дам тебе знать". "Спасибо". "Это не проблема". Она вошла в дом. Он не двигался. Она оглянулась на него. Он глупо улыбнулся. "Есть что-нибудь интересное?" - спросила она. "На самом деле, да". "Что?" "Еще один вопрос". "Да?" Он никогда раньше не чувствовал себя так неловко с женщиной. "Не поужинаешь ли ты со мной в субботу?" "О", - сказала она. "Ну... Я не думаю, что смогу". "Я понимаю". "Я имею в виду, я бы хотел". "Ты бы хотел?" "Но в наши дни у меня действительно не так много времени на светскую жизнь", - сказала она. "Я понимаю". "Я только что заключил контракт с Warner Brothers, и это будет занимать меня день и ночь". "Я понимаю", - сказал он. Он чувствовал себя старшеклассником, которому только что отказала популярная болельщица. "Было очень мило с твоей стороны спросить", - сказала она. "Конечно. Что ж... удачи с Warner Brothers". "Спасибо". "Я дам тебе знать о шерифе Лауренски". "Спасибо". Он улыбнулся, и она улыбнулась. Он повернулся, направился к машине и услышал, как за ним закрылась дверь дома. Он остановился и оглянулся на нее. Маленькая жаба выпрыгнула из кустарника на каменную дорожку перед Тони. Она сидела посреди дорожки и смотрела на него снизу вверх, ее глаза были закатаны далеко назад, чтобы достичь необходимого угла, ее крошечная зелено-коричневая грудка быстро расширялась и сжималась. Тони посмотрел на жабу и сказал: "Я слишком легко сдался?" Маленькая жаба издала пискляво-квакающий звук. "Что мне терять?" Спросил Тони. Жаба пискнула-снова квакнула. "Вот как я на это смотрю. Мне нечего терять". Он обошел амфибию-купидона и позвонил в колокольчик. Он чувствовал, что Хилари Томас смотрит на него через односторонний глазок, и когда секунду спустя она открыла дверь, он заговорил раньше, чем она успела. "Я ужасно уродливая?" "Что?" "Я похож на Квазимодо или что-то в этом роде?" "Правда, я..." "Я не ковыряюсь в зубах на людях", - сказал он. "Лейтенант Клеменца..." "Это потому, что я полицейский?" "Что?" "Знаешь, что думают некоторые люди?" "Что думают некоторые люди?" "Они думают, что копы социально неприемлемы". "Ну, я не из таких людей". "Ты не сноб?" "Нет. Я просто..." "Может быть, ты отказал мне, потому что у меня мало денег и я живу не в Вествуде". "Лейтенант, я провел большую часть своей жизни без денег, и я не всегда жил в Вествуде". "Тогда я удивляюсь, что со мной не так", - сказал он, оглядывая себя с притворным недоумением. Она улыбнулась и покачала головой. "С вами все в порядке, лейтенант". "Слава Богу!" "На самом деле, я сказал "нет" только по одной причине. У меня нет времени на..." "Мисс Томас, даже президенту Соединенных Штатов время от времени удается взять выходной. Даже у главы General Motors есть свободное время. Даже у Папы Римского. Даже Бог отдыхал седьмой день. Никто не может быть занят все время. " "Лейтенант..." "Зови меня Тони". "Тони, после того, что я пережил за последние два дня, боюсь, я не стал бы поводом для смеха". "Если бы я хотел пойти на ужин с бочкой смеха, я бы взял с собой кучу обезьян". Она снова улыбнулась, и ему захотелось взять в ладони ее прекрасное лицо и расцеловать его целиком. Она сказала: "Прости. Но мне нужно побыть одной несколько дней". "Это именно то, что тебе не нужно после того опыта, который у тебя был. Тебе нужно выбраться наружу, побыть среди людей, воспрянуть духом. И я не единственный, кто так думает ". Он повернулся и указал на каменную дорожку позади себя. Жаба все еще была там. Она обернулась, чтобы посмотреть на них. "Спроси мистера Жабу", - сказал Тони. "Мистер Тоуд?" "Моя знакомая. Очень мудрый человек". Тони наклонился и уставился на жабу. "Разве ей не нужно выйти и повеселиться, мистер Жаб?" Он медленно моргнул тяжелыми веками и издал свой забавный тихий звук прямо по сигналу. "Ты абсолютно права", - сказал Тони. "А тебе не кажется, что я тот, с кем ей следует встречаться?" "Скри-оук", - сказало оно. "И что ты с ней сделаешь, если она снова мне откажет?" "Осыпь-ооак, осыпь-ооак". "Аааа", - сказал Тони, удовлетворенно кивая головой и вставая. "Ну, и что он сказал?" Спросила Хилари, ухмыляясь. "Что он со мной сделает, если я не буду с тобой встречаться? У меня появятся бородавки?" Тони выглядел серьезным. "Хуже этого. Он говорит мне, что проберется в стены твоего дома, проберется в твою спальню и будет так громко квакать каждую ночь, что ты не сможешь заснуть, пока не сдашься. " Она улыбнулась. "Хорошо. Я сдаюсь". "Субботний вечер?" "Все в порядке". "Я заеду за тобой в семь". "Что мне надеть?" "Будь непринужденной", - сказал он. "Увидимся в субботу в семь". Он повернулся к жабе и сказал: "Спасибо тебе, мой друг". Он спрыгнул с дорожки в траву, затем в кустарник. Тони посмотрел на Хилари. "Благодарность смущает его". Она рассмеялась и закрыла дверь. Тони вернулся к машине и сел в нее, радостно насвистывая. Отъезжая от дома, Фрэнк спросил: "Что все это значило?" "У меня свидание", - сказал Тони. "С ней?" "Ну, не со своей сестрой". "Крепкий орешек". "Счастливая жаба". "А?" "Личная шутка". Когда они прошли пару кварталов, Фрэнк сказал: "Уже больше четырех часов. К тому времени, как мы отвезем эту кучу обратно на склад и выписаемся на день, будет уже пять часов". "Хочешь хоть раз уйти вовремя?" Спросил Тони. "В любом случае, до завтра мы мало что сможем сделать с Бобби Вальдесом". "Да", - сказал Тони. "Давай будем безрассудными". Через несколько кварталов Фрэнк сказал: "Не хочешь выпить после того, как мы выпишемся?" Тони посмотрел на него с изумлением. Это был первый раз за все время их общения, когда Фрэнк предложил потусоваться вместе в нерабочее время. "Просто выпьем пару стаканчиков", - сказал Фрэнк. "Если у тебя нет никаких планов..." "Нет. Я свободен". "Ты знаешь какой-нибудь бар?" "Идеальное место. Оно называется "Болтовая нора". "Это не рядом со штаб-квартирой, не так ли? Не то место, куда ходит много копов?" "Насколько я знаю, я единственный представитель закона, который покровительствует этому заведению. Оно находится на бульваре Санта-Моника, недалеко от Сенчури-Сити. Всего в паре кварталов от моей квартиры". "Звучит заманчиво", - сказал Фрэнк. "Встретимся там". Остаток пути до полицейского гаража они проехали в тишине - несколько более дружеской тишине, чем та, в которой они работали раньше, но, тем не менее, тишине. Чего он хочет? Тони задавался вопросом. Почему этот знаменитый резерв Фрэнка Ховарда в конце концов сломался? *** В 4:30 судебно-медицинский эксперт Лос-Анджелеса назначил ограниченное вскрытие тела Бруно Гюнтера Фрая. По возможности, труп следовало вскрывать только в области ран в брюшной полости, достаточных для определения, были ли эти два прокола единственной причиной смерти. Судмедэксперт не стал бы проводить вскрытие сам, поскольку ему нужно было успеть на рейс в Сан-Франциско в 5:30, чтобы продолжить выступление. Эту работу поручили патологоанатому из его штата. Мертвец ждал в холодной комнате вместе с другими мертвецами, на холодной тележке, неподвижный под белым саваном. *** Хилари Томас была измотана. Каждая косточка тупо болела; каждый сустав казался воспаленным. Каждый мускул ощущался так, словно его пропустили через блендер на высокой скорости, а затем восстановили. Эмоциональное напряжение может иметь точно такой же физиологический эффект, как и напряженный физический труд. Она также была нервной, слишком напряженной, чтобы иметь возможность вздремнуть. Каждый раз, когда большой дом издавал обычный оседающий шум, она задавалась вопросом, был ли этот звук на самом деле скрипом половицы под весом незваного гостя. Когда тихий порыв ветра касался пальмового листа или сосновой ветки у окна, она представляла, что кто-то украдкой режет стекло или взламывает оконный замок. Но когда наступал длительный период абсолютной тишины, она чувствовала в этой тишине что-то зловещее. Ее нервы были изношены тоньше, чем колени брюк навязчиво кающегося грешника. Лучшим лекарством, которое она когда-либо находила от нервного напряжения, была хорошая книга. Она просмотрела полки в кабинете и выбрала самый последний роман Джеймса Клавелла, масштабную историю, действие которой происходит на Востоке. Она налила стакан сухого напитка со льдом, устроилась в глубоком коричневом кресле и начала читать. Двадцать минут спустя, когда она только начала полностью погружаться в рассказ Клавелла, зазвонил телефон. Она встала и сняла трубку. "Алло". Ответа не последовало. "Алло?" Абонент слушал несколько секунд, затем повесил трубку. Хилари положила трубку и некоторое время задумчиво смотрела на нее. Ошиблись номером? Должно быть, так и было. Но почему он этого не сказал? Некоторые люди просто не знают ничего лучшего, сказала она себе. Они грубы. Но что, если это не был неправильный номер. Что, если это было ... что-то другое. Хватит искать гоблинов в каждой тени! сердито сказала она себе. Фрай мертв. Это было плохо, но с этим покончено. Ты заслуживаешь отдыха, пары дней, чтобы собраться с нервами и собраться с мыслями. Но тогда тебе нужно перестать оглядываться через плечо и продолжать жить своей жизнью. В противном случае ты окажешься в комнате с мягкими стенами. Она снова свернулась калачиком в кресле, но почувствовала озноб, от которого у нее по рукам побежали мурашки. Она подошла к шкафу и достала вязаный сине-зеленый плед, вернулась в кресло и натянула одеяло на ноги. Она отхлебнула из Сухого пакетика. Она снова начала читать Клавелла. Через некоторое время она забыла о телефонном звонке. *** Расписавшись на весь день, Тони пошел домой, умылся, сменил костюм на джинсы и клетчатую голубую рубашку. Он надел тонкую коричневую куртку и прошел два квартала до "Болт Хоул". Фрэнк уже был там, сидел в дальней кабинке, все еще в костюме и галстуке, потягивая скотч. The Bolt Hole - или просто "Дыра", как называли ее постоянные клиенты, - была той редкой и исчезающей вещью: обычным соседним баром. В течение последних двух десятилетий, в ответ на непрерывный распад культуры, американская индустрия таверн, по крайней мере, та ее часть в городах и пригородах, предавалась безумной специализации. Но The Hole успешно переломил тенденцию. Это был не гей-бар. Это был не бар для одиночек или свингеров. Это был не бар, посещаемый в основном байкерами, дальнобойщиками, представителями шоу-бизнеса, полицейскими в свободное от работы время или менеджерами по работе с клиентами; его клиентура была разношерстной, представительной для сообщества. Это был не гоу-гоу-бар топлесс. Это был не рок-н-ролльный бар или бар в стиле кантри и вестерн. И, слава Богу, это был не спортивный бар с одним из тех шестифутовых телевизионных экранов и четырехголосным голосом Говарда Козелла. The Hole не могла предложить ничего, кроме приятного приглушенного освещения, чистоты, вежливости, удобных стульев и кабинок, музыкального автомата, который был включен не слишком громко, хот-догов и гамбургеров, которые подавались на крошечной кухне, и хороших напитков по разумным ценам. Тони скользнул в кабинку, лицом к Фрэнку. Пенни, официантка с песочного цвета волосами, пухлыми щечками и ямочкой на подбородке, остановилась у столика. Она взъерошила волосы Тони и спросила: "Чего ты хочешь, Ренуар?" "Миллион наличными, "Роллс-ройс", вечная жизнь и признание масс", - сказал Тони. "На что ты согласна?" "Бутылку пива "Курс"". "Это мы можем обеспечить", - сказала она. "Принеси мне еще скотча", - сказал Фрэнк. Когда она пошла к бару за напитками, Фрэнк спросил: "Почему она назвала тебя Ренуаром?" "Он был знаменитым французским художником". "И что?" "Ну, я тоже художник. Не француз и не знаменитость. Это просто способ Пенни подразнить меня ". "Ты рисуешь картины?" Спросил Фрэнк. "Конечно, не дома". "Почему ты никогда не упоминал об этом?" "Раз или два я высказал несколько замечаний об изобразительном искусстве", - сказал Тони. "Но вы отнеслись к этой теме с заметным отсутствием интереса. На самом деле, вы не смогли бы проявить меньшего энтузиазма, если бы я захотел обсудить тонкости грамматики суахили или обсудить процесс разложения у мертвых младенцев ". "Картины маслом?" Спросил Фрэнк. "Масла. Перо и чернила. Акварель. Всего понемногу, но в основном масла". "Как долго ты этим занимаешься?" "С тех пор, как я был ребенком". "Ты что-нибудь продал?" "Я рисую не для того, чтобы продавать". "Для чего ты это делаешь?" "Мое собственное удовлетворение". "Я бы хотел посмотреть кое-что из твоих работ". "У моего музея необычные часы работы, но я уверен, что посещение можно организовать". "Музей?" "Моя квартира. В ней не так много мебели, но она битком набита картинами". Пенни принесла им напитки. Некоторое время они молчали, а затем несколько минут поговорили о Бобби Вальдесе, а затем снова замолчали. В баре было человек шестнадцать или восемнадцать. Некоторые из них заказали сэндвичи. Воздух наполнился аппетитным ароматом обжаривающейся вырезки и нарезанного лука. Наконец Фрэнк сказал: "Полагаю, тебе интересно, почему мы здесь в таком виде". "Пропустить пару стаканчиков". "Кроме этого". Фрэнк помешивал свой напиток палочкой для коктейлей. Кубики льда тихо позвякивали. "Есть несколько вещей, которые я должен тебе сказать". "Я думал, ты все это сказал сегодня утром, в машине, после того, как мы уехали из Ви-Ви-Джи". "Забудь, что я тогда сказал". "У тебя было право сказать это". "Я был полон дерьма", - сказал Фрэнк. "Нет, возможно, ты был прав". "Говорю тебе, я был полон дерьма". "Ладно", - сказал Тони. "Ты был полон дерьма". Фрэнк улыбнулся. "Ты мог бы поспорить со мной еще немного". "Когда ты прав, ты прав", - сказал Тони. "Я ошибался насчет женщины Томас". "Ты уже извинился перед ней, Фрэнк". "Я чувствую, что должен извиниться перед тобой". "В этом нет необходимости". "Но ты что-то там увидел, увидел, что она говорит правду. Я даже не уловил этого запаха. Я вообще шел по ложному следу. Черт возьми, ты даже сунул мне в это нос, и я не смог уловить нужного запаха." "Ну, строго придерживаясь назальных образов, вы могли бы сказать, что не смогли уловить запах, потому что ваш нос был слишком далеко от сустава". Фрэнк мрачно кивнул. Его широкое лицо, казалось, превратилось в меланхоличную маску ищейки. "Из-за Вильмы. У меня нос не в порядке из-за Вильмы". "Твоя бывшая жена?" "Да. Ты попал прямо в точку сегодня утром, когда сказал, что я был женоненавистником". "Должно быть, то, что она сделала с тобой, было плохо". "Что бы она ни сделала, - сказал Фрэнк, - это не оправдание тому, что я позволил случиться со мной". "Ты прав". "Я имею в виду, ты не можешь прятаться от женщин, Тони". "Они повсюду", - согласился Тони. "Господи, ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз спал с женщиной?" "Нет". "Десять месяцев. С тех пор, как она ушла от меня, за четыре месяца до развода". Тони не мог придумать, что сказать. Он не чувствовал, что знает Фрэнка достаточно хорошо, чтобы вступать в интимную дискуссию о его сексуальной жизни, но было очевидно, что мужчине очень нужен кто-то, кто выслушает и позаботится. "Если я в ближайшее время не вернусь к плаванию, - сказал Фрэнк, - то с таким же успехом могу уйти и стать священником". Тони кивнул. "Десять месяцев - это, конечно, долго", - неловко сказал он. Фрэнк не ответил. Он уставился в свой скотч, как мог бы смотреть в хрустальный шар, пытаясь увидеть свое будущее. Очевидно, он хотел поговорить о Вильме, разводе и о том, куда ему следует двигаться дальше, но он не хотел чувствовать, что заставляет Тони выслушивать о его проблемах. У него было много гордости. Он хотел, чтобы его уговаривали, задабривали вопросами и бормотали сочувствие. "Вильма нашла другого мужчину или что?" Спросил Тони и сразу понял, что слишком быстро перешел к сути вопроса. Фрэнк не был готов говорить об этой части дела и притворился, что не расслышал вопроса. "Что меня беспокоит, так это то, как я облажаюсь в своей работе. Я всегда был чертовски хорош в том, что делаю. Почти идеален, если я сам так говорю. До развода. Потом я стал кислым по отношению к женщинам, и довольно скоро я стал кислым и по отношению к работе ". Он сделал большой глоток своего виски. "И что, черт возьми, происходит с этим чертовым сумасшедшим шерифом округа Напа? Зачем ему лгать, чтобы защитить Бруно Фрая?" "Рано или поздно мы узнаем", - сказал Тони. "Хочешь еще выпить?" "Хорошо". Тони понял, что им предстоит еще долго сидеть в Подвале. Фрэнк хотел поговорить о Вильме, хотел избавиться от всего яда, который копился в нем и разъедал его сердце почти год, но он был способен выпускать его только по капле за раз. *** Это был напряженный день для смертей в Лос-Анджелесе. Конечно, многие умерли по естественным причинам, и поэтому закон не требовал, чтобы они попадали под зондирующий скальпель коронера. Но в бюро судебно-медицинской экспертизы было еще девять человек, с которыми предстояло разобраться. В результате дорожно-транспортного происшествия погибли двое, которые наверняка были обвинены в преступной халатности. Двое мужчин умерли от огнестрельных ранений. Один ребенок, по-видимому, был забит до смерти злобным пьяным отцом. Женщина утонула в собственном бассейне, а двое молодых людей умерли от того, что, по-видимому, было передозировкой наркотиков. И там был Бруно Фрай. В 7:10 вечера четверга, надеясь наверстать накопившуюся работу, патологоанатом городского морга завершил ограниченное вскрытие тела Бруно Гюнтера Фрая, мужчины белой расы, сорока лет. Врач не счел необходимым препарировать труп за пределами общей области двух травм брюшной полости, поскольку он быстро смог определить, что покойный определенно скончался от этих травм и ни от каких других. Рана на верхней части тела была не критической; нож разорвал мышечную ткань и задел легкое. Но рана внизу была ужасной; лезвие вспороло желудок, пронзило пилорическую вену и , помимо всего прочего, повредило поджелудочную железу. Жертва умерла от обширного внутреннего кровотечения. Патолог зашил сделанные им разрезы, а также две покрытые коркой раны. Он вытер губкой кровь, желчь и кусочки ткани из восстановленного желудка и огромной грудной клетки. Мертвеца перенесли со стола для вскрытия (на котором в желобах из нержавеющей стали все еще виднелись следы красно-коричневой крови) на тележку. Служащий толкнул тележку в холодильную камеру, где другие тела, уже вскрытые, исследованные и зашитые снова, теперь терпеливо ждали своей церемонии и своих могил. После ухода дежурного Бруно Фрай лежал молча и неподвижно, довольный обществом мертвых так, как никогда не был в обществе живых. *** Фрэнк Ховард напивался. Он снял пиджак и галстук, расстегнул первые две пуговицы рубашки. Его волосы были в беспорядке, потому что он постоянно проводил по ним пальцами. Его глаза были налиты кровью, а широкое лицо одутловатым. Некоторые слова он произносил невнятно и время от времени повторялся, подчеркивая какой-то момент так часто, что Тони приходилось легонько подталкивать его, как будто он вытаскивал иглу граммофона из плохой канавки. Он допивал два стакана скотча к одному из сортов пива Тони. Чем больше он пил, тем больше говорил о женщинах в своей жизни. Чем ближе он подходил к полному краху, тем ближе подбирался к главной агонии своей жизни: потере двух жен. На втором году службы в полиции Лос-Анджелеса Фрэнк Ховард познакомился со своей первой женой Барбарой Энн. Она была продавщицей, работавшей за ювелирным прилавком в универмаге в центре города, и помогла ему выбрать подарок для его матери. Она была такой очаровательной, такой миниатюрной, такой хорошенькой и темноглазой, что он не смог удержаться и попросил о свидании, хотя был уверен, что она ему откажет. Она согласилась. Они поженились семь месяцев спустя. Барбара Энн была специалистом по планированию; задолго до свадьбы она разработала подробный план на их первые четыре года совместной жизни. Она продолжала бы работать в универмаге, но они не тратили бы ни пенни из ее заработка. Все ее деньги поступали бы на сберегательный счет, который позже был бы использован для внесения первоначального взноса за дом. Они попытались бы сэкономить как можно больше из его зарплаты, живя в безопасной, чистой, но недорогой квартире-студии. Они продали бы его "Понтиак", потому что он был заправлен, и потому что они жили бы достаточно близко к магазину, чтобы Барбара Энн могла ходить на работу пешком; ее "Фольксвагена" было бы достаточно, чтобы доставлять его в штаб-квартиру подразделения и обратно, а его доли в его машина положит начало домашнему фонду. Она даже спланировала ежедневное меню на первые шесть месяцев, сытные блюда, приготовленные в рамках ограниченного бюджета. Фрэнку нравилась в ней эта черточка сурового бухгалтера, отчасти потому, что это казалось таким нехарактерным. Она была беззаботной, жизнерадостной женщиной, способной быстро рассмеяться, иногда даже легкомысленной, импульсивной в вопросах, не связанных с финансами, и замечательной партнершей в постели, всегда желавшей заняться любовью и чертовски преуспевавшей в этом. Она не была бухгалтером в вопросах плоти; она никогда не планировала их занятия любовью; обычно это было внезапно , неожиданно и страстно. Но она планировала, что они купят дом только после того, как соберут не менее сорока процентов от покупной цены. И она точно знала, сколько в нем должно быть комнат и какого размера должна быть каждая комната; она составила поэтажный план идеального помещения и хранила его в ящике комода, время от времени доставая, чтобы посмотреть на него и помечтать. Она очень хотела детей, но не планировала заводить их, пока не будет в безопасности в собственном доме. Барбара Энн предусмотрела практически все возможные варианты развития событий - кроме рака. Она заразилась опасной формой рака лимфы, который был диагностирован через два года и два дня после того, как она вышла замуж за Фрэнка, а через три месяца после этого она умерла. Тони сидел в кабинке The Bolt Hole, перед ним стояла разогревающаяся кружка пива, и он слушал Фрэнка Говарда с растущим осознанием того, что это был первый раз, когда этот человек поделился с кем-либо своим горем. Барбара Энн умерла в 1958 году, двадцать два года назад, и за все прошедшее с тех пор время Фрэнк никому не рассказал о той боли, которую испытывал, наблюдая, как она чахнет и умирает. Это была боль, которая никогда не утихала; сейчас она горела в нем так же яростно, как и тогда. Он выпил еще скотча и поискал слова, чтобы описать свою агонию; и Тони был поражен чувствительностью и глубиной чувств, которые были так хорошо скрыты за жестким тевтонским лицом и этими обычно невыразительными голубыми глазами. Потеря Барбары Энн сделала Фрэнка слабым, оторванным от мира, несчастным, но он сурово подавлял слезы и боль, потому что боялся, что если поддастся им, то не сможет восстановить контроль. Он почувствовал в себе саморазрушительные импульсы: ужасную тягу к выпивке, которой он никогда не испытывал до смерти своей жены; склонность водить машину слишком быстро и безрассудно, хотя раньше он был осторожным водителем. Чтобы улучшить свое душевное состояние, спастись от самого себя, он утопил свою боль в требованиях своей работы, посвятил свою жизнь полиции Лос-Анджелеса, пытаясь забыть Барбару Энн в долгие часы полицейской работы и учебы. Потеря ее оставила в нем ноющую пустоту, которая никогда не будет заполнена, но со временем ему удалось закрыть эту пустоту навязчивым интересом к своей работе и полной преданностью Отделу. В течение девятнадцати лет он выживал и даже процветал в монотонном режиме трудоголика. Как офицер в форме, он не мог продлить свой рабочий день, поэтому ходил в школу пять вечеров в неделю и по субботам, пока не получил степень бакалавра наук в области криминологии. Он использовал свою ученую степень и превосходный послужной список, чтобы пробиться в ряды детективов в штатском, где он мог работать далеко за пределами своего ежедневного графика, не портя список диспетчеров. Во время своих десяти, двенадцати и четырнадцатичасовых рабочих дней он не думал ни о чем другом, кроме дел, которые ему поручали. Даже когда он не был на работе, он думал о текущих расследованиях, исключая практически все остальное, обдумывал их, стоя под душем и пытаясь заснуть ночью, обдумывал новые улики, пока ел свои ранние завтраки и ужинал в одиночестве допоздна. Он почти ничего не читал, кроме учебников по криминологии и тематических исследований криминальных типов. Девятнадцать лет он был копом полицейского, детективом сыщика. За все это время он ни разу не относился серьезно ни к одной женщине. У него не было времени на свидания, и почему-то это казалось ему неправильным. Это было несправедливо по отношению к Барбаре Энн. Несколько недель он вел жизнь безбрачия, а затем позволил себе несколько ночей бурного наслаждения с несколькими платными партнершами. Каким-то образом, который он не мог до конца понять, секс с проституткой не был предательством памяти Барбары Энн, поскольку обмен наличных на услуги делал это строго деловой сделкой, а не делом сердца даже в малейшей степени. А потом он встретил Уилму Комптон. Прислонившись спиной к кабинке в "Болт Хоул", Фрэнк, казалось, подавился именем женщины. Он вытер одной рукой вспотевшее лицо, запустил растопыренные пальцы в волосы и сказал: "Мне нужна еще одна двойная порция скотча". Он прилагал огромные усилия, чтобы четко выговаривать каждый слог, но от этого его голос звучал только более пьяно, чем если бы он невнятно произносил свои слова. "Конечно", - сказал Тони. "Еще скотча. Но нам тоже нужно чего-нибудь перекусить". "Не голоден", - сказал Фрэнк. "Они готовят отличные чизбургеры", - сказал Тони. "Давай возьмем парочку таких и немного картошки фри". "Нет. Мне только скотч". Тони настаивал, и в конце концов Фрэнк согласился на бургер, но не на картошку фри. Пенни приняла заказ на еду, но когда она услышала, что Фрэнк хочет еще скотча, она не была уверена, что это хорошая идея. "Я сюда не за рулем", - заверил ее Фрэнк, снова подчеркивая каждый звук в каждом слове. "Я приехал на такси, потому что намеревался напиться до чертиков. Я тоже поеду домой на такси. Поэтому, пожалуйста, моя маленькая прелесть с ямочками на щеках, принеси мне еще один такой восхитительный двойной скотч." Тони кивнул ей. "Если позже он не сможет поймать такси, я отвезу его домой". Она принесла новые напитки для них обоих. Перед Тони стояло недопитое пиво, но оно было теплым и выдохшимся, и Пенни забрала его. Уилма Комптон. Вильма была на двенадцать лет моложе Фрэнка, ей исполнился тридцать один год, когда он впервые встретил ее. Она была очаровательной, миниатюрной, хорошенькой и темноглазой. Стройные ноги. Гибкое тело. Волнующий изгиб бедер. Узкая маленькая попка. Узкая талия и грудь, немного полноватая для ее размера. Она не была такой милой, или очаровательной, или миниатюрной, какой была Барбара Энн. У нее не было ни сообразительности Барбары Энн, ни трудолюбия Барбары Энн, ни сострадания Барбары Энн. Но, по крайней мере, на первый взгляд, она была достаточно похожа на давно умершую женщину, чтобы пробудить в Фрэнке дремлющий интерес к романтике. Вильма работала официанткой в кафе, где часто обедали полицейские. В шестой раз, когда она прислуживала Фрэнку, он пригласил ее на свидание, и она согласилась. На четвертом свидании они легли спать. Вильма обладала тем же голодом, энергией и готовностью к экспериментам, которые сделали Барбару Энн замечательной любовницей. Если временами она казалась полностью озабоченной собственным удовлетворением и совершенно не интересовалась его, Фрэнк мог убедить себя, что ее эгоизм пройдет, что это просто результат того, что у нее долгое время не было удовлетворяющих отношений. Кроме того, он гордился тем, что смог возбудить ее так легко, так полностью. Впервые с тех пор, как он переспал с Барбарой Энн, любовь была частью его занятий любовью, и он думал, что почувствовал те же эмоции в ответе Вильмы на него. После того, как они спали вместе в течение двух месяцев, он попросил ее выйти за него замуж. Она сказала "нет" и с тех пор больше не хотела встречаться с ним; единственный раз, когда он мог видеть ее и разговаривать с ней, это когда заходил в кафе. Вильма была восхитительно откровенна в своих причинах отказа ему. Она хотела выйти замуж; она активно искала подходящего мужчину, но у подходящего мужчины должен был быть солидный банковский счет и чертовски хорошая работа. По ее словам, полицейский никогда не заработал бы достаточно денег, чтобы обеспечить ей тот образ жизни и безопасность, о которых она мечтала. Ее первый брак распался в основном потому, что они с мужем постоянно спорили о счетах и бюджете. Она обнаружила, что беспокойство о финансах может выжечь любовь из отношений, оставив лишь пепельную оболочку горечи и гнева. Это был ужасный опыт, и она решила никогда больше не проходить через это. Она не исключала, что выйдет замуж по любви, но также должна была быть финансовая безопасность. Она боялась, что ее слова прозвучали жестко, но она не смогла бы вынести ту боль, которую испытывала раньше. Ее голос дрожал, а в глазах стояли слезы, когда она говорила об этом. По ее словам, она не стала бы рисковать невыносимо печальным и удручающим расторжением еще одного любовного романа из-за нехватки денег. Как ни странно, ее решимость выйти замуж из-за денег не уменьшила уважения Фрэнка к ней и не охладила его пыл. Поскольку он так долго был одинок, ему не терпелось продолжить их отношения, даже если бы ему пришлось надеть самые большие розовые очки, когда-либо сделанные, чтобы поддерживать иллюзию романтики. Он рассказал ей о своем финансовом положении, практически умолял взглянуть на его сберегательную книжку и краткосрочные депозитные сертификаты на общую сумму почти тридцать две тысячи долларов. Он сказал ей, какая у него зарплата, и осторожно объяснил, что сможет уйти на пенсию довольно молодым с хорошей пенсией, достаточно молодым, чтобы использовать часть своих сбережений, чтобы начать небольшой бизнес и зарабатывать еще больше денег. Если безопасность была тем, чего она хотела, то он был ее мужчиной. Тридцати двух тысяч долларов и полицейской пенсии было недостаточно для Уилмы Комптон. "Я имею в виду, - сказала она, - это неплохая мелочь, но тогда у тебя нет дома или чего-то еще, Фрэнк". Она долго вертела в руках сберегательные книжки, словно получая от них сексуальное удовольствие, но затем вернула их обратно и сказала: "Извини, Фрэнк. Но я хочу снять что-нибудь получше этого. Я все еще молод, и выгляжу на пять лет моложе, чем есть на самом деле. У меня еще есть время, еще немного времени, чтобы осмотреться. И я боюсь, что даже тридцать две тысячи - не такой уж большой банкролл в наши дни. Я боюсь, что этого может быть недостаточно, чтобы помочь нам пережить какой-нибудь кризис. И я не буду вступать с тобой во что-то, если есть шанс, что это возможно ... стану ненавистным ... и подлым ... как это было в прошлый раз, когда я был женат ". Он был раздавлен. "Господи, я вел себя как последний дурак!" Фрэнк взвыл, стукнув кулаком по столу, чтобы подчеркнуть свою глупость. "Я решил, что она была точь-в-точь как Барбара Энн, чем-то особенным, кем-то редким и драгоценным. Что бы она ни делала, какой бы грубой или бесчувственной она ни была, я находил для нее оправдания. Прекрасные оправдания. Изящные, продуманные, креативные оправдания. Глупые. Я был глуп, безмозглый, тупой как осел. Господи!" "То, что ты сделал, было понятно", - сказал Тони. "Это было глупо". "Ты был один очень, очень долго", - сказал Тони. "У тебя были такие замечательные два года с Барбарой Энн, что ты думал, что у тебя никогда больше не будет ничего и вполовину такого хорошего, и ты не хотел соглашаться на меньшее. Поэтому ты отгородился от мира. Ты убедил себя, что тебе никто не нужен. Но всем нам кто-то нужен, Фрэнк. Всем нам нужны люди, о которых можно заботиться. Жажда любви и товарищества так же естественна для нашего вида, как потребность в пище и воде. Итак, потребность росла внутри тебя все эти годы, и когда ты увидел кого-то, кто был похож на Барбару Энн, когда ты увидел Вильму, ты не смог больше сдерживать эту потребность. Девятнадцать лет желания и нужды выплеснулись из тебя в одночасье. Ты был обязан вести себя как сумасшедший. Было бы здорово, если бы Вильма оказалась хорошей женщиной, которая заслуживала того, что ты мог предложить. Но знаешь, на самом деле удивительно, что кто-то вроде Вильмы не запустил в тебя свои когти много лет назад." "Я был идиотом". "Нет". "Идиот". "Нет, Фрэнк. Ты был человеком", - сказал Тони. "Вот и все. Просто человеком, как и все мы". Пенни принесла чизбургеры. Фрэнк заказал еще один двойной скотч. "Ты хочешь знать, что заставило Вильму передумать?" Спросил Фрэнк. "Ты хочешь знать, почему она в конце концов согласилась выйти за меня замуж?" "Конечно", - сказал Тони. "Но почему бы тебе сначала не съесть свой бургер". Фрэнк проигнорировал сэндвич. "Мой отец умер и оставил мне все. Сначала мне показалось, что это около тридцати тысяч долларов, но потом я обнаружил, что старик за последние тридцать лет накопил кучу полисов страхования жизни на пять и десять тысяч долларов. После уплаты налогов состояние составило девяносто тысяч долларов." "Будь я проклят". "С тем, что у меня уже было, - сказал Фрэнк, - этой неожиданной прибыли было достаточно для Вильмы". "Может быть, тебе было бы лучше, если бы твой отец умер бедняком", - сказал Тони. Покрасневшие глаза Фрэнка наполнились слезами, и на мгновение показалось, что он вот-вот заплачет. Но он быстро заморгал и сдержал слезы. Голосом, полным отчаяния, он сказал: "Мне стыдно в этом признаваться, но когда я узнал, сколько денег находится в поместье, я перестал беспокоиться о смерти моего старика. Страховые полисы появились всего через неделю после того, как я похоронил его, и в тот момент, когда я нашел их, я подумал: "Вильма". Внезапно я был так чертовски счастлив, что не мог стоять на месте. Что касается меня, то с таким же успехом мой отец мог быть мертв двадцать лет. Меня тошнит от одной мысли о том, как я себя вела. Мы с моим отцом не были по-настоящему близки, но я задолжала ему гораздо больше горя, чем отдала. Господи, я был эгоистичным сукиным сыном, Тони." "Все кончено, Фрэнк. Это сделано", - сказал Тони. "И, как я уже сказал, ты был немного сумасшедшим. Ты не совсем отвечал за свои действия". Фрэнк закрыл лицо обеими руками и сидел так с минуту, дрожа, но не плача. Наконец, он поднял глаза и сказал: "Итак, когда она увидела, что у меня почти сто двадцать пять тысяч долларов, Вильма захотела выйти за меня замуж. За восемь месяцев она обчистила меня". "Это состояние общественной собственности", - сказал Тони. "Как она могла получить больше половины того, что было у тебя?" "О, она ничего не взяла при разводе". "Что?" "Ни одного пенни". "Почему?" "К тому времени все уже ушло". "Ушел?" "Пуф!" "Она потратила их?" "Украл это", - тупо сказал Фрэнк. Тони отложил свой чизбургер, вытер рот салфеткой. "Украл его? Как?" Фрэнк все еще был довольно пьян, но внезапно заговорил с жуткой ясностью и точностью. Ему казалось важным, чтобы это обвинение в ее адрес, больше, чем что-либо еще в его истории, было ясно понято. Она не оставила ему ничего, кроме его негодования, и теперь он хотел поделиться этим с Тони. "Как только мы вернулись из нашего медового месяца, она объявила, что берет на себя ведение бухгалтерии. Она собиралась заниматься всеми нашими банковскими делами, следить за нашими инвестициями, пополнять нашу чековую книжку. Она записалась на курс инвестиционного планирования в бизнес-школе и составила для нас подробный бюджет. Она была очень непреклонна в этом, очень деловита, и я был действительно доволен, потому что она казалась так похожей на Барбару Энн ". "Ты сказал ей, что все это сделала Барбара Энн?" "Да. О, Господи, да. Я настроил себя на то, чтобы меня вычеркнули подчистую. Я уверен, что сделал это ". Внезапно Тони больше не хотелось есть. Фрэнк провел дрожащей рукой по волосам. "Видишь ли, я никак не мог ее заподозрить. Я имею в виду, она была так добра ко мне. Она научилась готовить мои любимые блюда. Она всегда хотела услышать о моем дне, когда я возвращался домой, и она слушала с таким интересом. Ей не нужно было много одежды, украшений или чего-то еще. Время от времени мы ходили куда-нибудь поужинать и в кино, но она всегда говорила, что это пустая трата денег; она говорила, что была бы так же счастлива остаться дома со мной и вместе посмотреть телевизор или просто поговорить. Она нисколько не торопилась покупать дом. Она была такой ... покладистой. Она делала мне массаж, когда я приходил домой окоченевший и с болями. И в постели ... она была потрясающей. Она была совершенна. За исключением ... за исключением ... все время, пока она готовила, слушала, массировала и трахала мне мозги, она была... " "Обескровливание ваших совместных банковских счетов". "Все до последнего доллара. Все, кроме десяти тысяч, которые были в долгосрочном депозитном сертификате". "А потом просто ушел?" Фрэнк вздрогнул. "Однажды я пришел домой, а там была записка от нее. В нем говорилось: "Если вы хотите знать, где я, позвоните по этому номеру и спросите мистера Фрейборна". Фрейборн был адвокатом. Она наняла его для оформления развода. Я был ошеломлен. Я имею в виду, что никогда не было никаких указаний.... В любом случае, Фрейборн отказался сказать мне, где она. Он сказал, что это будет простое дело, которое будет легко улажено, потому что она не хотела от меня ни алиментов, ни чего-либо еще. Она не хотела ни пенни, сказал Фрейборн. Она просто хотела уйти. Меня сильно ударили. Действительно сильно. Господи, я не мог понять, что я натворил. Какое-то время я чуть не сошел с ума , пытаясь понять, где я ошибся. Я подумал, что, возможно, я мог бы измениться, научиться быть лучшим человеком и вернуть ее. А потом ... два дня спустя, когда мне нужно было выписать чек, я увидел, что счет сократился до трех долларов. Я пошел в банк, а затем в ссудо-сберегательную компанию, и после этого я понял, почему она не хотела ни пенни. Она уже забрала все пенни ". "Ты не позволил ей выйти сухой из воды", - сказал Тони. Фрэнк глотнул немного скотча. Он вспотел. Его лицо было бледным, как полотно. "Сначала я был просто туповат и ... Я не знаю ... склонен к самоубийству, наверное. Я имею в виду, я не пытался покончить с собой, но мне было все равно, выживу ли я. Я был в оцепенении, своего рода трансе ". "Но в конце концов ты перестал это делать". "Отчасти. Я все еще немного ошеломлен. Но я частично справился с этим", - сказал Фрэнк. "Тогда мне было стыдно за себя. Мне было стыдно за то, что я позволил ей сделать со мной. Я был таким болваном, таким тупым сукиным сыном. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал, даже мой адвокат ". "Это первая чистая глупость, которую ты совершил", - сказал Тони. "Я могу понять остальное, но это ..." "Почему-то мне казалось, что если я расскажу всем, как Вильма обманула меня, то все подумают, что каждое слово, которое я когда-либо говорил о Барбаре Энн, тоже было неправильным. Я боялся, что люди подумают, что Барбара Энн обманывала меня точно так же, как Вильму, и для меня было важно, важнее всего на свете, чтобы память о Барбаре Энн оставалась чистой. Я знаю, сейчас это звучит немного безумно, но именно так я смотрел на это тогда ". Тони не знал, что сказать. "Итак, развод прошел гладко, как стекло", - сказал Фрэнк. "Не было никаких долгих обсуждений деталей соглашения. На самом деле, мне больше никогда не удавалось увидеть Вильму, за исключением нескольких минут в суде, и я не разговаривал с ней с утра того дня, когда она ушла. " "Где она сейчас? Ты знаешь?" Фрэнк допил свой скотч. Когда он заговорил, его голос был другим, мягким, почти шепотом, не так, как если бы он пытался сохранить остальную часть истории в секрете от других посетителей The Hole, а как будто у него больше не было достаточно сил, чтобы говорить нормальным тоном. "После того, как состоялся развод, она заинтересовала меня. Я взял небольшой заем под залог того депозитного сертификата, который она оставила, и нанял частного детектива, чтобы выяснить, где она была и чем занималась. Он много чего раскопал. Очень интересный материал. Она снова вышла замуж всего через девять дней после того, как наш развод был окончательным. Какой-то парень по имени Чак Позли из округа Ориндж. Он владеет одним из салонов электронных игр в торговом центре в Коста-Меса. Он стоит, может быть, семьдесят или восемьдесят тысяч баксов. Судя по всему, Вильма всерьез подумывала о браке с ним как раз тогда, когда я унаследовал все деньги от своего отца. Итак, что она сделала, она вышла за меня замуж, выдоила меня досуха, а потом отправилась к этому Чаку Позли с моими деньгами. Они использовали часть ее капитала, чтобы открыть еще два таких игровых салона, и, похоже, у них все получится ". "О, боже", - сказал Тони. Этим утром он почти ничего не знал о Фрэнке Говарде, а теперь он знал почти все. Больше, чем он действительно хотел знать. Он был хорошим слушателем; это было и его благословением, и его проклятием. Его предыдущий партнер, Майкл Саватино, часто говорил ему, что он превосходный детектив, во многом потому, что люди любили его, доверяли ему и были готовы поговорить с ним практически о чем угодно. И причина, по которой они были готовы поговорить с ним, по словам Майкла, заключалась в том, что он был хорошим слушателем. А хороший слушатель, по словам Майкла, был редким и замечательная вещь в мире личных интересов, саморекламы и любви к себе. Тони охотно и внимательно слушал самых разных людей, потому что, будучи художником, очарованным скрытыми узорами, он искал общую схему человеческого существования и смысл. Даже сейчас, слушая Фрэнка, он думал о цитате из Эмерсона, которую прочитал давным-давно: Сфинкс должна разгадать свою собственную загадку. Если вся история заключена в одном человеке, то все это должно быть объяснено на основе индивидуального опыта. Все мужчины, женщины и дети были увлекательными головоломками, великими загадками, и Тони редко надоедали их истории. Все еще говоря так тихо, что Тони пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его, Фрэнк сказал: "Позли знал, что Вильма задумала для меня. Похоже, что они, вероятно, встречались пару дней в неделю, пока я был на работе. Все это время она разыгрывала идеальную жену, она крала меня вслепую и трахалась с этим Позли. Чем больше я думал об этом, тем больше злился, пока, наконец, не решил рассказать своему адвокату то, что должен был сказать ему в первую очередь ". "Но было уже слишком поздно?" "Примерно к этому все и сводится. О, я мог бы возбудить против нее какой-нибудь судебный иск. Но тот факт, что я не обвинил ее в воровстве раньше, во время бракоразводного процесса, был бы очень тяжел против меня. Я бы потратил большую часть оставшихся у меня денег на оплату услуг адвокатов и, вероятно, все равно проиграл бы иск. Поэтому я решил оставить это в прошлом. Я думал, что потеряю себя в своей работе, как сделал после смерти Барбары Энн. Но я был разорван гораздо сильнее, чем думал. Я больше не мог делать свою работу правильно. Каждая женщина , с которой мне приходилось иметь дело ... Я не знаю. Наверное, я просто ... просто видел Вильму во всех женщинах. Если у меня был хоть малейший повод, я становился совершенно жестоким с женщинами, которых мне приходилось допрашивать, а затем вскоре я становился слишком грубым с каждым свидетелем, как с мужчинами, так и с женщинами. Я начал терять перспективу, упуская из виду подсказки, которые заметил бы ребенок.... Я чертовски сильно поссорился со своим партнером, и вот я здесь. " Его голос становился все тише с каждой секундой, и он отказался от борьбы за ясность; его слова начали становиться сиплыми. "После смерти Барбары Энн, по крайней мере, у меня была моя работа. По крайней мере, у меня было что-то. Но Вильма забрала все ". Она забрала мои деньги и мое самоуважение, и она даже забрала мои амбиции. Кажется, меня просто больше ничего не волнует ". Он выскользнул из кабинки и встал, покачиваясь, как игрушечный клоун с пружинками вместо лодыжек. "Прости меня. Мне нужно отлить". Он, пошатываясь, прошел через таверну к двери мужского туалета, преувеличенно широко обходя всех, с кем сталкивался по пути. Тони вздохнул и закрыл глаза. Он устал и телом, и душой. Пенни остановилась у стола и сказала: "Ты окажешь ему услугу, если отвезешь его домой сейчас. Утром он будет чувствовать себя как полудохлый козел". "Как чувствует себя полумертвый козел?" "Намного хуже, чем здоровая коза, и намного хуже, чем мертвая", - сказала она. Тони оплатил счет и подождал своего партнера. Через пять минут он взял пиджак и галстук Фрэнка и отправился его искать. Мужской туалет был маленьким: одна кабинка, один писсуар, одна раковина. Здесь сильно пахло дезинфицирующим средством с ароматом сосны и слегка мочой. Фрэнк стоял у стены, покрытой граффити, спиной к двери, когда вошел Тони. Он колотил раскрытыми ладонями по стене над головой, обеими руками сразу, издавая громкие шлепающие звуки, которые эхом отдавались в узкой комнате с высоким потолком. BAM-BAM-BAM-BAM-BAM! Шум не был слышен в баре из-за приглушенного гула разговоров и музыки, но здесь от него болели уши Тони. "Фрэнк?" БАМ-БАМ-БАМ-БАМ-БАМ-БАМ-БАМ! Тони подошел к нему, положил руку ему на плечо, мягко оттащил от стены и развернул к себе. Фрэнк плакал. Его глаза были налиты кровью и полны слез. Крупные слезы текли по его лицу. Его губы были опухшими и отвисшими; рот дрожал от горя. Но он плакал беззвучно, ни всхлипывая, ни хныкая, его голос застрял где-то глубоко в горле. "Все в порядке", - сказал Тони. "Все будет в порядке. Тебе не нужна Вильма. Тебе лучше без нее. У тебя есть друзья. Мы поможем тебе справиться с этим, Фрэнк, если ты просто позволишь нам. Я помогу. Мне не все равно. Мне действительно не все равно, Фрэнк. " Фрэнк закрыл глаза. Его рот опустился, и он всхлипнул, но все еще в жуткой тишине, издавая звуки только тогда, когда он с хрипом втягивал воздух. Он протянул руку, ища поддержки, и Тони обнял его. "Хочу домой", - слащаво сказал Фрэнк. "Я просто хочу домой". "Хорошо. Я отвезу тебя домой. Просто держись". Обнявшись, как старые друзья с войны, они покинули Убежище. Они прошли два с половиной квартала до жилого комплекса, где жил Тони, и забрались в джип-универсал Тони. Они были на полпути к квартире Фрэнка, когда Фрэнк глубоко вздохнул и сказал: "Тони ... Я боюсь". Тони взглянул на него. Фрэнк сгорбился на своем сиденье. Он казался маленьким и слабым; одежда казалась ему слишком большой. На его лице блестели слезы. "Чего ты боишься?" Спросил Тони. "Я не хочу быть один", - сказал Фрэнк, тихонько всхлипывая, дрожа от слишком большого количества алкоголя, но дрожа и от чего-то еще, от какого-то темного страха. "Ты не один", - сказал Тони. "Я боюсь... умереть в одиночестве". "Ты не одинок, и ты не умираешь, Фрэнк". "Мы все стареем ... так быстро. И потом.... Я хочу, чтобы кто-то был рядом". "Ты найдешь кого-нибудь". "Я хочу, чтобы кто-то помнил и заботился". "Не волнуйся", - неуверенно сказал Тони. "Это пугает меня". "Ты найдешь кого-нибудь". "Никогда". "Да. Так и будет". "Никогда. Никогда", - сказал Фрэнк, закрывая глаза и прислоняясь головой к боковому стеклу. К тому времени, как они добрались до дома Фрэнка, он спал как ребенок. Тони попытался разбудить его. Но Фрэнк не хотел полностью приходить в себя. Спотыкаясь, что-то бормоча, тяжело вздыхая, он позволил наполовину довести себя, наполовину донести до двери квартиры. Тони прислонил его к стене рядом с входной дверью, поддерживал одной рукой, пошарил у него в карманах и нашел ключ. Когда они наконец добрались до спальни, Фрэнк рухнул на матрас безвольной кучей и захрапел. Тони раздел его до трусов. Он откинул одеяло, перекатил Фрэнка на нижнюю простыню, натянул на него верхнюю простыню и одеяло. Фрэнк просто сопел и храпел. На кухне, в ящике для мусора рядом с раковиной, Тони нашел карандаш, блокнот для письма и рулон скотча. Он написал Фрэнку записку и прикрепил ее скотчем к дверце холодильника. Дорогой Фрэнк, Когда ты проснешься утром, ты вспомнишь все, что рассказала мне, и, вероятно, будешь немного смущена. Не волнуйся. То, что ты сказала мне, останется строго между нами. И завтра я расскажу тебе несколько своих собственных возмутительно постыдных секретов, так что тогда мы будем квиты. В конце концов, очищение души - это то, для чего нужны друзья. Тони. Он запер дверь, уходя. По дороге домой он думал о том, что бедный Фрэнк остался совсем один, а потом понял, что его собственное положение было не заметно лучше. Его отец был все еще жив, но Карло в последнее время часто болел и, вероятно, проживет не больше пяти лет, самое большее - десяти. Братья и сестры Тони были разбросаны по всей стране, и никто из них не был по-настоящему близок по духу. У него было очень много друзей, но это были не просто друзья, которых ты хотел иметь, когда был стар и умирал. Он знал, что имел в виду Фрэнк. Когда вы были на смертном одре, были только определенные руки, за которые вы могли держаться и из которых вы могли черпать мужество: руки вашего супруга, ваших детей или ваших родителей. Он понял, что строит такую жизнь, которая, когда будет завершена, вполне может превратиться в пустой храм одиночества. Ему было тридцать пять, он все еще был молод, но он никогда по-настоящему серьезно не думал о браке. Внезапно у него возникло ощущение, что время утекает у него сквозь пальцы. Годы пролетели так быстро. Только в прошлом году казалось, что ему было двадцать пять, но прошло десять лет. Может быть, Хилари Томас - та самая, подумал он, заезжая на парковку перед своим домом. Она особенная. Я это вижу. Очень особенная. Может быть, она тоже подумает, что я кто-то особенный. У нас могло бы получиться. Не так ли? Некоторое время он сидел в джипе, глядя в ночное небо, думая о Хилари Томас и о том, что состарится и умрет в одиночестве. *** В 10:30, когда Хилари была глубоко погружена в роман Джеймса Клавелла, как раз когда она доедала яблоки с сыром, зазвонил телефон. "Алло?" На другом конце провода было только молчание. "Кто там?" Ничего. Она швырнула трубку на рычаг. Это то, что вам сказали делать, когда вам звонят с угрозами или непристойностями. Просто повесьте трубку. Не поощряйте звонящего. Просто повесьте трубку быстро и резко. Она причинила ему настоящую боль в ухе, но от этого ей не стало намного лучше. Она была уверена, что не ошиблась номером. Не дважды за одну ночь и ни разу без извинений. Кроме того, в этом молчании было что-то угрожающее, невысказанная угроза. Даже после того, как ее номинировали на премию "Оскар", она никогда не чувствовала необходимости в незарегистрированном номере. Сценаристы не были знаменитостями в том же смысле, что актеры и даже режиссеры. Широкая публика никогда не помнила и не заботилась о том, кто написал сценарий к популярной картине. Большинство писателей, получавших незарегистрированные номера, делали это потому, что это казалось престижным; незарегистрированный номер означал, что измотанный писака был так занят множеством важных проектов, что у него не было времени даже на редкий нежелательный звонок. Но у нее не было подобных проблем с эго, и оставить свое имя в книге было так же анонимно, как и убрать его. Конечно, возможно, это больше не было правдой. Возможно, сообщения СМИ о ее двух встречах с Бруно Фраем сделали ее объектом всеобщего интереса, чего не сделали два ее успешных сценария. История о женщине, отбивающейся от потенциального насильника и убивающей его во второй раз, - это вполне может заинтересовать определенный тип больных умов. Это может заставить какое-нибудь животное там захотеть доказать, что оно может добиться успеха там, где Бруно Фрай потерпел неудачу. Утром она решила первым делом позвонить в офис телефонной компании и попросить новый номер, которого нет в списке. *** В полночь в городском морге было, как однажды описал его сам судмедэксперт, тихо, как в могиле. В тускло освещенном коридоре было тихо. В лаборатории было темно. В комнате, полной трупов, было холодно, темно и тихо, если не считать жужжания насекомых от воздуходувок, которые нагнетали холодный воздух через вентиляционные отверстия в стене. Когда ночь четверга сменилась утром пятницы, в морге дежурил только один мужчина. Он находился в маленькой палате, примыкающей к личному кабинету судмедэксперта. Он сидел в кресле с пружинной спинкой за уродливым столом из металла и орехового шпона. Его звали Альберт Вольвич. Ему было двадцать девять лет, он был разведен и отцом одного ребенка, дочери по имени Ребекка. Его жена добилась опеки над Бекки. Сейчас они оба жили в Сан-Диего. Альберт был не против поработать в (простите за выражение) кладбищенскую смену. Он немного подшил документы, потом просто сидел и некоторое время слушал радио, потом еще немного подшил документы, затем прочитал несколько глав действительно хорошего романа Стивена Кинга о вампирах, разгуливающих на свободе в Новой Англии; и если бы в городе всю ночь оставалось прохладно, если бы быки в форме и мальчишки с мясных фургонов не начали бегать на носилках после бандитских разборок или аварий на автостраде, это была бы приятная обязанность до самого увольнения. В десять минут первого зазвонил телефон. Альберт поднял трубку. "Морг". Тишина. "Привет", - сказал Альберт. Мужчина на другом конце провода застонал от боли и заплакал. "Кто это?" Плача, звонивший не мог ответить. Звуки страдания были почти пародией на горе, преувеличенные и истеричные рыдания, которые были самой странной вещью, которую Альберт когда-либо слышал. "Если ты скажешь мне, что не так, может быть, я смогу помочь". Абонент повесил трубку. Альберт некоторое время смотрел на трубку, наконец пожал плечами и положил ее. Он попытался продолжить с того места, на котором остановился в романе Стивена Кинга, но ему все время казалось, что он слышит, как кто-то шаркает в дверном проеме позади него. Он оборачивался с полдюжины раз, но там никогда никого (или чего-либо) не было. Четыре УТРО ПЯТНИЦЫ. Девять часов. Двое мужчин из морга Энджелз Хилл в Западном Лос-Анджелесе прибыли в городской морг, чтобы забрать тело Бруно Гюнтера Фрая. Они работали совместно с похоронным бюро Forever View в городе Святой Елены, где жил покойный. Один человек с Холма Ангелов подписал необходимое разрешение, и оба мужчины перенесли труп из холодильника на заднее сиденье катафалка Cadillac. *** У Фрэнка Говарда, похоже, не было похмелья. Цвет его лица не был таким желтоватым, как после выпивки; он был румяным и выглядел здоровым. Его голубые глаза были ясными. Исповедь, по-видимому, была так же полезна для души, как и обещала пословица. Сначала в офисе, потом в машине. Тони почувствовал неловкость, которую он ожидал, и сделал все возможное, чтобы Фрэнк чувствовал себя комфортно. Со временем Фрэнк, казалось, осознал, что между ними ничего не изменилось к худшему; более того, партнерство работало намного лучше, чем в течение последних трех месяцев. К середине утра они установили такую степень взаимопонимания, которая позволила бы им научиться функционировать вместе, почти как единый организм. Они по-прежнему не взаимодействовали в той совершенной гармонии, которую Тони испытал с Майклом Саватино, но теперь, казалось, не было никаких препятствий для развития именно таких глубоких отношений. Им потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть друг к другу, еще несколько месяцев, но в конце концов между ними установилась психическая связь, которая неизмеримо облегчила бы их работу, чем это было в прошлом. В пятницу утром они работали над зацепками по делу Бобби Вальдеса. Следов было немного, и первые две вели в никуда. Отчет Департамента автотранспорта о Хуане Мазкецце стал первым разочарованием. Очевидно, Бобби Вальдес использовал фальшивое свидетельство о рождении и другое фальшивое удостоверение личности, чтобы получить действительные водительские права на имя Хуан Мазкецца. Но последний адрес, который могла предоставить автоинспекция, был тот, с которого Бобби переехал в июле прошлого года, апартаменты Las Palmeras на авеню Ла Бреа. В файлах DMV значились еще два Хуана Мазкецца. Один был девятнадцатилетним парнем, который жил во Фресно. Другим Хуаном был шестидесятисемилетний мужчина из Тустина. У них обоих были автомобили с калифорнийской регистрацией, но ни у одного из них не было Jaguar. Хуан Мазкецца, который жил на авеню Ла Бреа, никогда не регистрировал машину, а это означало, что Бобби купил "Ягуар", используя еще одно фальшивое имя. Очевидно, у него был источник для изготовления поддельных документов чрезвычайно высокого качества. Тупик. Тони и Фрэнк вернулись в прачечную "Ви-Ви-Джи" и допросили сотрудников, которые работали с Бобби, когда он пользовался именем Мазкецца. Они надеялись, что кто-нибудь поддерживал с ним связь после того, как он уволился с работы, и знал, где он сейчас живет. Но все говорили, что Хуан был одиночкой; никто не знал, куда он подевался. Тупик. После того, как они ушли от Ви-Ви-Джи, они пошли пообедать в омлетный дом, который нравился Тони. В дополнение к основному обеденному залу в ресторане была открытая кирпичная терраса, где под зонтиками в синюю и белую полоску стояло с десяток столиков. Тони и Фрэнк ели салаты и омлеты с сыром на теплом осеннем ветерке. "Ты что-нибудь делаешь завтра вечером?" Спросил Тони. "Я?" "Ты". "Нет. Ничего". "Хорошо. Я кое-что организовал". "Что?" "Свидание вслепую". "Для меня?" "Ты - половина всего этого". "Ты серьезно?" "Я звонил ей сегодня утром". "Забудь об этом", - сказал Фрэнк. "Она идеально подходит тебе". "Я ненавижу сватовство". "Она великолепная женщина". "Не интересуюсь". "И милая". "Я не ребенок". "Кто сказал, что ты такой?" "Мне не нужно, чтобы ты сводил меня с кем-то". "Иногда парень делает это ради друга. Не так ли?" "Я сам могу найти себе пару". "Только дурак мог отказать этой даме". "Тогда я дурак". Тони вздохнул. "Поступай как знаешь". "Послушай, что я сказал прошлой ночью в "Болт Хоул"..." "Да?" "Я не искал сочувствия". "Время от времени всем нужно немного сочувствия". "Я просто хотел, чтобы ты поняла, почему я был в таком отвратительном настроении". "И я действительно понимаю". "Я не хотел, чтобы у тебя сложилось впечатление, что я придурок, что я падок не на тех женщин". "Ты совсем не произвел на меня такого впечатления". "Я никогда раньше так не срывался". "Я верю в это". "Я никогда ... так не плакала". "Я знаю". "Наверное, я просто устал". "Конечно". "Может быть, это все из-за выпивки". "Может быть". "Я много выпил прошлой ночью". "Довольно много". "Алкоголь сделал меня сентиментальным". "Может быть". "Но теперь со мной все в порядке". "Кто сказал, что ты не был?" "Я могу сама найти себе пару, Тони". "Как скажешь". "Хорошо?" "Хорошо". Они сосредоточились на омлете с сыром. Поблизости находилось несколько больших офисных зданий, и десятки секретарш в ярких платьях прошествовали мимо по тротуару, направляясь на ланч. Терраса ресторана была украшена цветами, наполнявшими пропитанный медью воздух ароматом. Шум на улице был типичным для Лос-Анджелеса. Это не был непрекращающийся визг тормозов и гудки клаксонов, которые вы слышали в Нью-Йорке, Чикаго или большинстве других городов. Только гипнотический рокот двигателей. И рассекающий воздух свист проезжающих машин. Убаюкивающий шум. Успокаивающий. Как прилив на пляже. Созданные машинами, но в чем-то естественные, первобытные. А также утонченно и невыразимо эротичные. Даже звуки уличного движения соответствовали подсознательной субтропической индивидуальности города. После пары минут молчания Фрэнк спросил: "Как ее зовут?" "Кто?" "Не будь умником". "Джанет Ямада". "Японец?" "Она говорит по-итальянски?" "Какая она?" "Умный, остроумный, симпатичный". "Что она делает?" "Работает в мэрии". "Сколько ей лет?" "Тридцать шесть, тридцать семь". "Слишком молод для меня?" "Ради бога, тебе всего сорок пять". "Как ты с ней познакомился?" "Мы встречались какое-то время", - сказал Тони. "Что пошло не так?" "Ничего. Мы только что обнаружили, что из нас получаются лучшие друзья, чем любовники". "Ты думаешь, она мне понравится?" "Позитивно". "И я ей понравлюсь?" "Если ты не будешь ковырять в носу и есть руками". "Хорошо", - сказал Фрэнк. "Я пойду с ней на свидание". "Если это будет тяжелым испытанием для тебя, может быть, нам стоит просто забыть об этом". "Нет. Я пойду. Все будет хорошо". "Ты не должен делать это только для того, чтобы доставить мне удовольствие". "Дай мне номер ее телефона". "Я чувствую себя неправильно из-за этого", - сказал Тони. "У меня такое чувство, что я тебя к чему-то принудил". "Ты меня не принуждал". "Я думаю, мне следует позвонить ей и отменить все договоренности", - сказал Тони. "Нет, послушай, я..." "Мне не стоит пытаться стать свахой. У меня это плохо получается". "Черт возьми, я хочу пойти с ней на свидание!" Сказал Фрэнк. Тони широко улыбнулся. "Я знаю". "Мной только что манипулировали?" "Ты манипулировал собой". Фрэнк попытался нахмуриться, но не смог. Вместо этого он ухмыльнулся. "Хочешь двойное свидание в субботу вечером?" "Ни за что. Ты должен стоять на своем, мой друг". "И кроме того", - со знанием дела сказал Фрэнк. "ты же не хочешь делить Хилари Томас ни с кем другим". "Именно". "Ты действительно думаешь, что у вас двоих это сработает?" "Ты говоришь так, будто мы планируем пожениться. Это просто свидание". "Но даже для свидания, не правда ли?.. неловко?" "Почему это должно быть так?" Спросил Тони. "Ну, у нее есть все эти деньги". "Это мужское шовинистическое замечание, если я когда-либо его слышал". "Ты не думаешь, что это усложнит задачу?" "Когда у мужчины есть немного денег, должен ли он ограничивать свои свидания женщинами, у которых столько же денег?" "Это совсем другое". "Когда король решает жениться на продавщице, мы думаем, что это слишком романтично для слов. Но когда королева хочет выйти замуж за продавца, мы думаем, что она позволяет дурачить себя. Классический двойной стандарт." "Что ж... удачи". "И тебе тоже". "Готов вернуться к работе?" "Да", - сказал Тони. "Давай найдем Бобби Вальдеса". "Судить Крейтера, возможно, было бы проще". "Или Амелия Эрхарт". "Или Джимми Хоффа". *** День пятницы. Час дня. Тело лежало на столе для бальзамирования в морге Энджелз Хилл в Западном Лос-Анджелесе. Бирка, прикрепленная к большому пальцу правой ноги, идентифицировала покойного как Бруно Гюнтера Фрая. Медик-медэксперт подготовил тело к отправке в округ Напа. Он протер его дезинфицирующим средством длительного действия. Кишечник и другие мягкие органы брюшной полости были извлечены из мертвеца через единственное доступное естественное отверстие в теле и выброшены. Из-за колотых ран и вскрытия, которое состоялось предыдущей ночью, в трупе осталось не так много незагрязненной крови или других жидкостей, но, тем не менее, эти последние капли были вытеснены; их место заняла бальзамирующая жидкость. Техник насвистывал хит Донни и Мэри Осмонд, пока трудился над мертвецом. Морг на холме Ангелов не отвечал за какие-либо косметические работы над трупом. Этим займется гробовщик на острове Святой Елены. Техник с Холма Ангелов просто навсегда закрыл незрячие глаза и зашил губы серией тугих внутренних швов, которые застыли на широком рту в неопределенной вечной улыбке. Это была аккуратная работа: ни один из швов не был виден присутствующим на похоронах - если там вообще были присутствующие. Затем покойного завернули в непрозрачный белый саван и положили в дешевый алюминиевый гроб, который соответствовал минимальным стандартам конструкции и герметичности, установленным государством для перевозки мертвого тела любым видом общественного транспорта. На острове Святой Елены его перенесли бы в более впечатляющий гроб, который выбрали бы родственники или друзья любимого человека. В 16:00 в пятницу днем тело было доставлено в международный аэропорт Лос-Анджелеса и помещено в грузовой отсек самолета California Airways propjet, направлявшегося в Монтерей, Санта-Розу и Сакраменто. Его сняли бы с самолета на второй остановке. В 6:30 вечера пятницы в Санта-Розе в маленьком аэропорту не было никого из семьи Бруно Фрая. У него не было родственников. Он был последним в своей линии. Его дедушка произвел на свет только одного ребенка, прелестную дочь по имени Кэтрин, и у нее вообще не было детей. Бруно был усыновлен. Он никогда не был женат. Три человека ждали на летном поле за небольшим терминалом, и двое из них были из похоронного бюро Forever View. Мистер Аврил Томас Таннертон был владельцем компании Forever View, которая обслуживала остров Святой Елены и близлежащие населенные пункты в этой части долины Напа. Ему было сорок три, он был симпатичным, слегка полноватым, но не толстым, с копной рыжевато-светлых волос, россыпью веснушек, живыми глазами и легкой теплой улыбкой, которую ему было трудно подавить. Он приехал в Санта-Розу со своим двадцатичетырехлетним помощником Гэри Олмстедом, мужчиной небольшого телосложения, который редко говорил больше, чем мертвецы, с которыми он работал. Таннертон наводил на мысль о мальчике из церковного хора, о наряде подлинного благочестия поверх сердцевины добродушного озорства; но у Олмстеда было вытянутое, скорбное, аскетичное лицо, идеально соответствующее его профессии. Третьим человеком был Джошуа Райнхарт, местный адвокат Бруно Фрая и душеприказчик имущества Фрая. Ему был шестьдесят один год, и у него была внешность, которая способствовала бы успешной карьере дипломата или политика. Его волосы были густыми и белыми, зачесанными назад со лба и висков, не мелово-белыми, не желто-белыми, а блестящими серебристо-белыми. Широкий лоб. Длинный гордый нос. Сильная челюсть и подбородок. Его кофейно-карие глаза были быстрыми и ясными. Тело Бруно Фрая перенесли из самолета в катафалк, затем отвезли обратно на остров Святой Елены. Джошуа Райнхарт последовал за ним на своей машине. Ни бизнес, ни личные обязательства не требовали от Джошуа совершать эту поездку в Санта-Розу с Аврил Таннертон. За эти годы он выполнил довольно много работы для Shade Tree Vineyards, компании, которая полностью принадлежала семье Фрай на протяжении трех поколений, но он давно перестал нуждаться в доходах с этого счета, и фактически это доставило значительно больше хлопот, чем того стоило. Он продолжал заниматься делами семьи Фрай в основном потому, что все еще помнил то время, тридцать пять лет назад, когда он был изо всех сил пытался открыть практику в сельской местности округа Напа, и ему неизмеримо помогло решение Кэтрин Фрай передать ему весь семейный юридический бизнес. Вчера, когда он услышал, что Бруно мертв, он совсем не горевал. Ни Кэтрин, ни ее приемный сын никогда не вызывали у него привязанности, и уж точно они не поощряли особых эмоциональных уз дружбы. Джошуа сопровождал Аврил Таннертон в аэропорт Санта-Роза только потому, что хотел быть в состоянии организовать доставку трупа на случай, если появятся репортеры и попытаются превратить мероприятие в цирк. Хотя Бруно был неуравновешенным человеком, очень больным человеком, возможно, даже глубоко злым человеком, Джошуа был полон решимости провести похороны достойно. Он чувствовал, что многим обязан покойному. Кроме того, большую часть своей жизни Джошуа был стойким сторонником и промоутером долины Напа, отстаивая как качество ее жизни, так и великолепное вино, и он не хотел, чтобы устои всего сообщества были запятнаны преступными действиями одного человека. К счастью, в аэропорту не было ни одного репортера. Они ехали обратно на остров Святой Елены сквозь наползающие тени и угасающий свет, на восток от Санта-Розы, через южную оконечность долины Сонома, в долину Напа шириной в пять миль, затем на север в пурпурно-желтых сумерках. Следуя за катафалком, Джошуа любовался сельской местностью, что он делал со все возрастающим удовольствием на протяжении последних тридцати пяти лет. Надвигающиеся горные хребты были густо поросшими соснами, елями и березами, освещенные заходящим солнцем только вдоль своих гребней, которые уже скрылись из виду; эти хребты были крепостными валами, Джошуа мысль, огромные стены, защищающие от тлетворного влияния менее цивилизованного мира, чем тот, что лежит внутри. Под горами раскинулись холмы, поросшие дубами с черными стволами и высокой сухой травой, которая при дневном свете выглядела светлой и мягкой, как кукурузное шелк; но теперь, в сгущающихся сумерках, которые лишали ее цвета, трава переливалась темными волнами, омываемая отливами и сиянием легкого ветерка. За пределами маленьких причудливых городков на некоторых холмах и почти по всей богатой равнинной местности выросли бесконечные виноградники. В 1880 году Роберт Льюис Стивенсон написал о долине Напа: "Один уголок земли за другим пробуют выращивать один сорт винограда за другим. Это неудача; это лучше; третий лучше. Так, шаг за шагом, они нащупывают свой Кло Вужо и лафит ... а вино - это поэзия в бутылках ". Когда Стивенсон проводил медовый месяц в долине и писал "Скваттеров Сильверадо", там было меньше четырех тысяч акров виноградников. С приходом Великой чумы - Сухого закона - в 1920 году на десяти тысячах акров выращивался виноград. Сегодня там было на тридцати тысячах акров выращивался виноград, который был намного слаще и менее кислым, чем те, что выращивались где-либо еще в мире, столько же плодородных земель, сколько во всей долине Сонома, которая была в два раза больше Напы. Среди виноградников прятались великолепные винодельни и жилые дома, некоторые из них были переоборудованы из аббатств и миссий в испанском стиле, другие были построены в чистом современном стиле. Слава Богу, подумал Джошуа, только пара новых виноделен предпочли стерильный фабричный вид, который оскорблял глаз и портил долину. Большая часть работы человека либо дополняла, либо, по крайней мере, не нарушала поистине ослепительную природную красоту этого уникального и идиллического места. Следуя за катафалком по направлению к Форевер Вью, Джошуа увидел, как в окнах домов загорается свет, мягкий желтый свет, который привносил ощущение тепла и цивилизованности в надвигающуюся ночь. Вино - это поэзия в бутылках, подумал Джошуа, а земля, из которой оно родом, - величайшее произведение искусства Бога: моя земля; мой дом; как мне повезло быть здесь, когда есть так много менее очаровательных, менее приятных мест, в которых я мог бы оказаться. Мертвый, как в алюминиевом гробу. Форевер Вью стоял в сотне ярдов от двухполосного шоссе, чуть южнее острова Святой Елены. Это был большой белый дом в колониальном стиле с круглой подъездной дорожкой, отмеченной со вкусом подобранной бело-зеленой вывеской ручной росписи. С наступлением темноты автоматически включился единственный белый прожектор, мягко осветивший знак; а низкий ряд электрических фонарей обозначил круговую подъездную дорожку изгибом янтарного света. В Форевер Вью тоже не было репортеров. Джошуа был рад видеть, что пресса округа Напа, очевидно, разделяет его сильное отвращение к ненужной плохой рекламе. Таннертон подогнал катафалк к задней части огромного белого дома. Они с Олмстедом погрузили гроб на тележку и вкатили внутрь. Джошуа присоединился к ним в мастерской гробовщика. Была предпринята попытка придать помещению воздушную и жизнерадостную атмосферу. Потолок был покрыт акустической плиткой с красивой текстурой. Стены были выкрашены в бледно-голубой цвет, синий, как яйцо малиновки, синий, как детское одеяльце, синий, символизирующий новую жизнь. Таннертон коснулся настенного выключателя, и из стереодинамиков полилась ритмичная музыка, яркая, парящая музыка, ничего мрачного, ничего тяжелого. По крайней мере, для Джошуа это место пахло смертью, несмотря на все, что Аврил Таннертон сделала, чтобы сделать его уютным. В воздухе чувствовались едкие пары жидкости для бальзамирования, а также сладкий аэрозольный аромат гвоздик, который напоминал ему только о похоронных букетах. Пол был выложен глянцевой белой керамической плиткой, свежевымытой, немного скользкой для тех, кто не носит обувь на резиновой подошве; Таннертон и Гэри Олмстед были в ней, но Джошуа - нет. Сначала плитка производила впечатление открытости и чистоты, но затем Джошуа понял, что пол был мрачно утилитарным; у него должна была быть устойчивая к пятнам поверхность, которая противостояла бы разъедающему воздействию пролитой крови, желчи и других, еще более вредных веществ. Клиентов Таннертона, родственников покойного, никогда бы не привели в эту комнату, потому что горькая правда смерти была здесь слишком очевидна. В передней части дома, где смотровые комнаты были украшены тяжелыми винно-красными бархатными портьерами, плюшевыми коврами, панелями из темного дерева и латунными лампами с искусно расположенным низким освещением, фразы "скончался" и "призван Богом домой" можно было воспринимать всерьез; атмосфера в парадных комнатах поощряла веру в небеса и вознесение духа. Но в мастерской с кафельным полом, стойким запахом жидкости для бальзамирования и блестящим набором инструментов гробовщика, выстроенных в ряд на эмалированных подносах, смерть казалась удручающе клинической и, несомненно, окончательной. Олмстед открыл алюминиевый гроб. Аврил Таннертон откинула пластиковый саван, обнажив тело от бедер и выше. Джошуа посмотрел на восковой желто-серый труп и вздрогнул. "Ужасно". "Я знаю, что это трудное время для тебя", - сказал Таннертон отработанным скорбным тоном. "Вовсе нет", - сказал Джошуа. "Я не буду лицемерить и изображать скорбь. Я очень мало знал об этом человеке, и мне не особенно нравилось то, что я знал. У нас были строго деловые отношения ". Таннертон моргнул. "О. Что ж... тогда, возможно, вы предпочли бы, чтобы мы организовали похороны через кого-нибудь из друзей покойного ". "Я не думаю, что у него их было", - сказал Джошуа. Какое-то время они молча смотрели на тело. "Ужасно", - снова сказал Джошуа. "Конечно, - сказал Таннертон, - никаких косметических работ не проводилось. Абсолютно никаких. Если бы я мог добраться до него вскоре после смерти, он выглядел бы намного лучше". "Ты можешь... сделать с ним что-нибудь?" "О, конечно. Но это будет нелегко. Он мертв уже полтора дня, и хотя его хранили в холодильнике..." "Эти раны", - хрипло произнес Джошуа, с болезненным восхищением глядя на покрытый ужасными шрамами живот. "Боже милостивый, она действительно порезала его". "Большая часть этого была сделана коронером", - сказал Таннертон. "Этот маленький порез - колотая рана. И эта". "Патологоанатом хорошо поработал с его ртом", - одобрительно сказал Олмстед. "Да, не так ли?" Сказал Таннертон, прикасаясь к запечатанным губам трупа. "Необычно встретить коронера с эстетическим чувством". "Редкий". Сказал Олмстед. Джошуа покачал головой. "Мне все еще трудно в это поверить". "Пять лет назад, - сказал Таннертон, - я похоронил его мать. Тогда я и встретил его. Он показался мне немного ... странным. Но я решил, что это из-за стресса и горя. Он был таким важным человеком, такой ведущей фигурой в обществе ". "Холодный", - сказал Джошуа. "Он был чрезвычайно холодным и замкнутым человеком. Порочный в бизнесе. Победы в битве с соперником ему не всегда было достаточно; если это было вообще возможно, он предпочитал полностью уничтожить противника. Я всегда думал, что он способен на жестокость и физическое насилие. Но попытка изнасилования? Покушение на убийство?" Таннертон посмотрел на Джошуа и сказал: "Мистер Райнхарт, я часто слышал, что вы не стесняетесь в выражениях. У тебя репутация, вызывающая восхищение репутация за то, что ты говоришь именно то, что думаешь, и к черту цену. Но ...." "Но что?" "Но когда ты говоришь о мертвых, тебе не кажется, что тебе следовало бы..." Джошуа улыбнулся. "Сынок, я сварливый старый ублюдок и не совсем достойный восхищения. Отнюдь! Пока правда - мое оружие, я не против ранить чувства живых. Да ведь я заставлял плакать детей, и я заставлял плакать добрых седовласых бабушек. У меня мало сострадания к дуракам и сукиным детям, когда они живы. Так почему я должен проявлять больше уважения к мертвым, чем это?" "Я просто не привык к..." "Конечно, это не так. Ваша профессия требует, чтобы вы хорошо отзывались о покойном, независимо от того, кем он мог быть и какие отвратительные вещи он мог совершить. Я не держу на вас зла за это. Это твоя работа." Таннертон не мог придумать, что сказать. Он закрыл крышку гроба. "Давай договоримся", - сказал Джошуа. "Я бы хотел вернуться домой и поужинать - если у меня останется хоть капля аппетита, когда я уйду отсюда". Он сел на высокий табурет рядом со стеклянным шкафом, в котором хранились другие инструменты для работы в похоронном бюро. Таннертон расхаживал перед ним, веснушчатый, с копной волос сгусток энергии. "Насколько для вас важно иметь обычный просмотр?" "Обычный просмотр?" "Открытый гроб. Ты бы не счел оскорбительным, если бы мы этого избежали?" "На самом деле я об этом не задумывался", - сказал Джошуа. "Честно говоря, я не знаю, насколько ... презентабельно можно придать покойному вид", - сказал Таннертон. "Люди с Холма Ангелов не разглядели его достаточно полно, когда бальзамировали. Его лицо кажется несколько осунувшимся. Я недоволен. Я определенно недоволен. Я мог бы попытаться немного подкачать его, но такое лоскутное шитье редко выглядит хорошо. Что касается косметологии ... что ж ... опять же, я задаюсь вопросом, не слишком ли много времени прошло. Я имею в виду, что он, очевидно, пару часов после смерти находился на палящем солнце, прежде чем его нашли. А потом бальзамирование продолжалось восемнадцать часов в холодильнике. Я, конечно, могу сделать так, чтобы он выглядел намного лучше, чем сейчас. Но что касается возвращения сияния жизни его лицу.... Видите ли, после всего, через что он прошел, после экстремальных температур и по прошествии стольких лет, текстура кожи существенно изменилась; она вообще плохо переносит косметику и пудру. Я думаю, возможно ... " Джошуа перебил меня, начиная испытывать тошноту. "Сделай это закрытым гробом". "Нет просмотра?" "Просмотра нет". "Ты уверен?" "Позитивно". "Хорошо. Дай-ка подумать.... Ты хочешь, чтобы его похоронили в одном из его костюмов?" "Это необходимо, учитывая, что гроб не будет открыт?" "Мне было бы легче, если бы я просто завернула его в одно из наших погребальных одеяний". "Все будет хорошо". "Белый или красивый темно-синий?" "У тебя есть что-нибудь в горошек?" "В горошек?" "Или в оранжевую и желтую полоску?" всегда готовая ухмылка Таннертона исчезла из-под сурового выражения лица директора похоронного бюро, и он изо всех сил постарался снова убрать ее с глаз долой. Джошуа подозревал, что в частном порядке Аврил была веселым человеком, из тех, кого хорошо встречают, кто мог бы стать хорошим собутыльником; но он, казалось, чувствовал, что его общественный имидж требует, чтобы он всегда был мрачным и лишенным чувства юмора. Он был явно расстроен, когда допустил оплошность и позволил рядовой Аврил появиться там, где следовало быть на виду только общественному деятелю. Джошуа считал, что он был вероятным кандидатом на возможный шизофренический срыв. "Пусть это будет белое платье", - сказал Джошуа. "А как насчет шкатулки? В каком стиле можно было бы..." "Я оставляю это тебе". "Очень хорошо. Ценовой диапазон?" "Можно было бы взять самое лучшее. Поместье может себе это позволить". "Ходят слухи, что он, должно быть, стоил два или три миллиона". "Наверное, вдвое больше", - сказал Джошуа. "Но на самом деле он жил совсем не так". "Или умри так же", - сказал Джошуа. Таннертон на мгновение задумался об этом, затем спросил: "Какие-нибудь религиозные службы?" "Он не посещал церковь". "Тогда должен ли я взять на себя роль министра?" "Если пожелаешь". "Мы проведем короткую службу у могилы", - сказал Таннертон. "Я прочту что-нибудь из Библии или, возможно, просто вдохновляющий отрывок, что-нибудь неденоминационное". Они договорились о времени похорон: в воскресенье в два часа дня. Бруно похоронят рядом с Кэтрин, его приемной матерью, в мемориальном парке округа Напа. Когда Джошуа встал, чтобы уйти, Таннертон сказал: "Я, конечно, надеюсь, что до сих пор вы находили мои услуги ценными, и уверяю вас, я сделаю все, что в моих силах, чтобы все остальное прошло гладко". "Что ж, - сказал Джошуа, - ты убедил меня в одной вещи. Завтра я собираюсь составить новое завещание. Когда придет мое время, я чертовски уверен, что буду кремирован". Таннертон кивнул. "Мы можем справиться с этим за вас". "Не торопи меня, сынок. Не торопи меня". Таннертон покраснела. "О, я не хотела..." "Я знаю, я знаю. Расслабься". Таннертон неловко откашлялся. "Я... эээ ... провожу вас до двери". "Не нужно. Я могу найти это сам". Снаружи, за похоронным бюро, ночь была очень темной и глубокой. Горела только одна лампочка мощностью в сто ватт над задней дверью. Свечение проникало всего на несколько футов в бархатистую черноту. Ближе к вечеру поднялся легкий ветерок, а с наступлением ночи он перерос в порывистый ветер. Воздух был неспокойным и холодным; он шипел и стонал. Джошуа подошел к своей машине, которая стояла за скудным полукругом морозного света, и когда он открыл дверцу, у него возникло странное ощущение, что за ним наблюдают. Он оглянулся на дом, но в окнах не было никаких лиц. Что-то двигалось во мраке. В тридцати футах от нас. Возле гаража на три машины. Джошуа скорее почувствовал, чем увидел это. Он прищурился, но зрение у него было уже не то, что раньше; он не мог различить ничего неестественного в ночи. Просто ветер, подумал он. Просто ветер, шевелящий деревья и кусты или треплющий выброшенную газету, кусок сухой ветки. Но затем оно снова пошевелилось. На этот раз он увидел его. Оно сидело на корточках перед рядом кустов, ведущих из гаража. Он не мог разглядеть никаких деталей. Это была всего лишь тень, более светлое пурпурно-черное пятно на иссиня-черной ткани ночи, такое же мягкое, бугристое и неопределенное, как все остальные тени - за исключением того, что эта двигалась. Просто собака, подумал Джошуа. Бездомная собака. Или, может быть, ребенок, задумавший какую-нибудь пакость. "Там кто-нибудь есть?" Ответа нет. Он отошел на несколько шагов от своей машины. Существо-тень метнулось назад на десять или двенадцать футов вдоль линии кустарника. Оно остановилось в особенно глубоком омуте тьмы, все еще пригибаясь, все еще насторожившись. Не собака, подумал Джошуа. Чертовски большая для собаки. Какой-то ребенок. Вероятно, задумал что-то нехорошее. Какой-то ребенок с вандализмом на уме. "Кто там?" Тишина. "Давай же". Ответа нет. Только шепот ветра. Джошуа направился к тени среди теней, но его внезапно остановило инстинктивное понимание того, что это существо опасно. Ужасно опасно. Смертельно опасно. Он испытал все непроизвольные животные реакции на подобную угрозу: по спине пробежала дрожь; по голове, казалось, поползли мурашки, а затем напряглись; сердце заколотилось; во рту пересохло; руки превратились в когти; и его слух казался более острым, чем минуту назад. Джошуа сгорбился и расправил свои могучие плечи, бессознательно принимая оборонительную позу. "Кто там?" он повторил. Существо-тень развернулось и проломилось сквозь кусты. Оно побежало через виноградники, которые граничили с владениями Аврил Таннертон. В течение нескольких секунд Джошуа слышал неуклонно стихающий шум его полета, удаляющийся топот тяжелых бегущих шагов и затихающий хрип, когда оно хватало ртом воздух. Тогда ветер был единственным звуком в ночи. Пару раз оглянувшись через плечо, он вернулся к своей машине. Он сел, закрыл дверь, запер ее. Встреча уже начала казаться нереальной, все более похожей на сон. Был ли на самом деле кто-то в темноте, ожидающий, наблюдающий? Было ли там что-то опасное, или это было его воображение? Можно ожидать, что человек, проведший полчаса в омерзительной мастерской Аврил Таннертон, вздрогнет от странных звуков и начнет искать чудовищных существ в тени. Когда мышцы Джошуа расслабились, а сердце замедлилось, он начал думать, что был дураком. Угроза, которую он так сильно ощущал, теперь, оглядываясь назад, казалась призраком, причудой ночи и ветра. В худшем случае, это был ребенок. Вандал. Он завел машину и поехал домой, удивленный и позабавленный тем эффектом, который произвела на него мастерская Таннертона. *** В субботу вечером, ровно в семь часов, Энтони Клеменца подъехал к дому Хилари в Вествуде на синем джипе-универсале. Хилари вышла ему навстречу. На ней было элегантное изумрудно-зеленое шелковое платье с длинными узкими рукавами и достаточно глубоким вырезом, чтобы выглядеть соблазнительно, но недешево. Она не была на свидании более четырнадцати месяцев и почти забыла, как одеваться для ритуала ухаживания; она потратила два часа, выбирая свой наряд, нерешительная, как школьница. Она приняла приглашение Тони, потому что он был самым интересным мужчиной, которого она встретила за пару лет, а также потому, что изо всех сил старалась преодолеть свою склонность прятаться от остального мира. Ее задела оценка Уолли Топелиса о ней; он предупредил ее, что она использует добродетель уверенности в себе как предлог, чтобы прятаться от людей, и она признала правду в том, что он сказал. Она избегала заводить друзей и находить любовников, потому что боялась боли, которую могли причинить только друзья и любовники своими отказами и предательствами. Но в то же самое время, когда она защищала себя от боли, она отказывала себе в удовольствии хороших отношений с хорошими людьми, которые не предали бы ее. Выросшая со своими пьяными и склонными к насилию родителями, она узнала, что за проявлениями привязанности обычно следуют внезапные вспышки ярости и гнева и неожиданное наказание. Она никогда не боялась рисковать в своей работе и в деловых вопросах; теперь пришло время привнести тот же дух приключений в свою личную жизнь. Когда она быстро шла к синему джипу, слегка покачивая бедрами, она чувствовала напряжение из-за эмоционального риска, связанного с брачным танцем, но она также чувствовала себя свежей, женственной и значительно счастливее, чем когда-либо за долгое время. Тони поспешил обойти машину со стороны пассажира и открыл дверцу. Низко наклонившись, он сказал: "Королевская карета ждет". "О, должно быть, это какая-то ошибка. Я не королева". - По-моему, ты выглядишь как королева. - Я всего лишь скромная служанка. - Ты намного красивее королевы. - Лучше не позволяй ей слышать, как ты это говоришь. Она наверняка оторвет тебе голову. "Слишком поздно". "О?" - Я уже потерял из-за тебя голову. Хилари застонала. - Слишком приторно? - спросил он. - После этого мне нужно съесть кусочек лимона. "Но тебе это понравилось". "Да, я признаю, что так и было. Наверное, я падка на лесть, - сказала она, забираясь в джип в вихре зеленого шелка. Когда они ехали по направлению к бульвару Вествуд, Тони спросил: "Ты не обиделся?" "Чем?" "На этой коляске?" "Как я могу обидеться на джип? Он разговаривает? Может ли он оскорбить меня?" "Это не Мерседес"." "Мерседес" - это не "Роллс". А "Роллс" - это не "Тойота". "В этом есть что-то очень дзенское". "Если ты думаешь, что я сноб, почему ты пригласил меня на свидание?" "Я не думаю, что ты сноб", - сказал он. "Но Фрэнк говорит, что нам будет неловко друг с другом, потому что у тебя больше денег, чем у меня". "Ну, основываясь на моем опыте общения с ним, я бы сказал, что суждениям Фрэнка о других людях доверять нельзя". "У него есть свои проблемы", - согласился Тони, поворачивая налево на бульвар Уилшир. "Но он решает их". "Я признаю, что это не та машина, которую вы часто видите в Лос-Анджелесе". "Обычно женщины спрашивают меня, моя ли это вторая машина". "На самом деле мне все равно, так это или нет". "В Лос-Анджелесе говорят, что ты - это то, на чем ты ездишь". "Это то, что они говорят? Тогда ты джип. А я Мерседес. Мы машины, а не люди. Нам следовало бы пойти в гараж для замены масла, а не в ресторан на ужин. Есть ли в этом смысл?" "Вообще-то, это бессмысленно", - сказал Тони. "Вообще-то, я купил джип, потому что мне нравится кататься на лыжах три или четыре выходных каждую зиму. Я знаю, что на этом драндулете всегда смогу преодолеть горные перевалы, какой бы плохой ни была погода ". - Я всегда хотела научиться кататься на лыжах. "Я научу тебя. Тебе придется подождать несколько недель. Но пройдет совсем немного времени, и в Маммоте выпадет снег". "Ты, кажется, почти уверен, что мы все еще будем друзьями через несколько недель". "А почему бы и нет?" спросил он. "Может быть, мы подеремся сегодня вечером, первым делом, в ресторане". "Из-за чего?" "Политика". "Я думаю, что все политики - жадные до власти ублюдки, слишком некомпетентные, чтобы самим завязывать шнурки". "Я тоже". "Я либертарианец". "Я тоже ... вроде того". "Короткий спор". "Может быть, мы подеремся из-за религии". "Я был воспитан католиком. Но я больше ничего собой не представляю". "Я тоже". "Кажется, мы не умеем спорить". "Ну, - сказала она, - может быть, мы из тех людей, которые ссорятся из-за мелочей, несущественных вопросов". "Например?" "Ну, раз уж мы идем в итальянский ресторан, может быть, тебе понравится чесночный хлеб, а я его возненавижу". "И мы будем драться из-за этого?" "Это, или феттучини, или маникотти". "Нет. Там, куда мы едем, тебе все понравится", - сказал он. "Подожди и увидишь". Он повел ее в ресторан Саватино на бульваре Санта-Моника. Это было уединенное заведение, вмещавшее не более шестидесяти человек и почему-то казалось, что вмещает только половину этого числа; это был уютный, комфортабельный ресторан, в котором можно потерять счет времени и провести шесть часов за ужином, если официанты не будут подталкивать тебя вперед. Освещение было мягким и теплым. Записанная опера, в которой звучали голоса Джильи, Карузо и Паваротти, была сыграна достаточно громко, чтобы ее услышали и оценили по достоинству, но не настолько громко, чтобы это мешало разговору. Декора было немного чересчур много, но одна его часть, впечатляющая фреска, была, по мнению Хилари, совершенно замечательной. Картина занимала всю стену и изображала наиболее распространенные радости итальянского образа жизни: виноград, вино, пасту, темноглазых женщин, смуглых красивых мужчин, любящую и пухленькую Нонну, группу людей, танцующих под музыку аккордеониста, пикник под оливковыми деревьями и многое другое. Хилари никогда не видела ничего даже отдаленно подобного, потому что это не было ни полностью реалистичным, ни стилизованным, ни абстрактным, ни импрессионистским, а скорее странным пасынком сюрреализма, как будто это было дико изобретательное сотрудничество Эндрю Уайета и Сальвадора Дали. Майкл Саватино, владелец, который оказался бывшим полицейским, был неуемно весел, обнимал Тони, брал Хилари за руку и целовал ее, легонько ударял Тони кулаком в живот и рекомендовал пасту, чтобы тот откормился, настаивая на том, чтобы они пошли на кухню посмотреть новую кофеварку для приготовления капучино. Когда они выходили из кухни, вошла жена Майкла, эффектная блондинка по имени Пола, и последовали новые объятия, поцелуи и комплименты. Наконец Майкл взял Хилари за руки и проводил ее и Тони в угловую кабинку. Он велел капитану принести две бутылки "Брунелло ди Монтельчино" Бьонди-Санти, подождал, пока принесут вино, и сам откупорил его. После того, как бокалы были наполнены и произнесены тосты, он отошел от них, подмигнув Тони, чтобы выразить свое одобрение, увидев, что Хилари заметила это подмигивание, посмеялся над собой, подмигнул ей. "Он кажется таким милым человеком", - сказала она, когда Майкл ушел. "Он отличный парень", - сказал Тони. - Он тебе очень нравится. "Я люблю его. Он был идеальным партнером, когда мы вместе работали в отделе по расследованию убийств. Они плавно перешли к обсуждению работы полиции, а затем написания сценариев. С ним было так легко разговаривать, что Хилари почувствовала, что знает его много лет. Не было абсолютно никакой неловкости, которая обычно омрачает первое свидание. В какой-то момент он заметил, что она разглядывает настенную роспись. "Тебе нравится картина?" он спросил. "Это превосходно". "Неужели?" "Ты не согласен?" "Это довольно вкусно", - сказал он. "Лучше, чем просто хорошо. Кто это сделал? Ты знаешь?" "Какому-то художнику не повезло", - сказал Тони. "Он написал это в обмен на пятьдесят бесплатных обедов". "Всего пятьдесят? Майкл заключил выгодную сделку". Они говорили о фильмах, книгах, музыке и театре. Еда была почти такой же вкусной, как и беседа. Закуска была легкой; она состояла из двух круглых хлебцев, один из которых был начинен натуральным сыром рикотта, а другой - пряной смесью из говяжьей вырезки, лука, перца, грибов и чеснока. Их салаты были огромными и хрустящими, с добавлением нарезанных сырых грибов. Тони выбрал блюдо "Саватино из телятины", фирменное блюдо заведения, невероятно нежную белоснежную телятину с тонким коричневым соусом, перламутровым луком и полосками цуккини, приготовленными на гриле. Капучино был превосходным. Закончив ужинать и посмотрев на часы, Хилари с удивлением увидела, что было десять минут двенадцатого. Майкл Саватино остановился у стола, чтобы насладиться их похвалой, а затем сказал Тони: "Это номер двадцать один". "О, нет. Двадцать три". "Согласно моим записям, нет". "Ваши записи неверны". "Двадцать один", - настаивал Майкл. "Двадцать три", - сказал Тони. "И это должны были быть номера двадцать три и двадцать четыре. В конце концов, это было двухразовое питание". "Нет, нет", - сказал Майкл. "Мы считаем по визиту, а не по количеству приемов пищи". Озадаченная Хилари сказала: "Я схожу с ума, или этот разговор вообще не имеет смысла?" Майкл покачал головой, раздраженный Тони. Хилари он сказал: "Когда он писал фреску, я хотел заплатить ему наличными, но он не принял их. Он сказал, что обменяет картину на несколько бесплатных обедов. Я настояла на сотне бесплатных посещений. Он сказал двадцать пять. В конце концов мы остановились на пятидесяти. Он недооценивает свою работу, и это меня чертовски злит ". "Тони нарисовал ту фреску?" - спросила она. "Он тебе не сказал?" "Нет". Она посмотрела на Тони, и он застенчиво улыбнулся. "Вот почему он водит этот джип", - сказал Майкл. "Когда он хочет отправиться в горы, чтобы поработать над исследованием природы, джип доставит его куда угодно". "Он сказал, что взял его, потому что любит кататься на лыжах". "И это тоже. Но в основном, это для того, чтобы он поехал в холмы рисовать. Он должен гордиться своей работой. Но легче вырвать зубы у аллигатора, чем заставить его рассказать о своей картине ". "Я любитель", - сказал Тони. "Нет ничего скучнее, чем дилетант, разглагольствующий о своем "искусстве"". "Эта фреска - не работа любителя", - сказал Майкл. "Определенно нет", - согласилась Хилари. "Вы мои друзья, - сказал Тони, - поэтому, естественно, вы слишком щедры на похвалы. И ни у кого из вас нет квалификации, чтобы быть искусствоведом". "Он выиграл два приза", - сказал Майкл Хилари. "Призы?" она спросила Тони. "Ничего важного". "Оба раза он выигрывал best of the show", - сказал Майкл. "Что это были за шоу?" Спросила Хилари. "Никаких больших", - сказал Тони. "Он мечтает зарабатывать на жизнь художником, - сказал Майкл, - но никогда ничего не предпринимает для этого". "Потому что это всего лишь мечта", - сказал Тони. "Я был бы дураком, если бы всерьез думал, что смогу стать художником". "Он никогда по-настоящему не пытался", - сказал Майкл Хилари. "Художник не получает еженедельной зарплаты", - сказал Тони. "Или пособий по здоровью. Или пенсионных чеков". "Но если бы вы продавали только два предмета в месяц всего за половину их стоимости, вы бы зарабатывали больше, чем получаете как полицейский", - сказал Майкл. "А если я ничего не продам в течение месяца, двух месяцев или шести, - сказал Тони, - тогда кто будет платить за аренду?" Майкл сказал Хилари: "Его квартира битком набита картинами, одна наложена на другую. У него целое состояние, но он ничего не хочет с этим делать". "Он преувеличивает", - сказал ей Тони. "А, я сдаюсь!" Сказал Майкл. "Может быть, ты сможешь вразумить его, Хилари". Отходя от их столика, он сказал: "Двадцать один". "Двадцать три". Сказал Тони. Позже, в джипе, когда он вез ее домой, Хилари сказала: "Почему бы тебе хотя бы не показать свои работы в нескольких галереях и не посмотреть, справятся ли они с этим?" "Они этого не сделают". "Ты мог бы хотя бы спросить". "Хилари. Я на самом деле недостаточно хорош". "Эта фреска была превосходной". "Есть большая разница между ресторанными фресками и изобразительным искусством". "Эта фреска была прекрасным искусством". "Опять же, я должен отметить, что ты не эксперт". "Я покупаю картины как для удовольствия, так и для инвестиций". "С помощью директора галереи по инвестиционной части?" спросил он. "Это верно. Уайант Стивенс в Беверли-Хиллз". "Тогда эксперт он, а не ты". "Почему бы тебе не показать ему что-нибудь из своих работ?" "Я не могу смириться с отказом". "Держу пари, он тебя не отвергнет". "Мы можем не говорить о моей картине?" "Почему?" "Мне скучно". "С тобой сложно". "И скучает", - сказал он. "О чем мы будем говорить?" "Ну, почему бы нам не поговорить о том, пригласишь ты меня выпить бренди или нет". "Не хочешь зайти выпить бренди?" "Коньяк?" "Это то, что у меня есть". "Какой ярлык?" "Реми Мартин". "Самый лучший". Он ухмыльнулся. "Но, черт возьми, я не знаю. Уже ужасно поздно". "Если ты не войдешь, - сказала она, - мне просто придется пить одной". Ей нравилась эта глупая игра. "Не могу позволить тебе пить одной", - сказал он. "Это один из признаков алкоголизма". "Это, безусловно, так". "Если ты не зайдешь ко мне выпить бренди, ты подтолкнешь меня к проблемам с алкоголем и полному разрушению". "Я бы никогда себе этого не простил". Пятнадцать минут спустя они сидели бок о бок на диване перед камином, смотрели на языки пламени и потягивали Remy Martin. Хилари почувствовала легкое головокружение, но не от коньяка, а от того, что была рядом с ним - и от того, что задавалась вопросом, лягут ли они вместе в постель. Она никогда не спала с мужчиной на первом свидании. Обычно она была осторожна, неохотно заводила интрижку, пока не потратила пару недель, а иногда и месяцев, на оценку мужчины. Не раз ей требовалось так много времени, чтобы прийти к выводу, что она потеряла мужчин, из которых могли бы получиться замечательные любовники и верные друзья. Но всего за один вечер с Тони Клеменца она почувствовала себя с ним непринужденно и в полной безопасности. Он был чертовски привлекательным мужчиной. Для высоких. Смуглый. Грубоватая приятная внешность. Внутренняя властность и уверенность в себе полицейского. При этом нежный. Действительно удивительно нежный. И чувствительный. Так много времени прошло с тех пор, как она позволила прикоснуться к себе и овладеть собой, с тех пор, как она использовала, и ее использовали, и ею делились. Как она могла позволить пройти так много времени? Она легко могла представить себя в его объятиях, обнаженной под ним, затем сверху, и когда эти прекрасные образы заполнили ее разум, она поняла, что ему, вероятно, приходили в голову те же приятные мысли. Затем зазвонил телефон. "Черт!" - сказала она. "Кто-то, от кого ты не хочешь ничего слышать?" Она повернулась и посмотрела на телефон, который представлял собой коробку из орехового дерева, стоявшую на угловом столе. Он звонил, звонил. "Хилари?" "Держу пари, это он", - сказала она. "Он кто?" "Я получаю эти звонки ...." Пронзительный звон продолжался. "Какие звонки?" Спросил Тони. "Последние пару дней кто-то звонил, а потом отказывался говорить, когда я отвечал. Это случалось шесть или восемь раз ". "Он вообще ничего не говорит?" "Он просто слушает", - сказала она. "Я думаю, это какой-то псих, которого завели газетные истории о Фрае". Настойчивый звонок заставил ее стиснуть зубы. Она встала и нерешительно подошла к телефону. Тони пошел с ней. "У вас есть номер в списке?" "На следующей неделе я получу новый. Его не будет в списке". Они подошли к столу и остановились, глядя на телефон. Он звонил снова, и снова, и снова. "Это он", - сказала она. "Кто еще позволил бы телефону звонить так долго?" Тони схватил трубку. "Алло?" Абонент не ответил. "Резиденция Томаса", - сказал Тони. "Детектив Клеменца слушает". Щелчок. Тони положил трубку и сказал: "Он повесил трубку. Возможно, я напугал его навсегда". "Я надеюсь на это". "Все равно это хорошая идея - взять незарегистрированный номер". "О, я не собираюсь менять свое мнение на этот счет". "Я первым делом позвоню в отдел обслуживания телефонной компании в понедельник утром и скажу им, что полиция Лос-Анджелеса была бы признательна за оперативную работу". "Ты можешь это сделать?" "Конечно". "Спасибо тебе, Тони". Она обхватила себя руками. Ей стало холодно. "Постарайся не беспокоиться об этом", - сказал он. "Исследования показывают, что тот тип подонков, который делает телефонные звонки с угрозами, обычно получает весь кайф таким образом. Сам звонок обычно его удовлетворяет. Обычно он не склонен к насилию. " "Обычно?" "Почти никогда". Она слабо улыбнулась. "Этого все равно недостаточно". Звонок лишил всех шансов на то, что ночь может закончиться в общей постели. Она больше не была в настроении для соблазнения, и Тони почувствовал перемену. "Хочешь, я останусь еще ненадолго, просто посмотрю, позвонит ли он снова?" "Это мило с твоей стороны", - сказала она, - "Но я думаю, ты прав. Он не опасен. Если бы это было так, он бы пришел, а не просто позвонил. В любом случае, ты его напугал. Он, наверное, думает, что полиция здесь, просто ждет его. " "Ты получил свой пистолет обратно?" Она кивнула. "Вчера я поехал в центр города и заполнил регистрационную форму, как и должен был сделать, когда переезжал в город. Если парень по телефону все-таки придет в себя, я могу легально связаться с ним сейчас ". "Я действительно не думаю, что он снова побеспокоит тебя сегодня вечером". "Я уверен, что ты прав". Впервые за весь вечер им было неловко друг с другом. "Ну, думаю, мне лучше уйти". "Уже поздно", - согласилась она. "Спасибо за коньяк". "Спасибо за чудесный ужин". У двери он спросил: "Делаешь что-нибудь завтра вечером?" Она уже собиралась отказать ему, когда вспомнила, как хорошо ей было сидеть рядом с ним на диване. И она подумала о предупреждении Уолли Топелиса насчет того, чтобы стать отшельником. Она улыбнулась и сказала: "Я свободна". "Отлично. Чем бы ты хотел заняться?" "Все, что ты захочешь". Он на мгновение задумался: "Может, нам потратить на это целый день?" "Хорошо ... почему бы и нет?" "Начнем с обеда. Я заеду за тобой в полдень". "Я буду готов и буду ждать". Он легко и нежно поцеловал ее в губы: "Завтра", - сказал он, "Завтра". Она смотрела, как он уходит, затем закрыла и заперла дверь. *** Весь субботний день, утром, днем и вечером, тело Бруно Фрая одиноко лежало в похоронном бюро "Форевер Вью", никем не замеченное и без присмотра. В пятницу вечером, после ухода Джошуа Райнхарта, Аврил Таннертон и Гэри Олмстед перенесли тело в другой гроб, богато украшенную модель с латунным покрытием и плюшевой обивкой из бархата и шелка. Они завернули мертвеца в белое погребальное одеяние, вытянули его руки по швам и натянули белое бархатное покрывало до середины груди. Поскольку состояние плоти было плохим, Таннертон не хотел тратить энергию на то, чтобы придать трупу презентабельный вид. Гэри Олмстед считал, что есть что-то дешевое и неуважительное в том, чтобы предавать тело могиле без макияжа и пудры. Но Таннертон убедил его, что косметология не дает особых надежд на улучшение сморщенного желто-серого лица Бруно Фрая. "И в любом случае, - сказал Таннертон, - мы с тобой будем последними людьми в этом мире, которые увидят его. Когда мы закроем эту шкатулку сегодня вечером, она больше никогда не будет открыта". В 9:45 вечера пятницы они закрыли и защелкнули крышку гроба. После этого Олмстед отправился домой к своей бледной маленькой жене и тихому и энергичному маленькому сыну. Аврил поднялась наверх; он жил над комнатами мертвых. Рано утром в субботу Таннертон уехал в Санта-Розу на своем серебристо-сером "Линкольне". Он взял с собой дорожную сумку, поскольку не собирался возвращаться до десяти часов утра в воскресенье. Похороны Бруно Фрая были единственными, которыми он занимался в данный момент. Поскольку просмотра не должно было быть, у него не было никаких причин оставаться в Forever View; он не был нужен до воскресной службы, У него была женщина в Санта-Розе. Она была последней в длинной череде женщин; Аврил преуспевала в варьете. Ее звали Хелен Виртильон. Она была симпатичной женщиной лет тридцати с небольшим, очень худощавой, подтянутой, с большой упругой грудью, которую он находил бесконечно очаровательной. Многих женщин привлекал Аврил Таннертон, не несмотря на то, чем он зарабатывал на жизнь, а из-за этого. Конечно, некоторые были отвергнуты, когда узнали, что он гробовщик. Но на удивление многие были заинтригованы и даже взволнованы его необычной профессией. Он понимал, что делало его желанным для них. Когда человек работал с мертвыми, часть тайны смерти передавалась и ему. Несмотря на его веснушки и мальчишескую привлекательность, несмотря на его очаровательную улыбку, огромное чувство юмора и открытые манеры, некоторые женщины, тем не менее, считали его загадочным. Подсознательно они думали, что не смогут умереть, пока находятся в его объятиях, как будто его заслуги перед мертвыми заслужили ему (и его близким) особое разрешение. Эта атавистическая фантазия была похожа на тайную надежду, которую разделяли многие женщины, выходившие замуж за врачей, потому что они были подсознательно убеждены, что их супруги могут защитить их от всех микробных опасностей этого мира. Таким образом, весь субботний день, пока Аврил Таннертон была в Санта-Розе и занималась любовью с Хелен Виртильон, тело Бруно Фрая лежало одно в пустом доме. Воскресным утром, за два часа до восхода солнца, в похоронном бюро внезапно возникло оживление, но Таннертона там не было, и он ничего не заметил. Верхний свет в мастерской без окон внезапно включился, но Таннертон этого не видел. Крышка запечатанного ларца была открыта и отброшена назад. Мастерская наполнилась криками ярости и боли, но Таннертона там не было, чтобы услышать. *** В десять часов утра в воскресенье, когда Тони стоял на кухне и пил стакан грейпфрутового сока, зазвонил телефон. Это была Джанет Ямада, женщина, с которой Фрэнк Ховард вчера вечером встречался вслепую. "Как все прошло?" спросил он. "Это была чудесная, чудесная ночь". "Правда?" "Конечно. Он куколка". "Фрэнк - куколка". "Ты сказала, что он может быть немного холодным, его трудно узнать, но это не так". "Он не был?" "И он такой романтичный". "Фрэнк?" "Кто еще?" "Фрэнк Ховард романтичен?" "В наши дни не так уж много найдется мужчин, у которых есть чувство романтики", - сказала Джанет. "Иногда кажется, что романтика и рыцарство были выброшены в окно, когда началась сексуальная революция и движение за права женщин. Но Фрэнк по-прежнему помогает тебе надеть пальто, открывает перед тобой двери, выдвигает твой стул и все такое. Он даже принес мне букет роз. Они красивые ". "Я подумал, что у тебя могут возникнуть проблемы с разговором с ним". "О, нет. У нас во многом схожие интересы". "Например, что?" "Во-первых, бейсбол". "Точно! Я и забыл, что ты любишь бейсбол". "Я наркоманка". "Значит, вы весь вечер говорили о бейсболе". "О, нет", - сказала она. "Мы говорили о многих других вещах. Фильмы..." "Фильмы? Ты пытаешься сказать мне, что Фрэнк любитель кино?" "Он знает старые фотографии Богарта чуть ли не строчку за строчкой. Мы обменялись любимыми фрагментами диалога". "Я говорю о кино уже три месяца, а он так и не открыл рта", - сказал Тони. "Он не видел многих последних фотографий, но сегодня вечером мы идем на шоу". "Ты снова с ним встречаешься?" "Да. Я хотела позвонить и поблагодарить тебя за то, что ты свел меня с ним", - сказала она. "Я чертовски хороший сводник или я чертовски плохая сваха?" "Я также хотела сообщить тебе, что, даже если у нас ничего не получится, я буду нежна с ним. Он рассказал мне о Вильме. Какая гадость! Я хотел, чтобы ты знал, что я в курсе, что она нанесла ему пару ударов, и я никогда не буду бить его слишком сильно ". Тони был поражен. "Он рассказал тебе о Вильме в первый вечер, когда встретил тебя?" "Он сказал, что раньше не мог говорить об этом, но потом ты показала ему, как справляться со своей враждебностью". "Я?" "Он сказал, что после того, как ты помогла ему принять то, что произошло, он мог говорить об этом без боли". "Все, что я делал, это сидел и слушал, когда он хотел снять напряжение со своей груди". "Он думает, что ты чертовски классный парень". "Фрэнк чертовски хорошо разбирается в людях, не так ли?" Позже, радуясь прекрасному впечатлению, которое Фрэнк произвел на Джанет Ямаду, и с оптимизмом оценивая свои шансы на небольшой роман, Тони поехал в Вествуд, чтобы встретиться с Хилари. Она ждала его; она вышла из дома, когда он затормозил на подъездной дорожке. Она выглядела свежей и прелестной в черных брюках, прохладной льдисто-голубой блузке и легком синем вельветовом блейзере. Когда он открыл перед ней дверь, она быстро, почти застенчиво поцеловала его в щеку, и он почувствовал запах свежих лимонных духов. Это обещал быть хороший день. *** Измученная почти бессонной ночью, проведенной в спальне Хелен Виртильон, Аврил Таннертон вернулась из Санта-Розы незадолго до десяти часов утра в воскресенье. Он не заглядывал внутрь гроба. Вместе с Гэри Олмстедом Таннертон отправился на кладбище и подготовил место захоронения к двухчасовой церемонии. Они установили оборудование, которое должно было опустить гроб в землю. Используя цветы и много срезанной зелени, они сделали участок максимально привлекательным. В 12:30, вернувшись в похоронное бюро, Таннертон замшевой тряпкой вытер пыль и размазанные отпечатки пальцев с покрытого медью гроба Бруно Фрая. Проводя рукой по закругленным краям коробки, он думал о великолепных контурах груди Хелен Виртильон. Он не заглядывал внутрь гроба. В час дня Таннертон и Олмстед погрузили покойного в катафалк. Никто из них не заглядывал в гроб. В половине второго они подъехали к Мемориальному парку округа Напа. Джошуа Райнхарт и несколько местных жителей последовали за ними на своих машинах. Учитывая, что речь шла о богатом и влиятельном человеке, похоронная процессия была возмутительно маленькой. День был ясный и прохладный. Высокие деревья отбрасывали резкие тени поперек дороги, и катафалк проезжал сквозь чередующиеся полосы солнечного света и тени. На кладбище гроб повесили на подвеску над могилой, и пятнадцать человек собрались вокруг на короткую службу. Гэри Олмстед занял позицию рядом со скрытым цветами блоком управления, который приводил в действие стропу и должен был заставить ее опустить умершего на землю. Аврил стояла перед могилой и читала из тонкой книжечки внеконфессиональные вдохновляющие стихи. Джошуа Райнхарт был рядом с гробовщиком. Остальные двенадцать человек стояли по бокам открытой могилы. Некоторые из них были виноградарями и их женами. Они пришли потому, что продали свой урожай винодельне Бруно Фрая и считали свое присутствие на его похоронах деловой обязанностью. Остальные были руководителями Shade Tree Vineyards и их женами, и причины их присутствия были не более личными, чем у самих производителей. Никто не плакал. И ни у кого не было возможности или желания заглянуть в гроб. Таннертон закончил читать в своей маленькой черной книжечке. Он взглянул на Гэри Олмстеда и кивнул. Олмстед нажал кнопку на блоке управления. Загудел мощный маленький электродвигатель. Гроб медленно и плавно опустили в разверзшуюся землю. *** Хилари не могла вспомнить другого дня, который был бы таким же веселым, как тот первый полный день с Тони Клеменцей. На обед они отправились в "Ямаширо Скайрум", высоко на Голливудских холмах. Еда в ресторане Yamashiro была невдохновляющей, даже заурядной, но атмосфера и потрясающий вид сделали его прекрасным местом для случайного легкого обеда или ужина. Ресторан, настоящий японский дворец, когда-то был частным поместьем. Он был окружен десятью акрами прекрасных декоративных садов. С вершины горы Ямасиро открывался захватывающий вид на весь бассейн Лос-Анджелеса. День был таким ясным, что Хилари могла видеть весь путь до Лонг-Бич и Палос-Вердес. После обеда они отправились в Гриффит-парк. В течение часа они гуляли по части Лос-Анджелесского зоопарка, где кормили медведей и где Тони забавно подражал животным. Из зоопарка они отправились на специальное дневное представление ослепительного голографического шоу Laserium в обсерватории Гриффит-парка. Позже они провели час на Мелроуз-авеню, между Дохени-драйв и бульваром Ла-Сьенега, обходя один очаровательный антикварный магазин за другим, ничего не покупая, просто просматривая, болтая с владельцами. Когда наступил час коктейлей, они поехали в Малибу на Май-Тай в ресторане Tonga Lei. Они смотрели, как солнце садится за океан, и расслаблялись под ритмичный рев разбивающихся волн. Хотя Хилари уже довольно давно была Анджелино, ее мир состоял только из ее работы, ее дома, ее розового сада, ее работы, киностудий, ее работы и нескольких модных ресторанов, в которых собиралась киношная и телевизионная тусовка, чтобы заняться бизнесом. Она никогда не была ни в Ямаширо Скайрум, ни в зоопарке, ни на лазерном шоу, ни в антикварных магазинах Мелроуза, ни на Тонга Леях. Все это было для нее внове. Она чувствовала себя туристкой с широко раскрытыми глазами - или, точнее, заключенной, которая только что закончила отбывать долгий-долгий срок, большую часть которого провела в одиночной камере. Но не только то, куда они пошли, сделало этот день особенным. Ничто из этого не было бы и вполовину таким интересным или веселым, если бы она была с кем-то другим, а не с Тони. Он был таким обаятельным, таким сообразительным, таким полным веселья и энергии, что делал ясный день еще ярче. После того, как они медленно выпили по два Май Тай, они почувствовали, что умирают с голоду. Они вернулись в Сепульведу и отправились на север, в долину Сан-Фернандо, чтобы поужинать в Mel's landing, еще одном месте, с которым она не была знакома. Ресторан Mel's был непритязательным по умеренной цене и предлагал одни из самых свежих и вкусных морепродуктов, которые она когда-либо ела. Пока они с Тони ели приготовленных на пару моллюсков Мел и обсуждали другие любимые места, где можно поесть, Хилари обнаружила, что он знает в десять раз больше, чем она. Ее знания не простирались далеко за пределы горстки дорогих ресторанов, обслуживавших воротил индустрии развлечений. Забегаловки в глуши, кафе "дыра в стене" с удивительными фирменными блюдами, маленькие ресторанчики для мам и пап с простой, но вкусной едой - все это было еще одним аспектом города, о котором она никогда не удосуживалась узнать. Она увидела, что стала богатой, так и не узнав, как использовать и в полной мере наслаждаться свободой, которую могли предоставить ее деньги. Они съели слишком много моллюсков Мел, а потом слишком много красного люциана и слишком много малазийских креветок. Кроме того, они выпили слишком много белого вина. Учитывая, сколько они съели, Хилари подумала, что было удивительно, что у них было так много времени между глотками для разговора. Но они никогда не прекращали говорить. Обычно она была сдержанна на первых нескольких свиданиях с новым мужчиной, но не с Тони. Она хотела услышать, что он думает обо всем, от Морка и Минди до шекспировской драмы, от политики до искусства. Люди, собаки, религия, архитектура, спорт, Бах, мода, еда, освобождение женщин, субботние утренние мультфильмы - казалось неотложным и жизненно важным, чтобы она знала, что он думает об этих и миллионах других тем. Она также хотела сказать ему, что она думает обо всех этих вещах, и она хотела знать, что он думает о том, что она думает, и довольно скоро она говорила ему, что она думает о том, что он думает о том, что она думает. Они болтали так, словно только что узнали, что Бог собирается поразить всех в мире глухонемыми на рассвете. Хилари была пьяна, но не от вина, а от текучести и интимности их беседы; она была опьянена общением, крепким напитком, к которому она с годами не привыкла. К тому времени, когда он отвез ее домой и согласился зайти выпить по стаканчику на ночь, она была уверена, что они лягут в постель вместе. Она очень сильно хотела его; от мысли об этом ей стало тепло и покалывало. Она знала, что он хочет ее. Она могла видеть желание в его глазах. Им нужно было дать ужину немного настояться, и, помня об этом, она налила им обоим белого мятного крема со льдом. Они как раз садились, когда зазвонил телефон. "О, нет", - сказала она. "Он беспокоил тебя после того, как я ушла прошлой ночью?" "Нет". "Сегодня утром?" "Нет". "Может быть, это не он". Они оба подошли к телефону. Она поколебалась, затем взяла трубку. "Алло?" Тишина. "Будь ты проклят!" - сказала она и швырнула трубку на рычаг с такой силой, что подумала, не сломала ли она ее. "Не позволяй ему выводить тебя из себя". "Я ничего не могу с этим поделать", - сказала она. "Он просто скользкий маленький подонок, который не знает, как обращаться с женщинами. Я видел других, похожих на него. Если бы у него когда-нибудь был шанс сделать это с женщиной, если бы женщина предложила ему себя на блюдечке с голубой каемочкой, он бы убежал, крича от ужаса ". "Он все еще пугает меня". "Он не представляет угрозы. Вернись на диван. Сядь. Постарайся забыть о нем". Они вернулись на диван и минуту или две молча потягивали мятный коктейль. Наконец, она тихо произнесла: "Черт". "К завтрашнему полудню у вас будет номер, которого нет в списке. Тогда он больше не сможет вас беспокоить". "Но он определенно испортил этот вечер. Я была такой мягкой". "Я все еще получаю удовольствие". "Просто так ... Я рассчитывал на нечто большее, чем просто выпить перед камином". Он уставился на нее. "А ты?" "Разве нет?" Его улыбка была особенной, потому что это была не просто форма рта; она охватывала все его лицо и выразительные темные глаза; это была самая искренняя и, безусловно, самая привлекательная улыбка, которую она когда-либо видела. Он сказал: "Должен признаться, я надеялся попробовать нечто большее, чем мятный крем". "Черт бы побрал этот телефон". Он наклонился и поцеловал ее. Она открыла ему рот, и на краткий сладостный миг их языки встретились. Он отстранился и посмотрел на нее, положив руку ей на лицо, как будто прикасался к тонкому фарфору. "Я думаю, мы все еще в настроении". "Если телефон зазвонит снова..." "Этого не будет". Он поцеловал ее в глаза, затем в губы и нежно положил руку ей на грудь. Она откинулась назад, и он прижался к ней. Она положила руку ему на плечо и почувствовала, как напряглись мышцы под его рубашкой. Продолжая целовать ее, он погладил кончиками пальцев ее нежную шею, затем начал расстегивать блузку. Хилари положила руку ему на бедро, где мышцы тоже были напряжены под брюками. Такой худощавый, жесткий мужчина. Она скользнула рукой к его паху и почувствовала огромную сталь и неистовый жар его эрекции. Она подумала о том, как он входит в нее и горячо двигается внутри нее, и трепет предвкушения заставил ее задрожать. Он почувствовал ее возбуждение и приостановился в расстегивании ее блузки, чтобы слегка обвести выпуклости ее грудей там, где они возвышались над чашечками лифчика. Его пальцы, казалось, оставляли прохладные следы на ее теплой коже; она ощущала затяжной призрак его прикосновения так же ясно, как и само прикосновение. Зазвонил телефон. "Не обращай внимания", - сказал он. Она попыталась сделать, как он сказал. Она обняла его, опустилась на диван и притянула к себе. Она крепко поцеловала его, прижимаясь губами к его губам, облизывая, посасывая. Телефон звонил и звонил. "Черт!" Они сели. Он звонил, звонил, звонил. Хилари встала. - Не надо, - сказал Тони. - Разговор с ним не помог. Позволь мне разобраться с этим по-другому и посмотреть, что получится ". Он встал с дивана и подошел к письменному столу в углу. Он снял трубку, но ничего не сказал. Он просто слушал. По выражению его лица Хилари поняла, что звонивший ничего не сказал. Тони был полон решимости переждать его. Он посмотрел на часы. Прошло тридцать секунд. Минутку. Две минуты. Битва нервов между двумя мужчинами странно напоминала детское состязание в гляделки, но в этом не было ничего детского. Это было жутко. На ее руках появились мурашки. Две с половиной минуты. Казалось, прошел час. Наконец, Тони положил трубку. "Он повесил трубку". "Ничего не сказав?" "Ни слова. Но он повесил трубку первым, и я думаю, это важно. Я подумала, что если дам ему дозу его собственного лекарства, ему это не понравится. Он думает, что собирается напугать тебя. Но ты ожидаешь звонка и просто слушаешь, как это делает он. Сначала он думает, что ты просто прикидываешься милой, и уверен, что сможет переждать тебя. Но чем дольше ты молчишь, тем больше он начинает сомневаться, не замышляешь ли ты какой-нибудь трюк. Прослушивается ли ваш телефон? Вы тянете время, чтобы полиция могла отследить звонок? Это даже вы подняли трубку? Он думает об этом, начинает пугаться и вешает трубку. " "Он напуган? Что ж, это хорошая мысль", - сказала она. "Я сомневаюсь, что у него хватит духу перезвонить. По крайней мере, до тех пор, пока вы не смените номера завтра. И тогда он будет слишком поздно". "Тем не менее, я буду на взводе, пока человек из телефонной компании не выполнит свою работу". Тони протянул руки, и она переместилась в его объятия. Они снова поцеловались. Это было по-прежнему необычайно сладко, хорошо и правильно, но остроты безудержной страсти больше не чувствовалось. К несчастью, они оба осознавали разницу. Они вернулись на диван, но только для того, чтобы выпить мятный напиток и поговорить. К половине первого ночи, когда ему нужно было идти домой, они решили провести следующие выходные в музейной попойке. В субботу они ходили в музей Нортона Саймона в Пасадене, чтобы посмотреть на картины немецких экспрессионистов и гобелен эпохи Возрождения. Затем они проведут большую часть воскресенья в музее Дж. Пола Гетти, который мог похвастаться коллекцией произведений искусства, более богатой, чем любая другая в мире. Конечно, в перерывах между посещениями музеев они ели много вкусной еды, обменивались приятными разговорами и (они горячо надеялись) продолжали с того места, на котором остановились, на диване. У входной двери, когда он уходил, Хилари вдруг почувствовала, что не может больше ждать пять дней, чтобы увидеть его снова. Она спросила: "Как насчет среды?" "А что насчет этого?" "Готовишь что-нибудь на ужин?" "Ох. Я, наверное, поджарю пару яиц, которые просто черствеют в холодильнике". "Весь этот холестерин вреден для тебя". "И, может быть, я срежу плесень с хлеба, сделаю тосты. И мне нужно допить фруктовый сок, который я купила две недели назад". "Бедняжка". "Жизнь холостяка". "Я не могу позволить тебе есть несвежие яйца и заплесневелые тосты. Не тогда, когда я готовлю такой потрясающий салат и филе камбалы". "Хороший легкий ужин", - сказал он. "Мы не хотим раздуться и захотеть спать". "Никогда не знаешь, когда тебе, возможно, придется действовать быстро". Она усмехнулась. "Именно". "Увидимся в среду". "Семь?" "Ровно в семь". Они поцеловались, и он отошел от двери, и холодный ночной ветер ворвался туда, где он был, а потом он исчез. Полчаса спустя, наверху, в постели, тело Хилари ныло от разочарования. Ее груди были полными и упругими; она жаждала почувствовать на них его руки, его пальцы, нежно поглаживающие и массирующие. Она могла закрыть глаза и почувствовать его губы на своих твердеющих сосках. Ее живот затрепетал, когда она представила, как он склонился над ней на своих сильных руках, а затем и она над ним, двигаясь медленными чувственными кругами. Ее лоно было влажным и теплым, готовым, ожидающим. Она почти час ворочалась с боку на бок, прежде чем, наконец, встала и приняла успокоительное. Когда сон подкрадывался к ней, она вела сонный диалог сама с собой. Я влюбляюсь? --Нет. Конечно, нет. Может быть. Может быть, так и есть. --Нет. Любовь опасна. Может быть, с ним это сработает. --Вспомни Эрла и Эмму. Тони другой. --Ты возбужден. В этом все дело. Ты просто возбужден. И это тоже. Она спала, и ей снились сны. Некоторые сны были золотистыми и нечеткими по краям. В одном из них она была обнаженной с Тони, лежащими на лугу, где трава была похожа на перья, высоко над миром, на лугу на вершине возвышающегося каменного столба, и теплый ветер был чище солнечного света, чище электрического тока от удара молнии, чище всего на свете. Но ей тоже снились кошмары. В одном из них она была в старой чикагской квартире, и стены смыкались, и когда она подняла глаза, то увидела, что потолка нет, а Эрл и Эмма смотрят на нее сверху вниз, их лица такие же большие, как лик Бога, они ухмыляются ей, когда стены смыкаются, и когда она открыла дверь, чтобы выбежать из квартиры, она столкнулась с огромным тараканом, чудовищным насекомым больше, чем она сама, и оно, очевидно, намеревалось съесть ее живьем. *** В три часа ночи Джошуа Райнхарт проснулся, кряхтя и возясь со скомканными простынями. За ужином он выпил слишком много вина, что было весьма необычно для него. Кайф прошел, но мочевой пузырь убивал его; однако не только зов природы нарушил его сон. Ему приснился ужасный сон о мастерской Таннертона. В том кошмаре несколько мертвецов - все они были копиями Бруно Фрая - поднялись из своих гробов и со столов для бальзамирования из фарфора и нержавеющей стали; он убежал в ночь за "Форевер Вью", но они пришли за ним, искали его в тенях, двигаясь рывками, выкрикивая его имя своими ровными мертвыми голосами. Он лежал на спине в темноте, уставившись в потолок, которого не мог видеть. Единственным звуком было почти неслышное тиканье электронных цифровых часов на тумбочке. До смерти жены три года назад Джошуа редко видел сны. И ему никогда не снились кошмары. Ни разу за пятьдесят восемь лет. Но после смерти Коры все изменилось. Теперь ему снились сны по крайней мере раз или два в неделю, и чаще всего это были плохие сны. Многие из них были связаны с потерей чего-то ужасно важного, но неописуемого, и всегда за этим следовали неистовые, но безнадежные поиски того, что он потерял. Ему не нужен был психиатр за пятьдесят долларов в час, чтобы сказать ему, что эти сны были о Коре и ее безвременной кончине. Он все еще не приспособился к жизни без нее. Возможно, никогда не приспособится. Другие кошмары были наполнены ходячими мертвецами, которые часто были похожи на него, символами его собственной смертности; но сегодня все они имели поразительное сходство с Бруно Фраем. Он встал с кровати, потянулся, зевнул. Он прошаркал в ванную, не включая лампу. Пару минут спустя, возвращаясь в постель, он остановился у окна. Стекла были холодными на ощупь. Сильный ветер бился в стекло и издавал мяукающие звуки, как животное, которое хотело, чтобы его впустили внутрь. В долине было тихо и темно, если не считать огней виноделен. Он мог видеть Виноградники с Тенистыми Деревьями на севере, дальше на холмах. Внезапно его внимание привлекла расплывчатая белая точка к югу от винодельни, единственное пятно света посреди виноградника, примерно там, где стоял дом Фрая. Свет в доме Фрая? Там не должно было никого быть. Бруно жил один. Джошуа прищурился, но без очков все на расстоянии становилось тем более туманным, чем сильнее он пытался на нем сосредоточиться. Он не мог сказать, был ли свет в заведении Фрая или в одном из административных зданий между домом и главным винодельческим комплексом. На самом деле, чем дольше он смотрел, тем меньше был уверен, что это был свет, который он наблюдал; он был слабым, мерцающим; возможно, это было всего лишь отражение лунного света. Он подошел к тумбочке и, не желая включать лампу и портить себе ночное зрение, нащупал в темноте свои очки. Прежде чем найти их, он опрокинул пустой стакан из-под воды. Когда он вернулся к окну и снова посмотрел на холмы, таинственный свет исчез. Тем не менее, он еще долго стоял там, неусыпный страж. Он был душеприказчиком имущества Фрая, и его обязанностью было сохранить его для окончательного распределения в соответствии с завещанием. Если дом грабили грабители и вандалы, он хотел знать об этом. В течение пятнадцати минут он ждал и наблюдал, но свет так и не вернулся. Наконец, убедившись, что слабое зрение обмануло его, он вернулся в постель. *** В понедельник утром, пока Тони и Фрэнк искали возможные зацепки по Бобби Вальдесу, Фрэнк оживленно рассказывал о Джанет Ямада. Джанет была такой хорошенькой. Джанет была такой умной. Джанет была такой понимающей. Джанет была такой, а Джанет была такой. Он был занудой по поводу Джанет Ямада, но Тони позволял ему изливать душу. Было приятно видеть, что Фрэнк говорит и ведет себя как нормальный человек. Прежде чем проверить свой полицейский седан без опознавательных знаков и отправиться в путь, Тони и Фрэнк поговорили с двумя мужчинами из отдела по борьбе с наркотиками, детективами Эдди Кеведо и Карлом Хаммерштейном. По словам этих двух специалистов, Бобби Вальдес, скорее всего, продавал либо кокаин, либо ПХФ, чтобы прокормить себя, пока занимался своим неоплачиваемым призванием насильника. В настоящее время самые большие деньги на рынке наркотиков Лос-Анджелеса были вложены в эти два незаконных, но чрезвычайно популярных вещества. Дилер все еще мог сколотить состояние на героине или траве, но это были больше не самый прибыльный товар в подпольной аптеке. По мнению наркоконтроля, если Бобби был вовлечен в наркотрафик, он должен был быть толкачом, продававшим наркотики напрямую потребителям, человеком на низшей ступени производственной и маркетинговой структуры. Он был практически без гроша в кармане, когда вышел из тюрьмы в апреле прошлого года, и ему нужен был значительный капитал, чтобы стать либо производителем, либо импортером наркотиков. "То, что вы ищете, - это обычный уличный жулик", - сказал Кеведо Тони и Фрэнку. "Поговорите с другими жуликами". Хаммерштейн сказал: "Мы дадим вам список имен и адресов. Все они - парни, которые попадались за торговлю наркотиками. Большинство из них, вероятно, снова торгуют; мы просто еще не поймали их на этом. Окажите небольшое давление. Рано или поздно вы найдете одного из них, который столкнулся с Бобби на улице и знает, где он прячется ". В списке, который дали им Кеведо и Хаммерштейн, было двадцать четыре имени. Троих из первых шести мужчин не было дома. Остальные трое поклялись, что не знали Бобби Вальдеса, или Хуана Мазкеццу, или кого-либо еще с лицом, изображенным на фотографиях. Седьмым именем в списке был Юджин Такер, и он смог им помочь. Им даже не пришлось полагаться на него. Большинство чернокожих мужчин на самом деле имели тот или иной оттенок коричневого, но Такер был по-настоящему черным. Его лицо было широким, гладким и черным, как деготь. Его темно-карие глаза были намного светлее кожи. У него была густая черная борода, в которой росли курчавые седые волосы, и этот оттенок глазури был единственной вещью в нем, кроме белков глаз, которая не была очень, очень темной. Он даже носил черные брюки и черную рубашку. Он был коренастым, с большой грудью и еще большими руками, а его шея была толщиной с причальный столб. Он выглядел так, словно переломил железнодорожные шпалы надвое для тренировки - или, может быть, просто для развлечения. Такер жил в дорогом таунхаусе на Голливудских холмах, просторном жилище, обставленном скудно, но со вкусом. В гостиной было всего четыре предмета: диван, два стула, журнальный столик. Никаких приставных столиков или навороченных шкафов для хранения вещей. Никакой стереосистемы. Никакого телевизора. Не было даже ламп; ночью единственным источником света был потолочный светильник. Но четыре предмета, которые у него были, были удивительно высокого качества, и каждый предмет идеально подчеркивал другие. У Такера был вкус к изысканному китайскому антиквариату. Диван и кресла, которые недавно были заново обиты нефритово-зеленым бархатом, были сделаны из розового дерева ручной работы, которым было сто лет, может быть, вдвое больше, невероятно тяжелые и хорошо сохранившиеся, непревзойденные образцы своей эпохи и стиля. Низкий столик также был из розового дерева с узкой инкрустацией из слоновой кости. Тони и Фрэнк сели на диван, а Юджин Такер примостился на краешке стула напротив них. Тони провел рукой по подлокотнику дивана из розового дерева и сказал: "Мистер Такер, это чудесно". Такер поднял брови. "Ты знаешь, что это?" "Я не знаю точного периода", - сказал Тони. "Но я достаточно знаком с китайским искусством, чтобы знать, что это определенно не репродукция, которую вы купили на распродаже в Sears". Такер рассмеялся, довольный тем, что Тони знает цену мебели. "Я знаю, о чем ты думаешь", - добродушно сказал он. "Вы удивляетесь, как бывший заключенный, всего два года не привлекавшийся к уголовной ответственности, может позволить себе все это. Таунхаус за тысячу двести долларов в месяц. Китайский антиквариат. Вам интересно, может быть, я вернулся к торговле героином или к какой-то смежной сфере деятельности. " "На самом деле, - сказал Тони, - это совсем не то, о чем я спрашиваю себя. Мне интересно, как, черт возьми, ты это сделал. Но я знаю, что это не из-за продажи хлама". Такер улыбнулся. "Как ты можешь быть так уверен?" "Если бы вы были наркоторговцем со страстью к китайскому антиквариату, - сказал Тони, - вы бы просто обставили весь дом за один раз, а не по кусочку или по два за раз. Ты явно занимаешься чем-то, что позволяет зарабатывать много на хлеб, но далеко не так много, как ты зарабатывал бы, распространяя наркотики, как ты делал раньше ". Такер снова рассмеялся и одобрительно зааплодировал. Он повернулся к Фрэнку и сказал: "Твой партнер проницателен". Фрэнк улыбнулся. "Настоящий Шерлок Холмс". Обращаясь к Такеру, Тони сказал: "Удовлетвори мое любопытство. Чем ты занимаешься?" Такер наклонился вперед, внезапно нахмурившись, поднял гранитный кулак и потряс им, выглядя огромным, злым и очень опасным. Когда он заговорил, он прорычал: "Я создаю платья". Тони моргнул. Откинувшись на спинку стула, Такер снова рассмеялся. Он был одним из самых счастливых людей, которых Тони когда-либо видел. "Я создаю женскую одежду", - сказал он. "Я действительно создаю. Мое имя уже начинает быть известным в сообществе дизайнеров Калифорнии, и однажды оно станет нарицательным. Я обещаю тебе ". Заинтригованный Фрэнк сказал: "По нашей информации, вы отсидели четыре года из восьмилетнего срока за оптовую продажу героина и кокаина. Как вы перешли от этого к изготовлению женской одежды?" "Раньше я был подлым сукиным сыном", - сказал Такер. "И те первые несколько месяцев в тюрьме я был еще подлее, чем обычно. Я винил общество во всем, что со мной случилось. Я винил структуру власти белых. Я винил весь мир, но я просто не стал бы винить себя. Я думал, что я крутой чувак, но на самом деле я еще не вырос. Ты не мужчина, пока не примешь ответственность за свою жизнь. Многие люди никогда этого не делают. " "Так что же тебя изменило?" Спросил Фрэнк. "Мелочь", - сказал Такер. "Чувак, иногда меня поражает, как такая мелочь может изменить жизнь человека. Для меня это было телешоу. В шестичасовых новостях одна из лос-анджелесских станций выпустила серию из пяти частей об историях успеха чернокожих в городе." "Я видел это", - сказал Тони. "Больше пяти лет назад, но я все еще помню это". "Это был захватывающий материал", - сказал Такер. "Это был образ чернокожего человека, которого вы никогда не увидите. Но сначала, до начала сериала, все в тюрьме думали, что это будет один большой смех. Мы полагали, что репортер будет тратить все свое время, задавая один и тот же идиотский вопрос: "Почему все эти бедные чернокожие люди не могут усердно работать и стать богатыми хедлайнерами Лас-Вегаса, как Сэмми Дэвис-младший? " Но они не разговаривали ни с кем из артистов или звезд спорта ". Тони вспомнил, что это был поразительный образец журналистики, особенно для телевидения, где новости - и особенно истории, представляющие интерес для людей в новостях - были такими же глубокими, как чайная чашка. Репортеры взяли интервью у чернокожих бизнесменов и предпринимательниц, которые достигли вершины, у людей, которые начинали с нуля и в конечном итоге стали миллионерами. Некоторые занимаются недвижимостью. Один - ресторанным бизнесом. Один владелец сети салонов красоты. Около дюжины человек. Все они согласились, что чернокожему разбогатеть сложнее, но они также согласились, что это не так сложно, как они думали когда они начинали, и что в Лос-Анджелесе это было проще, чем в Алабаме, Миссисипи или даже Бостоне или Нью-Йорке. В Лос-Анджелесе было больше чернокожих миллионеров, чем в остальной Калифорнии и остальных сорока девяти штатах вместе взятых. В Лос-Анджелесе почти все жили в быстром темпе; типичный южнокалифорниец не просто приспосабливался к переменам, но активно стремился к ним и наслаждался ими. Эта атмосфера переменчивости и постоянных экспериментов привлекла в этот район множество слегка вменяемых и даже безумных людей, но это также привлекло некоторые из самых ярких и новаторских умов в стране, именно поэтому в регионе зародилось так много новых культурных, научных и промышленных разработок. У очень немногих жителей Южной Калифорнии было время или терпение на устаревшие взгляды, одним из которых были расовые предрассудки. Конечно, в Лос-Анджелесе царил фанатизм, Но в то время как белой семье с землевладением в Джорджии могло потребоваться шесть или восемь поколений, чтобы преодолеть свое предубеждение к чернокожим, такая же метаморфоза отношений часто происходила в одном поколении семьи из Южной Калифорнии. Как сказал один из чернокожих бизнесменов в телевизионном репортаже новостей, "Чиканос были неграми Лос-Анджелеса уже довольно долгое время". Но это тоже уже менялось. К испаноязычной культуре относились со все возрастающим уважением, и брауны создавали свои собственные истории успеха. Несколько человек, опрошенных в этом выпуске новостей, предложили такое же объяснение необычной изменчивости социальных структур Южной Калифорнии и тому рвению, с которым люди там принимали перемены; по их словам, отчасти это связано с геологией. Когда вы жили на одной из худших линий разлома в мире, когда земля могла без предупреждения сотрясаться, двигаться и меняться под вашими ногами, оказывало ли это осознание непостоянства подсознательное влияние на отношение человека к менее катастрофическим изменениям? Некоторые из этих черных миллионеров думали, что это так, и Тони, как правило, соглашался с ними. "В той программе было около дюжины богатых чернокожих людей", - сказал Юджин Такер. "Многие парни, сидевшие вместе со мной в тюрьме, просто улюлюкали в телевизор и называли их всех дядями Томами. Но я начал думать. Если некоторые люди в том шоу могли выжить в белом мире, почему я не мог? Я был таким же умным, как любой из них, может быть, даже умнее некоторых. Для меня это был совершенно новый образ чернокожего мужчины, совершенно новая идея, словно в моей голове загорелась лампочка. Лос-Анджелес был моим домом. Если это действительно давало лучший шанс, почему я не воспользовался им ? Конечно, возможно, некоторым из этих людей пришлось вести себя как дяде Тому на пути к вершине. Но когда ты добьешься успеха, когда у тебя будет этот миллион в банке, ты будешь принадлежать только себе ". Он ухмыльнулся. "Поэтому я решил разбогатеть". "Вот так просто", - сказал впечатленный Фрэнк. "Вот так просто". "Сила позитивного мышления". "Реалистичное мышление", - поправил Такер. "Зачем придумывать дизайн одежды?" Спросил Такер. "Я прошел тесты на профпригодность, которые показали, что я преуспею в дизайнерской работе или любом аспекте арт-бизнеса. Поэтому я попытался решить, что мне больше всего понравится разрабатывать. Мне всегда нравилось выбирать одежду, которую носят мои подруги. Мне нравится ходить с ними по магазинам. И когда они надевают одежду, подобранную мной, они получают больше комплиментов, чем когда надевают то, что выбрали сами. Итак, я подключился к университетской программе для заключенных и изучал дизайн. Также прослушал множество бизнес-курсов. Когда меня наконец выпустили условно-досрочно, я некоторое время работал в ресторане быстрого питания. Я жила в дешевых меблированных комнатах и экономила на расходах. Я нарисовала несколько дизайнов, заплатила швеям, чтобы они сшили образцы, и начала продавать свои товары. Поначалу это было нелегко. Черт возьми, это было чертовски тяжело! Каждый раз, когда я получала заказ из магазина, я шла с ним в банк и занимала деньги под него, чтобы закончить платья. Боже, я изо всех сил старалась держаться. Но становилось все лучше и лучше. Сейчас все довольно неплохо. Через год я открою свой собственный магазин в хорошем районе. И в конце концов ты увидишь в Беверли-Хиллз вывеску с надписью "Юджин Такер ". Я тебе обещаю ". Тони покачал головой. "Ты замечательный человек". "Не особенно", - сказал Такер. "Я просто живу в замечательном месте и в замечательное время". Фрэнк держал в руках конверт из плотной бумаги, в котором были фотографии Бобби "Ангела" Вальдеса. Он постучал им по своему колену, посмотрел на Тони и сказал: "Я думаю, возможно, на этот раз мы пришли не в то место". "Это действительно так выглядит", - сказал Тони. Такер подался вперед на своем стуле. "Что ты хотел?" Тони рассказал ему о Бобби Вальдесе. "Что ж, - сказал Такер, - я не вращаюсь в тех кругах, в которых вращался когда-то, но и не полностью оторван от жизни. Каждую неделю я посвящаю пятнадцать-двадцать часов своего времени гордости за себя. Это общегородская кампания по борьбе с наркотиками. Я чувствую себя так, словно мне нужно заплатить долги, понимаешь? Доброволец, гордящийся собой, проводит около половины своего времени, разговаривая с детьми, другую половину работая над программой сбора информации, что-то вроде TIP. Вы знаете о TIP?" "Сдавай Толкачей", - сказал Тони. "Верно. У них есть номер, по которому вы можете позвонить и анонимно рассказать о местных наркоторговцах. Что ж, мы не ждем, пока люди сами позвонят нам в Self-Pride. Мы исследуем те районы, где, как мы знаем, работают наркоторговцы. Мы ходим от двери к двери, разговариваем с родителями и детьми, выпытываем у них все, что они знают. Мы собираем досье на дилеров до тех пор, пока не почувствуем, что товар действительно у нас, а затем передаем досье в полицию Лос-Анджелеса. Так что, если этот Вальдес приторговывает, есть шанс, что я узнаю о нем хотя бы немного ". Фрэнк сказал: "Я должен согласиться с Тони. Ты довольно замечательный". "Эй, послушайте, я не заслуживаю никаких похлопываний по спине за мою работу в Self-Pride. Я не просил поздравлений. В свое время я создал множество наркоманов из детей, которые могли бы поступить правильно, если бы меня не было рядом, чтобы направить их по ложному пути. Мне понадобится много-много времени, чтобы помочь достаточному количеству детей сбалансировать это уравнение ". Фрэнк достал фотографии из конверта и отдал их Такеру. Чернокожий мужчина посмотрел на каждый из трех снимков. "Я знаю этого маленького ублюдка. Он один из примерно тридцати парней, на которых мы сейчас собираем досье". Сердцебиение Тони немного ускорилось в предвкушении предстоящей погони. "Только он не использует фамилию Вальдес", - сказал Такер. "Хуан Мазкецца?" "Это тоже не так. Я думаю, он называет себя Ортиз". "Ты знаешь, где мы можем его найти?" Такер встал. "Позвольте мне позвонить в информационный центр в Self-Pride. Возможно, у них есть его адрес". "Потрясающе", - сказал Фрэнк. Такер направился на кухню, чтобы позвонить там, остановился и оглянулся на них. "Это может занять несколько минут. Если вы хотите скоротать время, рассматривая мои эскизы, можете пройти в кабинет ". Он указал на двойные двери, которые вели в гостиную. "Конечно", - сказал Тони. "Я бы хотел их увидеть". Они с Фрэнком вошли в кабинет и обнаружили, что он обставлен еще более скудно, чем гостиная. Там стоял большой дорогой стол для рисования с собственной лампой. Перед столом стоял высокий табурет с мягким сиденьем и пружинящей спинкой, а рядом с табуретом - шкаф для принадлежностей художника на колесиках. Возле одной из витрин позировал манекен из универмага, застенчиво склонив голову и широко раскинув блестящие гладкие руки; у его пластиковых ног лежали рулоны яркой ткани. Здесь не было ни полок, ни шкафов для хранения; стопки эскизов, чертежных табличек и инструментов чертежника были выстроены на полу вдоль одной стены. Очевидно, Юджин Такер был уверен, что в конечном итоге он сможет обставить весь таунхаус предметами столь же изысканными, как те, что стоят в гостиной, и в то же время, несмотря на неудобства, он не собирался тратить деньги на дешевую временную мебель. Квинтэссенция калифорнийского оптимизма, подумал Тони. Карандашные наброски и несколько полноцветных версий работ Такера были прикреплены к одной стене. Его платья, костюмы-двойки и блузки были сшиты на заказ, но в то же время струящиеся, женственные, но без оборок. У него было превосходное чувство цвета и талант к деталям, которые делали предмет одежды особенным. Каждый из дизайнов, несомненно, был работой выдающегося таланта. Тони все еще было несколько трудно поверить, что этот крупный упрямый чернокожий мужчина зарабатывает на жизнь дизайном женской одежды. Но потом он понял, что его собственная дихотомическая натура не так уж сильно отличается от натуры Такера. Днем он был детективом отдела по расследованию убийств, бесчувственным и ожесточенным всем увиденным насилием, но ночью он был художником, сгорбившимся над холстом в своей квартире-студии, рисуя, рисуя, рисуя. Любопытным образом, они с Юджином были братьями под кожей. Как раз в тот момент, когда Тони и Фрэнк рассматривали последний из эскизов, из кухни вернулся Такер. "Ну, что ты думаешь?" "Замечательно", - сказал Тони. "У тебя потрясающее чувство цвета и линий". "Ты действительно хорош", - сказал Фрэнк. "Я знаю", - сказал Такер и рассмеялся. "У Self-Pride есть досье на Вальдеса?" Спросил Тони. "Да. Но он называет себя Ортиз, как я и думал. Джимми Ортиз. Из того, что мы смогли собрать, он занимается исключительно PCP. Я знаю, что не стою на твердой почве, когда начинаю указывать пальцем на других людей ... но, насколько я понимаю, дилер ПХФ - это самый низкий тип ублюдка в торговле наркотиками. Я имею в виду, ПХФ - это яд. Он разлагает клетки мозга быстрее, чем что-либо другое. В нашем досье недостаточно информации, чтобы передать ее полиции, но мы работаем над этим ". "Адрес?" Спросил Тони. Такер протянул ему листок бумаги, на котором аккуратным почерком был написан адрес. "Это модный жилой комплекс в одном квартале к югу от Сансет, всего в паре кварталов от Ла-Сьенега". "Мы найдем это", - сказал Тони. "Судя по тому, что вы рассказали мне о нем, - сказал Такер, - и по тому, что мы узнали о нем в Self-Pride, я бы сказал, что этот парень не из тех, кто когда-либо собирается сдаться и реабилитироваться. Тебе лучше отложить это на долгое, долгое время." "Мы обязательно попробуем", - сказал Фрэнк. Такер проводил их до входной двери, затем наружу, где с террасы внутреннего дворика перед таунхаусом открывался широкий вид на Лос-Анджелес в бассейне внизу. "Разве это не великолепно?" Спросил Такер. "Разве это не нечто?" "Отличный вид", - сказал Тони. "Такой большой, грандиозный, красивый город", - сказал Такер с гордостью и любовью, как будто он сам создал мегаполис. "Вы знаете, я только что услышал, что бюрократы в Вашингтоне провели исследование возможностей общественного транспорта в Лос-Анджелесе.А. Они были полны решимости запихнуть нам в глотки ту или иную систему, но они были ошеломлены, узнав, что строительство сети скоростных железных дорог, которая будет обслуживать только десять или двенадцать процентов ежедневных пригородных перевозок, обойдется по меньшей мере в сто миллиардов долларов. Они все еще не понимают, насколько огромен Запад." Теперь он был в восторге, его широкое лицо светилось от удовольствия, сильные руки повторяли один жест за другим. "Они не понимают, что смысл Лос-Анджелеса - это пространство, мобильность и свобода. В этом городе есть пространство для маневра. Физическое и эмоциональное пространство для маневра. Психологическое пространство для маневра. В Лос-Анджелесе у тебя есть шанс стать практически тем, кем ты хочешь. Здесь ты можешь взять свое будущее из рук других людей и формировать его самостоятельно. Это фантастика. Мне это нравится. Боже, мне это нравится!" Тони был настолько впечатлен глубиной чувств Такера к городу, что раскрыл свою собственную тайную мечту. "Я всегда хотел быть художником, зарабатывать на жизнь своим искусством. Я рисую". "Тогда почему ты коп?" Спросил Такер. "Это стабильная зарплата". "К черту стабильные зарплаты". "Я хороший полицейский. Мне достаточно нравится эта работа". "Ты хороший художник?" "По-моему, довольно неплохо". "Тогда соверши прыжок", - сказал Такер. "Чувак, ты живешь на краю западного мира, на грани возможного. Прыгай. Спрыгни. Это чертовски увлекательно, и до дна так чертовски далеко, что ты никогда не врежешься во что-нибудь твердое или острое. На самом деле, ты, вероятно, найдешь точно то же самое, что нашел я. Это совсем не похоже на падение вниз. Тебе покажется, что ты падаешь вверх!" Тони и Фрэнк прошли вдоль кирпичной стены к подъездной дорожке, мимо живой изгороди из нефритовых растений с толстыми сочными листьями. Седан без опознавательных знаков был припаркован в тени большой финиковой пальмы. Когда Тони открыл дверцу со стороны пассажира, Такер крикнул ему с террасы во внутреннем дворике: "Прыгай! Просто спрыгивай и лети!" "Он настоящий персонаж", - сказал Фрэнк, отъезжая от особняка. "Да", - сказал Тони, задаваясь вопросом, каково это - летать. Пока они направлялись по адресу, который дал им Такер, Фрэнк немного рассказал о чернокожем мужчине, а затем много о Джанет Ямада. Все еще размышляя над советом Юджина Такера, Тони уделял своему партнеру лишь половину своего внимания. Фрэнк не заметил, что Тони отвлекся. Когда он говорил о Джанет Ямада, он на самом деле не пытался поддерживать беседу; он произнес монолог. Пятнадцать минут спустя они нашли жилой комплекс, где жил Джимми Ортис. Парковка была подземной, охранялась железными воротами, которые открывались только по электронному сигналу, поэтому они не могли видеть, был ли на территории черный "Ягуар". Апартаменты располагались на двух уровнях, в беспорядочно расположенных крыльях, с открытыми лестницами и дорожками. Комплекс был построен вокруг огромного бассейна и большого количества пышной зелени. Там также был спа-центр с гидромассажной ванной. Две девушки в бикини и волосатый молодой человек сидели в бурлящей воде, пили мартини на ланч и смеялись над шутками друг друга, в то время как завитки пара поднимались от бурлящего бассейна вокруг них. Фрэнк остановился на краю джакузи и спросил их, где живет Джимми Ортис. Одна из девушек спросила: "Это тот симпатичный маленький парень с усами?" "Детское личико", - сказал Тони. "Это он", - сказала она. "У него теперь есть усы?" "Если это тот же самый парень", - сказала она. "Этот водит потрясающий "ягуар"". "Это он", - сказал Фрэнк. "Я думаю, он живет вон там", - сказала она, - "в четвертом корпусе, на втором этаже, в самом конце". "Он дома?" Спросил Фрэнк. Никто не знал. В четвертом корпусе Тони и Фрэнк поднялись по лестнице на второй этаж. Открытый балкон тянулся по всей длине здания и обслуживал четыре квартиры, выходящие окнами во внутренний двор. Вдоль перил, напротив первых трех дверей, были расставлены горшки с плющом и другими вьющимися растениями, чтобы придать второму уровню приятный зеленый вид, подобный тому, который нравится жителям первого этажа; но перед торцевой квартирой растений не было. Дверь была приоткрыта. Глаза Тони встретились с глазами Фрэнка. Между ними промелькнул обеспокоенный взгляд. Почему дверь была приоткрыта? Знал ли Бобби, что они придут? Они встали по бокам от входа. Ждали. Прислушивались. Единственный звук исходил от счастливой троицы в джакузи во дворе. Фрэнк вопросительно поднял брови. Тони указал на дверной звонок. После недолгого колебания Фрэнк нажал на нее. Внутри тихо зазвенели колокольчики. Бом-бом-бом. Они ждали ответа, не сводя глаз с двери. Внезапно воздух показался совершенно неподвижным и гнетуще тяжелым. Влажным. Густым. Сиропообразным. Тони стало трудно дышать; ему казалось, что он втягивает жидкость в легкие. На звонок никто не ответил. Фрэнк позвонил еще раз. Когда ответа по-прежнему не последовало, Тони сунул руку под куртку и вытащил револьвер из наплечной кобуры. Он почувствовал слабость. В животе у него едко забурлило. Фрэнк достал свой револьвер, внимательно прислушался к звукам движения внутри, затем, наконец, до упора распахнул дверь. В фойе было пусто. Тони наклонился вбок, чтобы получше заглянуть внутрь. В гостиной, из которой он мог видеть лишь небольшую часть, было темно и тихо. Шторы были задернуты, и свет в ней не горел. Тони крикнул: "Полиция!" Его голос эхом отдавался под крышей балкона. На оливковом дереве защебетала птичка. "Выходи с поднятыми руками, Бобби!" На улице раздался автомобильный гудок. В другой квартире зазвонил телефон, приглушенно, но слышно. "Бобби!" Крикнул Фрэнк. "Ты слышал, что он сказал? Мы полиция. Теперь все кончено. Так что просто выходи оттуда. Давай! Прямо сейчас!" Внизу, во дворе, купающиеся в джакузи очень притихли. У Тони возникла безумная идея, что он может слышать людей в дюжине квартир, когда они крадутся к своим окнам. Фрэнк еще больше повысил голос: "Мы не хотим причинить тебе боль, Бобби!" "Послушай его!" Крикнул Тони на всю квартиру. "Не заставляй нас причинять тебе боль. Выходи с миром". Бобби не ответил. "Если бы он был там, - сказал Фрэнк, - он бы, по крайней мере, послал нас нахуй". "И что теперь?" Спросил Тони. "Я думаю, мы войдем". "Господи, я ненавижу подобное дерьмо. Может, нам стоит вызвать резервную команду". "Скорее всего, он не вооружен", - сказал Фрэнк. "Ты шутишь". "У него не было ранее арестов за ношение оружия. За исключением тех случаев, когда он охотится за женщиной, он маленький хныкающий подонок". "Он убийца". "Женщины. Он опасен только для женщин". Тони снова крикнул: "Бобби, это твой последний шанс! А теперь, черт возьми, выбирайся оттуда аккуратно и медленно!" Тишина. Сердце Тони бешено колотилось. "Ладно", - сказал Фрэнк. "Давай покончим с этим". "Если мне не изменяет память, ты вошел первым, когда мы в последний раз делали что-то подобное". "Да. Дело Уилки-Помероя". "Тогда, я думаю, моя очередь", - сказал Тони. "Я знаю, ты с нетерпением ждал этого". "О, да". "Всем своим сердцем". "Который сейчас у меня в горле". "Иди и приведи его, тигр". "Прикрой меня". "Фойе слишком узкое, чтобы я мог тебя хорошо прикрыть. Я не смогу заглянуть тебе за спину, как только ты войдешь". "Я буду держаться как можно тише", - сказал Тони. "Сделай вид, что ты утка. Я постараюсь смотреть поверх тебя". "Просто делай все, что в твоих силах". У Тони свело живот. Он сделал пару глубоких вдохов и попытался успокоиться. Этот трюк не возымел никакого эффекта, кроме того, что его сердце забилось сильнее и быстрее, чем раньше. Наконец он пригнулся и выскочил в открытую дверь, выставив перед собой револьвер. Он пробежал по скользкому кафельному полу фойе и остановился на пороге гостиной, вглядываясь в тени в поисках движения, ожидая получить пулю прямо между глаз. Гостиная была тускло освещена тонкими полосками солнечного света, пробивающимися сквозь края тяжелых штор. Насколько Тони мог судить, все эти громоздкие фигуры были диванами, стульями и столами. Помещение, казалось, было полно большой, дорогой и совершенно безвкусной американизированной средиземноморской мебели. Узкий луч солнечного света падал на красный бархатный диван, к боку которого была прикручена большая и совершенно гротескная лилия из кованого железа, имитирующая дуб. "Бобби?" Ответа нет. Где-то тикают часы. "Мы не хотим причинить тебе боль, Бобби". Только тишина. Тони затаил дыхание. Он слышал дыхание Фрэнка. Больше ничего. Медленно, осторожно он встал. Никто в него не стрелял. Он шарил по стене, пока не нашел выключатель. В одном углу появилась глыба с яркой сценой боя быков на абажуре, и он увидел, что и гостиная, и открытая обеденная зона за ней были пусты. Фрэнк вошел следом за ним и указал на дверь гардеробной в фойе. Тони отступил назад, освобождая дорогу. Держа револьвер на уровне живота, Фрэнк осторожно открыл раздвижную дверь. В шкафу была только пара легких курток и несколько коробок из-под обуви. Держась подальше друг от друга, чтобы не превратиться в легкую мишень, они пересекли гостиную. Там был винный шкаф с нелепо большими черными железными петлями: стекло в дверцах шкафа было окрашено в желтый цвет. Круглый кофейный столик стоял в центре комнаты. огромная восьмигранная штуковина с бесполезной медной жаровней посередине. Диван и кресла с высокими спинками были обиты огненно-красным бархатом с множеством золотой бахромы и черных кисточек. Шторы были из броской желто-оранжевой парчи. Ковер был из толстого зеленого ворса. Это было на редкость уродливое место для жизни. И, подумал Тони, это еще и абсурдное место для смерти. Они прошли через столовую и заглянули в маленькую кухню. Там был беспорядок. Дверца холодильника и несколько шкафов были открыты. Банки, баночки и коробки с едой были сняты с полок и свалены на пол. Некоторые предметы, по-видимому, были брошены в ярости. Несколько банок были разбиты; в мусоре сверкали острые осколки стекла. Лужица вишневого сока мараскино лежала на желтых плитках, как розово-красная амеба; ярко-красные вишни поблескивали в каждом углу. Шоколадная начинка для десерта была разбрызгана по всей электрической плите. Повсюду были разбросаны кукурузные хлопья. И маринованные огурцы с укропом. Оливки. Сухие спагетти. Кто-то использовал горчицу и виноградное желе, чтобы четыре раза нацарапать одно слово на единственной пустой стене на кухне: Кокодрилос Кокодрилос Кокодрилос Кокодрилос Они шептали: "Что это?" "Испанский". "Что это значит?" "Крокодилы". "Почему крокодилы?" "Я не знаю". "Жутко", - сказал Фрэнк. Тони согласился. Они попали в странную ситуацию. Даже при том, что он не мог понять, что происходит, Тони знал, что впереди была большая опасность. Он хотел бы знать, из какой двери она выскочит. Они заглянули в кабинет, который был так же забит мебелью, как и две другие комнаты. Бобби прятался не там и не в шкафу. Они осторожно двинулись обратно по коридору к двум спальням и двум ванным. Они не издавали ни звука. Они не нашли ничего необычного в первой спальне и ванной комнате. В главной спальне был еще один беспорядок. Вся одежда была вынута из шкафа и разбросана повсюду. Они были свалены в кучу на полу, скомканы в шарики на кровати, разбросаны по комоду, куда они упали, когда их бросили, и большинство, если не все, были сильно повреждены. Рукава и воротники рубашек были оторваны. Лацканы спортивных курток и пиджаков были оторваны. Внутренние швы брюк были разорваны. Человек, который сделал все это, действовал в слепой ярости, но, несмотря на свою ярость, он был удивительно методичен и скрупулезен. Но кто это сделал? Кто-то затаил обиду на Бобби? Сам Бобби? Зачем ему устраивать беспорядок на собственной кухне и портить собственную одежду? Какое отношение к этому имели крокодилы? У Тони возникло тревожное ощущение, что они слишком быстро передвигаются по квартире, что упускают из виду что-то важное. Объяснение странных вещей, которые они обнаружили, казалось, вертелось на краю его сознания, но он не мог протянуть руку и ухватиться за него. Дверь в соседнюю ванную была закрыта. Это было единственное место, куда они не заглядывали. Фрэнк направил свой револьвер на дверь и наблюдал за ней, пока разговаривал с Тони. "Если он не ушел до того, как мы пришли сюда, он должен быть в ванной". "Кто?" Фрэнк бросил на него быстрый озадаченный взгляд. - Бобби, конечно. У кого еще?" "Ты думаешь, он разгромил свой собственный дом?" "Ну... что ты думаешь?" "Мы что-то упускаем". "Да? Например, что? "Я не знаю". Фрэнк направился к двери ванной. Тони помедлил, прислушиваясь к звукам в квартире. В этом месте было примерно так же шумно, как в могиле. "Должно быть, кто-то есть в этой ванной", - сказал Фрэнк. Они заняли позиции по бокам от двери. "Бобби! Ты слышишь меня?" Крикнул Фрэнк. "Ты не можешь оставаться там вечно. Выходи с поднятыми руками!" Никто не вышел. Тони сказал: "Даже если ты не Бобби Вальдес, неважно, кто ты, ты должен выйти оттуда". Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Фрэнк взялся за ручку и медленно поворачивал ее, пока засов с тихим щелчком не выскользнул из паза. Он толкнул дверь и конвульсивно прижался спиной к стене, чтобы убраться с пути любых пуль, ножей или других признаков того, что ему здесь не рады. Никакой стрельбы. Никакого движения. Единственное, что доносилось из ванной, была действительно ужасная вонь. Моча. Экскременты. Тони заткнул рот. "Господи!" Фрэнк прикрыл рот и нос рукой. В ванной комнате никого не было. Пол был залит ярко-желтой мочой, а фекалии были размазаны по комоду, раковине и прозрачной стеклянной двери душа. "Что, во имя Всего Святого, здесь происходит?" Спросил Фрэнк сквозь пальцы. Одно испанское слово было дважды напечатано калом на стене ванной. Кокодрилос Кокодрилос Тони и Фрэнк быстро отступили в центр спальни, наступая на разорванные рубашки и испорченные костюмы. Но теперь, когда дверь в ванную была открыта, они не могли избавиться от запаха, не выйдя из комнаты совсем, поэтому вышли в коридор. "Кто бы это ни сделал, он действительно ненавидит Бобби", - сказал Фрэнк. "Значит, ты больше не думаешь, что Бобби сделал это сам с собой?" "Зачем ему это? В этом нет смысла. Господи, это настолько странно, насколько это вообще возможно. У меня волосы встают дыбом на затылке ". "Жутковато", - согласился Тони. Мышцы его живота все еще были болезненно сведены от напряжения, а сердце билось лишь немного медленнее, чем тогда, когда они впервые прокрались в квартиру. На мгновение они оба замолчали, прислушиваясь к шагам призраков. Тони наблюдал за маленьким коричневым паучком, карабкавшимся по стене коридора. Наконец Фрэнк убрал пистолет, достал носовой платок и вытер вспотевшее лицо. Тони убрал свой револьвер в кобуру и сказал: "Мы не можем просто оставить все так и установить наблюдение за этим местом. Я имею в виду, мы зашли слишком далеко для этого. Мы обнаружили слишком многое, что нуждается в объяснении." "Согласен", - сказал Фрэнк. "Нам придется вызвать помощь, получить ордер и провести тщательный обыск". "Ящик за ящиком". "Как ты думаешь, что мы найдем?" "Бог знает". "Я видел телефон на кухне", - сказал Фрэнк. Фрэнк повел нас по коридору в гостиную, затем за угол, на кухню. Прежде чем Тони успел последовать за ним через порог столовой, Фрэнк сказал: "О, Господи", - и попытался пятиться из кухни. "В чем дело?" Пока Тони говорил, что-то громко треснуло. Фрэнк вскрикнул, упал набок и ухватился за край прилавка, пытаясь удержаться на ногах. Еще один резкий треск прокатился по квартире, эхом отдавшись от стены к стене, и Тони понял, что это стрельба. Но кухня была пуста! Тони потянулся за своим револьвером, и у него возникло странное ощущение, что он движется в замедленной съемке, в то время как остальной мир проносится мимо в бешеном удвоенном темпе. Второй выстрел попал Фрэнку в плечо и развернул его. Он рухнул в месиво из вишневого сока с мараскино, сухих спагетти, кукурузных хлопьев и стекла. Когда Фрэнк отошел в сторону, Тони впервые смог заглянуть за его спину и заметил Бобби Вальдеса. Он выползал из шкафчика под раковиной, места, которое они не додумались исследовать, потому что оно выглядело слишком маленьким, чтобы спрятать человека. Бобби извивался и выскальзывал оттуда, как змея из тесной норы. Только его ноги все еще были под раковиной; он лежал на боку, вытаскивая себя одной рукой, в другой держа пистолет 32-го калибра. Он был голый. Он выглядел больным. Его глаза были огромными, дикими, расширенными, запавшими в кольцах пухлой темной плоти. Его лицо было шокирующе бледным, губы бескровными. Тони уловил все эти детали за долю секунды, его чувства обострились от прилива адреналина. Фрэнк как раз упал на пол, а Тони все еще тянулся за своим револьвером, когда Бобби выстрелил в третий раз. Пуля ударила в край арки. Взрыв штукатурных осколков ужалил Тони в лицо. Он бросился назад и вниз, извиваясь на ходу, слишком сильно ударился плечом об пол, вскрикнул от боли и выкатился из столовой, с линии огня. Он забрался за кресло в гостиной и, наконец, вытащил пистолет из кобуры. С тех пор, как Бобби сделал первый выстрел, прошло, наверное, шесть или семь секунд. Кто-то повторял: "Иисус, Иисус, Иисус, Иисус" дрожащим, высоким голосом. Внезапно Тони понял, что прислушивается к самому себе. Он закусил губу и поборол приступ истерии. Теперь он знал, что его беспокоило; он знал, что они упустили из виду. Бобби Вальдес продавал PCP, и это должно было им что-то сказать, когда они увидели состояние квартиры. Они должны были помнить, что торговцы иногда бывают достаточно глупы, чтобы использовать то, что они продают. ПХФ, также называемый "ангельской пылью", был транквилизатором для животных, который оказывал довольно предсказуемое воздействие на лошадей и быков. Но когда люди принимали это вещество, их реакции варьировались от безмятежного транса до странных галлюцинаций и неожиданных приступов ярости и насилия. Как сказал Юджин Такер, ПХФ был ядом: он буквально разъедал клетки мозга, разлагал разум. Накачанный ПХФ, переполненный извращенной энергией, Бобби разгромил свою кухню и причинил весь остальной ущерб в квартире. Преследуемый свирепыми, но воображаемыми крокодилами, отчаянно ищущий убежища от их щелкающих челюстей, он забрался в шкафчик под раковиной и закрыл дверцы. Тони не додумался заглянуть в шкаф, потому что не понимал, что они преследуют бредящего сумасшедшего. Они обыскали квартиру с осторожностью, подготовленные к действиям, которые можно было ожидать от психически неуравновешенного насильника и случайного убийцы, но не готовые к странным действиям бормочущего сумасшедшего. Бессмысленный разгром, очевидный на кухне и в хозяйской спальне, явно бессмысленные надписи на стенах, отвратительный беспорядок в ванной - все это были знакомые признаки истерии, вызванной ПХФ. Тони никогда не служил в отделе по борьбе с наркотиками, но, тем не менее, он чувствовал, что должен был распознать эти признаки. Если бы он правильно их истолковал, он скорее всего проверил бы под раковиной, а также в любом другом месте, достаточно большом, чтобы человек мог спрятаться, даже если помещение было бы зверски неудобным; ведь нередко человек, совершающий крайне неприятную поездку с ПХП, полностью поддавался своей паранойе и пытался спрятаться от враждебного мира, особенно в тесных, темных, похожих на матку местах. Но они с Фрэнком неверно истолковали подсказки, и теперь они были по уши в неприятностях. Во Фрэнка стреляли дважды. Он был тяжело ранен. Возможно, умирал. Возможно, мертв. Нет! Тони попытался выкинуть эту мысль из головы, обдумывая способ перехватить инициативу у Бобби. На кухне Бобби начал кричать от неподдельного ужаса. "Hay muchos cocodrilos!" Тони перевел: Здесь много крокодилов! "Кокодрилос! Кокодрилос! Кокодрилос! Ах! Ах! Ааааа!" Его повторяющийся крик тревоги быстро перерос в бессловесный вопль агонии. Он говорит так, словно его действительно едят заживо, подумал Тони, дрожа. Все еще крича, Бобби выбежал из кухни. Он выстрелил из 32-го калибра в пол, очевидно, пытаясь убить одного из крокодилов. Тони присел за стулом. Он боялся, что, если он встанет и прицелится, его убьют прежде, чем он успеет нажать на курок. Исполняя маленькую безумную джигу, пытаясь уберечь босые ноги от пасти крокодилов, Бобби выстрелил в пол раз, другой. Пока шесть выстрелов, подумал Тони. Три на кухне, три здесь. Сколько в обойме? Восемь? Может быть, десять. Бобби выстрелил снова, дважды, трижды. Одна из пуль отрикошетила от чего-то. Было сделано девять выстрелов. Остался еще один. "Кокодрилос!" Десятый выстрел оглушительно прогремел в замкнутом пространстве, и снова пуля срикошетила с резким свистом. Тони поднялся из своего укрытия. Бобби был менее чем в десяти футах от него. Тони держал служебный револьвер обеими руками, дуло было направлено в безволосую грудь обнаженного мужчины. "Хорошо, Бобби. Будь спокоен. Все кончено ". Бобби, казалось, удивился, увидев его. Очевидно, он был так глубоко погружен в свои PCP-галлюцинации, что не помнил, как видел Тони в кухонной арке меньше минуты назад. "Крокодилы", - настойчиво сказал Бобби, на этот раз по-английски. "Здесь нет крокодилов", - сказал Тони. "Большие". "Нет. Здесь нет никаких крокодилов". Бобби взвизгнул, подпрыгнул, развернулся и попытался выстрелить в пол, но его пистолет был пуст. "Бобби", - сказал Тони. Всхлипывая, Бобби повернулся и посмотрел на него. "Бобби, я хочу, чтобы ты лег лицом вниз на пол". "Они доберутся до меня", - сказал Бобби. Его глаза вылезли из орбит; темные радужки были окаймлены широкими белыми кругами. Он сильно дрожал. "Они меня съедят". "Послушай меня, Бобби. Слушай внимательно. Никаких крокодилов нет. Они тебе мерещатся. Это все у тебя в голове. Ты слышишь меня?" "Они вылезали из туалетов", - сказал Бобби дрожащим голосом. "И из стоков в душе. И из слива в раковине тоже. О, боже, они большие. Они действительно большие. И они все пытаются откусить мой член ". Его страх начал превращаться в гнев; его бледное лицо покраснело, а губы обнажили зубы в волчьем оскале. "Я им не позволю. Я не позволю им откусить мой член. Я убью их всех!" Тони был расстроен своей неспособностью дозвониться до Бобби, и его разочарование усугублялось осознанием того, что Фрэнк, возможно, истекает кровью, слабеет с каждой секундой и отчаянно нуждается в немедленной медицинской помощи. Решив проникнуть в мрачную фантазию Бобби, чтобы контролировать ее, Тони заговорил мягким и успокаивающим голосом: "Послушай меня. Все эти крокодилы заползли обратно в туалеты и канализацию. Разве вы не видели, как они уходили? Разве вы не слышали, как они скользили по трубам и выходили из здания? Они увидели, что мы пришли вам на помощь, и поняли, что их превосходят числом. Все до единого ушли. " Бобби уставился на него стеклянными глазами, которые были совсем не человеческими. "Они все ушли", - сказал Тони. "Ушел?" "Теперь никто из них не сможет причинить тебе вреда". "Лгунья". "Нет. Я говорю правду. Все крокодилы спустились в..." Бобби бросил свой разряженный пистолет. Тони нырнул под него. "Ты гнилой полицейский, сукин сын". "Подожди, Бобби". Бобби направился к нему. Тони отступил от обнаженного мужчины. Бобби не обошел стул. Он сердито оттолкнул его в сторону, опрокинул, хотя он был довольно тяжелым. Тони вспомнил, что человек в ярости от ангельской пыли часто демонстрировал сверхчеловеческую силу. Не было ничего необычного в том, что четверо или пятеро здоровенных полицейских с трудом удерживали одного тщедушного наркомана, употребляющего ПХФ. Существовало несколько медицинских теорий о причине этого странного увеличения физической силы, но ни одна теория не могла помочь офицеру, столкнувшемуся с разъяренным человеком силой в пять или шесть человек. Тони подумал, что, вероятно, он не смог бы подчинить Бобби Вальдеса чем-то меньшим, чем револьвер, хотя он был философски настроен против использования этой высшей силы. "Я убью тебя", - сказал Бобби. Его руки были скрючены в виде когтей. Его лицо было ярко-красным, а в уголке рта скопилась слюна. Тони поставил между ними большой восьмиугольный кофейный столик. "Остановись на месте, черт возьми!" Он не хотел убивать Бобби Вальдеса. За все годы работы в полиции Лос-Анджелеса он застрелил только троих человек при исполнении служебных обязанностей, и каждый раз нажимал на спусковой крючок исключительно в целях самообороны. Никто из этих троих не погиб. Бобби начал обходить кофейный столик. Тони отошел от него подальше. "Теперь я крокодил", - сказал Бобби, ухмыляясь. "Не заставляй меня причинять тебе боль". Бобби остановился, схватился за кофейный столик и опрокинул его с дороги, и Тони прижался спиной к стене, и Бобби бросился на него, крича что-то неразборчивое, и Тони нажал на спусковой крючок, и пуля пробила левое плечо Бобби, развернула его и заставила упасть на колени, но невероятно, но он снова поднялся, его левая рука была вся в крови и бесполезно висела вдоль тела, и, крича скорее от гнева, чем от агонии, он подбежал к камину, схватил маленькую латунную лопатку и бросил ее, и Тони пригнулся , а потом вдруг Бобби бросился на него с высоко поднятой железной кочергой, и проклятая штука ударила Тони поперек бедра, и он вскрикнул, когда боль пронзила его бедро и спустилась по ноге, но удар был недостаточно сильным, чтобы сломать кости, и он не рухнул, но он упал, когда Бобби снова замахнулся ею, на этот раз в голову, на этот раз с большей силой, и Тони выстрелил в грудь обнаженного мужчины с близкого расстояния, и Бобби с последним диким криком отбросило назад, и он врезался в стул, а затем упал на пол , хлещущий кровью, как жуткий фонтан дернулся, забулькал, вцепился когтями в ворсистый ковер, укусил собственную раненую руку и, наконец, затих совершенно. Задыхаясь, дрожа и чертыхаясь, Тони сунул револьвер в кобуру и, спотыкаясь, направился к телефону, который заметил на одном из крайних столиков. Он набрал 0 и сказал оператору, кто он, где находится и что ему нужно. "Сначала скорая помощь, потом полиция", - сказал он. "Да, сэр", - сказала она. Он повесил трубку и похромал на кухню. Фрэнк Ховард все еще лежал на полу, в мусоре. Ему удалось перекатиться на спину, но дальше он не продвинулся. Тони опустился на колени рядом с ним. Фрэнк открыл глаза. "Тебе больно?" слабо спросил он. "Нет", - сказал Тони. "Взять его?" "Да". "Мертв?" "Да". "Хорошо". Фрэнк выглядел ужасно. Его лицо было молочно-белым, жирным от пота. Белки его глаз имели нездоровый желтоватый оттенок, которого раньше не было, а правый глаз был сильно налит кровью. Его губы слегка посинели. Правое плечо и рукав его пиджака были пропитаны кровью. Его левая рука была зажата раной на животе, но из-под его бледных пальцев вытекло много крови; рубашка и верхняя часть брюк были мокрыми и липкими. "Как боль?" Спросил Тони. "Сначала было очень плохо. Не могла перестать кричать. Но сейчас становится лучше. Сейчас просто какое-то тупое жжение и стук ". Внимание Тони было настолько полностью сосредоточено на Бобби Вальдесе, что он не слышал криков Фрэнка. "Поможет ли тебе вообще жгут на руке?" "Нет. Рана слишком высоко. В плече. Наложить жгут негде". "Помощь в пути", - сказал Тони. "Я звонил". Снаружи вдалеке завыли сирены. Было слишком рано, чтобы на его вызов приехала скорая помощь или черно-белый мужчина. Должно быть, кто-то позвонил в полицию, когда началась стрельба. "Это будет пара человек в форме", - сказал Тони. "Я спущусь и встречу их. У них в патрульной машине будет неплохая аптечка первой помощи". "Не оставляй меня". "Но если у них есть аптечка первой помощи ..." "Мне нужно нечто большее, чем первая помощь. Не оставляй меня", - умоляюще повторил Фрэнк. "Хорошо". "Пожалуйста". "Хорошо, Фрэнк". Они оба дрожали. "Я не хочу быть один", - сказал Фрэнк. "Я останусь здесь". "Я попытался сесть", - сказал Фрэнк. "Ты просто лежи там". "Я не мог сесть". "С тобой все будет в порядке". "Может быть, я парализован". "Твое тело перенесло адский шок, вот и все. Ты потеряла немного крови. Естественно, ты слаба". В тишине за пределами жилого комплекса раздался вой сирен. "Скорая помощь" не может быть далеко позади", - сказал Тони. Фрэнк закрыл глаза, поморщился и застонал. "С тобой все будет в порядке, приятель". Фрэнк открыл глаза. "Пойдем со мной в больницу". "Я так и сделаю". "Поедем со мной в машине скорой помощи". "Я не знаю, позволят ли они мне". "Сделай их". "Хорошо. Конечно". "Я не хочу быть одна". "Хорошо", - сказал Тони. "Я заставлю их впустить меня в чертову скорую, даже если для этого мне придется наставить на них пистолет". Фрэнк слабо улыбнулся, но затем вспышка боли стерла улыбку с его лица. "Тони?" "В чем дело, Фрэнк?" "Не могли бы вы... подержать меня за руку?" Тони взял своего партнера за правую руку. Пуля попала в правое плечо, и Тони подумал, что Фрэнк не сможет воспользоваться этой конечностью, но холодные пальцы сомкнулись на руке Тони с неожиданной силой. "Знаешь что?" Спросил Фрэнк. "Что?" "Ты должен делать то, что он говорит". "Что кто говорит?" "Юджин Такер. Тебе следует спрыгнуть. Рискни. Делай со своей жизнью то, чего ты действительно хочешь ". "Не беспокойся обо мне. Тебе нужно поберечь свою энергию, чтобы стать лучше". Фрэнк разволновался. Он покачал головой. "Нет, нет, нет. Ты должен выслушать меня. Это важно... то, что я пытаюсь тебе сказать. Чертовски важно ". "Хорошо", - быстро сказал Тони. "Расслабься. Не напрягайся". Фрэнк закашлялся, и на его синеватых губах появилось несколько пузырьков крови. Сердце Тони работало как бешеный молоток. Где была чертова скорая помощь? Какого черта эти паршивые ублюдки так долго провозились? Теперь в голосе Фрэнка появились хриплые нотки, и он был вынужден несколько раз делать паузы, чтобы перевести дыхание. "Если ты хочешь стать художником ... тогда сделай это. Ты еще достаточно молод ... чтобы рискнуть. " "Фрэнк, пожалуйста, ради Бога, побереги силы". "Послушай меня! Не трать больше ... времени. Жизнь чертовски коротка... чтобы тратить ее впустую". "Перестань так говорить. У меня впереди много лет, и у тебя тоже". "Они пролетают так быстро... так чертовски быстро. Совсем нет времени". Фрэнк ахнул. Его пальцы еще крепче сжали руку Тони. "Фрэнк? Что случилось?" Фрэнк ничего не сказал. Он вздрогнул. Затем он начал плакать. Тони сказал: "Дай-ка я посмотрю, что там с аптечкой первой помощи". "Не оставляй меня. Я боюсь". "Я отлучусь всего на минуту". "Не оставляй меня". По его щекам текли слезы. "Хорошо. Я подожду. Они будут здесь через несколько секунд". "О. Господи", - жалобно сказал Фрэнк. "Но если боль усиливается..." "Я не такой ... мне очень больно". "Тогда в чем дело? Что-то не так". "Мне просто неловко. Я не хочу, чтобы кто-нибудь... знал". "Знаешь что?" "Я просто ... потерял контроль. Я просто. .. Я ... описался в штаны". Тони не знал, что сказать. "Я не хочу, чтобы надо мной смеялись", - сказал Фрэнк. "Никто не собирается над тобой смеяться". "Но, Господи, я описался ... в штаны... как младенец". "Со всем этим беспорядком на полу, кто это заметит?" Фрэнк рассмеялся, поморщившись от боли, которую причинил смех, и еще крепче сжал руку Тони. Еще одна сирена. В нескольких кварталах отсюда. Быстро приближается. "Скорая", - сказал Тони. "Она будет здесь через минуту". Голос Фрэнка становился тоньше и слабее с каждой секундой. "Мне страшно, Тони". "Пожалуйста, Фрэнк. Пожалуйста, не бойся. Я здесь. Все будет хорошо". "Я хочу ... чтобы кто-нибудь помнил меня", - сказал Фрэнк. "Что ты имеешь в виду?" "После того, как я уйду... Я хочу, чтобы кто-нибудь помнил, что я был здесь". "Ты еще долго будешь рядом". "Кто будет помнить меня?" "Я буду помнить", - хрипло сказал Тони. "Я буду помнить тебя". Новая сирена была всего в квартале от них, почти над ними. Фрэнк сказал: "Знаешь что? Я думаю ... может быть, у меня получится. Боль внезапно прошла ". "Неужели?" "Это хорошо, не так ли?" "Конечно". Сирена смолкла, когда машина скорой помощи с визгом тормозов остановилась почти прямо под окнами квартиры. Голос Фрэнка становился таким слабым, что Тони пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать его. "Тони ... обними меня ". Его хватка на руке Тони ослабла. Его холодные пальцы разжались. "Обними меня, пожалуйста. Иисус. Обними меня, Тони. Ты сможешь?" На мгновение Тони забеспокоился о том, что может усугубить раны мужчины, но потом интуитивно понял, что это больше не имеет значения. Он сел на пол в мусоре и крови. Он просунул руку под Фрэнка и поднял его в сидячее положение. Фрэнк слабо кашлянул, и его левая рука соскользнула с живота; открылась рана - отвратительная и не поддающаяся лечению дыра, из которой вываливались кишки. С того момента, как Бобби впервые нажал на курок, Фрэнк начал умирать; у него никогда не было надежды выжить. "Обними меня". Тони изо всех сил обнял Фрэнка, прижал его к себе, как отец прижал бы испуганного ребенка, прижал к себе и нежно укачивал, что-то тихо напевал, успокаивая. Он продолжал напевать даже после того, как узнал, что Фрэнк мертв, напевая и медленно раскачиваясь, мягко и безмятежно раскачиваясь, раскачиваясь. *** В четыре часа дня в понедельник сотрудник телефонной компании прибыл в дом Хилари. Она показала ему, где расположены пять добавочных телефонов. Он как раз собирался начать работу с телефоном на кухне, когда тот зазвонил. Она боялась, что это снова анонимный звонивший. Она не хотела отвечать, но военнослужащий выжидающе посмотрел на нее, и на пятом гудке она преодолела свой страх и схватила трубку. "Алло?" "Хилари Томас?" "Да". "Это Майкл Саватино. Savatino's Ristorante?" "О, мне не нужно напоминать. Я не забуду тебя и твой замечательный ресторан. У нас был идеальный ужин". "Спасибо вам. Мы очень стараемся. Послушайте, мисс Томас..." "Пожалуйста, зовите меня Хилари". "Тогда Хилари. Ты что-нибудь слышала сегодня от Тони?" Внезапно она почувствовала напряжение в его голосе. Она знала, почти как ясновидящая, что с Тони случилось что-то ужасное. На мгновение у нее перехватило дыхание, и размытая тьма ненадолго сомкнулась по краям ее поля зрения. "Хилари? Ты здесь?" "Я ничего не слышала о нем со вчерашнего вечера. Почему?" "Я не хочу тебя пугать. Возникли некоторые проблемы..." "О, Боже". "... но Тони не пострадал". "Ты уверен?" "Всего лишь несколько синяков". "Он в больнице?" "Нет, нет. С ним действительно все в порядке". Узел давления в ее груди немного ослабел. "Что за неприятности?" - спросила она. В нескольких предложениях Майкл рассказал ей о стрельбе. Это мог быть тот, кто умер. Она чувствовала слабость. "Тони тяжело переживает это", - сказал Майкл. "Очень тяжело. Когда он и Фрэнк впервые начали работать вместе, они не очень ладили. Но сейчас все улучшилось. За последние несколько дней они узнали друг друга лучше. На самом деле они стали довольно близки ". "Где Тони сейчас?" "В его квартире. Стрельба произошла в половине двенадцатого сегодня утром. Он был в своей квартире с двух. Я был с ним еще несколько минут назад. Я хотела остаться, но он настоял, чтобы я пошла в ресторан, как обычно. Я хотела, чтобы он пошел со мной, но он не захотел. Он не признается в этом, но прямо сейчас ему кто-то нужен ". "Я пойду к нему", - сказала она. "Я надеялся, что ты это скажешь". Хилари привела себя в порядок и переоделась. Она была готова уйти за пятнадцать минут до того, как ремонтник закончил с телефонами, и она никогда не выдерживала дольше четверти часа. В машине, по дороге к дому Тони, она вспомнила, что чувствовала в тот мрачный момент, когда подумала, что Тони серьезно ранен, возможно, мертв. Ее чуть не вывернуло наизнанку. Невыносимое чувство потери наполнило ее. Прошлой ночью, в постели, ожидая сна, она спорила сама с собой о том, любит ли она Тони. Могла ли она полюбить кого-нибудь после физических и психологических пыток, которым подверглась в детстве, после того, что она узнала об уродливой двуличной природе большинства других людей? И могла ли она полюбить мужчину, которого знала всего несколько дней? Спор все еще не был исчерпан. Но теперь она знала, что боялась потерять Тони Клеменцу так сильно, как никогда в жизни не боялась потерять кого-либо еще. У его жилого комплекса она припарковалась рядом с синим джипом. Он жил наверху, в двухэтажном здании. На балконе рядом с одной из других квартир были подвешены стеклянные духовые колокольчики; они меланхолично звенели на вечернем ветерке. Когда он открыл дверь, то не удивился, увидев ее. "Я думаю, Майкл звонил тебе". "Да. Почему ты этого не сделал?" - спросила она. "Он, наверное, сказал тебе, что я полная развалина. Как видишь, он преувеличивает". "Он беспокоится о тебе". "Я справлюсь с этим", - сказал он, выдавив улыбку. "Я в порядке". Несмотря на его попытку преуменьшить свою реакцию на смерть Фрэнка Ховарда, она увидела затравленный взгляд на его лице и мрачное выражение глаз. Ей хотелось обнять его и утешить, но она не очень хорошо ладила с людьми в обычных обстоятельствах, не говоря уже о подобной ситуации. Кроме того, она чувствовала, что он должен быть готов к утешению, прежде чем она осмелится его предложить, а он не был готов. "Я справляюсь", - настаивал он. "Я все равно могу войти?" "О. Конечно. Извини". Он жил в холостяцкой квартире с одной спальней, но гостиная, по крайней мере, была просторной. В ней был высокий потолок и ряд больших окон в северной стене. "Хорошее северное сияние для художника", - сказала Хилари. "Вот почему я снял это место". Это больше походило на студию, чем на гостиную. На стенах висела дюжина его привлекательных картин. Другие холсты стояли на полу, прислоненные к стенам, в некоторых местах их были стопки, всего шестьдесят или семьдесят. На двух мольбертах были незавершенные работы. Здесь также были большой стол для рисования, табурет и шкаф для принадлежностей художника. Высокие полки были забиты книгами по искусству больших размеров. Единственными уступками обычному декору гостиной были два коротких дивана, два приставных столика, две лампы и журнальный столик - все это было устроено так, чтобы образовать уютный уголок для беседы. Несмотря на необычное расположение, в комнате было очень тепло и уютно. "Я решил напиться", - сказал Тони, закрывая дверь. "Очень пьян. Совершенно разбит. Я как раз наливал свой первый напиток, когда ты позвонила. Хочешь чего-нибудь?" "Что ты пьешь?" спросила она. "Бурбон со льдом". "Сделай так же и для меня". Пока он готовил напитки на кухне, она поближе рассмотрела его картины. Некоторые из них были ультрареалистичными; в них детали были настолько тонкими, так блестяще соблюдены, так безупречно переданы, что с точки зрения реализма картины фактически превосходили простую фотографию. Несколько полотен были сюрреалистичными, но выдержанными в свежем и властном стиле, который совсем не напоминал Дали, Эрнста, Миро или Танги. Они были ближе к творчеству Рена Магритта, чем к чему-либо другому, особенно к творчеству Магритта из Домена Арнхайм и Готовому букету. Но Магритт никогда не использовал такие тщательные детали в своих картинах, и именно это более реальное качество в видениях Тони сделало сюрреалистические элементы особенно яркими и уникальными. Он вернулся из кухни с двумя бокалами бурбона, и, принимая свой напиток, она сказала: "Твоя работа такая свежая и захватывающая". "Неужели?" "Майкл прав. Ваши картины будут продаваться так же быстро, как вы сможете их создать ". "Приятно так думать. Приятно мечтать". "Если бы ты только дал им шанс..." "Как я уже говорил, вы очень добры, но вы не специалист". Он был совсем не в себе. Его голос был тусклым, деревянным. Он был унылым, размытым, подавленным. Она немного подколола его, надеясь вернуть к жизни. "Ты думаешь, что ты такой умный", - сказала она. "Но ты тупой. Когда дело доходит до твоей собственной работы, ты тупой. Ты слеп к возможностям." "Я всего лишь любитель". "Чушь собачья". "Довольно хороший любитель". "Иногда ты можешь быть таким чертовски невыносимым", - сказала она. "Я не хочу говорить об искусстве", - сказал он. Он включил стереосистему: Бетховен в интерпретации Орманди. Затем он подошел к одному из диванов в дальнем углу комнаты. Она последовала за ним, села рядом. "О чем ты хочешь поговорить?" "Фильмы", - сказал он. "Ты правда?" "Может быть, книги". "Правда?" "Или театр". "О чем ты действительно хочешь поговорить, так это о том, что произошло с тобой сегодня". "Нет. Это последнее". "Тебе нужно поговорить об этом, даже если ты не хочешь". "Что мне нужно сделать, так это забыть обо всем этом, выкинуть это из головы". "Итак, ты играешь в черепашку", - сказала она. "Ты думаешь, что можешь спрятать голову под панцирь и плотно закрыться". "Вот именно", - сказал он. "На прошлой неделе, когда я хотела спрятаться от всего мира, когда ты хотел, чтобы я вместо этого пошла с тобой на свидание, ты сказал, что человеку вредно замыкаться в себе после неприятного опыта. Ты сказал, что лучше всего делиться своими чувствами с другими людьми. " "Я был неправ", - сказал он. "Ты был прав". Он закрыл глаза и ничего не сказал. "Ты хочешь, чтобы я ушла?" - спросила она. "Нет". "Я сделаю это, если ты этого захочешь. Без обид". "Пожалуйста, останься", - сказал он. "Хорошо. О чем мы будем говорить?" "Бетховен и бурбон". "Я могу понять намек", - сказала она. Они молча сидели бок о бок на диване, закрыв глаза и откинув головы назад, слушали музыку, потягивая бурбон, а солнечный свет за большими окнами становился янтарным, а затем грязно-оранжевым. Медленно комната наполнилась тенями. *** Рано вечером в понедельник Аврил Таннертон обнаружила, что кто-то проник в Forever View. Он сделал это открытие, когда спустился в подвал, где у него была роскошно оборудованная деревообрабатывающая мастерская; он увидел, что одно из стекол в подвальном окне было тщательно заклеено клейкой лентой, а затем сломано, чтобы злоумышленник мог дотянуться до защелки. Это было окно гораздо меньше среднего размера, с петлями наверху, но даже довольно крупный мужчина мог пролезть в него, если был настроен решительно. Аврил была уверена, что в данный момент в доме нет посторонних. Более того, он знал, что окно не было разбито в пятницу вечером, потому что он бы заметил это, когда провел час в своей мастерской, тщательно шлифуя свой последний проект - шкаф для трех охотничьих ружей и двух дробовиков. Он не верил, что у кого-то хватит наглости разбить окно средь бела дня или когда он, Таннертон, был дома, как это было предыдущей ночью, в воскресенье; поэтому он пришел к выводу, что взлом, должно быть, произошел в субботу вечером, когда он был в доме Хелен Виртильон в Санта-Розе. За исключением тела Бруно Фрая, Форевер Вью в субботу была пуста. Очевидно, грабитель знал, что дом не охраняется, и воспользовался случаем. Грабитель. Был ли в этом смысл? Грабитель? Он не думал, что что-то было украдено из общественных помещений на первом этаже или из его личных апартаментов на втором. Он был уверен, что заметил бы признаки кражи почти сразу по возвращении в воскресенье утром. Кроме того, его оружие все еще находилось в логове, как и его обширная коллекция монет; конечно, эти вещи были бы главной мишенью для вора. В его деревообрабатывающей мастерской, справа от разбитого окна подвала, были высококачественные ручные и электрические инструменты стоимостью в пару тысяч долларов. Некоторые из них аккуратно висели на стене, а другие были размещены на специальных стеллажах, которые он спроектировал и изготовил для них. С первого взгляда он мог сказать, что ничего не пропало. Ничего не украдено. Ничего не подверглось вандализму. Что за грабитель вломился в дом только для того, чтобы взглянуть на вещи? Аврил уставилась на осколки стекла и клейкую ленту на полу, затем на разбитое окно, затем на подвал, обдумывая ситуацию, пока внезапно не поняла, что действительно что-то было украдено. Пропали три пятидесятифунтовых мешка сухой строительной смеси. Прошлой весной он и Гэри Олмстед снесли старое деревянное крыльцо перед похоронным бюро; они засыпали землю парой грузовиков верхнего слоя почвы, довольно профессионально выровняли ее террасами и соорудили новую кирпичную веранду. Они также разобрали потрескавшиеся и покосившиеся бетонные тротуары и заменили их кирпичными. В конце пятинедельной рутинной работы у них оказалось три дополнительных мешка строительной смеси, но они не вернули их, потому что следующим летом Аврил намеревалась построить большой внутренний дворик позади дома. Теперь эти три пакетика смеси исчезли. Это открытие, далекое от ответа на его вопросы, только добавило загадочности. Пораженный и озадаченный, он уставился на то место, где были сложены пакеты. Зачем грабителю игнорировать дорогие винтовки, ценные монеты и другую ценную добычу в пользу трех относительно недорогих мешков сухой строительной смеси? Таннертон почесал в затылке. "Странно", - сказал он. *** Тихо посидев рядом с Хилари в сгущающейся темноте пятнадцать минут, послушав Бетховена, выпив две или три унции бурбона и после того, как Хилари наполнила их бокалы, Тони поймал себя на том, что заговорил о Фрэнке Говарде. Он не осознавал, что собирается открыться ей, пока не начал говорить; казалось, он внезапно услышал себя на середине предложения, а затем слова полились сами собой. В течение получаса он говорил непрерывно, делая паузы лишь для того, чтобы время от времени сделать глоток бурбона, вспоминая свое первое впечатление о Фрэнк, первоначальные трения между ними, напряженные и смешные инциденты на работе, тот пьяный вечер в "Болт Хоул", свидание вслепую с Джанет Ямада и недавнее понимание и привязанность, которые они с Фрэнком обнаружили друг к другу. Наконец, когда он начал рассказывать о событиях в квартире Бобби Вальдеса, он говорил нерешительно, тихо. Когда он закрывал глаза, он мог видеть эту забрызганную мусором и кровью кухню так же отчетливо, как он мог видеть свою собственную гостиную, когда его глаза были открыты. Когда он попытался рассказать Хилари, как это было - держать на руках умирающего друга, его начала бить дрожь. Ему было ужасно холодно, он был холоден плотью и костями, ледяным сердцем. Его зубы стучали. Ссутулившись на диване, в глубокой фиолетовой тени, он пролил свои первые слезы по Фрэнку Говарду, и они были обжигающе горячими на его озябшей коже. Пока он плакал, Хилари взяла его за руку; затем она обняла его почти так же, как он обнимал Фрэнка. Она вытерла его лицо своей маленькой салфеткой для коктейлей. Она поцеловала его в щеки, в глаза. Сначала она предлагала только утешение, и это было все, чего он искал; но ни один из них сознательно не пытался изменить объятия, их качество начало меняться. Он обнял ее, и было уже не совсем ясно, кто кого обнимает и утешает. Его руки двигались вверх и вниз по ее гладкой спине, вверх и вниз, и он восхищался изящными контурами; его возбуждали твердость, сила и податливость ее тела под блузкой. Ее руки тоже блуждали по нему, поглаживая, сжимая и восхищаясь его твердыми мускулами. Она поцеловала уголки его рта, и он нетерпеливо вернул эти поцелуи ей в губы. Их быстрые языки встретились, и поцелуй стал горячим, неистово горячим и текучим; это заставило их дышать тяжелее, чем когда их губы впервые соприкоснулись. Они одновременно осознали, что происходит, и замерли, неприятно вспомнив о погибшем друге, по которому траур только начался. Если бы они дали друг другу то, в чем так остро нуждались, это было бы похоже на хихиканье на похоронах. На мгновение им показалось, что они находятся на грани совершения бездумного и насквозь богохульного поступка. Но их желание было настолько сильным, что оно преодолело их сомнения относительно уместности занятий любовью в эту ночь из всех ночей. Они поцеловались неуверенно, затем жадно, и это было так же сладко, как и всегда. Ее руки требовательно скользнули по нему, и он ответил на ее прикосновение, затем она на его. Он понял, что это хорошо и правильно, что они вместе ищут радости. Занятие любовью сейчас не было актом неуважения к мертвым; это была реакция на несправедливость самой смерти. Их неутолимое желание было результатом многих причин, одной из которых была глубокая животная потребность доказать, что они живы, полностью и несомненно и буйно живые. По негласному соглашению они встали с дивана и отправились в спальню. Когда они выходили, Тони включил лампу в гостиной; этот свет лился через открытую дверь и был единственным, что освещало кровать. Мягкий полутеневой свет. Теплый и золотистый свет. Свет, казалось, любил Хилари, потому что он не просто бесстрастно падал на нее, как на кровать и на Тони; он ласкал ее, любовно подчеркивал молочно-бронзовый оттенок ее безупречной кожи, придавал блеск ее иссиня-черным волосам и искрился в ее больших глазах. Они стояли у кровати, обнимаясь, целуясь, а потом он начал раздевать ее. Он расстегнул ее блузку, стянул ее. Он расстегнул ее лифчик; она стряхнула его и позволила упасть на пол. Ее груди были прекрасны - круглые, полные и приподнятые. Соски были большими и возбужденными; он наклонился к ним, поцеловал их. Она взяла его голову в руки, подняла его лицо к своему, нашла его рот своим. Она вздохнула. Его руки дрожали от возбуждения, когда он расстегивал ее ремень, пуговицы и молнию на джинсах. Они скользнули вниз по ее длинным ногам, и она сняла их, уже сбросив туфли. Тони опустился перед ней на колени, намереваясь стянуть с нее трусики, и увидел четырехдюймовый рубец вдоль ее левого бока. Она начиналась у края ее плоского живота и изгибалась к спине. Это не было результатом операции; это не была тонкая линия, которую оставил бы даже умеренно аккуратный врач. Тони и раньше видел старые, хорошо зажившие пулевые и ножевые ранения, и хотя свет был неярким, он был уверен, что эта отметина была нанесена либо пистолетом, либо лезвием. Давным-давно ей было тяжело. Мысль о том, что она перенесет столько боли, пробудила в нем желание защитить ее. У него была сотня вопросов о шраме, но сейчас было неподходящее время задавать их. Он нежно поцеловал рубец на сморщенной коже и почувствовал, как она напряглась. Он почувствовал, что шрам смущает ее. Он хотел сказать ей, что это не умаляет ее красоты или желанности, и что, на самом деле, этот единственный незначительный недостаток только подчеркивает ее невероятное физическое совершенство. Успокоить ее можно было действиями, а не словами. Он стянул с нее трусики, и она сняла их. Медленно, медленно он провел руками вверх по ее великолепным ногам, по прелестным изгибам икр, по гладким бедрам. Он поцеловал ее лоснящийся черный лобок, и волосы встали дыбом у его лица. Встав, он обхватил обеими руками ее упругие ягодицы, нежно помассировал упругую плоть, и она прижалась к нему, и их губы снова встретились. Поцелуй длился то ли несколько секунд, то ли несколько минут, и когда он закончился, Хилари сказала: "Поторопись". Когда она откинула одеяло и легла в постель, Тони разделся сам. Обнаженный, он растянулся рядом с ней и заключил ее в объятия. Они исследовали друг друга руками, бесконечно очарованные текстурой, формами, углами, размерами и степенью упругости, и его эрекция пульсировала, когда она ласкала ее. Через некоторое время, но задолго до того, как он действительно вошел в нее, он странным образом почувствовал, что растворяется в ней, как будто они становятся одним существом, не столько физически или сексуально, сколько духовно, сливаясь воедино посредством какого-то поистине чудесного психического осмоса. Ошеломленный ее теплом, возбужденный обещанием ее великолепного тела, но более всего пораженный неповторимыми шепотками, движениями, действиями и реакциями, которые сделали ее Хилари и никого, кроме Хилари, Тони почувствовал себя так, словно принял какой-то новый и экзотический наркотик. Его восприятие, казалось, простиралось за пределы диапазона его собственных чувств, так что ему казалось, что он видит почти так же, как своими собственными, глазами Хилари, чувствует своими руками и ее руками, пробует ее рот на вкус, но также и свой рот на вкус ее. Два разума, соединенные. Два сердца, синхронизированные. Ее горячие поцелуи вызывали у него желание попробовать на вкус каждую частичку ее тела, каждый восхитительный дюйм, и он сделал это, добравшись, наконец, до теплого места соединения ее бедер. Он раздвинул ее изящные ноги и лизнул влажную сердцевину, раскрыл языком эти тайные складочки плоти, нашел скрытый бугорок, мягкое прикосновение к которому заставило ее ахнуть от удовольствия. Она начала стонать и извиваться под любящими ударами плети. "Тони!" Он занимался с ней любовью своим языком, зубами и губами. Она выгнула спину, вцепилась в простыни обеими руками и экстатично забилась. Когда она приподнялась, он просунул руки под нее, обхватил ее зад и прижал к себе. "О, Тони! Да, да!" Она дышала глубоко, учащенно. Она попыталась отстраниться от него, когда удовольствие стало слишком сильным, но затем, мгновение спустя, она прижалась к нему, умоляя о большем. В конце концов, она начала дрожать всем телом, и эта мелкая дрожь быстро переросла в чудесную мучительную дрожь чистого восторга. Она хватала ртом воздух, запрокинула голову и исступленно закричала, плыла на волне внутри себя, кончала и кончала снова, гибкие мышцы сокращались, расслаблялись, сокращались, расслаблялись, пока, наконец, она не выдохлась. Она упала духом и вздохнула. Он поднял голову, поцеловал ее трепещущий живот, затем двинулся вверх, чтобы подразнить языком ее соски. Она протянула руку между ними и сжала его железную твердость. Внезапно, когда она предвкушала это окончательное соединение, этот полный союз, ее наполнило новое эротическое напряжение. Он раскрыл ее своими пальцами, и она выпустила его из своей руки, и он направился в нее. "Да, да, да", - сказала она, когда он наполнил ее. "Мой милый Тони. Милый, милый, милый Тони". "Ты прекрасна". Для него это никогда не было так сладко. Он приподнялся над ней на своих полностью вытянутых руках, посмотрел вниз на ее восхитительное лицо. Их взгляды встретились, и через мгновение показалось, что он больше не просто смотрит на нее, а проникает в нее, ее глазами, в сущность Хилари Томас, в ее душу. Она закрыла глаза, а мгновение спустя он закрыл свои и обнаружил, что необыкновенная связь не была разрушена, когда взгляд был прерван. Тони занимался любовью с другими женщинами, но ни с одной из них он никогда не был так близок, как с Хилари Томас. Поскольку это совокупление было таким особенным, он хотел, чтобы оно длилось долго, хотел подвести ее к краю вместе с собой, хотел сделать решительный шаг вместе. Но на этот раз у него не было того контроля, которым обычно отличались его занятия любовью. Он мчался к краю пропасти и ничего не мог сделать, чтобы остановить себя. Дело было не только в том, что она была более плотной, облегающей и горячей, чем другие женщины, которых он знал; это была не просто какая-то уловка хорошо натренированных мышц влагалища; дело было не в том, что ее идеальная грудь сводила его с ума или что ее шелковистая кожа была намного шелковистее, чем у любых других женщин, которых он знал. Все это было правдой, но именно тот факт, что она была особенной для него, необычайно особенной в том смысле, который он еще даже не до конца определил, делал пребывание с ней невыносимо волнующим. Она почувствовала его приближающийся оргазм и, положив руки ему на спину, потянула его вниз. Он не хотел нагружать ее всем своим весом, но она, казалось, не осознавала этого. Ее груди прижались к его груди, когда он опустился на нее. Она приподняла бедра и прижалась к нему тазом, а он толкался сильнее и быстрее. Невероятно, но она начала кончать снова как раз в тот момент, когда он начал неудержимо кончать. Она прижимала его к себе, крепко прижимала, постоянно шепча его имя, пока он извергался и извергался внутри нее, густо, с силой и бесконечно внутри нее, в самых глубоких и темных уголках ее существа. Когда он опустошил себя, огромная волна нежности, привязанности и щемящей потребности захлестнула его, и он понял, что никогда не сможет отпустить ее. *** После этого они лежали бок о бок на кровати, держась за руки, сердцебиение постепенно успокаивалось. Хилари была физически и эмоционально истощена этим опытом. Количество и поразительная сила оргазмов потрясли ее. Она никогда не испытывала ничего подобного. Каждый оргазм был вспышкой молнии, поражавшей ее до глубины души, пронизывавшей каждую клеточку, неописуемо волнующим потоком. Но Тони подарил ей гораздо больше, чем сексуальное удовольствие, она почувствовала что-то еще, что-то новое для себя, что-то великолепное и мощное, что не поддается описанию. Она знала, что некоторые люди сказали бы, что слово "любовь" идеально описывает ее чувства, но она не была готова принять это тревожащее определение. Долгое, очень долгое время, с самого детства, слова "любовь" и "боль" были неразрывно связаны в сознании Хилари. Она не могла поверить, что влюблена в Тони Клеменцу (или он в нее), не смела поверить в это, потому что, если бы она сделала это, она сделала бы себя уязвимой, оставила бы себя беззащитной. С другой стороны, ей было трудно поверить, что Тони сознательно причинил бы ей боль. Он не был похож на Эрла, ее отца. Он не был похож ни на кого из тех, кого она знала раньше. В нем была нежность, милосердие, которые заставляли ее чувствовать, что в его руках она будет в полной безопасности. Возможно, ей следует рискнуть с ним. Возможно, он был единственным человеком, который стоил риска. Но потом она поняла, что почувствовала бы, если бы их совместная удача отвернулась от нее после того, как она поставила все на карту ради него. Это был бы тяжелый удар. Она не знала, оправится ли от этого. Проблема. Простого решения нет. Она не хотела думать об этом прямо сейчас. Она просто хотела лежать рядом с ним, купаясь в сиянии, которое они создали вместе. Она начала вспоминать их занятия любовью, эротические ощущения, которые оставили ее слабой, некоторые из которых все еще оставались теплыми в ее плоти. Тони перекатился на бок и повернулся к ней лицом. Он поцеловал ее в шею, в щеку. "Пенни за твои мысли". "Они стоят больше этого", - сказала она. "Доллар". "Нечто большее". "Сто долларов?" "Может быть, сто тысяч". "Дорогие мысли". "На самом деле, это не мысли. Воспоминания". "Воспоминания за сто тысяч долларов?" "Мммммм". "О чем?" "О том, что мы сделали несколько минут назад". "Знаешь, - сказал он, - ты удивила меня. Ты кажешься такой правильной и чистой - почти ангельской, - но в тебе есть удивительно непристойная жилка". "Я могу быть непристойной", - призналась она. "Очень непристойной". "Тебе нравится мое тело?" "Это красивое тело". Какое-то время они вели в основном чепуху, разговоры влюбленных, мечтательно бормоча. Они были такими мягкими, что все казалось им забавным. Затем, все еще говоря тихо, но с более серьезными нотками в голосе, Тони сказал: "Ты, конечно, знаешь, я никогда тебя не отпущу". Она чувствовала, что он был готов взять на себя обязательства, если бы мог определить, что она готова поступить так же. Но в этом и заключалась проблема. Она не была готова. Она не знала, будет ли готова когда-нибудь. Она хотела его. О, Иисус, как она хотела его! Она не могла представить себе ничего более захватывающего или вознаграждающего, чем то, что они жили вместе, обогащая жизнь друг друга своими индивидуальными талантами и интересами. Но она боялась разочарования и боли, которые могли бы наступить, если бы он когда-нибудь перестал хотеть ее. Все те ужасные годы, проведенные в Чикаго с Эрлом и Эммой, остались позади, но она не могла так легко пренебречь уроками, которые получила в той многоквартирной квартире так давно. Она боялась обязательств. Ища способ избежать подразумеваемого вопроса в его заявлении, надеясь перевести разговор в фривольное русло, она спросила: "Ты никогда не собираешься меня отпускать?" "Никогда". "Тебе не будет неловко пытаться выполнять полицейскую работу со мной в руках?" Он посмотрел ей в глаза, пытаясь определить, поняла ли она то, что он сказал. Нервничая, она сказала: "Не торопи меня, Тони. Мне нужно время. Совсем немного времени". "Проводи столько времени, сколько захочешь". "Прямо сейчас я так счастлива, что просто хочу быть глупой. Сейчас неподходящее время для серьезности". "Так что я постараюсь быть глупым". сказал он. "О чем мы будем говорить?" "Я хочу знать о тебе все". "Это звучит серьезно, а не глупо". "Вот что я тебе скажу. Ты будь наполовину серьезен, а я буду наполовину глуп. Мы будем делать это по очереди". "Хорошо. Первый вопрос". "Какое твое любимое блюдо на завтрак?" "Кукурузные хлопья", - сказала она. "Твой любимый обед?" "Кукурузные хлопья". "Твой любимый ужин?" "Кукурузные хлопья". "Подожди минутку", - сказал он. "Что случилось?" "Я полагаю, ты серьезно говорил о завтраке. Но потом ты вставил два глупых ответа подряд". "Я люблю кукурузные хлопья". "Теперь ты должен мне два серьезных ответа". "Стреляй". "Где ты родился?" "Чикаго". "Вырос там?" "Да". "Родители?" "Я не знаю, кто мои родители. Я вылупился из яйца. Утиного яйца. Это было чудо. Вы, должно быть, все об этом читали. В Чикаго даже есть католическая церковь, названная в честь этого события. Богоматерь утиного яйца. " "Действительно, очень глупо". "Спасибо". "Родители?" он переспросил. "Это нечестно", - сказала она. "Ты не можешь просить одно и то же дважды". "Кто говорит?" "Я говорю". "Это так ужасно?" "Что?" "Что бы ни делали твои родители". Она попыталась уклониться от ответа. "Откуда ты взял, что они сделали что-то ужасное?" "Я спрашивал тебя о них раньше. Я спрашивал тебя и о твоем детстве. Ты всегда избегал этих вопросов. Ты был очень плавным, очень умным в смене темы. Ты думал, я не заметил, но я заметил." У него был самый проницательный взгляд, с которым она когда-либо сталкивалась. Это было почти пугающе. Она закрыла глаза, чтобы он не мог заглянуть в нее. "Расскажи мне", - попросил он. "Они были алкоголиками". "Они оба?" "Да". "Плохо?" "О, да". "Жестокий?" "Да". "И?" "И я не хочу говорить об этом сейчас". "Возможно, это пойдет тебе на пользу". "Нет. Пожалуйста, Тони. Я счастлива. Если ты заставишь меня говорить о них ... тогда я больше не буду счастлива. Пока что это был прекрасный вечер. Не порти все." "Рано или поздно я хочу услышать об этом". "Хорошо", - сказала она. "Но не сегодня". Он вздохнул. "Хорошо. Давай посмотрим.... Кто твоя любимая телеведущая?" "Лягушонок Кермит". "Кто твоя любимая человеческая телеведущая?" "Лягушонок Кермит", - сказала она. "На этот раз я сказал "человек"." "Мне он кажется более человечным, чем кто-либо другой по телевизору". "Хорошее замечание. А как насчет шрама?" "У Кермита есть шрам?" "Я имею в виду твой шрам". "Это тебя отключает?" - спросила она, снова пытаясь уклониться от ответа. "Нет", - сказал он. "Это просто делает тебя еще красивее". "Правда?" "Это так". "Не возражаешь, если я проверю тебя на детекторе лжи?" "У вас здесь есть детектор лжи?" "О, конечно", - сказала она. Она наклонилась и взяла в руку его вялый член. "Мой детектор лжи работает довольно просто. Нет никаких шансов получить неточные показания. Мы просто берем основную вилку, - она сжала его орган, - и вставляем ее в розетку B." "Гнездо B?" Она опустилась на кровать и взяла его в рот. Через несколько секунд он налился пульсирующей, твердой готовностью. Через несколько минут он едва мог сдерживать себя. Она подняла глаза и ухмыльнулась. "Ты не врал". "Я скажу это снова. Ты на удивление похабная девка". "Ты снова хочешь мое тело?" "Я снова хочу твое тело". "А как же мой разум?" "Разве это не входит в комплект поставки?" На этот раз она взяла верх, устроилась на нем, двигалась взад-вперед, из стороны в сторону, вверх-вниз. Она улыбнулась ему, когда он потянулся к ее покачивающейся груди, и после этого она не осознавала отдельных движений или поглаживаний; все слилось в непрерывное, текучее, разгоряченное движение, у которого не было ни начала, ни конца. В полночь они пошли на кухню и приготовили очень поздний ужин - холодное блюдо из сыра, недоеденной курицы, фруктов и охлажденного белого вина. Они отнесли все обратно в спальню и немного поели, немного подкормили друг друга, а затем потеряли интерес к еде еще до того, как что-то съели. Они были похожи на пару подростков, одержимых своими телами и наделенных, по-видимому, безграничной выносливостью. Пока они раскачивались в ритмичном экстазе, Хилари остро осознавала, что это была не просто серия сексуальных актов, в которых они были заняты; это был важный ритуал, глубокая церемония, которая очищала ее от давно лелеемых страхов. Она доверяла себя другому человеку так, как всего неделю назад сочла бы невозможным, потому что отбросила свою гордость в сторону, пала ниц, предложила себя ему, рискуя быть отвергнутой, подвергнуться унижению и деградации, с хрупкой надеждой, что он не будет злоупотреблять ею. И он этого не сделал. Многое из того, что они делали, возможно, было унизительным с неподходящим партнером, но с Тони каждое действие было вдохновляющим, возвышающим, восхитительным. Она еще не могла сказать ему, что любит его, не словами, но она говорила то же самое, когда в постели умоляла его сделать с ней все, что он захочет, не оставляя себе никакой защиты, полностью раскрываясь, пока, наконец, не опустилась перед ним на колени и губами и языком не извлекла последнюю каплю сладости из его чресел. Ее ненависть к Эрлу и Эмме сейчас была такой же сильной, как и при их жизни, потому что именно их влияние лишало ее возможности выразить свои чувства Тони. Она задавалась вопросом, что ей придется сделать, чтобы разорвать цепи, которые они на нее наложили. Некоторое время они с Тони лежали в постели, обнимая друг друга, ничего не говоря, потому что ничего не нужно было говорить. Десять минут спустя, в половине пятого утра, она сказала: "Мне пора домой". "Останься". "Способен ли ты на большее?" "Боже, нет! Я вымотан. Я просто хочу обнять тебя. Спи здесь ". - сказал он. "Если я останусь, мы не будем спать". "Способен ли ты на большее?" "К сожалению, дорогой мужчина, это не так. Но завтра у меня есть дела, и у тебя тоже. И мы слишком взволнованы и слишком полны друг другом, чтобы отдыхать, пока мы в одной постели. Мы будем продолжать вот так прикасаться, вот так разговаривать, вот так сопротивляться сну ". "Что ж, - сказал он, - нам нужно научиться проводить ночи вместе. Я имею в виду, мы собираемся провести много из них в одной постели, ты так не думаешь?" "Много, много", - сказала она. "Первая ночь - худшая. Мы привыкнем, когда новизна пройдет. Я начну надевать бигуди и ложиться спать с кольдкремом". "А я начну курить сигары и смотреть Джонни Карсона". "Какой позор", - сказала она. "Конечно, потребуется некоторое время, чтобы свежесть исчезла". "Немного", - согласилась она. "Лет пятьдесят назад". "Или шестьдесят". Они задержали ее уход еще на пятнадцать минут, но, наконец, она встала и оделась. Тони натянул джинсы. В гостиной, когда они шли к двери, она остановилась, уставилась на одну из его картин и сказала: "Я хочу отнести шесть твоих лучших работ Вайанту Стивенсу в Беверли-Хиллз и посмотреть, справится ли он с тобой". "Он этого не сделает". "Я хочу попробовать". "Это одна из лучших галерей". "Зачем начинать с самого низа?" Он пристально смотрел на нее, но, казалось, видел кого-то другого. Наконец, он сказал: "Может быть, мне стоит прыгнуть". "Прыгнуть?" Он рассказал ей о страстном совете, который получил от Юджина Такера, чернокожего бывшего заключенного, который теперь занимается дизайном платьев. "Такер прав", - сказала она. "И это даже не прыжок. Это всего лишь небольшой прыжок. Ты не увольняешься со своей работы в полицейском управлении или что-то в этом роде. Ты просто прощупываешь почву." Тони пожал плечами. "Вайант Стивенс холодно откажет мне, но, думаю, я ничего не потеряю, дав ему шанс сделать это ". "Он тебе не откажет", - сказала она. "Выбери полдюжины картин, которые, по твоему мнению, наиболее характерны для твоего творчества. Я постараюсь договориться о встрече с Вайантом сегодня или завтра". "Выбери их прямо сейчас", - сказал он. "Возьми их с собой. Когда у тебя будет возможность увидеть Стивенса, покажи их ему". "Но я уверена, что он захочет познакомиться с тобой". "Если ему понравится то, что он увидит, тогда он захочет встретиться со мной. И если ему это действительно понравится, я буду счастлива встретиться с ним". "Тони, правда..." "Я просто не хочу быть там, когда он скажет тебе, что это хорошая работа, но только талантливого любителя". "Ты невозможен". "Осторожно". "Такой пессимист". "Реалист". У нее не было времени просмотреть все шестьдесят полотен, которые были сложены стопкой в гостиной. Она была удивлена, узнав, что в шкафах у него хранилось более пятидесяти других рисунков, а также сотня рисунков пером и тушью, почти столько же акварелей и бесчисленное количество предварительных карандашных набросков. Она хотела увидеть их все, но только тогда, когда хорошо отдохнет и сможет в полной мере насладиться ими. Она выбрала шесть из двенадцати работ, которые висели на стенах гостиной. Чтобы защитить картины, они тщательно завернули их в куски старой простыни, которую Тони разорвал специально для этой цели. Он надел рубашку и туфли, помог ей донести свертки до машины, где они сложили их в багажник. Она закрыла и заперла багажник, и они посмотрели друг на друга, ни один из них не хотел прощаться. Они стояли на краю лужи света, отбрасываемого двадцатифутовой натриевой лампой. Он целомудренно поцеловал ее. Ночь была холодной и тихой. На небе сияли звезды. "Скоро рассветет", - сказал он. "Хочешь спеть со мной "Two Sleepy People"?" "Я никудышный певец", - сказал он. "Сомневаюсь". Она прислонилась к нему. "Судя по моему опыту, ты превосходен во всем, что делаешь". "Непристойный". "Я стараюсь быть таким". Они снова поцеловались, а затем он открыл для нее водительскую дверь. "Ты не собираешься сегодня работать?" спросила она. "Нет. Не после ... Фрэнк. Мне нужно зайти и написать отчет, но это займет всего час или около того. Я беру несколько дней. У меня впереди еще много времени." "Я позвоню тебе сегодня днем". "Я буду ждать", - сказал он. Она уехала оттуда по пустым утренним улицам. Проехав несколько кварталов, ее желудок заурчал от голода, и она вспомнила, что дома у нее не было продуктов на завтрак. Она намеревалась сходить за продуктами после ухода человека из телефонной компании, но потом получила весточку от Майкла Саватино и помчалась к Тони. На следующем углу она повернула налево и отправилась на круглосуточный рынок за яйцами и молоком. *** Тони полагал, что Хилари не потребуется больше десяти минут, чтобы добраться домой по пустынным улицам, но он подождал пятнадцать минут, прежде чем позвонить, чтобы узнать, благополучно ли она добралась. Ее телефон не звонил. Все, что он услышал, это серию компьютерных звуков - гудков и жужжания, которые составляли язык умных машин, - затем несколько щелчков, щелчков и хлопков, а затем глухое призрачное шипение пропущенного соединения. Он повесил трубку, набрал еще раз, стараясь правильно набрать каждую цифру, но телефон снова не зазвонил. Он был уверен, что новый незарегистрированный номер, который у него был для нее, был правильным. Когда она дала ему его, он перепроверил, чтобы убедиться, что набрал его правильно. И она прочитала это по копии рабочего приказа телефонной компании, который был у нее в сумочке, так что не было ни малейшего шанса, что она ошиблась. Он набрал номер оператора и рассказал ей о своей проблеме. Она пыталась дозвониться по этому номеру, но тоже не смогла дозвониться. "Это снято с крючка?" спросил он. "Похоже, что нет". "Что ты можешь сделать?" "Я сообщу о неисправности номера", - сказала она. "Наш сервисный отдел позаботится об этом". "Когда?" "Принадлежит ли этот номер пожилому человеку или инвалиду?" "Нет", - сказал он. "Тогда это подпадает под обычные процедуры обслуживания", - сказала она. "Один из наших военнослужащих займется этим где-то после восьми часов утра". "Спасибо". Он положил трубку. Он сидел на краю кровати. Он задумчиво уставился на смятые простыни, на которых лежала Хилари, посмотрел на листок бумаги, на котором был написан ее новый номер. Вышли из строя? Он предположил, что, возможно, военнослужащий допустил ошибку, когда переключил телефоны Хилари вчера днем. Возможно. Но маловероятно. Совсем маловероятно. Внезапно он подумал об анонимном звонке, который беспокоил ее. Мужчины, которые занимались подобными вещами, обычно были слабыми, неэффективными, сексуально отсталыми; почти без исключения они были неспособны к нормальным отношениям с женщиной, и, как правило, были слишком замкнутыми и напуганными, чтобы пытаться изнасиловать. Обычно. Почти без исключений. Как правило. Но мыслимо ли было, чтобы этот чудак был единственным из тысячи, кто был опасен? Тони положил руку на живот. Его начало подташнивать. Если бы букмекерские конторы в Лас-Вегасе принимали ставки на вероятность того, что Хилари Томас станет мишенью двух не связанных между собой маньяков-убийц менее чем за неделю, шансы на обратное были бы астрономическими. С другой стороны, за годы работы в полицейском управлении Лос-Анджелеса Тони снова и снова видел, как происходит невероятное; и давным-давно он научился ожидать неожиданного. Он подумал о Бобби Вальдесе. Голый. Выползающий из маленького кухонного шкафчика. Безумные глаза. Пистолет в его руке. За окном спальни, хотя первые лучи солнца еще не коснулись неба на востоке, закричала птица. Это был пронзительный крик, поднимавшийся, затихавший и снова поднимавшийся, когда птица перелетала с дерева на дерево во дворе; он звучал так, как будто ее преследовало что-то очень быстрое, очень голодное и безжалостное. На лбу Тони выступил пот. Он встал с кровати. Что-то происходило у Хилари дома. Что-то было не так. Ужасно не так. *** Из-за того, что Хилари остановилась на круглосуточном рынке, чтобы купить молока, яиц, масла и еще кое-что, домой она вернулась более чем через полчаса после того, как ушла из квартиры Тони. Она была голодна и приятно устала. Она с нетерпением ждала омлета с сыром и большим количеством мелко нарезанной петрушки, а затем, по крайней мере, шести часов непрерывного глубокого сна. Она слишком устала, чтобы ставить "Мерседес" в гараж: она припарковалась на кольцевой подъездной дорожке. Автоматические разбрызгиватели для газонов разбрызгивали воду по темной траве, издавая прохладный шипяще-свистящий звук. Ветерок шелестел пальмовыми листьями над головой. Она вошла в дом через парадный вход. В гостиной было темно, как в кромешной тьме. Но, ожидая позднего возвращения, она оставила свет в фойе включенным, когда уходила. Войдя внутрь, она, держа в одной руке пакет с продуктами, закрыла и заперла дверь на два замка. Она включила потолочный светильник в гостиной и сделала два шага из фойе, прежде чем поняла, что помещение разгромлено. Две настольные лампы были разбиты, абажуры разорваны в клочья. Стеклянная витрина, усеянная тысячами острых осколков, лежала на ковре; а дорогие фарфоровые изделия, выпущенные ограниченным тиражом, были испорчены: они превратились в бесполезные осколки, брошенные на каменный камин и растертые под ногами. Диван и кресла были разорваны; куски поролона и комки хлопчатобумажной обивки были разбросаны по всему полу. Два деревянных стула, которые, по-видимому, неоднократно разбивались о стену, теперь представляли собой всего лишь груды щепок для растопки, а стена была в царапинах. У прелестного маленького антикварного углового письменного стола были отломаны ножки; все ящики были выдвинуты, а днища выбиты. Каждая картина по-прежнему стояла там, куда она ее положила, но каждая висела на лентах, которые невозможно было починить. Пепел был выгребен из камина и размазан по прекрасному ковру Эдварда Филдса. Ни один предмет мебели или декора не был упущен из виду; даже каминная решетка была разбита, а все растения вырваны из горшков и разорваны на куски. Хилари сначала была ошеломлена, но затем ее шок сменился гневом на вандалов. "Сукин сын", - процедила она сквозь стиснутые зубы. Она провела много счастливых часов, лично выбирая каждый предмет в комнате. Она потратила на них небольшое состояние, но ее беспокоила не стоимость обломков; большая их часть была покрыта страховкой. Однако в ней была сентиментальная ценность, которую невозможно было заменить, потому что это были первые по-настоящему приятные вещи, которыми она когда-либо владела, и терять их было больно. В уголках ее глаз заблестели слезы. Оцепенев, не веря своим глазам, она зашла дальше в развалины, прежде чем поняла, что может быть в опасности. Она остановилась, прислушалась. В доме было тихо. Ледяная дрожь пробежала по ее спине, и на одно ужасное мгновение ей показалось, что она почувствовала чье-то дыхание у себя на затылке. Она резко обернулась и посмотрела назад. Там никого не было. Шкаф в прихожей, который был закрыт, когда она вошла в дом, все еще был закрыт. Мгновение она выжидающе смотрела на него, боясь, что он откроется. Но если бы кто-то прятался там, ожидая ее прихода, он бы уже вышел. Это абсолютное безумие, подумала она. Это не может повториться. Просто не может. Это нелепо. Не так ли? Позади нее послышался шум. С тихим тревожным вскриком она повернулась и вскинула свободную руку, чтобы отбиться от нападавшего. Но нападавшего не было. Она все еще была одна в гостиной. Тем не менее, она была убеждена, что услышанное ею не было чем-то таким невинным, как естественно оседающая балка или половица. Она знала, что была не единственным человеком в доме. Она почувствовала чужое присутствие. Снова шум. В столовой. Щелчок. Звяканье. Как будто кто-то наступает на битое стекло или осколки фарфора. Затем еще один шаг. Столовая находилась за аркой, в двадцати футах от Хилари. Там было темно, как в могиле. Еще один шаг: звон-щелчок. Она начала пятиться, осторожно отступая от источника шума, пробираясь к входной двери, которая теперь казалась в миле от нее. Она пожалела, что заперла ее. Мужчина вышел из идеальной темноты столовой в полутень под аркой, крупный мужчина, высокий и широкоплечий. Он на секунду остановился в полумраке, затем шагнул в ярко освещенную гостиную. "Нет!" Сказала Хилари. Ошеломленная, она перестала пятиться к двери. Ее сердце подпрыгнуло, во рту пересохло, и она покачала головой взад-вперед, взад-вперед: нет, нет, нет. Он держал большой и дьявольски острый нож. Он ухмыльнулся ей. Это был Бруно Фрай. *** Тони был благодарен, что улицы были пусты, потому что он не мог допустить никакой задержки. Он боялся, что уже опоздал. Он гнал изо всех сил и быстро, на север по Санта-Монике, затем на запад по Уилширу, разогнав джип до семидесяти миль в час к тому времени, как достиг первого спуска сразу за чертой города Беверли-Хиллз, двигатель ревел, стекла и незакрепленные ручки приборной панели жестянозвенели. У подножия холма загорелся красный сигнал светофора. Он не затормозил. Он предупредительно нажал на клаксон и проскочил перекресток. Он врезался в неглубокий дренажный канал на улице, широкую впадину, которая была почти незаметна на скорости тридцать пять миль в час, но при его скорости это было похоже на зевоту канава под ним; на долю секунды он действительно оказался в воздухе, ударившись головой о крышу, несмотря на ремни безопасности, которые на нем были. Джип вернулся на тротуар с грохотом, многоголосым хором скрежета и лязга, а также резким лаем истерзанной резины. Его начало заносить влево, его задняя часть заскользила по кругу с леденящим кровь скрежетом, из протестующих шин повалил дым. На какой-то электризующий миг ему показалось, что он потеряет контроль, но затем руль снова оказался в его руках, и он проехал больше половины следующего холма, не понимая, как туда попал. Его скорость снизилась до сорока миль в час, и он снова довел ее до шестидесяти. Он решил не превышать этого. Ему оставалось проехать совсем немного. Если бы он заехал на джипе в уличный фонарь или перевернул его и покончил с собой, он не смог бы принести Хилари никакой пользы. Он по-прежнему не соблюдал правила дорожного движения. Он ехал слишком быстро и широко на тех немногих поворотах, которые были, выезжая на полосы, ведущие на восток, снова радуясь, что встречных машин нет. Все сигналы светофора были против него, извращенный поворот судьбы, но он игнорировал каждый из них. Он не беспокоился о получении штрафа за превышение скорости или неосторожное вождение. Если его останавливали, он показывал свой значок и брал с собой офицеров в форме к Хилари. Но он молил Бога, чтобы ему не дали шанса забрать подкрепление, потому что это означало бы остановиться, назвать себя и объяснить чрезвычайную ситуацию. Если бы они остановили его, он потерял бы по меньшей мере минуту. У него было предчувствие, что минута может стать разницей между жизнью и смертью для Хилари. *** Наблюдая за Бруно Фраем, проходящим через арку, Хилари подумала, что, должно быть, сходит с ума. Мужчина был мертв. Мертв! Она дважды ударила его ножом, видела его кровь. Она тоже видела его в морге, холодного, желто-серого и безжизненного. Было проведено вскрытие. Было подписано свидетельство о смерти. Мертвецы не ходят. Тем не менее, он восстал из могилы, вышел из темной столовой, самый настоящий незваный гость, с большим ножом в руке в перчатке, горящий желанием закончить то, что начал на прошлой неделе; и было просто невозможно, чтобы он мог быть там. Хилари закрыла глаза и пожелала, чтобы он ушел. Но секунду спустя, когда она заставила себя снова посмотреть, он все еще был там. Она не могла пошевелиться. Она хотела убежать, но все ее суставы - бедра, колени, лодыжки - были напряжены, и у нее не было сил заставить их двигаться. Она чувствовала себя слабой, хрупкой, как старая-престарая женщина; она была уверена, что, если ей каким-то образом удастся разогнуть суставы и сделать шаг, она рухнет. Она не могла говорить, но внутри у нее все кричало. Фрай остановился менее чем в пятнадцати футах от нее, одной ногой в хлопчатобумажном сугробе набивки, оторванной от одного из разрушенных кресел. У него было бледное лицо, его сильно трясло, он явно был на грани истерики. Может ли мертвый человек впадать в истерику? Она, должно быть, была не в своем уме. Должна была быть. Совершенно обезумевшая. Но она знала, что это не так. Призрак? Но она не верила в призраков. И, кроме того, разве дух не должен быть нематериальным, прозрачным или, по крайней мере, просвечивающим? Могло ли привидение быть таким же осязаемым, как этот ходячий мертвец, таким же убедительным и пугающе реальным, каким он был? "Сука", - сказал он. "Ты вонючая сука!" Его жесткий, низкий, хрипловатый голос можно было безошибочно узнать. Но, безумно подумала Хилари, его голосовые связки уже должны были начать гнить. Его горло должно было быть забито гнилью. Она почувствовала, как в ней зарождается пронзительный смех, и изо всех сил попыталась сдержать его. Если бы она начала смеяться, то, возможно, никогда бы не остановилась. "Ты убила меня", - угрожающе сказал он, все еще балансируя на грани истерики. "Нет", - сказала она. "О, нет, нет". "Ты это сделала!" - закричал он, размахивая ножом. "Ты убила меня! Не лги об этом. Я знаю. Ты думаешь, я не знаю? О, Иисус! Я чувствую себя таким странным, таким одиноким, совсем одиноким, таким опустошенным ". К его ярости примешивалась подлинная духовная мука. "Таким опустошенным и напуганным. И это все из-за тебя ". Он медленно пересек несколько ярдов, отделявших его от нее, осторожно ступая по обломкам. Хилари могла видеть, что глаза этого мертвеца не были пустыми или покрытыми молочной пеленой катаракты. Эти глаза были серо-голубыми и очень живыми - и полны холодного, безжалостного гнева. "На этот раз ты останешься мертвым", - сказал Фрай, подходя ближе. "На этот раз ты не вернешься". Она попыталась отступить от него, сделала один неуверенный шаг, и ее ноги почти подкосились. Но она не упала. У нее осталось больше сил, чем она думала. "На этот раз, - сказал Фрай, - я принимаю все меры предосторожности. Я не дам тебе шанса вернуться. Я собираюсь вырезать твое гребаное сердце". Она сделала еще шаг, но это не имело значения; она не могла убежать. У нее не было времени добежать до двери и выбить оба замка. Если бы она попыталась это сделать, он был бы на ней через секунду, вонзая нож ей между лопаток. "Вбей кол в свое гребаное сердце". Если она побежит к лестнице и попытается достать пистолет в своей спальне, ей наверняка не повезет так, как в прошлый раз. На этот раз он поймает ее прежде, чем она доберется до второго этажа. "Я отрежу твою проклятую голову". Он навис над ней на расстоянии вытянутой руки. Ей некуда было бежать, негде спрятаться. "Собираюсь отрезать тебе язык. Набить твой гребаный рот чесноком. Набить его чесноком, чтобы ты не смог сладкоречиво вернуться из ада". Она слышала собственное бешеное сердцебиение. Она не могла дышать из-за сильного страха. "Вырежь свои гребаные глаза". Она снова замерла, не в силах сдвинуться ни на дюйм. "Собираюсь вырезать тебе глаза и раздавить их, чтобы ты не видел пути назад". Фрай поднял нож высоко над головой. "Отрежь себе руки, чтобы не чувствовать пути назад из ада". Нож висел там целую вечность, поскольку ужас исказил ощущение времени Хилари. Острие оружия притягивало ее взгляд, почти гипнотизируя. "Нет!" Острые блики света блеснули на режущей кромке занесенного лезвия. "Сука". А затем нож начал опускаться прямо ей в лицо, свет отражался от стали, вниз, вниз, вниз по длинной, плавной, смертоносной дуге. В одной руке она держала пакет с продуктами. Теперь, не останавливаясь, чтобы подумать о том, что она должна сделать, одним быстрым и инстинктивным движением она схватила сумку обеими руками и выбросила ее вверх, на пути опускающегося ножа, отчаянно пытаясь блокировать смертельный удар. Лезвие прошло сквозь продукты, проткнув пакет с молоком. Фрай взревел от ярости. Мокрый пакет был выбит из рук Хилари. Он упал на пол, разлив молоко, яйца, зеленый лук и кусочки масла. Нож был вырван из руки мертвеца. Он остановился, чтобы поднять его. Хилари побежала к лестнице. Она знала, что только отсрочила неизбежное. Она выиграла две или три секунды, не больше, времени было недостаточно, чтобы спастись. Раздался звонок в дверь. Удивленная, она остановилась у подножия лестницы и оглянулась. Фрай встал с ножом в руке. Их глаза встретились; Хилари заметила проблеск нерешительности в его взгляде. Фрай двинулся к ней, но с меньшей уверенностью, чем демонстрировал раньше. Он нервно взглянул в сторону фойе и входной двери. Звонок прозвенел снова. Держась за перила, пятясь по ступенькам, Хилари звала на помощь, кричала во весь голос. Снаружи какой-то мужчина крикнул: "Полиция!" Это был Тони. "Полиция! Откройте эту дверь!" Хилари не могла представить, зачем он пришел. Никогда еще она не была так рада услышать чей-либо голос, как сейчас. Фрай остановился, услышав слово "полиция", посмотрел на Хилари, потом на дверь, потом снова на нее, прикидывая свои шансы. Она продолжала кричать. Стекло взорвалось с таким грохотом, что Фрай подпрыгнул от неожиданности, и острые осколки разноголосо зазвенели по кафельному полу. Хотя со своего места на ступеньках Хилари не могла видеть фойе, она знала, что Тони разбил узкое окно рядом с входной дверью. "Полиция!" Фрай впился в нее взглядом. Она никогда не видела такой ненависти, которая исказила его лицо и придала глазам безумный блеск. "Хилари!" Сказал Тони. "Я вернусь", - сказал ей Фрай. Мертвый мужчина отвернулся от нее и побежал через гостиную в сторону столовой, очевидно, намереваясь выскользнуть из дома через кухню. Всхлипывая, Хилари сбежала по нескольким ступенькам, которые преодолела. Она бросилась к входной двери, откуда Тони звал ее через маленькое разбитое оконное стекло. *** Убирая в кобуру свой служебный револьвер, Тони вернулся с лужайки за домом и вошел в ярко освещенную кухню. Хилари стояла у кухонного столика в центре комнаты. На столе, в нескольких дюймах от ее правой руки, лежал нож. Закрывая дверь, он сказал: "В розовом саду никого нет". "Запри это", - сказала она. "Что?" "Дверь. Запри ее". Он запер ее. "Ты везде искал?" спросила она. "На каждом углу". "Вдоль обеих сторон дома?" "Да". "В кустах?" "Каждый куст". "И что теперь?" - спросила она. "Я позвоню в штаб, пришлю сюда пару полицейских в форме, чтобы они составили рапорт". "Это ни к чему хорошему не приведет", - сказала она. "Никогда нельзя сказать наверняка. Возможно, сосед видел, как кто-то прятался здесь раньше. Или, может быть, кто-то заметил, как он убегал ". "Обязательно ли мертвецу убегать? Разве призрак не может просто исчезнуть, когда захочет?" "Ты не веришь в привидения?" "Может быть, он не был призраком", - сказала она. "Может быть, он был ходячим трупом. Просто ваш обычный, повседневный, заурядный ходячий труп". "Ты тоже не веришь в зомби". "Разве нет?" "Ты слишком уравновешенна для этого". Она закрыла глаза и покачала головой. "Я больше не знаю, во что я верю". В ее голосе слышалась дрожь, которая встревожила его. Она была на грани обморока. "Хилари ... ты уверена в том, что видела?" "Это был он". "Но как это могло быть?" "Это был Фрай", - настаивала она. "Ты видел его в морге в прошлый четверг". "Тогда он был мертв?" "Конечно, он был мертв". "Кто сказал?" "Врачи. Патологоанатомы". "Известно, что врачи ошибаются". "О том, мертв человек или нет?" "Время от времени ты читаешь об этом в газетах", - сказала она. "Они решают, что человек свихнулся; они подписывают свидетельство о смерти; а затем умерший внезапно садится на стол гробовщика. Такое случается. Не часто. Я признаю, что это не повседневное явление. Я знаю, что это примерно один случай на миллион. " "Скорее один на десять миллионов". "Но это действительно случается". "Не в этом случае". "Я видел его! Здесь. Прямо здесь. Сегодня вечером". Он подошел к ней, поцеловал в щеку, взял ее за руку, которая была холодной как лед. "Послушай, Хилари, он мертв. Из-за нанесенных вами ножевых ранений Фрай потерял половину крови. Его нашли в огромной луже. Он потерял столько крови, а потом несколько часов лежал под палящим солнцем без присмотра. Он просто не смог бы пережить это ". "Может быть, он мог бы". Тони поднес ее руку к губам, поцеловал бледные пальцы. "Нет", - сказал он тихо, но твердо. "Фрай должна была умереть от такой потери крови". Тони предположил, что она страдала от легкого шока, который каким-то образом привел к временному отключению ее чувств, кратковременному спутыванию воспоминаний. Она просто перепутала этот приступ с тем, что был на прошлой неделе. Через минуту или две, когда она восстановит контроль над собой, все прояснится в ее голове, и она поймет, что мужчина, который был здесь сегодня вечером, не был Бруно Фраем. Все, что ему нужно было сделать, это слегка погладить ее, поговорить с ней размеренным голосом и отвечать на все ее вопросы и дикие предположения как можно более разумно, пока она снова не станет самой собой. "Может быть, Фрай не был мертв, когда его нашли на парковке супермаркета", - сказала она. "Может быть, он просто был в коме". "Коронер обнаружил бы это, когда проводил вскрытие". "Может быть, он не проводил вскрытие". "Если он этого не сделал, то это сделал другой врач из его персонала". "Ну, - сказала Хилари, - может быть, они были особенно заняты в тот день - много тел сразу или что-то в этом роде - и они решили просто заполнить краткий отчет, фактически не выполняя работу". "Невозможно", - сказал Тони. "В офисе судмедэксперта самые высокие профессиональные стандарты, какие только можно себе представить". "Разве мы не можем хотя бы проверить это?" - спросила она. Он кивнул. "Конечно. Мы можем это сделать. Но ты забываешь, что Фрай должен был пройти через руки по крайней мере одного гробовщика. Возможно, двух. То немногое, что в нем оставалось, должно быть, было откачано и заменено жидкостью для бальзамирования." "Ты уверен?" "Его нужно было либо забальзамировать, либо кремировать, чтобы отправить на остров Святой Елены. Таков закон ". Она на мгновение задумалась, затем сказала: "Но что, если это один из тех странных случаев, один на десять миллионов? Что, если его ошибочно объявили мертвым? Что, если коронер сфабриковал результаты вскрытия? А что, если Фрай сел на стол бальзамировщика как раз в тот момент, когда гробовщик начал над ним работать? " "Ты хватаешься за соломинку, Хилари. Конечно, ты понимаешь, что, если бы что-то подобное случилось, мы бы знали об этом. Если бы гробовщик обнаружил, что у него в руках мертвое тело, которое, в конце концов, оказалось не мертвым, а фактически обескровленным человеком, срочно нуждающимся в медицинской помощи, то этот гробовщик доставил бы его в ближайшую больницу в чертовски большой спешке. Он также позвонил бы в офис коронера. Или позвонили бы из больницы. Мы бы сразу узнали об этом ". Она подумала о том, что он сказал. Она уставилась в кухонный пол и прикусила нижнюю губу. Наконец, она спросила: "А как насчет шерифа Лоуренски там, в округе Напа?" "Мы пока не смогли добиться от него ответа". "Почему бы и нет?" "Он уклоняется от наших расспросов. Он не отвечает на наши звонки и не перезванивает на них. "Ну, разве это не говорит тебе о том, что за этим кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд?" спросила она. "Существует какой-то заговор, и шериф Напы является его частью". "Какой заговор ты имел в виду?" "Я... не знаю". Все еще говоря мягко и невозмутимо, все еще уверенный, что она в конце концов отреагирует на его мягкие и разумные доводы, Тони сказал: "Заговор между Фраем и Лоренски и, возможно, даже самим сатаной? Заговор, чтобы обмануть Смерть, лишив ее причитающегося? Злой заговор, чтобы восстать из могилы? Заговор, чтобы каким-то образом жить вечно? Для меня все это не имеет смысла. Для тебя это имеет смысл? " "Нет", - раздраженно сказала она. "В этом нет ни малейшего смысла". "Хорошо. Я рад это слышать. Если бы ты сказал, что это так, я бы волновался за тебя ". "Но, черт возьми, здесь происходит что-то в высшей степени необычное. Что-то экстраординарное. И мне кажется, что шериф Лауренски должен быть частью этого. В конце концов, он защищал Фрая на прошлой неделе, фактически лгал ради него. И теперь он избегает вас, потому что у него нет приемлемого объяснения своим действиям. Вам это не кажется подозрительным поведением? Разве он не похож на человека, который по уши в каком-то заговоре?" "Нет", - сказал Тони. "Мне он просто кажется очень смущенным полицейским. Для служителя закона он совершил чертовски серьезную ошибку. Он прикрывал местную шишку, потому что думал, что этот человек никак не может быть причастен к изнасилованию и попытке убийства. Он не смог дозвониться Фраю в прошлую среду вечером, но сделал вид, что дозвонился. Он был полностью убежден, что Фрай - не тот человек, которого мы хотели. Но он ошибался. И теперь ему очень стыдно за себя ". "Это то, что ты думаешь?" - спросила она. "Так думают все в штабе". "Ну, это не то, что я думаю". "Хилари..." "Сегодня вечером я видел Бруно Фрая!" Вместо того, чтобы постепенно приходить в себя, как он надеялся, ей становилось все хуже, она все больше погружалась в эту мрачную фантазию о ходячих мертвецах и странных заговорах. Он решил быть с ней жестче. "Хилари, ты не видела Бруно Фрая. Его здесь не было. Не сегодня вечером. Он мертв. Мертв и похоронен. Это был другой человек, который пришел за тобой сегодня вечером. Вы в легком шоке. Вы в замешательстве. Это совершенно понятно. Однако..." Она выдернула свою руку из его и отступила от него на шаг. "Я не сбит с толку. Фрай был здесь. И он сказал, что вернется". "Всего минуту назад. ты признал, что твоя история вообще не имеет никакого смысла. Не так ли?" Неохотно она сказала: "Да. Именно это я и сказала. Это не имеет смысла. Но это произошло!" "Поверь мне, я видел, как внезапный шок может повлиять на людей", - сказал Тони. "Это искажает восприятие и воспоминания и..." "Ты собираешься мне помочь или нет?" спросила она. "Конечно, я собираюсь тебе помочь". "Как? Что мы будем делать?" "Для начала мы сообщим о взломе и нападении". "Разве это не будет ужасно неловко"? - кисло спросила она. "Когда я скажу им, что мертвый человек пытался убить меня, не думаешь ли ты, что они решат поместить меня в больницу на несколько дней, пока не завершат психиатрическую экспертизу? Ты знаешь меня намного лучше, чем кто-либо другой, и даже ты считаешь меня сумасшедшим." "Я не думаю, что ты сумасшедшая", - сказал он, встревоженный ее тоном. "Я думаю, ты обезумел". "Черт". "Это понятно". "Черт". "Хилари, послушай меня. Когда прибудут офицеры, отвечающие на вызов, ты не скажешь им ни слова о Фрае. Ты успокоишься, возьмешь себя в руки..." "Я держу себя в руках!" "... и ты попытаешься точно вспомнить, как выглядел нападавший. Если ты успокоишь свои нервы, если дашь себе хоть полшанса, я уверен, ты будешь удивлен тем, что вспомнишь. Когда ты будешь спокоен, собран, отнесешься к этому более рационально, ты поймешь, что он не был Бруно Фраем ". "Он был". "Возможно, он был похож на Фрая, но..." "Ты ведешь себя точно так же, как Фрэнк Ховард прошлой ночью", - сердито сказала она. Тони был терпелив. "Прошлой ночью, по крайней мере, ты обвинял человека, который был жив". "Ты такой же, как все остальные, кому я когда-либо доверяла", - сказала она срывающимся голосом. "Я хочу тебе помочь". "Чушь собачья". "Хилари, не отворачивайся от меня". "Ты тот, кто отвернулся первым". "Я забочусь о тебе". "Тогда покажи это!" "Я здесь, не так ли? Какие еще доказательства тебе нужны?" "Поверь мне", - сказала она. "Это лучшее доказательство". Он видел, что она была глубоко неуверенна в себе, и предположил, что она была такой потому, что у нее был очень плохой опыт общения с людьми, которых она любила и которым доверяла. Действительно, ее, должно быть, жестоко предали и причинили боль, потому что никакое обычное разочарование не сделало бы ее такой чувствительной, какой она была сейчас. Все еще страдая от старых эмоциональных ран, она теперь требовала фанатичного доверия и преданности. В тот момент, когда он выразил сомнения по поводу ее истории, она начала отдаляться от него, хотя он и не ставил под сомнение ее правдивость. Но, черт возьми, он знал, что было бы нездорово подыгрывать ее заблуждению; лучшее, что он мог для нее сделать, это мягко вернуть ее к реальности. "Фрай был здесь сегодня вечером", - настаивала она. "Фрай и никто другой. Но я не скажу этого полиции". "Хорошо", - сказал он с облегчением. "Потому что я не собираюсь звонить в полицию". "Что?" Ничего не объясняя, она отвернулась от него и вышла из кухни. Следуя за ней через разгромленную столовую, Тони сказал: "Ты должна сообщить об этом". "Я ничего не должен делать". "Ваша страховая компания не заплатит, если вы не подадите заявление в полицию". "Я побеспокоюсь об этом позже", - сказала она, выходя из столовой и направляясь в гостиную. Он последовал за ней, когда она пробиралась сквозь обломки в гостиной, направляясь к лестнице. "Ты кое о чем забываешь", - сказал он. "Что это?" "Я детектив". "И что?" "Итак, теперь, когда я в курсе этой ситуации, мой долг сообщить о ней". "Так сообщи об этом". "Частью отчета будет ваше заявление". "Ты не можешь заставить меня сотрудничать. Я не буду". Когда они дошли до подножия лестницы, он схватил ее за руку. "Подожди минутку. Пожалуйста, подожди". Она повернулась к нему лицом. Ее страх был вытеснен гневом. "Отпусти меня". "Куда ты идешь?" "Наверху". "Что ты собираешься делать?" "Собирай чемодан и отправляйся в отель". "Ты можешь остаться у меня", - сказал он. "Ты же не хочешь, чтобы такая сумасшедшая женщина, как я, осталась на ночь", - саркастически сказала она. "Хилари, не будь такой". "Я могу впасть в неистовство и убить тебя, пока ты спишь". "Я не думаю, что ты сумасшедший". "О, это верно. Ты думаешь, я просто сбит с толку. Может быть, немного чокнутый. Но не опасный ". "Я всего лишь пытаюсь тебе помочь". "У тебя забавный способ это делать". "Ты не можешь вечно жить в отеле". "Я вернусь домой, как только его поймают". "Но если ты не подашь официальную жалобу, никто даже не будет его искать". "Я буду искать его". "Ты?" "Я". Теперь Тони разозлился. "В какую игру ты собираешься играть - Хилари Томас, девушка-детектив?" "Я мог бы нанять частных детективов". "О, правда?" презрительно спросил он, понимая, что таким подходом может еще больше оттолкнуть ее, но слишком расстроенный, чтобы дольше сохранять терпение. "Правда", - сказала она. "Частные детективы". "Кто? Филип Марлоу? Джим Рокфорд? Сэм Спейд?" "Ты можешь быть саркастичным сукиным сыном". "Ты вынуждаешь меня быть такой. Может, сарказм поможет тебе выбраться из этого". "Так случилось, что мой агент знаком с первоклассной фирмой частных детективов". "Говорю тебе, это не их работа". "Они сделают все, за что им заплатят". "Ничего". "Они сделают это". "Это работа для полиции Лос-Анджелеса". "Полиция только зря потратит свое время на поиски известных грабителей, известных насильников, известных..." "Это очень хороший, стандартный, эффективный метод расследования", - сказал Тони. "Но на этот раз это не сработает". "Почему? Потому что нападавший был амбулаторно убитым человеком?" "Это верно". "Так ты думаешь, может быть, полиции стоит потратить свое время на поиски известных мертвых насильников и грабителей?" Взгляд, которым она одарила его, был испепеляющей смесью гнева и отвращения. "Способ раскрыть это дело, - сказала она, - это выяснить, как Бруно Фрай мог быть хладнокровно мертв на прошлой неделе - и жив сегодня вечером". "Ради бога, ты можешь прислушаться к себе?" Он беспокоился за нее. Эта упрямая иррациональность пугала его. "Я знаю, что я сказала", - сказала она ему. "И я также знаю, что я видела. И дело было не только в том, что я видела Бруно Фрая в этом доме некоторое время назад. Я тоже его слышал. У него был тот отчетливый, ни с чем не сравнимый гортанный голос. Это был он. Больше никто. Я видела его и слышала, как он угрожал отрезать мне голову и набить рот чесноком, как будто он думал, что я какой-то вампир или что-то в этом роде ". Вампир. Это слово потрясло Тони, потому что оно установило такую поразительную и невероятную связь с несколькими вещами, которые были найдены в прошлый четверг в сером фургоне Бруно Фрая "Додж", странными предметами, о которых Хилари никак не могла ничего знать, предметами, о которых Тони забыл до сегодняшнего утра. холодок пробежал по его телу. "Чеснок?" спросил он. "Вампиры? Хилари, о чем ты говоришь?" Она вырвалась из его объятий и поспешила вверх по лестнице. Он побежал за ней. "Что это за история с вампирами?" Поднимаясь по ступенькам, отказываясь смотреть на Тони или отвечать на его вопросы, Хилари сказала: "Разве это не потрясающая история, которую я должна рассказать? На меня напал ходячий мертвец, который подумал, что я вампир. О, вау! Теперь ты абсолютно уверен, что я сошел с ума. Вызови маленькую белую повозку для смеха! Наденьте на эту бедную леди смирительную рубашку, пока она не поранилась! Быстро поместите ее в хорошую комнату с мягкими стенами! Заприте дверь и выбросьте ключ! " В коридоре второго этажа, в нескольких футах от верхней площадки лестницы, когда Хилари направлялась к двери спальни, Тони догнал ее. Он снова схватил ее за руку. "Отпусти, черт возьми!" "Скажи мне, что он сказал". "Я еду в отель, а потом собираюсь разобраться с этим делом самостоятельно". "Я хочу знать каждое слово, которое он сказал". "Ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня", - сказала она ему. "Теперь отпусти меня". Он кричал, чтобы достучаться до нее. "Я должен знать, что он сказал о вампирах, черт возьми!" Ее глаза встретились с его. Очевидно, она распознала в нем страх и замешательство, потому что перестала пытаться отстраниться. - Что здесь такого чертовски важного? "Вампирская штука". "Почему?" "Фрай, очевидно, был одержим оккультизмом". "Откуда ты это знаешь?" "Мы нашли кое-какие вещи в его фургоне". "Какие вещи?" "Я не помню всего этого. Колода карт таро, спиритическая доска, более дюжины распятий... "Я ничего не видел об этом в газетах". "Мы не делали официального пресс-релиза по этому поводу", - сказал Тони. "Кроме того, к тому времени, когда мы обыскали фургон, провели инвентаризацию его содержимого и были готовы рассмотреть вопрос об освобождении, все газеты опубликовали свои репортажи за первый день, а репортеры представили свои последующие материалы. В деле просто не хватило энергии, чтобы выжать из него материал на третий день. Но позвольте мне рассказать вам, что еще было в том фургоне. Маленькие полотняные пакетики с чесноком были приклеены скотчем ко всем дверцам. Два деревянных колья с очень острыми концами. Полдюжины книг о вампирах, зомби и других разновидностях так называемых "живых мертвецов". Хилари вздрогнула. "Он сказал мне, что собирается вырезать мое сердце и воткнуть в него кол". "Господи". "Он собирался вырезать и мои глаза, чтобы я не смог найти дорогу обратно из ада. Вот как он выразился. Это были его слова. Он боялся, что я вернусь из мертвых после того, как он убил меня. Он бредил как сумасшедший. Но опять же, он вернулся из могилы, не так ли? " Она резко рассмеялась, без нотки юмора, но с оттенком истерии. "Он собирался отрезать мне руки, чтобы я не могла нащупать дорогу назад". Тони почувствовал тошноту, когда подумал о том, как близко этот человек подошел к осуществлению своих угроз. "Это был он", - сказала Хилари. "Видишь? Это был Фрай". "Может быть, это был грим?" "Что?" "Мог ли это быть кто-то загримированный под Фрая?" "Зачем кому-то это делать?" "Я не знаю". "Что он должен был бы получить?" "Я не знаю". "Ты обвинил меня в том, что я хватаюсь за соломинку. Ну, это даже не соломинка, за которую ты хватаешься. Это просто мираж. Это ничто". "Но мог ли это быть другой мужчина в гриме?" Тони настаивал. "Невозможно. На близком расстоянии нет такого убедительного макияжа. И тело было таким же, как у Фрая. Тот же рост и вес. Та же структура кости. Те же мышцы ". "Но если это был кто-то в гриме, имитирующий голос Фрая..." "Это облегчило бы тебе задачу", - холодно сказала она. "Умное подражание, каким бы странным и необъяснимым оно ни было, легче принять, чем мою историю о ходячем мертвеце. Но вы упомянули его голос, и это еще один пробел в вашей теории. Никто не мог имитировать этот голос. О, превосходный импрессионист мог бы правильно передать низкий тембр, фразировку и акцент, но он не смог бы воссоздать это ужасное скрипучее качество. Так можно было бы говорить, только если бы у тебя была аномалия гортани или деформированные голосовые связки. Фрай родился с деформированным голосовым аппаратом. Или он получил серьезную травму горла, когда был ребенком. Возможно, и то, и другое. В любом случае, сегодня вечером со мной говорил Бруно Фрай, а не искусная имитация. Я бы поставил на это каждый цент, который у меня есть. " Тони видел, что она все еще сердита, но он уже не был так уверен, что у нее истерика или хотя бы легкое замешательство. Ее темные глаза были четко сфокусированы. Она говорила короткими и четкими предложениями. Она выглядела как женщина, полностью владеющая собой. "Но Фрай мертв", - слабо произнес Тони. "Он был здесь". "Каким он мог быть?" "Как я уже сказал, именно это я и намерен выяснить". Тони зашел в странную комнату, комнату разума, которая была построена из невозможного. Он наполовину вспомнил кое-что из рассказа о Шерлоке Холмсе. Холмс высказал Ватсону мнение, что при расследовании, как только вы исключаете все возможности, кроме одной, то, что остается, каким бы невероятным или абсурдным оно ни было, должно быть правдой. Было ли возможно невозможное? Может ли мертвец ходить? Он подумал о необъяснимой связи между угрозами нападавшего и предметами, найденными в фургоне Бруно Фрая. Он подумал о Шерлоке Холмсе и, наконец, сказал: "Хорошо". Что "Все в порядке"? - спросила она. "Ладно, может быть, это был Фрай". "Это было". "Каким-то образом ... каким-то образом ... Бог знает как ... но, возможно, он выжил после удара ножом. Это кажется совершенно невозможным, но, думаю, я должен это обдумать ". "Как удивительно непредубежденно с твоей стороны", - сказала она. Ее перья все еще были взъерошены. Она не собиралась так легко прощать его. Она снова отстранилась от него и вошла в хозяйскую спальню. Он последовал за ней. Он почувствовал легкое оцепенение. Шерлок Холмс ничего не сказал о последствиях жизни с тревожащей мыслью о том, что нет ничего невозможного. Она достала из шкафа чемодан, поставила его на кровать и начала набивать его одеждой. Тони подошел к телефону у кровати и снял трубку. "Линия отключена. Должно быть, он перерезал провода снаружи. Нам придется позвонить соседу, чтобы сообщить об этом ". "Я не сообщаю об этом". "Не волнуйся", - сказал он. "Все изменилось. Теперь я поддержу твою историю". "Для этого слишком поздно", - резко сказала она. "Что ты имеешь в виду?" Она не ответила. Она сняла блузку с вешалки таким резким рывком, что вешалка с грохотом упала на пол шкафа. Он сказал: "Ты же не собираешься по-прежнему прятаться в отеле и нанимать частных детективов". "О, да. Это именно то, что я планирую сделать", - сказала она, складывая блузку. "Но я уже сказал, что верю тебе". "А я сказал, что для этого уже слишком поздно. Слишком поздно что-либо менять". "Почему с тобой так сложно?" Хилари не ответила. Она положила сложенную блузку в чемодан и вернулась к шкафу за другими предметами одежды. "Послушай, - сказал Тони, - все, что я сделал, это выразил несколько вполне обоснованных сомнений. Те же сомнения, которые возникли бы у любого в подобной ситуации. Фактически, те же сомнения, которые вы бы выразили, если бы я был тем, кто сказал, что видел ходячего мертвеца. Если бы мы поменялись ролями, я бы ожидал, что вы будете настроены скептически. Я бы не злился на тебя. Почему ты такой чертовски обидчивый? " Она вернулась из шкафа с еще двумя блузками и начала складывать одну из них. Она не смотрела на Тони. "Я доверяла тебе ... во всем", - сказала она. "Я не нарушал никакого доверия". "Ты такой же, как все". "То, что произошло в моей квартире ранее, разве это не было чем-то особенным?" Она не ответила ему. "Ты собираешься сказать мне, что то, что ты чувствовала сегодня вечером - не только своим телом, но и своим сердцем, своим разумом, - ты собираешься сказать мне, что это ничем не отличалось от того, что ты чувствуешь с каждым мужчиной?" Хилари пыталась остановить его. Она не отрывала глаз от своей работы, положила вторую блузку в чемодан, начала складывать третью. Ее руки дрожали. "Ну, для меня это было особенным", - сказал Тони, полный решимости разморозить ее. "Это было идеально. Лучше, чем я когда-либо думал, что это может быть. Не просто секс. Быть вместе. Делиться. Ты проникла в меня так, как ни одна женщина никогда не проникала раньше. Ты забрал частичку меня, когда ушел от меня прошлой ночью, частичку моей души, частичку моего сердца, частичку чего-то жизненно важного. До конца своей жизни я не собираюсь чувствовать себя полноценным человеком, кроме как когда я с тобой. Так что, если ты думаешь, что я просто позволю тебе уйти, тебя ждет большой сюрприз. Я буду отчаянно бороться, чтобы удержать тебя, леди." Она перестала складывать блузку. Она просто стояла с ней в руках, глядя на нее сверху вниз. Ничто за всю его жизнь не казалось ему и вполовину таким важным, как знать, о чем она думает в этот момент. "Я люблю тебя", - сказал он. Все еще глядя на блузку, она ответила ему дрожащим голосом. "Выполняются ли когда-нибудь обязательства? Выполняются ли когда-нибудь обещания между двумя людьми? Подобные обещания? Когда кто-то говорит: "Я люблю тебя", он когда-нибудь действительно говорит это всерьез? Если мои родители могли в одну минуту разглагольствовать о любви, а через минуту избить меня до полусмерти, то кому, черт возьми, я могу доверять? Ты? Почему я должен? Разве это не закончится разочарованием и болью? Разве это не всегда так заканчивается? Мне лучше одной. Я могу хорошо позаботиться о себе. Со мной все будет в порядке. Я просто не хочу, чтобы мне еще было больно. Я устал от боли. До смерти устал от этого! Я не собираюсь брать на себя обязательства и рисковать. Я не могу. Я просто не могу. " Тони подошел к ней, схватил за плечи, заставил посмотреть на себя. Ее нижняя губа задрожала. В уголках ее прекрасных глаз собрались слезы, но она сдержала их. "Ты чувствуешь ко мне то же, что и я к тебе", - сказал он. "Я знаю это. Я чувствую это. Я уверен в этом. Ты поворачиваешься ко мне спиной не потому, что у меня были некоторые сомнения относительно твоей истории. На самом деле это не имеет к делу никакого отношения. Ты отворачиваешься от меня, потому что влюбляешься, и ты абсолютно напуган этим. Напуган из-за своих родителей. Из-за того, что они сделали с тобой. Из-за всех побоев, которые ты получил. Из-за множества других вещей, о которых ты мне еще даже не рассказал. Ты бежишь от своих чувств ко мне, потому что твое отвратительное детство сделало тебя эмоционально искалеченным. Но ты любишь меня. Ты любишь. И ты это знаешь. " Она не могла говорить. Она покачала головой: нет, нет, нет. "Не говори мне, что это неправда", - сказал он. "Мы нужны друг другу, Хилари. Ты нужен мне, потому что всю свою жизнь я боялся рисковать вещами - деньгами, карьерой, искусством. Я всегда был открыт для людей, для меняющихся отношений, но никогда - для меняющихся обстоятельств. С тобой, из-за тебя, впервые в жизни я готов сделать несколько осторожных шагов в сторону от уверенности в том, что я состою на государственной зарплате. И теперь, когда я всерьез задумываюсь о том, чтобы зарабатывать на жизнь живописью, я не начинаю чувствовать себя виноватым и ленивым, как раньше. Я не всегда слышу папины лекции о деньгах, ответственности и жестокости судьбы, как раньше. Когда я мечтаю о жизни художника, я больше не начинаю автоматически переживать все финансовые кризисы, которые пережила наша семья, времена, когда нам не хватало еды, времена, когда мы были почти без крыши над головой. Наконец-то я могу оставить это позади. Я еще недостаточно силен, чтобы бросить работу и сделать решительный шаг. Боже, нет. Пока нет. Но благодаря тебе я теперь могу представить себя художником на полную ставку, серьезно предвкушать это, чего я не мог сделать неделю назад ". Теперь по ее лицу текли слезы. "Ты такой хороший", - сказала она. "Ты замечательный, чувствительный художник". "И я нужен тебе ничуть не меньше, чем ты нужна мне", - сказал он. "Без меня ты построишь свою оболочку немного толще, немного тверже. Ты закончишь жизнь в одиночестве и горечи. Ты всегда был способен рисковать вещами - деньгами, своей карьерой. Но ты не был способен рисковать людьми. Понимаешь? В этом отношении мы противоположности. Мы дополняем друг друга. Мы можем многому научить друг друга. Мы можем помочь друг другу расти. Как будто каждый из нас был только половинкой личности, а теперь мы нашли наши недостающие половинки. Я твой. Ты мой. Мы бродили повсюду всю нашу жизнь, нащупывая в темноте, пытаясь найти друг друга. Хилари бросила желтую блузку, которую собиралась положить в чемодан, и обняла его. Тони обнял ее, поцеловал в соленые губы. Минуту или две они просто обнимали друг друга. Ни один из них не мог говорить. Наконец он сказал: "Посмотри мне в глаза". Она подняла голову. "У тебя такие темные глаза". "Расскажи мне", - попросил он. "Сказать тебе что?" - То, что я хочу услышать. Она поцеловала уголки его рта. "Расскажи мне", - попросил он. "Я ... люблю тебя". "Еще раз". "Я люблю тебя, Тони. Я знаю. Я действительно хочу. "Это было так сложно?" "Да. Для меня так и было". "Будет легче, чем чаще ты будешь это повторять". "Я обязательно буду много практиковаться", - сказала она. Она улыбалась и плакала одновременно. Тони почувствовал растущее стеснение, похожее на быстро расширяющийся пузырь, в груди, как будто его буквально распирало от счастья. Несмотря на только что прошедшую бессонную ночь, он был полон энергии, полностью проснулся, остро ощущая особенную женщину в своих объятиях - ее тепло, ее сладкие изгибы, ее обманчивую мягкость, упругость ее ума и плоти, исчезающий аромат ее духов, приятный животный запах чистых волос и кожи. Он сказал: "Теперь, когда мы нашли друг друга, все будет в порядке". "Нет, пока мы не узнаем о Бруно Фрае. Или кем бы он ни был. Кем бы он ни был. Ничто не будет в порядке, пока мы не узнаем, что он определенно мертв и похоронен, раз и навсегда". "Если мы будем держаться вместе, - сказал Тони, - мы пройдем через это в целости и сохранности. Он не доберется до тебя, пока я рядом. Я тебе это обещаю". "И я доверяю тебе. Но ... все равно... Я боюсь его". "Не бойся". "Я ничего не могу с этим поделать", - сказала она. "Кроме того, я думаю, что, вероятно, разумно бояться его". Тони подумал о разрушении внизу, об острых деревянных кольях и маленьких пакетиках с чесноком, которые были найдены в фургоне Фрая, и решил, что Хилари была права. Было разумно бояться Бруно Фрая. Ходячий мертвец? Она вздрогнула, и Тони уловил это от нее. ЧАСТЬ ВТОРАЯ Живые и Ожившие Мертвецы Доброта говорит шепотом. Злобные крики. -- тибетская пословица Доброта кричит. Злой шепот. -- Балийская пословица Пять Во вторник УТРОМ, во второй раз за восемь дней, Лос-Анджелес потрясло землетрясение среднего регистра. Это достигло 4,6 балла по шкале Рихтера, измеренной в Калифорнийском технологическом институте, и продолжалось двадцать три секунды. Серьезных разрушений не было, и большинство ангелино говорили о подземном толчке только для того, чтобы пошутить. Была статья об арабах, которые забирают часть страны за неуплату нефтяных долгов. И в тот вечер по телевизору Джонни Карсон сказал, что Долли Партон вызвала сейсмическое возмущение, слишком внезапно встав с постели. Однако для новых жителей эти двадцать три секунды не были ни капельки смешными, и они не могли поверить, что когда-нибудь станут богохульствовать по поводу того, что земля движется у них под ногами. Год спустя, конечно, они будут отпускать свои собственные шутки по поводу других подземных толчков. Пока не наступит по-настоящему серьезный момент. Невысказанный, глубоко подсознательный страх перед большим землетрясением, которое положит конец всем землетрясениям, был тем, что заставляло калифорнийцев шутить по поводу небольших толчков. Если бы вы размышляли о возможности катаклизма, если бы вы слишком долго думали о предательстве земли, вас бы парализовал страх. Жизнь должна продолжаться, невзирая на риски. В конце концов, самое большое землетрясение может наступить только через сто лет. Возможно, никогда. В те снежные минусовые восточные зимы погибло больше людей, чем в результате землетрясений в Калифорнии. Жить в стране ураганов Флориды и на пораженных торнадо равнинах Среднего Запада было так же опасно, как строить дом на разломе Сан-Андреас. И с учетом того, что каждая нация на планете приобрела или стремится приобрести ядерное оружие, ярость земли казалась менее пугающей, чем раздражительный гнев людей. Чтобы оценить угрозу землетрясения в перспективе, калифорнийцы отнеслись к этому легкомысленно, нашли юмор в потенциальной катастрофе и притворились, что жизнь на неустойчивой почве никак на них не повлияла. Но в тот вторник, как и во все другие дни, когда земля заметно двигалась, больше людей, чем обычно, превышали скорость на автострадах, спеша на работу или поиграть, спеша домой к семьям и друзьям, к возлюбленным; и никто из них не осознавал, что он живет в несколько более быстром темпе, чем в понедельник. Больше мужчин попросили бы своих жен о разводе, чем в день без землетрясения. Больше жен покинуло бы своих мужей, чем сделали это накануне. Больше людей решили бы пожениться. Больше, чем обычно многие игроки строили планы поехать на выходные в Лас-Вегас. Проститутки получили бы огромное удовольствие от нового бизнеса. И, скорее всего, произошло бы заметное увеличение сексуальной активности между мужьями и женами, между незамужними любовниками и между неопытными подростками, делающими свои первые неуклюжие экспериментальные шаги. Неоспоримых доказательств этого эротического аспекта сейсмической активности не существовало. Но на протяжении многих лет в нескольких зоопарках многие социологи и поведенческие психологи наблюдали за приматами - гориллами, шимпанзе и орангутангами, - занимающимися ненормальным количеством неистовых совокуплений в часы после землетрясений большой и средней силы; и было разумно предположить, что, по крайней мере, в том, что касается первичных репродуктивных органов, человек не сильно отличался от своих примитивных собратьев. Большинство калифорнийцев самодовольно верили, что они идеально приспособлены к жизни в стране землетрясений; но психологический стресс продолжал формировать и изменять их способами, о которых они не подозревали. Страх перед надвигающейся катастрофой был вездесущим шепотом, который пропагандировал подсознание, очень влиятельным шепотом, который формировал отношение и характеры людей больше, чем они когда-либо могли себе представить. Конечно, это был всего лишь один шепот из многих. *** Хилари не была удивлена реакцией полиции на ее историю и постаралась, чтобы это ее не расстроило. Менее чем через пять минут после того, как Тони позвонил из дома соседа, примерно за тридцать пять минут до утреннего землетрясения, двое полицейских в черно-белой форме прибыли к дому Хилари с включенными фарами и без сирены. С типичной скучающей профессиональной оперативностью и вежливостью они должным образом записали ее версию инцидента, определили место, в котором в дом проник злоумышленник (снова окно кабинета), составили общий перечень повреждений в гостиной и столовой и собрали другую информацию, необходимую для надлежащего составления отчета о преступлении. Поскольку Хилари сказала, что нападавший был в перчатках, они решили не утруждать себя вызовом лаборанта и проверкой отпечатков пальцев. Они были заинтригованы ее утверждением, что мужчина, напавший на нее, был тем же самым человеком, которого, как она думала, она убила в прошлый четверг. Их интерес не имел ничего общего с желанием определить, была ли она права в своей идентификации преступника; они приняли решение об этом, как только услышали ее историю. Насколько они были обеспокоены, не было ни малейшего шанса, что нападавшим мог быть Бруно Фрай. Они попросили ее несколько раз повторить свой рассказ о нападении и часто перебивали вопросами; но они только пытались определить, действительно ли она ошибалась, была в истерике и замешательстве или лгала. Через некоторое время они решили, что она слегка запуталась из-за шока, и что ее замешательство усугублялось сходством злоумышленника с Бруно Фраем. "Мы будем действовать исходя из описания, которое вы нам дали", - сказал один из них. "Но мы не можем объявить мертвеца в розыск", - сказал другой. "Я уверен, ты это понимаешь". "Это был Бруно Фрай", - упрямо повторила Хилари. "Ну, мы просто не можем пойти на это, мисс Томас". Хотя Тони, как мог, поддерживал ее историю, не видя нападавшего, его аргументы и позиция в полицейском управлении Лос-Анджелеса практически не произвели впечатления на офицеров в форме. Они вежливо слушали, много кивали, но не поддавались уговорам. Через двадцать минут после утреннего землетрясения Тони и Хилари стояли у входной двери и смотрели, как черно-белая полицейская машина выезжает с подъездной дорожки. Расстроенная, она спросила: "И что теперь?" "Сейчас ты закончишь собирать чемодан, и мы поедем ко мне домой. Я позвоню в офис и поговорю с Гарри Лаббоком". "Кто он?" "Мой босс. Капитан Лаббок. Он знает меня чертовски хорошо, и мы уважаем друг друга. Гарри знает, что я не рискую, пока не проверю все досконально. Я попрошу его еще раз взглянуть на Бруно Фрая, получить более подробную информацию об этом человеке. И Гарри сможет оказать большее давление на шерифа Лоуренски, чем он делал до сих пор. Не волнуйся. Так или иначе, я добьюсь каких-то действий ". Но сорок пять минут спустя, на кухне у Тони, когда он набрал номер, он не смог получить никакого удовлетворения от Гарри Лаббока. Капитан выслушал все, что сказал Тони, и он не сомневался, что Хилари думала, что видела Бруно Фрая, но он не мог найти никаких оснований для начала расследования в отношении Фрая в связи с преступлением, которое было совершено через несколько дней после смерти этого человека. Он не был готов принять во внимание один шанс из десяти миллионов, что коронер ошибся и Фрай чудом выжил после огромной потери крови, вскрытия и последующего охлаждения в морге. Гарри был отзывчивым, мягким и бесконечно терпеливым, но было ясно, что он считал наблюдения Хилари ненадежными, а ее восприятие искаженным ужасом и истерикой. Тони сел рядом с ней, на один из трех стульев у барной стойки для завтрака, и рассказал ей, что сказал Лаббок. "Истерия!" Сказала Хилари. "Боже, меня тошнит от этого слова! Все думают, что я запаниковала. Все чертовски уверены, что я превратилась в рыдающее месиво. Что ж, из всех женщин, которых я знаю, я единственная, кто с наименьшей вероятностью потеряет голову в подобной ситуации ". "Я согласен с тобой", - сказал Тони. "Я просто рассказываю тебе, как Гарри видит это". "Черт". "Именно". "И твоя поддержка ничего не значила?" Тони поморщился. "Он думает, что из-за того, что случилось с Фрэнком, я не совсем в себе". "Значит, он говорит, что у тебя истерика". "Просто расстроен. Немного сбит с толку". "Это действительно то, что он сказал?" "Да". Вспомнив, что Тони использовал те же самые слова, чтобы описать ее, когда впервые услышал ее историю о ходячем мертвеце, она сказала: "Возможно, ты это заслужила". "Может, и так". "Что сказал Лаббок, когда вы рассказали ему об угрозах - кол в сердце, рот, набитый чесноком, все такое прочее?" "Он согласился, что это было поразительное совпадение". "Только это? Просто совпадение?" "На данный момент, - сказал Тони, - он собирается посмотреть на это именно так". "Черт". "Он не сказал этого прямо, но я почти уверен, что он думает, что на прошлой неделе я рассказал вам, что было найдено в фургоне Фрая". "Но ты этого не сделал". "Ты знаешь, что я этого не делал, и я знаю, что не делал. Но я полагаю, что так это будет выглядеть для всех остальных". "Но я думал, ты сказал, что вы с Лаббоком были близки, что между вами было много взаимного уважения". "Мы есть, и это так", - ответил Тони. "Но, как я уже говорил тебе, он думает, что я сейчас не в себе. Он думает, что я возьмусь за ум через несколько дней или неделю, когда пройдет шок от смерти моего партнера. Он думает, что тогда я передумаю поддерживать твою историю. Я уверен, что не буду, потому что знаю, что ты не знал об оккультных книгах и безделушках в фургоне Фрая. И у меня тоже есть предчувствие, очень сильное предчувствие, что Фрай каким-то образом вернулся. Бог знает как. Но мне нужно нечто большее, чем предчувствие, чтобы повлиять на Гарри, и я не могу винить его за скептицизм. " "А пока?" "Тем временем, отдел по расследованию убийств не заинтересован в этом деле. Оно не подпадает под нашу юрисдикцию. Это будет рассматриваться как любое другое проникновение и попытка нападения со стороны неизвестного лица или лиц". Хилари нахмурилась. "Что означает, что почти ничего не будет сделано". "К сожалению, я боюсь, что это правда. Полиция почти ничего не может сделать с подобной жалобой. Такого рода дела обычно раскрываются, если вообще раскрываются, долгое время спустя, когда они ловят парня на месте преступления, когда он взламывает чужой дом или нападает на другую женщину, и он признается во множестве старых, нераскрытых дел ". Хилари встала со стула и принялась расхаживать по маленькой кухне. "Здесь происходит что-то странное и пугающее. Я не могу ждать неделю, пока ты убедишь Лаббока. Фрай сказал, что вернется. Он будет продолжать пытаться убить меня, пока один из нас не умрет - окончательно и бесповоротно. Он может появиться в любое время и в любом месте ". "Тебе не грозит опасность, если ты останешься здесь, пока мы не разберемся с этим, - сказал Тони, - или, по крайней мере, пока мы не придумаем что-нибудь, что убедит Гарри Лаббока. Здесь ты будешь в безопасности. Фрай - если это Фрай - не будет знать, где тебя найти." "Как ты можешь быть в этом уверен?" - спросила она. "Он не всеведущ". "Разве нет?" Тони нахмурился. "Подожди минутку. Ты же не собираешься сказать мне, что у него есть сверхъестественные способности, или второе зрение, или что-то в этом роде". "Я не собираюсь тебе этого говорить, и я тоже не собираюсь это исключать", - сказала она. "Послушай, как только ты смирился с фактом, что Фрай каким-то образом жив, как ты можешь что-то исключать? Возможно, я даже начну верить в гномов, гоблинов и Санта-Клауса. Но я имел в виду, что, возможно, он просто последовал за нами сюда." Тони поднял брови. "Следил за нами от твоего дома?" "Это возможно". "Нет. Это не так". "Ты уверен?" "Когда я приехала к тебе домой, он убежал". Она перестала расхаживать по комнате, встала посреди кухни, обхватив себя руками. "Может быть, он ошивался по соседству, просто наблюдал, ожидая, что мы будем делать и куда пойдем". "Крайне маловероятно. Даже если он и оставался поблизости после того, как я добрался туда, он наверняка сбежал, когда увидел подъехавшую полицейскую машину ". "Ты не можешь так предполагать", - сказала Хилари. - В лучшем случае мы имеем дело с сумасшедшим. В худшем случае мы сталкиваемся с неизвестным, с чем-то настолько выходящим за рамки нашего понимания, что опасность становится неисчислимой. Как бы то ни было, вы не можете ожидать, что Фрай будет рассуждать и вести себя как обычный человек. Кем бы он ни был, он определенно не обычный. " Тони мгновение пристально смотрел на нее, затем устало провел рукой по лицу. "Ты права". "Так ты уверен, что за нами здесь не следили?" "Ну... Я не искал хвост", - сказал Тони. "Это никогда не приходило мне в голову". "Я тоже. До этого момента. Так что, насколько нам известно, он может быть снаружи, наблюдает за квартирой, прямо в эту самую минуту ". Эта мысль встревожила Тони. Он встал. "Но он должен быть чертовски смелым, чтобы выкинуть такой трюк". "Он смелый!" Тони кивнул. "Да. Ты снова прав". Он постоял мгновение, размышляя, затем вышел из кухни. Она последовала за ним. "Куда ты идешь?" Он пересек гостиную и направился к входной двери. "Ты останешься здесь, пока я осмотрюсь". "Ни за что", - твердо сказала Хилари. "Я иду с тобой". Он остановился, положив руку на дверь. "Если Фрай там и следит за нами, тебе будет намного безопаснее оставаться здесь". "Но что, если я подожду тебя, а потом вернешься не ты?" "На улице средь бела дня", - сказал Тони. "Со мной ничего не случится". "Насилие не ограничивается темнотой", - сказала Хилари. "Людей постоянно убивают средь бела дня. Ты полицейский. Ты это знаешь". "У меня есть служебный револьвер. Я могу позаботиться о себе". Она покачала головой. Она была непреклонна. "Я не собираюсь сидеть здесь и грызть ногти. Пойдем". Выйдя на улицу, они стояли у перил балкона и смотрели вниз на автомобили на парковке жилого комплекса. В это время дня их было немного. Большинство людей ушли на работу больше часа назад. В дополнение к синему джипу, принадлежавшему Тони, там было семь машин. Яркий солнечный свет сверкал на хроме и превращал некоторые ветровые стекла в зеркала. "Мне кажется, я узнаю их всех", - сказал Тони. "Они принадлежат людям, которые здесь живут". "Положительный?" "Не совсем". "Видишь кого-нибудь в любом из них?" Он прищурился. "Я не могу сказать, когда солнце светит на стекло". "Давай посмотрим поближе", - сказала она. Внизу, на парковке, они обнаружили, что машины были пусты. Поблизости не было никого, кто не принадлежал бы этому месту. "Конечно, - сказал Тони, - даже такой смелый, как он, маловероятно, что он будет стоять на страже прямо у нашего порога. И поскольку к этим квартирам ведет только одна подъездная дорожка, он мог наблюдать за нами на расстоянии ". Они вышли из обнесенного стеной комплекса на тротуар и посмотрели на север, затем на юг вдоль затененной деревьями улицы. Это был район апартаментов с садом, таунхаусов и кондоминиумов, почти во всех из которых не хватало подходящей парковки; поэтому даже в этот час буднего утра вдоль обоих бордюров выстроилось множество машин. "Хочешь их проверить?" Спросила Хилари. "Это пустая трата времени. Если у него есть бинокль, он сможет наблюдать за этой дорогой с расстояния в четыре квартала. Нам пришлось бы пройти четыре квартала в каждую сторону, и даже тогда он мог бы просто выехать и уехать ". "Но если он это сделает, тогда мы его обнаружим. Мы, конечно, не сможем его остановить, но, по крайней мере, мы будем точно знать, что он следил за нами. И мы узнаем, на чем он ездит ". "Нет, если он будет в двух или трех кварталах от нас, когда разделится", - сказал Тони. "Мы не будем достаточно близко, чтобы быть уверенными, что это был он. И он мог бы просто выйти из своей машины и прогуляться, а потом вернуться после того, как мы уйдем ". Хилари воздух показался свинцовым; ей было несколько тяжело делать глубокий вдох. День обещал быть очень жарким, особенно для конца сентября; и к тому же это был влажный день, особенно для Лос-Анджелеса, где воздух почти всегда был сухим. Небо было высоким и ясным, а газовое пламя - голубым. От тротуара уже поднимались извивающиеся призрачные змеи тепла. Легкий ветерок доносил пронзительный музыкальный смех; дети играли в бассейне в таунхаусе через дорогу. В такой день, как этот, было трудно поддерживать веру в живых мертвецов. Хилари вздохнула и сказала: "Так как же нам узнать, здесь ли он, наблюдает ли за нами?" "Нет никакого способа быть уверенным". "Я боялся, что ты это скажешь". Хилари посмотрела вниз по улице, которая была испещрена тенями и светом. Ужас, окутанный солнечным светом. Ужас, прячущийся на фоне красивых пальм, ярких оштукатуренных стен и крыш из испанской черепицы. "Проспект Паранойи", - сказала она. "Город паранойи, пока все это не закончится". Они свернули с улицы и пошли обратно по щебеночной стоянке перед его многоквартирным домом. "И что теперь?" - спросила она. "Я думаю, нам обоим нужно немного поспать". Хилари никогда так не уставала. Ее глаза были зернистыми и воспаленными от недостатка отдыха; яркий солнечный свет жалил их. Ее рот был пушистым и на вкус напоминал картон; на зубах была неприятная пленка зубного камня, а язык, казалось, был покрыт пушистой плесенью. У нее болела каждая косточка, мышца и сухожилие, от кончиков пальцев ног до макушки головы, и это не помогло осознать, что по крайней мере половина того, что она чувствовала, была следствием эмоционального, а не физического истощения. "Я знаю, нам нужно поспать", - сказала она. "Но ты действительно думаешь, что сможешь?" "Я знаю, что ты имеешь в виду. Я чертовски устал, но мои мысли лихорадочно работают. Это так просто не отключится". "Есть пара вопросов, которые я хотела бы задать коронеру", - сказала она. "Или тому, кто проводил вскрытие. Может быть, когда я получу ответы на некоторые вопросы, я смогу вздремнуть". "Хорошо", - сказал Тони. "Давай запрем квартиру и поедем в морг прямо сейчас". Несколько минут спустя, когда они уезжали на синем джипе Тони, они высматривали "хвост", но его не было. Конечно, это не означало, что Фрай не сидел в одной из тех припаркованных машин вдоль обсаженной деревьями улицы. Если он следил за ними от дома Хилари раньше, ему не нужно было выслеживать их сейчас, потому что он уже знал расположение их логова. "Что, если он вломится, пока нас не будет?" Спросила Хилари. "Что, если он прячется там, ожидая, когда мы вернемся?" "У меня на двери два замка", - сказал Тони. "Один из них - лучший засов, который можно купить за деньги. Ему пришлось бы вырубить дверь. Единственный другой способ - разбить одно из окон, выходящих на балкон. Если он ждет там, когда мы вернемся, мы узнаем об этом задолго до того, как войдем внутрь ". "Что, если он найдет другой способ проникнуть внутрь?" "Здесь его нет", - сказал Тони. "Чтобы проникнуть через любое из других окон, ему пришлось бы подняться на второй этаж по отвесной стене. и ему придется сделать это прямо на открытом месте, где его наверняка заметят. Не волнуйся. Домашняя база в безопасности ". "Может быть, он может проходить через дверь. Знаешь, - сказала она дрожащим голосом. - Как призрак. Или, может быть, он может превращаться в дым и проскальзывать в замочную скважину". "Ты же не веришь в подобную чушь", - сказал Тони. Она кивнула. "Ты прав". "У него нет никаких сверхъестественных способностей. Прошлой ночью ему пришлось разбить оконное стекло, чтобы проникнуть в ваш дом". Они направлялись в центр города сквозь плотное движение. Ее глубокая усталость подорвала ее обычно сильную психическую защиту от пагубной болезни неуверенности в себе, сделав ее нехарактерно уязвимой. Впервые с тех пор, как она увидела, как Фрай выходит из столовой, она начала задаваться вопросом, действительно ли она видела то, что, как ей показалось, она видела. "Я сошла с ума?" - спросила она Тони. Он взглянул на нее, затем снова на улицу. "Нет. Ты не сумасшедшая. Ты что-то видела. Ты не разрушала дом в одиночку. Вы не просто вообразили, что злоумышленник похож на Бруно Фрая. Признаюсь, сначала я подумал, что именно это вы и делали. Но теперь я знаю, что вы не смущены. " "Но ... ходячий мертвец? Разве это не слишком много, чтобы принять?" "Так же трудно принять другую теорию - что два не связанных друг с другом маньяка, оба страдающие одним и тем же уникальным набором бредовых идей, оба одержимые психотическим страхом перед вампирами, напали на вас в течение одной недели. На самом деле, я думаю, немного легче поверить, что Фрай каким-то образом жив ". "Может быть, ты заразился этим от меня". "Поймал что?" "Безумие". Он улыбнулся. "Безумие не похоже на обычную простуду. Его нельзя передать кашлем - или поцелуем". "Разве ты не слышал об "общем психозе"?" Притормаживая на светофоре, он сказал: "Общий психоз? Разве это не программа социального обеспечения для обездоленных сумасшедших, которые не могут позволить себе собственные психозы?" "Шутки в такое время?" "Особенно в такое время, как это". "А как насчет массовой истерии?" "Это не одно из моих любимых развлечений". "Я имею в виду, может быть, именно это здесь и происходит". "Нет. Невозможно", - сказал он. "Нас только двое. Этого недостаточно, чтобы отслужить мессу". Она улыбнулась. "Боже, я рада, что ты здесь. Я бы не хотела бороться с этим в одиночку". "Ты больше никогда не будешь одна". Она положила руку ему на плечо. Они добрались до морга в четверть двенадцатого. *** В офисе коронера Хилари и Тони узнали от секретарши, что главный судебно-медицинский эксперт не проводил вскрытие тела Бруно Фрая. В прошлый четверг и пятницу он был в Сан-Франциско на слушаниях. Вскрытие было поручено ассистенту, другому врачу из штата судмедэкспертизы. Эта новость дала Хилари надежду на то, что найдется простое решение тайны возвращения Фрая из могилы. Возможно, помощник, назначенный на эту работу, был бездельником, ленивым человеком, который, свободный от постоянного надзора своего босса, пропустил вскрытие и подал ложное заключение. Эта надежда рухнула, когда она встретила Айру Голдфилда, молодого врача, о котором шла речь. Ему было чуть за тридцать, красивый мужчина с пронзительными голубыми глазами и копной тугих светлых кудрей. Он был дружелюбным, энергичным, сообразительным и, очевидно, слишком интересовался своей работой и слишком предан ей, чтобы выполнять ее не идеально. Голдфилд проводил их в небольшой конференц-зал, где пахло дезинфицирующим средством с ароматом сосны и сигаретным дымом. Они сидели за прямоугольным столом, заваленным полудюжиной медицинских справочников, страницами лабораторных отчетов и компьютерными распечатками. "Конечно". Сказал Голдфилд. "Я помню это. Бруно Грэм... нет... Гюнтер. Бруно Гюнтер Фрай. Две ножевые раны, одна из них чуть серьезнее поверхностной, другая очень глубокая и смертельная. Одни из самых развитых мышц живота, которые я когда-либо видел. " Он моргнул, глядя на Хилари, и сказал: "О да.... Ты та женщина, которая ... ударила его ножом ". "Самооборона", - сказал Тони. "Я ни на секунду в этом не сомневаюсь", - заверил его Голдфилд. "По моему профессиональному мнению, крайне маловероятно, что мисс Томас могла инициировать успешное нападение на этого человека. Он был огромным. Он бы отмахнулся от нее так же легко, как один из нас отмахнулся бы от маленького ребенка ". Голдфилд снова посмотрел на Хилари. "Согласно отчету о преступлении и газетным сообщениям, которые я прочитал, Фрай напал на вас, не осознавая, что у вас был нож". "Верно. Он думал, что я безоружен". Голдфилд кивнул. "Так и должно было быть. Учитывая разницу в размерах тел, это единственный способ, которым вы могли справиться с ним, не получив серьезных травм сами. Я имею в виду, что бицепсы, трицепсы и предплечья у этого человека были поистине поразительными. Десять или пятнадцать лет назад он мог бы со значительным успехом участвовать в соревнованиях по бодибилдингу. Вам чертовски повезло, мисс Томас. Если бы ты не застал его врасплох, он мог бы разорвать тебя пополам. Почти буквально пополам. И к тому же легко ". Он покачал головой, все еще впечатленный телом Фрая. "Что ты хотел спросить меня о нем?" Тони посмотрел на нее, и она пожала плечами. "Теперь, когда мы здесь, это кажется довольно бессмысленным". Голдфилд переводил взгляд с одного из них на другого, на его красивом лице играла смутная, ободряющая улыбка любопытства. Тони прочистил горло. "Я согласен с Хилари. Это кажется бессмысленным ... теперь, когда мы встретились с тобой". "Вы пришли с таким мрачным и таинственным видом", - приятно сказал Голдфилд. "Вы пробудили мой интерес. Вы не можете держать меня в таком подвешенном состоянии". "Ну, - сказал Тони, - мы пришли сюда, чтобы выяснить, действительно ли проводилось вскрытие". Голдфилд не понял. "Но вы знали это до того, как попросили о встрече со мной. Агнес, секретарь судмедэксперта, должно быть, сказала вам ..." "Мы хотели услышать это от тебя", - сказала Хилари. "Я все еще этого не понимаю". "Мы знали, что был представлен отчет о вскрытии", - сказал Тони. "Но мы не были уверены, что работа была выполнена". "Но теперь, когда мы встретились с тобой, - быстро сказала Хилари, - у нас нет в этом сомнений". Голдфилд склонил голову набок. "Вы хотите сказать... вы думали, что я подал фальшивый отчет, не потрудившись вскрыть его?" Казалось, он не обиделся, просто изумился. "Мы думали, что у этого может быть хоть какой-то шанс", - признался Тони. "Вероятность невелика". "Не в юрисдикции этого судмедэксперта", - сказал Голдфилд. "Он крепкий старый ХРЫЧ. Он держит нас в узде. Если бы кто-то из нас не выполнял свою работу, старик распял бы его ". По ласковому тону Голдфилда было очевидно, что он очень восхищается главным судмедэкспертом. Хилари сказала: "Значит, у тебя нет сомнений в том, что Бруно Фрай был ... мертв?" Голдфилд уставился на нее, разинув рот, как будто она только что попросила его встать на голову и прочитать стихотворение. "Мертв? Ну конечно, он был мертв!" "Вы провели полное вскрытие?" Спросил Тони. "Да. Я порезал его..." Голдфилд внезапно остановился, подумал секунду или две, затем сказал: "Нет. Это было не полное вскрытие в том смысле, который вы, вероятно, имеете в виду. Это не вскрытие каждой части тела в медицинской школе. Это был чрезвычайно напряженный день. Много поступающих. И у нас не хватало рук. В любом случае, не было никакой необходимости вскрывать Фрая полностью. Решающим было ножевое ранение в нижней части живота. Не было причин вскрывать грудную клетку и смотреть на сердце. Ничего не добьешься, взвешивая кучу органов и копаясь в его черепе. Я провел очень тщательный внешний осмотр, а затем дополнительно вскрыл две раны, чтобы установить степень повреждения и быть уверенным, что по крайней мере одна из них стала причиной смерти. Если бы его не зарезали в вашем доме, когда он напал на вас ... Если бы обстоятельства его смерти были менее ясны, я мог бы сделать с ним больше. Но было ясно, что по этому делу не будет предъявлено никаких уголовных обвинений. Кроме того, я абсолютно уверен, что его убило ранение в живот ". "Возможно ли, что он был только в очень глубокой коме, когда вы его осматривали?" Спросила Хилари. "Кома? Боже мой, нет! Иисус, нет!" Голдфилд встал и прошелся по длинной узкой комнате. "У Фрая проверили пульс, дыхание, активность зрачков и даже мозговые волны. Мужчина был бесспорно мертв, мисс Томас ". Он вернулся к столу и посмотрел на них сверху вниз. "Мертв как камень. Когда я увидел его, в его теле было недостаточно крови, чтобы поддерживать даже самый незначительный порог жизни. Была выраженная синюшность, что означает, что кровь, все еще находящаяся в его тканях, осела в самой нижней точке тела - самой нижней, соответствующей, в данном случае, положению, в котором он находился, когда умер. В этих местах плоть была несколько вздутой и фиолетовой. Это невозможно перепутать и не заметить ". Тони отодвинул свой стул и встал. "Приношу свои извинения за то, что отнял у вас время, доктор Голдфилд". "И я сожалею, что предположила, что ты, возможно, недостаточно хорошо справился со своей работой", - сказала Хилари, поднимаясь на ноги. "Держись сейчас", - сказал Голдфилд. "Ты не можешь просто оставить меня стоять здесь в темноте. Что все это значит?" Она посмотрела на Тони. Казалось, ему так же неохотно, как и ей, обсуждать ходячих мертвецов с доктором. "Давайте", - сказал Голдфилд. "Никто из вас не кажется мне глупым. У вас были свои причины прийти сюда". Тони сказал: "Прошлой ночью другой мужчина ворвался в дом Хилари и попытался убить ее. Он был поразительно похож на Бруно Фрая". "Ты серьезно?" Спросил Голдфилд. "О, да", - сказала Хилари. "Очень серьезно". "И ты подумал..." "Да". "Боже, должно быть, это был шок - увидеть его и подумать, что он вернется!" Сказал Голдфилд. "Но все, что я могу вам сказать, это то, что сходство, должно быть, случайное. Потому что Фрай мертв. Я никогда не видел человека мертвее, чем он был ". Они поблагодарили Голдфилда за его время и терпение, и он проводил их в приемную. Тони остановился у стойки и спросил Агнес, секретаршу, название похоронного бюро, которое забрало тело Фрая. Она просмотрела файлы и сказала: "Это был морг на холме Ангелов". Хилари записала адрес. Голдфилд сказал: "Ты же не думаешь, что..." "Нет", - сказал Тони. "Но, с другой стороны, мы должны использовать каждую зацепку. По крайней мере, так меня учили в полицейской академии". Прикрытыми глазами, нахмурившись, Голдфилд наблюдал за ними, пока они уходили. *** В морге на Холме Ангелов Хилари ждала в джипе, пока Тони зашел внутрь, чтобы поговорить с гробовщиком, который занимался телом Бруно Фрая. Они договорились, что он сможет получить информацию быстрее, если войдет один и воспользуется своим удостоверением полиции Лос-Анджелеса. Холм Ангелов был крупным предприятием с парком катафалков, двенадцатью вместительными смотровыми комнатами и большим штатом гробовщиков и техников. Даже в деловом офисе освещение было непрямым и расслабляющим, цвета были мрачными, но насыщенными, а пол был покрыт плюшевым ковром от стены до стены. Декор должен был передавать приглушенное восхищение тайной смерти; но для Тони все, что он выражал, было громким и ясным заявлением о прибыльности похоронного бизнеса. Секретаршей в приемной была симпатичная блондинка в серой юбке и бордовой блузке. Ее голос был мягким, ровным, хрипловатым, но в нем не было даже легкого намека на сексуальный подтекст или приглашение. Это был голос, который был тщательно натренирован излучать утешение, сердечное утешение, уважение и сдержанную, но искреннюю озабоченность. Тони подумал, использовала ли она такой же холодный похоронный тон, когда ободряла своего любовника в постели, и эта мысль охладила его. Она нашла файл на Бруно Фрая и нашла имя техника, который работал с телом. "Сэм Хардести. Я полагаю, что Сэм в данный момент находится в одной из подготовительных комнат. Недавно к нам поступила пара пациентов ", - сказала она, как будто работала в больнице, а не в морге. "Я посмотрю, сможет ли он уделить вам несколько минут. Я не уверен, как далеко продвинулось его лечение. Если он сможет освободиться, он встретится с вами в комнате отдыха для сотрудников. " Она отвела Тони в гостиную подождать. Комната была маленькой, но приятной. Удобные кресла были придвинуты к стенам. Там были пепельницы и всевозможные журналы. Кофемашина. Автомат с газировкой. Доска объявлений, покрытая объявлениями о лигах по боулингу, гаражных распродажах и автопарках. Тони листал четырехстраничный мимеографированный выпуск новостей для сотрудников Angels ' Hill, когда из одной из подготовительных комнат появился Сэм Хардести. Хардести был пугающе похож на автомеханика. На нем был мятый белый комбинезон, застегивающийся спереди на молнию; к нагрудному карману Хардести было прикреплено несколько маленьких инструментов (назначение которых Тони не хотел знать). Это был молодой человек лет под тридцать, с длинными каштановыми волосами и резкими чертами лица. "Детектив Клеменца?" "Да". Хардести протянул руку, и Тони пожал ее с некоторой неохотой, гадая, к чему она прикасалась всего несколько мгновений назад. "Сьюзи сказала, что вы хотели поговорить со мной об одном из аккаунтов". Хардести обучался у того же тренера по вокалу, который работал со Сьюзи, светловолосой секретаршей в приемной. Тони сказал: "Я так понимаю, вы были ответственны за подготовку тела Бруно Фрая к отправке в Санта-Розу в прошлый четверг". "Это верно. Мы сотрудничали с моргом на острове Святой Елены". "Не могли бы вы, пожалуйста, рассказать мне точно, что вы сделали с трупом после того, как забрали его в морге?" Хардести с любопытством посмотрел на него. "Ну, мы привезли покойного сюда и оказали ему медицинскую помощь". "Вы нигде не останавливались между моргом и этим местом?" "Нет". "С того момента, как тело было передано вам, и до тех пор, пока вы не отдали его в аэропорту, было ли когда-нибудь время, когда оно было одно?" "Наедине? Только на минуту или две. Это была срочная работа, потому что мы должны были посадить покойного на борт самолета, вылетающего в пятницу днем. Послушайте, вы можете рассказать мне, что все это значит? Чего ты добиваешься?" "Я не уверен", - сказал Тони. "Но, может быть, если я задам достаточно вопросов, я узнаю. Ты забальзамировал его?" "Конечно", - сказал Хардести. "Нам пришлось это сделать, потому что его перевозили общественным транспортом. Закон требует, чтобы мы извлекали мягкие органы и бальзамировали умершего, прежде чем погрузить его в общественный транспорт. " "Перепихнуться?" Спросил Тони. "Боюсь, это не очень приятно", - сказал Хардести. "Но кишечник, желудок и некоторые другие органы представляют для нас реальную проблему. Эти части тела, наполненные разлагающимися отходами, как правило, разрушаются намного быстрее, чем другие ткани. Чтобы предотвратить неприятные запахи и неприятно шумное скопление газов при осмотре, а также для идеальной сохранности тела умершего даже после погребения, необходимо удалить как можно больше этих органов. Мы используем что-то вроде телескопического инструмента с убирающимся крючком на одном конце. Мы вставляем его в анальный проход и... Тони почувствовал, как кровь отхлынула от его лица, и он быстро поднял руку, останавливая Хардести. "Спасибо. Я думаю, это все, что я хотел услышать. Я уловил картину ". "Я предупреждал тебя, что это было не особенно приятно". "Не особенно", - согласился Тони. Казалось, что-то застряло у него в горле. Он кашлянул в руку. Это все еще было там. Вероятно, он будет находиться там, пока не выберется из этого места. "Что ж, - сказал он Хардести, - я думаю, ты рассказал мне все, что мне нужно было знать". Задумчиво нахмурившись, Хардести сказал: "Я не знаю, что вы ищете, но была одна странная вещь, связанная с заданием Фрая". "Что это?" "Это произошло через два дня после того, как мы отправили покойного в Санта-Розу", - сказал Хардести. "Это было в воскресенье днем. Позавчера. Позвонил какой-то парень и захотел поговорить с техником, который обслуживал Бруно Фрая. Я был здесь, потому что у меня выходные среда и четверг, поэтому я ответил на звонок. Он был очень зол. Он обвинил меня в том, что я быстро и неаккуратно обработал тело покойного. Это было неправдой. Я сделал все, что мог в данных обстоятельствах. Но покойный несколько часов пролежал на жарком солнце, а затем его поместили в холодильник. И еще были эти колотые раны и разрезы коронера. Позвольте мне сказать вам, мистер Клеменца, плоть была не в очень хорошем состоянии, когда я получил покойного. Я имею в виду, вы не могли ожидать, что он будет выглядеть как живой. Кроме того, я не отвечал за косметическую работу. Об этом позаботился распорядитель похорон там, на острове Святой Елены. Я пытался сказать этому парню по телефону, что это не моя вина, но он не дал мне вставить ни слова ". "Он назвал свое имя?" Спросил Тони. "Нет. Он просто становился все злее и злее. Он кричал на меня и плакал, вел себя как сумасшедший. Он был в настоящей агонии. Я подумал, что он, должно быть, родственник покойного, кто-то наполовину выживший из ума от горя. Вот почему я был так терпелив с ним. Но потом, когда он впал в настоящую истерику, он сказал мне, что он Бруно Фрай ". "Что он сделал?" "Да. Он сказал, что он Бруно Фрай и что однажды он может просто вернуться сюда и разорвать меня на части из-за того, что я с ним сделал ". "Что еще он сказал?" "Вот и все. Как только он начал заниматься подобными вещами, я понял, что он псих, и повесил трубку ". Тони чувствовал себя так, словно ему только что сделали переливание ледяной воды; ему было холодно не только снаружи, но и внутри. Сэм Хардести увидел, что он потрясен. "Что случилось?" "Мне просто интересно, достаточно ли трех человек, чтобы вызвать массовую истерию". "А?" "Было ли что-нибудь необычное в голосе звонившего?" "Откуда ты это знаешь?" "Очень низкий голос?" "Он громыхал", - сказал Хардести. "И хриплый, грубый?" "Это верно. Ты его знаешь?" "Боюсь, что так". "Кто он?" "Ты бы мне не поверил, если бы я тебе сказал". "Испытай меня", - сказал Хардести. Тони покачал головой. "Извините. Это конфиденциальное дело полиции". Хардести был разочарован; робкая улыбка исчезла с его лица. "Что ж, мистер Хардести, вы мне очень помогли. Спасибо вам за потраченное время и хлопоты". Хардести пожал плечами. "Ничего особенного". Это было что-то, подумал Тони. Действительно что-то. Но я чертовски уверен, что не знаю, что это значит. В коротком коридоре за пределами комнаты отдыха сотрудников они разошлись в разные стороны, но через несколько шагов Тони обернулся и сказал: "Мистер Хардести?" Хардести остановился, оглянулся. "Да?" "Ответь на личный вопрос?" "Что это?" "Что заставило тебя решиться на... такого рода работу?" "Мой любимый дядя был директором похоронного бюро". "Я понимаю". "С ним было очень весело. Особенно с детьми. Он любил детей. Я хотел быть похожим на него ", - сказал Хардести. "У тебя всегда было ощущение, что дядя Алекс знает какой-то огромный, ужасно важный секрет. Он показал нам, детям, много волшебных трюков, но это было нечто большее. Я всегда думал, что то, чем он зарабатывал на жизнь, тоже было очень волшебным и таинственным, и что именно благодаря своей работе он узнал то, чего больше никто не знал ". "Ты уже раскрыл его секрет?" "Да", - сказал Хардести. "Думаю, возможно, так и есть". "Ты можешь мне сказать?" "Конечно. Что знал дядя Алекс, и чему я пришел научиться, так это тому, что к мертвым нужно относиться с такой же заботой и уважением, как и к живым. Вы не можете просто выбросить их из головы, похоронить и забыть о них. Уроки, которые они преподали нам, когда были живы, все еще с нами. Все, что они сделали с нами и для нас, все еще в наших умах, все еще формирует и меняет нас. И из-за того, как они повлияли на нас, мы будем оказывать определенное влияние на людей, которые будут жить еще долго после нашей смерти. Так что в некотором смысле мертвые на самом деле никогда не умирают вообще. Они просто продолжаются и продолжаются. Секрет дяди Алекса заключался вот в чем: мертвые тоже люди. " Тони уставился на него на мгновение, не уверенный, что он должен сказать. Но затем последовал непрошеный вопрос: "Вы религиозный человек, мистер Хардести?" "Я не был таким, когда начинал эту работу", - сказал он. "Но я такой сейчас. Я определенно такой сейчас". "Да, я полагаю, что это так". Снаружи, когда Тони сел за руль джипа и захлопнул водительскую дверцу, Хилари спросила: "Ну что? Он забальзамировал Фрая?" "Хуже этого". "Что может быть хуже этого?" "Тебе лучше не знать". Он рассказал ей о телефонном звонке, который Хардести получил от человека, представившегося Бруно Фраем. "Аааа", - тихо сказала она. "Забудь, что я говорила об общих психозах. Это доказательство!" "Доказательство чего? Того, что Фрай жив? Он не может быть живым. В дополнение к другим вещам, которые слишком отвратительны, чтобы упоминать, он был забальзамирован. Никто не может выдержать даже глубокой комы, когда его вены и артерии наполнены бальзамирующей жидкостью вместо крови." "Но, по крайней мере, этот телефонный звонок - доказательство того, что происходит что-то из ряда вон выходящее". "Не совсем", - сказал Тони. "Ты можешь передать это своему капитану?" "В этом нет смысла делать это. Для Гарри Лаббока это не будет выглядеть ничем более зловещим, чем дурацкий звонок, мистификация". "Но голос!" "Этого будет недостаточно, чтобы убедить Гарри". Она вздохнула. "Итак, что дальше?" "Нам нужно хорошенько подумать", - сказал Тони. "Мы должны изучить ситуацию со всех сторон и посмотреть, не упустили ли мы чего-нибудь". "Мы можем подумать за обедом?" спросила она. "Я умираю с голоду". "Где ты хочешь поесть?" "Поскольку мы оба помятые и выжатые, я предлагаю какое-нибудь темное и уединенное место". "Задняя кабинка в баре Кейси?" "Идеально", - сказала она. По дороге в Вествуд Тони думал о Хардести и о том, что, в некотором смысле, мертвые на самом деле вовсе не были мертвыми. *** Бруно Фрай растянулся на заднем сиденье фургона "Додж" и попытался немного поспать. Фургон был не тот, на котором он ездил в Лос-Анджелес на прошлой неделе. Этот автомобиль был конфискован полицией. К настоящему времени на него претендовал представитель Джошуа Райнхарта, который был душеприказчиком имущества Фрая и отвечал за надлежащую ликвидацию его активов. Этот фургон был не серым, как первый, а темно-синим с белыми акцентными линиями. Фрай заплатил за него наличными вчера утром в дилерском центре Dodge на окраине Сан-Франциско. Это была красивая машина. Он провел почти весь вчерашний день в дороге и прибыл в Лос-Анджелес прошлой ночью. Он отправился прямо в дом Кэтрин в Вествуде. На этот раз она назвалась Хилари Томас, но он знал, что ее зовут Кэтрин. Кэтрин. Снова восстал из могилы. Гнилая сука. Он вломился в дом, но ее там не было. Затем она, наконец, вернулась домой перед самым рассветом, и он почти добрался до нее. Он все еще не мог понять, почему появилась полиция. За последние четыре часа он проезжал мимо ее дома пять раз, но не увидел ничего важного. Он не знал, там она или нет. Он был сбит с толку. Сбит с толку. И напуган. Он не знал, что ему делать дальше, не знал, как ему найти ее. Его мысли становились все более странными, фрагментарными, их было трудно контролировать. Он чувствовал опьянение, головокружение, бессвязность, хотя он ничего не пил. Он устал. Очень устал. Не спал с ночи воскресенья. И тогда было немного. Если бы он только мог выспаться, он снова смог бы ясно мыслить. Тогда он мог бы снова пойти за этой сукой. Отрубите ей голову. Вырежьте ее сердце. Воткните в него кол. Убей ее. Убей ее раз и навсегда. Но сначала поспи. Он растянулся на полу фургона, благодарный солнечному свету, который струился через лобовое стекло, на передние сиденья и в грузовой отсек. Он боялся спать в темноте. Рядом лежало распятие. И пара острых деревянных кольев. Он наполнил чесноком маленькие полотняные мешочки и приклеил по одному на каждую дверь. Эти вещи могли защитить его от Кэтрин, но он знал, что они не защитят от кошмара. Это приходило к нему сейчас, как всегда, когда он спал, как было всю его жизнь, и он просыпался с криком, застрявшим в горле. Как всегда, он не смог бы вспомнить, о чем был этот сон. Но после пробуждения он слышал шепот, громкий, но неразборчивый, и он чувствовал, как что-то движется по его телу, по всему телу, на лице, пытается проникнуть в рот и нос, что-то ужасное; и в течение минуты или двух, которые требовались, чтобы эти ощущения исчезли, он страстно желал, чтобы он умер. Он боялся заснуть, но он нуждался в нем. Он закрыл глаза. *** Как обычно, во время обеда шум в главном обеденном зале бара Кейси был почти оглушительным. Но в другой части ресторана, за овальной стойкой бара, было несколько закрытых кабинок, каждая из которых была огорожена с трех сторон, как большая исповедальня, и в них гул разговоров в отдаленном обеденном зале был терпимым; он служил фоновой ширмой, обеспечивавшей даже большую приватность, чем обеспечивали сами уютные кабинки. В середине обеда Хилари оторвала взгляд от своей тарелки и сказала: "У меня получилось". Тони отложил свой сэндвич. "Что принес?" "У Фрая, должно быть, есть брат". "Брат?" "Это все объясняет". "Ты думаешь, что убил Фрая в прошлый четверг, а потом его брат пришел за тобой прошлой ночью?" "Такое сходство можно было найти только у братьев". "А голос?" "Они могли унаследовать один и тот же голос". "Возможно, низкий голос передается по наследству", - сказал Тони. "Но то особое хрипловатое качество, которое вы описали? Это тоже может быть унаследовано?" "Почему бы и нет?" "Прошлой ночью вы сказали, что единственный способ, которым человек может получить такой голос, - это получить серьезную травму горла или родиться с деформированной гортанью". "Значит, я ошибалась", - сказала она. "Или, может быть, оба брата родились с одинаковым уродством". "Шанс на миллион к одному". "Но не невозможно". Тони отхлебнул пива, затем сказал: "Возможно, у братьев был бы один и тот же тип телосложения, одинаковые черты лица, глаза одного цвета, один и тот же голос. Но могли ли они также иметь точно такой же набор психотических бредовых идей?" Она попробовала свое пиво, пока думала об этом. Затем: "Тяжелое психическое заболевание - продукт окружающей среды". "Это то, что они привыкли думать. Они больше не совсем уверены в этом ". "Ну, ради моей теории, предположим, что психотическое поведение является продуктом окружающей среды. Братья воспитывались бы в одном доме у одних и тех же родителей - в точно таком же окружении. Разве не возможно, что у них могли развиться идентичные психозы? " Он почесал подбородок. "Может быть. Я помню...." "Что?" "Я прослушал университетский курс аномальной психологии в рамках учебной программы по продвинутой криминологии", - сказал Тони. "Они пытались научить нас распознавать различные виды психопатов и иметь с ними дело. Идея была хорошей. Если полицейский может определить конкретный тип психического заболевания при первой встрече с иррациональным человеком, и если у него есть хотя бы небольшое представление о том, как этот тип психопатов мыслит и реагирует, то у него гораздо больше шансов справиться с ним быстро и безопасно. Мы посмотрели много фильмов о психически больных. Одним из них было невероятное исследование матери и дочери, которые обе были параноидальными шизофрениками. Они страдали одним и тем же бредом ". "Так вот!" Взволнованно сказала Хилари. "Но это был чрезвычайно редкий случай". "Так и это". "Я не уверен, но, возможно, это был единственный экземпляр такого типа, который они когда-либо находили". "Но это возможно". "Думаю, об этом стоит подумать". "Брат..." Они взяли свои бутерброды и снова принялись за еду, каждый из них задумчиво смотрел на свою еду. Внезапно Тони сказал: "Черт! Я только что вспомнил кое-что, что пробивает большую брешь в теории о братьях". "Что?" "Я полагаю, вы читали газетные сообщения за прошлую пятницу и субботу". "Не все", - сказала она. "Это вроде как ... Я не знаю ... как-то неловко читать о себе как о жертве. Я прочитала одну статью, этого было достаточно". "И ты не помнишь, что было в той статье?" Она нахмурилась, пытаясь понять, о чем он говорит, и тогда поняла. "О, да. У Фрая не было брата". "Ни брат, ни сестра. Никто. Он был единственным наследником виноградников, когда умерла его мать, последний член семьи Фрай, конец его рода ". Хилари не хотела отказываться от идеи с братом. Это объяснение было единственным, которое придавало смысл недавним странным событиям. Но она не могла придумать, как придерживаться этой теории. Они доели свою еду в тишине. Наконец Тони сказал: "Мы не можем вечно прятать тебя от него. И мы не можем просто сидеть и ждать, пока он тебя найдет". "Мне не нравится идея быть приманкой в ловушке". "В любом случае, ответ не здесь, в Лос-Анджелесе". Она кивнула. "Я думал о том же самом". "Мы должны отправиться на остров Святой Елены". - И поговорите с шерифом Лоуренски. "Лауренски и все остальные, кто знал Фрая". "Нам может понадобиться несколько дней", - сказала она. "Как я тебе и говорил. У меня впереди много отпусков и больничных листов. Всего несколько недель. И впервые в жизни мне не особенно хочется возвращаться к работе ". "Хорошо", - сказала она. "Когда мы отправляемся?" "Чем скорее, тем лучше". "Не сегодня", - сказала она. "Мы оба чертовски устали. Нам нужно выспаться. Кроме того, я хочу передать твои картины Вайанту Стивенсу. Я должен договориться со страховым агентом, чтобы он оценил ущерб у меня дома, и я хочу попросить свою службу уборки дома привести в порядок обломки, пока меня не будет. И если я не собираюсь говорить с людьми из Warner Brothers о " Часе волка " на этой неделе, то я, по крайней мере, должен найти оправдания - или сказать Уолли Топелису, какие оправдания он должен придумать для меня ". "Я должен заполнить окончательный отчет о стрельбе", - сказал Тони. "Я должен был сделать это сегодня утром. И я, конечно, понадоблюсь им для расследования. Всегда проводится расследование, когда убивают полицейского - или когда он убивает кого-то другого. Но им не следовало назначать расследование раньше, чем на следующей неделе. Если бы они это сделали, я, вероятно, смог бы уговорить их отложить это ". "Итак, когда мы отправляемся на остров Святой Елены?" "Завтра", - сказал он. "Похороны Фрэнка в девять часов. Я хочу пойти на это. Так что давай посмотрим, есть ли рейс, вылетающий около полудня". "По-моему, звучит заманчиво". "У нас много дел. Нам лучше поторопиться". "И еще кое-что", - сказала Хилари. "Я не думаю, что нам стоит оставаться у тебя сегодня вечером". Он потянулся через стол и взял ее за руку. "Я уверен, что там он до тебя не доберется. Даже если попытается. у тебя есть я, а у меня мой служебный револьвер. Он может быть сложен как мистер Юниверс, но пистолет - хороший уравнитель ". Она покачала головой. "Нет. Может быть, все было бы в порядке. Но я не смогла бы там спать, Тони. Я бы не спала всю ночь, прислушиваясь к звукам за дверью и окнами ". "Где ты хочешь остановиться?" "После того, как мы разберемся с нашими делами сегодня днем, давай соберем вещи для поездки, покинем твою квартиру, убедимся, что за нами никто не следит, и заселимся в номер в отеле недалеко от аэропорта". Он сжал ее руку. "Хорошо. Если тебе от этого станет лучше". "Так и будет". "Думаю, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть". *** Во вторник, в 4:10 пополудни, на острове Святой Елены Джошуа Райнхарт положил трубку своего рабочего телефона и откинулся на спинку стула, довольный собой. Он довольно многого достиг за последние два дня. Теперь он повернулся, чтобы посмотреть в окно на далекие горы и близкие виноградники. Почти весь понедельник он провел на телефоне, общаясь с банкирами, биржевыми маклерами и финансовыми консультантами Бруно Фрая. Было много продолжительных дискуссий о том, как следует управлять активами до окончательной ликвидации имущества, и было немало споров о наиболее выгодных способах распоряжения этими активами, когда для этого пришло время. Это была долгая и нудная работа, поскольку у него было большое количество сберегательных счетов различного рода в нескольких банках, плюс инвестиции в облигации, богатый портфель обыкновенных акций, недвижимость и многое другое. Джошуа провел утро вторника и большую часть дня, договариваясь по телефону с некоторыми из самых уважаемых оценщиков произведений искусства в Калифорнии о поездке на остров Святой Елены с целью каталогизации и оценки разнообразных и обширных коллекций, которые семья Фрай накопила за шесть или семь десятилетий. Лео, патриарх, отец Кэтрин, умерший сорок лет назад, начинал просто, с увлечения искусно вырезанными вручную деревянными затычками, подобные тем, что часто используются на пивных и винных бочках в некоторых европейских странах. Большинство из них были в форме голов - разинутых, задыхающихся, смеющихся, плачущих, воющих или рычащих голов демонов, ангелов, клоунов, волков, эльфов, фей, ведьм, гномов и других существ. На момент своей смерти Лео владел более чем двумя тысячами таких кранов. Кэтрин разделяла интерес своего отца к коллекционированию, пока он был жив, а после его смерти сделала коллекционирование центральным направлением своей жизни. Ее интерес к приобретению красивых вещей перерос в страсть, а страсть в конечном итоге превратилась в манию. (Джошуа вспомнил, как блестели ее глаза и как она, задыхаясь, щебетала каждый раз, когда показывала ему новую покупку; он знал, что было что-то нездоровое в ее отчаянном стремлении заполнить каждую комнату, шкаф и выдвижной ящик красивыми вещами, но богатым всегда позволялись их эксцентричность и мании, при условии, что они не причиняли вреда никому другому.) Она покупала эмалированные шкатулки, картины с пейзажами рубежа веков, хрусталь Lalique, витражные лампы и окна, старинные медальоны с камеями и многие другие предметы не столько потому, что это были отличные инвестиции (какими они и были), но потому, что она хотела их, нуждалась в них, как наркоманка всегда нуждается в очередной дозе. Она наполнила свой огромный дом этими дисплеями, потратила бесчисленное количество часов, просто убирая, полируя и ухаживая за всем. Бруно сохранил традицию почти безумного приобретения, и теперь оба дома - тот, который Лео построил в 1918 году, и тот, который Бруно построил пять лет назад, - были битком набиты сокровищами. Во вторник Джошуа позвонил в художественные галереи и престижные аукционные дома в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, и все они горели желанием прислать своих оценщиков, поскольку от продажи коллекций Фрая можно было получить много солидных комиссионных. Двое мужчин из Сан-Франциско и двое из Лос-Анджелеса прибывали в субботу утром; и, уверенный, что им потребуется несколько дней, чтобы составить каталог владений Фрая, Джошуа забронировал для них столик в местной гостинице. К 4:10 пополудни вторника он начал чувствовать, что владеет ситуацией; и впервые с тех пор, как ему сообщили о смерти Бруно, он получил представление о том, сколько времени ему потребуется, чтобы выполнить свои обязанности исполнителя. Поначалу он беспокоился, что поместье окажется настолько сложным, что он будет запутан в нем на годы или, по крайней мере, на несколько месяцев. Но теперь, когда он просмотрел завещание (которое составил пять лет назад), и теперь, когда он обнаружил, куда делись способные финансовые консультанты Бруно руководил человеком, он был уверен, что весь вопрос можно решить за несколько недель. Его работу облегчали три фактора, которые редко присутствовали при многомиллионных сделках с недвижимостью: во-первых, не было живых родственников, которые могли бы оспорить завещание или создать другие проблемы; во-вторых, вся сумма после уплаты налогов была оставлена единственной благотворительной организации, четко названной в завещании; в-третьих, для человека с таким состоянием Бруно Фрай не усложнял свои инвестиции, предоставив своему душеприказчику достаточно аккуратный баланс с легко понятными дебетами и кредитами. Через три недели все закончится. Максимум через четыре. После смерти своей жены Коры три года назад Джошуа остро осознавал краткость жизни и ревниво оберегал это время. Он не хотел тратить впустую один драгоценный день, и он чувствовал, что каждая минута, проведенная им в поместье Фрай, определенно была потрачена впустую. Конечно, он получил бы огромный гонорар за свои юридические услуги, но у него уже были все деньги, которые ему когда-либо понадобятся. Он владел значительной недвижимостью в долине, включая несколько сотен акров первоклассных виноградных угодий, которыми управлял для него и который поставлял виноград двум крупным винодельням, которые никогда не могли получить его в достаточном количестве. У него мелькнула мысль попросить суд освободить его от обязанностей; один из банков Фрая взялся бы за эту работу с большим удовольствием. Он также подумывал передать эту работу Кену Гэвинсу и Рою Дженелли, двум сообразительным молодым адвокатам, которых он взял в партнеры семь лет назад. Но его сильное чувство преданности удерживало его от выбора легкого пути. Поскольку Кэтрин Фрай дала ему старт в долине Напа тридцать пять лет назад, он чувствовал, что обязан ей временем, которое потребуется, чтобы лично руководить упорядоченным и достойным распадом семейной империи Фрай. Три недели. Тогда он мог бы уделять больше времени тому, что ему нравится: читать хорошие книги, плавать, летать на новом самолете, который он купил, учиться готовить новые блюда и время от времени проводить выходные в Рино. В эти дни Кен и Рой вели большую часть дел юридической фирмы, и они чертовски хорошо с этим справлялись. Джошуа еще не ушел на полную пенсию, но он часто сидел на краю этого, болтая ногами в большом бассейне свободного времени, которое он жалел, что не нашел и не использовал, когда Кора была еще жива. В 4:20, довольный своими успехами в поместье Фрай и успокоенный великолепным видом на осеннюю долину за окном, он встал со стула и вышел в приемную. Карен Фарр изо всех сил колотила по IBM Selectric II, который с таким же успехом реагировал бы на прикосновение пера. Она была хрупкой девушкой, бледной, голубоглазой и с мягким голосом, но за каждую работу по дому бралась с огромной энергией и силой. "Я собираюсь побаловать себя ранним виски", - сказал ей Джошуа. "Когда люди будут звонить и спрашивать обо мне, пожалуйста, скажите им, что я нахожусь в отвратительном состоянии алкогольного опьянения и не могу подойти к телефону". "И все они скажут:"Что? Опять?" Джошуа рассмеялся. "Вы милая и очаровательная молодая женщина, мисс Фарр. Такой восхитительно быстрый ум и язычок для такой хрупкой девушки". "И как много у тебя болтовни для человека, который даже не ирландец. Иди и выпей свое виски. Я отгоню надоедливые орды подальше". Снова оказавшись в своем кабинете, он открыл бар на углу, положил лед в стакан, добавил щедрую порцию Jack Daniel's Black Label. Он сделал всего два глотка напитка, когда кто-то постучал в дверь его кабинета. "Входи". Карен открыла дверь. "Там звонят..." "Я думал, мне разрешили спокойно выпить". "Не будь брюзгой", - сказала она. "Это часть моего имиджа". "Я сказал ему, что тебя нет дома. Но потом, когда я услышал, чего он хочет, я подумал, может быть, тебе стоит поговорить с ним. Это странно ". "Кто это?" "Мистер Престон из Первого тихоокеанского объединенного банка в Сан-Франциско. Это по поводу имущества Фрая". "Что здесь такого странного?" "Тебе лучше услышать это от него", - сказала она. Джошуа вздохнул. "Очень хорошо". "Он на второй линии". Джошуа подошел к своему столу, сел, поднял трубку и сказал: "Добрый день, мистер Престон". "Мистер Райнхарт?" "Слушаю. Что я могу для тебя сделать?" "Офис компании Shade Tree Vineyards сообщил мне, что вы являетесь душеприказчиком имущества Фрая". "Это верно". "Вам известно, что мистер Бруно Фрай вел счета в нашем главном офисе здесь, в Сан-Франциско?" "Первая Пасифик Юнайтед? Нет. Я не знал об этом." "Сберегательный счет, текущий счет и депозитная ячейка", - сказал Престон. "У него было несколько счетов в нескольких банках. Он вел их список. Но вашего в списке не было. И я не натыкался ни на какие сберкнижки или аннулированные чеки из вашего банка". "Я этого боялся", - сказал Престон. Джошуа нахмурился. "Я не понимаю. Есть ли проблемы с его счетами в "Пасифик Юнайтед"?" Престон поколебался, затем спросил: "Мистер Райнхарт, у мистера Фрая был брат?" "Нет. Почему ты спрашиваешь?" "Он когда-нибудь нанимал двойника?" "Прошу прощения?" "Нуждался ли он когда-нибудь в двойнике, в ком-то, кто мог бы сойти за него при достаточно близком рассмотрении?" "Вы меня разыгрываете, мистер Престон?" "Я знаю, это довольно странный вопрос. Но мистер Фрай был богатым человеком. В наши дни, когда растет терроризм и на свободе разгуливают всевозможные психи, богатым людям часто приходится нанимать телохранителей, а иногда - не часто; я признаю, что это редко, но в определенных особых случаях - они даже считают необходимым нанимать двойников по соображениям безопасности ". "При всем уважении к вашему прекрасному городу, - сказал Джошуа, - позвольте мне отметить, что мистер Фрай жил здесь, в долине Напа, а не в Сан-Франциско. У нас здесь нет такого рода преступлений. Наш образ жизни сильно отличается от того, который ведете вы... нравится. Мистеру Фраю не нужен был двойник, и я уверен, что у него его не было. Мистер Престон, ради всего святого, что все это значит? " "Мы только что узнали, что мистер Фрай был убит в прошлый четверг", - сказал Престон. "И что?" "По мнению наших юристов, банк никоим образом не может быть привлечен к ответственности". "Для чего?" нетерпеливо спросил Джошуа. "Как душеприказчик наследства, вашей обязанностью было сообщить нам, что наш вкладчик умер. Пока мы не получили это уведомление - или не узнали о нем из третьих рук, что мы и сделали, - у нас не было абсолютно никаких оснований считать аккаунт замороженным ". "Я в курсе этого". Откинувшись на спинку стула, задумчиво глядя на стакан виски на своем столе, боясь, что Престон скажет ему что-то, что нарушит его розовое самодовольство, Джошуа решил, что немного ворчливости может ускорить ход разговора. Он сказал: "Мистер Престон, я знаю, что бизнес в банке ведется медленно и осторожно, что вполне подходит для учреждения, управляющего с трудом заработанными деньгами других людей. Но я бы хотел, чтобы ты смог четко найти свой путь, чтобы побыстрее перейти к делу. " "В прошлый четверг, за полчаса до нашего закрытия, через несколько часов после убийства мистера Фрая в Лос-Анджелесе, человек, похожий на мистера Фрая, вошел в наш главный филиал. У него были именные чеки мистера Фрая. Он выписал чек на наличные, сократив этот счет до ста долларов. Джошуа выпрямился. "Сколько он получил?" - Шесть тысяч из расчета. "Ой". - Затем он предъявил свою сберегательную книжку и снял со сберегательного счета все, кроме пятисот долларов. "И сколько это было?" - Еще двенадцать тысяч. "Всего восемнадцать тысяч долларов?" "Да. Плюс все, что он мог взять из банковской ячейки". "Это он тоже ударил?" "Да. Но, конечно, мы не знаем, что он мог получить от этого", - сказал Престон. Затем с надеждой добавил: "Возможно, ничего". Джошуа был поражен. "Как ваш банк мог выдать такую значительную сумму наличными, не требуя удостоверения личности?" "Мы действительно этого требовали", - сказал Престон. "И вы должны понимать, что он был похож на мистера Фрая. В течение последних пяти лет мистер Фрай приходил два или три раза в месяц; каждый раз он переводил пару тысяч долларов на свой чек. Это сделало его заметным. Люди помнили его. В прошлый четверг наш кассир узнал его, и у него не было причин для подозрений, тем более что у него были эти именные чеки, сберкнижка и... "Это не идентификация", - сказал Джошуа. "Кассирша попросила предъявить удостоверение личности, хотя и узнала его. Такова наша политика в отношении крупных снятий средств, и она все сделала в соответствии с политикой. Мужчина показал ей действительные калифорнийские водительские права с фотографией на имя Бруно Фрая. Уверяю вас, мистер Райнхарт, "Ферст Пасифик Юнайтед" не действовала безответственно в этом вопросе ". "Вы намерены расследовать дело кассира?" Спросил Джошуа. "Расследование уже началось". "Я рад это слышать". "Но я совершенно уверен, что это ни к чему не приведет", - сказал Престон. "Она с нами уже более шестнадцати лет". "Это та самая женщина, которая позволила ему добраться до банковской ячейки?" Спросил Джошуа. "Нет. Это другая сотрудница. Мы также расследуем ее дело". - Это чертовски серьезное дело. "Ты не обязан мне говорить", - несчастным голосом сказал Престон. "За все годы работы в банковском деле со мной никогда такого не случалось. Прежде чем позвонить вам, я уведомил власти штата и федеральных банковских чиновников, а также адвокатов First Pacific United." "Я думаю, мне следует спуститься туда завтра и побеседовать с вашими людьми". "Я бы хотел, чтобы ты это сделал". "Скажем, в десять часов?" "Когда тебе будет удобно", - сказал Престон. "Я буду в твоем распоряжении весь день". "Тогда давай назначим это на десять часов". "Я ужасно сожалею об этом. Но, конечно, убытки покрываются федеральной страховкой". "За исключением содержимого банковской ячейки", - сказал Джошуа. "Никакая страховка не покрывает эту потерю". Именно из-за этого Престон сильно нервничал, и они оба это знали. "Возможно, в коробке было больше ценности, чем на сберегательном и текущем счетах вместе взятых". "Или она вполне могла быть пуста до того, как он добрался до нее", - быстро сказал Престон. "Увидимся утром, мистер Престон". Джошуа повесил трубку и уставился на телефон. Наконец он отхлебнул виски. Дубль для Бруно Фрая? Точная копия? Внезапно он вспомнил свет, который, как ему показалось, он видел в доме Бруно в три часа ночи в понедельник. Он заметил это, возвращаясь из ванной в постель, но когда он надел очки, света не было. Он решил, что глаза сыграли с ним злую шутку. Но, возможно, свет был настоящим. Возможно, человек, который украл счета "Пасифик Юнайтед", был в доме Бруно, что-то искал. Вчера Джошуа побывал в доме, совершил краткую пятиминутную экскурсию, чтобы убедиться, что все в порядке, и не заметил ничего необычного. Почему Бруно хранил секретные банковские счета в Сан-Франциско? Был ли кто-то посторонний, двойник? Кто? И почему? Черт! Очевидно, надзор за полным и окончательным урегулированием вопроса об имуществе Фрая оказался не такой короткой и легкой работой, как он думал. *** В шесть часов вечера во вторник, когда Тони вывел джип на улицу, проходившую мимо его жилого дома, Хилари чувствовала себя более бодрой, чем за весь день. Она вошла в то странное состояние второго дыхания, настороженности с затуманенными глазами, которое наступало после того, как она бодрствовала полтора дня. Внезапно тело и разум, казалось, решили извлечь максимум пользы из этого вынужденного осознания; и, благодаря какому-то химическому трюку, плоть и дух обновились. Она перестала зевать. Ее зрение, которое было размытым по краям, снова прояснилось. Давящая усталость отступила. Но она знала, что это будет лишь кратковременная передышка от истощения. Через час или два этот удивительный кайф закончится внезапным и неизбежным падением, мало чем отличающимся от внезапного спуска с пика амфетаминовой энергии, и тогда она будет слишком истощена, чтобы даже держаться на ногах. Они с Тони успешно разобрались со всеми своими делами, за которыми нужно было присматривать - страховой агент, служба уборки дома, полицейские отчеты и все остальное. Единственное, что не прошло гладко, - это остановка в галерее Уайанта Стивенса в Беверли-Хиллз. Ни Уайанта, ни его помощницы Бетти там не было, а пухленькая молодая женщина, отвечавшая за работу, неохотно вступала во владение картинами Тони. Она не хотела брать на себя ответственность, но Хилари в конце концов убедила ее, что на нее не подадут в суд, если одно из полотен будет случайно помечено или порвано. Хилари написала записку Вайанту, объяснив биографию художника, а затем они с Тони отправились в офис Topelis & Associates, чтобы попросить Уолли извиниться перед Warner Brothers. Теперь все было начистоту. Завтра, после похорон Фрэнка Ховарда, они должны были успеть на рейс PSA в 11:55, который доставит их в Сан-Франциско, чтобы успеть на пересадку на пригородный шаттл до Напы. А потом на арендованной машине до острова Святой Елены. И тогда они окажутся на родной земле Бруно Фрая. А потом... что? Тони припарковал джип и заглушил двигатель. Хилари сказала: "Я забыла спросить, удалось ли тебе найти номер в отеле". "Секретарша Уолли забронировала для меня столик, пока вы с Уолли ютились в его кабинете". "В аэропорту". "Да". "Надеюсь, не две односпальные кровати". "Один королевский размер". "Хорошо", - сказала она, - "Я хочу, чтобы ты обнял меня, пока я засыпаю". Он наклонился и поцеловал ее. Им потребовалось двадцать минут, чтобы упаковать для него пару чемоданов и отнести свои четыре сумки вниз, к джипу. Все это время Хилари была на взводе, полностью ожидая, что Фрай выскочит из тени или выйдет из-за угла, ухмыляясь. Он этого не сделал. Они ехали в аэропорт окольным путем, который был полон изгибов и поворотов. Хилари смотрела на машины позади них. За ними никто не следил. Они добрались до отеля в 7:30. Со старомодной галантностью, которая позабавила Хилари, Тони зарегистрировал их как мужа и жену. Их комната находилась на восьмом этаже. Это было спокойное место, оформленное в зеленых и синих тонах. Когда коридорный ушел, они постояли у кровати, просто обнимая друг друга в течение минуты, молча делясь своей усталостью и теми силами, которые у них еще остались, Ни один из них не чувствовал себя способным пойти куда-нибудь поужинать. Тони заказал еду в номер, и оператор сказал, что обслуживание займет около получаса. Хилари и Тони вместе принимали душ. Они с удовольствием намыливали и ополаскивали друг друга, но это удовольствие не было по-настоящему сексуальным. Они были слишком уставшими для страсти. Общая ванна была просто расслабляющей, нежной, сладкой. Они ели клубные сэндвичи и картофель фри. Они выпили полбутылки Gamay ros é Роберта Мондави. Они разговаривали совсем недолго. Они накрыли лампу банным полотенцем и оставили включенной лампу вместо ночника, потому что Хилари всего второй раз в жизни боялась спать в темноте. Они спали. Восемь часов спустя, в 5:30 утра, она проснулась от плохого сна, в котором Эрл и Эмма вернулись к жизни, совсем как Бруно Фрай. Все трое преследовали ее по темному коридору, который становился все уже, и уже, и уже.... Она не могла снова заснуть. Она лежала в неясном янтарном свете самодельного ночника и смотрела, как спит Тони. В 6:30 он проснулся, повернулся к ней, моргнул, коснулся ее лица, ее груди, и они занялись любовью. На короткое время она забыла о Бруно Фрае, но позже, когда они одевались на похороны Фрэнка, страх нахлынул снова. "Ты действительно думаешь, что нам стоит отправиться на остров Святой Елены?" "Мы должны идти", - сказал Тони, "Но что там с нами будет?" "Ничего", - сказал он. "С нами все будет в порядке". "Я не совсем уверена", - сказала она. "Мы выясним, что происходит". "В том-то и дело", - сказала она смущенно. "У меня такое чувство, что нам лучше ничего не знать". *** Кэтрин ушла. Сучка исчезла. Эта сучка пряталась. Бруно проснулся в синем фургоне "Додж" в 6:30 вечера вторника, вырванный из сна кошмаром, который он так и не смог толком вспомнить, под угрозой бессловесного шепота. Что-то ползало по всему нему, по его рукам, по его лицу, в волосах, даже под одеждой, пытаясь проникнуть внутрь его тела, пытаясь пробраться внутрь через уши, рот и ноздри, что-то невыразимо грязное и злое. Он кричал и отчаянно царапал себя, пока, наконец, не осознал, где находится; затем ужасный шепот медленно затих, и воображаемое ползущее существо уползло прочь. На несколько минут он свернулся калачиком на боку, в позе зародыша, и заплакал от облегчения. Час спустя, поев в "Макдоналдсе", он поехал в Вествуд. Он проехал мимо ее дома полдюжины раз, затем припарковался выше по улице от него, в тени между уличными фонарями. Он наблюдал за ее домом всю ночь. Она ушла. У него были полотняные мешочки, полные чеснока, и острые деревянные колья, и распятие, и флакон со святой водой. У него были два очень острых ножа и маленький лесной топорик, которым он мог отрубить ей голову. У него были мужество, воля и решительность. Но она исчезла. Когда он впервые начал понимать, что она сбежала и может не вернуться несколько дней или недель, он был в ярости. Он проклинал ее и плакал от разочарования. Затем он постепенно восстановил контроль над собой. Он сказал себе, что еще не все потеряно. Он найдет ее. Он находил ее бесчисленное количество раз до этого. Шесть В среду УТРОМ Джошуа Райнхарт совершил короткий перелет в Сан-Франциско на своем собственном Cessna Turbo Skylane RG. Это был самолет с крейсерской скоростью 173 узла и дальностью полета более тысячи миль. Он начал брать уроки пилотирования три года назад, вскоре после смерти Коры. Большую часть своей жизни он мечтал стать пилотом, но так и не нашел времени учиться, пока ему не исполнилось пятьдесят восемь лет. Когда у него так неожиданно забрали Кору, он понял, что был дураком, дураком, который думал, что смерть - это несчастье, которое постигает только других людей. Он прожил свою жизнь так, как будто обладал бесконечным запасом, как будто мог тратить и тратить, жить и жить вечно. Он думал, что у него будет все время в мире, чтобы воспользоваться этим мечтал о поездках в Европу и на Восток, о том, чтобы все время отдыхать, путешествовать и получать удовольствие; поэтому он всегда откладывал круизы и отпуска, откладывал их до тех пор, пока не будет построена юридическая практика, а затем до тех пор, пока не будут выплачены все закладные на их большую недвижимость, а затем до тех пор, пока бизнес по выращиванию винограда не будет прочно налажен, и тогда.... А потом у Коры внезапно закончилось время. Он ужасно скучал по ней, и его все еще переполняли угрызения совести, когда он думал обо всех делах, которые были отложены слишком надолго. Он и Кора были счастливы друг с другом; во многих отношениях у них была чрезвычайно хорошая совместная жизнь, превосходная жизнь по большинству стандартов. Они никогда ни в чем не нуждались - ни в еде, ни в крове, ни в изрядной доле роскоши. Денег всегда было достаточно. Но никогда не хватало времени. Он не мог не думать о том, что могло бы быть. Он не мог вернуть Кору, но, по крайней мере, был полон решимости получить все радости, которые только мог получить в свои оставшиеся годы. Поскольку он никогда не был общительным человеком и поскольку он чувствовал, что девять из десяти человек были прискорбно невежественны и / или злобны, большинство его удовольствий были занятиями в одиночестве; но, несмотря на его предпочтение одиночества, почти все эти удовольствия приносили меньше удовлетворения, чем если бы он мог разделить их с Корой. Полет был одним из немногих исключений из этого правила. В своей "Сессне", высоко над землей, он чувствовал себя так, словно освободился от всех ограничений, не только от оков земного притяжения, но и от цепей сожаления. Освеженный перелетом, Джошуа приземлился в Сан-Франциско вскоре после девяти часов. Менее чем через час он был в Первом тихоокеанском объединенном банке и пожимал руку мистеру Рональду Престону, с которым разговаривал по телефону во вторник днем. Престон был вице-президентом банка, и его кабинет был роскошным. В нем было много обивки из натуральной кожи и хорошо отполированного тикового дерева. Это был мягкий, плюшевый, просторный офис. Престон, с другой стороны, был высоким и худым; он выглядел хрупким. Он был смуглым и носил аккуратно подстриженные усы. Он говорил слишком быстро, и его руки совершали одно быстрое движение за другим, как машина короткого замыкания, выбрасывающая искры. Он нервничал. Он также был эффективен. Он подготовил подробное досье на счета Бруно Фрая, со страницами за каждый из пяти лет, которые Фрай вел бизнес с First Pacific United. Файл содержал список пополнений и снятий средств со сберегательного счета, еще один список дат, в которые Фрай посещал свою банковскую ячейку, четкие копии ежемесячных выписок по текущему счету, сделанные на микрофильмах, и аналогичные копии каждого чека, когда-либо выписанного на этот счет. "На первый взгляд, - сказал Престон, - может показаться, что я дал вам копии не всех чеков, выписанных мистером Фраем. Но позвольте мне заверить вас, что у меня есть. Их просто было немного. На этот счет поступало и уходило много денег, но в течение первых трех с половиной лет мистер Фрай выписывал только два чека в месяц. За последние полтора года приходило по три чека в месяц, и всегда на имя одних и тех же получателей." Джошуа не потрудился открыть папку. "Я посмотрю на эти вещи позже. Прямо сейчас я хочу допросить кассира, который осуществлял выплаты по текущему и сберегательному счетам". В углу комнаты стоял круглый стол для совещаний. Вокруг него были расставлены шесть капитанских кресел с удобной обивкой. Это было место, которое Джошуа выбрал для допросов. Синтия Уиллис, кассирша, была уверенной в себе и довольно привлекательной чернокожей женщиной лет под тридцать. На ней были синяя юбка и накрахмаленная белая блузка. Ее волосы были аккуратно уложены, ногти красивой формы и ярко отполированы. Она держалась гордо и грациозно и сидела с очень прямой спиной, когда Джошуа указал ей на стул напротив него. Престон стоял у своего стола, молча волнуясь. Джошуа открыл конверт, который принес с собой, и достал из него пятнадцать снимков людей, которые жили или когда-то жили на острове Святой Елены. Он разложил их на столе и сказал: "Мисс Уиллис..." "Миссис Уиллис", - поправила она его. "Извините. Миссис Уиллис, я хочу, чтобы вы посмотрели на каждую из этих фотографий, а затем сказали мне, которая из них Бруно Фрай. Но только после того, как вы просмотрите их все ". Она просмотрела пачку фотографий за минуту и выбрала две из них. "На обеих он". "Ты уверен?" "Положительный", - сказала она. "Это был не такой уж большой тест. Остальные тринадцать совсем на него не похожи". Она проделала отличную работу, намного лучше, чем он ожидал. Многие фотографии были нечеткими, а некоторые сделаны при плохом освещении. Джошуа намеренно использовал плохие снимки, чтобы затруднить идентификацию, но миссис Уиллис не колебалась. И хотя она сказала, что остальные тринадцать не были похожи на Фрая, некоторые из них действительно были похожи, немного. Джошуа выбрал нескольких человек, которые были похожи на Фрая, по крайней мере, когда камера была немного не в фокусе, но эта уловка не обманула Синтию Уиллис; и ни у кого из них не хватило хитрости включить две фотографии Фрая, два снимка головы, каждый из которых сильно отличался от другого. Постукивая указательным пальцем по двум снимкам, миссис Уиллис сказала: "Это был мужчина, который приходил в банк в прошлый четверг днем". "В четверг утром, - сказал Джошуа, - он был убит в Лос-Анджелесе". "Я в это не верю", - твердо сказала она. "Должно быть, это какая-то ошибка". "Я видел его тело", - сказал ей Джошуа. "Мы похоронили его на острове Святой Елены в прошлое воскресенье". Она покачала головой. "Тогда ты, должно быть, похоронил кого-то другого. Ты, должно быть, похоронил не того человека". "Я знаю Бруно Фрая с тех пор, как ему было пять лет", - сказал Джошуа. "Я не мог ошибиться". "И я знаю, кого я видела", - вежливо, но упрямо сказала миссис Уиллис. Она не смотрела на Престона. У нее было слишком много гордости, чтобы подгонять свои ответы под его размеры. Она знала, что была хорошим работником, и у нее не было страха перед боссом. Выпрямившись еще больше, чем сидела, она сказала: "Мистер Престон имеет право на свое мнение. Но, в конце концов, он не видел этого человека. Я видела. Это был мистер Фрай. Последние пять лет он приходил в банк два или три раза в месяц. Он всегда вносит как минимум две тысячи долларов чеком, иногда до трех тысяч, и всегда наличными. Наличными. Это необычно. Это делает его очень запоминающимся. Это и то, как он выглядит, все эти мышцы и... " "Конечно, он не всегда вносил свои депозиты в вашем окне". "Не всегда", - призналась она. "Но большую часть времени он это делал. И я клянусь, что именно он снял деньги в прошлый четверг. Если вы его вообще знаете, мистер Райнхарт, то знаете, что мне даже не нужно было видеть мистера Фрая, чтобы понять, что это он. Я бы узнал его с завязанными глазами из-за его странного голоса." "Голосу можно подражать", - сказал Престон, внося свой первый вклад в беседу. - Только не этот, - сказала миссис Уиллис. "Этому можно было бы подражать, - сказал Джошуа, - но нелегко". "И эти глаза", - сказала миссис Уиллис. "Они были почти такими же странными, как его голос". Заинтригованный этим замечанием, Джошуа наклонился к ней и спросил: "А что насчет его глаз?" "Они были холодными", - сказала она. "И не только из-за серо-голубого цвета. Очень холодные, жесткие глаза. И большую часть времени он, казалось, не мог смотреть прямо на тебя. Его взгляд постоянно ускользал, как будто он боялся, что ты прочтешь его мысли или что-то в этом роде. Но ведь каждый великий время от времени, когда он смотрел прямо на тебя, эти глаза создавали у тебя ощущение, что ты смотришь на кого-то ... ну ... на кого-то, у кого не совсем все в порядке с головой ". Всегда дипломатичный банкир Престон быстро сказал: "Миссис Уиллис, я уверен, что мистер Райнхарт хочет, чтобы вы придерживались объективных фактов по делу. Если вы будете высказывать свое личное мнение, это только затуманит проблему и усложнит его работу. Миссис Уиллис покачала головой. "Все, что я знаю, это то, что у мужчины, который был здесь в прошлый четверг, были такие же глаза". Джошуа был слегка потрясен этим замечанием, потому что он тоже часто думал, что глаза Бруно открывают душу, находящуюся в муках. В глазах этого человека был испуганный, затравленный взгляд - но также и жесткая, холодная, убийственная ледяность, которую заметила Синтия Уиллис. В течение еще тридцати минут Джошуа расспрашивал ее о ряде тем, в том числе о человеке, который снял деньги Фрая, обычных процедурах, которым она следовала при выдаче крупных сумм наличных, процедурах, которым она следовала в прошлый четверг, характере удостоверения личности, которое предъявила самозванка, ее домашней жизни, муже, детях, ее трудовой книжке, ее текущем финансовом состоянии и полудюжине других вещей. Он был жесток с ней, даже грубоват, когда чувствовал, что это поможет его делу. Недовольный перспективой провести дополнительные недели в поместье Фрая из-за этого нового события, стремясь побыстрее разгадать тайну, он искал повод обвинить ее в соучастии в краже счетов Фрая, но в конце концов ничего не нашел. Действительно, к тому времени, как он закончил расспрашивать ее, она ему очень понравилась, и он также стал доверять ей. Он даже зашел так далеко, что извинился перед ней за свои иногда резкие и сварливые манеры, и такие извинения были для него крайне редки. После того, как миссис Уиллис вернулась в свою клетку кассира, Рональд Престон привел в комнату Джейн Симмонс. Это была та женщина, которая сопровождала двойника Фрая в хранилище, к банковской ячейке. Ей было двадцать семь лет, она была рыжеволосой девушкой с зелеными глазами, курносым носом и сварливым характером. Ее плаксивый голос и раздражительные ответы выявили худшее в Джошуа; но чем более сварливым он становился, тем более ворчливой становилась она. Он не находил Джейн Симмонс такой красноречивой, как Синтия Уиллис, и она не нравилась ему так, как чернокожая женщина, и он не извинился перед ней; но он был уверен, что она была такой же правдивой, как миссис Уиллис, по крайней мере, в рассматриваемом вопросе. Когда Джейн Симмонс вышла из комнаты, Престон сказал: "Ну, что ты думаешь?" "Маловероятно, что кто-то из них был замешан в каком-либо мошенничестве", - сказал Джошуа. Престон почувствовал облегчение, но постарался не показать этого. "Это и наша оценка". "Но этот человек, который выдает себя за Фрая, должно быть, невероятно похож на него". "Мисс Симмонс - очень проницательная молодая женщина", - сказал Престон. "Если она сказала, что он был в точности похож на Фрая, сходство действительно должно быть замечательным". "Мисс Симмонс - безнадежная дурочка", - ворчливо сказал Джошуа. "Если бы она была единственным свидетелем, я был бы потерян". Престон удивленно моргнул. "Однако, - продолжил Джошуа, - твоя миссис Уиллис очень наблюдательна. И чертовски умна. И уверена в себе, но не самодовольна. На твоем месте я бы сделал из нее нечто большее, чем просто кассиршу. " Престон прочистил горло. "Ну... э-э, и что теперь?" "Я хочу увидеть содержимое этого сейфа". "Полагаю, у вас нет ключа мистера Фрая?" "Нет. Он еще не воскрес из мертвых, чтобы отдать это мне". "Я подумал, что, возможно, это нашлось среди его вещей с тех пор, как я разговаривал с тобой вчера". "Нет. Если самозванец воспользовался ключом, я полагаю, он все еще у него ". "Как он вообще их получил?" Престон задумался. "Если они были переданы ему мистером Фраем, тогда это проливает другой свет на вещи. Это изменило бы позицию банка. Если мистер Фрай вступил в сговор с двойником, чтобы вывести средства ..." "Мистер Фрай не мог участвовать в заговоре. Он был мертв. Теперь посмотрим, что в коробке?" "Без обоих ключей ее придется вскрывать". "Пожалуйста, сделай это", - сказал Джошуа. Тридцать пять минут спустя Джошуа и Престон стояли во вспомогательном хранилище банка, наблюдая, как инженер-строитель вытаскивает поврежденный замок из депозитного сейфа и, мгновение спустя, вытаскивает всю коробку из стены хранилища. Он передал его Рональду Престону, а Престон подарил его Джошуа. "Обычно, - сказал Престон несколько натянуто, - вас сопровождают в одну из наших частных кабинок, чтобы вы могли ознакомиться с содержимым, оставаясь незамеченными. Однако, поскольку существует большая вероятность того, что вы заявите, что некоторые ценности были незаконно вывезены, и поскольку банк может столкнуться с судебным иском по этим обвинениям, я должен настаивать, чтобы вы открыли коробку в моем присутствии. " "У тебя нет никакого законного права настаивать на чем-либо подобном", - кисло сказал Джошуа. "Но у меня нет намерения предъявлять вашему банку фальшивый судебный иск, поэтому я удовлетворю ваше любопытство прямо сейчас". Джошуа поднял крышку банковской ячейки. Внутри лежал белый конверт, больше ничего, и он вытащил его. Он протянул пустую металлическую коробку Престону и разорвал конверт. Там был единственный лист белой бумаги с датированной, подписанной и напечатанной на машинке запиской. Это была самая странная вещь, которую Джошуа когда-либо читал. Казалось, что она была написана человеком в лихорадочном бреду. Четверг, 25 сентября Кому это может быть интересно: Моя мать, Кэтрин Энн Фрай, умерла пять лет назад, но она продолжает возвращаться к жизни в новых телах. Она нашла способ восстать из могилы, и она пытается заполучить меня. В настоящее время она живет в Лос-Анджелесе под именем Хилари Томас. Этим утром она ударила меня ножом, и я умер в Лос-Анджелесе. Я намерен вернуться туда и убить ее прежде, чем она убьет меня снова. Потому что, если она убьет меня дважды, я останусь мертвым. У меня нет ее магии. Я не смогу вернуться из могилы. Даже если она убьет меня дважды. Я чувствую себя таким опустошенным, таким незавершенным. Она убила меня, и я больше не цельный. Я оставляю эту записку на случай, если она снова победит. Пока я не умру дважды, это моя собственная маленькая война, моя и ничья больше. Я не могу открыто выйти и попросить защиты у полиции. Если я сделаю это, все узнают, кто я. Все узнают, что я скрывал всю свою жизнь, и тогда они забьют меня камнями до смерти. Но если она снова доберется до меня, тогда не будет иметь значения, узнают ли все, кто я, потому что я уже дважды буду мертв. Если она снова доберется до меня, тогда тот, кто найдет это письмо, должен взять на себя ответственность за то, чтобы остановить ее. Ты должен отрезать ей голову и набить рот чесноком. Вырежь ее сердце и воткни в него кол. Похорони ее голову и сердце на разных церковных кладбищах. Она не вампир. Но я думаю, что эти штуки могут сработать. Если ее убьют таким образом, она может остаться мертвой. Она возвращается из могилы. Под основной частью письма чернилами была сделана точная подделка подписи Бруно Фрая. Конечно, это должна была быть подделка. Фрай был уже мертв, когда были написаны эти строки. Кожу на затылке Джошуа покалывало, и по какой-то причине он подумал о пятничном вечере: выходя из похоронного бюро Аврил Таннертон, ступая в непроглядную тьму ночи, будучи уверенным, что поблизости находится что-то опасное, ощущая присутствие зла в темноте, чего-то притаившегося и выжидающего. "Что это?" Спросил Престон. Джошуа протянул газету. Престон прочитал это и был поражен. "Что, черт возьми?" "Должно быть, это было положено в коробку самозванцем, который обчистил счета", - сказал Джошуа. "Но зачем ему это делать?" "Возможно, это розыгрыш", - сказал Джошуа. "Кто бы он ни был, ему явно нравятся хорошие истории о привидениях. Он знал, что мы узнаем, что он украл чек и сбережения, поэтому решил немного поразвлечься с нами ". "Но это так ... странно", - сказал Престон. "Я имею в виду, вы могли бы ожидать записки с самовосхвалением, чего-то такого, что заставило бы нас ткнуться носом в это. Но это? Это не похоже на работу розыгрыша. Хотя это странно и не всегда создает напряжение, это так кажется ... серьезно. " "Если ты думаешь, что это не просто розыгрыш, тогда что ты думаешь?" Спросил Джошуа. "Вы хотите сказать, что Бруно Фрай написал это письмо и положил его в депозитный сейф после своей смерти?" "Ну... нет. Конечно, нет". "Что потом?" Банкир опустил взгляд на письмо, которое держал в руках. "Тогда я бы сказал, что этот самозванец, этот человек, который так удивительно похож на мистера Фрая и говорит как мистер Фрай, этот человек, у которого водительские права на имя мистера Фрая, этот человек, который знал, что у мистера Фрая были счета в First Pacific United - этот человек не просто притворяется мистером Фраем. Он на самом деле думает, что он мистер Фрай ". Он посмотрел на Джошуа. "Я не верю, что обычный вор с складом ума шутника написал бы подобное письмо. В этом есть настоящее безумие ". Джошуа кивнул. "Боюсь, я должен согласиться с тобой. Но откуда взялся этот двойник? Кто он? Как долго он существует? Знал ли Бруно о существовании этого человека? Почему двойник разделял навязчивый страх и ненависть Бруно к Кэтрин Фрай? Как оба мужчины могли страдать от одного и того же заблуждения - веры в то, что она восстала из мертвых? Возникает тысяча вопросов. Это действительно поражает воображение ". "Это определенно так", - сказал Престон. "И у меня нет для вас никаких ответов. Но у меня есть одно предложение. Этой Хилари Томас следует сообщить, что она может быть в серьезной опасности". *** После похорон Фрэнка Ховарда, которые прошли со всеми полицейскими почестями, Тони и Хилари вылетели рейсом из Лос-Анджелеса в 11:55. По дороге на север Хилари старалась быть жизнерадостной и забавной, поскольку видела, что похороны угнетали Тони и пробудили ужасные воспоминания об утренней перестрелке в понедельник. Сначала он откинулся на спинку стула, погрузившись в размышления, едва отвечая ей. Но через некоторое время он, казалось, осознал ее решимость подбодрить его, и, возможно, потому, что не хотел, чтобы она чувствовала, что ее усилия не оценены, он обрел свою потерянную улыбку и начал выходить из депрессии. Они приземлились вовремя в международном аэропорту Сан-Франциско, но двухчасовой рейс шаттла в Напу был перенесен на три часа из-за незначительных технических неполадок. Чтобы убить время, они пообедали в ресторане аэропорта, откуда открывался вид на оживленные взлетно-посадочные полосы. Удивительно хороший кофе был единственным, что могло порекомендовать это место; бутерброды были резиновыми, а картофель фри - сырым. По мере приближения времени их отъезда в Напу Хилари начала бояться уезжать. С каждой минутой ее опасения росли все больше. Тони заметил произошедшую в ней перемену. "Что случилось?" "Я точно не знаю. Я просто чувствую, что ... ну, может быть, это неправильно. Может быть, мы просто несемся прямо в логово льва ". "Фрай там, в Лос-Анджелесе. Он никак не может знать, что ты направляешься на остров Святой Елены", - сказал Тони. "Разве нет?" - Ты все еще убежден, что это что-то сверхъестественное, связанное с призраками, вурдалаками и тому подобным? "Я ничего не исключаю". - В конце концов, мы найдем логическое объяснение. "Независимо от того, сделаем мы это или нет, у меня такое чувство ... это предчувствие." "Предчувствие чего?" "О том, что еще хуже будет", - сказала она. *** После торопливого, но превосходного обеда в частной столовой Первого Тихоокеанского объединенного банка Джошуа Райнхарт и Рональд Престон встретились с федеральными банковскими чиновниками и представителями банков штата в офисе Престона. Бюрократы были скучными, плохо подготовленными и явно неэффективными, но Джошуа терпел их, отвечал на их вопросы, заполнял их формы, поскольку его долгом было использовать федеральную систему страхования для возврата украденных средств за имущество Фрая. Когда бюрократы уходили, прибыл Уоррен Сакетт, агент ФБР. Поскольку деньги были украдены из федерального финансового учреждения, преступление находилось в юрисдикции Бюро. Сакетт - высокий, напряженный мужчина с точеными чертами лица - сидел за столом переговоров с Джошуа и Престоном, и он собрал вдвое больше информации, чем скопище бюрократов, всего за половину времени, которое потребовалось этим бумажным толкунам. Он сообщил Джошуа, что очень подробная проверка его биографии будет частью расследования, но Джошуа уже знал это, и у него не было причин этого опасаться. Сакетт согласился с тем, что Хилари Томас может быть в опасности, и взял на себя ответственность за информирование полиции Лос-Анджелеса о возникшей чрезвычайной ситуации, чтобы и полиция Лос-Анджелеса, и лос-анджелесское отделение ФБР были готовы позаботиться о ней. Хотя Сакетт был вежлив, эффективен и скрупулезен, Джошуа понимал, что ФБР не раскроет дело за несколько дней - по крайней мере, если самозванец Бруно Фрай не войдет в их офис и не сознается. Для них это не было срочным делом. В стране, страдающей от различных сумасшедших террористических группировок, семей организованной преступности и коррумпированных политиков, ресурсы ФБР не могли быть задействованы в полной мере для расследования дела стоимостью в восемнадцать тысяч долларов подобного рода. Скорее всего, Сакетт будет единственным агентом, работающим там полный рабочий день. Он начал бы медленно, с проверки биографических данных всех участников; а затем провел бы исчерпывающий опрос банков в северной Калифорнии, чтобы выяснить, были ли у Бруно Фрая какие-либо другие секретные счета. Сакетт не доберется до острова Святой Елены в течение дня или двух. И если в течение первой недели или десяти дней у него не будет никаких зацепок, впоследствии он может вести дело только на неполный рабочий день. Когда агент закончил задавать вопросы, Джошуа повернулся к Рональду Престону и сказал: "Сэр, я надеюсь, что недостающие восемнадцать тысяч будут заменены в кратчайшие сроки". "Что ж ...." Престон нервно теребил свои чопорные усики. "Нам придется подождать, пока FDIC не одобрит иск". Джошуа посмотрел на Сакетта. "Прав ли я, предполагая, что FDIC подождет, пока вы не сможете заверить их, что ни я, ни какой-либо другой бенефициар имущества не вступали в сговор с целью вывода этих восемнадцати тысяч долларов?" "Они могут", - сказал Сакетт. "В конце концов, это в высшей степени необычный случай". "Но может пройти довольно много времени, прежде чем ты сможешь дать им такие гарантии", - сказал Джошуа. "Мы бы не заставили вас ждать дольше разумного срока", - сказал Сакетт. "Самое большее, три месяца". Джошуа вздохнул. "Я надеялся быстро уладить дела с наследством". Сакетт пожал плечами. "Может быть, мне и не понадобится три месяца. Все может быстро закончиться. Никогда не знаешь. Возможно, через день или два я даже найду этого парня, который является точной копией Фрая. Тогда я смогу дать FDIC сигнал, что все чисто ". "Но ты же не рассчитываешь решить это так быстро". "Ситуация настолько странная, что я не могу уложиться в сроки", - сказал Сакетт. "Проклятие", - устало сказал Джошуа. Несколько минут спустя, когда Джошуа пересекал прохладный вестибюль с мраморным полом, направляясь к выходу из банка, миссис Уиллис окликнула его. Она дежурила у кассы. Он подошел к ней, и она сказала: "Знаешь, что бы я сделала на твоем месте?" "Что это?" Спросил Джошуа. "Откопай его. Тот человек, которого ты похоронил. Откопай его". "Бруно Фрай?" "Вы не хоронили мистера Фрая". Миссис Уиллис была непреклонна; она сжала губы и покачала головой взад-вперед с очень суровым видом. "Нет. Если у мистера Фрая и есть двойник, то это не тот, кто разгуливает наверху. Двойник - это тот, кто в шести футах под землей с гранитной плитой вместо шляпы. Настоящий мистер Фрай был здесь в прошлый четверг. Я бы поклялся в этом в любом суде. Я бы поставил на это свою жизнь ". "Но если это не Фрай был убит в Лос-Анджелесе, тогда где сейчас настоящий Фрай? Почему он сбежал? Что, во имя Всего Святого, происходит?" "Я ничего об этом не знаю", - сказала она. "Я знаю только то, что видела. Выкопайте его, мистер Райнхарт. Я верю, вы обнаружите, что похоронили не того человека". *** В среду в 3:20 пополудни Джошуа приземлился в окружном аэропорту недалеко от города Напа. С населением в сорок пять тысяч человек Напа была далеко не крупным городом, и на самом деле она до такой степени впитала атмосферу винодельческой страны, что казалась меньше и уютнее, чем была на самом деле; но для Джошуа, который давно привык к сельской тишине крошечного острова Святой Елены, Напа была такой же шумной и надоедливой, каким был Сан-Франциско, и ему не терпелось уехать отсюда. Его машина была припаркована на общественной стоянке у аэродрома, где он оставил ее тем утром. Он не поехал домой или в свой офис. Он поехал прямо в дом Бруно Фрая на острове Святой Елены. Обычно Джошуа остро ощущал невероятную природную красоту долины. Но не сегодня. Сейчас он ехал, ничего не видя, пока не показалась собственность Фрая. Часть виноградников Шейд Три, семейного предприятия Фрай, занимала плодородную черную равнину, но большая ее часть была раскинута по пологим предгорьям на западной стороне долины. Винодельня, общественный дегустационный зал, обширные погреба и другие здания компании - все постройки из полевого камня, красного дерева и дуба, которые, казалось, вырастали из земли, - были расположены на большом участке ровного холма, недалеко от самого западного края владений Фрая. Все здания были обращены на восток, через долину, к пейзажам, заросшим виноградными лозами, и все они были построены спиной к утесу высотой сто шестьдесят футов, который образовался в далекую эпоху, когда движение земли срезало склон с последнего подножия у подножия более круто вздымающихся гор Майакамас. Над утесом, на уединенной вершине холма, стоял дом, который Лео Фрай, отец Кэтрин, построил, когда впервые приехал в винодельческую страну в 1918 году. Лео был задумчивым прусским типом, который ценил свое уединение почти больше всего на свете. Он искал строительную площадку, которая обеспечивала бы широкий вид на живописную долину и абсолютную приватность, и недвижимость на вершине утеса была именно тем, что он хотел. Хотя Лео уже был вдовцом в 1918 году, и хотя у него был только один маленький ребенок, и в то время он не помышлял о в другой раз женившись, он, тем не менее, построил большой двенадцатикомнатный викторианский дом на вершине утеса, место со множеством эркеров и фронтонов и множеством архитектурных изысков. Из окон открывался вид на винодельню, которую он позже основал на возвышенности внизу, и добраться до нее можно было только двумя путями. Первый подход был на воздушном трамвае, системе, состоящей из тросов, шкивов, электродвигателей и одной четырехместной гондолы, которая доставляла вас с нижней станции (угол второго этажа главного здания винодельни) на верхнюю станцию (несколько севернее дома на вершине утеса). Второй подход был с помощью задней лестницы с двойным переключателем, прикрепленной к поверхности утеса. Эти триста двадцать ступенек предназначались для использования только в том случае, если воздушный трамвай сломается - и то только в том случае, если не будет возможности ждать, пока будет произведен ремонт. Дом был не просто частным; он был удаленным. Когда Джошуа свернул с дороги общего пользования на очень длинную частную дорогу, ведущую к винодельне Shade Tree, он попытался вспомнить все, что знал о Лео Фрае. Оказалось не так уж много. Кэтрин редко говорила о своем отце, а у Лео осталось не так уж много друзей. Поскольку Джошуа приехал в долину только в 1945 году, через несколько лет после смерти Лео, он никогда не встречался с этим человеком, но слышал о нем достаточно историй, чтобы составить представление о типе ума, который жаждал чрезмерного уединения, воплощенного в этом доме на вершине утеса. Лео Фрай был холодным, суровым, мрачным, самообладающим, упрямым, блестящим, немного эгоистичным и авторитарным человеком с железной рукой. Он был похож на феодала из далекой эпохи, средневекового аристократа, который предпочитал жить в хорошо укрепленном замке, недоступном для немытого сброда. Кэтрин продолжала жить в этом доме после смерти своего отца. Она растила Бруно в этих комнатах с высокими потолками, в мире, далеком от мира современников ребенка, в викторианском мире деревянных панелей высотой по пояс, обоев в цветочек, зубчатой лепнины, скамеечек для ног, каминных часов и кружевных скатертей. Действительно, мать и сын жили вместе, пока ему не исполнилось тридцать пять лет, после чего Кэтрин умерла от болезни сердца. Теперь, когда Джошуа ехал по длинной щебеночной дорожке к винодельне, он смотрел поверх зданий из полевого камня и дерева. Он поднял глаза на большой дом, который возвышался, как гигантская пирамида из камней, на вершине утеса. Для взрослого мужчины было странно жить со своей матерью так долго, как Бруно жил с Кэтрин. Естественно, ходили слухи, домыслы. На острове Святой Елены все сходились во мнении, что Бруно практически не интересовался девушками, что его страсти и привязанности были тайно направлены на молодых людей. Предполагалось, что он удовлетворял свои желания во время случайных визитов в Сан-Франциско, вдали от глаз соседей по винодельческой стране. Возможная гомосексуальность Бруно не была скандалом в долине. Местные жители не тратили много времени на разговоры об этом; на самом деле им было все равно. Хотя остров Святой Елены был маленьким городком, он мог претендовать на нечто большее, чем небольшая изысканность; таковой его сделало виноделие. Но теперь Джошуа задался вопросом, не было ли ошибочным единодушное мнение местных жителей о Бруно. Учитывая экстраординарные события прошедшей недели, начинало казаться, что тайна этого человека была намного темнее и бесконечно ужаснее, чем просто гомосексуальность. Сразу после похорон Кэтрин, глубоко потрясенный ее смертью, Бруно съехал из дома на утесе. Он забрал свою одежду, а также большие коллекции картин, металлических скульптур и книг, которые приобрел самостоятельно; но он оставил все, что принадлежало Кэтрин. Ее одежда была оставлена висеть в шкафах и сложена в выдвижных ящиках. Ее антикварная мебель, картины, фарфор, кристаллы, музыкальные шкатулки, шкатулки с эмалью - все эти вещи (и многое другое) можно было бы продать на аукционе за значительную сумму. Но Бруно настоял, чтобы каждая вещь была оставлена именно там, куда ее положила Кэтрин, нетронутой. Он запер окна, задернул жалюзи и шторы, закрыл и запер на засов наружные ставни на первом и втором этажах, запер двери, плотно запечатал это место, как будто это было хранилище, в котором он мог навсегда сохранить память о своей приемной матери. Когда Бруно снял квартиру и начал строить планы по строительству нового дома на виноградниках, Джошуа пытался убедить его, что глупо оставлять содержимое дома на утесе без присмотра. Бруно настаивал на том, что дом охраняется и что его удаленность делает его маловероятной мишенью для грабителей, тем более что кража со взломом была почти неслыханным преступлением в долине. Два подхода к дому - откидная лестница и подвесной трамвай - находились глубоко во владениях Фрая, за винодельней, и трамвай открывался только ключом. Кроме того (Бруно спорил), никто, кроме него и Джошуа, не знал, что в старом доме осталось очень много ценных вещей. Бруно был непреклонен; к вещам Кэтрин нельзя прикасаться; и в конце концов, неохотно, к несчастью, Джошуа уступил желанию своей клиентки. Насколько Джошуа было известно, в доме на утесе никто не был в течение пяти лет, с того дня, как Бруно съехал. Трамвай был в хорошем состоянии, хотя единственным человеком, который на нем ездил, был Гилберт Ульман, механик, нанятый для поддержания в хорошем состоянии грузовиков Shade Tree Vineyards и сельскохозяйственной техники; в обязанности Гила также входил регулярный осмотр и ремонт системы воздушных трамваев, что требовало всего пары часов в месяц. Завтра или, самое позднее, в пятницу Джошуа должен был подняться по канатной дороге на вершину утеса и открыть дом, все двери и окна, чтобы он мог проветриться до приезда оценщиков произведений искусства из Лос-Анджелеса и Сан-Франциско в субботу утром. В данный момент Джошуа ни в малейшей степени не интересовался уединенным викторианским редутом Лео Фрая; его бизнес был в более современном и значительно более доступном доме Бруно. Когда он приблизился к концу дороги, ведущей к общественной парковке винодельни, он повернул налево, на чрезвычайно узкую подъездную дорожку, которая вела на юг через залитые солнцем виноградники. Виноградные лозы облепили обе стороны потрескавшегося асфальта с неровными краями. Тротуар привел его вниз с холма, через неглубокую долину, вверх по другому склону и закончился в двухстах ярдах к югу от винодельни, на поляне, где стоял дом Бруно, окруженный виноградниками со всех сторон. Это было большое одноэтажное строение в стиле ранчо из красного дерева и полевого камня, затененное одним из девяти гигантских дубов, которые росли на огромной территории и дали компании Frye название. Джошуа вышел из машины и направился к входной двери дома. На фоне ярко-голубого неба виднелось всего несколько высоких белых облаков. Воздух, стекающий с поросших соснами вершин Майакамаса, был свежим и бодрящим. Он отпер дверь, вошел внутрь и на мгновение остановился в фойе, прислушиваясь. Он не был уверен, что ожидал услышать. Может быть, шаги. Или голос Бруно Фрая. Но была только тишина. Он прошел из одного конца дома в другой, чтобы добраться до кабинета Фрая. Обстановка была доказательством того, что Бруно перенял навязчивую идею Кэтрин собирать и накапливать красивые вещи. На некоторых стенах было развешано так много прекрасных картин, что их рамы соприкасались, и ни одно произведение не могло привлечь внимания в этом изысканном буйстве форм и цветов. Повсюду стояли витрины, заполненные художественными скульптурами из стекла и бронзы, хрустальными пресс-папье и статуями доколумбовой эпохи. В каждой комнате было слишком много мебели, но каждый предмет был непревзойденным примером своего периода и стиля. В огромном кабинете было пятьсот или шестьсот редких книг, многие из которых были выпущены ограниченным тиражом в кожаных переплетах; в витрине стояло несколько дюжин идеальных фигурек ручной работы; и шесть ужасно дорогих и безупречных хрустальных шаров, один размером с апельсин, другой - с баскетбольный мяч, остальные - разного размера. Джошуа раздвинул шторы на окне, впуская немного света, включил латунную лампу и сел в современное офисное кресло с пружинной спинкой за огромным английским письменным столом 18 века. Из кармана пиджака он достал странное письмо, которое нашел в депозитной ячейке Первого тихоокеанского объединенного банка. На самом деле это была всего лишь ксерокопия; Уоррен Сакетт, агент ФБР, настоял на том, чтобы сохранить оригинал. Джошуа развернул копию и прислонил ее так, чтобы он мог видеть. Он повернулся к низкой подставке для машинописи, стоявшей рядом со столом, положил ее себе на колени, вставил чистый лист бумаги в пишущую машинку и быстро отстучал первое предложение письма. Моя мать, Кэтрин Энн Фрай, умерла пять лет назад, но она продолжает возвращаться к жизни в новых телах. Он поднес ксерокопию к образцу и сравнил их. Шрифт был тот же. В обеих версиях контур строчной буквы "e" был полностью залит чернилами, потому что клавиши долгое время не чистились должным образом. В обоих случаях контур строчной буквы "a" был частично закрыт, а строчная буква "d" напечатана немного выше, чем любой из других символов. Письмо было отпечатано в кабинете Бруно Фрая на машинке Бруно Фрая. У двойника, человека, который выдавал себя за Фрая в банке Сан-Франциско в прошлый четверг, очевидно, был ключ от дома. Но как он к нему попал? Самым очевидным ответом было то, что это дал ему Бруно, а это означало, что этот человек был наемным работником, двойником. Джошуа откинулся на спинку стула и уставился на ксерокопию письма, и другие вопросы фейерверком взорвались в его голове. Почему Бруно счел необходимым нанять дублера? Где он нашел такого замечательного двойника? Как давно двойник начал работать на него? Чем занимается? И как часто он, Джошуа, разговаривал с этим двойником, думая, что этот человек на самом деле Фрай? Вероятно, не один раз. Возможно, чаще, чем он разговаривал с настоящим Бруно. Узнать было невозможно. Был ли двойник здесь, в доме, в четверг утром, когда Бруно умер в Лос-Анджелесе? Скорее всего. В конце концов, именно здесь он напечатал письмо, которое положил в сейф, так что, должно быть, именно здесь он услышал новости. Но как он так быстро узнал о смерти? Тело Бруно было найдено рядом с телефоном-автоматом.... Возможно ли, что последним действием Бруно было позвонить домой и поговорить со своим двойником? ДА. Возможно. Даже вероятно. Необходимо проверить записи телефонной компании. Но что сказали друг другу эти двое мужчин, когда один из них умер? Могли ли они предположительно испытывать один и тот же психоз, веру в то, что Кэтрин восстала из могилы? Джошуа вздрогнул. Он сложил письмо и вернул его в карман пальто. Впервые он осознал, насколько мрачными были эти комнаты - заставленные мебелью и дорогими украшениями, с окнами, закрытыми тяжелыми портьерами, с коврами темных тонов на полах. Внезапно это место показалось мне гораздо более уединенным, чем убежище Лео на вершине утеса. Шум. В другой комнате. Джошуа замер, обходя стол. Он ждал, прислушивался. "Воображение", - сказал он, пытаясь успокоить себя. Он быстро прошел через дом к входной двери и обнаружил, что шум действительно был воображаемым. На него не напали. Тем не менее, когда он вышел на улицу, закрыл дверь и запер ее, он вздохнул с облегчением. В машине, по дороге в свой офис на острове Святой Елены, он обдумывал еще несколько вопросов. Кто на самом деле умер в Лос-Анджелесе на прошлой неделе - Фрай или его двойник? Кто из них был в Первом тихоокеанском объединенном банке в четверг - настоящий человек или имитация? Пока он не знал ответа на этот вопрос, как он мог распоряжаться имуществом? У него было бесчисленное количество вопросов, но чертовски мало ответов. Когда он припарковался за своим офисом несколько минут спустя, он понял, что ему придется серьезно обдумать совет миссис Уиллис. Возможно, придется вскрыть могилу Бруно Фрая, чтобы точно определить, кто в ней похоронен. *** Тони и Хилари приземлились в Напе, взяли напрокат машину и прибыли в штаб-квартиру Департамента шерифа округа Напа в среду в 4:20 пополудни. Это место не было таким сонным, как офисы окружного шерифа, которые вы видели по телевизору. Пара молодых помощников шерифа и пара трудолюбивых канцелярских работников были заняты папками и бумажной работой. Секретарша шерифа сидела за большим металлическим столом, обозначенным табличкой с именем перед ее пишущей машинкой: МАРША ПЕЛЕТРИНО. Она была накрахмаленной женщиной с суровыми чертами лица, но ее голос был мягким, шелковистым и сексуальным. Точно так же ее улыбка была гораздо более приятной и манящей, чем ожидала Хилари. Когда Марша Пелетрино открыла дверь между приемной и личным кабинетом Питера Лоренски и объявила, что Тони и Хилари хотят его видеть, Лоренски сразу понял, кто они такие, и не пытался избегать их, как они думали, что он мог бы. Он вышел из своего кабинета и неловко пожал им руки. Он казался смущенным. Очевидно, ему не хотелось объяснять, почему он предоставил фальшивое алиби Бруно Фраю вечером в прошлую среду, но, несмотря на нескрываемый дискомфорт, он пригласил Тони и Хилари поболтать. Лоуренски несколько разочаровал Хилари. Он не был неряшливым, пузатым, жующим сигару, которого легко возненавидеть, типичным провинциалом, добрым старым парнем, которого она ожидала, не таким провинциальным властолюбцем, который солгал бы, чтобы защитить богатого местного жителя, как Бруно Фрай. Лавренски было за тридцать, высокий, светловолосый, опрятно подстриженный, красноречивый, дружелюбный и, по-видимому, преданный своей работе, хороший служитель закона. В его глазах была доброта, а в голосе - удивительная мягкость; в чем-то он напоминал ей Тони. Офисы Департамента шерифа были чистыми и по-спартански обставленными помещениями, где выполнялось много работы, и люди, работавшие там с Лауренски, как помощники шерифа, так и гражданские лица, были не закадычными друзьями, а умными и занятыми государственными служащими. После всего одной или двух минут общения с шерифом она поняла, что не будет никакого простого ответа на загадку Фрая, никакого очевидного и легко разоблачаемого заговора. В личном кабинете шерифа они с Тони сидели на крепкой старой скамейке с откидной спинкой, на которую были постелены удобные поролоновые подушки, обтянутые вельветом. Лавренски пододвинул стул и сел на него не так, скрестив руки на спинке. Он обезоружил Хилари и Тони, перейдя прямо к делу и будучи строг к себе. "Боюсь, я вел себя не совсем профессионально во всем этом деле", - сказал он. "Я уклонялся от телефонных звонков в ваш отдел". "Это причина, по которой мы здесь". Сказал Тони. "Это ... какой-то официальный визит?" Немного озадаченно спросил Лавренски. "Нет", - сказал Тони. "Я здесь как частное лицо, а не полицейский". "За последние пару дней у нас был чрезвычайно необычный и тревожный опыт", - сказала Хилари. "Произошли невероятные вещи, и мы надеемся, что у вас найдется им объяснение". Лавренски поднял брови. "Что-то большее, чем нападение Фрая на тебя?" "Мы расскажем вам об этом", - сказал Тони. "Но сначала мы хотели бы знать, почему вы не ответили полиции Лос-Анджелеса". Лоуренски кивнул. Он покраснел. "Я просто не знал, что сказать. Я выставил себя дураком, поручившись за Фрая. Наверное, я просто надеялся, что все это улетучится ". "И почему ты поручился за него?" Спросила Хилари. "Просто ... видишь ли... Я действительно думала, что он был дома той ночью". "Ты разговаривал с ним?" Спросила Хилари. "Нет", - сказал Лауренски. Он откашлялся. "Видите ли, когда тем вечером поступил звонок, его снял ночной офицер. Тим Ларссон. Он один из моих лучших людей. Работает со мной семь лет. Настоящий профессионал. Что ж... когда из полиции Лос-Анджелеса позвонили по поводу Бруно Фрая, Тим подумал, что ему лучше позвонить мне и узнать, не хочу ли я разобраться с этим, поскольку Фрай был одним из ведущих граждан округа. В тот вечер я был дома. Это был день рождения моей дочери. Что касается моей семьи, то это было довольно особенное событие, и на этот раз я был полон решимости не позволять работе вторгаться в мою личную жизнь. У меня так мало времени для моих детей ...." "Я понимаю", - сказал Тони. "У меня есть предчувствие, что ты здесь хорошо работаешь. И я достаточно знаком с работой полиции, чтобы знать, что для выполнения хорошей работы требуется намного больше, чем восемь часов в день ". "Скорее двенадцать часов в день, шесть или семь дней в неделю", - сказал шериф. "В общем, Тим позвонил мне той ночью, и я сказал ему разобраться с этим. Видите ли, во-первых, это звучало как такой нелепый запрос. Я имею в виду, Фрай был честным бизнесменом, даже миллионером, ради Бога. Зачем ему все бросать, пытаясь кого-то изнасиловать? Поэтому я сказал Тиму разобраться с этим и связаться со мной, как только у него что-нибудь появится. Как я уже сказал, он очень компетентный офицер. Кроме того, он знал Фрая лучше, чем я. Прежде чем выбрать карьеру в правоохранительных органах, Тим пять лет проработал в главном офисе Shade Tree Vineyards. В течение этого времени он видел Фрая практически каждый день. " "Значит, это офицер Ларссон проверял Фрая вечером в прошлую среду", - сказал Тони. "Да. Он перезвонил мне на вечеринке по случаю дня рождения моей дочери. Он сказал, что Фрай дома, а не в Лос-Анджелесе. Поэтому я перезвонил в полицию Лос-Анджелеса и продолжил выставлять себя дураком. " Хилари нахмурилась. "Я не понимаю. Ты хочешь сказать, что этот Тим Ларссон солгал тебе?" Лоуренски не хотел отвечать на этот вопрос. Он встал и принялся расхаживать по комнате, уставившись в пол и нахмурившись. Наконец он сказал: "Я доверяю Тиму Ларссону. Я всегда доверял ему. Он хороший человек. Один из лучших. Но я просто не могу этого объяснить ". "У него были какие-нибудь причины покрывать Фрая?" Спросил Тони. "Ты имеешь в виду, они были приятелями? Нет. Ничего подобного. Они даже не были друзьями. Он работал только на Фрая. И этот человек ему не нравился". "Утверждал ли он, что видел Бруно Фрая той ночью?" Хилари спросила Лоуренски. "В тот момент, - сказал шериф, - я просто предположил, что он его видел. Но позже Тим сказал, что, по его мнению, он мог бы опознать Фрая по телефону и что не было никакой необходимости мчаться туда на патрульной машине, чтобы посмотреть. Как вы должны знать, у Бруно Фрая был очень отчетливый, очень странный голос." "Значит, Ларссон, возможно, разговаривал с кем-то, кто прикрывал Фрая, с кем-то, кто мог имитировать его голос", - сказал Тони. Лоуренски посмотрел на него. "Так говорит Тим. Это его оправдание. Но оно не подходит. Кто бы это мог быть? Зачем ему покрывать изнасилование и убийство? Где он сейчас? Кроме того, голос Фрая было нелегко имитировать." "Так что ты думаешь?" Спросила Хилари. Лоуренски покачал головой. "Я не знаю, что и думать. Я размышлял об этом всю неделю. Я хочу верить своему офицеру. Но как я могу? Здесь что-то происходит - но что? Пока я не разберусь с этим, я уволил Тима без оплаты ". Тони взглянул на Хилари, затем снова на шерифа. "Когда вы услышите то, что мы должны вам сказать, я думаю, вы сможете поверить офицеру Ларссон". "Однако, - сказала Хилари, - вы все равно не сможете найти в этом смысла. Мы увязли глубже, чем вы, и до сих пор не знаем, что происходит". Она рассказала Лауренски о том, что Бруно Фрай был в ее доме во вторник утром, через пять дней после его смерти. *** В своем офисе на острове Святой Елены Джошуа Райнхарт сидел за столом со стаканом Jack Daniel's Black Label и просматривал папку, которую Рональд Престон дал ему в Сан-Франциско. В нем, среди прочего, содержались четкие фотокопии ежемесячных отчетов, которые были скопированы с микрофильмов, плюс аналогичные копии лицевой и оборотной сторон каждого выписанного Фраем чека. Поскольку Фрай держал счет в секрете, спрятанный в городском банке, где он больше ничем не занимался, Джошуа был убежден, что изучение этих записей даст ключи к разгадке личности неизвестного. В течение первых трех с половиной лет, пока аккаунт был активен, Бруно выписывал по два чека в месяц, ни больше, ни меньше. И чеки всегда приходили на имя одних и тех же людей - Риты Янси и Лэтема Хоторна - имена, которые ничего не значили для Джошуа. По не указанным причинам миссис Янси получала пятьсот долларов в месяц. Единственное, что Джошуа смог вывести из ксерокопий этих чеков, это то, что Рита Янси, должно быть, живет в Холлистере, Калифорния, поскольку она положила каждый из них в банк Холлистера. Ни один из двух чеков на имя Лэтема Хоторна не был выписан на одинаковую сумму; они варьировались от пары сотен долларов до пяти или шести тысяч. Очевидно, Хоторн жил в Сан-Франциско, поскольку все его депозиты были сделаны в одном и том же отделении банка Wells Fargo в этом городе. Все чеки Хоторна были заверены резиновым штампом с надписью: ТОЛЬКО ДЛЯ ВНЕСЕНИЯ ДЕПОЗИТА НА СЧЕТ: Лэтем Хоторн ПРОДАВЕЦ АНТИКВАРНЫХ КНИГ & ОККУЛЬТИСТ Джошуа некоторое время смотрел на последнее слово. Оккультист. Очевидно, оно произошло от слова "оккультный" и было задумано Хоторном для описания своей профессии, или, по крайней мере, половины ее, поскольку другой половиной была торговля редкими книгами. Джошуа думал, что знает, что означает это слово, но он не был уверен. Две стены его кабинета были заставлены юридическими книгами и справочниками. У него было три словаря, и во всех он искал слово "оккультист". Первые два не содержали этого слова, но третий дал ему определение, которое было в значительной степени таким, как он ожидал. Оккультистом был тот, кто верил в ритуалы и сверхъестественные силы различных "оккультных наук", включая, но не ограничиваясь ими, астрологию, хиромантию, черную магию, белую магию, демонопоклонство и сатанизм. Согласно словарю, оккультистом также мог быть тот, кто продавал принадлежности, необходимые для занятия любым из этих странных занятий - книги, костюмы, открытки, магические инструменты, священные реликвии, редкие травы, свечи из свиного сала и тому подобное. За пять лет, прошедших между смертью Кэтрин и его собственной кончиной, Бруно Фрай заплатил Лэтему Хоторну более ста тридцати тысяч долларов. Ни на одном из чеков не было ничего, что указывало бы на то, что он получил взамен всех этих денег. Джошуа снова наполнил свой стакан виски и вернулся к своему столу. Досье на секретные банковские счета Фрая показало, что первые три с половиной года он выписывал по два чека в месяц, а затем по три чека в месяц в течение последних полутора лет. Один чек Рите Янси, один Лэтему Хоторну, как и раньше. А теперь третий чек доктору Николасу В. Раджу. Все чеки на имя доктора были переведены в отделение Bank of America в Сан-Франциско, поэтому Джошуа предположил, что врач жил в этом городе. Он позвонил в справочную службу Сан-Франциско, затем еще в Справочную службу по коду 408, который включал город Холлистер. Меньше чем через пять минут у него были телефонные номера Хоторна, Раджа и Риты Янси. Сначала он позвонил женщине Янси. Она ответила после второго гудка. "Алло?" "Миссис Янси?" "Да". "Рита Янси?" "Это верно". У нее был приятный, нежный, мелодичный голос. "Кто это?" "Меня зовут Джошуа Райнхарт. Я звоню с острова Святой Елены. Я душеприказчик по наследству покойного Бруно Фрая". Она не ответила. "Миссис Янси?" "Ты хочешь сказать, что он мертв?" - спросила она. "Ты не знал?" "Откуда мне знать?" "Это было в газетах". "Я никогда не читаю газет", - сказала она. Ее голос изменился. Он больше не был приятным; он был жестким и холодным. "Он умер в прошлый четверг", - сказал Джошуа. Она замолчала. "С тобой все в порядке?" спросил он. "Чего ты от меня хочешь?" "Что ж, как душеприказчик, одна из моих обязанностей - следить за тем, чтобы все долги мистера Фрая были выплачены до того, как имущество будет распределено между наследниками". "И что?" "Я узнал, что мистер Фрай платит вам пятьсот долларов в месяц, и подумал, что это может быть рассрочка какого-то долга". Она не ответила ему. Он слышал ее дыхание. "Миссис Янси?" "Он не должен мне ни пенни", - сказала она. "Значит, он не возвращал долг?" "Нет", - сказала она. "Вы работали на него в каком-то качестве?" Она колебалась. Затем: щелк! "Миссис Янси?" Ответа не последовало. Только шипение междугородной линии и далекий треск помех. Джошуа снова набрал ее номер. "Привет", - сказала она. "Это я, миссис Янси. Очевидно, нас прервали". Щелчок! Он подумывал позвонить ей в третий раз, но решил, что она просто снова повесит трубку. Она плохо себя вела. Очевидно, у нее был секрет, которым она поделилась с Бруно, и теперь она пыталась скрыть его от Джошуа. Но все, что она сделала, это подогрела его любопытство. Он был более чем когда-либо уверен, что каждый из людей, которым платили через банковский счет в Сан-Франциско, мог рассказать ему что-нибудь, что помогло бы объяснить существование двойника Бруно Фрая. Если бы ему только удалось разговорить их, он мог бы, в конце концов, относительно быстро уладить дело с поместьем. Положив трубку, он сказал. "Ты так легко от меня не отделаешься, Рита". Завтра он полетит на "Сессне" в Холлистер и встретится с ней лично. Теперь он позвонил доктору Николасу Раджу, попал на автоответчик и оставил сообщение, указав свой домашний и рабочий номера. Во время третьего звонка он наткнулся на paydirt, хотя и не в таком количестве, как надеялся найти. Лэтем Хоторн был дома и готов поговорить. У оккультиста был гнусавый голос и легкий британский акцент высшего класса. "Я продал ему довольно много книг", - сказал Хоторн в ответ на вопрос Джошуа. "Только книги?" "Это верно". "Это большие деньги за книги". "Он был отличным клиентом". "Но сто тридцать тысяч долларов?" "Растянулись почти на пять лет". "Тем не менее..." "И большинство из них были чрезвычайно редкими книгами, вы же понимаете". "Вы были бы готовы выкупить их обратно из поместья?" Спросил Джошуа, пытаясь определить, честен ли этот человек. "Выкупить их обратно? О, да, я был бы счастлив сделать это. Совершенно определенно ". "Сколько?" "Ну, я не могу сказать точно, пока не увижу их". "Нанеси удар в темноте. Сколько?" "Видите ли, если над томами надругались - изодрали в клочья, пометили и все такое прочее, - тогда это совсем другая история". "Допустим, они безупречны. Сколько бы вы предложили?" "Если они в том состоянии, в котором были, когда я продавал их мистеру Фраю, я готов предложить вам немного больше, чем он первоначально заплатил за них. Очень многие книги из его коллекции по достоинству оценили свою ценность. " "Сколько?" Спросил Джошуа. "Ты настойчивый мужчина". "Одно из моих многочисленных достоинств. Давайте, мистер Хоторн. Я не прошу вас соглашаться на обязательное предложение. Просто прикиньте." "Ну, если в коллекции все еще есть все книги, которые я ему продал, и если все они в отличном состоянии ... Я бы сказал, с учетом моей прибыли, конечно ... около двухсот тысяч долларов ". "Ты бы выкупил те же книги на семьдесят тысяч дороже, чем он тебе заплатил?" "По приблизительной оценке, да". "Это значительное увеличение стоимости". "Это из-за области интересов", - сказал Хоторн. "Каждый день все больше и больше людей приходят на поле боя". "И что это за поле?" Спросил Джошуа. "Какие книги он собирал?" "Разве ты их не видел?" "Я думаю, они стоят на книжных полках в его кабинете", - сказал Джошуа. "Многие из них - очень старые книги, и у многих из них кожаные переплеты. Я не думал, что в них было что-то необычное. У меня не было времени присмотреться повнимательнее. " "Это были оккультные названия", - сказал Хоторн. "Я продаю только книги, посвященные оккультизму во всех его многочисленных проявлениях. Большой процент моих товаров - это запрещенные книги, те, которые были запрещены церковью или государством в другую эпоху, те, которые не были возвращены в печать нашими современными и скептически настроенными издателями. Также товары ограниченным тиражом. У меня более двухсот постоянных клиентов. Один из них - джентльмен из Сан-Хосе, который не собирает ничего, кроме книг по индуистскому мистицизму. Женщина из округа Марин приобрела огромную библиотеку по сатанизму, включающую дюжину малоизвестных названий, опубликованных только на латыни. Другая женщина из Сиэтла купилась практически на каждое слово, когда-либо напечатанное о внетелесных переживаниях. Я могу удовлетворить любой вкус. Я не просто тешу свое эго, когда говорю, что я самый уважаемый и надежный торговец оккультной литературой в этой стране ". "Но, конечно, не все ваши клиенты тратят столько, сколько мистер Фрай". "О, конечно, нет. Таких, как он, с его ресурсами всего двое или трое. Но у меня есть несколько десятков клиентов, которые выделяют на свои покупки около десяти тысяч долларов в год ". "Это невероятно", - сказал Джошуа. "На самом деле нет", - сказал Хоторн. "Эти люди чувствуют, что они балансируют на грани великого открытия, на грани познания какой-то монументальной тайны, загадки жизни. Некоторые из них стремятся к бессмертию. А некоторые ищут заклинания и ритуалы, которые принесут им огромное богатство или неограниченную власть над другими. Это убедительные мотивы. Если они действительно верят, что еще немного запретных знаний даст им то, чего они хотят, то они заплатят практически любую цену, чтобы получить это ". Джошуа развернулся в своем вращающемся кресле и выглянул в окно. Низкие серые тучи надвигались с запада, над вершинами по-осеннему мрачных гор Майакамас, надвигаясь на долину. "Какой именно аспект оккультизма заинтересовал мистера Фрая?" Спросил Джошуа. "Он собрал два вида книг, слабо связанных с одной и той же общей темой", - сказал Хоторн. "Он был очарован возможностью общения с мертвыми. Ритуалы, удары по столу, голоса духов, эктоплазменные явления, усиление эфирных записей, автоматическое письмо и тому подобное. Но, безусловно, его больше всего интересовала литература о живых мертвецах." "Вампиры?" - Спросил Джошуа, думая о странном письме в банковской ячейке. "Да", - сказал Хоторн. "Вампиры, зомби, существа такого рода. Он не мог достать достаточно книг на эту тему. Конечно, я не имею в виду, что его интересовали романы ужасов и дешевые сенсации. Он собирал только серьезные научно-популярные исследования - и некоторые избранные эзотерические материалы ". "Например?" "Ну, например ... в категории " эзотерика " ... он заплатил шесть тысяч долларов за рукописный дневник Кристиана Марсдена ". "Кто такой Кристиан Марсден?" Спросил Джошуа. "Четырнадцать лет назад Марсден был арестован за убийства девяти человек в Сан-Франциско и его окрестностях. Пресса называла его вампиром Золотых ворот, потому что он всегда пил кровь своей жертвы ". "О, да", - сказал Джошуа. "И он также расчленял своих жертв". "Да". "Отрубите им руки, ноги и головы". "К сожалению, теперь я его вспомнил. Ужасный случай", - сказал Джошуа. Грязно-серые облака все еще переваливали через западные горы, неуклонно приближаясь к острову Святой Елены. "Марсден вел дневник во время своего годичного разгула убийств", - сказал Хоторн. "Это любопытная работа. Он верил, что мертвый человек по имени Эдриан Тренч пытался завладеть его телом и вернуться к жизни через него. Марсден искренне чувствовал, что находится в постоянной, отчаянной борьбе за контроль над собственной плотью ". "Значит, когда он убивал, на самом деле убивал не он, а этот Эдриан Тренч". "Это то, что он написал в своем дневнике", - сказал Хоторн. "По какой-то причине, которую он никогда не объяснял, Марсден верил, что злому духу Эдриана Тренча требовалась кровь других людей, чтобы сохранить контроль над телом Марсдена ". "Достаточно странная история, чтобы представить ее суду на слушании о вменяемости", - цинично сказал Джошуа. "Марсдена отправили в психиатрическую лечебницу", - сказал Хоторн. "Шесть лет спустя он там умер. Но он не симулировал безумие, чтобы избежать тюремного заключения. Он действительно верил, что дух Адриана Тренча пытался изгнать его из собственного тела ". "Шизофреник". "Возможно", - согласился Хоторн. "Но я не думаю, что мы должны исключать возможность того, что Марсден был в здравом уме и что он просто сообщал о подлинном паранормальном явлении". "Сказать еще раз?" "Я предполагаю, что Кристиан Марсден, возможно, действительно был одержим тем или иным способом". "Ты же не это имеешь в виду", - сказал Джошуа. "Перефразируя Шекспира, на небесах и земле есть очень много вещей, которых мы не понимаем и не можем понять". За большим окном офиса, в то время как гряда облаков грифельно-серого цвета продолжала давить на долину, солнце склонилось к западу, за Майакамас, и осенние сумерки преждевременно опустились на остров Святой Елены. Наблюдая, как медленно угасает дневной свет, Джошуа спросил: "Почему мистеру Фраю так нужен был журнал Марсдена?" "Он верил, что переживает опыт, подобный опыту Марсдена", - сказал Хоторн. "Ты хочешь сказать, Бруно думал, что какой-то мертвец пытается завладеть его телом?" "Нет", - сказал Хоторн. "Он отождествлял себя не с Марсденом, а с жертвами Марсдена. Мистер Фрай верил, что его мать - кажется, ее звали Кэтрин - восстала из мертвых в чьем-то другом теле и замышляла убить его. Он надеялся, что "Дневник Марсдена" подскажет ему, как с ней поступить." Джошуа почувствовал себя так, словно в его вены ввели большую дозу ледяной воды. "Бруно никогда не упоминал при мне о таких вещах". "О, он был довольно скрытен по этому поводу", - сказал Хоторн. "Я, вероятно, единственный человек, которому он когда-либо открывал это. Он доверял мне, потому что я сочувствовал его интересу к оккультизму. Несмотря на это, он упомянул об этом только один раз. Он был очень страстно убежден, что она восстала из мертвых, и очень боялся стать ее жертвой. Но позже он пожалел, что рассказал мне ". Джошуа выпрямился в своем кресле, пораженный, похолодевший. "Мистер Хоторн, на прошлой неделе мистер Фрай пытался убить женщину в Лос-Анджелесе ". "Да, я знаю". "Он хотел убить ее, потому что думал, что на самом деле она его мать, прячущаяся в новом теле". "Правда? Как интересно". "Боже милостивый, сэр! Вы знали, что творилось у него на уме. Почему вы ничего не предприняли?" Хоторн оставался холодным и безмятежным. "Что бы ты хотел, чтобы я сделал?" "Вы могли бы сообщить в полицию! Они могли бы допросить его, рассмотреть возможность того, что ему нужна медицинская помощь". "Мистер Фрай не совершал преступления", - сказал Хоторн. "И, кроме того, вы предполагаете, что он был сумасшедшим, а я такого предположения не делаю". "Ты шутишь", - недоверчиво сказал Джошуа. - Вовсе нет. Возможно, мать Фрая действительно восстала из могилы, чтобы забрать его. Может быть, ей даже это удалось. "Ради бога, та женщина в Лос-Анджелесе не была его матерью!" "Возможно", - сказал Хоторн. "Может, и нет". Хотя Джошуа все еще сидел в своем большом офисном кресле, и хотя кресло по-прежнему стояло прямо на твердом полу, он чувствовал странную потерю равновесия. Он представлял себе Хоторна довольно культурным, с мягкими манерами, начитанным парнем, который занялся своим необычным делом в основном из-за прибыли, которую оно приносило. Теперь Джошуа начал задаваться вопросом, был ли этот образ совершенно неправильным. Возможно, Лэтем Хоторн был таким же странным, как и товар, который он продавал. "Мистер Хоторн, вы, очевидно, очень эффективный и успешный бизнесмен. Вы говорите так, как будто вы хорошо образованны. Вы гораздо более красноречивы, чем большинство людей, которых я встречаю в наши дни. Учитывая все это, мне трудно поверить, что вы придаете большое значение таким вещам, как секта, мистицизм и живые мертвецы ". "Я ни над чем не смеюсь", - сказал Хоторн. "И на самом деле я думаю, что моя готовность верить менее удивительна, чем ваш упрямый отказ это делать. Я не понимаю, как разумный человек может не понимать, что есть много миров за пределами нашего собственного, реальностей за пределами той, в которой мы живем." "О, я верю, что мир полон тайн и что мы лишь частично постигаем природу реальности", - сказал Джошуа. "Я не стану с тобой спорить по этому поводу. Но я также думаю, что со временем наше восприятие обострится и все тайны будут объяснены учеными, рациональными людьми, работающими в своих лабораториях, а не суеверными культистами, воскуривающими благовония и распевающими всякую чушь ". "Я не верю в ученых", - сказал Хоторн. "Я сатанист. Я нахожу свои ответы в этой дисциплине". "Поклонение дьяволу?" Спросил Джошуа. Оккультист все еще мог удивить его. "Это довольно грубый способ выразить это. Я верю в Другого Бога, Темного Лорда. Его время приближается, мистер Райнхарт". Хоторн говорил спокойно, любезно, как будто он не обсуждал ничего более необычного или противоречивого, чем погода. "Я с нетерпением жду того дня, когда Он изгонит Христа и всех меньших богов и займет трон земли в Свои руки. Какой это будет прекрасный день. Все приверженцы других религий будут порабощены или убиты. Их священники будут обезглавлены и скормлены собакам. Монахинь будут насиловать на улицах. Церкви, мечети, синагоги и храмы будут использоваться для проведения черных месс, и каждый человек на лице земли будет поклоняться Ему, и младенцев будут приносить в жертву на этих алтарях, и Вельзевул будет править до скончания времен. Скоро, мистер Райнхарт. Есть знаки и предзнаменования. Теперь уже совсем скоро. Я с нетерпением жду этого ". Джошуа не находил слов. Несмотря на безумие, которое изливал Хоторн, он говорил как рациональный человек. Он не разглагольствовал и не кричал. В его голосе не было даже смутного следа мании или истерии. Внешнее самообладание и кажущаяся мягкость оккультиста встревожили Джошуа больше, чем если бы Хоторн рычал, визжал и у него шла пена изо рта. Это было все равно, что встретить незнакомца на коктейльной вечеринке, немного поговорить с ним, проникнуться к нему симпатией, а потом внезапно осознать, что на нем латексная маска, умное фальшивое лицо, за которым скрывался злобный и ухмыляющийся лик самой Смерти. Костюм на Хэллоуин, но наоборот. Демон, замаскированный под обычного человека. Кошмар По оживает. Джошуа вздрогнул. Хоторн сказал: "Не могли бы мы договориться о встрече? Я с нетерпением жду возможности осмотреть коллекцию книг, которую мистер Фрай приобрел у меня. Я могу прийти туда практически в любое время. В какой день вам было бы удобно?" Джошуа не горел желанием встречаться и вести дела с этим человеком. Он решил задержать оккультиста до тех пор, пока другие оценщики не увидят книги. Возможно, один из этих людей понял бы ценность коллекции и сделал бы справедливое предложение поместью; тогда не было бы необходимости торговаться с Лэтемом Хоторном. "Я должен буду вернуться к тебе с этим вопросом", - сказал Джошуа. "Сначала мне нужно позаботиться о многих других вещах. Это большое и довольно сложное поместье. Потребуется немало недель, чтобы со всем этим разобраться." "Я буду ждать твоего звонка". "Еще две вещи, прежде чем ты повесишь трубку", - сказал Джошуа. "Да?" "Мистер Фрай говорил, почему у него был такой навязчивый страх перед своей матерью?" "Я не знаю, что она ему сделала, - сказал Хоторн, - но он ненавидел ее всем сердцем. Я никогда не видел такой неприкрытой, черной ненависти, как когда он говорил о ней". "Я знал их обоих", - сказал Джошуа. "Я никогда не видел между ними ничего подобного. Я всегда думал, что он боготворил ее". "Тогда, должно быть, это была тайная ненависть, которую он лелеял долгое, очень долгое время", - сказал Хоторн. "Но что она могла ему сделать?" "Как я уже сказал, он никогда не рассказывал мне. Но за этим что-то стояло, что-то настолько плохое, что он даже не мог заставить себя обсуждать это. Ты сказал, что хотел спросить о двух вещах. А что там еще?" "Бруно упоминал о двойнике?" "Двойной?" "Похожий. Кто-то, кто мог бы сойти за него". "Учитывая его рост и необычный голос, найти двойника было бы непросто". "По-видимому, ему удалось это сделать. Я пытаюсь выяснить, почему он счел это необходимым". "Неужели этот двойник не может тебе сказать? Он должен знать, почему его наняли". "У меня проблемы с его поиском". "Понятно", - сказал Хоторн. "Ну, мистер Фрай никогда ни словом не обмолвился мне об этом. Но мне только что пришло в голову..." "Да?" "Это одна из причин, по которой ему может понадобиться дубль". "Что это?" Спросил Джошуа. "Чтобы сбить с толку его мать, когда она вернется из могилы и будет искать его". "Конечно", - саркастически сказал Джошуа. "Как глупо с моей стороны не подумать об этом". "Вы неправильно поняли", - сказал Хоторн. - Я знаю, что ты скептик. Я не говорю, что она действительно вернулась. У меня недостаточно информации, чтобы составить свое мнение на этот счет. Но мистер Фрай был абсолютно убежден, что она вернулась. Возможно, он думал, что наем двойника обеспечит ему некоторую защиту. Джошуа вынужден был признать, что в идее Хоторна было больше, чем немного смысла. "Ты хочешь сказать, что самый простой способ разобраться во всем этом - попытаться проникнуть в голову Фрая, попытаться думать так, как думал он, как параноидальный шизофреник". "Если бы он был параноидальным шизофреником", - сказал Хоторн. "Как я уже говорил вам, я ни над чем не смеюсь". "А я смеюсь над всем", - сказал Джошуа. "Что ж... спасибо вам за ваше время и хлопоты, мистер Хоторн". "Никаких проблем. Я буду ждать твоего звонка". Не задерживай дыхание, подумал Джошуа. Положив трубку, Джошуа встал, подошел к большому окну и уставился на долину. Земля теперь погружалась в тени под серыми облаками и пурпурно-синими краями надвигающейся темноты. Казалось, день слишком быстро сменялся ночью, и, когда внезапный холодный ветер задребезжал в оконных стеклах, Джошуа также показалось, что осень уступает место зиме с такой же неестественной поспешностью. Вечер выглядел так, словно принадлежал мрачному, дождливому январю, а не началу октября. В голове Джошуа слова Лэтема Хоторна вращались, как темные нити черной паутины на ткацком станке какого-то чудовищного паука: "Его время приходит, мистер Райнхарт. Есть знаки и предзнаменования. Уже скоро. Совсем скоро. Последние пятнадцать лет или около того казалось, что мир несется под откос без тормозов, полностью выйдя из-под контроля. Там было много странных людей. Таких, как Хоторн. И похуже. Гораздо хуже. Многие из них были политическими лидерами, поскольку это была работа, которую часто выбирали шакалы, стремясь к власти над другими; они держали в своих руках управление планетой, безумные инженеры в каждой стране, маниакально ухмыляясь, толкали машину к срыву с рельсов. Неужели мы живем в последние дни земли? Джошуа задумался. Приближается ли Армагеддон? Чушь собачья, сказал он себе. Ты просто переносишь свои собственные представления о смертности в свое восприятие мира, старик. Ты потерял Кору, и ты совсем один, и ты внезапно осознаешь, что стареешь и время на исходе. Теперь у тебя есть невероятная, грандиозная, эгоистичная идея, что весь мир уйдет вместе с тобой, когда ты умрешь. Но единственный приближающийся конец света - очень личный, сказал он себе. Мир будет здесь после того, как ты уйдешь. Он будет здесь еще очень, очень долго, уверял он себя. Но на самом деле он не был в этом уверен. Казалось, воздух был полон зловещих течений. Кто-то постучал в дверь. Это была Карен Фарр, его трудолюбивая молодая секретарша. "Я не знал, что ты все еще здесь", - сказал Джошуа. Он взглянул на часы. "Время заканчивать было почти час назад". "Я долго обедал. Мне нужно наверстать упущенное". "Работа - неотъемлемая часть жизни, моя дорогая. Но не тратьте на нее все свое время. Идите домой. Завтра наверстаете упущенное". "Я закончу через десять минут", - сказала она. "И только что вошли два человека. Они хотят тебя видеть". "У меня не назначено никаких встреч". "Они приехали аж из Лос-Анджелеса. Его зовут Энтони Клеменца, а женщину с ним - Хилари Томас. Она та, кто была..." "Я знаю, кто она", - испуганно сказал Джошуа. "Во что бы то ни стало, проводи их". Он вышел из-за своего стола и встретил посетителей в центре комнаты. Последовали неловкие представления, затем Джошуа позаботился о том, чтобы они удобно уселись, предложил напитки, налил им обоим Jack Daniel's и придвинул стул напротив дивана, где они сели бок о бок. В Тони Клеменце было что-то такое, что привлекало Джошуа. Он казался приятно уверенным в себе и компетентным. Хилари Томас излучала живую уверенность в себе и спокойную компетентность так же, как Клеменца. Она также была до боли мила. На мгновение, казалось, никто не знал, что сказать. Они посмотрели друг на друга в молчаливом ожидании, а затем осторожно пригубили виски. Джошуа заговорил первым. "Я никогда особо не верил в такие вещи, как ясновидение, но, клянусь Богом, прямо сейчас у меня появилось небольшое предчувствие. Ты проделал весь этот путь не только для того, чтобы рассказать мне о прошлой среде и четверге, не так ли? С тех пор что-то произошло." "Многое произошло", - сказал Тони. "Но ни в чем из этого нет чертовски большого смысла". "Шериф Лоуренски послал нас повидаться с вами", - сказала Хилари. "Мы надеемся, что у вас найдутся для нас ответы на некоторые вопросы". "Я сам ищу ответы", - сказал Джошуа. Хилари наклонила голову и с любопытством посмотрела на Джошуа. "Я думаю, может быть, у меня собственное предчувствие", - сказала она. "Здесь тоже что-то произошло, не так ли?" Джошуа сделал глоток виски. "Если бы я был суеверным человеком, я бы, наверное, сказал тебе это ... где-то там... мертвец разгуливает среди живых". Снаружи с неба гас последний дневной свет. Угольно-черная ночь окутала долину за окном. Холодный ветер пытался проникнуть сквозь многочисленные стекла; он шипел и стонал. Но офис Джошуа, казалось, наполнился новой теплотой, потому что его, Тони и Хилари сблизило общее знание невероятной тайны очевидного воскрешения Бруно Фрая. *** Бруно Фрай проспал на заднем сиденье синего фургона "Додж" на парковке супермаркета до одиннадцати часов утра, когда его разбудил кошмар, который резонировал с яростным, угрожающим, но бессмысленным шепотом. Некоторое время он сидел в душном, тускло освещенном грузовом отсеке фургона, обхватив себя руками, чувствуя себя таким отчаянно одиноким, покинутым и напуганным, что хныкал и рыдал, как ребенок. Я мертв, подумал он. Мертв. Эта сука убила меня. Мертва. Гнилая, вонючая сука вонзила нож мне в кишки. Когда его рыдания постепенно стихли, у него возникла странная и тревожная мысль: Но если я мертв ... как я могу сидеть здесь сейчас? Как я могу быть живым и мертвым одновременно? Он ощупал свой живот обеими руками. Там не было ни болезненных мест, ни ножевых ран, ни шрамов. Внезапно его мысли прояснились. Серый туман, казалось, рассеялся в его голове, и на минуту все засияло многогранным, кристальным светом. Он начал задаваться вопросом, действительно ли Кэтрин восстала из могилы. Была ли Хилари Томас только Хилари Томас, а не Кэтрин Энн Фрай? Был ли он сумасшедшим, желая убить ее? И все другие женщины, которых он убил за последние пять лет - действительно ли они были новыми телами, в которых пряталась Кэтрин? Или это были реальные люди, невинные женщины, которые не заслуживали смерти? Бруно сидел на полу фургона, ошеломленный, ошеломленный этой новой перспективой. И шепоты, которые вторгались в его сон каждую ночь, ужасные шепоты, которые приводили его в ужас.... Внезапно он понял, что, если только он достаточно сильно сосредоточится, если только он будет усердно рыться в своих детских воспоминаниях, он узнает, что это за шепот, что он означает. Он вспомнил две тяжелые деревянные двери, врытые в землю. Он помнил, как Кэтрин открывала эти двери, толкая его во тьму за ними. Он помнил, как она захлопнула за ним двери и заперла их на засов, помнил ступени, которые вели вниз, под землю.... Нет! Он зажал уши руками, как будто мог блокировать нежелательные воспоминания так же легко, как неприятный шум. С него капал пот, его трясло, трясло. "Нет", - сказал он. "Нет, нет, нет!" Сколько он себя помнил, он хотел выяснить, кто шепчет в его кошмарах. Он страстно желал узнать, что эти шепоты пытались сказать ему, чтобы, возможно, тогда он смог навсегда изгнать их из своего сна. Но теперь, когда он был на грани познания, это знание показалось ему более ужасающим и разрушительным, чем была тайна, и, охваченный паникой, он отвернулся от отвратительного откровения, прежде чем оно могло быть передано ему. Теперь фургон снова был полон шепота, свистящих голосов, навязчивого шепота. Бруно вскрикнул от страха и закачался взад-вперед на полу. Странные существа снова ползали по нему. Они пытались вскарабкаться по его рукам, груди и спине. Пытались добраться до его лица. Пытались протиснуться между его губами и зубами. Пытается забраться ему в ноздри. Визжа, извиваясь, Бруно смахивал их, шлепал по ним, бил себя руками. Но иллюзия подпитывалась темнотой, а в фургоне было слишком много света, чтобы гротескные галлюцинации сохраняли свою реальность. Он видел, что на нем ничего нет, и постепенно паника прошла, оставив его обмякшим. Несколько минут он просто сидел, прислонившись спиной к стенке фургона, вытирая потное лицо носовым платком и прислушиваясь к тому, как его прерывистое дыхание становится все тише и тише. Наконец, он решил, что пришло время снова начать поиски этой сучки. Она была где-то там - ждала, пряталась, где-то в городе. Он должен был найти ее и убить до того, как она найдет способ убить его первой. Краткий миг ясности ума, молниеносная вспышка осознания исчезли, как будто их никогда и не было. Он забыл о вопросах, о сомнениях. И снова он был абсолютно уверен, что Кэтрин восстала из мертвых и что ее нужно остановить. Позже, после быстрого ланча, он поехал в Вествуд и припарковался на улице напротив дома Хилари Томас. Он снова забрался в грузовой отсек и наблюдал за ее размещением из маленького декоративного иллюминатора на боку "Доджа". Коммерческий фургон был припаркован на кольцевой подъездной дорожке к дому Томаса. Он был выкрашен в белый цвет с синими и золотыми надписями по бокам: КОЛИЧЕСТВО ГОРНИЧНЫХ НЕОГРАНИЧЕННО ЕЖЕНЕДЕЛЬНАЯ УБОРКА, ВЕСЕННЯЯ УБОРКА И ВЕЧЕРИНКИ МЫ ДАЖЕ ДЕЛАЕМ WINDOWS Три женщины в белой униформе работали в доме. Они совершили несколько поездок из дома в фургон и обратно, неся швабры, веники, пылесосы, ведра и связки тряпья, вынося пластиковые пакеты с мусором, машину для паровой чистки ковров, вынося фрагменты мебели, которую Фрай сломал во время своего буйства в предрассветные часы вчерашнего утра. Хотя он наблюдал за происходящим весь день, ему не удалось даже мельком увидеть Хилари Томас, и он был убежден, что ее нет в доме. На самом деле, он полагал, что она не вернется, пока не будет уверена, что это безопасно, пока не узнает, что он мертв. "Но я не тот, кто умрет", - сказал он вслух, изучая дом. "Ты слышишь меня, сука? Я прижму тебя первым. Я доберусь до тебя раньше, чем у тебя будет шанс добраться до меня. Я отрежу твою гребаную голову ". Наконец, вскоре после пяти часов, горничные вынесли свое оборудование и погрузили его в кузов своего фургона. Они заперли дом и уехали. Он последовал за ними. Они были его единственной ниточкой к Хилари Томас. Эта сука наняла их. Они должны знать, где она. Если бы ему удалось застать одну из служанок наедине и заставить ее заговорить, он бы узнал, где прячется Кэтрин. Штаб-квартира Maids Unlimited располагалась в одноэтажном оштукатуренном здании на грязной боковой улочке, в половине квартала от Пико. Фургон, за которым следовал Фрай, заехал на стоянку рядом со зданием и припарковался в ряду из восьми других фургонов, на которых синими и золотыми буквами было выведено название компании. Фрай проехал мимо ряда одинаковых белых фургонов, доехал до конца квартала, развернулся на пустынном перекрестке и направился обратно тем же путем, которым приехал. Он добрался туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как три женщины заходят в оштукатуренное здание. Казалось, никто из них не заметил его и не понял, что "Додж" - это тот самый фургон, который весь день находился в пределах видимости дома Томасов. Он припарковался у обочины, через дорогу от службы уборки, под шелестящими листьями растрепанной ветром финиковой пальмы, и стал ждать, когда одна из этих женщин появится снова. В течение следующих десяти минут из "Maids Unlimited" вышло множество горничных в белой униформе, но ни одна из них не была в доме Хилари Томас в тот день. Затем он увидел женщину, которую узнал. Она вышла из здания и направилась к ярко-желтому Datsun. Она была молода, лет двадцати с небольшим, с прямыми каштановыми волосами, которые ниспадали почти до талии. Она шла, расправив плечи, подняв голову, быстрыми, пружинистыми шагами. Ветер обтягивал форму до бедер и развевал подол над ее хорошенькими коленками. Она села в "Датсун" и выехала со стоянки, повернула налево, направляясь к Пико. Фрай колебался, пытаясь решить, была ли она лучшей мишенью, задаваясь вопросом, стоит ли ему подождать кого-то из двух других. Но в этом было что-то правильное. Он завел "Додж" и отъехал от тротуара. Чтобы замаскироваться, он старался держаться в стороне от движения между "Доджем" и желтым "Датсуном". Он следовал за ней от улицы к улице так осторожно, как только мог, и она, казалось, совершенно не подозревала, что за ней следят. Ее дом находился в Калвер-Сити, всего в нескольких кварталах от киностудии MGM. Она жила в старом, прекрасно детализированном бунгало на улице, застроенной старыми, прекрасно детализированными бунгало. Несколько домов были обшарпанными, нуждающимися в ремонте, серыми, покосившимися и унылыми; но большинство из них содержались с явной гордостью, свежевыкрашенные, с контрастирующими ставнями, аккуратными маленькими верандами, редкими витражами, дверью из освинцованного стекла тут и там, фонарями для карет и черепичными крышами. Это был небогатый район, но у него был богатый характер. В доме горничной было темно, когда она приехала. Она вошла внутрь и включила свет в передних комнатах. Бруно припарковал "Додж" на другой стороне улицы, в тени, которая была темнее, чем остальная часть только что опустившейся ночи. Он погасил фары, заглушил двигатель и опустил стекло. Окрестности были мирными и почти безмолвными. Единственные звуки доносились от деревьев, которые откликались на настойчивый осенний ветер, и от случайных проезжающих автомобилей, и от далекой стереосистемы или радио, которое играло музыку в стиле свинг. Это была мелодия Бенни Гудмена сороковых годов, но название ускользнуло от Бруно; медная мелодия доносилась до него фрагментами, по прихоти ветра. Он сидел за рулем фургона и ждал, слушал, наблюдал. К 6:40 Фрай решил, что у молодой женщины не было ни мужа, ни сожителя. Если бы мужчина жил с ней в одном доме, он, скорее всего, к этому времени вернулся бы с работы. Фрай подождал еще пять минут. Музыка Бенни Гудмена прекратилась. Это было единственное изменение. В 6:45 он вышел из "Доджа" и перешел улицу к ее дому. Бунгало находилось на узком участке, слишком близко к соседям, чтобы соответствовать целям Бруно. Но, по крайней мере, вдоль границ участка было очень много деревьев и кустарников; они помогали скрывать переднее крыльцо домика для прислуги от любопытных глаз тех, кто жил по обе стороны от нее. Даже в этом случае ему пришлось бы действовать быстро, проникнуть в бунгало быстро и без шума, прежде чем у нее появился бы шанс закричать. Он поднялся по двум низким ступенькам на веранду. Половицы слегка скрипнули. Он позвонил. Она открыла дверь, неуверенно улыбаясь. "Да?" К двери была прикреплена предохранительная цепь. Она была тяжелее и прочнее большинства цепей, но не на одну десятую эффективнее, чем она, вероятно, думала. Человек гораздо меньшего роста, чем Бруно Фрай, мог бы сорвать его с креплений парой сильных ударов по двери. Бруно понадобилось всего один раз сильно врезать своим массивным плечом в барьер, как раз в тот момент, когда она улыбнулась и сказала: "Да?" Дверь взорвалась внутрь, в воздух полетели щепки, а часть разорванной предохранительной цепочки с резким звоном упала на пол. Он запрыгнул внутрь и захлопнул за собой дверь. Он был почти уверен, что никто не видел, как он вламывался внутрь. Женщина лежала на спине, на полу. Дверь сбила ее с ног. На ней все еще была ее белая униформа. Юбка была задрана до бедер. У нее были красивые ноги. Он опустился на одно колено рядом с ней. Она была ошеломлена. Она открыла глаза и попыталась взглянуть на него, но ей нужно было время, чтобы сосредоточиться. Он приставил острие ножа к ее горлу. "Если ты закричишь, - сказал он, - я перережу тебе живот. Ты понимаешь?" Замешательство исчезло из ее теплых карих глаз, и его сменил страх. Она начала дрожать. В уголках ее глаз появились слезы, они заблестели, но не пролились. Он нетерпеливо уколол ее горло кончиком лезвия, и появилась крошечная капелька крови. Она поморщилась. "Не кричи", - сказал он. "Ты меня слышишь?" С усилием она сказала: "Да". "Ты будешь вести себя хорошо?" "Пожалуйста. Пожалуйста, не делай мне больно". "Я не хочу причинять тебе боль", - сказал Фрай. "Если ты будешь вести себя тихо, если ты будешь милой, если будешь сотрудничать со мной, тогда мне не придется причинять тебе боль. Но если ты закричишь или попытаешься убежать от меня, я разрежу тебя на куски. Ты понимаешь?" Очень тихим голосом она сказала: "Да". "Ты собираешься быть милым?" "Да". "Ты здесь живешь один?" "Да". "У тебя нет мужа?" "Нет". "Парень?" "Он здесь не живет". "Ты ждешь его сегодня вечером?" "Нет". "Ты лжешь мне?" "Это правда. Я клянусь". Она была бледна под своим смуглым цветом лица. "Если ты лжешь мне, - сказал он, - я разрежу твое хорошенькое личико на ленточки". Он поднял лезвие, приставил острие к ее щеке. Она закрыла глаза и вздрогнула. "Ты вообще кого-нибудь ждешь?" "Нет". "Как тебя зовут?" "Салли". "Хорошо, Салли, я хочу задать тебе несколько вопросов, но не здесь, не так". Она открыла глаза. Слезы на ресницах. Одна стекала по ее лицу. Она с трудом сглотнула. "Чего ты хочешь?" "У меня есть несколько вопросов о Кэтрин". Она нахмурилась. "Я не знаю никакой Кэтрин". "Ты знаешь ее как Хилари Томас". Она нахмурилась еще сильнее. "Женщина из Вествуда?" "Ты сегодня убирался в ее доме". "Но ... Я ее не знаю. Я никогда ее не встречал". "Это мы еще посмотрим". "Это правда. Я ничего о ней не знаю". "Возможно, ты знаешь больше, чем думаешь". "Нет, правда". "Давай", - сказал он, изо всех сил стараясь сохранить улыбку на лице и дружелюбные нотки в голосе. "Пойдем в спальню, где нам будет удобнее заниматься этим". Ее трясло все сильнее, почти до эпилепсии. "Ты собираешься изнасиловать меня, не так ли?" "Нет, нет". "Да, это так". Фрай едва мог контролировать свой гнев. Он был зол, что она с ним спорила. Он был зол, что она так чертовски неохотно двигалась. Ему хотелось вонзить нож ей в живот и вытянуть из нее информацию, но, конечно, он не мог этого сделать. Он хотел знать, где скрывается Хилари Томас. Ему казалось, что лучший способ получить эту информацию - сломать эту женщину так, как он мог бы сломать кусок толстой проволоки: несколько раз сгибать ее взад-вперед, пока она не сломается, сгибать угрозами в одну сторону и в другую используйте уговоры, чередуйте незначительное насилие с дружелюбием и сочувствием. Он даже не рассматривал возможность того, что она могла бы захотеть рассказать ему все, что знала. По его мнению, она была нанята Хилари Томас, следовательно, Кэтрин, и, следовательно, была частью заговора Кэтрин с целью убить его. Эта женщина была не просто невинным свидетелем. Она была служанкой Кэтрин, заговорщицей, возможно, даже еще одной из живых мертвецов. Он ожидал, что она скроет от него информацию и выдаст ее неохотно. "Я обещаю, что не собираюсь насиловать тебя", - сказал он мягко, нежничая. "Но пока я буду задавать тебе вопросы, я хочу, чтобы ты лежал на спине, чтобы тебе было труднее попытаться встать и убежать. Я буду чувствовать себя в большей безопасности, если ты будешь лежать на спине. Так что, если тебе нужно прилечь на некоторое время, лучше сделай это на хорошем мягком матрасе, а не на жестком полу. Я думаю только о твоем комфорте, Салли. " "Мне здесь удобно", - нервно сказала она. "Не говори глупостей, - сказал он, - кроме того, если кто-то поднимется на крыльцо, чтобы позвонить в колокольчик ... он может услышать нас и сообразить, что что-то не так. В спальне будет более уединенно. Давай же. Давай. Упси-Дейзи." Она поднялась на ноги. Он приставил к ней нож. Они пошли в спальню. *** Хилари не была большой любительницей алкоголя, но она была рада, что у нее был бокал хорошего виски, когда она сидела на диване в кабинете Джошуа Райнхарта и слушала историю адвоката. Он рассказал ей и Тони о пропавших деньгах в Сан-Франциско, о неизвестном, который оставил странное письмо в банковской ячейке, и о своей собственной растущей неуверенности относительно личности мертвеца в могиле Бруно Фрая. "Вы собираетесь эксгумировать тело?" Спросил Тони. "Пока нет", - сказал Джошуа. "Есть пара вещей, которые я должен изучить в первую очередь. Если они проверят, я, возможно, получу достаточно ответов, чтобы на самом деле не было необходимости вскрывать могилу ". Он рассказал им о Рите Янси в Холлистере и о докторе Николасе Радж в Сан-Франциско, а также восстановил свой недавний разговор с Лэтемом Хоторном. Несмотря на теплую комнату и жар виски, Хилари продрог до костей. "Этот Хоторн звучит так, как будто ему самому место в заведении". Джошуа вздохнул. "Иногда я думаю, что если бы мы поместили всех сумасшедших в лечебницы, на свободе вряд ли бы кто-то остался". Тони наклонился вперед на диване. "Ты веришь, что Хоторн действительно не знал о двойнике?" "Да", - сказал Джошуа. "Как ни странно, я действительно верю ему. Возможно, он немного помешан на сатанизме, и возможно, он не особенно высокоморальен в некоторых областях, и он может быть даже несколько опасен, но он не произвел на меня впечатления лицемера, как это ни странно, я думаю, что он, вероятно, в целом правдивый человек в большинстве вопросов, и я не вижу, что у него можно чему-то еще научиться. Возможно, доктор Радж или Рита Янси узнают что-то более ценное. Но хватит об этом. Теперь позвольте мне услышать вас двоих. Что произошло? Что привело тебя аж на остров Святой Елены?" Хилари и Тони по очереди рассказывали о событиях последних нескольких дней. Когда они закончили, Джошуа на мгновение уставился на Хилари, затем покачал головой и сказал: "У вас чертовски много мужества, юная леди". "Не я", - сказала она. "Я трусиха. Я напугана до смерти. Я была напугана до смерти в течение нескольких дней". "Если ты напуган, это не значит, что ты трус", - сказал Джошуа. "Вся храбрость основана на страхе. И трус, и герой действуют из ужаса и необходимости. Единственная разница между ними просто в том, что трус поддается своему страху, в то время как смелый человек торжествует, несмотря на это. Если бы ты был трусом, ты бы сбежал на месячный отпуск в Европу, или на Гавайи, или еще куда-нибудь в этом роде, и рассчитывал бы, что успеешь разгадать загадку Фрая. Но вы приехали сюда, в родной город Бруно, где вполне можете ожидать, что окажетесь в еще большей опасности, чем в Лос-Анджелесе. Меня мало что восхищает в этом мире. но я восхищаюсь твоей отвагой ". Хилари покраснела. Она посмотрела на Тони, затем на свой стакан виски. "Если бы я была храброй, - сказала она, - я бы осталась в городе и устроила для него ловушку, используя себя в качестве приманки. На самом деле мне здесь ничего не угрожает. В конце концов, он занят поисками меня в Лос-Анджелесе И никак не может узнать, куда я уехала ". *** В спальне. Салли наблюдала за ним с кровати настороженными и полными страха глазами. Он прошелся по комнате, заглядывая в ящики комода. Затем вернулся к ней. Ее горло было тонким и напряженным. Капелька крови стекала по изящной дуге плоти к ключице. Она увидела, что он смотрит на кровь, и протянула руку, коснулась ее, уставилась на свои испачканные пальцы. "Не волнуйся", - сказал он. "Это всего лишь царапина". Спальня Салли, расположенная в задней части аккуратного маленького бунгало, была полностью выдержана в естественных тонах. Три стены были выкрашены в бежевый цвет; четвертая была оклеена обоями из мешковины. Ковер был шоколадно-коричневого цвета. Покрывало на кровати и шторы в тон представляли собой абстрактный узор кофейно-кремового цвета, успокаивающие завитки натуральных оттенков, которые успокаивали глаз. Тщательно отполированная мебель из красного дерева блестела там, где к ней прикасались в мягком, затененном янтарном свете, исходившем от одной из двух прикроватных ламп с медным покрытием, стоявших на прикроватных тумбочках. Она лежала на кровати, на спине, ноги вместе, руки по швам, кисти сжаты в кулаки. На ней все еще была ее белая униформа; она была скромно спущена до колен. Ее длинные каштаново-каштановые волосы веером разметались вокруг головы. Она была довольно хорошенькой. Бруно присел на край кровати рядом с ней. "Где Кэтрин?" Она моргнула. Слезы потекли из уголков ее глаз. Она плакала, но беззвучно, боясь закричать, завыть и застонав, боясь, что малейший звук заставит его ударить ее ножом. Он повторил вопрос: "Где Кэтрин?" "Я же говорила тебе, я не знаю никого по имени Кэтрин", - сказала она. Ее речь была прерывистой, дрожащей; каждое слово требовало отдельной борьбы. Ее чувственная нижняя губа дрожала, когда она говорила. "Ты знаешь, кого я имею в виду", - резко сказал он. "Не играй со мной в игры. Теперь она называет себя Хилари Томас". "Пожалуйста. Пожалуйста... отпусти меня". Он поднес нож к ее правому глазу, направив острие на расширяющийся зрачок. "Где Хилари Томас?" "О, Господи", - сказала она дрожащим голосом. "Послушайте, мистер, тут какая-то путаница. Ошибка. Вы совершаете большую ошибку". "Ты хочешь потерять свой глаз?" Вдоль линии роста ее волос выступил пот. "Ты хочешь быть наполовину слепой?" спросил он. "Я не знаю, где она", - с несчастным видом сказала Салли. "Не лги мне". "Я не лгу, клянусь, что это не так". Он несколько секунд пристально смотрел на нее. К этому времени на ее верхней губе тоже выступил пот, крошечные капельки влаги. Он убрал нож от ее глаза. Она испытала явное облегчение. Он застал ее врасплох. Он ударил ее по лицу другой рукой, ударил так сильно, что у нее клацнули зубы и закатились глаза. "Сука". Теперь было много слез. Она издавала тихие, мяукающие звуки и отпрянула от него. "Ты должен знать, где она", - сказал он. "Она наняла тебя". "Мы регулярно работаем на нее. Она просто позвонила и попросила провести специальную уборку. Она не сказала, где находится ". "Она была в доме, когда ты туда приехал?" "Нет". "Был ли кто-нибудь в доме, когда вы туда пришли?" "Нет". "Тогда как ты сюда попал?" "А?" "Кто дал тебе ключ?" "О. О, да", - сказала она, немного оживившись, когда увидела выход. "Ее агент. Литературный агент. Сначала нам пришлось заехать в его офис, чтобы взять ключ ". "Где это?" "Беверли Хиллз. Тебе следует поговорить с ее агентом, если хочешь знать, где она. Вот с кем тебе стоит повидаться. Он знает, где ты можешь ее найти ". "Как его зовут?" Она колебалась. "Забавное имя. Я видела его записанным... но я не уверена, что помню его точно ...." Он снова поднес нож к ее глазу. "Топелис", - сказала она. "Произнеси это по буквам для меня". Она сказала. "Я не знаю, где мисс Томас. Но мистер Топелис должен знать. Он наверняка узнает". Он убрал нож от ее глаза. Она была напряжена. Она немного осунулась. Он уставился на нее сверху вниз. Что-то шевельнулось в глубине его сознания, воспоминание, затем ужасное осознание. "Твои волосы", - сказал он. "У тебя темные волосы. И твои глаза. Они такие темные". "Что случилось?" обеспокоенно спросила она, внезапно почувствовав, что еще не в безопасности. "У тебя те же волосы и глаза, тот же цвет лица, что и у нее", - сказал Фрай. "Я не понимаю, я не знаю, что здесь происходит. Ты меня пугаешь". "Ты думала, что сможешь обмануть меня?" Он ухмылялся ей, довольный собой за то, что не поддался на ее хитроумную уловку. Он знал. Он знал. "Ты решил, что я пойду посмотреть на этого Топелиса, - сказал Бруно, - и тогда у тебя будет шанс ускользнуть". "Топелис знает, где она. Он знает. Я нет. Я действительно ничего не знаю ". "Я знаю, где она сейчас", - сказал Бруно. "Если ты знаешь, то можешь просто отпустить меня". Он рассмеялся. "Ты сменила тело, не так ли?" Она уставилась на него. "Что?" "Каким-то образом ты избавился от женщины Томас и взял под контроль эту девушку, не так ли?" Она больше не плакала. Ее страх горел так ярко, что выжег слезы. Сучка. Гнилая сука. "Ты действительно думала, что сможешь одурачить меня?" спросил он. Он снова восхищенно рассмеялся. "После всего, что ты со мной сделала, как ты могла подумать, что я не узнаю тебя?" В ее голосе звучал ужас. "Я ничего тебе не сделала. В твоих словах нет смысла. О, Иисус. О, Боже мой, Боже мой. Чего ты от меня хочешь?" Бруно наклонился к ней, приблизил свое лицо к ее лицу. Он заглянул ей в глаза и сказал: "Ты там, не так ли? Ты там, глубоко внутри, прячешься от меня, не так ли? Не так ли, мама? Я вижу тебя, мама. Я вижу тебя там. " *** Несколько крупных капель дождя упали на решетчатое окно в кабинете Джошуа Райнхарта. Стонал ночной ветер. "Я все еще не понимаю, почему Фрай выбрал меня", - сказала Хилари. "Когда я приехала сюда, чтобы провести исследование для этого сценария, он был дружелюбен. Он ответил на все мои вопросы о винодельческой промышленности. Мы провели вместе два или три часа, и у меня никогда не было и намека на то, что он был кем-то иным, кроме обычного бизнесмена. Затем, несколько недель спустя, он появляется в моем доме с ножом. И, согласно тому письму в банковской ячейке, он думает, что я его мать в новом теле. Почему я? " Джошуа поерзал на стуле. "Я смотрел на тебя и думал ...." "Что?" "Может быть, он выбрал тебя, потому что ... ну, ты немного похожа на Кэтрин". "Ты же не хочешь сказать, что у нас в руках еще один двойник", - сказал Тони. "Нет", - сказал Джошуа. "Сходство лишь незначительное". "Хорошо", - сказал Тони. "Еще один мертвый звонок был бы для меня слишком тяжелым испытанием". Джошуа встал, подошел к Хилари, взял одной рукой ее за подбородок, приподнял ее лицо, повернул его влево, затем вправо. "Волосы, глаза, пыльный цвет лица", - задумчиво произнес он. "Да, все это похоже. И есть другие черты твоего лица, которые смутно напоминают мне Кэтрин, мелочи, настолько незначительные, что я не могу точно указать на них пальцем. Это всего лишь мимолетное сходство. И она не была такой привлекательной, как ты." Когда Джошуа убрал руку с ее подбородка, Хилари встала и подошла к столу адвоката. Размышляя над тем, что она узнала за последний час, она уставилась на аккуратно разложенные предметы на столе: промокашку, степлер, нож для вскрытия писем, пресс-папье. "Что-то не так?" Спросил Тони. Ветер усилился до кратковременного шквала. Еще одна порция дождевых капель застучала по окну. Она повернулась лицом к мужчинам. "Позвольте мне кратко изложить ситуацию. Посмотрим, правильно ли я поняла". "Я не думаю, что кто-то из нас все понимает правильно", - сказал Джошуа, возвращаясь на свой стул. "Вся эта чертова история слишком запутана, чтобы выстроиться в красивую прямую линию". "Это то, к чему я веду", - сказала она. "Я думаю, может быть, я только что нашла другой поворот". "Продолжай", - сказал Тони. "Насколько мы можем судить, - сказала Хилари, - вскоре после смерти его матери Бруно пришло в голову, что она восстала из могилы. Почти пять лет он покупал книги о живых мертвецах у Лэтема Хоторна. Пять лет он жил в страхе перед Кэтрин. Наконец, когда он увидел меня, он решил, что я - новое тело, которое она использовала. Но почему это заняло у него так много времени? " "Я не уверен, что понимаю", - сказал Джошуа. "Почему ему потребовалось пять лет, чтобы зациклиться на ком-то, пять долгих лет, чтобы выбрать цель из плоти и крови для своих страхов?" Джошуа пожал плечами: "Он безумец, Мы не можем ожидать, что его рассуждения будут логичными и поддающимися расшифровке". Но Тони был чувствителен к подтексту ее вопроса. Он подался вперед на диване, нахмурившись. "Кажется, я знаю, что ты собираешься сказать, - сказал он ей. - Боже мой, у меня от этого мурашки по коже". Джошуа перевел взгляд с одного на другого и сказал: "Должно быть, на склоне лет я становлюсь тугодумом. Кто-нибудь объяснит кое-что этому старому чудаку?" "Возможно, я не первая женщина, которую он принял за свою мать", - сказала Хилари. "Возможно, он убил остальных, прежде чем пришел за мной". Джошуа уставился на нее, разинув рот: "Невозможно!" "Почему?" "Мы бы знали, если бы он последние пять лет убивал женщин. Его бы поймали на этом!" "Не обязательно", - сказал Тони. "Маньяки-убийцы часто очень осторожные, очень умные люди. Некоторые из них строят тщательные планы - и в то же время обладают сверхъестественной способностью правильно рисковать, когда что-то неожиданное выбивает планы из колеи. Их не всегда легко поймать ". Джошуа провел рукой по своей гриве белоснежных волос. "Но если Бруно убивал других женщин - где их тела?" "Только не на острове Святой Елены", - сказала Хилари. "Возможно, он был шизофреником, но респектабельный доктор Джекилл - половина его личности - твердо контролировал себя, когда находился рядом с людьми, которые его знали. Он почти наверняка уехал бы из города убивать. Из долины. " "Сан-Франциско, - сказал Тони, - очевидно, он регулярно туда ездил". "Любой город в северной части штата, - сказала Хилари, - любое место, достаточно удаленное от долины Напа, чтобы он мог оставаться анонимным". "Теперь подожди", - сказал Джошуа. "Подожди минутку. Даже если бы он отправился куда-нибудь еще и нашел женщин, которые имели отдаленное сходство с Кэтрин, даже если бы он убил их в других городах - ему все равно пришлось бы оставлять тела. В том, как он убил их, были бы сходства, связи, которые заметили бы власти, Они искали бы современного Джека Потрошителя. Мы бы услышали все об этом в новостях ". "Если бы убийства происходили в течение пяти лет и во множестве городов в нескольких округах, полиция, вероятно, не нашла бы между ними никакой связи", - сказал Тони. "Это большой штат. Сотни тысяч квадратных миль. Существуют сотни и сотни полицейских организаций, и они редко обмениваются информацией так широко, как следовало бы. На самом деле, для них есть только один надежный способ распознать связь между несколькими случайными убийствами - это если по крайней мере два, а предпочтительно три убийства совершены за относительно короткий промежуток времени, в пределах одной полицейской юрисдикции, одного округа или одного города ". Хилари отошла от стола, вернулась к дивану. "Значит, это возможно", - сказала она, чувствуя себя такой же холодной, как октябрьский ветер. "Возможно, что он убивал женщин - двух, шесть, десять, пятнадцать, может быть, больше - в течение последних пяти лет, и я первая, кто когда-либо доставлял ему неприятности". "Это не только возможно, но и вероятно", - сказал Тони. "Я бы сказал, что мы можем на это рассчитывать". Ксерокопия письма, найденного в банковской ячейке, лежала перед ним на кофейном столике; он взял ее и прочитал первое предложение вслух. "Моя мать, Кэтрин Энн Фрай, умерла пять лет назад, но она продолжает возвращаться к жизни в новых телах". "Тела", - сказала Хилари. "Это ключевое слово", - сказал Тони. "Не тело, единственное число. Тела, множественное число. Из этого, я думаю, мы можем сделать вывод, что он убивал ее несколько раз и что он думал, что она восставала из могилы не один раз. " Лицо Джошуа было пепельно-серым. "Но если ты прав... Я был... все мы на острове Святой Елены жили бок о бок с самым злобным монстром. А мы даже не подозревали об этом! " Тони выглядел мрачным. "Чудовище Ада ходит среди нас в одежде обычного человека". "От чего это?" Спросил Джошуа. "У меня на уме мусорная корзина", - сказал Тони. "Очень мало что выбрасывается, хочу я этого или нет. Я помню цитату из моих уроков католического катехизиса давным-давно. Это из писаний одного из святых, но я не помню, какого именно. "Чудовище Ада ходит среди нас в одежде обычного человека. Если демон откроет вам свое истинное лицо в то время, когда вы отвернулись от Христа, тогда вы останетесь без защиты, и он радостно пожрет ваше сердце, разорвет вас на части и унесет вашу бессмертную душу в зияющую пропасть ". "Ты говоришь как Лэтем Хоторн", - сказал Джошуа. Снаружи завывал ветер. *** Фрай положил нож на тумбочку, подальше от Салли. Затем он схватил за лацканы ее форменного платья и разорвал его. Лопнули пуговицы. Ее парализовал ужас. Она не сопротивлялась ему; она не могла. Он ухмыльнулся ей и сказал: "Сейчас. Сейчас, мама. Теперь я расквитаюсь". Он разорвал платье спереди до самого низа и распахнул его. Она была в лифчике, трусиках и колготках, стройное, красивое тело. Он схватил чашечки ее лифчика и рывком стянул их вниз. Бретельки впились в ее кожу, а затем порвались. Ткань порвалась. Резинка лопнула. Ее груди были большими для ее размера и костной структуры, круглыми и полными, с очень темными, бугристыми сосками. Он грубо сжал их. "Да, да, да, да, да!" В его глубоком, скрипучем голосе это единственное слово приобрело жутковатый оттенок зловещего песнопения, сатанинской литании. Он сорвал с нее туфли, сначала правую, потом левую, и отбросил их в сторону. Один из них ударился о зеркало над комодом и разбил его вдребезги. Звук падающего стекла вывел женщину из вызванного шоком кататонического транса, и она попыталась отстраниться от него, но страх лишил ее сил; она безрезультатно извивалась и трепетала в его объятиях. Он без труда удержал ее, дважды ударив с такой силой, что у нее отвисла челюсть и поплыли глаза. Тонкая струйка крови вытекла из уголка ее рта и потекла по подбородку. "Ты гнилая сука!" - сказал он в ярости. "Никакого секса, да? Ты сказала, у меня не может быть никакого секса. Ты сказала, никакого секса никогда. Я не могу рисковать, что какая-то женщина узнает, кто я такой, сказала ты. Что ж, ты уже знаешь, кто я, мама. Ты уже знаешь мой секрет, мне не нужно ничего скрывать от тебя, мама. Ты знаешь, что я отличаюсь от других мужчин. Ты знаешь, что мой член не такой, как у них. Ты знаешь, кем был мой отец. Ты знаешь. Ты знаешь, что мой член похож на его. Мне не нужно скрывать это от тебя, мама. Я собираюсь засунуть это в тебя, мама. Полностью в тебя. Ты слышишь меня? Правда? " Женщина плакала, мотая головой из стороны в сторону. "Нет, нет, нет! О Боже!" Но потом она взяла себя в руки, встретилась с ним взглядом, пристально посмотрела на него (и он мог видеть Кэтрин там, за карими глазами, пристально смотрящую на него), и она сказала: "Послушай меня. Пожалуйста, послушай меня! Ты болен. Ты очень больной человек. Ты все перепутал. Тебе нужна помощь. " "Заткнись, заткнись, заткнись!" Он снова ударил ее, сильнее, чем делал раньше, описав своей большой рукой длинную быструю дугу, в щеку. Каждый акт насилия возбуждал его. Его возбуждал резкий звук каждого удара, ее вздохи боли и птичьи крики, то, как краснела и набухала ее нежная плоть. Вид ее искаженного болью лица и испуганных кроличьих глаз разжег его похоть до невыносимого добела раскаленного пламени. Он дрожал от желания, дрожал, трепетал, содрогался. Он дышал как бык. Его глаза были широко раскрыты. У него так сильно потекли слюнки, что ему приходилось сглатывать каждые пару секунд, чтобы не пустить на нее слюни. Он терзал ее прелестные груди, сжимал и поглаживал их, грубо растирая. Она отступила от ужаса, снова погрузилась в тот полутранс, неподвижная и окоченевшая. С одной стороны, Бруно ненавидел ее и ему было все равно, насколько сильно он причинил ей боль. Он хотел причинить ей боль. Он хотел, чтобы она страдала за все, что она ему сделала - за то, что вообще произвела его на свет. Но, с другой стороны, ему было стыдно прикасаться к груди своей матери и стыдно за то, что он хотел засунуть в нее свой пенис. Поэтому, когда он лапал ее, он пытался объясниться и оправдать свои действия: "Ты сказала мне, что если я когда-нибудь попытаюсь заняться любовью с женщиной, она сразу поймет, что я не человек. Ты сказал, что она увидит разницу и узнает. Она вызовет полицию, и они заберут меня, и сожгут на костре, потому что узнают, кто был моим отцом. Но ты уже знаешь. Для тебя это не удивительно, мама. Так что я могу использовать свой член на тебе. Я могу воткнуть это прямо в тебя, мама, и никто не сожжет меня заживо ". Он никогда не думал о том, чтобы вложить это в нее, пока она была жива. Она была безнадежно запугана им. Но к тому времени, когда она воскресла из мертвых в своем первом новом теле, Бруно почувствовал вкус свободы и был полон смелых и новых идей. Он сразу понял, что должен убить ее, чтобы помешать ей снова завладеть его жизнью - или утащить его с собой в могилу. Но он также понял, что может трахнуть ее и быть в безопасности, поскольку она уже знала его секрет. Она была единственной, кто рассказал ему правду о нем самом; она говорила ему десять тысяч раз. Она знала, что его отец был демоном, грязной и отвратительной тварью, потому что она была изнасилована этим бесчеловечным существом, оплодотворена им против своей воли. Во время беременности она носила накладывающиеся друг на друга пояса, чтобы скрыть свое состояние. Когда подошел срок, она уехала рожать под присмотром неразговорчивой акушерки в Сан-Франциско. Позже она рассказала людям на острове Святой Елены, что Бруно был незаконнорожденным сыном старого друга по колледжу, который попал в беду, что его настоящая мать умерла вскоре после его рождения, и что ее последним желанием было, чтобы Кэтрин воспитала мальчика. Она принесла ребенка домой и притворилась, что он законно передан ей на попечение. Она жила в постоянном, парализующем страхе, что кто-нибудь обнаружит, что Бруно принадлежит ей, и что его отец не был человеком. Одной из вещей, которая отличала его от потомка демона, был его пенис. У него был пенис демона, отличный от мужского. По ее словам, он всегда должен был это скрывать, иначе его разоблачат и сожгут на костре. Она рассказала ему все об этих вещах, рассказывала ему о них с тех пор, как он был слишком мал, чтобы знать, для чего нужен пенис. Таким образом, странным образом она стала одновременно его благословением и его проклятием. Она была проклятием, потому что продолжала возвращаться из могилы, чтобы вернуть контроль над ним или убить его. Но она также была благословением, потому что, если бы она не возвращалась снова, и снова, и снова, у него не было бы никого, в кого он мог бы излить огромное, горячее количество семени, которое накапливалось в нем подобно кипящей лаве. Без нее он был обречен на безбрачную жизнь. Поэтому, хотя он и относился к ее воскрешениям с ужасом и возмущением, часть его также с нетерпением ждала каждой новой встречи с каждым новым телом, в котором она обитала. Теперь, когда он опустился на колени на кровати рядом с ней, глядя вниз на ее грудь и на темный кустик на лобке, видневшийся сквозь ее бледно-желтые трусики, его эрекция стала такой твердой, что стало больно. Он осознавал, что демоническая половина его личности заявляет о себе; он чувствовал, как зверь поднимается на поверхность его разума. Он вцепился в колготки Салли (Кэтрин), порвав нейлон, когда стягивал их с ее стройных ног. Он схватил ее бедра своими большими руками и заставил их раздвинуться, а сам неуклюже заерзал на матрасе, пока не оказался на коленях между ее ног. Она снова вышла из своего транса. Внезапно взбрыкивая, круша, брыкаясь, она попыталась подняться, но он с легкостью оттолкнул ее назад. Она колотила его кулаками, но ее удары были бессильны. Видя, что на него не действуют ее удары, она разжала руки, сделала из них когти, ударила его по лицу, расцарапала ногтями его левую щеку, затем потянулась к глазам. Он дернулся назад, поднял руку, чтобы защититься, поморщился, когда она ударила его по тыльной стороне ладони. Затем он упал на нее во весь рост, придавив своим большим, сильным телом. Он обхватил одной рукой ее горло и надавил, душа ее. *** Джошуа Райнхарт вымыл три стакана для виски в раковине в баре wet. Обращаясь к Тони и Хилари, он сказал: "У вас двоих на кону больше, чем у меня, так почему бы вам не поехать со мной завтра, когда я полечу на встречу с Ритой Янси в Холлистер?" "Я надеялась, что вы пригласите нас", - сказала Хилари. "Прямо сейчас мы ничего не можем здесь сделать", - сказал Тони. Джошуа вытер руки кухонным полотенцем. "Хорошо. Договорились. Теперь ты снял номер в отеле на ночь?" "Пока нет", - сказал Тони. "Пожалуйста, оставайся у меня", - сказал Джошуа. Хилари мило улыбнулась. "Это очень любезно. Но мы не хотим вам навязываться". "Ты бы не стал навязываться". "Но ты не ожидал нас, и мы..." "Юная леди", - нетерпеливо сказал Джошуа, - "вы знаете, сколько времени прошло с тех пор, как у меня в доме не было гостей? Больше трех лет. И знаешь, почему у меня три года не было гостей? Потому что я никого не приглашал погостить у себя, вот почему. Я не особенно общительный человек. Я не рассылаю приглашения легкомысленно. Если бы я чувствовал, что вы с Тони будете мне в тягость - или, что хуже всего, скучны, - я бы и вас не пригласил. Теперь давай не будем тратить много времени на излишнюю вежливость. Тебе нужна комната. У меня есть комната. Ты собираешься остановиться у меня или нет? " Тони рассмеялся, а Хилари улыбнулась Джошуа. Она сказала: "Спасибо, что пригласили нас. Мы были бы рады". "Хорошо", - сказал Джошуа. "Мне нравится твой стиль", - сказала она ему. "Большинство людей думают, что я брюзга". "Но приятный ворчун". Джошуа обрел собственную улыбку. "Спасибо. Думаю, я выгравирую это на своем надгробии. "Здесь покоится Джошуа Райнхарт, милый ворчун". Когда они выходили из офиса, зазвонил телефон, и Джошуа вернулся к своему столу. доктор Николас Радж звонил из Сан-Франциско. *** Бруно Фрай все еще был сверху на женщине, прижимая ее к матрасу, одной мускулистой рукой поперек ее горла. Она задыхалась и пыталась отдышаться. Ее лицо было красным, потемневшим, искаженным агонией. Она возбуждала его. "Не сопротивляйся мне, мама. Не сопротивляйся так. Ты знаешь, что это бесполезно. Ты знаешь, что в конце концов я победю". Она извивалась под его превосходящим весом и силой. Она попыталась выгнуть спину и перекатиться на бок, и когда ей не удалось сбросить его с себя, ее сотрясли сильные непроизвольные мышечные спазмы, поскольку ее тело отреагировало на растущий перебой в поступлении воздуха и крови к мозгу. Наконец, она, казалось, поняла, что никогда не сможет освободиться от него, что у нее нет абсолютно никакой надежды на спасение, и поэтому она обмякла, признавая свое поражение. Убедившись, что женщина сдалась не только физически, но и духовно, Фрай убрал руку с ее покрытого синяками горла. Он поднялся на колени, перенося с нее свой вес. Она прижала руки к шее. Ее тошнило, и она бесконтрольно кашляла. Теперь уже в исступлении, с бешено колотящимся сердцем, кровью, шумящей в ушах, изнывающий от желания Фрай встал, встал рядом с кроватью, снял с себя одежду, бросил ее на комод, подальше с дороги. Он опустил взгляд на свою эрекцию. Ее вид привел его в восторг. Ее стальная твердость. Ее размер. Сердитый цвет. Он снова забрался на кровать. Теперь она была послушной. В ее глазах было отсутствующее выражение. Он сорвал с нее бледно-желтые трусики и расположился между ее стройных ног. Изо рта у него текла слюна. Капала ей на грудь. Он вонзился в нее. Он вонзил в нее свой демонический посох до упора. Рыча как животное. Вонзил в нее свой демонический пенис. Он колол и колол ее, пока его сперма цветами в ней. Он представил себе молочную жидкость. Представил, как она расцветает из него, глубоко внутри нее. Он подумал о крови, хлещущей из раны. Красные лепестки, растекающиеся из глубокой ножевой раны. Обе мысли дико возбуждало его: Семен и крови. Он не стал мягкотелым. Потея, кряхтя, пуская слюни, он делал толчок за толчком. В нее. Внутрь. Внутрь. Позже он пустит в ход нож. *** Джошуа Райнхарт щелкнул переключателем на своем настольном телефоне, переводя звонок от доктора Николаса Раджа на громкую связь конференции, чтобы Тони и Хилари могли слышать разговор. "Сначала я набрал твой домашний номер", - сказал Радж. "Я не ожидал, что ты будешь в офисе в такой час". "Я трудоголик, доктор". "Ты должен попытаться что-то с этим сделать", - сказал Радж с искренним беспокойством. "Так жить нельзя. Я лечил немало чрезмерно амбициозных мужчин, для которых работа стала единственным интересом в их жизни. Навязчивое отношение к работе может уничтожить вас. " "Доктор Радж, какова ваша медицинская специальность?" "Психиатрия". "Я так и подозревал". "Вы исполнитель?" "Это верно. Я полагаю, вы все слышали о его смерти". "Только то, что написали в газете". "Улаживая некоторые имущественные вопросы, я обнаружил, что мистер Фрай регулярно встречался с вами в течение полутора лет, предшествовавших его смерти". "Он приходил раз в месяц", - сказал Радж. "Вы знали, что он был склонен к убийству?" "Конечно, нет", - сказал Радж. "Вы лечили его все это время и не знали, что он способен на насилие?" "Я знал, что он был глубоко встревожен", - сказал Радж. "Но я не думал, что он представляет опасность для кого-либо. Однако вы должны понимать, что на самом деле он не дал мне шанса разглядеть его жестокую сторону. Я имею в виду, как я уже сказал, он приходил только раз в месяц, я хотел видеть его по крайней мере раз в неделю, а лучше два раза, но он отказался. С одной стороны, он хотел, чтобы я помог ему. Но в то же время он боялся того, что мог бы узнать о себе. Через некоторое время я решил не слишком настаивать на еженедельных посещениях, потому что боялся, что он может вообще отказаться от своих ежемесячных визитов. Видишь ли, я решил, что немного терапии лучше, чем ничего." "Что привело его к тебе?" "Ты спрашиваешь, что с ним было не так, на что он жаловался?" "Это то, о чем я спрашиваю, хорошо". "Как адвокат, мистер Райнхарт, вы должны знать, что я не могу разглашать такого рода информацию без разбора. Я должен защищать привилегию врача и пациента". "Пациент мертв, доктор Радж". "Это не имеет никакого значения". "Это чертовски важно для пациента". "Он доверился мне". "Когда пациент мертв, концепция привилегий между врачом и пациентом практически не имеет юридической силы". "Возможно, это не имеет юридической силы", - сказал Радж. "Но устная сила остается. У меня все еще есть определенные обязанности. Я бы не стал делать ничего, что могло бы навредить репутации пациента, независимо от того, жив он или мертв." "Похвально", - сказал Джошуа. "Но в данном случае, ничто из того, что вы могли бы мне рассказать, не повредило бы его репутации ни на йоту больше, чем он сам повредил ей". "Это тоже не имеет значения". "Доктор, это экстраординарная ситуация. В этот самый день я получил в свое распоряжение информацию, которая указывает на то, что Бруно Фрай убил несколько женщин за последние пять лет, большое количество женщин, и это сошло ему с рук ". "Ты шутишь". "Я не знаю, что именно кажется вам смешным, доктор Радж. Но я не шучу о массовых убийствах". Радж молчал. Джошуа сказал: "Более того, у меня есть основания полагать, что Фрай действовал не в одиночку. Возможно, у него был напарник в отделе убийств. И этот напарник, возможно, все еще разгуливает поблизости, живой и на свободе ". "Это необыкновенно". "Именно это я и сказал". "Вы передали эту вашу информацию полиции?" "Нет", - сказал Джошуа. "Во-первых, этого, вероятно, недостаточно, чтобы привлечь их внимание. То, что я обнаружил, убеждает меня - и двух других людей, которые вовлечены в это. Но полиция, вероятно, скажет, что это всего лишь косвенные улики. И еще одно - я не уверен, какое полицейское ведомство обладает первичной юрисдикцией в этом деле. Убийства могли быть совершены в нескольких округах, в нескольких городах. Теперь мне кажется, что Фрай, возможно, рассказал вам что-то, что само по себе не кажется таким уж важным, но что согласуется с фактами, которые я раскрыл. Если за эти восемнадцать месяцев терапии вы приобрели немного знаний, которые дополняют мою информацию, то, возможно, у меня будет достаточно знаний, чтобы решить, в какое полицейское агентство обратиться, и достаточно, чтобы убедить их в серьезности ситуации ". "Ну..." "Доктор Радж, если вы будете упорствовать в защите этой конкретной пациентки, могут произойти новые убийства. Других женщин. Вы хотите, чтобы их смерти были на вашей совести?" "Хорошо", - сказал Радж. "Но это нельзя сделать по телефону". "Я приеду в Сан-Франциско завтра, как только тебе будет удобно". "Мое утро свободно", - сказал Радж. "Должны ли мы с моими коллегами встретиться с вами в вашем офисе в десять часов?" "Это было бы прекрасно", - сказал Радж. "Но я предупреждаю вас - прежде чем я начну обсуждать терапию мистера Фрая, я хотел бы услышать ваши показания более подробно". "Естественно". "И если я не буду убежден, что существует явная и реальная опасность, я сохраню его досье закрытым". "О, я не сомневаюсь, что мы сможем убедить тебя", - сказал Джошуа. "Я совершенно уверен, что мы сможем заставить волосы встать дыбом у тебя на затылке. Увидимся утром, доктор." Джошуа повесил трубку. Он посмотрел на Тони и Хилари. "Завтра будет напряженный день, сначала Сан-Франциско и доктор Радж, затем Холлистер и таинственная Рита Янси". Хилари встала с дивана, на котором сидела во время разговора. "Мне все равно, даже если нам придется лететь через полмира. По крайней мере, кажется, что все налаживается. Впервые я чувствую, что мы действительно собираемся выяснить, что стоит за всем этим ". "Я чувствую то же самое", - сказал Тони. Он улыбнулся Джошуа. "Ты знаешь... то, как ты справился с Раджем... у тебя настоящий талант к допросу. Из тебя вышел бы хороший детектив." "Я добавлю это на своем надгробии, - сказал Джошуа, - "Здесь покоится Джошуа Райнхарт, милый ворчун, из которого вышел бы хороший детектив". Он встал. "Я умираю с голоду. Дома у меня в морозилке есть стейки и много бутылок Каберне Совиньон Роберта Мондави. Чего мы ждем?" *** Фрай отвернулся от залитой кровью кровати и от забрызганной кровью стены за кроватью. Он положил окровавленный нож на комод и вышел из комнаты. Дом наполнился неземной тишиной. Его демоническая энергия исчезла. Он был с тяжелыми веками, тяжелыми конечностями, вялый, пресыщенный. В ванной он отрегулировал воду в душе, пока она не стала настолько горячей, насколько он мог это выдержать. Он зашел в кабинку и намылился, смыл кровь с волос, смыл ее с лица и тела. Он ополоснулся, затем снова намылился, ополоснулся во второй раз. В голове у него было пусто. Он не думал ни о чем, кроме деталей уборки. Вид крови, стекающей в канализацию, не заставил его подумать о мертвой женщине в соседней комнате; это была всего лишь смываемая грязь. Все, чего он хотел, это привести себя в порядок, а затем пойти поспать в фургоне несколько часов. Он был измотан. Его руки были словно налиты свинцом, ноги - резиновыми. Он вышел из душа и вытерся большим полотенцем. Ткань пахла женщиной, но у него не возникло ни приятных, ни неприятных ассоциаций. Он проводил много времени у раковины, обрабатывая руки щеткой, которую нашел рядом с мыльницей, удаляя все следы крови со складок на костяшках пальцев, проявляя особую осторожность со своими запекшимися ногтями. Выходя из ванной, намереваясь принести свою одежду из спальни, он заметил на двери зеркало в полный рост, которого не заметил по дороге в душ. Он остановился, чтобы осмотреть себя, ища пятна крови, которые он, возможно, пропустил. Он был безупречно чистым, свежим и розовым, как хорошо вымытый младенец. Он уставился на отражение своего вялого пениса и опущенных яичек под ним и очень старался разглядеть метку демона. Он знал, что не похож на других мужчин; у него не было никаких сомнений на этот счет. Его мать была в ужасе от того, что кто-то узнает о нем и что мир узнает, что он был наполовину демоном, ребенком обычной женщины и чешуйчатого, клыкастого сернистого зверя. Ее страх разоблачения передался Бруно в раннем возрасте, и он все еще боялся, что его разоблачат и впоследствии сожгут заживо. Он никогда не был обнаженным перед другим человеком. В школе он не занимался спортом, и его исключили из спортзала якобы из-за религиозных возражений против принятия душа в обнаженном виде с другими мальчиками. Он даже никогда полностью не раздевался перед врачом. Его мать была уверена, что любой, кто увидит его половые органы, сразу поймет, что его мужественность была генетическим наследием отца-демона; и он был впечатлен и глубоко тронут ее пугающей, непоколебимой уверенностью. Но когда он посмотрел на себя в зеркало, то не увидел ничего, что отличало бы его половые органы от органов других мужчин. Вскоре после смертельного сердечного приступа его матери он пошел на порнографический фильм в Сан-Франциско, горя желанием узнать, как выглядит пенис нормального мужчины. Он был удивлен и сбит с толку, обнаружив, что все мужчины в фильме были очень похожи на него. Он просмотрел другие фотографии того же рода, но не увидел ни одного человека, который разительно отличался бы от него. У некоторых из них были пенисы больше, чем у него; у некоторых из них были органы меньшего размера; некоторые были толще, некоторые тоньше; некоторые были слегка изогнуты; некоторые из них были обрезаны, а некоторые нет. Но все это были лишь незначительные вариации, а не ужасные, шокирующие, фундаментальные различия, которых он ожидал. Озадаченный, обеспокоенный, он вернулся на остров Святой Елены, чтобы посидеть самому с собой и обсудить свое открытие. Его первой мыслью было, что мать солгала ему. Но это было почти немыслимо. Она рассказывала историю его зачатия несколько раз в неделю, в течение многих лет, и каждый раз, когда она описывала ненавистного демона и жестокое изнасилование, она содрогалась, причитала и плакала. Для нее этот опыт был реальным, а не какой-то выдуманной сказкой, которую она придумала, чтобы ввести его в заблуждение. И все же.... В тот день, пять лет назад, сидя сам с собой и обсуждая это сам с собой, он не смог придумать никакого объяснения, кроме того, что его мать была лгуньей; и сам согласился с собой. На следующий день он вернулся в Сан-Франциско, дико возбужденный, в лихорадке, решив рискнуть заняться сексом с женщиной впервые за свои тридцать пять лет. Он пошел в массажный салон, тонко замаскированный бордель, где выбрал стройную привлекательную блондинку в качестве своей массажистки. Она называла себя Тэмми, и, за исключением слегка выступающих верхних зубов и чуть длинноватой шеи, она была так же красива, как любая женщина, которую он когда-либо видел; или, по крайней мере, такой она ему казалась, когда он изо всех сил старался не кончить себе в брюки. В одной из кабинок, где пахло хвойным дезинфицирующим средством и несвежей спермой, он согласился с ценой Тэмми, заплатил ей и наблюдал, как она снимает свитер и брюки. Ее тело было гладким и прилизанным и таким желанным, что он стоял как столб, не в силах пошевелиться, охваченный благоговейным страхом, когда обдумывал все, что мог бы с ней сделать. Она села на край узкой кровати, улыбнулась ему и предложила раздеться. Он разделся до трусов, но когда пришло время показать ей свой твердый пенис, он не смог принять риск, потому что он мог видеть себя в столбе пламени, преданного смерти из-за своей демонической крови. Он замер. Он смотрел на стройные ноги Тэмми, на ее жесткие волосы на лобке и на ее округлую грудь, желая ее, нуждаясь в ней, но боясь взять ее. Почувствовав его нежелание раскрываться, она протянула руку и положила ее ему на промежность, почувствовав его пенис через шорты. Она медленно потерла его через тонкую ткань и сказала: "О, я хочу этого. Он такой большой. У меня никогда раньше не было такого. Покажи мне. Я хочу это увидеть. У меня никогда не было ничего подобного. И когда она произнесла эти слова, он понял, что каким-то образом он изменился, несмотря на то, что не мог видеть разницы. Тэмми попыталась стянуть с него шорты, и он ударил ее по лицу, повалил навзничь, плашмя на кровать; она ударилась головой о стену, вскинула руки, чтобы защититься от него, кричала и визжала. Бруно задавался вопросом, не должен ли он убить ее. Даже при том, что она не видела его демонический член, она могла бы распознать его нечеловеческие свойства, просто почувствовав его через нижнее белье. Прежде чем он успел решить, что делать, дверь кабинки распахнулась в ответ на крики девушки из коридора появился мужчина с дубинкой. Вышибала был такого же роста, как Бруно, и оружие давало ему существенное преимущество. Бруно был уверен, что они собираются одолеть его, поносить, проклинать и плевать в него, пытать, а затем сжечь на костре; но, к его крайнему изумлению, они только заставили его одеться и выйти. Тэмми больше ни слова не сказала о необычном пенисе Бруно. Очевидно, хотя она и знала, что это другое, она не осознавала, насколько именно это другое: она не знала, что это был знак демона, который породил его, доказательство его адского происхождения. Почувствовав облегчение, он поспешно оделся и выбежал из массажного кабинета, краснея, смущенный, но благодарный за то, что его секрет не был раскрыт. Он вернулся на остров Святой Елены и рассказал себе о том, что был на волосок от гибели, и оба они согласились, что Кэтрин была права, и что ему придется обеспечивать свой секс самому, без привлечения женщины. Затем, конечно, Кэтрин начала восставать из могилы, и Бруно смог удовлетворить себя с ней, израсходовав обильное количество спермы во множество прекрасных тел, в которых она жила. Большую часть секса он по-прежнему проводил наедине с самим собой, со своим другим "я", со своей второй половинкой - но было дико возбуждающе время от времени погружаться в теплое, тугое, влажное лоно женщины. Теперь он стоял перед зеркалом, прикрепленным к двери ванной комнаты Салли, и зачарованно смотрел на отражение своего пениса, задаваясь вопросом, какую разницу почувствовала Тэмми, когда почувствовала его пульсирующую эрекцию в кабинке массажного салона пять лет назад. Через некоторое время он позволил своему взгляду подняться от своих половых органов к плоскому, твердому, мускулистому животу, затем к огромной груди и выше, пока не встретился взглядом с другим Бруно в зазеркалье. Когда он посмотрел в свои собственные глаза, все на периферии его зрения исчезло, а сами основы реальности расплавились и приняли новые формы; без наркотиков или алкоголя он погрузился в галлюциногенный опыт. Он протянул руку и коснулся зеркала, и пальцы другого Бруно коснулись его пальцев с дальней стороны стекла. Словно во сне, он подплыл ближе к зеркалу, прижался носом к носу другого Бруно. Он заглянул глубоко в глаза другого, и эти глаза заглянули глубоко в его. На мгновение он забыл, что перед ним всего лишь отражение; другой Бруно был настоящим. Он поцеловал другого, и поцелуй был холодным. Он отстранился на несколько дюймов. То же сделал и другой Бруно. Он облизнул губы. То же сделал и другой Бруно. Затем они снова поцеловались. Он лизнул открытый рот другого Бруно, и постепенно поцелуй стал теплым, но он так и не стал таким мягким и приятным, как он ожидал. Несмотря на три мощных оргазма, которые получила от него Салли-Кэтрин, его пенис снова напрягся, и когда он стал очень твердым, он прижал его к пенису другого Бруно и медленно вращал бедрами, потирая их возбужденные органы друг о друга, продолжая целоваться, все еще восторженно глядя в глаза, которые смотрели из зеркала. Минуту или две он был счастливее, чем когда-либо за последние дни. Но затем галлюцинация внезапно рассеялась, и реальность вернулась, как удар молотка по железу. Он осознал, что на самом деле не обнимал свое второе "я" и что пытался заняться сексом не более чем с плоским отражением. Сильный электрический ток эмоций, казалось, пронесся по синапсу между глазами в зазеркалье и его собственными глазами, и по его телу пронесся ужасный шок; это был эмоциональный шок, но он также повлиял на него физически, заставив его дергаться и трястись. Его летаргия исчезла в одно мгновение. Внезапно он почувствовал прилив энергии; его разум закружился, заискрился. Он вспомнил, что был мертв. Половина его была мертва. Эта сука ударила его ножом на прошлой неделе в Лос-Анджелесе. Теперь он был одновременно мертв и жив. Глубокая печаль нахлынула на него. Слезы навернулись ему на глаза. Он понял, что не может держать себя в руках, как когда-то. Больше никогда. Он не мог ласкать себя или быть ласкаемым самим собой, как делал это когда-то. Больше никогда. Теперь у него было только две руки, а не четыре; только один пенис, а не два; только один рот, а не два. Он никогда больше не сможет поцеловать себя, никогда не почувствует, как два его языка ласкают друг друга. Никогда больше. Половина его была мертва. Он плакал. Он больше никогда не будет заниматься сексом с самим собой, как делал это тысячи раз в прошлом. Теперь у него не будет любовницы, кроме своей руки, и ограниченного удовольствия от мастурбации. Он был один. Навсегда. Некоторое время он стоял перед зеркалом и плакал, его широкие плечи согнулись под ужасным грузом беспросветного отчаяния. Но постепенно его невыносимое горе и жалость к себе уступили место нарастающему гневу. Она сделала это с ним. Кэтрин. Стерва. Она убила половину его личности, заставила чувствовать себя неполноценным и ужасно опустошенным. Эгоистичная, ненавистная, порочная сука! По мере того, как его ярость росла, им овладело непреодолимое желание все сломать. Голый, он ворвался в бунгало - гостиную, кухню и ванную, - круша мебель, разрывая обивку, разбивая посуду, проклиная свою мать, проклиная своего отца-демона, проклиная мир, который он иногда вообще не мог понять. *** На кухне Джошуа Райнхарта Хилари почистила три большие картофелины для запекания и выложила их в ряд на столешнице, чтобы их можно было отправить в микроволновую печь, как только толстые стейки на бройлере приблизятся к идеальному состоянию. Черный труд расслаблял. Она смотрела на свои руки во время работы и думала лишь о еде, которую нужно было приготовить, и ее тревоги отступили на задний план. Тони готовил салат. Он стоял рядом с ней у раковины с закатанными рукавами рубашки, мыл и нарезал свежие овощи. Пока они готовили ужин, Джошуа позвонил шерифу с кухонного телефона. Он рассказал Лауренски о снятии средств со счетов Фрая в Сан-Франциско и о двойнике, который был где-то в Лос-Анджелесе, разыскивая Хилари. Он также поделился теорией массового убийства, к которой они с Тони и Хилари пришли в его офисе некоторое время назад. На самом деле Лавренски мало что мог сделать, поскольку (насколько им было известно) в его юрисдикции не было совершено никаких преступлений. Но Фрай, скорее всего, был виновен в местных преступлениях, о которых они на данный момент не подозревали. И было еще более вероятно, что в округе еще могли быть совершены преступления до того, как тайна двойника была раскрыта. Из-за этого, а также из-за того, что репутация Лоуренски была слегка запятнана, когда он поручился за Фрая перед полицейским управлением Лос-Анджелеса в прошлую среду вечером, Джошуа подумал (и Хилари согласилась), что шериф имеет право знать все, что известно им. Хотя Хилари могла слышать только один конец телефонного разговора, она могла сказать, что Питер Лоуренски был очарован, и она знала из ответов Джошуа, что шериф дважды предлагал эксгумировать тело в могиле Фрая, чтобы определить, действительно ли это был Бруно Фрай. Джошуа предпочел подождать, пока не поступят известия от доктора Раджа и Риты Янси, но он заверил Лавренски, что эксгумация состоится, если Радж и Янси не смогут ответить на все вопросы, которые он намеревался задать. Закончив разговор с шерифом, Джошуа проверил салат Тони, поспорил сам с собой о том, достаточно ли хрустящий салат, побеспокоился о том, не слишком ли острый или, возможно, недостаточно острый редис, осмотрел шипящие стейки, как будто искал изъяны в "трех бриллиантах", велел Хилари поставить картофель в микроволновую печь, быстро нарезал немного свежего зеленого лука, чтобы он сочетался со сметаной, и открыл две бутылки калифорнийского Каберне Совиньон, очень сухого красного вина с винодельни Роберта Мондави, расположенной неподалеку. Он был довольно суетливым на кухне; его беспокойство и придирки забавляли Хилари. Она была удивлена тем, как быстро ей понравился адвокат. Она редко чувствовала себя так комфортно с человеком, которого знала всего пару часов. Но его отеческая внешность, его грубоватая честность, его остроумие, его интеллект и его странно бесцеремонная учтивость заставляли ее чувствовать себя желанной и в безопасности в его обществе. Они поели в столовой, уютном помещении в деревенском стиле с тремя белыми оштукатуренными стенами, одной стеной из бывшего в употреблении кирпича, дубовым полом с колышками и потолком с открытыми балками. Время от времени крупные капли дождя ударяются о очаровательные окна в свинцовых переплетах. Когда они сели за стол, Джошуа сказал: "Одно правило. Никто не заговорит о Бруно Фрае, пока мы не съедим последний кусочек нашего стейка, последний глоток этого превосходного вина, последний глоток кофе и самый последний глоток бренди ". "Согласна", - сказала Хилари. "Определенно", - сказал Тони. "Я думаю, что мой разум был перегружен этой темой довольно давно. В мире есть и другие вещи, о которых стоит поговорить". "Да", - сказал Джошуа. "Но, к сожалению, многие из них такие же депрессивные, как история Фрая. Война, терроризм, инфляция, возвращение луддитов, ничего не знающих политиков и... "... искусство, музыка, фильмы, новейшие достижения в медицине и грядущая технологическая революция, которые значительно улучшат нашу жизнь, несмотря на новых луддитов", - добавила Хилари. Джошуа покосился на нее через стол. "Тебя зовут Хилари или Поллианна?" "А твой Джошуа или Кассандра?" спросила она. "Кассандра была права, когда пророчествовала о роке и разрушении, - сказал Джошуа, - но раз за разом все отказывались ей верить". "Если тебе никто не верит, - сказала Хилари, - тогда какой смысл быть правым?" "О, я бросил попытки убедить других людей, что правительство - единственный враг и что Большой брат доберется до нас всех. Я перестал пытаться убедить их в сотне других вещей, которые кажутся мне очевидными истинами, но которые они вообще не понимают. Слишком многие из них - дураки, которые никогда не поймут. Но мне доставляет огромное удовлетворение просто знать, что я прав, и видеть все больше доказательств этого в ежедневных газетах. Я знаю. И этого достаточно ". "Ах", - сказала Хилари. "Другими словами, тебе все равно, если мир развалится под нами, просто чтобы ты мог получить эгоистичное удовольствие сказать: "Я же тебе говорила". "Ой", - сказал Джошуа. Тони рассмеялся. "Остерегайся ее, Джошуа. Помни, она зарабатывает себе на жизнь умением подбирать слова". В течение трех четвертей часа они говорили о многих вещах, но потом, каким-то образом, несмотря на свое обещание, они снова заговорили о Бруно Фрае, задолго до того, как покончили с вином или были готовы к кофе с бренди. В какой-то момент Хилари спросила: "Что Кэтрин могла ему сделать, чтобы заставить его бояться ее и ненавидеть так сильно, как он, по-видимому, ненавидит?" "Это тот же самый вопрос, который я задавал Лэтему Хоторну", - сказал Джошуа. "Что он сказал?" "Он понятия не имел", - сказал Джошуа. "Мне до сих пор трудно поверить, что между ними могла быть такая черная ненависть, которая не была видна ни разу за все годы, что я их знал. Кэтрин, казалось, всегда души в нем не чаяла. И Бруно, казалось, боготворил ее. Конечно, все в городе считали ее чем-то вроде святой за то, что она с самого начала приютила мальчика, но теперь все выглядит так, как будто она была не столько святой, сколько дьяволом." "Подожди минутку", - сказал Тони. "Она взяла его к себе? Что ты под этим подразумеваешь?" "Только то, что я сказал. Она могла бы отдать ребенка в приют, но не сделала этого. Она открыла ему свое сердце и свой дом ". "Но, - сказала Хилари, - мы думали, что он ее сын". "Усыновлен", - сказал Джошуа. "Этого не было в газетах", - сказал Тони. "Это было сделано давным-давно", - сказал Джошуа. "Бруно прожил все, кроме нескольких месяцев своей жизни, как Фрай. Иногда мне казалось, что он больше похож на Фрая, чем мог бы быть ребенок Кэтрин, если бы он у нее был. Его глаза были того же цвета, что и у Кэтрин. И у него определенно был такой же холодный, замкнутый, задумчивый характер, как у Кэтрин, и, как говорят люди, у Лео тоже ". "Если его удочерили, - сказала Хилари, - есть шанс, что у него действительно есть брат". "Нет", - сказал Джошуа. "Он этого не делал". "Как ты можешь быть так уверена? Может быть, у него даже есть близнец!" Сказала Хилари, взволнованная этой мыслью. Джошуа нахмурился: "Ты думаешь, Кэтрин усыновила одного из близнецов, не подозревая об этом?" "Это объяснило бы внезапное появление мертвого звонка", - сказал Тони. Джошуа нахмурился еще сильнее: "Но где был этот таинственный брат-близнец все эти годы?" "Вероятно, его воспитывала другая семья", - сказала Хилари, охотно развивая свою теорию. "В другом городе, в другой части штата". "Или, может быть, даже в другой части страны", - сказал Тони. "Ты пытаешься сказать мне, что каким-то образом Бруно и его давно потерянный брат в конце концов нашли друг друга?" "Это может случиться", - сказала Хилари. Джошуа покачал головой. "Возможно, могло, но в данном случае этого не произошло. Бруно был единственным ребенком". "Ты уверен?" "В этом нет никаких сомнений", - сказал Джошуа. "Обстоятельства его рождения не являются секретом". "Но близнецы.... Это такая прекрасная теория", - сказала Хилари. Джошуа кивнул. "Я знаю. Это простой ответ, и я хотел бы найти простой ответ, чтобы мы могли побыстрее покончить с этим делом. Поверь мне, я ненавижу пробивать дыры в твоей теории." "Может быть, ты не можешь", - сказала Хилари. "Я могу". "Попробуй", - сказал Тони. "Расскажи нам, откуда родом Бруно, кем была его настоящая мать. Может быть, мы пробьем дыры в твоей истории. Может быть, все не так открыто, как ты думаешь". *** В конце концов, после того, как он сломал, разорвал и крушил почти все в бунгало, Бруно взял себя в руки; его огненная, звериная ярость остыла, превратившись в менее разрушительный, более человеческий гнев. Некоторое время, после того как его гнев упал ниже точки кипения, он стоял посреди развалин, которые сам же и устроил, тяжело дыша, пот стекал с его лба и блестел на обнаженном теле. Затем он пошел в спальню и оделся. Одевшись, он встал в ногах окровавленной кровати и уставился на зверски растерзанное тело женщины, которую он знал только как Салли. Теперь, слишком поздно, он понял, что она не была Кэтрин. Она не была еще одной реинкарнацией его матери. Старая сука не поменяла тела Хилари Томас на Салли; она не могла этого сделать, пока Хилари не была мертва. Бруно не мог понять, почему он когда-либо думал иначе; он был удивлен, что мог быть настолько сбит с толку. Однако он не испытывал угрызений совести за то, что сделал с Салли. Даже если бы она не была Кэтрин, она была одной из служанок Кэтрин, женщиной, посланной из Ада, чтобы служить Кэтрин. Салли была одним из врагов, заговорщицей в заговоре с целью убить его. Он был уверен в этом. Возможно, она даже была одним из живых мертвецов. ДА. Конечно. В этом он тоже был уверен. ДА. Салли была точь-в-точь как Кэтрин, мертвая женщина в новом теле, одно из тех чудовищ, которые отказались оставаться в могиле, где ей самое место. Она была одной из них. Он вздрогнул. Он был уверен, что она все это время знала, где скрывается Хилари-Кэтрин. Но она хранила этот секрет и заслуживала смерти за свою непоколебимую преданность его матери. Кроме того, на самом деле он не убивал ее, потому что она вернулась бы к жизни в каком-нибудь другом теле, вытеснив человека, чьей плотью это было по праву. Теперь он должен забыть о Салли и найти Хилари-Кэтрин. Она все еще была где-то там, ожидая его. Он должен найти ее и убить до того, как она найдет способ убить его первой. По крайней мере, Салли дала ему одну маленькую зацепку. Имя. Этот парень, Топелис. Агент Хилари Томас. Топелис, вероятно, знал, где она прячется. *** Они убрали посуду после ужина, и Джошуа налил всем еще вина, прежде чем рассказать историю превращения Бруно из сироты в единственного наследника поместья Фрай. За эти годы он узнал свои факты, по нескольку за раз, от Кэтрин и других людей, которые жили на острове Святой Елены задолго до того, как он приехал в долину заниматься юридической практикой. В 1940 году, когда родился Бруно, Кэтрин было двадцать шесть лет, и она все еще жила со своим отцом Лео в уединенном доме на вершине утеса, позади винодельни и над ней, где они жили вместе с 1918 года, через год после смерти матери Кэтрин. Кэтрин отсутствовала дома только часть года, который она провела в колледже в Сан-Франциско; она бросила школу, потому что не хотела уезжать с острова Святой Елены только для того, чтобы приобрести массу устаревших знаний, которые она никогда не сможет использовать. Она любила долину и большой старый викторианский дом на утесе. Кэтрин была красивой, стройной женщиной, у которой могло быть столько поклонников, сколько она пожелала, но романтика ее, казалось, совершенно не интересовала. Хотя она была еще молода, ее замкнутый характер и холодное отношение ко всем мужчинам убедили большинство знавших ее людей, что она останется старой девой и, более того, что она была бы совершенно счастлива в этой роли. Затем, в январе 1940 года, Кэтрин позвонила подруга, Мэри Гантер, с которой она познакомилась в колледже несколько лет назад. Мэри нуждалась в помощи; мужчина втянул ее в неприятности. Он пообещал жениться на ней, придумывал предлог за предлогом, а затем сбежал, когда она была на шестом месяце беременности. Мэри была почти разорена, и у нее не было семьи, к которой можно было бы обратиться за помощью, и подруги, хотя бы вполовину такой близкой, как Кэтрин. Она попросила Кэтрин приехать в Сан-Франциско через несколько месяцев, как только родится ребенок; Мэри не хотела оставаться одна в это тяжелое время. Она также попросила Кэтрин присмотреть за ребенком, пока она, Мэри, не найдет работу, не скопит денег и не обеспечит ребенку нормальный дом. Кэтрин согласилась помочь и начала рассказывать людям на острове Святой Елены, что она будет временной суррогатной матерью. Она казалась такой счастливой, так взволнованной этой перспективой, что ее соседи сказали, что она была бы замечательной матерью своим собственным детям, если бы только смогла найти мужчину, который женился бы на ней и стал их отцом. Через шесть недель после телефонного звонка Мэри Гантер и за шесть недель до того, как Кэтрин должна была отправиться в Сан-Франциско к своей подруге, у Лео произошло обширное кровоизлияние в мозг, и он упал замертво среди высоких штабелей дубовых бочек в одном из огромных выдерживающих погребов винодельни. Хотя Кэтрин была ошеломлена и убита горем, и хотя ей пришлось начать учиться управлять семейным бизнесом, она не отступила от своего обещания, данного Мэри Гюнтер. В апреле, когда Мэри прислала сообщение о рождении ребенка, Кэтрин уехала в Сан -Франциско. Ее не было больше двух недель, а когда она вернулась, у нее был крошечный ребенок, Бруно Гюнтер, пугающе маленький и хрупкий ребенок Мэри. Кэтрин рассчитывала, что Бруно пробудет у нее год, и к этому времени Мэри твердо встанет на ноги и будет готова взять на себя полную ответственность за малыша. Но через шесть месяцев пришло известие, что у Мэри были новые проблемы, на этот раз гораздо серьезнее - вирулентная форма рака. Мэри умирала. Жить ей оставалось всего несколько недель, максимум месяц. Кэтрин отвезла малышку в Сан-Франциско, чтобы мать могла провести то немногое время, которое у нее осталось, в обществе своего ребенка. В последние дни Мэри приняла все необходимые юридические меры, чтобы Кэтрин получила постоянную опеку над ребенком. Собственные родители Мэри были мертвы; у нее не было других близких родственников, с которыми Бруно мог бы жить. Если бы Кэтрин не приютила его, он оказался бы в приюте или на попечении приемных родителей, которые могли быть добры к нему, а могли и не быть. Мэри умерла, и Кэтрин оплатила похороны, а затем вернулась на остров Святой Елены вместе с Бруно. Она растила мальчика так, словно он был ее собственным, действуя не просто как опекун, но и как заботливая и любящая мать. Она могла бы нанять нянек и другую помощь по хозяйству, но не стала их нанимать; она отказывалась позволять кому-либо еще ухаживать за ребенком. Лео не нанимал прислугу по дому, а Кэтрин унаследовала дух независимости своего отца. Она прекрасно ладила сама с собой, и когда Бруно исполнилось четыре года, она вернулась в Сан-Франциско, к судье, который по просьбе Мэри присудил ей опеку, и она официально удочерила Бруно, дав ему фамилию Фрай. Надеясь получить ключ к разгадке из рассказа Джошуа, остерегаясь любых несоответствий или нелепостей, Хилари и Тони слушали, наклонившись вперед и положив руки на обеденный стол. Теперь они откинулись на спинки стульев и взяли в руки бокалы с вином. Джошуа сказал: "На острове Святой Елены все еще есть люди, которые помнят Кэтрин Фрай прежде всего как святую женщину, которая приютила бедного подкидыша и дала ему любовь, а также немалое богатство". "Значит, близнеца не было", - сказал Тони. "Определенно нет", - сказал Джошуа. Хилари вздохнула. "Что означает, что мы вернулись к исходной точке". "В этой истории есть пара вещей, которые меня беспокоят", - сказал Тони. Джошуа поднял брови. "Например?" "Что ж, даже в наши дни, с нашими более либеральными взглядами, одинокой женщине все еще чертовски трудно усыновить ребенка", - сказал Тони. "А в 1940 году это, должно быть, было почти невозможно". "Думаю, я могу это объяснить", - сказал Джошуа. "Если мне не изменяет память, Кэтрин однажды сказала мне, что они с Мэри предвидели нежелание суда санкционировать это соглашение. Итак, они сказали судье то, что, по их мнению, было просто маленькой ложью во спасение. Они сказали, что Кэтрин была двоюродной сестрой Мэри и ее ближайшей родственницей. В те дни, если близкий родственник хотел взять ребенка к себе, суд почти автоматически давал согласие. " "И судья только что принял их заявление о кровном родстве, не проверив его?" Спросил Тони. "Вы должны помнить, что в 1940 году судьи проявляли гораздо меньший интерес к вмешательству в семейные дела, чем, кажется, сейчас. Это было время, когда американцы рассматривали роль правительства как относительно незначительную. В целом, это было более разумное время, чем наше. " Обращаясь к Тони, Хилари сказала: "Ты сказал, что есть пара вещей, которые тебя беспокоят. А что еще?" Тони устало вытер лицо одной рукой. "Другое - это не то, что легко выразить словами. Это всего лишь догадка. Но история звучит ... слишком гладко ". "Ты имеешь в виду сфабрикованный?" Спросил Джошуа. "Я не знаю", - сказал Тони. "Я действительно не знаю, что я имею в виду. Но когда ты служишь в полиции столько, сколько я, у тебя вырабатывается нюх на такие вещи". "И чем-то пахнет?" Спросила Хилари. "Я думаю, что да". "Что?" Спросил Джошуа. "Ничего особенного. Как я уже сказал, история просто звучит слишком гладко, слишком трогательно ". Тони допил свое вино, а затем спросил: "Мог ли Бруно на самом деле быть ребенком Кэтрин?" Джошуа ошарашенно уставился на него. Когда он смог говорить, он спросил: "Ты серьезно?" "Да". "Ты спрашиваешь меня, возможно ли, что она выдумала всю эту историю с Мэри Гантер и просто уехала в Сан-Франциско, чтобы родить собственного незаконнорожденного ребенка?" "Именно об этом я и спрашиваю", - сказал Тони. "Нет", - сказал Джошуа. "Она не была беременна". "Ты уверен?" "Ну, - сказал Джошуа, - я лично не брал у нее образец мочи и не проводил с ним анализ на кроликах. Я даже не жил в долине в 1940 году. Я попал сюда только в 45-м, после войны. Но я слышал, как ее историю повторяли, иногда частично, а иногда и полностью, люди, которые были здесь в 40-м. Сейчас вы скажете, что они, вероятно, просто повторяли то, что она им сказала. Но если она была беременна, она не могла скрыть этот факт. Не в таком маленьком городке, как остров Святой Елены. Все бы знали. " "Есть небольшой процент женщин, которые не сильно распухают, когда вынашивают ребенка", - сказала Хилари. "Вы могли бы посмотреть на них и никогда не узнать". "Ты забываешь, что ее не интересовали мужчины", - сказал Джошуа. "Она ни с кем не встречалась. Как она вообще могла забеременеть?" "Возможно, она не встречалась ни с кем из местных", - сказал Тони. "Но во время сбора урожая, ближе к концу лета, разве на виноградниках не много рабочих-мигрантов? И разве среди них мало молодых, красивых, мужественных мужчин?" "Подожди, подожди, подожди", - сказал Джошуа. "Ты снова уходишь далеко на левое поле. Ты пытаешься сказать мне, что Кэтрин, чье отсутствие интереса к мужчинам было широко отмечено, внезапно влюбилась в полевого работника." "Известно, что такое случалось". "Но тогда вы также пытаетесь сказать мне, что эта маловероятная пара влюбленных провела хотя бы короткую интрижку в виртуальном аквариуме с рыбками, не будучи пойманной и даже не вызвав сплетен. И потом ты пытаешься сказать мне, что она была уникальной женщиной, одной из тысячи, женщиной, которая не выглядела беременной, когда была. Нет. - Джошуа покачал головой с белой гривой. "Это слишком много для меня. Слишком много совпадений. Ты думаешь, что история Кэтрин звучит слишком аккуратно, слишком гладко, но по сравнению с твоими дикими предположениями ее рассказ звучит сурово, как реальность". "Ты прав", - сказала Хилари. "Итак, еще одна многообещающая теория рассыпается в прах". Она допила вино. Тони почесал подбородок и вздохнул. "Да. Наверное, я слишком чертовски устал, чтобы в этом был какой-то смысл. Но я все еще не думаю, что история Кэтрин тоже имеет смысл. За этим кроется что-то большее. Что-то, что она скрывала. Что-то странное. " *** На кухне Салли, стоя на битой посуде, Бруно Фрай открыл телефонную книгу и нашел номер "Топелис и партнеры". Их офисы находились в Беверли-Хиллз. Он набрал номер и попал на автоответчик, чего и ожидал. "У меня здесь чрезвычайная ситуация, - сказал он оператору автоответчика, - и я подумал, может быть, вы могли бы мне помочь". "Чрезвычайная ситуация?" спросила она. "Да. Видите ли, моя сестра - одна из клиенток мистера Топелиса. В семье произошла смерть, и я должен немедленно связаться с ней ". "О, мне очень жаль", - сказала она. "Дело в том, что моя сестра, по-видимому, уехала в короткий отпуск, и я не знаю, куда она поехала". "Я понимаю". "Мне срочно нужно с ней связаться". "Ну, обычно я бы передал ваше сообщение прямо мистеру Топелису. Но сегодня вечером его нет дома, и он не оставил номера, по которому с ним можно связаться". "Я бы все равно не хотел его беспокоить", - сказал Бруно. "Я подумал, что после всех твоих звонков ему, может быть, ты знаешь, где моя сестра. Я имею в виду, может быть, она позвонила и оставила сообщение для мистера Топелиса, что-нибудь, что указало бы, где она была." "Как зовут твою сестру?" "Хилари Томас". "О, да! Я действительно знаю, где она". "Это замечательно. Где?" "Я не принимал от нее сообщений. Но кто-то недавно звонил и оставил сообщение для мистера Топелиса, чтобы он передал ей. Подождите секунду на линии. Хорошо?" "Конечно". "У меня это где-то здесь записано". Бруно терпеливо ждал, пока она разбиралась со своими заметками. Затем она сказала: "Вот оно. Звонил мистер Вайант Стивенс. Он хотел, чтобы мистер Топелис сказал мисс Томас, что он, мистер Стивенс, горит желанием заняться картинами. мистер Стивенс сказал, что хочет, чтобы она знала, что он не сможет уснуть, пока она не вернется со острова Святой Елены и не даст ему шанс заключить сделку. Значит, она, должно быть, на острове Святой Елены." Бруно был потрясен. Он не мог говорить. "Я не знаю, что за отель или мотель", - извиняющимся тоном сказала оператор. "Но во всей долине Напа не так уж много мест, где можно остановиться, так что у вас не должно возникнуть проблем с ее поиском". "Никаких проблем", - дрожащим голосом сказал Бруно. "Она знает кого-нибудь на острове Святой Елены?" "А?" "Я просто подумал, может быть, она остановилась у друзей", - предположил оператор. "Да", - сказал Бруно. "Кажется, я знаю, где она". "Я действительно сожалею об этой смерти". "Что?" "Смерть в семье". "О", - сказал Бруно. Он нервно облизал губы. "Да. За последние пять лет в семье произошло довольно много смертей. Спасибо вам за вашу помощь". "Никаких проблем". Он повесил трубку. Она была на острове Святой Елены. Наглая сучка вернулась. Почему? Боже мой, что она делала? Что ей было нужно? Что она задумала? Что бы у нее ни было на уме, это не принесет ему никакой пользы. Это было чертовски точно. В отчаянии, боясь, что она замышляет какой-то трюк, который приведет к его смерти, он начал звонить в авиакомпанию Los Angeles International, пытаясь получить место на рейс на север. До утра не было ни одного пригородного самолета, а все ранние рейсы были уже забронированы. Он не сможет выбраться из Лос-Анджелеса до завтрашнего полудня. Это было бы слишком поздно. Он знал это. Чувствовал это. Ему пришлось действовать быстро. Он решил сесть за руль. Ночь еще только начиналась. Если бы он оставался за рулем всю ночь и не отпускал педаль газа, он мог бы добраться до острова Святой Елены к рассвету. У него было чувство, что от этого зависит его жизнь. Он поспешил из бунгало, спотыкаясь о сломанную мебель и прочий хлам, оставив входную дверь широко открытой, не потрудившись соблюдать осторожность, не потратив времени на то, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь поблизости. Он побежал через лужайку по темной и пустынной улице к своему фургону. *** После того, как они выпили кофе с бренди в кабинете, Джошуа показал Тони и Хилари комнату для гостей и смежную ванную в дальнем конце дома от его собственной спальни. Комната была большой и приятной, с глубокими подоконниками и окнами из освинцованного стекла, как в столовой. Кровать была огромной с четырьмя балками, которая привела Хилари в восторг. После того, как они пожелали Джошуа спокойной ночи и закрыли дверь спальни, и после того, как задернули шторы на окнах, чтобы безглазая ночь не смотрела на них слепо, они вместе приняли душ, чтобы успокоить свои ноющие мышцы. Они были совершенно измотаны и намеревались лишь попытаться вернуть сладкое, расслабляющее, детское, бесполое удовольствие от ванны, которое они разделили прошлой ночью в отеле airport в Лос-Анджелесе. Ни один из них не ожидал, что страсть поднимет свою прелестную голову. Однако, когда он намыливал ее груди, нежные, ритмичные круговые движения его рук вызывали у нее покалывание кожи и посылали по телу чудесную дрожь. Он обхватил ее груди ладонями, и ее соски затвердели и приподнялись сквозь мыльную пену, покрывавшую их. Он опустился на колени и вымыл ее живот, ее длинные стройные ноги, ее ягодицы. Для Хилари мир сузился до маленькой сферы, до нескольких видов, звуков и изысканных ощущений: аромат мыла с ароматом сирени, шипение и стук падающей воды, завихрения пара, его стройное и гибкое тело, блестящее, когда вода каскадом стекала по его четко очерченным мышцам, нетерпеливый и невероятный рост его мужского достоинства, когда она в свою очередь намыливала его. К тому времени, как они закончили принимать душ, они забыли, насколько устали, забыли о своих ноющих мышцах; осталось только желание. На кровати с балдахином, в мягком свете единственной лампы, он обнимал ее и целовал ее глаза, нос, губы. Он целовал ее подбородок, шею, набухшие соски. "Пожалуйста", - сказала она. "Сейчас". "Да", - сказал он в ложбинку у ее горла. Она раздвинула для него ноги, и он вошел в нее. "Хилари", - сказал он. "Моя милая, сладкая Хилари". Он входил в нее с огромной силой и в то же время с нежностью, заполняя ее. Она покачивалась в такт с ним. Ее руки скользили по его широкой спине, обводя контуры его мышц. Она никогда не чувствовала себя такой живой, такой заряженной энергией. Всего через минуту она начала кончать, и ей показалось, что она никогда не остановится, просто будет подниматься с вершины на вершину, снова и снова, во веки веков, без конца. Когда он двигался внутри нее, они стали одним целым телом и душой, чего у нее никогда не было ни с одним другим мужчиной. И она знала, что Тони тоже это чувствовал, эту уникальную и удивительно глубокую связь. Они были физически, эмоционально, интеллектуально и психически соединены, сформированы в единое существо, которое намного превосходило сумму своих двух половинок, и в этот момент феноменального синергизма, которого ни один из них не испытывал с другими любовниками, Хилари поняла, что то, что у них было, было таким особенным, таким важным, таким редким, таким мощным, что это будет длиться всю их жизнь. Когда она выкрикнула его имя, приподнялась навстречу его толчкам и снова достигла кульминации. и когда он начал извергаться в ее глубокой темноте, она поняла, как поняла в тот первый раз, когда они занимались любовью, что может доверять ему и положиться на него так, как никогда не могла доверять ни на одно человеческое существо; и, что лучше всего, она знала, что никогда больше не будет одна. Позже, когда они лежали вместе под одеялом, он сказал: "Ты расскажешь мне о шраме у тебя на боку?" "Да. Теперь я это сделаю". "Похоже на пулевое ранение". "Так и есть. Мне было девятнадцать, я жила в Чикаго. Я закончила среднюю школу год назад. Я работала машинисткой, пытаясь накопить достаточно денег, чтобы обзавестись собственным жильем. Я платила Эрлу и Эмме арендную плату за свою комнату. " "Эрл и Эмма?" "Мои родители". "Ты назвал их по именам?" "Я никогда не думал о них как о своих отце и матери". "Они, должно быть, сильно обидели тебя", - сочувственно сказал он. "При каждом удобном случае, который у них был". "Если ты не хочешь говорить об этом сейчас..." "Да", - сказала она. "Внезапно, впервые в жизни, мне захотелось поговорить об этом. Говорить об этом не больно. Потому что теперь у меня есть ты, и это компенсирует все плохие дни ". "Моя семья была бедной", - сказал Тони. "Но в нашем доме была любовь". "Тебе повезло". "Мне жаль тебя, Хилари". "Все кончено", - сказала она. "Они давно мертвы, и мне следовало изгнать их много лет назад". "Скажи мне". "Я платил им арендную плату в размере нескольких долларов каждую неделю, которые они использовали, чтобы купить еще немного выпивки, но я забирал все остальное, что зарабатывал как машинистка. Все до последнего пенни. Немного, но в банке они выросли. Я даже ничего не потратил на обед; я обошелся без него. Я был полон решимости обзавестись собственной квартирой. Меня даже не волновало, что это было еще одно убогое заведение с темными маленькими комнатами, плохой сантехникой и тараканами, лишь бы Эрл и Эмма не поехали с ним ". Тони поцеловал ее в щеку, в уголок рта. Она сказала: "Наконец-то я накопила достаточно. Я была готова съехать. Еще один день, еще одна зарплата, и я собиралась отправиться в путь ". Она дрожала. Тони крепко прижал ее к себе. "В тот день я пришла домой с работы, - сказала Хилари, - и зашла на кухню - и там Эрл прижимал Эмму к холодильнику. У него был пистолет. Ствол был зажат у нее в зубах." "Боже мой". "Он переживал очень тяжелую осаду.... Ты знаешь, что такое белая горячка?" "Конечно. Это галлюцинации. Приступы бессмысленного страха. Это то, что случается с действительно хроническими алкоголиками. Я имел дело с людьми, у которых была белая горячка. Они могут быть жестокими и непредсказуемыми." "Эрл приставил пистолет к ее зубам, которые она держала сжатыми, и начал выкрикивать безумные вещи о гигантских червях, которые, как ему казалось, вылезали из стен. Он обвинил Эмму в том, что она выпустила червей из стен, и хотел, чтобы она их остановила. Я пыталась поговорить с ним, но он не слушал. А потом черви продолжали вылезать из стен и начали ползать у него под ногами; он разозлился на Эмму и нажал на курок ". "Господи". "Я видел, как у нее снесло лицо". "Хилари..." "Мне нужно поговорить об этом". "Все в порядке". "Я никогда раньше не говорил об этом". "Я слушаю". "Я выбежала из кухни, когда он застрелил ее", - сказала Хилари. "Я знала, что не смогу выбраться из квартиры и пройти по коридору до того, как он выстрелит мне в спину, поэтому я нырнула в другую сторону, в свою комнату. Я закрыл и запер дверь, но он выстрелом выбил замок. К тому времени он был убежден, что это я вызвал появление червей в стенах. Он застрелил меня. Это было даже близко не смертельное ранение, но болело чертовски, как раскаленная добела кочерга в моем боку, и было много крови ". "Почему он не выстрелил в тебя снова? Что спасло тебя?" "Я ударила его ножом", - сказала она. "Зарезали? Где ты взял нож?" "Я держал один в своей комнате. Он был у меня с восьми лет. До тех пор я им никогда не пользовался. Но я всегда думал, что если одно из их избиений выйдет из-под контроля и будет похоже, что они собираются прикончить меня, я порежу их, чтобы спасти себя. Итак, я ранил Эрла примерно в тот же момент, когда он нажал на курок. Я причинил ему боль ничуть не сильнее, чем он причинил мне, но он был потрясен, напуган видом собственной крови. Он выбежал из комнаты обратно на кухню. Он снова начал кричать на Эмму, говоря ей прогнать червей, пока они не почуяли его кровь и не пришли за ним. Затем он разрядил в нее свой пистолет, потому что она не прогнала червей. У меня было что-то ужасное от раны в боку, и я был напуган, но я пытался сосчитать выстрелы. Когда я подумал, что он израсходовал патроны, я, прихрамывая, вышел из своей комнаты и попытался добраться до входной двери. Но у него было несколько коробок с патронами. Он перезарядился. Он увидел меня и выстрелил в меня из кухни, и я побежала обратно в свою комнату. Я забаррикадировала дверь комодом и надеялась, что помощь придет до того, как я истеку кровью. На кухне Эрл продолжал кричать о червях, а затем о гигантских крабах на окнах, и он продолжал разряжать пистолет в Эмму. Он всадил в нее почти сто пятьдесят пуль, прежде чем все закончилось. Ее разорвало на куски. Кухня превратилась в склепик. " Тони прочистил горло. "Что с ним случилось?" "Он покончил с собой, когда команда спецназа наконец ворвалась внутрь". "А ты?" "Неделя в больнице. Шрам, который будет напоминать мне". Некоторое время они молчали. За шторами, за окнами в свинцовых переплетах кашлял ночной ветер. "Я не знаю, что сказать", - сказал Тони. "Скажи мне, что любишь меня". "Я верю". "Скажи мне". "Я люблю тебя". "Я люблю тебя, Тони". Он поцеловал ее. "Я люблю тебя больше, чем когда-либо думала, что смогу кого-либо полюбить", - сказала она. "Всего за неделю ты изменил меня навсегда". "Ты чертовски сильная", - восхищенно сказал он. "Ты придаешь мне сил". "У тебя этого было предостаточно до того, как появился я". "Недостаточно. Обычно ты даешь мне больше ... просто думаю о том дне, когда он застрелил меня ... Я снова расстраиваюсь, пугаюсь, как будто это случилось только вчера. Но на этот раз я не испугался. Я все тебе рассказал, и на меня это почти не подействовало. Знаешь почему? " "Почему?" "Потому что все ужасные вещи, которые произошли в Чикаго, стрельба и все, что было до этого, все это теперь древняя история. Ничто из этого больше не имеет значения. У меня есть ты, и ты компенсируешь все плохие времена. Ты уравновешиваешь чаши весов. Фактически, ты склоняешь чашу весов в мою пользу. " "Это работает в обоих направлениях, ты знаешь, ты нужен мне так же сильно, как и я тебе". "Я знаю. Именно это делает это таким совершенным". Они снова замолчали. Затем она сказала: "Есть еще одна причина, по которой воспоминания о Чикаго меня больше не пугают. Я имею в виду, помимо того факта, что теперь у меня есть ты". "Что это?" "Ну, это имеет отношение к Бруно Фраю. Сегодня вечером я начал понимать, что у нас с ним много общего. Похоже, он перенес от Кэтрин те же пытки, что я перенес от Эрла и Эммы. Но он сломался, а я нет. Этот большой сильный мужчина сломался, но я держался. Это кое-что значит для меня. Это очень много значит. Это говорит мне, что я не должен так сильно волноваться, что я не должен бояться открыться людям, что я могу принять практически все, что мир бросает в меня ". "Это то, что я тебе говорил. Ты сильный, выносливый, твердый как гвоздь", - сказал Тони. "Я не твердый. Почувствуй меня. Чувствую ли я себя твердым?" "Не здесь", - сказал он. "А как насчет этого?" "Твердо", - сказал он. "Твердый - это не то же самое, что твердый". "Ты чувствуешь себя хорошо". "Приятно - это тоже не то же самое, что жестко". "Приятный, твердый и теплый", - сказал он. Она сжала его в объятиях. "Это тяжело", - сказала она, ухмыляясь. "Но нетрудно снова сделать его мягким. Хочешь, я покажу тебе?" "Да", - сказала она. "Да. Покажи мне". Они снова занялись любовью. Когда Тони заполнял ее и исследовал долгими шелковистыми движениями, когда волны удовольствия захлестывали ее, она была уверена, что все будет в порядке. Акт любви успокоил ее, дал ей огромную уверенность в будущем. Бруно Фрай не восстал из могилы. Ее не преследовал ходячий труп. Этому было логическое объяснение. Завтра они поговорят с доктором Раджем и Ритой Янси и узнают, что скрывается за тайной двойника Фрая. Они раскроют достаточно информации и доказательств, чтобы помочь полиции, и двойник будет найден и арестован. Опасность миновала бы. Тогда она всегда была бы с Тони, а Тони с ней, и тогда ничего по-настоящему плохого не могло бы случиться. Ничто не могло бы причинить ей боль. Ни Бруно Фрай, ни кто-либо другой не мог бы причинить ей боль. Наконец-то она была счастлива и в безопасности. Позже, когда она лежала на грани сна, резкий раскат грома заполнил небо, прокатился с гор в долину и над домом. Странная мысль промелькнула в ее голове: гром - это предупреждение. Это предзнаменование. Он говорит мне быть осторожной и не быть такой чертовски уверенной в себе. Но прежде чем она смогла обдумать эту мысль дальше, она сошла с грани сна, полностью погрузившись в него. *** Фрай ехал на север от Лос-Анджелеса, сначала двигаясь рядом с морем, затем свернул вглубь страны по автостраде. Калифорния только что преодолела очередную периодическую нехватку бензина. Были открыты станции технического обслуживания. Топливо было доступно. Автострада представляла собой бетонную артерию, проходящую через плоть штата. Двойные скальпели его фар обнажили его для осмотра. Пока он вел машину, он думал о Кэтрин. Сука! Что она делала на острове Святой Елены? Переехала ли она обратно в дом на утесе? Если бы она сделала это, взяла ли она также снова контроль над винодельней? И пыталась ли бы она заставить его переехать к ней? Должен ли он был жить с ней и подчиняться ей, как раньше? Все эти вопросы были для него жизненно важны, даже несмотря на то, что большинство из них не имели никакого смысла и на них нельзя было дать вразумительных ответов. Он осознавал, что его разум был нечетким. Он не мог мыслить ясно, как бы сильно ни старался, и эта неспособность пугала его. Он подумал, не остановиться ли ему у следующей зоны отдыха и немного поспать. Когда он проснется, возможно, он снова будет контролировать себя. Но потом он вспомнил, что Хилари-Кэтрин уже на острове Святой Елены, и вероятность того, что она расставляет ему ловушку в его собственном доме, была гораздо более тревожной, чем его временная неспособность привести в порядок свои мысли. Он на мгновение задумался, действительно ли дом больше принадлежит ему. В конце концов, он был мертв. (Или наполовину мертв.) И они похоронили его. (Или они думали, что слышали.) В конце концов, поместье будет ликвидировано. Когда Бруно осознал масштабы своих потерь, он очень разозлился на Кэтрин за то, что она забрала у него так много и оставила так мало. Она убила его, отняла у него себя, оставив его одного, без возможности прикоснуться к нему и поговорить, а теперь она даже переехала в его дом. Он изо всех сил давил ногой на акселератор, пока спидометр не показал девяносто миль в час. Если бы коп остановил его за превышение скорости, Бруно намеревался убить его. Воспользуйся ножом. Разрежь ему живот. Разорви его на куски. Никто не собирался мешать Бруно добраться до острова Святой Елены до восхода солнца. Семь БОЯСЬ, что ЕГО увидят люди из ночной команды винодельни, люди, которые знали, что он мертв, Бруно Фрай не въезжал на фургоне на территорию. Вместо этого он припарковался почти в миле от дома, на главной дороге, и пошел пешком по суше, через виноградники, к дому, который построил пять лет назад. Косвенно светя сквозь рваные разрывы в облачном покрове, холодная белая луна отбрасывала ровно столько света, чтобы он мог пробраться между виноградными лозами. Холмы были безмолвны. В воздухе слабо пахло медным купоросом, которым опрыскивали летом для предотвращения появления плесени, и к этому добавлялся свежий озоновый запах дождя, который взбаламутил медный купорос. Сейчас дождя не было. Раньше не могло быть сильной бури, просто брызги, шквалы. Земля была всего лишь мягкой и влажной, а не грязной. Ночное небо стало на один оттенок светлее, чем полчаса назад. Рассвет еще не поднялся со своего ложа на востоке, но скоро должен был взойти. Добравшись до поляны, Бруно присел на корточки рядом с кустарником и стал изучать тени вокруг дома. Окна были темными и пустыми. Ничто не двигалось. Не было слышно ни звука, кроме мягкого посвиста ветра. Бруно несколько минут сидел на корточках у кустов. Он боялся пошевелиться, боялся, что она ждет его внутри. Но наконец, с колотящимся сердцем, он заставил себя покинуть укрытие и относительную безопасность кустарника; он встал и подошел к входной двери. В левой руке он держал фонарик, который не был включен, а в правой - нож. Он был готов сделать выпад при малейшем движении, но не было никакого движения, кроме его собственного. На пороге он положил фонарик, выудил ключ из кармана куртки и отпер дверь. Он взял фонарик, толкнул дверь одной ногой, включил фонарь, который был у него с собой, и быстро и низко вошел в дом, держа нож прямо перед собой. Она не ждала в фойе. Бруно медленно переходил из одной мрачной, перегруженной мебелью комнаты в другую мрачную, перегруженную мебелью комнату. Он заглядывал в шкафы, за диваны и за большие витрины. Ее не было в доме. Возможно, он вернулся вовремя, чтобы остановить какой бы то ни было заговор, который она вынашивала. Он стоял посреди гостиной, нож и фонарик все еще были у него в руках, оба они были направлены в пол. Он покачивался, измученный, с головокружением, сбитый с толку. Это был один из тех моментов, когда ему отчаянно нужно было поговорить с самим собой, поделиться своими чувствами с самим собой, разобраться в своем замешательстве и вернуть свой разум в нужное русло. Но он никогда больше не сможет посоветоваться с самим собой, потому что сам был мертв. Мертвы. Бруно начало трясти. Он заплакал. Он был одинок, напуган и очень растерян. В течение сорока лет он выдавал себя за обычного человека и со значительным успехом выдавал себя за нормального. Но он больше не мог этого делать. Половина его была мертва. Потеря была слишком велика, чтобы он мог оправиться. У него не было уверенности в себе. Без того, чтобы к нему можно было обратиться, без другого "я", которое могло бы давать советы и вносить предложения, у него не было ресурсов для продолжения шарады. Но эта сука была на острове Святой Елены. Где-то там. Он не мог разобраться в своих мыслях, не мог взять себя в руки, но знал одно: он должен найти ее и убить. Он должен был избавиться от нее раз и навсегда. *** Маленький дорожный будильник был настроен на то, чтобы сработать в семь часов утра в четверг. Тони проснулся за час до того, как пришло время вставать. Он резко проснулся, начал садиться в постели, понял, где находится, и откинулся обратно на подушку. Он лежал на спине в темноте, уставившись в темный потолок и прислушиваясь к ритмичному дыханию Хилари. Он проснулся, чтобы спастись от кошмара. Это был жестокий, ужасный сон, полный моргов, могил и гробов, сон, который был мрачным, тяжелым и темным от смерти. Ножи. Пули. Кровь. Черви, вылезающие из стен и извивающиеся из вытаращенных глаз трупов. Ходячие мертвецы, которые говорили о крокодилах. Во сне жизни Тони полдюжины раз угрожали, но каждый раз Хилари вставала между ним и убийцей и каждый раз умирала за него. Это был чертовски тревожный сон. Он боялся потерять ее. Он любил ее. Он любил ее больше, чем мог когда-либо сказать. Он был красноречивым мужчиной, и ему ни в малейшей степени не хотелось выражать свои эмоции, но у него просто не хватало слов, чтобы должным образом описать глубину и качество своих чувств к ней. Он не думал, что такие слова существуют; все те, что он знал, были грубыми, свинцовыми, безнадежно неадекватными. Если бы ее забрали у него, жизнь, конечно, продолжалась бы - но не легко, не счастливо, не без большой боли и горя. Он уставился в темный потолок и сказал себе, что в этом сне не было причин для беспокойства. Это не было предзнаменованием. Это не было пророчеством. Это был всего лишь сон. Просто дурной сон. Не более чем сон. Вдалеке прозвучали два долгих гудка поезда. Это был холодный, одинокий, скорбный звук, который заставил его натянуть одеяло до подбородка. *** Бруно решил, что Кэтрин, возможно, ждет его в доме, который построил Лео. Он вышел из собственного дома и пересек виноградники. Он взял с собой нож и фонарик. В первых бледных лучах рассвета, когда большая часть неба все еще была иссиня-черной, а долина лежала в сгущающейся полутени ночи, он направился к дому на вершине утеса. Он не стал подниматься по канатной дороге, потому что для того, чтобы сесть на нее, ему пришлось бы зайти в винодельню и подняться на второй этаж, где нижняя трамвайная остановка занимала угол здания. Он не осмеливался показаться там, потому что полагал, что теперь это место кишит шпионами Кэтрин. Он хотел подкрасться к дому, и единственным путем, которым он мог это сделать, была лестница на поверхности утеса. Он начал быстро подниматься, перепрыгивая через две ступеньки за раз, но прежде чем он успел уйти далеко, он обнаружил, что необходима осторожность. Лестница рушилась. Его не содержали в хорошем состоянии, как трамвайные пути. Десятилетия дождей, ветра и летней жары вытравили большую часть строительного раствора, который скреплял старую конструкцию воедино. Мелкие камешки, осколки практически каждой из трехсот двадцати ступеней, отламывались у него под ногами и с грохотом падали к подножию утеса. Несколько раз он почти терял равновесие, чуть не падал навзничь или чуть не падал боком в пространство. Защитное ограждение было ветхим, без целых секций; оно не спасло бы его, если бы он споткнулся об него. Но медленно, осторожно он пошел по извилистой лестнице и вовремя добрался до вершины утеса. Он пересек лужайку, заросшую сорняками. Десятки розовых кустов, когда-то тщательно ухоженных, выпустили во все стороны колючие щупальца и теперь лежали спутанными кучами без цветов. Бруно вошел в беспорядочный викторианский особняк и обыскал затхлые, покрытые пылью, затянутые паутиной комнаты, в которых пахло плесенью, которая процветала на портьерах и коврах. Дом был битком набит антикварной мебелью, художественным стеклом, скульптурами и многими другими вещами, но в нем не было ничего зловещего. Женщины здесь тоже не было. Он не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, она не переехала к нему, не заняла место в его отсутствие. Это было хорошо. Он почувствовал облегчение от этого. Но, с другой стороны, где, черт возьми, она была? Его замешательство быстро усиливалось. Способность рассуждать начала подводить его несколько часов назад, но теперь он также не мог доверять своим пяти чувствам. Иногда ему казалось, что он слышит голоса, и он шел за ними по дому, только чтобы понять, что это было его собственное бормотание. Иногда плесень пахла вовсе не плесенью, а любимыми духами его матери; но мгновение спустя она снова пахла плесенью. И когда он смотрел на знакомые картины, которые висели на этих стенах с его детства, он не мог понять , что они изображали; формы и цвета не разрешались сами по себе, и его глаза были сбиты с толку даже самыми простыми картинками. Он стоял перед одной картиной, которая, как он знал, была пейзажем с деревьями и полевыми цветами, но он не мог разглядеть на ней эти объекты; он мог только помнить, что они там были; все, что он видел сейчас, были мазки, разрозненные линии, пятна, бессмысленные формы. Он старался не паниковать. Он сказал себе, что его странное замешательство и дезориентация были просто результатом того, что он не спал всю ночь. Он проделал долгий путь за короткое время и, по понятным причинам, устал. Его глаза были тяжелыми, засыпанными песком, красными и жгучими. У него болело все тело. Его шея затекла. Все, что ему было нужно, это поспать. Когда он проснется, у него будет ясная голова. Это было то, что он сказал себе. Это было то, во что он должен был верить. Поскольку он обыскал дом снизу доверху, то теперь находился на готовом чердаке, в большой комнате со скошенным потолком, где провел большую часть своей жизни. В меловом свете своего фонарика он мог видеть кровать, на которой спал все те годы, что жил в особняке. Сам уже был на кровати. Сам лежал с закрытыми глазами, как будто спал. Конечно, глаза были зашиты. И белая ночная рубашка была не ночной рубашкой; это было погребальное одеяние, которое надела на него Аврил Таннертон. Потому что он сам был мертв. Эта сука ударила его ножом и убила. Сам он был хладнокровно мертв с прошлой недели. Бруно был слишком измотан, чтобы выплеснуть свое горе и ярость. Он подошел к огромной кровати и растянулся на своей половине, вне себя. От него самого воняло. Это был резкий химический запах. Постельное белье вокруг него было испачкано и влажно от темной жидкости, которая медленно вытекала из тела. Бруно не волновал беспорядок. На его стороне кровати было сухо. И хотя он сам был мертв и больше никогда не заговорит и не засмеется, Бруно было хорошо просто находиться рядом с самим собой. Бруно протянул руку и коснулся себя. Он коснулся холодной, твердой, окоченевшей руки и сжал ее. Отчасти болезненное одиночество отступило. Бруно, конечно, не чувствовал себя целым. Он никогда больше не почувствует себя целым, потому что половина его была мертва. Но, лежа рядом со своим трупом, он также не чувствовал себя совсем одиноким. Оставив фонарик включенным, чтобы рассеять темноту в закрытой ставнями спальне на чердаке, Бруно заснул. *** Кабинет доктора Николаса Раджа находился на двадцатом этаже небоскреба в самом центре Сан-Франциско. Очевидно, подумала Хилари, архитектор либо никогда не слышал о неприятном термине "страна землетрясений", либо заключил очень выгодную сделку с дьяволом. Одна стена кабинета Раджа была стеклянной от пола до потолка, разделенная на три огромные панели всего двумя узкими вертикальными стальными распорками; за окном простирались террасный город, залив, великолепный мост Золотые Ворота и вялые завитки ночного тумана. Усиливающийся тихоокеанский ветер разрывал серые облака в клочья, и голубое небо с каждой минутой становилось все более доминирующим. Вид был захватывающим. В дальнем от окна конце большой комнаты вокруг круглого журнального столика из тикового дерева были расставлены шесть удобных кресел. Очевидно, в этом углу проводились сеансы групповой терапии. Хилари, Тони, Джошуа и доктор сели там. Радж был приветливым человеком, способным заставить вас почувствовать себя самым интересным и обаятельным человеком, которого он встречал за многие века. Он был таким же лысым, как все клише (бильярдный шар, детская попка, орел), но у него были аккуратно подстриженные борода и усы. На нем был костюм-тройка с галстуком и носовым платком в тон, но в его внешности не было ничего от банкира или денди. Он выглядел выдающимся, надежным, но в то же время таким расслабленным, как будто был одет в белую теннисную форму. Джошуа подытожил доказательства, которые, по словам доктора, ему нужно будет услышать, и прочитал короткую лекцию (которая, казалось, позабавила Раджа) об обязанности психиатра защищать общество от пациента, у которого, по-видимому, есть склонность к убийству. За четверть часа Радж услышал достаточно, чтобы убедиться, что требование конфиденциальности между врачом и пациентом в данном случае не было ни разумным, ни оправданным. Он был готов открыть им дело Фрая. "Хотя я должен признать, - сказал Радж, - если бы только один из вас пришел сюда с этой невероятной историей, я бы не придал ей особого значения. Я бы подумал, что вы нуждаетесь в моих профессиональных услугах." "Мы рассматривали возможность того, что мы все трое не в своем уме", - сказал Джошуа. "И отверг это", - сказал Тони. "Ну, если ты неуравновешенный, - сказал Радж, - тогда тебе лучше сделать это "вчетвером", потому что ты тоже заставил меня поверить". За последние восемнадцать месяцев (объяснил Радж) он видел Фрая восемнадцать раз на частных пятидесятиминутных сеансах. После первого приема, когда он понял, что пациент чем-то сильно обеспокоен, он посоветовал Фраю приходить к нему по крайней мере раз в неделю, поскольку считал, что проблема слишком серьезна, чтобы проводить сеансы раз в месяц. Но Фрай сопротивлялся идее более частого лечения. "Как я уже говорил вам по телефону, - сказал Радж, - мистер Фрай разрывался между двумя желаниями. Ему нужна была моя помощь. Он хотел докопаться до корня своей проблемы. Но в то же время он боялся открыться мне - и боялся того, что мог узнать о себе ". "В чем была его проблема?" Спросил Тони. "Ну, конечно, сама проблема - психологический узел, который вызывал его беспокойство, напряжение и стресс, - была скрыта в его подсознании. Вот почему он нуждался во мне. В конце концов, мы смогли бы развязать этот узел, и, возможно, даже развязали бы его, если бы терапия была успешной. Но мы так и не зашли так далеко. Итак, я не могу сказать вам, что с ним было не так, потому что я действительно не знаю. Но я думаю, что на самом деле вы спрашиваете меня - что вообще привело Фрая ко мне? Что заставило его понять, что ему нужна помощь?" "Да", - сказала Хилари. "По крайней мере, с этого можно начать. Каковы были его симптомы?" "Самым тревожным, по крайней мере, с точки зрения мистера Фрая, был повторяющийся кошмар, который приводил его в ужас". На круглом кофейном столике стоял магнитофон, а рядом с ним лежали две стопки кассет, четырнадцать в одной стопке, четыре в другой. Радж наклонился вперед в своем кресле и взял одну из четырех. "Все мои консультации записываются и хранятся в сейфе", - сказал доктор. "Это записи сеансов мистера Фрая. Вчера вечером, после того как я поговорил с мистером Райнхартом по телефону, я прослушал фрагменты этих записей, чтобы посмотреть, смогу ли я найти несколько репрезентативных подборок. У меня было предчувствие, что вы сможете убедить меня открыть файл, и я подумал, что было бы лучше, если бы вы услышали жалобы Бруно Фрая его собственным голосом ". "Превосходно", - сказал Джошуа. "Это первое сообщение с самого первого сеанса", - сказал доктор Радж. "В течение первых сорока минут Фрай вообще почти ничего не говорил. Это было очень странно. Внешне он казался спокойным и самообладающим, но я видела, что он напуган и пытается скрыть свои истинные чувства. Он боялся заговорить со мной. Он почти встал и ушел. Но я продолжал воздействовать на него мягко, очень мягко. За последние десять минут он рассказал мне, по какому поводу пришел ко мне, но даже тогда это было все равно, что вырывать из него зубы. Вот часть этого. " Радж вставил кассету в магнитофон и включил аппарат. Когда Хилари услышала знакомый, глубокий, хрипловатый голос, она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Фрай заговорил первым: "У меня эта проблема". "Что за неприятности?" "Ночью". "Да?" "Каждую ночь". "Ты хочешь сказать, что у тебя проблемы со сном?" "Это часть всего". "Ты можешь быть более конкретным?" "У меня есть этот сон". "Что за сон?" "Кошмар". "Одна и та же каждую ночь?" "Да". "Как долго это продолжается?" "Столько, сколько я себя помню". "Год? Два года?" "Нет, нет. Гораздо дольше". "Пять лет? Десять?" "По меньшей мере тридцать. Может, больше". "Тебе каждую ночь снится один и тот же дурной сон, по крайней мере, тридцать лет?" "Это верно". "Конечно, не каждую ночь". "Да. Отсрочки не бывает". "О чем этот сон?" "Я не знаю". "Не сдерживайся". "Я не такой". "Ты хочешь мне сказать". "Да". "Вот почему ты здесь. Так скажи мне". "Я хочу. Но я просто не знаю, о чем мечтаю". "Как ты можешь заниматься этим каждую ночь в течение тридцати или более лет и не знать, о чем это?" "Я просыпаюсь с криком. Я всегда знаю, что меня разбудил сон. Но я никогда не могу вспомнить его ". "Тогда откуда ты знаешь, что это всегда один и тот же сон?" "Я просто знаю". "Этого недостаточно". "Достаточно хорош для чего?" "Достаточно хорошо, чтобы убедить меня, что это всегда один и тот же сон. Если ты так уверен, что это всего лишь один повторяющийся кошмар, то у тебя должны быть более веские причины так думать". "Если я скажу тебе..." "Да?" "Ты подумаешь, что я сумасшедший". "Я никогда не использую слово "сумасшедший"." "Ты не понимаешь?" "Нет". "Ну... каждый раз, когда этот сон будит меня, я чувствую, как будто по мне что-то ползает". "Что это?" "Я не знаю. Я никогда не смогу вспомнить. Но я чувствую, как будто что-то пытается заползти мне в нос и в рот. Что-то отвратительное. Оно пытается проникнуть в меня. Он толкается в уголках моих глаз, пытаясь заставить меня открыть глаза. Я чувствую, как он движется под моей одеждой. Он в моих волосах. Он повсюду. Ползет, ползет ... " В кабинете Николаса Раджа все смотрели на магнитофон. Голос Фрая по-прежнему был хриплым, но теперь в нем слышался неприкрытый ужас. Хилари почти могла видеть искаженное страхом лицо здоровяка - широко раскрытые от шока глаза, бледную кожу, холодный пот вдоль линии роста волос. Запись продолжалась: "Это только одна тварь ползает по тебе?" "Я не знаю". "Или это много чего значит?" "Я не знаю". "На что это похоже?" "Просто ... ужасно... тошнотворно". "Почему эта штука хочет проникнуть в тебя?" "Я не знаю". "И ты говоришь, что всегда чувствуешь себя так после сна". "Да. На минуту или две". "Есть ли что-нибудь еще, что ты чувствуешь в дополнение к этому ощущению мурашек?" "Да. Но это не чувство. Это звук". "Что за звук?" "Шепот". "Ты имеешь в виду, что ты просыпаешься и представляешь, что слышишь, как люди шепчутся?" "Это верно. Шепот, шепот, шепот. Все вокруг меня". "Кто эти люди?" "Я не знаю". "О чем они шепчутся?" "Я не знаю". "У тебя есть ощущение, что они пытаются тебе что-то сказать?" "Да. Но я не могу разобрать". "У тебя есть теория, предчувствие? Ты можешь высказать предположение?" "Я не могу точно разобрать слова, но я знаю, что они говорят плохие вещи". "Плохие вещи? В каком смысле?" "Они угрожают мне. Они ненавидят меня". "Угрожающий шепот". "Да". "Как долго они длятся?" "Примерно столько же, сколько ... ползет... ползет". "Минуту или около того?" "Да. Я кажусь сумасшедшим?" "Вовсе нет". "Давай. Мой голос звучит немного безумно". "Поверьте мне, мистер Фрай, я слышал истории гораздо более странные, чем ваша". "Я продолжаю думать, что если бы я знал, о чем говорят шепоты, и если бы я знал, что ползает по мне, я бы смог понять, что это за сон. И как только я узнаю, что это такое, возможно, у меня этого больше не будет ". "Это почти точно то, как мы собираемся подойти к проблеме". "Ты можешь мне помочь?" "Ну, в значительной степени это зависит от того, насколько сильно ты хочешь помочь себе". "О, я хочу победить эту штуку. Конечно, хочу". "Тогда ты, вероятно, так и сделаешь". "Я так долго жила с этим ... но я так и не привыкла к этому. Я боюсь ложиться спать. Каждую ночь я просто боюсь этого". "Вы раньше проходили терапию?" "Нет". "Почему бы и нет?" "Я боялся". "О чем?" "О чем... возможно, ты узнаешь". "Чего тебе бояться?" "Это может быть что-то ... смущающее". "Ты не сможешь смутить меня". "Я могу поставить себя в неловкое положение". "Не беспокойся об этом. Я твой врач. Я здесь, чтобы выслушать и помочь. Если ты..." Доктор Радж вынул кассету из магнитофона и сказал: "Повторяющийся кошмар. В этом нет ничего необычного. Но ночной кошмар, сопровождающийся тактильными и слуховыми галлюцинациями, - это не обычная жалоба. " "И, несмотря на это, - сказал Джошуа, - он не показался тебе опасным?" "О, небеса, нет", - сказал Радж. "Он просто испугался сна, и это понятно. И тот факт, что некоторые ощущения во сне сохранялись даже после того, как он проснулся, означал, что кошмар, вероятно, представлял собой какой-то особенно ужасный, подавленный опыт, похороненный глубоко в его подсознании. Но ночные кошмары, как правило, являются здоровым способом выпустить психологический пар. У него не было признаков психоза. Казалось, он не путал компоненты своего сна с реальностью. Он провел четкую черту, когда говорил об этом. В его сознании, казалось, существовало четкое различие между кошмаром и реальным миром." Тони подался вперед на своем стуле. "Мог ли он быть менее уверен в реальности, чем дал тебе понять?" "Ты имеешь в виду... мог ли он обмануть меня?" "Смог бы он?" Радж кивнул. "Психология - не точная наука. И для сравнения, психиатрия еще менее точна. Да, он мог бы одурачить меня, тем более что я видела его всего раз в месяц и у меня не было возможности наблюдать перепады настроения и изменения личности, которые были бы более очевидны, если бы мы общались еженедельно ". "В свете того, что Джошуа сказал тебе некоторое время назад, - сказала Хилари, - ты чувствуешь, что тебя одурачили?" Радж печально улыбнулся. "Похоже, что так оно и было, не так ли?" Он взял вторую кассету, которая была заведена на заранее выбранный момент другого разговора между ним и Фраем, и вставил ее в магнитофон. "Ты никогда не упоминал свою мать". "А что насчет нее?" "Именно об этом я тебя и спрашиваю". "У тебя полно вопросов, не так ли?" "С некоторыми пациентами мне почти никогда не приходится о чем-либо спрашивать. Они просто раскрываются и начинают говорить". "Да? О чем они говорят?" "Довольно часто они говорят о своих матерях". "Тебе, должно быть, становится скучно". "Очень редко. Расскажи мне о своей матери". "Ее звали Кэтрин". "И?" "Мне нечего о ней сказать". "Каждому есть что сказать о своей матери... и своем отце". Почти минуту стояла тишина. Лента наматывалась с катушки на катушку, издавая только шипящий звук. "Я просто жду, пока он закончит", - сказал Радж, истолковав тишину за них. "Он заговорит через минуту". "Доктор Радж?" "Да?" "Ты думаешь...?" "Что это?" "Ты думаешь, мертвые остаются мертвыми?" "Ты спрашиваешь, религиозен ли я?" "Нет. Я имею в виду ... ты думаешь, что человек может умереть... а потом восстать из могилы?" "Как призрак?" "Да. Ты веришь в привидения?" "А ты?" "Я первый спросил тебя". "Нет. Я в них не верю, Бруно. А ты?" "Я еще не принял решения". "Ты когда-нибудь видел привидение?" "Я не уверен". "Какое это имеет отношение к твоей матери?" "Она сказала мне, что... восстанет из могилы". "Когда она тебе это сказала?" "О, тысячи раз. Она всегда это говорила. Она сказала, что знает, как это делается. Она сказала, что будет присматривать за мной после своей смерти. Она сказала, что если увидит, что я плохо себя веду и живу не так, как она хотела, то вернется и заставит меня пожалеть ". "Ты ей поверил?" "..." "Ты ей поверил?" "..." "Бруно?" "Давай поговорим о чем-нибудь другом". "Господи!" Сказал Тони. "Вот откуда у него появилась идея, что Кэтрин вернулась. Женщина внушила ему эту идею перед смертью!" Обращаясь к Раджу, Джошуа сказал: "Что, во имя Всего Святого, пыталась сделать эта женщина? Какие отношения были у этих двоих?" "В этом и был корень его проблемы", - сказал Радж. "Но мы так и не удосужились раскрыть это. Я все надеялся, что смогу уговорить его приходить каждую неделю, но он продолжал сопротивляться - а потом он был мертв ". "Вы обсуждали с ним тему призраков на последующих сеансах?" Спросила Хилари. "Да", - сказал доктор. "В следующий раз, когда он пришел, он снова начал с этого. Он сказал, что мертвые остаются мертвыми и что только дети и дураки верят по-другому. Он сказал, что призраков и зомби не существует.Он хотел, чтобы я знала, что он никогда не верил Кэтрин, когда она говорила ему, что вернется ". "Но он лгал", - сказала Хилари. "он действительно поверил ей". "По-видимому, он это сделал", - сказал Радж. Он вставил третью кассету в аппарат. "Доктор, какой религии вы придерживаетесь?" "Я был воспитан католиком". "Ты все еще веришь?" "Да". "Ты ходишь в церковь?" "Да. А ты?" "Нет. Ты ходишь на мессу каждую неделю?" "Почти каждую неделю". "Ты веришь в рай?" "Да. А ты?" "Да. А как насчет ада?" "Что ты об этом думаешь, Бруно?" "Ну, если есть рай, то должен быть и ад". "Некоторые люди утверждают, что земля - это ад". "Нет. Есть другое место с огнем и всем остальным. И если там есть ангелы ..." "Да?" "Там должны быть демоны. Библия говорит, что они есть". "Вы можете быть хорошим христианином, не воспринимая всю Библию буквально". "Ты знаешь, как определить различные метки демонов?" "Следы?" "Да. Например, когда мужчина или женщина заключают сделку с дьяволом, он ставит на них метку. Или, если они принадлежат ему по какой-то другой причине, он помечает их, вроде как мы клеймим скот ". "Ты веришь, что действительно можешь заключить сделку с дьяволом?" "Да? О, нет. Нет, это просто чушь собачья. Это дерьмо. Но некоторые люди действительно верят в это. Многие верят. И я нахожу их интересными. Их психология завораживает меня. Я много читаю об оккультизме, просто пытаюсь понять, что за люди так в это верят. Я хочу понять, как работает их разум. Ты знаешь?" "Ты говорил о метках, которые демоны оставляют на людях". "Да. Это просто то, что я недавно прочитал. Ничего важного". "Расскажи мне об этом". "Ну, видишь ли, в аду должны быть сотни демонов. Может быть, тысячи. И у каждого из них должна быть своя метка, которую он ставит на людей, чьи души он забирает. Например, в средние века верили, что родимое пятно земляничного цвета на лице - это знак демона. И еще одно - это косоглазие. Третья грудь. Некоторые люди рождаются с третьей грудью. На самом деле это не такая уж редкость. И есть те, кто говорит, что это знак демона. Число 666. Это знак главного из всех демонов, сатаны. У Его народа число 666 выжжено на коже, под волосами, где его не видно. Я имею в виду, так думают истинно верующие. И близнецы.... Это еще один признак работы демона." "Близнецы - дело рук демонов?" "Ты понимаешь, я не говорю, что верю во все это. Я не верю. Это чушь. Я просто рассказываю тебе, во что верят некоторые психи ". "Я понимаю". "Если я тебе надоедаю..." "Нет. Я нахожу это таким же увлекательным, как и ты". Радж выключил диктофон. "Один комментарий, прежде чем я позволю ему продолжать. Я поощрял его говорить об оккультизме, потому что думал, что для него это просто интеллектуальное упражнение, способ укрепить свой разум, чтобы справиться со своей собственной проблемой. С сожалением должен сказать, что я поверил ему, когда он сказал, что не воспринял это всерьез ". "Но он сделал это", - сказала Хилари. "Он отнесся к этому очень серьезно". "Похоже на то. Но в то время я думал, что он упражняет свой разум, готовясь решить свою собственную проблему. Если бы он мог найти способ объяснить кажущиеся иррациональными мыслительные процессы далеких от реальности людей, таких как закоренелые оккультисты, тогда он почувствовал бы себя готовым найти объяснение крошечной частичке иррационального поведения в своей собственной личности. Если бы он мог объяснить оккультистов, было бы проще объяснить сон, который он не мог вспомнить. Я думал, что он это делал. Но я ошибался. Черт! Если бы только он заходил почаще." Радж снова включил магнитофон. "Ты сказал, что близнецы - дело рук демонов". "Да. Не все близнецы, конечно. Только некоторые особые виды близнецов". "Например?" "Сиамские близнецы. Некоторые люди думают, что это метка демона". "Да. Я вижу, как может развиться это суеверие". "И иногда идентичные близнецы рождаются с обеими головами, покрытыми оболочками. Это редко. Может быть, одна. Но не две. Очень редко оба близнеца рождаются с оболочками. Когда это произойдет, вы можете быть почти уверены, что эти близнецы были отмечены демоном. По крайней мере, так думают некоторые люди. " Радж вынул кассету из проигрывателя. "Я не уверен, как это согласуется с тем, что происходит с вами троими. Но, поскольку, похоже, есть точная копия Бруно Фрая, тема близнецов показалась вам чем-то, о чем вы хотели бы услышать. " Джошуа посмотрел на Тони, затем на Хилари: "Но если у Мэри Гантер действительно было двое детей, почему Кэтрин привела домой только одного? Зачем ей лгать и говорить, что был только один ребенок? В этом нет никакого смысла." "Я не знаю", - с сомнением сказал Тони. "Я же говорил тебе, что эта история звучит слишком гладко". Хилари спросила: "Вы нашли свидетельство о рождении Бруно?" "Пока нет", - сказал Джошуа. "Ни в одной из его банковских ячеек ничего подобного не было". Радж взял четвертую из четырех кассет, которые были отделены от основной стопки кассет. "Это был мой последний сеанс с Фраем. Всего три недели назад. В конце концов он согласился позволить мне попробовать гипноз, чтобы помочь ему вспомнить сон. Но он был осторожен. Он заставил меня пообещать ограничить круг вопросов. Мне не разрешалось спрашивать его ни о чем, кроме сна. Отрывок, который я выбрал для вас, начинается после того, как он был в трансе. Я вернул его во времени, недалеко, всего лишь к предыдущей ночи. Я снова вернул его в его сон. "Что ты видишь, Бруно?" "Моя мама. И я". "Продолжай". "Она тянет меня за собой". "Где ты?" "Я не знаю. Но я всего лишь маленькая". "Маленький?" "Маленький мальчик". "И твоя мать заставляет тебя куда-то идти?" "Да. Она тащит меня за руку". "Куда она тебя тащит?" "К ... к ... к двери. К двери. Не позволяй ей открывать. Не надо. Не надо!" "Полегче. Теперь полегче. Расскажи мне об этой двери. Куда она ведет?" "К черту". "Откуда ты это знаешь?" "Это в земле". "Дверь в земле?" "Ради Бога, не позволяй ей открывать! Не позволяй ей снова опускать меня туда. Нет! Нет! Я больше туда не спущусь!" "Расслабься. Будь спокоен. Нет причин бояться. Просто расслабься, Бруно. Расслабься. Ты расслаблен?" "Д-Да". "Хорошо. Теперь медленно, спокойно и без каких-либо эмоций расскажи мне, что происходит дальше. Вы с матерью стоите перед дверью в земле. Что происходит сейчас?" "Она... она... открывает дверь". "Продолжай". "Она толкает меня". "Продолжай". "Выталкивает меня... за дверь". "Продолжай, Бруно". "Она захлопывает ее... запирает". "Она запирает тебя внутри?" "Да". "На что это похоже там, внутри?" "Темно". "Что еще?" "Просто темно. Черный". "Ты должен быть способен что-то увидеть". "Нет. Ничего". "Что будет дальше?" "Я пытаюсь выбраться". "И?" "Дверь слишком тяжелая, слишком прочная". "Бруно, это действительно просто сон?" "..." "Это действительно просто сон, Бруно?" "Это то, о чем я мечтаю". "Но это тоже воспоминание?" "..." "Твоя мать действительно запирала тебя в темной комнате, когда ты был ребенком?" "Д-Да". "В подвале?" "В земле. В той комнате, в земле". "Как часто она это делала?" "Все время". "Раз в неделю?" "Чаще". "Это было наказание?" "Да". "Для чего?" "За ... за то, что не действовал... и думал... как один". "Что ты имеешь в виду?" "Это было наказание за то, что я им не был". "Один что?" "Один. Один. Только один. Вот и все. Только один". "Хорошо. Мы вернемся к этому позже. Сейчас мы собираемся продолжить и выяснить, что будет дальше. Ты заперт в той комнате. Ты не можешь выйти за дверь. Что будет дальше, Бруно?" "Я с-с-боюсь". "Нет. Тебе не страшно. Ты чувствуешь себя очень спокойной, расслабленной, совсем не напуганной. Разве это не так? Разве ты не чувствуешь спокойствия?" "Я... думаю, да". "Хорошо. Что произойдет после того, как ты попытаешься открыть дверь?" "Я не могу ее открыть. Поэтому я просто стою на верхней ступеньке и смотрю вниз, в темноту". "Здесь есть ступеньки?" "Да". "Куда они ведут?" "Ад". "Ты спускаешься вниз?" "Нет! Я просто... стою там. И ... слушай". "Что ты слышишь?" "Голоса". "О чем они говорят?" "Они просто... шепот. Я не могу разобрать их. Но они ... приближаются... становятся громче. Они приближаются. Они поднимаются по ступенькам. Они теперь такие громкие!" "О чем они говорят?" "Шепот. Вокруг меня". "О чем они говорят?" "Ничего. Это ничего не значит". "Слушай внимательно". "Они не говорят словами". "Кто они? Кто шепчет?" "О, Иисус. Послушай. Иисус". "Кто они?" "Не люди. Нет. Нет! Не люди!" "Это не люди шепчутся?" "Убери их! Убери их от меня!" "Почему ты расчесываешь себя?" "Они повсюду на мне!" "На тебе ничего нет". "Весь на мне!" "Не вставай, Бруно. Подожди..." "О, боже мой!" "Бруно, ложись на диван". "Иисус, Иисус, Иисус, Иисус". "Я приказываю тебе лечь на диван". "Иисус, помоги мне! Помоги мне!" "Послушай меня, Бруно. Ты..." "Нужно снять их, нужно снять!" "Бруно, все в порядке. Расслабься. Они уходят". "Нет! Их еще больше! Ах! Ах! Нет!" "Они уходят. Шепот становится тише, слабее. Они..." "Громче! Становится громче! Рев шепота!" "Успокойся. Ложись и будь..." "Они забираются мне в нос! О, Господи! Мой рот!" "Бруно!" На пленке был странный, сдавленный звук. Он продолжался и продолжался. Хилари обхватила себя руками. Комната внезапно показалась холодной. Радж сказал: "Он вскочил с дивана и побежал в угол, вон туда. Он присел в углу на корточки и закрыл лицо руками". Жуткий, хрипящий, рвотный звук продолжал доноситься с кассеты. "Но ты вывел его из транса", - сказал Тони. Радж побледнел, вспоминая. "Сначала я подумал, что он останется там, во сне. Ничего подобного со мной раньше не случалось. Я очень хорош в гипнотической терапии. Очень хорошо. Но я думала, что потеряла его. Это заняло некоторое время, но, наконец, он начал отвечать мне ". На записи: хрипы, рвотные позывы, хриплое дыхание. "То, что вы слышите, - сказал Радж, - это крик Фрая. Он так напуган, что у него перехватило горло, так напуган, что потерял голос. Он пытается кричать, но у него не получается издать ни звука." Джошуа встал, наклонился, выключил диктофон. Его рука дрожала. "Ты думаешь, его мать действительно заперла его в темной комнате". "Да", - сказал Радж. "И там с ним было что-то еще". "Да". Джошуа запустил руку в свои густые седые волосы. "Но, ради Бога, что это могло быть? Что было в той комнате?" "Я не знаю", - сказал Радж. "Я ожидал выяснить это на более позднем сеансе. Но это был последний раз, когда я его видел". *** В Cessna Skylane Джошуа, когда они летели на юг и немного восточнее в сторону Холлистера, Тони сказал: "Мой взгляд на эту штуку претерпевает изменения". "Как?" Спросил Джошуа. "Ну, сначала я смотрел на это простым черно-белым цветом. Хилари была жертвой. Фрай был плохим парнем. Но теперь ... в некотором смысле... может быть, Фрай тоже жертва." "Я знаю, что ты имеешь в виду", - сказала Хилари. "Слушая эти записи... Мне было так жаль его". "Жалеть его - это нормально, - сказал Джошуа, - до тех пор, пока ты не забываешь, что он чертовски опасен". "Разве он не мертв?" "Это он?" *** Хилари написала сценарий, который содержал две сцены, действие которых происходило в Холлистере, так что она кое-что знала об этом месте. На первый взгляд Холлистер напоминал сотню других маленьких городков Калифорнии. Здесь было несколько красивых улиц и несколько уродливых. Новые дома и старые дома. Пальмы и дубы. Кусты олеандра. Поскольку это была одна из самых сухих частей штата, пыли здесь было больше, чем где бы то ни было, но это было не особенно заметно, пока не подул по-настоящему сильный ветер. Холлистер отличался от других городов тем, что лежало под ним. Линии разломов. Большинство населенных пунктов в Калифорнии были построены на геологических разломах или вблизи них, которые время от времени соскальзывали, вызывая землетрясения. Но Холлистер был построен не на одном разломе; он покоился на редком слиянии разломов, дюжины или более, как крупных, так и второстепенных, включая разлом Сан-Андреас. Холлистер был городом в движении; по крайней мере, одно землетрясение происходило в нем каждый день в году. Конечно, большинство этих толчков были в среднем или нижнем диапазоне шкалы Рихтера. Город никогда не выравнивали. Но тротуары были потрескавшимися и покосившимися. Прогулка могла быть ровной в понедельник, немного приподнятой во вторник и почти ровной снова в среду. Несколько дней подряд по городу прокатывались серии подземных толчков, которые сотрясали город лишь с краткими перерывами, по часу или двум за раз; но люди, которые там жили, редко осознавали эти незначительные толчки подземные толчки, точно так же, как те, кто жил в горнолыжной стране Высокая Сьерра, не обращали особого внимания на любую бурю, в результате которой выпал всего дюйм снега. На протяжении десятилетий вечно движущаяся земля изменила направление некоторых улиц в Холлистере; проспекты, которые когда-то были прямыми, теперь немного изогнулись или время от времени изгибались. В продуктовых магазинах были полки, наклоненные к задней стенке или закрытые проволочными сетками, чтобы бутылки и банки не падали на пол при каждом сотрясении земли. Некоторые люди жили в домах, которые постепенно оседали на неустойчивый грунт, но оседание происходило настолько медленно, что не было ни тревоги, ни срочных поисков другого жилья; они просто заделали трещины в стенах, обстругали нижние части дверей и внесли коррективы, какие только смогли. Время от времени мужчина в Холлистере пристраивал комнату к своему дому, не осознавая, что пристройка находится по одну сторону линии разлома, а дом - по другую; и в результате в течение ряда лет новая комната перемещалась с величественной решимостью черепахи - на север, юг или восток или на запад, в зависимости от неисправности, в то время как остальная часть дома стояла на месте или медленно сдвигалась в противоположном направлении - тонкий, но мощный процесс, который в конечном итоге оторвал пристройку от основного сооружения. В подвалах нескольких зданий были провалы, бездонные ямы; эти ямы неудержимо расползались под зданиями и однажды поглотят их, но тем временем жители Холлистера жили и работали наверху. Многие люди были бы в ужасе, если бы жили в городе, где (как выразились некоторые жители) можно было бы "засыпать ночью, слушая, как земля шепчет сама с собой." Но на протяжении многих поколений добрые люди Холлистера занимались своим делом с позитивным отношением, на которое было удивительно смотреть. Это был настоящий калифорнийский оптимизм. Рита Янси жила в угловом доме на тихой улице. Это был маленький дом с большим парадным крыльцом. Вдоль дорожки в бордюре стояли распустившиеся осенью белые и желтые цветы. Джошуа позвонил в звонок. Хилари и Тони стояли у него за спиной. К двери подошла пожилая женщина. Ее седые волосы были собраны в пучок. Лицо было морщинистое, а голубые глаза быстрые, яркие. У нее была дружелюбная улыбка. На ней были синее домашнее платье, белый фартук и практичные старушечьи туфли. Вытирая руки кухонным полотенцем, она сказала: "Да?" "Миссис Янси?" Спросил Джошуа. "Это я". "Меня зовут Джошуа Райнхарт". Она кивнула. "Я так и думал, что ты появишься". "Я полон решимости поговорить с тобой", - сказал он. "Ты производишь на меня впечатление человека, который либо не сдается легко, либо вообще никогда не сдается". "Я буду ночевать прямо здесь, на твоем крыльце, пока не получу то, за чем пришел". Она вздохнула. "В этом нет необходимости. Я много думала над ситуацией с тех пор, как ты позвонил вчера. Я решила, что ты ничего не можешь мне сделать. Абсолютно ничего. Мне семьдесят пять лет, и женщин моего возраста просто так в тюрьму не сажают. Так что я могу с таким же успехом рассказать тебе, в чем дело, потому что, если я этого не сделаю, ты просто продолжишь приставать ко мне ". Она отступила назад, широко открыла дверь, и они вошли внутрь. *** На чердаке дома на вершине утеса, в огромной кровати, Бруно с криком проснулся. В комнате было темно. Батарейки в фонарике сели, пока он спал. Шепот. Вокруг него. Мягкий, свистящий, злой шепот. Хлопая себя по лицу, шее, груди и рукам, пытаясь стряхнуть отвратительных тварей, которые ползали по нему, Бруно упал с кровати. Казалось, что на полу суетящихся, шуршащих предметов было даже больше, чем на кровати, их были тысячи, и все они шептались, перешептывались. Он выл и что-то невнятно бормотал, затем зажал рукой нос и рот, чтобы эти твари не проскользнули внутрь него. Свет. Нити света. Тонкие линии света, похожие на свободные люминесцентные нити, свисающие с мрачной ткани комнаты. Не так много нитей, не так много света, но все же немного. Это было намного лучше, чем ничего. Он бросился так быстро, как только мог, к этим слабым нитям света, отбрасывая от себя предметы, и то, что он обнаружил, было окном. Дальняя сторона его была закрыта ставнями. Свет просачивался сквозь узкие щели в ставнях. Бруно стоял, покачиваясь, нащупывая в темноте задвижку на окне. Когда он нашел замок, тот не поворачивался; он был сильно проржавевшим. Крича, отчаянно отмахиваясь от себя, он, спотыкаясь, вернулся к кровати, нашел ее в кромешной тьме, схватил лампу, стоявшую на ночном столике, отнес лампу обратно к окну, использовал ее как дубинку, и стекло разлетелось вдребезги. Он отбросил лампу в сторону, нащупал засов с внутренней стороны ставен, положил на него руку, дернул, ободрал костяшки пальцев, когда вытаскивал засов из защелки, распахнул ставни и заплакал от облегчения, когда на чердак хлынул свет. Шепотки стихли. *** Гостиная Риты Янси - именно так она называла ее, гостиная, вместо того чтобы использовать более современное и менее красочное слово - была почти пародией на стереотипную гостиную, в которой милые маленькие старушки вроде нее должны были проводить свои последние годы. Шторы из ситца. Вышитые вручную гобелены на стенах - большинство из них вдохновляющие изречения в обрамлении цветов размером с пенни и милых птичек - были повсюду, безжалостное проявление доброй воли, хорошего настроения и дурного вкуса. Обивка с кисточками. Кресла с откидной спинкой. Экземпляры "Ридерз Дайджест" на изящном столике. Корзинка, наполненная мотками пряжи и вязальными спицами. Ковер в цветочек, защищенный бегунками в цветочек. На сиденье и спинке дивана были разложены афганки ручной работы. Глухо тикали каминные часы. Хилари и Тони сидели на диване, на его краешке, словно боялись откинуться назад и рисковать помять обивку. Хилари заметила, что каждая из многочисленных безделушек и диковинок была без пыли и тщательно отполирована. У нее было такое чувство, что Рита Янси вскочила бы и побежала за тряпкой для вытирания пыли, как только кто-нибудь попытался бы прикоснуться к этим ценным вещам и восхититься ими. Джошуа сидел в кресле. Его затылок и руки покоились на салфетках. Миссис Янси устроилась в том, что, очевидно, было ее любимым креслом; казалось, она унаследовала от него часть своего характера, а он - от нее. Хилари подумала, что можно представить миссис Янси такой. Янси и стул растут вместе, превращаясь в единое органико-неорганическое существо с шестью ножками и матовой бархатной кожей. Пожилая женщина взяла сине-зеленый плед, который был сложен на скамеечке для ног. Она развернула одеяло и прикрыла им свои колени. Наступил момент абсолютной тишины, когда даже каминные часы, казалось, остановились, как будто время остановилось, как будто их быстро заморозили и волшебным образом перенесли вместе с комнатой на далекую планету, чтобы выставить на выставку в отделе антропологии Земли внеземного музея. Затем заговорила Рита Янси, и то, что она сказала, полностью разрушило представление Хилари о ней как о домашней. "Что ж, чертовски уверен, что нет смысла ходить вокруг да около. Я не хочу тратить весь свой день на эту чертову глупость. Давайте сразу к делу. Вы хотите знать, почему Бруно Фрай платил мне пятьсот баксов в месяц. Это были деньги за молчание. Он платил мне за то, чтобы я держал рот на замке. Его мать платила мне одну и ту же сумму каждый месяц на протяжении почти тридцати пяти лет, а когда она умерла, Бруно начал присылать чеки. Должен признать, это чертовски удивило меня. В наши дни это необычный сын, который заплатил бы такие деньги, чтобы защитить репутацию своей матери, особенно после того, как она уже провалилась. Но он заплатил ". "Вы хотите сказать, что шантажировали мистера Фрая и его мать до него?" Удивленно спросил Тони. "Называй это как хочешь. Замалчивай деньги, шантаж или все, что хочешь". "Из того, что вы нам рассказали до сих пор, - сказал Тони, - я полагаю, что закон назвал бы это шантажом и ничем иным". Рита Янси улыбнулась ему. "Ты думаешь, это слово беспокоит меня? Ты думаешь, я боюсь его? Внутри все дрожит? Сынок, позволь мне сказать тебе, в свое время меня обвиняли и в худшем. Ты хочешь использовать слово "шантаж"? Что ж, я не против. Шантаж. Так оно и есть. Мы не будем приукрашивать это. Но, конечно, если ты настолько глуп, чтобы потащить старушку в суд, я не буду использовать то же слово. Я просто скажу, что давным-давно оказал Кэтрин Фрай большую услугу, и что она настояла на том, чтобы выплачивать мне ежемесячный чек. У вас на самом деле нет никаких доказательств обратного, не так ли? Это одна из причин, по которой я вообще устанавливаю его на ежемесячной основе. Я имею в виду, что шантажисты должны нанести удар и убежать, проглотить все одним большим куском, который прокурору легко отследить. Но кто поверит, что шантажист согласится на скромную ежемесячную выплату по счету?" "У нас нет никакого намерения выдвигать против вас уголовные обвинения", - заверил ее Джошуа. "И у нас нет ни малейшего интереса пытаться вернуть деньги, которые были вам выплачены. Мы понимаем, что это было бы бесполезно ". "Хорошо", - сказала миссис Янси. "Потому что я бы устроила из этого кровавую битву, если бы вы попытались". Она поправила свой плед. Я должна запомнить эту девушку, все о ней, подумала Хилари. Когда-нибудь из нее получилась бы отличная маленькая характерная роль в кино: бабушка с пряностями, кислотой и легким привкусом гнили. "Все, что нам нужно, - это некоторая информация", - сказал Джошуа. "Есть проблема с имуществом, и это задерживает выплату средств. Мне нужно получить ответы на некоторые вопросы, чтобы ускорить окончательное урегулирование. Ты говоришь, что не хочешь тратить весь свой день на эту "чертову глупость". Что ж, я тоже не хочу тратить месяцы на поместье Фрая. Моя единственная мотивация прийти сюда - получить информацию, которая мне нужна, чтобы завершить это мое чертово глупое дело ". Миссис Янси пристально посмотрела на него, затем на Хилари и Тони. Ее взгляд был проницательным, оценивающим. Наконец, она кивнула с явным удовлетворением, как будто прочитала их мысли и одобрила то, что увидела в них. "Думаю, я тебе верю. Хорошо. Задавай свои вопросы". "Очевидно, - сказал Джошуа, - первое, что мы хотим знать, это что у вас было на Кэтрин Фрай, что заставило ее и ее сына заплатить вам почти четверть миллиона долларов за последние сорок лет". "Чтобы понять это, - сказала миссис Янси, - вам понадобится немного информации обо мне. Видите ли, когда я была молодой женщиной, в разгар Великой депрессии, я оглядела все виды работы, которые я могла выполнять, чтобы сводить концы с концами, и решила, что ни одна из них не предлагает большего, чем простое выживание и тяжелую жизнь. Все, кроме одной. Я поняла, что единственная профессия, которая давала мне шанс заработать реальные деньги, была самой старой профессией из всех. Когда мне было восемнадцать, я стала работающей девушкой. В те дни в такой смешанной компании, как эта, такую женщину, как я, называли "леди легкого поведения"."Сегодня тебе не нужно ходить вокруг да около на цыпочках. В наши дни ты можешь использовать любое чертово слово, какое захочешь ". Прядь седых волос выбилась из ее пучка. Она убрала его с лица и заправила за ухо. "Когда дело доходит до секса - старого "шлепка и щекотки", как это иногда называли в мое время, - я поражаюсь тому, как изменились времена". "Ты хочешь сказать, что была ... проституткой?" Спросил Тони, выражая удивление, которое испытывала Хилари. "Я была исключительно красивой девушкой", - гордо сказала миссис Янси. "Я никогда не работала на улицах, в барах, отелях или что-то в этом роде. Я был сотрудником одного из лучших, элегантнейших домов в Сан-Франциско. Мы обслуживали исключительно торговлю каретами. Только самых лучших мужчин. Девушек никогда не было меньше десяти, а часто и пятнадцати, но каждая из нас была яркой и утонченной. Я зарабатывала хорошие деньги, как и ожидала. Но к тому времени, когда мне исполнилось двадцать четыре, я понял, что можно заработать гораздо больше денег, управляя собственным домом, чем там работала в чужом заведении. Итак, я нашла дом с большим шармом и потратила почти все свои сбережения на его ремонт. Затем я собрала целую конюшню милых и утонченных молодых леди. Следующие тридцать шесть лет я работала мадам и управляла чертовски шикарным заведением. Я вышел на пенсию пятнадцать лет назад, когда мне было шестьдесят, потому что хотел переехать сюда, в Холлистер, где жили моя дочь и ее муж; я хотел быть рядом со своими внуками, вы знаете. Внуки делают старость намного более приятной, чем я когда-либо думал ". Хилари откинулась на спинку дивана, больше не беспокоясь о том, что помнет накинутые на него афганки. Джошуа сказал: "Все это довольно увлекательно, но какое это имеет отношение к Кэтрин Фрай?" "Ее отец регулярно навещал меня в Сан-Франциско", - сказала Рита Янси. "Лео Фрай?" "Да. Очень странный мужчина. Я никогда не была с ним сама. Я никогда не обслуживала его. После того, как я стала мадам, я очень мало занималась постельной работой; я была занята деталями управления. Но я слышала все истории, которые рассказывали о нем мои девочки. Он говорил как первоклассный ублюдок. Ему нравились его женщины послушными, покладистыми. Ему нравилось оскорблять их и называть грязными именами, когда он их использовал. Он был сильным сторонником дисциплины, если вы понимаете, что я имею в виду. У него были некоторые отвратительные вещи, которые он любил делать, и он заплатил высокую цену за право делать это с моими девочками. Так или иначе, в апреле 1940 года дочь Лео, Кэтрин, появилась на пороге моего дома. Я никогда не встречала ее, я даже не знала, что у него есть ребенок. Но он рассказал ей обо мне. Он отправил ее ко мне, чтобы она могла родить ребенка в полной тайне ". Джошуа моргнул: "Ее ребенок?" "Она была беременна". "Бруно был ее ребенком?" "А как же Мэри Гантер?" Спросила Хилари. "Никогда не было такого человека, как Мэри Гантер", - сказала пожилая женщина. "Это была просто легенда, которую придумали Кэтрин и Лео". "Я так и знал!" Сказал Тони. "Слишком гладко. Это было просто чертовски гладко". "Никто на острове Святой Елены не знал, что она беременна", - сказала Рита Янси. "На ней было несколько поясов. Вы не поверите, как эта бедная девушка связала себя. Это было ужасно. С того момента, как она пропустила свои первые месячные, задолго до того, как она начала опухать, она начала носить все более и более плотные пояса, затем один пояс поверх другого. И она морила себя голодом, пытаясь сбросить столько веса, сколько могла. Это чудо, что у нее не случился выкидыш или она не покончила с собой ". "И ты взял ее к себе?" Спросил Тони. "Я не собираюсь утверждать, что сделала это по доброте душевной", - сказала миссис Янси. "Я терпеть не могу пожилых женщин, когда они самодовольны, как многие из тех, кого я вижу, когда хожу на игры в бридж в церковь. Кэтрин не тронула мое сердце или что-то в этом роде. И я не взял ее к себе, потому что чувствовал, что у меня есть обязательства перед ее отцом. Я ничего ему не был должен. Из-за того, что я слышала о нем от моих девочек, он мне даже не нравился. И он был мертв шесть недель, когда появилась Кэтрин. Я взял ее к себе по одной причине, и я не собираюсь притворяться, что это не так. У нее было с собой три тысячи долларов, чтобы оплатить комнату, питание и гонорар врачу. Тогда это было намного больше денег, чем сегодня ". Джошуа покачал головой. "Я не могу этого понять. У нее была репутация холодной рыбы. Ей были безразличны мужчины. У нее не было любовника, о котором кто-либо знал. Кто был отцом ребенка?" "Лео", - сказала миссис Янси. "О, боже мой", - тихо сказала Хилари. "Ты уверена?" Джошуа спросил Риту Янси. "Положительно", - сказала пожилая женщина. "Он дурачился со своей собственной дочерью с тех пор, как ей исполнилось четыре года. Он заставлял ее заниматься оральным сексом, когда она была маленьким ребенком. Позже, когда она выросла, он делал с ней все. Все." *** Бруно надеялся, что хороший ночной сон прояснит его затуманенный разум, смоет замешательство и дезориентацию, которые преследовали его прошлой ночью и рано утром. Но сейчас, когда он стоял перед разбитым чердачным окном, купаясь в сером октябрьском свете, он владел собой не больше, чем шесть часов назад. Его разум корчился от хаотичных мыслей, сомнений, вопросов и страхов; приятные и уродливые воспоминания перепутались, как черви; мысленные образы смещались и менялись, как лужицы ртути. Он знал, что с ним не так. Он был один. Совсем один. Он был только наполовину человеком. Разорванный пополам. Вот что с ним было не так. С тех пор, как другая половина его была убита, он все больше нервничал, все больше сомневался в себе. У него больше не было тех ресурсов, которые были, когда обе его половины были живы. И теперь, пытаясь ковылять как человек лишь наполовину, он не мог справиться; даже самые маленькие проблемы начинали казаться неразрешимыми. Он отвернулся от окна и тяжело доковылял до кровати. Он опустился на колени на пол рядом с кроватью и положил голову на труп, на его грудь. "Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь мне. Помоги мне понять, что делать. Пожалуйста. Пожалуйста, помоги мне ". Но мертвому Бруно нечего было сказать тому, кто был еще жив. *** Гостиная миссис Янси. Тикающие часы. Из столовой вошла белая кошка и запрыгнула старухе на колени. "Откуда ты знаешь, что Лео приставал к Кэтрин?" Спросил Джошуа. "Конечно, он тебе об этом не рассказывал". "Он не убивал", - сказала миссис Янси. "Но Кэтрин убила. Она была в ужасном состоянии. Наполовину выжила из ума. Она ожидала, что отец приведет ее ко мне, когда приблизится ее время, но потом он умер. Она была одинока и напугана. Из-за того, что она сделала с собой - пояса и диета, - ее роды были чертовски тяжелыми. Я вызвала врача, который еженедельно осматривал здоровье моих девочек, потому что знала, что он будет осторожен и захочет разобраться с этим случаем. Он был уверен, что ребенок родится мертвым. Он думал, что есть довольно большая вероятность, что Кэтрин тоже умрет. У нее были тяжелые, мучительные роды в течение четырнадцати часов. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь испытывал такую боль, через которую прошла она. Большую часть времени она была в бреду, а когда пришла в себя, отчаянно пыталась рассказать мне, что с ней сделал ее отец. Я думаю, она пыталась залатать свою душу. Казалось, она боялась умереть с секретом, и поэтому относилась ко мне как к священнику, слушающему ее исповедь. Ее отец заставил ее заняться оральным сексом вскоре после смерти ее матери. Когда они переехали в дом на утесе, который, как я понимаю, довольно изолирован, он фактически начал обучать ее быть его сексуальной рабыней. Когда она стала достаточно взрослой для полового акта, он принял меры предосторожности, но в конце концов, после многих лет этого, они совершили ошибку; она забеременела. " Хилари захотелось поднять плед, лежавший на диване, и завернуться в него, чтобы прогнать охвативший ее озноб. Несмотря на частые избиения, эмоциональное запугивание, физические и психические пытки, которым она подвергалась, живя с Эрлом и Эммой, она знала, что ей повезло, что она избежала сексуального насилия. Она верила, что Эрл был импотентом; только его неспособность выступать спасла ее от этой окончательной деградации. По крайней мере, она была избавлена от этого кошмара. Но Кэтрин Фрай была погружена в это, и Хилари неожиданно почувствовала родство с этой женщиной. Тони, казалось, почувствовал, что происходит в ее голове. Он взял ее за руку, нежно, успокаивающе сжал. Миссис Янси погладила белую кошку, и та издала низкий, грубый мурлыкающий звук. "Есть кое-что, чего я не понимаю", - сказал Джошуа. "Почему Лео не отправил Кэтрин к тебе, как только узнал, что у нее будет ребенок? Почему он не попросил тебя организовать для нее аборт? Наверняка у тебя были контакты для этого. " "О, да", - сказала миссис Янси. "При моей работе нужно было знать врачей, которые справились бы с подобными вещами. Лео мог бы организовать это через меня. Я не знаю наверняка, почему он этого не сделал. Но я подозреваю, что это было потому, что он надеялся, что у Кэтрин родится хорошенькая девочка ". "Я не уверен, что понимаю", - сказал Джошуа. "Разве это не очевидно?" - спросила миссис Янси, почесывая белого кота под толстым подбородком. "Если бы у него была внучка, то через несколько лет он смог бы начать приобщать ее к делу, точно так же, как он поступил с Кэтрин. Тогда у него было бы их двое. У него свой маленький гарем." *** Не в силах добиться ответа от своего второго "я", Бруно встал и бесцельно прошелся по огромной комнате, вороша пыль на полу; сотни кружащихся пылинок кружились в молочном луче света из окна. В конце концов, он заметил пару гантелей, каждая весом около пятидесяти фунтов. Они были частью сложного набора отягощений, который он использовал шесть дней в неделю, каждую неделю, в возрасте от двенадцати до тридцати пяти лет. Большая часть его снаряжения - штанги, гантели потяжелее, скамья для пресса - находилась внизу, в подвале. Но он всегда держал запасной комплект гантелей в своей комнате, чтобы использовать их в те свободные моменты, когда несколько дополнительных подходов для сгибания бицепсов или запястий были как раз тем, что могло прогнать скуку. Теперь он взял гантели и начал тренироваться с ними. Его огромные плечи и мощные руки быстро вошли в привычный ритм, и он начал работать до седьмого пота. Двадцать восемь лет назад, когда он впервые выразил желание поднимать тяжести и стать культуристом, его мать сочла это отличной идеей. Долгие, жестокие тренировки с отягощениями помогли сжечь сексуальную энергию, которую он только тогда начал генерировать, пойманный в муках полового созревания. Поскольку он не осмеливался обнажить свой демонический пенис перед девушкой, энергичные силовые тренировки поглощали его, захватывали его воображение и эмоции, как это мог бы сделать секс в противном случае. Кэтрин одобрила. Позже, когда он нарос мышечной тканью и стал грозным экземпляром, она передумала насчет мудрости того, что позволила ему вырасти таким сильным. Боясь, что он может развить свое тело только для того, чтобы успешно наброситься на нее, она попыталась отнять у него вес. Но когда он разрыдался и умолял ее передумать, она поняла, что ей никогда не придется его бояться. Как она могла думать по-другому? Удивлялся Бруно, поднимая гантели к плечам, а затем медленно опуская их снова. Разве она не понимала, что всегда будет сильнее его? В конце концов, у нее был ключ от двери в земле. У нее была сила открыть эту дверь и заставить его войти в ту темную дыру. Какими бы большими ни стали его бицепсы и трицепсы, пока у нее есть этот ключ, она всегда будет сильнее его. Примерно в то время, когда его тело начало развиваться, она впервые сказала ему, что знает, как воскреснуть из мертвых. Она хотела, чтобы он знал, что после ее смерти она будет присматривать за ним с другой стороны; и она поклялась, что вернется, чтобы наказать его, если увидит, что он плохо себя ведет или если он начнет небрежно скрывать свое демоническое наследие от других людей. Она предупреждала его тысячу раз или больше, что, если он будет плохим и заставит ее подняться из могилы, она бросит его в яму в земле, запрет дверь и оставит его там навсегда. Но теперь, когда он тренировался на пыльном чердаке, Бруно внезапно задался вопросом, была ли угроза Кэтрин пустой. Действительно ли она обладала сверхъестественными способностями? Могла ли она действительно восстать из мертвых? Или она лгала ему? Она лгала, потому что боялась его? Она боялась, что он станет большим и сильным - и тогда сломает ей шею? Была ли ее история о возвращении из могилы не более чем слабой страховкой от того, что ему пришла в голову мысль, что он может убить ее, а затем освободиться от нее навсегда? Эти вопросы приходили к нему, но он был не в состоянии удерживать их в себе достаточно долго, чтобы изучить каждый из них и ответить на него. Разрозненные мысли проносились, как разряды электрического тока, через его замкнутый мозг. Все сомнения были забыты через мгновение после того, как они пришли ему в голову. Напротив, каждый возникший страх не исчезал, а оставался, вспыхивая и шипя, в темных уголках его сознания. Он подумал о Хилари-Кэтрин, последнем воскрешении, и вспомнил, что должен найти ее. До того, как она нашла его. Его начало трясти. Он с грохотом уронил одну гантель. Затем другую. Задребезжали половицы. "Сука", - сказал он испуганно и сердито. *** Белая кошка лизнула руку миссис Янси, когда она сказала: "Лео и Кэтрин придумали сложную историю, чтобы объяснить появление ребенка. Они не хотели признавать, что это ее ребенок. Если они это сделали, то должны были указать пальцем на виновного, на какого-нибудь молодого поклонника. Но у нее не было никаких поклонников. Старик не хотел, чтобы кто-то еще прикасался к ней. Только он. У меня мурашки по коже. Что за мужчина стал бы насиловать собственную маленькую девочку? И этот ублюдок начал с нее, когда ей было всего четыре! Она была еще недостаточно взрослой, чтобы понимать, что происходит ". Миссис Янси покачала своей седой головой в шоке и печали: "Как мог взрослый мужчина возбудиться от такого ребенка? Если бы я издавал законы, любой мужчина, совершивший подобное, был бы кастрирован - или того хуже. Хуже, я думаю, говорю вам, это вызывает у меня отвращение ". Джошуа сказал: "Почему они просто не заявили, что Кэтрин была изнасилована рабочим-мигрантом с фермы или каким-нибудь незнакомцем, проходившим мимо? Ей не пришлось бы отправлять невиновного человека в тюрьму, чтобы поддержать подобную историю. Она могла дать полиции совершенно фальшивое описание. И даже если бы по какой-то дикой случайности они нашли парня, подходящего под это описание, какого-нибудь бедного сукина сына, у которого не было алиби ... что ж, тогда она могла бы сказать, что он не тот мужчина. Ее не заставляли бы никого подставлять ". "Это верно", - сказал Тони. "Большинство дел об изнасилованиях такого рода никогда не раскрываются. Полиция, вероятно, была бы удивлена, если бы Кэтрин опознала кого-либо, кого они задержали". "Я могу понять, почему она не захотела бы кричать об изнасиловании", - сказала Хилари. "Ей пришлось бы терпеть бесконечные унижения и смущение. Многие люди думают, что каждая изнасилованная женщина просто напрашивалась на это ". "Я знаю об этом", - сказал Джошуа. "Я тот, кто продолжает говорить, что большинство моих собратьев - идиоты, ослы и шуты. Помнишь? Но остров Святой Елены всегда был относительно непредубежденным городом. Тамошние жители не обвинили бы Кэтрин в изнасиловании. По крайней мере, большинство из них не стали бы этого делать. Естественно, ей пришлось бы иметь дело с несколькими грубыми персонажами и некоторой долей смущения, но в конечном счете она заслужила бы всеобщее сочувствие. И мне кажется, что было бы намного проще пойти по этому пути, чем пытаться заставить всех поверить в тщательно продуманную ложь о Мэри Гантер, а затем беспокоиться о том, чтобы поддерживать эту ложь до конца ее жизни ". Кот перевернулся на коленях миссис Янси. Она погладила его по животу. "Лео не хотел обвинять в беременности насильника, потому что это привлекло бы копов", - сказала миссис Янси. "Лео очень уважал копов. Он был авторитарным типом. Он верил, что копы справляются со своей работой лучше, чем были на самом деле, и боялся, что они почуют что-то подозрительное в любой истории об изнасиловании, которую они с Кэтрин могли бы состряпать. Он не хотел привлекать к себе внимание, не такое внимание. Он до смерти боялся, что копы разнюхают правду. Он не собирался рисковать попасть в тюрьму за растление малолетних и инцест. " "Тебе это сказала Кэтрин?" Спросила Хилари. "Это верно. Как я уже говорил, она всю свою жизнь жила со стыдом за жестокое обращение Лео, и когда она подумала, что, возможно, умрет при родах, ей захотелось рассказать кому-нибудь, кому угодно, через что она прошла. В любом случае, Лео был уверен, что будет в безопасности, если Кэтрин сумеет скрыть свою беременность, скрыть ее полностью и одурачить всех на острове Святой Елены. Тогда можно было бы выдать ребенка за внебрачного ребенка несчастной подруги Кэтрин со времен учебы в колледже." "Значит, отец заставил ее надеть пояса", - сказала Хилари, чувствуя большую жалость к Кэтрин Фрай, чем она думала, когда впервые вошла в гостиную миссис Янси. "Он заставил ее пройти через эту агонию, чтобы защитить себя. Это была его идея". "Да", - сказала миссис Янси. "Она никогда не могла противостоять ему. Она всегда делала то, что он ей говорил. На этот раз ничего не изменилось. Она проделала эту штуку с поясами и диетой, хотя это причинило ей чертовски много боли. Она сделала это, потому что боялась ослушаться его. Что неудивительно, если учесть, что он потратил двадцать с лишним лет, ломая ее дух." "Она уехала учиться в колледж", - сказал Тони. "Разве это не было попыткой обрести независимость?" "Нет", - ответила миссис Янси. "Колледж был идеей Лео. В 1937 году он отправился в Европу на семь или восемь месяцев, чтобы продать последние свои активы на старой родине. Он предвидел приближение Второй мировой войны и не хотел, чтобы там были заморожены какие-либо активы. Он не хотел брать Кэтрин с собой в поездку. Я подозреваю, что он намеревался совместить приятное с полезным. Он был очень сексуальным мужчиной. И я слышал, что некоторые европейские бордели предлагают всевозможные извращенные развлечения, как раз то, что ему нравится. Старый грязный козел. Кэтрин встала бы у него на пути. Он решил, что ей следует поступить в колледж, пока его не будет в стране, и устроил так, что она осталась в семье, которую он знал в Сан-Франциско. Они владели компанией, которая распространяла вино, пиво и ликеро-водочные изделия в районе залива, и одной из вещей, которыми они занимались, была продукция Shade Tree. " Джошуа сказал: "Он сильно рисковал, так долго выпуская ее из-под своего контроля". "Очевидно, он так не думал", - сказала миссис Янси. "И он оказался прав. За все те месяцы, что его не было рядом, она так и не начала выходить из его плена. Она никогда никому не рассказывала о том, что он с ней делал. Она даже не думала никому рассказывать. Говорю вам, она была сломлена духом. Порабощена. Это действительно подходящее слово для этого. Она была порабощена, не как работник на плантации или что-то в этом роде. Умственно и эмоционально порабощена. И когда он вернулся из Европы, он заставил ее бросить колледж. Он забрал ее с собой на остров Святой Елены , и она не сопротивлялась. Она не могла сопротивляться. Она не знала как. " Каминные часы пробили час. Два размеренных тона. Звуки эхом отдавались от потолка гостиной. Джошуа сидел на краешке своего стула. Теперь он откинулся назад, пока его голова снова не коснулась салфетки. Он был бледен, и темные круги окружали его глаза. Его седые волосы больше не были пушистыми; они были прямыми, безжизненными. За то короткое время, что Хилари знала его, ей показалось, что он постарел. Он выглядел выжатым. Она знала, что он чувствовал. История семьи Фрай была неопровержимо мрачным рассказом о бесчеловечности человека по отношению к человеку. Чем больше они копались в этом беспорядке, тем более подавленными становились. Сердце не могло не откликнуться, и дух падал по мере того, как одно ужасное открытие следовало за другим. Как бы разговаривая сам с собой, проясняя ситуацию в собственном сознании, Джошуа сказал: "Итак, они вернулись на остров Святой Елены, и продолжили свои больные отношения с того места, на котором остановились, и в конце концов совершили ошибку, и она забеременела - и никто там, на острове Святой Елены, ничего не заподозрил". Сказал Тони. "Невероятно. Обычно простая ложь - лучшая, потому что это единственная ложь, которая не собьет тебя с толку. История о Мэри Гантер была чертовски запутанной! Это было жонглерство. Им приходилось одновременно удерживать в воздухе дюжину мячей. И все же они справились с этим без сучка и задоринки ". "О, вряд ли все прошло без сучка и задоринки", - сказала миссис Янси. "Одна или две заминки определенно были". "Например?" "Например, в тот день, когда она покинула остров Святой Елены, чтобы приехать ко мне, чтобы родить ребенка, она сказала людям там, наверху, что эта воображаемая Мэри Гантер прислала сообщение о том, что ребенок прибыл. Вот это было глупо. Это действительно было так. Кэтрин сказала, что едет в Сан-Франциско, чтобы забрать ребенка. Она сказала им, что в сообщении Мэри упоминался прекрасный ребенок, но не уточнила, мальчик это или девочка. Это был жалкий способ Кэтрин прикрыть себя, поскольку она не могла знать, какого пола был ее ребенок, пока он не родился. Глупо. Ей следовало знать лучше. Это была ее единственная ошибка - сказать, что ребенок родился до того, как она покинула остров Святой Елены. Ах, я знаю, что она была совершенно расстроена. Я знаю, что она плохо соображала. Она не могла быть очень уравновешенной женщиной после всего, что Лео делал с ней на протяжении многих лет. И беременность, необходимость прятать это под всеми этими поясами, а затем смерть Лео в тот момент, когда она нуждалась в нем больше всего, - это должно было еще больше подтолкнуть ее к краю пропасти. Она была не в себе и недостаточно хорошо все продумала." "Я не понимаю", - сказал Джошуа. "Почему с ее стороны было ошибкой сказать, что ребенок Мэри уже родился? В чем загвоздка?" Гладя кошку, миссис Янси сказала: "Что ей следовало сказать людям на острове Святой Елены, так это то, что ребенок Гюнтера вот-вот должен был появиться на свет, что он еще не родился, но что она едет в Сан-Франциско, чтобы быть с Мэри. Тогда бы она не поверила в историю о том, что у нее был один ребенок. Но она об этом не подумала. Она не понимала, что может произойти. Она сказала всем, что это был всего лишь один ребенок, уже на руках. Затем она приехала ко мне и родила двойню ". Хилари спросила: "Близнецы?" "Черт", - сказал Тони. От неожиданности Джошуа вскочил на ноги. Белый кот почувствовал напряжение. Он поднял голову с колен Риты Янси и с любопытством оглядел каждого человека в гостиной, одного за другим. Его желтые глаза, казалось, светились внутренним светом. *** Спальня на чердаке была большой, но недостаточно большой, чтобы Бруно не чувствовал, что она постепенно давит на него. Он искал, чем бы заняться, потому что безделье усугубляло его клаустрофобию. Ему наскучили гантели еще до того, как его массивные руки начали болеть от упражнений. Он взял книгу с одной из полок и попытался читать, но не смог сосредоточиться. Его разум все еще не успокоился; он метался от одной мысли к другой, как тихо отчаявшийся ювелир, ищущий потерянный мешочек с бриллиантами. Он разговаривал со своим мертвым "я". Он поискал в пыльных углах пауков и раздавил их. Он напевал про себя. Временами он смеялся, сам толком не понимая, что именно показалось ему смешным. Он тоже плакал. Он проклял Кэтрин. Он строил планы. Он шагал, шагал, шагал. Ему не терпелось покинуть дом и начать поиски Хилари-Кэтрин, но он знал, что будет дураком, если выйдет на улицу при дневном свете. Он был уверен, что заговорщики Кэтрин были повсюду на острове Святой Елены. Ее друзья из могилы. Другие ходячие мертвецы, мужчины и женщины с Другой стороны, прячущиеся в новых телах. Все они будут следить за ним. Да. Да. Возможно, их десятки. Днем он был бы слишком заметен. Ему пришлось бы подождать до захода солнца, прежде чем отправиться на поиски суки. Хотя ночь была любимым временем суток для нежити, время, когда они рыскал в особенно большом количестве, и хотя он был бы в ужасной опасности, преследуя Хилари-Кэтрин ночью, он также извлек бы выгоду из темноты. Ночная тень скроет его от ходячих мертвецов так же, как и они скроют его от него. При таком равновесии весов успех охоты зависел бы только от того, кто умнее - он или Кэтрин, - и если бы это было единственным критерием, у него могло быть больше, чем равные шансы на победу; потому что Кэтрин была умна, бесконечно зла и коварна, но она была не так умна, как он. Он верил, что будет в безопасности, если останется в доме днем, и это было по иронии судьбы, потому что он ни на минуту не чувствовал себя в безопасности за те тридцать пять лет, что прожил там с Кэтрин. Теперь дом был надежным убежищем, потому что это было последнее место, где Кэтрин или ее заговорщики стали бы искать его. Она хотела поймать его и привести в это самое место. Он знал это. Он знал это! Она вернулась из могилы только по одной причине: чтобы отвести его на вершину утеса, обойти дом, к дверям в земле в конце лужайки за домом. Она хотела засунуть его в ту яму в земле, запереть его там навсегда. Именно это она сказала ему, что сделает, если ей когда-нибудь придется вернуться, чтобы наказать его. Он не забыл. И теперь она будет ожидать, что он любой ценой будет избегать вершины утеса и старого дома. Ей никогда не придет в голову искать его в его давно заброшенной спальне на чердаке, ни за что на свете. Он был так доволен своей превосходной стратегией, что громко рассмеялся. Но потом ему в голову пришла ужасная мысль. Если бы она действительно решила искать его здесь, и если бы она пришла с несколькими своими друзьями, другими живыми мертвецами, которых было бы достаточно, чтобы одолеть его, тогда им не пришлось бы далеко тащить его. Двери в земле были прямо за домом. Если Кэтрин и ее адские друзья поймают его здесь, они смогут донести его до этих дверей и бросить в ту темную комнату, к шепотам, чуть больше чем за минуту. Испуганный, он подбежал обратно к кровати, сел рядом с самим собой и попытался заставить себя заверить его, что все будет в порядке. *** Джошуа не мог усидеть на месте. Он ходил взад-вперед по одной из цветочных дорожек в гостиной миссис Янси. Пожилая женщина сказала: "Когда Кэтрин родила близнецов, она поняла, что тщательно продуманная ложь о Мэри Гюнтер больше не выдержит критики. Люди на острове Святой Елены были готовы к появлению одного ребенка. Неважно, как она объяснит появление второго ребенка, она посеет подозрения. Мысль о том, что все, кого она знала, узнают, чем она занималась со своим собственным отцом.... Ну, я думаю, это было слишком для нее вдобавок ко всему остальному, что произошло в ее жизни. Она просто сорвалась. В течение трех дней она вела себя как человек в лихорадочном бреду, бормоча как сумасшедшая. Доктор давал ей успокоительные, но они не всегда помогали. Она разглагольствовала, бредила и что-то лепетала. Я думал, мне придется вызвать полицию и позволить им поместить ее в маленькую комнату с мягкими стенами. Но я не хотел этого делать. Я чертовски уверен, что не хотел. " "Но ей нужна была психиатрическая помощь", - сказала Хилари. "Просто позволить ей кричать и продолжать в течение трех дней - это было нехорошо. Это было совсем нехорошо". "Может, и нет", - сказала миссис Янси. "Но я не могла поступить иначе. Я имею в виду, когда ты управляешь модным борделем, ты не хочешь видеть копов, за исключением тех случаев, когда раздаешь им деньги на откуп. Обычно они не мешают такой классной операции, как та, которую я проводил. В конце концов, некоторые из моих клиентов были влиятельными политиками и богатыми бизнесменами, и копы не хотели ставить в неловкое положение каких-либо крупных шишек во время рейда. Но если бы я отправил Кэтрин в больницу, я чертовски хорошо знал, что газеты подхватили бы эту историю, и тогда копам пришлось бы закрыть меня . Они не могли просто позволить мне продолжать заниматься бизнесом после того, как я получил столько огласки. Ни за что. Абсолютно невозможно. Я бы потерял все. И мой врач беспокоился, что его карьера будет разрушена, если его постоянные пациенты узнают, что он тайно лечит проституток. В наши дни это не повредило бы практике врача, даже если бы все знали, что он делал вазэктомии аллигаторам теми же инструментами, которые использовал в своем кабинете. Но в 1940 году люди были более ... брезгливыми. Итак, вы видите, я должен был подумать о себе, и я должен был защитить моего доктора, моих девочек ... " Джошуа подошел к креслу пожилой женщины. Он посмотрел на нее сверху вниз, разглядывая простое платье, фартук, темно-коричневые чулки, массивные черные туфли и шелковистую белую кошку, пытаясь разглядеть за образом бабушки настоящую женщину. "Когда вы приняли три тысячи долларов Кэтрин, разве вы также не взяли на себя определенную ответственность за нее?" "Я не просила ее приходить ко мне рожать", - сказала миссис Янси. "Мой бизнес стоил намного больше трех тысяч долларов. Я не собиралась отказываться от всего этого только из принципа. Это то, что, по-твоему, я должна была сделать? Она недоверчиво покачала своей седой головой. "Если это то, что, по вашему мнению, я действительно должен был сделать, то вы живете в мире грез, мой дорогой сэр". Джошуа уставился на женщину сверху вниз, не в силах вымолвить ни слова из страха, что накричит на нее. Он не хотел, чтобы его вышвырнули из ее дома, пока он не будет уверен, что она рассказала ему абсолютно все, что знала о беременности Кэтрин Энн Фрай и о близнецах. Близнецы! Тони сказал: "Послушайте, миссис Янси, вскоре после того, как вы взяли Кэтрин к себе, когда вы обнаружили, что она завернулась в корсет, вы знали, что она, скорее всего, потеряет ребенка. Вы признаете, что доктор сказал вам, что это может случиться. " "Да". "Он сказал тебе, что Кэтрин тоже может умереть". "И что?" "Смерть ребенка или беременной женщины во время родов - что-то подобное закрыло бы ваше заведение так же быстро, как необходимость вызывать полицию, чтобы разобраться с женщиной, у которой случился нервный срыв. И все же ты не прогнал Кэтрин, когда для этого еще было время. Даже после того, как ты понял, что это рискованное предложение, ты оставил ей три тысячи долларов и позволил остаться. Теперь вы, конечно, поняли, что если кто-то умрет, вам придется сообщить об этом в полицию и рисковать закрытием. " "Без проблем", - сказала миссис Янси. "Если бы дети умерли, мы бы забрали их в чемодане. Мы бы тихо похоронили их на холмах в округе Марин. Или, может быть, мы бы взвесили чемодан и сбросили его с моста Золотые ворота ". Джошуа испытал почти непреодолимое желание схватить пожилую женщину за пучок седых волос и сдернуть ее со стула, вырвать из ее самодовольства. Вместо этого он отвернулся, глубоко вздохнул и снова принялся расхаживать по дорожке с цветочным рисунком, сердито уставившись в пол. "А что насчет Кэтрин?" Хилари спросила Риту Янси. "Что бы ты сделала, если бы она умерла?" "То же самое, что я сделала бы, если бы близнецы родились мертвыми", - беспечно ответила миссис Янси. "За исключением, конечно, того, что мы не смогли бы поместить Кэтрин в чемодан". Джошуа остановился в дальнем конце дорожки и в ужасе оглянулся на женщину. Она не пыталась шутить. Она совершенно не осознавала отвратительного юмора в этом грубом замечании; она просто констатировала факт. "Если бы что-то пошло не так, мы бы выбросили тело", - сказала миссис Янси, все еще отвечая на вопрос Хилари. "И мы бы устроили это так, что никто бы не узнал, что Кэтрин когда-либо приходила ко мне домой. Не смотрите так шокированно и неодобрительно, юная леди. Я не убийца. Мы говорим о том, что бы я сделал - что сделал бы любой здравомыслящий человек на моем месте, - если бы она или ребенок умерли естественной смертью. Естественной смертью. Ради всего святого, если бы я был убийцей, я бы покончил с бедняжкой Кэтрин, когда она была не в себе, когда я не знал, поправится ли она когда-нибудь. Тогда она была для меня угрозой. Я не знал, будет ли это стоить мне моего дома, моего бизнеса, всего. Но я не душил ее, ты знаешь. Боже мой, такая мысль никогда не приходила мне в голову! Я ухаживала за бедняжкой во время ее припадков. Я избавила ее от истерии, и потом все было в порядке ". Тони сказал: "Вы сказали нам, что Кэтрин разглагольствовала, бредила и что-то лепетала. Это звучит так, как будто ..." "Только на три дня", - сказала миссис Янси. "Нам даже пришлось привязать ее к кровати, чтобы она не поранилась. Но она болела всего три дня. Так что, возможно, это был не нервный срыв. Просто своего рода временный коллапс. Потому что через три дня она была как новенькая ". "Близнецы", - сказал Джошуа. "Давайте вернемся к близнецам. Это то, о чем мы действительно хотим знать". "Думаю, я рассказала вам почти все", - сказала миссис Янси. "Они были однояйцевыми близнецами?" Спросил Джошуа. "Как ты можешь определить, когда они только родились? Они все морщинистые и красные. Так рано невозможно определить, братские они или идентичные ". "Разве доктор не мог провести тест ..." "Мы были в первоклассном борделе, мистер Райнхарт, а не в больнице". Она потрепала белого кота за подбородок, и тот игриво помахал ей лапой. "У доктора не было ни времени, ни возможностей для того, что вы предлагаете. Кроме того, почему нас должно было волновать, были мальчики идентичны или нет?" Хилари сказала: "Кэтрин назвала одного из них Бруно". "Да", - сказала миссис Янси. "Я узнала об этом, когда он начал присылать мне чеки после смерти Кэтрин". "Как она назвала другого мальчика?" "Я не имею ни малейшего представления. К тому времени, как она ушла от меня, она еще не назвала имен ни одному из них ". "Но разве их имен не было в свидетельствах о рождении?" Спросил Тони. "Не было никаких сертификатов", - сказала миссис Янси. "Как это могло быть?" "Роды не были зарегистрированы". "Но закон..." "Кэтрин настояла, чтобы роды не регистрировались. Она платила хорошие деньги за то, что хотела, и мы позаботились о том, чтобы она это получила ". "И доктор согласился с этим?" Спросил Тони. "Он получил тысячу баксов за то, что принял роды у близнецов и держал рот на замке", - сказала пожилая женщина. "В те дни тысяча стоила в несколько раз больше, чем сейчас. Ему хорошо заплатили за нарушение нескольких правил." "Оба ребенка были здоровы?" Спросил Джошуа. "Они были худыми", - сказала миссис Янси. "Чертовски костлявыми. Две жалкие крошки. Вероятно, потому, что Кэтрин несколько месяцев сидела на диете. И из-за поясов. Но они могли плакать так же хорошо и громко, как и любые другие малыши. И с их аппетитом не было ничего плохого. Они казались достаточно здоровыми, просто маленькими ". "Как долго Кэтрин оставалась у тебя?" Спросила Хилари. "Почти две недели. Ей понадобилось столько времени, чтобы восстановить силы после таких тяжелых родов. А малышам нужно было время, чтобы на костях появилось немного плоти ". "Когда она уходила, она забрала с собой обоих детей?" "Конечно. Я не держала детский сад. Я была рада, что она ушла". "Ты знал, что она собиралась взять с собой на остров Святой Елены только одного из близнецов?" Спросила Хилари. "Я понял, что таково было ее намерение. Да". "Она говорила, что собирается сделать с другим мальчиком?" Спросил Джошуа, принимая вопросы от Хилари. "Я полагаю, она намеревалась отдать его на усыновление", - сказала миссис Янси. "Ты веришь?" Раздраженно спросил Джошуа. "Неужели вы ни капельки не беспокоились о том, что может случиться с этими двумя беспомощными младенцами на руках женщины, которая явно была психически неуравновешенной?" "Она пришла в себя". "Чушь собачья". "Говорю тебе, если бы ты встретил ее на улице, ты бы не подумал, что у нее какие-то проблемы". "Но, ради Бога, под этим фасадом..." "Она была их матерью", - чопорно сказала миссис Янси. "Она не причинила бы им никакого вреда". "Ты не мог быть в этом уверен", - сказал Джошуа. "Я, конечно, была уверена в этом", - заявила миссис Янси. "Я всегда испытывала величайшее уважение к материнству и материнской любви. Материнская любовь может творить чудеса". И снова Джошуа пришлось сдержаться, чтобы не потянуться к пучку волос у нее на макушке. Тони сказал: "Кэтрин не смогла бы отдать ребенка на усыновление. Только без свидетельства о рождении, подтверждающего, что он ее ". "Что оставляет нам ряд неприятных возможностей для рассмотрения", - сказал Джошуа. "Честно говоря, вы, люди, меня поражаете", - сказала миссис Янси, качая головой и почесывая кошку. "Вы всегда хотите верить в худшее. Я никогда не видела трех больших пессимистов. Вам когда-нибудь приходила в голову мысль, что она могла оставить маленького мальчика на пороге? Вероятно, она бросила его в приюте или, может быть, в церкви, в каком-нибудь месте, где его сразу нашли бы и обеспечили надлежащий уход. Я представляю, что его удочерила добропорядочная молодая пара, вырастили в отличном доме, дали много любви, хорошее образование, всевозможные преимущества. " *** На чердаке, ожидая наступления темноты, скучающий, нервный, одинокий, встревоженный, иногда впадающий в ступор, чаще неистовый, Бруно Фрай провел большую часть дня четверга, разговаривая со своим мертвым "я". Он надеялся успокоить свой взбудораженный разум и вновь обрести чувство цели, но практически не продвинулся в этом направлении. Он решил, что был бы спокойнее, счастливее и менее одинок, если бы мог хотя бы посмотреть в глаза другому "я", как в старые времена, когда они часто сидели и с тоской смотрели друг на друга по часу или больше за раз, так много общаться без помощи слов, делиться, быть единым целым, просто вместе. Он вспомнил тот момент в ванной Салли, только вчера, когда он остановился перед зеркалом и принял свое отражение за другого себя. Глядя в глаза, которые, как он думал, были глазами его другого "я", он чувствовал себя прекрасно, блаженно, умиротворенно. Теперь он отчаянно хотел вернуть себе это состояние ума. И насколько лучше смотреть в настоящие глаза своего другого "я", даже если сейчас они были плоскими и незрячими. Но он сам лежал на кровати с крепко закрытыми глазами. Бруно коснулся глаз другого Бруно, мертвого, и они оказались холодными; веки не поднимались под его мягкими прикосновениями. Он исследовал изгибы этих закрытых глаз и почувствовал скрытые швы в уголках, крошечные узелки ниток, удерживающие веки опущенными. Взволнованный перспективой снова увидеть глаза другого человека, Бруно встал и поспешил вниз по лестнице в поисках бритвенных лезвий, тонких ножниц для кутикулы, иголок, крючка для вязания и других самодельных хирургических инструментов, которые могли бы пригодиться при повторном открытии глаз другого Бруно. *** Если бы у Риты Янси была еще какая-нибудь информация о близнецах Фрай, ни Хилари, ни Джошуа не вытянули бы ее из нее. Тони мог видеть это, даже если Хилари и Джошуа не могли. В любую секунду кто-нибудь из них мог сказать что-нибудь такое резкое, такое сердитое, такое язвительное и горькое, что пожилая женщина обиделась бы и приказала им всем убираться из дома. Тони знал, что Хилари была глубоко потрясена сходством между ее собственным детским испытанием и агонией Кэтрин. Она ощетинилась на все три позиции Риты Янси - вспышки фальшивого морализаторства, краткие моменты столь же неискренней и приторной сентиментальности и гораздо более искреннюю, постоянную и ошеломляющую бессердечность. Джошуа страдал от потери самоуважения, потому что проработал на Кэтрин двадцать пять лет, не замечая тихого безумия, которое наверняка клокотало под ее тщательно контролируемым внешним спокойствием. Он был противен самому себе; поэтому он был еще более раздражителен, чем обычно. И потому, что миссис Янси была, даже при обычных обстоятельствах, человеком, которого Джошуа презирал, терпения адвоката по отношению к ней хватило бы на наперсток, где осталось бы место для одного из сценических костюмов Чаро плюс собранная мудрость последних четырех президентов США. Тони встал с дивана и подошел к скамеечке для ног, которая стояла перед креслом Риты Янси. Он сел, объяснив свой поступок тем, что притворился, что просто хотел погладить кошку; но, меняя место, он оказался между пожилой женщиной и Хилари и эффективно блокировал Джошуа, который выглядел так, словно мог схватить миссис Янси и встряхни ее. Скамеечка для ног была хорошей позицией, с которой можно было продолжить допрос в непринужденной манере. Гладя белую кошку, Тони поддерживал непрерывный поток болтовни с женщиной, втираясь в ее доверие, очаровывая ее, используя старый софт Клеменца, который всегда хорошо помогал ему в полицейской работе. В конце концов, он спросил ее, было ли что-нибудь необычное в рождении близнецов. "Необычно?" - озадаченно спросила миссис Янси. "Вам не кажется, что вся эта чертовщина была необычной?" "Ты права", - сказал он. "Я не очень удачно сформулировал свой вопрос. Я хотел спросить, было ли что-нибудь необычное в самих родах, что-нибудь странное в ее родовых муках или схватках, что-нибудь примечательное в начальном состоянии детей, когда они вышли из нее, какая-нибудь ненормальность, какая-нибудь странность." Он увидел удивление в ее глазах, когда его вопрос включил какой-то переключатель в ее памяти. "На самом деле, - сказала она, - произошло кое-что необычное". "Дай угадаю", - сказал он. "Оба ребенка родились с оболочками". "Это верно! Как ты узнал?" "Просто удачная догадка". "Черт возьми, это было". Она погрозила ему пальцем. "Ты умнее, чем притворяешься". Он заставил себя улыбнуться ей. Ему пришлось заставить себя, потому что в Рите Янси не было ничего, что могло вызвать у него искреннюю улыбку. "Они оба родились с оболочками", - сказала она. "Их маленькие головки были почти полностью закрыты. Доктор, конечно, видел и имел дело с подобными вещами раньше. Но он думал, что шансы на то, что у обоих близнецов будут шейки матки, были примерно миллион к одному." "Знала ли об этом Кэтрин?" "Знала о оболочках? Не в то время. Она была в бреду от боли. А потом в течение трех дней она была совершенно не в себе ". "Но позже?" "Я уверена, что ей рассказали об этом", - сказала миссис Янси. "Это не из тех вещей, которые забывают рассказать матери. На самом деле ... Я помню, что сама ей говорила. ДА. Да, хочу. Теперь я вспоминаю это очень ясно. Она была очарована. Знаешь, некоторые люди думают, что ребенок, родившийся с повязкой, обладает даром второго зрения ". "Это то, во что верила Кэтрин?" Рита Янси нахмурилась. "Нет. Она сказала, что это плохой знак, а не хороший. Лео интересовался сверхъестественным, а Кэтрин прочла несколько книг из его коллекции оккультных наук. В одной из тех книг говорилось, что когда близнецы рождались с оболочками, это было ... Я не могу точно вспомнить, что, по ее словам, это означало, но это было нехорошо. Дурное предзнаменование или что-то в этом роде. " "Метка демона?" Спросил Тони. "Да! Вот и все!" "Значит, она верила, что ее дети были отмечены демоном, а их души уже прокляты?" "Я почти забыла об этом", - сказала миссис Янси. Она смотрела куда-то за спину Тони, не видя ничего в гостиной, вглядываясь в прошлое, пытаясь вспомнить.... Хилари и Джошуа молча стояли в стороне, и Тони почувствовал облегчение от того, что они признали его авторитет. В конце концов, миссис Янси сказала: "После того, как Кэтрин рассказала мне о том, что это метка демона, она просто замолчала. Она больше не хотела разговаривать. Пару дней она была тихой, как мышка. Она оставалась в постели, уставившись в потолок, почти не двигаясь. У нее был такой вид, словно она о чем-то очень напряженно думала. Затем внезапно она начала вести себя так чертовски странно, что я начал задаваться вопросом, не придется ли мне по-прежнему отсылать ее к минному люку." "Она разглагольствовала, была буйной и жестокой, как раньше?" Спросил Тони. "Нет, нет. На этот раз это были только разговоры. Очень дикие, напряженные, сумасшедшие разговоры. Она сказала мне, что близнецы были детьми демона. Она сказала, что была изнасилована существом из ада, зеленым и чешуйчатым существом с огромными глазами, раздвоенным языком и длинными когтями. Она сказала, что оно пришло из ада, чтобы заставить ее вынашивать своих детей. Сумасшедшая, да? Она клялась, что это правда. Она даже описала этого демона. К тому же чертовски хорошее описание. Полно деталей, очень хорошо сделано. И когда она рассказала мне о том, как он изнасиловал ее, у меня мурашки побежали по коже, даже хотя я знал, что все это было кучей дерьма. История была красочной, с большим воображением. Сначала я подумал, что это шутка, что-то, что она делала просто для смеха, вот только она не смеялась, и я не увидел в этом ничего смешного. Я напомнил ей, что она рассказала мне все о Лео, и она закричала на меня. Она кричала? Я думал, окна разобьются. Она отрицала, что когда-либо говорила такие вещи. Она притворилась оскорбленной. Она была так зла на меня за предположение об инцесте, такая самодовольная, обычная маленькая ханжа, так решительно настроенная заставить меня извиниться - что ж, я не мог удержаться от смеха над ней. И это разозлило ее еще больше. Она продолжала говорить, что это был не Лео, хотя мы оба чертовски хорошо знали, что так оно и было. Она сделала все, что могла, чтобы заставить меня поверить, что отцом близнецов был демон. И я говорю вам, ее поступок был хорош! Я, конечно, ни на минуту в это не поверил. Все эти глупости о существе из ада, засовывающем в нее свою штуку. Что за чушь собачья. Но я начал задаваться вопросом, может быть, она убедила себя. Она определенно выглядела убежденной. Она была так фанатична в этом. Она сказала, что боится, что ее и ее детей сожгут заживо, если какие-нибудь религиозные люди узнают, что она общалась с демоном. Она умоляла меня помочь ей сохранить тайну. Она не хотела, чтобы я кому-нибудь рассказывал о двух оболочках. Затем она сказала, что знает, что у обоих близнецов между ног есть метка демона. Она умоляла меня сохранить и это в секрете ". "У них между ног?" Спросил Тони. "О, она вела себя как законченная сумасшедшая", - сказала Рита Янси. "Она настаивала на том, что у обоих ее детей были половые органы их отца. Она сказала, что между ног они не человеческие, и она сказала, что знает, что я это заметил, и она умоляла меня никому об этом не говорить. Ну, это было просто смешно. У обоих этих маленьких мальчиков были совершенно обычные писечки. Но Кэтрин почти два дня без умолку болтала о демонах. Иногда она казалась по-настоящему истеричной. Она хотела знать, сколько денег я возьму, чтобы сохранить тайну о демоне. Я сказал ей, что не возьму за это ни пенни, но я сказал, что соглашусь на пятьсот долларов в месяц, чтобы молчать о Лео и обо всем остальном, об остальной части реальной истории. Это немного успокоило ее, но эта демоническая штука все еще не выходила у нее из головы. Я уже почти решил, что она действительно верит в то, что говорит, и собирался позвонить своему врачу и попросить его осмотреть ее - и тут она замолчала. Казалось, к ней пришли в себя. Или, я думаю, ей надоела ее шутка. В любом случае, она больше ни слова не сказала о демонах. С тех пор она вела себя прилично, пока не забрала своих детей и не уехала неделю спустя или около того ". Тони подумал о том, что сказала ему миссис Янси. Как ведьма, обнимающая кошачьего фамильяра, старуха погладила белую кошку. "Что, если", - сказал Тони. "Что, если, что, если, что, если?" "Что, если что?" Спросила Хилари. "Я не знаю", - сказал он. "Кажется, кусочки встают на свои места... но это выглядит... так дико. Может быть, я неправильно складываю пазл. Я должен подумать об этом. Я просто пока не уверен. " "Ну, у вас есть еще вопросы ко мне?" - спросила миссис Янси. "Нет", - сказал Тони, вставая со скамеечки для ног. "Я не могу думать ни о чем другом". "Я верю, что мы получили то, за чем пришли", - согласился Джошуа. "Больше, чем мы рассчитывали", - сказала Хилари. Миссис Янси сняла кошку с колен, поставила ее на пол и встала со стула. "Я потратила слишком много времени на эту дурацкую штуковину. Я должна быть на кухне. Мне нужно поработать. Сегодня утром я испекла четыре коржа для пирога. Теперь мне нужно смешать начинку и поставить все в духовку. У меня на ужин придут внуки, и у каждого из них свой любимый пирог. Иногда милые малыши могут стать настоящим испытанием. Но, с другой стороны, я бы точно пропал без них." Кот резко перепрыгнул через скамеечку для ног, метнулся по цветастой дорожке мимо Джошуа и под угловой столик. Именно тогда, когда животное перестало двигаться, дом затрясся. Два миниатюрных стеклянных лебедя упали с полки, но не разбились о толстый ковер. Упали две вышитые гобелены на стенах. Задребезжали окна. "Землетрясение", - сказала миссис Янси. Пол качался, как палуба корабля в тихое море. "Не о чем беспокоиться", - сказала миссис Янси. Движение уменьшилось. Грохочущая, недовольная земля затихла. В доме снова воцарилась тишина. "Видишь?" - сказала миссис Янси. "Теперь все кончено". Но Тони почувствовал другие приближающиеся ударные волны, хотя ни одна из них не имела ничего общего с землетрясениями. *** Бруно, наконец, открыл мертвые глаза своего второго "я", и сначала он был расстроен тем, что обнаружил. Это были не те ясные, электризующие серо-голубые глаза, которые он знал и любил. Это были глаза чудовища. Они казались опухшими, гнилостно-мягкими и выпуклыми. Белки были окрашены в коричневый цвет наполовину высохшей, покрытой пеной кровью из лопнувших сосудов. Радужки были мутными, менее голубыми, чем при жизни, теперь они больше напоминали уродливый синяк, темный и израненный. Однако, чем дольше Бруно вглядывался в них, тем менее отвратительными становились эти поврежденные глаза. В конце концов, они все еще были глазами его другого "я", все еще частью его самого, все еще глазами, которые он знал лучше, чем какие-либо другие глаза, все еще глазами, которые он любил и которым доверял, глазами, которые любили и которым доверяли ему. Он старался смотреть не на них, а в них, глубоко внутри, за внешними руинами, глубоко внутрь, где (много раз в прошлом) он устанавливал пылающую, волнующую связь с другой половиной своей души. Теперь он не чувствовал прежней магии, потому что глаза другого Бруно не смотрели на него в ответ. Тем не менее, сам акт пристального вглядывания в мертвые глаза другого каким-то образом оживил его воспоминания о том, каким было полное единение со своим другим "я"; он вспомнил чистое, сладостное удовольствие и самореализацию от пребывания с самим собой, только он и сам против всего мира, без страха остаться одному. Он цеплялся за это воспоминание, потому что память теперь была всем, что у него осталось. Он долго сидел на кровати, глядя в глаза трупа. *** Cessna Turbo Skylane RG Джошуа Райнхарта с ревом устремился на север, рассекая воздушный фронт, движущийся на восток, направляясь в Напу. Хилари посмотрела вниз, на рассеянные облака внизу и на сухие осенние холмы, которые лежали в нескольких тысячах футов под облаками. Над головой не было ничего, кроме кристально-голубого неба и поднимающегося в стратосферу дымного следа военного реактивного самолета. Далеко на западе плотная гряда сине-серо-черных облаков простиралась до невидимости на север и юг. Массивные грозовые тучи надвигались, как гигантские корабли с моря. К ночи долина Напа - фактически, вся северная треть штата от полуострова Монтерей до границы с Орегоном - снова окажется под угрожающим небом. В течение первых десяти минут после взлета Хилари, Тони и Джошуа молчали. Каждый был занят своими собственными мрачными мыслями - и страхами. Затем Джошуа сказал: "Близнец должен быть именно тем, кого мы ищем". "Очевидно", - сказал Тони. "Значит, Кэтрин не пыталась решить свою проблему, убивая лишнего ребенка", - сказал Джошуа. "Очевидно, нет", - сказал Тони. "Но кого из них я убила?" Спросила Хилари. "Бруно или его брата?" "Мы эксгумируем тело и посмотрим, что мы сможем из этого извлечь", - сказал Джошуа. Самолет попал в воздушную яму. Он снизился более чем на двести футов, как на американских горках, затем набрал нужную высоту. Когда ее желудок вернулся в привычное русло, Хилари сказала: "Хорошо, давай обсудим это и посмотрим, сможем ли мы найти какие-нибудь ответы. В любом случае, мы все сидим здесь и обдумываем один и тот же вопрос. Если Кэтрин не убивала брата-близнеца Бруно, чтобы сохранить дело Мэри Гантер на плаву, тогда что она с ним сделала? Где, черт возьми, он был все эти годы?" "Ну, всегда есть любимая теория миссис Риты Янси", - сказал Джошуа, умудряясь произносить ее имя таким образом, чтобы было ясно, что даже необходимость упоминать ее мимоходом огорчала его и оставляла неприятный привкус во рту. "Возможно, Кэтрин действительно оставила одного из близнецов, закутанного в одеяло, на пороге церкви или сиротского приюта". "Я не знаю ...." Хилари с сомнением произнесла. "Мне это не нравится, но я точно не знаю почему. Это просто слишком ... избито... слишком банально... слишком романтично. Черт. Ни одно из этих слов не подходит мне. Я не могу придумать, как это сказать. Я просто чувствую, что Кэтрин так бы не поступила. Это слишком ..." "Слишком гладко", - сказал Тони. "Точно так же, как история о Мэри Гантер была слишком гладкой, чтобы понравиться мне. Бросить вот так одного из близнецов было бы для нее самым быстрым, легким, незатейливым, безопасным - хотя и не самым моральным - способом решить свою проблему. Но люди почти никогда не делают ничего самым быстрым, легким и безопастным способом. Особенно когда они находятся в таком стрессе, в каком была Кэтрин, когда ушла из публичного дома Риты Янси." "И все же", - сказал Джошуа. "мы не можем полностью это исключать". "Я думаю, мы сможем", - сказал Тони. "Потому что, если ты согласишься с тем, что брата бросили, а затем усыновили незнакомые люди, тебе придется объяснить, как они с Бруно снова сошлись. Поскольку брат был незарегистрированным при рождении, он никак не мог отследить свое кровное происхождение. Единственный способ, которым он мог подцепить Бруно, - это случайное совпадение. Даже если вы готовы принять это совпадение, вам все равно придется объяснить, как брат мог вырасти в другом доме, в совершенно иной обстановке, чем у Бруно, даже не зная Кэтрин, и при этом испытывать такую лютую ненависть к этой женщине, такой непреодолимый страх перед ней ". "Это нелегко", - признал Джошуа. "Вы должны объяснить, почему и как у брата развилась психопатическая личность и параноидальный бред, которые во всех деталях идеально соответствуют характеру Бруно", - сказал Тони. "Сессна" с жужжанием направлялась на север. Ветер трепал маленькое суденышко. Минуту они втроем сидели в тишине внутри дорогого одномоторного воздушного кокона с накладным крылом, скоростью двести миль в час, шестнадцать миль на галлон, белого, красного и горчично-желтого. Затем Джошуа сказал: "Ты победил. Я не могу этого объяснить. Я не понимаю, как брат мог воспитываться совершенно отдельно от Бруно, но в итоге заболеть тем же психозом. Генетика этого не объясняет, это точно." "Так что ты хочешь сказать?" Хилари спросила Тони. "Что Бруно и его брат все-таки не расстались?" "Она забрала их обоих домой, на остров Святой Елены", - сказал Тони. "Но где был другой близнец все эти годы?" Спросил Джошуа. "Запертый в шкафу или что-то в этом роде?" "Нет", - сказал Тони. "Вы, наверное, встречались с ним много раз". "Что? Я? Нет. Никогда. Просто Бруно". "Что, если.... Что, если бы они оба жили как Бруно? Что, если бы они ... сменяли друг друга?" Джошуа отвел взгляд от открытого неба впереди, уставился на Тони, моргнул. "Ты пытаешься сказать мне, что они сорок лет играли в какую-то детскую игру?" скептически спросил он. "Это не игра", - сказал Тони. "По крайней мере, для них это не было бы игрой. Они бы подумали об этом как об отчаянной, опасной необходимости". "Ты меня запутал", - сказал Джошуа. Обращаясь к Тони, Хилари сказала: "Я знала, что ты работаешь над идеей, когда ты начал расспрашивать миссис Янси о том, что у детей были наросты и о том, как Кэтрин отреагировала на это". "Да", - сказал Тони. "Кэтрин рассказывает о демоне - эта новость дала мне большую часть головоломки". "Ради Бога", - нетерпеливо, хрипло сказал Джошуа, - "перестань быть таким чертовски таинственным. Соедини это для нас с Хилари так, чтобы мы могли понять". "Извини. Я все еще более или менее размышлял вслух". Тони поерзал на своем стуле. "Ладно, послушай. Это займет некоторое время. Мне придется вернуться к началу.... Чтобы понять то, что я собираюсь сказать о Бруно, вы должны понять Кэтрин, или, по крайней мере, понять, какой я ее вижу. Я выдвигаю теорию ... семья, в которой царило безумие ... вроде как передается по наследству как минимум трем поколениям. Безумие неуклонно растет, как трастовый фонд, приносящий проценты ". Тони снова заерзал на своем стуле. "Давайте начнем с Лео. Крайне авторитарный тип. Чтобы быть счастливым, ему нужно было полностью контролировать других людей. Это была одна из причин, по которой он так преуспевал в бизнесе, но также и причина, по которой у него было мало друзей. Он всегда знал, как добиться своего, и никогда не уступал ни на дюйм. У многих агрессивных мужчин, таких как Лео, подход к сексу отличается от того, который у них есть ко всему остальному; им нравится, когда с них снимают всякую ответственность в постели; им нравится, когда ими командуют и доминируют для разнообразия - но только в постели. Не Лео. Даже в постели. Он настаивал на том, чтобы быть доминирующим даже в своей сексуальной жизни. Ему нравилось причинять боль и унижать женщин, обзывать их, заставлять делать неприятные вещи, быть немного грубым, немного садистом. Мы знаем это от миссис Янси." "Это чертовски большой шаг от оплаты проституток, чтобы они удовлетворяли какое-то извращенное желание, к растлению собственного ребенка", - сказал Джошуа. "Но мы знаем, что он неоднократно приставал к Кэтрин на протяжении многих лет", - сказал Тони. "Так что, должно быть, это не было большим шагом в глазах Лео. Он, вероятно, сказал бы, что его жестокое обращение с миссис С девушками Янси все было в порядке, потому что он платил им и, следовательно, владел ими, по крайней мере, какое-то время. Он был бы человеком с сильным чувством права собственности - и с чрезвычайно либеральным определением слова "собственность". Он бы использовал этот аргумент, ту же точку зрения, чтобы оправдать то, что он сделал с Кэтрин. Такой мужчина думает о ребенке как об очередной своей собственности - "мой ребенок" вместо "моего ребенка". Для него Кэтрин была вещью, объектом, потраченным впустую, если им не пользоваться ". "Я рад, что никогда не встречал этого сукина сына", - сказал Джошуа. "Если бы я когда-нибудь пожал ему руку, думаю, я бы все еще чувствовал себя грязным". "Моя точка зрения, - сказал Тони, - заключается в том, что Кэтрин, будучи ребенком, была заперта в доме, в жестоких отношениях с мужчиной, который был способен на все, и практически не было шансов, что она сможет сохранить твердую хватку за свой рассудок в тех ужасных условиях. Лео был очень холодной рыбой, одиночкой из одиночек, более чем немного эгоистичным, с очень сильным и очень извращенным сексуальным влечением. Возможно, даже вероятно, что он был не просто эмоционально неуравновешенным. Возможно, он был совсем не в себе, перешел грань, психопат, оторванный от реальности, но способный скрывать свою отстраненность. Есть что-то вроде психопат, который обладает железным контролем над своими заблуждениями, способностью направлять большую часть своей безумной энергии на социально приемлемые занятия, способностью сойти за нормального. Такой псих изливает свое безумие в одной узкой, как правило, частной области. В случае с Лео, он немного выпускал пар с проститутками - и много с Кэтрин. Мы должны понять, что он не просто надругался над ней физически. Его желание выходило за рамки секса. Он жаждал абсолютного контроля. Однажды сломав ее физически, он не был бы удовлетворен, пока не сломал бы ее эмоционально, духовно, а затем ментально. К тому времени, когда Кэтрин приехала к миссис Янси, чтобы родить ребенка от своего отца, она была в таком же бешенстве, как и Лео. Но она, очевидно, также приобрела его контроль, его способность выделяться среди нормальных людей. Она потеряла этот контроль на три дня, когда родились близнецы, но затем снова взяла себя в руки ". "Она потеряла управление во второй раз", - сказала Хилари, когда самолет, подпрыгивая, прорвался сквозь полосу турбулентного воздуха. "Да", - сказал Джошуа. "Когда она сказала миссис Янси, что ее изнасиловал демон". "Если моя теория верна, - сказал Тони, - Кэтрин претерпела невероятные изменения после рождения близнецов. Она переходила от одного тяжелого психотического состояния к еще более тяжелому психотическому состоянию. Новый набор иллюзий вытеснял старый набор. Она была в состоянии сохранять внешнее спокойствие, несмотря на сексуальное насилие своего отца, несмотря на эмоциональные и физические пытки, которым он ее подвергал, несмотря на то, что забеременела его ребенком, и даже несмотря на агонию от того, что была опоясана днем и ночью в течение всех тех месяцев, когда природа настаивала на том, чтобы она росла. Каким-то образом она все это время сохраняла видимость нормальности. Но когда родились близнецы, когда она поняла, что ее история о ребенке Мэри Гюнтер рухнула рядом с ней, это было слишком тяжело вынести. Она была вне себя - до тех пор, пока ей не пришла в голову мысль, что ее изнасиловал демон. Мы знаем от миссис Янси, что Лео интересовался оккультизмом. Кэтрин прочитала несколько книг Лео. Где-то она подхватила тот факт, что некоторые люди верят, что близнецы, рожденные с оболочками, отмечены демоном. Потому что ее близнецы родились с оболочками ... ну, она начала фантазировать. И мысль о том, что она была невинной жертвой демонического существа, которое навязалось ей ... Что ж, это было очень привлекательно. Это освобождало ее от стыда и вины за то, что она носила детей своего собственного отца. Это все еще было чем-то, что она должна была скрывать от мира, но это было не то, что она должна была скрывать от самой себя. Это не было чем-то постыдным, за что ей приходилось постоянно оправдываться перед самой собой. Никто не мог ожидать, что обычная женщина сможет противостоять демону, обладающему сверхъестественной силой. Если бы она смогла заставить себя поверить, что ее действительно изнасиловал монстр, тогда она могла бы начать думать о себе не хуже, чем о несчастной, невинной жертве ". "Но в любом случае она была такой", - сказала Хилари. "Она была жертвой своего отца. Он навязал ей себя, а не наоборот". Верно, - сказал Тони, - Но он, вероятно, потратил много времени и энергии, промывая ей мозги, пытаясь заставить ее думать, что это она виновата, та, кто несет ответственность за их извращенные отношения. Перекладывание вины на дочь - это довольно распространенный способ для больного человека избежать собственного чувства вины. И такое поведение соответствовало бы авторитарной личности Лео ". "Хорошо", - сказал Джошуа, когда они бежали на север в податливое небо. "Я соглашусь с тем, что ты сказал до сих пор. Возможно, это неправильно, но в этом есть смысл, и это долгожданное изменение ситуации. Итак, Кэтрин родила близнецов, потеряла себя на три дня, а затем снова обрела контроль, прибегнув к новой фантазии, новому заблуждению. Поверив, что ее изнасиловал демон, она смогла забыть, что на самом деле это сделал ее отец. Она смогла забыть об инцесте и восстановить часть своего самоуважения. На самом деле, она, вероятно, никогда в жизни не чувствовала себя лучше ". "Вот именно", - сказал Тони Хилари сказала: "Миссис Янси была единственным человеком, которому она когда-либо рассказывала об инцесте, поэтому, когда она утвердилась в новой фантазии о демоне, она была готова позволить миссис Янси знает "правду". Она беспокоилась, что миссис Янси думала о ней как об ужасном человеке, порочной грешнице, и она хотела, чтобы миссис Янси знать, что она была всего лишь жертвой какой-то непреодолимой сверхъестественной силы. Вот почему она так долго болтала об этом ". "Но когда миссис Янси ей не поверила, - сказал Тони, - она решила держать это при себе. Она решила, что никто другой ей тоже не поверит. Но для нее это не имело значения, потому что она была уверена, что знает правду, и этой правдой был демон. Хранить этот секрет было гораздо легче, чем другой, о Лео." "А Лео умер несколькими неделями ранее, - сказала Хилари, - так что его не было рядом, чтобы напомнить ей о том, что она забыла". Джошуа на мгновение убрал руки с рычагов управления самолетом, вытер их о рубашку. "Я думал, что я слишком чертовски стар и слишком циничен, чтобы больше реагировать на страшилки. Но от этого у меня вспотели ладони. Есть ужасная взаимосвязь с тем, что только что сказала Хилари. Лео не было рядом, чтобы напомнить ей - но ей нужно было держать обоих близнецов рядом, чтобы укрепить новое заблуждение. Они были живым доказательством этого, и она не могла отдать ни одного из них на удочерение ". "Это верно", - сказал Тони. "То, что они были с ней, помогло ей поддерживать фантазию. Когда она посмотрела на этих двух совершенно здоровых, несомненно человеческих младенцев, она действительно увидела что-то другое в их половых органах, как она и сказала миссис Янси. Она видела это в своем воображении, видела что-то, что было для нее доказательством того, что они были детьми демона. Близнецы были частью ее нового комфортного заблуждения - и я говорю "удобного" только по сравнению с кошмарами, с которыми она жила раньше ". Мысли Хилари работали быстрее, чем двигатель самолета. Она пришла в восторг, когда увидела, к чему ведут рассуждения Тони. Она сказала: "Итак, Кэтрин забрала близнецов домой, в тот дом на вершине утеса, но ей все равно пришлось держать образ Мэри Гантер в воздухе, не так ли? Конечно. Во-первых, она хотела защитить свою репутацию. Но была и другая причина, гораздо более важная, чем просто ее доброе имя. Психоз коренится в подсознании, но, насколько я понимаю, фантазии, которые психотик использует, чтобы справиться со своим внутренним смятением, в большей степени являются продуктом сознательного ума. Итак ... в то время как Кэтрин верила в демона на сознательном уровне ... в то же время в глубине души, подсознательно, она знала, что если вернется на остров Святой Елены с близнецами и позволит истории Мэри Гюнтер развалиться, ее соседи в конце концов поймут, что отцом ребенка был Лео. Если бы ей пришлось иметь дело с этим позором, она не смогла бы поддерживать фантазию о демоне, которую выдумало ее сознание. Ее новые, более комфортные иллюзии будут заменены старыми, жесткими, с острыми краями . Поэтому, чтобы сохранить фантазию о демоне в своем сознании, ей пришлось представить публике только одного ребенка. Поэтому она дала двум мальчикам только одно имя. Она позволяла только одному из них появляться на публике в любое время. Она заставляла их жить одной жизнью ". "И в конце концов, - сказал Тони, - эти два мальчика действительно стали думать о себе как об одном и том же человеке". "Погоди, погоди", - сказал Джошуа. "Может быть, они смогли удвоиться друг для друга и жить на публике только под одним именем, одной личностью. Даже это требует от меня многого, но я попытаюсь. Но, конечно, наедине они все равно были бы двумя разными личностями ". "Может быть, и нет", - сказал Тони. "Мы наткнулись на доказательства того, что они думали о себе как... что-то вроде одного человека в двух телах". "Доказательства? Какие доказательства?" Потребовал Джошуа. "Письмо, которое ты нашел в депозитном ящике в банке Сан-Франциско. В нем Бруно написал, что его убили в Лос-Анджелесе. Он не сказал, что его брат был убит. Он сказал, что сам он мертв." "Ты ничего не сможешь доказать этим письмом", - сказал Джошуа. "Все это было мумбо-юмбо. В этом не было никакого смысла". "В некотором смысле это имеет смысл", - сказал Тони. "Это имеет смысл с точки зрения Бруно - если бы он не думал о своем брате как о другом человеке. Если он думал о своем близнеце как о части себя, просто как о продолжении самого себя, а вовсе не как об отдельном человеке, тогда в письме есть большой смысл." Джошуа покачал головой. "Но я все еще не понимаю, как можно заставить двух людей поверить, что они всего лишь один человек". "Вы привыкли слышать о раздвоении личности", - сказал Тони. "Доктор Джекилл и мистер Хайд. Женщина, чья правдивая история была рассказана в "Трех лицах Евы". И была книга о другой такой женщине. Несколько лет назад она стала бестселлером. Сибил. У Сибил было шестнадцать отличных личностей. Что ж, если я прав насчет того, что стало с близнецами Фрай, то у них развился психоз, прямо противоположный раздвоению личности. Эти два человека не разделились на четыре, или шесть, или восемь, или восемьдесят; вместо этого, под огромным давлением своей матери, они ... психологически соединились, слились в одно целое. Два человека с одной личностью, одним самосознанием, одним представлением о себе, все общее. Вероятно, этого никогда не случалось раньше и, возможно, никогда не повторится, но это не значит, что этого не могло произойти здесь. " "Этим двоим было бы практически необходимо развить идентичные личности, чтобы по очереди жить в мире за пределами дома их матери", - сказала Хилари. "Даже небольшие различия между ними разрушили бы весь спектакль". "Но как?" Требовательно спросил Джошуа. "Что Кэтрин сделала с ними? Как она заставила это случиться с ними?" "Вероятно, мы никогда не узнаем наверняка", - сказала Хилари. "Но у меня есть несколько идей о том, что она могла сделать". "Я тоже", - сказал Тони. "Но ты иди первым". *** К середине дня количество света, проникающего через мансардные окна, выходящие на восточную сторону, неуклонно уменьшалось. Качество света также начало снижаться; он больше не исходил из шахты, которую придавала ему форма окна. Темнота медленно заполняла углы комнаты. По мере того, как тени расползались по полу, Бруно начал беспокоиться о том, что его поймают в темноте. Он не мог просто включить лампу, потому что лампы были неисправны. В доме не было электричества в течение пяти лет, с момента первой смерти его матери. Его фонарик был бесполезен; батарейки разрядились. Некоторое время, наблюдая, как комната погружается в пурпурно-серый мрак, Бруно боролся с паникой. Он не возражал находиться на улице в темноте, потому что почти всегда оттуда лился свет от домов, уличных фонарей, проезжающих машин, звезд, луны. Но в совершенно темной комнате вернулись шепотки и ползающие твари, и это была двойная напасть, которую он должен был как-то предотвратить. Свечи. Его мать всегда держала пару коробок с высокими свечами в кладовке рядом с кухней. Они предназначались для использования в случае отключения электричества. Он был почти уверен, что в кладовке тоже найдутся спички, сотня или больше в круглой жестянке с плотно закрывающейся крышкой. Он не прикасался ни к одной из этих вещей, когда уезжал; он не взял с собой ничего, кроме нескольких личных вещей и нескольких коллекций произведений искусства, которые приобрел сам. Он наклонился, чтобы заглянуть в лицо другому Бруно, и сказал: "Я на минутку спущусь вниз". Мутные, затуманенные кровью глаза уставились на него. "Я ненадолго уйду", - сказал Бруно. Сам он ничего не сказал. "Я принесу несколько свечей, чтобы меня не застала темнота", - сказал Бруно. "Мне будет хорошо побыть здесь одному несколько минут, пока меня не будет?" Его второе "я" хранило молчание. Бруно подошел к ступенькам в углу комнаты. Они вели вниз, в спальню на втором этаже. Лестница была не совсем темной, на нее падало немного света из чердачного окна. Но когда Бруно толкнул дверь внизу, он был потрясен, обнаружив, что в спальне внизу было темно. Ставни. Он открыл ставни на чердаке, когда проснулся этим утром в темноте, но окна в других частях дома все еще были закрыты. Он не осмелился их открыть. Было маловероятно, что шпионы Хилари-Кэтрин поднимут глаза и заметят только одну пару открытых ставен на чердаке; но если бы он впустил свет во весь дом, они бы наверняка заметили перемену и прибежали. Теперь это место было похоже на склеп, окутанный вечной ночью. Он стоял на лестнице и заглядывал в темную спальню, боясь приблизиться, прислушиваясь к шепоту. Ни звука. Тоже никакого движения. Он подумал о том, чтобы вернуться на чердак. Но это не решало его проблемы. Через несколько часов наступила бы ночь, и он остался бы без защитного фонаря. Он должен пробраться в кладовую и найти эти свечи. Неохотно он прошел в спальню на втором этаже, держа открытой дверь на лестницу, чтобы воспользоваться скудным, дымчатым светом, который падал позади и над ним. Два шага. Затем он остановился. Ждал. Прислушался. Никакого шепота. Он отпустил дверь и поспешно пересек спальню, нащупывая путь между предметами мебели. Никакого шепота. Он дошел до другой двери, а затем вышел в коридор второго этажа. Никакого шепота. На мгновение, окутанный сплошной бархатистой чернотой, он не мог вспомнить, нужно ли повернуть налево или направо, чтобы добраться до лестницы, ведущей на первый этаж. Затем он пришел в себя и пошел вправо, вытянув руки перед собой и разжав ладони с растопыренными пальцами на манер слепого. Никакого шепота. Он чуть не упал с лестницы, когда добрался до них. Пол внезапно разверзся под ним, и он спас себя, откатившись влево и ухватившись за невидимые перила. Шепот. Вцепившись в перила, не в силах вообще ничего разглядеть, он затаил дыхание и склонил голову набок. Шепот. Идет за ним. Он вскрикнул и пьяно покатился вниз по ступенькам, потерял контакт с перилами, затем потерял равновесие, взмахнул руками, споткнулся, растянулся на лестничной площадке, лицом вниз, на заплесневелый ковер, боль пронзила его левую ногу, просто вспышка боли, а затем глухое эхо ее отдалось в его теле, и он поднял голову, и услышал, что шепот становится все ближе, ближе, и он встал, скуля от страха, быстро захромал вниз по следующему пролету, споткнулся, когда резко достиг первого этажа, и оглянулся, уставился в темноту, услышал шепот устремился к нему, перерастая в ревущее шипение, и он закричал: "Нет! Нет!" - и направился в заднюю часть дома, по коридору первого этажа, к кухне, и тогда шепот был повсюду вокруг него, перекатывался через него, доносился сверху, снизу и со всех сторон, и твари тоже были там, ужасные ползучие твари - или нечто; одно или много; он не знал, что именно - и пока он несся к кухне, в ужасе отскакивая от стены к стене, он отряхивался и хлопал себя по рукам, отчаянно пытаясь отогнать от себя ползучих тварей, а потом врезался в стену. кухонная дверь, которая была вращающейся дверью, распахнулась, впуская его, и он ощупал периметр комнаты, ощупал плиту, холодильник, шкафы и раковину, пока не добрался до двери кладовой, и все это время твари ползали по нему, и шепот продолжался, и он кричал и вопил во весь голос, и он открыл дверь кладовой, на него напала тошнотворная вонь, и он шагнул в кладовку, несмотря на всепоглощающий запах, который стоял там. повеяло от этого, затем он понял, что не смог разглядеть и не смог бы найти свечи или спички на ощупь среди всех остальных банок, развернулся и снова бросился на кухню, крича, отмахиваясь от себя, вытирая с лица извивающихся тварей, которые пытались забраться ему в рот и нос, нашел наружную дверь, соединявшую кухню с задним крыльцом, повозился с жесткими защелками, наконец освободил их и распахнул дверь. Свет. Серый послеполуденный свет, косо спускавшийся с гор Майакамас с запада, лился через открытую дверь и освещал кухню. Свет. Некоторое время он стоял в дверях, позволяя чудесному свету омывать его. Он был весь в поту. Его дыхание было тяжелым и неровным. Когда он наконец успокоился, то вернулся в кладовку. Тошнотворная вонь исходила от старых банок с едой, которые разбухли и взорвались, разбрызгивая испорченные продукты и вызывая появление зелено-черно-желтой плесени и грибков. Стараясь, насколько это было возможно, избежать беспорядка, он нашел свечи и коробку спичек. Спички все еще были сухими и пригодились. Он на всякий случай чиркнул одной. Вырвавшееся пламя было зрелищем, от которого у него забилось сердце. *** К западу от летящей на север "Сессны", в паре тысяч футов под самолетом, на высоте семи или восьми тысяч футов, со стороны Тихого океана неуклонно приближались грозовые тучи. "Как?" Джошуа снова спросил. "Как Кэтрин заставила близнецов думать, действовать и быть одним человеком?" "Как я уже сказала, - сказала ему Хилари, - мы, вероятно, никогда не узнаем наверняка. Но, во-первых, мне кажется, что она, должно быть, делилась своими иллюзиями с близнецами почти с того дня, как привела их домой, задолго до того, как они стали достаточно взрослыми, чтобы понимать, что она говорит. Сотни и сотни раз, возможно, тысячи и тысячи раз за эти годы, она говорила им, что они сыновья демона. Она сказала им, что они родились с оболочками, и объяснила, что это значит. Она сказала им, что их половые органы не такие, как у других мальчиков. Она, вероятно, сказала им, что они будут убиты, если другие люди узнают, кто они такие. К тому времени, когда они стали бы достаточно взрослыми, чтобы сомневаться во всех этих вещах, им бы так тщательно промыли мозги, что они не смогли бы сомневаться в ней. Они бы разделили ее психоз и ее заблуждения. Они были бы двумя чрезвычайно напряженными маленькими мальчиками, боящимися быть разоблаченными, боящимися быть убитыми. Страх - это стресс. А сильный стресс сделал бы их психику очень податливой. Мне кажется, что огромный, неослабевающий, экстраординарный стресс в течение длительного периода времени обеспечил бы именно ту атмосферу, которая необходима для слияния личностей так, как предложил Тони. Сильный, длительный стресс сам по себе не привел бы к такому слиянию, но он как бы подготовил почву для этого ". Тони сказал: "Из записей, которые мы прослушали сегодня утром в кабинете доктора Раджа, мы знаем, что Бруно знал, что он и его брат родились с оболочками. Мы знаем, что он был знаком с суеверием, связанным с этим редким явлением. Судя по тому, как он звучал на записи, я думаю, мы можем с уверенностью предположить, что он, как и его мать, верил, что был отмечен демоном. И есть другие свидетельства, которые указывают на тот же вывод. Например, письмо в банковской ячейке. Бруно написал, что не может просить полицию о защите от своей матери, потому что полиция узнает, кем он был и что скрывал все эти годы. В письме он сказал, что если люди узнают, кто он такой, они забьют его камнями до смерти. Он думал, что он сын демона. Я уверен в этом. Он впитал в себя психотические бредни Кэтрин. " "Хорошо", - сказал Джошуа. "Возможно, оба близнеца поверили в эту чушь о демонах, потому что у них никогда не было шанса не поверить в это. Но это все еще не объясняет, как или почему Кэтрин превратила их в одного человека, как она заставила их ... слиться психологически, как ты выразился. " "На часть твоего вопроса "почему" ответить проще всего", - сказала Хилари. "Пока близнецы считали себя личностями, между ними были различия, пусть даже очень незначительные. И чем больше различий, тем больше вероятность, что один из них когда-нибудь непреднамеренно провалит весь маскарад. Чем больше она могла заставить их действовать, думать, говорить, двигаться и реагировать одинаково, тем в большей безопасности она была ". "Что касается того, как это произошло", - сказал Тони, - "ты не должен забывать, что Кэтрин знала способы сломать и сформировать разум. В конце концов, она была сломлена и сформирована мастером. Лео. Он использовал все уловки из книги, чтобы сделать ее такой, какой он хотел ее видеть, и она не могла не извлечь кое-что из всего этого. Техники физических и психологических пыток. Она, вероятно, могла бы написать учебник по этому предмету. " "И чтобы близнецы думали как один человек, - сказала Хилари, - ей пришлось бы относиться к ним как к одному человеку. Другими словами, ей пришлось бы задавать тон. Она должна была бы предложить им точно такую же степень любви, если таковая вообще была. Ей пришлось бы наказывать обоих за действия одного, вознаграждать обоих за действия другого, обращаться с двумя телами так, как если бы они обладали одним и тем же разумом. Она должна была говорить с ними так, как будто они были всего лишь одним человеком, а не двумя ". "И каждый раз, когда она замечала проблеск индивидуальности, ей приходилось либо заставлять их обоих делать это, либо искоренять манерность в том, кто ее проявлял. И использование местоимений было бы очень важно", - сказал Тони. "Использование местоимений?" Озадаченно спросил Джошуа. "Да", - сказал Тони. "Это прозвучит чертовски неправдоподобно. Может быть, даже бессмысленно. Но больше, чем что-либо другое, наше понимание и использование языка формирует нас. Язык - это способ, которым мы выражаем каждую идею, каждую мысль. Небрежное мышление приводит к небрежному использованию языка. Но верно и обратное: неточный язык вызывает неточное мышление. Это основной принцип семантики. Таким образом, кажется логичным выдвинуть теорию о том, что избирательно искаженное использование местоимений помогло бы в создании такого избирательно искаженного образа себя, который Кэтрин хотела видеть у близнецов. Например, когда близнецы разговаривали друг с другом, им ни в коем случае нельзя было позволять использовать местоимение "ты". Потому что "ты" воплощает концепцию другого человека, отличного от самого себя. Если бы близнецов заставили думать о себе как об одном существе, то местоимению "ты" не было бы места между ними. Один Бруно никогда не смог бы сказать другому: "Почему бы нам с тобой не сыграть в "Монополию"?" Вместо этого ему пришлось бы сказать что-то вроде этого: "Почему бы нам со мной не сыграть в "Монополию"?" Он не мог использовать местоимения "мы" и "нас", когда говорил о себе и своем брате, поскольку эти местоимения указывают по крайней мере на двух человек. Вместо этого ему пришлось бы говорить "я и себя", когда он имел в виду "мы". Более того, когда один из близнецов разговаривал с Кэтрин о своем брате, ему нельзя было разрешать использовать местоимения "он" и "его". Опять же, они воплощают концепцию другого человека в дополнение к говорящему. Сложно?" "Сумасшедший", - сказал Джошуа. "В том-то и дело", - сказал Тони. "Но это уже слишком. Это слишком безумно". "Конечно, это безумие", - сказал Тони. "Это был план Кэтрин, и Кэтрин была не в своем уме". "Но как она могла навязать все эти причудливые правила о привычках, манерах, отношении, местоимениях и о чем угодно еще, черт возьми?" "Точно так же, как вы бы применяли обычный набор правил к обычным детям", - сказала Хилари. "Если они поступают правильно, вы вознаграждаете их. Однако, если они поступают неправильно, ты наказываешь их. " "Но чтобы заставить детей вести себя так неестественно, как Кэтрин хотела, чтобы близнецы вели себя, чтобы заставить их полностью отказаться от своей индивидуальности, наказание должно быть чем-то действительно чудовищным", - сказал Джошуа. "И мы знаем, что это было что-то чудовищное", - сказал Тони. - Мы все слышали запись последнего сеанса доктора Раджа с Бруно, когда использовался гипноз. Если вы помните, Бруно сказал, что она поместила его в какую-то темную яму в земле в наказание - я цитирую - "за то, что он не думал и не действовал как единое целое". Я полагаю, он имел в виду, что она поместила и его, и его брата в это темное место, когда они отказались думать и действовать как единая личность. Она надолго запирала их в темном месте, и там было что-то живое, что-то, что ползало по ним. Что бы ни случилось с ними в той комнате или норе... это было так ужасно, что им десятилетиями снились плохие сны об этом каждую ночь. Если бы это могло оставить такое сильное впечатление спустя столько лет, я бы сказал, что это было достаточным наказанием, чтобы стать хорошим инструментом промывания мозгов. Я бы сказал, что Кэтрин сделала именно то, что намеревалась сделать с близнецами: сплавила их в одно целое. " Джошуа уставился в небо впереди. Наконец, он сказал: "Когда она вернулась из публичного дома миссис Янси, ее проблемой было выдать близнецов за единственного ребенка, о котором она говорила, тем самым спасая ложь Мэри Гантер. Но она могла бы добиться этого, заперев одного из братьев, сделав его домашним сыном, в то время как другому близнецу было позволено выходить из дома только ему. Это было бы быстрее, легче, понятнее, безопаснее. " "Но мы все знаем Закон Клеменцы", - сказала Хилари. "Верно", - сказал Джошуа. "Закон Клеменцы: чертовски мало людей делают что-либо самым быстрым, легким, незамысловатым и безопасным способом". "Кроме того, - сказала Хилари, - возможно, у Кэтрин просто не хватило духу держать одного из мальчиков взаперти вечно, в то время как другому было позволено вести хотя бы немного нормальную жизнь. После всех страданий, через которые она прошла, возможно, был предел количеству страданий, которые она могла заставить вынести своих детей ". "Мне кажется, она заставила их вынести чертовски много!" Сказал Джошуа. "Она свела их с ума!" "Непреднамеренно, да", - сказала Хилари. "Она не собиралась сводить их с ума. Она думала, что делает то, что лучше для них, но ее собственное душевное состояние не позволяло ей понять, что лучше. " Джошуа устало вздохнул. "У тебя дикая теория". "Не так уж и дико", - сказал Тони. "Это соответствует известным фактам". Джошуа кивнул. "И, думаю, я тоже в это верю. По крайней мере, большей части. Я просто хотел бы, чтобы все злодеи в этой пьесе были насквозь мерзкими и презренными. Почему-то кажется неправильным испытывать к ним такую сильную симпатию ". *** Приземлившись в Напе под быстро сереющим небом, они отправились прямиком в офис окружного шерифа и все рассказали Питеру Лауренски. Сначала он уставился на них, разинув рот, как будто они сошли с ума, но постепенно его недоверие превратилось в неохотное, изумленное принятие. Это была закономерность реакций, трансформация эмоций, которую, как ожидала Хилари, они все увидят несколько сотен раз в ближайшие дни. Лауренски позвонил в полицейское управление Лос-Анджелеса. Он обнаружил, что ФБР уже связалось с полицией Лос-Анджелеса в связи с делом о банковском мошенничестве в Сан-Франциско, в котором фигурировал двойник Бруно Фрая, который, как теперь считается, находится на свободе в юрисдикции полиции Лос-Анджелеса. Новости Лоуренски, конечно же, заключались в том, что подозреваемый был не просто двойником, а подлинным предметом - даже несмотря на то, что другой подлинный предмет был мертв и похоронен в мемориальном парке округа Напа. Он сообщил полиции Лос-Анджелеса, что у него были основания полагать, что двое Бруно по очереди убивали женщин и за последние пять лет он был замешан в серии убийств в северной половине штата, хотя пока не мог представить веских доказательств или назвать конкретные убийства. До сих пор доказательства были косвенными: ужасная, но логичная интерпретация письма из банковской ячейки в свете недавних открытий о Лео, Кэтрин и близнецах; тот факт, что оба близнеца покушались на жизнь Хилари; тот факт, что один из близнецов прикрывал другого на прошлой неделе, когда Хилари впервые подверглась нападению, что указывает на соучастие, по крайней мере, в попытке убийства; и, наконец, убежденность, разделяемая Хилари, Тони и Джошуа, в том, что ненависть Бруно к своей матери была настолько сильной и маниакальной, что он без колебаний убил бы любую женщину, которая, по его мнению, была его матерью, возвращается к жизни в новом теле. Пока Хилари и Джошуа делили скамейку с откидной спинкой, служившую офисным диваном, и пока они пили кофе, приготовленный секретаршей Лауренски, Тони по просьбе Лауренски снял телефонную трубку и поговорил с двумя своими начальниками в Лос-Анджелесе. Его поддержка Лауренски и подтверждение фактов, которые он предоставил, были, по-видимому, эффективными, поскольку звонок завершился обещанием, что власти Лос-Анджелеса предпримут немедленные действия с их стороны. Исходя из предположения, что психопат будет следить за домом Хилари, полиция Лос-Анджелеса согласилась установить круглосуточное наблюдение за домом Вествудов. При содействии полиции Лос-Анджелеса assured шериф быстро составил бюллетень с изложением основных фактов дела для распространения среди всех правоохранительных органов Северной Калифорнии. Бюллетень стал официальным запросом информации о любых нераскрытых убийствах молодых, привлекательных кареглазых брюнеток в юрисдикциях за пределами Лауренски за последние пять лет - и особенно о любых убийствах, связанных с обезглавливанием, нанесением увечий или доказательствами кровавого фетишизма. Пока Хилари наблюдала, как шериф отдает распоряжения клеркам и помощникам шерифа, и когда она думала о событиях последних двадцати четырех часов, у нее возникло ощущение, что все происходит слишком быстро, подобно вихрю, и что этот ветер, наполненный сюрпризами и уродливыми тайнами, точно так же, как торнадо наполнено вращающимися комьями вырванной с корнем земли и обломками, несет ее к пропасти, которую она пока не может видеть, но через которую ее может сбросить. Ей хотелось протянуть обе руки и взять под контроль само время, остановить его, замедлить течение, взять несколько дней отдыха и обдумать то, что она узнала, чтобы с ясной головой проследить за последними несколькими поворотами тайны Фрая. Она была уверена, что продолжать торопиться глупо, даже смертельно опасно. Но колеса закона, которые теперь заработали и покатились, остановить было невозможно. И время нельзя было обуздать, как если бы оно было сбежавшим жеребцом. Она надеялась, что впереди не будет пропасти. В 5:30, после того, как Лауренски привел в действие механизм правоохранительных органов, они с Джошуа воспользовались телефоном, чтобы разыскать судью. Они нашли одного из них, судью Джулиана Харви, который был очарован историей Фрая. Харви понимал необходимость извлечения трупа и проведения обширной серии тестов в целях идентификации. Если бы второго Бруно Фрая задержали и если бы ему каким-то образом удалось пройти психиатрическую экспертизу, что было крайне маловероятно, но не совсем невозможно, тогда прокурору понадобились бы физические доказательства того, что у них были однояйцевые близнецы. Харви был готов подписать ордер на эксгумацию, и к 6:30 этот документ был у шерифа в руках. "Рабочие на кладбище не смогут вскрыть могилу в темноте", - сказал Лауренски. "Но я отправлю их копать ни свет ни заря". Он сделал еще несколько телефонных звонков: один директору мемориального парка округа Напа, где был похоронен Фрай, другой окружному коронеру, который мог бы провести эксгумацию тела, как только оно будет доставлено к нему, и один Аврил Таннертон, работнику похоронного бюро, чтобы организовать доставку трупа в патологоанатомическую лабораторию коронера и обратно. Когда Лауренски наконец положил трубку, Джошуа сказал: "Я полагаю, вы захотите обыскать дом Фрая". "Абсолютно", - сказал Лоуренски. "Мы хотим найти доказательства того, что там жил не один мужчина, если сможем. И если Фрай действительно убивал других женщин, возможно, мы найдем какие-нибудь доказательства. Я думаю, было бы неплохо пройти и через дом на утесе." "Мы можем обыскать новый дом, как только захотим", - сказал Джошуа. "Но в старом доме нет электричества. Этому придется подождать до рассвета". "Хорошо", - сказал Лоуренски. "Но я бы хотел взглянуть на дом на виноградниках сегодня вечером". "Сейчас?" Спросил Джошуа, вставая со скамейки запасных. "Никто из нас не ужинал", - сказал Лауренски. Ранее. прежде чем они рассказали ему хотя бы половину того, что узнали от доктора Раджа и Риты Янси, шериф позвонил своей жене, чтобы сказать ей, что вернется домой очень поздно. "Давай перекусим в кафе за углом. Потом мы можем отправиться к Фраю". Перед тем, как они отправились в ресторан, Лауренски сказал ночной секретарше, где он будет, и попросил ее немедленно сообщить ему, если поступит сообщение о том, что полиция Лос-Анджелеса арестовала второго Бруно Фрая. "Это будет не так-то просто", - сказала Хилари. "Я подозреваю, что она права", - сказал Тони. "Бруно скрывал невероятную тайну в течение сорока лет. Он может быть сумасшедшим, но он также умен. Полиция Лос-Анджелеса не собирается так быстро прибирать его к рукам. Им придется долго играть в кошки-мышки, прежде чем они, наконец, прижмут его ". *** Когда начала опускаться ночь, Бруно снова закрыл ставни на чердаке. Теперь на каждой тумбочке стояли свечи. На туалетном столике стояли две свечи. Мерцающее желтое пламя заставляло тени танцевать на стенах и потолке. Бруно знал, что ему уже следовало бы отправиться на поиски Хилари-Кэтрин, но у него не хватало сил встать и уйти. Он все откладывал. Он был голоден. Внезапно он понял, что ничего не ел со вчерашнего дня. В животе у него заурчало. Некоторое время он сидел на кровати, рядом с уставившимся на него трупом, и пытался решить, куда ему пойти, чтобы раздобыть немного еды. Несколько банок в кладовке не разбухли, не лопнули, но он был уверен, что все на этих полках испорчено и ядовито. Почти час он бился над проблемой, пытаясь придумать, куда бы ему пойти перекусить и при этом оставаться в безопасности от шпионов Кэтрин. Они были повсюду. Сучка и ее шпионы. Повсюду. Его душевное состояние по-прежнему лучше всего описывалось как смятенное, и хотя он был голоден, ему было трудно сосредоточиться на еде. Но, наконец, он вспомнил, что в доме на винограднике есть еда. Молоко испортилось бы за последнюю неделю, а хлеб стал бы черствым. Но в его собственной кладовой было полно консервов, а холодильник был забит сыром и фруктами, а в морозилке лежало мороженое. Мысль о мороженом заставила его улыбнуться, как маленького мальчика. Движимый видением мороженого, надеясь, что хороший ужин придаст ему сил, необходимых для того, чтобы начать поиски Хилари-Кэтрин, он покинул чердак и с помощью свечи обошел весь дом. Выйдя на улицу, он погасил пламя и сунул свечу в карман куртки. Он спустился по полуразрушенной лестнице с откидным верхом на скале и зашагал прочь через темные виноградники. Десять минут спустя, в своем собственном доме, он чиркнул спичкой и снова зажег свечу, потому что боялся привлечь нежелательное внимание, если включит свет. Он достал ложку из ящика у кухонной раковины, достал из морозилки картонную баночку с шоколадом "риппл" объемом в галлон и больше четверти часа сидел за столом, улыбаясь и поедая большими ложками мороженое прямо из коробки, пока, наконец, не наелся настолько, что не смог проглотить еще ни кусочка. Он бросил ложку в наполовину опустошенную коробку, убрал мороженое обратно в морозилку и понял, что ему следует упаковать консервы, чтобы отнести их обратно в дом на вершине утеса. Возможно, он не сможет найти и убить Хилари-Кэтрин в течение нескольких дней, и в течение этого времени он не хотел тайком возвращаться сюда на каждый прием пищи. Рано или поздно эта сучка догадается поручить кому-нибудь из своих шпионов установить наблюдение за этим местом, и тогда его поймают. Но она никогда бы не стала искать его в доме на утесе, даже через миллион лет, так что именно там у него должен быть запас еды. Он пошел в хозяйскую спальню, достал из шкафа большой чемодан, отнес его на кухню и наполнил банками с персиками, грушами, дольками мандарина, банками арахисового масла и оливок, двумя видами желе - каждая банка завернута в бумажные полотенца, чтобы не разбилась, - и банками с маленькими венскими сосисками. Когда он закончил собирать вещи, большой чемодан был очень тяжелым, но у него хватило мускулов справиться с ним. Он не мылся со вчерашнего вечера в доме Салли в Калвер-Сити и чувствовал себя грязным. Он ненавидел быть грязным, потому что грязность почему-то всегда заставляла его думать о шепотках, ужасных ползающих тварях и темном месте под землей. Он решил, что может рискнуть принять быстрый душ, прежде чем отнести еду обратно в дом на вершине утеса, даже если это означало остаться голым и беззащитным на несколько минут. Но когда он проходил через гостиную по пути в спальню и главную ванную, он услышал, как по виньярд-роуд приближаются машины. Моторы звучали неестественно громко в идеальной тишине полей. Бруно подбежал к окну, раздвинул шторы всего на дюйм и выглянул наружу. Две машины. Четыре фары. Поднимаются по склону к поляне. Кэтрин. Сука! Сучка и ее друзья. Ее мертвые друзья. В ужасе он побежал на кухню, схватил чемодан, потушил свечу, которую нес с собой, и сунул ее в карман. Он вышел через заднюю дверь и бросился через лужайку за домом в укрытие виноградников, когда машины остановились перед домом. Пригнувшись, волоча чемодан, с тревогой прислушиваясь к каждому издаваемому им малейшему звуку, Бруно двинулся сквозь виноградные лозы. Он обошел дом, пока не увидел машины. Он поставил чемодан и растянулся рядом с ним, прижимаясь к влажной земле и самой темной из ночных теней. Он наблюдал за людьми, выходящими из машин, и его сердце билось быстрее каждый раз, когда он узнавал чье-то лицо. Шериф Лауренски и помощник шерифа. Значит, полицейские были среди живых мертвецов! Он никогда их не подозревал. Джошуа Райнхарт. Старый адвокат тоже был заговорщиком! Он был одним из адских друзей Кэтрин. И вот она! Стерва. Стерва в своем новом изящном теле. И тот мужчина из Лос-Анджелеса. Они все вошли в дом. Свет загорался в одной комнате за другой. Бруно попытался вспомнить, не оставил ли он каких-нибудь следов своего визита. Может быть, каких-нибудь капель со свечи. Но капли воска уже должны были быть холодными и твердыми. У них не было возможности узнать, свежая ли начинка или ей несколько недель. Он оставил ложку в коробке из-под мороженого, но это тоже могло быть сделано давным-давно. Слава Богу, он не принял душ! Вода на полу кабинки и влажное полотенце выдали бы его; найдя недавно использованное полотенце, они бы сразу поняли, что он вернулся на остров Святой Елены, и усилили бы его поиски. Он поднялся на ноги, поднял чемодан и со всей возможной скоростью заторопился через виноградники. Он направился на север, к винодельне, затем на запад, к утесу. Они никогда не пришли бы в дом на утесе в поисках его. Ни за что на свете. В доме на утесе он был бы в безопасности, потому что они подумали бы, что он слишком боится туда идти. Если бы он спрятался на чердаке, у него было бы время подумать, спланировать и организовать. Он не осмеливался торопиться с этим. В последнее время он не слишком ясно мыслил, с тех пор как умерла вторая половина его существа, и он не осмеливался выступить против этой сучки, пока не спланирует все возможные непредвиденные обстоятельства. Теперь он знал, как ее найти. Через Джошуа Райнхарта. Он мог дотронуться до нее, когда захочет. Но сначала ему нужно было время, чтобы сформулировать надежный план. Он с трудом мог дождаться возвращения на чердак, чтобы обсудить это с самим собой. *** Лоуренски, помощник шерифа Тим Ларссон, Джошуа, Тони и Хилари рассредоточились по дому. Они обыскали ящики, стенные шкафы, буфеты и тумбочки. Сначала они не смогли найти ничего, что доказывало бы, что в доме жили двое мужчин, а не один. Похоже, одежды было гораздо больше, чем нужно одному человеку. И в доме было больше еды, чем обычно держал под рукой один мужчина. Но это ничего не доказывало. Затем, когда Хилари рылась в ящиках письменного стола в кабинете, она наткнулась на стопку недавно полученных счетов, которые еще не были оплачены. Два из них были от дантистов - один из соседней Напы, другой из Сан-Франциско. "Конечно!" Сказал Тони, когда все собрались вокруг, чтобы взглянуть на счета. "Близнецам пришлось бы обращаться к разным врачам и, особенно, к разным стоматологам. Бруно номер Два не мог зайти в кабинет стоматолога, чтобы запломбировать зуб, когда этот же стоматолог запломбировал тот же зуб Бруно номер Один всего неделю назад. " "Это помогает", - сказал Лоуренски. "Даже у однояйцевых близнецов не бывает одинаковых кариозных полостей в одних и тех же местах на одних и тех же зубах. Два комплекта стоматологических карт докажут, что было два Бруно Фрая". Некоторое время спустя, обыскивая шкаф в спальне, помощник шерифа Ларссон сделал тревожное открытие. В одной из обувных коробок не было обуви. Вместо этого в коробке лежала дюжина снимков дюжины молодых женщин размером с бумажник, водительские удостоверения шести из них и еще одиннадцати прав, принадлежащих одиннадцати другим женщинам. На каждом снимке и на каждой лицензионной фотографии женщина, смотрящая в камеру, имела нечто общее со всеми другими женщинами в коллекции: красивое лицо, темные глаза, темные волосы и что-то неопределимое в линиях и углах овала лица. "Двадцать три женщины, которые отдаленно напоминают Кэтрин", - сказал Джошуа. "Боже мой. Двадцать три". "Галерея смерти", - сказала Хилари, дрожа. "По крайней мере, это не все неопознанные снимки", - сказал Тони. "Вместе с лицензиями у нас есть имена и адреса". "Мы немедленно подключим их к прослушке", - сказал Лауренски, отправляя Ларссона к машине, чтобы передать информацию в штаб. "Но я думаю, мы все знаем, что найдем". "За последние пять лет произошло двадцать три нераскрытых убийства", - сказал Тони. "Или двадцать три исчезновения", - сказал шериф. Они провели в доме еще два часа, но не нашли ничего более важного, чем фотографии и водительские права. Нервы Хилари были на пределе, и ее воображение разыгралось от тревожного осознания того, что ее собственные водительские права чуть не оказались в той коробке из-под обуви. Каждый раз, когда она открывала ящик или дверцу шкафа, она ожидала найти сморщенное сердце с проткнутым колом или гниющую голову мертвой женщины. Она почувствовала облегчение, когда поиски наконец были завершены. Снаружи, в холодном ночном воздухе, Лоуренски спросил: "Вы трое придете в офис коронера утром?" "На меня не рассчитывай", - сказала Хилари. "Нет, спасибо", - сказал Тони. Джошуа сказал: "Мы действительно ничего не можем там сделать". "Во сколько мы должны встретиться в "Клифф хаус"?" Спросил Лауренски. Джошуа сказал: "Хилари, Тони и я первым делом поднимемся наверх утром и откроем все ставни и окна. Это место было закрыто в течение пяти лет. Это нужно будет проветрить, прежде чем кому-либо из нас захочется часами копаться в этом. Почему бы тебе просто не подняться и не присоединиться к нам, когда закончишь у коронера? " "Хорошо", - сказал Лоуренски. "Увидимся завтра. Может быть, полиция Лос-Анджелеса поймает ублюдка ночью". "Может быть", - с надеждой сказала Хилари. Высоко в горах Майакамас прогремел мягкий гром. *** Бруно Фрай провел полночи, разговаривая сам с собой, тщательно планируя смерть Хилари-Кэтрин. Вторую половину он спал, пока мерцали свечи. Тонкие струйки дыма поднимались от горящих фитилей. Танцующее пламя отбрасывало на стены дрожащие, жуткие тени, и они отражались в вытаращенных глазах трупа. *** У Джошуа Райнхарта были проблемы со сном. Он ворочался, все больше запутываясь в простынях. В три часа ночи он вышел в бар, налил себе двойную порцию бурбона и быстро выпил ее. Даже это его не очень успокоило. Никогда еще он так сильно не скучал по Коре, как в ту ночь. Хилари неоднократно просыпалась от дурных снов, но ночь не проходила медленно. Она пронеслась мимо со скоростью ракеты. У нее все еще было ощущение, что она несется к пропасти, и она ничего не могла сделать, чтобы остановить свой порыв вперед. *** Ближе к рассвету, когда Тони лежал без сна, Хилари повернулась к нему, прижалась и сказала: "Займись со мной любовью". На полчаса они растворились друг в друге, и хотя это было не лучше, чем раньше, хуже тоже не стало ни на градус. Сладкое, шелковистое, безмолвное единение. Потом она сказала: "Я люблю тебя". "Я тоже тебя люблю". "Что бы ни случилось, - сказала она, - мы провели эти несколько дней вместе". "Только не надо относиться ко мне с фатализмом". "Ну... никогда не знаешь наверняка". "У нас впереди годы. Годы, и годы, и годы вместе. Никто не собирается отнимать их у нас". "Ты такой позитивный, такой оптимистичный. Жаль, что я не нашел тебя давным-давно". "Мы прошли через худшее из всего этого", - сказал он. "Теперь мы знаем правду". "Они еще не поймали Фрая". "Они будут", - успокаивающе сказал Тони. "Он думает, что ты Кэтрин, поэтому он не собирается отходить слишком далеко от Вествуда. Он будет продолжать проверять твой дом, не появляешься ли ты, и рано или поздно команда наблюдения обнаружит его, и все будет кончено. " "Обними меня", - сказала она. "Конечно". "Мммм. Это мило". "Да". "Просто когда тебя обнимают". "Да". "Я уже чувствую себя лучше". "Все будет хорошо". "Пока у меня есть ты", - сказала она. "Тогда навсегда". *** Небо было темным, низким и зловещим. Вершины Майякамы были окутаны туманом. Питер Лауренски стоял на кладбище, засунув руки в карманы брюк, ссутулив плечи от холодного утреннего воздуха. Большую часть пути рабочие проделали экскаватором, затем отбросили лопатами последние восемь или десять дюймов земли и в Мемориальном парке округа Напа врылись в мягкую землю, вскрыв могилу Бруно Фрая. Работая, они пожаловались шерифу, что им не доплачивают за то, что они встают на рассвете, пропускают завтрак и рано приходят домой, но от него они получили очень мало сочувствия; он просто убеждал их работать быстрее. В 7:45 Аврил Таннертон и Гэри Олмстед прибыли на катафалке "Форевер Вью". Пока они шли по зеленому склону холма к Лауренски, Олмстед выглядел должным образом мрачным, но Таннертон улыбался, вдыхая полной грудью морозный воздух, как будто он просто вышел на утреннюю пробежку. "Доброе утро, Питер". "Доброе утро, Аврил. Гэри". "Как скоро они его откроют?" Спросил Таннертон. "Они говорят, через пятнадцать минут". В 8:05 один из рабочих выбрался из ямы и сказал: "Готовы вытащить его?" "Давайте покончим с этим", - сказал Лауренски. К гробу были прикреплены цепи, и он был извлечен из земли тем же устройством, которое опустило его в прошлое воскресенье. Бронзовый гроб был покрыт слежавшейся землей вокруг ручек и в местах оборки, но в целом он все еще блестел. К 8:40 Таннертон и Олмстед погрузили большую коробку в катафалк. "Я последую за вами в офис коронера", - сказал шериф. Таннертон ухмыльнулся ему. "Уверяю тебя, Питер, мы не собираемся убегать с останками мистера Фрая". *** В 8:20 на кухне Джошуа Райнхарта, пока гроб эксгумировали на кладбище в нескольких милях отсюда, Тони и Хилари сложили посуду для завтрака в раковину. "Я вымою их позже", - сказал Джошуа. "Давай поднимемся на утес и откроем тот дом. После стольких лет там, должно быть, адски пахнет. Я просто надеюсь, что плесень не нанесла слишком большого ущерба коллекциям Кэтрин. Я предупреждал Бруно об этом тысячу раз, но его, похоже, не волновало, если ..." Джошуа остановился и моргнул. "Ты будешь слушать, как я продолжаю болтать? Конечно, ему было все равно, даже если все это сгниет. Это были коллекции Кэтрин, и ему было бы наплевать на все, чем она дорожила ". Они поехали на виноградники Тенистого дерева в машине Джошуа. День был унылый; свет был грязно-серым. Джошуа припарковался на стоянке для сотрудников. Гилберт Ульман еще не вышел на работу. Он был механиком, который обслуживал канатную дорогу в дополнение к уходу за всеми грузовиками Shade Tree Vineyards и сельскохозяйственным оборудованием. Ключ, которым управлялся трамвай, висел на вешалке в гараже, и ночной менеджер винодельни, дородный мужчина по имени Януччи, был рад раздобыть его для Джошуа. С ключом в руке Джошуа повел Хилари и Тони на второй этаж огромной главной винодельни, через зону административных офисов, через лабораторию виноделия, а затем на широкий подиум. Половина здания была открыта от первого этажа до потолка, и в этом огромном помещении стояли огромные трехэтажные резервуары для брожения. Холодный, очень холодный воздух выходил из резервуаров, и в помещении стоял дрожжевой запах. В конце длинного коридора, у юго-западного угла здания, они прошли через тяжелую сосновую дверь с черными железными петлями в маленькую комнату, которая была открыта в противоположном от того места, куда они вошли конце. Нависающая крыша выступала на двенадцать футов из отсутствующей стены, чтобы дождь не попадал в открытую камеру. Четырехместный вагончик канатной дороги - красный, как у пожарной машины, номер с большим количеством стекла - примостился под навесом, на краю зала. *** В патологоанатомической лаборатории стоял неясный, неприятный химический запах. То же самое почувствовал коронер, доктор Амос Гарнет, который энергично посасывал мятную пастилу. В комнате было пять человек. Лауренски, Ларссон, Гарнет, Таннертон и Олмстед. Никто, возможно, за исключением неизменно добродушного Таннертона, казалось, не был счастлив находиться там. "Открой это", - сказал Лоуренски. "У меня назначена встреча с Джошуа Райнхартом". Таннертон и Олмстед откинули защелки на бронзовом ларце. Несколько оставшихся кусочков грязи упали на пол, на пластиковую салфетку, которую положила Гарнет. Они подняли крышку и откинули ее назад. Тело исчезло. В обитой бархатом и шелком коробке не было ничего, кроме трех пятидесятифунтовых мешков с сухой строительной смесью, которые были украдены из подвала Аврил Таннертон в прошлые выходные. *** Хилари и Тони сидели с одной стороны канатной дороги, а Джошуа - с другой. Колени адвоката коснулись колен Тони. Хилари держала Тони за руку, пока красная гондола медленно-медленно двигалась вверх по линии к вершине утеса. Она не боялась высоты, но трамвайные пути казались такими хрупкими, что она невольно стиснула зубы. Джошуа увидел напряжение на ее лице и улыбнулся. "Не волнуйся. Машина кажется маленькой, но она крепкая. А Гилберт прекрасно справляется с обслуживанием". Постепенно поднимаясь вверх, машина слегка раскачивалась на сильном утреннем ветру. Вид на долину становился все более захватывающим. Хилари попыталась сосредоточиться на этом, а не на скрипе и грохоте механизмов. Гондола наконец достигла верха троса. Она зафиксировалась на месте, и Джошуа открыл дверь. Когда они вышли с верхней станции трамвайной системы, ярко-белая дуга молнии и сильный раскат грома разорвали опускающееся небо. Пошел дождь. Шел мелкий, холодный, косой дождь. Джошуа, Хилари и Тони бросились в укрытие. Они взбежали по ступенькам крыльца и направились к двери. "И ты говоришь, что здесь, наверху, нет отопления?" Спросила Хилари. "Печь была отключена на пять лет", - сказал Джошуа. "Вот почему я сказал вам обоим надеть свитера под пальто. На самом деле сегодня не холодный день. Но как только ты побудешь здесь некоторое время в этой сырости, воздух проберет тебя до костей." Джошуа отпер дверь, и они вошли внутрь, включив три фонарика, которые принесли с собой. "Здесь воняет", - сказала Хилари. "Плесень", - сказал Джошуа. "Это то, чего я боялся". Они прошли из фойе в холл, затем в большую гостиную. Лучи их фонариков упали на то, что выглядело как склад, полный антикварной мебели. "Боже мой, - сказал Тони, - это хуже, чем дом Бруно. Там едва хватает места, чтобы ходить. "Она была одержима коллекционированием красивых вещей", - сказал Джошуа. "Не ради инвестиций. И не только потому, что ей нравилось на них смотреть. Многие вещи запихнуты в шкафы, спрятаны подальше. Картины, сложенные на картинах. И, как вы можете видеть, даже в главных залах чертовски много вещей; они свалены слишком близко друг к другу, чтобы радовать глаз ". "Если в каждой комнате есть антиквариат такого качества, - сказала Хилари, - то здесь целое состояние". "Да", - сказал Джошуа. "Если его не съели черви, термиты и все такое прочее". Он позволил лучу своего фонарика пройтись из одного конца комнаты в другой. "Эта мания коллекционирования была чем-то, чего я никогда в ней не понимал. До этой минуты. Теперь я задаюсь вопросом, так ли это.... Когда я смотрю на все это и думаю о том, чему мы научились у миссис Янси...." Хилари сказала: "Ты думаешь, коллекционирование красивых вещей было реакцией на все уродство в ее жизни до смерти отца?" "Да", - сказал Джошуа. "Лео сломал ее. Разбил вдребезги ее душу, разбил вдребезги ее дух и оставил ее с испорченным представлением о себе. Должно быть, она ненавидела себя за все те годы, когда позволяла ему использовать себя, хотя у нее не было другого выбора, кроме как позволить ему. Так что, возможно ... чувствуя себя низкой и никчемной, она думала, что сможет сделать свою душу красивой, живя среди множества красивых вещей ". Какое-то время они стояли молча, глядя на переполненную мебелью гостиную. "Это так грустно", - сказал Тони. Джошуа стряхнул с себя задумчивость. "Давайте откроем эти ставни и впустим немного света". "Я не выношу этот запах", - сказала Хилари, прикрывая нос ладонью. "Но если мы поднимем окна, дождь попадет внутрь и все испортит". "Немного, если мы приподнимем их всего на пять-шесть дюймов", - сказал Джошуа. "И несколько капель воды ничего не повредят в этой колонии плесени". "Удивительно, что из ковра не растут грибы", - сказал Тони. Они прошли по нижнему этажу, подняли окна, отодвинули обращенные внутрь защелки на ставнях, впуская серый штормовой свет и свежий, пахнущий дождем воздух. Когда большинство комнат на первом этаже были открыты, Джошуа сказал: "Хилари, все, что здесь осталось, - это столовая и кухня. Почему бы тебе не позаботиться об этих окнах, пока мы с Тони разберемся наверху." "Хорошо", - сказала она. "Я поднимусь через минуту, чтобы помочь". Она последовала за лучом фонарика в кромешную тьму столовой, когда мужчины пошли по коридору к лестнице. Когда они с Джошуа вышли в коридор наверху. Тони сказал: "Фу! Здесь воняет еще хуже". Удар грома потряс старый дом. Окна ледяным звуком задребезжали. Двери заклинило в их рамах. "Ты займешь комнаты справа", - сказал Джошуа. "Я займу те, что слева". Тони вошел в первую дверь со своей стороны и обнаружил комнату для шитья. В одном углу стояла древняя швейная машинка с педальным приводом, а на столе в другом углу стояла более современная электрическая модель; обе были покрыты паутиной. Там был рабочий стол, две портняжные формы и одно окно. Он подошел к окну, положил фонарик на пол и попытался повернуть рычаг замка. Он был заржавлен. Он боролся с этим, пока дождь шумно барабанил по ставням за стеклом. Джошуа посветил фонариком в первую комнату слева и увидел кровать, комод, высокий шкаф. В дальней стене было два окна. Он переступил порог, сделал еще два шага, почувствовал движение позади себя и начал поворачиваться, почувствовав, как внезапный холодок пробежал по его спине, а затем это стало очень горячим трепетом, обжигающим копьем, линия боли пронзила его плоть, и он понял, что его ударили ножом. Он почувствовал, как из него выдергивают нож. Он обернулся. Его фонарик осветил Бруно Фрая. Лицо сумасшедшего было диким, демоническим. Нож поднялся, опустился, и холодная дрожь снова пробежала по телу Джошуа, и на этот раз лезвие разорвало его правое плечо спереди до назад, до конца, и Бруно пришлось несколько раз яростно крутить и дергать оружие, чтобы вытащить его. Джошуа поднял левую руку, чтобы защититься. Лезвие пронзило его предплечье. Его ноги подкосились. Он упал. Он упал на кровать, соскользнул на пол, скользкий от собственной крови, а Бруно отвернулся от него и вышел в холл второго этажа, подальше от света фонарика, в темноту. Джошуа понял, что даже не закричал, не предупредил Тони, и он попытался закричать, действительно попытался, но первая рана оказалась очень серьезной, потому что, когда он попытался издать хоть какой-нибудь звук, боль расцвела в его груди, и он не смог сделать ничего лучше, чем зашипеть, как проклятый гусь. Кряхтя, Тони изо всех сил навалился на неподатливую оконную задвижку, и внезапно ржавый металл поддался - ого-го-го-го - и распахнулся. Он поднял окна, и шум дождя усилился. Мелкие струйки воды просачивались сквозь несколько узких щелей в ставнях и увлажняли его лицо. Внутренний засов на ставнях тоже проржавел, но Тони в конце концов освободил его, распахнул ставни, высунулся под дождь и закрепил их скобами, чтобы они не хлопали на ветру. Он промок и замерз. Ему не терпелось продолжить обыск дома, надеясь, что это занятие согреет его. Когда еще один раскат грома прогремел над домом со стороны Майякамы, в долину, над домом, Тони вышел из швейной комнаты и наткнулся на нож Бруно Фрая. На кухне Хилари открыла ставни на окне, выходившем на заднее крыльцо. Она закрепила их на месте и на мгновение остановилась, чтобы посмотреть на вымытую дождем траву и исхлестанные ветром деревья. В конце лужайки, ярдах в двадцати от нас, в земле были двери. Она была так удивлена, увидев эти двери, что на мгновение подумала, что они ей почудились. Она прищурилась сквозь завесу дождя, но двери не растворились подобно миражу, как она наполовину ожидала. В конце лужайки земля поднималась одной из своих последних ступеней к вертикальным склонам гор. Двери были встроены в этот склон. Они были обрамлены бревнами и оштукатуренными камнями. Хилари отвернулась от окна и поспешила через грязную кухню, горя желанием рассказать Джошуа и Тони о своем открытии. Тони знал, как защититься от человека с ножом. Его обучали самообороне, и он уже дважды попадал в подобные ситуации. Но на этот раз он был застигнут врасплох внезапностью нападения. Свирепо сверкнув глазами, его широкое лицо исказила отвратительная ухмылка, Фрай замахнулся ножом на лицо Тони. Тони удалось частично увернуться от удара, но лезвие все равно задело его голову сбоку, содрав скальп и пустив кровь. Боль была похожа на ожог кислотой. Тони выронил свой фонарик; он откатился в сторону, отчего тени запрыгали и закачались. Фрай был быстр, чертовски быстр. Он нанес еще один удар, когда Тони только собирался занять оборонительную позицию. На этот раз нож попал точно, хотя и необычно, войдя острием в верхнюю часть его левого плеча, пройдя через куртку и свитер, через мышцы и хрящи, между костями, мгновенно лишив руку всей силы и заставив Тони упасть на колени. Каким-то образом Тони нашел в себе силы ударить правым кулаком по яичкам Фрая. Здоровяк ахнул и отшатнулся назад, на ходу вытаскивая нож из Тони. Не подозревая о том, что происходит наверху, Хилари позвала с нижней ступеньки лестницы. "Тони! Джошуа! Спустись сюда и посмотри, что я нашла". Фрай обернулся на звук голоса Хилари. Он направился к лестнице, очевидно, забыв, что оставляет позади раненого, но живого человека. Тони встал, но напалмовая вспышка боли обожгла его руку, и он закружился от головокружения. Его желудок перевернулся. Ему пришлось прислониться к стене. Все, что он мог сделать, это предупредить ее. "Хилари, беги! Беги! Фрай идет!" Хилари уже собиралась снова позвать их, когда услышала, что Тони кричит ей. На мгновение она не могла поверить в то, что он говорит, но затем услышала тяжелые шаги на первом пролете, спускающиеся вниз. Он все еще был вне поля зрения над лестничной площадкой, но она знала, что это не мог быть никто иной, как Бруно Фрай. Затем прогремел хриплый голос Фрая: "Сука, сука, сука, сука!" Ошеломленная, но не застывшая от шока, Хилари попятилась от подножия лестницы, а затем побежала, увидев, что Фрай добрался до площадки. Слишком поздно она поняла, что ей следовало направиться к фасаду дома, на улицу, к канатной дороге; но вместо этого она неслась к кухне, и пути назад теперь не было. Она толкнула вращающуюся дверь на кухню, в то время как Фрай спрыгнул с последних нескольких ступенек и выскочил в коридор позади нее. Она подумала о том, чтобы поискать в кухонных ящиках нож. Не смог. Нет времени. Она подбежала к наружной двери, отперла ее и выскочила из кухни, когда Фрай вошел через вращающуюся дверь. Единственным оружием, которое у нее было, был фонарик, который она носила с собой, но это вообще не было оружием. Она пересекла крыльцо, спустилась по ступенькам. Дождь и ветер били ее. Он не сильно отставал. Он все еще скандировал: "Сука, сука, сука!" Она ни за что не смогла бы обежать вокруг дома и всю дорогу до канатной дороги, прежде чем он поймал бы ее. Он был слишком близко и догонял. Мокрая трава была скользкой. Она боялась упасть. О смерти. Тони? Она побежала к единственному месту, которое могло обеспечить защиту: дверям в земле. Сверкнула молния, и за ней последовал гром. Фрай больше не кричал у нее за спиной. Она услышала глубокое, животное рычание удовольствия. Очень близко. Теперь она кричала. Она добралась до дверей в склоне холма и увидела, что они заперты на задвижку как сверху, так и снизу. Она потянулась и откинула верхний засов, затем наклонилась и сняла нижний, ожидая, что лезвие вонзится ей между лопаток. Удара так и не последовало. Она распахнула двери, и за ними была чернильная тьма. Она обернулась. Дождь обжигал ей лицо. Фрай остановился. Он стоял всего в шести футах от меня. Она ждала в открытых дверях, за спиной у нее была темнота, и ей было интересно, что находится позади нее, кроме лестничного пролета. - Сука, - сказал Фрай. Но теперь на его лице было больше страха, чем ярости. - Положи нож, - сказала она, не зная, послушается ли он, сомневаясь в этом, но терять ей было нечего. - Слушайся свою мать, Бруно. Положи нож ". Он сделал шаг к ней. Хилари стояла на своем. Ее сердце разрывалось на части. Фрай придвинулся ближе. Дрожа, она отступила на первую ступеньку, которая находилась за дверями. Как только Тони достиг верхней площадки лестницы, опираясь одной рукой о стену, он услышал шум позади себя. Он оглянулся. Джошуа выполз из спальни. Он был забрызган кровью, а его лицо было почти таким же белым, как и волосы. Его глаза казались расфокусированными. "Насколько все плохо?" Спросил Тони. Джошуа облизнул бледные губы. "Я буду жить", - сказал он странным, шипящим, каркающим голосом. "Хилари. Ради бога... Хилари!" Тони оттолкнулся от стены и покатился вниз по лестнице. Он поплелся обратно по коридору к кухне, потому что услышал, как Фрай кричит на лужайке за домом. На кухне Тони выдвинул один ящик, затем другой в поисках оружия. "Давай, черт возьми! Черт!" В третьем ящике лежали ножи. Он выбрал самый большой. Он был покрыт ржавчиной, но все еще ужасно острый. Его левая рука убивала его. Он хотел обхватить ее правой, но эта рука была нужна ему для боя с Фраем. Стиснув зубы, превозмогая боль от ран, пошатываясь, как пьяница, он вышел на крыльцо. Он сразу увидел Фрая. Мужчина стоял перед двумя открытыми дверями. Две двери в земле. Хилари нигде не было видно. Хилари отступила на шестую ступеньку. Это была последняя. Бруно Фрай стоял наверху лестницы, глядя вниз, боясь идти дальше. Он попеременно называл ее сукой и хныкал, как ребенок. Он явно разрывался между двумя потребностями: необходимостью убить ее и необходимостью убраться подальше от этого ненавистного места. Шепот. Внезапно она услышала шепот, и в этот момент ее плоть, казалось, превратилась в лед. Это было бессловесное шипение, тихий звук, но с каждой секундой становившийся все громче. И тут она почувствовала, как что-то ползет вверх по ее ноге. Она вскрикнула и сделала шаг вперед, ближе к Фраю. Она наклонилась, задела свою ногу и что-то отбросила. Дрожа, она включила фонарик, повернулась и направила луч в подземную комнату позади себя. Тараканы. Сотни и сотни огромных тараканов кишели в комнате - на полу, на стенах, на низком потолке. Это были не просто обычные тараканы, а огромные существа, более двух дюймов в длину и дюйм в ширину, с оживленными лапами и особенно длинными щупальцами, которые тревожно подрагивали. Их блестящие зелено-коричневые панцири казались липкими и влажными, как капли темной слизи. Шепот был звуком их непрерывного движения, длинные ноги и дрожащие усики касались других длинных ног и усиков, они постоянно ползали, подкрадывались и сновали туда-сюда. Хилари закричала. Она хотела подняться по ступенькам и выбраться оттуда, но Фрай был наверху, ждал. Тараканы шарахались от ее фонарика. Очевидно, это были подземные насекомые, которые выживали только в темноте, и она молилась, чтобы батарейки ее фонарика не сели. Шепот становился все громче. В комнату вливалось все больше тараканов. Они вылезали из трещины в полу. Вылезали десятками. Десятками. Сотнями. В комнате уже было пара тысяч отвратительных тварей, а длина камеры составляла не более двадцати футов в длину. Они расположились по двое и по трое в глубине другой половины комнаты, избегая света, но с каждым мгновением становясь все смелее. Она знала, что энтомолог, вероятно, не назвал бы их тараканами. Это были жуки, подземные жуки, которые жили в недрах земли. У ученого нашлось бы для них четкое латинское название. Но для нее они были тараканами. Хилари посмотрела на Бруно. "Сука", - сказал он. Лео Фрай построил холодильный погреб, достаточно распространенное удобство в 1918 году. Но он по ошибке построил его на трещине в земле. Она могла видеть, что он много раз пытался залатать пол, но тот продолжал открываться каждый раз, когда земля дрожала. В стране землетрясений земля дрожала часто. И тараканы вылезли из ада. Они все еще хлестали из дыры, извивающаяся, брыкающаяся масса. Они насаживались друг на друга глубиной в пять, шесть и семь дюймов, покрывая стены и потолок, двигаясь, бесконечно двигаясь, беспокойно копошась. Холодный шепот их движений превратился теперь в тихий рев. В наказание Кэтрин поместила Бруно в это место. В темноте. На несколько часов кряду. Внезапно тараканы двинулись к Хилари. Давление, которое они оказывали, собираясь слоями, в конце концов заставило их выплеснуться на нее, как разбивающаяся волна, бурлящей зелено-коричневой массой. Несмотря на свет фонарика, они с шипением бросились вперед. Она закричала и бросилась вверх по ступенькам, предпочитая нож Бруно отвратительной орде насекомых позади себя. Ухмыляясь, Фрай сказал: "Посмотрим, как тебе это понравится, сучка". И он захлопнул дверь. Лужайка за домом была не более двадцати ярдов в длину, но Тони показалось, что от крыльца до того места, где стоял Фрай, было не меньше мили. Он поскользнулся и упал в мокрую траву, приняв часть падения на свое раненое плечо. На мгновение перед его глазами заиграл яркий свет, а затем наступила переливчатая темнота, но он подавил желание просто лежать там. Он встал. Он видел, как Фрай закрыл двери и запер их. Хилари должна была быть с другой стороны, запертая. Тони преодолел последние десять футов лужайки с ужасающей уверенностью, что Фрай обернется и увидит его. Но здоровяк продолжал стоять лицом к дверям. Он слушал Хилари, а она кричала. Тони подкрался к нему и вонзил нож ему между лопаток. Фрай вскрикнул от боли и обернулся. Тони отшатнулся назад, молясь, чтобы он нанес смертельную рану. Он знал, что не сможет победить Фрая в рукопашной схватке, особенно когда тот пользовался только одной рукой. Фрай отчаянно потянулся назад, пытаясь схватить нож, которым Тони вонзил в него. Он хотел вытащить его из себя, но не смог дотянуться. Из уголка его рта сочилась струйка крови. Тони отступил еще на шаг. Потом еще. Фрай, пошатываясь, направился к нему. Хилари стояла на верхней ступеньке и колотила в запертые двери. Она звала на помощь. Позади нее шепот в темном подвале становился громче с каждым сокрушительным ударом ее сердца. Она рискнула оглянуться назад, посветив фонариком вниз по ступенькам. От одного вида жужжащей массы насекомых ее передернуло от отвращения. Комната внизу, казалось, была по пояс заполнена тараканами. Огромная лужа из них шевелилась, раскачивалась и шипела так, что казалось, будто там, внизу, был только один организм, одно чудовищное существо с бесчисленными ногами, антеннами и голодными пастями. Она поняла, что все еще кричит. Снова и снова. Ее голос становился хриплым. Она не могла остановиться. Некоторые насекомые отваживались подниматься по ступенькам, несмотря на ее освещение. Двое из них добрались до ее ног, и она растоптала их. За ними последовали другие. Она снова повернулась к дверям, крича. Она изо всех сил колотила по балкам. Затем фонарик погас. Она бездумно забарабанила им по двери в своей истерической попытке позвать на помощь. Стекло треснуло. Свет погас. На мгновение шепот, казалось, утих, но затем он быстро стал громче, чем когда-либо прежде. Хилари прижала ее спиной к двери. Она подумала о магнитофонной записи, которую слышала вчера утром в кабинете доктора Николаса Раджа. Она подумала о близнецах, о детях, запертых здесь, зажавших руками носы и рты, пытаясь не дать тараканам заползти в них. Из-за всех этих криков у них обоих были грубые, сиплые голоса; часы и часы, дни и дни криков. В ужасе она уставилась вниз, в темноту, ожидая, что океан жуков сомкнется над ней. Она почувствовала несколько капель на своих лодыжках и, быстро наклонившись, смахнула их. Одна из них пробежала по ее левой руке. Она хлопнула по ней ладонью и раздавила. Ужасающее жужжание движущихся насекомых теперь было почти оглушительным. Она прижала руки к ушам. Таракан упал с потолка ей на голову. Крича, она вытащила его из волос и отбросила прочь. Внезапно двери позади нее открылись, и в подвал ворвался свет. Она увидела вздымающуюся волну тараканов всего на одну ступеньку ниже себя, а затем волна отступила от солнца, и Тони вытащил ее под дождь и прекрасный грязно-серый свет. Несколько тараканов прицепились к ее одежде. и Тони сбил их с нее. "Боже мой", - сказал он. "Боже мой, Боже мой". Хилари прижалась к нему. Тараканов на ней больше не было, но ей казалось, что она все еще чувствует их. Ползет. Подкрадывается. Она сильно, неконтролируемо дрожала, и Тони обнял ее здоровой рукой. Он говорил с ней мягко, спокойно, успокаивая ее. Наконец она смогла перестать кричать. "Ты ранен", - сказала она. "Я буду жить. И рисовать". Она увидела Фрая. Он распростерся на траве лицом вниз, очевидно, мертвый. Из его спины торчал нож, а рубашка пропиталась кровью. "У меня не было выбора", - сказал Тони. "Я действительно не хотел его убивать. Мне было жаль его... зная, через что заставила его пройти Кэтрин. Но у меня не было выбора". Они отошли от трупа и пересекли лужайку. У Хилари подкосились ноги. "Она поместила близнецов в это место, когда хотела наказать их", - сказала Хилари. "Сколько раз? Сто? Двести? Тысячу раз?" "Не думай об этом", - сказал Тони. "Просто думай о том, чтобы быть живыми, быть вместе. Подумай, понравилось бы тебе быть замужем за слегка потрепанным бывшим полицейским, который изо всех сил пытается заработать на жизнь художником. " "Думаю, мне бы это очень понравилось". В сорока футах от них шериф Питер Лоренски выбежал из кухни на заднее крыльцо. "Что случилось?" он окликнул их. "С вами все в порядке?" Тони не потрудился ответить ему. "У нас впереди долгие годы вместе", - сказал он Хилари. "И с этого момента все будет хорошо. Впервые в нашей жизни мы оба знаем, кто мы, чего хотим и куда идем. Мы преодолели прошлое. Будущее будет легким ". Пока они шли к Лавренски, осенний дождь тихо барабанил по ним и шептал в траве. ------------- НОВОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ Автор: ДИН КУНЦ ------------- ПОСЛЕСЛОВИЕ В 1979 году, когда я писал Whispers, я был менее известен, чем молодой Харрисон Форд до того, как он появился в "Американском граффити", и намного менее красив. Я был немного красивее, чем Дж. Фред Маггс, выступающий шимпанзе на телевидении в то время, но также менее известен, чем он. Хотя я был писателем на полную ставку в течение нескольких лет, и хотя у меня был полный ящик хороших рецензий, мне никогда не нравились бестселлеры, и, по сути, я никогда не знал достаточной финансовой безопасности, чтобы гарантировать, что я всегда смогу зарабатывать на жизнь выбранным мной искусством и ремеслом. Написание романов было единственной работой, к которой у меня когда-либо была страсть. Хотя я проводил за пишущей машинкой по шестьдесят-семьдесят часов в неделю, я беспокоился, что в конце концов мне, возможно, придется искать новую работу. Поскольку у меня не было другого таланта, умения или сноровки, я, без сомнения, посвятил бы себя преступной жизни. Грабить банки, угонять авиалайнеры, чтобы удерживать пассажиров ради выкупа, и крушить бронированные автомобили, несомненно, более увлекательно, чем целыми днями сидеть за пишущей машинкой; однако с помощниками по имени Слэш, Лицо со шрамом и Ледоруб рождественская вечеринка в офисе каждый год становится смертельно опасной. "Шепоты" были последней книгой, которую я написал в полной неизвестности, и последней книгой, которую я написал на пишущей машинке. В те дни персональные компьютеры использовались не повсеместно, хотя у нескольких писателей они были. (Чтобы помочь вам понять эту древнюю эпоху: большинство динозавров к тому времени вымерли; у нас был водопровод, электричество и двигатель внутреннего сгорания; похищения инопланетянами тогда еще не были обычным явлением; но большинство людей были достаточно наивны, чтобы поверить, что Элвис Пресли мертв - когда, как мы теперь знаем, он переехал в сказочный особняк на спутнике Юпитера.) Моя жена, Герда уговаривала меня обменять пишущую машинку на компьютер. Когда я закончил Whispers, она сообщила мне, что отследила наши канцелярские принадлежности и что для каждой страницы окончательной рукописи я использовал тридцать две страницы машинописной бумаги, что означало, что я сделал тридцать один черновик каждой страницы, печатая восемьсот страниц текста снова и снова, чтобы отшлифовать его. Хотя я знал о своем обсессивно-компульсивном переписывании, я не совсем осознавал, сколько правок я обычно делаю. При компьютерной правке не требовалось перепечатывать всю страницу, чтобы внести полдюжины изменений. Я купил IBM Displaywriter (ныне такой же вымерший, как T-Rex) и никогда не оглядывался назад. За последние несколько месяцев, что я сидел за пишущей машинкой, работая над этим романом, я похудел на двадцать фунтов. У меня не было лишнего веса, когда я начинал проект, и я не сидел на диете, когда писал. Когда я закончил сценарий, на что ушел почти год долгих часов, я был не только похудевшим, но и физически и эмоционально истощенным. В течение многих лет я не понимал, почему этот проект истощил меня. Десять лет спустя я мог оглянуться на книгу и понять, что писал ее исходя из болезненного личного опыта, который в то время не мог признать. Практически все персонажи "Whispers" пережили ужасное, жестокое детство. Некоторые преодолевают эти травмы, а некоторые нет; действительно, один из них становится серийным убийцей. Я тоже пережил детство, отмеченное физическим и психологическим насилием. Хотя мой опыт не был похож на опыт Хиллари в Whispers и, конечно же, не на опыт Бруно, я, тем не менее, опирался на собственную жизнь для эмоционального наполнения романа, лишь наполовину осознавая, что я делаю, вот почему его написание оставило меня таким истощенным. Когда книга была доставлена издателю, меня попросили сократить рукопись пополам. Мне сказали, что история была слишком длинной и что я был "сценаристом саспенса из среднего списка", который перегнул палку. Издатель был умен, успешен и проницателен, но я чувствовал, что это конкретное суждение было неправильным. Хотя я отчаянно нуждался в деньгах за принятие рукописи, я нашел только пять страниц для вырезания из восьмисот страниц рукописи, что составляет менее одного процента, и я отказался удалять что-либо еще. В течение следующих четырех месяцев, пока продолжались дебаты и моя карьера казалась обреченной, я изучал объявления о поиске помощи с растущей паникой. Я полтора года преподавал английский в старших классах, прежде чем стать писателем на полную ставку; возможно, я смог бы вернуться в класс. Изучая возможности трудоустройства, я увидела, что экзотические танцовщицы зарабатывают больше, чем учителя, но чтобы добиться самого высокого заработка в качестве стриптизерши, мне нужно было бы сделать операцию по смене пола, а также значительно изменить контуры тела. В конце концов издатель неохотно принял книгу и выпустил ее без энтузиазма небольшим тиражом в семь тысяч экземпляров в твердом переплете, чего было недостаточно, чтобы выставить хотя бы один экземпляр в каждом книжном магазине. К счастью, меня удержали на плаву продажа прав на кинофильм, распродажа в книжном клубе и энтузиазм издателя книг в мягкой обложке, который верил, что Whispers может иметь большой успех. В конце концов, когда книга была издана в мягкой обложке, она вошла в пятерку лучших бестселлеров журнала New York Times в мягкой обложке. Сейчас, когда я пишу это послесловие, Whispers был опубликован на тридцати трех языках и непрерывно находится в печати почти два десятилетия. Урок для меня был тем, который я уже хорошо усвоил, будучи ребенком под каблуком отца-алкоголика: перед лицом невзгод важно проявлять настойчивость, быть оптимистом и оставаться верным своему личному видению. Это понимание, фактически, выражается в действиях главных героев - Хиллари и Тони - в Whispers и является одной из тем романа. В первую очередь, однако, Whispers исследует силы, которые влияют на нашу жизнь, но которые мы часто не осознаем - или отказываемся - рассматривать. География и климат (в этом романе Калифорния) оказывают на нас глубокое влияние в большем количестве способов, чем мы обычно осознаем на сознательном уровне. Субкультура, в которую мы решили себя вовлечь, может либо вдохновлять нас быть великими, либо принижать нас. А семейная история, к лучшему или к худшему, формирует нас глубже, чем что-либо другое. Мне все еще нравится этот роман, и я чувствую, что он стал для меня важной вехой. Я сожалею только о жесткой фрейдистской природе психологии, лежащей в основе истории. С тех пор я пришел к убеждению, что фрейдизм - это чистый вздор, и сожалею о культуре виктимизации, которую он породил. Джон Д. Макдональд - блестящий романист, чьи работы больше всего повлияли на меня, когда я был молодым, - мог бы сказать: "Парень, не беспокойся об этом. Фрейд или не Фрейд, история все равно хороша". Это, конечно, правильное отношение, и я надеюсь, что история в Whispers действительно по-прежнему хороша. В любом случае, это книга, которая спасла меня от преступной жизни. Никаких ограблений банков. Никаких угонов авиалайнеров. Никаких обстрелов бронированных машин. За последние два десятилетия у меня было пару штрафов за превышение скорости, но ни в одном случае власти не сочли нарушение достаточно серьезным, чтобы бросить меня в тюрьму. Более того, я вернул двадцать фунтов - плюс еще несколько. “Мистер убийство - превосходная работа мастера триллера на пике своей формы”. —The Washington Post Book World “Кунц - потрясающий рассказчик "что, если" ... Темп повествования захватывает дух”. —Люди “Звучные вариации, которые мистер Кунц разыгрывает в этой хорошей истории, искусно пересказанной здесь ... позволяют ему противопоставить новые ужасы о нас старым ужасам, которые уже внутри нас”. —The New York Times Book Review "Кунц в прекрасной форме ... Увлекает читателя за собой через замысловатую серию поворотов”. —Chicago Tribune “Захватывающая история саспенса”. -Lexington Herald—Лидер “Кунц погружает читателя в ужас, который почти можно потрогать”. —San Antonio Express-Новости “Страшный и изобретательный”. — The San Jose Mercury News “Кунц — непревзойденный исследователь, создающий обстановку, людей и сцены, которые звучат правдиво”. -Калгари Геральд “Клей, который скрепляет интригующие истории Кунца, - это его стильный почерк ... плотный и очень читаемый”. —The Sunday Denver Post “Мистер Убийство оставит неизгладимый отпечаток в вашей психике. Кунц вовлекает нас в дикую авантюру, где исход всегда под вопросом, а финальная схватка захватывающая. ” —Лондонская Свободная пресса “Лаконичная проза и богатые характеристики ... Играя на каждой эмоции и развивая сюжет, Кунц мастерски нагнетает напряжение ... с самым остроумным поворотом сюжета в своей карьере”. —Publishers Weekly “Восхитительно пугающий. Этому автору удается придать новый оттенок каждому роману”. —The Calgary Sun “Захватывающий, поразительно причудливый триллер”. —Журнал штата Лансинг “Дин Кунц всегда обладал сверхъестественной способностью брать самый неожиданный сюжет и увлекать читателя ... страница за страницей поворотами, которые заставляют вас гадать”. —The Sacramento Bee “Удивительно напряженный ... обязан порадовать легионы своих поклонников”. — The Denver Post “Дин Кунц просто становится все лучше и лучше. Мистер Убийствовозможно, это его лучший роман на сегодняшний день, плавное упражнение в напряжении ... [в котором] представлены некоторые из его лучших персонажей. Стиллуотеры - милые люди, и семья у них любящая, но никогда не приторная и не сочная ”. —The Flint Journal “Плотно написанный, блестяще управляемый, мистер Убийство проникает прямо в сердце тайных страхов каждого. Как всегда, Кунц создает цельных, трехмерных персонажей — особенно ему хорошо здесь с детьми, двумя милыми, забавными маленькими девочками, в которых можно полностью поверить ”. —Звезда Энистона “Кунц умело сочетает ужас и хаос с изумительным чувством юмора и острым пониманием человеческой природы, что наиболее очевидно в его хорошо нарисованных характеристиках милых и жизнерадостных Эмили и Шарлотты. Напряженный экшен и затаивший дыхание ужас.” —Сан-Диего Блейд-Гражданин “Кунц рисует яркий портрет семьи Стиллуотер, самого теплого и милого собрания людей со времен семьи Крэтчит Чарльза Диккенса в " Рождественской песне " . Кунц знает, как заинтересовать читателя и увлечь его до самой последней страницы ”. —Orange Coast “Потрясающая внутренняя энергия ... удивительно жуткая. Кунц приковывает читателя к странице”. —Kirkus Reviews “Мистер убийство - сильный и важный роман, интересный и проницательный, современный и универсальный”. —Таинственная сцена “Стильный почерк, четкий и прекрасно читаемый”. —The Providence Sunday Journal “Удивительно продуманная и захватывающая история”. —The Macon Telegraph “Стильная ... захватывающая история”. — Журнал штата Висконсин “Откровенное развлечение, развивающееся с головокружительной скоростью”. —Локус “Мистер убийство — это навязчивое развлечение, настолько искренне задуманное и спланированное, что его читатели будут ... листать страницы так быстро, как только смогут”. - В основном убийства “Напряженный и эмоциональный роман . . . Блестящая, извилистая кульминация. Мистер убийство - это грандиозный успех книги. Это обрушивается на вас с первой страницы и не прекращается ”. -Starburst “Кунц сделал это снова в этой первоклассной мистерии”. —The Witchita Falls Times Филу Парксу - за то, что часто находится внутри, и Дону Бротигаму - за то, что часто находится снаружи. И за то, что у него есть весь этот талант без каких-либо заметных, раздражающих неврозов. Ну, вряд ли. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Санта-Клаус и Его Злой Близнец Зима в том году была странной и серой. Сырой ветер пах Апокалипсисом, а утреннее небо имело странную манеру быстро, как кошка, переходить в полночь. —Книга подсчитанных печалей Жизнь - это безжалостная комедия. В этом ее трагедия. —Один Мертвый Епископ, Мартин Стиллуотер Один 1 “Мне нужно... ” Откинувшись на спинку своего удобного кожаного офисного кресла, слегка покачиваясь, держа в правой руке компакт-кассетный магнитофон и диктуя письмо своему редактору в Нью-Йорк, Мартин Стиллуотер вдруг осознал, что мечтательным шепотом повторяет одни и те же два слова. “... Мне нужно ... мне нужно ... мне нужно ... ” Нахмурившись, Марти выключил диктофон. Ход его мыслей с грохотом покатился по запасному пути и остановился. Он не мог вспомнить, что собирался сказать. Что ему было нужно? В большом доме было не просто тихо, но и устрашающе тихо. Пейдж повела детей на ланч и субботний утренний просмотр фильма. Но это бездетное молчание было больше, чем просто условием. В нем было содержание. Воздух казался тяжелым от него. Он приложил руку к затылку. Его ладонь была прохладной и влажной. Он вздрогнул. Осенний день снаружи был таким же тихим, как и дом, словно вся южная Калифорния опустела. На единственном окне его кабинета на втором этаже широкие ставни "плантейшн" были приоткрыты. Солнечный свет проникал сквозь наклонные перекладины, оставляя на диване и ковре узкие красно-золотые полоски, блестящие, как лисий мех; ближайшая светящаяся лента обвивала угол U-образного письменного стола. Мне нужно ... Инстинкт подсказывал ему, что всего минуту назад произошло нечто важное, просто вне поля его зрения, воспринятое подсознательно. Он повернулся на стуле и оглядел комнату позади себя. Кроме медных бликов солнечного света, перемежающихся с более темными жалюзи, единственным источником света была маленькая настольная лампа с абажуром из цветного стекла. Однако даже в этом полумраке он мог видеть, что находится наедине со своими книгами, файлами исследований и компьютером. Возможно, тишина казалась неестественно глубокой только потому, что дом был наполнен шумом и суетой со среды, когда школы закрылись на праздник Благодарения. Он скучал по детям. Ему следовало пойти с ними в кино. Мне нужно ... Эти слова были произнесены с особым напряжением — и тоской. Теперь им овладело зловещее чувство, острое ощущение надвигающейся опасности. Это был предчувствующий ужас, который иногда испытывали персонажи его романов, и который он всегда изо всех сил старался описать, не прибегая к клише. На самом деле он не испытывал ничего подобного уже много лет, с тех пор как Шарлотта серьезно заболела, когда ей было четыре года, и врач предупредил их о возможном раке. Весь день в больнице, пока его маленькую девочку возили из одной лаборатории в другую для проведения анализов, всю ту бессонную ночь и в течение долгих последующих дней, прежде чем врачи рискнули поставить диагноз, Марти чувствовал, что его преследует злой дух, чье присутствие сгущало воздух, мешая дышать, двигаться, надеяться. Как оказалось, его дочери не угрожали ни сверхъестественная злоба, ни злокачественные новообразования. Проблема заключалась в излечимом заболевании крови. В течение трех месяцев Шарлотта выздоровела. Но он слишком хорошо помнил этот гнетущий ужас. Он снова был в ее ледяных объятиях, хотя и без видимой причины. Шарлотта и Эмили были здоровыми, хорошо приспособленными детьми. Они с Пейдж были счастливы вместе — абсурдно счастливы, учитывая, сколько пар за тридцать с чем-то из их знакомых были разведены, разъехались или изменяли друг другу. В финансовом отношении они были в большей безопасности, чем когда-либо ожидали. Тем не менее, Марти знал, что что-то не так. Он отложил магнитофон, подошел к окну и полностью распахнул ставни. Голый платан отбрасывал резкие удлиненные тени на маленький боковой дворик. За этими узловатыми ветвями бледно-желтые оштукатуренные стены соседнего дома, казалось, впитали солнечный свет; золотые и красновато-коричневые отблески играли на окнах; место было тихим, казалось, безмятежным. Справа он мог видеть часть улицы. Дома на другой стороне квартала тоже были в средиземноморском стиле, оштукатуренные, с крышами из глиняной черепицы, позолоченные послеполуденным солнцем, украшенные филигранными нависающими листьями королевской пальмы. Тихий, хорошо озелененный, спланированный до квадратного дюйма, их район - как, впрочем, и весь город Мишн—Вьехо - казался убежищем от хаоса, который в наши дни правит большей частью остального мира. Он закрыл ставни, полностью закрыв солнце. Очевидно, единственная опасность была в его сознании, плоде того же активного воображения, которое сделало его, наконец, достаточно успешным автором детективных романов. И все же его сердце билось быстрее, чем когда-либо. Марти вышел из своего кабинета в холл второго этажа, дошел до верхней площадки лестницы. Он стоял так же неподвижно, как столбик перил, на который опирался одной рукой. Он не был уверен, что ожидал услышать. Тихий скрип двери, крадущиеся шаги? Крадущиеся шорохи, щелчки и приглушенные удары злоумышленника, медленно пробирающегося по дому? Постепенно, по мере того как он не слышал ничего подозрительного и его бешено колотящееся сердце успокаивалось, ощущение надвигающейся катастрофы исчезло. Тревога превратилась в простое беспокойство. “Кто там?” спросил он, просто чтобы нарушить тишину. Звук его голоса, полного недоумения, развеял зловещее настроение. Теперь тишина была лишь тишиной пустого дома, лишенного угрозы. Он вернулся в свой кабинет в конце коридора и устроился в кожаном кресле за письменным столом. При плотно закрытых ставнях и не включенных лампах, кроме той, что с абажуром из цветного стекла, углы комнаты, казалось, отодвинулись дальше, чем позволяли размеры стен, как будто это было место во сне. Поскольку абажур лампы был фруктовым, защитное стекло на столешнице отражало светящиеся овалы и круги вишнево-красного, сливово-фиолетового, виноградно-зеленого, лимонно-желтого и ягодно-синего цветов. В полированных металлических и плексигласовых поверхностях кассетного магнитофона, лежавшего на стекле, также отражалась яркая мозаика, мерцающая, словно инкрустированная драгоценными камнями. Когда он потянулся за диктофоном, Марти увидел, что его рука, казалось, была обтянута шершавой, переливающейся всеми цветами радуги кожей экзотической ящерицы. Он помедлил, изучая искусственные чешуйки на тыльной стороне своей ладони и призрачные драгоценности на диктофоне. Реальная жизнь была так же пронизана иллюзиями, как и любое художественное произведение. Он взял диктофон и на секунду-другую нажал кнопку перемотки, пытаясь прослушать последние слова незаконченного письма своему редактору. Тонкий, скоростной свистящий визг его голоса в обратном направлении звучал как иностранный язык из маленького жестяного динамика. Когда он нажал кнопку воспроизведения, то обнаружил, что недостаточно далеко продвинулся назад: “... Мне нужно ... мне нужно ... мне нужно ...” Нахмурившись, он переключил магнитофон на перемотку, прокрутив пленку в два раза дальше, чем раньше. Но все же: “... Мне нужно ... мне нужно... ” Перемотайте назад. Две секунды. Пять. Десять. Остановка. Воспроизвести. “... Мне нужно ... мне нужно ... мне нужно ... ” После еще двух попыток он нашел письмо: "... таким образом, я смогу получить окончательный вариант новой книги в ваши руки примерно через месяц. Я думаю , что это ... это ... э - э ... это ... ” Диктовка прекратилась. На пленке воцарилась тишина - и звук его дыхания. К тому времени, когда из динамика, наконец, зазвучало заклинание из двух слов, Марти напряженно наклонился вперед на краешке стула, хмуро глядя на диктофон в своей руке. “... Мне нужно ... мне нужно ... ” Он посмотрел на часы. Еще не было шести минут пятого. Поначалу мечтательное бормотание было таким же, как тогда, когда он впервые пришел в себя и услышал тихое пение, похожее на ответы на бесконечную, лишенную воображения религиозную литанию. Однако примерно через полминуты его голос на пленке изменился, стал резким от настойчивости, наполнился тоской, затем гневом. “... Мне НУЖНО ... мне НУЖНО ... мне НУЖНО ... ” В этих двух словах сквозило разочарование. Марти Стиллуотер на пленке — который с таким же успехом мог быть совершенно незнакомым слушающему Марти Стиллуотеру — испытывал острую эмоциональную боль из-за отсутствия чего-то, что он не мог ни описать, ни представить. Загипнотизированный, он хмуро смотрел на зазубренные белые катушки кассетного проигрывателя, безжалостно вращающиеся за пластиковым обзорным окошком. Наконец голос умолк, запись закончилась, и Марти снова взглянул на часы. Больше двенадцати минут пятого. Он предположил, что потерял концентрацию всего на несколько секунд, погрузившись в краткие грезы наяву. Вместо этого он сидел, сжимая в руке диктофон, забыв о письме своему редактору, и повторял эти два слова в течение семи минут или дольше. Ради бога, семь минут. И он ничего из этого не помнил. Как будто в трансе. Теперь он остановил пленку. Его рука дрожала, и когда он положил кассетный магнитофон на стол, он звякнул о стекло. Он оглядел офис, где провел так много часов в одиночестве, придумывая и разгадывая так много тайн, где он заставил бесчисленных персонажей пройти через огромные мучения и бросил им вызов найти выход из смертельной опасности. Комната была такой знакомой: переполненные книжные полки, дюжина оригинальных картин, которые фигурировали на суперобложках его романов, диван, который он купил в ожидании ленивых занятий по созданию сюжета, но на котором у него никогда не было времени или желания лежать, компьютер с огромным монитором. Но эта фамильярность больше не успокаивала, потому что теперь она была испорчена странностью того, что произошло несколько минут назад. Он вытер влажные ладони о джинсы. Ненадолго покинув его, ужас снова поселился в нем, подобно таинственному ворону Эдгара По, восседающему над дверью комнаты. Очнувшись от транса, почувствовав опасность, он ожидал обнаружить угрозу снаружи, на улице, или в виде грабителя, рыщущего по комнатам внизу. Но все оказалось еще хуже. Угроза не была внешней. Каким-то образом неправильность была внутри него. 2 Ночь глубока и свободна от турбулентности. Внизу сгустки облаков серебрились в отраженном лунном свете, и некоторое время тень самолета колыхалась над этим парообразным морем. Рейс убийцы из Бостона прибывает вовремя в Канзас-Сити, штат Миссури. Он направляется прямо в зону выдачи багажа. Путешественники, отдыхающие на день благодарения, отправятся домой только завтра, поэтому в аэропорту тихо. Его два места багажа — одно из которых содержит пистолет Heckler & Koch P7, съемный глушитель и расширенные магазины с патронами калибра 9 мм — загружаются в карусель первым и вторым. У стойки агентства проката он обнаруживает, что его бронь не была потеряна или неправильно записана, как это часто бывает. Он получит большой седан Ford, который он просил, вместо того, чтобы довольствоваться малолитражкой. Кредитная карта на имя Джона Ларрингтона принимается клерком и банкоматом для проверки подлинности American Express без проблем, хотя его имя не Джон Ларрингтон. Когда он получает машину, она хорошо работает и пахнет чистотой. Обогреватель действительно работает. Кажется, все идет своим чередом. В нескольких милях от аэропорта он регистрируется в приятном, хотя и безымянном четырехэтажном отеле на колесах, где рыжеволосый клерк на стойке регистрации сообщает ему, что он может заказать бесплатный завтрак — выпечку, сок и кофе — который доставят утром, просто попросив об этом. Принимается его карта Visa на имя Томаса Э. Джуковича, хотя Томас Э. Джукович - это не его имя. В его комнате ярко-оранжевый ковер и обои в синюю полоску. Однако матрас твердый, а полотенца пушистые. Чемодан с автоматическим пистолетом и патронами остается запертым в багажнике машины, где он не вызовет соблазна у любопытствующих сотрудников мотеля. Посидев некоторое время в кресле у окна, любуясь Канзас-Сити при свете звезд, он спускается в кафе поужинать. Он шести футов ростом, весит сто восемьдесят фунтов, но ест с таким аппетитом, как гораздо более крупный мужчина. Тарелка овощного супа с чесночными гренками. Два чизбургера, картофель фри. Кусочек яблочного пирога с ванильным мороженым. Полдюжины чашек кофе. У него всегда большой аппетит. Часто он очень голоден; временами его голод кажется почти ненасытным. Пока он ест, официантка дважды подходит спросить, хорошо ли приготовлена еда и не нужно ли ему чего-нибудь еще. Она не просто внимательна, но и флиртует с ним. Хотя он достаточно привлекателен, его внешность не сравнится ни с одной кинозвездой. И все же женщины флиртуют с ним чаще, чем с другими мужчинами, которые красивее и лучше одеты, чем он. Его гардероб, состоящий из кроссовок Rockport, брюк цвета хаки, темно-зеленого свитера с круглым вырезом, никаких украшений и недорогих наручных часов, ничем не примечателен, незапоминающийся. В этом и заключается идея. У официантки нет причин принимать его за состоятельного человека. И все же она снова здесь, кокетливо улыбается. Однажды в коктейль-баре Майами, где он подцепил ее, блондинка с глазами цвета виски заверила его, что его окружает интригующая аура. По ее словам, непреодолимый магнетизм проистекал из его предпочтения молчать и из каменного выражения, которое обычно занимало его лицо. “Ты, ” игриво настаивала она, “ воплощение сильного молчаливого типа. Черт возьми, если бы вы снимались в фильме с Клинтом Иствудом и Сталлоне, там вообще не было бы никаких диалогов!” Позже он забил ее до смерти. Его не разозлило ничего из того, что она сказала или сделала. На самом деле, секс с ней принес удовлетворение. Но он был во Флориде, чтобы вышибить мозги человеку по имени Паркер Эбботсон, и он был обеспокоен тем, что женщина могла каким-то образом позже связать его с убийством. Он не хотел, чтобы она могла дать полиции его описание. Напоив ее, он пошел посмотреть последнюю картину Спилберга, а затем фильм Стива Мартина. Он любит фильмы. Помимо работы, фильмы - это единственная жизнь, которая у него есть. Иногда кажется, что его настоящий дом - это череда кинотеатров в разных городах, но они настолько похожи друг на друга своей многолюдностью торговых центров, что с таким же успехом могут быть одним и тем же темным залом. Теперь он притворяется, что не знает, что официантка из кофейни заинтересована в нем. Она достаточно хорошенькая, но он не посмел бы убить сотрудницу ресторана в том самом мотеле, где остановился. Ему нужно найти женщину в месте, с которым у него нет никаких связей. Он дает ровно пятнадцать процентов чаевых, потому что скупость или экстравагантность - верный способ запомниться. Ненадолго заскочив в свою комнату за кожаной курткой на шерстяной подкладке, подходящей для позднего ноябрьского вечера, он садится во взятый напрокат "Форд" и начинает описывать все увеличивающиеся круги по окружающему коммерческому району. Он ищет заведение, в котором у него будет шанс найти подходящую женщину. 3 Папочка не был папочкой. У него были папины голубые глаза, папины темно-каштановые волосы, папины слишком большие уши, папин веснушчатый нос; он был точной копией Мартина Стиллуотера, изображенного на суперобложках его книг. Он говорил совсем как папа, когда Шарлотта, Эмили и их мать пришли домой и застали его на кухне за чашкой кофе, потому что он сказал: “Нет смысла притворяться, что ты пошла за покупками в торговый центр после фильма. Я поручил частному детективу следить за вами. Я знаю, что вы были в покерном салоне в Гардене, играли в азартные игры и курили сигары ”. Он стоял, сидел и двигался, как папа. Позже, когда они ужинали на островах, он даже вел машину, как папа. По словам мамы, это было слишком быстро. Или просто “уверенная, умелая техника мастера-машиниста”, если смотреть на вещи папиным взглядом. Но Шарлотта знала, что что-то не так, и волновалась. О, он не был захвачен инопланетянином, который выполз из большого семенного стручка из космоса, или чем-то настолько экстремальным. Он не так сильно отличался от Папочки, которого она знала и любила. В основном различия были незначительными. Хотя обычно он был расслабленным и покладистым, он был немного напряжен. Он держался напряженно, как будто балансировал яйцами на голове ... или, возможно, как будто ожидал, что кто-то или что-то ударит его в любой момент. Он улыбался не так быстро и не так часто, как обычно, а когда улыбался, казалось, что он притворяется. Прежде чем выехать задним ходом с подъездной дорожки, он обернулся и проверил Шарлотту и Эмили, чтобы убедиться, что они пристегнуты ремнями безопасности, но он не сказал “ракета Стиллуотер на Марс вот-вот взлетит”, или “если я буду делать повороты слишком быстро, и вас стошнит, пожалуйста, стошните аккуратно в карманы вашей куртки, а не на мою красивую обивку”, или “если мы наберем достаточную скорость, чтобы вернуться в прошлое, не выкрикивайте оскорблений в адрес динозавров”, или какие-либо другие глупости, которые он обычно говорил. Шарлотта заметила это и встревожилась. В ресторане Islands подавали отличные бургеры, отличную картошку фри, которую можно было заказать в хорошо прожаренном виде, салаты и мягкие тако. Сэндвичи и картофель фри подавались в корзиночках, а атмосфера была карибской. “Атмосфера” было новым словом для Шарлотты. Ей так нравилось, как это звучит, что она использовала это при каждом удобном случае, хотя Эмили, безнадежный ребенок, всегда была сбита с толку и говорила “какая скорая помощь, я не вижу скорой помощи” каждый раз, когда Шарлотта использовала это слово. Семилетние дети могут быть таким испытанием. Шарлотте было десять лет — или будет через шесть недель, — а Эмили только что исполнилось семь в октябре. Эм была хорошей сестрой, но, конечно, семилетние дети такие и есть ... такой семичастный. В любом случае, атмосфера была тропической: яркие цвета, бамбук на потолке, деревянные жалюзи и множество пальм в горшках. И мальчик, и девочка-официантки были в шортах и ярких гавайских рубашках. Это место напомнило ей о музыке Джимми Баффета, которая была одной из тех вещей, которые любили ее родители, но которые Шарлотта совсем не понимала. По крайней мере, атмосфера была прохладной, а картофель фри - самым вкусным. Они сели в кабинке в секции для некурящих, где атмосфера была еще приятнее. Ее родители заказали "Корону", которую подавали в матовых кружках. Шарлотта взяла кока-колу, а Эмили рутбир. “Рутбир - напиток для взрослых”, - сказала Эм. Она указала на колу Charlotte. “Когда ты собираешься перестать пить детскую дрянь?” Эм была убеждена, что рутбир может быть таким же опьяняющим, как и настоящее пиво. Иногда она притворялась пьяной после двух бокалов, что было глупо и неловко. Когда Эм выполняла свой обычный ритуал "плетение-отрыжка-пьянство", а незнакомые люди оборачивались, чтобы посмотреть, Шарлотта объяснила, что Эм было семь. Все отнеслись с пониманием — от семилетней девочки чего еще можно было ожидать?- но, тем не менее, это было неловко. К тому времени, как официантка принесла ужин, мама и папа разговаривали о каких—то своих знакомых, которые разводились, - скучный взрослый разговор, который может быстро испортить атмосферу, если вы уделите ему хоть малейшее внимание. А Эм раскладывала картофель фри необычными кучками, похожими на миниатюрные версии современных скульптур, которые они видели в музее прошлым летом; она была поглощена проектом. Пока все отвлеклись, Шарлотта расстегнула самый глубокий карман своей джинсовой куртки, достала Фреда и положила его на стол. Он неподвижно сидел под своим панцирем, поджав короткие ножки, безголовый, размером с мужские наручные часы. Наконец показался его маленький нос с клювом. Он осторожно понюхал воздух, а затем высунул голову из крепости, которую нес на спине. Его темные блестящие черепашьи глаза с большим интересом рассматривали новое окружение, и Шарлотта решила, что он, должно быть, поражен атмосферой. “Держись за меня, Фред, и я покажу тебе места, которые никогда не видела ни одна черепаха”, - прошептала она. Она взглянула на своих родителей. Они все еще были так увлечены друг другом, что не заметили, когда она вытащила Фреда из кармана. Теперь он был скрыт от них корзинкой с картошкой фри. В дополнение к картошке фри Шарлотта ела мягкие тако, фаршированные курицей, из которых она извлекла ленточку салата. Черепаха понюхала ее и с отвращением отвернула голову. Она попробовала нарезанный помидор. Ты серьезно? казалось, сказал он, отказываясь от лакомства. Иногда Фред бывал капризным и неуживчивым. Она полагала, что в этом была ее вина, потому что она его избаловала. Она не думала, что ему подойдут курица или сыр, и она не собиралась предлагать ему крошки тортильи, пока он не съест овощи, поэтому она откусила от хрустящей картошки фри и оглядела ресторан, словно очарованная другими посетителями, не обращая внимания на грубую маленькую рептилию. Он отказался от салата-латука и помидоров только для того, чтобы позлить ее. Если бы он думал, что ей наплевать, поест он или нет, то, вероятно, поел бы сам. В черепашьи годы Фреду было семь. Она действительно заинтересовалась парой в стиле хэви-метал, в кожаной одежде и со странными прическами. Они отвлекли ее на несколько минут, и она вздрогнула, услышав тихий писк будильника своей матери. “О, - сказала ее мать после того, как она пискнула, “ это всего лишь Фред”. Неблагодарной черепахи — в конце концов, Шарлотта могла оставить его дома — не было рядом с ее тарелкой, где его оставили. Он переполз вокруг корзины с картошкой фри на другую сторону стола. “Я вытащила его только для того, чтобы покормить”, - защищаясь, сказала Шарлотта. Поднимая корзинку так, чтобы Шарлотта могла видеть черепаху, мама сказала: “Дорогая, ему вредно весь день находиться у тебя в кармане”. “Не весь день”. Шарлотта забрала Фреда и вернула его в карман. “Как раз с тех пор, как мы ушли из дома ужинать”. Мама нахмурилась. “Какой еще домашний скот у тебя с собой?” “Просто Фред”. “А как же Боб?” Спросила мама. “О, да”, - сказала Эмили, скорчив Шарлотте рожицу. “У тебя Боб в кармане? Я ненавижу Боба”. Боб был жуком, медленно передвигающимся черным жуком размером с последний сустав папиного большого пальца, со слабыми синими отметинами на панцире. Она держала его дома в большой банке, но иногда ей нравилось вынимать его и смотреть, как он старательно ползает по столешнице или даже по тыльной стороне ее ладони. “Я бы никогда не привела Боба в ресторан”, - заверила их Шарлотта. “Ты также прекрасно знаешь, что не стоит приводить Фреда”, - сказала ее мать. “Да, мэм”, - ответила Шарлотта, искренне смутившись. “Тупица”, - посоветовала ей Эмили. Мама сказала Эмили: “Нет ничего глупее, чем использовать картофель фри так, словно это кубики Lego”. “Я занимаюсь искусством”. Эмили всегда занималась искусством. Иногда она была странной даже для семилетнего ребенка. "Перевоплощение Пикассо", как называл ее папа. “Искусство, да?” Сказала мама. “Ты делаешь искусство из своей еды, так что же тогда ты будешь есть? Картину?” “Возможно”, - сказала Эм. “Рисунок шоколадного торта”. Шарлотта застегнула карман куртки на молнию, заключая Фреда в тюрьму. “Вымой руки, прежде чем продолжать есть”, - сказал папа. Шарлотта спросила: “Почему?” “С чем ты только что разбирался?” “Ты имеешь в виду Фреда? Но Фред чист”. “Я сказал, вымой руки”. Резкость ее отца напомнила Шарлотте, что он был не в себе. Он редко говорил резко с ней или с Эм. Она вела себя так не из страха, что он отшлепает ее или накричит на нее, а потому, что было важно не разочаровать его или маму. Это было самое лучшее чувство в мире, когда она получала хорошую оценку в школе или хорошо выступала на фортепианном концерте и заставляла их гордиться ею. И абсолютно ничего не было хуже, чем облажаться — и видеть печальное разочарование в их глазах, даже когда они не наказывали ее и ничего не говорили. Резкость голоса отца отправила ее прямиком в дамскую комнату, где она на каждом шагу смаргивала слезы. Позже, по дороге домой с Островов, когда у папы отнялась нога, мама сказала: “Марти, это не ”Индианаполис пятьсот"". “Ты думаешь, это быстро?” Папа спросил, как будто удивленный. “Это не быстро”. “Даже сам крестоносец в плаще не может разогнать Бэтмобиль до такой скорости”. “Мне тридцать три, я ни разу не попадал в аварию. Безупречный послужной список. Никаких штрафов. Меня никогда не останавливал полицейский”. “Потому что они не могут тебя поймать”, - сказала мама. “Совершенно верно”. На заднем сиденье Шарлотта и Эмили улыбнулись друг другу. Сколько Шарлотта себя помнила, ее родители вели шутливые разговоры о его вождении, хотя ее мать всерьез хотела, чтобы он ехал помедленнее. “У меня даже никогда не было штрафа за неправильную парковку”, - сказал папа. “Ну, конечно, нелегко получить штраф за неправильную парковку, когда стрелка спидометра всегда заострена”. В прошлом их перепалка всегда была добродушной. Но теперь он вдруг резко обратился к маме: “Ради Бога, Пейдж, я хороший водитель, это безопасная машина, я потратил на нее больше денег, чем следовало, именно потому, что это одна из самых безопасных машин на дороге, так что, может быть, ты просто оставишь это в покое?” “Конечно. Извини”, - сказала мама. Шарлотта посмотрела на свою сестру. Глаза Эм расширились от недоверия. Папочка был не папочкой. Что-то было не так. Крупная ошибка. Они проехали всего квартал, прежде чем он притормозил, взглянул на маму и сказал: “Извини”. “Нет, ты был прав, я слишком беспокоюсь о некоторых вещах”, - сказала ему мама. Они улыбнулись друг другу. Все было в порядке. Они не собирались разводиться, как те люди, о которых они говорили за ужином. Шарлотта не могла припомнить, чтобы они когда-нибудь злились друг на друга дольше нескольких минут. Тем не менее, она все еще волновалась. Может быть, ей следует проверить дом и улицу за гаражом, не сможет ли она найти гигантский пустой семенной коробочек из космоса. 4 Подобно акуле, плывущей по холодным течениям в ночном море, убийца ведет машину. Он впервые в Канзас-Сити, но он знает улицы. Полное владение планировкой является частью его подготовки к каждому заданию на случай, если он станет объектом полицейского преследования и ему придется поспешно скрыться под давлением обстоятельств. Любопытно, что он не помнит, чтобы видел — не говоря уже об изучении — карту, и он не может себе представить, откуда была получена эта чрезвычайно подробная информация. Но ему не нравится вспоминать о дырах в своей памяти, потому что мысли о них открывают дверь в черную бездну, которая приводит его в ужас. Поэтому он просто водит машину. Обычно ему нравится водить машину. Наличие в его распоряжении мощной и отзывчивой машины дает ему чувство контроля и целеустремленности. Но время от времени, как это происходит сейчас, движение автомобиля и виды незнакомого города — независимо от того, насколько он знаком с планировкой его улиц - заставляют его чувствовать себя маленьким, одиноким, брошенным на произвол судьбы. Его сердце начинает учащенно биться. Его ладони внезапно становятся такими влажными, что руль проскальзывает сквозь них. Затем, когда он тормозит на светофоре, он смотрит на машину на соседней полосе и видит семью, освещенную уличными фонарями. Отец за рулем. Мать сидит на пассажирском сиденье, привлекательная женщина. Мальчик лет десяти и девочка шести или семи на заднем сиденье. Они возвращаются домой с ночной прогулки. Может быть, в кино. Разговаривают, смеются, родители и дети вместе, делятся друг с другом. В его ухудшающемся состоянии это зрелище - безжалостный удар молотком, и он издает тонкий бессловесный звук боли. Он съезжает с улицы на парковку итальянского ресторана. Откидывается на сиденье. Дышит быстрыми неглубокими вздохами. Пустота. Он боится пустоты. И теперь это на нем. Он чувствует себя пустым человеком, сделанным из тончайшего выдувного стекла, хрупким, лишь немного более материальным, чем призрак. В такие моменты ему отчаянно нужно зеркало. Его отражение - одна из немногих вещей, которые могут подтвердить его существование. Вычурная красно-зеленая неоновая вывеска ресторана освещает салон Ford. Когда он наклоняет зеркало заднего вида, чтобы посмотреть на себя, его кожа приобретает трупный оттенок, а глаза горят меняющимися багровыми оттенками, как будто внутри него горит огонь. Сегодня вечером его размышлений недостаточно, чтобы уменьшить его возбуждение. С каждым мгновением он чувствует себя все менее материальным. Возможно, он выдохнет в последний раз, выдыхая последнюю тонкую субстанцию самого себя. Слезы затуманивают его зрение. Он подавлен своим одиночеством и измучен бессмысленностью своей жизни. Он складывает руки на груди, обхватывает себя руками, наклоняется вперед и утыкается лбом в руль. Он рыдает, как маленький ребенок. Он не знает своего имени, только имена, которыми он будет пользоваться, находясь в Канзас-Сити. Он так сильно хочет иметь собственное имя, которое не было бы таким фальшивым, как кредитные карточки, на которых оно значится. У него нет семьи, нет друзей, нет дома. Он не может вспомнить, кто дал ему это задание - или любое из заданий до него, — и он не знает, почему его жертвы должны умереть. Невероятно, но он понятия не имеет, кто ему платит, не помнит, откуда у него деньги в кошельке или где он купил одежду, которую носит. На более глубоком уровне он не знает, кто он такой. Он не помнит того времени, когда его профессией было что-то другое, кроме убийства. У него нет ни политики, ни религии, ни какой-либо личной философии вообще. Всякий раз, когда он пытается проявить интерес к текущим событиям, он обнаруживает, что не в состоянии запомнить то, что читает в газетах; он даже не может сосредоточить свое внимание на телевизионных новостях. Он умен, но позволяет себе — или ему разрешают — только удовлетворение физической природы: еду, секс, дикое возбуждение от убийства. Обширные области его разума остаются неизведанными. Несколько минут проходят в свете зеленого и красного неона. Его слезы высыхают. Постепенно он перестает дрожать. С ним все будет в порядке. Снова на рельсах. Устойчивый, контролируемый. На самом деле он с поразительной скоростью поднимается из глубин отчаяния. Удивительно, с какой готовностью он готов продолжать выполнять свое последнее задание — и жить лишь тенью той жизни, которую он ведет. Иногда ему кажется, что он действует так, словно запрограммирован на манер бессловесной и послушной машины. С другой стороны, если бы он не собирался продолжать, что еще он мог бы сделать? Эта тень жизни - единственная жизнь, которая у него есть. 5 Пока девочки были наверху, чистили зубы и готовились ко сну, Марти методично обходил комнату за комнатой на первом этаже, проверяя, заперты ли все двери и окна. Он обошел половину нижнего этажа - и проверял защелку на окне над кухонной раковиной, — прежде чем понял, какую необычную задачу поставил перед собой. Перед тем как лечь спать, он, конечно, проверял переднюю и заднюю двери, а также раздвижные двери между гостиной и патио, но обычно он не проверял, надежно ли заперто какое-либо конкретное окно, если не знал, что оно было открыто для проветривания в течение дня. Тем не менее, он проверял целостность периметра дома так же добросовестно, как часовой мог бы проверять внешнюю оборону крепости, осажденной врагами. Когда он заканчивал на кухне, он услышал, как вошла Пейдж, и мгновение спустя она обвила обеими руками его талию, обнимая сзади. “Ты в порядке?” - спросила она. “Да, ну...” “Плохой день?” “Не совсем. Просто один неприятный момент”. Марти повернулся в ее объятиях, чтобы обнять ее. Она чувствовала себя чудесно, такой теплой и сильной, такой живой. В том, что сейчас он любил ее больше, чем тогда, когда они познакомились в колледже, не было ничего удивительного. Триумфы и неудачи, которые они разделили, годы ежедневной борьбы за место в мире и поиск его смысла были богатой почвой, на которой могла вырасти любовь. Однако в эпоху, когда идеал красоты предположительно воплощался в девятнадцатилетних профессиональных болельщицах футбольных команд высшей лиги, Марти знал многих парней, которые были бы удивлены, узнав, что он находит свою жену все более привлекательной по мере того, как она постарела с девятнадцати до тридцати трех. Ее глаза не стали голубее, чем были, когда он впервые встретил ее, волосы не приобрели более насыщенного золотистого оттенка, а кожа не стала ни более гладкой, ни более эластичной. Тем не менее, опыт придал ей характер, глубину. Как бы банально это ни звучало в нашу эпоху непроизвольного цинизма, иногда казалось, что она сияет внутренним светом, таким же лучезарным, как почитаемый сюжет картины Рафаэля. Так что, да, может быть, у него было мягкое, как масло, сердце, может быть, он падок на романтику, но он находил ее улыбку и вызов в ее глазах бесконечно более возбуждающими, чем шесть голых чирлидерш. Он поцеловал ее в лоб. Она спросила: “Один неприятный момент? Что случилось?” Он еще не решил, как много ему следует рассказать ей о тех семи потерянных минутах. Возможно, сейчас лучше свести к минимуму глубокую странность этого переживания, обратиться к врачу в понедельник утром и даже сдать несколько анализов. Если бы он был в добром здравии, то то, что произошло в офисе сегодня днем, могло бы оказаться необъяснимой странностью. Он не хотел без необходимости тревожить Пейдж. “Ну?” - настаивала она. Интонацией, с которой она произнесла это единственное слово, она напомнила ему, что двенадцать лет брака не допускают серьезных секретов, независимо от того, какие благие намерения мотивировали его скрытность. Он сказал: “Ты помнишь Одри Эймс?” “Кто? О, ты имеешь в виду Одного Мертвого епископа? "Один мертвый епископ" - роман, написанный им. Одри Эймс была главной героиней. “Помнишь, в чем была ее проблема?” - спросил он. “ Она нашла мертвого священника, висящего на крючке в шкафу в фойе. “Кроме этого”. - У нее была еще проблема? Похоже, мертвого священника вполне достаточно. Вы уверены, что не слишком усложняете свои сюжеты? “Я серьезно”, - сказал он, хотя и понимал, насколько странно, что он решил сообщить своей жене о личном кризисе, сравнив его с переживаниями героини детективного романа, которую он создал. Была ли граница между жизнью и вымыслом такой же туманной для других людей, как это иногда бывает для писателя? И если да, то была ли в этой идее книга? Нахмурившись, Пейдж сказала: “Одри Эймс ... Ах да, ты говоришь о ее провалах в памяти”. “Фуги”, - сказал он. Фуга - это серьезная диссоциация личности. Жертва ходила по разным местам, разговаривала с людьми и занималась различными видами деятельности, выглядя при этом как обычно, но позже не могла вспомнить, где была и что делала во время отключения, как будто время прошло в глубоком сне. Фуга может длиться минуты, часы или даже дни. Одри Эймс внезапно начала страдать от приступов фуги, когда ей было тридцать, потому что подавленные воспоминания о жестоком обращении в детстве начали всплывать на поверхность более чем через два десятилетия, и она психологически отступила от них. Она была уверена, что убила священника, находясь в состоянии фуги, хотя, конечно, кто-то другой убил его и запихнул в ее шкаф, и все это странное убийство было связано с тем, что случилось с ней, когда она была маленькой девочкой. Несмотря на то, что Марти мог зарабатывать на жизнь, придумывая сложные фантазии из воздуха, у него была репутация эмоционально стабильного, как Гибралтарская скала, и покладистого, как золотистый ретривер, принимающий валиум, вероятно, поэтому Пейдж все еще улыбалась ему и, казалось, не хотела воспринимать его всерьез. Она встала на цыпочки, поцеловала его в нос и сказала: “Итак, ты забыл вынести мусор, и теперь ты собираешься заявить, что это потому, что ты страдаешь от расстройства личности из-за давно забытых, отвратительных злоупотреблений, когда тебе было шесть лет. Правда, Марти. Как тебе не стыдно. Твои мама и папа - самые милые люди, которых я когда-либо встречал ”. Он отпустил ее, закрыл глаза и прижал руку ко лбу. У него начиналась сильная головная боль. “Я серьезно, Пейдж. Сегодня днем, в офисе ... в течение семи минут ... Ну, я знаю, что, черт возьми, я делал в это время, только потому, что у меня это записано на магнитофон. Я ничего из этого не помню. И это жутко. Семь жутких минут ”. Он почувствовал, как ее тело напряглось рядом с его, когда она поняла, что он не был вовлечен в какую-то сложную шутку. А когда он открыл глаза, то увидел, что ее игривая улыбка исчезла. “Возможно, этому есть простое объяснение”, - сказал он. “Возможно, нет причин для беспокойства. Но я боюсь, Пейдж. Я чувствую себя глупо, мне кажется, я должен просто пожать плечами и забыть об этом, но я боюсь. ” 6 В Канзас-Сити холодный ветер разгоняет ночь до такой степени, что небо кажется бесконечной плитой из чистого хрусталя, в которой подвешены звезды, а за ней скрывается огромный резервуар тьмы. Под этим огромным весом пространства и черноты Blue Life Lounge ютится, как исследовательская станция на дне океанской впадины, под давлением, которое сопротивляется взрыву. Фасад покрыт блестящей алюминиевой обшивкой, напоминающей туристические трейлеры Airstream и придорожные закусочные 1950-х годов. Синий и зеленый неон выводит название ленивым почерком и очерчивает структуру, мерцая на алюминиевом фоне и маня так же привлекательно, как лампы Нептуна. Внутри, где усиленная комбинация взрывает рок-н-ролл последних двух десятилетий, убийца направляется к огромному бару "подкова" в центре зала. Воздух насыщен сигаретным дымом, пивными парами и жаром тела; он почти сопротивляется ему, как будто это вода. Зрители демонстрируют радикально отличающиеся изображения от традиционных сцен Дня благодарения, наводняющих телеэкраны в эти праздничные выходные. За столами в основном хриплые молодые люди, собравшиеся группами, в которых слишком много энергии и тестостерона для их же блага. Они кричат, чтобы их было слышно сквозь грохочущую музыку, хватаются за официанток, чтобы привлечь их внимание, одобрительно кричат, когда гитарист выдает хороший рифф. Их решимость получать удовольствие обладает неистовым свойством неистовства насекомых. Треть мужчин за столиками сопровождают молодые жены или подружки с пышными волосами и густым макияжем. Они такие же шумные, как и мужчины, и были бы так же неуместны на семейном собрании у очага, как визгливые попугаи с ярким оперением были бы неуместны у постели умирающей монахини. Бар в форме подковы окружен овальной сценой, залитой красно-белыми прожекторами, на которой две молодые женщины с исключительно упругими телами танцуют под музыку и называют это танцем. Они носят костюмы ковбоев, созданные для того, чтобы дразнить, сплошь с бахромой и блестками, и одна из них издает свист и улюлюканье, когда снимает топ на бретельках. Мужчины на барных стульях разного возраста и, в отличие от клиентов за столиками, кажутся одинокими. Они сидят в тишине, уставившись на двух гладкокожих танцовщиц. Многие слегка покачиваются на своих табуретках или мечтательно двигают головами из стороны в сторону в такт какой-нибудь другой музыке, гораздо менее зажигательной, чем те, что на самом деле играет группа; они похожи на колонию морских анемонов, колеблемых медленными глубокими течениями, молчаливо ожидающих, когда к ним приплывет кусочек удовольствия. Он садится на один из двух пустых стульев и заказывает бутылку Beck's dark у бармена, который мог колоть грецкие орехи сгибами рук. Все три бармена высокие и мускулистые, без сомнения, нанятые за их способность выполнять роль вышибал, если возникнет необходимость. Танцовщица в дальнем конце сцены, та, чья грудь свободно подпрыгивает, - эффектная брюнетка с улыбкой мощностью в тысячу ватт. Она увлечена музыкой и, кажется, искренне наслаждается выступлением. Хотя ближайшая танцовщица, длинноногая блондинка, даже более привлекательна, чем брюнетка, ее рутина механична, и она, кажется, оцепенела либо от наркотиков, либо от отвращения. Она ни на кого не улыбается и не смотрит, а смотрит в какое-то далекое место, видимое только ей. Она кажется надменной, презирающей мужчин, которые пялятся на нее, включая убийцу. Он получил бы огромное удовольствие, вытащив пистолет и всадив несколько пуль в ее восхитительное тело — одну для пущей убедительности в центр ее надутого личика. Его охватывает острый трепет при одной мысли о том, чтобы лишить ее красоты. Кража ее красоты привлекает его больше, чем лишение ее жизни. Он мало ценит жизнь, но очень ценит красоту, потому что его собственная жизнь часто невыносимо безрадостна. К счастью, пистолет находится в багажнике арендованного "Форда". Он оставил пистолет в машине именно для того, чтобы избежать подобного искушения, когда почувствует необходимость прибегнуть к насилию. Два или три раза в день его охватывает желание уничтожить любого, кто окажется рядом с ним — мужчин, женщин, детей, без разницы. Находясь в плену этих темных припадков, он ненавидит каждого человека на земле — красивы они или уродливы, богаты или бедны, умны или глупы, молоды или стары. Возможно, отчасти его ненависть проистекает из осознания того, что он отличается от них. Он всегда должен жить как аутсайдер. Но простое отчуждение - не основная причина, по которой он часто замышляет случайное убийство. Ему нужно что-то от других людей, чего они не желают предоставлять, и, поскольку они отказывают ему в этом, он ненавидит их с такой страстью, что способен на любое злодеяние, даже если он понятия не имеет, что ожидает от них получить. Эта таинственная потребность иногда настолько сильна, что становится болезненной. Это чувство сродни голоду, но не голоду по еде. Часто он оказывается на дрожащем краю откровения; он понимает, что ответ поразительно прост, если только он сможет открыться ему, но просветление всегда ускользает от него. Убийца делает большой глоток из бутылки Beck's. Он хочет пива, но оно ему не нужно. Хотеть - значит не нуждаться. На возвышении блондинка снимает с себя бретельку, обнажая бледные приподнятые груди. Если он достанет пистолет и полные магазины патронов из багажника машины, у него останется девяносто патронов. Когда высокомерная блондинка будет мертва, он сможет убить другую танцовщицу. Затем трое мускулистых барменов с тремя выстрелами в голову. Он хорошо обучен обращению с огнестрельным оружием, хотя и не помнит, кто его обучал. С этими пятью мертвыми он может нацелиться на убегающую толпу. Многие, кто не погибнет от огнестрельного оружия, погибнут, когда их затопчут в панике при попытке к бегству. Перспектива резни возбуждает его, и он знает, что кровь может заставить его забыть, по крайней мере, на короткое время, о мучительной потребности, которая мучает его. Он испытывал подобное раньше. Нужда порождает фрустрацию; фрустрация перерастает в гнев; гнев ведет к ненависти; ненависть порождает насилие — а насилие иногда успокаивает. Он выпивает еще пива и задается вопросом, не сошел ли он с ума. Он вспоминает фильм, в котором психиатр уверяет героя, что только здравомыслящие люди сомневаются в своем здравомыслии. Настоящие безумцы всегда твердо убеждены в своей рациональности. Следовательно, он должен быть в здравом уме даже для того, чтобы сомневаться в себе. 7 Марти прислонился к дверному косяку и наблюдал, как девочки по очереди садятся на туалетный столик в своей спальне, чтобы Пейдж могла расчесать им волосы. По пятьдесят поглаживаний каждой. Возможно, легкие ритмичные движения щетки для волос или успокаивающая домашняя обстановка сцены смягчили головную боль Марти. Какова бы ни была причина, боль утихла. У Шарлотты были золотистые волосы, совсем как у ее матери, а у Эмили были такие темно-каштановые, что казались почти черными, как у Марти. Шарлотта без умолку болтала с Пейдж во время расчесывания, но Эмили хранила молчание, выгнула спину, закрыла глаза и получала почти кошачье удовольствие от ухода. Контрастирующие половины их общей комнаты свидетельствовали и о других различиях между сестрами. Шарлотте нравились плакаты, полные движения: разноцветные воздушные шары на фоне сумерек пустыни; балерина в середине антракта; бегущие газели. Эмили предпочитала плакаты с изображением осенних листьев, вечнозеленых растений, покрытых тяжелым снегом, и посеребренного лунным светом прибоя, набегающего на бледный пляж. Покрывало на кровати Шарлотты было зеленым, красным и желтым; у Эмили - бежевым из синели. Во владениях Шарлотты царил беспорядок, в то время как Эмили ценила опрятность. Затем возник вопрос о домашних животных. На той стороне комнаты, где жила Шарлотта, на встроенных книжных полках стояли террариум, в котором жила черепаха Фред, галлоновая банка с широким горлышком, где жук Боб устроил себе жилище в опавших листьях и траве, клетка, в которой жил песчанка Уэйн, еще один террариум, в котором жила Змея Шелдон, вторая клетка, в которой Мышонок Вискерс проводил много времени, присматривая за Шелдоном, несмотря на разделявшие их стекло и проволоку, и последний террариум, в котором жила хамелеонка Лоретта. Шарлотта отвергла предположение, что котенок или щенок - более подходящее домашнее животное. “Собаки и кошки все время бегают на свободе, вы не можете держать их в милом безопасном домике и защищать”, - объяснила она. У Эмили был только один питомец. Его звали Пиперс. Это была косточка размером с небольшой лимон, разглаженная десятилетиями проточной воды в Сьерра-Крик, из которой она достала ее во время их летних каникул год назад. Она нарисовала на нем два проникновенных глаза и настаивала: “Пиперс - лучший питомец из всех. Мне не нужно кормить его или убирать за ним. Он всегда был рядом, так что он очень умный и по-настоящему мудрый, и когда мне грустно или, может быть, я злюсь, я просто рассказываю ему, из-за чего мне больно, и он принимает все это во внимание и беспокоится об этом, чтобы мне больше не приходилось думать об этом и я мог быть счастлив ”. Эмили была способна выражать идеи, которые на первый взгляд были совершенно детскими, но, поразмыслив, казались более глубокими и зрелыми, чем что-либо ожидаемое от семилетнего ребенка. Иногда, когда он смотрел в ее темные глаза, Марти казалось, что ей семь, а не четыреста, и ему не терпелось увидеть, какой интересной и сложной она станет, когда совсем вырастет. После того, как девочки причесались, они забрались в две односпальные кровати, и их мать подоткнула им одеяла, поцеловала их и пожелала сладких снов. “Не позволяй клопам кусаться”, - предупредила она Эмили, потому что эта реплика всегда вызывала хихиканье. Когда Пейдж отступила к двери, Марти передвинул стул с прямой спинкой с его обычного места у стены и поставил его в изножье — и точно между — двумя кроватями. За исключением миниатюрной лампы для чтения на батарейках, прикрепленной к его открытому блокноту, и маломощного светильника Mickey Mouse luminaria, подключенного к настенной розетке у пола, он выключил весь свет. Он сел в кресло, держа блокнот на расстоянии чтения, и подождал, пока тишина не приобрела то же качество приятного ожидания, которое наполняет театр в момент, когда начинает подниматься занавес. Настроение было настроено. Это была самая счастливая часть дня Марти. Время рассказов. Что бы еще ни случилось после того, как он встал, чтобы встретить утро, он всегда мог с нетерпением ждать времени рассказов. Он сам записал рассказы в блокнот с надписью " Истории для Шарлотты и Эмили", который однажды действительно может опубликовать. А может и нет. Каждое слово было подарком для его дочерей, поэтому решение поделиться этими историями с кем-либо еще было полностью за ними. Сегодняшний вечер положил начало особому празднику - истории в стихах, которая будет продолжаться до самого Рождества. Возможно, все пройдет достаточно хорошо, чтобы помочь ему забыть о тревожных событиях в его офисе. “Что ж, День благодарения благополучно миновал, в этом году съедено больше индейки, чем в прошлом...” “Это рифмуется!” Восхищенно сказала Шарлотта. “Шшшшшшшшш!” - предостерегла Эмили свою сестру. Правила рассказа были немногочисленны, но важны, и одно из них заключалось в том, что зрители, состоящие из двух девушек, не могли прерывать на середине предложения или, в случае стихотворения, на середине строфы. Мы ценили их отзывы, дорожили их реакцией, но рассказчику должно быть оказано должное уважение. Он начал снова: “Что ж, День благодарения благополучно миновал, в этом году съедено больше индейки, чем в прошлом, фаршировано больше, больше батата запихивается в рот обеими руками, салат из капусты порциями, печенье по двое, все мы слишком толстые, чтобы влезть в обувь ”. Девочки хихикали именно там, где он хотел, чтобы они хихикали, и Марти едва сдержался, чтобы не повернуться на стуле, чтобы посмотреть, как это понравилось Пейдж, ведь до этого момента она ничего из этого не слышала. Но никто не откликнулся бы рассказчику, который не мог дождаться конца, чтобы ему похвалили; непоколебимая атмосфера уверенности, будь то притворная или искренне прочувствованная, была необходима для успеха. Итак, давайте предвкушать большой праздник, который приближается, приближается, приближается к нам. Я уверен, вы точно знаете, какой день я имею в виду. Это не Пасхальное воскресенье и не Хэллоуин. Сегодня не тот день, чтобы быть грустным и вялым. Я спрашиваю вас, юные леди, что это? “Это Рождество!” Шарлотта и Эмили ответили в унисон, и их немедленный ответ подтвердил, что он очаровал их. “Когда-нибудь скоро мы поставим елку. Почему только одну? Может, две, может, три! Украсьте ее яркой мишурой и безделушками. Это будет удивительное зрелище. На крыше потушите разноцветные гирлянды — молитесь, чтобы ни одно копыто не сломало их. Посыпьте черепицу солью, чтобы растопил лед. Если Санта упадет, это будет просто некрасиво. Он может сломать ногу или порезаться, возможно, даже сломать свой большой веселый зад ”. Он взглянул на девушек. Их лица, казалось, сияли в тени. Не говоря ни слова, они сказали ему: не останавливайся, не останавливайся! Боже, ему это нравилось. Он любил их. Если бы рай существовал, он был бы точно таким же, как этот момент, это место. “О, подождите! Я только что услышал ужасные новости. Надеюсь, это не вызовет у вас рождественской хандры. Санту накачали наркотиками, связали, заткнули рот кляпом, завязали глаза, заткнули уши и положили в мешок. Его сани ждут во дворе, и кто-то украл банковскую карточку Санты. Скоро его счета будут обчистены с помощью банкоматов ”. “О-о”, - сказала Шарлотта, плотнее закутываясь в одеяло, - “это будет страшно”. “Ну, конечно, это так”, - сказала Эмили. “Это написал папа”. “Это будет слишком страшно?” Спросила Шарлотта, натягивая одеяло до подбородка. “Ты носишь носки?” Спросил Марти. Шарлотта обычно надевала носки перед сном, за исключением лета, потому что иначе у нее мерзли ноги. “Носки?” переспросила она. “Да? И что?” Марти наклонился вперед на своем стуле и понизил голос до жуткого шепота: “Потому что эта история не закончится до Рождества, а к тому времени она перепугает вас, может быть, дюжину раз”. Он скорчил злобную гримасу. Шарлотта натянула одеяло до самого носа. Эмили захихикала и потребовала: “Давай, папочка, что дальше?” Послушайте, звон серебряных колокольчиков на санях эхом разносится над холмами и долинами. И смотрите — олени высоко в небе! Какой-то глупый гусь научил их летать. Водитель хихикает совсем как псих— безумец, балбес, головорез и жлоб. Что—то не так - любой дурак скажет. Если это Санта, то Санте нехорошо. Он хнычет, тараторит, хихикает и плюется, и, кажется, у него какие-то припадки, Его маленькие злобные глазки вращаются, как волчки. Так что кому-нибудь лучше побыстрее вызвать полицию. Более пристальный взгляд подтверждает его психоз. И - о, мои дорогие — действительно сильный неприятный запах изо рта! ” “О, боже”, - сказала Шарлотта, натягивая одеяло чуть ниже глаз. Она заявляла, что не любит страшные истории, но быстрее всех начинала жаловаться, если рано или поздно в сказке не происходило чего-то пугающего. “Так кто же это?” Спросила Эмили. “Кто связал Санту, ограбил его и убежал на его санях?” “Будьте осторожны, когда в этом году наступит Рождество, потому что есть чего бояться. Злой и подлый близнец Санты, укравший сани, устроит сцену, притворяясь своим хорошим братом. Охраняй своих любимых детей, мама! По трубе в твой дом спускается этот мерзкий психованный гном!” “Иип!” Шарлотта вскрикнула и натянула одеяло на голову. Эмили спросила: “Что сделало близнеца Санты таким злым?” “Возможно, у него было тяжелое детство”, - сказал Марти. “Может быть, он таким родился”, - сказала Шарлотта из-под одеяла. “Могут ли люди родиться плохими?” Задумалась Эмили. Затем она сама ответила на свой вопрос, прежде чем Марти успел ответить. “Ну, конечно, могут. Потому что некоторые люди рождаются хорошими, как ты и мама, значит, некоторые люди должны родиться плохими ”. Марти впитывал реакцию девочек, ему это нравилось. С одной стороны, он был писателем, копившим их слова, ритмы речи, выражения на тот день, когда ему, возможно, понадобится использовать что-то из этого для сцены в книге. Он полагал, что это не достойно восхищения - постоянно осознавать, что даже его собственные дети материальны; это могло быть морально отвратительно, но он не мог измениться. Он был тем, кем был. Однако он также был отцом и реагировал преимущественно на этом уровне, мысленно сохраняя момент, потому что однажды воспоминания - это все, что у него останется об их детстве, и он хотел иметь возможность вспоминатьвсе, хорошее и плохое, простые моменты и важные события, в Technicolor и Dolby sound и с идеальной четкостью, потому что все это было слишком дорого для него, чтобы быть потерянным. Эмили спросила: “У злого близнеца Санты есть имя?” “Да, - сказал Марти, - так оно и есть, но тебе придется подождать до следующего вечера, чтобы услышать это. Мы добрались до места нашей первой остановки”. Шарлотта высунула голову из-под одеяла, и обе девочки настояли, чтобы он прочитал первую часть стихотворения еще раз, как он и предполагал, они это сделают. Даже после второго прочтения они были бы слишком увлечены, чтобы уснуть. Они потребовали бы третьего прочтения, и он согласился бы, потому что тогда они были бы достаточно знакомы со словами, чтобы успокоиться. Позже, к концу третьего чтения, они, наконец, погрузятся либо в глубокий сон, либо на грани дремоты. Когда Марти снова начал читать первую строчку, он услышал, как Пейдж вышла из дверного проема и направилась к лестнице. Она будет ждать его в гостиной, возможно, с потрескивающим в камине пламенем, возможно, с красным вином и какой-нибудь закуской, и они свернутся калачиком и расскажут друг другу о том, как прошел день. Любые пять минут вечера, сейчас или позже, были бы для него интереснее, чем кругосветное путешествие. Он был безнадежным домоседом. Очарование домашнего очага и семьи притягивало больше, чем загадочные пески Египта, очарование Парижа и загадочность Дальнего Востока, вместе взятые. Подмигнув каждой из своих дочерей и снова продекламировав: “Ну, теперь День благодарения благополучно миновал”, он на мгновение забыл, что ранее в его офисе произошло нечто тревожное и что неприкосновенность его дома была нарушена. 8 В зале Blue Life женщина задевает убийцу и садится на барный стул рядом с ним. Она не так красива, как танцовщицы, но достаточно привлекательна для его целей. Одетая в коричневые джинсы и обтягивающую красную футболку, она могла бы быть просто очередной покупательницей, но это не так. Он знает ее типаж — венера со скидками, обладающая навыками прирожденного бухгалтера. Они разговаривают, наклонившись друг к другу, чтобы их было слышно сквозь шум группы, и вскоре их головы почти соприкасаются. Ее зовут Хизер, по крайней мере, она так говорит. От нее пахнет зимней мятой. К тому времени, как танцоры расходятся, а группа делает перерыв, Хизер решает, что он не коп нравов, сидящий в засаде, поэтому она становится смелее. Она знает, чего он хочет, у нее есть то, что он хочет, и она дает ему понять, что он покупатель на рынке продавца. Хизер рассказывает ему, что через шоссе от "Блю Лайф Лаунж" находится мотель, где, если девушка известна руководству, можно снять номера на час. Это его не удивляет, потому что существуют законы похоти и экономики, столь же непреложные, как законы природы. Она надевает куртку на подкладке из овечьей кожи, и они вместе выходят в холодную ночь, где ее дыхание с запахом зимней мяты превращается в пар в свежем воздухе. Они пересекают парковку, а затем шоссе, держась за руки, словно влюбленные старшеклассники. Хотя она знает, чего он хочет, она знает, что ему нужно, не больше, чем он сам. Когда он получит то, что хочет, и когда это не утолит в нем горячую потребность, Хизер узнает модель эмоций, которая теперь так знакома ему: нужда порождает разочарование; разочарование перерастает в гнев; гнев ведет к ненависти; ненависть порождает насилие — а насилие иногда успокаивает. Небо - это массивная плита кристально чистого льда. Деревья стоят голые и сухие в конце бесплодного ноября. Ветер издает холодный, заунывный звук, проносясь с бескрайних окрестных прерий через город. И насилие иногда успокаивает. Позже, проведя время в Хизер не один раз, больше не находясь во власти непреодолимой похоти, он обнаруживает, что убогость комнаты мотеля является невыносимым напоминанием о мелкой, неряшливой природе его существования. Его сиюминутное желание удовлетворено, но его стремление к большему в жизни, к направлению и смыслу не уменьшается. Обнаженная молодая женщина, на которой он все еще лежит, теперь кажется ему уродливой, даже отвратительной. Воспоминание о близости с ней отталкивает его. Она не может или не хочет дать ему то, что ему нужно. Живя на краю общества, продавая свое тело, она сама является изгоем и, следовательно, приводящим в бешенство символом его собственной отчужденности. Она застигнута врасплох, когда он бьет ее по лицу. Удар достаточно сильный, чтобы оглушить ее. Когда Хизер обмякает, почти теряя сознание, он обеими руками хватает ее за горло и душит со всей силой, на которую способен. Борьба протекает тихо. Удар, сопровождающийся сильным давлением на трахею и уменьшением притока крови к мозгу по сонным артериям, делает ее неспособной к сопротивлению. Он обеспокоен тем, что привлекает нежелательное внимание других постояльцев мотеля. Но минимум шума также важен, потому что тихое убийство более личное, более интимное, приносящее более глубокое удовлетворение. Она сдается так тихо, что это напоминает ему фильмы о природе, в которых определенные пауки и богомолы убивают своих партнеров после первого и заключительного акта совокупления, всегда без единого звука ни со стороны нападающего, ни со стороны жертвы. Смерть Хизер отмечена холодным и торжественным ритуалом, равным стилизованной жестокости этих насекомых. Несколько минут спустя, приняв душ и одевшись, он переходит шоссе от мотеля к лаунжу Blue Life и садится в свою арендованную машину. Ему нужно заняться делом. Его посылали в Канзас-Сити не для того, чтобы убивать шлюху по имени Хизер. Она была всего лишь отвлекающим маневром. Его ждут другие жертвы, и теперь он достаточно расслаблен и сосредоточен, чтобы разобраться с ними. 9 В кабинете Марти, при ярком свете лампы из цветного стекла, Пейдж стояла у письменного стола, уставившись на маленький магнитофон, слушая, как ее муж произносит два тревожных слова голосом, который варьировался от меланхолического шепота до низкого рычания ярости. Меньше чем через две минуты она больше не могла этого выносить. Его голос был одновременно знакомым и незнакомым, что делало ситуацию намного хуже, чем если бы она вообще не смогла его узнать. Она выключила диктофон. Осознав, что все еще держит бокал красного вина в правой руке, она сделала слишком большой глоток. Это было хорошее калифорнийское каберне, которое заслуживало неспешного потягивания, но внезапно ее больше заинтересовал его эффект, чем вкус. Стоя через стол от нее, Марти сказал: “Впереди еще как минимум пять минут того же самого. Всего семь минут. После того, как это случилось, до того, как вы с девочками вернулись домой, я провел кое-какие исследования. Он указал на книжные полки, занимавшие одну стену. “В моих медицинских справочниках ”. Пейдж не хотела слышать то, что он собирался ей сказать. Возможность серьезной болезни была немыслима. Если бы что-нибудь случилось с Марти, мир стал бы гораздо темнее и менее интересным местом. Она не была уверена, что сможет смириться с его потерей. Она осознала, что ее отношение было странным, учитывая, что она была детским психологом, который в своей частной практике и в те часы, которые она жертвовала группам по защите детей, консультировал десятки детей о том, как победить горе и жить дальше после смерти любимого человека. Подходя к ней из-за стола с уже пустым бокалом вина, Марти сказал: “Фуга может быть симптомом нескольких вещей. Например, болезнь Альцгеймера на ранней стадии, но я считаю, что мы можем это исключить. Если бы у меня была болезнь Альцгеймера в тридцать три года, я, вероятно, был бы самым молодым заболевшим примерно на десять лет.” Он поставил свой стакан на стол и подошел к окну, чтобы посмотреть в ночь сквозь щели в ставнях. Пейдж была поражена тем, каким уязвимым он внезапно показался. Шесть футов ростом, сто восемьдесят фунтов весом, с его непринужденными манерами и безграничным энтузиазмом к жизни, Марти всегда раньше казался ей более прочным и неизменным, чем что-либо в мире, включая океаны и горы. Теперь он казался хрупким, как оконное стекло. Стоя к ней спиной, все еще вглядываясь в ночь, он сказал: “Или это могло быть признаком небольшого инсульта”. “Нет”. “Хотя, согласно рекомендациям, которые я проверил, наиболее вероятной причиной является опухоль головного мозга”. Она подняла свой бокал. Он был пуст. Она не могла вспомнить, допила ли вино. Маленькая фуга собственного сочинения. Она поставила стакан на стол. Рядом с ненавистным кассетным магнитофоном. Затем подошла к Марти и положила руку ему на плечо. Когда он повернулся к ней, она легко и быстро поцеловала его. Она положила голову ему на грудь и обняла его, а он обнял ее. Благодаря Марти она узнала, что объятия так же необходимы для здоровой жизни, как еда, вода, сон. Ранее, когда она застукала его за систематической проверкой оконных замков, она настояла, лишь нахмурившись и произнеся одно—единственное слово — “Ну?” -, чтобы он ничего не скрывал. Теперь она жалела, что настояла на том, чтобы услышать о его единственном неприятном моменте в этот в остальном прекрасный день. Она подняла глаза и наконец встретилась с ним взглядом, все еще обнимая его, и сказала: “Возможно, ничего особенного”. “Это что-то”. “Но я имею в виду, ничего физического”. Он печально улыбнулся. “Так приятно иметь в доме психолога”. “Ну, это может быть психологическим фактором”. “Почему-то не помогает то, что, возможно, я просто сумасшедший”. “Не сумасшедший. В стрессе”. “Ах, да, стресс. Отговорка двадцатого века, любимая у мошенников, подающих фальшивые заявления об инвалидности, политиков, пытающихся объяснить, почему они были пьяны в мотеле с голыми девочками—подростками... Она отпустила его, сердито отвернулась. Она была расстроена не из-за Марти, а из-за Бога, или судьбы, или какой-то другой силы, которая внезапно привнесла бурные потоки в их плавно текущую жизнь. Она направилась к столу, чтобы взять свой бокал вина, прежде чем вспомнила, что уже выпила его. Она снова повернулась к Марти. “Хорошо . . . За исключением того случая, когда Шарлотте было так плохо, ты всегда был таким же напряженным, как моллюск. Но, может быть, ты просто тайный человек, который беспокоится. И в последнее время на тебя оказывалось большое давление. ” “У меня есть?” спросил он, подняв брови. “Сроки сдачи этой книги более сжатые, чем обычно”. “Но у меня еще есть три месяца, и я думаю, что он мне понадобится”. “Все эти новые карьерные ожидания — ваш издатель, агент и все остальные в бизнесе теперь смотрят на вас по-другому”. Два его последних романа в мягкой обложке попали в список бестселлеров New York Times, каждый на восемь недель. Он еще не успел стать бестселлером в твердом переплете, но этот новый уровень успеха казался неизбежным с выходом его нового романа в январе. Внезапный рост продаж был захватывающим, но и пугающим. Хотя Марти хотел расширить аудиторию, он также был полон решимости не подгонять свои работы под более широкую привлекательность и тем самым не терять то, что делало его книги свежими. Он знал, что ему грозит опасность бессознательно внести изменения в свою работу, поэтому в последнее время он был необычайно строг к себе, хотя всегда был самым жестким критиком самого себя и всегда пересматривал каждую страницу рассказа по двадцать-тридцать раз. “Тогда есть журнал ” People", - сказала она. “Это не стресс. С этим покончено”. Несколько недель назад в дом приезжал писатель из "People", а два дня спустя за ним последовал фотограф для десятичасовой съемки. Марти был Марти, они нравились ему, а он нравился им, хотя поначалу он отчаянно сопротивлялся уговорам своего издателя написать статью. Учитывая его дружеские отношения с People, у него не было причин думать, что статья будет негативной, но даже благоприятная реклама обычно заставляла его чувствовать себя дешевкой и жадиной. Для него важны были книги, а не человек, который их написал, и он не хотел быть, как он выразился, “Мадонной из детективного романа, позирующей обнаженной в библиотеке со змеей в зубах, чтобы увеличить продажи”. “Это еще не конец”, - не согласилась Пейдж. Номер со статьей о Марти не появится в газетных киосках до понедельника. “Я знаю, ты этого боишься”. Он вздохнул. “Я не хочу быть—” “Мадонна со змеей в зубах. Я знаю, детка. Я хочу сказать, что ты переживаешь из-за журнала больше, чем думаешь ”. “Настолько напряжен, что потерял сознание на семь минут?” “Конечно. Почему бы и нет? Держу пари, что именно это скажет доктор”. Марти выглядел скептически. Пейдж снова переместилась в его объятия. “В последнее время у нас все шло так хорошо, почти слишком хорошо. Есть тенденция становиться немного суеверными по этому поводу. Но мы усердно работали, мы заслужили все это. Ничего плохого не случится. Ты меня слышишь? ” “Я слышу тебя”, - сказал он, крепко прижимая ее к себе. “Ничего не пойдет не так”, - повторила она. “Ничего”. 10 После полуночи. Район может похвастаться большими участками, и большие дома расположены далеко от линии соприкосновения с недвижимостью. Огромные деревья, такие древние, что, кажется, они почти обрели зарождающийся разум, стоят на страже вдоль улиц, наблюдая за процветающими жителями, их ободранные осенью черные ветви ощетинились, как высокотехнологичные антенны, собирая информацию о потенциальных угрозах благополучию тех, кто спит за кирпичными и каменными стенами. Убийца паркуется за углом от дома, в котором его ждет работа. Остаток пути он проходит пешком, тихонько напевая веселую мелодию собственного сочинения, ведя себя так, словно ходил по этим тротуарам уже десять тысяч раз. Скрытное поведение всегда замечается, а когда замечается, неизбежно вызывает тревогу. С другой стороны, человек, действующий смело и прямо, рассматривается как честный и безобидный, на него не обращают внимания, а позже и вовсе забывают. Холодный северо-западный ветерок. Безлунное небо. Подозрительная сова монотонно повторяет свой единственный вопрос. Дом в георгианском стиле, кирпичный с белыми колоннами. Участок окружен железной оградой в виде копья. Ворота на подъездной дорожке открыты и, похоже, оставались в таком положении много лет. Темп и мирное качество жизни в Канзас-Сити не могут долго поддерживать паранойю. Как будто это место принадлежит ему, он следует по круговой подъездной дорожке к портику у главного входа, поднимается по ступенькам и останавливается у входной двери, чтобы расстегнуть маленький нагрудный карман своей кожаной куртки. Он достает из кармана ключ. До этого момента он не осознавал, что носит его с собой. Он не знает, кто ему его дал, но сразу понимает его назначение. Такое случалось с ним раньше. Ключ подходит к засовному замку. Он открывает дверь в темное фойе, переступает порог теплого дома и вынимает ключ из замка. Он тихо закрывает за собой дверь. Убрав ключ, он поворачивается к светящейся панели программирования системы сигнализации рядом с дверью. У него есть шестьдесят секунд с момента, когда он открыл дверь, чтобы ввести правильный код отключения системы; в противном случае будет вызвана полиция. Он запоминает шестизначную последовательность снятия с охраны именно тогда, когда это требуется, и вводит ее. Он достает из своего пиджака еще один предмет, на этот раз из глубокого внутреннего кармана: пару чрезвычайно компактных очков ночного видения, изготовленных для военных и недоступных для покупки частными лицами. Они усиливают даже скудный доступный свет настолько эффективно, в десять тысяч раз, что он способен передвигаться по темным помещениям так уверенно, как если бы были зажжены все лампы. Поднимаясь по лестнице, он достает Heckler & Koch P7 из большой наплечной кобуры под пиджаком. Удлиненный магазин содержит восемнадцать патронов. Глушитель заправлен в меньший рукав кобуры. Он освобождает его, а затем тихонько привинчивает к дулу пистолета. Это гарантирует от восьми до двенадцати относительно тихих выстрелов, но оно будет портиться слишком быстро, чтобы позволить ему израсходовать весь магазин, не разбудив других в доме и по соседству. Восьми выстрелов должно быть больше, чем ему нужно. Дом большой, и десять комнат выходят в Т-образный холл второго этажа, но ему не нужно искать свои цели. Он знаком с этим планом этажа так же хорошо, как с планировкой улиц города. Сквозь защитные очки все имеет зеленоватый оттенок, а белые предметы, кажется, светятся призрачным внутренним светом. Он чувствует себя так, словно попал в научно-фантастический фильм, бесстрашный герой исследует другое измерение или альтернативную землю, которая идентична нашей во всех отношениях, кроме нескольких важнейших. Он осторожно открывает дверь в хозяйскую спальню, входит. Он подходит к кровати королевских размеров с вычурным изголовьем в георгианском стиле. Два человека спят под светящимися зеленоватыми одеялами, мужчина и женщина лет сорока. Муж лежит на спине и храпит. Его лицо легко идентифицировать как лицо основной цели. Жена лежит на боку, наполовину уткнувшись лицом в подушку, но убийца видит достаточно, чтобы убедиться, что она - второстепенная цель. Он приставляет дуло Р7 к горлу мужа. Холодная сталь будит мужчину, и его глаза распахиваются, как будто у них опущенные веки куклы. Убийца нажимает на спусковой крючок, перерезая мужчине горло, поднимает дуло и выпускает две пули в упор ему в лицо. Звук выстрела похож на мягкое поплевывание кобры. Он обходит кровать, бесшумно ступая по плюшевому ковру. Две пули в незащищенный левый висок жены завершают его задание, и она вообще никогда не просыпается. Некоторое время он стоит у кровати, наслаждаясь ни с чем не сравнимой нежностью момента. Присутствовать при смерти - значит разделить одно из самых интимных переживаний, которые кто-либо когда-либо испытывал в этом мире. В конце концов, никому, кроме дорогих членов семьи и любимых друзей, не рады у смертного одра, чтобы стать свидетелями последнего вздоха умирающего. Следовательно, убийца способен подняться над своим серым и жалким существованием только в акте казни, ибо тогда он имеет честь разделить это самое глубокое из всех переживаний, более торжественное и значительное, чем рождение. В те драгоценные волшебные моменты, когда его жертвы погибают, он устанавливает отношения, значимые связи с другими людьми, связи, которые ненадолго устраняют его отчужденность и позволяют ему чувствовать себя включенным, нужным, любимым. Хотя эти жертвы всегда ему незнакомы — и в данном случае он даже не знает их имен, — переживание может быть настолько острым, что слезы наполняют его глаза. Сегодня вечером ему удается сохранять полный контроль над собой. Не желая прерывать короткую связь, он нежно кладет руку на левую щеку женщины, которая не запачкана кровью и все еще приятно теплая. Он снова обходит кровать и нежно сжимает плечо мертвеца, как бы говоря: прощай, старый друг, прощай. Он задается вопросом, кем они были. И почему они должны были умереть. До свидания. Он спускается по призрачному зеленому дому, полному зеленых теней и сияющих зеленых форм. В фойе он останавливается, чтобы отвинтить глушитель от оружия и спрятать оба предмета в кобуру. Он в смятении снимает защитные очки. Без линз он переносится с той волшебной альтернативной земли, где на короткое время он почувствовал родство с другими людьми, в этот мир, к которому он так упорно стремится принадлежать, но навсегда остается обособленным человеком. Выходя из дома, он закрывает дверь, но не утруждает себя тем, чтобы запереть ее. Он не вытирает медную ручку, потому что не беспокоится о том, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Холодный ветерок свистит в портике. С крысиным скрежетом и шуршанием хрустящие опавшие листья стаями снуют по подъездной дорожке. Деревья-часовые теперь, кажется, спят на своих постах. Убийца чувствует, что никто не наблюдает за ним ни из одного из пустых черных окон вдоль улицы. И даже вопросительный голос совы смолкает. Все еще тронутый тем, чем он поделился, он не напевает свою маленькую бессмысленную мелодию на обратном пути к машине. К тому времени, когда он подъезжает к отелю на колесах, где остановился, он снова ощущает тяжесть деспотичного апартеида, в котором он существует. Отделенный. Остерегался. Одинокий человек. В своей комнате он снимает наплечную кобуру и кладет ее на тумбочку. Пистолет все еще в застежке кожаного рукава с нейлоновой подкладкой. Некоторое время он смотрит на оружие. В ванной он берет ножницы из своего бритвенного набора, закрывает крышку унитаза, садится в резком свете флуоресцентных ламп и тщательно уничтожает две поддельные кредитные карточки, которые он до сих пор использовал на задании. Утром он вылетит из Канзас-Сити под другим именем, а по дороге в аэропорт разбросает крошечные фрагменты открыток по нескольким милям шоссе. Он возвращается к тумбочке. Смотрит на пистолет. После того, как он оставил мертвые тела на рабочем месте, он должен был разбить оружие на как можно больше частей. Он должен был выбросить его части в разные места: бочку, возможно, в ливневую канализацию, половину рамы - в ручей, другую половину - в мусорный контейнер ... пока ничего не осталось. Это стандартная процедура, и он не может понять, почему пренебрег ею на этот раз. Это отклонение от рутины сопровождается чувством вины низкой степени, но он не собирается снова выходить на улицу и избавляться от оружия. В дополнение к чувству вины, он чувствует ... бунтарство. Он раздевается и ложится. Он выключает прикроватную лампу и смотрит на слоистые тени на потолке. Ему не хочется спать. Его разум беспокойный, и его мысли перескакивают с предмета на предмет с такой пугающей быстротой, что его гиперактивное психическое состояние вскоре переходит в физическое возбуждение. Он ерзает, теребит простыни, поправляет одеяла, подушки. По шоссе между штатами большие грузовики безостановочно катятся в отдаленные пункты назначения. Шуршание их шин, рокот двигателей и свист воздуха, вытесняемого при их прохождении, образуют фоновый белый шум, который обычно действует успокаивающе. Его часто убаюкивала эта цыганская музыка открытой дороги. Однако сегодня ночью происходит странная вещь. По причинам, которые он не может понять, эта знакомая звуковая мозаика оказывается не колыбельной, а песней сирены. Он не может сопротивляться ей. Он встает с кровати и пересекает темную комнату к единственному окну. Перед ним открывается неясный ночной вид на заросший сорняками склон холма и над ним кусок неба — как половинки абстрактной картины. На вершине склона, разделяющего небо и холм, прочные столбы дорожного ограждения мерцают в свете фар проезжающих мимо автомобилей. Он смотрит вверх, наполовину в трансе, пытаясь разглядеть машины, направляющиеся на запад. Обычно меланхоличная, кантата "Шоссе" теперь манит его, зовет, дает таинственное обещание, которого он не понимает, но которое чувствует себя обязанным исследовать. Он одевается и упаковывает свою одежду. Снаружи, на автомобильной стоянке и пешеходных дорожках, никого. Машины, стоящие лицом к номерам, ожидают утреннего выезда. В нише ближайшего торгового автомата раздается щелчок-лязганье автомата с безалкогольными напитками, как будто он сам себя ремонтирует. Убийца чувствует себя так, словно он единственное живое существо в мире, которым теперь управляют машины — и на благо им. Мгновение спустя он уже выезжает на межштатную автомагистраль 70, направляясь в сторону Топеки, пистолет лежит на сиденье рядом с ним, но прикрыт полотенцем из мотеля. Его зовет что-то к западу от Канзас-Сити. Он не знает, что это такое, но чувствует, что его неумолимо тянет на запад, как железо тянет к магниту. Как ни странно, ничто из этого его не тревожит, и он соглашается с этим непреодолимым желанием ехать на запад. В конце концов, сколько он себя помнит, он бывал в разных местах, не зная цели своего путешествия, пока не добирался до места назначения, и он убивал людей, не имея ни малейшего представления о том, почему они должны умереть или ради кого совершается убийство. Однако он уверен, что от него не ожидали такого внезапного отъезда из Канзас-Сити. Предполагается, что он останется в мотеле до утра и вылетит ранним рейсом в ... Сиэтл. Возможно, в Сиэтле он получил бы инструкции от начальства, которого не может вспомнить. Но он никогда не узнает, что могло произойти, потому что Сиэтл теперь вычеркнут из его маршрута. Он задается вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем его начальство — какими бы ни были их имена и личности - поймет, что он стал ренегатом. Когда они начнут его искать и как они вообще его найдут, если он больше не действует в рамках своей программы? В два часа ночи на межштатной автомагистрали 70 движение небольшое, в основном грузовики, и он мчится по Канзасу, обгоняя некоторые крупные буровые вышки и обгоняя другие, вспоминая фильм о Дороти и ее собаке Тотошке и торнадо, которое вырвало их с равнинных сельскохозяйственных угодий и забросило в гораздо более странное место. Имея за спиной и Канзас-Сити, штат Миссури, и Канзас-Сити, штат Канзас, убийца понимает, что бормочет себе под нос: “Мне нужно, мне нужно”. На этот раз он чувствует себя близким к откровению, которое определит точную природу его стремления. “Мне нужно ... быть ... Мне нужно быть ... Мне нужно быть ... ” По мере того, как с обеих сторон мелькают пригороды и, наконец, темная прерия, в нем неуклонно нарастает возбуждение. Он дрожит на грани озарения, которое, как он чувствует, изменит его жизнь. “Мне нужно быть... быть... мне нужно быть кем-то”. Он сразу понимает значение того, что сказал. Под “быть кем-то” он не имеет в виду то, что другой человек мог бы сказать теми же тремя словами; он не имеет в виду, что ему нужно быть кем-то знаменитым, богатым или важным. Просто кем-то. Кто-то с настоящим именем. Просто обычный Джо, как говорили в фильмах сороковых. Кто-то, в ком больше сущности, чем в призраке. Притяжение неизвестной путеводной звезды на западе усиливается с каждой милей. Он слегка наклоняется вперед, сгорбившись над рулем, пристально вглядываясь в ночь. За горизонтом, в городе, который он пока не может себе представить, его ждет жизнь, место, которое он может назвать домом. Семья, друзья. Где-то есть обувь, в которую он может влезть, прошлое, которое он может носить с комфортом, цель. И будущее, в котором он может быть таким же, как другие люди, — принятым. Машина мчится на запад, рассекая ночь. 11 В половине первого ночи, направляясь ко сну, Марти Стиллуотер остановился у комнаты девочек, тихонько открыл дверь и бесшумно переступил порог. В ирисочно-желтом свете ночника с Микки Маусом он мог видеть, как мирно спят обе его дочери. Время от времени ему нравилось наблюдать за ними в течение нескольких минут, пока они спали, просто чтобы убедить себя, что они настоящие. У него было больше, чем на его долю, счастья, процветания и любви, из чего следовало, что некоторые из его благословений могли оказаться преходящими или даже иллюзорными; судьба могла вмешаться, чтобы уравновесить чаши весов. Для древних греков Судьба олицетворялась в виде трех сестер: Клото, которая пряла нить жизни; Лахесис, которая измеряла длину нити; и Атропос, самой маленькой из трех, но самой могущественной, которая обрезала нить по своей прихоти. Иногда Марти казалось, что это логичный взгляд на вещи. Он мог представить себе лица этих женщин в белых одеждах более подробно, чем он мог вспомнить своих соседей по Миссион Вьехо. У Клото было доброе лицо с веселыми глазами, напоминавшими актрису Анджелу Лэнсбери, а Лахесис была такой же милой, как Голди Хоун, но с ореолом святой. Смешно, но именно такими он их видел. Атропос была сукой, красивой, но с холодно сжатым ртом и антрацитово-черными глазами. Хитрость заключалась в том, чтобы сохранить расположение первых двух сестер, не привлекая внимания третьей. Пять лет назад, под видом заболевания крови, Атропос спустилась из своего небесного дома, чтобы подорвать нить жизни Шарлотты, и, к счастью, не смогла оборвать ее до конца. Но эта богиня отзывалась на множество имен, помимо Атропос: рак, кровоизлияние в мозг, коронарный тромбоз, пожар, землетрясение, яд, убийство и бесчисленное множество других. Теперь, возможно, она нанесла им ответный визит под одним из своих многочисленных псевдонимов, и ее целью был Марти, а не Шарлотта. Часто живое воображение романиста было проклятием. Внезапно из тени на той стороне комнаты, где жужжала Шарлотта, раздался щелкающий звук, напугавший Марти. Низкий и угрожающий, как предупреждение гремучей змеи. Затем он понял, в чем дело: одна половина большой клетки песчанки была занята тренажером, и неугомонный грызун яростно бегал на месте. “Иди спать, Уэйн”, - мягко сказал он. Он еще раз взглянул на своих девочек, затем вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь. 12 Он добирается до Топеки в три часа ночи. Его по-прежнему тянет к западному горизонту, как мигрирующее существо, которое может неумолимо тянуться на юг с приближением зимы, отвечая на беззвучный зов, на маяк, который невозможно увидеть, как будто следы железа в самой его крови откликаются на неведомый магнит. Съезжая с автострады на окраине города, он высматривает другую машину. Где-то есть люди, которым известно имя Джона Ларрингтона, личность, под которой он арендовал "Форд". Когда он не появится в Сиэтле, какая бы работа его ни ждала, его странное и безликое начальство, без сомнения, примчится за ним. Он подозревает, что у них есть значительные ресурсы и влияние; он должен разорвать все связи со своим прошлым и не дать охотникам возможности выследить его. Он паркует взятый напрокат "Форд" в жилом районе и проходит три квартала пешком, пробуя двери машин у обочины. Заперта только половина. Он готов завести машину, если до этого дойдет, но в синей "Хонде" он находит ключи, спрятанные за солнцезащитным козырьком. Вернувшись в "Форд" и переложив чемоданы и пистолет в "Хонду", он совершает кругосветное путешествие в поисках круглосуточного круглосуточного магазина. У него в голове нет карты Топики, потому что никто не ожидал, что он поедет туда. Он расстроен, увидев уличные указатели, на которых все названия незнакомы, и понятия не имеет, куда приведет какой-либо маршрут. Он чувствует себя изгоем больше, чем когда-либо. В течение пятнадцати минут он находит круглосуточный магазин и почти опустошает полки со "Слим Джимс", сырными крекерами, арахисом, миниатюрными пончиками и другой едой, которую легко съесть за рулем. Он уже проголодался. Если он собирается быть в пути еще целых два дня — при условии, что его может тянуть до самого побережья, — ему понадобятся значительные припасы. Он не хочет тратить время на посещение ресторанов, но его ускоренный метаболизм требует, чтобы он ел больше и чаще, чем другие люди. Добавив к своей покупке три упаковки Пепси по шесть штук, он идет к кассе, где единственный продавец говорит: “У вас, должно быть, вечеринка на всю ночь или что-то в этом роде”. “Да”. Когда он оплачивает счет, он понимает, что триста долларов в его бумажнике — сумма наличных, которую он всегда носит с собой на работу, — далеко его не унесут. Он больше не может пользоваться поддельными кредитными картами, которых у него все еще есть две, потому что кто-нибудь наверняка сможет отследить его покупки. Отныне ему нужно будет расплачиваться наличными. Он забирает три больших пакета с припасами в Honda и возвращается в магазин с Heckler & Koch P7. Он стреляет клерку в голову и опустошает кассу, но все, что он получает, - это свои собственные деньги плюс пятьдесят долларов. Лучше, чем ничего. На станции технического обслуживания Arco он заливает бензин в бак "Хонды" и покупает карту Соединенных Штатов. Припаркованный на краю стоянки "Арко", под натриевой лампой, которая окрашивает все в болезненно-желтый цвет, он ест "Слим Джимс". Он ужасно голоден. К тому времени, как он переключается с сосисок на пончики, он начинает изучать карту. Он мог продолжить движение на запад по межштатной автомагистрали 70 — или вместо этого направиться на юго-запад по Канзасской магистрали до Уичито, продолжить движение до Оклахома-Сити, а затем снова повернуть прямо на запад по межштатной автомагистрали 40. Он не привык к выбору. Обычно он делает то, на что его ... запрограммировали. Теперь, столкнувшись с альтернативами, он неожиданно затрудняется в принятии решений. Он сидит в нерешительности, все больше нервничает, рискуя быть парализованным нерешительностью. Наконец он вылезает из "Хонды" и стоит на прохладном ночном воздухе, ища совета. Ветер вибрирует в телефонных проводах над головой — навязчивый звук, такой же тонкий и унылый, как испуганный плач мертвых детей, блуждающих в потусторонней темноте. Он поворачивает на запад так же неумолимо, как стрелка компаса стремится к магнитному северу. Влечение ощущается как психическое, как будто некое присутствие снаружи зовет его, но связь менее сложная, более биологическая, отражающаяся в его крови и костном мозге. Снова за рулем машины, он находит Канзасскую магистраль и направляется в сторону Вичиты. Ему все еще не хочется спать. Если ему придется, он может провести две или даже три ночи без сна и не потерять ни умственной, ни физической силы, что является лишь одной из его особых сильных сторон. Он так взволнован перспективой стать кем-то, что может ехать без остановок, пока не найдет свою судьбу. 13 Пейдж знала, что Марти наполовину ожидал, что с ним случится очередное помрачение сознания, на этот раз на публике, поэтому она восхищалась его способностью сохранять беззаботный вид. Он казался таким же беззаботным, как и дети. С точки зрения девочек, воскресенье было идеальным днем. Поздно утром Пейдж и Марти отвезли их в отель Ritz-Carlton в Дана-Пойнт на поздний завтрак в честь Дня благодарения. Это было место, куда они ходили только по особым случаям. Как всегда, Эмили и Шарлотта были очарованы роскошной ландшафтной территорией, прекрасными общественными залами и безупречным персоналом в накрахмаленной униформе. В своих лучших платьях, с лентами в волосах, девочки получили огромное удовольствие, разыгрывая из себя воспитанных юных леди — почти такое же удовольствие, как совершить по два налета на буфет с десертами каждая. Во второй половине дня, поскольку было не по сезону тепло, они переоделись и посетили Ирвин-парк. Они прогулялись по живописным тропинкам, покормили уток в пруду и посетили небольшой зоопарк. Шарлотте нравился зоопарк, потому что животные, как и в ее домашнем зверинце, содержались в вольерах, где им ничто не угрожало. Здесь не было экзотических экземпляров — все животные были местными в этом регионе, — но со свойственным ей энтузиазмом Шарлотта нашла каждого из них самым интересным и симпатичным существом, которое она когда-либо видела. Эмили вступила в гляделки с волком. Крупный, с янтарными глазами, с блестящей серебристо-серой шерстью, хищник встретил пристальный взгляд девушки со своей стороны сетчатого забора и напряженно удерживал его. “Если вы сначала отвернетесь, ” спокойно и мрачно сообщила им Эмили, “ то волк просто съест вас всех”. Противостояние продолжалось так долго, что Пейдж стало не по себе, несмотря на крепкий забор. Затем волк опустил голову, понюхал землю, широко зевнул, чтобы показать, что он не испугался, а просто потерял интерес, и неторопливо удалился. “Если он не смог заполучить трех поросят со всем своим пыхтением, - сказала Эмили, - то я знала, что ему не заполучить меня, потому что я умнее свиней”. Она имела в виду диснеевский мультфильм, единственную версию сказки, с которой она была знакома. Пейдж решила никогда не давать ей читать версию "Братьев Гримм", в которой было о семи козлятах вместо трех поросят. Волк проглотил шестерых из них целиком. Они были спасены от переваривания в последнюю минуту, когда их мать вспорола волку брюхо, чтобы вытащить их из дымящихся внутренностей. Пейдж оглянулась на волка, когда они уходили. Он снова наблюдал за Эмили. 14 Воскресенье - это насыщенный день для убийцы. В Вичите, незадолго до рассвета, он съезжает с магистрали. В другом жилом районе, очень похожем на тот, что в Топеке, он меняет номерные знаки "Хонды" на "Шевроле", что затрудняет обнаружение его угнанного автомобиля. Вскоре после девяти утра в воскресенье он прибывает в Оклахома-Сити, штат Оклахома, где останавливается достаточно надолго, чтобы заправить бак бензином. Торговый центр находится через дорогу от станции технического обслуживания. В одном углу огромной пустынной парковки стоит беспилотный контейнер для сбора пожертвований Goodwill Industries, размером с садовый сарай. Заправившись, он по Доброй воле оставляет свои чемоданы и их содержимое. Он оставляет себе только одежду, которая на нем надета, и пистолет. Ночью, на шоссе, у него было время подумать о своем необычном существовании — и задаться вопросом, мог ли он носить с собой компактный передатчик, который помог бы начальству найти его. Возможно, они предвидели, что однажды он предаст их. Он знает, что умеренно мощный передатчик, работающий от крошечной батарейки, может быть спрятан в чрезвычайно маленьком пространстве. Например, стенки чемодана. Когда он поворачивает прямо на запад по межштатной автомагистрали 40, по небу стелется угольно-черная гряда облаков. Сорок минут спустя, когда начинается дождь, он превращается в расплавленное серебро и мгновенно смывает все краски с огромной пустой земли по обе стороны шоссе. Мир состоит из двадцати, сорока, ста оттенков серого, даже без молнии, которая могла бы развеять гнетущую тоску. Монохромный пейзаж не отвлекает, поэтому у него есть время еще больше побеспокоиться о безликих охотниках, которые могут быть совсем рядом с ним. Разве это паранойя - гадать, может ли передатчик быть вплетен в его одежду? Он сомневается, что это могло быть спрятано в материале его брюк, рубашки, свитера, нижнего белья или носков так, чтобы его нельзя было обнаружить по самому весу или при случайном осмотре. Остаются его ботинки и кожаная куртка. Он исключает пистолет. Они не стали бы встраивать в P7 ничего такого, что могло бы помешать его функционированию. Кроме того, ожидалось, что он выбросит его вскоре после убийств, для которых он был предоставлен. На полпути между Оклахома-Сити и Амарилло, к востоку от границы с Техасом, он съезжает с межштатной автомагистрали в зону отдыха, где укрылись от шторма десять легковых автомобилей, два больших грузовика и два дома на колесах. В окружающей вечнозеленой роще ветви деревьев поникли, как будто промокли под дождем, и кажутся угольно-серыми, а не зелеными. Крупные сосновые шишки опухолевые и странные. В приземистом блочном здании находятся туалеты. Он спешит под холодным ливнем в мужской туалет. Пока убийца стоит у первого из трех писсуаров, дождь громко барабанит по металлической крыше, а влажный воздух насыщен известковым запахом сырого бетона, входит мужчина лет шестидесяти с небольшим. С первого взгляда: густые седые волосы, лицо в глубоких морщинах, нос луковицей с узором из лопнувших капилляров. Он подходит к третьему из писсуаров. “Какая-то гроза, да?” - говорит незнакомец. “Настоящий крысолов”, - отвечает убийца, услышав эту фразу в фильме. “Надеюсь, это скоро пройдет”. Убийца замечает, что пожилой мужчина примерно его роста и телосложения. Застегивая штаны, он спрашивает: “Куда ты направляешься?” “Прямо сейчас в Лас-Вегасе, но потом где-нибудь еще и еще где-нибудь после этого. Мы с женой на пенсии, по большей части живем в этом доме на колесах. Всегда хотел увидеть страну, и мы уверены, что в blue blazes видим это сейчас. Нет ничего лучше жизни в дороге, новых достопримечательностей каждый день, чистой свободы ”. “Звучит заманчиво”. У раковины, моет руки, убийца останавливается, раздумывая, осмелится ли он прямо сейчас взять этого болтливого старого дурака и запихнуть тело в туалетную кабинку. Но при таком количестве людей на парковке кто-нибудь может войти неожиданно. Застегивая ширинку, незнакомец говорит: “Единственная проблема в том, Фрэнни — это моя жена — что она терпеть не может, когда я езжу под дождем. Все, что больше, чем малейшая морось, заставляет ее остановиться и переждать ”. Он вздыхает. “В этот день мы не проедем много миль”. Убийца сушит руки под вентилятором. “Ну, Вегас никуда не денется”. “Верно. Даже когда Господь Бог придет в Судный день, столы для блэкджека будут открыты ”. “Надеюсь, ты сорвешь банк”, - говорит убийца и уходит, а мужчина постарше направляется к раковине. Снова в "Хонде", мокрый и дрожащий, он заводит двигатель и включает обогреватель. Но он не включает передачу. Три дома на колесах припаркованы в глубине тротуара. Минуту спустя муж Фрэнни выходит из мужского туалета. Сквозь рябь дождя на ветровом стекле убийца наблюдает, как седовласый мужчина бежит к большому серебристо-синему "Роуд Кинг", в который он садится через водительскую дверь спереди. На двери нарисован контур сердца, а в сердце вычурным шрифтом выведены два имени: Джек и Фрэнни. Удача не на стороне Джека, пенсионера, направляющегося в Вегас. Король дорог находится всего в четырех местах от "Хонды", и эта близость облегчает убийце выполнение того, что должно быть сделано. Небо очищается от целого океана. Вода падает прямо вниз в безветренный день, непрерывно разбивая зеркальные лужи на асфальте, стекая по водосточным желобам кажущимися бесконечными потоками. Легковые и грузовые автомобили съезжают с шоссе, на некоторое время паркуются, уезжают, и их заменяют новые машины, которые пристраиваются между Honda и Road King. Он терпелив. Терпение - часть его тренировки. Двигатель дома на колесах работает на холостом ходу. Из сдвоенных выхлопных труб поднимаются кристаллизованные струи выхлопных газов. Теплый янтарный свет льется из занавешенных окон по бокам. Он завидует их комфортабельному дому на колесах, который выглядит уютнее любого дома, на который он еще может надеяться. Он также завидует их долгому браку. Каково это - иметь жену? каково это - быть любимым мужем? Спустя сорок минут дождь все еще не утихает, но стайка машин уезжает. Honda - единственное транспортное средство, припаркованное со стороны водителя на Road King. Взяв пистолет, он выходит из машины и быстро идет к дому на колесах, наблюдая за боковыми окнами на случай, если Фрэнни или Джек раздвинут шторы и выглянут наружу в этот самый неподходящий момент. Он бросает взгляд в сторону туалетов. Никого не видно. Идеальный. Он берется за холодную хромированную дверную ручку. Замок не защелкнут. Он забирается внутрь, поднимается по ступенькам и заглядывает через водительское сиденье. Кухня находится сразу за открытой кабиной, обеденный уголок за кухней, затем гостиная. Фрэнни и Джек едят в укромном уголке, женщина стоит спиной к убийце. Джек видит его первым, одновременно начинает подниматься и выскальзывать из узкой кабинки, и Фрэнни оглядывается через плечо, скорее с любопытством, чем с тревогой. Первые два выстрела попадают Джеку в грудь и горло. Он падает на стол. Забрызганная кровью Фрэнни открывает рот, чтобы закричать, но третья пуля с пустотелым наконечником кардинально меняет форму ее черепа. Глушитель прикреплен к дулу, но он больше не эффективен. Перегородки были сжаты. Звук, сопровождающий каждый выстрел, лишь немного тише, чем при обычной стрельбе. Убийца закрывает за собой водительскую дверь. Он смотрит на тротуар, залитую дождем площадку для пикника, туалеты. Никого не видно. Он перелезает через консоль переключения передач на пассажирское сиденье и выглядывает в переднее окно с той стороны. Стоянку разделяют только четыре других автомобиля. Ближайший - грузовик Mack, и водитель, должно быть, в мужском туалете, потому что в кабине никого нет. Маловероятно, что кто-то мог слышать выстрелы. Шум дождя обеспечивает идеальное укрытие. Он разворачивает командирское кресло, встает и идет обратно через дом на колесах. Он останавливается у мертвой пары, касается спины Джека ... Затем левой руки Фрэнни, которая лежит на столе в луже крови рядом с ее тарелкой с обедом. “До свидания”, - тихо говорит он, жалея, что у него нет больше времени, чтобы разделить с ними этот особенный момент. Однако, зайдя так далеко, он почти обезумел от желания сменить свою одежду на одежду мужа Фрэнни и снова отправиться в путь. Он убедил себя, что передатчик действительно спрятан в резиновых каблуках его ботинок Rockport, и что его сигнал даже сейчас приводит к нему опасных людей. За гостиной находится ванная комната, большой шкаф, забитый одеждой Фрэнни, и спальня с небольшим шкафом, заполненным гардеробом Джека. Менее чем за три минуты он раздевается догола и надевает новое нижнее белье, белые спортивные носки, джинсы, рубашку в красно-коричневую клетку, пару поношенных кроссовок и коричневую кожаную куртку взамен черной. Внутренний шов брюк в самый раз; талия на два дюйма великовата, но он затягивает ее ремнем. Туфли немного свободны, но их можно носить, а рубашка и пиджак сидят идеально. Он несет туфли "Рокпорт" на кухню. Чтобы подтвердить свои подозрения, он достает из ящика стола зазубренный хлебный нож и отпиливает несколько тонких слоев резинового каблука на одном ботинке, пока не обнаруживает неглубокую полость, плотно набитую электроникой. Миниатюрный передатчик подключен к батарейкам для часов, которые, по-видимому, расположены по всей длине каблука, а возможно, и подошвы. В конце концов, я не параноик. Они приближаются. Бросив ботинки в куче резиновой стружки на кухонном столе, он срочно обыскивает тело Джека и забирает деньги из бумажника старика. Шестьдесят два доллара. Он ищет сумочку Фрэнни, находит ее в спальне. Сорок девять долларов. Когда он покидает дом на колесах, пятнистое серо-черное небо выпуклое, низко согнутое тяжестью грозовых туч. Мегатонный дождь барабанит по земле. Клубы тумана вьются среди стволов сосен и, кажется, тянутся к нему, когда он, шлепая, подбегает к "Хонде". Снова на автостраде, мчась сквозь вечные сумерки из-за шторма, он включает обогреватель автомобиля на максимальную мощность и вскоре пересекает границу штата Техас, где равнина становится невероятно плоской. Сбросив последние скудные пожитки из своей прежней жизни, он чувствует себя освобожденным. Промокший под холодным дождем, он неудержимо дрожит, но в то же время дрожит от предвкушения и возбуждения. Его судьба лежит где-то на западе. Он снимает пластиковую обертку со "Слим Джима" и ест, пока ведет машину. Тонкий аромат, пронизывающий основной вкус вяленого мяса, напоминает ему о металлическом запахе крови в доме в Канзас-Сити, где он оставил безымянную мертвую пару в их огромной кровати в георгианском стиле. Убийца гонит "Хонду" так быстро, как только осмеливается, по скользкому от дождя шоссе, готовый убить любого полицейского, который остановит его. Добравшись до Амарилло, штат Техас, сразу после наступления сумерек в воскресенье вечером, он обнаруживает, что "Хонда" практически работает вхолостую. Он останавливается на стоянке грузовика ровно настолько, чтобы заправиться, сходить в туалет и купить побольше еды, чтобы взять с собой. После Амарилло, уносясь в ночи на запад, он проезжает Вильдорадо, впереди граница с Нью-Мексико, и внезапно понимает, что пересекает бесплодные земли в самом сердце Старого Запада, где было снято так много замечательных фильмов. Джон Уэйн и Монтгомери Клифт в "Ред-Ривер", Уолтер Бреннан ворует сцены направо и налево. Рио Браво. Действие "Шейна" происходило там, в Канзасе - не так ли? — Джек Пэлэнс унес Элишу Кука-младшего за десятилетия до того, как Дороти унесла торнадо в страну Оз."Дилижанс", "Стрелок", "Железная хватка", "Дестри снова едет верхом", "Непрощенный", "Бродяга с высоких равнин", "Желтое небо", так много отличных фильмов, не все из которых происходят в Техасе, но, по крайней мере, в духе Техаса, с Джоном Уэйном, Грегори Пеком, Джимми Стюартом и Клинтом Иствудом, легендами, мифическими местами, ставшими реальными и ожидающими там, за шоссе, скрытыми дождем, туманом и тьмой. Было почти возможно поверить, что эти истории разыгрываются прямо сейчас, в приграничных городах, мимо которых он проезжал, и что он был Бутчем Кэссиди, или Сандэнс Кидом, или каким-то другим боевиком прошлого века, убийцей, но не совсем плохим парнем, которого общество не понимает, вынужденным убивать из-за того, что с ним сделали, отрядом, идущим по его следу ... Воспоминания о кинотеатрах и ночных фильмах по телевизору, которые составляют, безусловно, большую часть воспоминаний, которыми он обладает, наполняют его беспокойный разум, успокаивая его, и на некоторое время он настолько полностью погружается в эти фантазии, что уделяет слишком мало внимания вождению. Постепенно он осознает, что его скорость упала до сорока миль в час. Грузовики и легковушки проносятся мимо него, встречный ветер ударяет по "Хонде", брызги грязной воды заливают лобовое стекло, их красные задние фары быстро исчезают во мраке. Уверяя себя, что его загадочная судьба окажется такой же великой, как любая из тех, которые преследовал Джон Уэйн в фильмах, он ускоряется. Пустые и полупустые упаковки из-под еды, скомканные, измазанные и полные крошек, свалены в кучу на пассажирском сиденье. Они каскадом падают на пол, под приборную панель, полностью заполняя пространство для ног с этой стороны автомобиля. Из мусора он достает новую коробку пончиков. Чтобы запить их, он открывает тепловатую пепси. На запад. Неуклонно на запад. Его ждет личность. Он собирается кем-то стать. 15 Позже, в воскресенье, дома, после огромных мисок попкорна и двух видеороликов, Пейдж уложила девочек в постель, поцеловала их на ночь и отошла к открытой двери, чтобы понаблюдать, как Марти готовится к тому моменту дня, которым он больше всего дорожил. Время рассказывать историю. Он продолжил стихотворение о злом близнеце Санты, и девочки мгновенно пришли в восторг. “Олени выныривают из ночи. Видишь, как каждый из них полон страха? Эти кроткие животные так мудро мотают головами, закатывают глаза — они знают, что Санта им не друг, а самозванец, и он далеко за поворотом. Они будут давить изо всех сил, лишь бы сбросить этого придурка с края земли. Но плохой брат Санты носит с собой кнут, дубинку, гарпун, пистолет на бедре, дубинку, ”Узи" — тебе лучше бежать! — и ужасный, ужасный, злой лучевой пистолет ". “Лучевой пистолет?” Переспросила Шарлотта. “Тогда он инопланетянин!” “Не говори глупостей”, - увещевала ее Эмили. “Он близнец Санты, так что, если он инопланетянин, Санта тоже инопланетянин, а это не так”. С самодовольной снисходительностью девятилетнего ребенка, который давным-давно обнаружил, что Санта-Клауса не существует, Шарлотта сказала: “Эм, тебе еще многому нужно научиться. Папа, что делает лучемет? Превратить тебя в кашу?” “К камню”, - сказала Эмили. Она вытащила одну руку из-под одеяла и показала полированный камень, на котором нарисовала пару глаз. “Вот что случилось с подглядывающими”. “Они приземляются на крышу, тихо и подло. О, но этот Санта ужасно странный. Он шепчет предупреждение каждому северному оленю, наклоняясь поближе, чтобы убедиться, что они слышат: ‘У вас есть родственники там, на Полюсе — рогатые, нежные, совершенно невинные души. Так что, если ты улетишь, пока я буду внутри, обратно на Полюс я полечу на самолете. Я устрою пикник под полуночным солнцем: пирог с оленем, p &# 226;t & # 233;, олень в булочке, салат с оленем и горячий суп с оленем, о, все виды вкусной оленины ”. “Я ненавижу этого парня”, - решительно заявила Шарлотта. Она натянула одеяло до самых носов, как и накануне вечером, но по-настоящему напугана не была, просто хорошо проводила время, притворяясь напуганной. “Этот парень просто родился плохим”, - решила Эмили. “Конечно, он не мог быть таким только потому, что его мама и папа были не так добры к нему, как следовало бы”. Пейдж восхищалась способностью Марти взять идеальную ноту, чтобы вызвать полное участие детей. Если бы он дал ей стихотворение на рецензию до того, как начал читать, Пейдж сказала бы, что оно слишком сильное и мрачное, чтобы понравиться молодым девушкам. Вот и весь вопрос о том, что было важнее — проницательность психолога или инстинкт рассказчика. У дымохода он смотрит вниз на кирпичи, но этот вход предназначен исключительно для деревенщины. Со всеми его инструментами толстый бородатый грабитель может найти вход в город. От крыши до двора и до кухонной двери он посмеивается над тем, что у него припасено для милой семьи, спящей внутри. Он ухмыляется одной из своих самых мерзких ухмылок. О, какой подонок, мразь и вошь. Он вламывается в дом Стиллуотеров ”. “У нас дома!” Шарлотта взвизгнула. “Я знала!” Сказала Эмили. Шарлотта сказала: “Ты этого не делал”. “Да, я это сделал”. “Не делал”. “Тоже. Вот почему я сплю с Пиперсом, чтобы он мог защитить меня до конца Рождества ”. Они настояли, чтобы их отец прочитал все с самого начала, все стихи из обоих вечеров. Когда Марти начал выполнять просьбу, Пейдж исчезла в дверях и спустилась вниз, чтобы убрать остатки попкорна и навести порядок на кухне. День был идеальным с точки зрения детей, и для нее это тоже пошло на пользу. У Марти не было другого приступа, который позволил ей убедить себя, что фуга была необычной — пугающей, необъяснимой, но не свидетельствующей о серьезном дегенеративном состоянии или болезни. Конечно, ни один мужчина не смог бы угнаться за двумя такими энергичными детьми, развлекать их и не давать им капризничать в течение целого напряженного дня, если бы у него не было необычайно крепкого здоровья. Говоря как вторая половина Сказочной Родительской Машины Стиллуотера, Пейдж была измотана. Любопытно, что, убрав попкорн, она обнаружила, что проверяет замки на окнах и дверях. Прошлой ночью Марти не смог объяснить свое собственное обостренное чувство потребности в безопасности. В конце концов, его проблема была внутренней. Пейдж решила, что это был простой психологический перенос. Он не хотел зацикливаться на возможности опухолей головного мозга и кровоизлияний в мозг, потому что эти вещи были совершенно неподвластны его контролю, поэтому он обратился вовне в поисках врагов, против которых он мог бы предпринять конкретные действия. С другой стороны, возможно, он инстинктивно реагировал на реальную угрозу, находящуюся за пределами сознательного восприятия. Как человек, который включил некоторые юнгианские теории в свое личное и профессиональное мировоззрение, Пейдж находила место для таких концепций, как коллективное бессознательное, синхронность и интуиция. Стоя у французских дверей в гостиной, глядя через патио на темный двор, она задавалась вопросом, какую угрозу Марти мог почувствовать там, в мире, который на протяжении всей ее жизни становился все более опасным. 16 Его внимание отвлекается от дороги впереди только для того, чтобы бросить быстрый взгляд на странные фигуры, вырисовывающиеся из темноты и дождя по обе стороны шоссе. Сломанные каменные зубы торчат из песка и осыпей, как будто бегемот прямо под землей открывает пасть, чтобы проглотить всех несчастных животных, оказавшихся на поверхности. Широко расставленные группы низкорослых деревьев изо всех сил стараются выжить в суровой местности, где штормы редки, а проливные дожди еще реже; из тумана торчат узловатые ветви, зазубренные и хитиновые, как колючие конечности насекомых, ненадолго освещенные фарами, на мгновение трепещущие на ветру, но затем исчезающие. Хотя в "Хонде" есть радио, убийца не включает его, потому что не хочет отвлекаться от таинственной силы, которая тянет его на запад и с которой он ищет общения. Миля за милей магнитное притяжение усиливается, и это все, о чем он заботится; он не мог отвернуться от него, как земля не могла повернуть вспять свое вращение и вызвать завтрашний восход солнца на западе. Он оставляет дождь позади и в конце концов выходит из-под рваных облаков в ясную ночь с бесчисленным количеством звезд. Вдоль части горизонта смутно виднеются светящиеся вершины и хребты, такие далекие, что они могут очертить край мира, подобно алебастровым крепостным валам, защищающим сказочное королевство, стенам Шангри-ла, на которых все еще мерцает свет прошлогодней луны. Он отправляется на просторы Юго-запада, мимо ожерелья света, представляющего собой пустынные города Тукумкари, Монтойя, Куэрво, а затем пересекает реку Пекос. Между Амарилло и Альбукерке, когда он останавливается за маслом и бензином, он заходит в пропахший инсектицидами туалет на станции техобслуживания, где в углу лежат два дохлых таракана. В желтом свете и грязном зеркале видно его отражение, узнаваемое, но какое-то другое. Его голубые глаза кажутся темнее и свирепее, чем он когда-либо видел, а черты его обычно открытого и дружелюбного лица стали жестче. “Я собираюсь кем-то стать”, - говорит он зеркалу, и человек в зеркале произносит эти слова в унисон с ним. В половине двенадцатого вечера воскресенья, добравшись до Альбукерке, он заправляет "Хонду" на другой стоянке грузовиков и заказывает два чизбургера на вынос. Затем он отправляется на следующий этап своего путешествия — триста двадцать пять миль до Флагстаффа, штат Аризона, — поедая сэндвичи из белых бумажных пакетов, в которых они были доставлены и в которые капали ароматный жир, лук и горчица. Это будет его вторая ночь без отдыха, но спать ему не хочется. Он наделен исключительной выносливостью. В других случаях он проводил без сна семьдесят два часа, но при этом сохранял ясную голову. Из фильмов, которые он смотрел одинокими ночами в незнакомых городах, он знает, что сон - единственный непобедимый враг солдат, отчаянно желающих выиграть тяжелую битву. Полицейских в засаде. О тех, кто должен доблестно стоять на страже против вампиров, пока рассвет не принесет солнце и спасение. Его способность заключать перемирие со сном, когда он пожелает, настолько необычна, что он избегает думать об этом. Он чувствует, что в нем есть вещи, о которых ему лучше не знать, и это одна из них. Еще один урок, который он извлек из фильмов, заключается в том, что у каждого мужчины есть секреты, даже те, которые он скрывает от самого себя. Следовательно, секреты просто делают его похожим на всех остальных мужчин. Именно этого состояния он больше всего желает. Быть таким, как другие мужчины. Во сне Марти стоял в холодном и продуваемом всеми ветрами месте, охваченный ужасом. Он осознавал, что находится на равнине, такой же невыразительной и плоской, как одна из тех обширных долин в пустыне Мохаве по дороге в Лас-Вегас, но на самом деле он не мог видеть пейзаж, потому что темнота была глубокой, как смерть. Он знал, что что-то несется к нему сквозь мрак, что-то непостижимо странное и враждебное, огромное и смертоносное, но совершенно безмолвное, знал всем своим существом, что это приближается, Боже милостивый, но понятия не имел, в каком направлении оно приближается. Слева, справа, спереди, сзади, из-под земли под ногами или с черного, как соболь, неба над головой, это приближалось. Он мог чувствовать это, объект таких колоссальных размеров и веса, что атмосфера сжималась на его пути, воздух сгущался по мере приближения неизвестной опасности. Приближается к нему так быстро, быстрее, быстрее, и спрятаться негде. Затем он услышал, как Эмили умоляет о помощи где-то в безжалостной темноте, зовет своего папу, и Шарлотта тоже зовет, но он не мог их разглядеть. Он побежал в одну сторону, потом в другую, но их все более неистовые голоса, казалось, всегда звучали у него за спиной. Неизвестная угроза была все ближе, девочки напуганы и плачут, Пейдж выкрикивала его имя голосом, полным такого ужаса, что Марти заплакал от разочарования из-за своей неспособности найти их, о, дорогой Иисус, и это было почти над ним, это существо, чем бы оно ни было, неудержимое, как падающая луна, сталкивающиеся миры, безмерный вес, сила, столь же первобытная, как та, что создала вселенную, столь же разрушительная, как та, которая когда-нибудь положит этому конец, Эмили и Шарлотта кричали, кричали— К западу от Раскрашенной пустыни, за пределами Флагстаффа, штат Аризона, незадолго до пяти часов утра в понедельник с предрассветного неба падают снежные вихри, а холодный воздух пронизывает, как скальпель, до костей. Коричневая кожаная куртка, которую он забрал из шкафа покойного в доме на колесах менее шестнадцати часов назад в Оклахоме, недостаточно тяжелая, чтобы согреть его ранним утренним холодом. Он дрожит, наполняя бак "Хонды" с помощью насоса самообслуживания. Снова выехав на межштатную автомагистраль 40, он начинает трехсотпятидесятимильное путешествие в Барстоу, Калифорния. Его стремление продолжать двигаться на запад настолько непреодолимо, что он так же беспомощен в его объятиях, как астероид, захваченный огромной силой притяжения земли и неумолимо притягиваемый к катастрофическому столкновению. Ужас вырвал его из сна о темноте и неизвестной угрозе: Марти Стиллуотер выпрямился в постели. Его первый вздох после пробуждения был таким резким, что он был уверен, что разбудил Пейдж, но она продолжала безмятежно спать. Ему было холодно, но он был весь в поту. Постепенно его сердце перестало так страшно колотиться. Благодаря светящимся зеленым цифрам на цифровых часах, красной лампочке кабельного телевидения над телевизором и рассеянному свету в окнах спальня и близко не была такой черной, как равнина в его сне. Но он не мог лечь. Кошмар был более ярким и нервирующим, чем все, что он когда-либо знал. Сон был вне его досягаемости. Выскользнув из-под одеяла, он босиком подошел к ближайшему окну. Он изучал небо над крышами домов через улицу, как будто что-то в этом темном склепе могло его успокоить. Вместо этого, когда он заметил, что черное небо на восточном горизонте проясняется до глубокого серо-голубого, приближение рассвета наполнило его тем же иррациональным страхом, который он испытывал в своем офисе в субботу днем. Когда небо окрасилось красками, Марти начал дрожать. Он пытался взять себя в руки, но дрожь становилась все сильнее. Он боялся не дневного света, а чего-то, что день приносил с собой, - безымянной угрозы. Он чувствовал, как оно тянется к нему, ищет его — что было безумием, черт возьми, — и он задрожал так сильно, что ему пришлось опереться одной рукой о подоконник, чтобы удержаться на ногах. “Что со мной не так?” в отчаянии прошептал он. “Что происходит, что не так?” Час за часом стрелка спидометра колеблется между 90 и 100 на индикаторе. Руль вибрирует под его ладонями до боли в руках. "Хонда" трясется, дребезжит. Двигатель издает тонкий пронзительный визг, непривычный к таким сильным нагрузкам. Ржаво-красный, костяно-белый, серно-желтый, пурпурный от высохших прожилок, сухой, как пепел, бесплодный, как Марс, бледный песок с похожими на рептилий шипами крапчатого камня, испещренный увядшими кустиками мескита: жестокая крепость пустыни Мохаве обладает величественной бесплодностью. Убийца неизбежно вспоминает старые фильмы о поселенцах, движущихся на запад в фургонах. Он впервые осознает, сколько мужества потребовалось, чтобы совершить путешествие в этих шатких повозках, доверив свою жизнь здоровью и выносливости ломовых лошадей. Фильмы. Калифорния. Он в Калифорнии, на родине кино. Двигайся, двигайся, двигайся. Время от времени у него вырывается непроизвольное мяуканье. Звук похож на звук животного, умирающего от обезвоживания, но находящегося в пределах видимости водопоя, тащащегося к бассейну, который предлагает спасение, но боящегося погибнуть прежде, чем сможет утолить свою жгучую жажду. Пейдж и Шарлотта уже были в гараже, садились в машину, когда обе закричали: “Эмили, поторопись!” Когда Эмили отвернулась от стола для завтрака и направилась к открытой двери, соединяющей кухню с гаражом, Марти схватил ее за плечо и развернул лицом к себе. “Подожди, подожди, подожди”. “О, - сказала она, - я забыла”, - и вытянулась для поцелуя. “Это на втором месте”, - сказал он. “Что сначала?” “Это”. Он опустился на одно колено, оказавшись на одном уровне с ней, и бумажным полотенцем промокнул ее молочные усы. “О, мерзость”, - сказала она. “Это было мило”. “Больше похоже на Шарлотту”. Он поднял брови. “О?” “Это она такая неряшливая”. “Не будь недобрым”. “Она знает это, папа”. “Тем не менее”. Из гаража снова позвонила Пейдж. Эмили поцеловала его, и он сказал: “Не доставляй своему учителю никаких хлопот”. “Не больше, чем она дает мне”, - ответила Эмили. Импульсивно он притянул ее к себе, яростно обнял, не желая отпускать. От нее исходил чистый аромат мыла Ivory и детского шампуня; в ее дыхании чувствовались молоко и овсяный аромат Cheerios. Он никогда не нюхал ничего слаще, лучше. Ее спина была ужасно маленькой под его ладонью. Она была такой хрупкой, что он чувствовал биение ее юного сердца как через грудь, которая прижималась к нему, так и через лопатку и позвоночник, на которых лежала его рука. Его охватило чувство, что должно произойти что-то ужасное и что он никогда больше не увидит ее, если позволит ей уйти из дома. Конечно, он должен был отпустить ее - или объяснить свое нежелание, чего он не мог сделать. Дорогая, видишь ли, проблема в том, что у папы что-то не в порядке с головой, и меня продолжают посещать эти страшные мысли, как будто я потеряю тебя, Шарлотту и маму. Теперь я знаю, что на самом деле ничего не произойдет, потому что проблема только в моей голове, как большая опухоль или что-то в этом роде. Вы можете написать “опухоль” по буквам? Вы знаете, что это такое? Что ж, я пойду к врачу, и мне ее удалят, просто удалят эту ужасную старую опухоль, и тогда я не буду так пугаться без причины . . . . Он не посмел сказать ничего подобного. Он только напугал бы ее. Он поцеловал ее в мягкую, теплую щеку и отпустил. У двери в гараж она остановилась и оглянулась на него. “ Еще стихи сегодня вечером? “Еще бы”. Она сказала: “Салат из оленьего мяса...” “... суп из оленя...” "...всякие вкусные...” “ ... олений жир, ” закончил Марти. “Знаешь что, папочка?” “Что?” “Ты тааак глупый”. Хихикая, Эмили вошла в гараж. Стук закрывающейся за ней двери был самым последним звуком, который Марти когда-либо слышала. Он уставился на дверь, уговаривая себя не броситься к ней, не распахнуть ее рывком и не крикнуть им, чтобы они возвращались в дом. Он услышал, как открывается большая гаражная дверь. Двигатель машины завелся, запыхтел, затормозил, немного помчался, когда Пейдж нажала на акселератор, прежде чем переключиться на задний ход. Марти поспешил из кухни, через столовую в гостиную. Он подошел к одному из фасадных окон, из которого была видна подъездная дорожка. Ставни на плантации были отодвинуты от окна, поэтому он держался в паре шагов от стекла. Белый BMW задним ходом выехал из тени дома на ноябрьское солнце. Эмили ехала впереди со своей матерью, а Шарлотта сидела на заднем сиденье. Когда машина удалялась по обсаженной деревьями улице, Марти подошел так близко к окну гостиной, что его лоб прижался к прохладному стеклу. Он старался держать свою семью в поле зрения как можно дольше, как будто они были уверены, что переживут что угодно — даже падающие самолеты и ядерные взрывы, — если он просто не будет выпускать их из виду. В последний раз он взглянул на BMW сквозь внезапную пелену горячих слез, которые ему с трудом удалось подавить. Встревоженный силой своей эмоциональной реакции на отъезд семьи, он отвернулся от окна и свирепо сказал: “Что, черт возьми, со мной происходит?” В конце концов, девочки просто собирались в школу, а Пейдж - в свой офис, где они проводили больше времени, чем обычно. Они следовали заведенному порядку, который раньше никогда не был опасным, и у него не было логических оснований полагать, что это будет опасно сегодня — или когда-либо еще. Он посмотрел на свои наручные часы. 7:48. До его встречи с доктором Гатриджем оставалось чуть больше пяти часов, но это время казалось бесконечным. За пять часов могло произойти все, что угодно. Нидлс - Ладлоу - Дэггетту. Двигайся, двигайся, двигайся. 9:04 по тихоокеанскому стандартному времени. Барстоу. Сухой выбеленный городок на твердой сухой земле. Давным-давно здесь останавливались дилижансы. Железнодорожные станции. Безводные реки. Потрескавшаяся штукатурка, облупившаяся краска. Зелень деревьев поблекла из-за постоянного слоя пыли на листьях. Мотели, рестораны быстрого питания, еще раз мотели. Станция техобслуживания. Бензин. Мужской туалет. Шоколадные батончики. Две банки холодной кока-колы. Дежурный слишком дружелюбен. Болтлив. Медленно вносит изменения. Маленькие свиные глазки. Толстые щеки. Ненавижу его. Заткнись, заткнись, заткнись. Следует застрелить его. Следует разнести ему голову. Удовлетворение. Нельзя рисковать. Слишком много людей вокруг. Снова в пути. Межштатная автомагистраль 15. Запад. Шоколадные батончики и кока-кола на скорости восемьдесят миль в час. Пустынные равнины. Холмы из песка, сланца. Вулканическая порода. Многорукий Джошуа Трис стоит на страже. Как паломник к святому месту, как лемминг к морю, как комета на своем вечном пути, на запад, на запад, пытаясь обогнать солнце, стремящееся к океану. У Марти было пять пистолетов. Он не был охотником или коллекционером. Он не стрелял по тарелочкам и не упражнялся в стрельбе по мишеням ради удовольствия. В отличие от нескольких его знакомых, он вооружился не из страха перед социальным коллапсом, хотя иногда повсюду видел признаки этого. Он даже не мог сказать, что ему нравилось оружие, но он признавал необходимость в нем в неспокойном мире. Он покупал оружие одно за другим в исследовательских целях. Как автор детективных романов, пишущий о полицейских и убийцах, он считал, что обязан знать, о чем пишет. Поскольку он не был любителем оружия и у него было ограниченное количество времени, чтобы изучить все многочисленные предпосылки и темы, которых касался каждый роман, время от времени случались мелкие ошибки, но он чувствовал себя более комфортно, когда писал об оружии, из которого стрелял. В своем ночном столике он хранил незаряженный револьвер Korth 38-го калибра и коробку патронов. Korth был оружием ручной работы высочайшего качества, произведенным в Германии. После того, как он научился использовать его для романа под названием " Смертельные сумерки", он сохранил его для домашней обороны. Несколько раз они с Пейдж водили девочек в закрытый тир, чтобы понаблюдать за тренировками по стрельбе по мишеням, прививая им глубокое уважение к револьверу. Когда Шарлотта и Эмили подросли, он научил их обращаться с оружием, хотя и менее мощным и с меньшей отдачей, чем у Корта. Несчастные случаи с огнестрельным оружием практически всегда происходили по незнанию. В Швейцарии, где каждый гражданин мужского пола обязан был владеть огнестрельным оружием для защиты страны в трудные времена, обучение обращению с оружием было повсеместным, а трагические происшествия - крайне редкими. Он достал пистолет 38-го калибра с прикроватной тумбочки, зарядил его и отнес в гараж, где положил в бардачок их второй машины, зеленого Ford Taurus. Он хотел получить это для защиты перед назначенной на час встречи с доктором Гатриджем и после нее. Дробовик Mossberg 12-го калибра, винтовка Colt M16 A2 и два пистолета — Beretta Model 92 и Smith & Wesson 5904 - хранились в оригинальных коробках в запертом металлическом шкафу в одном из углов гаража. Там также были коробки с патронами всех необходимых калибров. Он распаковал каждое оружие, которое было вычищено и смазано маслом перед тем, как убрать, и зарядил его. Он положил "Беретту" на кухне, в верхний шкафчик рядом с плитой, перед парой керамических мисок для запекания. Девочки случайно не наткнулись бы на это там, пока он не созвал семейное совещание, чтобы объяснить причины своих экстраординарных мер предосторожности — если бы он мог объяснить. М16 остался на верхней полке в шкафу в фойе, сразу за входной дверью. Он положил "Смит и Вессон" в свой рабочий стол, во второй ящик правого выдвижного ящика, а "Моссберг" сунул под кровать в главной спальне. На протяжении всей своей подготовки он беспокоился, что сошел с ума, вооружаясь против угрозы, которой не существовало. Учитывая семиминутную фугу, которую он пережил в субботу, возиться с оружием было последним, что ему следовало делать. У него не было доказательств надвигающейся опасности. Он действовал чисто инстинктивно, как солдат-муравей, бездумно возводящий укрепления. Ничего подобного с ним раньше не случалось. По натуре он был мыслителем, планировщиком, задумчивым человеком и лишь в последнюю очередь человеком действия. Но это было наводнение инстинктивных ответ, и он был сметен это. Затем, как только он закончил прятать дробовик в хозяйской спальне, опасения по поводу его психического состояния внезапно перевесило другое соображение. Гнетущая атмосфера его недавнего сна снова была с ним, ощущение, что какая-то ужасная тяжесть давит на него с убийственной скоростью. Воздух, казалось, сгустился. Это было почти так же плохо, как в кошмаре. И становилось все хуже. Боже, помоги мне, подумал он — и не был уверен, просит ли он защиты от какого-то неизвестного врага или от темных импульсов в нем самом. “Мне нужно...” Пыльные дьяволы. Танцующие в высокогорной пустыне. Солнечный свет, сверкающий в разбитых бутылках вдоль шоссе. Самая быстрая вещь на дороге. Проезжающие машины, грузовики. Пейзаж превратился в размытое пятно. Разбросанные города, все размыто. Быстрее. Быстрее. Как будто его засасывает в черную дыру. Мимо Викторвилля. Мимо Яблочной долины. Через перевал Кахон на высоте сорока двухсот футов над уровнем моря. Затем спускается. Мимо Сан-Бернардино. На автостраду Риверсайд. Риверсайд. Карона. Через горы Санта-Ана. “Мне нужно быть...” На юг. Автострада Коста-Меса. Город Оранж. Тастин. В лабиринте пригородов южной Калифорнии. Такой мощный магнетизм, притягивающий, притягивающий безжалостно. Больше, чем магнетизм. Гравитация. Вниз, в воронку черной дыры. Выезжайте на автостраду Санта-Ана. Во рту сухо. Горький металлический привкус. Сердце бешено колотится, пульс отдается в висках. “Мне нужно кем-то стать”. Быстрее. Как будто привязанный к массивному якорю на бесконечной цепи, падающий в лишенные света глубины бездонной океанской впадины. Мимо Ирвайна, Лагуна-Хиллз, Эль-Торо. В темное сердце тайны. “. . . нужно . . . нужно . . . нужно . . . нужно . . . нужно . . . нужно . . . ” Миссия Вьехо. Этот выход. ДА. Съезжает с автострады. В поисках магнита. Загадочный аттрактант. Проделал весь путь из Канзас-Сити, чтобы найти неизвестное, открыть для себя свое странное и чудесное будущее. Главная. Личность. Значение. Здесь поверните налево, через два квартала поверните направо. Незнакомые улицы. Но чтобы найти дорогу, ему нужно всего лишь отдаться силе, которая тянет его. Дома в средиземноморском стиле. Аккуратно подстриженные лужайки. Тени пальм на бледно-желтых оштукатуренных стенах. Здесь. Тот дом. На обочину. Остановка. В полуквартале отсюда. Такой же дом, как и другие. За исключением. Чего-то внутри. Того, что он впервые почувствовал в далеком Канзасе. Того, что привлекает его. Чего-то. Аттрактант. Внутри. Ожидание. У него вырывается бессловесный крик триумфа, и он сильно вздрагивает от облегчения. Ему больше не нужно искать свою судьбу. Хотя он еще не знает, что это может быть, он уверен, что нашел это, и он откидывается на спинку сиденья, его потные руки соскальзывают с руля, довольный тем, что долгая поездка подошла к концу. Он возбужден больше, чем когда-либо, полон любопытства; однако, освободившись наконец от железной хватки принуждения, он теряет чувство срочности. Его бешено колотящееся в пути сердце замедляется до более нормального количества ударов в минуту. В ушах перестает звенеть, и он может дышать глубже и ровнее, чем дышал по крайней мере на протяжении пятидесяти миль. За поразительно короткое время он стал таким же внешне спокойным и самодостаточным, каким был в большом доме в Канзас-Сити, где он с благодарностью разделил нежную близость смерти с мужчиной и женщиной на старинной кровати в георгианском стиле. К тому времени, когда Марти снял ключи от "Тауруса" с кухонной вешалки, вошел в гараж, запер дверь в дом и нажал кнопку, чтобы поднять автоматическую дверь гаража, его осознание надвигающейся опасности было настолько острым и мучительным, что он был на грани слепой паники. В лихорадочном плену паранойи он был убежден, что за ним охотится сверхъестественный враг, который использует не только обычные пять чувств, но и паранормальные средства, поистине безумная идея, ради Бога, прямо из National Enquirer, безумная, но неизбежная, потому что он действительно мог почувствовать чье-то присутствие ... яростное преследующее присутствие, которое осознавало его, давило на него, прощупывало. Он чувствовал себя так, словно вязкая жидкость под огромным давлением вливалась в его череп, сдавливая мозг, выдавливая из него сознание. Частью этого был и вполне реальный физический эффект, потому что он был подавлен, как глубоководный ныряльщик под огромным тоннажем воды, суставы болели, мышцы горели, легкие неохотно расширялись и принимали новый вдох. Чрезвычайная чувствительность ко всем стимуляторам почти вывела его из строя: резкий стук поднимающейся гаражной двери оглушал; проникающий солнечный свет обжигал глаза; а затхлый запах — обычно слишком слабый, чтобы его можно было уловить, — вырвался ядовитым облаком спор из угла гаража, такой едкий, что его затошнило. В одно мгновение припадок прошел, и он полностью контролировал себя. Хотя казалось, что его череп вот-вот лопнет, внутреннее давление ослабло так же внезапно, как и возросло, и он больше не балансировал на грани потери сознания. Боль в суставах и мышцах прошла, а солнечный свет не щипал глаза. Это было похоже на пробуждение от кошмара — за исключением того, что он бодрствовал по обе стороны от снимка. Марти прислонился к "Таурусу". Он не решался поверить, что худшее позади, напряженно ожидая, когда на него обрушится еще одна необъяснимая волна параноидального ужаса. Он выглянул из темного гаража на улицу, которая была одновременно знакомой и странной, наполовину ожидая, что какой-нибудь чудовищный призрак поднимется из тротуара или спустится в пронизанном солнцем воздухе, существо нечеловеческое и безжалостное, свирепое и нацеленное на свое уничтожение, невидимый призрак его ночного кошмара, теперь обретший плоть. К нему не вернулась уверенность, и он не мог перестать дрожать, но его опасения постепенно уменьшились до терпимого уровня, пока он не смог решить, осмелится ли сесть за руль. Что, если бы такой же дезориентирующий приступ страха охватил его, когда он был за рулем? Он практически не обращал бы внимания на знаки остановки, встречное движение и опасности всех видов. Больше, чем когда-либо, ему нужно было увидеть доктора Гатриджа. Он подумал, не вернуться ли ему в дом и не вызвать ли такси. Но это был не Нью-Йорк, улицы которого кишели такси; в южной Калифорнии слова “служба такси” чаще всего были оксюмороном. К тому времени, как он смог добраться до офиса Гатриджа на такси, он, возможно, уже опоздал на встречу. Он сел в машину, завел двигатель. С настороженной сосредоточенностью он выехал задним ходом из гаража на улицу, управляя рулем так напряженно, как девяностолетний старик, остро осознающий хрупкость своих костей и хрупкость нити своего существования. Всю дорогу до кабинета врача в Ирвине Марти Стиллуотер думал о Пейдж, Шарлотте и Эмили. Из-за предательства собственной слабой плоти ему могло быть отказано в удовольствии видеть, как девочки становятся женщинами, в удовольствии состариться рядом со своей женой. Хотя он верил в мир по ту сторону смерти, где в конце концов он мог бы воссоединиться с теми, кого любил, жизнь была настолько драгоценна, что даже обещание блаженной вечности не компенсировало бы потерю нескольких лет по эту сторону завесы. С расстояния в полквартала убийца наблюдает, как машина медленно выезжает из гаража. Когда "Форд" отворачивает от него и постепенно удаляется под уксусно-золотым осенним солнцем, он понимает, что магнит, который притянул его из Канзаса, находится в этой машине. Возможно, это смутно видимый мужчина за рулем — хотя это может быть и не человек вовсе, а талисман, спрятанный где-то в автомобиле, магический предмет, недоступный его пониманию и с которым по пока неясным причинам связана его судьба. Убийца почти заводит "Хонду", чтобы последовать за аттракционом, но решает, что незнакомец в "Форде" рано или поздно вернется. Он надевает наплечную кобуру, засовывает в нее пистолет и натягивает кожаную куртку. Из бардачка он достает кожаный футляр на молнии, в котором находится его набор инструментов для взлома. В него входят семь отмычек из пружинящей стали, Г-образный натяжной инструмент и миниатюрный аэрозольный баллончик с графитовой смазкой. Он выходит из машины и смело идет по тротуару к дому. В конце подъездной дорожки стоит белый почтовый ящик, на котором по трафарету выведено единственное имя — СТИЛЛУОТЕР. Эти десять черных букв, похоже, обладают символической силой. Тихая вода. Спокойствие. Покой. Он нашел тихую воду. Он прошел через много бурь, неистовых порогов и водоворотов, и теперь он нашел место, где он может отдохнуть, где его душа успокоится. Между гаражом и забором на границе участка он открывает гравитационную защелку на кованых железных воротах. Он идет по дорожке, обрамленной гаражом слева от него и живой изгородью высотой в голову справа, до задней части дома. Неглубокий задний двор пышно засажен. На нем растут зрелые фикусы и продолжается живая изгородь eugenia, которая скрывает его от любопытных глаз соседей. Внутренний дворик укрыт открытым навесом из красного дерева, сквозь который густо переплетаются колючие побеги бугенвиллеи. Даже в этот последний день ноября гроздья кроваво-красных цветов обрамляют крышу внутреннего дворика. Бетонный пол усыпан опавшими лепестками, как будто здесь велась ожесточенная битва. Кухонная дверь и большая раздвижная стеклянная дверь обеспечивают два возможных выхода из внутреннего дворика. Оба заперты. Раздвижная дверь, за которой он видит пустую семейную комнату с удобной мебелью и большим телевизором, дополнительно закреплена деревянным столбом, втиснутым во внутреннюю дорожку. Если он справится с замком, ему, тем не менее, нужно будет разбить стекло, чтобы проникнуть внутрь и снять шест. Он резко стучит в другую дверь, хотя окно рядом с ней показывает, что на кухне никого нет. Когда ответа нет, он стучит снова с тем же результатом. Из своего компактного набора инструментов для взлома он достает баллончик с графитом. Присев на корточки перед дверью, он распыляет смазку на замок. Грязь, ржавчина или другие загрязнения могут повредить штифтовые тумблеры. Он обменивает графитовый спрей на инструмент для натяжения и отмычку, известную как “грабли”. Сначала он вставляет Г-образный ключ, чтобы поддерживать необходимое натяжение стержня замка. Он вдавливает грабли в канал для ключей как можно глубже, затем поднимает их до тех пор, пока не почувствует, что они прижимаются к штифтам. Прищурившись, он быстро вытаскивает рейку, но это не поднимает все штифтовые тумблеры до точки среза, поэтому он пробует снова, и снова, и, наконец, с шестой попытки канал, кажется, очищен. Он поворачивает ручку. Дверь открывается. Он почти ожидает, что сработает сигнализация, но сирены нет. Быстрое сканирование крышки и косяка не выявляет магнитных переключателей, так что бесшумной сигнализации тоже быть не должно. После того, как он убирает инструменты и застегивает молнию на кожаном футляре, он переступает порог и тихо закрывает за собой дверь. Он стоит некоторое время в прохладной, затемненной кухне, впитывая приятные вибрации. Этот дом приветствует его. Здесь начинается его будущее, и оно будет неизмеримо ярче, чем его запутанное и пронизанное амнезией прошлое. Когда он выходит из кухни, чтобы осмотреть помещение, он не вытаскивает P7 из наплечной кобуры. Он уверен, что дома никого нет. Он не чувствует опасности, только возможность. “Мне нужно кем-то стать”, - говорит он дому, как будто это живое существо, обладающее властью исполнять его желания. На первом этаже нет ничего интересного. Обычные комнаты обставлены удобной, но ничем не примечательной мебелью. Поднявшись наверх, он лишь ненадолго останавливается в каждой комнате, чтобы получить общее представление о планировке второго этажа, прежде чем потратить время на тщательное расследование. Здесь есть главная спальня с примыкающей ванной, гардеробной . . . спальня для гостей . . . детская . . . еще одна ванная . . . Последняя спальня в конце коридора, которая выводит его в переднюю часть дома, используется как офис. В ней есть большой письменный стол и компьютерная система, но она скорее уютная, чем деловая. Пухлый диван стоит под окнами с закрытыми ставнями, лампа из цветного стекла на письменном столе. Одна из двух самых длинных стен увешана картинами, развешанными в два ряда, рамы которых почти соприкасаются. Хотя предметы коллекции, очевидно, принадлежат нескольким художникам, сюжет, без исключения, мрачный и жестокий, переданный с безупречным мастерством: искривленные тени, бестелесные глаза, расширенные от ужаса, спиритическая доска, на которой стоит подставка с пятнами крови, чернильно-черные силуэты пальм на фоне зловещего заката, лицо, искаженное зеркалом в доме смеха, сверкающие стальные лезвия острых ножей, грязная улица где угрожающие фигуры скрываются сразу за кисло-желтым светом уличных фонарей, голые деревья с угольно-черными ветвями, ворон с горящими глазами, усевшийся на выбеленный череп, пистолеты, револьверы, дробовики, нож для колки льда, тесак для разделки мяса, топорик, покрытый странными пятнами молоток, непристойно лежащий на шелковом пеньюаре и отделанной кружевами простыне ... Ему нравится это произведение искусства. Это говорит с ним. Такова жизнь, какой он ее знает. Отвернувшись от стены галереи, он включает лампу из цветного стекла и восхищается ее многоцветной светящейся красотой. На прозрачном листе стекла, защищающем столешницу, зеркальные круги, овалы и цветные капельки по-прежнему красивы, но темнее, чем при непосредственном просмотре. Каким-то неуловимым образом они также являются предчувствиями. Наклоняясь вперед, он видит два овала своих глаз, смотрящих на него из полированного стекла. Мерцающие своими собственными крошечными отблесками мозаичного света лампы, они кажутся на самом деле не глазами, а светящимися датчиками машины — или, если и глазами, то лихорадочными глазами чего—то бездушного - и он быстро отводит от них взгляд, прежде чем чрезмерный самоанализ приведет его к страшным мыслям и невыносимым выводам. “Мне нужно кем-то стать”, - нервно говорит он. Его взгляд падает на фотографию в серебряной рамке, которая также стоит на столе. Женщина и две маленькие девочки. Симпатичное трио. Улыбаются. Он берет фотографию, чтобы рассмотреть ее повнимательнее. Он прижимает кончик пальца к лицу женщины и жалеет, что не может прикоснуться к ней по-настоящему, почувствовать ее теплую и податливую кожу. Он проводит пальцем по стеклу, сначала касаясь светловолосого ребенка, а затем темноволосой пикси. Через минуту или две, когда он отходит от стола, он забирает фотографию с собой. Три лица на портрете настолько привлекательны, что ему нужно иметь возможность взглянуть на них еще раз, когда возникнет желание. Изучая названия на корешках томов в книжных шкафах, он делает открытие, которое дает ему понимание, пусть и неполное, того, почему его потянуло с серых осенних равнин Среднего Запада к солнцу Калифорнии после Дня Благодарения. На нескольких полках книги — детективные романы — одного и того же автора: Мартина Стиллуотера. Фамилию он видел на почтовом ящике снаружи. Он откладывает в сторону портрет в серебряной рамке и снимает несколько этих романов с полок, удивленный тем, что некоторые иллюстрации на суперобложке кажутся знакомыми, потому что на стене галереи висят оригинальные картины, которые так его очаровали. Каждое название появляется в различных переводах: французском, немецком, итальянском, голландском, шведском, датском, японском и нескольких других языках. Но ничто так не интересно, как фотография автора на обороте каждого пиджака. Он долго изучает их, обводя черты лица Стиллуотера одним пальцем. Заинтригованный, он просматривает копию на клапанах куртки. Затем он читает первую страницу одной книги, первую страницу другой и еще одну. Он случайно натыкается на страницу с посвящением в начале одной книги и читает, что там напечатано: Этот опус посвящается моим матери и отцу, Джиму и Элис Стиллуотер, которые научили меня быть честным человеком — и которых нельзя винить, если я способен мыслить как преступник. Его мать и отец. Он в изумлении смотрит на их имена. Он ничего о них не помнит, не может представить их лица или вспомнить, где они могли бы жить. Он возвращается к столу, чтобы свериться со справочником. Он обнаруживает Джима и Элис Стиллуотер в Маммот-Лейкс, Калифорния. Адрес улицы ничего для него не значит, и он задается вопросом, тот ли это дом, в котором он вырос. Он, должно быть, любит своих родителей. Он посвятил им книгу. И все же они для него - шифры. Так много было потеряно. Он возвращается к книжным полкам. Открывая американское или британское издание каждого издания в коллекции, чтобы изучить посвящение, он в конце концов находит: Пейдж, моей идеальной жене, на которой основаны все мои лучшие женские образы — исключая, конечно, психопаток-убийц. И двумя томами позже: Моим дочерям, Шарлотте и Эмили, с надеждой, что однажды, когда они вырастут, они прочтут эту книгу и узнают, что папа в этой истории говорит от моего сердца, когда он с такой убежденностью и эмоцией говорит о своих чувствах к собственным маленьким девочкам. Отложив книги в сторону, он снова берет фотографию и держит ее обеими руками с чем-то вроде благоговения. Привлекательная блондинка, несомненно, Пейдж. Идеальная жена. Двух девочек зовут Шарлотта и Эмили, хотя он никак не может понять, кто есть кто. Они выглядят милыми и послушными. Пейдж, Шарлотта, Эмили. Наконец-то он нашел свою жизнь. Здесь его место. Это дом. Будущее начинается сейчас. Пейдж, Шарлотта, Эмили. Это семья, к которой привела его судьба. “Мне нужно быть Марти Стиллуотером”, - говорит он, и он взволнован тем, что нашел, наконец, свое собственное теплое местечко в этом холодном и одиноком мире. Два 1 В кабинете доктора Пола Гатриджа было три смотровых комнаты. За эти годы Марти побывал во всех них. Они были идентичны друг другу, неотличимы от комнат в кабинетах врачей от штата Мэн до Техаса: бледно-голубые стены, сантехника из нержавеющей стали, в остальном белое на белом; раковина для мытья посуды, табурет, глазная карта. Очарования в этом месте было не больше, чем в морге, хотя запах был получше. Марти сидел на краю смотрового стола с мягкой обивкой, который был защищен сплошным рулоном бумаги. Он был без рубашки, и в комнате было прохладно. Хотя на нем все еще были штаны, он чувствовал себя голым, уязвимым. Мысленным взором он представил себя с кататоническим припадком, неспособным говорить, двигаться или даже моргать, после чего врач примет его за мертвого, разденет догола, прикрепит идентификационную бирку к большому пальцу ноги, заклеит веки скотчем и отправит к коронеру для обработки. Хотя это и зарабатывало ему на жизнь, воображение автора саспенса заставляло его лучше осознавать постоянную близость смерти, чем большинство людей. Каждая собака была потенциальным переносчиком бешенства. За рулем каждого странного фургона, проезжавшего по району, сидел сексуальный психопат, который похищал и убивал любого ребенка, оставленного без присмотра более чем на три секунды. Каждая банка супа в кладовке была ботулизмом, ожидающим своего часа. Он не особенно боялся врачей, хотя они его тоже не успокаивали. Что его беспокоило, так этосама идея медицинской науки, не потому, что он не доверял ей, а потому, что само ее существование иррационально напоминало о том, что жизнь ненадежна, а смерть неизбежна. Он не нуждался в напоминаниях. Он уже остро осознавал смертность и провел свою жизнь, пытаясь справиться с этим. Решив не выглядеть истериком, описывая Гатриджу свои симптомы, Марти тихим, будничным голосом рассказал о странных событиях последних трех дней. Он пытался использовать клинические, а не эмоциональные термины, начиная с семиминутной фуги в своем кабинете и заканчивая внезапным приступом паники, который у него случился, когда он выходил из дома, чтобы доехать до кабинета врача. Гатридж был отличным терапевтом — отчасти потому, что он был хорошим слушателем, — хотя и не подходил на эту роль. В свои сорок пять он выглядел на десять лет моложе своего возраста, и у него были мальчишеские манеры. Сегодня на нем были теннисные туфли, брюки-чинос и толстовка с Микки Маусом. Летом он предпочитал яркие гавайские рубашки. В тех редких случаях, когда он надевал традиционный белый халат поверх брюк, рубашки и галстука, он утверждал, что “играет в доктора”, или “проходит строгий испытательный срок от комитета Американской медицинской ассоциации по дресс-коду”, или “внезапно на него обрушились божественные обязанности моего офиса”. Пейдж считала Гатриджа исключительным врачом, и девочки относились к нему с особой привязанностью, которую обычно приберегают для любимого дяди. Марти он тоже нравился. Он подозревал, что эксцентричность доктора была рассчитана не только на то, чтобы позабавить пациентов и успокоить их. Как и Марти, Гатридж казался морально оскорбленным самим фактом смерти. В молодости, возможно, его привлекала медицина, потому что он видел врача рыцарем, сражающимся с драконами, воплощенными в болезнях. Молодые рыцари верят, что благородные намерения, мастерство и вера победят зло. Рыцари постарше знают лучше — и иногда используют юмор как оружие, чтобы предотвратить горечь и отчаяние. Шутки Гатриджа и толстовки с Микки Маусом могли расслабить его пациентов, но они также были его защитой от суровых реалий жизни и смерти. “Паническая атака? Вы, из всех людей, страдаете от панической атаки?” С сомнением спросил Пол Гатридж. Марти сказал: “Учащенное дыхание, бешено колотящееся сердце, ощущение, что я вот—вот взорвусь - по-моему, похоже на приступ паники”. “Звучит как секс”. Марти улыбнулся. “Поверь мне, это был не секс”. “Возможно, ты прав”, - сказал Гатридж со вздохом. “Это было так давно, что я не уверен, на что именно был похож секс. Поверь мне, Марти, это плохое десятилетие для холостяка, так много действительно неприятных болезней. Ты знакомишься с новой девушкой, встречаешься с ней, целомудренно целуешь ее, когда ведешь домой, а потом ждешь, не загниют ли твои губы и не отвалятся ли они.” “Это отличный образ”. “Яркий, да? Может, мне стоило стать писателем”. Он начал осматривать левый глаз Марти с помощью офтальмоскопа. “У тебя были необычно сильные головные боли? ” “Одна головная боль за выходные. Но ничего необычного”. “Повторяющиеся приступы головокружения?” “Нет”. “Временная слепота, заметное сужение периферического зрения?” “Ничего подобного”. Обратив свое внимание на правый глаз Марти, Гатридж сказал: “Что касается писательства — вы знаете, это делали другие врачи. Майкл Крайтон, Робин Кук, Сомерсет Моэм—” “Сьюз”. “Не будь саркастичным. В следующий раз, когда мне придется делать тебе укол, я, возможно, воспользуюсь лошадиным шприцем”. “В любом случае, всегда кажется, что ты это делаешь. Вот что я тебе скажу: быть писателем и вполовину не так романтично, как думают люди”. “По крайней мере, вам не нужно брать образцы мочи”, - сказал Гатридж, откладывая офтальмоскоп. В его глазах все еще плясали призрачные волнистые образы огоньков прибора, и Марти сказал: “Когда писатель только начинает свою работу, многие редакторы, агенты и кинопродюсеры обращаются с ним так, словно он это образец мочи”. “Да, но теперь ты знаменитость”, - сказал Гатридж, вставляя в уши кончики своего стетоскопа. “Отнюдь нет”, - возразил Марти. Гатридж прижал ледяную сталь диафрагмы стетоскопа к груди Марти. “Хорошо, дышите глубоко ... задержите дыхание ... выдыхайте ... и еще раз”. Послушав легкие Марти, а также его сердце, доктор отложил стетоскоп в сторону. “Галлюцинации?” “Нет”. “Странные запахи?” “Нет”. “У всего такой вкус, какой и должен быть? Я имею в виду, вы не ели мороженое, и оно вдруг стало горьким или с привкусом лука, ничего подобного?” “Ничего подобного”. Надевая манжету сфигмоманометра на руку Марти, Гатридж сказал: “Ну, все, что я знаю, это то, что для того, чтобы попасть в журнал " People", ты должен быть знаменитостью того или иного рода — рок-певцом, актером, вкрадчивым политиком, убийцей или, может быть, парнем с самой большой в мире коллекцией ушной серы. Итак, если ты думаешь, что ты не знаменитый автор, тогда я хочу знать, кого ты убил и сколько именно чертовой ушной серы у тебя есть. ” “Откуда ты знаешь о людях?” “Мы подписываемся на приемную”. Он накачивал воздух в манжету, пока она не затянулась, затем прочитал падение ртутного столба на индикаторе, прежде чем продолжить: “Последний экземпляр был с утренней почтой. Моя секретарша в приемной показала его мне, и это меня очень позабавило. Она сказала, что вы наименее вероятный мистер Убийца, которого она может себе представить. Сбитый с толку, Марти сказал: “Мистер Убийство?” “Вы не видели этот фрагмент?” Спросил Гатридж, снимая манжету для измерения давления, подчеркивая свой вопрос отвратительным звуком разрывающейся липучки. “Пока нет. Они не показывают это вам заранее. Вы имеете в виду, что в статье они называют меня мистером Убийством?” “Ну, это в некотором роде мило”. “Симпатичный?” Марти поморщился. “Интересно, Филип Рот подумал бы, что было бы мило быть ‘мистером литератором" или Терри Макмиллан "Мисс Черная сага ". ” “Вы знаете, что говорят — любая реклама - это хорошая реклама”. “Это была первая реакция Никсона на Уотергейт, не так ли?” “На самом деле мы оформляем две подписки на People. Я дам вам один из наших экземпляров, когда вы будете уходить ”. Гатридж озорно ухмыльнулся. “Знаешь, пока я не увидел журнал, я никогда не понимал, какой ты на самом деле страшный парень”. Марти застонал. “Я этого боялся”. “На самом деле это неплохо. Зная тебя, я подозреваю, что тебе будет немного неловко. Но это тебя не убьет ”. “Что собирается убить меня, док?” Нахмурившись, Гатридж сказал: “Основываясь на этом осмотре, я бы сказал, что пожилой. По всем внешним признакам, вы в хорошей форме ”. “Ключевое слово - "наружу’, ” сказал Марти. “Хорошо. Я бы хотел, чтобы вы сдали несколько анализов. Это будет амбулаторно в больнице Хога”. “Я готов”, - мрачно сказал Марти, хотя он совсем не был готов. “О, не сегодня. У них не будет вакансии по крайней мере до завтра, возможно, до среды”. “Что вы ищете с помощью этих тестов?” “Опухоли головного мозга, повреждения. Серьезный дисбаланс химического состава крови. Или, возможно, изменение положения шишковидной железы, оказывающее давление на окружающие ткани мозга, что может вызвать симптомы, похожие на некоторые из ваших. Другие вещи. Но не беспокойтесь об этом, потому что я почти уверен, что мы ничего не добьемся. Скорее всего, ваша проблема просто в стрессе.” “Именно это сказала Пейдж”. “Видишь? Ты мог бы сэкономить мой гонорар”. “Будьте откровенны со мной, док”. “Я говорю прямо”. “Я не против сказать, что это пугает меня”. Гатридж сочувственно кивнул. “Конечно, это так. Но послушайте, я видел симптомы гораздо более странные и серьезные, чем у вас, — и оказалось, что это стресс ”. “Психологическое”. “Да, но ничего долгосрочного. Ты тоже не сходишь с ума, если тебя это беспокоит. Постарайся расслабиться, Марти. Мы узнаем, как обстоят дела к концу недели ”. Когда ему это было нужно, Гатридж мог прибегнуть к столь же обнадеживающим манерам — и к столь же успокаивающему обращению у постели больного, — как у любого седовласого медицинского деятеля в костюме-тройке. Он снял рубашку Марти с одного из крючков для одежды на обратной стороне двери и протянул ему. Слабый блеск в его глазах выдал очередную перемену в настроении: “Теперь, когда я записываюсь на прием в больницу, какое имя пациента я должен сообщить им? Мартин Стиллуотер или Мартин Мердер?” 2 Он исследует свой дом. Ему не терпится узнать о своей новой семье. Поскольку его больше всего заинтриговала мысль о себе как об отце, он начинает со спальни девочек. Некоторое время он стоит прямо за дверью, изучая две совершенно разные стороны комнаты. Он задается вопросом, которая из его маленьких дочерей та искрометная, которая украшает свои стены плакатами с ослепительно красочными воздушными шарами и прыгающими танцорами, которая держит песчанку и других домашних животных в проволочных клетках и стеклянных террариумах. Он все еще держит фотографию своей жены и детей, но улыбающиеся лица на ней ничего не говорят об их личностях. Вторая дочь, по-видимому, склонна к созерцательности, предпочитая спокойные пейзажи на своих стенах. Ее кровать аккуратно застелена, подушки аккуратно взбиты. Ее сборники рассказов аккуратно расставлены на полках, а на угловом письменном столе нет беспорядка. Когда он открывает зеркальную дверцу шкафа, он обнаруживает аналогичное разделение на вешалках для одежды. Те, что слева, расположены как по типу одежды, так и по цвету. Те, что справа, расположены в произвольном порядке, перекосились на вешалках и прижаты друг к другу таким образом, что практически не образуются морщины. Поскольку джинсы и платья меньшего размера находятся в левой части шкафа, он может быть уверен, что аккуратная и задумчивая девушка младше из них двоих. Он поднимает фотографию и пристально смотрит на нее. Пикси. Такая милая. Он до сих пор не знает, Шарлотта она или Эмили. Он подходит к письменному столу на половине комнаты старшей дочери и смотрит на беспорядок: журналы, школьные учебники, желтая лента для волос, заколка в виде бабочки, несколько разбросанных палочек жевательной резинки Black Jack, цветные карандаши, спутанные розовые гольфы, пустая банка из-под кока-колы, монеты и игровой автомат Game Boy. Он открывает один из учебников, затем другой. Перед обоими написано карандашом одно и то же имя: Шарлотта Стиллуотер. Старшую и менее дисциплинированную девочку зовут Шарлотта. Младшую девочку, которая следит за порядком в своих вещах, зовут Эмили. Он снова смотрит на их лица на фотографии. Шарлотта хорошенькая, и у нее милая улыбка. Однако, если у него и будут проблемы с кем-то из его детей, то только с этим. Он не потерпит беспорядка в своем доме. Все должно быть идеально. Опрятно и радостно. В одиноких гостиничных номерах в незнакомых городах, без сна в темноте, он страдал от нужды и не понимал, что могло бы удовлетворить его тоску. Теперь он знает, что быть Мартином Стиллуотером — отцом этих детей, мужем этой жены — это судьба, которая заполнит ужасную пустоту и, наконец, принесет ему удовлетворение. Он благодарен любой силе, которая привела его сюда, и он полон решимости выполнять свои обязанности перед женой, детьми и обществом. Он хочет идеальную семью, подобную тем, что он видел в некоторых любимых фильмах, хочет быть добрым, как Джимми Стюарт вЭто прекрасная жизнь, и он мудр, как Грегори Пек в "Убить пересмешника", и его почитают, как их обоих, и он сделает все необходимое, чтобы обеспечить любящий, гармоничный и упорядоченный дом. Он тоже видел Дурное семя и знает, что некоторые дети могут разрушить дом и все надежды на гармонию, потому что в них бурлит потенциал зла. Неряшливые привычки Шарлотты и странный зверинец убедительно указывают на то, что она способна на непослушание и, возможно, на насилие. Когда змеи появляются в фильмах, они всегда являются символами зла, опасными для невинных; поэтому змея в террариуме - пугающее доказательство испорченности этого ребенка и ее потребности в руководстве. Она держит и других рептилий, пару грызунов и уродливого черного жука в стеклянной банке — все это фильмы научили его ассоциировать с силами тьмы. Он снова изучает фотографию, поражаясь тому, какой невинной выглядит Шарлотта. Но вспомните девушку из The Bad Seed. Она казалась ангелом, но была насквозь злой. Быть Мартином Стиллуотером может оказаться не так просто, как он думал вначале. Шарлотта может оказаться настоящим испытанием. К счастью, он видел "Положись на меня", в котором Морган Фримен - директор средней школы, наводящий порядок в школе, охваченной анархией, и он видел " Директора" с Джимом Белуши в главной роли, так что он знает, что даже плохие дети действительно хотят дисциплины. Они отреагируют должным образом, если у взрослых хватит мужества настаивать на правилах поведения. Если Шарлотта будет непослушной и упрямой, он будет наказывать ее до тех пор, пока она не научится быть хорошей маленькой девочкой. Он не подведет ее. Сначала она возненавидит его за то, что он отрицает ее привилегии, за то, что запирает ее в своей комнате, за то, что причиняет ей боль, если в этом возникнет необходимость, но со временем она увидит, что он принимает близко к сердцу ее интересы, и она научится любить его и поймет, насколько он мудр. На самом деле он может представить себе триумфальный момент, когда после стольких усилий ее реабилитация обеспечена. Ее осознание того, что она была неправа, а он был хорошим отцом, завершится трогательной сценой. Они оба будут плакать. Она бросится в его объятия, полная раскаяния и стыда. Он обнимет ее очень крепко и скажет, что все в порядке, все в порядке, не плачь. Она скажет: “О, папочка”, дрожащим голосом и яростно прильнет к нему, и после этого между ними все будет идеально. Он жаждет этого сладостного триумфа. Он даже может слышать возвышенную и эмоциональную музыку, которая будет сопровождать его. Он отворачивается от той части комнаты, где находится Шарлотта, и подходит к аккуратной кровати своей младшей дочери. Эмили. Пикси. Она никогда не доставит ему никаких хлопот. Она хорошая дочь. Он будет держать ее на коленях и читать ей сказки. Он отведет ее в зоопарк, и ее маленькая ручка потеряется в его руке. Он купит ей попкорн в кино, и они будут сидеть бок о бок в темноте, смеясь над последним диснеевским полнометражным мультфильмом. Ее большие темные глаза будут обожать его. Милая Эмили. Дорогая Эмили. Почти благоговейно он откидывает синелевое покрывало на кровати. Одеяло. Верхнюю простыню. Он смотрит на нижнюю простыню, на которой она спала прошлой ночью, и на подушки, на которых покоилась ее нежная головка. Его сердце наполняется привязанностью, нежностью. Он кладет руку на простыню, скользит ею взад-вперед, взад-вперед, ощущая ткань, на которой так недавно лежало ее юное тело. Каждый вечер он будет укладывать ее в постель. Она будет прижиматься своим маленьким ротиком к его щеке, такие теплые маленькие поцелуи, и ее дыхание будет иметь сладкий мятный аромат зубной пасты. Он наклоняется, чтобы понюхать простыни. “Эмили”, - мягко говорит он. О, как он жаждет быть ее отцом и смотреть в эти темные, но прозрачные глаза, в эти огромные и обожающие глаза. Со вздохом он возвращается на половину комнаты Шарлотты. Он кладет фотографию своей семьи в серебряной рамке на ее кровать и изучает сохраненных существ, размещенных на книжных полках без книг. Некоторые дикие твари наблюдают за ним. Он начинает с песчанки. Когда он открывает дверцу и залезает в клетку, робкое создание съеживается в дальнем углу, парализованное страхом, чувствуя его намерения. Он хватает его, вытаскивает из клетки. Хотя оно пытается вырваться, он крепко сжимает его тело правой рукой, а голову - левой и резко дергает, ломая ему шею. Ломкий, сухой звук. Его крик пронзительный, но короткий. Он бросает мертвую песчанку на яркое покрывало на кровати. Это будет началом воспитания Шарлотты. Она возненавидит его за это. Но только на какое-то время. В конце концов она поймет, что это неподходящие домашние животные для маленькой девочки. Символы зла. Рептилии, грызуны, жуки. Существа, которых ведьмы используют в качестве своих фамильяров, чтобы общаться между собой и сатаной. Он узнал все о знакомых ведьм из фильмов ужасов. Если бы в доме была кошка, он бы без колебаний убил и ее, потому что иногда они милые и невинные, просто кошки и ничего больше, но иногда они - само порождение Ада. Приглашая таких существ в свой дом, вы рискуете пригласить самого дьявола. Однажды Шарлотта поймет. И будет благодарна. В конце концов она полюбит его. Они все будут любить его. Он будет хорошим мужем и отцом. Гораздо меньше песчанки, испуганная мышь дрожит в его кулаке, ее хвост свисает под сжатыми пальцами, над головой выступает только голова. Она опорожняет мочевой пузырь. Он морщится от теплой сырости и с отвращением сжимает изо всех сил, выдавливая жизнь из грязного маленького зверька. Он бросает его на кровать рядом с мертвой песчанкой. Безобидная садовая змея в стеклянном террариуме не делает никаких попыток ускользнуть от него. Он держит его за хвост и щелкает им, как хлыстом, щелкает еще раз, затем сильно ударяет им о стену, еще раз и в третий раз. Когда он размахивает им перед своим лицом, оно совершенно обмякло, и он видит, что у него раздроблен череп. Он сворачивает его в рулон рядом с песчанкой и мышью. Жук и черепаха издают приятные хрустящие звуки, когда он топчет их каблуком своего ботинка. Он раскладывает их сочащиеся остатки на покрывале кровати. Только ящерица ускользает от него. Когда он наполовину снимает крышку с террариума и тянется за ней, хамелеон взбирается по его руке быстрее, чем глаз, и спрыгивает с плеча. Он оборачивается, ища его, и видит на соседнем туалетном столике, где оно скользит между щеткой для волос и гребнем, на шкатулке для драгоценностей. Там она замирает и начинает менять цвет, чтобы соответствовать своему фону, но когда он пытается схватить ее, она улетает прочь, с комода, на пол, через всю комнату, под кровать Эмили, с глаз долой. Он решает оставить все как есть. Возможно, это к лучшему. Когда Пейдж и девочки вернутся домой, они вчетвером поищут его вместе. Когда они найдут его, он убьет его на глазах у Шарлотты или, возможно, потребует, чтобы она убила его сама. Это будет хорошим уроком. После этого она больше не будет приводить неподобающих домашних животных в дом Стиллуотеров. 3 На парковке перед трехэтажным деловым комплексом в испанском стиле, где располагались офисы доктора Гатриджа, пока порывистый ветер гонял по тротуару опавшие листья, Марти сидел в своей машине и читал статью о себе в People. Две фотографии и целая страница прозы заняли три страницы журнала. По крайней мере, на те несколько минут, которые он потратил на чтение статьи, все остальные его тревоги были забыты. Черный заголовок заставил его вздрогнуть, хотя он и знал, что это будет — МИСТЕР УБИЙСТВО, — но его также смутил подзаголовок, набранный более мелкими буквами: "В ЮЖНОЙ КАЛИФОРНИИ ПИСАТЕЛЬ-ДЕТЕКТИВЩИК МАРТИН СТИЛЛУОТЕР ВИДИТ ТЬМУ И ЗЛО ТАМ, ГДЕ ДРУГИЕ ВИДЯТ ТОЛЬКО СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ". Он чувствовал, что это изображало его задумчивым пессимистом, который одевался во все черное и прятался на пляжах и среди пальм, сердито глядя на любого, кто осмеливался веселиться, занудно излагая присущую человеческому роду мерзость. В лучшем случае это означало, что он был театральным фальшивомонетчиком, нарядившимся в то, что, по его мнению, было самым коммерческим образом для автора детективных романов. Возможно, он слишком остро реагировал. Пейдж сказала бы ему, что он слишком чувствителен к таким вещам. Это было то, что она всегда говорила, и обычно она заставляла его чувствовать себя лучше, независимо от того, мог он заставить себя поверить ей или нет. Он изучил фотографии, прежде чем прочитать статью. На первой и самой большой фотографии он стоял во дворе за домом, на фоне деревьев и сумеречного неба. Он выглядел сумасшедшим. Фотографу Бену Валенко были даны инструкции заставить Марти принять позу, которая считалась подходящей для автора детективных романов, поэтому он пришел с реквизитом, которым, как он предполагал, Марти будет размахивать с подходящими выражениями злонамеренных намерений: топором, огромным ножом, ножом для колки льда и пистолетом. Когда Марти вежливо отказался пользоваться реквизитом, а также отказался надеть плащ с поднятым воротником и фетровую шляпу, низко надвинутую на лоб, фотограф согласился, что взрослому нелепо играть в переодевания, и предложил им избежать обычных клише в пользу снимков, изображающих его просто как писателя и обычного человека. Теперь было очевидно, что Валенко был достаточно умен, чтобы получить то, что хотел, без реквизита, после того, как внушил своему объекту ложное чувство безопасности. Задний двор казался безобидной декорацией. Однако, благодаря сочетанию глубоких сумеречных теней, нависающих деревьев, зловещих облаков, подсвеченных последним тусклым светом дня, стратегическому расположению студийного освещения и экстремальному ракурсу съемки, фотографу удалось придать Марти странный вид. Более того, из двадцати снимков, сделанных на заднем дворе, редакторы выбрали худший: Марти щурился; черты его лица были искажены; свет фотографа отражался в его прищуренных глазах, которые, казалось, светились, как глаза зомби. Вторая фотография была сделана в его кабинете. Он сидел за своим столом лицом к камере. На этом снимке он был узнаваем самим собой, хотя сейчас предпочитал, чтобы его не узнавали, поскольку, казалось, единственный способ сохранить хоть каплю достоинства - это сохранить свою истинную внешность в тайне; сочетание теней и необычного света лампы из цветного стекла, даже на черно-белом снимке, делало его похожим на цыганского предсказателя, который увидел предзнаменование беды в своем хрустальном шаре. Он был убежден, что многие проблемы современного мира можно объяснить насыщенностью общества популярными средствами массовой информации и их тенденцией не просто упрощать все вопросы до абсурда, но и путать вымысел и реальность. Телевизионные новости делали упор на драматические кадры, а не на факты, сенсационность - на содержание, добиваясь рейтингов с помощью тех же инструментов, которые используют продюсеры драм о полицейских в прайм-тайм и в зале суда. Документальные фильмы о реальных исторических личностях превратились в “докудрамы”, в которых безжалостно раскрываются точные детали знаменитых жизней и событий. подчинено развлекательным ценностям или даже личным фантазиям создателей шоу, грубо искажая прошлое. Патентованные лекарства продавались в телевизионной рекламе исполнителями, которые также играли докторов в высокорейтинговых программах, как будто они действительно закончили Гарвардскую медицинскую школу, а не просто посещали пару курсов актерского мастерства. Политики появлялись в эпизодических ролях в эпизодах ситуационных комедий. Актеры этих комедий появлялись на политических митингах. Не так давно вице-президент Соединенных Штатов вступил в затяжной спор с вымышленным телевизионным репортером из ситкома. Публика путала актеров и политиков с ролями, которые они играли. Предполагалось, что автор детективов должен быть не просто похож на персонажа одной из своих книг, но на карикатурный архетип самого распространенного персонажа во всем жанре. И с каждым неспокойным годом все меньше людей были способны ясно мыслить о важных проблемах или отделять фантазии от реальности. Марти был полон решимости не способствовать развитию этой болезни, но его обманули. Теперь он запечатлелся в общественном сознании как Мартин Стиллуотер, жуткий и загадочный автор книг "Жуткие тайны убийств", озабоченный темной стороной жизни, такой же задумчивый и странный, как любой из персонажей, о которых он писал. Рано или поздно встревоженный гражданин, перепутавший манипуляции Марти с вымышленными людьми в романах с манипуляциями реальными людьми в реальной жизни, подъезжал к его дому в старом фургоне, украшенном плакатами, обвиняющими его в убийстве Джона Леннона, Джона Кеннеди, Рика Нельсона и Бог-один-знает-кого-еще, хотя он был младенцем, когда Ли Харви Освальд нажал на курок Кеннеди (или когда семнадцать тысяч тридцать семь заговорщиков-гомосексуалистов нажали на курок, если верить фильму Оливера Стоуна). Нечто подобное случилось со Стивеном Кингом, не так ли? И Салман Рушди, несомненно, пережил несколько лет, столь же напряженных, как и все, пережитые персонажем "феерии Роберта Ладлэма". Огорченный странным образом, который нарисовал ему журнал, покрасневший от смущения, Марти оглядел парковку, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ним, пока он читает о себе. Несколько человек направлялись к своим машинам и обратно, но они не обращали на него никакого внимания. На ранее солнечный день наползли тучи. Ветер закрутил сухие листья в миниатюрный торнадо, который танцевал на пустом асфальтовом покрытии. Он прочитал статью, перемежая ее вздохами и невнятным бормотанием. Хотя в ней было несколько незначительных ошибок, текст в целом соответствовал фактам. Но оборот статьи соответствовал фотографиям. Жуткий старина Марти Стиллуотер. Какой суровый и мрачный парень. За каждой улыбкой виден злобный оскал преступника. Работает в тускло освещенном офисе, почти в темноте, и говорит, что просто пытается уменьшить блики на экране компьютера (подмигивает, подмигивает). Его отказ позволить сфотографировать Шарлотту и Эмили, основанный на желании защитить их частную жизнь и оградить от насмешек одноклассников, был истолкован как страх перед похитителями, прячущимися под каждым кустом. В конце концов, несколько лет назад он написал роман о похищении. О Пейдж, “такой же хорошенькой и умной, как героиня Мартина Стиллуотера ”, говорили, что она “психолог, чья собственная работа требует от нее проникать в самые темные тайны своих пациентов”, как будто она занималась консультированием не детей, обеспокоенных разводом родителей или смертью любимого человека, а глубоким анализом самых жестоких серийных убийц эпохи. “Жуткая старушка Пейдж Стиллуотер”, - сказал он вслух. “Ну, зачем еще ей было выходить за меня замуж, если она и так не была немного странной?” Он сказал себе, что слишком остро реагирует. Закрывая журнал, он сказал: “Слава Богу, я не позволил девочкам участвовать. Они вышли бы из этого похожими на детей из ‘Семьи Аддамс ” ". Он снова сказал себе, что слишком остро реагирует, но его настроение не улучшилось. Он чувствовал себя оскорбленным, опошленным; и тот факт, что он разговаривал вслух сам с собой, казалось, к своему раздражению, подтверждал его новую национальную репутацию забавного эксцентрика. Он повернул ключ в замке зажигания, завел двигатель. Когда он ехал через парковку по направлению к оживленной улице, Марти был обеспокоен ощущением, что его жизнь после субботней "фуги" приобрела нечто большее, чем просто временный поворот к худшему, что статья в журнале была еще одним указателем на этом новом мрачном маршруте, и что он проедет большое расстояние по неровному тротуару, прежде чем вновь откроет для себя гладкое шоссе, которое он потерял. Вихрь листьев пронесся над машиной, напугав его. Сухая листва прошлась по капоту и крыше, словно когти зверя, решившего забраться внутрь. 4 Его одолевает голод. Он не спал с вечера пятницы, проехал полстраны на большой скорости, чаще всего в плохую погоду, и провел полтора захватывающих и эмоциональных часа в доме Стиллуотеров, столкнувшись лицом к лицу со своей судьбой. Его запасы энергии истощены. Он шаткий и подкашивающийся. На кухне он совершает набег на холодильник, выкладывая еду на дубовый стол для завтрака. Он съедает несколько ломтиков швейцарского сыра, половину буханки хлеба, несколько маринованных огурцов, добрую половину фунта бекона, смешивая все это вместе, даже не утруждая себя приготовлением бутербродов, откусывает то одно, то другое, жует бекон сырым, потому что не хочет тратить время на его приготовление, ест быстро и сосредоточенно на пиршестве, ненасытный, забывающий о приличиях, запивая все большими глотками холодного пива, которое пенится у него на подбородке. Он так много хочет сделать до того, как его жена и дети вернутся домой, и он не совсем знает, когда их ожидать. Жирное мясо приторное, поэтому он периодически макает в банку с майонезом с широким горлышком и зачерпывает толстые комочки, обсасывая их с пальцев, чтобы смазать полный рот пищи, которую ему трудно проглотить даже с помощью еще одной бутылки Corona. Он заканчивает свой ужин двумя толстыми ломтями шоколадного торта, запивая их также пивом, после чего поспешно убирает беспорядок бумажными полотенцами и моет руки в раковине. Он пришел в себя. С фотографией в серебряной рамке в руке он возвращается на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Он проходит в главную спальню, где включает обе лампы на прикроватной тумбочке. Некоторое время он смотрит на кровать королевских размеров, возбужденный перспективой заняться сексом с Пейдж. Заниматься любовью. Когда это делается с кем-то, кто тебе действительно небезразличен, это называется “заниматься любовью”. Он действительно заботится о ней. Ему должно быть не все равно. В конце концов, она его жена. Он знает, что у нее хорошее, превосходно очерченное лицо с полным ртом, тонкой костью и смеющимися глазами, но он мало что может сказать о ее теле по фотографии. Он представляет, что у нее полные груди, плоский живот, длинные и стройные ноги, и ему не терпится лечь с ней, глубоко внутри нее. Он открывает ящики комода, пока не находит ее нижнее белье. Он ласкает полукомбинезон, гладкие чашечки лифчика, отделанный кружевом лиф. Он достает из ящика пару шелковых трусиков и трет ими лицо, глубоко дыша и постоянно шепча ее имя. Занятия любовью будут невообразимо отличаться от потного секса, который он познал со шлюхами, подцепленными в барах, потому что этот опыт всегда оставлял в нем чувство пустоты, отчуждения, разочарования из-за того, что его отчаянная потребность в настоящей близости не удовлетворена. Фрустрация порождает гнев; гнев ведет к ненависти; ненависть порождает насилие — а насилие иногда успокаивает. Но эта схема неприменима, когда он занимается любовью с Пейдж, потому что он принадлежит ее объятиям так, как не принадлежал никому другому. С ней его потребность будет удовлетворена настолько же, насколько и его желание. Вместе они достигнут союза, превосходящего все, что он может себе представить, совершенного единства, блаженства, духовного и физического завершения, все это он видел в бесчисленных фильмах, тела, залитые золотым светом, экстаз, неистовая интенсивность удовольствия, возможная только в присутствии любви. Потом ему не придется убивать ее, потому что тогда они будут как одно целое, два сердца, бьющихся в гармонии, нет причин никого убивать, трансцендентные, все потребности великолепно удовлетворены. От перспективы романтических отношений у него перехватывает дыхание. “Я сделаю тебя такой счастливой, Пейдж”, - обещает он ее фотографии. Понимая, что не мылся с субботы, желая быть чистым ради нее, он возвращает ее шелковые трусики в стопку, из которой взял их, закрывает ящик комода и идет в ванную, чтобы принять душ. Он снимает одежду, которую взял из шкафа в доме на колесах седовласого пенсионера Джека в Оклахоме в воскресенье, едва ли сутки назад. Скомкав каждый предмет одежды в плотный комок, он засовывает его в латунную корзину для мусора. Душевая кабина просторная, а вода удивительно горячая. Он взбивает густую пену куском мыла, и вскоре облака пара наполняются почти опьяняющим цветочным ароматом. После того, как он вытерся желтым полотенцем, он обыскивает ящики в ванной, пока не находит свои туалетные принадлежности. Он пользуется дезодорантом в виде рулона, а затем зачесывает мокрые волосы со лба, чтобы дать им высохнуть естественным путем. Он бреется электрической бритвой, брызгает одеколоном с ароматом лайма и чистит зубы. Он чувствует себя новым человеком. В своей половине большого встроенного шкафа он выбирает пару хлопчатобумажных трусов, синие джинсы, фланелевую рубашку в сине-черную клетку, спортивные носки и пару кроссовок Nike. Все идеально подходит. Так хорошо быть дома. 5 Пейдж стояла у одного из окон и смотрела, как с запада надвигаются серые тучи, подгоняемые тихоокеанским ветром. Когда они приблизились, земля под ними потемнела, а залитые солнцем здания окутались плащами теней. В святилище ее трехкомнатного офиса на шестом этаже было два больших стеклянных окна, из которых открывался скучный вид на автостраду, торговый центр и сросшиеся крыши жилых массивов, которые тянулись по всему округу Ориндж, по-видимому, в бесконечность. Ей бы понравился панорамный вид на океан или окно в пышно засаженный внутренний дворик, но это означало бы более высокую арендную плату, о чем не могло быть и речи в первые годы писательской карьеры Марти, когда она была их основным кормильцем. Теперь, несмотря на его растущий успех и внушительный доход, брать на себя обязательства по более дорогой аренде на новом месте было по-прежнему неблагоразумно. Даже процветающая литературная карьера была ненадежным заработком. У владельца магазина свежих продуктов, когда он заболел, были сотрудники, которые продолжали продавать апельсины и яблоки в его отсутствие, но если заболел Марти, все предприятие со скрипом остановилось. И Марти был болен. Возможно, серьезно. Нет, она не стала бы думать об этом. Они ничего не знали наверняка. Это было больше похоже на прежнюю Пейдж, Пейдж до Марти, - беспокоиться о простых возможностях, а не только о том, что уже было фактом. Цени момент, говорил ей Марти. Он был прирожденным психотерапевтом. Иногда ей казалось, что она научилась у него большему, чем на курсах, которые прослушала, чтобы получить докторскую степень по психологии. Цените момент. По правде говоря, постоянная суета за окном придавала сил. И хотя когда-то она была настолько предрасположена к унынию, что плохая погода могла негативно сказаться на ее настроении, все эти годы, проведенные с Марти и его обычно непоколебимым жизнерадостным характером, позволили ей увидеть мрачную красоту в надвигающейся буре. Она родилась и выросла в доме без любви, мрачном и холодном, как любая арктическая пещера. Но те дни остались далеко позади, и их влияние давно уменьшилось. Цените момент. Взглянув на часы, она задернула шторы, потому что настроение двух ее следующих клиентов вряд ли было застраховано от влияния пасмурной погоды. Когда окна были закрыты, здесь было уютно, как в любой гостиной частного дома. Ее письменный стол, книги и папки находились в третьем кабинете, который редко видели те, кого она консультировала. Она всегда встречалась с ними в этой более гостеприимной комнате. Диван с цветочным узором и разнообразными подушками придавал ему много очарования, а каждое из трех кресел с мягкой обивкой было достаточно просторным, чтобы юные гости могли при желании полностью свернуться калачиком на сиденье, поджав под себя ноги. Лампы цвета морской волны с шелковыми абажурами с бахромой отбрасывали теплый свет, который отражался в нагрудниках на торцевых столиках и в глазури фарфоровых статуэток Lladro на стойке для завтрака из красного дерева. Пейдж обычно предлагала горячий шоколад и печенье или крендельки с холодным стаканом колы, и беседа шла легче, потому что общий эффект был такой, словно мы были в доме у бабушки. По крайней мере, таким был бабушкин дом в те дни, когда ни одна бабушка никогда не делала пластических операций, не изменяла себе с помощью липосакции, не разводилась с дедушкой, не ездила в круизы для одиночек в Кабо-Сан-Лукас или не летала в Вегас со своим парнем на выходные. Большинство клиентов при первом посещении были удивлены, не обнаружив собрания сочинений Фрейда, терапевтической кушетки и чересчур торжественной атмосферы кабинета психиатра. Даже когда она напомнила им, что она не психиатр, вообще не врач, а консультант со степенью в области психологии, который видит “клиентов”, а не “пациентов”, людей с проблемами общения, а не с неврозами или психозами, они оставались сбитыми с толку в течение первых получаса или около того. В конце концов комната - и, как ей нравилось думать, ее непринужденный подход — покорили их. На два часа у Пейдж, последней в этот день, была назначена встреча с Самантой Ачесон и ее восьмилетним сыном Шоном. Первый муж Саманты, отец Шона, умер вскоре после того, как мальчику исполнилось пять лет. Два с половиной года спустя Саманта снова вышла замуж, и проблемы с поведением Шона начались практически в день свадьбы, что стало очевидным результатом его ошибочного убеждения, что она предала его покойного отца и однажды может предать и его самого. В течение пяти месяцев Пейдж дважды в неделю встречалась с мальчиком, завоевывая его доверие, налаживая контакты, чтобы они могли обсудить боль, страх и гнев, о которых он не мог говорить со своей матерью. Сегодня Саманта должна была впервые принять участие, что было важным шагом, потому что прогресс обычно был быстрым, как только ребенок был готов сказать родителю то, что он сказал своему психологу. Она села в кресло, которое зарезервировала для себя, и потянулась к торцевому столику за репродукцией антикварного телефона, который был одновременно рабочим телефоном и интеркомом для связи с приемной. Она намеревалась попросить Милли, свою секретаршу, прислать Саманту и Шона Ачесонов, но домофон зажужжал прежде, чем она сняла трубку. “Марти на первой линии, Пейдж”. “Спасибо, Милли”. Она нажала первую строку. “Марти?” Он не ответил. “Марти, ты там?” - спросила она, оглядываясь, чтобы убедиться, что нажала правильную кнопку. Загорелась первая линия, но на ней была только тишина. “Марти?” “Мне нравится звук твоего голоса, Пейдж. Такой мелодичный”. Его голос звучал... странно. Ее сердце начало колотиться о ребра, и она изо всех сил старалась подавить нарастающий в ней страх. “Что сказал доктор?” “Мне нравится твоя фотография”. “Моя фотография?” спросила она, сбитая с толку. “Мне нравятся твои волосы, твои глаза”. “Марти, я не—” “Ты - то, что мне нужно”. У нее пересохло во рту. “Что-то не так?” Внезапно он заговорил очень быстро, составляя предложения вместе: “Я хочу поцеловать тебя, Пейдж, целовать твою грудь, прижимать тебя к себе, заниматься с тобой любовью, я сделаю тебя очень счастливой, я хочу быть в тебе, это будет совсем как в кино, блисс”. “Марти, милый, что—” Он повесил трубку, прервав ее. Столь же удивленная и смущенная, сколь и обеспокоенная, Пейдж выслушала гудок, прежде чем положить трубку на рычаг. Что за черт? Было два часа дня, и она сомневалась, что его встреча с Гатриджем длилась час; следовательно, он звонил ей не из кабинета врача. С другой стороны, у него не было времени доехать до дома, а это означало, что он позвонил ей по дороге. Она сняла трубку и набрала номер его автомобильного телефона. Он ответил после второго гудка, и она спросила: “Марти, что, черт возьми, случилось?” “Пейдж?” “Что все это значило?” “Что все это значило?” “Целуй мою грудь, ради Бога, прямо как в кино, блисс”. Он заколебался, и она услышала слабый гул двигателя "Форда", что означало, что он был в пути. Через некоторое время он сказал: “Малышка, ты меня запутала”. “Минуту назад вы звонили сюда, ведя себя так, как будто—” “Нет. Не я”. “Вы не звонили сюда?” “Нет”. “Это что, шутка?” “Вы хотите сказать, что кто-то позвонил и сказал, что это я?” “Да, он—” “Он говорил как я?” “Да”. “Точно такой же, как я?” Пейдж на мгновение задумалась об этом. “Ну, не совсем. Он говорил очень похоже на тебя, а потом ... не совсем как ты. Это трудно объяснить ”. “Я надеюсь, ты бросила трубку, когда он стал непристойным”. “Ты”, — поправила она себя: “Он повесил трубку первым. Кроме того, это не был непристойный звонок”. “О? Что там было насчет поцелуя твоей груди?” “Ну, это не показалось мне непристойным, потому что я принял его за тебя”. “Пейдж, освежи мою память — когда я в последний раз звонил тебе на работу, чтобы поговорить о том, чтобы поцеловать твою грудь?” Она рассмеялась. “Ну... я думаю, никогда”, и когда он тоже рассмеялся, она добавила: “Но, может быть, было бы неплохо время от времени немного оживлять день”. “Их очень хочется поцеловать”. “Спасибо”. “Как и твоя попка”. “Ты заставляешь меня краснеть”, - сказала она, и это было правдой. “Как и твой—” “Теперь это становится непристойным”, - сказала она. “Да, но я жертва”. “Как ты думаешь?” “Ты позвонил мне и практически потребовал, чтобы я говорил непристойности”. “Наверное, так и было. Освобождение женщин, знаете ли”. “Чем все это закончится?” Пейдж пришла в голову тревожащая возможность, но она не захотела ее озвучивать: возможно, звонок был от Марти, сделанного по телефону в машине, когда он находился в состоянии фуги, подобном тому, что был в субботу днем, когда он в течение семи минут монотонно повторял эти два слова на магнитофон, а позже ничего об этом не помнил. Она подозревала, что та же мысль только что пришла ему в голову, потому что его внезапная сдержанность соответствовала ее. Наконец Пейдж нарушила молчание. “Что хотел сказать Пол Гатридж?” “Он думает, что это, вероятно, стресс”. “Думает?” “Он назначает тесты на завтра или среду”. “Но он не волновался?” “Нет. Или он притворялся, что это не так”. Неформальный стиль Пола не отражался на том, как он сообщал важную информацию своим пациентам. Он всегда был прямым и по существу. Даже когда Шарлотта была очень больна, когда некоторые врачи, возможно, смягчили бы более тревожные возможности, чтобы позволить родителям медленно привыкать к наихудшему сценарию, Пол прямо оценил ее ситуацию с Пейдж и Марти. Он знал, что полуправду или ложный оптимизм никогда не следует путать с состраданием. Если Пол, казалось, не был больше обычного обеспокоен состоянием и симптомами Марти — это была хорошая новость. “Он дал мне свой запасной экземпляр "Новых людей”, - сказал Марти. “О-о-о. Ты говоришь это так, как будто он вручил тебе пакет с собачьими какашками”. “Ну, это не то, на что я надеялся”. “Все не так плохо, как ты думаешь”, - сказала она. “Откуда ты знаешь? Ты даже еще не видел этого”. “Но я знаю тебя и то, как ты относишься к этим вещам”. “На одной фотографии я похож на монстра Франкенштейна с сильного похмелья”. “Я всегда любил Бориса Карлоффа”. Он вздохнул. “Полагаю, я могу сменить имя, сделать пластическую операцию и переехать в Бразилию. Но прежде чем я закажу билет на самолет в Рио, ты хочешь, чтобы я забрал детей из школы?” “Я заберу их. Они будут сегодня на час позже”. “О, точно, в понедельник. Уроки игры на фортепиано”. “Мы будем дома к половине пятого”, - сказала она. “Ты можешь показать мне людей и провести вечер, поплакав у меня на плече”. “К черту это. Я покажу тебе людей и проведу вечер, целуя твою грудь”. “Ты особенный, Марти”. “Я тоже люблю тебя, малыш”. Когда Пейдж повесила трубку, она улыбалась. Он всегда мог заставить ее улыбнуться, даже в самые мрачные моменты. Она отказывалась думать о странном телефонном звонке, о болезни, или фугах, или фотографиях, которые делали его похожим на монстра. Цените момент. Она занималась этим примерно минуту, затем позвонила Милли по внутренней связи и попросила ее прислать Саманту и Шона Ачесона. 6 В своем кабинете он сидит в кресле руководителя за письменным столом. Оно удобное. Он почти может поверить, что уже сидел в нем раньше. Тем не менее, он нервничает. Он включает компьютер. Это IBM PC с большим объемом памяти на жестком диске. Хорошая машина. Он не помнит, как ее покупал. После того, как система запускает программу управления данными, на большом экране отображается "Главное меню выбора”, которое включает в себя восемь вариантов, в основном программное обеспечение для обработки текстов. Он выбирает WordPerfect 5.1, и оно загружается. Он не помнит, чтобы его инструктировали по работе с компьютером или использованию WordPerfect. Это обучение скрыто в тумане амнезии, как и его обучение обращению с оружием и его сверхъестественное знакомство с уличной системой различных городов. Очевидно, его начальство считало, что ему необходимо понимать основы работы с компьютером и быть знакомым с определенными программами, чтобы выполнять свои задания. Экран очищается. Готов. В правом нижнем углу синего экрана белые буквы и цифры говорят ему, что он находится в документе номер один, на первой странице, в первой строке, на десятой позиции. Готов. Он готов написать роман. Его работа. Он смотрит на пустой монитор, пытаясь начать. Начало дается сложнее, чем он ожидал. Он принес с кухни бутылку "Короны", подозревая, что ему, возможно, понадобится привести в порядок свои мысли. Он делает большой глоток. Пиво холодное, освежающее, и он знает, что это как раз то, что его взбодрит. Допив половину бутылки, обретя уверенность в себе, он начинает печатать. Он выбивает два слова, затем останавливается: Мужчина Этот человек - что? Он с минуту смотрит на экран, затем набирает “вошел в комнату”. Но в какую комнату? В жилой дом? Офисное здание? Как выглядит комната? Кто еще в ней находится? Что этот человек делает в этой комнате, почему он здесь? Обязательно ли это должна быть комната? Мог ли он заходить в поезд, самолет, на кладбище? Он удаляет “вошел в комнату” и заменяет его на “был высоким”. Итак, мужчина высокий. Имеет ли значение, что он высокий? Будет ли важен рост для истории? Сколько ему лет? Какого цвета у него глаза, волосы? Он белый, черный, азиат? Во что он одет? Насколько это возможно, обязательно ли это вообще мужчина? Это не могла быть женщина? Или ребенок? Помня об этих вопросах, он очищает экран и начинает рассказ с самого начала: The Он смотрит на экран. Он ужасающе пустой. Бесконечно более пустой, чем был раньше, не просто на три буквы меньше, чем после удаления слова “человек”. Возможности следовать этому простому артиклю “the” безграничны, что делает выбор второго слова намного более сложным, чем он предполагал до того, как сел в черное кожаное кресло и включил компьютер. Он удаляет “The”. Экран чистый. Готов. Он допивает бутылку "Короны". Напиток холодный и освежающий, но это не смягчает его мыслей. Он подходит к книжным полкам и достает восемь романов, носящих его имя, Мартин Стиллуотер. Он относит их на стол и некоторое время сидит и читает первую страницу, вторую, пытаясь привести в порядок свой мозг. Его судьба - быть Мартином Стиллуотером. Это совершенно ясно. Он будет хорошим отцом Шарлотте и Эмили. Он будет хорошим мужем и любовником прекрасной Пейдж. И он будет писать романы. Детективные романы. Очевидно, он писал их раньше, по крайней мере, дюжину, так что он может написать их снова. Ему просто нужно заново почувствовать, как это делается, выработать привычку. Экран пуст. Он кладет пальцы на клавиши, готовый печатать. Экран такой пустой. Пустой, еще раз пустой. Издеваешься над ним. Подозревая, что ему просто мешает мягкое настойчивое гудение вентилятора монитора и требовательное электронно-синее поле документа номер один, страница номер один, он выключает компьютер. Наступившая тишина - благословение, но плоское серое стекло монитора еще более насмешливое, чем синий экран; выключение аппарата похоже на признание поражения. Он должен быть Мартином Стиллуотером, а это значит, что ему нужно писать. Мужчина. Мужчина был. Мужчина был высоким, с голубыми глазами и светлыми волосами, в синем костюме, белой рубашке и красном галстуке, ему было около тридцати лет, и он не понимал, что делает в комнате, в которую вошел. Черт. нехорошо. Мужчина. Мужчина. Мужчина. . . Ему нужно писать, но каждая попытка сделать это быстро приводит к разочарованию. Разочарование вскоре порождает гнев. Знакомая схема. Гнев порождает специфическую ненависть к компьютеру, отвращение к нему, а также менее сфокусированную ненависть к своему неудовлетворительному положению в мире, к самому миру и каждому из его обитателей. Ему нужно так мало, так трогательно мало, просто принадлежать, быть как другие люди, иметь дом и семью, иметь цель, которую он понимает. Это так много? Не так ли? Он не хочет быть богатым, общаться с сильными мира сего, обедать со светскими львицами. Он не стремится к славе. После долгой борьбы, замешательства и одиночества у него теперь есть дом, жена и двое детей, чувство направления, предназначения, но он чувствует, как это ускользает от него, сквозь пальцы. Ему нужно быть Мартином Стиллуотером, но для того, чтобы быть Мартином Стиллуотером, ему нужно уметь пиши, а он не может писать, не может писать, черт бы все побрал, не может писать. Он знает расположение улиц Канзас—Сити, других городов, и он знает все об оружии, о взламывании замков, потому что они вложили в него эти знания — кто бы “они” ни были, - но они не сочли нужным также привить ему знания о том, как писать детективные романы, в которых он нуждается, о, так отчаянно нуждается, если он вообще хочет быть Мартином Стиллуотером, если он хочет сохранить свою любимую жену Пейдж, своих дочерей и свою новую судьбу, которая ускользает, ускользает, ускользает у него сквозь пальцы, его единственный шанс на счастье быстро испаряется, потому что они против него, все они, весь мир настроен против него, полон решимости держать его в одиночестве и растерянности. И почему? Почему? Он ненавидит их, их схемы и их безликую власть, презирает их и их машины с такой жестокой силой, что— — с криком ярости он бьет кулаком по темному экрану компьютера, обрушиваясь на собственное свирепое отражение почти так же сильно, как на машину и все, что она собой представляет. Звук бьющегося стекла звучит громко в тихом доме, и вакуум внутри монитора лопается одновременно с коротким шипением проникающего воздуха. Он вытаскивает руку из руин, хотя осколки стекла все еще падают на клавиатуру, и смотрит на свою яркую кровь. Из перепонок между его пальцами и пары костяшек торчат острые осколки. Эллиптический осколок вонзился в мякоть его ладони. Хотя он все еще сердит, он постепенно восстанавливает контроль над собой. Насилие иногда успокаивает. Он отодвигает стул от компьютера лицом к противоположной стороне U-образной рабочей зоны, где наклоняется вперед, чтобы осмотреть свои раны при свете лампы из цветного стекла. Стеклянные шипы в его теле сверкают, как драгоценные камни. Он испытывает лишь легкую боль, и он знает, что она скоро пройдет. Он вынослив и жизнерадостен; он обладает великолепными восстановительными способностями. Некоторые осколки экрана не вонзились ему в руку глубоко, и он может вытащить их ногтями. Но другие прочно застряли в плоти. Он отодвигает стул от стола, встает на ноги и направляется в главную ванную комнату. Ему понадобится пинцет, чтобы извлечь наиболее стойкие занозы. Хотя сначала у него обильно текла кровь, поток уже идет на убыль. Тем не менее, он держит руку в воздухе, ладонью прямо вверх, так что кровь будет стекать по его запястью и под рукав рубашки, а не капать на ковер. После того, как он вытащит стакан, возможно, он снова позвонит Пейдж на работу. Он был так взволнован, когда нашел номер ее офиса в справочнике в своем кабинете, и был в восторге от возможности поговорить с ней. Ее голос звучал умно, уверенно, мягко. У ее голоса был слегка хрипловатый тембр, который он находил сексуальным. Это будет прекрасным бонусом, если она будет сексуальной. Сегодня вечером они будут спать в одной постели. Он возьмет ее не один раз. Вспоминая лицо на фотографии и хрипловатый голос по телефону, он уверен, что она удовлетворит его потребности так, как они никогда не были удовлетворены раньше, что она не оставит его неудовлетворенным и разочарованным, как это делали многие другие женщины. Он надеется, что она соответствует или превосходит его ожидания. Он надеется, что не будет причин причинять ей боль. В главной ванной комнате он находит пинцет в ящике, где Пейдж хранит свою косметику, ножницы для кутикулы, пилочки для ногтей, наждачные доски и другие принадлежности для ухода. У раковины он держит руку над раковиной. Хотя у него уже прекратилось кровотечение, кровотечение начинается снова в каждом месте, из которого он извлекает кусочек стекла. Он включает горячую воду, чтобы капающая кровь стекала в канализацию. Может быть, сегодня вечером, после секса, он поговорит с Пейдж о своем писательском тупике. Если он был заблокирован раньше, она может вспомнить, какие шаги он предпринимал в других случаях, чтобы выйти из творческого тупика. Действительно, он уверен, что она знает решение. Приятно удивленный и с чувством облегчения, он понимает, что ему больше не нужно справляться со своими проблемами в одиночку. Как у женатого мужчины, у него есть преданный партнер, с которым он может разделить множество повседневных забот. Поднимая голову, глядя на свое отражение в зеркале за раковиной, он ухмыляется и говорит: “Теперь у меня есть жена”. Он замечает пятно крови у себя на правой щеке, еще одно сбоку от носа. Тихо смеясь, он говорит: “Ты такой неряха, Марти. Ты должен привести себя в порядок. Теперь у тебя есть жена. Жены любят, чтобы их мужья были опрятными. Он снова обращает внимание на свою руку и пинцетом отковыривает последний осколок стекла. Настроение у него становится все лучше, он снова смеется и говорит: “Завтра первым делом нужно будет пойти и купить новый компьютерный монитор”. Он качает головой, пораженный собственным детским поведением. “Ты - нечто особенное, Марти”, - говорит он. “Но я полагаю, что писателям полагается быть темпераментными, да?” После того, как он двумя пальцами извлек последний осколок стекла из паутины, он откладывает пинцет и подставляет раненую руку под горячую воду. “Так больше продолжаться не может. Больше нет. Ты до смерти напугаешь маленьких Эмили и Шарлотту”. Он снова смотрит в зеркало, качает головой, ухмыляясь. “Ты псих”, - говорит он себе, как будто с любовью разговаривает с другом, чьи слабости он находит очаровательными. “Что за псих”. Жизнь прекрасна. 7 Свинцовое небо опустилось ниже под собственной тяжестью. Согласно сообщению по радио, к сумеркам пойдет дождь, что приведет к заторам в пригородных поездах в час пик, которые сделают Ад предпочтительнее автострады Сан-Диего. Марти следовало сразу же отправиться домой из офиса Гатриджа. Он был близок к завершению своего текущего романа, и в последних муках рассказа обычно проводил как можно больше времени на работе, потому что отвлекающие факторы губительно влияли на темп повествования. Кроме того, он испытывал несвойственные ему опасения по поводу вождения. Оглядываясь назад, он мог поминутно сосчитать время, прошедшее с тех пор, как он ушел от доктора, и был уверен, что не звонил Пейдж, находясь в забытьи за рулем "Форда". Конечно, жертва фуги не помнила, что была поражена, поэтому даже тщательная реконструкция прошедшего часа может не раскрыть правды. Исследуя одного мертвого епископа, он узнал о жертвах, которые проехали сотни миль и общались с десятками людей, находясь в состоянии диссоциации, но позже не могли вспомнить ничего из того, что они делали. Опасность была не такой серьезной, как вождение в нетрезвом виде ... Хотя управлять полуторатонной сталью на высокой скорости в измененном состоянии сознания было неразумно. Тем не менее, вместо того, чтобы пойти домой, он отправился в торговый центр Mission Viejo. Большая часть рабочего дня была уже отснята. И он был слишком взволнован, чтобы читать или смотреть телевизор, пока Пейдж и девочки не вернутся домой. Когда дела идут туго, самые крутые отправляются за покупками, поэтому он поискал книги и пластинки, купив роман Эда Макбейна и компакт-диск Алана Джексона, надеясь, что такие обыденные занятия помогут ему забыть о своих проблемах. Он дважды проходил мимо кондитерской, мечтая о больших пирожных с шоколадной крошкой и орехами пекан, но нашел в себе силу воли устоять перед их очарованием. Мир стал бы лучше, подумал он, если бы ты ничего не знал о правильном питании. Когда он выходил из торгового центра, капли холодного дождя рисовали камуфляжные узоры на бетонном тротуаре. Когда он бежал к "Форду", сверкнула молния, раскаты грома прокатились по затянутому войной небу, и брызги превратились в мощные залпы как раз в тот момент, когда он захлопнул дверцу и сел за руль. По дороге домой Марти получил немалое удовольствие от мерцания посеребренных дождем улиц, булькающего плеска шин, взбивающихся по глубоким лужам, и от вида колышущихся пальмовых листьев, которые, казалось, расчесывали седые пряди грозового неба и которые напомнили ему некоторые рассказы Сомерсета Моэма и старый фильм Богарта. Поскольку дождь был нечастым гостем в пострадавшей от засухи Калифорнии, польза и новизна перевешивали неудобства. Он припарковался в гараже и вошел в дом через дверь, ведущую на кухню, наслаждаясь влажной тяжестью воздуха и ароматом озона, который всегда сопровождал начало грозы. В темной кухне светящийся зеленый дисплей электронных часов на плите показывал 4:10. Пейдж и девочки, возможно, будут дома через двадцать минут. Переходя из комнаты в комнату, он включал лампы и бра. Дом никогда не казался более уютным, чем тогда, когда в нем было тепло и хорошо освещено, когда дождь барабанил по крыше, а серая пелена грозы скрывала мир за каждым окном. Он решил разжечь газовый камин в гостиной и разложить все ингредиенты для горячего шоколада, чтобы его можно было приготовить сразу после приезда Пейдж и девочек. Сначала он поднялся наверх, чтобы проверить факс и автоответчики в своем кабинете. К этому времени секретарь Пола Гатриджа уже должна была позвонить и сообщить расписание анализов в больнице. У него также было дикое предчувствие, что его литературный агент оставил сообщение о продаже прав на той или иной иностранной территории или, возможно, новости о предложении снять фильм, повод для празднования. Любопытно, что гроза улучшила его настроение, а не омрачила его, вероятно, потому, что ненастная погода имела тенденцию сосредоточивать разум на домашних радостях, хотя ему всегда было свойственно находить причины для оптимизма, даже когда здравый смысл подсказывал, что пессимизм - более реалистичная реакция. Он никогда не мог долго пребывать в унынии, а с субботы у него накопилось достаточно негативных мыслей, чтобы хватило на пару лет. Войдя в свой кабинет, он потянулся к настенному выключателю, чтобы включить верхний свет, но оставил его нетронутым, удивленный тем, что лампа из цветного стекла и рабочая лампа горели. Он всегда гасил свет, выходя из дома. Однако перед тем, как он отправился в кабинет врача, его необъяснимо угнетало странное чувство, что он находится на пути неизвестной Джаггернауты, и, очевидно, у него не хватило присутствия духа выключить лампы. Вспоминая приступ паники в самом худшем ее проявлении, в гараже, когда он был почти обездвижен ужасом, Марти почувствовал, как из его воздушного шара оптимизма вытекает немного воздуха. Факс и автоответчик находились в дальнем углу U-образной рабочей зоны. На последнем мигал красный индикатор сообщения, а в лотке первого лежала пара тонких листов термобумаги. Прежде чем он добрался до любой из машин, Марти увидел разбитый видеодисплей, стеклянные зубы, торчащие из рамки. В центре зияла черная пасть. Осколок стекла хрустнул у него под ботинком, когда он отодвинул свой офисный стул и недоверчиво уставился на компьютер. Зазубренные куски экрана усеивали клавиатуру. Приступ тошноты скрутил его желудок. Неужели он тоже проделывал это в фуге? Взял какой-то тупой предмет, разбил экран вдребезги? Его жизнь распадалась, как испорченный монитор. Затем он заметил на клавиатуре что-то еще в дополнение к стакану. В тусклом свете ему показалось, что он смотрит на капли растопленного шоколада. Нахмурившись, Марти коснулся одного из пятен кончиком указательного пальца. Оно все еще было слегка липким. Часть его прилипла к коже. Он поднес руку к рабочей лампе. Липкая субстанция на кончике его пальца была темно-красной, почти бордовой. Не шоколадной. Он поднес испачканный палец к носу, пытаясь уловить характерный запах. Запах был слабым, едва уловимым, но он сразу понял, что это такое, вероятно, понял с того момента, как прикоснулся к нему, потому что на глубоком примитивном уровне он был запрограммирован распознавать его. Кровь. Тот, кто уничтожил монитор, был ранен. На руках Марти не было рваных ран. Он был совершенно спокоен, если не считать ощущения мурашек вдоль позвоночника, от которых затылок покрылся гусиной кожей. Он медленно повернулся, ожидая обнаружить, что кто-то вошел в комнату позади него. Но он был один. Дождь барабанил по крыше и булькал в ближайшей водосточной трубе. Сверкнула молния, видимая сквозь щели между широкими планками ставен на плантации, и раскаты грома отразились от оконного стекла. Он прислушивался к дому. Единственными звуками были звуки бури. И учащенный стук его сердца. Он подошел к ряду ящиков с правой стороны стола, выдвинул второй. Этим утром он положил туда пистолет "Смит и Вессон" калибра 9 мм, поверх каких-то бумаг. Он ожидал, что пистолет пропал, но его ожидания снова не оправдались. Даже в мягком и манящем свете лампы с цветным стеклом он мог видеть, как пистолет тускло поблескивает. “Мне нужна моя жизнь”. Голос напугал Марти, но его эффект был ничем по сравнению с паралитическим шоком, охватившим его, когда он оторвал взгляд от пистолета и увидел личность говорившего. Мужчина был сразу за дверью в коридор. На нем было то, что могло быть джинсами самого Марти и фланелевой рубашкой, которые ему хорошо сидели, потому что он был точной копией Марти. На самом деле, если бы не одежда, злоумышленник мог бы быть отражением в зеркале. “Мне нужна моя жизнь”, - тихо повторил мужчина. У Марти не было брата, близнеца или кого-либо еще. И все же только идентичный близнец мог так идеально подходить ему по каждой детали лица, росту, весу и типу телосложения. “Почему ты украл мою жизнь?” - спросил незваный гость с неподдельным любопытством. Его голос был ровным и контролируемым, как будто вопрос не был совсем безумным, как будто действительно возможно, по крайней мере по его опыту, украсть чью-то жизнь. Осознав, что незваный гость говорит так же, как и он, Марти закрыл глаза и попытался отрицать то, что стояло перед ним. Он предположил, что у него галлюцинации, и сам говорил от имени призрака в своего рода бессознательном чревовещании. Фуги, необычайно интенсивный кошмар, паническая атака, теперь галлюцинации. Но когда он открыл глаза, двойник все еще был там, упрямая иллюзия. “Кто вы такой?” - спросил двойник. Марти не мог говорить, потому что его сердце, казалось, подступило к горлу, каждый яростный удар почти душил его. И он не осмеливался заговорить, потому что вступить в разговор с галлюцинацией, несомненно, означало бы потерять последнюю надежду на здравомыслие и полностью погрузиться в безумие. Призрак уточнил свой вопрос, все еще говоря удивленным и зачарованным тоном, но, тем не менее, угрожающим из-за своего приглушенного голоса: “Кто ты такой?” Без какой-либо жуткой текучести и призрачного мерцания, присущих психологическому или сверхъестественному явлению, ни прозрачному, ни сияющему, двойник сделал еще один шаг в комнату. Когда он двигался, тени и свет играли на нем так же, как они ласкали бы любой трехмерный объект. Он казался таким же плотным, как настоящий мужчина. Марти заметил пистолет в правой руке злоумышленника. Прижат к бедру. Дуло направлено в пол. Двойник сделал еще один шаг вперед, остановившись не более чем в восьми футах от другой стороны стола. С полуулыбкой, которая нервировала больше, чем любой сердитый взгляд, стрелявший сказал: “Как это произошло? Что теперь? Неужели мы каким-то образом становимся одним человеком, растворяемся друг в друге, как в каком-то безумном научно-фантастическом фильме ... Ужас обострил чувства Марти. Как будто глядя на своего двойника через увеличительное стекло, он мог видеть каждый контур, линию и пору его лица. Несмотря на тусклый свет, мебель и книги в затененных местах были так же четко детализированы, как и те предметы, на которые падал свет ламп. И все же, несмотря на всю свою обостренную наблюдательность, он не узнал марку пистолета противника. “— или мне просто убить тебя и занять твое место?” - продолжил незнакомец. “А если я убью тебя—” Казалось, что любая вызванная им галлюцинация будет носить оружие, с которым он был знаком. “— станут ли воспоминания, которые ты украл у меня, моими снова, когда ты умрешь? Если я убью тебя—” В конце концов, если эта фигура была всего лишь символической угрозой, исходящей от больной психики, тогда все — призрак, его одежда, его вооружение - должно было исходить из опыта и воображения Марти. “— исцелен ли я? Когда ты умрешь, я вернусь к своей семье? И смогу ли я снова писать?” И наоборот, если пистолет был настоящим, то и двойник был настоящим. Склонив голову набок, слегка наклонившись вперед, как будто очень заинтересованный ответом Марти, незваный гость сказал: “Мне нужно написать, если я собираюсь стать тем, кем мне предназначено быть, но слова не приходят”. Односторонний разговор неоднократно удивлял Марти своими поворотами, которые не подтверждали предположение о том, что его беспокойная психика выдумала злоумышленника. В голосе двойника впервые прозвучал гнев, скорее горечь, чем горячая ярость, но быстро нарастающий пыл: “Ты украл и это тоже, слова, талант, и мне нужно это вернуть, нужно сейчас так сильно, что мне больно. Цель, смысл. Ты знаешь? Ты понимаешь? Кем бы ты ни был, можешь ты понять? Ужасная пустота, опустошенность, Боже, такая глубокая, темная опустошенность ”. Теперь он выплевывал слова, и его глаза были свирепыми. “Я хочу то, что принадлежит мне, мое, черт возьми, моя жизнь, мое, я хочу свою жизнь, свою судьбу, мою Пейдж, она моя, моя Шарлотта, моя Эмили—” Ширина стола и восемь футов за ним, всего одиннадцать футов: выстрел в упор. Марти вытащил 9-миллиметровый пистолет из ящика стола, сжал его обеими руками, снял большим пальцем с предохранителя и нажал на спусковой крючок, одновременно поднимая дуло. Ему было все равно, была ли цель реальной или какой-то формой духа. Все, о чем он заботился, это уничтожить ее до того, как она убьет его. Первый выстрел вырвал кусок из дальнего края стола, и деревянные щепки взорвались, как рой рассерженных ос, устремившихся в полет. Второй и третий выстрелы попали другому Марти в грудь. Они не прошли сквозь него, как если бы он был эктоплазмой, и не раздробили его, как если бы он был отражением в зеркале, но вместо этого катапультировали его назад, сбив с ног, застав врасплох прежде, чем он смог поднять свой собственный пистолет, который вылетел у него из руки и с глухим стуком упал на пол. Он врезался в книжный шкаф, цепляясь за полку одной рукой, сбросив на пол дюжину томов, кровь растекалась по его груди — Боже милостивый, так много крови — глаза расширились от шока, из него не вырвалось ни единого крика, кроме одного тяжелого низкого “ух”, которое было скорее звуком удивления, чем боли. Этот ублюдок должен был упасть, как камень в колодец, но он остался на ногах. В тот же момент, когда он врезался в книжный шкаф, он оттолкнулся от него, пошатнулся и бросился через открытую дверь в холл наверху, скрывшись из виду. Ошеломленный больше тем фактом, что он действительно нажал на кого-то курок, чем тем, что этот “кто-то” был зеркальным отражением его самого, Марти прислонился к столу, хватая ртом воздух так отчаянно, как будто он не дышал с тех пор, как двойник впервые вошел в комнату. Возможно, он этого и не делал. Стрельба в человека по-настоящему чертовски сильно отличалась от стрельбы в персонажа из романа; казалось, что каким-то волшебным образом часть воздействия пуль на цель отразилась на самом стрелявшем. У него болела грудь, кружилась голова, и его периферийное зрение на мгновение заволокло густой просачивающейся темнотой, которую он усилием воли отогнал. Он не посмел упасть в обморок. Он подумал, что другой Марти, должно быть, тяжело ранен, умирает, возможно, мертв. Боже, растекающаяся кровь по его груди, алые цветы, внезапные розы. Но он не знал наверняка. Возможно, раны только выглядели смертельными, возможно, краткий проблеск, который у него был, был обманчивым, и, возможно, двойник был не только все еще жив, но и достаточно силен, чтобы выбраться из дома. Если парень сбежал и остался жив, рано или поздно он вернулся бы, такой же странный и безумный, но еще более злой и лучше подготовленный. Марти должен был закончить то, что начал, прежде чем у его двойника появится шанс сделать то же самое. Он взглянул на телефон. Наберите 911. Вызовите полицию, затем отправляйтесь за раненым мужчиной. Но настольные часы стояли рядом с телефоном, и он увидел время — 4:26. Пейдж и девочки. Они возвращались домой из школы позже обычного, задержавшись из-за уроков игры на фортепиано. О, Боже мой. Если бы они вошли в дом и увидели другого Марти или нашли его в гараже, они бы подумали, что это их Марти, и побежали бы к нему, напуганные его ранами, желая помочь, и, возможно, он все еще был бы достаточно силен, чтобы причинить им вред. Был ли пистолет, который он бросил, его единственным оружием? Не могу делать таких предположений. Кроме того, этот сукин сын мог взять нож с полки на кухне, мясницкий нож, спрятать его у себя на боку, за спиной, позволить Эмили подойти поближе, а затем вонзить его ей в горло или глубоко в живот Шарлотты. Каждая секунда на счету. Забудьте о 911. Пустая трата времени. Копы не доберутся туда раньше Пейдж. Когда Марти обходил стол, его ноги дрожали, но меньше, когда он пересек комнату и направился в коридор. Он увидел кровь, забрызгавшую стену, стекающую по корешкам его собственных книг, пятнающую его имя. Наползающая волна тьмы снова окутала его поле зрения. Он стиснул зубы и продолжал идти. Когда он добрался до пистолета двойника, то пинком отправил его вглубь комнаты, дальше от дверного проема. Это простое действие придало ему уверенности, потому что казалось, что на это у копа хватило бы присутствия духа — чтобы преступнику было труднее вернуть свое оружие. Может быть, он смог бы справиться с этим, пройти через это, каким бы странным и пугающим это ни было, кровь и все такое. Может быть, с ним все было бы в порядке. Так что прищучите парня. Убедитесь, что он внизу, полностью внизу и на выходе. Чтобы написать свои детективные романы, он провел много исследований полицейских процедур, не просто изучая учебники полицейской академии и учебные фильмы, но и участвуя с полицейскими в ночных патрулях и общаясь с детективами в штатском во время работы и вне ее. Он прекрасно знал, как лучше всего пройти через дверной проем при таких обстоятельствах. Не будьте слишком уверены в себе. Подумайте, что у подонка есть другое оружие, кроме того, которое он бросил, пистолет или нож. Пригнитесь, быстро очистите дверной проем. Легче умереть в подворотне, чем где-либо еще, потому что каждая дверь открывается в неизвестность. Во время движения держите пистолет обеими руками, руки перед собой, прямые и сомкнутые, при переступании порога делайте выпады влево и вправо, размахивая пистолетом, чтобы прикрыть оба фланга. Затем отодвиньтесь в одну или другую сторону и прижимайтесь спиной к стене во время движения, чтобы вы всегда знали, что ваша спина в безопасности, и беспокоиться нужно только о трех сторонах. Вся эта мудрость промелькнула в его голове, как могла бы промелькнуть в голове одного из его упрямых персонажей-полицейских — и все же он вел себя как любой охваченный паникой гражданский, беспечно ковыляя по коридору наверху, держа пистолет только в правой руке, руки свободно раскинуты, дыхание прерывистое, он больше походил на мишень, чем на угрозу, потому что, если разобраться, он был не полицейским, а всего лишь мудаком, который иногда писал о них. Неважно, как долго вы предавались этой фантазии, вы не смогли бы живи фантазией, ты не смог бы вести себя как коп в напряженной ситуации, если бы не прошел соответствующую подготовку. Он был так же виновен, как и все остальные, в смешении реальности и вымысла, думая, что он такой же непобедимый, как герой с печатной страницы, и ему чертовски повезло, что другой Марти не ждал его. Холл наверху был пуст. Он был точь-в-точь как я. Не могу думать об этом сейчас, на это пока нет времени. Сосредоточься на том, чтобы остаться в живых, прикончить ублюдка прежде, чем он причинит вред Пейдж или девочкам. Если вы выживете, у вас будет время найти объяснение этому удивительному сходству, разгадать тайну, но не сейчас. Послушайте. Движение? Возможно. Нет. Ничего. Держите пистолет поднятым, направленным дулом вперед. Прямо за дверью офиса на стене виднелся размазанный отпечаток влажной крови. На светло-бежевом ковре растеклось ужасное количество крови. По крайней мере, часть времени, пока Марти стоял за своим столом, оглушенный и временно обездвиженный насилием, раненый мужчина прислонялся к стене этого коридора, возможно, безуспешно пытаясь остановить кровотечение из ран. Марти вспотел, его подташнивало и он был напуган. Пот стекал в уголок его левого глаза, щипал, затуманивая зрение. Он промокнул мокрый лоб рукавом рубашки и яростно заморгал, чтобы смыть соль с глаз. Когда злоумышленник оттолкнулся от стены и начал двигаться — возможно, пока Марти все еще сидел неподвижно за своим столом, — он прошел по собственной луже крови. Его маршрут был отмечен фрагментарными красными отпечатками ребристых узоров на подошвах спортивных ботинок, а также непрерывной алой моросью. Тишина в доме. Если повезет, возможно, это было молчание мертвых. Дрожа, Марти осторожно пошел по отвратительному следу мимо ванной в холле, за угол, мимо двустворчатого входа в темную хозяйскую спальню, мимо начала лестницы. Он остановился в том месте, где холл второго этажа переходил в галерею, выходящую в гостиную. Справа от него были перила из выбеленного дуба, за которыми висела латунная люстра, которую он включил, проходя через фойе ранее. Под люстрой была ведущая вниз лестница и двухэтажный вестибюль с плиточным полом, который переходил прямо в двухэтажную гостиную. Слева от него и в нескольких футах дальше по галерее находилась комната, которую Пейдж использовала как домашний офис. Однажды она станет еще одной спальней для Шарлотты или Эмили, когда они решат, что готовы спать отдельно. Дверь была полуоткрыта. За ней копошились тени, похожие на летучих мышей, освещаемые только серым штормовым светом уходящего дня, который едва проникал в окна. Кровавый след вел мимо этого кабинета в конец галереи, прямо к двери в спальню девочек, которая была закрыта. Незваный гость был там, и меня приводила в бешенство мысль о том, что он рылся в вещах девочек, прикасался к вещам, запятнал их комнату своей кровью и безумием. Он вспомнил сердитый голос, тронутый безумием, но так похожий на его собственный: Моя Пейдж, она моя, моя Шарлотта, моя Эмили ... “Черта с два, они твои”, - сказал Марти, держа "Смит и Вессон" нацеленным прямо на закрытую дверь. Он взглянул на свои наручные часы. 4:28. И что теперь? Он мог остаться там, в коридоре, готовый разнести ублюдка ко всем чертям, если дверь откроется. Дождись Пейдж и детей, крикни им, когда они войдут, скажи Пейдж, чтобы она позвонила в 911. Затем она могла бы оттащить детей через улицу к дому Вика и Кэти Делорио, где они были бы в безопасности, пока он прикрывал дверь до приезда полиции. Этот план звучал хорошо, ответственно, хладнокровно и спокойно. На короткое время стук его сердца о ребра стал менее настойчивым, менее мучительным. Затем проклятие писательского воображения сильно ударило по нему, черный водоворот засасывал его в темные возможности, проклятие "что, если, что, если, что, если". Что, если другой Марти все еще был достаточно силен, чтобы распахнуть окно в комнате девочек, вылезти на патио с задней стороны дома и оттуда спрыгнуть на лужайку? Что, если он побежал вдоль дома и выскочил на улицу как раз в тот момент, когда Пейдж с девочками въезжала на подъездную дорожку? Это может случиться. Может случиться. Случилось бы. Или случилось бы что-то еще такое же плохое, хуже. Водоворот реальности породил больше ужасных возможностей, чем самые мрачные мысли любого писателя. В наш век социального разложения даже на самых мирных улицах в самых тихих кварталах могли происходить неожиданные акты гротескной дикости, после чего люди были потрясены и шокированы, но не удивлены. Возможно, он охраняет дверь в заброшенную комнату. 4:29. Пейдж, возможно, сворачивает за угол в двух кварталах отсюда, выходя на их улицу. Возможно, соседи услышали выстрелы и уже вызвали полицию. Пожалуйста, Боже, пусть это будет так. У него не было осознанного выбора, кроме как распахнуть дверь в комнату девочек, войти и убедиться, там Другая или нет. Другой. В своем кабинете, когда началась конфронтация, он быстро отбросил свою первоначальную мысль о том, что имеет дело с чем-то сверхъестественным. Дух не мог быть таким плотным и трехмерным, каким был этот человек. Если бы они вообще существовали, существа по ту сторону границы между жизнью и смертью не были бы уязвимы для пуль. И все же ощущение сверхъестественного не покидало его, с каждым мгновением становясь все тяжелее. Хотя он подозревал, что природа этого противника была гораздо более странной, чем призраки или демоны, меняющие облик, что он был одновременно более ужасающим и более приземленным, что он был рожден в этом мире и ни в каком другом, он, тем не менее, не мог не думать о нем в терминах, обычно приберегаемых для историй о преследующих духах: Призрак, Фантом, Ревенант, Привидение, Привидение, Незваный Гость, Бессмертный, Сущность. Другой. Дверь ждала. Тишина в доме была глубже смерти. И без того сосредоточенный исключительно на преследовании Другого, внимание Марти сузилось еще больше, пока он не перестал замечать собственное сердцебиение, был слеп ко всему, кроме двери, глух ко всем звукам, кроме тех, которые могли доноситься из комнаты девочек, не ощущал ничего, кроме давления своего пальца на спусковой крючок пистолета. Кровавый след. Красные фрагменты отпечатков обуви. Дверь. Ожидание. Он пребывал в нерешительности. Дверь. Внезапно над ним что-то загремело. Он откинул голову назад и посмотрел в потолок. Он находился прямо под шахтой площадью три квадратных фута и глубиной семь футов, которая поднималась к потолочному окну из плексигласа в форме купола. По плексигласу барабанил дождь. Только дождь, стук дождя. Как будто напряжение нерешительности вернуло его ко всему спектру реальности, его внезапно захлестнули все голоса бури, о которых он совершенно не подозревал, выслеживая Другого. Он внимательно прислушивался, сквозь фоновый шум, к более скрытным звукам своей добычи. Теперь на него нахлынули бормотание-улюлюканье-стоны ветра, шум дождя, раскаты грома, скрежет ветки дерева по стене дома, жестяной скрежет расшатавшейся секции водосточного желоба и менее различимые звуки. Соседи не могли слышать выстрелы из-за бушующего шторма. Вот и вся надежда. Казалось, что суматоха увлекла Марти вперед, по кровавому следу, один неуверенный шаг, затем другой, неумолимо направляясь к ожидающей двери. 8 Из-за шторма наступили ранние сумерки, унылые и затяжные, и всю дорогу домой из школы для девочек Пейдж включала фары. Несмотря на то, что "дворники" были включены на самую высокую скорость, они едва справлялись с водопадом, который лился с иссушающего неба. Либо последняя засуха прекратится в этот сезон дождей, либо природа сыграла злую шутку, породив ожидания, которые ей не суждено было оправдать. Перекрестки были затоплены. Сточные канавы переполнены. "БМВ" расправлял огромные белые водяные крылья, проезжая одну глубокую лужу за другой. И из туманной мглы на них выхватили фары встречных машин, похожие на поисковые лампы батискафов, исследующих глубокие океанские впадины. “Мы - подводная лодка”, - взволнованно сказала Шарлотта с пассажирского сиденья рядом с Пейдж, глядя в боковое окно сквозь столбы брызг от шин, - “плаваем с китами, капитаном Немо и Наутилусом в двадцати тысячах лье под водой, гигантские кальмары преследуют нас. Помнишь гигантского кальмара, мама, из фильма?” “Я помню”, - сказала Пейдж, не отрывая глаз от дороги. “Поднять перископ”, - сказала Шарлотта, сжимая ручки этого воображаемого инструмента и прищуриваясь через окуляр. “Совершаем набеги на морские пути, тараним корабли нашим сверхпрочным стальным луком-бум! — и сумасшедший капитан играет на своем огромном органе! Ты помнишь шарманку, мама?” “Я помню”. “Погружаюсь все глубже, глубже, прочный корпус начинает трескаться, но сумасшедший капитан Немо говорит " глубже", играя на своей шарманке и повторяя " глубже", и все время появляется кальмар ”. Она ворвалась в тему акулы из фильма “Челюсти”: "Дум-дум, дум-дум, дум-дум, дум-дум, да-да-дум!" “Это глупо”, - сказала Эмили с заднего сиденья. Шарлотта повернулась в ремнях безопасности, чтобы посмотреть назад между передними сиденьями. “Что за глупость?” “Гигантский кальмар”. “О, неужели это так? Может быть, ты бы не думал, что они такие глупые, если бы ты плавал, и один из них вынырнул бы из-под тебя и перекусил тебя пополам, съел в два приема, а потом выплюнул твои косточки, как виноградные косточки.” “Кальмары не едят людей”, - сказала Эмили. “Конечно, они это делают”. “Наоборот”. “А?” “Люди едят кальмаров”, - сказала Эмили. “Ни за что”. “Путь”. “Откуда у тебя такая дурацкая идея?” “Увидел это в меню в ресторане”. “Какой ресторан?” Спросила Шарлотта. “Пара разных ресторанов. Ты там была. Правда ли, мам, что люди не едят кальмаров?” “Да, это так”, - согласилась Пейдж. “Ты просто соглашаешься с ней, чтобы она не выглядела глупой семилетней девочкой”, - скептически заметила Шарлотта. “Нет, это правда”, - заверила ее Пейдж. “Люди едят кальмаров”. “Как?” Спросила Шарлотта, как будто сама мысль об этом поражала ее воображение. “Ну,” - сказала Пейдж, притормаживая на красный сигнал светофора, - “знаешь, не все в целости и сохранности”. “Думаю, что нет!” Сказала Шарлотта. “Во всяком случае, не гигантский кальмар”. “Во-первых, ты можешь нарезать щупальца и обжарить их в чесночном масле”, - сказала Пейдж и посмотрела на свою дочь, чтобы увидеть, какое влияние окажут эти кулинарные новости. Шарлотта поморщилась и снова посмотрела вперед. “Ты пытаешься вывести меня из себя”. “Вкусно”, - настаивала Пейдж. “Я бы предпочел есть грязь”. “На вкус лучше, чем грязь, уверяю вас”. Эмили снова подала голос с заднего сиденья: “Ты также можешь нарезать их щупальца и поджарить по-французски”. “Это верно”, - сказала Пейдж. Суждение Шарлотты было простым и недвусмысленным: “Ага”. “Они похожи на маленькие луковые колечки, только кальмары”, - сказала Эмили. “Это отвратительно”. “Маленькие мармеладные кольца кальмара, обжаренные по-французски, с которых капают клейкие чернила кальмара”, - сказала Эмили и хихикнула. Снова повернувшись на своем месте, чтобы посмотреть на сестру, Шарлотта сказала: “Ты отвратительный тролль”. “В любом случае, - сказала Эмили, - мы не на подводной лодке”. “Конечно, нет”, - сказала Шарлотта. “Мы в машине”. “Нет, мы в гипофайле”. “что?” Эмили сказала: “Как мы тогда видели по телевизору, лодка, которая курсирует между Англией и еще куда-то, и она плывет по воде, действительно зооооочень быстро”. “Дорогая, ты имеешь в виду ‘судно на подводных крыльях”", - сказала Пейдж, снимая ногу с тормоза, когда загорелся зеленый свет, и осторожно разгоняясь по затопленному перекрестку. “Да”, - сказала Эмили. “Гидерфойл. Мы в гидерфойле, едем в Англию на встречу с королевой. Я собираюсь выпить чаю с королевой, съесть кальмаров и поговорить о фамильных драгоценностях.” Пейдж чуть не рассмеялась вслух, услышав это. “Королева не подает кальмаров”, - раздраженно сказала Шарлотта. “Держу пари, что знает”, - сказала Эмили. “Нет, она готовит пышки, булочки, рулетики и прочее”, - ответила Шарлотта. На этот раз Пейдж действительно громко рассмеялась. В ее голове возник яркий образ: очень благопристойная и милостивая королева Англии, спрашивающая гостя-джентльмена, не желает ли он, чтобы ему подали чаю, и указывающая на яркую проститутку, ожидающую неподалеку в нижнем белье Frederick's of Hollywood. “Что тут смешного?” Спросила Шарлотта. Сдерживая смех, Пейдж солгала: “Ничего, я просто думала о чем-то другом, что произошло давным-давно и сейчас не показалось бы тебе смешным, просто старое мамино воспоминание”. Последнее, чего она хотела, это мешать их разговору. Когда она была с ними в машине, она редко включала радио. Ничто на циферблате не было и вполовину таким интересным, как шоу Шарлотты и Эмили. Когда дождь стал лить сильнее, чем когда-либо, Эмили оказалась в одном из своих самых разговорчивых настроений. “Гораздо интереснее отправиться на "водорослях", чтобы увидеть королеву, чем находиться на подводной лодке с гигантским кальмаром, жующим ее”. “Королева скучная”, - сказала Шарлотта. “Не является”. “Слишком”. “У нее есть камера пыток под дворцом”. Шарлотта снова повернулась на своем стуле, невольно заинтересовавшись. “Так и есть?” “Да”, - сказала Эмили. “И она держит там парня в железной маске”. “Железная маска”? “Железная маска”, - мрачно повторила Эмили. “Почему?” “Он настоящий урод”, - сказала Эмили. Пейдж решила, что они оба вырастут писателями. Они унаследовали живое и неугомонное воображение Марти. Они, вероятно, были бы так же увлечены этим, как и он, хотя то, что они написали бы, сильно отличалось бы от романов их отца и далеко отличалось бы от работ друг друга. Ей не терпелось рассказать Марти о подводных лодках, морских крыльях, гигантских кальмарах, щупальцах, обжаренных по-французски, и троллопах с королевой. Она решила принять предварительный диагноз Пола Гатриджа близко к сердцу, объяснить нервирующие симптомы Марти ничем иным, как стрессом, и перестать беспокоиться — по крайней мере, до тех пор, пока они не получат результаты анализов, показывающих нечто худшее. С Марти ничего не могло случиться. Он был силой природы, глубоким кладезем энергии и смеха, неукротимым и жизнерадостным. Он придет в норму точно так же, как Шарлотта встала со смертного одра пять лет назад. С кем-нибудь из них ничего не должно было случиться, потому что у них было слишком много дел в жизни, слишком много хороших времен впереди. Яростная вспышка молнии— которая редко сопровождала грозы в южной Калифорнии, но на этот раз сверкнула во всей красе, рассекла небо, вызвав за собой раскат грома, раскаленный, как любая небесная колесница, которая могла унести Бога с небес в Судный день. 9 Марти был всего в шести или восьми футах от двери спальни девочек. Он подошел с откидной стороны, чтобы дотянуться до ручки, толкнуть дверь внутрь и не выделяться своим силуэтом прямо в проеме. Стараясь не наступить в кровь, он всего на секунду опустил взгляд на ковер, где брызг крови было все меньше и меньше, чем в других местах коридора. Он заметил аномалию, которая поначалу проявилась лишь подсознательно, и сделал еще один шаг вперед, снова приковав взгляд к двери, прежде чем полностью осознал, что он увидел: отпечаток передней половины подошвы ботинка, слегка обведенный красной краской, как двадцать или тридцать других, мимо которых он уже прошел, за исключением того, что узкая часть этого отпечатка, носок, был направлен иначе, чем все остальные, не в том направлении, откуда он пришел. Марти замер, осознав значение отпечатка ботинка. Другой зашел в спальню девочек, но не заходил в нее. Он повернул назад, каким-то образом уменьшив поток крови настолько резко, что больше не мог четко отмечать свой след - за исключением одного характерного отпечатка обуви и, возможно, пары, которые Марти не заметил. Развернувшись, держа пистолет обеими руками, Марти вскрикнул при виде Того, Кто приближался к нему из кабинета Пейдж, двигаясь слишком быстро для человека с ранениями в грудь и без пинты-другой крови. Он сильно ударил Марти, подставившись под дуло пистолета, прижав его к перилам галереи и заставив поднять руки. Марти рефлекторно нажал на спусковой крючок, когда его несли назад, но пуля попала в потолок коридора. Крепкий поручень ударил его по пояснице, и у него вырвался полузадушенный крик, когда раскаленная добела боль горизонтально пронзила почки и, как в классиках с шипами, побежала вверх по неровной лестнице позвоночника. Даже когда он закричал, он выронил пистолет. Он выскочил у него из рук и пролетел по дуге над его головой в пустое сводчатое пространство позади него. Истерзанные дубовые перила содрогнулись, громкий сухой треск возвестил о скором обрушении, и Марти был уверен, что они вот-вот рухнут на лестничную клетку. Но балясины не поддавались, и поручень крепко держался за стойку с обоих концов. Безжалостно надвигаясь, Другой согнул Марти назад и перегнул через балюстраду, пытаясь задушить его. Железные руки. Пальцы, похожие на гидравлические клещи, приводимые в движение мощным двигателем. Сдавливание сонных артерий. Марти ударил коленом в промежность нападавшего, но удар был заблокирован. В результате покушения он потерял равновесие, стоя на полу только одной ногой, и его отбросило дальше через балюстраду, пока он не оказался одновременно прижатым к перилам и удерживающим равновесие на них. Задыхаясь, не в силах дышать, осознавая, что худшей опасностью является уменьшение притока крови к его мозгу, Марти сложил руки клином и просунул их вверх между руками Противника, пытаясь развести их шире и разорвать удушающую хватку. Нападавший удвоил усилия, решив держаться крепче. Марти тоже напрягся сильнее, и его переутомленное сердце болезненно забилось о грудину. Они должны были быть одинаково подобраны, черт возьми, они были одного роста, одного веса, одного телосложения, в одинаковой физической форме, по всей видимости, один и тот же мужчина. И все же другой, хотя и получил два потенциально смертельных пулевых ранения, был сильнее, и не только потому, что у него было преимущество в виде превосходящей позиции, лучшего рычага воздействия. Казалось, он обладал нечеловеческой силой. Лицом к лицу со своим двойником, омываемый каждым горячим взрывным вдохом, Марти, казалось, смотрел в зеркало, хотя свирепое отражение перед ним было искажено выражениями, которых он никогда не видел на своем собственном лице. Звериная ярость. Ненависть столь же токсична, как цианид. Спазмы маниакального удовольствия исказили знакомые черты, когда душитель испытывал трепет от акта убийства. С растянутыми от зубов губами, с летящей слюной, когда он говорил, невероятно, но постоянно усиливая хватку, чтобы подчеркнуть свои слова, Другой сказал: “Нужна моя жизнь сейчас, моя жизнь, моя, моя, сейчас. Нужна моя семья, сейчас, моя, сейчас, сейчас, сейчас, нужна она, НУЖНА!” Отрицательные светлячки кружили и метались в поле зрения Марти, отрицательные, потому что они были полной противоположностью светлячкам с фонарем в теплую летнюю ночь, не импульсы света в темноте, а импульсы тьмы на свету. Пять, десять, двадцать, сто, кишащий рой. Маячащее лицо Другого исчезло в разрезах под мигающим черным роем. Отчаявшись ослабить хватку нападавшего, Марти вцепился в искаженное ненавистью лицо. Но он не мог дотянуться до него. Все его усилия казались слабыми, безнадежными. Так много негативных светлячков. Мелькнуло между ними: злобное и гневное лицо требовательного нового мужа его жены, властное лицо сурового нового отца его дочерей. Светлячки. Повсюду, повсюду. Расправляют свои крылья уничтожения. Взрыв. Громко, как винтовочный выстрел. Второй, третий, четвертый взрывы — один за другим. Ломаются балясины. Поручень треснул. Прогнулся назад. Его больше не поддерживали балясины, которые разлетелись в щепки под ним. Марти перестал сопротивляться нападавшему и отчаянно попытался обхватить перила ногами и руками в надежде уцепиться за закрепленные останки вместо того, чтобы вылететь через открывшийся проем. Но центральная секция балюстрады разрушилась так полностью, так быстро, что он не смог найти опоры в ее крошащихся элементах, а вес вцепившегося в него противника оказал гравитации большую помощь, чем требовалось. Однако, когда они балансировали на грани, действия Марти изменили динамику их борьбы ровно настолько, чтобы Противник перекатился мимо него и упал первым. Нападавший отпустил горло Марти, но потащил его за собой в верхней позиции. Они упали на лестничную клетку, пробили наружные перила, мгновенно превратив их в щепки, и рухнули на выложенный мексиканской плиткой пол фойе. Падение составило шестнадцать футов, не такое уж большое расстояние, возможно, даже не смертельное, и их инерция была ослаблена нижними перилами. И все же удар выбил из Марти то немногое дыхание, которое он успел сделать, падая, несмотря на то, что его поддержал Другой Игрок, который ударил по мексиканским плиткам спиной вперед с громким ударом кувалды. Задыхаясь, кашляя, Марти оттолкнулся от своего двойника и попытался отползти подальше. Он задыхался, у него кружилась голова, и он не был уверен, что сломал какие-нибудь кости. Когда он задыхался, воздух обжигал его пересохшее горло, а когда он кашлял, боль, возможно, была бы не сильнее, если бы он попытался проглотить спутанный комок колючей проволоки и гнутых гвоздей. О том, чтобы карабкаться по-кошачьи быстро, что было именно тем, что он имел в виду, на самом деле не могло быть и речи, и он мог только тащиться по полу фойе, цепляясь и вздрагивая, как жук, на которого брызнули инсектицидом. Смаргивая слезы, выдавленные из него сильным кашлем, он заметил "Смит и Вессон". Это было примерно в пятнадцати футах от него, значительно дальше того места, где переход от плиточного пола к деревянному отмечал конец прихожей и начало гостиной. Учитывая интенсивность, с которой он сосредоточился на нем, и преданность, с которой он тащил к нему свое наполовину онемевшее и ноющее тело, пистолет мог бы стать Святым Граалем. Он услышал грохот, отделенный от звуков бури, за которым последовал глухой удар, который, как он смутно предположил, имел какое-то отношение к Тому, Другому, но он не остановился, чтобы оглянуться. Возможно, то, что он услышал, было дергаться смерти, пятки барабанили по полу, одна последняя конвульсия. В самой крайней мере, этот ублюдок, должно быть, серьезно ранен. Искалеченный и умирающий. Но Марти хотел дотронуться дрожащими руками до пистолета, прежде чем праздновать собственное спасение. Он дотянулся до пистолета, сжал его и издал стон усталого триумфа. Он плюхнулся на бок, развернулся и направился обратно в фойе, готовый обнаружить, что его упорный преследователь навис над ним. Но Другой все еще лежал на спине. Ноги раскинуты. Руки по бокам. Неподвижен. Возможно, даже мертв. Не повезло. Его голова мотнулась в сторону Марти. Его лицо было бледным, покрытым каплями пота, белым и блестящим, как фарфоровая маска. “Сломался”, - прохрипел он. Казалось, он мог двигать только головой и пальцами правой руки, но не самой рукой. Гримаса усилия, а не боли, исказила его черты. Он оторвал голову от пола, и все еще живые пальцы сжимались и разжимались, как лапы умирающего тарантула, но он, казалось, был не в состоянии сесть или согнуть ногу в колене. “Сломался”, - повторил он. Что-то в том, как было произнесено это слово, заставило Марти подумать об игрушечном солдатике, погнутых пружинах и испорченных шестеренках. Опираясь одной рукой о стену, Марти поднялся на ноги. “Собираешься убить меня?” Спросил Другой. Перспектива всадить пулю в мозг раненого и беззащитного человека была до крайности отвратительной, но Марти испытывал искушение совершить это злодеяние и беспокоиться о психологических и юридических последствиях позже. Его сдерживало не столько моральные соображения, сколько любопытство. “Убить тебя? С удовольствием”. Его голос был хриплым и, без сомнения, будет таким день или два, пока он не оправится от попытки удушения. “Кто ты, черт возьми, такой?” Каждое хриплое слово напоминало ему о том, как ему повезло, что он дожил до того, чтобы задать этот вопрос. Низкий гул раздался снова, тот же самый звук, который он слышал, когда полз к пистолету. На этот раз он узнал это: не конвульсии и стук каблуков умирающего человека, а просто вибрацию автоматической гаражной двери, которая в первый раз поднималась, а теперь опускалась. На кухне послышались голоса, когда Пейдж и девочки вошли в дом из гаража. С каждой секундой дрожь спадала, и, отдышавшись, Марти поспешил через гостиную в сторону столовой, стремясь остановить детей прежде, чем они увидят хоть что-нибудь из того, что произошло. Еще долгое время им было бы трудно чувствовать себя комфортно в собственном доме, зная, что в него проник злоумышленник и пытался убить их отца. Но они были бы травмированы серьезнее, если бы увидели разрушения и окровавленного человека, лежащего парализованным на полу фойе. Учитывая тот жуткий факт, что злоумышленник также был точной копией их отца, они, возможно, никогда больше не будут спокойно спать в этом доме. Когда Марти ворвался на кухню из столовой, позволив двери хлопать за ним взад-вперед, Пейдж удивленно повернулась от вешалки, на которую вешала свой плащ. Все еще в своих желтых дождевиках и мягких виниловых шляпах, девочки ухмыльнулись и выжидательно склонили головы, вероятно, решив, что его взрывное появление было началом шутки или одного из глупых папиных импровизированных выступлений. “Уведите их отсюда”, - прохрипел он Пейдж, стараясь казаться спокойным, побежденный своим грубым голосом и слишком очевидным напряжением. “Что с тобой случилось?” “А теперь, ” настаивал он, “ прямо сейчас отведи их через улицу к Вику и Кэти”. Девушки увидели пистолет в его руке. Их улыбки исчезли, а глаза расширились. Пейдж сказала: “У тебя идет кровь. Что—” “Не я”, - перебил он, запоздало осознав, что его рубашка была испачкана кровью Другого человека, когда он упал на мужчину. “Я в порядке”. “Что случилось?” Требовательно спросила Пейдж. Рывком открывая дверь, ведущую в гараж, он сказал: “У нас тут кое-что произошло”. У него болело горло, когда он говорил, но он почти что лепетал в своем настоятельном желании безопасно вывезти их из дома, бессвязно, возможно, впервые в своей одержимой словами жизни. “Проблема, что-то, Господи, ты знаешь, как то, что случилось, какая-то неприятность —” “Марти—” “Пойдемте все к Делорио”. Он переступил порог, вошел в темный гараж, нажал кнопку "Джин", и большая дверь с грохотом поползла вверх. Он встретился взглядом с Пейдж. “У Делорио они будут в безопасности”. Не потрудившись снять пальто с вешалки, Пейдж провела девочек мимо него в гараж, к поднимающейся двери. “Вызови полицию”, - крикнул он ей вслед, морщась от боли, которой стоил ему этот крик. Она оглянулась на него, на ее лице отразилось беспокойство. Он сказал: “Со мной все в порядке, но у нас здесь парень с плохим ранением”. “Пойдем с нами”, - взмолилась она. “Не могу. Позвони в полицию”. “Марти—” “Уходи, Пейдж, просто уходи!” Она встала между Шарлоттой и Эмили, взяла каждую из них за руку и вывела их из гаража под ливень, обернувшись, чтобы еще раз взглянуть на него. Он наблюдал, пока они не дошли до конца подъездной дорожки, посмотрели налево и направо, нет ли движения, а затем перешли улицу. Шаг за шагом, удаляясь сквозь серебристую завесу дождя, они все меньше походили на реальных людей, а все больше на трех отступающих духов. У него было обескураживающее предчувствие, что он никогда больше не увидит их живыми; он знал, что это было не более чем иррациональной адреналиновой реакцией на то, через что он прошел, но страх пустил в нем корни и, тем не менее, рос. Холодный влажный ветер проник в самые дальние уголки гаража, и Марти показалось, что пот на лице мгновенно превратился в лед. Он вернулся на кухню и закрыл за собой дверь. Хотя он дрожал, наполовину замерз, ему хотелось чего-нибудь холодного, потому что горло горело так, словно в нем горел керосин. Возможно, мужчина в фойе умирал, у него были судороги прямо в эту секунду или сердечный приступ. Он был в чертовски плохой форме. Так что было бы хорошей идеей проникнуть туда и понаблюдать за ним на случай, если потребуется искусственное дыхание до приезда властей. Марти было все равно, если парень умрет, — он хотел его смерти, — но не раньше, чем были получены ответы на множество вопросов и эти недавние события обрели хотя бы какой-то смысл. Но прежде чем он сделает что-нибудь еще, ему нужно было выпить, чтобы успокоить горло. Прямо сейчас каждый глоток был пыткой. Когда прибудут копы, он должен быть готов к тому, что ему придется много болтать. Вода из-под крана показалась недостаточно холодной, чтобы сделать свое дело, поэтому он открыл холодильник, который, он мог поклясться, был намного пустее, чем днем, и взял пакет молока. Нет, при мысли о молоке его затошнило. Молоко напомнило ему кровь, потому что это была жидкость организма, что, конечно, было нелепо; но события последнего часа были иррациональными, из чего следовало, что некоторые из его реакций также будут иррациональными. Он вернул коробку на полку, потянулся за апельсиновым соком, затем увидел бутылки "Короны" и шестнадцатиунцевые банки "Коорс". Ничто никогда не выглядело более желанным, чем это охлажденное пиво. Он схватил одну из банок, потому что в ней было на треть больше унций, чем в бутылке Corona. Первый большой глоток разжег огонь в его горле, вместо того чтобы погасить его. Второй болел немного меньше, чем первый, третий меньше, чем второй, и после этого каждый глоток был таким же успокаивающим, как лечебный мед. С пистолетом в одной руке и полупустой банкой пива "Курс" в другой, дрожа больше от воспоминаний о случившемся и от перспективы того, что ждало его впереди, чем от холодного пива, он вернулся через дом в прихожую. Другой исчез. Марти был так поражен, что выронил банку пива. Банка покатилась за ним, расплескивая пенистое пиво по деревянному полу гостиной. Хотя баллончик так легко выскользнул у него из рук, ничто, кроме гидравлических рычагов, не могло заставить его выпустить пистолет. Пол в фойе был усеян сломанными балясинами, куском перил и щепками. Несколько мексиканских плиток потрескались от ударов о твердый дуб и сталь Smith & Wesson. Тела нет. С того момента, как двойник вошел в кабинет Марти, день наяву превратился в кошмар без обычного необходимого условия для сна. События вырвались из цепей реальности, и его собственный дом превратился в мрачный пейзаж из сновидений. Каким бы сюрреалистичным ни было противостояние, он всерьез не сомневался в его реальности, пока оно разыгрывалось. И он не сомневался в этом сейчас. Он не стрелял в плод воображения, не был задушен иллюзией и не прыгал в одиночку через перила галереи. Лежащий без сознания в фойе Другой был таким же реальным, как разбитая балюстрада, все еще разбросанная по плиткам. Встревоженный возможностью того, что на Пейдж и девочек напали на улице до того, как они добрались до дома Делорио, Марти повернулся к входной двери. Она была заперта. Изнутри. Охранная цепочка была на месте. Сумасшедший покидал дом не этим путем. Вообще не покидал его. Как он мог, в его состоянии? Не паникуйте. Будьте спокойны. Подумайте все хорошенько. Марти готов был поспорить на год своей жизни, что катастрофические травмы Другого были настоящими, а не притворными. У ублюдка быласломана спина. Его неспособность двигать больше, чем головой и пальцами одной руки, означала, что его позвоночник, вероятно, также был перерезан, когда он исполнял свой гравитационный танец с полом. Так где же он был? Не наверху. Даже если бы его позвоночник не был поврежден, даже если бы он избежал паралича, он не смог бы дотащить свое избитое тело до второго этажа за то короткое время, пока Марти был на кухне. Напротив входа в гостиную из кабинета выходила небольшая каморка. Мутно-серый свет вымытых штормом сумерек просачивался между открытыми ставнями, ничего не освещая. Марти переступил порог, включил свет. В кабинете было пусто. Подойдя к шкафу, он открыл зеркальную дверцу, но Тот, Другой, и там не прятался. Шкаф в прихожей. Ничего. Ванна с порошком. Ничего. Глубокий шкаф под лестницей. Прачечная. Семейная комната. Ничего, ничего, ничего. Марти искал отчаянно, безрассудно, не заботясь о своей безопасности. Он ожидал обнаружить своего потенциального убийцу поблизости и практически беспомощным, возможно, даже мертвым, поскольку эта слабая попытка к бегству истощила последние ресурсы мужчины. Вместо этого на кухне он обнаружил открытую заднюю дверь во внутренний дворик. Снаружи ворвался порыв холодного ветра, задребезжали дверцы буфета. На вешалке у входа в гараж плащ Пейдж раздувался от фальшивой жизни. В то время как Марти возвращался в фойе через столовую и гостиную, Другой направился на кухню другим путем. Он, должно быть, прошел по короткому коридору, который вел из фойе мимо ванны с порошком и прачечной, а затем пересек один конец гостиной. Он не мог проползти так далеко так быстро. Он был на ногах, возможно, нетвердо, но тем не менее на ногах. Нет. Это было невозможно. Ладно, может быть, у парня все-таки не был перерезан позвоночник. Может быть, даже не перелом позвоночника. Но у него должна была быть сломана спина. Он не мог просто вскочить на ноги и убежать. Кошмар наяву снова вытеснил реальность. Пришло время еще раз подкрасться — и быть подкрадываемым — чем-то, что пользовалось регенеративными способностями монстра из сна, чем-то, что говорило, что пришло в поисках жизни и, казалось, было устрашающе оснащено, чтобы отнять ее. Марти вышел через открытую дверь во внутренний дворик. Возобновившийся страх поднял его на более высокое состояние осознания, в котором цвета были более интенсивными, запахи - более острыми, а звуки - более четкими и утонченными, чем когда-либо прежде. Это чувство было сродни невыразимо острым ощущениям из некоторых детских и юношеских снов — особенно тех, в которых сновидец путешествует по небу без усилий, как птица, или испытывает сексуальное единение с женщиной таких изысканных форм, что позже невозможно вспомнить ни ее лицо, ни тело, а только неотъемлемое сияние совершенной красоты. Эти особые сны, казалось, были вовсе не фантазиями, а проблесками большей и детализированной реальности, лежащей за пределами реальности бодрствующего мира. Переступив порог кухни, выйдя из теплого дома в холодное царство природы, Марти странным образом вспомнил восхитительную яркость тех давно забытых видений, ибо теперь он испытывал такие же острые ощущения, чутко реагируя на каждый нюанс того, что он видел, слышал, обонял, к чему прикасался. С густых зарослей бугенвиллеи над головой стекали десятки капель и моросящий дождь, собираясь в лужицы, черные, как масло, в угасающем свете. В этой жидкой черноте плавали алые цветы в узорах, которые, хотя и были случайными, казались осознанно таинственными, такими же зловещими и полными смысла, как древняя каллиграфия какого-нибудь давно умершего китайского мистика. По периметру заднего двора — небольшого, обнесенного стеной, как и в большинстве районов южной Калифорнии, — трепетали на резком ветру индийские лавры и кусты евгении. В северо-западном углу длинные и нежные ветви пары эвкалиптов с красной смолистой мякотью хлестали воздух, сбрасывая продолговатые листья, дымчато-серебристые, как крылья стрекоз. В тени— отбрасываемой деревьями— и за несколькими более крупными кустарниками были места, где мог спрятаться человек. Марти не собирался там ничего искать. Если его жертва выползла из дома, чтобы спрятаться в холодном, промокшем гнезде из жасмина и агапантуса, ослабев от потери крови, — что, скорее всего, и имело место, — найти его не было срочным делом. Гораздо важнее было быть уверенным, что в этот момент он не ускользнет без преследования. Давно приспособившиеся к сухим условиям и привыкшие питаться только водой, обеспечиваемой системой полива, жабы хором пели из своих скрытых ниш, десятки пронзительных голосов, которые обычно были очаровательными, но сейчас казались жуткими и угрожающими. Над их арией возвышался вой далеких, но приближающихся сирен. Если злоумышленник пытался скрыться до приезда полиции, возможных путей отступления было немного. Он мог бы взобраться на одну из стен участка, но это казалось маловероятным, потому что, независимо от того, насколько чудесным было его выздоровление, у него просто не было достаточно времени, чтобы пересечь лужайку, продраться сквозь кусты и забраться в один из соседских дворов. Марти повернул направо и выбежал из-под мокрого покрытия патио. Промокший до нитки, он сделал полдюжины шагов по задней дорожке вдоль дома, затем поспешил мимо задней части пристроенного гаража. Ливень выманил улиток из влажных и тенистых убежищ, где они обычно оставались до наступления темноты. Их бледные, желеобразные тела были почти полностью вытянуты из панцирей, толстые щупальца тянулись вперед. Он неизбежно наступил на несколько из них, раздавил их в лепешку, и в его голове промелькнула суеверная мысль, что космическая сущность в любую секунду раздавит его ногами с такой же жестокостью. Когда он повернул за угол на служебную дорожку, обрамленную стеной гаража и живой изгородью евгении, он ожидал увидеть двойника, хромающего к передней части дома. Дорожка была пуста. Ворота в конце были приоткрыты. К тому времени, как Марти выбежал на подъездную дорожку перед домом, сирены завыли намного громче. Он прошел по канаве, заполненной четырьмя или пятью дюймами быстро текущей воды, холодной, как Стикс, вышел на улицу, посмотрел налево и направо, но полицейских машин пока не было видно. Второго тоже нигде не было видно. Марти был один на улице. В следующем квартале к югу, слишком далеко, чтобы он мог распознать марку и модель, удалялся автомобиль. Несмотря на то, что машина двигалась слишком быстро для погодных условий, он сомневался, что ею управлял двойник. Ему все еще было трудно поверить, что раненый мужчина смог ходить, не говоря уже о том, чтобы так быстро добраться до своей машины и уехать. Конечно, они нашли бы этого сукина сына поблизости, лежащим в кустах, без сознания или мертвым. Машина повернула за угол слишком быстро; тонкий визг ее протестующих шин был слышен сквозь плеск и шепот дождя. Затем она исчезла. С севера пронзительный вой сирен внезапно стал намного громче, и Марти, обернувшись, увидел, как черно-белый полицейский седан преодолел этот поворот почти так же быстро, как другая машина завернула за угол на юге. Вращающиеся красные и синие аварийные маячки отбрасывали яркие блики сквозь серый дождь на асфальт. Сирена смолкла, когда седан резко затормозил в двадцати футах от Марти, посреди улицы, с драматизмом каскадера, который казался чрезмерным даже при данных обстоятельствах. Вдалеке завыла сирена патрульной машины, когда распахнулись передние двери первого черно-белого автомобиля. Двое полицейских в форме вышли из патрульной машины, пригибаясь, прячась за дверями, крича: “Брось это! Сейчас же! Сделай это! Брось это прямо сейчас или умри, придурок! Сейчас же!” Марти осознал, что все еще держит в руке 9-миллиметровый пистолет. Копы знали не больше того, что сказала им Пейдж, позвонив в 911, о том, что был застрелен мужчина, поэтому, конечно, они решили, что преступником был он. Если он не сделает в точности то, что они требовали, и сделает это быстро, они застрелят его и будут оправданы за это. Он выпустил пистолет из руки. Он с грохотом упал на тротуар. Они приказали ему оттолкнуть его от себя. Он подчинился. Когда они вышли из-за открытых дверей машины, один из полицейских крикнул: “На землю, лицом вниз, руки за спину!” Он прекрасно понимал, что не стоит пытаться дать им понять, что он скорее жертва, чем преступник. Сначала они хотели повиновения, а потом объяснений, и если бы их позиции поменялись местами, он ожидал бы от них того же. Он опустился на четвереньки, затем растянулся во весь рост на улице. Даже сквозь рубашку мокрый асфальт был таким холодным, что у него перехватило дыхание. Дом Вика и Кэти Делорио находился прямо через дорогу от того места, где он лежал, и Марти надеялся, что Шарлотту и Эмили держали подальше от окон. Они не должны были видеть своего отца распростертым на земле под дулами полицейских. Они уже были напуганы. Он помнил их широко раскрытые глаза, когда он ворвался на кухню с пистолетом в руке, и не хотел, чтобы они пугались еще больше. Холод пробрал его до костей. Вторая сирена внезапно стала намного громче с каждой секундой. Он предположил, что резервная черно-белая машина завернула за угол на юг и приближалась с этого конца квартала. Пронзительный вопль был холоден, как острая сосулька в ухе. Повернувшись одной стороной лица к тротуару, моргая от попавшего в глаза дождя, он наблюдал за приближением копов. Они держали оружие наготове. Когда они топали по неглубокой луже, брызги, с точки зрения Марти, казались огромными. Когда они подошли к нему, он сказал: “Все в порядке. Я здесь живу. Это мой дом ”. Его речь, и без того хриплая, была еще более искажена охватившей его дрожью. Он беспокоился, что его голос прозвучал пьяно или невменяемо. “Это мой дом”. “Просто лежи”, - резко сказал один из них. “Держи руки за спиной и не высовывайся”. Другой спросил: “У вас есть какие-нибудь документы?” Дрожа так сильно, что у него застучали зубы, он сказал: “Да, конечно, в моем бумажнике”. Не желая рисковать, они надели на него наручники, прежде чем выудить бумажник из заднего кармана. Стальные браслеты были еще теплыми от нагретого воздуха патрульной машины. Он чувствовал себя в точности так, как если бы был персонажем одного из своих собственных романов. Это было определенно не приятное чувство. Вторая сирена смолкла. Хлопнули дверцы машины. Он услышал треск статических помех и металлические голоса полицейских радиостанций. “У вас здесь есть удостоверение личности с фотографией?” - спросил полицейский, забравший его бумажник. Марти закатил левый глаз, пытаясь разглядеть что-нибудь у мужчины выше уровня колен. “Да, конечно, в одном из этих пластиковых окон водительские права”. В своих романах, когда невинных персонажей, подозреваемых в преступлениях, которых они не совершали, они часто волнуются и боятся. Но Марти никогда не писал об унижении такой опыт. Лежа на холодном асфальте, ничком перед полицейскими, он был унижен как никогда в своей жизни, хотя и не сделал ничего плохого. Сама ситуация — нахождение в положении полной покорности, в то время как авторитетные лица относятся к нему с глубоким подозрением, — казалось, вызвала некую врожденную вину, врожденное чувство вины в каком-то чудовищном проступке, который невозможно было точно идентифицировать, чувство стыда из-за того, что его разоблачат, хотя он знал, что его не за что винить. “Сколько лет этой фотографии на ваших правах?” - спросил полицейский с бумажником. “Э-э, я не знаю, два года, три”. “Не очень-то на тебя похож”. “Ты же знаешь, на что похожи фотографии из автоинспекции”, - сказал Марти, встревоженный тем, что в его голосе прозвучало больше мольбы, чем гнева. “Отпустите его, все в порядке, он мой муж, он Марти Стиллуотер”, - крикнула Пейдж, очевидно, спеша к ним от дома Делорио. Марти не мог видеть ее, но ее голос обрадовал его и вернул кошмарному моменту ощущение реальности. Он сказал себе, что все будет хорошо. Копы осознают свою ошибку, отпустят его, обыщут кустарник вокруг дома и во дворах соседей, быстро найдут двойника и придут к объяснению всех странностей последнего часа. “Он мой муж”, - повторила Пейдж, теперь гораздо ближе, и Марти почувствовал, как копы уставились на нее, когда она приблизилась. Ему посчастливилось иметь привлекательную жену, на которую стоило смотреть, даже когда она промокла под дождем и обезумела; она была не просто привлекательной, но и умной, очаровательной, забавной, любящей, особенной. Его дочери были замечательными детьми. У него была успешная карьера романиста, и он глубоко наслаждался своей работой. Ничто не могло этого изменить. Ничего. И все же, даже когда копы сняли наручники и помогли ему подняться на ноги, даже когда Пейдж обняла его, а он с благодарностью обнял ее, Марти остро и неуютно осознал, что сумерки уступают место ночи. Он оглянулся через ее плечо, обыскивая бесчисленные темные места вдоль улицы, гадая, из какого гнезда тьмы последует следующее нападение. Дождь казался таким холодным, что должен был быть с мокрым снегом, аварийные маячки щипали глаза, горло горело, как будто он полоскал горло кислотой, тело болело в десятке мест от полученных побоев, и инстинкт подсказывал ему, что худшее еще впереди. Нет. Нет, это был не инстинкт. Это просто сработало его сверхактивное воображение. Проклятие воображения писателя. Вечный поиск следующего поворота сюжета. Жизнь не была похожа на вымысел. В реальных историях не было второго и третьего актов, четкой структуры, темпа повествования, захватывающих развязок. Просто происходили безумные вещи, лишенные логики вымысла, а потом жизнь шла своим чередом. Все полицейские смотрели, как он обнимает Пейдж. Ему показалось, что он увидел враждебность на их лицах. Вдалеке зазвучала еще одна сирена. Он был таким холодным. Три 1 Ночь в Оклахоме встревожила Дрю Ослетта. Миля за милей по обе стороны шоссе между штатами, за редким исключением, темнота была такой глубокой и безжалостной, что ему казалось, будто он пересекает мост над невероятно широкой и бездонной пропастью. Тысячи звезд усыпали небо, наводя на мысль о необъятности, о которой он предпочитал не думать. Он был созданием города, его душа была созвучна городской суете. Широкие проспекты, окруженные высокими зданиями, были самыми большими открытыми пространствами, на которых он чувствовал себя вполне комфортно. Он много лет прожил в Нью-Йорке, но никогда не бывал в Центральном парке; эти поля и долины были окружены городом, и все же Ослетт находил их достаточно большими и буколическими, чтобы нервировать его. Он был в своей стихии только в защищенных лесах высоток, где тротуары кишели людьми, а улицы были забиты шумным движением. В своей квартире в центре Манхэттена он спал без занавесок на окнах, поэтому комнату заливал рассеянный свет мегаполиса. Когда он просыпался ночью, его успокаивали периодические сирены, ревущие клаксоны, пьяные крики, грохот машин, закрывающих канализационные люки, и другие, более экзотические звуки, которые доносились с улиц даже в мертвое время суток, хотя и были менее громкими из-за великолепного шума по утрам, днем и вечером. Непрерывная какофония и бесконечные развлечения города были шелком его кокона, защищавшего его, гарантирующего, что он никогда не окажется в спокойной обстановке, способствующей созерцанию и самоанализу. Темнота и тишина не отвлекали и, следовательно, были врагами спокойствия. В сельской местности Оклахомы было слишком много и того, и другого. Слегка ссутулившись на пассажирском сиденье взятого напрокат "Шевроле", Дрю Ослетт переключил свое внимание с пугающего пейзажа на ультрасовременную электронную карту, которую держал на коленях. Устройство было размером с прикрепленный кейс, хотя и квадратное, а не прямоугольное, и работало от автомобильного аккумулятора через вилку прикуривателя. Плоская верхняя часть его напоминала переднюю панель телевизора: в основном экран с узкой рамкой из матовой стали и рядом кнопок управления. На мягко светящемся лаймово-зеленом фоне автомагистрали между штатами были обозначены изумрудно-зеленым цветом, трассы штатов - желтым, а дороги графств - синим; грунтовые и гравийные дороги были обозначены прерывистыми черными линиями. Населенные пункты — их очень мало в этой части света — были розовыми. Их машина была красной точкой света примерно в середине экрана. Точка неуклонно двигалась вдоль изумрудно-зеленой линии, обозначавшей межштатную автомагистраль 40. “Сейчас примерно в четырех милях впереди”, - сказал Ослетт. Карл Клокер, водитель, не ответил. Даже в лучшие времена Клокер был неважным собеседником. Среднестатистический рок был более разговорчив. Квадратный экран электронной карты был настроен на средний масштаб, отображая территорию в сто квадратных миль в виде сетки размером десять на десять миль. Ослетт коснулся одной из кнопок, и карта погасла, почти мгновенно сменившись блоком площадью двадцать пять квадратных миль со стороной пять миль, который увеличил один квадрант первого изображения, заполнив весь экран. Красная точка, изображающая их машину, теперь была в четыре раза больше, чем раньше. Она была уже не в центре снимка, а с правой стороны. В левой части экрана, менее чем в четырех милях от него, мигающий белый Крест оставался неподвижным всего в доле дюйма справа от межштатной автомагистрали 40. Крест отмечал приз. Ослетту нравилось работать с картой, потому что экран был таким красочным, как игровое поле в хорошо продуманной видеоигре. Ему очень нравились видеоигры. На самом деле, хотя ему было тридцать два, одними из его любимых мест были игровые залы, где множество крутых машин дразнили глаз мерцающим светом всех цветов радуя слух непрерывными звуковыми сигналами, чириканьем, жужжанием, улюлюканьем, улюлюканьем, лязгом, бумами, музыкальными риффами и колеблющимися электронными тонами. К сожалению, на карте не было игрового экшена. И на ней вообще отсутствовали звуковые эффекты. Тем не менее, это взволновало его, потому что не каждый мог заполучить в свои руки устройство, которое называлось SATU, что означает устройство слежения со спутника. Он не был продан широкой публике, отчасти потому, что стоимость была настолько непомерной, что потенциальных покупателей было слишком мало, чтобы оправдать его широкую рекламу. Кроме того, на распространение некоторых технологий были наложены строгие запреты национальной безопасности. И поскольку карта была в первую очередь инструментом для серьезного тайного отслеживания и слежки, большинство из относительно небольшого числа существующих устройств в настоящее время использовались контролируемыми федеральным правительством правоохранительными органами и агентствами по сбору разведданных или находились в руках аналогичных организаций в странах, союзных Соединенным Штатам. “Три мили”, - сказал он Клокеру. Неповоротливый водитель даже не хмыкнул в ответ. Провода тянулись от SATU и заканчивались присоской диаметром в три дюйма, которую Ослетт прикрепил к верхней части изогнутого лобового стекла. Микроминиатюрная электроника в основании чашки служила передатчиком и приемником спутниковой связи. С помощью закодированных импульсов микроволн SATU мог быстро взаимодействовать с десятками геостационарных спутников связи и разведки, принадлежащих частной промышленности и различным военным службам, отключать их системы безопасности, вводить свою программу в их логические блоки и подключать их к своим операциям, не нарушая их основных функций и не оповещая их наземные мониторы о вторжении. Используя два спутника для поиска - и фиксации — уникального сигнала конкретного транспондера, SATU может триангулировать точное местоположение носителя этого транспондера. Обычно целевой передатчик представлял собой незаметный пакет, который был установлен в шасси автомобиля объекта наблюдения — иногда в его самолете или лодке, - чтобы за ним можно было следить на расстоянии, даже не подозревая, что кто-то следит за ним. В данном случае это был транспондер, спрятанный в резиновом каблуке и подошве ботинка. Ослетт использовал элементы управления SATU, чтобы вдвое уменьшить площадь, отображаемую на экране, тем самым значительно увеличив детали карты. Изучая новый, но не менее красочный дисплей, он сказал: “Он все еще не двигается. Похоже, что, возможно, он съехал с обочины на остановке для отдыха.” Микрочипы SATU содержали подробные карты каждой квадратной мили континентальной части Соединенных Штатов, Канады и Мексики. Если бы Ослетт работал в Европе, на Ближнем Востоке или где-либо еще, он мог бы создать подходящую картографическую библиотеку для этой территории. “Две с половиной мили”, - сказал Ослетт. Управляя автомобилем одной рукой, Клокер сунул руку под спортивную куртку и вытащил револьвер, который носил в наплечной кобуре. Это был кольт .357 Магнум, эксцентричный выбор оружия — и несколько устаревший - для человека с профессией Карла Клокера. Он также предпочитал твидовые куртки с пуговицами, обтянутыми кожей, кожаными заплатками на локтях и иногда — как сейчас — кожаными лацканами. У него была эксцентричная коллекция жилетов-свитеров со смелыми рисунками арлекинов, один из которых он носил в данный момент. Его яркие носки обычно сочетались со всем остальным, и в обязательном порядке он носил коричневые замшевые носки Hush Puppies. Учитывая его рост и манеру поведения, вряд ли кто-то стал бы негативно отзываться о его вкусе в одежде, не говоря уже о невысказанных замечаниях по поводу выбора им пистолетов. “Тяжелая огневая мощь не понадобится”, - сказал Ослетт. Не сказав Ослетту ни слова, Клокер положил "Магнум" калибра 357 на сиденье рядом со своей шляпой, где он мог легко до него добраться. “У меня есть транковый пистолет”, - сказал Ослетт. “Этого должно хватить”. Клокер даже не взглянул на него. 2 Прежде чем Марти согласился уйти с залитой дождем улицы и рассказать властям о случившемся, он настоял, чтобы офицер в форме присмотрел за Шарлоттой и Эмили в доме Делориос. Он доверял Вику и Кэти в том, что они сделают все необходимое для защиты девочек. Но они не смогли бы противостоять злобной неумолимости Другого. Он не был уверен, что даже хорошо вооруженный охранник - достаточная защита. С козырька крыльца Делориос стекал дождь. В свете латунного фонаря это выглядело как праздничная мишура. Укрывшись там, Марти пытался дать Вик понять, что девочки все еще в опасности. “Не впускай никого, кроме копов или Пейдж”. “Конечно, Марти”. Вик был учителем физкультуры, тренером местной школьной команды по плаванию, лидером бойскаутского отряда, главным мотиватором программы "Соседский дозор" на их улице и организатором различных ежегодных акций благотворительных фондов, серьезным и энергичным парнем, которому нравилось помогать людям и который носил спортивную обувь даже в тех случаях, когда он также надевал пиджак и галстук, как будто более официальная обувь не позволяла ему двигаться так быстро и достигать того, чего он хотел. “Никто, кроме копов или Пейдж. Предоставь это мне, детям будет хорошо со мной и Кэти. Господи, Марти, что там произошло ?” “И, ради Бога, не отдавайте девочек никому, ни копам, ни кому-либо еще, если с ними нет Пейдж. Даже не отдавай их мне, если со мной не будет Пейдж.” Вик Делорио оторвал взгляд от действий полиции и удивленно моргнул. В памяти Марти всплыл сердитый голос двойника, он увидел брызги слюны, вылетающие у него изо рта, когда он бушевал: Я хочу свою жизнь, мою Пейдж ... мою Шарлотту, мою Эмили ... “Ты понял, Вик?” “Не для тебя?” “Только если Пейдж будет со мной. Только тогда”. “Что—” “Я объясню позже”, - перебил Марти. “Все ждут меня”. Он повернулся и поспешил по дорожке к улице, один раз оглянувшись, чтобы сказать: “Только Пейдж”. .. моя Пейдж... моя Шарлотта, моя Эмили... Дома, на кухне, рассказывая о нападении офицеру полиции, который принял звонок и первым прибыл на место происшествия, Марти позволил полицейскому технику испачкать его пальцы чернилами и перекатать их на листе для записей. Они должны были уметь отличать его отпечатки от отпечатков злоумышленника. Он задавался вопросом, окажутся ли они с тем, Другим, такими же идентичными в этом отношении, какими кажутся у всех остальных. Пейдж тоже подчинилась процессу. Это был первый раз в их жизни, когда у кого-то из них снимали отпечатки пальцев. Хотя Марти понимал необходимость этого, весь процесс казался агрессивным. Получив то, что ему требовалось, техник смочил бумажное полотенце глицериновым моющим средством и сказал, что это удалит все чернила. Этого не произошло. Как бы сильно он ни терся, на завитках его кожи оставались темные пятна. Прежде чем сесть и дать более полное заявление ответственному офицеру, Марти поднялся наверх, чтобы переодеться в сухую одежду. Он также принял четыре таблетки анацина. Он включил термостат, и дом быстро перегрелся. Но периодическая дрожь все еще мучила его — в основном из-за нервирующего присутствия такого количества полицейских. Они были повсюду в доме. Некоторые были в форме, другие - нет, и все они были незнакомцами, чье присутствие заставляло Марти чувствовать себя еще более оскорбленным. Он не ожидал, что личная жизнь жертвы будет нарушена с того момента, как он сообщит о серьезном преступлении. Полицейские и техники находились в его кабинете, чтобы сфотографировать комнату, где началась жестокая стычка, извлечь пару пуль из стены, снять отпечатки пальцев и взять образцы крови с ковра. Они также фотографировали холл наверху, лестницу и фойе. В поисках улик, которые мог оставить злоумышленник, они предположили, что им предложили заглянуть в любую комнату или шкаф. Конечно, они были в его доме, чтобы помочь ему, и Марти был благодарен за их усилия. И все же было неловко думать, что незнакомые люди могли заметить, как он, по общему признанию, навязчиво расставлял одежду в своем шкафу в соответствии с цветом — и он, и Эмили, и тот факт, что он собирал пенни и пятицентовики в полгаллоновую банку, как мог бы мальчик копить на свой первый велосипед, и другие неважные, но очень личные детали его жизни. И главный детектив в штатском выбил его из колеи больше, чем все остальные, вместе взятые. Парня звали Сайрус Лоубок, и он вызвал сложную реакцию, которая выходила за рамки простого смущения. Детектив мог бы неплохо зарабатывать на жизнь, работая манекенщиком, позируя для журнальной рекламы Rolls-Royce, смокингов, черной икры и биржевых брокерских услуг. Ему было около пятидесяти, подтянутый, с волосами цвета соли с перцем, загорелый даже в ноябре, орлиным носом, тонкими скулами и необыкновенными серыми глазами. В черных мокасинах, серых шнуровках, темно-синем свитере крупной вязки и белой рубашке - он снял ветровку — Лоубоку удавалось выглядеть одновременно выдающимся и спортивным, хотя виды спорта, которые ассоциировались бы у человека не с футболом и бейсболом, а с теннисом, парусным спортом, гонками на моторных лодках и другими занятиями высших классов. Он был похож не столько на любой популярный образ полицейского, сколько на человека, который был рожден в богатстве и знал, как им управлять и сохранить. Лоубок сидел за обеденным столом напротив Марти, внимательно слушая его рассказ о нападении, задавая вопросы в основном для уточнения деталей и делая записи в блокноте на спирали дорогой черно-золотой ручкой Montblanc. Пейдж сидела рядом с Марти, предлагая эмоциональную поддержку. Они были единственными тремя людьми в комнате, хотя офицеры в форме периодически прерывали разговор, чтобы посовещаться с Лоубоком, и дважды детектив извинялся, чтобы изучить улики, которые были сочтены относящимися к делу. Потягивая пепси из керамической кружки, успокаивая горло и рассказывая о борьбе не на жизнь, а на смерть с незваным гостем, Марти также испытал возрождение необъяснимого чувства вины, которое впервые беспокоило его, когда он лежал на мокрой улице со скованными руками. Это чувство было не менее иррациональным, чем раньше, учитывая, что самым большим преступлением, в котором его можно было обоснованно обвинить, было обычное несоблюдение скоростного режима на определенных дорогах. Но на этот раз он понял, что отчасти его беспокойство было вызвано ощущением, что лейтенант Сайрус Лоубок относится к нему со скрытым подозрением. Лоубок был вежлив, но говорил мало. Его молчание носило смутный обвиняющий характер. Когда он не делал записей, его цинково-серые глаза непоколебимо, с вызовом смотрели на Марти. Почему детектив должен подозревать его в том, что он не совсем правдив, было неясно. Однако Марти предположил, что после многих лет работы в полиции, изо дня в день имея дело с худшими элементами общества, понятной тенденцией было стремление к цинизму. Независимо от того, что обещает Конституция Соединенных Штатов, полицейский с большим стажем работы, вероятно, чувствовал себя оправданным в убеждении, что все мужчины — и женщины - виновны, пока не доказана невиновность. Марти закончил свой рассказ и сделал еще один большой глоток колы. Холодные жидкости сделали все, что могли, от его воспаленного горла; больший дискомфорт теперь ощущался в тканях шеи, где от удушающих рук кожа покраснела и где к утру наверняка появятся обширные кровоподтеки. Хотя четыре Анацина начали действовать, боль, похожая на хлыстовую, заставляла его морщиться, когда он поворачивал голову более чем на несколько градусов в любую сторону, поэтому он принимал напряженную позу и двигался. Казалось, что Лоубок слишком долго листал свои записи, просматривая их в тишине, тихонько постукивая ручкой Montblanc по страницам. Плеск дождя все еще оживлял ночь, хотя гроза несколько утихла. Половицы наверху время от времени скрипели под тяжестью полицейских, все еще выполняющих свои обязанности. Под столом правая рука Пейдж нашла левую руку Марти, и он сжал ее, как бы говоря, что теперь все в порядке. Но не все было в порядке. Ничего не было объяснено или решено. Насколько он знал, их неприятности только начинались. .. моя Пейдж... моя Шарлотта, моя Эмили... Наконец Лоубок посмотрел на Марти. Ровным тоном, который был убийственным именно из-за полного отсутствия поддающейся интерпретации интонации, детектив сказал: “Отличная история”. “Я знаю, это звучит безумно”. Марти подавил желание заверить Лоубока, что он не преувеличивал степень сходства между собой и двойником или какой-либо другой аспект своего рассказа. Он сказал правду. От него не требовалось извиняться за тот факт, что правда в данном случае была столь же поразительной, как и любая фантазия. “И вы говорите, что у вас нет брата-близнеца?” Спросил Лоубок. “Нет, сэр”. “Совсем нет брата?” “Я единственный ребенок в семье”. “Сводный брат?” “Мои родители поженились, когда им было восемнадцать. Ни один из них никогда не был женат ни на ком другом. Уверяю вас, лейтенант, этому парню нет простого объяснения ”. “Ну, конечно, никакие другие браки не были бы необходимы для того, чтобы у тебя был сводный брат ... или полный брат, если уж на то пошло”, - сказал Лоубок, глядя Марти в глаза так прямо, что отвести от него взгляд означало бы признать что-то. Пока Марти переваривал заявление детектива, Пейдж сжала его руку под столом, призывая не позволять Лоубоку выводить его из себя. Он пытался убедить себя, что детектив всего лишь констатирует факт, каковым он и был, но было бы приличнее смотреть в записную книжку или в окно, делая такие выводы. Отвечая почти так же натянуто, как и держась за голову, Марти сказал: “Дай мне подумать ... Тогда, думаю, у меня есть три варианта. Либо мой отец обрюхатил мою мать до того, как они поженились, и они отдали этого родного брата — этого ублюдочного брата — на усыновление. Или после того, как мои родители поженились, папа трахался с какой-то другой женщиной, и она родила моего сводного брата. Или моя мать забеременела от какого-то другого парня, либо до, либо после того, как она вышла замуж за моего отца, и вся эта беременность - глубокая, мрачная семейная тайна ”. Поддерживая зрительный контакт, Лоубок сказал: “Извините, если я обидел вас, мистер Стиллуотер”. “Мне тоже жаль, что ты это сделал”. “Не слишком ли ты щепетилен по этому поводу?” “Правда?” - резко спросил Марти, хотя и задавался вопросом, не слишком ли оностро реагирует. “У некоторых пар появляется первый ребенок до того, как они готовы взять на себя это обязательство, - сказал детектив, - и они часто отдают его на усыновление”. “Не мои родители”. “Ты это точно знаешь?” “Я знаю их”. “Может быть, тебе стоит спросить у них”. “Может быть, я так и сделаю”. “Когда?” “Я подумаю об этом”. Улыбка, слабая и мимолетная, как мимолетная тень птицы в полете, пробежала по лицу Лоубока. Марти был уверен, что уловил сарказм в этой улыбке. Но, хоть убей, он не мог понять, почему детектив считает его чем-то меньшим, чем невинная жертва. Лоубок опустил взгляд в свои записи, позволив на некоторое время воцариться тишине. Затем он сказал: “Если этот двойник вам не родственник, брат или сводный брат, тогда у вас есть какие-нибудь идеи, как объяснить такое замечательное сходство?” Марти начал качать головой, поморщился, когда боль пронзила его шею. “Нет. Вообще без понятия”. - Хочешь аспирина? - спросила Пейдж. “Выпил немного анацина”, - сказал Марти. “Со мной все будет в порядке”. Снова встретившись взглядом с Марти, Лоубок сказал: “Я просто подумал, что у тебя может быть теория”. “Нет. Извините”. “Ты ведь писатель и все такое”. Марти не понял, что имел в виду детектив. “Простите?” “Ты используешь свое воображение каждый день, ты зарабатываешь им на жизнь”. “И что?” “Вот я и подумал, может быть, ты разгадаешь эту маленькую тайну, если приложишь к этому все усилия”. “Я не детектив. Я достаточно умен в создании тайн, но я их не распутываю”. “На телевидении, — сказал Лоубок, - автор детективных романов - любой детектив-любитель, если уж на то пошло, — всегда умнее копов”. “В реальной жизни все не так”, - сказал Марти. Лоубок выждал несколько секунд молчания, рисуя каракули внизу страницы своих заметок, прежде чем ответить: “Нет, это не так”. “Я не путаю фантазию и реальность”, - сказал Марти немного слишком резко. “Я бы и не подумал, что ты это делаешь”, - заверил его Сайрус Лоубок, сосредоточившись на своих каракулях. Марти осторожно повернул голову, чтобы посмотреть, не выказала ли Пейдж каких-либо признаков враждебности в тоне и манерах детектива. Она задумчиво хмурилась, глядя на Лоубока, и это заставило Марти почувствовать себя лучше; возможно, в конце концов, он не слишком остро реагировал и ему не нужно было добавлять паранойю к списку симптомов, о которых он рассказал Полу Гатриджу. Ободренный хмурым взглядом Пейдж, Марти снова повернулся к Лоубоку и спросил: “Лейтенант, здесь что-то не так?” Приподняв брови, как будто удивленный вопросом, Лоубок лукаво сказал: “У меня определенно сложилось впечатление, что что-то не так, иначе вы бы нам не позвонили”. Удержавшись от едкого ответа, которого заслуживал Лоубок, Марти сказал: “Я имею в виду, я чувствую здесь враждебность, и я не понимаю причины этого. В чемзаключается причина?” “Враждебность? Правда?” Не отрывая взгляда от своих каракулей, Лоубок нахмурился. “Ну, я бы не хотел, чтобы жертва преступления была так же запугана нами, как и подонком, который напал на нее. Это не было бы хорошим пиаром, не так ли?” Сказав это, он аккуратно уклонился от прямого ответа на вопрос Марти. Рисунок был закончен. Это был рисунок пистолета. “Мистер Стиллуотер, пистолет, из которого вы застрелили этого злоумышленника, — это то же самое оружие, которое отобрали у вас на улице?” “У меня его не забирали. Я добровольно бросил его, когда мне сказали это сделать. И, да, это был тот же самый пистолет ”. “Девятимиллиметровый пистолет "Смит и Вессон”?" “Да”. “Вы приобрели это оружие у лицензированного торговца оружием?” “Да, конечно”. Марти назвал ему название магазина. “У вас есть чек из магазина и подтверждение предварительной проверки покупки соответствующим правоохранительным органом?” “Какое это имеет отношение к тому, что произошло здесь сегодня?” “Рутина”, - сказал Лоубок. “Позже мне нужно заполнить все строчки в отчете о преступлении. Просто рутина”. Марти не нравилось, что интервью все больше превращалось в допрос, но он не знал, что с этим делать. Расстроенный, он обратился к Пейдж за ответом на запрос Лоубока, потому что она вела их финансовые отчеты для бухгалтера. Она сказала: “Все документы из оружейного магазина будут скреплены вместе и подшиты ко всем нашим аннулированным чекам за этот год”. “Мы купили его, может быть, три года назад”, - сказал Марти. “Все это упаковано на чердаке гаража”, - добавила Пейдж. “Но вы можете достать это для меня?” Спросил Лоубок. “Ну ... да, если немного покопаться”, - сказала Пейдж и начала вставать со стула. “О, не утруждайте себя прямо сейчас”, - сказал Лоубок. “Это не так уж срочно”. Он снова повернулся к Марти: “А что насчет "Корта тридцать восьмого" в бардачке твоего "Тауруса"? Ты купил его в том же оружейном магазине?” Удивленный Марти спросил: “Что ты делал в "Таурусе”?" Лоубок изобразил удивление удивлением Марти, но, похоже, это было рассчитано на то, чтобы выглядеть фальшиво, подразнить Марти, подражая ему. “В "Таурусе"? Расследует дело. Это то, что нас попросили сделать? Я имею в виду, нет никаких мест, никаких тем, которые вы бы предпочли, чтобы мы не рассматривали? Потому что, конечно, мы уважаем ваши пожелания в этом отношении ”. Детектив был настолько изощрен в своих насмешках и настолько туманен в своих намеках, что любой резкий ответ со стороны Марти показался бы реакцией человека, которому есть что скрывать. Очевидно, Лоубок думал, что ему действительно есть что скрывать, и играл с ним, пытаясь вынудить его к непреднамеренному признанию. Марти почти пожалел, что у него нет возможности признаться. Поскольку в данный момент они играли в эту игру, это было невероятно неприятно. “Вы купили тридцать восьмой пистолет в том же оружейном магазине, где приобрели ”Смит и Вессон"?" Лоубок настаивал. “Да”. Марти отхлебнул Пепси. “У вас есть документы на этот счет?” “Да, я уверен, что так оно и есть”. “Вы всегда носите этот пистолет в своей машине?” “Нет”. “Это было сегодня в твоей машине”. Марти заметил, что Пейдж смотрит на него с некоторой долей удивления. Сейчас он не мог объяснить о своей панической атаке или рассказать ей о странном ощущении надвигающейся Джаггернаутской Силы, которое предшествовало ей и которое заставило его принять чрезвычайные меры предосторожности. Учитывая неожиданный и далеко не безобидный оборот, который принял допрос, это была не та информация, которой он хотел делиться с детективом, опасаясь, что его слова покажутся неуравновешенными и его невольно отправят на психиатрическую экспертизу. Марти отхлебнул немного Пепси, не для того, чтобы успокоить горло, а чтобы выиграть немного времени, чтобы подумать, прежде чем отвечать Лоубоку. “Я не знал, что это там есть”, - сказал он наконец. Лоубок сказал: “Вы не знали, что пистолет был в вашем бардачке?” “Нет”. “Вы знаете, что запрещено перевозить заряженное оружие в вашей машине?” И какого черта вы, ребята, делали, копаясь в моей машине? “Как я уже сказал, я не знал, что он там был, поэтому, конечно, я также не знал, что он заряжен”. “Вы не заряжали его сами?” “Ну, я, наверное, так и сделал”. “Вы хотите сказать, что не помните, заряжали ли вы его и как оно попало в "Таурус”?" “Что, вероятно, произошло ... когда я в последний раз ходил в тир, возможно, я зарядил его для еще одной стрельбы по мишеням, а потом забыл”. “И принес его домой со стрельбища в своем бардачке?” “Совершенно верно”. “Когда вы в последний раз были на стрельбище?” “Я не знаю ... три-четыре недели назад”. “Значит, вы целый месяц таскали заряженный пистолет в своей машине?” “Но я и забыл, что это было там”. Одна ложь, сказанная, чтобы избежать обвинения в мелком правонарушении, связанном с хранением оружия, привела к череде лжи. Все это была незначительная ложь, но Марти испытывал достаточно неохотного уважения к способностям Сайруса Лоубока, чтобы знать, что он воспринимает их как неправду. Поскольку детектив уже казался необоснованно убежденным, что очевидную жертву следует рассматривать как подозреваемого, он предполагал, что каждая ложь была дополнительным доказательством того, что от него скрывали темные тайны. Слегка откинув голову назад, холодно и в то же время обвиняюще глядя на Марти, используя свой патрицианский вид для устрашения, но сохраняя голос мягким и без интонации, Лоубок сказал: “Мистер Стиллуотер, вы всегда так небрежно обращаетесь с оружием?” “Я не верю, что был неосторожен”. Снова поднятая бровь. “А ты нет?” “Нет”. Детектив взял ручку и сделал загадочную пометку в своем блокноте на спирали. Затем он снова начал рисовать каракули. “Скажите мне, мистер Стиллуотер, у вас есть разрешение на скрытое ношение оружия?” “Нет, конечно, нет”. “Я понимаю”. Марти отхлебнул Пепси. Под столом Пейдж снова взяла его за руку. Он был благодарен за этот контакт. Новый рисунок обретал форму. Пара наручников. Лоубок спросил: “Вы любитель оружия, коллекционер?” “Нет, не совсем”. “Но у вас много оружия”. “Не так уж много”. Лоубок перечислил их на пальцах одной руки. “Ну, "Смит и Вессон", "Корт" — штурмовая винтовка Colt M16 в шкафу в фойе”. О, Боже милостивый. Оторвав взгляд от своей руки и встретившись с глазами Марти своим холодным, пристальным взглядом, Лоубок сказал: “Вы знали, что М16 тоже была заряжена?” “Я купил все оружие в первую очередь для исследований, для изучения книг. Мне не нравится писать об оружии, не использовав его ”. Это была правда, но даже для Марти это прозвучало как чушь. “И вы храните их заряженными, рассованными по ящикам и шкафам по всему дому?” Марти не нашел надежного ответа. Если бы он сказал, что знал, что винтовка заряжена, Лоубок захотел бы знать, зачем кому-то понадобилось держать боевое оружие в таком состоянии готовности в мирном, спокойном жилом районе. М16, черт возьми, совершенно точно не подходит для домашней обороны, за исключением, возможно, тех случаев, когда вы живете в Бейруте, Кувейте или южной части Лос-Анджелеса. С другой стороны, если бы он сказал, что не знал, что винтовка заряжена, последовало бы больше ехидных вопросов о его небрежном обращении с оружием и более смелых намеков на то, что он лжет. Кроме того, все, что он сказал, могло показаться в высшей степени глупым или лживым, если бы они также нашли дробовик "Моссберг" под кроватью в хозяйской спальне или "Беретту", которую он спрятал в кухонном шкафу. Стараясь не выходить из себя, он сказал: “Какое отношение мое оружие имеет к тому, что произошло сегодня? Мне кажется, мы отклонились от темы, лейтенант ”. “Это так кажется?” Спросил Лоубок, как будто искренне озадаченный отношением Марти. “Да, похоже на то”, - резко сказала Пейдж, очевидно, понимая, что она была в лучшем положении, чем Марти, чтобы быть резкой с детективом. “Ты говоришь так, будто это Марти вломился в чей-то дом и пытался задушить его до смерти”. Марти сказал: “Ваши люди прочесывают окрестности, вы объявили об этом в розыск?” “Ориентировку?” Марти был раздражен намеренной тупостью детектива. “Ориентировку для Другого”. Нахмурившись, Лоубок спросил: “За что?” “Для двойника - другой я”. “О, да, он”. На самом деле это был не ответ, но Лоубок продолжил свою программу, прежде чем Марти или Пейдж смогли настоять на более конкретном ответе: “”Хеклер и Кох" - это еще одно оружие, которое вы приобрели для исследований?" “Хеклер и Кох”? “Р7. Стреляет девятимиллиметровыми патронами”. “У меня нет P7”. “Ты не знаешь? Ну, это лежало на полу твоего кабинета наверху”. “Это был его пистолет”, - сказал Марти. “Я говорил тебе, что у него был пистолет”. “Вы знали, что на стволе этого Р7 есть резьба для глушителя?” “У него был пистолет, это все, что я знал. У меня не было времени посмотреть, есть ли на нем глушитель. У меня точно не было времени перечислять все его особенности”. “Вообще-то, на нем не было глушителя, но он снабжен резьбой для него. мистер Стиллуотер, вы знали, что оснащать огнестрельное оружие глушителем незаконно?” “Это не мой пистолет, лейтенант”. Марти начал задаваться вопросом, не должен ли он отказаться отвечать на какие-либо вопросы без присутствия адвоката. Но это было безумием. Он ничего не сделал. Он был невиновен. Ради бога, он был жертвой. Полиции бы там даже не было, если бы он не сказал Пейдж позвонить им. “Heckler and Koch P7 с резьбой для глушителя — это оружие профессионала, мистер Стиллуотер. Наемный убийца, называйте его как хотите. Как бы вы его назвали?” “Что вы имеете в виду?” Спросил Марти. “Ну, мне было интересно, если бы вы писали о таком человеке, профессионале, какие различные термины вы бы использовали, чтобы назвать его?” Марти почувствовал невысказанный подтекст в этом вопросе, что-то близкое к сути той повестки дня, которую продвигал Лоубок, но он не был до конца уверен, что именно. Очевидно, Пейдж тоже это почувствовала, потому что спросила: “Что именно вы пытаетесь сказать, лейтенант?” К сожалению, Сайрус Лоубок снова уклонился от конфронтации. На самом деле, он опустил взгляд в свои заметки и притворился, что в его вопросе не было ничего большего, чем обычное любопытство по поводу выбора писателем синонимов. “В любом случае, тебе очень повезло, что такой профессионал, как этот, человек, который носил бы пистолет Р7 с резьбой вместо глушителя, не смог взять над тобой верх”. “Я застал его врасплох”. “Очевидно”. “Тем, что у меня в ящике стола был пистолет”. “Всегда полезно быть готовым”, - сказал Лоубок. Затем быстро добавил: “Но тебе повезло, что ты взял над ним верх и в рукопашном бою. Такой профессионал был бы хорошим бойцом ближнего боя, может быть, даже знал тхэквондо или что-то в этом роде, как это всегда бывает в книгах и фильмах. ” “Его немного замедлили. Два выстрела в грудь”. Кивнув, детектив сказал: “Да, верно, я помню. Это должно было остановить любого обычного человека”. “Он был достаточно оживленным”. Марти нежно коснулся его горла. Меняя тему с внезапностью, призванной сбить с толку, Лоубок сказал: “Мистер Стиллуотер, вы выпивали сегодня днем?” Поддавшись своему гневу, Марти сказал: “Это не так-то просто объяснить, лейтенант”. “Вы не пили сегодня днем?” “Нет”. “Совсем нет?” “Нет”. “Я не хочу вступать в спор, мистер Стиллуотер, на самом деле нет, но когда мы впервые встретились, я почувствовал запах алкоголя от вас. Кажется, пива. А в гостиной валяется банка пива ”Курс", пиво разлито по деревянному полу." “После я выпил немного пива”. “После чего?” “После того, как все закончилось. Он лежал на полу в фойе со сломанной спиной. По крайней мере, я думал, что она была сломана ”. “Итак, вы решили, что после всей этой стрельбы и драк холодное пиво было как раз то, что нужно”. Пейдж сердито посмотрела на детектива. “Вы так стараетесь, чтобы все это дело звучало глупо —” “— и я чертовски хочу, чтобы вы просто вышли и сказали нам, почему вы мне не верите”, - добавил Марти. “Я не не верю вам, мистер Стиллуотер. Я знаю, что все это очень расстраивает, вы чувствуете себя обманутым, вы все еще потрясены, устали. Но я все еще впитываю, слушаю и впитываю. Это то, что я делаю. Это моя работа. И у меня действительно пока не сформировалось никаких теорий или мнений ”. Марти был уверен, что это неправда. Лоубок имел при себе набор полностью сформированных мнений, когда впервые сел за обеденный стол. Допив остатки пепси из кружки, Марти сказал: “Я почти выпил немного молока, апельсинового сока, но у меня так разболелось горло, адски болело, как будто оно горело. Я не мог глотать без боли. Когда я открыл холодильник, пиво выглядело намного лучше всего остального, самое освежающее ”. Лоубок снова рисовал ручкой Montblanc в углу страницы своего блокнота. “Значит, у вас была только одна банка ”Коорс"". “Не все. Я выпил половину, может быть, две трети. Когда моему горлу стало немного легче, я вернулся посмотреть, как поживает Другой ... как двойник. У меня было с собой пиво. Я был так удивлен, увидев, что этот ублюдок ушел, после того как он выглядел полумертвым, что банка пива ”Курс" просто выскользнула у меня из рук ". Несмотря на то, что картина была перевернута, Марти смог разглядеть, что рисовал детектив. Бутылка. Пивная бутылка с длинным горлышком. “Тогда полбанки пива ”Курс"", - сказал Лоубок. “Совершенно верно”. “Может быть, две трети”. “Да”. “Но не более того”. “Нет”. Закончив рисовать, Лоубок оторвал взгляд от блокнота и сказал: “А как насчет трех пустых бутылок из-под ”Короны" в мусорном ведре под кухонной раковиной?" 3 “Зона отдыха, этот выход”, - прочитал Дрю Ослетт. Затем он сказал Клокеру: “Видишь этот знак?” Клокер не ответил. Вернув свое внимание к экрану SATU у себя на коленях, Ослетт сказал: “Все в порядке, он там, может быть, отливает в мужском туалете, может быть, даже растянулся на заднем сиденье машины, за рулем которой он, и несколько раз подмигнул”. Они собирались вступить в бой с непредсказуемым и грозным противником, но Клокер казался невозмутимым. Даже находясь за рулем, он, казалось, погрузился в медитативное состояние. Его медвежье тело было расслаблено, как у тибетского монаха в трансцендентном обмороке. Его огромные руки покоились на руле, толстые пальцы лишь слегка согнуты, сохраняя минимальный захват. Ослетт не удивился бы, узнав, что здоровяк управлял машиной в основном с помощью какой-то тайной силы разума. Ничто в широком лице Клокера с резкими чертами не указывало на то, что он знал, что означает слово “напряжение”: бледный лоб, гладкий, как полированный мрамор; на щеках нет морщин; сапфирово-голубые глаза, мягко сияющие в отраженном свете приборной панели, устремленные вдаль, не просто на дорогу впереди, но, возможно, и за пределы этого мира. Его широкий рот был открыт ровно настолько, чтобы взять тонкую облатку для причастия. Его губы изогнулись в едва заметной улыбке, но было невозможно понять, доволен ли он чем-то, что обдумывал в духовной задумчивости, или перспективой неминуемого насилия. У Карла Клокера был талант к насилию. По этой причине, несмотря на его вкус в одежде, он был человеком своего времени. “Вот зона отдыха”, - сказал Ослетт, когда они приблизились к концу подъездной дороги. “Где же еще это могло быть?” Ответил Клокер. “А?” “Оно там, где оно есть”. Здоровяк был не слишком разговорчив, а когда ему все же было что сказать, в половине случаев это было загадочно. Ослетт подозревал, что Клокер был либо скрытым экзистенциалистом, либо — на другом конце спектра — мистиком Нью Эйдж. Хотя истина могла заключаться в том, что он был настолько замкнут в себе, он не нуждался в большом человеческом контакте или взаимодействии; его собственные мысли и наблюдения адекватно занимали и развлекали его. Одно можно было сказать наверняка: Клокер был не так глуп, как казался; на самом деле, у него был IQ намного выше среднего. Автостоянка в зоне отдыха была освещена восемью высокими натриевыми лампами. После стольких мрачных миль беспросветной тьмы, которая начала казаться выжженными черными пустошами постъядерного ландшафта, свет высоких ламп поднял настроение Ослетту, хотя он был тошнотворно-желтым, как моча, и напоминал кислый свет в дурном сне. Никто никогда не спутал бы это место с какой-либо частью Манхэттена, но оно подтверждало, что цивилизация все еще существует. Единственным транспортным средством в поле зрения был большой дом на колесах. Он был припаркован возле здания из бетонных блоков, в котором размещались станции комфорт-класса. “Сейчас мы прямо над ним”. Ослетт выключил спутниковый экран и поставил устройство на пол между своих ног. Сняв присоску с лобового стекла, опустив ее на электронную карту, он сказал: “Никаких сомнений — нашему Альфи уютно в этом дорожном кабане. Наверное, сорвал его с какого-нибудь бедолаги, и теперь он в бегах со всеми удобствами дома ”. Они проехали мимо лужайки с тремя столами для пикника и припарковались примерно в двадцати футах от Road King, со стороны водителя. В доме на колесах не горел свет. “Неважно, насколько далеко сошел с пути Алфи, - сказал Ослетт, - я все равно думаю, что он хорошо отнесется к нам. Мы - это все, что у него есть, верно? Без нас он одинок в этом мире. Черт возьми, мы ему как семья ”. Клокер выключил фары и двигатель. Ослетт сказал: “Независимо от того, в каком он состоянии, я не думаю, что он причинил бы нам вред. Только не старина Альфи. Может быть, он убил бы любого, кто встал у него на пути, но не нас. Что вы об этом думаете?” Выйдя из "Шевроле", Клокер взял с переднего сиденья свою шляпу и кольт 357 Магнум. Ослетт взял фонарик и пистолет с транквилизатором. У громоздкого пистолета было два ствола, сверху и снизу, каждый заряжался толстым патроном для подкожных инъекций. Он был разработан для использования в зоопарках и не был точным на расстоянии более пятидесяти футов, что было достаточно хорошо для целей Ослетта, поскольку он не планировал охотиться на львов в вельде. Ослетт был рад, что зона отдыха не была переполнена туристами. Он надеялся, что они с Клокером смогут закончить свои дела и уехать до того, как с шоссе съедутся какие-нибудь легковые или грузовые автомобили. С другой стороны, когда он вышел из "Шевроле" и тихо закрыл за собой дверцу, его встревожила пустота ночи. Если не считать визга шин и прорезающего воздух свиста проезжающих машин на федеральной автостраде, тишина была такой же гнетущей, какой, должно быть, бывает в вакууме глубокого космоса. Роща высоких сосен служила фоном для всей зоны отдыха, и в безветренной темноте их тяжелые ветви поникли, как траурные полотнища. Он жаждал шума и суеты городских улиц, где непрерывная деятельность постоянно отвлекала его. Суматоха позволяла отвлечься от созерцания. В городе суета повседневной жизни позволяла ему постоянно обращать внимание вовне, если он того желал, избавляя его от опасностей, присущих самоанализу. Присоединившись к Клокеру у водительской двери Road King, Ослетт подумал о том, чтобы проникнуть внутрь как можно незаметнее. Но если Алфи был внутри, как конкретно указано на электронной карте SATU, он, вероятно, уже знал об их прибытии. Кроме того, на самых глубоких когнитивных уровнях Алфи был приучен отвечать Дрю Ослетту абсолютным послушанием. Было почти немыслимо, что он попытается причинить ему вред. Почти. Они также были уверены, что шансы на то, что Алфи уйдет в самоволку, настолько малы, что их вообще не существует. Они ошибались на этот счет. Время может доказать, что они ошибались и в других вещах. Вот почему у Ослетта был пистолет с транквилизатором. И именно поэтому он не пытался отговорить Клокера брать с собой "Магнум" калибра 357. Приготовившись к неожиданностям, Ослетт постучал в металлическую дверь. Стук казался нелепым способом заявить о себе в данных обстоятельствах, но он все равно постучал, подождал несколько секунд и постучал снова, громче. Никто не ответил. Дверь была не заперта. Он открыл ее. Сквозь лобовое стекло просачивалось достаточно желтого света от ламп парковки, чтобы осветить кабину дома на колесах. Ослетт видел, что непосредственной угрозы нет. Он встал на порог, наклонился и оглянулся через "Короля дорог", который уходил туннелем в густую тьму, глубокую, как камеры древних катакомб. “Будь спокоен, Альфи”, - мягко сказал он. Эта произнесенная команда должна была привести к немедленному ритуальному отклику, как при литании: Я спокоен, отец. “Будь спокоен, Альфи”, - повторил Ослетт уже без особой надежды. Тишина. Хотя Ослетт не был ни отцом Альфи, ни человеком из общества, и поэтому никоим образом не мог законно претендовать на почетное обращение, его сердце, тем не менее, возрадовалось бы, если бы он услышал произнесенный шепотом и послушный ответ: Я спокоен, отец. Эти пять простых слов, произнесенных ответным шепотом, означали бы, что, в сущности, все было хорошо, что отступление Алфи от его инструкций было не столько бунтом, сколько временной потерей цели, и что массовые убийства, на которые он решился, можно было простить и оставить в прошлом. Хотя Ослетт знал, что это бесполезно, он попробовал в третий раз, сказав громче, чем раньше: “Успокойся, Альфи”. Когда в темноте ему ничего не ответили, он включил фонарик и забрался в "Роуд Кинг". Он не мог не думать о том, каким расточительством и унижением было бы, если бы его застрелили в незнакомом доме на колесах вдоль межштатной автомагистрали на просторах Оклахомы в нежном возрасте тридцати двух лет. Такой яркий молодой человек, подающий такие необычайные надежды (сказали бы присутствующие на похоронах), с двумя дипломами — одним из Принстона, другим из Гарварда - и завидной родословной. Выходя из кабины, когда Клокер вошел следом за ним, Ослетт повел лучом фонарика влево и вправо. Тени вздымались и хлопали, как черные плащи, черные крылья, потерянные души. Только несколько членов его семьи — и еще меньше среди того круга манхэттенских художников, писателей и критиков, которые были его друзьями, — знали, при исполнении служебных обязанностей он погиб. Остальные сочли бы подробности его кончины непонятными, причудливыми, возможно, омерзительными, и сплетничали бы с лихорадочностью птиц, расклевывающих падаль. При свете фонарика были видны шкафчики в пластиковой обшивке. Плита. Раковина из нержавеющей стали. Тайна, окружающая его необычную смерть, гарантировала бы, что мифы будут расти подобно коралловым рифам, вобрав в себя все оттенки скандала и мерзких предположений, но оставив в памяти о нем очень мало уважения. Уважение было одной из немногих вещей, которые имели значение для Дрю Ослетта. Он требовал уважения с тех пор, как был всего лишь мальчиком. Это было его право по рождению, не просто приятное украшение фамилии, но дань уважения всей истории семьи и достижениям, воплощенным в нем. “Успокойся, Альфи”, - нервно сказал он. Рука, белая, как мрамор, и такая же твердая на вид, ждала, пока луч фонарика найдет ее. Алебастровые пальцы скользили по ковру рядом с мягкой кабинкой в обеденном уголке. Вверху: тело седовласого мужчины, распростертое на залитом кровью столе. 4 Пейдж встала из-за стола в столовой, подошла к ближайшему окну, отодвинула планки ставен, чтобы сделать щели шире, и уставилась на постепенно стихающую грозу. Она смотрела на задний двор, где не было света. Она ничего не могла разглядеть отчетливо, кроме дождевых дорожек по другую сторону стекла, которые казались капельками слюны, возможно, потому, что ей хотелось плюнуть Лоубоку прямо в лицо. В ней было больше враждебности, чем в Марти, не только по отношению к детективу, но и ко всему миру. Всю свою взрослую жизнь она пыталась разрешить конфликты детства, которые были источником ее гнева. Она добилась значительного прогресса. Но перед лицом подобной провокации она почувствовала, как в ней снова поднимаются обиды и горечь ее детства, и ее бесцельный гнев сосредоточился в Лоубоке, из-за чего ей было трудно держать себя в руках. Сознательное избегание — отвернуться к окну, не показывать детектива — было проверенной техникой поддержания самоконтроля. Советник, советуйся сам с собой. Предполагалось, что снижение уровня взаимодействия также уменьшит гнев. Она надеялась, что это сработает лучше для ее клиентов, чем для нее, потому что она все еще кипела. За столом с детективом Марти, казалось, был полон решимости вести себя разумно и сотрудничать. Будучи Марти, он как можно дольше цеплялся за надежду, что таинственный антагонизм Лоубока можно унять. Каким бы злым он ни был сам — а злее, чем она когда-либо видела его, он все равно обладал огромной верой в силу добрых намерений и слов, особенно слов, способных восстановить и поддерживать гармонию при любых обстоятельствах. Обращаясь к Лоубоку, Марти сказал: “Должно быть, это он выпил пиво”. “Он?” Спросил Лоубок. “Двойник. Он, должно быть, пробыл в доме пару часов, пока меня не было”. “Значит, злоумышленник выпил "три короны”?" “Я вынес мусор прошлой ночью, в воскресенье вечером, так что я знаю, что это не пустые бутылки, оставшиеся с выходных”. “Этот парень вломился в твой дом, потому что ... как он это точно сказал?” “Он сказал, что ему нужна его жизнь”. “Нужна была его жизнь?” “Да. Он спросил меня, почему я украл его жизнь, кто я такой”. “Итак, он врывается сюда, - сказал Лоубок, - возбужденный, несущий безумную чушь, хорошо вооруженный ... Но пока он ждет вашего возвращения домой, он решает расслабиться и выпить три бутылки ”Короны"". Не отворачиваясь от окна, Пейдж сказала: “Мой муж не пил это пиво, лейтенант. Он не пьяница”. Марти сказал: “Я бы, конечно, не отказался пройти тест на алкотестер, если вы хотите. Если бы я выпил столько пива, одно за другим, уровень алкоголя в моей крови показал бы это”. “Ну, - сказал Лоубок, - если бы мы собирались это сделать, нам следовало бы первым делом протестировать вас. Но в этом нет необходимости, мистер Стиллуотер. Я, конечно, не говорю, что вы были в состоянии алкогольного опьянения, что вы вообразили все это под воздействием алкоголя.” “Тогда о чем ты говоришь?” Потребовала ответа Пейдж. “Иногда, - заметил Лоубок, - люди пьют, чтобы придать себе смелости справиться с трудной задачей”. Марти вздохнул. “Может быть, я тупой, лейтенант. Я знаю, что в том, что вы только что сказали, есть неприятный подтекст, но я ни за что на свете не могу понять, какой вывод я должен из этого сделать.” “Разве я сказал, что хотел, чтобы вы сделали какие-то выводы?” “Не могли бы вы, пожалуйста, перестать говорить загадками и рассказать нам, почему вы так обращаетесь со мной, как с подозреваемым, а не с жертвой?” Лоубок молчал. Марти настаивал на решении проблемы: “Я знаю, что эта ситуация невероятна, это дело с мертвой точкой, но если бы вы просто прямо сказали мне, почему вы так скептически настроены, я уверен, что смог бы развеять ваши сомнения. По крайней мере, я мог бы попытаться.” Лоубок так долго не отвечал, что Пейдж чуть не отвернулась от окна, чтобы взглянуть на него, гадая, выдаст ли выражение его лица что-нибудь о значении его молчания. Наконец он сказал: “Мы живем в мире судебных разбирательств, мистер Стиллуотер. Если полицейский допускает малейшую ошибку в деликатной ситуации, на департамент подают в суд, и иногда карьера офицера перечеркивается. Такое случается с хорошими людьми.” “Какое отношение к этому имеют судебные процессы? Я не собираюсь ни на кого подавать в суд, лейтенант”. “Допустим, парню поступает звонок о готовящемся вооруженном ограблении, он отвечает на него, выполняет свой долг, оказывается в реальной опасности, в него стреляют, он убивает преступника в целях самообороны. И что происходит дальше?” “Я думаю, ты мне расскажешь”. “Следующее, что вы знаете, это то, что семья преступника и ACLU разыскивают департамент по поводу чрезмерного насилия, хотят финансового урегулирования. Они хотят уволить офицера, даже отдать беднягу под суд, обвинить его в фашизме ”. Марти сказал: “Это отвратительно. Я согласен с тобой. В наши дни кажется, что мир перевернулся с ног на голову, но —” “Если тот же коп не применяет силу, и пострадает какой-нибудь случайный прохожий, потому что преступника не унесло при первой возможности, семья жертвы подаст в суд на департамент за халатность, и те же активисты сваливаются нам на шею, как тонна кирпичей, но по другим причинам. Люди говорят, что коп недостаточно быстро нажал на курок, потому что он нечувствителен к меньшинству, к которому принадлежала жертва, действовал бы быстрее, если бы жертва была белой, или они говорят, что он некомпетентен, или он трус. ” “Я бы не хотел твоей работы. Я знаю, как это трудно”, - посочувствовал Марти. “Но ни один полицейский здесь никого не застрелил и не смог застрелить, и я не понимаю, какое это имеет отношение к нашей ситуации”. “У полицейского может быть столько же проблем, выдвигая обвинения, сколько и стреляя в преступников”, - сказал Лоубок. “Итак, вы скептически относитесь к моей истории, но не скажете, почему, пока не получите абсолютных доказательств, что это чушь собачья”. “Он даже не признается в своем скептицизме”, - кисло сказала Пейдж. “Он не займет никакой позиции, так или иначе, потому что занять позицию - значит рискнуть”. Марти сказал: “Но, лейтенант, как мы собираемся покончить с этим, как я смогу убедить вас, что все произошло именно так, как я сказал, если выне скажете мне, почему вы в этом сомневаетесь?” “Мистер Стиллуотер, я не говорил, что сомневаюсь в вас”. “Господи”, - сказала Пейдж. “Все, о чем я прошу, - сказал Лоубок, - это сделать все возможное, чтобы ответить на мои вопросы”. - И все, о чем мы просим, - сказала Пейдж, все еще стоя спиной к мужчине, - это чтобы вы нашли сумасшедшего, который пытался убить Марти. “Этот двойник”. Лоубок произнес это слово ровно, без какой-либо интонации вообще, что показалось более саркастичным, чем если бы он произнес это с тяжелой усмешкой. “Да, ” прошипела Пейдж, “ этот двойник”. Она не сомневалась в рассказе Марти, каким бы диким он ни был, и она знала, что каким-то образом существование убийцы было связано с фугой ее мужа, причудливым кошмаром и другими недавними проблемами и, в конечном счете, объяснит их. Теперь ее гнев на детектива угас, когда она начала понимать, что полиция, по какой бы причине, не собиралась им помогать. Гнев уступил место страху, потому что она поняла, что они столкнулись с чем-то чрезвычайно странным и им придется справляться с этим совершенно самостоятельно. 5 Клокер вернулся от передней части Road King и доложил, что ключи были в замке зажигания во включенном положении, но топливный бак, очевидно, был пуст, а аккумулятор разряжен. Не удалось включить освещение в салоне. Обеспокоенный тем, что луч фонарика, видимый снаружи, покажется подозрительным любому, кто зайдет в зону отдыха, Дрю Ослетт быстро осмотрел два трупа в тесном обеденном уголке. Поскольку пролитая кровь была совершенно сухой и сильно запекшейся, он знал, что мужчина и женщина были мертвы больше, чем несколько часов. Однако, хотя трупное окоченение все еще присутствовало в обоих телах, они уже не были полностью окоченевшими; окоченение, очевидно, достигло пика и начало спадать, как это обычно бывает между восемнадцатью и тридцатью шестью часами после смерти. Тела еще не начали заметно разлагаться. Единственный неприятный запах исходил из их открытых ртов — кислые газы, выделяемые гниющей пищей в их желудках. “Лучшее предположение — они мертвы примерно со вчерашнего дня”, - сказал он Клокеру. Король дорог просидел в зоне отдыха более двадцати четырех часов, так что по крайней мере один сотрудник дорожной полиции Оклахомы должен был видеть его в две разные смены. Закон штата, безусловно, запрещал использовать зоны отдыха в качестве кемпингов. Не было предусмотрено никаких электрических подключений, водоснабжения или откачки сточных вод, что создавало потенциальную угрозу для здоровья. Иногда копы могут быть снисходительны к пенсионерам, которые боятся садиться за руль в такую ненастную погоду, как шторм, обрушившийся вчера на Оклахому; наклейка Американской ассоциации пенсионеров на бампер дома на колесах могла бы дать этим людям некоторое облегчение. Но даже сочувствующий коп не позволил бы им припарковаться на две ночи. В любой момент в зону отдыха может въехать патрульная машина и раздаться стук в дверь. Не желая усложнять их и без того серьезные проблемы убийством дорожного патрульного, Ослетт отвернулся от мертвой пары и поспешно приступил к обыску дома на колесах. Он больше не был осторожен из страха, что Алфи, недееспособный и непослушный, пустит пулю ему в голову. Алфи давно уже не было здесь. Он нашел выброшенные туфли на кухонном столе. Большим зазубренным ножом Альфи отпилил один каблук, пока не обнажил электронную схему и сопутствующую цепочку крошечных батареек. Глядя на подставки для камней и кучу резиновой стружки, Ослетт похолодел от предчувствия беды. “Он никогда не знал об этих ботинках. Почему ему взбрело в голову вскрыть их?” “Ну, он знает то, что знает”, - сказал Клокер. Ослетт истолковал заявление Клокера так, что часть обучения Альфи включала в себя современное электронное оборудование и методы наблюдения. Следовательно, хотя ему и не сказали, что он “помечен”, он знал, что микроминиатюрный транспондер можно сделать достаточно маленьким, чтобы он помещался в каблук обуви, и при получении сигнала дистанционного микроволнового включения он мог потреблять достаточное количество энергии от серии батареек часов для передачи отслеживаемого сигнала в течение по меньшей мере семидесяти двух часов. Хотя он не мог вспомнить, кем он был или кто им управлял, Алфи был достаточно умен, чтобы применить свои знания о слежке к своей собственной ситуации и прийти к логическому выводу, что его контролеры предусмотрительно предусмотрели его местонахождение и слежку на случай, если он станет ренегатом, даже если они были полностью убеждены, что восстание невозможно. Ослетт боялся сообщать плохие новости в министерство внутренних дел в Нью-Йорке. Организация не убивала носителя плохих новостей, особенно если его фамилия была Ослетт. Однако, как основной куратор Альфи, он знал, что часть вины ляжет на него, даже несмотря на то, что бунт оперативника ни в какой степени не был его виной. Ошибка, должно быть, в фундаментальной обусловленности Алфи, черт возьми, а не в его обращении. Оставив Клокера на кухне присматривать за нежелательными посетителями, Ослетт быстро осмотрел остальную часть дома на колесах. Он не нашел больше ничего интересного, кроме кучи сброшенной одежды на полу главной спальни в задней части автомобиля. В свете фонарика ему понадобилось лишь слегка потревожить одежду носком ботинка, чтобы увидеть, что это та одежда, которая была на Алфи, когда он садился в самолет до Канзас-Сити в субботу утром. Ослетт вернулся на кухню, где в темноте ждал Клокер. Он в последний раз осветил фонариком мертвых пенсионеров. “Какой беспорядок. Черт возьми, этого не должно было случиться”. Презрительно отозвавшись об убитой паре, Клокер сказал: “Ради Бога, кого это волнует? В любом случае, они были ничем иным, как парой гребаных клингонов”. Ослетт имел в виду не жертв, а тот факт, что Алфи теперь был больше, чем просто отступником, был отступником, которого невозможно отследить, тем самым подвергая опасности организацию и всех в ней. У него было не больше жалости к мертвым мужчине и женщине, чем у Клокера, он не чувствовал ответственности за то, что с ними случилось, и полагал, что миру, на самом деле, было бы лучше без еще двух непродуктивных паразитов, сосущих субстанцию общества и мешающих движению в их неуклюжем доме на колесах. Он не любил массы. По его мнению, основная проблема обычных мужчины и женщины заключалась именно в том, что они были такими среднестатистический человек и что их было так много, они брали гораздо больше, чем отдавали миру, совершенно неспособные разумно управлять своей собственной жизнью, не говоря уже об обществе, правительстве, экономике и окружающей среде. Тем не менее, он был встревожен тем, как Клокер выразил свое презрение к жертвам. Слово “клингоны” вызвало у него беспокойство, потому что это было название инопланетной расы, которая вела войну с человечеством на протяжении стольких телевизионных эпизодов и фильмов серии " Звездный путь", прежде чем события в этом вымышленном далеком будущем начали отражать улучшение отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом в реальном мире. Ослетт находил "Звездный путь" утомительным, невыносимо скучным. Он никогда не понимал, почему так много людей питают к этому такую страсть. Но Клокер был ярым поклонником сериала, беззастенчиво называл себя “Путешественником”, мог вспомнить сюжеты всех когда-либо снятых фильмов и эпизодов и знал личную историю каждого персонажа так, как будто все они были его самыми дорогими друзьями. "Звездный путь" был единственной темой, о которой он, казалось, был готов или способен вести разговор; и каким бы молчаливым он ни был большую часть времени, он становился в той же степени разговорчивым, когда затрагивалась тема его любимой фантазии. Ослетт постарался сделать так, чтобы это никогда не возникло. Теперь в его сознании страшное слово “клингоны” звенело, как колокол пожарной части. Когда вся организация была в опасности, потому что след Альфи был потерян, когда в мире появилось что-то новое и невероятно жестокое, возвращение в Оклахома-Сити через столько миль лишенной света и безлюдной земли обещало быть мрачным и удручающим. Последнее, в чем нуждался Ослетт, это подвергнуться нападению со стороны одного из изматывающих восторженных монологов Клокера о капитане Кирке, мистере Спок, Скотти, остальная команда и их приключения в дальних уголках вселенной, которая на пленке была наполнена гораздо большим смыслом и моментами юношеского просветления, чем реальная вселенная трудного выбора, уродливой правды и бессмысленной жестокости. “Давайте убираться отсюда”, - сказал Ослетт, протискиваясь мимо Клокера и направляясь к началу "Роуд Кинг". Он не верил в Бога, но, тем не менее, горячо молился, чтобы Карл Клокер погрузился в свое обычное эгоцентричное молчание. 6 Сайрус Лоубок извинился и временно удалился, чтобы посовещаться с некоторыми коллегами, которые хотели поговорить с ним в другом месте зала. Марти почувствовал облегчение от его ухода. Когда детектив покинул столовую, Пейдж вернулась от окна и снова села на стул рядом с Марти. Хотя Пепси закончилась, несколько кубиков льда в кружке растаяли, и он выпил холодную воду. “Все, чего я хочу сейчас, это положить этому конец. Мы не должны быть здесь, не сейчас, когда этот парень где-то на свободе ”. “Ты думаешь, нам стоит беспокоиться о детях?” ..... нуждаюсь... в моей Шарлотте, в моей Эмили... Марти сказал: “Да. Я чертовски волнуюсь”. “Но ты дважды выстрелил парню в грудь”. “Я думал, что оставил его в фойе со сломанной спиной, но он встал и убежал. Или захромал прочь. Или, может быть, даже растворился в воздухе. Я не знаю, что, черт возьми, здесь происходит, Пейдж, но это более дико, чем все, что я когда-либо помещал в роман. И это еще не конец, по крайней мере, в ближайшем будущем. ” “Если бы за ними присматривали только Вик и Кэти, но там тоже есть полицейский”. “Если бы этот ублюдок знал, где находятся девочки, он бы прикончил того копа, Вика и Кэти примерно за минуту”. “Ты справился с ним”. “Мне повезло, Пейдж. Просто чертовски повезло. Он и представить себе не мог, что у меня в ящике стола есть пистолет или что я бы им воспользовалась, если бы он у меня был. Я застала его врасплох. Он не допустит, чтобы это повторилось. На его стороне будет вся неожиданность ”. Он поднес кружку к губам, позволив тающему кубику льда скользнуть по языку. “Марти, когда ты достал пистолеты из гаражного шкафа и зарядил их?” Выступая за "Айс кьюб", он сказал: “Я видел, как это потрясло вас. Я сделал это сегодня утром. Перед тем, как отправился на встречу с Полом Гатриджем”. “Почему?” Как можно лучше Марти описал возникшее у него странное чувство, что на него что-то надвигается и собирается уничтожить его еще до того, как у него появится шанс опознать это. Он попытался передать, как это чувство переросло в приступ паники, пока он не был уверен, что ему понадобится оружие, чтобы защитить себя, и стал почти недееспособен от страха. Ему было бы неловко сказать ей об этом, это прозвучало бы неуравновешенно, если бы события не доказали обоснованность его представлений и предосторожностей. “И что-тонадвигалось”, - сказала она. “Этот неизвестный. Ты почувствовал его приближение”. “Да. Думаю, что да. Как-нибудь так”. “Экстрасенс”. Он покачал головой. “Нет, я бы так это не назвал. Нет, если вы имеете в виду экстрасенсорное видение. Никакого видения не было. Я не видел, что должно было произойти, у меня не было четкого предчувствия. Просто это ... это ужасное чувство давления, тяжести ... как на одном из тех каруселей в парке развлечений, когда тебя очень быстро раскачивает и ты пригвожден к сиденью, чувствуешь тяжесть в груди. Знаешь, ты бывал на подобных аттракционах, Шарлотте они всегда нравятся.” “Да. Я понимаю ... Наверное”. “Так все и началось ... и стало в сто раз хуже, пока я едва мог дышать. Затем внезапно все прекратилось, когда я направлялся в кабинет врача. А позже, когда я вернулся домой, этот сукин сын был здесь, но я ничего не почувствовал, когда вошел в дом. ” На мгновение они замолчали. Ветер швырял капли дождя в окно. Пейдж спросила: “Как он мог быть в точности похож на тебя?” “Я не знаю”. “Зачем ему говорить, что ты украл его жизнь?” “Я не знаю, я просто не знаю”. “Мне страшно, Марти. Я имею в виду, все это так странно. Что же нам делать?” “После сегодняшнего вечера я не знаю. Но, по крайней мере, сегодня мы здесь не останемся. Мы поедем в отель ”. “Но если полиция не найдет его где-нибудь мертвым, тогда есть завтра ... и послезавтра”. “Я избит, устал и плохо соображаю. Сейчас я могу сосредоточиться только на сегодняшнем вечере, Пейдж. Мне просто придется беспокоиться о завтрашнем дне, когда наступит завтрашний день ”. На ее прекрасном лице отразилась тревога. Он не видел ее и вполовину такой расстроенной с тех пор, как Шарлотта заболела пять лет назад. “Я люблю тебя”, - сказал он, нежно положив руку ей на затылок. Накрыв его руку своей, она сказала: “О Боже, я тоже люблю тебя, Марти, тебя и девочек, больше всего на свете, больше самой жизни. Мы не можем позволить, чтобы с нами что-то случилось, с тем, что у нас у всех есть вместе. Мы просто не можем ”. “Мы не будем”, - сказал он, но его слова прозвучали так же пусто и фальшиво, как хвастовство маленького мальчика. Он знал, что ни один из них не выразил ни малейшей надежды на то, что полиция защитит их. Он не мог подавить свой гнев из-за того, что им не было оказано ничего похожего на обслуживание, вежливость и внимание, которые герои его романов всегда получали от властей. По сути, детективные романы были о добре и зле, о триумфе первого над вторым и о надежности системы правосудия в современной демократии. Они были популярны, потому что убеждали читателя в том, что система срабатывала гораздо чаще, чем нет, даже если факты повседневной жизни иногда указывали на более тревожный вывод. Марти мог работать в этом жанре с убежденностью и огромным удовольствием, потому что ему нравилось верить, что правоохранительные органы и суды вершат правосудие большую часть времени и препятствуют ему лишь непреднамеренно. Но сейчас, впервые в своей жизни, когда он обратился за помощью к системе, она подвела его. Ее провал не только поставил под угрозу его жизнь, а также жизни его жены и детей, но, казалось, поставил под сомнение ценность всего, что он написал, и значимость цели, которой он посвятил столько лет напряженной работы и борьбы. Лейтенант Лоубок вернулся через гостиную, выглядя и двигаясь так, словно находился в разгаре фотосессии для журнала Esquire. У него был прозрачный пластиковый пакет для улик, в котором находился черный футляр на молнии размером примерно в половину бритвенного набора. Усаживаясь, он поставил пакет на обеденный стол. “Мистер Стиллуотер, был ли дом надежно заперт, когда вы покидали его сегодня утром?” “Заперто?” Спросил Марти, гадая, куда они теперь направляются, стараясь не показывать своего гнева. “Да, заперто крепко. Я осторожно отношусь к такого рода вещам”. “Задумывались ли вы о том, как этот злоумышленник мог проникнуть внутрь?” “Разбил окно, я полагаю. Или взломал замок”. “Вы знаете, что в этом?” - спросил он, постукивая по черному кожаному футляру через пластиковый пакет. “Боюсь, у меня нет рентгеновского зрения”, - сказал Марти. “Я подумал, что вы могли бы узнать это”. “Нет”. “Мы нашли это в вашей главной спальне”. “Я никогда не видел этого раньше”. “На комоде”. Пейдж сказала: “Покончите с этим, лейтенант”. Слабая тень улыбки Лоубока снова пробежала по его лицу, словно посетивший его дух, на мгновение замерцавший в воздухе над обеденным столом. “Это полный набор отмычек”. “Вот как он попал внутрь?” Спросил Марти. Лоубок пожал плечами. “Полагаю, именно такой вывод от меня и ожидают”. “Это утомительно, лейтенант. У нас есть дети, о которых мы беспокоимся. Я согласен со своей женой — просто покончите с этим”. Перегнувшись через стол и еще раз окинув Марти своим фирменным пристальным взглядом, детектив сказал: “Я работаю в полиции двадцать семь лет, мистер Стиллуотер, и это первый случай, когда я столкнулся со взломом в частном доме, где злоумышленник использовал набор профессиональных отмычек”. “И что?” “Они разбивают стекло или взламывают замок, как вы и сказали. Иногда они вырывают раздвижную дверь или окно из пазов. У среднестатистического взломщика есть сотня способов проникнуть внутрь — и все они намного быстрее, чем взламывание замка.” “Это был не обычный грабитель”. “О, я это вижу”, - сказал Лоубок. Он отодвинулся от стола и откинулся на спинку стула. “Этот парень гораздо более театральный, чем обычный преступник. Он умудряется выглядеть точь-в-точь как вы, изрекает кучу странных вещей о том, что хочет вернуть свою жизнь, приходит вооруженный пистолетом наемного убийцы с глушителем, использует инструменты для взлома, как голливудский профессиональный исполнитель ограблений в капризном фильме, получает две пули в грудь, но не смущается, теряет достаточно крови, чтобы убить обычного человека, но уходит. Он совершенно эпатажный, этот парень, но он также мой мистериозо, такого персонажа в кино мог бы сыграть Энди Гарсия или, что еще лучше, тот Рэй Лиотта, который был в ” Хороших парнях". Марти внезапно увидел, куда направляется детектив, и понял, зачем он туда направляется. Неизбежное завершение допроса должно было стать очевидным раньше, но Марти просто не додумался до этого, потому что это было слишком очевидно. Как писатель, он искал какую-то более экзотическую, сложную причину едва скрываемого недоверия и враждебности Лоубока, в то время как Сайрус Лоубок все это время прибегал к клише &# 233;. Тем не менее, детективу предстояло раскрыть еще один неприятный сюрприз. Он снова наклонился вперед и установил зрительный контакт в манере, которая перестала быть эффективной конфронтационной и превратилась вместо этого в личный тик, такой же раздражающий и очевидный, как обезоруживающе смиренная поза Питера Фалька и безжалостное самоуничижение, когда он играл Коломбо, задумчивое поджатие губ Ниро Вульфа в моменты вдохновения, понимающая ухмылка Джеймса Бонда или любая из множества ярких черт, которыми характеризовался Шерлок Холмс. “У ваших дочерей есть домашние животные, мистер Стиллуотер?” “Шарлотта любит. Несколько”. “Странная коллекция домашних животных”. Пейдж холодно сказала: “Шарлотта не считает их странными”. “А ты?” “Нет. Какая разница, странные они или нет?” “Они давно у нее?” Поинтересовался Лоубок. “Некоторые дольше, чем другие”, - сказал Марти, сбитый с толку этим новым поворотом в допросе, хотя он по-прежнему был убежден, что понял теорию, которую пытался доказать Лоубок. “Она любит их, своих питомцев?” “Да. Очень. Как и любой ребенок. Какими бы странными вы их ни считали, она их любит ”. Кивнув, снова отклонившись от стола и барабаня ручкой по блокноту, Лоубок сказал: “Это еще один яркий штрих, но в то же время убедительный. Я имею в виду, если бы вы были детективом и склонны сомневаться во всем сценарии, вам пришлось бы дважды подумать, убил ли злоумышленник всех домашних животных дочери.” Сердце Марти начало тонуть в нем, как брошенный камень, ищущий дна пруда. “О, нет”, - сказала Пейдж несчастным голосом. “Только не бедный маленький Бакенбардист, Лоретта, Фред ... не все из них?” “Песчанка была раздавлена насмерть”, - сказал Лоубок, не сводя глаз с Марти. “У мыши была сломана шея, черепаха была раздавлена ногами, и жук тоже. Я не осматривал остальных так тщательно. ” Гнев Марти перерос в едва сдерживаемую ярость, и он сжал руки в кулаки под столом, потому что знал, что Лоубок обвиняет его в убийстве домашних животных просто для придания правдоподобия тщательно продуманной лжи. Никто бы не поверил, что любящий отец растопчет любимую черепаху своей дочери и сломает шею ее милому мышонку ради низменных целей, которые, по мнению Лоубока, двигали Марти; поэтому, как ни странно, детектив предположил, что Марти сделал это, в конце концов, потому, что это было настолько возмутительно, что оправдывало его, идеальный завершающий штрих. “У Шарлотты будет разбито сердце”, - сказала Пейдж. Марти знал, что он покраснел от ярости. Он чувствовал жар на своем лице, как будто провел последний час под солнечным светом, а его уши были почти как в огне. Он также знал, что полицейский истолкует его гнев как прилив стыда, свидетельствующий о чувстве вины. Когда Лоубок снова показал свою мимолетную улыбку, Марти захотелось врезать ему по губам. “Мистер Стиллуотер, пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь, но не появлялась ли у вас недавно книга в списке бестселлеров в мягкой обложке, переиздание книги в твердом переплете, которая впервые была выпущена в прошлом году?” Марти ему не ответил. Лоубоку не требовался ответ. Теперь он был в деле. “А примерно через месяц выходит новая книга, которая, по мнению некоторых людей, может стать вашим первым бестселлером в твердом переплете? " И вы, вероятно, прямо сейчас работаете над еще одной книгой. В любом случае, на столе в вашем офисе лежит часть рукописи. И я думаю, как только у тебя будет пара хороших перерывов в карьере, ты должен держать ногу на газу, так сказать, в полной мере воспользоваться моментом ”. Нахмурившись, все ее тело снова напряглось, Пейдж, казалось, была на грани того, чтобы в точности понять нелепую интерпретацию детективом отчета о преступлении Марти, источник его антагонизма. В семье у нее был самый вспыльчивый характер; и поскольку Марти едва удержался, чтобы не ударить полицейского, ему было интересно, какой будет реакция Пейдж, когда Лоубок открыто выскажет свои идиотские подозрения. “Освещение в журнале " People" должно помочь карьере”, - продолжил детектив. “И я предполагаю, что когда мистер Убийство сам станет мишенью muy misterioso киллера, тогда вы получите гораздо больше бесплатной рекламы в прессе, и как раз в решающий поворотный момент в вашей карьере”. Пейдж дернулась на стуле, как будто ей дали пощечину. Ее реакция привлекла внимание Лоубока. “Да, миссис Стиллуотер?” “Вы же не можете на самом деле поверить ...” “Во что верить, миссис Стиллуотер?” “Марти не лжец”. “Разве я сказал, что это так?” “Он ненавидит публичность”. “Тогда они, должно быть, были довольно настойчивы по отношению к Людям”. “Ради Бога, посмотрите на его шею! Покраснение, припухлость, через несколько часов она покроется синяками. Вы не можете поверить, что он сделал это с собой ”. Сохраняя сводящую с ума видимость объективности, Лоубок спросил: “Вы в это верите, миссис Стиллуотер?” Она проговорила сквозь стиснутые зубы то, что Марти, как чувствовал, не мог позволить себе сказать: “Ты тупая задница”. Подняв брови и выглядя пораженным, как будто он не мог представить, что он сделал, чтобы заслужить такую враждебность, Лоубок сказал: “Конечно, миссис Стиллуотер, вы понимаете, что есть люди, целый мир циников, которые могли бы сказать, что попытка удушения - самая безопасная форма нападения, которую можно подделать. Я имею в виду, что нанести себе удар ножом в руку или ногу было бы убедительным ходом, но всегда есть опасность небольшого просчета, задеть артерию, и тогда внезапно вы обнаружите, что у вас кровотечение намного серьезнее, чем вы предполагали. А что касается огнестрельных ранений, нанесенных самому себе, то риск еще выше, учитывая вероятность того, что пуля может срикошетить от кости и проникнуть в более глубокую плоть, и всегда существует опасность шока. ” Пейдж вскочила на ноги так резко, что опрокинула стул. “Убирайся”. Лоубок моргнул, глядя на нее, изображая невинность, которая давно миновала точку убывающей отдачи. “Простите?” “Убирайся из моего дома”, - потребовала она. “Сейчас же”. Хотя Марти понимал, что они теряют последнюю слабую надежду завоевать расположение детектива и получить защиту полиции, он тоже встал со стула, такой злой, что весь дрожал. “Моя жена права. Я думаю, вам и вашим людям лучше уйти, лейтенант.” Оставаясь сидеть, поскольку это было вызовом для них, Сайрус Лоубок сказал: “Вы имеете в виду уйти до того, как мы закончим наше расследование?” “Да”, - сказал Марти. “Закончили или нет”. “Мистер Стиллуотер ... миссис Стиллуотер ... Вы понимаете, что подавать ложное сообщение о преступлении противозаконно?” “Мы не подавали ложного заявления”, - сказал Марти. Пейдж сказала: “Единственный фальшивец в этой комнате - это вы, лейтенант. Вы понимаете, что выдавать себя за офицера полиции противозаконно?” Было бы приятно увидеть, как лицо Лоубока покраснело от гнева, как сузились его глаза и сжались губы от оскорбления, но его невозмутимость оставалась возмутительно непоколебимой. Медленно поднимаясь на ноги, детектив сказал: “Если образцы крови, взятые с ковра наверху, представляют собой, скажем, только кровь свиньи или коровы или что-то в этом роде, лаборатория, конечно, сможет определить точный вид”. “Я осведомлен об аналитических возможностях судебной медицины”, - заверил его Марти. “О, да, верно, вы пишете детективы. Согласно журналу People, вы проводите много исследований для своих романов ”. Лоубок закрыл свой блокнот и прикрепил к нему ручку. Марти ждал. “В ходе ваших различных исследований, мистер Стиллуотер, узнали ли вы, сколько крови содержится в организме человека, скажем, в теле примерно такого размера, как ваше собственное?” “Пять литров”. “А. Это верно”. Лоубок положил блокнот поверх пластикового пакета, в котором лежал кожаный футляр с отмычками. “Исходя из предположения, но обоснованного, я бы сказал, что на ковре наверху впиталось где-то от одного до двух литров крови. От двадцати до сорока процентов от всего запаса этого двойника, и ближе к сорока, если я не ошибаюсь в своих предположениях. Знаете, что я ожидал бы найти вместе с таким количеством крови, мистер Стиллуотер? Я ожидал бы найти тело, из которого оно было извлечено, потому что это действительно напрягает воображение, чтобы представить себе такого тяжело раненого человека, способного скрыться с места происшествия ”. “Я уже говорил тебе, я тоже этого не понимаю”. “Мой мистериозо”, - сказала Пейдж, вложив в эти два слова такую же долю презрения, с какой детектив произнес их ранее. Марти решил, что во всей этой неразберихе есть по крайней мере одна хорошая вещь: то, что Пейдж ни на мгновение не усомнилась в нем, хотя разум и логика фактически требовали сомнений; то, что она сейчас стояла рядом с ним, яростная и решительная. За все годы, что они были вместе, он никогда не любил ее так сильно, как в этот момент. Взяв блокнот и пакет для улик, Лоубок сказал: “Если кровь наверху окажется человеческой, это поднимет множество других вопросов, которые потребуют от нас завершения расследования, независимо от того, предпочитаете вы избавиться от нас или нет. На самом деле, какими бы ни были результаты анализов, вы еще услышите обо мне. ” “Мы были бы просто в восторге увидеть вас снова”, - сказала Пейдж, резкость исчезла из ее голоса, как будто внезапно она перестала видеть в Лоубоке угрозу и не могла не видеть в нем комическую фигуру. Марти обнаружил, что ее отношение заразило его, и он понял, что для него, как и для нее, это внезапное мрачное веселье было реакцией на невыносимое напряжение прошедшего часа. Он сказал: “Во что бы то ни стало, загляни еще”. “Мы приготовим хороший чай”, - сказала Пейдж. “И булочки”. “Пышки”. “Пирожные к чаю”. “И, во что бы то ни стало, приведите жену”, - сказала Пейдж. “У нас довольно широкие взгляды. Мы были бы рады познакомиться с ней, даже если она другого вида”. Марти понимал, что Пейдж была опасно близка к тому, чтобы расхохотаться вслух, потому что он сам был близок к этому, и он знал, что их поведение было ребяческим, но ему потребовалось все его самообладание, чтобы не продолжать высмеивать Лоубока всю дорогу до входной двери, заставляя его отступать шутками, подобно тому, как профессор фон Хельсинг мог заставить графа Дракулу отступить, размахивая перед ним распятием. Как ни странно, детектив был сбит с толку их легкомыслием, как никогда не был сбит с толку их гневом или их искренним утверждением, что злоумышленник был реальным. Им овладела явная неуверенность в себе, и он выглядел так, словно мог предложить им сесть и начать все сначала. Но неуверенность в себе была ему незнакомой слабостью, и он не мог долго ее поддерживать. Неуверенность быстро уступила место его знакомому самодовольному выражению лица, и он сказал: “Мы заберем Хеклера и Коха двойника, а также ваше оружие, конечно, до тех пор, пока вы не сможете предъявить документы, которые я запросил”. На какой-то ужасный момент Марти был уверен, что они нашли "Беретту" в кухонном шкафу и дробовик "Моссберг" под кроватью наверху, а также другое оружие и собирались оставить его беззащитным. Но Лоубок перечислил пистолеты и упомянул только три: “Смит и Вессон", "Корт тридцать восьмой” и "М16". Марти постарался не показать своего облегчения. Пейдж отвлекла Лоубока, сказав: “Лейтенант, вы когда-нибудь уберетесь отсюда к чертовой матери?” Детектив, наконец, не смог сдержать гнева, исказившего его лицо. “Вы, конечно, можете поторопить меня, миссис Стиллуотер, если повторите свою просьбу в присутствии двух других полицейских”. “Всегда беспокоюсь об этих судебных процессах”, - сказал Марти. Пейдж сказала: “Рада услужить, лейтенант. Хотите, я сформулирую запрос на том же языке, который только что использовала?” Никогда раньше Марти не слышал, чтобы она употребляла это слово на букву "Ф", за исключением самых интимных обстоятельств, что означало, что, хотя ее легкий тон голоса и легкомысленные манеры были замаскированы, ее гнев был таким же сильным, как и всегда. Это было хорошо. После того, как полиция уедет, ей понадобится гнев, чтобы пережить предстоящую ночь. Гнев поможет подавить страх. 7 Когда он закрывает глаза и пытается представить себе боль, он видит ее как огненную филигрань. Красивое светящееся кружево, раскаленное добела с красными и желтыми оттенками, тянется от основания его пульсирующей шеи по спине, опоясывая бока, петляя и завязываясь замысловатыми узлами на груди и животе. Визуализируя боль, он лучше понимает, улучшается или ухудшается его состояние. На самом деле, его беспокоит только то, насколько быстро ему становится лучше. Он был ранен в других случаях, хотя никогда не получал таких тяжелых ранений, и знает, чего ожидать; дальнейшее ухудшение состояния было бы для него совершенно новым и тревожным опытом. Боль была невыносимой в течение минуты или двух после того, как в него выстрелили. Он чувствовал себя так, словно внутри него проснулся чудовищный зародыш и пробивал себе путь наружу. К счастью, он обладает необычайно высокой терпимостью к боли. Он также черпает мужество в знании того, что агония быстро утихнет до менее разрушительного уровня. К тому времени, как он, пошатываясь, выходит через заднюю дверь дома и направляется к "Хонде", кровотечение полностью прекращается, а муки голода становятся более ужасными, чем боль от ран. Его желудок скручивается в узел, расслабляется от спазма, но тут же скручивается снова, яростно сжимаясь и разжимаясь, как будто это цепкий кулак, способный схватить пищу, в которой он так отчаянно нуждается. Уезжая из своего дома сквозь серые потоки в разгар шторма, он испытывает такой мучительный голод, что начинает трястись от лишений. Это не просто дрожь желания, а сокрушительная дрожь, от которой у него стучат зубы. Его подергивающиеся руки выбивают парализованную дробь на рулевом колесе, и он едва способен удерживать его достаточно крепко, чтобы управлять автомобилем. Его сотрясают приступы сухого хрипа, приливы жара чередуются с ознобом, а льющийся с него пот холоднее, чем дождь, который все еще пропитывает его волосы и одежду. Его экстраординарный метаболизм придает ему огромную силу, поддерживает высокий уровень энергии, освобождает его от необходимости спать каждую ночь, позволяет ему исцеляться с удивительной быстротой и в целом является рогом изобилия физических благ, но это также предъявляет к нему требования. Даже в обычный день у него такой аппетит, что хватило бы на двух лесорубов. Когда он отказывает себе во сне, когда он ранен или когда к его организму предъявляются какие-либо другие необычные требования, простой голод вскоре превращается в ненасытную жажду, и жажда почти сразу же перерастает в ужасную потребность в пропитании, которая вытесняет все остальные мысли из его головы и вынуждает его жадно поглощать все, что он может найти. Хотя внутри "Хонды" валяются пустые контейнеры из—под еды - обертки, пакеты всех видов, — в мусорном ведре нет ни единого спрятанного кусочка. В последнем падении с гор Сан-Бернардино в низменности округа Ориндж он лихорадочно съел все, что осталось. Теперь остались только засохшие мазки шоколада и горчицы, тонкие пленки блестящего масла, жир, россыпи соли, но ничего из этого недостаточно укрепляющего, чтобы компенсировать энергию, необходимую для того, чтобы нащупать это в темноте и слизать. К тому времени, как он находит ресторан быстрого питания с окошком "драйв-ин", в центре его кишечника образуется ледяная пустота, в которой он, кажется, растворяется, становясь все более и более пустым, холоднее и холоднее, как будто его тело потребляет само себя, чтобы восстановить себя, катаболизируя по две клетки на каждую, которую оно создает. Он чуть не кусает собственную руку в неистовой и отчаянной попытке облегчить изнурительные муки голода. Он представляет, как вырывает зубами куски собственной плоти и жадно глотает, запивая собственной горячей кровью, что угодно, лишь бы облегчить свои страдания— что угодно, каким бы отвратительным это ни было. Но он сдерживает себя, потому что в безумии своего нечеловеческого голода наполовину убежден, что на его костях не осталось плоти. Он чувствует себя совершенно пустым, более хрупким, чем самое тонкое рождественское украшение из хрусталя, и верит, что может рассыпаться на тысячи безжизненных осколков в тот момент, когда его зубы проколют его хрупкую кожу и тем самым разрушат иллюзию реальности. Ресторан - это торговая точка McDonald's. Тоненький динамик внутренней связи на пункте приема заказов столько лет подвергался воздействию летнего солнца и зимнего холода, что приветствие невидимого продавца дребезжит и пронизано статикой. Уверенный, что его собственный напряженный и дрожащий голос не прозвучит необычно, убийца заказывает достаточно еды, чтобы удовлетворить персонал небольшого офиса: шесть чизбургеров, биг-мак, картофель фри, пару сэндвичей с рыбой, два шоколадных молочных коктейля — и большую порцию кока-колы, потому что его ускоренный метаболизм, если его не стимулировать, приводит к обезвоживанию так же быстро, как и к голодной смерти. Он стоит в длинной очереди машин, и продвижение к окошку выдачи отягчающе медленное. У него нет другого выбора, кроме как ждать, потому что в своей пропитанной кровью одежде и разорванной пулями рубашке он не может зайти в ресторан или круглосуточный магазин и купить то, что ему нужно, если только не хочет привлечь к себе много внимания. На самом деле, хотя кровеносные сосуды были восстановлены, два пулевых ранения в его груди остаются в значительной степени незаживающими из-за нехватки топлива для анаболических процессов. Эти сосущие дырочки, в которые он может засунуть свой самый толстый палец на пугающую глубину, вызвали бы больше комментариев, чем его окровавленная рубашка. Одна из пуль прошла насквозь, выйдя из спины слева от позвоночника. Он знает, что выходное отверстие больше, чем любое из отверстий в его груди. Он чувствует, как его неровные губы раздвигаются, когда он откидывается на спинку автомобильного сиденья. Ему повезло, что ни одна пуля не попала ему в сердце. Это могло бы остановить его навсегда. Это и ошеломляющий выстрел в голову - единственные ранения, которых он боится. Подойдя к окошку кассы, он оплачивает заказ частью денег, которые взял у Джека и Фрэнни в Оклахоме более суток назад. Молодая женщина за кассовым аппаратом видит, как он протягивает ей деньги, поэтому он старается подавить сильную дрожь, которая могла бы возбудить ее любопытство. Он отворачивает лицо; ночью и под дождем она не может видеть его изуродованную грудь или агонию, искажающую его бледные черты. У окошка выдачи его заказ поступает в нескольких белых пакетах, которые он складывает на заваленное сидение рядом с собой, успешно отворачивая лицо и от этого продавца. Требуется вся его сила воли, чтобы сдержаться и не разорвать пакеты на части и не вгрызться в еду сразу же после ее получения. Он сохраняет достаточную ясность ума, чтобы понимать, что не должен устраивать сцену, загораживая полосу для продажи еды на вынос. Он паркуется в самом темном углу стоянки у ресторана, выключает фары и дворники на ветровом стекле. Его лицо выглядит таким изможденным, когда он мельком видит его в зеркале заднего вида, что понимает, что похудел на несколько фунтов за последний час; его глаза запали и кажутся окруженными пятнами сажи. Он по возможности приглушает освещение на приборной панели, но не выключает двигатель, потому что в его нынешнем ослабленном состоянии ему нужно понежиться в теплом воздухе из вентиляционных отверстий отопителя. Он окутан тенями. Дождь, стекающий по стеклу, переливается отраженным светом неоновых вывесок, и это придавало ночному миру мутагенные формы, одновременно скрывая его от посторонних глаз. В этой механической пещере он возвращается к дикости и на какое-то время становится чем-то меньшим, чем человек, набрасываясь на еду с животным нетерпением, запихивая ее в рот быстрее, чем успевает проглотить. Бургеры, булочки и картофель фри крошатся у него на губах, зубах и оставляют на груди растущий слой органической крошки; кола и молочный коктейль стекают по рубашке спереди. Он постоянно давится, разбрызгивая пищу по рулевому колесу и приборной панели, но ест не менее по-волчьи, не менее настойчиво, издавая тихие бессловесные жадные звуки и низкие стоны удовлетворения. Его безумное поглощение пищи переходит в период оцепенения и молчаливого ухода, очень похожего на транс, из которого он в конце концов выходит с тремя именами на губах, произносимыми шепотом, как молитва: “Пейдж ... Шарлотта ... Эмили ...” По опыту он знает, что в предрассветные часы его ждут новые приступы голода, хотя ни один из них не будет таким опустошающим и навязчивым, как припадок, который он только что пережил. Несколько плиток шоколада, или банок венских сосисок, или упаковок хот—догов - в зависимости от того, чего он жаждет: углеводов или белков, — облегчат мучения. Он сможет сосредоточить свое внимание на других важных проблемах, не беспокоясь о серьезных отвлекающих факторах физиологического характера. Самым серьезным из этих кризисов является продолжающееся порабощение его жены и детей человеком, который украл его жизнь. “Пейдж ... Шарлотта ... Эмили ... ” Слезы застилают ему глаза, когда он думает о своей семье в руках ненавистного самозванца. Они так дороги ему. Они - его единственное богатство, смысл его существования, его будущее. Он вспоминает удивление и радость, с которыми он исследовал свой дом, стоя в комнате своих дочерей, позже прикасаясь к кровати, на которой они с женой занимались любовью. В тот момент, когда он увидел их лица на фотографии у себя на столе, он понял, что они - его судьба и что в их любящих объятиях он найдет избавление от смятения, одиночества и тихого отчаяния, которые мучили его. Он также помнит первую неожиданную конфронтацию с самозванцем, шок и изумление от их сверхъестественного сходства, идеально подобранную высоту и тембр их голосов. Он сразу понял, как этот человек мог вмешаться в его жизнь, и никто об этом не догадался. Хотя его исследование дома не дало ключа к объяснению происхождения самозванца, это напомнило ему о некоторых фильмах, из которых можно было бы почерпнуть ответы, когда у него будет возможность просмотреть их снова. Обе версии "Вторжения похитителей тел", в первой снимался Кевин Маккарти, во второй - Дональд Сазерленд. Ремейк " Твари" Джона Карпентера, хотя и не первая версия. Возможно, даже Пришельцы с Марса. Бетт Мидлер и Лили Томлин в фильме, название которого он не смог вспомнить. Принц и нищий. Луна над Парадором. Должны быть и другие. В фильмах были ответы на все жизненные проблемы. Из фильмов он узнал о романтике, любви и радости семейной жизни. В темноте кинотеатров, коротая время между убийствами, жаждущий смысла, он научился нуждаться в том, чего у него не было. И благодаря великим урокам фильмов он, возможно, в конце концов разгадает тайну своей украденной жизни. Но сначала он должен действовать. Это еще один урок, который он извлек из фильмов. Действие должно предшествовать мысли. Люди в фильмах редко сидят без дела, размышляя о затруднительном положении, в котором они оказались. Клянусь Богом, они делают что-то, чтобы разрешить даже свои худшие проблемы; они продолжают двигаться, непрестанно движутся, решительно ищут конфронтации с теми, кто им противостоит, вступают со своими врагами в борьбу не на жизнь, а на смерть, которую они всегда выигрывают, если они достаточно решительны и праведны. Он настроен решительно. Он праведен. У него украли жизнь. Он жертва. Он страдал. Он познал отчаяние. Он пережил жестокое обращение, боль, предательство и потерю, как Омар Шариф в " Докторе Живаго", как Уильям Херт в " Случайном туристе", Робин Уильямс в " Мире по Гарпу", Майкл Китон в " Бэтмене", Сидни Пуатье в "Зное ночи", Тайрон Пауэр в " Лезвии бритвы", Джонни Депп в " Эдварде руках ножницах". Он один со всеми жестокими, презираемыми, забитыми, непонятыми, обманутыми, отверженными, управляемыми людьми, которые живут на киноэкране и проявляют героизм перед лицом разрушительных невзгод. Его страдания так же важны, как и их, его судьба столь же славна, его надежда на триумф столь же велика. Осознание этого глубоко трогает его. Его сотрясают судорожные рыдания, он плачет не от печали, а от радости, переполненный чувством принадлежности, братства, общечеловеческой общности. У него глубокие узы с теми, с чьими жизнями он делится в театрах, и это великолепное прозрение мотивирует его вставать, двигаться дальше, противостоять, бросать вызов, бороться и побеждать. “Пейдж, я иду за тобой”, - говорит он сквозь слезы. Он распахивает водительскую дверь и выходит под дождь. “Эмили, Шарлотта, я не подведу вас. Положитесь на меня. Доверьтесь мне. Я умру за вас, если придется ”. Отбросив остатки своего обжорства, он обходит "Хонду" сзади и открывает багажник. Он находит монтировку, которая с одной стороны представляет собой монтировку для откручивания колпачков ступиц, а с другой - гаечный ключ. У нее удовлетворительный вес и баланс. Он возвращается на переднее сиденье, садится за руль и кладет монтировку поверх ароматного мусора, которым завалено сиденье рядом с ним. Вспоминая фотографию своей семьи, он бормочет: “Я умру за тебя”. Он исцеляет. Когда он исследует пулевые отверстия в своей груди, он может исследовать чуть больше половины глубины, которую ему удавалось исследовать ранее. Во второй ране его палец натыкается на твердый и шишковатый комок, который может быть комочком вывихнутого хряща. Он быстро понимает, что это свинцовая пуля, которая не прошла сквозь него и не вышла из спины. Его тело отвергает это. Он ковыряет и разжимает, пока деформированная пуля не выходит с густым влажным звуком, и он бросает ее на пол. Хотя он осознает, что его метаболизм и способность к восстановлению экстраординарны, он не считает себя сильно отличающимся от других людей. Фильмы научили его, что все мужчины в той или иной степени экстраординарны: некоторые обладают мощным магнетизмом для женщин, которые не в состоянии им противостоять; другие обладают безмерной храбростью; третьи, как те, чьи жизни описали Арнольд Шварценеггер и Сильвестр Сталлоне, могут пройти под градом пуль нетронутыми и одержать верх в рукопашной схватке с полудюжиной мужчин одновременно или в быстрой последовательности. По сравнению с этим быстрое выздоровление кажется менее исключительным, чем обычная способность экранных героев проходить невредимыми через сам Ад. Выбирая бутерброд с холодной рыбой из оставшейся кучи еды, запивая его шестью большими укусами, он покидает McDonald's. Он начинает искать торговый центр. Поскольку это южная Калифорния, он быстро находит то, что ищет: обширный комплекс универмагов и специализированных магазинов, крыша которого состоит из большего количества листов металла, чем у линкора, фактурные бетонные стены, грозные, как крепостные валы любой средневековой крепости, окруженные акрами освещенного фонарями асфальта. Безжалостный коммерческий характер этого места маскируется парковыми рядами и зарослями морковных деревьев, индийского лавра, гибкой мелалевки и пальм. Он курсирует по бесконечным рядам припаркованных машин, пока не замечает мужчину в плаще, спешащего прочь из торгового центра с двумя полными пластиковыми пакетами для покупок. Покупатель останавливается за белым "Бьюиком", ставит сумки и нащупывает ключи, чтобы отпереть багажник. На трех машинах от "Бьюика" есть свободное парковочное место. "Хонда", с которой он проделал весь путь от Оклахомы, изжила себя. Ее, должно быть, бросили здесь. Он выходит из машины с монтировкой в правой руке. Взявшись за заостренный конец, он прижимает его к ноге, чтобы не привлекать к нему внимания. Шторм начинает терять часть своей силы. Ветер стихает. Небо не озаряет молния. Хотя дождь не менее холодный, чем был ранее, он находит его скорее освежающим, чем леденящим. Направляясь к торговому центру - к белому "бьюику" — он осматривает огромную парковку. Насколько он может судить, за ним никто не наблюдает. Ни один из стоящих в скобках автомобилей вдоль этого прохода не трогается с места: ни огней, ни характерных шлейфов выхлопных газов. Ближайший движущийся автомобиль находится в трех рядах от нас. Покупатель нашел свои ключи, открыл багажник "Бьюика" и убрал первый из двух пластиковых пакетов. Наклоняясь, чтобы поднять вторую сумку, незнакомец осознает, что он больше не один, поворачивает голову, смотрит назад и вверх из своего согнутого положения как раз вовремя, чтобы увидеть, как монтировка несется к его лицу, на котором едва успевает сформироваться выражение тревоги. Второй удар, вероятно, не нужен. Первый вогнал фрагменты лицевых костей в мозг. В любом случае, он наносит еще один удар по инертному и молчаливому покупателю. Он бросает монтировку в открытый багажник. Она ударяется обо что-то с глухим лязгом. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Не теряя времени на осмотр, чтобы определить, по-прежнему ли за ним никто не наблюдает, он отрывает мужчину от мокрого асфальта на манер культуриста, начинающего толчок со штангой. Он бросает труп в багажник, и машина раскачивается от удара мертвого груза. Ночь и дождь обеспечивают то немногое, что ему нужно, чтобы стащить плащ с трупа, пока он лежит спрятанный в открытом багажнике. Один из мертвых глаз смотрит неподвижно, в то время как другой свободно вращается в глазнице, а рот застыл в оскале ужаса, которого никогда не было. Когда он натягивает пальто поверх мокрой одежды, оно оказывается несколько просторным и с рукавами длиной в дюйм, но пока этого достаточно. Оно прикрывает его окровавленную, порванную и измазанную едой одежду, придавая ему достаточно презентабельный вид, и это все, о чем он заботится. Оно все еще теплое от тепла тела покупателя. Позже он избавится от трупа, а завтра купит новую одежду. Сейчас у него много дел и так мало драгоценного времени. Он берет бумажник мертвеца, в котором лежит приятная на вид толстая пачка денег. Он бросает вторую сумку с покупками поверх трупа, захлопывает крышку багажника. Ключи болтаются в замке. В "Бьюике", возясь с регулятором обогревателя, он отъезжает от торгового центра. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Он начинает искать станцию техобслуживания, но не потому, что "Бьюику" нужно заправиться, а потому, что ему нужно найти телефон-автомат. Он помнит голоса на кухне, когда он корчился в агонии среди обломков лестничных перил. Самозванец вытолкал Пейдж и девочек из дома, прежде чем они смогли войти в фойе и увидеть, как их настоящий отец пытается встать со спины на четвереньки. “... отведи их через улицу к Вику и Кэти ... ” А секундой позже появилось название, еще более подходящее: “... к дому Делорио...” Хотя они и его соседи, он не может вспомнить Вика и Кэти Делорио или какой дом принадлежит им. Это знание было украдено у него вместе с остальной частью его жизни. Однако, если у них есть указанный в списке телефон, он сможет их найти. Станция техобслуживания. Синяя вывеска Pacific Bell. Даже подъезжая к телефонной будке со стенами из оргстекла, он смутно видит толстый справочник, закрепленный цепочкой. Оставив двигатель "Бьюика" включенным, он шлепает по луже в кабинку. Он закрывает дверь, чтобы включить верхний свет, и лихорадочно листает Белые Страницы. Ему сопутствует удача. Виктор В. Делорио. Единственный человек в списке с таким именем. Мишн Вьехо. Его собственная улица. Бинго. Он запоминает адрес. Он забегает на станцию техобслуживания, чтобы купить шоколадные батончики. Их двадцать. Батончики "Херши" с миндалем, "3 мушкетера", "Маундс", "Нестле" с белым шоколадом "Кранч". На данный момент его аппетит утолен; сейчас он не хочет конфет, но потребность в них скоро возникнет. Он расплачивается частью наличных, которые принадлежат мертвецу в багажнике "Бьюика". “Вы определенно любите сладкое”, - говорит служащий. Снова в "Бьюике", выезжающем со станции техобслуживания в пробку, он боится за свою семью, которая невольно остается в плену у самозванца. Их могут увезти в далекое место, где он не сможет их найти. Им могут причинить вред. Или даже убить. Случиться может все, что угодно. Он только что увидел их фотографию и только начал заново знакомиться с ними, но он может потерять их прежде, чем у него появится шанс снова поцеловать их или сказать им, как сильно он их любит. Так несправедливо. Жестокий. Его сердце бешено колотится, вновь разжигая боль, которая недавно была погашена в его постоянно затягивающихся ранах. О Боже, ему нужна его семья. Ему нужно держать их в своих объятиях, и чтобы его обнимали в ответ. Ему нужно утешать их, и чтобы его утешали, и слышать, как они произносят его имя. Услышав, как они произносят его имя, он раз и навсегда станет кем-то. Проезжая на светофоре с желтого на красный, он громко говорит своим детям дрожащим от эмоций голосом: “Шарлотта, Эмили, я иду. Будьте храбры. Папа идет. Папа идет. Папочка. . Приближается. ” 8 Лейтенант Лоубок был последним полицейским, вышедшим из дома. На крыльце, когда за его спиной на улице захлопнулись дверцы патрульных машин и заработали моторы, он повернулся к Пейдж и Марти, чтобы одарить их еще одной мимолетной и едва заметной улыбкой. Очевидно, ему не хотелось, чтобы его помнили за тот тщательно контролируемый гнев, который они в конце концов пробудили в нем. “Я увижусь с вами, как только у нас будут результаты анализов”. “Не может быть слишком рано”, - сказала Пейдж. “У нас был такой очаровательный визит, мы просто не можем дождаться следующего раза”. Лоубок сказал: “Добрый вечер, миссис Стиллуотер”. Он повернулся к Марти. “Добрый вечер, мистер Убийство”. Марти знал, что это было ребячеством - закрывать дверь перед носом детектива, но в то же время это приносило удовлетворение. Задвигая цепочку безопасности на место, когда Марти защелкнул засов, Пейдж спросила: “Мистер Убийство?” “Так меня называют в статье " People”". “Я этого еще не видел”. “Прямо в заголовке. Подожди, ты это прочитаешь. Это выставляет меня смешным, жутко-старым-устрашающе-старым Марти Стиллуотером, выдающимся книжным дельцом. Господи, если он случайно прочитал эту статью сегодня, я наполовину не виню Лоубока за то, что он подумал, что все это было какой-то рекламной аферой ”. Она сказала: “Он идиот”. “Эточертовски неправдоподобная история”. “Я в это верил”. “Я знаю. И я люблю тебя за это”. Он поцеловал ее. Она прижалась к нему, но ненадолго. “Как твое горло?” - спросила она. “Я буду жить”. “Этот идиот думает, что ты сам себя задушил”. “Я этого не делал. Но, полагаю, это возможно”. “Перестань смотреть на это с его стороны. Ты меня злишь. Что теперь? Не пора ли нам убираться отсюда?” “Как можно быстрее”, - согласился он. “И не возвращайтесь, пока мы не разберемся, что, черт возьми, все это значит. Не могли бы вы собрать вместе пару чемоданов, самое необходимое для всех нас на несколько дней?” “Конечно”, - сказала она, уже направляясь к лестнице. “Я пойду позвоню Вику и Кэти, удостоверюсь, что там все в порядке, а потом приду помочь тебе. И, Пейдж, "Моссберг” под кроватью в нашей комнате". Поднимаясь по лестнице, перешагивая через осколки, она сказала: “Хорошо”. “Достань это, положи на кровать, пока будешь собираться”. “Я так и сделаю”, - сказала она, преодолев уже треть пути вверх по лестнице. Он не думал, что произвел на нее достаточное впечатление необходимостью необычной осторожности. “Возьми это с собой в комнату для девочек”. “Хорошо”. Говоря достаточно резко, чтобы остановить ее, боль пронзила его шею, когда он запрокинул голову, чтобы посмотреть на нее снизу вверх, он сказал: “Черт возьми, я серьезно, Пейдж”. Она опустила глаза, удивленная, потому что он никогда не говорил таким тоном. “Хорошо. Я буду держать это при себе”. “Хорошо”. Он направился к телефону на кухне и уже добрался до столовой, когда услышал крик Пейдж со второго этажа. Сердце колотилось так сильно, что он мог дышать только неглубоко, отрывисто, Марти помчался обратно в фойе, ожидая увидеть ее в объятиях Другого. Она стояла на верхней площадке лестницы, в ужасе от ужасных пятен на ковре, которые видела впервые. “Услышав об этом, я все еще не думала...” Она посмотрела вниз на Марти. “Так много крови. Как он мог просто ... просто уйти?” “Он не смог бы, если бы был ... просто человеком. Вот почему я уверен, что он вернется. Может быть, не сегодня вечером, может быть, не завтра, может быть, не в течение месяца, но он вернется ”. “Марти, это безумие”. “Я знаю”. “Боже милостивый”, - произнесла она, не столько в богохульном смысле, сколько как молитву, и поспешила в хозяйскую спальню. Марти вернулся на кухню и достал "Беретту" из шкафчика. Хотя он сам зарядил пистолет, он вытащил магазин, проверил его, вставил на место и дослал патрон в патронник. Он заметил множество перекрывающихся грязных следов по всему покрытому мексиканской плиткой полу. Многие из них были еще влажными. В течение последних двух часов полицейские входили и выходили из-под дождя, и, очевидно, не все из них были достаточно предусмотрительны, чтобы вытереть ноги у двери. Хотя он знал, что копы были заняты и что у них были дела поважнее, чем беспокоиться о слежке за домом, следы — и бездумность, которую они олицетворяли, — казались почти таким же грубым нарушением, как и нападение со стороны Другого. Неожиданно сильное негодование всколыхнулось в Марти. В то время как социопаты преследовали современный мир, судебная система действовала исходя из предпосылки, что зло порождено в первую очередь социальной несправедливостью. Бандиты считались жертвами общества так же, как люди, которых они ограбили или убили, были их жертвами. Недавно мужчина был освобожден из калифорнийской тюрьмы, отсидев шесть лет за изнасилование и убийство одиннадцатилетней девочки. Шесть лет. Девушка, конечно, была все так же мертва, как и прежде. Подобные безобразия стали теперь настолько обычным делом, что история получила лишь незначительное освещение в прессе. Если суды не будут защищать невинных одиннадцатилетних детей, и если Палата представителей и Сенат не напишут законы, заставляющие суды делать это, то на судей и политиков нельзя будет рассчитывать в защите кого бы то ни было, где бы то ни было, в любое время. Но, черт возьми, по крайней мере, ты ожидал, что копы защитят тебя, потому что копы были на улицах каждый день, в самой гуще событий, и они знали, каков мир на самом деле. Знатные люди в Вашингтоне и самодовольные вельможи в залах суда изолировали себя от реальности высокими зарплатами, бесконечными льготами и пышными пенсиями; они жили в охраняемых воротами кварталах с частной охраной, отправляли своих детей в частные школы — и потеряли связь с ущербом, который они причинили. Но не копы. Копы были "синими воротничками". Работающие мужчины и женщины. В своей работе они видели зло каждый день; они знали, что оно столь же широко распространено среди привилегированных, как и среди среднего класса и бедных, что вины общества меньше, чем в порочной природе человеческого вида. Предполагалось, что полиция станет последней линией обороны против варварства. Но если бы они стали цинично относиться к системе, которую их просили поддерживать, если бы они поверили, что они единственные, кого больше волнует справедливость, они бы перестали беспокоиться. Когда они были вам нужны, они проводили свои судебные экспертизы, заполняли толстые папки с бумагами, чтобы угодить бюрократии, оставляли следы грязи на ваших когда-то чистых полах и уходили от вас даже без сочувствия. Стоя на своей кухне с заряженной "Береттой", Марти знал, что теперь они с Пейдж составляют свою последнюю линию обороны. Больше никого. Нет большей власти. Нет защитника общественного благосостояния. Ему нужна была смелость, но также и необузданное воображение, которое он привнес в написание своих книг. Внезапно ему показалось, что он живет в нуарном романе, в том аморальном царстве, где происходили рассказы Джеймса М. Кейна или Элмора Леонарда. Выживание в таком мрачном мире зависело от быстрого мышления, быстрых действий и абсолютной безжалостности. Больше всего это зависело от способности представить худшее, что может случиться в жизни в следующий раз, и, представляя, быть готовым к этому, а не удивляться. В голове у него было пусто. Он понятия не имел, куда идти, что делать. Собрать вещи и убраться из дома, да. Но что потом? Он просто уставился на пистолет в своей руке. Хотя ему нравились работы Каина и Леонарда, его собственные книги не были такими мрачными. Они прославляли разум, логику, добродетель и триумф общественного порядка. Его воображение не привело его к мстительным решениям, ситуационной этике или анархизму. Пусто. Обеспокоенный своей способностью справиться, когда от него так много зависело, Марти снял телефонную трубку на кухне и позвонил Делорио. Когда Кэти ответила после первого гудка, он сказал: “Это Марти”. “Марти, ты в порядке? Мы видели, как вся полиция уходила, а потом и этот офицер тоже ушел, но никто не разъяснил нам ситуацию. Я имею в виду, все ли в порядке? Что, черт возьми, происходит?” Кэти была хорошей соседкой и искренне беспокоилась, но Марти не собирался тратить время на подробный рассказ о том, через что ему пришлось пройти ни с потенциальным убийцей, ни с полицией. “Где Шарлотта и Эмили?” “Смотрит телевизор”. “Где?” “Ну, в гостиной”. “Ваши двери заперты?” “Да, конечно, я так думаю”. “Обязательно. Проверь их. У тебя есть оружие?” “Пистолет? Марти, что это?” “У вас есть пистолет?” он настаивал. “Я не верю в оружие. Но у Вика оно есть”. “Сейчас он при нем?” “Нет. Он—” “Скажи ему, чтобы загрузил это и нес до тех пор, пока мы с Пейдж не сможем приехать туда, чтобы забрать девочек”. “Марти, мне это не нравится. Я не—” “Десять минут, Кэти. Я заберу девочек через десять минут или меньше, как можно быстрее”. Он повесил трубку прежде, чем она смогла ответить. Он поспешил наверх, в комнату для гостей, которая одновременно служила домашним кабинетом Пейдж. Она вела семейную бухгалтерию, приводила в порядок чековую книжку и следила за остальными их финансовыми делами. В правом нижнем ящике соснового письменного стола лежали папки с квитанциями, накладными и аннулированными чеками. В ящике стола также лежали их чековая книжка и сберегательная книжка, которые Марти извлек, скрепив резиновой лентой. Он засунул их в карман своих брюк. Его разум больше не был пуст. Он подумал о некоторых мерах предосторожности, которые ему следовало предпринять, хотя они были слишком слабыми, чтобы считаться планом действий. В своем кабинете он подошел к встроенному шкафу и поспешно выбрал четыре картонные коробки из стопок по тридцать-сорок коробок одинакового размера и формы. В каждой было по двадцать книг в твердом переплете. Он мог донести до гаража одновременно только две вещи. Он положил их в багажник BMW, морщась от боли в шее, которая усилилась от усилия. Войдя в хозяйскую спальню после своего второго поспешного похода к машине, он был остановлен сразу за порогом при виде Пейдж, схватившей дробовик и резко развернувшейся, чтобы противостоять ему. “Извините”, - сказала она, когда увидела, кто это был. “Ты все сделала правильно”, - сказал он. “Ты собрала вещи девочек?” “Нет, я как раз заканчиваю здесь”. “Я начну с них”, - сказал он. Следуя по кровавому следу к комнате Шарлотты и Эмили, проходя мимо выломанной секции перил галереи, Марти взглянул на фойе этажом ниже. Он все еще ожидал увидеть мертвеца, распростертого на потрескавшихся плитках. 9 Шарлотта и Эмили развалились на диване в семейной комнате Делорио, близко прижавшись головами друг к другу. Они притворялись, что глубоко вовлечены в глупое телевизионное комедийное шоу о глупой семье с глупыми детьми и глупыми родителями, делающими глупые вещи, чтобы решить глупую проблему. Пока они, казалось, были поглощены программой, миссис Делорио оставалась на кухне, готовя ужин. мистер Делорио либо ходил по дому, либо стоял у окна, наблюдая за полицейскими снаружи. Проигнорированные, девочки получили возможность пошептаться друг с другом и попытаться выяснить, что происходит дома. “Может быть, в папу стреляли”, - забеспокоилась Шарлотта. “Я тебе уже миллион раз говорил, что это не так”. “Что ты знаешь? Тебе всего семь”. Эмили вздохнула. “Он сказал нам, что с ним все в порядке, на кухне, когда мама подумала, что он ранен”. “Он был весь в крови”, - беспокоилась Шарлотта. “Он сказал, что это не его”. “Я этого не помню”. “Я верю”, - решительно сказала Эмили. “Если папу не застрелили, то кого же тогда?” “Может быть, грабитель”, - предположила Эмили. “Мы не богаты, Эм. Что могло понадобиться грабителю в нашем доме? Эй, может, папочке пришлось застрелить миссис Санчес”. “Зачем стрелять в миссис Санчес? Она всего лишь уборщица”. “Возможно, она впала в неистовство”, - предположила Шарлотта, и эта возможность чрезвычайно понравилась ее жажде драмы. Эмили покачала головой. “Только не миссис Санчес. Она милая”. “Хорошие люди впадают в бешенство”. “Не делай этого”. “Делай то же самое”. Эмили сложила руки на груди. “Назовите хотя бы одну”. “Миссис Санчес”, - сказала Шарлотта. “Кроме миссис Санчес”. “Джек Николсон”. “Кто он?” “Вы знаете, актер. В " Бэтмене" он был Джокером, и он был совершенно неистовым ”. “Так, может быть, он всегда был абсолютно неистовым”. “Нет, иногда он милый, как в том фильме с Ширли Маклейн, он был астронавтом, а дочь Ширли серьезно заболела, и они узнали, что у нее рак, она умерла, а Джек был просто таким милым ”. “Кроме того, сегодня не день миссис Санчес”, - сказала Эмили. “Что?” “Она приходит только по четвергам”. “На самом деле, Эм, если бы она сошла с ума, она бы не знала, какой сегодня день”, - возразила Шарлотта, довольная своим ответом, который имел такой прекрасный смысл. “Может быть, она сбежала из сумасшедшего дома, устраивается на работу домработницей, а иногда, когда впадает в бешенство, убивает членов семьи, поджаривает их и съедает на ужин ”. “Ты странный”, - сказала Эмили. “Нет, послушай, ” настаивала Шарлотта настойчивым шепотом, “ как Ганнибал Лектер”. “Ганнибал-каннибал!” Эмили ахнула. Никому из них не разрешили посмотреть фильм, который Эмили настояла назвать "Сирены ягнят", потому что мама и папа считали их недостаточно взрослыми, но они слышали о нем от других детей в школе, которые смотрели его по видео миллиард раз. Шарлотта могла сказать, что Эмили больше не была так уверена в миссис Санчес. В конце концов, Ганнибал-Каннибал был доктором, который впадал в безумие и откусывал людям носы и все такое, так что идея о неистовой уборщице-каннибал внезапно обрела большой смысл. Мистер Делорио вошел в гостиную, чтобы раздвинуть шторы над раздвижными стеклянными дверями и осмотреть задний двор, который был в значительной степени виден при свете внутреннего дворика. В правой руке он держал пистолет. Раньше у него не было при себе оружия. Опустив шторы на место, отвернувшись от стеклянных дверей, он улыбнулся Шарлотте и Эмили. “С вами, дети, все в порядке?” “Да, сэр”, - сказала Шарлотта. “Это отличное шоу”. “Тебе что-нибудь нужно?” “Нет, спасибо, сэр”, - сказала Эмили. “Мы просто хотим посмотреть шоу”. “Это отличное шоу”, - повторила Шарлотта. Когда мистер Делорио вышел из комнаты, Шарлотта и Эмили повернулись и смотрели ему вслед, пока он не скрылся из виду. “Почему у него пистолет?” Эмили задумалась. “Защищает нас. И вы знаете, что это значит? Миссис Санчес, должно быть, все еще жива и на свободе, ищет, кого бы съесть ”. “Но что, если мистер Делорио следующим взбесится? У него пистолет, нам от него никуда не деться”. “Будь серьезен”, - сказала Шарлотта, но потом поняла, что учитель физкультуры с такой же вероятностью впадет в бешенство, как и любая уборщица. “Послушай, Эм, ты знаешь, что делать, если он взбесится?” “Позвоните девять-один-один”. “У тебя не будет на это времени, глупышка. Так что тебе придется надавать ему по яйцам”. Эмили нахмурилась. “Что?” “Разве ты не помнишь фильм ”Суббота"? Спросила Шарлотта. Мама была настолько расстроена из-за фильма, что пожаловалась менеджеру кинотеатра. Она хотела знать, как картина могла получить рейтинг PG с такими выражениями и насилием в ней, и менеджер сказал, что это PG-13, что совсем другое дело. Одной из вещей, которые беспокоили маму, была сцена, где хороший парень убегал от плохого парня, сильно пнув его между ног. Позже, когда кто-то спросил хорошего парня, чего хотел плохой парень, хороший парень ответил: “Я не знаю, чего он хотел, но что ему было нужно, так это хорошего пинка под зад”. Шарлотта сразу почувствовала, что эта реплика разозлила ее мать. Позже она могла бы потребовать объяснений, и мать дала бы ей их. Мама и папа верили, что нужно честно отвечать на все вопросы ребенка. Но иногда было интереснее попытаться узнать ответ самостоятельно, потому что тогда она знала что-то такое, о чем они не подозревали, что знала она. Дома она заглянула в словарь, чтобы посмотреть, нет ли там какого-нибудь определения слова “псих”, которое объяснило бы, что хороший парень сделал плохому парню, а также почему ее мать была так недовольна этим. Когда она увидела, что одним из значений этого слова было непристойное жаргонное обозначение “яичек”, она проверила это загадочное слово в том же словаре, узнала все, что смогла, затем пробралась в папин кабинет и воспользовалась его медицинской энциклопедией, чтобы узнать больше. Это были довольно странные вещи. Но она это понимала. Вроде того. Возможно, больше, чем хотела понять. Она объяснила им это, как могла. Но Эм не поверила ни единому слову из этого и, очевидно, быстро забыла об этом. “Прямо как в фильме ”Суббота", - напомнила ей Шарлотта. “Если дела пойдут совсем плохо и он взбесится, ударь его между ног”. “О, да”, - с сомнением сказала Эм, - “пни его по щекотке”. “Яички”. “Это было щекотно”. “Это были яички”, - твердо настаивала Шарлотта. Эмили пожала плечами. “Как скажешь”. Миссис Делорио вошла в гостиную, вытирая руки желтым кухонным полотенцем. Поверх юбки и блузки на ней был фартук. От нее пахло луком, который она резала; когда они пришли, она как раз начинала готовить ужин. “Девочки, готовы ли вы еще пепси?” “Нет, мэм, - сказала Шарлотта, - у нас все в порядке, спасибо. Наслаждаюсь шоу. ” “Это отличное шоу”, - сказала Эмили. “Одно из наших любимых”, - сказала Шарлотта. Эмили сказала: “Это о мальчике, которому щекотно, и все продолжают его пинать”. Шарлотта чуть не стукнула маленького придурка по голове. Смущенно нахмурившись, миссис Делорио переводила взгляд с экрана телевизора на Эмили. “Щекотно?” “Пиклз”, - сказала Шарлотта, делая слабую попытку прикрыться. В дверь позвонили прежде, чем Эм успела нанести еще больший ущерб. Миссис Делорио сказала: “Держу пари, это твои родители”, - и поспешила вон из гостиной. “Пибрейн”, - обратилась Шарлотта к сестре. Эмили выглядела самодовольной. “Ты просто злишься, потому что я показал, что все это ложь. Она никогда не слышала, чтобы мальчикам было щекотно”. “Блин!” “Вот так”, - сказала Эмили. “Придурок”. “Snerp”. “Это даже не слово”. “Так будет, если я захочу, чтобы так было”. Дверной звонок звонил и звонил, как будто кто-то навалился на него. Вик посмотрел через объектив "рыбий глаз" на мужчину на крыльце. Это был Марти Стиллуотер. Он открыл дверь, отступив назад, чтобы его сосед мог войти. “Боже мой, Марти, там было похоже на полицейское совещание. Что все это значило?” Марти мгновение пристально смотрел на него, особенно на пистолет в его правой руке, затем, казалось, принял какое-то решение и моргнул. Мокрая от дождя кожа его казалась остекленевшей и неестественно белой, как лицо фарфоровой статуэтки. Он казался сморщенным, как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни. “С тобой все в порядке, с Пейдж все в порядке?” Спросила Кэти, входя в холл следом за Виком. Марти нерешительно переступил порог и остановился прямо в фойе, не заходя достаточно далеко, чтобы позволить Вику закрыть дверь. “Что, - спросил Вик, - тебя беспокоит, что на пол может капнуть? Ты знаешь, что Кэти считает меня безнадежным растяпой, у нее все в доме было испорчено Скотчем! Заходи, заходи.” Не заходя дальше, Марти посмотрел мимо Вика в гостиную, затем вверх, на верхнюю площадку лестницы. На нем был черный плащ, застегнутый на все пуговицы, и он был ему слишком велик, что было одной из причин, по которой он казался сморщенным. Как раз в тот момент, когда Вик подумал, что мужчина лишился дара речи, Марти спросил: “Где дети?” “С ними все в порядке, ” заверил его Вик, “ они в безопасности”. “Они мне нужны”, - сказал Марти. Его голос больше не был скрипучим, как раньше, а деревянным. “Они мне нужны”. “Ну, ради Бога, старина, не мог бы ты хотя бы зайти на достаточно долгое время, чтобы рассказать нам, что...” “Они нужны мне сейчас, - сказал Марти, - они мои”. В конце концов, голос у него был не деревянный, понял Вик Делорио, а напряженный, как будто Марти сдерживал гнев, ужас или какую-то другую сильную эмоцию, боясь потерять контроль над собой. Он слегка дрожал. Часть дождя на его лице могла быть потом. Идя по коридору, Кэти спросила: “Марти, что случилось?” Вик собирался задать тот же вопрос. Марти Стиллуотер обычно был таким покладистым парнем, расслабленным, быстро улыбающимся, но сейчас он был скован, неловок. Через что бы он ни прошел сегодня вечером, это оставило в нем глубокие следы. Прежде чем Марти успел ответить, Шарлотта и Эмили появились в конце коридора, где дверь вела в гостиную. Должно быть, они надели плащи в ту минуту, когда услышали голос отца. Они застегивались на все пуговицы, когда пришли. Голос Шарлотты дрогнул, когда она произнесла: “Папа?” При виде своих дочерей глаза Марти наполнились слезами. Когда Шарлотта заговорила с ним, он сделал еще один шаг внутрь, чтобы Вик могла закрыть дверь. Дети пробежали мимо Кэти, и Марти упал на колени на пол фойе, и дети буквально влетели в его объятия с такой силой, что сбили его с ног. Когда они втроем обнялись, девочки заговорили одновременно: “Папочка, ты в порядке? Мы были так напуганы. Ты в порядке? Я люблю тебя, папочка. Ты был весь в крови. Я сказал ей, что это не твоя кровь. Это был грабитель, это была миссис Санчес, она взбесилась, взбесился ли почтальон, который взбесился, с тобой все в порядке, с мамой все в порядке, теперь все кончено, почему хорошие люди все равно вдруг впадают в бешенство?” На самом деле все трое болтали одновременно, потому что Марти продолжал отвечать на все их вопросы: “Моя Шарлотта, моя Эмили, мои дети, я люблю вас, я так сильно люблю вас, я не позволю им снова вас украсть, никогда больше.” Он целовал их в щеки, в лбы, яростно обнимал, приглаживал волосы дрожащими руками и в общем, обращался с ними так, как будто не видел их много лет. Кэти улыбалась и в то же время тихо плакала, вытирая глаза желтым кухонным полотенцем. Вик предположил, что воссоединение было трогательным, но он не был так тронут этим, как его жена, отчасти потому, что Марти выглядел и говорил как-то необычно для него, не так странно, как он ожидал от мужчины, отбившегося от незваного гостя в его доме, — если это действительно произошло, — а просто ... ну, просто странно. Странно. То, что говорил Марти, было немного странным: “Моя Эмили, Шарлотта, моя, такая же милая, как на твоей фотографии, моя, мы будем вместе, это моя судьба.” Тон его голоса также был необычным, слишком дрожащим и настойчивым, если испытание закончилось, на что, несомненно, указывал отъезд полиции, но также и слишком натянутым. Драматичным. Чрезмерно драматичным. Он говорил не спонтанно, а, казалось, играл сценическую роль, изо всех сил пытаясь вспомнить, что нужно сказать. Все говорили, что творческие люди странные, особенно писатели, и когда Вик впервые встретил Мартина Стиллуотера, он ожидал, что романист будет эксцентричным. Но Марти разочаровал в этом отношении; он был самым нормальным, уравновешенным соседом, которого кто-либо мог надеяться иметь. До сих пор. Поднявшись на ноги, держась за своих дочерей, Марти сказал: “Нам нужно идти”. Он повернулся к входной двери. Вик сказал: “Подожди секунду, Марти, приятель, ты не можешь вот так просто улететь отсюда, когда мы такие чертовски любопытные и все такое”. Марти отпустил Шарлотту только для того, чтобы открыть дверь. Он снова схватил ее за руку, когда ветер со свистом ворвался в фойе и затрепал вышивку в рамке с изображением синих птиц и весенних цветов, висевшую на стене. Когда писатель вышел, никак не ответив Вику, Вик взглянул на Кэти и увидел, что выражение ее лица изменилось. Слезы все еще блестели на ее щеках, но глаза были сухими, и она выглядела озадаченной. Значит, дело не только во мне, подумал он. Он вышел на улицу и увидел, что писатель уже сошел с крыльца и направляется по дорожке под проливным дождем, держа девочек за руки. Воздух был прохладным. Лягушки пели, но их песни были неестественными, холодными и жестяными, как скрежет оторванных шестеренок в замерзшем механизме. От их звуков Вику захотелось вернуться в дом, посидеть перед камином и выпить много горячего кофе с добавлением бренди. “Черт возьми, Марти, подожди минутку!” Писатель обернулся и посмотрел назад, на девушек, тесно прижавшихся к нему по бокам. Вик сказал: “Мы твои друзья, мы хотим помочь. Что бы ни случилось, мы хотим помочь”. “Ты ничего не можешь сделать, Виктор”. “Виктор? Чувак, ты знаешь, я ненавижу ‘Виктора’, никто меня так не называет, даже моя дорогая старая седовласая мама, если она знает, что для нее лучше ”. “Извини . . . Вик. Я просто ... у меня столько всего на уме”. Таща девочек на буксире, он снова зашагал по дорожке. Машина была припаркована прямо в конце дорожки. Новый "Бьюик". Под дождем он казался украшенным драгоценностями. Двигатель работал. Фары горели. Внутри никого. Сбежав с крыльца в бурю, которая уже не была той, что раньше, но все еще лила как из ведра, Вик догнал их. “Это ваша машина?” “Да”, - сказал Марти. “С каких это пор?” “Купил это сегодня”. “Где Пейдж?” “Мы собираемся встретиться с ней”. Лицо Марти было таким же белым, как и череп, скрытый под ним. Он заметно дрожал, и его глаза выглядели странно в свете уличного фонаря. “Послушай, Вик, дети промокнут до нитки”. “Это я промокаю насквозь”, - сказал Вик. “У них есть дождевики. Пейдж нет дома?” “Она уже ушла”. Марти с беспокойством взглянул на свой дом через дорогу, где в окнах первого и второго этажей все еще горел свет. “Мы собираемся встретиться с ней”. “Ты помнишь, что ты мне сказал —” “Вик, пожалуйста—” “Я сам почти забыл, что ты мне сказал, а потом ты уже шел по дорожке, и я вспомнил”. “Нам нужно идти, Вик”. “Ты сказал мне никому не отдавать детей, если с ними не будет Пейдж. Никому. Помнишь, что ты сказал?” Марти отнес два больших чемодана вниз, на кухню. 9-миллиметровая "Беретта Парабеллум" была засунута за пояс его брюк. Она неприятно давила на живот. На нем был шерстяной свитер с рисунком северного оленя, под которым скрывался пистолет. Его красно-черная лыжная куртка была расстегнута, так что он мог легко дотянуться до пистолета, просто бросив сумки. Пейдж вошла на кухню следом за ним. У нее был чемодан и дробовик "Моссберг" 12-го калибра. “Не открывай наружную дверь”, - сказал ей Марти, проходя через маленькую дверь, соединяющую кухню и темный гараж. Он не хотел, чтобы двустворчатая дверь была открыта, пока они загружали машину, потому что тогда это стало бы уязвимым местом. Насколько он знал, Другой мог прокрасться обратно, когда копы ушли, мог быть снаружи в эту самую минуту. Следуя за ним в гараж, Пейдж включила потолочные люминесцентные панели. Длинные лампочки замигали, но не сразу загорелись, потому что стартеры были плохими. Тени прыгали и кружились вдоль стен, между машинами, на открытых стропилах. Мучая свою поврежденную шею, Марти непроизвольно резко поворачивал голову в сторону каждого прыгающего призрака. Ни у одного из них вообще не было лица, не говоря уже о лице, идентичном его собственному. Люминесцентные лампы горели всю дорогу. Резкий белый свет, холодный и тусклый, как зимнее утреннее солнце, заставил танцующих теней внезапно остановиться. Он в нескольких футах от "Бьюика", крепко держа за руки своих детей, так близок к тому, чтобы сбежать с ними. Его Шарлотта. Его Эмили. Его будущее, его судьба, так близко, так невыносимо близко. Но Вик не отпускает. Этот парень - пиявка. Следует за ними всю дорогу от дома, словно не замечая дождя, непрерывно болтает, задает вопросы, любопытный ублюдок. Так близко к машине. Двигатель работает, фары включены. Эмили в одной руке, Шарлотта в другой, и они любят его, они действительно любят его. Они обнимали и целовали его там, в фойе, так рады были видеть его, его маленьких девочек. Они знают своего папу, своего настоящего папу. Если он сможет просто сесть в машину, закрыть дверцы и уехать, они будут принадлежать ему навсегда. Может быть, он сможет убить Вика, этого любопытного ублюдка. Тогда было бы так легко сбежать. Но он не уверен, что у него получится. “Ты сказал мне никому не отдавать детей, если с ними не будет Пейдж”, - говорит Вик. “Никому. Помнишь, что ты сказал?” Он пристально смотрит на Вика, думая не столько об ответе, сколько о том, чтобы потратить этого сукина сына впустую. Но он снова голоден, у него дрожат колени, он начинает жаждать шоколадных батончиков на переднем сиденье, сахара, углеводов, больше энергии для ремонта, который он все еще проводит. “Марти? Ты помнишь, что ты сказал?” У него тоже нет оружия, что обычно не было бы проблемой. Его хорошо обучили убивать руками. Возможно, у него даже хватит сил сделать это, несмотря на его состояние и тот факт, что Вик выглядит достаточно сильным, чтобы сопротивляться. “Мне это показалось странным, - говорит Вик, - но ты сказал мне, ты просил даже не отдавать их тебе, если с тобой не будет Пейдж”. Проблема в том, что у ублюдка есть пистолет. И он подозрителен. Секунда за секундой рушится всякая надежда на спасение, смываемая дождем. Девушки все еще держат его за руку. Да, он крепко держит их в руках, но они вот-вот начнут ускользать, и он не знает, что делать. Он таращится на Вика, голова у него идет кругом, он так же не может найти, что сказать, как не мог найти, что написать, когда сидел в своем кабинете ранее днем и пытался начать новую книгу. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Внезапно он понимает, что для решения этой проблемы и победы ему нужно вести себя как друг, как друзья относятся друг к другу и разговаривают друг с другом в кино. Это развеет все подозрения. Река воспоминаний о кино проносится в его голове, и он плывет вместе с ними. “Вик, боже мой, Вик, неужели я ... я это сказал?” Он воображает себя Джимми Стюартом, потому что все любят Джимми Стюарта и доверяют ему. “Я не знаю, что я имел в виду, должно быть, я был вне себя от беспокойства. Боже, просто ... просто я был чертовски напуган всем этим, что происходило, этими безумными вещами ”. “Что произошло, Марти?” Испуганный, но все же любезный, запинающийся, но искренний Джимми Стюарт в фильме Хичкока: “Это сложно, Вик, это все ... это странно, невероятно, я сам в это наполовину не верю. Чтобы рассказать вам, потребовался бы час, а у меня нет часа, нет, сэр, только не сейчас, я уверен, что нет. Мои дети, эти дети, они в опасности, Вик, и да поможет мне Бог, если с ними что-нибудь случится. Я бы не хотел жить ”. Он видит, что его новая манера поведения производит желаемый эффект. Он подталкивает детей к машине, уверенный, что сосед не собирается их останавливать. Но Вик следует за ним, шлепая по луже. “Ты можешь мне что-нибудь сказать?” Открывая заднюю дверь "Бьюика", пропуская девушек внутрь, он снова поворачивается к Вик. “Мне стыдно это говорить, но это я подверг их опасности, я, их отец, из-за того, чем я зарабатываю на жизнь”. Вик выглядит озадаченным. “Ты пишешь книги”. “Вик, ты знаешь, что такое одержимый фанат?” Глаза Жертвы расширяются, затем сужаются, когда порыв ветра швыряет капли дождя ему в лицо. “Как та женщина и Майкл Дж. Фокс несколько лет назад”. “Вот именно, точно, как Майкл Дж. Фокс”. Обе девушки в машине. Он захлопывает дверцу. “Только к нам пристает парень, а не какая-то сумасшедшая женщина, и сегодня вечером он заходит слишком далеко, вламывается в дом, он жестокий, мне пришлось причинить ему боль. Ты представляешь, что мне придется причинить кому-нибудь вред, Вик? Теперь я боюсь, что он вернется, и я должен увезти девочек отсюда ”. “Боже мой”, - говорит Вик, совершенно пораженный этой историей. “Теперь это все, что у меня есть времени сказать тебе, Вик, больше, чем у меня есть времени сказать тебе, так что ты просто... ты просто... возвращайся туда, пока не подхватил свою смерть от пневмонии. Я позвоню тебе через несколько дней и расскажу остальное.” Вик колеблется. “Если мы можем чем—нибудь помочь...” “Продолжай, продолжай, я ценю то, что ты уже сделал, но единственное, что ты еще можешь сделать, чтобы помочь, - это убраться подальше от этого дождя. Посмотри на себя, ты промокла насквозь, ради всего святого. Иди, спрячься от этого дождя, чтобы мне не пришлось беспокоиться о том, что ты заболеешь пневмонией из-за меня ”. Присоединившись к Марти на заднем сиденье BMW, где он бросил сумки, Пейдж поставила третий чемодан и "Моссберг". Когда он открыл и поднял крышку багажника, она увидела внутри три коробки. “Что это?” Он сказал: “Вещи, которые нам могут понадобиться”. “Например?” “Я объясню позже”. Он закинул чемоданы в багажник. Когда поместились только две коробки из трех, она сказала: “Вещи, которые я упаковала, - это все самое необходимое. По крайней мере, одна коробка должна быть отправлена”. “Нет. Я положу самый маленький чемодан на заднее сиденье, на пол, под ноги Эмили. Ее ноги все равно не достают до пола”. На полпути к дому Вик оглядывается на "Бьюик". Все еще играет Джимми Стюарта: “Давай, Вик, давай сейчас. Там Кэти на крыльце, она тоже умрет, если вы оба не зайдете внутрь”. Он отворачивается, обходит "Бьюик" сзади и снова смотрит на дом только тогда, когда подходит к водительской двери. Вик на крыльце с Кэти, теперь они слишком далеко, чтобы помешать его побегу, с оружием или без. Он машет "Делорио", и они машут в ответ. Он садится в "Бьюик", за руль, запахиваясь в плащ большого размера. Он захлопывает дверцу. Через дорогу, в его собственном доме, наверху и внизу горит свет. Самозванец там с Пейдж. Его прекрасная Пейдж. Он ничего не может с этим поделать, пока нет, по крайней мере, без оружия. Когда он поворачивается, чтобы посмотреть на заднее сиденье, он видит, что Шарлотта и Эмили уже пристегнулись ремнями безопасности. Они хорошие девочки. И такие милые в своих желтых плащах и виниловых шляпах в тон. Даже на фотографии они не такие милые. Они оба начинают говорить, Шарлотта первая: “Куда мы едем, папочка, где мы взяли эту машину?” Эмили спрашивает: “Где мамочка?” Прежде чем он успевает им ответить, они обрушивают безжалостный залп вопросов: “Что случилось, в кого ты стрелял, ты кого-нибудь убил?” “Это была миссис Санчес?” “Она впала в неистовство, как Ганнибал-Каннибал, папочка, она действительно была чокнутой?” Спросила Шарлотта. Заглядывая в окно со стороны пассажира, он видит, как Делорио вместе заходят в свой дом и закрывают входную дверь. Эмили спрашивает: “Папа, это правда?” “Да, папочка, это правда, то, что ты сказал мистеру Делорио, как с Майклом Дж. Фоксом, это правда? Он милый ”. “Просто помолчите”, - нетерпеливо говорит он им. Он переключает "Бьюик" на передачу, жмет на акселератор. Машина буксует на месте, потому что он забыл отпустить ручной тормоз, что он и делает, но затем машина дергается вперед и глохнет. “Почему мама не с тобой?” Спрашивает Эмили. Возбуждение Шарлотты растет, и от звука ее голоса у него кружится голова: “Парень, у тебя вся рубашка была в крови, ты, должно быть, в кого-то застрелил, это было действительно отвратительно, максимально мерзко”. Жажда еды сильна. Его руки так сильно дрожат, что ключи громко звякают, когда он пытается завести двигатель. Хотя на этот раз голод будет и близко не таким сильным, как раньше, он сможет пройти всего несколько кварталов, прежде чем почувствует непреодолимую потребность в этих шоколадках. “Где мамочка?” “Должно быть, он пытался застрелить тебя первым, пытался ли он застрелить тебя первым, был ли у него нож, это было бы страшно, нож, что у него было, папа?” Стартер скрежещет, машина пыхтит, но двигатель не заводится, как будто он его затопил. “Где мамочка?” “Ты действительно дрался с ним голыми руками, отобрал у него нож или что-то в этом роде, папа, как ты мог это сделать, ты знаешь карате, не так ли?” “Где мамочка? Я хочу знать, где мамочка”. Дождь барабанит по крыше машины. Барабанит по капоту. Затопленный двигатель раздражающе не реагирует: руууррррр-руууррррр -руууррррр. Дворники стучат, стучат. Взад-вперед. Взад-вперед. Стучат не переставая. Девичьи голоса на заднем сиденье становятся все более пронзительными. Как пронзительное жужжание пчел. Жужжание-жужжание-жужжание. Приходится сосредоточиться, чтобы твердо держать дрожащую руку на ключе. Потные, сведенные судорогой пальцы продолжают соскальзывать. Боюсь переусердствовать, может быть, выдернуть ключ из замка зажигания. Руууррррр-руууррррр. Умираю с голоду. Нужно поесть. Нужно убраться отсюда. Тук. Понг. Непрекращающийся стук. Боль возвращается в его почти заживших ранах. Больно дышать. Проклятый двигатель. Ruuurrrrr. Не заводится. Ruuurrrrr-ruuurrrrr. Папочка-папочка-Папочка-Папочка-папочка, базззззззззззз. Разочарование сменяется гневом, гнев - ненавистью, ненависть - насилием. Насилие иногда успокаивает. Ему не терпится ударить кого-нибудь, что угодно, поэтому он поворачивается на своем сиденье, свирепо смотрит на девушек и кричит им: “Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь!” Они ошеломлены. Как будто он никогда раньше так с ними не разговаривал. Малышка прикусывает губу, не в силах смотреть на него, отворачивает лицо к боковому окну. “Тише, ради Христа, успокойся!” Когда он снова поворачивается лицом вперед и пытается завести машину, старшая девочка разражается слезами, как будто она ребенок. Стук дворников, скрежет стартера, урчание двигателя, ровный стук дождя, а теперь ее жалобный плач, такой пронзительный, надрывный, что просто невыносим. Он безмолвно кричит на нее, достаточно громко, чтобы на мгновение заглушить ее плач и все остальные звуки. Он подумывает о том, чтобы забраться на заднее сиденье с этим чертовым визжащим малышом, заставить его остановиться, ударить его, встряхнуть, зажать одной рукой ему нос и рот, пока он не перестанет издавать какие-либо звуки, пока он, наконец, не перестанет плакать, не перестанет вырываться, просто остановится, остановится— —и внезапно двигатель пыхтит, переворачивается, сладко урчит. “Я сейчас вернусь”, - сказала Пейдж, когда Марти поставил чемодан на пол за водительским сиденьем BMW. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, что она направляется в дом. “Подожди, что ты делаешь?” “Нужно выключить весь свет”. “К черту это. Не возвращайся туда”. Это был момент из художественной литературы, прямо из романа или фильма, и Марти узнал его как таковой. Собрав вещи, добравшись до машины, настолько близкие к тому, чтобы остаться невредимыми, они возвращались в дом, чтобы выполнить несущественную задачу, уверенные в своей безопасности, и каким-то образом психопат оказывался там, либо потому, что он вернулся, пока они были в гараже, либо потому, что он успешно прятался в какой-нибудь хитроумно замаскированной нише во время полицейского обыска помещения. Они переходили из комнаты в комнату, выключая свет, позволяя темноте разлиться по дому, после чего двойник материализовывался, тень из теней, размахивая большим мясницким ножом, взятым с полки с инструментами на их собственной кухне, нанося удары ножом, убивая одного или обоих. Марти знал, что реальная жизнь не была ни такой экстравагантно яркой, как самая насыщенная событиями художественная литература, ни наполовину такой унылой, как среднестатистический академический роман, — и менее предсказуемой, чем то и другое. Его страх вернуться в дом, чтобы выключить свет, был иррациональным, продуктом слишком богатого воображения и склонности романиста предвосхищать драму, недоброжелательность и трагедию в каждом повороте человеческих дел, в каждой смене погоды, плана, мечты, надежды или броска костей. Тем не менее, они не собирались возвращаться в этот чертов дом. Ни за что на свете. “Оставь свет включенным”, - сказал он. “Запрись, подними дверь гаража, давай заберем детей и уберемся отсюда”. Возможно, Пейдж прожила с романистом достаточно долго, чтобы ее собственное воображение было испорчено, или, возможно, она помнила всю кровь в холле наверху. По какой-то причине она не протестовала против того, что оставлять так много света включенным было бы пустой тратой электроэнергии. Она нажала кнопку, чтобы активировать подъемник Genie, и закрыла дверь на кухню другой рукой. Когда Марти закрыл и запер багажник BMW, гаражная дверь закончила подниматься. С последним стуком она встала в полностью открытое положение. Он смотрел в дождливую ночь, его правая рука потянулась к рукоятке "Беретты", висевшей у пояса. Его воображение все еще бурлило, и он был готов увидеть неукротимого двойника, приближающегося по подъездной дорожке. То, что он увидел вместо этого, было хуже любого образа, созданного его воображением. Через дорогу перед домом Делориос была припаркована машина. Это была не машина Делориос. Марти никогда не видел этого раньше. Фары были включены, хотя водителю было трудно завести двигатель; он все крутился и крутился. Хотя водитель был всего лишь темной фигурой, в заднем окне был виден маленький бледный овал детского лица, смотревшего с заднего сиденья. Даже на расстоянии Марти был уверен, что маленькая девочка в "Бьюике" - Эмили. У двери, ведущей на кухню, Пейдж шарила в карманах своего вельветового жакета в поисках ключей от дома. Марти был во власти паралитического шока. Он не мог позвать Пейдж, не мог пошевелиться. Двигатель "Бьюика" на другой стороне улицы загорелся, чахоточно пыхтя, затем взревел на полную катушку. Из выхлопной трубы вырвались клубы кристаллизующегося дыма. Марти не осознавал, что преодолел паралич и начал двигаться, пока не выбрался из гаража на середину подъездной дорожки и не побежал под холодным дождем к улице. Ему казалось, что он телепортировался на тридцать футов за крошечную долю секунды, но просто, повинуясь инстинкту и чистому животному ужасу, его тело опередило разум. "Беретта" была у него в руке. Он не помнил, как вытащил ее из-за пояса. "Бьюик" отъехал от тротуара, и Марти повернул налево, чтобы последовать за ним. Машина двигалась медленно, потому что водитель еще не понял, что его преследуют. Эмили все еще была видна. Теперь ее испуганное лицо было плотно прижато к стеклу. Она смотрела прямо на своего отца. Марти приближался к машине, в десяти футах от заднего бампера. Затем она плавно отъехала от него, намного быстрее, чем он мог бежать. Его шины с бульканьем и плеском разъезжали по лужам. Подобно пассажирке гондолы Харона, Эмили везли не просто по улице, но и через реку Стикс, в страну мертвых. Черная волна отчаяния захлестнула Марти, но его сердце забилось еще яростнее, чем раньше, и он обрел силу, о которой и не подозревал, что обладает. Он бежал сильнее, чем когда-либо, шлепая по лужам, стуча ногами по асфальту с силой отбойного молотка, размахивая руками, опустив голову, не сводя глаз с приза. В конце квартала "Бьюик" замедлил ход. Он полностью остановился на перекрестке. Задыхаясь, Марти догнал его. Задний бампер. Заднее крыло. Задняя дверь. Лицо Эмили было у окна. Теперь она смотрела на него снизу вверх. Ужас обострил его чувства так, словно он принял наркотики, изменяющие сознание. Он галлюциногенно осознавал каждую деталь множества дождевых капель на стекле между ним и его дочерью — их изогнутые и висячие формы, мрачные завитки и осколки света от уличных фонарей, отражающиеся в их дрожащих поверхностях, — как будто каждая из этих капель была равна по значимости всему остальному в мире. Точно так же он видел салон автомобиля не просто как темное пятно, а как сложный объемный гобелен теней бесчисленных оттенков серого, синего, черного. За бледным лицом Эмили, в этом замысловатом переплетении сумерек и мрака, виднелась другая фигура, второй ребенок: Шарлотта. Как только он поравнялся с водительской дверью и потянулся к ручке, машина снова начала двигаться. Она повернула направо, через перекресток. Марти поскользнулся и чуть не упал на мокрый тротуар. Он восстановил равновесие, схватился за пистолет и бросился вслед за "Бьюиком", который сворачивал на поперечную улицу. Водитель смотрел направо, не подозревая о Марти слева от себя. На нем было черное пальто. Через залитое дождем боковое стекло был виден только его затылок. Его волосы были темнее, чем у Вика Делорио. Поскольку машина все еще двигалась медленно, завершая поворот, Марти снова догнал ее, тяжело дыша, в ушах у него звучали тяжелые удары сердца. На этот раз он не потянулся к двери, потому что, возможно, она была заперта. Попытавшись открыть ее, он упустил бы элемент неожиданности. Подняв "Беретту", он прицелился мужчине в затылок. Дети могли пострадать от рикошета, летящего стекла. Ему пришлось рискнуть. В противном случае они были потеряны навсегда. Хотя было мало шансов, что за рулем был Вик Делорио или другой невинный человек, Марти не мог нажать на спусковой крючок, не зная наверняка, в кого он стреляет. Продолжая двигаться параллельно машине, он крикнул: “Эй, эй, эй!” Водитель резко повернул голову, чтобы выглянуть в боковое окно. Сквозь дуло пистолета Марти смотрел на свое собственное лицо. Другое. Зеркало перед ним казалось проклятым зеркалом, в котором его отражение не ограничивалось точной мимикой, но могло свободно демонстрировать более порочные эмоции, чем кто-либо когда-либо хотел бы, чтобы мир увидел: когда оно предстало перед ним, это зеркальное лицо исказилось ненавистью и яростью. Пораженный водитель снял ногу с педали газа. На краткий миг "Бьюик" замедлил ход. Не более чем в четырех футах от окна Марти выпустил две пули. За мгновение до того, как гулкий звук первого выстрела эхом отразился от бесконечного множества мокрых поверхностей в залитой дождем ночи, ему показалось, что он увидел, как водитель отлетел в сторону и упал, все еще держась за руль по крайней мере одной рукой, но пытаясь убрать голову с линии огня. Сверкнуло дуло, и разбитое стекло скрыло судьбу ублюдка. Даже когда второй выстрел прогремел почти сразу после первого, шины автомобиля взвизгнули. "Бьюик" рванулся вперед, как норовистая лошадь может выскочить из ворот родео. Он побежал за машиной, но ее унесло от него встречным потоком турбулентного воздуха и выхлопных газов. Двойник был все еще жив, возможно, ранен, но все еще жив и полон решимости сбежать. Стремительно двигаясь на восток, "Бьюик" начал сворачивать на встречную сторону двухполосной улицы. По этой траектории он должен был перепрыгнуть бордюр и врезаться в чью-то лужайку перед домом. Своим предательским мысленным взором Марти представил, как машина на большой скорости врезается в бордюр, переворачивается, катится, врезается в одно из деревьев или стену дома, охваченная пламенем, а его дочери заперты в гробу из пылающей стали. В самом темном уголке своего сознания он даже слышал, как они кричат, когда огонь пожирает плоть с их костей. Затем, когда он преследовал его, "Бьюик" развернулся обратно через центральную линию, на свою полосу движения. Он все еще двигался быстро, слишком быстро, и у него не было надежды догнать его. Но он бежал так, как будто это была его собственная жизнь, ради которой он бежал, его горло снова начало гореть, когда он дышал открытым ртом, грудь болела, иглы боли пронзали ноги по всей длине. Его правая рука так яростно сжимала рукоятку "Беретты", что мышцы на руке пульсировали от запястья до плеча. И с каждым отчаянным шагом имена его дочерей эхом отдавались в его голове невысказанным криком потери и горя. Когда их отец прикрикнул на них, чтобы они заткнулись, Шарлотте стало так больно, как будто он дал ей пощечину, потому что за все девять лет ее жизни ни одно сказанное ею слово и ни один выкинутый ею трюк никогда еще так не злили его. И все же она не понимала, что привело его в ярость, потому что все, что она сделала, это задала несколько вопросов. Его выговор в ее адрес был таким несправедливым; и тот факт, что на ее памяти он никогда не был несправедливым, только усилил язвительность его выговора. Казалось, он злился на нее только потому, что она была самой собой, как будто что-то в самой ее натуре внезапно оттолкнуло его, и это было невыносимая мысль, потому что она не могла изменить то, кем она была, и, возможно, она никогда больше не понравится своему собственному отцу. Он никогда не сможет вернуть выражение ярости и ненависти на своем лице, и она никогда не сможет забыть этого, пока жива. Между ними все изменилось навсегда. Все это она подумала и поняла за секунду, еще до того, как он закончил кричать на них, и разрыдалась. Смутно осознавая, что машина наконец завелась, отъехала от тротуара и достигла конца квартала, Шарлотта отчасти оправилась от своих страданий, только когда Эм отвернулась от окна, схватила ее за руку и встряхнула. Эм яростно прошептала: “Папа”. Сначала Шарлотта подумала, что Эм несправедливо рассердилась на нее за то, что она разозлила папу, и предупредила ее, чтобы она вела себя тихо. Но прежде чем она успела вступить в сестринскую перепалку, она поняла, что в голосе Эм слышалось радостное возбуждение. Происходило что-то важное. Сморгнув слезы, она увидела, что Эм уже снова прижалась к окну. Когда машина проехала перекресток и повернула направо, Шарлотта проследила за направлением взгляда сестры. Как только она заметила папу, бегущего рядом с машиной, она поняла, что он ее настоящий отец. Папочка за рулем — папочка с выражением ненависти на лице, который кричал на детей без всякой причины — был фальшивкой. Кто-то другой. Или что-нибудь такое еще, может быть, как в фильмах, выросшее из семенного стручка из другой галактики, однажды просто куча уродливой массы, а на следующий день все это превратилось в папиного двойника. Она не испытывала замешательства при виде двух одинаковых отцов, у нее не было проблем с определением, который из них настоящий, как могло бы быть у взрослого, потому что она была ребенком, а дети знают такие вещи. Не отставая от машины, когда она сворачивала на соседнюю улицу, направив пистолет в окно водительской двери, папа крикнул: “Эй, эй, эй!” Когда фальшивый папочка понял, кто на него кричит, Шарлотта протянула руку, насколько позволял ремень безопасности, схватила Эм за пальто и оттащила сестру от окна. “Ложись, закрой лицо, быстро!” Они наклонились друг к другу, прижались друг к другу, прикрыли головы руками. БАМ! Стрельба была самым громким звуком, который Шарлотта когда-либо слышала. У нее зазвенело в ушах. Она снова чуть не заплакала, на этот раз от страха, но ей пришлось быть жесткой ради Них. В такое время старшая сестра должна была думать о своих обязанностях. БАМ! Даже когда второй выстрел прогремел через мгновение после первого, Шарлотта знала, что фальшивый папочка был ранен, потому что он взвизгнул от боли и выругался, снова и снова выплевывая слово на букву "С". Он все еще был в достаточно хорошей форме, чтобы вести машину, и машина рванулась вперед. Казалось, они вышли из-под контроля, вильнули влево, двигаясь очень быстро, затем резко повернули обратно направо. Шарлотта почувствовала, что они вот-вот во что-то врежутся. Если их не разнесло вдребезги в аварии, они с Эм должны были быть готовы быстро двигаться, когда они остановятся, выйти из машины и убраться с дороги, чтобы папа мог разобраться с подделкой. Она не сомневалась, что папа справится с другим мужчиной. Хотя она была недостаточно взрослой, чтобы читать какие-либо из его романов, она знала, что он писал об убийцах, оружии, автомобильных погонях и тому подобном, чтобы он точно знал, что делать. Фальшивый человек очень пожалел бы, что связался с папой; он оказался бы в тюрьме на долгое, очень долгое время. Машина снова вильнула влево, и фальшивка на переднем сиденье издавала тихие блеющие звуки боли, которые напомнили ей крики Песчанки Уэйна в тот раз, когда его маленькая ножка каким-то образом застряла в механизме его тренажера. Но Уэйн, конечно, никогда не ругался, а этот человек ругался злее, чем когда-либо, не просто используя слово на букву "С", но и имя Бога всуе, плюс всевозможные слова, которые она никогда раньше не слышала, но знала, что это, несомненно, сквернословие худшего сорта. Не выпуская Эм из рук, Шарлотта свободной рукой нащупала кнопку отстегивания ремня безопасности, нашла ее и слегка прикоснулась к ней большим пальцем. Машина налетела на что-то, и водитель нажал на тормоза. Их занесло вбок на мокрой улице. Задняя часть машины вильнула влево, и ее животик перевернулся, как будто они были на аттракционе в парке развлечений. Водительская часть машины сильно врезалась во что-то, но недостаточно сильно, чтобы убить их. Она нажала большим пальцем на кнопку разблокировки, и ее ремень безопасности отстегнулся. Пошарив на поясе Эм — “Твой ремень, сними свой ремень!” — она за секунду или две нашла кнопку разблокировки своей сестры. Дверь Эм заклинило от того, во что они врезались. Им пришлось выходить со стороны Шарлотты. Она притянула Их к себе. Распахнула дверь. Втолкнула их внутрь. В то же самое время Эм тянула ее, как будто Эм сама спасала людей, и Шарлотте хотелось сказать: Эй, кто здесь старшая сестра? Фальшивый папочка видел или слышал, как они выходили. Он бросился к ним через спинку переднего сиденья — “Маленькая сучка!” — и схватил мягкую дождевик Шарлотты. Она выскочила из-под шляпы, через дверь, в ночь и дождь, упав на четвереньки на асфальт. Подняв глаза, она увидела, что Эм уже ковыляет через улицу к дальнему тротуару, пошатываясь, как ребенок, который только научился ходить. Шарлотта вскочила и побежала за сестрой. Кто-то выкрикивал их имена. Папочка. Их настоящий папочка. В трех четвертях квартала от нас мчащийся "Бьюик" врезался в сломанную ветку дерева в огромной луже и заскользил по пенящейся воде. Марти был воодушевлен возможностью сократить разрыв, но в ужасе от мысли о том, что может случиться с его дочерьми. Мысленный видеофильм об автомобильной катастрофе не просто снова прокрутился у него в голове; он никогда не прекращал проигрываться. Теперь это, казалось, вот-вот будет переведено из его воображения, подобно тому, как сцены переводились из мысленных образов в слова на странице, за исключением того, что на этот раз он сделал еще один большой шаг вперед, перепрыгнув через шрифт, переводя непосредственно из воображения в реальность. У него была безумная идея, что "Бьюик" не вышел бы из-под контроля, если бы он не представил себе, как это происходит, и что его дочери сгорели бы заживо в машине только потому, что он вообразил, что это произошло. "Бьюик" внезапно и шумно остановился рядом с припаркованным "Фордом Эксплорером". Хотя лязг столкновения потряс ночь, машина не перевернулась и не загорелась. К изумлению Марти, правая задняя пассажирская дверь распахнулась, и его дети выскочили наружу, как пара забавных змей, выскакивающих из консервной банки. Насколько он мог судить, они серьезно не пострадали, и он крикнул им, чтобы они отошли от "бьюика". Но они не нуждались в его совете. У них были свои планы, и они немедленно бросились через улицу в поисках укрытия. Он продолжал бежать. Теперь, когда девушки вышли из машины, его ярость была сильнее страха. Он хотел причинить вред водителю, убить его. Это была не горячая ярость, а холодная, бессмысленная рептильная дикость, которая пугала его, даже когда он поддавался ей. Он был менее чем в трети квартала от машины, когда ее двигатель взвизгнул и прокручивающиеся шины задымились. Другой пытался убежать, но машины были сцеплены друг с другом. Измученный металл резко заскрежетал, лопнул, и "Бьюик" начал отрываться от "Эксплорера". Марти предпочел бы быть ближе, когда открывал огонь, чтобы у него было больше шансов попасть в Противника, но он чувствовал, что тот был настолько близко, насколько мог подобраться. Он резко остановился, поднял "Беретту", держа ее обеими руками, дрожа так сильно, что не мог удерживать прицел на цели, проклиная себя за слабость, пытаясь быть твердыней. Отдача от первого выстрела подбросила ствол высоко вверх, и Марти опустил его, прежде чем выстрелить еще раз. "Бьюик" оторвался от "Эксплорера" и проехал несколько футов вперед. На мгновение его шины потеряли сцепление с скользким тротуаром и снова завертелись на месте, разбрасывая за собой серебристые брызги воды. Он нажал на спусковой крючок, удовлетворенно хмыкнув, когда разлетелось заднее стекло "Бьюика", и сразу же выпустил еще одну очередь, целясь в водителя, пытаясь представить, как разлетается череп ублюдка, как это произошло с окном, надеясь, что то, что он вообразил, воплотится в реальность. Когда шины "Бьюика" коснулись асфальта, он рванулся прочь от него. Марти выстрелил еще и еще, хотя машина уже была вне зоны досягаемости. Девушек не было на линии огня, и, казалось, больше никого не было на дождливой улице, но было безответственно продолжать стрелять, потому что у него было мало шансов попасть в Противника. У него было больше шансов сбить с ног невинного человека, случайно проходившего по какой-нибудь перекрестной улице впереди, больше шансов разбить окно в одном из близлежащих домов и лишить жизни кого-нибудь, сидящего перед телевизором. Но ему было все равно, он не мог остановиться, жаждал крови, мести, опустошил магазин, несколько раз нажимал на спусковой крючок после того, как был израсходован последний патрон, издавая примитивные бессловесные звуки ярости, полностью потеряв контроль. В BMW Пейдж проехала знак "Стоп". Машина заскользила за угол, почти перевернувшись на два колеса, прежде чем она выправила ее, повернув на восток, на поперечную улицу. Первое, что она увидела, завернув за угол, был Марти посреди улицы. Он стоял, широко расставив ноги, спиной к ней, стреляя из пистолета в удаляющийся "Бьюик". У нее перехватило дыхание, а сердце сжалось. Девочки, должно быть, в удаляющейся машине. Она вдавила акселератор в пол, намереваясь обогнать Марти и догнать "Бьюик", протаранить его сзади, столкнуть с дороги, сразиться с похитителем голыми руками, выцарапать сукиному сыну глаза, что бы она ни сделала, что угодно. Затем она увидела девушек в ярко-желтых дождевиках на правом тротуаре, стоящих под уличным фонарем. Они держали друг друга. Они казались такими маленькими и хрупкими в моросящем дожде и резком желтоватом свете. Проехав мимо Марти, Пейдж подъехала к обочине. Она распахнула дверцу и вышла из BMW, оставив фары включенными, а двигатель работающим. Подбегая к детям, она слышала, как повторяет: “Слава Богу, слава Богу, слава Богу, слава Богу”. Она не могла перестать повторять это, даже когда присела на корточки и одновременно подхватила обеих девочек на руки, как будто на каком-то уровне она верила, что эти два слова обладают магической силой и что ее дети внезапно исчезнут из ее объятий, если она перестанет повторять мантру. Девочки яростно обняли ее. Шарлотта уткнулась лицом в шею матери. Глаза Эмили были огромными. Марти опустился на колени рядом с ними. Он продолжал прикасаться к детям, особенно к их лицам, как будто ему было трудно поверить, что их кожа все еще теплая, а глаза живые, и он был поражен, увидев, что от них все еще идет пар. Он постоянно повторял: “С тобой все в порядке, ты ранен, с тобой все в порядке?” Единственной травмой, которую он смог обнаружить, была небольшая ссадина на левой ладони Шарлотты, полученная, когда она выпрыгнула из "Бьюика" и приземлилась на четвереньки. Единственным существенным и вызывающим беспокойство отличием девушек была их необычная скованность. Они были настолько подавлены, что казались кроткими, как будто их только что строго отчитали. Короткий опыт общения с похитителем оставил их напуганными и замкнутыми. Их обычная уверенность в себе может не вернуться еще некоторое время, возможно, они никогда не будут такими сильными, как раньше. Только по этой причине Пейдж хотела заставить мужчину в "Бьюике" страдать. Несколько человек в соседнем квартале вышли на крыльцо своих домов, чтобы посмотреть, из—за чего поднялся переполох - теперь, когда стрельба прекратилась. Другие стояли у своих окон. вдалеке завыли сирены. Поднявшись на ноги, Марти сказал: “Давайте убираться отсюда”. “Полиция приближается”, - сказала Пейдж. “Именно это я и имею в виду”. “Но они—” “Они будут такими же плохими, как в прошлый раз, даже хуже”. Он подхватил Шарлотту на руки и поспешил с ней к BMW, когда сирены завыли еще громче. Осколки стекла застряли в его левом глазу. По большей части закаленное стекло растворилось в клейкой массе. Оно не порезало его лицо. Но крошечные осколки проникают глубоко в нежные ткани глаза, и боль становится невыносимой. Каждое движение глаза погружает стекло глубже, наносит больше повреждений. Из-за того, что его глаз дергается, когда его пронзает сильнейшая, острая, как игла, боль, он продолжает непроизвольно моргать, хотя это и пытка. Чтобы остановить моргание, он прижимает пальцы левой руки к закрытому веку, слегка надавливая. Насколько это возможно, он водит только правой рукой. Иногда ему приходится оставлять глаз дергаться без присмотра, потому что ему приходится вести машину левой рукой. Правой рукой он разрывает один из шоколадных батончиков и запихивает его в рот так быстро, как только может прожевать. Его метаболическая печь требует топлива. Складка от пули на его лбу над тем же глазом. Борозда шириной с указательный палец и длиной чуть больше дюйма. До кости. Сначала из раны обильно потекла кровь. Теперь свернувшаяся кровь густо сочится у него из-под брови и просачивается между пальцами, которыми он прижимает веко. Если бы пуля прошла на дюйм левее, она попала бы ему в висок и просверлила мозг, застряв перед ним осколками кости. Он боится ранений в голову. Он не уверен, что сможет оправиться от повреждения мозга так же полностью или так же быстро, как от других травм. Возможно, он вообще не сможет оправиться от этого. Полуслепой, он ведет машину осторожно. Имея только один глаз, он потерял восприятие глубины. Залитые дождем улицы коварны. Теперь у полиции есть описание "Бьюика", возможно, даже номер машины. Они будут искать его, регулярно, если не активно, а повреждения со стороны водителя облегчат обнаружение. В данный момент он не в состоянии угнать другую машину. Он не только наполовину слеп, но и все еще не оправился от огнестрельных ранений, полученных три часа назад. Если его поймают на месте кражи оставленного без присмотра автомобиля или если он столкнется с сопротивлением при попытке убить другого автомобилиста, например, того, чей плащ на нем надет и кто временно погребен в багажнике "Бьюика", он, скорее всего, будет задержан или получит более серьезные ранения. Двигаясь на северо-запад от Мишн-Вьехо, он быстро пересекает городскую черту и направляется в Эль-Торо. Хотя в новом населенном пункте он не чувствует себя в безопасности. Если будет объявлено о розыске "Бьюика", то, скорее всего, по всему округу. Самая большая опасность возникает, когда ты остаешься в движении, увеличивая риск быть замеченным копами. Если он сможет найти укромное место для парковки "Бьюика", где его не обнаружат по крайней мере до завтра, он сможет свернуться калачиком на заднем сиденье и отдохнуть. Ему нужно выспаться и дать своему телу шанс восстановиться. Он провел две ночи без отдыха с тех пор, как покинул Канзас-Сити. Обычно он мог оставаться бодрым и активным в течение третьей ночи, возможно, четвертой, без снижения своих способностей. Но последствия его травм в сочетании с потерей сна и огромными физическими нагрузками требуют времени для выздоровления. Завтра он вернет свою семью, вернет свою судьбу. Он так долго блуждал в одиночестве и темноте. Еще один день ничего не изменит. Он был так близок к успеху. На короткое время его дочери снова принадлежали ему. Его Шарлотта. Его Эмили. Он вспоминает радость, которую испытал в фойе дома Делорио, прижимая к себе маленькие тела девочек. Они были такими милыми. Нежные, как бабочки, поцелуи на его щеках. Их музыкальные голоса — “Папочка, папочка” — так полны любви к нему. Вспоминая, как близок он был к тому, чтобы завладеть ими навсегда, он на грани слез. Он не должен плакать. Судорога мышц его поврежденного глаза невыносимо усилит его боль, а слезы в правом глазу приведут его практически к слепоте. Вместо этого, путешествуя по жилым кварталам от Эль-Торо до Лагуна-Хиллз, где огни домов тепло светятся под дождем и дразнят его образами домашнего счастья, он думает о том, как те же самые дети в конечном счете бросили ему вызов, поскольку эта тема уводит его от слез к гневу. Он не понимает, почему его милые маленькие девочки предпочли шарлатана своему настоящему отцу, когда несколько минут назад они осыпали его волнующими поцелуями и обожанием. Их предательство беспокоит его. Гложет его. Пока Марти вел машину, Пейдж сидела на заднем сиденье с Шарлоттой и Эмили, держа их за руки. Она была эмоционально неспособна отпустить их прямо сейчас. Марти пошел обходным путем через Мишн-Вьехо, поначалу старался держаться подальше от главных улиц и успешно избегал встречи с полицией. Квартал за кварталом Пейдж продолжала изучать движение вокруг них, ожидая, что появится потрепанный "Бьюик" и попытается столкнуть их с тротуара. Дважды она оборачивалась, чтобы посмотреть в заднее стекло, уверенная, что "бьюик" следует за ними, но ее страхи так и не оправдались. Когда Марти свернул на Маргерит Паркуэй и направился на юг, Пейдж наконец спросила: “Куда мы едем?” Он взглянул на нее в зеркало заднего вида. “Я не знаю. Просто подальше отсюда. Я все еще думаю, куда”. “Может быть, на этот раз они бы тебе поверили”. “Ни за что”. “Люди там, сзади, должно быть, видели ”Бьюик"". “Возможно. Но они не видели человека за рулем. Никто из них не может подтвердить мою историю ”. “Вик и Кэти, должно быть, видели его”. “И думал, что он - это я”. “Но теперь они поймут, что это не так”. “Они не видели нас вместе, Пейдж. Вот что важно, черт возьми! Кто-то видел нас вместе, независимый свидетель”. Она сказала: “Шарлотта и Эмили. Они увидели его и тебя одновременно”. Марти покачал головой. “Не считается. Я бы хотел, чтобы это было так. Но Лоубок не придает никакого значения показаниям маленьких детей ”. “Не такая уж маленькая”, - пропищала Эмили, стоявшая рядом с Пейдж, и ее голос прозвучал еще моложе и миниатюрнее, чем она была на самом деле. Шарлотта оставалась нетипично тихой. Обе девочки все еще дрожали, но у Шарлотты дрожь была сильнее, чем у Эмили. Она прислонилась к матери, чтобы согреться, ее голова была втянута, как у водолазки, в воротник пальто. Марти включил обогреватель на полную мощность. В салоне BMW должно было быть удушающе жарко. Этого не было. Даже Пейдж была холодна. Она сказала: “Может быть, нам все равно стоит вернуться и попытаться образумить их”. Марти был непреклонен. “Дорогая, нет, мы не можем. Подумай об этом. Они наверняка заберут "Беретту". Я стрелял в парня из нее. С их точки зрения, так или иначе, имело место преступление, и при его совершении был использован пистолет. Либо кто-то действительно пытался похитить девочек, и я пытался его убить. Или все это по-прежнему обман с целью продажи книг, поднимите меня выше в списке бестселлеров. Возможно, я нанял друга водить "Бьюик", выстрелил в него холостыми патронами, заставил своих собственных детей солгать, а теперь подаю еще один ложное заявление в полицию ”. “После всего этого Лоубок больше не будет выдвигать эту нелепую теорию”. “Не сделает этого? Черта с два не сделает”. “Марти, он не может”. Он вздохнул. “Ладно, хорошо, может быть, он и не будет, скорее всего, он не будет”. Пейдж сказала: “Он поймет, что происходит нечто гораздо более серьезное—” “Но он тоже не поверит моей истории, которая, должен признать, звучит безумнее, чем гигантских размеров банка "Плантаторс файнст". И если бы вы прочитали статью в People ... В любом случае, он заберет "Беретту". Что, если он обнаружит дробовик в багажнике? ” “У него нет причин соглашаться на это”. “Он может найти оправдание. Послушай, Пейдж, Лоубок так легко не изменит своего мнения обо мне, и не только потому, что дети сказали ему, что все это правда. Он все равно будет относиться ко мне с гораздо большим подозрением, чем к любому парню в "бьюике", которого он никогда не видел. Если он заберет оба пистолета, мы будем беззащитны. Предположим, копы уходят, а потом этот ублюдок, этот двойник, входит в дом двумя минутами позже, когда у нас нет ничего, чтобы защитить себя. ” “Если полиция все еще не верит в это, если они не предоставят нам защиту, тогда мы не останемся в доме”. “Нет, Пейдж, я буквально имею в виду, что, если этот ублюдок войдет через две минуты после ухода копов и даже не даст нам шанса убраться отсюда?” “Он вряд ли рискнет—” “О, да, это он! Да, это он. Он вернулся почти сразу после того, как копы ушли в первый раз, не так ли?— просто смело подошел к входной двери Делорио и позвонил в этот чертов звонок. Похоже, онпреуспевает в риске. Я бы не стал отрицать, что этот ублюдок ворвался к нам, пока копы все еще были там, и перестрелял всех на виду. Он сумасшедший, вся эта ситуация сумасшедшая, и я не хочу ставить свою жизнь’ твою или жизни детей на то, что этот подонок сделает дальше ”. Пейдж знала, что он был прав. Однако было трудно, даже болезненно признать, что их положение было настолько тяжелым, что они оказались без помощи закона. Если они не могли получить официальную помощь и защиту, значит, правительство не выполнило свой самый главный долг: обеспечить гражданский порядок посредством справедливого, но строгого исполнения уголовного кодекса. Несмотря на сложную машину, в которой они ехали, несмотря на современное шоссе, по которому они ехали, и россыпь пригородных огней, покрывавших большую часть холмов и долин южной Калифорнии, эта неудача означала, что они жили не в цивилизованном мире. Торговые центры, сложные транспортные системы, сверкающие центры исполнительских искусств, спортивные арены, внушительные правительственные здания, многозальные кинотеатры, офисные башни, изысканные французские рестораны, церкви, музеи, парки, университеты и атомные электростанции представляли собой не что иное, как тщательно продуманный фасад цивилизации, тонкий, как ткань, при всей своей кажущейся прочности, а на самом деле они жили в высокотехнологичной анархии, поддерживаемой надеждой и самообманом. Ровный гул автомобильных шин породил в ней нарастающий ужас, предчувствие надвигающейся беды. Это был такой обычный звук, звук твердой резины, вращающейся на высокой скорости по асфальту, всего лишь часть будничной музыки повседневной жизни, но внезапно он стал таким же зловещим, как гул приближающихся бомбардировщиков. Когда Марти повернул на юго-запад по Краун-Вэлли-Паркуэй, в сторону Лагуна-Нигуэль, Шарлотта наконец нарушила молчание. “Папа?” Пейдж увидела, как он взглянул в зеркало заднего вида, и по его встревоженным глазам поняла, что его тоже беспокоила необычная замкнутость девушки. Он сказал: “Да, детка?” “Что это была за штука?” Спросила Шарлотта. “Что за штука, милая?” “Существо, которое было похоже на тебя”. “Это вопрос на миллион долларов. Но кем бы он ни был, он просто человек, а не вещь. Он просто мужчина, который ужасно похож на меня ”. Пейдж подумала обо всей крови в холле наверху, о том, как быстро двойник оправился от двух ранений в грудь, быстро сбежал и вскоре вернулся, достаточно окрепший, чтобы возобновить нападение. Он не был похож на человека. Она знала, что заявления Марти об обратном были ничем иным, как обязательными заверениями отца, который знал, что детям иногда нужно верить во всеведение и непоколебимую невозмутимость взрослых. После дальнейшего молчания Шарлотта сказала: “Нет, это был не мужчина. Это была вещь. Подлая. Уродливая внутри. Холодная вещь ”. Ее охватила дрожь, отчего ее следующие слова прозвучали тремоло: “Я поцеловала его и сказала ” Я люблю тебя", но это была всего лишь вещь". Высококлассный комплекс апартаментов с садом включает в себя десяток или более крупных зданий, в каждом из которых по десять-двенадцать квартир. Он раскинулся на парковой территории, затененной небольшим лесом деревьев. Улицы внутри комплекса извилистые. Жителям предоставлены общественные навесы для автомобилей, сооружения из красного дерева, имеющие только заднюю стену и крышу, по восемь или десять кабинок в каждой. Бугенвиллея взбирается по колоннам, поддерживающим каждую крышу, придавая им нотку изящества, хотя ночью яркие соцветия теряют большую часть своего цвета из-за моюще-голубого света ртутных ламп безопасности. По всей территории комплекса расположены открытые парковочные зоны, на белых бордюрах которых по трафарету нанесены черные буквы: ПАРКОВКА ТОЛЬКО ДЛЯ ПОСЕТИТЕЛЕЙ. В глухом тупике он находит зону для посетителей, которая предоставляет ему идеальное место для ночевки. Ни одно из шести мест не занято, а последнее с одной стороны окружено живой изгородью из олеандра высотой в пять футов. Когда он ставит машину задним ходом в проем, вплотную к живой изгороди, олеандр скрывает повреждения со стороны водителя. Акации позволили задеть ближайший уличный фонарь. Ее покрытые листвой ветви загораживают большую часть света. "Бьюик" стоит в основном в темноте. Полиция вряд ли обойдет комплекс больше одного или двух раз с сегодняшнего дня до рассвета. И когда они это сделают, они будут проверять не номерные знаки, а территорию в поисках признаков кражи со взломом или других совершаемых преступлений. Он выключает фары и двигатель, собирает то, что осталось от его запаса конфет, и выходит из машины, стряхивая прилипшие к нему кусочки клейкого закаленного стекла. Дождь больше не идет. Воздух прохладный и чистый. Ночь хранит свое собственное мнение, тихое, если не считать тиканья и шлепанья капель с деревьев. Он садится на заднее сиденье и тихо закрывает дверцу. Это не очень удобная кровать. Но он знавал и худшее. Он принимает позу эмбриона, обвившись вокруг шоколадных батончиков вместо пупка, укрытый только просторным дождевиком. Ожидая, когда его смоет сон, он снова думает о своих дочерях и их предательстве. Он неизбежно задается вопросом, не предпочитают ли они ему своего другого отца, фальшивого реальному. Это ужасная возможность, которую приходится исследовать. Если это правда, это означает, что те, кого он любит больше всего, не жертвы, как он, а активные участники византийского заговора против него. Их фальшивый отец, вероятно, снисходителен к ним. Позволяет им есть то, что они хотят. Позволяет им ложиться спать так поздно, как им заблагорассудится. Все дети - анархисты по натуре. Им нужны правила и стандарты поведения, иначе они вырастут дикими и асоциальными. Когда он убьет ненавистного фальшивого отца и вернет себе контроль над своей семьей, он установит правила для всего и будет строго их соблюдать. Плохое поведение будет немедленно наказано. Боль - один из величайших учителей жизни, и он эксперт в применении боли. В семье Стиллуотеров будет восстановлен порядок, и его дети не совершат ни одного поступка, не поразмыслив сначала над правилами, которые ими управляют. Поначалу, конечно, они возненавидят его за то, что он такой суровый и бескомпромиссный. Они не поймут, что он действует в их интересах. Однако каждая слеза, которую его наказания выжмут из них, будет сладка для него. Каждый крик боли будет радостной музыкой. Он будет безжалостен с ними, потому что знает, что со временем они поймут, что он навязывает им руководство только потому, что так глубоко заботится о них. Они будут любить его за суровую отеческую заботу. Они будут обожать его за то, что он обеспечивает дисциплину, в которой они нуждаются — и втайне желают, — но которой по самой своей природе сопротивляются. Пейдж также нужно будет соблюдать дисциплину. Он знает о потребностях женщин. Он помнит фильм с Ким Бейсингер, в котором было показано, что секс и тяга к дисциплине неразрывно переплетены. Он с особым удовольствием ожидает указаний Пейдж. С того дня, как у него украли его карьеру, семью и воспоминания — а это могло быть год или десять лет назад, насколько он знает, — он жил в основном благодаря фильмам. Приключения, которые он пережил, и горькие уроки, которые он получил в бесчисленных затемненных кинотеатрах, кажутся ему такими же реальными, как автомобильное сиденье, на котором он сейчас лежит, и шоколад, растворяющийся у него на языке. Он помнит, как занимался любовью с Шэрон Стоун, с Гленном Клоуз, от которых обоих он узнал о потенциальной сексуальной мании и вероломстве, присущих всем женщинам. Он помнит бурное удовольствие от секса с Голди Хоун, восторг Мишель Пфайффер, возбуждающую потную настойчивость Эллен Баркин, когда он ошибочно заподозрил ее в убийстве, но прижал к стене своей квартиры и все равно проник в нее. Джон Уэйн, Клинт Иствуд, Грегори Пек и многие другие люди взяли его под свое крыло и научили мужеству и решительности. Он знает, что смерть - это загадка бесконечной сложности, потому что он извлек из нее так много противоречивых уроков: Тим Роббинс показал он считает, что загробная жизнь - это всего лишь иллюзия, в то время как Патрик Суэйзи показал ему, что загробная жизнь - это радостное место, такое же реальное, как и все остальное, и что те, кого ты любишь (например, Деми Мур), увидят тебя там, когда в конце концов покинут этот мир, но Фредди Крюгер показал ему, что загробная жизнь - это ужасный кошмар, из которого ты можешь вернуться для радостной мести. Когда Дебра Уингер умерла от рака, оставив Ширли Маклейн безутешной, он был безутешен, но всего несколько дней спустя он увидел ее снова живой, более молодой и красивой, чем когда-либо, перевоплотившейся в новую жизнь, где она наслаждалась новая судьба с Ричардом Гиром. Пол Ньюман часто делился с ним крупицами мудрости о смерти, жизни, бильярде, покере, любви и чести; поэтому он считает этого человека одним из своих самых важных наставников. Аналогично, Уилфорд Бримли, Джин Хэкмен, дородный Эдвард Аснер, Роберт Редфорд, Джессика Тэнди. Часто он усваивает довольно противоречивые уроки от таких друзей, но он слышал, как некоторые из этих людей говорили, что все убеждения имеют равную ценность и что единой истины не существует, поэтому его устраивают противоречия, в которых он живет. Он узнал самую сокровенную из всех истин не в общественном кинотеатре и не на платном просмотре фильмов в гостиничном номере. Вместо этого этот момент ошеломляющего озарения наступил в частной медиа-комнате одного из людей, убить которых было его долгом. Его целью был сенатор Соединенных Штатов. Условием прекращения было то, чтобы это выглядело как самоубийство. Он должен был проникнуть в резиденцию сенатора ночью, когда было известно, что этот человек один. У него был ключ, чтобы не было следов взлома. Войдя в дом, он нашел сенатора в домашней медиа-комнате на восемь мест, где был установлен звук THX и проекционная система театрального качества, способная отображать телевизионные, видеокассетные или лазерные изображения на экране размером пять на шесть футов. Это было шикарное помещение без окон. Там был даже старинный автомат с кока-колой, который, как он узнал позже, разливал безалкогольный напиток в классические стеклянные бутылки емкостью десять унций, плюс автомат по продаже конфет, наполненный молочными хлопьями, мармеладом, изюмом и другими любимыми закусками в кинотеатрах. Из-за музыки в фильме ему было легко подкрасться к сенатору сзади и прижать к себе пропитанную хлороформом тряпку, которую он вытащил из пластикового пакета за секунду до того, как пустить в ход. Он отнес политика наверх, в богато украшенную главную ванную, раздел его и осторожно опустил в римскую ванну, наполненную горячей водой, периодически применяя хлороформ, чтобы обеспечить дальнейшее пребывание в бессознательном состоянии. Лезвием бритвы он сделал глубокий, чистый надрез на правом запястье сенатора (поскольку политик был левшой и, скорее всего, сделал свой первый надрез левой рукой), и опустил эту руку в воду, которая быстро обесцветилась из-за кровоизлияния из артерии. Прежде чем опустить лезвие бритвы в воду, он предпринял несколько слабых попыток порезать левое запястье, ни разу глубоко не порезавшись, потому что сенатор не смог бы крепко держать лезвие в правой руке после того, как перерезал сухожилия и связки вместе с артерией на этом запястье. Сидя на краю ванны и вводя хлороформ каждый раз, когда политик стонал и, казалось, вот-вот проснется, он с благодарностью разделял священную церемонию смерти. Когда он был единственным живым человеком в комнате, он поблагодарил ушедших за драгоценную возможность поделиться этим самым сокровенным опытом. Обычно он бы тогда вышел из дома, но то, что он увидел на экране фильма, заставило его вернуться в медиа-зал на втором этаже. Он уже видел порнографию раньше, в кинотеатрах для взрослых во многих городах, и из этого опыта узнал все возможные сексуальные позы и техники. Но порнография на этом домашнем экране отличалась от всего, что он видел ранее, поскольку в ней были задействованы цепи, наручники, кожаные ремни, ремни с металлическими шипами, а также широкий спектр других инструментов наказания и усмирения. Невероятно, но красивые женщины на экране, казалось, были возбуждены жестокостью. Чем более жестоко с ними обращались, тем охотнее они предавались оргазмическому наслаждению; фактически, они часто умоляли, чтобы с ними поступили еще более жестоко, подвергли более садистскому насилию. Он устроился в кресле, с которого снял сенатора. Он зачарованно смотрел на экран, впитывая, изучая. Когда эта видеозапись подошла к концу, быстрый поиск выявил открытое хранилище, обычно искусно скрытое за панелями на стенах, в котором хранилась коллекция похожих материалов. Была еще более потрясающая подборка лент, изображающих детей, вовлеченных в плотские отношения со взрослыми. Дочери с отцами. Матери с сыновьями. Сестры с братьями, сестры с сестрами. Он просидел несколько часов, почти до рассвета, как завороженный. Поглощающий. Учусь, учусь. Чтобы стать сенатором Соединенных Штатов, выдающимся лидером, мертвец в ванне, должно быть, был чрезвычайно мудр. Поэтому его личная фильмотека, конечно же, содержала бы разнообразный материал трансцендентного характера, отражающий его исключительные интеллектуальные и моральные прозрения, воплощающий философию, слишком сложную, чтобы быть доступной среднему зрителю в общественном кинотеатре. Как удачно, что я застал политика бездельничающим в комнате для ПРЕССЫ, а не готовящим закуску на кухне или читающим книгу в постели. В противном случае, эта возможность поделиться мудростью из тайного хранилища великого человека никогда бы не представилась. Сейчас, свернувшись калачиком на заднем сиденье "Бьюика", он, может быть, временно ослеп на один глаз, изуродован и пробит пулями, слаб и утомлен, на данный момент побежден, но он не отчаивается. У него есть еще одно преимущество в дополнение к его магически упругому телу, непревзойденной выносливости и исчерпывающим знаниям искусства убийства. Не менее важно и то, что он обладает тем, что он считает великой мудростью, почерпнутой на киноэкранах, как государственных, так и частных, и эта мудрость обеспечит ему окончательный триумф. Он знает то, что, по его мнению, является великими секретами, которые самые мудрые люди прячут в потайных хранилищах: те вещи, в которых женщины действительно нуждаются, но о которых они могут не знать, что подсознательно желают, те вещи, которых хотят дети, но о которых они не осмеливаются говорить. Он понимает, что его жена и дети будут рады полному доминированию, суровой дисциплине, физическому насилию, сексуальному порабощению и даже унижению. При первой же возможности он намерен исполнить их самые глубокие и примитивные желания, чего, по-видимому, никогда не сможет сделать снисходительный фальшивый отец, и вместе они станут семьей, живущей в гармонии и любви, разделяющей судьбу, навеки скрепленной его исключительной мудростью, силой и требовательным сердцем. Он погружается в целебный сон, уверенный в том, что через несколько часов проснется в полном здравии и бодрости. В нескольких футах от него, в багажнике машины, лежит мертвый мужчина, которому когда-то принадлежал "Бьюик", — холодный, окоченевший и без каких-либо собственных привлекательных перспектив. Как хорошо быть особенным, быть нужным, иметь предназначение. ЧАСТЬ ВТОРАЯ Час рассказа в Сумасшедшем доме В точке, где расходятся надежда и разум, находится место, где начинается безумие. Надежда сделать мир добрее и свободнее — но цветы надежды пускают корни в реальности. Для ягненка и льва не существует мирной постели, разве что в каком-нибудь мире за пределами Ориона. Не приказывайте совам щадить мышей. Совы, поступающие так, как должны совы, не являются пороком. Штормы не реагируют на искренние мольбы. Все слова людей не могут успокоить моря. Природа — всегда благодетельная и жестокая — не изменится ни для мудреца, ни для дурака. Человечеству присущи все несовершенства Природы, ясно видимые при случайном осмотре. Сопротивление улучшению - это человеческая черта. Идеал Утопии - это наша трагическая судьба. —Книга подсчитанных печалей Мы чувствуем, что жизнь - это мрачная комедия, и, возможно, мы сможем с этим смириться. Однако, поскольку все это написано для развлечения богов, слишком много шуток проходит прямо у нас над головами. —Две исчезнувшие жертвы, Мартин Стиллуотер Четыре 1 Сразу же после того, как он покинул придорожную зону отдыха, где покойные пенсионеры навсегда расслабились в уютном обеденном уголке своего дома на колесах, и направился обратно по I-40 в Оклахома-Сити с непроницаемым Карлом Клокером за рулем, Дрю Ослетт воспользовался своим ультрасовременным сотовым телефоном, чтобы позвонить в министерство внутренних дел в Нью-Йорке. Он доложил о развитии событий и запросил инструкций. Телефон, которым он пользовался, еще не был выставлен на продажу широкой публике. Обычному гражданину он никогда не был бы доступен со всеми функциями, которые предлагала модель Ослетта. Он подключался к прикуривателю, как и другие мобильные телефоны; однако, в отличие от других, им можно было пользоваться практически в любой точке мира, а не только в пределах штата или зоны обслуживания, в которой он был выпущен. Как и электронная карта SATU, телефон имел прямую спутниковую связь. Он мог напрямую получать доступ по меньшей мере к девяноста процентам спутников связи, находящихся в настоящее время на орбите, минуя их наземные станции управления, переопределять программы безопасности и подключаться к любому телефону, который пожелал пользователь, не оставляя абсолютно никаких записей о том, что звонок был сделан. Телефонная компания, подвергшаяся нападению, никогда бы не выставила счет за звонок Ослетта в Нью-Йорк, потому что они никогда бы не узнали, что звонок был сделан с использованием их системы. Он свободно рассказал своему нью-йоркскому контакту о том, что нашел на остановке отдыха, не опасаясь, что его кто-нибудь подслушает, потому что в его телефоне также было устройство скремблирования, которое он активировал простым переключателем. Соответствующий шифратор на телефоне домашнего офиса снова сделал его отчет понятным после получения, но для любого, кто мог бы перехватить сигнал между Оклахомой и Большим Яблоком, слова Ослетта прозвучали бы как тарабарщина. Нью-Йорк был обеспокоен убитыми пенсионерами только в той степени, в какой власти Оклахомы могли каким-то образом связать их убийство с Альфи или с Сетью, это было название, которое они использовали между собой для описания своей организации. “Вы не оставили обувь там?” Спросил Нью-Йорк. “Конечно, нет”, - сказал Ослетт, оскорбленный намеком на некомпетентность. “Вся электроника в каблуке—” “Обувь у меня здесь”. “Это прямо-таки лабораторный материал. Любой знающий человек, который это увидит, сойдет с ума и, возможно—” “У меня есть туфли”, - натянуто сказал Ослетт. “Хорошо. Хорошо, тогда пусть они находят тела и бьются головами о стену, пытаясь разгадать это. Не наше дело. Кто-нибудь другой может убрать мусор ”. “Совершенно верно”. “Я скоро свяжусь с тобой”. “Я рассчитываю на это”, - сказал Ослетт. После отключения, пока он ждал ответа из министерства внутренних дел, его охватило беспокойство от перспективы проехать более сотни черных и пустынных миль без компании, кроме него самого и Клокера. К счастью, он был готов к шумным и увлекательным развлечениям. С пола за водительским сиденьем он достал Game Boy и надел наушники на уши. Вскоре он был счастлив отвлечься от нервирующего сельского пейзажа задачами быстро развивающейся компьютерной игры. Огни пригорода расцвечивали ночь, когда Ослетт в следующий раз оторвал взгляд от миниатюрного экрана в ответ на похлопывание по плечу Клокера. На полу между его ногами зазвонил сотовый телефон. Голос нью-йоркского собеседника звучал так мрачно, словно он только что вернулся с похорон собственной матери. “Как скоро вы сможете добраться до аэропорта в Оклахома-Сити?” Ослетт передал вопрос Клокеру. Выражение бесстрастного лица Клокера не изменилось, когда он сказал: “Полчаса, сорок минут — при условии, что ткань реальности не деформируется между ”здесь" и "там" ". Ослетт сообщил в Нью-Йорк только предполагаемое время в пути и опустил научную фантастику. “Приезжай туда как можно быстрее”, - сказал Нью-Йорк. “Ты едешь в Калифорнию”. “ Где именно в Калифорнии? “ Аэропорт имени Джона Уэйна, округ Ориндж. “ У тебя есть зацепка по Альфи? “Мы ни хрена не знаем, что у нас есть”. “Пожалуйста, не делай свои ответы такими чертовски техническими”, - сказал Ослетт. “Ты теряешь меня”. “Когда доберетесь до аэропорта в Оклахома-Сити, найдите газетный киоск. Купите последний номер журнала " People". Посмотрите на страницах шестьдесят шестой, шестьдесят седьмой, шестьдесят восьмой. Тогда ты будешь знать столько же, сколько и мы. “Это что, шутка?” “Мы только что узнали об этом”. “О чем?” Спросил Ослетт. “Послушайте, меня неволнует последний скандал в британской королевской семье или то, какой диеты придерживается Джулия Робертс, чтобы сохранить фигуру”. “Страницы шестьдесят шестая, шестьдесят седьмая и шестьдесят восьмая. Когда прочтете, позвоните мне. Похоже, мы стоим по пояс в бензине, и кто-то только что чиркнул спичкой ”. Нью-Йорк отключился прежде, чем Ослетт успел ответить. “Мы едем в Калифорнию”, - сказал он Клокеру. “Почему?” “Журнал People считает, что нам здесь понравится”, - сказал он, решив дать большому человеку почувствовать вкус его собственного загадочного диалога. “Вероятно, так и будет”, - ответил Клокер, как будто то, что сказал Ослетт, имело для него смысл. Когда они проезжали окраины Оклахома-Сити, Ослетт почувствовал облегчение, обнаружив, что его окружают признаки цивилизации, хотя он скорее вышиб бы себе мозги, чем остался бы там жить. Даже в самый оживленный час Оклахома-Сити не атаковал все пять чувств так, как Манхэттен. Он не просто страдал от сенсорной перегрузки; он считал это почти таким же необходимым для жизни, как еда и вода, и более важным, чем секс. Сиэтл был лучше, чем Оклахома-Сити, хотя он все еще не дотягивал до Манхэттена. На самом деле, там было слишком много неба для большого города, слишком мало народу. На улицах было так относительно тихо, и люди казались такими необъяснимо ... расслабленными. Можно подумать, они не знали, что они, как и все остальные, рано или поздно умрут. Он и Клокер ждали в аэропорту Сиэтла вчера, в воскресенье, в два часа дня, когда Альфи должен был прибыть рейсом из Канзас-Сити, штат Миссури. "Боинг-747" приземлился с опозданием на восемнадцать минут, и Альфи на нем не было. За почти четырнадцать месяцев, что Ослетт руководил Альфи, то есть за все время, что Альфи был на службе, ничего подобного никогда не случалось. Алфи добросовестно появлялся там, где должен был, ездил туда, куда его посылали, выполнял любое поручение и был пунктуален, как японский кондуктор в поезде. До вчерашнего дня. Они не сразу запаниковали. Возможно, какая—то путаница — возможно, дорожно-транспортное происшествие - задержала Алфи по пути в аэропорт, в результате чего он опоздал на свой рейс. Конечно, в тот момент, когда он вышел из графика, должна была сработать “команда подвала”, внедренная в его глубокое подсознание, заставив его позвонить по номеру в Филадельфии, чтобы сообщить об изменении планов. Но в этом и заключалась проблема с командой "подвал": иногда она была настолько глубоко запрятана в сознании субъекта, что спусковой крючок не срабатывал и она оставалась запертой. Пока Ослетт и Клокер ждали в аэропорту Сиэтла, чтобы узнать, появится ли их мальчик более поздним рейсом, контакт в Канзас-Сити поехал в мотель, где остановился Альфи, чтобы проверить это. Беспокойство вызывало то, что их мальчик мог отказаться от всей своей подготовки, подобно тому, как информация может быть потеряна при сбое жесткого диска компьютера, и в этом случае бедный компьютерщик все еще сидел бы в своей комнате в кататоническом состоянии. Но его не было в мотеле. На следующем рейсе Канзас-Сити-Сиэтл его тоже не было. На борту частного самолета Learjet, принадлежащего филиалу Сети, Ослетт и Клокер вылетели из Сиэтла. К тому времени, когда они прибыли в Канзас-Сити в воскресенье вечером, брошенная арендованная машина Альфи была найдена в жилом районе Топики, примерно в часе езды к западу. Они больше не могли избегать правды. У них на руках был плохой мальчик. Альфи был отступником. Конечно, для Альфи было невозможно стать ренегатом. Впасть в кататонию, да. УЙТИ в самоволку, нет. Все, кто был тесно связан с программой, были убеждены в этом. Они были так же уверены в себе, как экипаж "Титаника" до столкновения с айсбергом. Поскольку Телеканал отслеживал сообщения полиции в Канзас-Сити, как и в других местах, он знал, что Альфи убил двух назначенных ему целей во сне где-то между полуночью субботы и часом ночи воскресенья. До этого момента он действовал точно по графику. После этого они не могли сообщить о его местонахождении. Они должны были предположить, что он сорвался с места и пустился в бега еще в час ночи воскресенья по центральному стандартному времени, что означало, что через три часа он был бы ренегатом целых два дня. Мог ли он проделать весь путь до Калифорнии за сорок восемь часов? Подумал Ослетт, когда Клокер свернул на подъездную дорогу к аэропорту Оклахома-Сити. Они полагали, что Альфи был в машине, потому что "Хонда" была угнана с жилой улицы недалеко от того места, где была брошена арендованная машина. От Канзас-Сити до Лос-Анджелеса было семнадцать или восемнадцать сотен миль. Он мог бы проехать это расстояние намного меньше, чем за сорок восемь часов, если предположить, что он был целеустремлен и не спал. Алфи мог три-четыре дня обходиться без сна. И он был целеустремлен, как политик, гоняющийся за фальшивым долларом. В воскресенье вечером Ослетт и Клокер отправились в Топеку, чтобы осмотреть брошенную арендованную машину. Они надеялись найти зацепку к своему своенравному убийце. Поскольку Альфи был достаточно умен, чтобы не использовать поддельные кредитные карты, которыми они его снабдили — и по которым его можно было отследить, - и поскольку он обладал всеми навыками, необходимыми для блестящего успеха вооруженного ограбления, они использовали Сетевые контакты для доступа к компьютерным файлам полицейского управления Топеки и просмотра их. Они обнаружили, что примерно в четыре часа утра в воскресенье неизвестные ограбили круглосуточный магазин; продавец был убит одним выстрелом в голову, смертельным, и по извлеченному патрону, найденному на месте происшествия, было установлено, что из орудия убийства стреляли 9-миллиметровыми патронами. Оружие, которым снабдили Альфи для работы в Канзас-Сити, было пистолетом Heckler & Koch P7 калибра 9 мм. Решающим фактором был характер последней продажи, совершенной продавцом за несколько минут до того, как его убили, что полиция установила, изучив записи компьютеризированного кассового аппарата. Это была непомерно крупная покупка для круглосуточного магазина: несколько штук "Слим Джимс", сырные крекеры, арахис, миниатюрные пончики, шоколадные батончики и другие высококалорийные продукты. С его ускоренным метаболизмом Альфи запасся бы подобными продуктами, если бы был в бегах с намерением на некоторое время отказаться от сна. И к тому моменту они потеряли его слишком надолго. Из Топики он мог поехать на запад по межштатной автомагистрали 70 до самого Колорадо. На север по федеральной трассе 75. На юг различными маршрутами до Шанута, Фредонии, Коффивилля. На юго-запад до Уичито. Где угодно. Теоретически, через несколько минут после того, как его признали отступником, должна была появиться возможность активировать транспондер в его ботинке с помощью закодированного микроволнового сигнала, транслируемого через спутник на всю континентальную часть Соединенных Штатов. Тогда они должны были использовать серию геосинхронных спутников слежения, чтобы точно определить его местоположение, выследить его и доставить домой в течение нескольких часов. Но были проблемы. Проблемы были всегда. Поцелуй айсберга. Только в понедельник днем они обнаружили сигнал транспондера в Оклахоме, к востоку от границы с Техасом. Ослетт и Клокер, находившиеся в резерве в Топеке, прилетели в Оклахома-Сити и взяли напрокат машину на запад по межштатной автомагистрали 40, оснащенную электронной картой, которая привела их к мертвым пожилым гражданам и паре ботинок Rockport с выбритой пяткой, чтобы обнажить электронику. Теперь они снова были в аэропорту Оклахома-Сити, катаясь взад-вперед, как два шариковых шарика внутри самого медленного игрового автомата в известной вселенной. К тому времени, как они заехали на стоянку агентства проката, чтобы оставить машину, Ослетт был готов закричать. Единственная причина, по которой он не кричал, заключалась в том, что его некому было услышать, кроме Карла Клокера. С таким же успехом можно было кричать на луну. В терминале он нашел газетный киоск и купил последний номер журнала People. Клокер купил пачку жевательной резинки Juicy Fruit, пуговицу на лацкане с надписью "Я БЫЛ В ОКЛАХОМЕ — ТЕПЕРЬ я МОГУ УМЕРЕТЬ" и многомиллионное издание новеллы " Звездный путь" в мягкой обложке. Снаружи, на набережной, где пешеходное движение не было ни таким интенсивным, ни таким интересно причудливым, как в аэропорту Кеннеди или Ла Гуардиа в Нью-Йорке, Ослетт сидел на скамейке, обрамленной болезненной зеленью в больших кашпо. Он пролистал журнал до страниц шестьдесят шестой и шестьдесят седьмой. МИСТЕР УБИЙСТВО В ЮЖНОЙ КАЛИФОРНИИ, АВТОР ДЕТЕКТИВНЫХ РОМАНОВ МАРТИН СТИЛЛУОТЕР ВИДИТ ТЬМУ И ЗЛО ТАМ, ГДЕ ДРУГИЕ ВИДЯТ ТОЛЬКО СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ. Двухстраничный разворот, открывавший трехстраничную статью, был в основном занят фотографией писателя. Сумерки. Зловещие облака. Жуткие деревья на заднем плане. Странный ракурс. Стиллуотер как бы бросался в камеру, черты его лица были искажены, глаза блестели отраженным светом, что делало его похожим на зомби или обезумевшего убийцу. Парень, очевидно, был ослом, несносным саморекламой, который был бы счастлив нарядиться в старую одежду Агаты Кристи, если бы это помогло продать его книги. Или зарегистрируйте его имя на хлопья для завтрака: Загадочные слойки Мартина Стиллуотера, приготовленные из овсяных хлопьев и загадочных побочных продуктов помола; в каждую коробку входит бесплатная фигурка, одна из серии из одиннадцати жертв убийств, каждая истощена по-своему, все раны выделены красным цветом “Дэй-Гло”; начните свою коллекцию сегодня, и в то же время пусть наши побочные продукты помола окажут услугу вашему кишечнику. Ослетт прочитал текст на первой странице, но он по-прежнему не понимал, почему статья поместила кровяное давление нью-йоркского контактера в зону риска инсульта. Читая о Стиллуотере, он подумал, что заголовок должен быть “Мистер Скука”. Если бы парень когда-нибудь лицензировал свое имя для хлопьев, им не требовалось бы высокого содержания клетчатки, потому что это гарантированно наскучило бы вам до чертиков. Обратил Oslett не любил книги, как интенсивно, как некоторые люди недолюбливают стоматологов, и он подумал, что люди, которые их писали—особенно писатели—родились не в те века и должны получить реальные рабочие места в компьютерном дизайне, кибернетическое Управление, космических исследований, прикладной или волоконной оптики, индустрии, чтобы было что способствует повышению качества жизни здесь, на пороге нового тысячелетия. Как развлечение, книги были такими медленными. Сценаристы настаивали на том, чтобы погрузить вас в мысли персонажей, показать вам, о чем они думают. В фильмах с этим не приходилось мириться. Фильмы никогда не погружали вас в мысли персонажей. Даже если бы фильмы могли показать вам, о чем думали люди в них, кто бы захотел проникнуть в мысли Сильвестра Сталлоне, Эдди Мерфи или Сьюзан Сарандон, ради всего Святого? Книги были слишком интимными. Не имело значения, что люди думали, важно было только то, что они делали. Действие и скорость. Здесь, на пороге нового века высоких технологий, было только два лозунга: действие и скорость. Он перелистнул на третью страницу статьи и увидел еще одну фотографию Мартина Стиллуотера. “Срань господня”. На этой второй фотографии писатель сидел за своим столом лицом к камере. Качество света было странным, поскольку казалось, что он исходит в основном от лампы с цветным стеклом позади и сбоку от него, но он выглядел совершенно иначе, чем зомби с горящими глазами на предыдущих страницах. Клокер сидел на другом конце скамейки, похожий на огромного дрессированного медведя, одетого в человеческую одежду, и терпеливо ждал, когда цирковой оркестр заиграет его музыкальную тему. Он был поглощен первой главой новеллизации "Звездного пути", Спок получает пощечину или как там это, черт возьми, называлось. Протягивая журнал так, чтобы Клокер мог видеть фотографию, Ослетт сказал: “Посмотри на это”. Потратив время на то, чтобы закончить абзац, который он читал, Клокер взглянул на людей. “Это Алфи”. “Нет, это не так”. Вгрызаясь в свой Джуси Фрут, Клокер сказал: “Конечно, похож на него”. “Здесь что-то очень не так”. “Выглядит точь-в-точь как он”. “Поцелуй айсберга”, - зловеще произнес Ослетт. Нахмурившись, Клокер сказал: “А?” В комфортабельном салоне частного самолета на двенадцать пассажиров, который был тепло и со вкусом отделан мягкой замшей верблюжьего цвета и контрастной кожей с хрустящей отделкой и вставками зеленого цвета, Клокер сидел впереди и читал "Инопланетную угрозу проктологии" или как там называлась эта чертова книга в мягкой обложке. Ослетт сидел ближе к середине самолета. Когда они все еще поднимались над Оклахома-Сити, он позвонил своему связному в Нью-Йорк. “Хорошо, я видел людей”. “Как удар по лицу, не так ли?” Сказал Нью-Йорк. “Что здесь происходит?” “Мы пока не знаем”. “Вы думаете, это сходство - просто совпадение?” “Нет. Господи, они как однояйцевые близнецы”. “Зачем я еду в Калифорнию — посмотреть на этого придурка-писателя?” “И, возможно, чтобы найти Альфи”. “Ты думаешь, Алфи в Калифорнии?” Нью-Йорк сказал: “Ну, ему нужно было куда-то пойти. Кроме того, в ту минуту, когда на нас свалилась эта история с людьми, мы начали пытаться узнать все, что могли, о Мартине Стиллуотере, и сразу же узнали, что в его доме в Мишн-Вьехо сегодня поздно вечером произошла какая-то неприятность ”. “Какого рода неприятности?” “Полицейский отчет составлен, но он еще не зарегистрирован в их компьютере, поэтому мы не можем просто получить к нему доступ. Нам нужно получить печатную копию. Мы работаем над этим. Пока мы знаем, что в доме был злоумышленник. Стиллуотер, по-видимому, кого-то застрелил, но парень убежал. ” “Ты думаешь, это как-то связано с Альфи?” “Здесь никто особо не верит в совпадения”. Звук двигателей "Лира" изменился. Самолет вышел из набора высоты, выровнялся и установил крейсерскую скорость. Ослетт сказал: “Но откуда Алфи мог знать о Стиллуотере?” “Может быть, он читает людей”, - сказал Нью-Йорк и нервно рассмеялся. “Если вы думаете, что злоумышленником был Альфи, зачем ему преследовать этого парня?” “У нас пока нет теории”. Ослетт вздохнул. “У меня такое чувство, будто я стою в космическом туалете, и Бог только что спустил в нем воду”. “Возможно, тебе следовало быть более осторожным в обращении с ним”. “Это была не ошибка в управлении”, - ощетинился Ослетт. “Эй, я не выдвигаю никаких обвинений. Я всего лишь рассказываю вам одну из вещей, которые здесь говорят ”. “Мне кажется, большая ошибка была в спутниковом наблюдении ”. “Нельзя ожидать, что они найдут его после того, как он снял обувь”. “Но почему им понадобилось полтора дня, чтобы найти проклятые ботинки? Плохая погода на Среднем Западе. Активность солнечных пятен, магнитные возмущения. Слишком много сотен квадратных миль в начальной зоне поиска. Отговорки, отговорки, отговорки.” “По крайней мере, у них есть немного”, - самодовольно сказал Нью-Йорк. Ослетт молча кипел от злости. Он ненавидел находиться вдали от Манхэттена. В тот момент, когда тень его самолета пересекла черту города, в ход пошли ножи, и амбициозные пигмеи начали пытаться подорвать его репутацию до своих размеров. “Вас встретит передовой человек в Калифорнии”, - сказал Нью-Йорк. “Он сообщит вам последние новости”. “Потрясающе”. Ослетт нахмурился, глядя на телефон, и нажал ОТБОЙ, завершая вызов. Ему нужно было выпить. В дополнение к пилоту и второму пилоту в летный экипаж входила стюардесса. Нажав кнопку на подлокотнике своего кресла, он мог вызвать ее из маленького камбуза в задней части самолета. Через несколько секунд она прибыла, и он заказал двойной скотч со льдом. Она была привлекательной блондинкой в бордовой блузке, серой юбке и сером жакете в тон. Он повернулся на своем месте, чтобы посмотреть, как она возвращается на камбуз. Он удивлялся, насколько легко с ней было. Если бы он очаровал ее, возможно, она позволила бы ему отвести себя в туалет и сделать это стоя. Всего минуту он предавался этой фантазии, но затем столкнулся с реальностью и выбросил ее из головы. Даже если бы с ней было легко, последствия были бы неприятными. После этого ей захотелось бы сидеть рядом с ним, возможно, всю дорогу до Калифорнии, и делиться с ним своими мыслями и чувствами обо всем, от любви и судьбы до смерти и значения Cheez Whiz. Ему было все равно, что она думает и чувствует, только то, что она может сделать, и он был не в настроении притворяться чувствительным парнем из девяностых. Когда она принесла скотч, он спросил, какие видеокассеты имеются в наличии. Она дала ему список из сорока названий. В библиотеке самолета был лучший фильм всех времен: Смертельное оружие 3. Он потерял счет тому, сколько раз он это видел, и удовольствие, которое он получал от этого, не уменьшалось с повторением. Это был идеальный фильм, потому что в нем не было сюжетной линии, которая имела бы достаточно смысла, чтобы утруждать себя отслеживанием, зритель не ожидал, что персонажи изменятся и вырастут, он полностью состоял из серии жестоких экшен-эпизодов и был громче, чем гонки на автомобилях и концерт Megadeth, вместе взятые. Четыре отдельно расположенных монитора позволяли показывать четыре фильма одновременно разным пассажирам. Стюардесса запустила Смертельное оружие 3 на ближайшем к Ослетту мониторе и дала ему наушники. Он надел наушники, увеличил громкость и с ухмылкой откинулся на спинку своего сиденья. Позже, после того, как он допил скотч, он задремал, в то время как Дэнни Гловер и Мел Гибсон выкрикивали друг другу неразборчивый диалог, бушевали пожары, стрекотали пулеметы, взрывались взрывчатые вещества и гремела музыка. 2 В понедельник вечером они остановились в двух смежных номерах мотеля в Лагуна-Бич. Жилье не соответствовало пятизвездочному или даже четырехзвездочному, но номера были чистыми, а в ванных комнатах было много полотенец. Праздничные выходные прошли, а впереди еще несколько месяцев летнего туристического сезона, и по крайней мере половина мотеля была пуста, и, хотя они находились прямо у шоссе Пасифик-Кост, в нем царила тишина. События дня взяли свое. Пейдж чувствовала себя так, словно не спала целую неделю. Даже слишком мягкий и слегка бугристый мотельный матрас был таким же соблазнительным, как ложе из облаков, на котором могли бы спать боги и богини. На ужин они ели пиццу в мотеле. Марти вышел, чтобы купить ее, а также салаты и канноли с восхитительно густым заварным кремом из рикотты, в ресторане в паре кварталов отсюда. Когда он вернулся с едой, то настойчиво забарабанил в дверь, и был бледен, с ввалившимися глазами, когда ворвался внутрь с руками, нагруженными коробками с едой навынос. Сначала Пейдж подумала, что он видел двойников, бродящих по окрестностям, но потом поняла, что он ожидал вернуться и обнаружить— что они ушли - или мертвы. Наружные двери обеих комнат были снабжены прочными засовными замками и защитными цепями. Они защелкнули их, а также просунули под ручки письменные стулья с прямыми спинками. Ни Пейдж, ни Марти не могли представить себе никаких способов, с помощью которых Другой мог бы их найти. Они все равно просунули стулья под ручки. Крепко. Невероятно, но, несмотря на ужас, через который они прошли, дети были готовы позволить Марти убедить их, что ночь вдали от дома - это особое удовольствие. Они не привыкли останавливаться в мотелях, поэтому все, от вибрирующего матраса с монетоприемником, бесплатных канцелярских принадлежностей и миниатюрных брусков ароматного мыла, было достаточно экзотическим, чтобы очаровать их, когда Марти привлек к этому их внимание. Они были особенно заинтригованы тем, что сиденья унитазов в обеих комнатах были обернуты белыми бумажными лентами, на которых были напечатаны заверения на трех языках о том, что помещения были продезинфицированы. Из этого Эмили сделала вывод, что некоторые постояльцы мотеля, должно быть, “настоящие свиньи", которые не умеют убирать за собой, и Шарлотта задумалась о том, указывает ли такое специальное уведомление на то, что для стерилизации поверхностей использовалось нечто большее, чем мыло или Лизол, возможно, огнеметы или ядерное излучение. Марти был достаточно умен, чтобы понять, что более экзотические вкусы безалкогольных напитков в автоматах мотеля, которые девушки не получили дома, также порадуют их и поднимут настроение. Он купил шоколад "Ю-Ху", "Маунтин Дью", Виноградное игристое, Вишневый сок, Мандариновое угощение и Ананасовую шипучку. Они вчетвером сидели на двух двуспальных кроватях в одной из комнат, вокруг них на матрасах были расставлены контейнеры с едой, на прикроватных тумбочках стояли бутылки с разноцветной газировкой. Шарлотте и Эмили пришлось попробовать по чуть-чуть каждого напитка перед окончанием ужина, отчего Пейдж затошнило. Благодаря своей практике семейного консультирования Пейдж давным-давно поняла, что дети потенциально более устойчивы, чем взрослые, когда дело доходит до преодоления травмы. Этот потенциал лучше всего реализовывался, когда они наслаждались стабильной структурой семьи, получали большие дозы привязанности и верили, что их уважают и любят. Она почувствовала прилив гордости за то, что ее собственные дети оказались такими эмоционально эластичными и сильными, а затем суеверно и незаметно тихонько постучала костяшками пальцев по деревянной спинке кровати, молча прося Бога не наказывать ни ее, ни детей за ее высокомерие. Самое удивительное, что после того, как Шарлотта и Эмили приняли ванну, надели пижамы и улеглись в кровати в смежной комнате, они захотели, чтобы Марти провел свой обычный час рассказов и продолжил стихи о злом близнеце Санты. Пейдж заметила неприятное — фактически, сверхъестественное — сходство между причудливым стихотворением и недавними пугающими событиями в их собственной жизни. Она была уверена, что Марти и девочки также осознавали эту связь. И все же Марти, казалось, был так же рад возможности поделиться стихами, как и дети, которым не терпелось их услышать. Он поставил стул в изножье — и точно между — двумя кроватями. В спешке, когда они собирались и выбирались из дома, он даже не забыл захватить блокнот с надписью " Рассказы для Шарлотты и Эмили" и прикрепленную к нему настольную лампу на батарейках. Он сел и держал блокнот на расстоянии чтения. Дробовик лежал на полу рядом с ним. "Беретта" лежала на комоде, где Пейдж могла достать ее ровно за две секунды. Марти подождал, пока тишина приобретет надлежащий характер ожидания. Сцена была удивительно похожа на ту, которую Пейдж так часто наблюдала дома в комнате для девочек, за исключением двух отличий. Кровати размера "queen-size" делали Шарлотту и Эмили карликами, делая их похожими на детей из сказки, бездомных бродяг, которые пробрались в замок великана, чтобы украсть немного его каши и насладиться его комнатами для гостей. И миниатюрная лампа для чтения, прикрепленная к блокноту, была не единственным источником света; одна из ламп на ночном столике тоже горела и оставалась такой всю ночь — единственная очевидная уступка девочек страху. С удивлением обнаружив, что она тоже с удовольствием ждет продолжения стихотворения, Пейдж присела в ногах кровати Эмили. Она задавалась вопросом, что же такого есть в рассказывании историй, что заставляет людей хотеть этого почти так же сильно, как еды и воды, даже больше в плохие времена, чем в хорошие. Фильмы никогда не привлекали столько посетителей, как во времена Великой депрессии. Продажи книг часто улучшались во время экономического спада. Потребность выходила за рамки простого желания развлечься и отвлечься от своих проблем. Это было более глубоко и загадочно. Когда в комнате воцарилась тишина и момент показался как раз подходящим, Марти начал читать. Поскольку Шарлотта и Эмили настояли, чтобы он начал с самого начала, он продекламировал стихи, которые они уже слышали субботними и воскресными вечерами, дойдя до того момента, когда злой близнец Санты стоял у кухонной двери дома Стиллуотеров, намереваясь вломиться внутрь. С помощью отмычек, лоидов, гвиззелей и замков он быстро и бесшумно открывает оба замка. Он бесшумно входит в кухню. Теперь шансов на дьявольщину действительно предостаточно. Он открывает холодильник и съедает весь торт, размышляя, какую кашу он может приготовить. Он разливает молоко по всему полу, маринованные огурцы, пудинг, кетчуп и сырный корж. Он размазывает хлеб — белый и ржаной — и, наконец, плюет прямо в пирог ”. “О, мерзость”, - сказала Шарлотта. Эмили ухмыльнулась. “Купил зелененького”. “Что это был за пирог?” Шарлотте стало интересно. Пейдж сказала: “Мясной фарш”. “Фу. Тогда я не виню его за то, что он плюнул в нее”. “На пробковой доске рядом с телефоном и табуреткой он видит рисунки, которые дети делали в школе. Эмили нарисовала доброе, улыбающееся лицо. Шарлотта нарисовала слонов в космосе. Злодей достает красный фломастер, постукивает по нему, снимает колпачки, хихикает, а затем на обеих картинках нацарапывает слово ‘Пу!’ Он всегда знает, что делать хуже всего ”. “Он критик!” Шарлотта ахнула, сжав свои маленькие ручки в кулаки и энергично ударив кулаком по воздуху над кроватью. “Критики”, - раздраженно сказала Эмили и закатила глаза так, как несколько раз видел ее отец. “Боже мой, ” сказала Шарлотта, закрывая лицо руками, “ у нас в доме критик”. “Ты знал, что это будет страшная история”, - сказал Марти. “Его безумное хихиканье продолжает раздаваться, в то время как он попадает в гораздо большие неприятности. В нем гораздо больше зла, чем храбрости, поэтому после того, как он загрузил микроволновку целыми десятью фунтами воздушной кукурузы (о, мы должны пожалеть о том дне, когда он родился), он поворачивается и выбегает прямо из комнаты, потому что эта старая духовка сейчас взорвется! ” “Десять фунтов!” Воображение Шарлотты унесло ее прочь. Она приподнялась на локтях, оторвав голову от подушек, и взволнованно пробормотала: “Ух ты, тебе понадобился бы вилочный погрузчик и самосвал, чтобы увезти все это, как только оно лопнет, потому что это было бы похоже на сугробы попкорна, только попкорна, на горы попкорна. Нам понадобится банка карамели и, возможно, миллион фунтов орехов пекан, чтобы превратить все это в шарики из попкорна. Мы бы увязли в этом по уши ”. “Что ты сказал?” Спросила Пейдж. “Я сказал, что вам понадобится погрузчик —” “Нет, то слово, которое ты употребил”. “Какое слово?” “Задницы”, - терпеливо повторила Пейдж. Шарлотта сказала: “Это неплохое слово”. “Да?” “Это все время говорят по телевизору”. “Не все на телевидении продумано и со вкусом”, - сказала Пейдж. Марти опустил блокнот с рассказами. “На самом деле, почти ничего”. Обращаясь к Шарлотте, Пейдж сказала: “По телевизору я видела людей, катающихся на машинах со скал, отравляющих своих отцов, чтобы завладеть семейным наследством, дерущихся на мечах, грабящих банки — всего того, за чем мне лучше не застать ни одну из вас”. “Особенно насчет отравления отца”, - сказал Марти. Шарлотта сказала: “Хорошо, я не буду говорить ‘задница ’ ”. “Хорошо”. “Что я должен сказать вместо этого? ‘задница’ подойдет?” “Как вам слово "дно’?” Спросила Пейдж. “Думаю, я смогу с этим жить”. Стараясь не расхохотаться, не смея взглянуть на Марти, Пейдж сказала: “Какое-то время ты говоришь ‘попка ’, а потом, когда ты становишься старше, ты можешь медленно продвигаться к "заднице ", а когда ты действительно повзрослеешь, ты можешь сказать ‘задница ’ ”. “ Справедливо, ” согласилась Шарлотта, откидываясь на подушки. Эмили, которая все это время была задумчивой и молчаливой, сменила тему. “ Десять фунтов неочищенной кукурузы не поместятся в микроволновке. “Конечно, так и будет”, - заверил ее Марти. “Я так не думаю”. “Я изучил это до того, как начал писать”, - твердо сказал он. Лицо Эмили исказилось от скептицизма. “Ты знаешь, как я все исследую”, - настаивал он. “Может быть, не в этот раз”, - сказала она с сомнением. Марти сказал: “Десять фунтов”. “Это слишком много кукурузы”. Повернувшись к Шарлотте, Марти сказал: “У нас в палате есть еще критик”. “Ладно, ” сказала Эмили, “ давай, почитай еще”. Марти приподнял одну бровь. “Ты действительно хочешь услышать еще об этой плохо проработанной, неубедительной болтовне?” “Во всяком случае, немного больше”, - признала Эмили. С преувеличенным, многострадальным вздохом Марти лукаво взглянул на Пейдж, снова поднял блокнот и продолжил читать: “Он крадется по нижнему этажу — злобный, подлый на вид, чтобы устроить еще одну неприятную сцену. Когда он замечает подарки под елкой, он говорит: ‘Я устрою вечеринку по обмену подарками! Я достану все по-настоящему вкусное, затем сложу в коробки дохлую рыбу, кошачьи экскременты и пух. Утром в Стольких водах найду кофейную гущу, персиковые косточки, апельсиновые корки. Вместо хороших свитеров, игр и игрушек они получат склизкую, вонючую дрянь, которая раздражает ”. “Ему это с рук не сойдет”, - сказала Шарлотта. Эмили сказала: “Он мог бы”. “Он этого не сделает”. “Кто его остановит?” “Шарлотта и Эмми не спят в своих кроватях, их головы наполнены мечтами о Рождестве. Внезапно какой-то звук пугает спящих. Они садятся в кроватях и открывают глаза. Ничто не должно шевелиться, ни одна мышь, но девочки чувствуют злодея в доме. Вы можете назвать это экстрасенсорикой, предчувствием, осмосом — или, может быть, они чуют неприятный запах изо рта тролля. Они вскакивают с кровати, забыв тапочки, два храбрых и безрассудных маленьких кусачки. ‘Что-то не так", - шепчет юная Эмили. Но они справятся с этим — они сестры!” Такое развитие событий — Шарлотта и Эмили в роли героинь истории — привело девочек в восторг. Они повернули головы, чтобы посмотреть друг на друга через щель между кроватями, и ухмыльнулись. Шарлотта повторила вопрос Эмили: “Кто его остановит?” “Мы здесь!” Сказала Эмили. Марти сказал: “Ну... может быть”. “О-о”, - сказала Шарлотта. Эмили была крута. “Не волнуйся. Папочка просто пытается держать нас в напряжении. Мы остановим старого тролля, хорошо ”. Внизу, в гостиной, под елкой, злой близнец Санты хихикает от радости. У него есть коллекция заменителей подарков, взятых со свалок, из канализации и подвалов. Он заменяет красивые часы, предназначенные Лотти, отвратительным подарком для непослушной девочки, которой Лотти никогда не была. Забыть о витаминах - ее самый большой грех. Вместо часов он заворачивает сгусток отвратительных, блестящих, зеленоватых жабьих соплей. Из посылки для Эмили он крадет куклу и дарит ей новый подарок, который наверняка вызовет ужас. Он сочится, протухает и начинает шипеть. Даже злодей не знает, что это такое ”. “Как ты думаешь, мам, что это такое?” Спросила Шарлотта. “Наверное, те грязные гольфы, которые ты положил не на то место полгода назад”. Эмили хихикнула, а Шарлотта сказала: “Рано или поздно я найду эти носки”. “Если это то, что в коробке, то я точно ее не открою”, - сказала Эмили. “Я не буду его открывать”, - поправила Пейдж. “Никто не открывает”, - согласилась Эмили, пропустив суть. “Фух!” “В пижамах, без тапочек, теперь на охоте, девочки отправляются на поиски чего-нибудь непристойного. Они приближаются к самому верху лестницы, производя меньше шума, чем мотыльки в могиле. Они оба такие нежные, стройные и миниатюрные, и у обоих такие крошечные розовые ножки. Как эти маленькие девочки могут надеяться сразиться с Сантой, который может пинать и кусаться? Они обучены карате или тхэквондо? Нет, нет, боюсь, что ответ будет отрицательным. Гранаты, спрятанные в карманах пижам? Лазеры, имплантированные в глазницы? Нет, нет, боюсь, что ответ будет отрицательным. И все же они спускаются вниз, по темной лестнице. Они не могут понять, какая опасность подстерегает их внизу. Этот Санта зашел слишком далеко. Он злее гриппа, зубной боли, волдырей. Но они тоже крутые — они сестры! ” Шарлотта вызывающе подняла маленький кулачок в воздух и сказала: “Сестры!” “Сестры!” Сказала Эмили, тоже подняв кулак в воздух. Когда они обнаружили, что достигли места остановки на ночь, они настояли, чтобы Марти прочитал новые стихи еще раз, и Пейдж обнаружила, что ей тоже хочется услышать эти строки во второй раз. Хотя он притворился усталым и нуждался в некоторых уговорах, чтобы угодить им, Марти был бы разочарован, если бы его не уговорили прочитать еще что-нибудь. К тому времени, как ее отец дошел до конца последнего куплета, Эмили смогла только сонно пробормотать: “Сестры”. Шарлотта уже тихонько похрапывала. Марти тихо вернул кресло для чтения в тот угол, откуда он его взял. Он проверил замки на двери и окнах, затем убедился, что в портьерах нет щелей, через которые кто-то мог бы заглянуть в комнату снаружи. Когда Пейдж подоткнула одеяла на плечи Эмили, затем Шарлотты, она поцеловала каждого из них на ночь. Любовь, которую она испытывала к ним, была такой сильной, как тяжесть у нее на груди, что она не могла глубоко вздохнуть. Когда она и Марти удалились в соседнюю комнату, забрав с собой пистолеты, они не выключили лампу на ночном столике и оставили смежную дверь широко открытой. Тем не менее, ее дочери казались опасно далекими от нее. По негласному соглашению они с Марти растянулись бок о бок на одной кровати королевских размеров. Мысль о том, что их разделяют хотя бы несколько футов, была невыносима. Одна прикроватная лампа была зажжена, но он выключил ее. Через дверь из соседнего блока проникало достаточно света, чтобы осветить большую часть их собственной комнаты. Тени присутствовали в каждом углу, но более глубокой темноты здесь не было. Они держались за руки и смотрели в потолок, как будто их судьбу можно было прочесть в причудливых узорах света и тени на штукатурке. Дело было не только в потолке; в течение последних нескольких часов практически все, на что смотрела Пейдж, казалось, было наполнено предзнаменованиями, угрожающе значительными. Ни она, ни Марти не раздевались на ночь. Хотя было трудно поверить, что за ними могли следить, не осознавая этого, они хотели иметь возможность двигаться быстро. Дождь прекратился пару часов назад, но водный ритм все еще убаюкивал их. Мотель находился на утесе над Тихим океаном, и размеренный грохот прибоя в своей метрономической определенности был успокаивающим и мирным звуком. “Скажи мне кое-что”, - попросила она, говоря тихо, чтобы ее голос не разнесся по соседней комнате. Его голос звучал устало. “Каким бы ни был вопрос, у меня, вероятно, нет ответа”. “Что там произошло?” “Только что? В другой комнате?” “Да”. “Магия”. “Я серьезно”. “Я тоже”, - сказал Марти. “Вы не можете проанализировать более глубокое воздействие, которое оказывает на нас повествование, не можете понять, почему и как, так же как король Артур не мог понять, как Мерлин мог делать и знать то, что он делал”. “Мы пришли сюда разбитые, напуганные. Дети были такими тихими, наполовину оцепеневшими от страха. Мы с тобой огрызались друг на друга—” “Не огрызаюсь”. “Да, были”. “Ладно, - признал он, - мы были, совсем немного”. “Что для нас очень много. Всем нам было ... неловко друг с другом. Они были в замешательстве”. “Я не думаю, что это было так уж плохо”. Она сказала: “Послушайте семейного психолога с некоторым опытом — это было настолько плохо. Затем вы рассказываете историю, прекрасное бессмысленное стихотворение, но, тем не менее, бессмыслицу ... и все становятся более расслабленными. Это как-то помогает нам сплотиться. Нам весело, мы смеемся. Девочки успокаиваются, и, прежде чем вы успеете оглянуться, они уже могут спать ”. Некоторое время никто из них не произносил ни слова. Ритмичный шум ночного прибоя был подобен медленному и размеренному биению огромного сердца. Когда Пейдж закрыла глаза, она представила, что снова стала маленькой девочкой, свернувшейся калачиком на коленях у матери, что ей так редко позволяли делать, положив голову на грудь матери, одним ухом прислушиваясь к скрытому сердцу женщины, внимательно прислушиваясь к какому-то тихому звуку, который был не только биологическим, особому шепоту, который она могла бы распознать как драгоценный звук любви. Она никогда не слышала ничего, кроме луб-даба работы предсердий и желудочков, полых, механических. И все же ее успокоили. Возможно, на глубоком подсознательном уровне, прислушиваясь к биению сердца своей матери, она вспомнила свои девять месяцев в утробе матери, в течение которых один и тот же ямбический ритм окружал ее двадцать четыре часа в сутки. В утробе матери царит совершенный покой, который никогда не будет обретен снова; пока мы остаемся нерожденными, мы ничего не знаем о любви и не можем познать страдание, возникающее из-за того, что нас ее лишают. Она была благодарна за то, что у нее были Марти, Шарлотта, Эмили. Но, пока она была жива, подобные моменты, как этот, случались, когда что-то такое простое, как прибой, напоминало ей о глубоком колодце печали и изоляции, в котором она жила все свое детство. Она всегда стремилась к тому, чтобы ее дочери ни на мгновение не сомневались в том, что их любят. Теперь она была также полна решимости, что вторжение этого безумия и насилия в их жизни не украдет ни малейшей части детства Шарлотты или Эмили, как было украдено ее собственное детство целиком. Поскольку отчуждение ее собственных родителей друг от друга было превыше их отчуждения от их единственного ребенка, Пейдж была вынуждена быстро взрослеть ради собственного эмоционального выживания; даже будучи ученицей начальной школы, она осознавала холодное безразличие мира и понимала, что сильное уверенность в себе была необходима, если она хотела справиться с жестокостью, которую иногда могла преподнести жизнь. Но, черт возьми, ее собственным дочерям не пришлось бы за одну ночь усваивать такие тяжелые уроки. Только не в нежном возрасте семи-девяти лет. Ни за что. Она отчаянно хотела укрыть их еще на несколько лет от суровых реалий человеческого существования и дать им шанс расти постепенно, счастливо, без горечи. Марти был первым, кто нарушил установившееся между ними уютное молчание. “Когда у Веры Коннер случился инсульт и мы провели так много времени на той неделе в холле возле отделения интенсивной терапии, там было много других людей, которые приходили и уходили, ожидая узнать, будут ли жить их друзья и родственники или умрут”. “Трудно поверить, что Веры не было почти два года”. Вера Коннер была профессором психологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, наставницей Пейдж, когда та была студенткой, а затем образцовой подругой в последующие годы. Она все еще скучала по Вере. Она всегда будет скучать. Марти сказал: “Некоторые из людей, ожидавших в том холле, просто сидели и смотрели. Некоторые ходили взад-вперед, выглядывали в окна, ерзали. Слушали плеер в наушниках. Играли в Game Boy. Они проводили время по-разному. Но - вы заметили? — те, кто, казалось, лучше всего справлялся со своим страхом или горем, люди, наиболее умиротворенные, были теми, кто читал романы ”. За исключением Марти, и несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте, Вера была самой близкой подругой Пейдж и первым человеком, который когда-либо заботился о ней. Неделя, когда Веру госпитализировали — сначала дезориентированную и страдающую, затем впавшую в кому, — была худшей неделей в жизни Пейдж; почти два года спустя ее зрение все еще было затуманенным, когда она вспоминала последний день, последний час, когда она стояла у кровати Веры, держа теплую, но не реагирующую руку своей подруги. Чувствуя, что конец близок, Пейдж сказала то, что, как она надеялась, Бог позволил умирающей женщине услышать: Я люблю тебя, я буду вечно скучать по тебе, ты такая мать для меня, какой моя собственная мать никогда не смогла бы быть. Долгие часы той недели неизгладимо отпечатались в памяти Пейдж, в более мучительных подробностях, чем ей хотелось бы, потому что трагедия была самым острым инструментом для гравировки из всех. Она не только помнила планировку и обстановку комнаты отдыха для посетителей отделения интенсивной терапии с мрачной конкретностью, но все еще могла вспомнить лица многих незнакомцев, которые какое-то время делили эту комнату с ней и Марти. Он сказал: “Мы с тобой коротали время за романами, как и некоторые другие люди, не просто чтобы отвлечься, а потому что ... потому что, в лучшем случае, художественная литература - это лекарство ”. “Лекарство?” “Жизнь чертовски беспорядочна, вещи просто случаются, и кажется, нет никакого смысла во многом из того, через что мы проходим. Иногда кажется, что мир - сумасшедший дом. Повествование уплотняет жизнь, придает ей порядок. У историй есть начало, середина, конец. И когда история заканчивается, она что-то значит, клянусь Богом, может быть, не что-то сложное, может быть, то, что в ней говорилось, было простым, даже наивным, но в этом был смысл. И это дает нам надежду, это лекарство ”. “Лекарство надежды”, - задумчиво произнесла она. “Или, может быть, я просто полон дерьма”. “Нет, это не так”. “Ну, я, да, вероятно, по крайней мере наполовину полон дерьма — но, возможно, не из-за этого”. Она улыбнулась и нежно сжала его руку. “Я не знаю, - сказал он, - но я думаю, что если бы какой-нибудь университет провел долгосрочное исследование, они бы обнаружили, что люди, которые читают художественную литературу, не так сильно страдают от депрессии, не совершают самоубийств так часто, просто более довольны своей жизнью. Конечно, не вся художественная литература. Не романы о людях-отбросах, о жизни-вонючей, о том, что Бога нет, наполненные модным отчаянием.” “Доктор Марти Стиллуотер, раздающий лекарство надежды”. “Ты действительно считаешь меня полным дерьмом”. “Нет, малыш, нет”, - сказала она. “Я думаю, ты замечательный”. “А я нет. Ты замечательный. Я просто писатель-невротик. По натуре писатели слишком самодовольны, эгоистичны, неуверенны в себе и в то же время слишком самонадеянны, чтобы когда-либо быть замечательными ”. “Ты не невротик, не самодовольный, не эгоистичный, не уверенный в себе или тщеславный”. “Это только доказывает, что ты не слушал меня все эти годы”. “Хорошо, я расскажу тебе о невротической части”. “Спасибо тебе, дорогая”, - сказал он. “Приятно знать, что ты слушала, по крайней мере, часть времени”. “Но ты также замечательный. Замечательный писатель-невротик. Хотел бы я тоже быть замечательным писателем-невротиком, раздавать лекарства ”. “Прикуси язык”. Она сказала: “Я серьезно”. “Может быть, ты и смогла бы жить с писателем, но я не думаю, что у меня хватило бы на это духу”. Она перевернулась на правый бок, чтобы оказаться к нему лицом, а он повернулся на левый, чтобы они могли целоваться. Нежные поцелуи. Нежно. Некоторое время они просто обнимали друг друга, слушая шум прибоя. Не прибегая к словам, они договорились больше не обсуждать свои тревоги или то, что, возможно, потребуется сделать утром. Иногда прикосновение, поцелуй или объятие говорят больше, чем все слова, которые мог бы подобрать писатель, больше, чем все тщательно аргументированные советы и терапия, которые мог бы дать консультант. Под покровом ночи великое сердце океана билось медленно, уверенно. С человеческой точки зрения прилив был вечной силой; но с божественной точки зрения - преходящей. На нисходящем уровне сознания Пейдж с удивлением осознала, что погружается в сон. Подобно внезапному трепетанию крыльев черного дрозда, тревога пронзила ее при мысли о том, что она будет лежать в неведении — а значит, уязвима — в незнакомом месте. Но ее усталость была сильнее страха, и утешение моря окутало ее и унесло на волнах грез в детство, где она положила голову на грудь матери и одним ухом прислушивалась к особому, тайному шепоту любви где-то в гулком биении сердца. 3 Все еще в наушниках, Дрю Ослетт проснулся от выстрелов, взрывов, криков и музыки, достаточно громкой и пронзительной, чтобы стать фоновой темой Бога для конца света. На экране телевизора Гловер и Гибсон бегали, прыгали, наносили удары руками, стреляли, уворачивались, кружились, перепрыгивали через горящие здания в захватывающем балете насилия. Улыбаясь и зевая, Ослетт взглянул на свои наручные часы и увидел, что проспал больше двух с половиной часов. Очевидно, после того, как фильм прокрутили один раз, стюардесса, видя, насколько он похож на колыбельную для него, перемотала его назад. Они, должно быть, недалеко от места назначения, наверняка меньше чем в часе езды от аэропорта имени Джона Уэйна в округе Ориндж. Он снял наушники, встал и прошел в каюту, чтобы рассказать Клокеру о том, что узнал ранее в телефонном разговоре с Нью-Йорком. Клокер спал на своем месте. Он снял твидовый пиджак с кожаными нашивками и лацканами, но на нем все еще была коричневая шляпа в виде свиного пуха с маленьким коричнево-черным утиным пером на ленте. Он не храпел, но его губы были приоткрыты, и струйка слюны стекала из уголка рта; половина подбородка отвратительно блестела. Иногда Ослетт был наполовину убежден, что Телеканал сыграл с ним злую шутку, поставив его в пару с Карлом Клокером. Его собственный отец был движущей силой в организации, и Ослетт задавался вопросом, не связал ли бы старик его с такой нелепой фигурой, как Клокер, чтобы унизить его. Он ненавидел своего отца и знал, что это чувство взаимно. В конце концов, однако, он не мог поверить, что старик, несмотря на глубокий и бурлящий антагонизм, стал бы играть в такие игры — в основном потому, что, поступая так, он выставил бы Ослетта на посмешище. Защита чести и неприкосновенности фамилии всегда имела приоритет над личными чувствами и улаживанием обид между членами семьи. В семье Ослеттов определенные уроки были усвоены так рано, что Дрю почти чувствовал, что родился с этими знаниями, и глубокое понимание ценности фамилии Ослетт, казалось, заложено в его генах. Ничто — за исключением огромного состояния — не было так ценно, как доброе имя, сохраняемое из поколения в поколение; доброе имя проистекало из такой же власти, как и из огромного богатства, потому что политикам и судьям было легче принимать портфели, набитые наличными, путем подкупа, когда пожертвования исходили от людей, чья родословная произвела сенаторов, государственных секретарей, лидеров промышленности, известных защитников окружающей среды и высоко ценимых покровителей искусств. Его соединение с Клокером было просто ошибкой. В конце концов, он исправил бы ситуацию. Если сетевая бюрократия не спешила перераспределять задания, и если их ренегат был восстановлен в состоянии, которое все еще позволяло обращаться с ним по-прежнему, Ослетт отводил Альфи в сторону и инструктировал его уничтожить Клокера. Роман "Звездный путь" в мягкой обложке со сломанным корешком лежал открытым на груди Карла Клокера страницами вниз. Ослетт осторожно, чтобы не разбудить большого человека, взял книгу. Он обратился к первой странице, не утруждая чтобы отметить clocker, так это место для остановки, и начал читать, думая, что, возможно, он будет Вам ключ к пониманию того, почему так много людей были очарованы звездолет предприятия и его экипажа. В течение нескольких абзацев проклятый автор переносил его в разум капитана Кирка, ментальную территорию, которую Ослетт был готов исследовать только в том случае, если его альтернативы были ограничены отупляющими умами всех кандидатов в президенты на последних выборах. Он пропустил вперед пару глав, погрузился, оказался в чопорно-рациональном сознании Спока, пропустил еще несколько страниц и обнаружил, что находится в сознании “Кости” Маккоя. Раздраженный, он закрыл "Путешествие в прямую кишку Вселенной", или как там, черт возьми, называлась эта книга, и шлепнул ею Клокера по груди, чтобы разбудить его. Здоровяк выпрямился так внезапно, что его шапка-ушанка слетела и упала ему на колени. Сонно он сказал: “Что? Что?” “Мы скоро приземляемся”. “Конечно, мы это сделаем”, - сказал Клокер. “Нас встречает контакт”. “Жизнь - это контакт”. Ослетт был в отвратительном настроении. Гоняться за убийцей-ренегатом, думать о своем отце, размышлять о возможной катастрофе, которую представляет Мартин Стиллуотер, прочитать несколько страниц романа " Звездный путь", а теперь еще и быть пересыпанным криптограммами Клокера, - это было слишком для любого человека, чтобы вынести это и при этом сохранить хорошее настроение. Он сказал: “Либо у тебя текли слюни во сне, либо стадо улиток только что переползло по твоему подбородку в рот”. Клокер поднял крепкую руку и вытер нижнюю часть лица рукавом рубашки. “Этот контактер, - сказал Ослетт, - возможно, уже напал на след Альфи. Мы должны быть начеку, готовые действовать. Ты полностью проснулся?” Глаза Клокера слезились. “Никто из нас никогда полностью не просыпается”. “О, пожалуйста, не могли бы вы прекратить это недоделанное мистическое дерьмо? У меня просто нет на это сейчас терпения”. Клокер долго смотрел на него, а затем сказал: “У тебя неспокойное сердце, Дрю”. “Неправильно. Это у меня в животе бурлит от необходимости слушать это дерьмо”. “Внутренняя буря слепой враждебности”. “Пошел ты”, - сказал Ослетт. Звук реактивных двигателей неуловимо изменился. Мгновение спустя подошла стюардесса, чтобы объявить, что самолет зашел на посадку в аэропорт округа Ориндж, и попросить их пристегнуть ремни безопасности. Согласно "Ролексу" Ослетта, было 1:52 ночи, но это было еще в Оклахома-Сити. Когда "Лир" опустился, он перевел стрелки на часах, пока они не показали восемь минут до полуночи. К тому времени, как они приземлились, понедельник перетек во вторник, как часы на бомбе, отсчитывающие время до взрыва. Мужчина, которому на вид было под тридцать, ненамного моложе Дрю Ослетта, ждал в зале ожидания терминала частных самолетов. Он сказал им, что его зовут Джим Ломакс, хотя, скорее всего, это было не так. Ослетт сказал ему, что их зовут Чарли Браун и Дагвуд Бамстед. Собеседник, похоже, не понял шутки. Он помог им донести багаж до парковки, где загрузил его в багажник зеленого "Олдсмобиля". Ломакс был одним из тех калифорнийцев, которые построили храм из своего тела, а затем перешли к более сложной архитектуре. Этика физических упражнений и здорового питания давным-давно распространилась во всех уголках страны, и в течение многих лет американцы стремились к твердым булочкам и здоровым сердцам в самых отдаленных уголках заснеженного штата Мэн. Однако именно в Голден Стейт был налит первый коктейль из морковного сока, где был изготовлен первый батончик гранолы, и до сих пор это было единственное место, где значительное количество людей верило что палочки сырой джикамы были удовлетворительной заменой картофелю фри, поэтому только некоторым фанатично преданным калифорнийцам хватало решимости превзойти требования к конструкции храма. У Джима Ломакса была шея, похожая на гранитную колонну, плечи, похожие на дверные перемычки из известняка, грудь, которая могла бы подпирать стену нефа, живот, плоский, как алтарный камень, и он практически превратил свое тело в великий собор. Хотя штормовой фронт прошел ранее ночью и воздух все еще был сырым и прохладным, Ломакс был одет только в джинсы и футболку, на которой была фотография Мадонны с обнаженной грудью (рок-певицы, а не Божьей матери), как будто стихия затронула его так же мало, как каменоломни любой могучей крепости. Он фактически расхаживал с важным видом, вместо того чтобы ходить, выполняя каждое задание с рассчитанной грацией и очевидным самосознанием, очевидно осознавая и довольный тем, что люди склонны наблюдать за ним и завидовать. Ослетт подозревал, что Ломакс был не просто гордым человеком, но и глубоко тщеславным, даже самовлюбленным. Единственным богом, которому поклонялись в соборе его тела, было эго, населявшее его. Тем не менее Ослетту нравился этот парень. Самым привлекательным в Ломаксе было то, что в его компании Карл Клокер казался меньше ростом. На самом деле это было единственное, что привлекало в парне, но и этого было достаточно. На самом деле Ломакс, вероятно, был ненамного — если вообще был — крупнее Клокера, но он был тверже и лучше отточен. По сравнению с ним Клокер казался медлительным, неуклюжим, старым и мягким. Поскольку размеры Клокера иногда пугали Ослетта, он был в восторге от мысли, что Клокер будет запуган Ломаксом — хотя, к сожалению, если Треккер и был впечатлен, он этого не показал. Ломакс был за рулем. Ослетт сел впереди, а Клокер плюхнулся на заднее сиденье. Выйдя из аэропорта, они повернули направо, на бульвар Макартура. Они находились в районе дорогих офисных башен и комплексов, многие из которых, казалось, были региональными или национальными штаб-квартирами крупных корпораций, расположенными в стороне от улицы за большими и тщательно ухоженными газонами, цветочными клумбами, зарослями кустарника и множеством деревьев, освещенных искусно размещенным ландшафтным освещением. “Под вашим сиденьем, ” сказал Ломакс Ослетту, “ вы найдете ксерокопию полицейского отчета Мишн-Вьехо об инциденте в доме Стиллуотеров. Достать его было нелегко. Прочтите это сейчас, потому что я должен забрать это с собой и уничтожить ”. К отчету был прикреплен фонарик, с помощью которого его можно было прочесть. Пока они шли по бульвару Макартур на юго-запад в Ньюпорт-Бич, Ослетт изучал документ с растущим удивлением и тревогой. Они выехали на шоссе Тихоокеанского побережья и повернули на юг, проехав всю Корона-дель-Мар, прежде чем он закончил. “Этот коп, этот Лоубок, - сказал Ослетт, отрываясь от отчета, - он думает, что все это рекламный трюк, думает, что там даже не было злоумышленника”. “Это прорыв для нас”, - сказал Ломакс. Он ухмыльнулся, что было ошибкой, потому что это делало его похожим на мальчика с плаката какой-нибудь благотворительной организации, созданной для помощи умышленно глупым. Ослетт сказал: “Учитывая, что вся эта чертова Сеть, возможно, вылетает в трубу, я думаю, нам нужно нечто большее, чем перерыв. Нам нужно чудо ”. “Дай-ка подумать”, - сказал Клокер. Ослетт передал отчет и фонарик на заднее сиденье, а затем обратился к Ломаксу: “Как наш плохой парень узнал, что Стиллуотер вообще здесь, как он его нашел?” Ломакс пожал своими плечами из известняка. “Никто не знает”. Ослетт издал бессловесный звук отвращения. Справа от шоссе они проехали дорогое, охраняемое воротами поле для гольфа, за которым на западе расстилался лишенный света Тихий океан, такой огромный и черный, что им казалось, они едут по краю вечности. Ломакс сказал: “Мы полагаем, что если будем следить за Стиллуотером, рано или поздно наш человек объявится, и мы его найдем”. “Где сейчас Стиллуотер?” “Мы не знаем”. “Потрясающе”. “Ну, видите ли, не прошло и получаса после ухода копов, как со Стиллуотерами случилось еще кое-что, прежде чем мы добрались до них, и после этого они, казалось ... попрятались, я думаю, вы бы сказали ”. “Что еще?” Ломакс нахмурился. “Никто не уверен. Это произошло прямо за углом их дома. Разные соседи видели разные осколки, но парень, подходящий под описание Стиллуотера, произвел множество выстрелов в другого парня в "Бьюике". "Бьюик" врезается в припаркованный "Эксплорер", понимаете, на секунду зависает на нем. Двое подростков, подходящих под описание девочек Стиллуотер, выпрыгивают с заднего сиденья ”Бьюика" и убегают, "Бьюик" трогается с места, Стиллуотер разряжает в него свой пистолет, а затем этот BMW, который подходит под описание одной из машин, зарегистрированных на имя Стиллуотеров, выезжает из—за угла, как летучая мышь из ада, за рулем жена Стиллуотера, и все они садятся в него и уезжают ". “После ”Бьюика"?" “Нет. Это давно прошло. Как будто они пытаются убраться оттуда до приезда полиции ”. “Кто-нибудь из соседей видел парня в "бьюике”?" “Нет. Слишком темно”. “Это был наш плохой мальчик”. Ломакс сказал: “Вы действительно так думаете?” “Ну, если это был не он, то, должно быть, папа Римский”. Ломакс бросил на него странный взгляд, затем задумчиво уставился на шоссе впереди. Прежде чем этот болван успел спросить, каким образом папа Римский был замешан во всем этом, Ослетт сказал: “Почему у нас нет полицейского отчета о втором инциденте?” “Таковым не был. Жалоб нет. Жертвы преступления нет. Просто сообщение о повреждении ”Эксплорера" в результате наезда ". “Согласно тому, что Стиллуотер сказал копам, наш Альфи думает, что он и есть Стиллуотер, или должен быть им. Думает, что у него украли жизнь. Бедный мальчик совсем сбрендил, чокнутый, поэтому для него имеет смысл вернуться и украсть детей Стиллуотер, потому что он почему-то думает, что они его дети. Господи, что за бардак.” Дорожный знак указывал, что они скоро доберутся до городской черты Лагуна-Бич. Ослетт спросил: “Куда мы направляемся?” “Отель "Ритц-Карлтон" в Дана-Пойнт”, - ответил Ломакс. “У вас там номер люкс. Я проделал долгий путь, чтобы у вас обоих была возможность ознакомиться с полицейским отчетом”. “Мы вздремнули в самолете. Я вроде как думал, что, как только мы приземлимся, сразу приступим к делу”. Ломакс выглядел удивленным. “Что делал?” “Для начала поезжайте в дом Стиллуотеров, осмотритесь, посмотрите, что мы сможем увидеть”. “Смотреть не на что. В любом случае, я должен отвезти тебя в "Ритц". Тебе нужно немного поспать, быть готовой отправиться в путь к восьми утра ”. “Куда идти?” “Они ожидают, что к утру у них будет зацепка по Стиллуотеру или вашему сыну, или по обоим сразу. Кто-нибудь приедет в отель, чтобы провести с вами брифинг, в восемь часов, и вы должны быть отдохнувшими, готовыми к переезду. Кем и должен быть, поскольку это "Ритц". Я имею в виду, это потрясающий отель. И еда отличная. Даже обслуживание в номерах. Вы можете позавтракать хорошим, полезным завтраком, а не типичным жирным гостиничным дерьмом. Омлеты из яичных белков, хлеб из семи зерен, все виды свежих фруктов, обезжиренный йогурт—” Ослетт сказал: “Я очень надеюсь, что смогу позавтракать так, как я завтракаю на Манхэттене каждое утро. Эмбрионы аллигатора и обжаренные на курице головы угря на подушке из морских водорослей, обжаренные в чесночном масле, с двойным гарниром из телячьих мозгов. Аааа, чувак, ты никогда в жизни не чувствовал себя и вполовину таким накачанным, как после того завтрака.” Ломакс был настолько поражен, что позволил скорости "Олдсмобиля" упасть вдвое по сравнению с прежней, и уставился на Ослетта. “Ну, в "Ритце" отличная еда, но, может быть, не такая экзотическая, как в Нью-Йорке”. Он снова посмотрел на улицу, и машина набрала скорость. “В любом случае, ты уверен, что это здоровая пища? По-моему, в ней много холестерина”. В голосе Ломакса не было ни намека на иронию, ни тени юмора. Было ясно, что он действительно верит, что Ослетт ел на завтрак головы угрей, эмбрионы аллигаторов и мозги телят. Ослетту неохотно пришлось признать тот факт, что были потенциальные партнеры и похуже того, который у него уже был. Карл Клокер только выглядел глупо. В Лагуна-Бич в декабре был мертвый сезон, и без четверти час ночи вторника улицы были почти пустынны. На перекрестке с трехсторонним движением в центре города, с общественным пляжем справа, они остановились на красный сигнал светофора, хотя других движущихся машин поблизости не было. Ослетт считал город таким же пугающе мертвым, как и любое другое место в Оклахоме, и он тосковал по суете Манхэттена: ночной суете полицейских машин и карет скорой помощи, нуаровой музыке сирен, бесконечному гудению клаксонов. Смеха, пьяных голосов, споров и безумной болтовни одурманенных наркотиками уличных обитателей-шизофреников, которые эхом отдавались в его квартире даже глубокой ночью, катастрофически не хватало в этом сонном городке на берегу зимнего моря. Когда они выезжали из Лагуны, Клокер передал полицейский отчет Мишн-Вьехо с заднего сиденья. Ослетт ждал комментария от Треккера. Когда ничего не последовало, и когда он больше не мог выносить тишину, заполнившую машину и, казалось, окутавшую весь мир снаружи, он полуобернулся к Клокеру и спросил: “Ну?” “Что "ну”"?" “Что вы думаете?” “нехорошо”, - произнес Клокер из своего гнездышка теней на заднем сиденье. “нехорошо? Это все, что ты можешь сказать? По-моему, выглядит как один колоссальный беспорядок”. “Что ж, ” философски заметил Клокер, “ в каждую криптофашистскую организацию должно пролиться немного дождя”. Ослетт рассмеялся. Он повернулся вперед, взглянул на мрачного Ломакса и засмеялся громче. “Карл, иногда я действительно думаю, что, возможно, ты неплохой парень”. “Хорошо это или плохо, - сказал Клокер, - но все резонирует с одним и тем же движением субатомных частиц”. “А теперь не порти прекрасный момент”, - предупредил его Ослетт. 4 Глубокой ночью он просыпается от ярких снов о перерезанных глотках, пробитых пулями головах, бледных запястьях, порезанных бритвенными лезвиями, и задушенных проститутках, но он не садится, не ахает и не кричит, как человек, пробуждающийся от кошмара, потому что его всегда успокаивают его сны. Он лежит в позе эмбриона на заднем сиденье автомобиля, наполовину погруженный в сон выздоравливающего. Одна сторона его лица мокрая от густой, липкой субстанции. Он поднимает руку к щеке и осторожно, сонно перебирает пальцами вязкую субстанцию, пытаясь понять, что это такое. Обнаруживая колючие осколки стекла в застывающей слизи, он понимает, что его заживающий глаз отторг осколки автомобильного окна вместе с поврежденным глазным веществом, которое было заменено здоровой тканью. Он моргает, открывает глаза и снова может видеть как левым, так и правым зрением. Даже в заполненном тенями "Бьюике" он ясно различает формы, вариации текстуры и меньшую темноту ночи, которая давит на окна. Через несколько часов, к тому времени, когда пальмы отбросят длинные рассветные тени, падающие на запад, а древесные крысы заберутся в свои тайные убежища среди пышных листьев, чтобы переждать день, он будет полностью исцелен. Он будет готов еще раз заявить о своей судьбе. Он шепчет: “Шарлотта...” Снаружи постепенно разгорается навязчивый свет. Облака, тянущиеся за бурей, тонкие и рваные. Между некоторыми рваными полосами проглядывает холодный лик луны. “... Эмили... ” За окнами машины ночь мягко мерцает, как слегка потускневшее серебро, в свете единственной свечи. “... С папой все будет в порядке ... все в порядке ... не волнуйся ... с папой все будет в порядке ... ” Теперь он понимает, что его тянуло к своему двойнику магнетизмом, который возник из-за их сущностного единства и который он воспринимал шестым чувством. Он не подозревал о существовании другого "я", но его тянуло к нему, как будто это влечение было автономной функцией его тела в той же степени, в какой биение его сердца, выработка и поддержание кровоснабжения и функционирование внутренних органов были автономными функциями, протекающими полностью без необходимости сознательного волеизъявления. Все еще наполовину погруженный в сон, он задается вопросом, сможет ли он применить это шестое чувство с сознательным намерением и найти фальшивого отца в любое время, когда пожелает. В мечтах он воображает себя фигурой, вылепленной из железа и намагниченной. Другое "я", прячущееся где-то там в ночи, является похожей фигурой. У каждого магнита есть отрицательный и положительный полюса. Он воображает, что его позитив совпадает с негативом ложного отца. Противоположности притягиваются. Он ищет привлекательности и почти сразу находит ее. Невидимые волны силы слегка притягивают его, затем менее легко. Запад. Запад и юг. Как и во время его безумной и навязчивой поездки через более чем половину страны, он чувствует, как сила притяжения растет, пока не становится подобна огромной гравитации планеты, втягивающей небольшой астероид в огненное обещание своей атмосферы. На запад и юг. Недалеко. Несколько миль. Тяга острая, сначала странно приятная, но затем почти болезненная. У него такое чувство, что, выйди он из машины, он мгновенно оторвался бы от земли и на большой скорости понесся по воздуху прямо на орбиту ненавистного фальшивого отца, который отнял у него жизнь. Внезапно он чувствует, что его враг знает о том, что его ищут, и ощущает линии силы, соединяющие их. Он перестает воображать магнетическое притяжение. Он немедленно уходит в себя, отключается. Он не совсем готов вновь вступить с врагом в бой и не хочет предупреждать его о том факте, что до нового столкновения осталось всего несколько часов. Он закрывает глаза. Улыбаясь, он погружается в сон. Исцеляющий сон. Сначала ему снится прошлое, населенное теми, кого он убил, и женщинами, с которыми у него был секс и которым он даровал посткоитальную смерть. Затем он приходит в восторг от сцен, которые, несомненно, являются пророческими, в которых участвуют те, кого он любит — его милая жена, его прекрасные дочери, в моменты невероятной нежности и удовлетворяющей покорности, залитые золотым светом, такие прекрасные, все в прекрасном золотом свете, всполохах серебра, рубина, аметиста, нефрита и индиго. Марти проснулся от кошмара с ощущением, что его раздавили. Даже когда сон разбился вдребезги и его унесло ветром, хотя он знал, что не спит и находится в номере мотеля, он не мог дышать или пошевелить даже пальцем. Он чувствовал себя маленьким, незначительным и был странно уверен, что какая-то космическая сила, находящаяся за пределами его понимания, вот-вот разнесет его на миллиарды диссоциированных атомов. Дыхание перехватило у него внезапно, взрывоопасно. Паралич прервался спазмом, сотрясшим его с головы до ног. Он посмотрел на Пейдж, лежавшую на кровати рядом с ним, испугавшись, что потревожил ее сон. Она что-то пробормотала себе под нос, но не проснулась. Он встал как можно тише, подошел к окну, осторожно раздвинул шторы и выглянул на парковку мотеля и шоссе Пасифик Кост за ним. Никто не двигался ни к одной из припаркованных машин. Насколько он помнил, все тени, которые были там сейчас, были там и раньше. Он не видел никого, притаившегося ни в одном углу. Шторм унес весь ветер с собой на восток, и в Лагуне было так тихо, что деревья казались нарисованными на театральном полотне. Мимо проехал грузовик, направлявшийся по шоссе на север, но это было единственное движение в ночи. В стене напротив переднего окна драпировки закрывали пару раздвижных стеклянных дверей, за которыми находился балкон с видом на море. За дверями и перилами палубы, внизу, у подножия утеса, простирался широкий бледный пляж, о который волны разбивались гирляндами серебристой пены. Никто не мог легко забраться на балкон, и лужайка была пуста. Возможно, это был всего лишь ночной кошмар. Он отвернулся от зеркала, позволив драпировке упасть на место, и посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов. Три часа ночи. Он проспал около пяти часов. Недостаточно долго, но этого должно было хватить. У него невыносимо болела шея и слегка саднило горло. Он зашел в ванную, прикрыл дверь и включил свет. Из своего дорожного набора он достал пузырек экседрина повышенной крепости. На этикетке указывалась дозировка не более двух таблеток за раз и не более восьми за двадцать четыре часа. Однако момент, казалось, был создан для того, чтобы жить опасно, поэтому он запил четыре из них стаканом воды, набранной из крана в раковине, затем положил в рот пастилку от боли в горле и пососал ее. Вернувшись в спальню и взяв короткоствольный дробовик, стоявший рядом с кроватью, он прошел через открытую дверь, соединяющую комнату с комнатой девочек. Они спали, зарывшись в свои одеяла, как черепахи в панцири, чтобы избежать раздражающего света лампы на ночном столике. Он выглянул в их окна. Ничего. Ранее он вернул кресло для чтения в угол, но теперь передвинул его подальше в комнату, где на него падал свет. Он не хотел тревожить Шарлотту и Эмили, если они проснутся до рассвета и увидят неизвестного мужчину в тени. Он сидел, расставив колени, положив дробовик поперек бедер. Хотя у него было пять видов оружия — три из них сейчас в руках полиции, — хотя он был хорошим стрелком из всех них, хотя он написал много историй, в которых полицейские и другие персонажи обращались с оружием с непринужденностью, Марти был удивлен тем, как без колебаний он прибегал к оружию, когда возникали проблемы. В конце концов, он не был ни человеком действия, ни опытным в убийствах. Его собственная жизнь, а затем и его семья были в опасности, но он думал, прежде чем научиться чему-то другому, что у него будут сомнения, когда его палец впервые коснется спускового крючка. Он ожидал испытать хотя бы проблеск сожаления после того, как выстрелил человеку в грудь, даже если этот ублюдок заслуживал расстрела. Он отчетливо помнил мрачное ликование, с которым разрядил "Беретту" в убегающий "Бьюик". Дикость, таящаяся в генетическом наследии человека, была ему так же доступна, как и любому другому человеку, независимо от того, насколько он был образован, начитан и цивилизован. То, что он узнал о себе, не вызвало у него неудовольствия так сильно, как, возможно, должно было. Черт возьми, это совсем не вызвало у него неудовольствия. Он знал, что способен убить любое количество людей, чтобы спасти свою собственную жизнь, жизнь Пейдж или жизни своих детей. И хотя он вращался в обществе, где интеллектуально правильно было принять пацифизм как единственную надежду на выживание цивилизации, он не считал себя безнадежным реакционером, или эволюционным откатом, или дегенератом, а просто человеком, действующим именно так, как задумано природой. Цивилизация началась с семьи, с детей, которых защищали матери и отцы, готовые жертвовать собой и даже умереть за них. Если бы семья больше не была в безопасности, если бы правительство не могло или не захотело защитить семью от бесчинств насильников, растлителей малолетних и убийц, если бы склонные к убийству социопаты были выпущены из тюрьмы, отсидев меньше времени, чем мошеннические евангелисты, которые присваивали деньги в своих церквях, и жадные миллионерши, разбогатевшие в отелях, которые недоплачивали налоги, тогда цивилизация прекратила бы свое существование. Если бы дети были честной добычей — что подтвердит любой выпуск ежедневной газеты, — тогда мир скатился бы к дикости. Цивилизация существовала лишь в крошечных уголках, в стенах тех домов, где членов семьи объединяла любовь, достаточно сильная, чтобы заставить их рисковать своими жизнями, защищая друг друга. Что за день они пережили. Ужасный день. Единственной хорошей вещью в этом было то, что он обнаружил, что его фуга, ночные кошмары и другие симптомы не были результатом ни физического, ни психического заболевания. В конце концов, проблема была не в нем. Бугимен был настоящим. Но он мог получить минимальное удовлетворение от этого диагноза. Хотя он восстановил свою уверенность в себе, он потерял так много другого. Все изменилось. Навсегда. Он знал, что даже еще не осознал, насколько ужасно изменилась их жизнь. В часы, оставшиеся до рассвета, когда он пытался обдумать, какие шаги они должны предпринять, чтобы защитить себя, и когда он осмеливался рассмотреть несколько возможных причин Другого, которые диктовала логика, их ситуация неизбежно казалась все более сложной, а возможности - все более узкими, чем он мог себе представить или допустить. Во-первых, он подозревал, что они никогда больше не смогут вернуться домой. Он просыпается за полчаса до рассвета, исцеленный и отдохнувший. Он возвращается на переднее сиденье, включает внутреннее освещение и осматривает свой лоб и левый глаз в зеркале заднего вида. Борозда от пули на его лбу срослась, не оставив никакого шрама, который он может обнаружить. Его глаз больше не поврежден и даже не налит кровью. Однако половина его лица покрыта коркой засохшей крови и ужасными биологическими отходами ускоренного процесса заживления. Часть его лица напоминает что-то из Отвратительного доктора Фибеса или Даркмена. Роясь в бардачке, он находит маленькую пачку салфеток Kleenex. Под салфетками лежит дорожная коробка с салфетками Handi, увлажненными салфетками, запечатанными в пакеты из фольги. У них лимонный аромат. Очень приятный. Он использует бумажные салфетки, чтобы смыть грязь с лица, и приглаживает руками спутанные со сна волосы. Теперь он никого не напугает, но он все еще недостаточно презентабелен, чтобы быть незаметным, а именно таким он и хочет быть. Хотя громоздкий плащ, застегнутый до горла, прикрывает его разорванную пулями рубашку, рубашка воняет кровью и разнообразными продуктами, которые он пролил на нее во время своего безумного поедания на залитой дождем парковке McDonald's прошлым вечером, в ныне заброшенной Honda, еще до того, как он встретил незадачливого владельца Buick. Его штаны тоже не безупречны. В надежде найти что-нибудь полезное, он вынимает ключи из замка зажигания, выходит из машины, обходит ее сзади и открывает багажник. Из темного салона, лишь частично освещенного блуждающим лучом ближайшей лампы безопасности, спрятанной за деревом, мертвый мужчина смотрит на него широко раскрытыми от удивления глазами, как будто удивлен, что снова видит его. Два пластиковых пакета для покупок лежат поверх тела. Он высыпает содержимое обоих на труп. Владелец "Бьюика" покупал самые разные товары. Вещь, которая на данный момент выглядит наиболее полезной, - это объемный свитер с круглым вырезом. Сжимая свитер в левой руке, он осторожно закрывает крышку багажника правой, чтобы производить как можно меньше шума. Люди скоро встанут, но сон все еще сковывает большинство, если не всех жильцов квартиры. Он запирает багажник и кладет ключи в карман. Небо потемнело, но звезды померкли. До рассвета осталось не более пятнадцати минут. В таком большом жилом комплексе с садом должно быть по крайней мере две или три общие прачечные, и он отправляется на поиски одной из них. Через минуту он находит указатель, который направляет его к зданию отдыха, бассейну, пункту проката и ближайшей прачечной. Дорожки, соединяющие здания, проходят через большие и привлекательно озелененные внутренние дворы, усаженные раскидистыми лаврами и причудливыми железными фонарями для карет с зеленой патиной. Комплекс хорошо спланирован и привлекателен. Он и сам был бы не прочь пожить здесь. Конечно, его собственный дом в Мишн-Вьехо еще привлекательнее, и он уверен, что девочки и Пейдж так привязаны к нему, что никогда не захотят уезжать. Дверь прачечной заперта, но это не представляет большого препятствия. Руководство установило дешевый набор замков, защелку, а не ригель. Предвидя необходимость, он достает кредитную карточку из бумажника трупа, которую засовывает между лицевой панелью и защелкой. Он поднимает ее вверх, натыкается на засов, надавливает и открывает замок. Внутри он находит шесть стиральных машин с монетоприемником, четыре газовые сушилки, торговый автомат, заполненный маленькими коробочками с моющими средствами и смягчителями тканей, большой стол, на который можно сложить чистую одежду, и пару глубоких раковин. При свете флуоресцентных ламп все чисто и приятно. Он снимает плащ и сильно испачканную фланелевую рубашку. Он комкает рубашку и пальто и засовывает их в большое мусорное ведро, которое стоит в углу. На его груди нет пулевых ранений. Ему не нужно смотреть на спину, чтобы знать, что единственное выходное отверстие также зажило. Он моет подмышки в одной из раковин для стирки и вытирается бумажными полотенцами, взятыми из настенного диспенсера. Он с нетерпением ждет возможности принять долгий горячий душ перед окончанием рабочего дня в своей собственной ванной комнате, в своем собственном доме. Как только он найдет фальшивого отца и убьет его, как только он вернет свою семью, у него появится время для простых удовольствий. Пейдж примет с ним душ. Ей это понравится. При необходимости он мог снять джинсы и постирать их в одной из стиральных машин, используя монеты, взятые у владельца "Бьюика". Но когда он ногтями соскребает засохшую еду с джинсовой ткани и обрабатывает несколько пятен влажными бумажными полотенцами, результат оказывается удовлетворительным. Свитер - приятный сюрприз. Он ожидает, что он будет ему слишком велик, как и плащ, но убитый, очевидно, покупал его не для себя. Он идеально сидит. Цвет — клюквенно—красный - хорошо сочетается с синими джинсами и также идет ему. Если бы в комнате было зеркало, он уверен, оно показало бы, что он не только неприметен, но и вполне респектабелен и даже привлекателен. Снаружи рассвет - всего лишь призрачный свет на востоке. Утренние птицы щебечут на деревьях. Воздух такой приятный. Швырнув ключи от "Бьюика" в кусты, оставив машину и мертвеца в ней, он быстрым шагом направляется к ближайшему гаражу с несколькими стойлами и систематически пробует двери автомобилей, припаркованных под крышей, увитой бугенвиллиями. Как раз в тот момент, когда он думает, что все они будут заперты, Toyota Camry оказывается открытой. Он садится за руль. Проверяет наличие ключей за солнцезащитным козырьком. Под сиденьем. Не повезло. Это не имеет значения. Он очень изобретателен. Прежде чем небо заметно проясняется, он заводит машину и снова выезжает на дорогу. Скорее всего, владелец Camry обнаружит пропажу через пару часов, когда будет готов отправиться на работу, и быстро сообщит об угоне. Никаких проблем. К тому времени номерные знаки будут на другой машине, и Camry будет щеголять другим набором меток, которые сделают ее практически невидимой для полиции. Он чувствует прилив сил, проезжая по холмам Лагуна-Нигуэль в розовом свете рассвета. Утреннее небо еще только блекло-голубое, но высокие полосатые облака пронизаны ярко-розовым. Сегодня первый день декабря. День первый. Он начинает все сначала. С этого момента все будет идти своим чередом, потому что он больше не будет недооценивать своего врага. Прежде чем он убьет фальшивого отца, он выколет ублюдку глаза в отместку за рану, которую тот сам получил. Он потребует, чтобы его дочери были бдительны, поскольку это станет для них важным уроком, доказательством того, что фальшивые отцы не могут одержать победу в долгосрочной перспективе и что их настоящий отец - это человек, которому нельзя подчиняться, только рискуя суровым наказанием. Пять 1 Вскоре после рассвета Марти разбудил Шарлотту и Эмили. “Мне нужно принять душ и отправиться в путь, дамы. Сегодня утром много дел”. Эмили полностью проснулась в одно мгновение. Она выбралась из-под одеяла и встала на кровати в своей пижаме цвета нарцисса, которая оказалась почти на уровне его глаз. Она потребовала объятий и поцелуя на доброе утро. “Прошлой ночью мне приснился потрясающий сон”. “Дай угадаю. Тебе снилось, что ты достаточно взрослая, чтобы встречаться с Томом Крузом, водить спортивную машину, курить сигары, напиваться и блевать”. “Глупый”, - сказала она. “Мне приснилось, что на завтрак ты подошел к торговым автоматам и купил нам "Маунтин Дью" и шоколадные батончики”. “Извините, но это не было пророчеством”. “Папа, не будь писателем, использующим громкие слова”. “Я имел в виду, что твоей мечте не суждено сбыться”. “Ну, это я знаю”, сказала она. “Вы с мамой были бы в восторге, если бы у нас были конфеты на завтрак”. “Прокладка. Не корзина”. Она сморщила лицо. “Это действительно имеет значение?” “Нет, я думаю, что нет. Корзина, прокладка, как скажете”. Эмили вывернулась из его рук и спрыгнула с кровати. “Я иду на горшок”, - объявила она. “Это только начало. Затем прими душ, почисти зубы и оденься”. Шарлотта, как обычно, просыпалась медленнее. К тому времени, как Эмили закрывала дверь ванной, Шарлотте удалось лишь откинуть одеяло и сесть на край кровати. Она хмуро смотрела на свои босые ноги. Марти сел рядом с ней. “Они называются ‘пальчики”. " “Мммм”, - сказала она. “Они нужны тебе, чтобы заполнить концы твоих носков”. Она зевнула. Марти сказал: “Они понадобятся тебе гораздо больше, если ты собираешься стать танцором балета. Но для большинства других профессий, однако, они не обязательны. Итак, если выне собираетесь стать балериной, тогда вы могли бы удалить их хирургическим путем, только самые большие или все десять, это полностью зависит от вас ”. Она склонила голову набок и одарила его взглядом типа "Папочка-такой-милый -так-давай-подбодрим-его". “Думаю, я оставлю их себе”. “Все, что ты захочешь”, - сказал он и поцеловал ее в лоб. “Мои зубы покрыты шерстью”, - пожаловалась она. “Как и мой язык”. “Может быть, ночью ты съел кошку”. Она достаточно проснулась, чтобы хихикнуть. В ванной в унитазе спустили воду, и секунду спустя дверь открылась. Эмили сказала: “Шарлотта, ты хочешь уединения для горшка, или я могу принять душ сейчас?” “Иди в душ”, - сказала Шарлотта. “От тебя воняет”. “Да? Ну и воняешь же ты”. “От тебя воняет”. “Это потому, что я хочу этого”, - сказала Эмили, вероятно, потому, что не могла придумать ответного слова для “вонючки”. “Мои милые юные дочери, такие маленькие леди”. Когда Эмили скрылась обратно в ванной и начала возиться с регулятором душа, Шарлотта сказала: “Надо убрать этот пушок с зубов”. Она встала и направилась к открытой двери. На пороге она повернулась к Марти. “Папа, нам обязательно сегодня идти в школу?” “Не сегодня”. “Я так не думала”. Она колебалась. “Завтра?” “Я не знаю, милая. Наверное, нет”. Еще одно колебание. “Будем ли мы когда-нибудь снова ходить в школу?” “Ну, конечно”. Она смотрела на него слишком долго, потом кивнула и пошла в ванную. Ее вопрос встревожил Марти. Он не был уверен, то ли она просто фантазировала о жизни без школы, как это время от времени делало большинство детей, то ли выражала более искреннюю озабоченность глубиной обрушившихся на них неприятностей. Он услышал, как в соседней комнате включился телевизор, когда он сидел на краю кровати с Шарлоттой, поэтому знал, что Пейдж не спит. Он встал, чтобы пойти пожелать ей доброго утра. Когда он подходил к соединяющей двери, Пейдж окликнула его. “Марти, быстро, посмотри на это”. Когда он поспешил в другую комнату, то увидел ее стоящей перед телевизором. Она смотрела утреннюю программу новостей. “Это о нас”, - сказала она. Он узнал их собственный дом на экране. Женщина-репортер стояла на улице спиной к дому, лицом к камере. Марти присел на корточки перед телевизором и прибавил звук. “... Итак, загадка остается, и полиция очень хотела бы поговорить с Мартином Стиллуотером сегодня утром ... ” “О, сегодня утром они хотят поговорить”, - сказал он с отвращением. Пейдж шикнула на него. “... Безответственная мистификация писателя, слишком стремящегося продвинуть свою карьеру, или что-то гораздо более зловещее? Теперь, когда полицейская лаборатория подтвердила, что большое количество крови в доме Стиллуотеров действительно человеческого происхождения, необходимость ответа властей на этот вопрос в одночасье стала еще более насущной ”. На этом репортаж закончился. Когда репортер назвала свое имя и местоположение, Марти заметил слово “ПРЯМОЙ ЭФИР” в верхнем левом углу экрана. Хотя эти четыре письма были там с самого начала, важность их осозналась не сразу. “Прямой эфир?” Переспросил Марти. “Они не посылают репортеров в прямой эфир, если история не продолжается”. “Это продолжается”, - сказала Пейдж. Она стояла, скрестив руки на груди, и хмуро смотрела в телевизор. “Сумасшедший все еще где-то там”. “Я имею в виду, как при готовящемся ограблении или захвате заложников с командой спецназа, готовой взять это место штурмом. По телевизионным стандартам это скучно, никакого экшена, на сцене нет никого, кому можно пихнуть микрофон, просто пустой зал для видеосъемки. Это не та история, которую используют для прямого эфира, слишком дорогая и никакого ажиотажа. ” Трансляция вернулась в студию. К его удивлению, ведущий оказался не одним из второстепенных ведущих новостей с лос-анджелесской радиостанции, которые обычно ведут утреннюю программу, а хорошо известным лицом телеканала. Пораженный Марти сказал: “Это национальная новость. С каких это пор репортаж о взломе оценивает национальные новости?” “На тебя тоже напали”, - сказала Пейдж. “Ну и что? В наши дни где-нибудь в стране каждые десять секунд совершается преступление похуже этого”. “Но ты знаменитость”. “Черт возьми, я такой”. “Тебе это может не нравиться, но это так”. “Я не такая большая знаменитость, у меня всего два бестселлера в мягкой обложке. Вы знаете, как трудно попасть в эту программу в качестве приглашенного гостя на один из их сегментов чата?” Он постучал костяшками пальцев по лицу ведущего на экране. “Сложнее, чем получить приглашение на государственный ужин в Белом доме! Даже если бы я нанял публициста, продавшего душу дьяволу, он не смог бы заполучить меня в эту программу, Пейдж. Я просто недостаточно большой. Я для них никто ”. “Итак... что ты хочешь сказать?” Он подошел к окну, из которого открывался вид на парковку, и раздвинул шторы. Бледный солнечный свет. На шоссе Пасифик Кост-хайвей ровное движение. Деревья лениво шевелились под легким береговым бризом. В этой сцене не было ничего угрожающего или необычного, и все же она казалась ему зловещей. Он чувствовал, что смотрит на мир, который больше не был знаком, мир, изменившийся к худшему. Различия были неопределимыми, скорее субъективными, чем объективными, воспринимаемыми духом больше, чем чувствами, но, тем не менее, реальными. И темп этих мрачных перемен ускорялся. Вскоре вид из этой комнаты или любой другой будет казаться ему чем-то вроде иллюминатора космического корабля на далекой чужой планете, которая внешне напоминала его собственный мир, но которая под своей обманчивой поверхностью была бесконечно странной и враждебной человеческой жизни. “Я не думаю, - сказал он, - что полиция в обычных условиях завершила бы свои анализы этих образцов крови так быстро, и я знаю, что это не стандартная практика - так небрежно сообщать результаты анализов в средствах массовой информации”. Он опустил шторы на место и повернулся к Пейдж, чей лоб был озабоченно нахмурен. “Национальные новости? Прямой эфир, на месте происшествия? Я не знаю, что, черт возьми, происходит, Пейдж, но это еще более странно, чем я думал прошлой ночью. ” Пока Пейдж принимала душ, Марти пододвинул стул к телевизору и переключил каналы в поисках других новостных программ. Он поймал конец второго сюжета о себе на местном канале, а затем третьего, завершенного, в национальном шоу. Он пытался защититься от паранойи, но у него сложилось отчетливое впечатление, что обе истории предполагали, без предъявления обвинений, что ложность его заявления полиции Мишн-Вьехо была предрешена заранее и что его настоящим мотивом было либо продать больше книг, либо что-то более мрачное и странное, чем простое карьерное продвижение. В обеих программах использовалась фотография из текущего выпуска People, на которой он напоминал киношного зомби с горящими глазами, выныривающего из тени, жестокого и безумного. И оба многозначительно упомянули о трех пистолетах, которые у него отобрала полиция, как будто он мог быть пригородным выживальщиком, живущим на крыше бункера, доверху набитого оружием и боеприпасами. Ближе к концу третьего репортажа, как ему показалось, был сделан намек на то, что он может быть даже опасен, хотя это было сделано так гладко и так тонко вставлено, что дело было скорее в тоне голоса репортера и выражениях его лиц, чем в каких-либо словах сценария. Потрясенный, он выключил телевизор. Некоторое время он смотрел на пустой экран. Серый цвет выключенного монитора соответствовал его настроению. После того, как все приняли душ и оделись, девочки забрались на заднее сиденье BMW и послушно пристегнулись ремнями безопасности, пока их родители укладывали багаж в багажник. Когда Марти захлопнул крышку багажника и запер его, Пейдж тихо заговорила с ним, чтобы Шарлотта и Эмили не услышали. “Ты действительно думаешь, что мы должны заходить так далеко, делать все это, что это действительно так плохо?” “Я не знаю. Как я уже говорил тебе, я размышлял об этом с тех пор, как проснулся, с трех часов утра, и я до сих пор не уверен, не слишком ли я остро реагирую ”. “Это серьезные шаги, даже рискованные”. “Просто ... каким бы странным это ни было, с Тем Другим и со всем, что он мне сказал, что бы ни лежало в основе всего этого, это еще более странно. Опаснее, чем один сумасшедший с пистолетом. Более смертоносное и намного большее, чем это. Нечто настолько большое, что раздавит нас, если мы попытаемся противостоять ему. Вот что я чувствовал посреди ночи: мне было страшно, даже больше, чем тогда, когда у него в машине были дети. И после того, что я увидел по телевизору сегодня утром, я более — а не менее — склонен доверять своим внутренним ощущениям ”. Он осознал, что выражение его ужаса было чрезмерным, с безошибочным привкусом паранойи. Но он не был паникером и был уверен, что своим инстинктам можно доверять. События развеяли все его сомнения относительно психического благополучия. Он хотел бы определить врага, отличного от невероятного убийцы, поскольку интуитивно знал, что был еще один враг, и было бы утешительно определить его. Мафия, Ку-клукс-клан, неонацисты, консорциумы злобных банкиров, совет директоров какого—нибудь свирепо-жадного международного конгломерата, генералы правого толка, намеревающиеся установить военную диктатуру, клика безумных фанатиков Ближнего Востока, безумные ученые, намеревающиеся разнести мир в пух и прах ради сущего ада, или сам сатана во всем своем рогатом великолепии - любой из стандартных злодеев телевизионных драм и бесчисленных романов, независимо от того, насколько неправдоподобен и банален, был бы предпочтительнее, чем противник без лица, формы или имени. Прикусив нижнюю губу, погруженная в свои мысли, Пейдж обвела взглядом трепещущие на ветру деревья, другие припаркованные машины и фасад мотеля, прежде чем запрокинуть голову и посмотреть на трех кричащих чаек, которые кружили в почти голубом и безразличном лазурном небе. “Ты тоже это чувствуешь”, - сказал он. “Да”. “Угнетающий. За нами не наблюдают, но ощущение почти такое же”. “Более того”, - сказала она. “По-другому. Мир изменился — или то, как я на это смотрю”. “Я тоже”. “Кое-что было... потеряно”. И мы никогда не найдем его снова, подумал он. 2 Отель Ritz-Carlton был замечательным отелем, оформленным с изысканным вкусом, с щедрым использованием мрамора, известняка, гранита, качественных произведений искусства и антиквариата во всех зонах общественного пользования. Огромные цветочные композиции, выставленные на всеобщее обозрение, куда бы вы ни повернулись, были самыми искусно сделанными, которые Ослетт когда-либо видел. Одетый в неброскую униформу, вежливый, вездесущий персонал, казалось, превосходил числом гостей. В целом, это напомнило Ослетту о доме, поместье в Коннектикуте, в котором он вырос, хотя фамильный особняк был больше, чем "Ритц-Карлтон", обставлен антиквариатом исключительно музейного качества, соотношение персонала к семье составляло шесть к одному, а посадочная площадка была достаточно большой, чтобы вместить военные вертолеты, на которых иногда путешествовал президент Соединенных Штатов и его свита. Люкс с двумя спальнями и просторной гостиной, в котором разместились Дрю Ослетт и Клокер, предлагал все удобства, от полностью укомплектованного бара до мраморных душевых кабинок, настолько просторных, что приглашенный артист балета мог бы готовить первые блюда во время утреннего омовения. Полотенца были не от Пратези, как те, которыми он пользовался всю свою жизнь, но они были из хорошего египетского хлопка, мягкого и впитывающего влагу. К 7:50 утра вторника Ослетт был одет в белую хлопчатобумажную рубашку с пуговицами из китового уса от лондонского Theophilus Shirtmakers, темно-синий кашемировый блейзер, сшитый с исключительным вниманием к деталям его личным портным в Риме, серые шерстяные брюки, черные оксфорды (эксцентричный штрих) ручной работы итальянского сапожника, живущего в Париже, и клубный галстук в темно-синюю, бордовую и золотую полоску. Цвет его шелкового носового платка в точности соответствовал золоту его галстука. Одетый таким образом, с приподнятым настроением от совершенства своего костюма, он отправился на поиски Клокера. Конечно, он не желал компании большого человека; он просто предпочитал, для собственного спокойствия, всегда знать, чем занят Клокер. И он лелеял надежду, что в один прекрасный день обнаружит Карла Клокера мертвым, убитым обширным инфарктом сердца, кровоизлиянием в мозг или инопланетным лучом смерти, подобным тем, о которых большой человек всегда читал. Клокер сидел в шезлонге на балконе рядом с гостиной, не обращая внимания на захватывающий вид на Тихий океан, уткнувшись носом в последнюю главу книги "Гинекологи Темной Галактики, меняющие облик", или как там, черт возьми, она называлась. На нем была та же шляпа с утиным пером, твидовый спортивный пиджак и Hush Puppies, хотя на нем были новые фиолетовые носки, свежие брюки и чистая белая рубашка. Он также переоделся в другой свитер-жилетку с рисунком арлекина, на этот раз в голубом, розовом, желтом и сером цветах. Хотя на нем не было галстука, из-под расстегнутого ворота рубашки выбивалось так много черных волос, что на первый взгляд казалось, что на нем галстук. После того, как он не смог ответить на первое “доброе утро” Ослетта, Клокер ответил на повторение этих слов невероятным приветствием раздвоенным пальцем, которым персонажи обменивались друг с другом в "Звездном пути", его внимание все еще было приковано к книге в мягкой обложке. Если бы у Ослетта была бензопила или тесак, он бы отрубил Клокеру руку по запястье и выбросил ее в океан. Он поинтересовался, не пришлет ли служба доставки еды и напитков в номер подходящий острый инструмент из коллекции кухонных столовых приборов шеф-повара. День был довольно теплым, уже перевалило за семьдесят. Голубое небо и приятный бриз были приятной переменой по сравнению с прохладой предыдущей ночи. Ровно в восемь часов — едва успел, чтобы Ослетт не сошел с ума от убаюкивающих криков чаек, успокаивающего грохота набегающих волн и слабого смеха первых серферов, выходящих на своих досках в море, — прибыл представитель Телеканала, чтобы проинформировать их о развитии событий. Он сильно отличался от неуклюжего сопровождающего, который несколько часов назад вез их из аэропорта в отель "Ритц-Карлтон". Костюм с Сэвил-роу. Клубный галстук. Отличные накладки на крылышки. Ослетту хватило одного взгляда на него, чтобы убедиться, что у него нет предмета одежды, на котором была бы напечатана фотография Мадонны с обнаженной грудью. Он сказал, что его зовут Питер Ваксхилл, и, вероятно, говорил правду. Он занимал достаточно высокое положение в организации, чтобы знать настоящие имена Ослетта и Клокера — хотя он забронировал им номер в отеле под именами Джона Гэлбрейта и Джона Мейнарда Кейнса, — так что у него не было причин скрывать свое собственное. Ваксхиллу на вид было чуть за сорок, на десять лет старше Ослетта, но остриженные бритвой волосы на висках были тронуты сединой. При росте шесть футов он был высоким, но не властным; он был стройным, но подтянутым, красивым, но не пугающим, обаятельным, но не фамильярным. Он вел себя не просто так, как будто был дипломатом на протяжении десятилетий, но и так, как будто его генетически спроектировали для этой карьеры. Представившись и прокомментировав погоду, Уэксхилл сказал: “Я взял на себя смелость спросить в службе обслуживания номеров, завтракали ли вы, и поскольку они сказали, что вы не завтракали, боюсь, я взял на себя еще одну смелость - сделать заказ для нас троих, чтобы мы могли позавтракать и обсудить дела одновременно. Надеюсь, вы не возражаете.” “Вовсе нет”, - сказал Ослетт, впечатленный обходительностью и деловитостью этого человека. Не успел он ответить, как в дверь номера позвонили, и Ваксхилл пригласил двух официантов, толкающих сервировочную тележку, накрытую белой скатертью и уставленную блюдами. В центре гостиной официанты подняли скрытые листья на тележке, превратив ее в круглый стол, и раздали зарядные устройства-тарелки-салфетки -чашки-блюдца-стеклянную посуду-столовые приборы с изяществом и скоростью фокусников, манипулирующих игральными картами. Совместными усилиями они вызвали появление множества сервировочных блюд из бездонных отделений под столом, пока внезапно, словно из воздуха, не появился завтрак: яичница-болтунья с красным перцем, беконом, сосисками, копченой копченой рыбой, тосты, круассаны, клубника в теплице с коричневым сахаром и маленькими кувшинчиками жирных сливок, свежевыжатый апельсиновый сок и посеребренный термос с кофе. Ваксхилл сделал официантам комплимент, поблагодарил их, оставил чаевые и расписался в получении счета, все это время оставаясь в движении, так что он возвращал им талон обслуживания номеров и гостиничную ручку, когда они переступали порог в коридор. Когда Ваксхилл закрыл дверь и вернулся к столу, Ослетт спросил: “Гарвард или Йель?” “Йель. А ты?” “Принстон. Затем Гарвард”. “В моем случае, Йель, а затем Оксфорд”. “Президент учился в Оксфорде”, - отметил Ослетт. “В самом деле”, - сказал Ваксхилл, поднимая брови, делая вид, что это новость. “Ну, Оксфорд терпит, ты же знаешь”. Очевидно, дочитав заключительную главу " Планеты желудочно-кишечных паразитов", Карл Клокер вошел с балкона, что, по мнению Ослетта, стало ходячим позором. Ваксхилл позволил представить себя Путешественнику, пожал руку и сделал все возможное, чтобы создать впечатление, что он не задыхается от отвращения или веселья. Они придвинули три случайных стула с прямыми спинками и сели завтракать. Клокер не снял шляпу. Пока они перекладывали еду с сервировочных тарелок на свои, Ваксхилл сказал: “За ночь мы узнали несколько интересных фактов о Мартине Стиллуотере, наиболее важные из которых касаются госпитализации его старшей дочери пять лет назад ”. “Что с ней было не так?” Спросил Ослетт. “Сначала у них не было ни малейшего представления. Основываясь на симптомах, они заподозрили рак. Шарлотта — это дочь, ей тогда было четыре года — какое-то время была в довольно отчаянном состоянии, но в конце концов оказалось, что это необычный дисбаланс химического состава крови, вполне поддающийся лечению. ” “Молодец для нее”, - сказал Ослетт, хотя ему было все равно, жива ли девочка Стиллуотер или умерла. “Да, это было так, - сказал Ваксхилл, - но в самый тяжелый момент, когда врачи приближались к более окончательному диагнозу, ее отцу и матери сделали аспирацию костного мозга. Извлечение костного мозга с помощью специальной аспирационной иглы.” “Звучит болезненно”. “Без сомнения. Врачам потребовались образцы, чтобы определить, кто из родителей будет лучшим донором в случае, если потребуется пересадка костного мозга. Костный мозг Шарлотты вырабатывал мало новой крови, и были признаки того, что злокачественная опухоль подавляла образование клеток крови. ” Ослетт откусил от яиц. В них был базилик, и они были изумительными. “Я не вижу, какое отношение болезнь Шарлотты может иметь к нашей текущей проблеме”. После эффектной паузы Ваксхилл сказал: “Она была госпитализирована в Сидарс-Синай в Лос-Анджелесе”. Ослетт замер со второй порцией яиц на полпути ко рту. “Пять лет назад”, - повторил Ваксхилл для пущей убедительности. “В каком месяце?” “Декабрь”. “В какой день Стиллуотер сдал образец костного мозга?” “Шестнадцатое. Шестнадцатое декабря”. “Черт. Но у нас также был образец крови, резервный—” “Стиллуотер также сдал образцы крови. Один из них был бы упакован с каждым образцом костного мозга для лабораторной работы ”. Ослетт поднес ко рту вилку с яичницей. Он прожевал, проглотил и сказал: “Как могли наши люди так облажаться?” “Мы, вероятно, никогда не узнаем. В любом случае, "как" имеет не такое значение, как тот факт, что они действительно облажались, и нам приходится жить с этим”. “Итак, мы никогда не начинали с того, с чего думали”. “Или с кого, как мы думали, мы начинали”, - перефразировал Ваксхилл. Клокер ел как лошадь без пакета с кормом. Ослетту захотелось накинуть полотенце на голову здоровяка, чтобы избавить Ваксхилла от неприятного зрелища столь энергичного пережевывания. По крайней мере, Путешественник еще не прерывал разговор непонятными комментариями. “Исключительная копченая рыба”, - сказал Ваксхилл. Ослетт сказал: “Я должен попробовать”. Отпив апельсинового сока и промокнув рот салфеткой, Ваксхилл сказал: “Что касается того, как ваш Альфи узнал о существовании Стиллуотера и смог его найти ... На данный момент есть две теории”. Ослетт заметил “ваш Альфи“ вместо ”наш Альфи", что могло ничего не значить — или могло указывать на то, что уже предпринимались попытки переложить вину на него, несмотря на неопровержимый факт, что катастрофа была прямым результатом неаккуратных научных процедур и не имела никакого отношения к тому, как обращались с мальчиком в течение четырнадцати месяцев его службы. “Во-первых, - сказал Ваксхилл, - есть фракция, которая считает, что Альфи, должно быть, наткнулся на книгу с фотографией Стиллуотера на обложке”. “Не может быть, чтобы все было так просто”. “Я согласен. Хотя, конечно, в абзаце об авторе на обложке его последних двух книг говорится, что он живет в Мишн-Вьехо, что дало бы Альфи хорошую наводку ”. Ослетт сказал: “Любой, увидев фотографию идентичного близнеца, о существовании которого он даже не подозревал, был бы достаточно любопытен, чтобы заглянуть в нее — за исключением Алфи. В то время как обычный человек может свободно заниматься подобными вещами, Алфи этого не делает. Он очень сосредоточен ”. “Нацеленный, как пуля”. “Именно. Он прервал обучение здесь, что потребовало серьезной травмы. Черт возьми, это больше, чем обучение. Это эвфемизм. Это идеологическая обработка, промывание мозгов —” “Он запрограммирован”. “Да. Запрограммирован. Он почти машина, и простой вид фотографии Стиллуотера не заставит его выйти из-под контроля, так же как персональный компьютер в вашем офисе не начнет вырабатывать сперму и не отрастет волосы на спине только потому, что вы отсканировали фотографию Мэрилин Монро на его жесткий диск. ” Ваксхилл тихо рассмеялся. “Мне нравится аналогия. Думаю, я воспользуюсь ею, чтобы изменить мнение некоторых, хотя, конечно, я отдам ее тебе ”. Ослетт был доволен одобрением Ваксхилла. “Превосходный бекон”, - сказал Ваксхилл. “Да, не так ли”. Клокер просто продолжал есть. “Вторая и меньшая фракция, ” продолжил Ваксхилл, “ предлагает более экзотическую — но, по крайней мере, для меня, более правдоподобную - гипотезу о том, что у Алфи есть тайная способность, о которой мы не знаем и которую он, возможно, сам не до конца понимает или контролирует ”. “Секретная способность?” “Возможно, рудиментарное экстрасенсорное восприятие. Очень примитивное ... но достаточно сильное, чтобы установить связь между ним и Стиллуотером, свести их вместе из-за ... ну, из-за всего, что у них общего”. “Не слишком ли это далеко?” Ваксхилл улыбнулся и кивнул. “Я признаю, что это звучит как что—то из фильма ”Звездный путь"..." Ослетт съежился и взглянул на Клокера, но взгляд здоровяка не отрывался от еды, наваленной на его тарелку. “— хотя весь проект попахивает научной фантастикой, не так ли?” Заключил Ваксхилл. “Наверное, да”, - признал Ослетт. “Дело в том, что генные инженеры наделили Альфи некоторыми действительно исключительными способностями. Намеренно. Так не кажется ли возможным, что они непреднамеренно наделили его другими сверхчеловеческими качествами?” “Даже в человеческих качествах”, - сказал Клокер. “Ну, теперь вы только что показали мне более неприятный взгляд на это, - сказал Ваксхилл, трезво рассматривая Карла Клокера, - и, возможно, более точный взгляд”. Обращаясь к Ослетту: “Какая-то экстрасенсорная связь, какая-то странная ментальная связь, возможно, разрушила обусловленность Алфи, стерла его программу или заставила его переопределить ее”. “Наш мальчик был в Канзас-Сити, а Стиллуотер - в южной Калифорнии, ради Бога”. Ваксхилл пожал плечами. “Телевизионная трансляция продолжается вечно, до конца Вселенной. Направьте луч лазера из Чикаго на дальний конец галактики, и этот свет однажды доберется туда, через тысячи лет, после того как Чикаго превратится в пыль, — и это будет продолжаться. Так что, возможно, расстояние тоже не имеет значения, когда вы имеете дело с мысленными волнами, или с тем, что связывало Альфи с этим писателем. ” Ослетт потерял аппетит. Клокер, похоже, нашел его и добавил к своему собственному. Указывая на корзину с круассанами, Ваксхилл сказал: “Они превосходны, и, на случай, если вы не поняли, здесь есть два вида: одни простые, а другие с миндальной пастой внутри”. “Миндальные круассаны - мои любимые”, - сказал Ослетт, но за одним не потянулся. Ваксхилл сказал: “Лучшие круассаны в мире—” —... находятся в Париже, - вставил Ослетт, - в необычном кафе, менее чем в квартале отсюда... “...Елисейские поля”, — закончил Ваксхилл, удивив Ослетта. “Владелец, Альфонс—” “— и его жена, Мириэль—” “— кулинарные гении и хозяева, которым нет равных”. “Очаровательные люди”, - согласился Ваксхилл. Они улыбнулись друг другу. Клокер положил себе еще сосисок, и Ослетту захотелось сбить с его головы эту дурацкую шляпу. “Если есть хоть какой-то шанс, что наш мальчик обладает экстраординарными способностями, какими бы слабыми они ни были, которые мы никогда не собирались ему давать, - сказал Ваксхилл, - тогда мы должны рассмотреть возможность того, что некоторые качества, которые мы действительно намеревались ему дать, проявились не совсем так, как мы думали”. “Боюсь, я не совсем понимаю”, - сказал Ослетт. “По сути, я говорю о сексе”. Ослетт был удивлен. “Его это не интересует”. “Мы уверены в этом, не так ли?” “Он, конечно, внешне мужчина, но он импотент”. Ваксхилл ничего не сказал. “Его сконструировали так, чтобы он был импотентом”, - подчеркнул Ослетт. “Мужчина может быть импотентом, но при этом испытывать живой интерес к сексу. Действительно, можно привести хороший аргумент на тот случай, если его неспособность достичь эрекции расстраивает его, и что его отчаяние приводят его к быть одержим сексом, с тем, что он не может иметь.” Ослетт качал головой все время, пока Ваксхилл говорил. “Нет. Опять же, все не так просто. Он не только импотент. Он получил сотни часов интенсивной психологической подготовки, чтобы устранить сексуальный интерес, часть из них во время глубокого гипноза, часть - под воздействием наркотиков, которые делают подсознание восприимчивым к любому внушению, часть - через подпитку подсознания виртуальной реальностью во время сна, вызванного седативными препаратами. Для этого мальчика главное различие между мужчинами и женщинами заключается в том, как они одеваются ”. Не впечатленный аргументацией Ослетта, намазывая апельсиновый джем на ломтик тоста, Ваксхилл сказал: “Промывание мозгов, даже самое изощренное, может потерпеть неудачу. Вы согласны с этим?” “Да, но с обычным субъектом у вас возникают проблемы, потому что вам приходится противопоставлять жизненный опыт, чтобы установить новое отношение или ложную память. Но Алфи был другим. Он был чистым листом, прекрасным чистым листом, так что не было никакого сопротивления любым установкам, воспоминаниям или чувствам, которые мы хотели вбить в его милую пустую голову. В его мозгу не было ничего, что нужно было бы вымыть в первую очередь.” “Возможно, контроль над разумом не удался Альфи именно потому, что мы были так уверены, что он легкая добыча”. “Разум сам управляет собой”, - сказал Клокер. Ваксхилл бросил на него странный взгляд. “Я не думаю, что это провалилось”, - настаивал Ослетт. “В любом случае, остается небольшая проблема с его искусственным бессилием передвигаться”. Ваксхиллу потребовалось время, чтобы прожевать и проглотить кусочек тоста, а затем запить его кофе. “Возможно, его организм справился с этим за него”. “Сказать еще раз?” “Его невероятное тело с его сверхчеловеческой способностью к восстановлению”. Ослетт дернулся, как будто эта мысль пронзила его, как булавка. “Подожди минутку. Его раны заживают исключительно быстро, да. Проколы, порезы, сломанные кости. После повреждения его тело может чудесным образом быстро восстановить свое первоначальное инженерное состояние. Но это ключ. К своему первоначальному инженерному состоянию. Он не может начать переделывать себя ни на каком фундаментальном уровне, не может мутировать, ради Бога ”. “Мы уверены в этом, не так ли?” “Да!” “Почему?” “Ну ... потому что ... иначе ... это немыслимо”. “Представь, - сказал Ваксхилл, - что Алфи сильный человек. И интересуется сексом. Мальчик был создан с огромным потенциалом к насилию, биологическая машина для убийства, без угрызений совести, способная на любую жестокость. Представьте себе, что скотоложство сочетается с сексуальным влечением, и подумайте, как сексуальные влечения и импульсы насилия могут подпитывать друг друга и усиливаться, когда они не сдерживаются цивилизованным и моральным духом ”. Ослетт отодвинул тарелку в сторону. Вид еды начинал вызывать у него отвращение. “Это было рассмотрено. Вот почему было принято так чертовски много мер предосторожности. - Как и в случае с Гинденбургом. Как с "Титаником", мрачно подумал Ослетт. Ваксхилл тоже отодвинул тарелку и обхватил руками чашку с кофе. “Итак, теперь Альфи нашел Стилуотера и хочет заполучить семью писателя. Теперь он полноценный мужчина, по крайней мере физически, и мысли о сексе в конечном итоге приводят к мыслям о продолжении рода. Жена. Дети. Бог знает, какое странное, извращенное понимание у него смысла и предназначения семьи. Но вот готовая семья. Он хочет этого. Сильно хочет. Очевидно, он чувствует, что это принадлежит ему.” 3 Банк предложил работать сверхурочно в рамках своего конкурентного преимущества. Марти и Пейдж намеревались быть у дверей вместе с Шарлоттой и Эмили, когда менеджер откроет дверь для работы в восемь часов утра во вторник. Ему не нравилось возвращаться в Мишн-Вьехо, но он чувствовал, что они смогут с наименьшими трудностями осуществлять свои операции в конкретном отделении, где они открывали свои счета. Это было всего в восьми или девяти кварталах от их дома. Многие кассиры узнали бы его и Пейдж. Банк располагался в отдельно стоящем кирпичном здании в северо-западном углу автостоянки торгового центра, красиво озелененной и затененной соснами, с двух сторон окруженной улицами, а с двух других сторон - акрами асфальта. В дальнем конце автостоянки, к югу и востоку, располагался Г-образный ряд соединенных между собой зданий, в которых размещалось от тридцати до сорока предприятий, включая супермаркет. Марти припарковался на южной стороне. Короткая прогулка от BMW до дверей банка с детьми между ним и Пейдж нервировала, потому что им пришлось оставить оружие в машине. Он чувствовал себя уязвимым. Он не мог себе представить, каким образом они могли тайно пронести с собой в дом дробовик, даже такую компактную модель с пистолетной рукояткой, как "Моссберг". Он не хотел рисковать, нося "Беретту" под лыжной курткой, потому что не был уверен, что некоторые системы безопасности банков включают в себя возможность обнаружения спрятанного пистолета у любого, кто войдет в дверь. Если бы банковский служащий принял его за грабителя и полиция была вызвана бесшумным сигналом тревоги, копы никогда бы не воспользовались презумпцией невиновности — не учитывая репутацию, которую он приобрел у них после прошлой ночи. В то время как Марти направился прямо к одному из окошек кассира, Пейдж отвела Шарлотту и Эмили к двум коротким диванам и двум креслам в одном конце длинного зала, где клиенты ждали, когда у них назначены встречи с кредитными инспекторами. Банк представлял собой не похожий на пещеру облицованный мрамором памятник деньгам с массивными дорическими колоннами и сводчатым потолком, а сравнительно небольшое помещение с потолком, выложенным акустической плиткой, и всепогодным зеленым ковром. Хотя Пейдж и дети были всего в шестидесяти футах от него, отчетливо видимые всякий раз, когда он решал взглянуть в их сторону, ему не нравилось быть отделенным от них даже таким большим расстоянием. кассиршей была молодая женщина — Лоррейн Аракадьян, судя по табличке в ее окне, — чьи круглые черепаховые очки придавали ей совиный вид. Когда Марти сказал ей, что хочет снять семьдесят тысяч долларов с их сберегательного счета, баланс которого составлял более семидесяти четырех, она неправильно поняла, подумав, что он имел в виду перевести эту сумму чеком. Когда она положила перед ним соответствующий бланк для совершения сделки, он исправил ее недоразумение и попросил перечислить всю сумму, по возможности, в стодолларовых купюрах. Она сказала: “О. Понятно. Что ж . . . это более крупная сделка, чем я могу совершить самостоятельно, сэр. Мне придется получить разрешение у старшего кассира или помощника менеджера ”. “Конечно”, - сказал он беззаботно, как будто снимал крупные суммы наличных каждую неделю. “Я понимаю”. Она отошла в дальний конец длинной кассы, чтобы поговорить с пожилой женщиной, которая просматривала документы в одном из ящиков большой папки. Марти узнал ее — Элейн Хиггенс, помощник менеджера. Миссис Хиггенс и Лоррейн Аракадян взглянули на Марти, затем склонили головы друг к другу, чтобы снова посовещаться. Пока он ждал их, Марти наблюдал за южным и восточным входами в вестибюль, стараясь выглядеть беззаботным, хотя и ожидал, что Собеседник в любой момент войдет в ту или иную дверь, на этот раз вооруженный "Узи". Воображение писателя. Возможно, это все-таки было не проклятием. По крайней мере, не совсем. Возможно, иногда это было инструментом выживания. Одно можно сказать наверняка: в наши дни воображению даже самого причудливого писателя было трудно поспевать за реальностью. Ему требуется больше времени, чем он ожидал, чтобы найти номерные знаки для замены на угнанные Toyota Camry. Он проспал слишком поздно и потратил слишком много времени, чтобы привести себя в порядок. Теперь мир пробуждается, а у него нет такого преимущества, как уединение глубокой ночью, которое облегчило бы переход. Большие жилые комплексы с садами, с тенистыми навесами для автомобилей и множеством транспортных средств предлагают идеальные условия для покупки того, что ему нужно, но, пробуя один за другим такие дома, он обнаруживает, что слишком много жильцов находятся на улице, направляясь на работу. В конце концов его усердные поиски вознаграждаются на парковке за церковью. Идет утренняя служба. Он слышит органную музыку. Прихожане оставили четырнадцать машин, из которых он может выбрать, что для Господа невелико, но достаточно для его собственных целей. Он оставляет двигатель Camry включенным, пока ищет машину, в которой владелец оставил ключи. В третьем, зеленом Pontiac, полный комплект болтается в замке зажигания. Он открывает багажник "Понтиака", надеясь, что там найдется хотя бы аварийный набор инструментов с отверткой. Поскольку он подключил "Камри" к сети, у него нет ключей от багажника. И снова ему повезло: полный дорожный аварийный набор с сигнальными ракетами, предметами первой помощи и набором инструментов, в который входят четыре отвертки разных типов. Бог с ним. Через несколько минут он меняет номера "Камри" на номера "Понтиака". Он возвращает набор инструментов в багажник "Понтиака" и ключи от замка зажигания. Когда он идет к "Камри", церковный орган исполняет гимн, с которым он не знаком. То, что он не знает названия гимна, неудивительно, поскольку на его памяти он был в церкви всего три раза. В двух случаях он ходил в церковь, чтобы убить время до открытия кинотеатров. В третий раз он следил за женщиной, которую увидел на улице и с которой хотел бы разделить секс и особую близость смерти. Музыка будоражит его. Он стоит на легком утреннем ветерке, мечтательно покачиваясь с закрытыми глазами. Он тронут гимном. Возможно, у него есть музыкальный талант. Он должен выяснить. Возможно, играть на каком-нибудь инструменте и сочинять песни было бы проще, чем писать романы. Когда песня заканчивается, он садится в "Камри" и уезжает. Марти обменялся любезностями с миссис Хиггенс, когда она вернулась с кассиром. Очевидно, никто в банке не видел новостей о нем, поскольку ни одна женщина не упомянула о нападении. Свитер с круглым вырезом и рубашка на пуговицах скрывали багровые синяки на его шее. Его голос был слегка хриплым, но не настолько, чтобы вызвать комментарии. Миссис Хиггенс заметила, что сумма снятия наличных, которую он хотел снять, была необычно большой, сформулировав свой комментарий так, чтобы побудить его объяснить, почему он рискует носить с собой столько денег. Он просто согласился, что сумма действительно необычно велика, и выразил надежду, что не доставит им особых хлопот. Неослабевающая приветливость, вероятно, была необходима для завершения сделки как можно быстрее. “Я не уверена, что мы сможем полностью оплатить это сотнями”, - сказала миссис Хиггенс. Она говорила мягко, сдержанно, хотя в банке было всего два других клиента, и ни один из них не находился поблизости. “Мне нужно будет проверить наш запас банкнот этого достоинства”. “Некоторые двадцатки, пятидесятки - это нормально”, - заверил ее Марти. “Я просто пытаюсь не допустить, чтобы они стали слишком громоздкими”. Хотя и помощник управляющего, и кассирша улыбались и были вежливы, Марти чувствовал их любопытство и озабоченность. В конце концов, они занимались денежным бизнесом и знали, что у кого бы то ни было было не так уж много законных — и еще меньше разумных — причин носить с собой семьдесят тысяч наличными. Даже если бы он чувствовал себя комфортно, оставив Пейдж и детей в машине, Марти не сделал бы этого. Первое подозрение, которое приходит в голову банкиру, заключается в том, что наличные нужны для выплаты выкупа, и благоразумие требует вызова полиции. В присутствии всей семьи похищение можно исключить. Кассир Марти начал консультироваться с другими кассирами, подсчитывая количество сотен, содержащихся во всех их ящиках, в то время как миссис Хиггенс исчезла через открытую дверь хранилища в задней части клетки. Он взглянул на Пейдж и девочек. Восточный вход. Южный. Его часы. Улыбается, все время улыбается, улыбается как идиот. Мы выберемся отсюда через пятнадцать минут, сказал он себе. Может быть, всего через десять. Выберемся отсюда, будем в пути и в безопасности. Темная волна накрыла его. В "Деннисе" он заходит в мужской туалет, затем выбирает кабинку у окна и заказывает огромный завтрак. Его официантка - симпатичная брюнетка по имени Гейл. Она шутит по поводу его аппетита. Она подкатывает к нему. Он подумывает о том, чтобы назначить ей свидание. У нее прекрасное тело, стройные ноги. Секс с Гейл был бы прелюбодеянием, потому что он женат на Пейдж. Он задается вопросом, будет ли это все еще прелюбодеянием, если после секса с Гейл он убьет ее. Он оставляет ей хорошие чаевые и решает вернуться через неделю или две и пригласить ее на свидание. У нее дерзкий носик, чувственные губы. Снова в "Камри", прежде чем завести двигатель, он закрывает глаза, очищает разум и представляет, что он намагничен, как и фальшивый отец, противоположными полюсами друг к другу. Он ищет притяжения. На этот раз он втягивается в орбиту другого человека быстрее, чем когда пытался установить связь посреди ночи, и приводящая сила неизмеримо больше, чем раньше. Действительно, притяжение такое сильное, такое мгновенное, что он удивленно хмыкает и сжимает руками руль, как будто ему действительно грозит опасность быть выдернутым из "Тойоты" через лобовое стекло и выстрелить, как пуля, прямо в сердце фальшивого отца. Его враг немедленно узнает о контакте. Человек напуган, ему угрожают. Восток. И на юг. Это приведет его обратно в общее русло Миссии Вьехо, хотя он сомневается, что самозванец чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы уже вернуться домой. Волна давления, как от мощного взрыва, обрушилась на Марти и чуть не сбила его с ног. Обеими руками он ухватился за столешницу перед окошком кассира, чтобы сохранить равновесие. Он облокотился на стойку, опираясь на нее всем телом. Ощущение было полностью субъективным. Воздух казался сжатым до состояния жидкости, но ничего не распалось, не треснуло и не опрокинулось. Он, похоже, был единственным пострадавшим человеком. После первоначального удара волны Марти почувствовал себя так, словно был погребен под лавиной. Придавленный неизмеримыми мегатоннами снега. Задыхающийся. Парализованный. Замерзший. Он подозревал, что его лицо стало бледным, как воск. Он точно знал, что не сможет говорить, если к нему обратятся. Если бы кто-нибудь вернулся к окошку кассира, когда его охватил припадок, страх, скрывающийся за его небрежной позой, был бы обнаружен. Его бы разоблачили как человека, попавшего в отчаянную ситуацию, и они бы неохотно отдавали такую сумму денег кому-то, кто так явно болен или невменяем. Он резко похолодел, когда ощутил мысленную ласку от того же самого злобного, призрачного присутствия, которое он ощутил вчера в гараже, когда пытался уйти в кабинет врача. Ледяная "рука” духа прижалась к грубой поверхности его мозга, как будто считывая его местоположение, перебирая данные, которые были выведены шрифтом Брайля в извилистых тканях его коры головного мозга. Теперь он понял, что дух на самом деле был двойником, чьи сверхъестественные способности не ограничивались спонтанным выздоровлением после смертельных ранений в грудь. Он разрывает магнитную связь. Он выезжает со стоянки у ресторана. Он включает радио. Майкл Болтон поет о любви. Песня трогательная. Он глубоко тронут ею, почти до слез. Теперь, когда он, наконец, стал кем-то, теперь, когда его ждет жена и двое маленьких детей нуждаются в его руководстве, он знает значение и ценность любви. Он удивляется, как он мог прожить так долго без нее. Он направляется на юг. И на восток. Судьба зовет. Внезапно призрачная рука оторвалась от Марти. Сокрушительное давление было ослаблено, и мир вернулся к нормальной жизни — если вообще еще существует такая вещь, как нормальность. Он испытал облегчение от того, что нападение длилось всего пять или десять секунд. Никто из сотрудников банка не знал, что с ним что-то не так. Однако необходимость получить наличные и убраться оттуда была срочной. Он посмотрел на Пейдж и детей в открытой гостиной в дальнем конце комнаты. Он с беспокойством перевел взгляд на восточный вход, южный вход, снова на восток. Другой знал, где они находятся. Самое большее, через несколько минут их таинственный и непримиримый враг настигнет их. 4 Яичница-болтунья на оставленной Ослеттом тарелке приобрела слабый сероватый оттенок по мере остывания. Солоноватый аромат бекона, ранее такой привлекательный, вызвал у него смутную тошноту. Ошеломленный мыслью о том, что Алфи, возможно, превратился в существо с сексуальными влечениями и способностью их удовлетворять, Ослетт, тем не менее, был полон решимости не казаться обеспокоенным, по крайней мере, не перед Питером Ваксхиллом. “Что ж, все это по-прежнему не более чем предположения”. “Да, - сказал Уэксхилл, - но мы проверяем прошлое, чтобы убедиться, что теория выдерживает критику”. “Какое прошлое?” “Полицейские записи в каждом городе, где Альфи был на задании за последние четырнадцать месяцев. Изнасилования и сопутствующие им убийства в часы, когда он фактически не работал”. У Ослетта пересохло во рту. Его сердце бешено колотилось. Ему было все равно, что случилось с семьей Стиллуотер. Черт возьми, они были всего лишь клингонами. Его также не волновало, если Сеть рухнет и все ее грандиозные амбиции останутся нереализованными. В конце концов, будет создана организация, подобная этой, и мечта воплотится в жизнь. Но если окажется, что их плохого парня невозможно поймать или остановить, то пятно может распространиться глубоко в семье Ослеттов, поставив под угрозу ее богатство и серьезно ослабив ее политическую власть на десятилетия вперед. Прежде всего, Дрю Ослетт требовал уважения. Окончательным гарантом уважения всегда была семья, родословная. Перспектива того, что имя Ослетта станет объектом насмешек и презрения, объектом общественного возмущения, объектом ребяческих шуток каждого телевизионного комика и предметом неловких историй в таких разнообразных газетах, как New York Times и"Нэшнл Инкуайрер" потряс душу. “Вы никогда не задумывались, - спросил Ваксхилл, - чем ваш мальчик занимался в свободное время между заданиями?” “Конечно, мы внимательно следили за ним в течение первых шести недель. Он ходил в кино, рестораны, парки, смотрел телевизор, делал все то, что делают люди, чтобы убить время, — именно так, как мы хотели, чтобы он действовал вне контролируемой среды. Ничего странного. Вообще ничего необычного. Определенно, женщины тут ни при чем.” “Естественно, он вел бы себя наилучшим образом, если бы знал, что за ним наблюдают”. “Он не знал. Не могло быть. Он никогда не назначал наших людей для наблюдения. Ни за что. Они лучшие ”. Ослетт понял, что протестует слишком сильно. Тем не менее, он не смог удержаться, чтобы не добавить: “Ни за что”. “Возможно, он знал о них так же, как узнал об этом Мартине Стиллуотере. Какое-то сдержанное экстрасенсорное восприятие”. Ослетту начинал не нравиться Ваксхилл. Этот человек был безнадежным пессимистом. Взяв термос и налив им всем еще кофе, Ваксхилл сказал: “Даже если он всего лишь ходил в кино, смотрел телевизор — вас это не беспокоило?” “Послушайте, он должен быть идеальным убийцей. Запрограммирован. Никаких угрызений совести, никаких раздумий. Трудно поймать, труднее убить. И если что-тоне пойдет не так, его никогда нельзя будет отследить до его кураторов. Он не знает, кто мы такие и почему мы хотим, чтобы этих людей уволили, поэтому он не может предоставить улики государству. Он ничто, оболочка, абсолютно пустой человек. Но он должен функционировать в обществе, быть незаметным, вести себя как обычный Джо, делать то, что настоящие люди делают в свободное время. Если бы мы заставили его сидеть в гостиничном номере, уставившись в стены, горничные бы говорили друг другу, думали, что он странный, помнили его. Кроме того, что плохого в кино, в каком-нибудь телевизоре? ” “Культурные влияния. Они могли бы как-то изменить его ”. “Важна природа, то, как он был спроектирован, а не то, что он делал в субботу днем”. Ослетт откинулся на спинку стула, чувствуя себя осторожнее, поскольку в какой-то степени убедил если не Уэксхилла, то хотя бы себя. “Загляните в прошлое. Но вы ничего не найдете”. “Возможно, у нас уже есть. Проститутка в Канзас-Сити. Задушена в дешевом мотеле через дорогу от бара под названием Blue Life Lounge. Два разных бармена в баре дали полиции Канзас-Сити описание мужчины, с которым она ушла. Похоже на Алфи. ” Ослетт почувствовал классовую связь и опыт между собой и Питером Ваксхиллом. Он даже рассматривал перспективу дружбы. Теперь у него было неприятное ощущение, что Ваксхилл получал удовольствие от того, что приносил все эти плохие новости. Ваксхилл сказал: “Одному из наших контактов удалось раздобыть образец спермы, который научно-исследовательский отдел полиции Канзас-Сити извлек из влагалища проститутки. Сейчас его доставляют в нашу лабораторию в Нью-Йорке. Если это сперма Альфи, мы узнаем. ” “Он не может вырабатывать сперму. Его сконструировали—” “Что ж, если это его, мы узнаем. У нас есть карта его генетической структуры, мы знаем ее лучше, чем Рэнд Макнелли знает мир. И она уникальна. Более индивидуальна, чем отпечатки пальцев ”. Студенты Йельского университета. Они все были одинаковы. Самодовольные ублюдки. Клокер взял пухлую тепличную клубнику большим и указательным пальцами. Внимательно изучив ее, как будто у него были мучительно высокие стандарты к продуктам питания и он не стал бы есть ничего, что не прошло бы его тщательную проверку, он сказал: “Если Алфи тянет к Мартину Стиллуотеру, то что нам нужно знать, так это где мы можем найти Стиллуотера сейчас”. Он положил всю ягоду, величиной с половинку лимона, на язык и отправил в рот, как жаба, проглатывающая муху. “Прошлой ночью мы послали человека в их дом осмотреться”, - сказал Ваксхилл. “Судя по всему, они упаковывали вещи в спешке. Ящики бюро оставлены открытыми, повсюду разбросана одежда, несколько пустых чемоданов, оставленных после того, как они решили ими не пользоваться. Судя по внешнему виду, они не намерены возвращаться домой в ближайшие несколько дней, но на всякий случай мы наблюдаем за этим местом ”. “И вы понятия не имеете, где их найти”, - сказал Ослетт, получая извращенное удовольствие от того, что заставляете Ваксхилла защищаться. Невозмутимо сказал Ваксхилл: “Мы не можем сказать, где они находятся в данный момент, нет—” “А”. “—но мы думаем, что можем предсказать одно место, где сможем выйти на них. Родители Стиллуотера живут в Маммот-Лейкс. У него нет других родственников на Западном побережье, и если только нет близкого друга, о котором мы не знаем, он почти наверняка позвонит своим отцу и матери, если не поедет туда. ” “А как насчет родителей жены?” “Когда ей было шестнадцать, ее отец выстрелил ее матери в лицо, а затем покончил с собой”. “Интересно”. Ослетт имел в виду, что безвкусица жизни обычного человека никогда не переставала его удивлять. “На самом деле это интересно”, - сказал Ваксхилл, возможно, имея в виду что-то отличное от того, что имел в виду Ослетт. “Пейдж вернулась домой из школы и обнаружила их тела. В течение нескольких месяцев она находилась под опекой тети. Но ей не понравилась эта женщина, и она подала в суд ходатайство о признании ее совершеннолетней. ” “В шестнадцать лет?” “Судья был достаточно впечатлен ею, чтобы вынести решение в ее пользу. Это редко, но случается ”. “Должно быть, у нее был отличный адвокат”. “Полагаю, что да. Она изучила применимые законы и прецеденты, а затем представила себя ”. Ситуация с каждым разом становилась все более мрачной. Даже если бы Мартину Стиллуотеру повезло, он взял верх над Альфи, а это означало, что он был более грозным человеком, чем придурок из Людей. Теперь начинало казаться, что его жена тоже обладает большей, чем обычно, силой духа и могла бы стать достойным противником. Ослетт сказал: “Чтобы подтолкнуть Стиллуотера к контакту с его родителями, мы должны использовать сетевые филиалы в средствах массовой информации, чтобы поместить инциденты в его доме прошлой ночью на первую полосу”. “Мы”, - разъяренно сказал Питер Ваксхилл. Он обводил воображаемые заголовки руками: “Автор бестселлера стреляет в злоумышленника. Мистификация или реальная угроза? Автор и семья пропали. Прячется от Убийцы или избегает пристального внимания полиции? Что-то в этом роде. Когда Стиллуотер увидит газету или телевизионную программу новостей, он сразу же позвонит своим родителям, потому что поймет, что они видели новости и обеспокоены. ” “Мы прослушивали их телефон?” “Да. У нас на линии есть устройство для определения номера вызывающего абонента. Как только соединение будет установлено, у нас будет номер, по которому остановился Стиллуотер ”. “Что мы будем делать тем временем?” Спросил Ослетт. “Просто сидеть здесь, делать маникюр и есть клубнику?” С такой скоростью, с какой Клокер ел клубнику, запасы клубники в отелях вскоре закончились бы, и вскоре после этого весь тепличный урожай в Калифорнии и соседних штатах также был бы исчерпан. Ваксхилл посмотрел на свой золотой "Ролекс". Дрю Ослетт пытался уловить какие-то признаки показухи в том, как Ваксхилл сверялся с дорогими часами. Он был бы рад отметить любое разоблачительное действие, которое могло бы разоблачить неуклюжего притворщика под маской изящества и утонченности. Но Ваксхилл, похоже, относился к наручным часам так же, как Ослетт к своим собственным золотым Rolex: как будто они ничем не отличались от Timex, купленных в K-Mart. “На самом деле, вы вылетаете в Маммот-Лейкс позже этим утром”. “Но мы не можем быть уверены, что Стиллуотер там появится”. “Это разумное ожидание”, - сказал Ваксхилл. “Если он это сделает, то есть хороший шанс, что Альфи последует за ним. Вы будете на месте, чтобы забрать нашего мальчика. И если Стиллуотер не поедет туда, а просто позвонит своей дорогой матери и отцу, ты можешь немедленно вылететь или выехать туда, откуда он звонил ”. Не желая больше сидеть, опасаясь, что Ваксхилл воспользуется этим моментом, чтобы сообщить еще больше плохих новостей, Ослетт положил салфетку на стол и отодвинул свой стул. “Тогда давайте двигаться. Чем дольше наш парень на свободе, тем больше шансов, что кто-нибудь увидит его и Стиллуотера одновременно. Когда это произойдет, полиция начнет верить в его историю ”. Оставаясь в своем кресле и беря чашку с кофе, Уэксхилл сказал: “Еще кое-что”. Ослетт встал. Ему не хотелось снова садиться, потому что могло показаться, что Ваксхилл контролирует момент. Ваксхилл действительно контролировал момент, на самом деле, но только потому, что обладал необходимой информацией, а не потому, что был выше Ослетта по рангу или в каком-либо другом смысле. В худшем случае, они обладали равной властью в организации; и, что более вероятно, Ослетт был тяжеловесом из них двоих. Он остался стоять у стола, глядя сверху вниз на выпускника Йеля. Хотя Клокер наконец закончил есть, он остался сидеть на своем стуле. Ослетт не знал, было ли поведение его напарника незначительным предательством или только доказательством того, что разум Путешественника был далеко со Споком и бандой в каком-то отдаленном уголке вселенной. Сделав глоток кофе, Ваксхилл сказал: “Если вам придется уничтожить нашего мальчика, это прискорбно, но приемлемо. Если вы сможете вернуть его в лоно общества, по крайней мере, до тех пор, пока его не переведут в безопасное место и не посадят под стражу, будет еще лучше. Как бы там ни было ... Стиллуотер, его жена и его дети должны быть устранены ”. “Без проблем”. 5 Менеджер филиала, миссис Такуда, навестила Марти, пока он ждал у окошка кассира, вскоре после того, как темная волна обрушилась на него и смыла. Если бы он столкнулся лицом к лицу со своим отражением, он ожидал бы увидеть, что тот по-прежнему сжат и бледен, с животной дикостью в глазах; однако, если миссис Такуда заметила что-то странное в его внешности, но была слишком вежлива, чтобы упомянуть об этом. В первую очередь ее беспокоило, что он, возможно, снимает большую часть своих сбережений, потому что что-то в банке ему не понравилось. Он был удивлен, что смог изобразить убедительную улыбку и достаточно обаяния, чтобы заверить ее, что у него не было ссоры с банком, и успокоить ее. Он был продрогшим и дрожал глубоко внутри, но ни одна из этих дрожей не выходила на поверхность и не влияла на его голос. Когда миссис Такуда пошла помогать Элейн Хиггенс в хранилище, Марти посмотрел на Пейдж и детей, восточную дверь, южную дверь и свой Таймекс. При виде красной стрелки, счищающей секунды с циферблата, у него на лбу выступил пот. Приближалась вторая. Сколько времени? Десять минут, две минуты, пять секунд? Его накрыла еще одна волна. Едешь по широкому бульвару. Утреннее солнце отражается от хрома проезжающих машин. Фил Коллинз поет по радио о предательстве. Сочувствуя Коллинзу, он снова воображает магнетизм. Щелчок. Контакты. Его непреодолимо тянет дальше на восток и юг, так что он все еще движется в правильном направлении. Он прерывает контакт через несколько секунд после его установления, надеясь еще раз зафиксировать фальшивого отца, не раскрывая себя. Но даже во время этой короткой связи враг чувствует вторжение. Хотя вторая волна была короче первой, она была не менее мощной. Марти почувствовал себя так, словно его ударили молотком в грудь. Кассирша вместе с миссис Хиггенс вернулась к окошку. У нее были наличные и перевязанные пачки стодолларовых и двадцатидолларовых банкнот. Это составили две пачки примерно по три дюйма каждая. Кассирша начала отсчитывать семьдесят тысяч. “Все в порядке”, - сказал Марти. “Просто положите это в пару конвертов из плотной бумаги”. Удивленная миссис Хиггенс сказала: “О, но, мистер Стиллуотер, вы подписали приказ о снятии средств, мы должны пересчитать их при вас”. “Нет, я уверен, что вы уже сосчитали правильно”. “Но банковская процедура—” “Я доверяю вам, миссис Хиггенс”. “Что ж, спасибо, но я действительно думаю—” “Пожалуйста”. 6 Просто оставаясь сидеть за столом для обслуживания номеров, в то время как Дрю Ослетт нетерпеливо стоял рядом, Уэксхилл сохранял контроль. Ослетт не любил его и неохотно восхищался им одновременно. “Почти наверняка, ” сказал Ваксхилл, “ жена и дети видели Альфи во время того второго инцидента прошлой ночью. Они очень мало знают о том, что происходит, но если они знают, что Стиллуотер говорил правду, когда говорил о двойнике, то они знают слишком много.” “Я сказал, никаких проблем”, - нетерпеливо напомнил ему Ослетт. Ваксхилл кивнул. “Да, все в порядке, но министерство внутренних дел хочет, чтобы это было сделано определенным образом”. Вздохнув, Ослетт сдался и сел. “Что именно?” “Сделай так, чтобы все выглядело так, будто Стиллуотер сошел с ума”. “Убийство-самоубийство?” “Да, но не просто убийство-самоубийство. Министерство внутренних дел было бы удовлетворено, если бы можно было представить дело так, будто Стиллуотер действовал в рамках определенного психопатического бреда ”. “Как скажешь”. “Жена должна быть застрелена в каждую грудь и в рот”. “А дочери?” “Сначала заставьте их раздеться. Свяжите им запястья за спиной. Соедините лодыжки вместе. Аккуратно и туго. Мы бы хотели, чтобы вы использовали плетеную проволоку определенной марки. Это будет предоставлено. Затем выстрелите в каждую девушку дважды. Один раз в ее ... интимные места, затем между глаз. Стиллуотер, должно быть, выстрелил себе один раз в небо. Ты запомнишь все это?” “Конечно”. “Важно, чтобы вы делали все именно так, без отклонений от сценария”. “Какую историю мы пытаемся рассказать?” Спросил Ослетт. “Разве вы не читали статью в People?” “Не до конца”, - признался Ослетт. “Стиллуотер казался таким придурком — и притом скучным придурком”. Ваксхилл сказал: “Несколько лет назад в Мэриленде мужчина убил свою жену и двух дочерей точно таким же образом. Он был столпом общества, поэтому это потрясло всех. Трагическая история. Все недоумевали, почему. Это казалось таким бессмысленным, таким нехарактерным. Стиллуотер был заинтригован преступлением и подумывал написать роман на его основе, чтобы исследовать возможную мотивацию, стоящую за ним. Но после того, как он провел много исследований, он отказался от проекта. В People он говорит, что это просто слишком сильно угнетало его. Говорит, что художественная литература, в его стиле, должна придавать смысл вещам, вносить порядок в хаос, но он просто не смог найти никакого смысла в том, что произошло в Мэриленде ”. Ослетт некоторое время сидел молча, пытаясь возненавидеть Ваксхилла, но обнаружил, что его неприязнь к этому человеку быстро угасает. “Должен сказать ... это очень мило”. Ваксхилл почти застенчиво улыбнулся и пожал плечами. “Это была твоя идея?” Спросил Ослетт. “Мое, да. Я предложил это министерству внутренних дел, и они сразу же согласились ”. “Это гениально”, - сказал Ослетт с искренним восхищением. “Спасибо”. “Очень аккуратно. Мартин Стиллуотер убивает свою семью так же, как тот парень в Мэриленде, и, похоже, что настоящая причина, по которой он не смог написать роман о первоначальном деле, заключалась в том, что оно произошло слишком близко к истине, потому что это было то, что он втайне хотел сделать со своей семьей ”. “Совершенно верно”. “И с тех пор это не выходит у него из головы”. “Преследует его во снах”. “Это психотическое стремление к символическому изнасилованию—” “— и буквально убить—” “— его дочери—” —... убей и его жену, женщину, которая... “—воспитывал их”, - закончил Ослетт. Они снова улыбались друг другу, как улыбались, обсуждая то милое кафе на Елисейских полях. Ваксхилл сказал: “Никто никогда не сможет выяснить, какое отношение имело убийство его семьи к его безумному сообщению о вторжении, похожем на двойника, но они решат, что двойник тоже был каким-то образом частью его бреда ”. “Я только что понял, что образцы крови Альфи, взятые из дома в Мишн-Вьехо, окажутся кровью Стиллуотера”. “Да. Он периодически обескровливал себя, сберегая собственную кровь для мистификации? И почему? Наверняка будет выдвинуто множество теорий, и в конце концов это станет тайной, представляющей меньший интерес, чем то, что он сделал со своей семьей. Никто никогда не узнает правды из всего этого ”. Ослетт начинал надеяться, что они смогут вернуть Алфи, спасти Сеть и, в конце концов, сохранить свою репутацию в неприкосновенности. Повернувшись к Клокеру, Ваксхилл сказал: “А как насчет тебя, Карл? У тебя есть какие-нибудь проблемы со всем этим?” Несмотря на то, что Клокер сидел за столом, он казался отстраненным духом. Он вытащил его внимание обратно к ним, как будто его мысли были с предприятия экипажа на враждебную планету в Крабовидной туманности. “На земле пять миллиардов человек, - сказал он, - поэтому мы думаем, что она переполнена, но для каждого из нас Вселенная содержит бесчисленные тысячи звезд, бесконечность звезд для каждого из нас”. Ваксхилл уставился на Клокера, ожидая разъяснений. Когда он понял, что Клокеру больше нечего сказать, он повернулся к Ослетту. “Я понимаю, что Карл имеет в виду, - сказал Ослетт, - это то, что ... Ну, в широком смысле, какое значение имеет, если несколько человек умрут немного раньше, чем это произошло бы при естественном ходе событий?” 7 Солнце стоит высоко над далекими горами, где самые высокие вершины покрыты снегом. Кажется странным любоваться зимой этим весенним декабрьским утром, полным пальм и цветов. Он едет на юг и восток, в Мишн-Вьехо. Он - месть на колесах. Правосудие на колесах. Катится, катится. Он подумывает о том, чтобы найти оружейный магазин и купить дробовик или охотничье ружье, какое-нибудь оружие, для которого нет периода ожидания до получения права покупки. Его противник вооружен, но он сам - нет. Однако он не хочет откладывать преследование похитителя, который украл его семью. Если враг выведен из равновесия и находится в движении, у него больше шансов совершить ошибок. Безжалостное давление - лучшее оружие, чем любой пистолет. Кроме того, он воплощение мести, справедливости и добродетели. Он герой этого фильма, а герои не умирают. Их можно застрелить, избить дубинками, сбросить с дороги в погоне на скоростной машине, порезать ножом, столкнуть со скалы, запереть в подземелье, полном ядовитых змей, и вынести бесконечную череду издевательств, не погибнув при этом. Вместе с Харрисоном Фордом, Сильвестром Сталлоне, Стивеном Сигалом, Брюсом Уиллисом, Уэсли Снайпсом и многими другими героями он разделяет непобедимость добродетели и высокую благородную цель. Он понимает, почему его первоначальная атака на фальшивого отца вчера в его доме была обречена на провал, несмотря на то, что он был героем. Его влекло на запад мощное притяжение между ним и его двойником; в той же степени, в какой он осознавал, что что-то тянет его, двойник осознавал, что что-то приближается весь день в воскресенье и понедельник. К тому времени, когда они столкнулись в кабинете наверху, фальшивый отец был предупрежден и приготовился к битве. Теперь он понимает, что может инициировать и прерывать соединение между ними по своему желанию. Как и электрическим током в любой бытовой цепи, им можно управлять с помощью выключателя. Вместо того, чтобы постоянно оставлять выключатель в положении ВКЛЮЧЕНО, он может открыть путь на короткие мгновения, ровно на столько, чтобы почувствовать притяжение фальшивого отца и зафиксироваться на нем. Логика подсказывает, что он также может изменять силу, текущую по психическому проводу. Представив, что психический контроль представляет собой регулятор яркости — реостат, — он должен быть в состоянии регулировать силу тока в цепи в меньшую сторону, делая контакт более тонким, чем это было до сих пор. В конце концов, используя реостатный выключатель, свет люстры можно постепенно уменьшать, пока не останется едва заметного свечения. Аналогичным образом, представив психический переключатель в виде другого реостата, он мог бы разомкнуть соединение при такой низкой силе тока, что смог бы выследить фальшивого отца, не предупредив противника о том, что его ищут. Останавливаясь на красный сигнал светофора в центре Мишн-Вьехо, он представляет себе дисковый регулятор яркости с диапазоном яркости в триста шестьдесят градусов. Он поворачивает его всего на девяносто градусов и сразу же чувствует притяжение фальшивого отца, немного дальше на восток, а теперь немного севернее. Выйдя из банка, на полпути к BMW, Марти внезапно почувствовал еще одну волну давления — а за ней сокрушительную Силу его мечты. Ощущение было не таким сильным, как в банке, но оно застало его на полпути и вывело из равновесия. Он пошатнулся, оступился и упал. Два конверта из плотной бумаги, набитые наличными, вылетели у него из рук и заскользили по асфальту. Шарлотта и Эмили бросились за конвертами, а Пейдж помогла Марти подняться на ноги. Когда волна схлынула и Марти встал, пошатываясь, он сказал: “Вот, возьми мои ключи, тебе лучше сесть за руль. Он охотится за мной. Он приближается ”. Она в панике оглядела банковскую стоянку. Марти сказал: “Нет, его еще нет. Все как раньше. Это чувство, что ты на пути чего-то очень мощного и быстрого ”. Два квартала. Может, не так далеко. Еду медленно. Осматриваю улицу впереди, слева и справа. Ищу их. Позади него раздается автомобильный гудок. Водитель нетерпелив. Медленно-медленно, косясь влево-вправо, разглядывая людей на тротуарах, а также проезжающие машины. Гудок позади него. Он непристойно жестикулирует, что, кажется, заставляет парня замолчать. Медленно, очень медленно. Их не видно. Попробуйте еще раз включить мысленный реостат. На этот раз поворот на шестьдесят градусов. Все еще сильный контакт, настойчивое и непреодолимое притяжение. Впереди. Слева. Торговый центр. Когда Марти сел на переднее пассажирское сиденье и закрыл дверцу, держа в руках конверты с наличными, которые достали для него дети, его снова потряс контакт с Другим Человеком. Хотя воздействие зонда было менее тревожным, чем когда-либо прежде, он не нашел утешения в уменьшении его мощности. “Забери нас отсюда к чертовой матери”, - убеждал он Пейдж, доставая заряженную "Беретту" из-под сиденья. Пейдж завела двигатель, и Марти повернулся к детям. Они пристегивали ремни безопасности. Когда Пейдж включила задний ход и выехала с парковки, девочки встретились глазами с Марти. Они были напуганы. Он слишком уважал их проницательность, чтобы лгать им. Вместо того, чтобы притворяться, что все будет в порядке, он сказал: “Держись. Твоя мама попробует вести машину так же, как я”. Заводя машину задним ходом, Пейдж спросила: “Откуда он едет?” “Я не знаю. Просто не выходите тем же путем, которым мы вошли. Я чувствую себя неловко из-за этого. Используйте другую улицу ”. Его больше привлекает банк, чем сам торговый центр, и он паркуется у восточного входа. Когда он выключает двигатель, он слышит короткий визг шин. Краем глаза он замечает машину, быстро отъезжающую от южного торца здания. Обернувшись, он видит белый BMW в восьмидесяти-ста футах от себя. Он мчится к торговому центру, проносясь мимо него в мгновение ока. Он видит только часть лица водителя — одну скулу, линию челюсти, изгиб подбородка. И отблеск золотистых волос. Иногда любимую песню можно определить всего по трем нотам, потому что мелодия оставляет неизгладимое впечатление в сознании. Точно так же по этому частичному профилю, мелькающему в мелькании тени и света, в размытом движении, он узнает свою драгоценную жену. Неизвестные люди стерли его воспоминания о ней, но фотография, которую он обнаружил вчера, запечатлелась в его сердце. Он шепчет: “Пейдж”. Он заводит "Камри", выезжает задним ходом с парковки и поворачивает к торговому центру. Акры асфальта пусты в этот ранний час, потому что открыты только супермаркет, кондитерская и магазин канцелярских товаров. BMW мчится через парковку, объезжая немногочисленные скопления машин, к служебной дороге, ведущей к магазинам. Он поворачивает налево и направляется к северной оконечности центра. Он следует за ними, но не агрессивно. Если он потеряет их, найти их снова будет несложно из-за таинственной, но надежной связи между ним и ненавистным человеком, который узурпировал его жизнь. BMW подъезжает к северному съезду и поворачивает направо на улицу. К тому времени, как он подъезжает к тому же перекрестку, BMW находится уже в двух кварталах от него, остановившись на красный сигнал светофора и едва заметный. Больше часа он незаметно следует за ними по наземным улицам, на север по автострадам Санта-Ана и Коста-Меса, затем на восток по автостраде Риверсайд, держась на приличном расстоянии от них. Его маленькая Camry, затерянная в плотном утреннем движении пригородных поездов, практически невидима. На шоссе Риверсайд, к западу от Короны, он представляет, как включает психический ток между ним и фальшивым отцом. Он представляет себе реостат и поворачивает его на пять градусов из возможных трехсот шестидесяти. Этого достаточно, чтобы он почувствовал присутствие фальшивого отца впереди в потоке машин, хотя и не может точно определить. Шесть градусов, семь, восемь. Восемь - это слишком много. Семь. Семь идеально. При переключателе, открытом всего на семь градусов, притяжение достаточно мощное, чтобы служить ему маяком, не предупреждая противника о том, что связь восстановлена. В BMW самозванец едет на восток, в сторону Риверсайда, напряженный и настороженный, но не подозревающий о слежке. И все же в сознании охотника сигнал жертвы регистрируется подобно мигающему красному огоньку на электронной карте. Овладев контролем над этой странной аддуктивной силой, он, возможно, сможет нанести удар по фальшивому отцу с некоторой долей неожиданности. Хотя мужчина в BMW ожидает нападения и убегает, чтобы избежать его, он также привык, что его предупреждают о нападении. Когда пройдет достаточно времени без помех в эфире, когда он не почувствует никаких тревожных зондирований, к нему вернется уверенность. С возвращением уверенности его осторожность уменьшится, и он станет уязвимым. Охотнику нужно только оставаться на тропе, идти по следу, выжидать удобного момента для удара. Когда они проезжают через Риверсайд, утреннее движение вокруг них редеет. Он отступает все дальше, пока BMW не превращается в далекую бесцветную точку, которая иногда на время исчезает, подобно миражу, в отблеске солнечного света или в вихре пыли. Вперед и на север. Через Сан-Бернардино. На межштатную автомагистраль 15. К северной оконечности гор Сан-Бернардино. Через перевал Эль-Кахон на высоте сорока трехсот футов. Вскоре после этого, к югу от города Хесперия, BMW съезжает с межштатной автомагистрали и направляется прямо на север по шоссе США 395, в самые западные пределы неприступной пустыни Мохаве. Он следует за ними, продолжая держаться на таком расстоянии, что они никак не могут понять, что темное пятнышко в зеркале заднего вида - это та же машина, которая преследовала их сейчас через три округа. Через пару миль он проезжает дорожный знак, указывающий расстояние до озер Риджкрест, Лоун Пайн, Бишоп и Маммот. Маммот находится дальше всех — двести восемьдесят две мили. Название города вызывает у него мгновенную ассоциацию. У него эйдетическая память. Он может видеть эти слова на странице посвящения одного из детективных романов, которые он написал и которые хранит на полках в своем домашнем кабинете в Мишн-Вьехо: Этот опус посвящается моим матери и отцу, Джиму и Элис Стиллуотер, которые научили меня быть честным человеком — и которых нельзя винить за то, что я способен мыслить как преступник. Он также помнит картотеку Rolodex с их именами и адресом. Они живут в Мамонтовых озерах. И снова он остро осознает, что потерял. Даже если он сможет вернуть свою жизнь самозванцу, который носит его имя, возможно, он никогда не вернет себе воспоминания, которые у него украли. Его детство. Его юность. Его первое свидание. Его школьный опыт. У него нет никаких воспоминаний о любви своей матери или отца, и кажется возмутительным, чудовищным, что у него могли отнять эти самые важные и неизменно поддерживающие воспоминания. На протяжении более шестидесяти миль он попеременно испытывает отчаяние из-за отчужденности, которая является основным качеством его существования, и радость от перспективы вернуть свою судьбу. Он отчаянно жаждет быть со своим отцом, своей матерью, увидеть их дорогие лица (которые были стерты со скрижалей его памяти), обнять их и восстановить глубокую связь между ним и двумя людьми, которым он обязан своим существованием. Из фильмов, которые он видел, он знает, что родители могут быть проклятием — маниакальная мать, которая умерла до начала " Психо", эгоистичные мать и отец, искалечившие бедного Ника Нолти в " Принце приливов"— но он верит, что его родители более утонченные, сострадательные и верные, как Джимми Стюарт и Донна Рид в " Это прекрасная жизнь". Шоссе обрамлено высохшими озерами, белыми, как соль, внезапными зубчатыми стенами из красного камня, изваянными ветром океанами песка, кустарником, равнинами бора, далекими уступами из темного камня. Повсюду лежат свидетельства геологических потрясений и потоков лавы из далеких тысячелетий. В городке Ред Маунтин BMW съезжает с шоссе. Он останавливается на станции технического обслуживания, чтобы заправиться. Он следует за ними до тех пор, пока не убедится в их намерениях, но проезжает станцию техобслуживания, не останавливаясь. У них есть оружие. У него его нет. Будет найден лучший момент, чтобы убить подражателя. Снова выезжая на шоссе 395, он проезжает небольшое расстояние на север до Йоханнесбурга, расположенного к западу от Лавовых гор. Он снова съезжает и заправляет Camry на другой станции техобслуживания. Он покупает крекеры, шоколадные батончики и арахис в торговых автоматах, чтобы подкрепиться во время предстоящей долгой поездки. Возможно, из-за того, что Шарлотте и Эмили пришлось воспользоваться туалетом на остановке "Ред Маунтин", он выехал на шоссе впереди BMW, но это не имеет значения, потому что ему больше не нужно следовать за ними. Он знает, куда они направляются. Маммот-Лейкс, Калифорния. Джим и Элис Стиллуотер. Которые научили его быть честным человеком. Кого нельзя винить, если он способен мыслить как преступник. Кому он посвятил роман. Возлюбленная. Лелеемый. Украден у него, но скоро будет возвращен. Он горит желанием привлечь их к своему крестовому походу, чтобы вернуть свою семью и свою судьбу. Возможно, фальшивый отец может обмануть своих детей, и, возможно, даже Пейдж можно одурачить, заставив принять самозванца за настоящего Мартина Стиллуотера. Но его родители узнают своего настоящего сына, кровь от их крови, и не будут введены в заблуждение хитрой имитацией этого мошенника, крадущего семью. После поворота на шоссе 395, где движение слабое, BMW сохранял стабильную скорость от шестидесяти до шестидесяти пяти миль в час, хотя дорога позволяла развивать большую скорость во многих местах. Теперь он гонит "Камри" на север со скоростью семьдесят пять и восемьдесят. Он должен быть в состоянии добраться до Мамонтовых озер между двумя часами дня и двумя пятнадцатью, на полчаса-сорок пять минут раньше самозванца, что даст ему время предупредить своих мать и отца о злых намерениях существа, которое выдает себя за их сына. Шоссе поворачивает на северо-запад через долину Индиан-Уэллс, а на юге простираются горы Эль-Пасо. Миля за милей его сердце переполняется эмоциями от перспективы воссоединения с мамой и папой, с которыми его жестоко разлучили. Он изнывает от потребности обнять их и погреться в их любви, их беспрекословной любви, их бессмертной и совершенной любви. 8 Представительский вертолет Bell JetRanger, доставивший Ослетта и Клокера на Маммот-Лейкс, принадлежал киностудии, которая была филиалом Сети. Сиденья из черной телячьей кожи, латунная фурнитура и стены салона, обтянутые изумрудно-зеленой кожей ящерицы, создавали еще более роскошную атмосферу, чем в пассажирском салоне Lear. Вертолет также предлагал более интересную коллекцию материалов для чтения, чем было доступно в самолете, включая сегодняшние выпуски The Hollywood Reporter и Daily Variety а также самые последние выпуски Premiere, Rolling Stone, Mother Jones, Forbes, Fortune, GQ, Spy, журнала Общества экологической вахты и приятного просмотра éтит. Чтобы занять время во время полета, Клокер достал еще один роман " Звездный путь", который он купил в сувенирном магазине отеля "Ритц-Карлтон" перед их отъездом. Ослетт был убежден, что распространение подобной фантастической литературы в со вкусом обставленных и элегантно управляемых магазинах пятизвездочного курорта — некогда места, обслуживавшего культурных и влиятельных людей, а не только богатых, — было таким же тревожным признаком неминуемого краха общества, какой только можно было найти, наравне с вооруженными до зубов торговцами крэком, продающими свой товар на школьных дворах. Пока JetRanger летел на север через национальный парк Секвойя, национальный парк Кингс-Каньон, вдоль западного склона Сьерра-Невады и в конечном итоге прямо в эти великолепные горы, Ослетт продолжал перемещаться с одной стороны вертолета на другую, полный решимости не пропустить ни одного из потрясающих пейзажей. Просторы под ним были настолько малонаселенными, что можно было ожидать, что они вызовут у него почти агорафобическое отвращение к открытым пространствам и сельским пейзажам. Но местность менялась с каждой минутой, представляя новые чудеса и все более великолепные виды в достаточно быстром темпе, чтобы развлечь его. Более того, "Джетрейнджер" летел на гораздо меньшей высоте, чем "Лир", что создавало у Ослетта ощущение стремительного движения вперед. Интерьер вертолета был более шумным и сотрясался от большего количества вибраций, чем пассажирский салон реактивного самолета, который ему тоже понравился. Дважды он привлекал внимание Клокера к чудесам природы прямо за окнами. Оба раза здоровяк просто бросал взгляд на пейзаж в течение секунды или двух, а затем без комментариев возвращал свое внимание к Шестигрудым амазонкам с планеты Слизи. “Что такого чертовски интересного в этой книге?” Наконец спросил Ослетт, опускаясь на сиденье прямо напротив Клокера. Закончив абзац, который он читал, прежде чем поднять глаза, Клокер сказал: “Я не могу вам сказать”. “Почему бы и нет?” “Потому что даже после того, как я расскажу вам, что я нахожу интересным в этой книге, вам это будет неинтересно”. “Что ты хочешь этим сказать?” Клокер пожал плечами. “Не думаю, что тебе бы это понравилось”. “Я ненавижу романы, всегда ненавидел, особенно научную фантастику и подобную чушь”. “Вот так”. “Что это должно означать?” “Просто ты подтвердил то, что я сказал — тебе не нравятся подобные вещи”. “Конечно, я не знаю”. Клокер снова пожал плечами. “Ну вот”. Ослетт уставился на него. Указав на книгу, он сказал: “Как тебе может нравиться этот мусор?” “Мы существуем в параллельных вселенных”, - сказал Клокер. “Что?” “В вашей книге Йоханнес Гутенберг изобрел автомат для игры в пинбол”. “Кто?” “В вашей книге, возможно, самый известный парень по имени Фолкнер был виртуозом игры на банджо”. Нахмурившись, Ослетт сказал: “Ничто из этого дерьма не имеет для меня никакого смысла”. “Вот так”, - сказал Клокер и вернул свое внимание к "Влюбленным Кирку и Споку", или как там называлась эпопея. Ослетт хотел убить его. На этот раз в загадочной скороговорке Карла Клокера он уловил едва выраженное, но глубоко прочувствованное неуважение. Ему хотелось сорвать с этого здоровяка дурацкую шляпу и поджечь ее вместе с утиным пером и всем прочим, выхватить у него из рук книгу в мягкой обложке, разорвать ее на куски и всадить в него, может быть, тысячу пуль калибра 9 мм с предельно близкого расстояния. Вместо этого он отвернулся к окну, чтобы успокоиться при виде величественных горных вершин и лесов, видимых со скоростью сто пятьдесят миль в час. Над ними с северо-запада надвигались облака. Пухлые и серые, они, как флотилии дирижаблей, устремлялись к вершинам гор. В 1:10 пополудни вторника на аэродроме за пределами Маммот-Лейкс их встретил представитель Сети по имени Алек Спайсер. Он ждал на асфальте возле ангара из бетонных блоков и гофрированной стали, где они приземлились. Хотя он знал их настоящие имена и, следовательно, занимал, по крайней мере, такое же положение, как Питер Ваксхилл, он не был так безупречно одет, обходителен или красноречив, как тот джентльмен, который ввел их в курс дела за завтраком. И в отличие от мускулистого Джима Ломакса в аэропорту имени Джона Уэйна в округе Ориндж прошлой ночью, он позволил им самим донести багаж до зеленого Ford Explorer, который стоял в их распоряжении на парковке за ангаром. Спайсеру было около пятидесяти лет, рост пять футов десять дюймов, вес сто шестьдесят фунтов, волосы с проседью были подстрижены щеточкой. Его лицо было суровым, а глаза были спрятаны за солнцезащитными очками, несмотря на то, что небо было затянуто тучами. На нем были армейские ботинки, брюки цвета хаки, рубашка цвета хаки и потрепанная кожаная летная куртка с многочисленными карманами на молнии. Его прямая осанка, дисциплинированные манеры и отрывистая речь выдавали в нем отставного — возможно, уволенного — армейского офицера, который не желал менять взгляды, привычки или гардероб военного карьериста. “Вы одеты неподходящим образом для Mammoth”, - резко сказал Спайсер, когда они шли к "Эксплореру", его дыхание вырывалось изо рта белыми струйками. “Я не думал, что здесь будет так холодно”, - сказал Ослетт, неудержимо дрожа. “ Сьерра-Невада, ” сказал Спайсер. “ Там, где мы стоим, почти восемь тысяч футов над уровнем моря. Декабрь. Не могу ожидать пальм, юбок хула и колады ”пи & #241;а". “Я знал, что будет холодно, только не так холодно”. “Ты отморозишь себе задницу”, - коротко сказал Спайсер. “ Эта куртка теплая, - защищаясь, сказал Ослетт. “Это кашемир”. “Рад за тебя”, - сказал Спайсер. Он поднял крышку люка в задней части "Эксплорера" и отступил в сторону, чтобы позволить им загрузить свой багаж в грузовой отсек. Спайсер сел за руль. Ослетт сел впереди. На заднем сиденье Клокер продолжил читать "Вздорную свирепость" с Ганимеда. Уезжая с аэродрома в город, Спайсер некоторое время молчал. Затем: “Сегодня вечером ожидаем наш первый снег в сезоне”. “Зима - мое любимое время года”, - сказал Ослетт. “Тебе может не очень понравиться, когда снега по самую задницу, а эти милые оксфорды становятся жесткими, как деревянные башмаки голландца”. “Вы знаете, кто я?” Нетерпеливо спросил Ослетт. “Да, сэр”, - сказал Спайсер, еще более четко выговаривая слова, чем обычно, но слегка склонив голову в тон признанию своего низшего положения. “Хорошо”, - сказал Ослетт. Местами по обе стороны проезжей части росли высокие вечнозеленые растения. Многие мотели, рестораны и придорожные бары могли похвастаться эрзац-альпийской архитектурой, а в некоторых случаях в их названия были включены слова, вызывающие в памяти образы из таких разнообразных фильмов, как Звуки музыки и автомобили Клинта Иствуда: баварское это, швейцарское то, Эйгер, Маттерхорн, Женева, Хофбрау. Ослетт спросил: “Где находится дом Стиллуотеров?” “Мы едем в твой мотель”. “Я так понял, что за домом в Стиллуотере следила группа наблюдения”, - настаивал Ослетт. “Да, сэр. Через дорогу в фургоне с тонированными стеклами ”. “Я хочу присоединиться к ним”. “Плохая идея. Это маленький городок. Здесь даже нет пяти тысяч человек, если не считать туристов. Куча людей входит и выходит из припаркованного фургона на жилой улице — это привлечет нежелательное внимание ”. “Тогда что вы предлагаете?” “Позвоните в группу наблюдения, сообщите им, где вас найти. Затем ждите в мотеле. В ту минуту, когда Мартин Стиллуотер позвонит своим родителям или появится у их двери, вы будете уведомлены ”. “Он им еще не звонил?” “За последние несколько часов их телефон звонил несколько раз, но их нет дома, чтобы ответить, поэтому мы не знаем, их сын это или нет”. Ослетт не поверил своим ушам. “У них что, нет автоответчика?” “Здешний ритм жизни точно не требует этого”. “Потрясающе. Ну, если их нет дома, то где они?” “Сегодня утром они отправились за покупками, а не так давно зашли пообедать в ресторан на шоссе 203. Они должны быть дома примерно через час”. “За ними следят?” “Конечно”. В ожидании предсказанного шторма лыжники уже прибывали в город с полными багажниками для лыж на своих автомобилях. Ослетт увидел наклейку на бампере с надписью "МОЯ ЖИЗНЬ — СПЛОШНЫЕ СПУСКИ" - И МНЕ ЭТО ПОНРАВИЛОСЬ! Когда они остановились на красный сигнал светофора позади универсала, который, казалось, был битком набит молодыми блондинками в лыжных свитерах, которых хватило бы на полдюжины рекламных роликов пива или бальзама для губ, Спайсер сказал: “Слышали о проститутке в Канзас-Сити?” “Задушена”, - сказал Ослетт. “Но нет никаких доказательств, что это сделал наш мальчик, даже если кто-то, похожий на него, действительно покидал гостиную вместе с ней”. “Тогда вы не знаете последних новостей. Образец спермы прибыл в Нью-Йорк. Был изучен. Это наш мальчик ”. “Они уверены?” “Положительно”. Вершины гор исчезали в опускающемся небе. Цвет облаков сменился с оттенка истертой стали на пепельно-серый в крапинку и угольно-черный. Настроение Ослетта тоже омрачилось. Сигнал светофора сменился на зеленый. Следуя за машиной, полной блондинок, через перекресток, Алек Спайсер сказал: “Значит, он вполне способен заниматься сексом”. “Но он был создан, чтобы быть ...” Ослетт даже не смог закончить предложение. Он больше не верил в работу генных инженеров. “На данный момент, - сказал Спайсер, - благодаря связям с полицией министерство внутренних дел составило список из пятнадцати убийств, связанных с сексуальным насилием, которые могут быть связаны с нашим мальчиком. Нераскрытые дела. Молодые и привлекательные женщины. В городах, которые он посещал, в то время, когда он там был. Одинаковый почерк в каждом случае, включая крайнее насилие после того, как жертва потеряла сознание, иногда ударом по голове, но обычно ударом в лицо ... очевидно, чтобы обеспечить тишину во время самого убийства ”. “Пятнадцать”, - тупо повторил Ослетт. “Может быть, больше. Может быть, намного больше”. Спайсер отвел взгляд от дороги и посмотрел на Ослетта. Его глаза были не только непроницаемыми, но и полностью скрытыми за сильно затемненными солнцезащитными очками. “И нам лучше молить Бога, чтобы он убил всех женщин, с которыми переспал”. “Что вы имеете в виду?” Снова посмотрев на дорогу, Спайсер сказал: “У него высокое количество сперматозоидов. И сперматозоиды активны. Он фертилен”. Хотя Ослетт и не мог признаться в этом самому себе, пока Спайсер не сказал об этом вслух, он знал, что грядут плохие новости. “Вы знаете, что это значит?” Спросил Спайсер. С заднего сиденья Клокер сказал: “Первый действующий человеческий клон альфа-поколения - это ренегат, мутирующий способами, которые мы, возможно, не понимаем, и способный заразить генофонд человека генетическим материалом, который может породить новую и совершенно враждебную расу почти неуязвимых сверхсуществ ”. На мгновение Oslett думал, clocker, так было прочитать строки из его нынешних "Стар Трек" - роман, потом понял, что у него лаконично подытожил природа кризиса. Спайсер сказал: “Если наш парень не растратил каждую шлюшку, с которой трахался, если он сделал несколько детей и по какой—то причине им не сделали аборт — даже одному ребенку, - мы по уши в дерьме. Не только мы трое, не только Телеканал, но и вся человеческая раса ”. 9 Направляясь на север через долину Оуэнс, с горами Иньо на востоке и возвышающимися Сьерра-Невадас на западе, Марти обнаружил, что сотовый телефон не всегда будет функционировать должным образом, потому что резкий рельеф местности мешает микроволновым передачам. И в тех случаях, когда ему удавалось позвонить в дом своих родителей в Маммоте, их телефон звонил и звонил, но никто не отвечал. После шестнадцати гудков он нажал кнопку отбоя, завершая вызов, и сказал: “Все еще не дома”. Его отцу было шестьдесят шесть, маме - шестьдесят пять. Они были школьными учителями, и оба вышли на пенсию в прошлом году. Они были все еще молоды по современным стандартам, здоровы и энергичны, влюблены в жизнь, поэтому неудивительно, что они гуляли, а не проводили день дома в креслах за просмотром телевизионных игровых шоу и мыльных опер. “Как долго мы пробудем у бабушки с дедушкой? ” - спросила Шарлотта с заднего сиденья. “Достаточно долго, чтобы она научила меня играть на гитаре так же хорошо, как она? " Я неплохо играю на пианино, но, думаю, мне бы тоже понравилась гитара, и если я собираюсь стать известным музыкантом, а я думаю, что мне было бы интересно стать им — я все еще оставляю свои варианты открытыми, — тогда было бы намного проще повсюду носить свою музыку с собой, поскольку пианино на спине точно не таскать ”. “Мы не останемся с бабушкой и дедушкой”, - сказал Марти. “На самом деле, мы даже там не остановимся”. Шарлотта и Эмили застонали от разочарования. Пейдж сказала: “Возможно, мы навестим их позже, через несколько дней. Посмотрим. Прямо сейчас мы направляемся в коттедж ”. “Да!” Сказала Эмили, и “Хорошо!” Сказала Шарлотта. Марти услышал, как они хлопнули в ладоши, давая пять. Хижина, которой его мама и папа владели с тех пор, как Марти был мальчиком, располагалась в горах в нескольких милях от Маммот-Лейкс, между городом и самими озерами, недалеко от еще меньшего поселения Лейк-Мэри. Это было очаровательное место, над которым его отец много лет трудился, защищенное стофутовыми соснами и елями. Для девочек, выросших в пригородном лабиринте округа Ориндж, хижина была такой же особенной, как любой заколдованный домик в сказке. Марти понадобилось несколько дней, чтобы подумать, прежде чем принимать какие-либо решения о том, что делать дальше. Он хотел изучить новости и посмотреть, как продолжают разыгрываться истории о нем; по тому, как средства массовой информации обращаются с этим, он мог бы оценить силу, если не личность, своих истинных врагов, которые, конечно, не ограничивались жуткими и невменяемыми двойниками, вторгшимися в их дом. Они не могли оставаться в доме его родителей. Это было слишком доступно для репортеров, если бы история продолжала разрастаться как снежный ком. Это было доступно также неизвестным заговорщикам, стоящим за двойником, которые позаботились о том, чтобы небольшая заметка о нападении получила широкое освещение в СМИ, изобразив его человеком сомнительной стабильности. Кроме того, он не хотел подвергать риску своих маму и папу, укрываясь у них. На самом деле, когда ему удалось дозвониться, он собирался настоять, чтобы они немедленно упаковали свой дом на колесах и уехали из Маммот-Лейкс на несколько недель, месяц, может быть, дольше. Пока они путешествовали, меняя места для кемпинга каждую ночь или две, никто не мог попытаться добраться до него через них. После попытки установить контакт в банке в Мишн-Вьехо Марти больше не подвергался допросам со стороны Другого. Он надеялся, что поспешность и решительность, с которыми они бежали на север, обеспечили им безопасность. Даже ясновидение или телепатия — или что бы это ни было, черт возьми, - должно иметь свои пределы. В остальном они столкнулись не просто с фантастической ментальной силой, но и с настоящей магией; в то время как опыт заставил Марти поверить в возможность экстрасенсорных способностей, он просто не мог поверить в магию. Преодолев сотни миль между собой и Другим Человеком, они, скорее всего, находились за пределами досягаемости его ищущего шестого чувства. Горы, которые периодически мешали работе сотового телефона, могли еще больше изолировать их от телепатического обнаружения. Возможно, было бы безопаснее держаться подальше от Мамонтовых озер и спрятаться в городе, с которым у него не было никаких связей. Однако он выбрал хижину, потому что даже те, кто мог бы использовать дом его родителей в качестве возможного убежища для него, не знали бы об убежище в горах и вряд ли узнали бы о нем случайно. Кроме того, двое его бывших школьных приятелей в течение десяти лет были заместителями шерифа округа Маммот, а коттедж находился недалеко от города, в котором он вырос и где его все еще хорошо знали. Как мальчик из родного города, который в юности никогда не буйствовал, он мог рассчитывать на серьезное отношение властей и большую защиту, если Другой все же попытается связаться с ним снова. Однако в незнакомом месте он был бы чужаком и к нему относились бы с большим подозрением, чем даже к детективу Сайрусу Лоубоку. В окрестностях Мамонтовых озер, если дело дойдет до худшего, он не будет чувствовать себя таким изолированным и отчужденным, каким, несомненно, был бы практически в любом другом месте. “Возможно, впереди плохая погода”, - сказала Пейдж. Небо на востоке было в основном голубым, но массы темных облаков поднимались над вершинами и перевалами Сьерра-Невады на западе. “Лучше остановись на станции техобслуживания в Бишопе, - сказал Марти, - узнай, требует ли дорожный патруль цепи для проезда в Маммот”. Возможно, ему следовало приветствовать сильный снегопад. Это еще больше изолировало бы хижину и сделало бы их менее доступными для врагов, которые охотились на них. Но он чувствовал только беспокойство от перспективы шторма. Если им не повезет, может наступить момент, когда им нужно будет в спешке выбираться из Мамонтовых озер. Дороги, занесенные снежной бурей, могут привести к задержке на достаточно долгий срок, чтобы привести к их гибели. Шарлотта и Эмили хотели поиграть в "Посмотрите, кто теперь обезьянка", словесную игру, которую Марти изобрел пару лет назад, чтобы развлечь их во время долгих автомобильных поездок. Они уже играли дважды с тех пор, как уехали из Мишн-Вьехо. Пейдж отказалась присоединиться к ним, сославшись на необходимость сосредоточить свое внимание на вождении, а Марти в итоге вел себя как обезьяна чаще, чем обычно, потому что его отвлекало беспокойство. Верховья Сьерры скрылись в тумане. Облака постепенно чернели, как будто огни скрытого солнца догорали дотла, оставляя на небесах лишь обугленные руины. 10 Владельцы мотеля называли свое заведение коттеджем. Здания были увиты ветвями стофутовых дугласовых елей, сосен поменьше и тамараков. Дизайн был нарочито деревенским. Конечно, номера не могли сравниться с номерами в отеле Ritz-Carlton, и попытка дизайнера интерьера вызвать в памяти Баварию с помощью панелей из сучковатой сосны и массивной деревянной мебели была неудачной, но Дрю Ослетт, тем не менее, нашел жилье приятным. Большой каменный камин, в котором уже были разложены поленья и стартовые материалы, был особенно привлекателен; через несколько минут после их прибытия в нем пылал огонь. Алек Спайсер позвонил в группу наблюдения, расположенную в фургоне через дорогу от дома Стиллуотеров. Языком, столь же загадочным, как и некоторые заявления Клокера, он сообщил им, что кураторы Альфи сейчас в городе и с ними можно связаться в мотеле. “Ничего нового”, - сказал Спайсер, повесив трубку. “Джима и Элис Стиллуотер еще нет дома. Сын и его семья тоже не объявились, и, конечно, нет никаких признаков нашего мальчика.” Спайсер включил весь свет в комнате и раздвинул шторы, потому что на нем все еще были солнцезащитные очки, хотя он и снял кожаную летную куртку. Ослетт подозревал, что Алек Спайсер не снимал темные очки, чтобы заняться сексом, и, возможно, даже не ложился спать по ночам. Они втроем устроились на вращающихся стульях-бочонках вокруг обеденного стола из сосны в елочку, стоявшего на компактной кухоньке. Из расположенного рядом многостворчатого окна открывался вид на лесистый склон за мотелем. Из черного кожаного портфеля Спайсер достал несколько предметов, которые понадобятся Ослетту и Клокеру, чтобы инсценировать убийства семьи Стиллуотер так, как того желало министерство внутренних дел. “Два мотка плетеной проволоки”, - сказал он, выкладывая на стол пару обернутых в пластик катушек. “Свяжите этим запястья и лодыжки дочерей. Не свободно. Достаточно крепко, чтобы причинить боль. Так было в случае с Мэрилендом ”. “Хорошо”, - сказал Ослетт. “Не перерезайте проволоку”, - проинструктировал Спайсер. “После того, как свяжете запястья, протяните ту же нить к лодыжкам. По одной катушке на каждую девушку. Это тоже похоже на Мэриленд”. Следующим предметом, извлеченным из портфеля, был пистолет. “Это девятимиллиметровый пистолет SIG”, - сказал Спайсер. “Разработан швейцарским производителем, но на самом деле производится компанией Sauer в Германии. Очень хорошая модель”. Принимая сигнал, Ослетт сказал: “Это то, чем мы занимаемся с женой и детьми?” Спайсер кивнул. “Тогда сам Стиллуотер”. Ослетт ознакомился с пистолетом, в то время как Спайсер достал из портфеля коробку с патронами калибра 9 мм. “Это то же самое оружие, которым пользовался отец в Мэриленде?” “Совершенно верно”, - сказал Спайсер. “Записи покажут, что он был куплен Мартином Стиллуотером три недели назад в том же оружейном магазине, где он покупал другое оружие. Есть клерк, которому заплатили за то, чтобы он помнил, как продавал ему это.” “Очень мило”. “Коробка, в которой был доставлен этот пистолет, и товарный чек уже были подложены в один из ящиков стола в домашнем офисе Стиллуотера, внизу, в Мишн-Вьехо”. Улыбаясь, преисполненный неподдельного восхищения, начиная верить, что они собираются спасти Телеканал, Ослетт сказал: “Превосходное внимание к деталям”. “Всегда”, - сказал Спайсер. Макиавеллиевская сложность плана восхитила Ослетта так, как Уайла Э. Сложные схемы Койота в мультфильмах "Дорожный бегун" приводили его в восторг в детстве — за исключением того, что в этом случае койоты были неизбежными победителями. Он взглянул на Карла Клокера, ожидая, что тот тоже будет в восторге. Путешественник чистил под ногтями лезвие перочинного ножа. Выражение его лица было мрачным. Судя по всему, его разум находился по меньшей мере в четырех парсеках и двух измерениях от Мамонтовых озер, Калифорния. Из портфеля Спайсер достал пластиковый пакет на молнии, в котором был сложенный лист бумаги. “Это предсмертная записка. Подделка. Но сделано так хорошо, что любой графолог был бы убежден, что это написано собственной рукой Стиллуотера.” “Что там написано?” Спросил Ослетт. Цитируя по памяти, Спайсер сказал: “‘Там червь. Роется внутри. Все мы заражены. Порабощены. Внутри паразиты. Так жить нельзя. Не может жить’. ” “Это из дела в Мэриленде?” Спросил Ослетт. “Слово в слово”. “Этот парень был жутким”. “Не буду с тобой спорить по этому поводу”. “Мы оставим это рядом с телом?” “Да. Обращайтесь с этим только в перчатках. И прижмите к нему пальцы Стиллуотера после того, как убьете его. Бумага твердая, гладкая. Отпечатки должны хорошо сохраняться ”. Спайсер снова полез в портфель и достал еще один пакет на молнии, в котором лежала черная ручка. “Сценарист ”Пентел Роллинг", - сказал Спайсер. “Взято из коробки с ними в ящике стола Стиллуотера”. “Это то, чем была написана предсмертная записка?” “Да. Оставьте это где-нибудь поблизости от его тела, без крышки”. Ослетт с улыбкой оглядел набор блюд на столе. “Это действительно будет весело”. Пока они ждали сигнала тревоги от группы наблюдения, которая следила за домом старшего Стиллуотерса, Ослетт рискнул прогуляться до магазина лыж в скоплении магазинов и ресторанов через дорогу от мотеля. За то короткое время, что они находились в комнате, воздух, казалось, стал еще более горьким, а небо казалось покрытым синяками. Товары в магазине были первоклассными. Он быстро смог облачиться в хорошо сшитое термобелье, импортированное из Швеции, и черный штормовой костюм Hard Corps Gore-Tex / Thermolite. У костюма была светоотражающая серебристая подкладка, откидной капюшон, колени анатомической формы, нейлоновые защитные накладки, утепленные зимние ботинки с прорезиненными застежками и достаточное количество карманов, чтобы удовлетворить запросы фокусника. Поверх этого на нем был фиолетовый жилет сборной США по фристайлу с утеплителем из термопластика, светоотражающей подкладкой, эластичными ластовицами и усиленными плечами. Он также купил перчатки — итальянская кожа и нейлон, почти такие же гибкие, как вторая кожа. Он подумывал о покупке высококачественных защитных очков, но решил остановиться на хороших солнцезащитных очках, поскольку на самом деле не собирался кататься на горных склонах. Его потрясающие лыжные ботинки выглядели так, как если бы робот-Терминатор надевал их, чтобы пробивать ногами бетонные стены. Он чувствовал себя невероятно крутым. Поскольку было необходимо примерить каждый предмет одежды, он воспользовался возможностью переодеться из одежды, в которой пришел в магазин. Продавец услужливо сложил одежду в хозяйственную сумку, которую Ослетт взял с собой, когда отправился в обратный путь в мотель в своем новом снаряжении. С каждой минутой он был все более оптимистичен в отношении их перспектив. Ничто так не поднимало настроение, как поход по магазинам. Когда он вернулся в комнату, хотя его не было уже полчаса, новостей не было. Спайсер сидел в кресле, все еще в солнцезащитных очках, и смотрел ток-шоу. Чернокожая женщина плотного телосложения с пышными волосами брала интервью у четырех мужчин-трансвеститов, которые пытались завербоваться как женщины в Корпус морской пехоты Соединенных Штатов и получили отказ, хотя они, казалось, верили, что президент намеревался вмешаться от их имени. Клокер, конечно же, сидел за столом у окна в серебристом предгрозовом свете, читая Гекльберри Кирка и Сочащихся кровью шлюх Альфы Центавра, или как бы там ни называлась эта чертова книга. Его единственной уступкой погоде в Сьерра было сменить свитер с рисунком арлекина на кашемировый свитер с длинными рукавами оранжевого цвета, от которого скручивало живот. Ослетт отнес черный портфель в одну из двух спален, примыкающих к гостиной. Он высыпал содержимое на одну из кроватей размера "queen-size", сел на матрас, скрестив ноги, снял свои новые солнцезащитные очки и осмотрел хитроумный реквизит, который обеспечил бы посмертное осуждение Мартина Стиллуотера за множественные убийства и самоубийства. Ему предстояло решить ряд проблем, в том числе, как убить всех этих людей с наименьшим шумом. Его не беспокоила стрельба, которую можно было так или иначе приглушить. Его беспокоили крики. В зависимости от того, где был нанесен удар, там могли быть соседи. Если бы их предупредили, соседи вызвали бы полицию. Через пару минут он надел солнцезащитные очки и вышел в гостиную. Он прервал просмотр телевизора Спайсером: “Мы их растратим, тогда какое полицейское ведомство будет этим заниматься?” “Если это произойдет здесь, - сказал Спайсер, - то, вероятно, в Управлении шерифа округа Маммот”. “У нас там есть друг?” “Не сейчас, но я уверен, что мы могли бы это сделать”. “Коронер?” “Здесь, в глуши — возможно, просто местный гробовщик ”. “Нет специальных навыков криминалиста?” Спайсер сказал: “Он отличит пулевое отверстие от задницы, но не более того”. “Значит, если мы сначала прикончим жену и Стиллуотера, никто не будет достаточно искушен, чтобы определить порядок убийств?” “Судебно-медицинской лаборатории большого города было бы трудно сделать это, если бы разница составляла, скажем, меньше часа”. Ослетт сказал: “Я вот о чем думаю ... если мы сначала попытаемся разобраться с детьми, у нас возникнут проблемы со Стилуотером и его женой”. “Как же так?” “Либо Клокер, либо я можем прикрыть родителей, пока другой отведет детей в другую комнату. Но раздевать девушек, связывать им руки и лодыжки — на это уйдет десять-пятнадцать минут, как в Мэриленде. Даже если один из нас прикрывает Стиллуотера и его жену из пистолета, они не собираются сидеть сложа руки из-за этого. Они оба бросятся на меня или на Клокера, кто бы их ни охранял, и вместе они могут одержать верх.” “Я сомневаюсь в этом”, - сказал Спайсер. “Как вы можете быть уверены?” “В наши дни люди бесхребетны”. “Стиллуотер отбивался от Альфи”. “Верно”, - признал Спайсер. “Когда ей было шестнадцать, жена нашла своих отца и мать мертвыми. Старик убил мать, затем себя—” Спайсер улыбнулся. “Приятное совпадение с нашим сценарием”. Ослетт об этом не думал. “Хорошая мысль. Возможно, это также объясняет, почему Стиллуотер не смог написать роман, основанный на случае в Мэриленде. Как бы то ни было, три месяца спустя она обратилась в суд с ходатайством освободить ее от опекуна и объявить юридически совершеннолетней.” “Крутая сука”. “Суд согласился. Он удовлетворил ее ходатайство”. “Так что сначала порази родителей”, - посоветовал Спайсер, ерзая в кресле, как будто у него начал неметь зад. “Именно это мы и сделаем”, - согласился Ослетт. Спайсер сказал: “Это гребаное безумие”. На мгновение Ослетту показалось, что Спайсер комментирует их планы относительно Стиллуотеров. Но он имел в виду телевизионную программу, к которой его внимание снова переключилось. В ток-шоу ведущий с пышной прической выпроводил трансвеститов и представил новую группу гостей. На сцене сидели четыре женщины сердитого вида. Все они были в странных шляпах. Когда Ослетт выходил из комнаты, он краем глаза заметил Клокера. Путешественник все еще сидел за столиком у окна, прикованный к книге, но Ослетт не позволил здоровяку испортить ему настроение. В спальне он снова сел на кровать среди своих игрушек, снял солнцезащитные очки и с удовольствием разыгрывал в уме убийства, планируя все возможные варианты. Снаружи поднялся ветер. Похоже, это были волки. 11 Он останавливается на станции технического обслуживания, чтобы спросить дорогу по адресу, который он помнит из картотеки. Молодой служащий может ему помочь. В 2:10 он въезжает в район, в котором, очевидно, вырос. Участки большие, с многочисленными голыми зимой березами и большим разнообразием вечнозеленых растений. Дом его мамы и папы находится в середине квартала. Это скромное двухэтажное строение из белой вагонки с лесисто-зелеными ставнями. Глубокое парадное крыльцо украшено тяжелыми белыми балясинами, зелеными перилами и декоративными фестонами вдоль карниза. Место выглядит теплым и гостеприимным. Оно похоже на дом из старого фильма. Здесь мог бы жить Джимми Стюарт. С первого взгляда понимаешь, что внутри живет любящая семья, порядочные люди, которым есть чем поделиться, что отдать. Он ничего не помнит в этом квартале, и меньше всего дом, в котором, по-видимому, провел свое детство и юность. С таким же успехом это могло быть жилище совершенно незнакомых людей в городе, который он никогда не видел до этого самого дня. Он взбешен тем, до какой степени ему промыли мозги и лишили драгоценных воспоминаний. Потерянные годы преследуют его. Полная разлука с теми, кого он любит, настолько жестока и опустошительна, что он оказывается на грани слез. Однако он подавляет свой гнев и горе. Он не может позволить себе быть эмоциональным, пока его положение остается нестабильным. Единственное, что он узнает по соседству, - это фургон, припаркованный через дорогу от дома его родителей. Он никогда не видел именно этот фургон, но знает его тип. Вид этого встревожил его. Это автомобиль для отдыха. Цвета карамельного яблока. Увеличенная колесная база обеспечивает более просторный салон. Овальный купол кемпера на крыше. Большие брызговики с хромированными буквами: FUN TRUCK. На задний бампер нанесены накладывающиеся друг на друга прямоугольные, круглые и треугольные наклейки, увековечивающие посещение национального парка Йосемити, Йеллоустоуна, ежегодного родео в Калгари, Лас-Вегаса, плотины Боулдер и других туристических достопримечательностей. Декоративные параллельные зеленые и черные полосы волнисто тянутся вдоль борта, прерываемые парой зеркальных обзорных окон. Возможно, фургон - это только то, чем кажется, но с первого взгляда он убежден, что это пост наблюдения. Во-первых, это кажется слишком агрессивно развлекательным, ярким. Благодаря его обучению методам наблюдения он знает, что иногда такие фургоны стремятся заявить о своей безвредности, привлекая к себе внимание, потому что потенциальные объекты наблюдения ожидают, что машина слежки будет незаметной, и никогда не подумают, что за ними наблюдают, скажем, из циркового фургона. Тогда возникает проблема с зеркальными окнами сбоку, которые позволяют людям внутри видеть, оставаясь незамеченными, обеспечивая уединение, которое может понравиться любому отдыхающему, но которое также идеально подходит для агентов под прикрытием. Он не замедляет шага, приближаясь к дому своих родителей, и старается не проявлять никакого интереса ни к резиденции, ни к красному фургону цвета конфет-эппл. Почесывая лоб правой рукой, он также умудряется прикрыть лицо, проходя мимо этих отражающих обзорных окон. Пассажиры фургона, если таковые имеются, должно быть, наняты неизвестными людьми, которые так безжалостно манипулировали им до Канзас-Сити. Они являются связующим звеном с его таинственным начальством. Он так же заинтересован в них, как и в восстановлении контакта со своими любимыми матерью и отцом. Через два квартала он поворачивает направо на углу и направляется обратно к торговому району недалеко от центра города, где ранее проходил мимо магазина спортивных товаров. У него нет огнестрельного оружия и, в любом случае, он не может купить его с глушителем, поэтому ему необходимо обзавестись парой простых видов оружия. В 2:20 в номере мотеля зазвонил телефон. Ослетт надел темные очки, спрыгнул с кровати и направился к двери в гостиную. Спайсер подошел к телефону, выслушал, пробормотал слово, которое могло бы означать “хорошо”, и повесил трубку. Повернувшись к Ослетту, он сказал: “Джим и Элис Стиллуотер только что вернулись домой с ленча”. “Будем надеяться, что Марти сейчас им позвонит”. “Он так и сделает”, - уверенно сказал Спайсер. Оторвавшись наконец от своей книги, Клокер сказал: “Кстати, об обеде, мы опаздываем”. “Холодильник на кухне забит продуктами из гастронома”, - сказал Спайсер. “Мясное ассорти, картофельный салат, салат с макаронами, чизкейк. Мы не умрем с голоду”. “Для меня ничего”, - сказал Ослетт. Он был слишком взволнован, чтобы есть. К тому времени, когда он возвращается в район, где живут его родители, на часах 2:45, через полчаса после того, как он ушел. Он остро ощущает, как уходят минуты. Фальшивый отец, Пейдж, и дети могут появиться в любой момент. Даже если они сделали еще одну остановку в туалете после Ред Маунтин или не развивали такой высокой скорости, как тогда, когда он следовал за ними, они практически наверняка прибудут не более чем через пятнадцать-двадцать минут. Он отчаянно хочет увидеть своих родителей до того, как вероломный самозванец доберется до них. Ему нужно подготовить их к тому, что произошло, и заручиться их помощью в его битве за возвращение жены и дочерей. Он обеспокоен тем, что претендент доберется до них первым. Если это существо смогло так основательно проникнуть к Пейдж, Шарлотте и Эмили, возможно, есть риск, каким бы незначительным он ни был, что оно завоюет расположение мамы и папы. Когда он сворачивает за угол в квартал, где прошло его незапоминающееся детство, он уже не за рулем "Камри", которую угнал на рассвете в Лагуна-Хиллз. Он находится в фургоне флориста, доставляющем товары, - удачное приобретение, которое он сделал силой, покинув магазин спортивных товаров. Он многого добился за полчаса. Тем не менее, время поджимает. Хотя день становится все более унылым, он ведет машину с опущенным солнцезащитным козырьком. На нем бейсболка, низко надвинутая на лоб, и университетская куртка на флисовой подкладке, принадлежащие молодому человеку, который на самом деле доставляет Цветы Мерчисон. Замаскированный солнцезащитным козырьком и кепкой, он будет неузнаваем для любого, кто увидит его за рулем. Он подъезжает к обочине и паркуется прямо за фургоном для отдыха, в котором, как он подозревает, расположилась группа слежки. Он выходит из своей машины и быстро идет к задней части, не давая им времени понаблюдать за ним. У него одна задняя дверь. Петли нуждаются в смазке; они скрипят. Мертвый доставщик лежит на спине на полу грузового отсека. Его руки сложены на груди, и он окружен цветами, как будто он уже забальзамирован и доступен для обозрения скорбящим. Из пластикового пакета, лежащего рядом с трупом, он достает ледоруб, который купил на обширной выставке альпинистского снаряжения в магазине спортивных товаров. Цельный стальной инструмент имеет резиновую рукоятку. Одна головка на деловом конце по форме и размеру напоминает гвоздодер, в то время как другая головка злобно заострена. Он засовывает рукоятку за пояс джинсов. Из того же пластикового пакета он достает аэрозольный баллончик с противогололедным реагентом. Если распылить на существующий лед, он быстро растает. При нанесении на автомобильные стекла, замки и стеклоочистители перед замораживанием гарантированно предотвращает образование наледи. По крайней мере, так обещает этикетка. На самом деле его не волнует, работает это по назначению или нет. Он снимает крышку с баллончика под давлением, обнажая сопло. Есть две настройки: РАСПЫЛЕНИЕ и СТРУЯ. Он включает СТРУЮ, затем кладет баллончик в карман своей университетской куртки. Между ног трупа огромная композиция из роз, гвоздик, "нежное дыхание младенца" и папоротников в контейнере цвета морской волны. Он вытаскивает его из фургона и, держа обеими руками, закрывает дверь одним плечом. Соблюдая договоренность совершенно естественным образом, который, тем не менее, скрывает его лицо от наблюдателей в красном фургоне, он идет к двери дома, перед которым припаркованы обе машины. Цветы не предназначены никому по этому адресу. Он надеется, что никого нет дома. Если кто-то откроет дверь, он притворится, что обнаружил, что ошибся домом, чтобы вернуться на улицу, все еще держа перед собой договоренность. Ему повезло. На звонок в дверь никто не отвечает. Он звонит несколько раз и языком тела демонстрирует нетерпение. Он отворачивается от двери. Он идет по дорожке к выходу. Глядя сквозь букет цветов и зелени, который он держит перед собой, он видит, что с этой стороны красного фургона также есть два зеркальных окна в заднем отсеке. Учитывая, насколько пустынна и тиха улица, он знает, что они наблюдают за ним, не придумав ничего лучшего. Все в порядке. Он просто разочарованный доставщик из цветочного магазина. Они не увидят причин бояться его. Лучше, чтобы они понаблюдали за ним, отмахнулись от него и снова обратили свое внимание на белый обшитый вагонкой дом. Он сворачивает за борт машины наблюдения. Однако, вместо того, чтобы идти по потрескавшемуся тротуару к задней части фургона флориста, он сходит с тротуара перед ним и за красным “грузовичком развлечений”. В задней двери машины наблюдения есть зеркальный иллюминатор поменьше, и на случай, если они все еще наблюдают, он инсценирует несчастный случай. Он спотыкается, выпускает аранжировку из рук и брызжет слюной от гнева, когда она разбивается вдребезги о асфальт. “О, черт! Сукин сын. Мило, действительно мило. Черт побери, черт побери, черт побери.” Пока из него летят ругательства, он опускается к заднему иллюминатору и вытаскивает из кармана куртки баллончик с противогололедным реагентом. Левой рукой он берется за ручку двери. Если дверь заперта, он выдаст свои намерения, попытавшись открыть ее. Потерпев неудачу, у него будут серьезные неприятности, потому что у них, вероятно, будет оружие. Однако у них нет причин ожидать нападения, и он предполагает, что дверь будет не заперта. Он правильно предполагает. Рукоятка рычага перемещается плавно. Он не проверяет, не вышел ли кто-нибудь на улицу и не наблюдает ли за ним. Если он оглянется через плечо, это только усилит его подозрения. Он рывком открывает дверь. Забравшись в сравнительно темное нутро фургона, прежде чем он убедится, что внутри кто-то есть, он нажимает указательным пальцем на сопло аэрозольного баллончика, поводя им взад-вперед. В машине полно электронного оборудования. Тускло освещенные панели управления. Два вращающихся кресла, привинченных к полу. Двое мужчин из группы наблюдения. Ближайший мужчина, похоже, долю секунды назад встал со своего кресла и повернулся к задней двери, намереваясь посмотреть в иллюминатор. Он вздрагивает, когда дверь распахивается. Густая струя противогололедного химиката брызгает ему в лицо, ослепляя его. Он вдыхает его, обжигая горло, легкие. Его дыхание прерывается прежде, чем он успевает закричать. Теперь движения размыты. Как у машины. Запрограммированной. На высокой скорости. Ледоруб. Освободился от пояса. Плавная, мощная дуга. Замахнулся с огромной силой. В правый висок. Кризис. Парень тяжело падает. Рывком высвободите оружие. Второй мужчина. Второе кресло. В наушниках. Сидит за оборудованием позади кабины, спиной к двери. Наушники заглушают хрипы его напарника. Чувствует суматоху. Чувствует, как качается фургон, когда падает первый оперативник. Разворачивается. Удивленный, слишком поздно тянется за пистолетом в наплечной кобуре. Самодельная булава осыпает его лицо. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Первый мужчина на полу, беспомощно бьется в конвульсиях. Наступите на него, через него, продолжайте двигаться, двигайтесь размытым пятном прямо на второго мужчину. Топор. Еще раз. Топор. Топор. Тишина. Неподвижность. Тело на полу больше не бьется в конвульсиях. Все прошло хорошо. Ни криков, ни воплей, ни стрельбы. Он знает, что он герой, а герой всегда побеждает. Тем не менее, это облегчение, когда триумф достигнут, а не просто ожидаем. Он более расслаблен, чем был весь день. Вернувшись к задней двери, он высовывается наружу и оглядывает улицу. Поблизости никого не видно. Все тихо. Он захлопывает дверь, бросает ледоруб на пол и с благодарностью смотрит на мертвецов. Он чувствует себя таким близким к ним из-за того, чем они поделились. “ Спасибо тебе, ” нежно говорит он. Он обыскивает оба тела. Хотя у них в бумажниках есть удостоверения личности, он предполагает, что они фальшивые. Он не находит ничего интересного, кроме семидесяти шести долларов наличными, которые забирает. Быстрый осмотр фургона не выявил никаких папок, блокнотов, записных книжек или других бумаг, которые могли бы идентифицировать организацию, владеющую транспортным средством. Они работают четко. Наплечная кобура и револьвер висят на спинке стула, в котором сидел первый оперативник. Это "Смит и Вессон" .Особый пистолет шефа 38-го калибра. Он снимает свою университетскую куртку, надевает кобуру поверх свитера цвета клюквы, поправляет ее, пока ему не станет удобно, и снова надевает куртку. Он достает револьвер и вскрывает барабан. Поблескивают головки гильз. Полностью заряжен. Он защелкивает барабан и снова убирает оружие в кобуру. У мертвеца на полу на поясе кожаный мешочек. В нем два автомата быстрого заряжания. Он берет это и прикрепляет к своему собственному поясу, что дает ему больше боеприпасов, чем ему могло бы понадобиться просто для борьбы с фальшивым отцом. Однако его безликое начальство, похоже, настигло его, и он не может предположить, с какими неприятностями он может столкнуться, прежде чем вернет себе свое имя, свою семью и украденную у него жизнь. Второй мертвец, обмякший в кресле, опустив подбородок на грудь, так и не успел вытащить пистолет, за которым тянулся. Он остается в кобуре. Он убирает его. Специальный пистолет другого шефа. Из-за короткого ствола он помещается в относительно вместительный карман университетской куртки. Остро осознавая, что у него мало времени, он выходит из фургона и закрывает за собой дверь. Первые снежинки шторма по спирали срываются с северо-западного неба вместе с холодным бризом. Поначалу их немного, но они крупные и кружевные. Переходя улицу по направлению к белому обшитому вагонкой дому с зелеными ставнями, он высовывает язык, чтобы поймать немного хлопьев. Вероятно, он делал то же самое, когда мальчиком, живущим на этой улице, радовался первому снегу в этом сезоне. У него нет воспоминаний о снеговиках, битвах в снежки с другими детьми или катании на санках. Хотя он, должно быть, и совершил эти поступки, они были вычеркнуты вместе со многим другим, и он был лишен сладкой радости ностальгических воспоминаний. Мощеная дорожка пересекает по-зимнему коричневую лужайку перед домом. Он поднимается по трем ступенькам и пересекает глубокое крыльцо. У двери его парализует страх. Его прошлое лежит по другую сторону этого порога. И будущее тоже. С момента внезапного осознания себя и отчаянного стремления к свободе он зашел так далеко. Возможно, это самый важный момент в его кампании за справедливость. Поворотный момент. Родители могут быть верными союзниками в трудные времена. Их вера. Их доверие. Их бессмертная любовь. Он боится, что на пороге успеха сделает что-нибудь, что оттолкнет их и уничтожит его шансы на возвращение к жизни. Слишком многое поставлено на карту, если он осмелится позвонить в колокольчик. Обескураженный, он оборачивается, чтобы посмотреть на улицу, и приходит в восторг от увиденного, потому что снег падает гораздо быстрее, чем когда он подходил к дому. Хлопья по-прежнему огромные и пушистые, их миллионы, кружащиеся под легким северо-западным ветром. Они настолько ярко-белые, что кажутся светящимися, каждая кружевная кристаллическая форма наполнена мягким внутренним светом, и день больше не кажется унылым. Мир настолько тих и безмятежен — два редких качества в его опыте, — что он также больше не кажется вполне реальным, как будто он был перенесен каким-то волшебным заклинанием в один из тех стеклянных шаров, которые содержат диораму с причудливой зимней сценой и которые будут наполняться вечным хлопьевидным потоком, если их периодически встряхивать. Эта фантазия привлекательна. Часть его тоскует по застывшему миру за стеклом, безобидной тюрьме, вневременной и неизменной, в покое, чистоте, без страха и борьбы, без потерь, где сердце никогда не тревожится. Прекрасно, прекрасно, падающий снег, выбеливающий небо на фоне земли внизу, искрящийся воздух. Это так прекрасно, трогает его так глубоко, что слезы наворачиваются на глаза. Он очень чувствителен. Иногда самые обыденные переживания бывают такими острыми. Чувствительность может быть проклятием в этом суровом мире. Собрав все свое мужество, он снова поворачивается к дому. Он звонит в звонок, ждет всего несколько секунд и звонит снова. Дверь открывает его мать. Он не помнит ее, но интуитивно знает, что это женщина, которая дала ему жизнь. Ее лицо слегка полноватое, относительно без морщин для ее возраста, и сама суть доброты. Его черты - отголосок ее черт. У нее глаза того же оттенка голубизны, который он видит, когда смотрится в зеркало, хотя ее глаза кажутся ему окнами в душу, гораздо более чистую, чем его собственная. “Марти!” - говорит она с удивлением и быстрой теплой улыбкой, раскрывая ему объятия. Тронутый ее мгновенным принятием, он переступает порог, попадает в ее объятия и крепко прижимается к ней, как будто отпустить - значит утонуть. “Милый, что это? Что не так?” - спрашивает она. Только тогда он понимает, что рыдает. Он так тронут ее любовью, так благодарен за то, что нашел место, где ему самое место и где ему рады, что не может контролировать свои эмоции. Он зарывается лицом в ее белые волосы, от которых слабо пахнет шампунем. Она кажется такой теплой, теплее, чем другие люди, и он задается вопросом, всегда ли так чувствует себя мать. Она зовет его отца: “Джим! Джим, иди сюда скорее!” Он пытается заговорить, пытается сказать ей, что любит ее, но его голос срывается прежде, чем он успевает произнести хоть слово. Затем в коридоре появляется его отец, спешащий к ним. Сдерживаемые слезы не могут помешать ему узнать своего отца. Они похожи друг на друга в большей степени, чем он и его мать. “Марти, сынок, что случилось?” Он обменивает одно объятие на другое, невыразимо благодарный за распростертые объятия своего отца, больше не одинокий, живущий теперь в мире под стеклом, ценимый и любимый, любимый. “Где Пейдж?” спрашивает его мать, глядя через открытую дверь на заснеженный день. “Где девочки?” “Мы обедали в закусочной, - говорит его отец, - и Джейни Торресон сказала, что тебя показывали в новостях, что-то о том, что ты кого-то застрелил, но, возможно, это розыгрыш. В этом не было никакого смысла.” Он все еще задыхается от эмоций, не в состоянии ответить. Его отец говорит: “Мы пытались дозвониться тебе, как только переступили порог, но у нас сработал автоответчик, поэтому я оставил сообщение”. Его мать снова спрашивает о Пейдж, Шарлотте, Эмили. Он должен взять себя в руки, потому что фальшивый отец может появиться в любую минуту. “Мама, папа, у нас большие неприятности”, - говорит он им. “Ты должен помочь нам, пожалуйста, Боже мой, ты должен помочь”. Его мать закрывает дверь от холодного декабрьского воздуха, и они ведут его в гостиную, по одному с каждой стороны от него, окружая его своей любовью, прикасаясь к нему, их лица полны заботы и сострадания. Он дома. Наконец-то он дома. Он помнит гостиную не больше, чем свою мать, своего отца или снега своей юности. Дубовый пол более чем наполовину покрыт ковром в персидском стиле персиковых и зеленых тонов. Мебель обита тканью бирюзового цвета, а видимое дерево - темно-красно-коричневая вишня. На каминной полке, по бокам от пары ваз, на которых изображены сцены из китайского храма, торжественно тикают часы. Подводя его к дивану, его мать спрашивает: “Милый, чей пиджак на тебе?” “Мой”, - говорит он. “Но это школьная куртка нового фасона”. “С Пейдж и детьми все в порядке?” Спрашивает папа. “Да, с ними все в порядке, они не пострадали”, - говорит он. Теребя куртку, его мать говорит: “Школа приняла этот стиль всего два года назад”. “Это мое”, - повторяет он. Он снимает бейсболку, прежде чем она успевает заметить, что она ему немного великовата. На одной стене висят фотографии его, Пейдж, Шарлотты и Эмили в разном возрасте. Он отводит глаза от этой галереи, потому что это слишком глубоко трогает его и грозит вызвать еще больше слез. Он должен прийти в себя и сохранить контроль над своими эмоциями, чтобы донести суть этой сложной и загадочной ситуации до своих родителей. У них троих мало времени, чтобы разработать план действий до прибытия самозванца. Его мать сидит рядом с ним на диване. Она держит его правую руку обеими руками, нежно, ободряюще сжимая. Слева от него его отец присаживается на краешек кресла, наклонившись вперед, внимательный, озабоченно хмурящийся. Ему так много нужно им рассказать, и он не знает, с чего начать. Он колеблется. На мгновение он боится, что никогда не найдет нужного первого слова, замолкает, подавленный психологическим блоком, даже более серьезным, чем тот, который постиг его, когда он сидел за компьютером в своем офисе и пытался написать первое предложение нового романа. Однако, когда он внезапно начинает говорить, слова хлещут из него, как ливневые потоки из-за разрушающейся баррикады. “Мужчина, есть мужчина, он похож на меня, точно похож на меня, даже я не вижу никакой разницы, и он украл мою жизнь. Пейдж и девочки думают, что он - это я, но это не я, я не знаю, кто он и как он дурачит Пейдж. Он забрал мои воспоминания, оставил меня ни с чем, и я просто не знаю, как, не представляю, как ему удалось украсть у меня так много и оставить меня такой опустошенной ”. Его отец, кажется, поражен, и вполне возможно, что он был поражен этими ужасающими откровениями. Но что-то не так с испугом отца, какое-то неуловимое качество, которое не поддается определению. Мамины руки сжимают его правую руку так, что это кажется скорее рефлекторным, чем осознанным. Он не смеет взглянуть на нее. Он спешит дальше, понимая, что они сбиты с толку, стремясь заставить их понять. “Говорит, как я, двигается и стоит, как я, кажется, что он это я, поэтому я много думал об этом, пытаясь понять, кем он мог быть, откуда он мог взяться, и я продолжаю возвращаться к тому же объяснению, даже если оно кажется невероятным, но это должно быть как в фильмах, знаете, как с Кевином Маккарти или Дональдом Сазерлендом в ремейке " Вторжения похитителей тел ", что-то нечеловеческое, не от мира сего, что-то, что может идеально имитировать нас и стереть наши воспоминания, стать нами, за исключением того, что ему почему-то не удалось убить меня и избавиться от моего тела после того, как он забрал то, что было в моем разуме ”. Затаив дыхание, он делает паузу. На мгновение ни один из его родителей не произносит ни слова. Они обмениваются взглядами. Ему не нравится этот взгляд. Он ему совсем не нравится. “Марти, ” говорит папа, - может быть, тебе лучше вернуться к началу, помедленнее, рассказать нам точно, что произошло, шаг за шагом”. “Я пытаюсь сказать тебе”, - раздраженно говорит он. “Я знаю, это невероятно, в это трудно поверить, но я говорю тебе, папа”. “Я хочу помочь тебе, Марти. Я хочу верить. Так что просто успокойся, расскажи мне все с самого начала, дай мне шанс понять”. “У нас не так много времени. Разве ты не понимаешь? Пейдж и девочки едут сюда с этим ... этим существом, этой нечеловеческой тварью. Я должен увести их от этого. С вашей помощью я должен как-то покончить с этим и вернуть свою семью, пока не стало слишком поздно ”. Его мать бледна, закусывает губу. Ее глаза затуманиваются от подступающих слез. Ее руки так крепко сжимают его руки, что она почти причиняет ему боль. Он смеет надеяться, что она осознает срочность и ужасный характер угрозы. Он говорит: “Все будет хорошо, мама. Как-нибудь мы с этим справимся. Вместе у нас есть шанс”. Он бросает взгляд на передние окна. Он ожидает увидеть BMW, въезжающий на заснеженную улицу. Пока нет. У них еще есть время, возможно, всего минуты, секунды, но время. Папа прочищает горло и говорит: “Марти, я не знаю, что здесь происходит—” “Я сказал тебе, что происходит!” - кричит он. “Черт возьми, папа, ты не представляешь, через что я прошел”. Слезы снова подступают к горлу, и он изо всех сил пытается их подавить. “Мне было так больно, я был так напуган, сколько себя помню, так напуган, одинок и пытаюсь понять”. Его отец протягивает руку, кладет ее ему на колено. Папа встревожен, но не так, как следовало бы. Он явно не сердится из-за того, что какая-то инопланетная сущность украла жизнь его сына, не так напуган, как следовало бы, известием о том, что нечеловеческое присутствие теперь ходит по земле, выдавая себя за человека. Скорее, он кажется просто обеспокоенным и ... грустным. В его лице и голосе чувствуется безошибочная и неуместная грусть. “Ты не один, сынок. Мы всегда рядом с тобой. Конечно, вы это знаете. ” “Мы будем рядом с тобой”, - говорит мама. “Мы окажем тебе любую помощь, в которой ты нуждаешься”. “Если Пейдж приедет, как ты говоришь, “ добавляет его отец, ” мы сядем вместе, когда она приедет, обсудим это, попытаемся понять, что происходит”. Их голоса звучат слегка покровительственно, как будто они разговаривают с умным и восприимчивым ребенком, но все же ребенком. “Заткнись! Просто заткнись!” Он вырывает руку из хватки матери и вскакивает с дивана, дрожа от разочарования. Окно. Падает снег. Улица. БМВ нет. Но скоро. Он отворачивается от окна, поворачивается лицом к своим родителям. Его мать сидит на краю дивана, закрыв лицо руками, сгорбив плечи, в позе горя или отчаяния. Он должен заставить их понять. Он потребляется на что нужно, и, разочарованный своей неспособностью попасть даже самые основы ситуацию через них. Его отец поднимается со стула. Стоит в нерешительности. Руки по швам. “Марти, ты пришел к нам за помощью, и мы хотим помочь, Бог свидетель, мы хотим, но мы не сможем помочь, если ты нам не позволишь”. Убирая руки от лица, со слезами на щеках, его мать говорит: “Пожалуйста, Марти. Пожалуйста”. “Время от времени все совершают ошибки”, - говорит его отец. “Если это наркотики, ” сквозь слезы говорит его мать, обращаясь скорее к отцу, чем к нему, “ мы справимся с этим, милый, мы справимся с этим, мы сможем найти лечение от этого”. Его застекленный мир — прекрасный, мирный, без времени, — в котором он жил в те драгоценные минуты, с тех пор как его мать раскрыла ему объятия у входной двери, теперь внезапно рушится. Уродливая, зазубренная трещина пересекает плавный изгиб кристалла. Сладкая, чистая атмосфера этого кратковременного рая улетучивается с свистом, впуская ядовитый воздух ненавистного мира, существование в котором требует бесконечной борьбы с безнадежностью, одиночеством, отверженностью. “Не поступай так со мной”, - умоляет он. “Не предавай меня. Как ты можешь так поступать со мной? Как ты можешь оборачиваться против меня? Я твой ребенок”. Разочарование сменяется гневом. “Твой единственный ребенок”. Гнев сменяется ненавистью. “Мне нужно. Мне нужно. Разве ты не видишь?” Он дрожит от ярости. “Тебе все равно? Ты бессердечный? Как ты можешь быть так ужасен со мной, так жесток? Как ты мог допустить, чтобы до этого дошло?” 12 На станции техобслуживания в Бишопе они остановились достаточно надолго, чтобы купить цепи противоскольжения и доплатить за то, чтобы пристегнуть их к колесам BMW. Дорожный патруль Калифорнии рекомендовал, но пока не требовал, чтобы все транспортные средства, направляющиеся в Сьерра-Неваду, были оснащены цепями. Трасса 395 стала раздвоенной к западу от Бишопа, и, несмотря на резкое увеличение высоты, они быстро проехали Рованну и озеро Кроули, мимо ручья Макги и озера Каторжник, свернув с 395 на трассу 203 немного южнее горячих источников Каса Диабло. Дом Диабло. Дом дьявола. Значение этого имени никогда раньше не приходило Марти в голову. Теперь все было предзнаменованием. Снег начал падать еще до того, как они добрались до Мамонтовых озер. Крупные хлопья были сплетены почти так же свободно, как дешевое кружево. Они падали в таком изобилии, что казалось, больше половины объема воздуха между землей и небом занято снегом. Он сразу же начал прилипать, отделав пейзаж искусственным горностаем. Пейдж проехала Маммот-Лейкс без остановки и повернула на юг, к озеру Мэри. Шарлотта и Эмили на заднем сиденье были настолько очарованы снегопадом, что на данный момент их не нужно было развлекать. К востоку от гор небо было серо-черным и бурлило. Здесь, в зимнем сердце Сьерры, это было похоже на циклопический глаз, покрытый молочно-белой катарактой. Поворот с шоссе 203 был отмечен сосновой рощицей, на самом высоком экземпляре которой виднелись шрамы от удара молнии десятилетней давности. Удар молнии не просто повредил сосну, но и способствовал ее мутантному росту, пока она не превратилась в корявую и злобную башню. Снежинки были мельче, чем раньше, и падали сильнее, подгоняемые северо-западным ветром. После игривого дебюта шторм становился серьезным. Дорога, ведущая вверх по склону, пролегала через горные луга и леса — последних становилось все больше, а первых все меньше — и в конце концов миновала справа огороженный цепью участок площадью более ста акров. Этот участок был приобретен одиннадцать лет назад Пророческой церковью Вознесения, культом, который следовал учению преподобного Джонатана Кейна и верил, что верующие вскоре будут левитированы с земли, оставив только некрещеных и по-настоящему нечестивых терпеть тысячу лет изнурительной войны и ада на земле, прежде чем свершится страшный Суд. Как оказалось, Кейн был растлителем малолетних, который снимал на видео свое жестокое обращение с детьми членов культа. Он попал в тюрьму, две тысячи его последователей рассеялись по ветру разочарования и предательства, а собственность со всеми ее зданиями была связана судебными тяжбами почти пять лет. Некоторые фантазии были разрушительными. Сетчатый забор, увенчанный мотками опасной колючей проволоки, местами был сломан. Вдалеке высоко над деревьями возвышался шпиль их церкви. Под ним находились покатые крыши множества зданий, в которых верующие спали, принимали пищу и ждали, когда десница Господа Всемогущего вознесет их к небесам. Шпиль стоял нетронутым. Но в зданиях под ним не хватало многих дверей и окон, в них обитали крысы, опоссумы и еноты, лишенные славы и покрытые шерстью от разложения. Иногда вандалами были люди. Но ветер, лед и снег нанесли большую часть ущерба, как будто Бог, изменив погоду по Своей прихоти, вынес приговор Церкви Вознесения, который Он еще не был готов вынести остальному человечеству. Хижина также находилась справа от узкой окружной дороги, следующей собственности после огромного участка, принадлежавшего несуществующему культу. Расположенное в трехстах ярдах от тротуара, в конце грунтовой дороги, это было одно из многих подобных убежищ, разбросанных по окрестным холмам, большинство из которых занимали акр земли или больше. Это было одноэтажное строение с посеребренным от непогоды кедровым сайдингом, шиферной крышей, экранированным передним крыльцом и фундаментом из речного камня. На протяжении многих лет его отец и мать расширяли первоначальное здание, пока в нем не появились две спальни, кухня, гостиная и две ванные комнаты. Они припарковались перед коттеджем и вышли из "БМВ". Окружающие ели, сахарные сосны и пондероза были древними и огромными, а свежий воздух был напоен их ароматом. Сугробы сухих иголок и десятки сосновых шишек усеивали территорию. Снег достигал земли только между деревьями и в редких просветах между их соломенными ветвями. Марти пошел в дровяной сарай за хижиной. Дверь была закрыта на засов и колышек. Внутри, справа от входа, у стены, запасной ключ был плотно завернут в пластик и зарыт на полдюйма под земляной пол. Когда Марти вернулся к передней части хижины, Эмили, пригнувшись, обходила одно из самых больших деревьев, внимательно изучая упавшие с него шишки. Шарлотта исполняла дико преувеличенный балет на открытом пространстве между деревьями, куда падал широкий столб снега, словно прожектор на сцене. “Я Снежная королева!” Затаив дыхание, объявила Шарлотта, кружась и подпрыгивая. “Я властвую над зимой! Я могу приказать выпасть снегу! Я могу сделать мир сияющим, белым и прекрасным!” Когда Эмили начала собирать охапку шишек, Пейдж сказала: “Дорогая, ты не принесешь их в дом”. “Я собираюсь заняться искусством”. “Они грязные”. “Они прекрасны”. “Они красивые и грязные”, - сказала Пейдж. “Я создам здесь искусство”. “Падай снег! Дуй снегом! Снежный вихрь, кружись и прыгай!” - скомандовала танцующая Снежная королева, когда Марти поднялся по деревянным ступенькам и открыл сетчатую дверь на крыльцо. В то утро девочки были одеты в джинсы и шерстяные свитера, чтобы подготовиться к поездке в Сьерры, на них были утепленные нейлоновые куртки и матерчатые перчатки. Они хотели остаться на улице и поиграть. Однако, даже если бы у них были ботинки, выходить на улицу было бы запрещено. На этот раз хижина была не просто местом отдыха, а уединенным убежищем, которое им, возможно, придется превратить в крепость, а в окрестных лесах со временем может затаиться нечто гораздо более опасное, чем волки. Внутри заведения стоял слабый затхлый запах. На самом деле здесь было холоднее, чем в снежный день за его стенами. В камине были сложены поленья, и с одной стороны широкого, глубокого очага была сложена дополнительная куча дров. Позже они разожгут огонь. Чтобы быстро согреть каюту, Пейдж ходила из комнаты в комнату, включая электрические обогреватели, вмонтированные в стены. Стоя у одного из фасадных окон, глядя сквозь сетчатое крыльцо на грунтовую дорогу, ведущую к окружной дороге, Марти воспользовался сотовым телефоном, который он захватил из машины, чтобы еще раз попытаться дозвониться своим родителям в Маммот-Лейкс. “Папочка”, - сказала Шарлотта, когда он набирал номер, - “Я просто подумала — кто будет кормить Шелдона, Боба, Фреда и других парней дома, пока нас там нет?” “Я уже договорился с миссис Санчес позаботиться об этом”, - солгал он, потому что еще не набрался смелости сказать ей, что все ее домашние животные были убиты. “О, ладно. Тогда хорошо, что не миссис Санчес впала в полное неистовство”. “Кому ты звонишь, папочка?” Спросила Эмили, когда на другом конце линии раздался первый звонок. “Бабушка и дедушка”. “Скажи им, что я собираюсь сделать для них скульптуру в виде конуса”. “Боже, ” сказала Шарлотта, “ от этого их стошнит”. Телефон зазвонил в третий раз. “Им нравится мое искусство”, - настаивала Эмили. Шарлотта сказала: “Они должны — они твои дедушки и бабушки”. Четыре звонка. “Да, ну, ты тоже не Снежная королева”, - сказала Эмили. “Я тоже”. Пять. “Нет, ты Снежный Тролль”. “Ты Снежная Жаба”, - возразила Шарлотта. Шесть. “Снежный червь”. “Снежная личинка”. “Снежные сопли”. “Снежная блевотина”. Марти бросил на них предупреждающий взгляд, который положил конец соревнованию в обзывательствах, хотя они и показали друг другу языки. После седьмого звонка он положил палец на кнопку отбоя. Однако, прежде чем он успел нажать на нее, соединение было установлено. Тот, кто поднял трубку, ничего не сказал. “Алло?” Сказал Марти. “Мама? Папа?” Ухитрившись, чтобы голос звучал одновременно сердито и печально, мужчина на другом конце провода спросил: “Как вам удалось расположить их к себе?” Марти почувствовал, как в его жилах и костном мозге образовался лед, но не из-за пронизывающего холода в каюте, а потому, что ответивший ему голос был точной копией его собственного. “Почему они должны любить тебя больше, чем меня?” Спросил Другой, его голос дрожал от эмоций. На Марти опустилась пелена страха, и ощущение нереальности было таким же дезориентирующим, как любой кошмар. Казалось, что он видит сон наяву. Он сказал: “Не прикасайся к ним, сукин ты сын. Не прикасайся к ним и пальцем”. “Они предали меня”. “Я хочу поговорить со своими матерью и отцом”, - потребовал Марти. “Мои мать и отец”, - сказал Другой. “Дай им трубку”. “Чтобы ты мог сказать им еще больше лжи?” “Немедленно соедините их по телефону”, - сказал Марти сквозь стиснутые зубы. “Они больше не могут слушать твою ложь”. “Что ты наделал?” “Они закончили тебя слушать”. “Что ты наделал?” “Они не дали бы мне того, в чем я нуждался”. С пониманием страх сменился горем. На мгновение Марти не смог обрести дар речи. Другой сказал: “Все, что мне было нужно, это чтобы меня любили”. “Что ты наделал?” Он кричал. “Кто ты, что ты, черт возьми, что ты, что ты наделал?” Игнорируя вопросы, отвечая на них самими собой, Другой сказал: “Ты настроил Пейдж против меня? Моя Пейдж, моя Шарлотта, моя милая маленькая Эмили? Есть ли у меня хоть какая-то надежда вернуть их или мне придется убить и их тоже?” Голос надломился от эмоций. “О Боже, есть ли вообще кровь в их жилах, они хоть немного люди, или ты превратил их во что-то другое?” Марти понял, что они не могут вести беседу. Пытаться было безумием. Как бы они ни были похожи друг на друга, у них не было никаких точек соприкосновения. В корне они были так непохожи друг на друга, как если бы принадлежали к разным биологическим видам. Марти нажал кнопку ОТБОЯ. Его руки тряслись так сильно, что он выронил телефон. Когда он отвернулся от окна, то увидел, что девушки стоят вместе, держась за руки. Они смотрели на него, бледные и испуганные. Его крики в телефон вывели Пейдж из одной из спален, где она регулировала электрический обогреватель. Образы лиц его родителей и драгоценные воспоминания о жизни, полной любви, теснились в его сознании, но он решительно подавлял их. Если бы он сейчас поддался горю, потратил драгоценное время на слезы, он обрек бы Пейдж и девочек на верную смерть. “Он здесь, - сказал Марти, - он приближается, и у нас не так много времени”. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Новые карты ада Те, кто хотел бы изгнать грех жадности, принимают грех зависти как свое кредо. Те, кто стремится также изгнать зависть, лишь рисуют новые сложные карты ада. Те, кто страстно желает изменить мир, считают себя святыми, жемчужинами и, начав благородное начинание, навсегда избавляются от страшного самоанализа. —Книга подсчитанных печалей Смейтесь над тиранами и трагедией, которую они причиняют. Такие люди приветствуют наши слезы как свидетельство раболепия, но наш смех обрекает их на позор. —Бесконечная река, Лора Шейн Шесть 1 Он стоит на кухне своих родителей, наблюдая за падающим снегом через окно над раковиной, дрожа от голода, и с жадностью поглощает остатки мясного рулета. Это один из тех решающих моментов, которые отделяют настоящих героев от притворщиков. Когда все становится мрачнее некуда, когда трагедия нагромождается на трагедию, когда надежда кажется игрой только для идиотов, уходят ли Харрисон Форд, или Кевин Костнер, или Том Круз, или Уэсли Снайпс, или Курт Рассел? Нет. Никогда. Немыслимо. Они герои. Они упорствуют. Оказываются на высоте положения. Они не только справляются с невзгодами, но и преуспевают благодаря им. Разделяя худшие моменты жизни этих великих людей, он знает, как справиться с эмоциональным опустошением, психической депрессией, физическим насилием в огромных количествах и даже угрозой инопланетного господства на земле. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Он не должен зацикливаться на трагедии смерти своих родителей. Существа, которых он уничтожил, в любом случае, были не его матерью и отцом, а имитаторами, подобными тому, что украл его собственную жизнь. Возможно, он никогда не узнает, когда его настоящие родители были убиты и заменены другими, и в любом случае он должен отложить скорбь по ним. Слишком много думать о своих родителях - или о чем—либо еще - не просто пустая трата драгоценного времени, но и антигероизм. Герои не думают. Герои действуют. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Закончив есть, он идет в гараж через прачечную рядом с кухней. Переступая порог, он включает флуоресцентные лампы и обнаруживает, что для него доступны два автомобиля — старый синий "Додж" и, по-видимому, новый Jeep Wagoneer. Он воспользуется джипом из-за его полного привода. Ключи от машины висят на вешалке в прачечной. В шкафу он также находит большую коробку с моющим средством. Он читает список химикатов на коробке, удовлетворенный тем, что обнаруживает. Он возвращается на кухню. В конце одного ряда нижних шкафов установлена винная стойка. Найдя в ящике штопор, он открывает четыре бутылки и выливает вино в раковину. В другом кухонном ящике он находит пластиковую воронку среди прочих кухонных принадлежностей. Третий ящик заполнен чистыми белыми кухонными полотенцами, а из четвертого достаются ножницы и коробок спичек. Он относит бутылки и другие предметы в прачечную и кладет их на кафельную стойку рядом с глубокой раковиной. Снова оказавшись в гараже, он берет красную пятигаллоновую канистру для бензина с полки слева от верстака. Когда он отвинчивает крышку, из контейнера вырываются высокооктановые пары. Папа, вероятно, хранит бензин в канистре с весны до осени, чтобы использовать его в газонокосилке, но сейчас она пуста. Роясь в ящиках и шкафчиках вокруг верстака, он находит моток гибкой пластиковой трубки в коробке с запчастями для системы фильтрации питьевой воды на кухне. С этими словами он перекачивает бензин из "Доджа" в пятигаллоновую канистру. У раковины в прачечной он использует воронку, чтобы налить на дюйм моющего средства на дно каждой пустой винной бутылки. Он добавляет бензин. Он режет кухонные полотенца на пригодные для использования полоски. Хотя у него есть два револьвера и двадцать патронов, он хочет добавить к своему арсеналу бензиновые бомбы. Его опыт последних двадцати четырех часов, с момента первой встречи с фальшивым отцом, научил его не недооценивать своего противника. Он все еще надеется спасти Пейдж, Шарлотту и маленькую Эмили. Он продолжает желать воссоединения и возобновления их совместной жизни. Однако он должен посмотреть правде в глаза и подготовиться к тому, что его жена и дети больше не те, кем они были когда-то. Возможно, они просто были психически порабощены. С другой стороны, они также могли быть заражены паразитами не от мира сего, их мозги теперь пустые и заполнены корчащимися чудовищами. Или они могут вообще не быть самими собой, просто репликантами настоящих Пейдж, Шарлотты и Эмили, точно так же, как фальшивый отец является его репликантом, появившись из семенного коробочка с какой-нибудь далекой звезды. Виды инопланетного заражения безграничны и странны, но одно оружие спасало мир чаще, чем любое другое: огонь. Курт Рассел, когда он был сотрудником антарктического научно-исследовательского аванпоста, столкнулся с внеземным оборотнем, обладающим бесконечными формами и огромной хитростью, возможно, самым пугающим и могущественным инопланетянином, когда-либо пытавшимся колонизировать землю, и огонь был, безусловно, самым эффективным оружием против этого грозного врага. Он задается вопросом, достаточно ли четырех зажигательных устройств. В любом случае, у него, вероятно, не будет времени использовать их еще. Если что-то вырвется у фальшивого отца, Пейдж или девочек, и если это будет так же враждебно, как то, что вырвалось у людей на исследовательской станции Курта Рассела, он, без сомнения, будет подавлен прежде, чем сможет использовать больше четырех бензиновых бомб, учитывая, что ему нужно время, чтобы поджечь каждую из них по отдельности. Он жалеет, что у него нет огнемета. 2 Стоя у одного из фасадных окон и наблюдая, как сильный снегопад просачивается сквозь деревья на дорожку, ведущую к окружной трассе, Марти достал пригоршни 9-миллиметровых патронов из коробок с боеприпасами, которые они привезли из Мишн-Вьехо. Он рассовал патроны по многочисленным карманам на молнии своей красно-черной лыжной куртки, а также по карманам джинсов. Пейдж зарядила магазин "Моссберга". У нее было меньше времени, чем у Марти, практиковаться с пистолетом на стрельбище, и она чувствовала себя более комфортно с пистолетом 12-го калибра. У них было восемьдесят патронов к дробовику и примерно двести патронов калибра 9 мм к "Беретте". Марти чувствовал себя беззащитным. Никакое количество оружия не заставило бы его почувствовать себя лучше. После того, как он повесил трубку, он подумывал о том, чтобы выбраться из кабины и пуститься в бега. Но если за ними так легко следили так далеко, то за ними будут следить везде, куда бы они ни пошли. Лучше было занять позицию в удобном для обороны месте, чем подвергнуться нападению на пустынном шоссе или быть застигнутым врасплох в месте более уязвимом, чем хижина. Он чуть не вызвал местную полицию, чтобы отправить их в дом его родителей. Но Тот, Другой, наверняка исчезнет до того, как они доберутся туда, а собранные ими улики — отпечатки пальцев и бог знает что еще — только создадут впечатление, что он убил своих собственных мать и отца. СМИ уже нарисовали его как неуравновешенного персонажа. Сцена в доме в Маммот-Лейкс сыграет на руку фантазии, которую они продавали. Если бы его арестовали сегодня, или завтра, или на следующей неделе — или даже просто задержали на несколько часов без предварительного уведомления, — Пейдж и девочки остались бы сами по себе, ситуация, которую он находил невыносимой. У них не было выбора, кроме как окопаться и сражаться. Что было не столько выбором, сколько смертным приговором. Сидя бок о бок на диване, Шарлотта и Эмили все еще были в куртках и перчатках. Они держались за руки, черпая силу друг у друга. Хотя они были напуганы, они не плакали и не требовали утешения, как многие дети могли бы поступить в подобной ситуации. Они всегда были настоящими актерами, каждая по-своему. Марти не был уверен, как давать советы своим дочерям. Обычно, как и Пейдж, он не терялся в советах, в которых они нуждались, чтобы справиться с жизненными проблемами. Пейдж пошутила, что они - Потрясающая Родительская машина Стиллуотера, и в этой фразе было столько же самоиронии, сколько и неподдельной гордости. Но на этот раз у него не нашлось слов, потому что он старался никогда не лгать им, не собирался начинать лгать сейчас, но в то же время не осмеливался поделиться с ними своей собственной мрачной оценкой их шансов. “Дети, идите сюда, сделайте кое-что для меня”, - сказал он. Желая отвлечься, они вскочили с дивана и присоединились к нему у окна. “Стой здесь, ” сказал он, “ смотри на мощеную дорогу вон там. Если машина сворачивает на подъездную дорожку или даже проезжает слишком медленно, делает что-нибудь подозрительное, вы кричите. Понял это?” Они торжественно кивнули. Обращаясь к Пейдж, Марти сказал: “Давай проверим все остальные окна, убедимся, что они заперты, и задернем на них шторы”. Если Другому удастся подкрасться к хижине, не потревожив их, Марти не хотел, чтобы этот ублюдок мог наблюдать за ними - или стрелять в них — через окно. Все окна, которые он проверил, были заперты. На кухне, закрывая окно, выходившее на густой лес за хижиной, он вспомнил, что его мать сшила шторы на своей швейной машинке в гостевой спальне дома в Маммот-Лейкс. У него в голове возник образ ее, сидящей за "Сингером", поставив ногу на педаль, пристально наблюдающей за стрелкой, которая дребезжит вверх-вниз. Его грудь сдавило от боли. Он сделал глубокий вдох, позволив ей вырваться из себя, затем еще раз, пытаясь изгнать не только боль, но и воспоминания, которые ее породили. Для горя будет время позже, если они выживут. Прямо сейчас он должен был думать только о Пейдж и детях. Его мать умерла. Они были живы. Холодная правда: траур был роскошью. Он догнал Пейдж во второй из двух маленьких спален как раз в тот момент, когда она заканчивала поправлять шторы. Она включила настольную лампу, чтобы не оставаться в темноте, когда будет закрывать окна, и теперь потянулась, чтобы погасить ее. “Оставь это включенным”, - сказал Марти. “Из-за грозы будут долгие и ранние сумерки. Снаружи он, вероятно, сможет определить, в каких комнатах горит свет, а в каких нет. Нет смысла облегчать ему задачу выяснить, где именно мы находимся.” Она молчала. Уставившись на янтарную ткань абажура. Как будто их будущее можно было предсказать по неясным узорам на этой светящейся ткани. Наконец она посмотрела на него. “Сколько у нас времени?” “Может быть, десять минут, может быть, два часа. Это зависит от него”. “Что будет дальше, Марти?” Настала его очередь немного помолчать. Он тоже не хотел ей лгать. Когда он наконец заговорил, Марти была удивлена, услышав то, что он сказал ей, потому что это исходило из глубин подсознания, было искренним и свидетельствовало о большем оптимизме, чем он осознавал на сознательном уровне. “Мы убьем этого ублюдка”. Оптимизм или фатальный самообман. Она подошла к нему, обойдя кровать, и они обнялись. Ей было так хорошо в его объятиях. На мгновение мир больше не казался сумасшедшим. “Мы до сих пор даже не знаем, кто он, что он собой представляет, откуда родом”, - сказала она. “И, может быть, мы никогда этого не узнаем. Может быть, даже после того, как мы убьем этого сукина сына, мы никогда не узнаем, что все это было значит”. “Если мы никогда этого не узнаем, то не сможем собрать все по кусочкам”. “Нет”. Она положила голову ему на плечо и нежно поцеловала открытые синяки на его горле. “Мы никогда не сможем чувствовать себя в безопасности”. “Не в нашей прежней жизни. Но пока мы вместе, вчетвером, - сказал он, - я могу оставить все позади”. “Дом, все, что в нем, моя карьера, твоя—” “Ничто из этого на самом деле не имеет значения”. “Новая жизнь, новые имена... Какое будущее ждет девочек?” “Лучшее, что мы можем им дать. Никогда не было никаких гарантий. В этой жизни их никогда не бывает”. Она подняла голову с его плеча и посмотрела ему в глаза. “Смогу ли я действительно справиться с этим, когда он появится здесь?” “Конечно, ты можешь”. “Я всего лишь семейный консультант, специализирующийся на поведенческих проблемах детей, отношениях между родителями и детьми. Я не героиня приключенческой истории”. “А я всего лишь автор детективных романов. Но мы можем это сделать”. “Мне страшно”. “Я тоже”. “Но если я сейчас так напуган, где мне найти мужество, чтобы взять в руки дробовик и защитить своих детей от чего-то ... от чего-то подобного этому?” “Представьте, что вы - героиня приключенческой истории”. “Если бы только это было так просто”. “В некотором смысле ... может быть, так оно и есть”, - сказал он. “Ты знаешь, я не сторонник фрейдистских объяснений. Чаще всего, я думаю, мы сами решаем быть такими, какие мы есть. Ты - живой пример после того, через что тебе пришлось пройти в детстве.” Она закрыла глаза. “Почему-то легче представить себя семейным психологом, чем Кэтлин Тернер в Романе о камне”. “Когда мы впервые встретились, - сказал он, - ты тоже не могла представить себя женой и матерью. Семья была для тебя ничем иным, как тюрьмой и камерой пыток. Ты никогда больше не хотел быть частью семьи. ” Она открыла глаза. “Ты научил меня, как”. “Я ничему тебя не учил. Я только показал тебе, как представить хорошую семью, здоровую семью. Как только ты сможешь представить это, ты сможешь научиться верить в такую возможность. С этого момента ты учился сам. ” Она сказала: “Значит, жизнь - это форма вымысла, да?” “Каждая жизнь - это история. Мы придумываем ее по ходу дела”. “Хорошо. Я постараюсь быть Кэтлин Тернер”. “Так даже лучше”. “Что?” “Сигурни Уивер”. Она улыбнулась. “Хотела бы я иметь одно из этих проклятых футуристических ружей, как у нее, когда она играла Рипли”. “Пойдем, нам лучше пойти посмотреть, все ли еще на своих постах наши часовые”. В гостиной он освободил девочек от дежурства у единственного незадернутого окна и предложил им подогреть немного воды, чтобы приготовить кружки горячего шоколада. В салоне всегда были запасы основных консервов, включая банку сухого молока со вкусом какао. Электрические обогреватели все еще не прогнали холод из воздуха, так что всем им не помешало бы немного согреться внутри. Кроме того, приготовление горячего шоколада было настолько обычным занятием, что это могло бы немного разрядить напряжение и успокоить их нервы. Он посмотрел в окно, через затянутое сеткой крыльцо, за заднюю часть BMW. Между коттеджем и окружной дорогой стояло так много деревьев, что подъездная дорожка длиной в сто ярдов была покрыта глубокими тенями, но он все равно мог видеть, что никто не приближался ни на машине, ни пешком. Марти был вполне уверен, что Противник нападет на них прямо, а не из-за хижины. Во-первых, их собственность простиралась до ста акров церковной земли под гору и до более крупного участка в гору, что делало непрямой подход относительно трудным и отнимающим много времени. Судя по его прошлому поведению, Другой всегда предпочитал безрассудные действия и прямолинейные подходы. Казалось, ему не хватало умения или терпения для выработки стратегии. Он был скорее деятелем, чем мыслителем, что почти гарантировало яростную, а не скрытную атаку. Эта черта могла быть фатальной слабостью врага. В любом случае, эту надежду стоило лелеять. Шел снег. Тени сгустились. 3 Из номера мотеля Спайсер позвонил в фургон наблюдения, чтобы узнать последние новости. Он подождал, пока телефон прозвонит дюжину раз, повесил трубку и попробовал еще раз, но звонок по-прежнему оставался без ответа. “Что-то случилось”, - сказал он. “Они бы не вышли из фургона”. “Может быть, что-то не так с их телефоном”, - предположил Ослетт. “Это звонок”. “Может быть, не с их стороны”. Спайсер попробовал еще раз, без особого результата. “Пошли”, - сказал он, хватая свою кожаную летную куртку и направляясь к двери. “Ты не пойдешь туда?” Спросил Ослетт. “Ты все еще боишься раскрыть их прикрытие?” “Это уже раскрыто. Что-то не так”. Клокер натянул свое твидовое пальто поверх кричащего оранжевого кашемирового свитера. Он не потрудился надеть шляпу, потому что никогда не снимал ее. Сунув " Звездный путь" в мягкой обложке в карман, он тоже направился к двери. Следуя за ними с черным портфелем, Ослетт сказал: “Но что могло пойти не так? Все снова шло так гладко”. Из-за бури уже выпало полдюйма снега. Хлопья были мелкими и теперь сравнительно сухими, а улицы белыми. Вечнозеленые ветви начали приобретать рождественскую отделку. Спайсер сел за руль "Эксплорера", и через несколько минут они добрались до улицы, где жили родители Стиллуотера. Он указал на дом, когда они были еще в полуквартале от него. Через дорогу от "Стиллуотер Плейс" у обочины были припаркованы две машины. Ослетт определил красный фургон для отдыха как пост наблюдения из-за зеркальных боковых окон в его задней части. “Что здесь делает фургон этого цветочника?” Спайсер задумался. “Доставляет цветы”, - предположил Ослетт. “Большой шанс”. Спайсер проехал мимо фургона и припарковал "Эксплорер" перед ним. “Это действительно умно?” Ослетт задумался. Используя сотовый телефон, Спайсер еще раз позвонил в группу наблюдения. Они не ответили. “У нас нет выбора”, - сказал Спайсер, открывая дверцу и выходя на снег. Они втроем подошли к задней части красного фургона. На асфальте между этим автомобилем и фургоном доставки лежала в руинах большая цветочная композиция. Керамический контейнер был разбит. Стебли цветов и папоротников все еще были покрыты губчатым зеленым материалом, который флористы использовали для крепления аранжировок, поэтому легкий ветерок не унес ни один из них, хотя они выглядели так, как будто на них наступали не один раз. Окраска некоторых цветов была скрыта снегом, что означало, что их никто не трогал в течение последних тридцати-сорока пяти минут. Увядшие цветы и побледневшие от мороза папоротники обладали удивительной красотой. Сделайте фотографию, повесьте ее в художественной галерее, назовите что-нибудь вроде “Романтика“ или ”Потеря", и люди, вероятно, будут стоять перед ней долгие минуты, размышляя. Когда Спайсер постучал в заднюю дверь машины наблюдения, Клокер сказал: “Я проверю фургон доставки”. На стук никто не ответил, поэтому Спайсер смело открыл дверь и забрался внутрь. Следуя за Ослеттом, Ослетт услышал, как Спайсер тихо сказал: “О, черт”. Внутри фургона было темно. Мало света проникало через двусторонние зеркала, которые служили окнами. Пространство освещали только оптические прицелы и экраны электронного оборудования. Ослетт снял солнцезащитные очки, увидел мертвых мужчин и захлопнул заднюю дверцу. Спайсер тоже снял солнцезащитные очки. Его глаза были странного, зловещего желтого цвета. Или, может быть, это просто цвет, который они отражали от прицелов и датчиков. “Алфи, должно быть, приезжал в Стиллуотер, заметил фургон и узнал его таким, какой он есть”, - сказал Спайсер. “Прежде чем отправиться туда, он остановился здесь, позаботился о делах, чтобы ему не помешали перейти улицу”. Электронное устройство работало от солнечных батарей, подключенных к плоским солнечным элементам на крыше. Когда наблюдение велось ночью, аккумуляторы можно было заряжать обычным способом, при необходимости запуская двигатель фургона на короткие промежутки времени. Однако даже в пасмурные дни в ячейки попадало достаточно солнечного света, чтобы поддерживать работоспособность системы. Без работающего двигателя температура внутри фургона, тем не менее, была комфортной, хотя и слегка прохладной. Автомобиль был необычайно хорошо изолирован, а солнечные батареи также обеспечивали работу небольшого обогревателя. Переступая через труп на полу и заглядывая в одно из обзорных окон, Ослетт сказал: “Если Алфи потянуло в этот дом, то это должно было быть потому, что Мартин Стиллуотер уже был там”. “Наверное”. “И все же эта команда никогда не видела, как он входил или выходил”. “Очевидно, что нет”, - согласился Спайсер. “Разве они не дали бы нам знать, если бы видели Стиллуотера, его жену или детей?” “Абсолютно”. “Итак ... он сейчас там? Может быть, они все там, вся семья и Альфи”. Заглянув в другое окно, Спайсер добавил: “А может быть, и нет. Кто-то недавно ушел оттуда. Видишь следы на подъездной дорожке?” Автомобиль с широкими шинами выехал задним ходом из гаража, пристроенного к белому обшитому вагонкой дому. При въезде на улицу он развернулся влево, затем переключился на переднюю передачу и уехал вправо. Многочисленные дуги следов едва начали покрываться снегом. Клокер открыл заднюю дверь, напугав их. Он забрался внутрь и захлопнул за собой дверь, ничего не сказав по поводу окровавленного ледоруба на полу или двух убитых оперативников. “Похоже, Альфи, должно быть, украл фургон цветочника для прикрытия. Доставщик на заднем сиденье с цветами, мертвый, как луна”. Несмотря на увеличенную колесную базу, которая добавила дополнительного места в салон фургона, пространство, не занятое оборудованием для наблюдения и трупами, было недостаточно большим, чтобы с комфортом разместить их троих. Ослетт почувствовал клаустрофобию. Спайсер вытащил сидящего мертвеца из вращающегося кресла, в котором он умер. Труп упал на пол. Спайсер проверил стул на наличие крови, прежде чем сесть и повернуться к множеству мониторов и переключателей, с которыми он, по-видимому, был знаком. Чувствуя неловкость от нависшего над ним Клокера, Ослетт сказал: “Возможно ли, что в дом звонили по телефону, о котором у этих парней не было возможности сообщить нам до того, как Алфи потратил их впустую?” Спайсер сказал: “Это я и собираюсь выяснить”. По мере того, как пальцы Спайсера порхали над клавиатурой программирования, на полудюжине видеомониторов появлялись яркие графики и другие дисплеи. Ухитрившись в этой тесноте двинуть локтем в живот Клокеру, Ослетт снова повернулся к первому из боковых окон. Он наблюдал за домом через улицу. Клокер наклонился, чтобы выглянуть в другое окно. Ослетт предположил, что Треккер притворяется у портала звездолета, разглядывая сквозь стекло толщиной в фут чужой мир. Проехала пара машин. Пикап. По тротуару пробежал черный пес; на лапах у него был снег, и казалось, что на нем надеты четыре белых носка. Дом Стиллуотеров стоял тихий, безмятежный. “Понял”, - сказал Спайсер, снимая наушники, которые он надел, пока Ослетт смотрел в окно. Как оказалось, в его распоряжении был телефонный звонок, который отслеживался и записывался автоматическим оборудованием, возможно, в течение тридцати минут после того, как Альфи убил группу наблюдения. На самом деле, Альфи был в доме Стиллуотеров, когда раздался звонок, и ответил на него после семи гудков. Спайсер воспроизвел это через динамик, а не через наушники, чтобы они втроем могли слушать одновременно. “Первый голос, который вы слышите, - это голос звонившего, - сказал Спайсер, - потому что человек, который снимает трубку в доме Стиллуотеров, сначала ничего не говорит”. “Алло? Мама? Папа?” “Как вам удалось расположить их к себе?” Остановив запись, Спайсер сказал: “Этот второй голос — принимающий телефон, и это Алфи”. “Они оба говорят как Алфи”. “Второй - Стиллуотер. Следующим говорит Алфи”. “Почему они должны любить тебя больше, чем меня?” “Не прикасайся к ним, сукин ты сын. Не прикасайся к ним и пальцем”. “Они предали меня”. “Я хочу поговорить со своими матерью и отцом”. “МОИ мать и отец”. “Дай им трубку”. “Чтобы ты мог сказать им еще больше лжи?” Они прослушали весь разговор. Это было сверхъестественно жутко, потому что звучало так, как будто один человек разговаривал сам с собой, с радикальным раздвоением личности. Хуже того, их плохой мальчик, очевидно, был не просто отступником, но и законченным психопатом. Когда запись закончилась, Ослетт сказал: “Значит, Стиллуотер никогда не останавливался в доме своих родителей”. “Очевидно, что нет”. “Тогда как Алфи нашел это? И зачем он туда поехал? Почему его интересовали родители Стиллуотера, а не только сам Стиллуотер?” Спайсер пожал плечами. “Может быть, у вас будет возможность спросить мальчика, удастся ли вам вернуть его”. Ослетту не нравилось, что у него так много вопросов без ответов. Это заставляло его чувствовать, что он не контролирует ситуацию. Он выглянул из окна на дом и на следы шин на заснеженной подъездной дорожке. “Алфи, наверное, там уже нет”. “Пошел за Стиллуотером”, - согласился Спайсер. “Куда был сделан этот звонок?” “Сотовый телефон”. Ослетт сказал: “Мы все еще можем это отследить, не так ли?” Указав на три строки цифр на дисплее терминала, Спайсер сказал: “У нас есть спутниковая триангуляция”. “Для меня это ничего не значит, просто цифры”. “Этот компьютер может нанести это на карту. С точностью до ста футов от источника сигнала”. “Сколько времени это займет?” “Максимум пять минут”, - сказал Спайсер. “Хорошо. Работай над этим. Мы проверим дом”. Ослетт вышел из красного фургона, Клокер последовал за ним. Когда они переходили улицу по снегу, Ослетту было все равно, даже если дюжина любопытных соседей торчала у их окон. Ситуация уже была раскрыта нараспашку, и спасти ее было невозможно. Он, Клокер и Спайсер уберутся отсюда со своими мертвецами менее чем за десять минут, и после этого никто никогда не сможет доказать, что они там были. Они смело поднялись на крыльцо дома старейшин Стиллуотеров. Ослетт позвонил в колокольчик. Никто не ответил. Он позвонил еще раз и попробовал открыть дверь, которая оказалась незапертой. С другой стороны улицы могло показаться, что Джим или Элис Стиллуотер открыли дверь и пригласили их внутрь. В фойе Клокер закрыл за ними входную дверь и вытащил из наплечной кобуры свой кольт 357 Магнум. Они постояли несколько секунд, прислушиваясь к тишине в доме. “Будь спокоен, Альфи”, - сказал Ослетт, хотя и сомневался, что их плохой мальчик все еще ошивается поблизости. Когда ритуального ответа на эту команду не последовало, он повторил эти четыре слова громче, чем раньше. Воцарилось молчание. Они осторожно продвинулись вглубь дома — и обнаружили мертвую пару в первой комнате, которую проверили. Родители Стиллуотера. Каждый из них чем—то напоминал писателя - и Альфи, конечно, тоже. Во время быстрого обыска дома, повторяя командную фразу перед тем, как пройти в каждую новую дверь, единственная интересная вещь, которую они нашли, была в прачечной. В маленькой комнате воняло бензином. То, чем занимался Альфи, было очевидно по обрывкам ткани, воронке и полупустой коробке из-под стирального порошка, которые валялись на столе рядом с раковиной. “На этот раз он не рискует”, - сказал Ослетт. “Преследует Стиллуотера, как будто это война”. Они должны были остановить мальчика - и быстро. Если бы он убил семью Стиллуотер или даже просто самого писателя, он сделал бы невозможным реализацию сценария убийства-самоубийства, который так аккуратно связал бы так много незакрытых концов. И в зависимости от того, какое безумное, огненное зрелище он задумал, он мог привлечь к себе столько внимания, что сохранить его существование в секрете и вернуть его в лоно общества стало бы невозможным. “Черт возьми”, - сказал Ослетт, качая головой. “Клоны-социопаты”, - сказал Клокер, как будто пытаясь быть раздражительным, - “всегда приносят большие неприятности”. 4 Потягивая горячий шоколад, Пейдж заступила на дежурство у окна. Марти сидел, скрестив ноги, на полу в гостиной с Шарлоттой и Эмили, играя колодой карт, которую они достали из игрового сундука. Это была наименее анимированная игра Go Fish, которую Пейдж когда-либо видела, проводимая без комментариев или споров. Их лица были мрачными, как будто они вовсе не играли в Го-Фиш, а гадали на картах Таро, которые не предвещали им ничего, кроме плохих новостей. Глядя на заснеженный день за окном, Пейдж внезапно поняла, что ни ей, ни Марти не следовало ждать в домике. Отвернувшись от окна, она сказала: “Это неправильно”. “Что?” - спросил он, отрывая взгляд от карточек. “Я выхожу на улицу”. “За что?” “Вон то скальное образование, под деревьями, на полпути к окружной дороге. Я могу лечь там и все равно видеть подъездную дорожку ”. Марти опустил свою руку с картами. “Какой в этом смысл?” “Здравый смысл. Если он войдет с передней стороны, как мы оба думаем, он войдет — как он должен сделать, — он пройдет прямо мимо меня, прямо в хижину. Я буду у него за спиной. Я могу всадить пару пуль в затылок этому ублюдку, прежде чем он поймет, что происходит ”. Поднимаясь на ноги и качая головой, Марти сказал: “Нет, это слишком рискованно”. “Если мы оба останемся здесь, это будет похоже на попытку защитить крепость”. “Форт", на мой взгляд, звучит неплохо”. “Разве ты не помнишь все эти фильмы о кавалерии на Старом Западе, защищающей форт? Рано или поздно, каким бы укрепленным ни было это место, индейцы захватили его и проникли внутрь ”. “Это только в кино”. “Да, но, может быть, он тоже их видел. Иди сюда”, - настаивала она. Когда он присоединился к ней у окна, она указала на скалы, которые были едва видны в черной тени под соснами. “Это идеально”. “Мне это не нравится”. “Это сработает”. “Мне это не нравится”. “Ты знаешь, что это правильно”. “Ладно, может, это и правильно, но мне все равно это не должно нравиться”, - резко сказал он. “Я ухожу”. Он заглянул ей в глаза, возможно, ища признаки страха, которыми он мог бы воспользоваться, чтобы переубедить ее. “Ты думаешь, что ты героиня приключенческого романа, не так ли?” “Ты заставил мое воображение разыграться”. “Жаль, что я не держал рот на замке”. Он долго смотрел на укрытое тенью нагромождение камней, затем вздохнул и сказал: “Хорошо, но я тот, кто отправится туда. Ты останешься здесь с девочками. Она покачала головой. “Это так не работает, детка”. “Не разыгрывай передо мной феминистский номер”. “Я не такой. Просто ... ты тот, на кого он нацелился”. “И что?” “Он может чувствовать, где ты находишься, и в зависимости от того, насколько отточен этот талант, он может почувствовать, что ты в затруднительном положении. Ты должен оставаться в каюте, чтобы он почувствовал, что ты здесь, и направился прямо к тебе — и прямо мимо меня.” “Может быть, он тоже тебя чувствует”. “Улики пока указывают на то, что это только вы”. Он был в агонии от страха за нее, его чувства читались в каждой черточке его лица. “Мне это не нравится”. “Ты уже сказал. Я ухожу”. 5 К тому времени, как Ослетт и Клокер вышли из дома Стиллуотеров и перешли улицу, Спайсер уже садился за руль красного фургона наблюдения. Ветер усилился. Снег валил с неба под сильным углом и несся по улице. Ослетт подошел к водительской двери фургона наблюдения. Спайсер снова был в темных очках, хотя на них светил последний час или около того дневного света. Его глаза, желтые или другие, были скрыты. Он посмотрел сверху вниз на Ослетта и сказал: “Я собираюсь вывезти эту кучу отсюда, за границу округа и за пределы местной юрисдикции, прежде чем позвоню в министерство внутренних дел и попрошу помощи с утилизацией тела”. “А как насчет курьера в фургоне флориста?” “Пусть они сами вывозят свой мусор”, - сказал Спайсер. Он протянул Ослетту лист машинописи стандартного размера, на котором компьютер напечатал карту с нанесением точки, из которой Мартин Стиллуотер звонил домой своим родителям. На нем было изображено всего несколько дорог. Ослетт спрятал его под лыжную куртку, прежде чем ветер успел вырвать его у него из рук или бумага отсырела от снега. “Он всего в нескольких милях отсюда”, - сказал Спайсер. “Ты возьми ”Эксплорер"". Он завел двигатель, захлопнул дверцу и уехал в шторм. Клокер уже сидел за рулем "Эксплорера". Из выхлопной трубы вырывались клубы выхлопных газов. Ослетт поспешил к пассажирскому сиденью, сел, захлопнул дверцу и выудил компьютерную карту из кармана куртки. “Поехали. У нас мало времени”. “Только в человеческом масштабе”, - сказал Клокер. Отъезжая от тротуара и включая дворники, чтобы справиться с гонимым ветром снегом, он добавил: “С космической точки зрения, время, возможно, единственная вещь, запас которой неисчерпаем”. 6 Пейдж поцеловала девочек и взяла с них обещание быть храбрыми и делать в точности то, что велел им отец. Оставить их наедине с неопределенностью того, что ждет их впереди, было одним из самых тяжелых поступков, которые она когда-либо совершала. Притворяться, что ты не боишься, чтобы помочь им в их собственных поисках мужества, было еще сложнее. Когда Пейдж вышла через парадную дверь, Марти вышел с ней на крыльцо. Порывистый ветер свистел в сетчатых стенах и сотрясал дверь крыльца у верхней ступеньки. “Есть еще один способ”, - сказал он, наклоняясь к ней поближе, чтобы быть услышанным сквозь шум бури без крика. “Если его тянет ко мне, может быть, мне стоит убраться отсюда к чертовой матери, одному, увести его как можно дальше от тебя”. “Забудь об этом”. “Но без тебя и девочек, о которых нужно беспокоиться, может быть, я смогу с ним справиться”. “А если вместо этого он убьет тебя?” “По крайней мере, мы бы не все пошли ко дну”. “Ты думаешь, он не придет искать нас снова? Ему нужна твоя жизнь, помни. Твоя жизнь, твоя жена, твои дети”. “Значит, если он прикончит меня и придет за тобой, у тебя все еще будет шанс вышибить ему мозги”. “О, да? И когда он появится, во время того небольшого окна возможностей, которое у меня будет, прежде чем он приблизится ко мне, как я узнаю, кто это был - он или ты?” “Ты бы не стал”, - признал он. “Значит, мы сыграем так”. “Ты такой чертовски сильный”, - сказал он. Он не мог знать, что ее кишечник превратился в желе, сердце бешено колотилось, а во рту пересох слабый металлический привкус ужаса. Они обнялись, но ненадолго. Держа в руках "Моссберг", она вышла на крыльцо, спустилась по ступенькам, пересекла мелкий двор, миновала "БМВ" и, не оглядываясь, углубилась в лес, опасаясь, что он осознает глубину ее страха и будет настаивать на том, чтобы затащить ее обратно в хижину. Под изогнутыми навесами вечнозеленых ветвей ветер казался гулким и далеким, за исключением тех случаев, когда она проходила под парой похожих на дымоход отверстий, которые уходили ввысь, к слепому небу. По этим коридорам гуляли сквозняки, холодные, как эктоплазма, и пронзительные, как баньши. Несмотря на уклон участка, по земле под деревьями было легко передвигаться. Подлесок был редким из-за отсутствия прямых солнечных лучей. Многие деревья были такими старыми, что самые нижние ветви находились у нее над головой, и вид между толстыми стволами был беспрепятственным вплоть до окружной дороги. Почва была каменистой. Тут и там поверхность нарушали столы и гранитные образования, древние и гладкие. Участок, на который она указала Марти, находился на полпути между коттеджем и окружной дорогой, всего в двадцати футах вверх по склону от подъездной дорожки. Оно напоминало полумесяц зубов, тупые коренные зубы высотой от двух до трех футов, похожие на окаменелую структуру зубов нежного травоядного динозавра, гораздо более крупного, чем кто-либо когда-либо предполагал. Приближаясь к гранитному выступу, в котором за “коренными зубами” скапливались тени, темные, как сгустившаяся сосновая смола, у Пейдж внезапно возникло ощущение, что двойник уже там, наблюдает за хижиной из этого укрытия. В десяти футах от места назначения она остановилась, слегка поскользнувшись на ковре из сыпучих сосновых иголок. Если бы он действительно был там, он бы увидел, как она приближается, и мог убить ее в любой момент, когда пожелал. Тот факт, что она все еще была жива, свидетельствовал против его присутствия. Тем не менее, когда она попыталась снова начать двигаться, ей показалось, что она погрузилась на дно глубокой океанской впадины и изо всех сил пытается продвинуться вперед, преодолевая сопротивляющуюся массу целого моря. С колотящимся сердцем она обогнула строй полумесяцем и скользнула в его затененную выпуклость сзади. Двойник не ждал ее. Она растянулась на животе. В своей темно-синей лыжной куртке с капюшоном, прикрывающим ее светлые волосы, она знала, что была почти невидима среди теней и на фоне темного камня. Через щели в камне она могла наблюдать за всей подъездной дорожкой, не поднимая головы достаточно высоко, чтобы ее было видно. За пределами укрытия деревьев буря быстро переросла в полномасштабную метель. Количество снега, обрушившегося на подъездную дорожку между обрамляющими ее деревьями, было настолько велико, что ей почти казалось, будто она смотрит в пенящийся лик водопада. Лыжная куртка согревала верхнюю часть ее тела, но джинсы не могли защитить от пронизывающего холода камня, на котором она лежала. По мере того, как тепло тела уходило, у нее начали болеть тазобедренные и коленные суставы. Она пожалела, что на ней нет утепленных лыжных штанов, и поняла, что ей следовало хотя бы взять с собой одеяло, чтобы укрыться от гранита. Под воздействием шторма, бушевавшего в здании, самые высокие ветви елей и сосен заскрипели, как множество дверей, открывающихся на ржавых петлях. Даже шелест ветвей вечнозеленых растений не мог заглушить нарастающий вой ветра. Постепенно тускнеющий свет последнего часа дня отливал стальным оттенком льда на зимнем пруду. Каждый вид и звук были холодными и, казалось, усиливали холод, исходивший от гранита. Она начала беспокоиться о том, как долго сможет продержаться, прежде чем ей нужно будет вернуться в хижину, чтобы согреться. Затем темно-синий джип-универсал поднялся в гору по окружной дороге и резко свернул на подъездную дорожку. Похоже, это был джип, принадлежавший родителям Марти. Реостат на семь градусов. К югу от Мамонтовых озер, сквозь вздымающиеся снежные завесы, сквозь кружащихся снежных дьяволов, сквозь потоки, порывы, взрывы, водопады и воздушные стены снега, по шоссе, едва различимому под углубляющимся покровом, обгоняя медленно движущийся транспорт на высокой скорости, мигая фарами, чтобы побудить обструкционистов остановиться и пропустить его, даже проезжая окружной снегоочиститель и шлакоразбрасывающий грузовик, увенчанный желтыми и красными аварийными маячками, которые на короткое время превращают миллионы белых хлопьев в тлеющие угольки. Поворот налево. Дорога уже. Вверх по склону. На поросшие лесом склоны. Справа длинный забор из сетки-рабицы, увенчанный спиральной колючей проволокой, местами сломанной. Пока не добрался. Чуть дальше. Закрыть. Скоро. Четыре бензиновые бомбы стоят в картонной коробке на полу перед пассажирским сиденьем, втиснутые в пространство для колен. Промежутки между ними забиты сложенными газетами, чтобы бутылки не стукались друг о друга. Едкий дым исходит от пропитанных тканью фитилей. Аромат разрушения. Ведомый магнетическим притяжением фальшивого отца, он резко сворачивает направо на однополосную подъездную дорожку, уже наполовину скрытую снегом. Он тормозит как можно реже, входя в занос на поворотах, и снова нажимает ногой на акселератор, даже когда джип все еще пытается удержаться на месте, а обе задние шины яростно визжат. Прямо впереди, по крайней мере, в сотне ярдов вглубь леса, стоит хижина. В окнах льется мягкий свет. Крыша покрыта снегом. Даже если бы BMW не был припаркован слева от места, он бы знал, что нашел свою добычу. Ненавистное магнетическое присутствие самозванца тянет его вперед. При первом же взгляде на хижину он решает пойти в лобовую атаку, невзирая на мудрость или последствия. Его мать и отец мертвы, жена и дети, вероятно, тоже давно мертвы, формы и лица насмешливо имитированы злобным инопланетным видом, который украл его собственное имя и воспоминания. Он кипит от ярости, ненависть настолько сильна, что причиняет физическую боль, страдание подобно огню в его сердце, и только быстрое правосудие принесет отчаянно необходимое облегчение. Взбивающиеся шины вгрызаются в снег, превращаясь в грязь. Он нажимает ногой на акселератор. Джип рвется вперед. У него вырывается крик дикой ярости и жажды мести, и ментальный реостат поворачивается с семи градусов до трехсот шестидесяти. Марти был у переднего окна, когда лучи фар пронзили падающий снег на окружной дороге, но сначала он не смог разглядеть источник. Поднимаясь в гору, машина была скрыта деревьями и придорожным кустарником. Затем в поле зрения появился джип, на большой скорости резко сворачивающий на подъездную дорожку, задняя часть автомобиля виляет хвостом, из-за вращающихся задних шин взметаются клубы снега и слякоти. Мгновение спустя, когда он все еще реагировал на прибытие джипа, на него обрушилась жестокая психическая волна, такая же сильная, как все, что он испытывал ранее, но другого качества. Это была не просто настойчивая, ищущая сила, которая поражала его в других случаях, но взрыв черных и горьких эмоций, грубых и нецензурных, которые привели его в разум его врага так, как ни одно человеческое существо никогда прежде не могло проникнуть в разум другого. Это было сюрреалистическое царство психотической ярости, отчаяния, инфантильного самопоглощения, ужаса, замешательства, зависти, похоти и острого голода, настолько отвратительного, что поток нечистот и гниющие трупы не могли бы быть столь отталкивающими. Во время этого телепатического контакта Марти чувствовал себя так, словно попал в одну из самых глубоких областей Ада. Хотя связь длилась не более трех-четырех секунд, она казалась бесконечной. Когда это было сломано, он обнаружил, что стоит, прижав руки к вискам, с открытым в беззвучном крике ртом. Он задыхался и сильно дрожал. Рев двигателя вернул ему зрение и привлек его внимание к дню за окном. Джип-универсал набирал скорость по подъездной дорожке, направляясь к коттеджу. Возможно, он недооценивал степень безрассудства и безумия Собеседника, но он был в таком настроении и думал, что знает, что произойдет. Он отвернулся от окна и направился к девочкам. “Беги, вылезай через черный ход, уходи!” Поднявшись с пола в гостиной и оторвавшись от карточной игры в две руки, которой они притворялись поглощенными, Шарлотта и Эмили помчались на кухню еще до того, как Марти закончил выкрикивать предупреждение. Он побежал за ними. За секунду в его голове прокручивается альтернативная стратегия: оставаться в гостиной, надеяться, что джип застрял на крыльце и не добрался до передней стены салона, затем выбежать наружу после столкновения и пристрелить ублюдка до того, как он вылезет из-за руля. И в следующую секунду мрачный потенциал этой стратегии: возможно, джип проехал бы весь путь — кедровый сайдинг, обломки два на четыре метра, электропроводка, куски штукатурки, битое стекло, разлетевшееся вместе с ним по гостиной, прогибающиеся стропила, рушащийся потолок, смертоносная шиферная черепица на крыше, обрушивающаяся на него, — и он был бы убит летящими обломками или выжил, но оказался бы в ловушке среди обломков с придавленными ногами. Дети были бы предоставлены сами себе. Я не мог так рисковать. Снаружи послышался приближающийся рев двигателя. Он догнал девочек, когда Шарлотта взялась за ручку замка на кухонной двери. Он протянул руку через ее голову и открыл защелку, когда она сняла нижний замок. Мир наполнил рев двигателя, удивительно похожий не столько на звук машины, сколько на дикий вопль чего-то огромного и юрского периода. "Беретта". Потрясенный телепатическим контактом и мчащимся джипом, он забыл "Беретту". Она лежала на кофейном столике в гостиной. Возвращаться за этим нет времени. Шарлотта повернула ручку. Завывающий ветер вырвал дверь у нее из рук и толкнул ее в нее. Ее сбило с ног. Затем бум со стороны фасада дома, как будто взорвалась бомба. Большой универсал промчался мимо укрытия Пейдж так быстро, что она поняла, что у нее не будет возможности дождаться, пока сукин сын припаркуется, а затем незаметно подкрасться к нему от дерева к дереву и от тени к тени, как добрая героиня приключений, какой она себя представляла. Он играл по своим собственным правилам, что означало отсутствие правил вообще, и каждое его действие было непредсказуемым. К тому времени, как она поднялась на ноги, джип был в семидесяти-восьмидесяти футах от салона. Продолжая набирать скорость. Молясь, чтобы ее окоченевшие от холода ноги не свело судорогой, она перелезла через невысокую скалу. Она помчалась к хижине параллельно подъездной дорожке, оставаясь во мраке леса, лавируя между стволами деревьев. Поскольку BMW был припаркован не прямо перед коттеджем, а слева, джипу было хорошо видно ступеньки крыльца. Менее дюйма снега было недостаточно, чтобы замедлить движение. Земля под этим белым одеялом не была промерзшей, как это бывает позже зимой, поэтому шины врезались в голую землю, обретя необходимое сцепление. Водитель, казалось, жал на акселератор. Он был настроен на самоубийство. Или убежден в своей неуязвимости. Двигатель завыл. Пейдж была еще в сотне футов от хижины, когда левое переднее колесо джипа ударилось о низкие бетонные ступеньки крыльца и поднялось по ним, как по пандусу. Правое переднее колесо на мгновение прокрутилось в воздухе, затем зацепилось за пол крыльца, когда бампер пробил сетку. Она ожидала, что крыльцо прогнется под ее весом. Но джип, казалось, взлетел в воздух, когда заднее левое колесо сбросило его с верхней из трех ступенек. Полет. Снимаю панели экрана и рамки, которые удерживают их на месте, как будто это паутина, паутинка. Прямо в дверь. Как минометный залп. Двухтонный снаряд. Закрывает глаза. Лобовое стекло может взорваться. Удар сотрясает кости. Его бросает вперед. Ремень безопасности дергает его назад, он резко выдыхает, в груди на мгновение пронзает боль. Ударная симфония раскалывающихся досок, шипов домкрата, ломающихся пополам, распадающегося дверного косяка, перемычки. Затем движение вперед прекращается, джип падает. Он открывает глаза. Лобовое стекло все еще цело. Джип стоит в гостиной коттеджа, лицом к дивану и перевернутому креслу. Он накренился вперед, потому что передние колеса пробили пол и оказались в воздушном пространстве внизу. Двери джипа находятся выше пола салона и не закрыты. Он отстегивает ремень безопасности и выходит из универсала с одним из пистолетов 38-го калибра в правой руке. Двигайтесь, двигайтесь, противостоите, бросайте вызов, вступайте в схватку и побеждайте. Он слышит скрип над головой и поднимает взгляд. Потолок треснул и провис, но, вероятно, выдержит. Сквозь трещины просачивается порошкообразный снег и сухие коричневые сосновые иголки. Пол усеян битым стеклом. Окна по бокам от двери каюты разбиты. Он в восторге от разрушения. Это разжигает его ярость. В гостиной никого. Через арку ему видна большая часть кухни, и там тоже никого нет. В широком проходе между гостиной и кухней видны две закрытые двери, одна слева, другая справа. Он движется вправо. Если фальшивый отец ждет с другой стороны, сам факт открытия двери вызовет стрельбу. Он хочет избежать выстрела, если это вообще возможно, потому что он не хочет снова уползать, чтобы исцелиться. Он хочет закончить это сейчас, здесь, сегодня. Если его жена и дети еще не были воспроизведены и заменены инопланетными формами, им, несомненно, не позволят долго оставаться людьми. Приближается ночь. Осталось меньше часа. Из фильмов он знает, что такие вещи всегда происходят ночью — нападение инопланетян, инъекция паразитов, нападения меняющих облик, похитителей душ и существ, пьющих кровь, и все это ночью, либо при полной луне, либо без луны вообще, но ночью. Вместо того, чтобы распахнуть дверь даже с безопасного места в сторону, он встает перед ней, поднимает пистолет 38-го калибра и открывает огонь. Дверь сделана не из цельного дерева, а из мазонитовой модели с пенопластовой сердцевиной, и пули с полым наконечником пробивают большие отверстия в упор. Отдача от Фирменного блюда шефа, проходящая через его руки, приносит огромное удовлетворение, почти сексуальный опыт, принося небольшое облегчение от сильного разочарования и гнева. Он продолжает нажимать на спусковой крючок до тех пор, пока курок не щелкает по пустым патронникам. Никаких криков из комнаты за дверью. Вообще никаких звуков, когда затихает грохот последнего выстрела. Он бросает пистолет на пол и достает второй 38-го калибра из наплечной кобуры под университетской курткой. Он пинком распахивает дверь и быстро входит внутрь, выставив пистолет перед собой. Это спальня. Безлюдно. Растущее разочарование раздувает пламя ярости. Возвращаясь к проходу, он сталкивается с другой закрытой дверью. На мгновение вид джипа, пролетевшего через крыльцо и врезавшегося в переднюю стену коттеджа, заставил Пейдж остановиться. Хотя это происходило у нее на глазах и хотя она не сомневалась, что это было реально, авария имела нереальное качество сна. Казалось, универсал невероятно долго висел в воздухе, практически паря над крыльцом, вращая колесами. Казалось, он почти растворился сквозь стену в каюте, исчезнув, как будто его никогда и не было. Разрушение сопровождалось большим шумом, но почему-то это было недостаточно какофонично, и вполовину не так громко, как было бы, если бы катастрофа произошла в кино. Сразу же после этого относительная тишина бури вернула день к жизни, слышались только завывания ветра; снег падал беззвучным потоком. Дети. Мысленным взором она увидела надвигающуюся на них стену, мчащийся джип прямо за ней. Она снова побежала, прежде чем осознала это. Прямо к хижине. Она держала дробовик обеими руками — левой на цевье затвора, правой обхватила рукоятку и положила палец на спусковую скобу. Все, что ей нужно было сделать, это остановиться, направить ствол на цель, положить палец на спусковой крючок и выстрелить. Ранее, заряжая "Моссберг", она дослала патрон в казенную часть, чтобы можно было вставить дополнительный патрон в магазинную трубку. Когда она выбежала из леса на подъездную дорожку, когда до ступенек крыльца оставалось не более тридцати футов, в доме раздалась стрельба. Пять выстрелов подряд. Вместо того, чтобы заставить ее задуматься, выстрелы заставили ее пересечь подъездную дорожку и мелкий дворик перед домом так быстро, как только она могла двигаться. Она поскользнулась на снегу и упала на одно колено, как только достигла подножия крыльца. Боль вырвала у нее тихое, непроизвольное проклятие. Однако, если бы она не споткнулась, она была бы на крыльце или на всем пути в гостиную, когда Шарлотта завернула за угол домика. Марти и Эмили появились прямо за Шарлоттой, бежали рука об руку. Он трижды стреляет в дверь с левой стороны коридора, распахивает ее пинком, быстро и низко переступает порог и находит еще одну пустую спальню. Снаружи хлопает дверца машины. Марти оставил водительскую дверь открытой, когда сел за руль, пошарив одной рукой под сиденьем в поисках ключей, и он даже не подумал предупредить Шарлотту и Эмили, чтобы они не хлопали дверью, пока действие не будет совершено и эхо от него не разнесется по окрестным деревьям. Пейдж еще не села в BMW. Она стояла у открытой двери, наблюдая за домом, с поднятым "Моссбергом" наготове. Где были эти чертовы ключи? Он наклонился вперед, с хрустом прогибаясь, пытаясь нащупать что-нибудь поглубже под сиденьем. Когда пальцы Марти сомкнулись на клавишах, загудел "Моссберг". Он вскинул голову, когда ответный выстрел промахнулся мимо Пейдж, пролетел через открытую дверцу машины и врезался в приборную панель в нескольких дюймах от его лица. Датчик разлетелся вдребезги, осыпав его осколками пластика. “Лежать!” - крикнул он девушкам на заднем сиденье. Пейдж выстрелила из дробовика и снова вызвала ответный огонь. Другой стоял в зияющей дыре на месте входной двери хижины, обрамленной зазубренными обломками, его правая рука была вытянута, когда он готовился к выстрелу. Затем он нырнул обратно в гостиную, возможно, чтобы перезарядить оружие. Хотя дробовик не позволил бы ему подойти ближе, он был слишком далеко, чтобы сильно пострадать от него, особенно учитывая его необычные способности к восстановлению сил. Его пистолет, однако, наносил солидный удар на таком расстоянии. Марти вставил ключ в замок зажигания. Двигатель завелся без возражений. Он отпустил ручной тормоз, включил передачу BMW. Пейдж села в машину, захлопнула дверцу. Он посмотрел через плечо в заднее стекло, проехал задним ходом мимо передней части салона, а затем свернул на следы шин, оставленные джипом-камикадзе. “Вот и он!” Пейдж закричала. Все еще сдавая назад, Марти взглянул через лобовое стекло и увидел, как Тот спрыгивает с крыльца, спускается по ступенькам, пересекает двор, в каждой руке по бутылке вина, в горлышках тряпичные фитили, языки пламени вырываются из обеих. Иисус. Они пылали неистово, может взорваться в руках в любую секунду, но он, казалось, не заботясь о собственной безопасности, дикое и почти радостным выражением на лице, как будто он был рожден для этого, ничего, кроме этого. Он резко остановился и поднял правую руку, как квотербек, готовый передать мяч своему приемнику. “Вперед!” Крикнула Пейдж. Марти уже шел, и его не нужно было подбадривать, чтобы он шел быстрее. Вместо того, чтобы повернуться и посмотреть в заднее стекло, он воспользовался зеркалом заднего вида, чтобы убедиться, что остается на подъездной дорожке и не врезается в деревья, канавы или выступающие камни, поэтому он заметил, как первая бутылка описала дугу в снегу и разбилась о передний бампер BMW. Большая часть содержимого выплеснулась, не причинив вреда, на подъездную дорожку, где участок снега, казалось, вспыхнул пламенем. Вторая бутылка врезалась в капот, в шести дюймах от лобового стекла, прямо перед Пейдж. Он разлетелся вдребезги, содержимое взорвалось, горящая жидкость омыла стакан, и на мгновение единственным видом, который они видели впереди, был бурлящий огонь. Девочки на заднем сиденье, пристегнутые ремнями безопасности, лежали, крепко держась друг за друга, и визжали от ужаса. Марти ничего не мог сделать, чтобы успокоить их, кроме как продолжать сдавать назад так быстро, как только осмеливался, надеясь, что огонь на капоте погаснет и от жары не лопнет лобовое стекло. На полпути к окружной дороге. Две трети. Ускоряюсь. Осталось проехать сотню ярдов. Пламя на лобовом стекле погасло почти сразу, так как тонкая пленка бензина на стекле сгорела, но пламя продолжало перекидываться с капота и на крыло со стороны пассажира. Краска воспламенилась. Сквозь огонь и клубы черного дыма Марти увидел, что Другой снова бежит к ним, не так быстро, как машина, но и не намного медленнее. Пейдж выудила две гильзы для дробовика из кармана своей лыжной куртки и засунула их в обойму, заменив израсходованные патроны. Шестьдесят ярдов до окружной дороги. Пятьдесят. Сорок. Из-за деревьев и растительности Марти не мог видеть спуск, и он боялся, что выедет задним ходом на дорогу встречного автомобиля. И все же он не осмелился сбавить скорость. Рев BMW помешал ему услышать выстрел. В лобовом стекле под зеркалом заднего вида, между ним и Пейдж, с резким щелчком появилось пулевое отверстие. Мгновение спустя вторая пуля пробила лобовое стекло на три дюйма правее первой, так близко от Пейдж, что было чудом, что она не попала. При втором нарушении происходит цепная реакция миллионов крошечных трещин, покрывающих закаленное стекло, делая его молочно-непрозрачным. Переход от конца грунтовой полосы к тротуару не был плавным. Их отбросило назад на окружную дорогу с такой силой, что они подпрыгнули на своих сиденьях, а искореженное защитное стекло обвалилось внутрь липкими кусками. Марти вывернул руль вправо, давая задний ход в гору, и затормозил до полной остановки, когда они оказались лицом прямо к дороге. Он чувствовал жар пламени, которое пожирало краску с капота, но не проникало внутрь машины. Пуля срикошетила от металла. Он включил задний ход. Через боковое окно он мог видеть Своего Противника, стоящего, расставив ноги, в пятнадцати ярдах от конца подъездной дорожки, с пистолетом в обеих руках. Когда Марти нажал на акселератор, еще одна пуля ударила в его дверь, под окном, но не попала внутрь машины. Другой снова бросился бежать, когда BMW помчался вниз по склону и прочь от него. Хотя ветер отнес большую часть дыма вправо, внезапно его стало намного больше, чернее, чем когда-либо, и в машину набилось достаточно, чтобы сделать их несчастными. Пейдж начала кашлять, девочки хрипели на заднем сиденье, а Марти плохо видел дорогу впереди. “Шина горит!” Пейдж прокричала, перекрывая вой ветра. В двухстах ярдах ниже по склону горящая шина лопнула, и BMW потерял управление на покрытом снегом асфальте. Марти повернул колесо в положение слайда, но на этот раз прикладная физика оказалась ненадежной. Машина развернулась на сто восемьдесят градусов, одновременно двигаясь боком, и они остановились только тогда, когда съехали с дороги и уперлись в сетчатый забор, который отмечал периметр территории, принадлежащей несуществующей Пророческой церкви Вознесения. Марти вылез из машины. Он рывком открыл заднюю дверцу, наклонился и помог перепуганным девочкам выпутаться из ремней безопасности. Он даже не посмотрел, приближается ли еще Тот, потому что знал, что этот ублюдок приближается. Этот парень никогда не остановится, никогда, пока они не убьют его, может быть, даже тогда. Когда Марти забирал Эмили с заднего сиденья, Пейдж выбралась из водительской дверцы, потому что ее сторона машины была зажата в цепочке. Достав из-под сиденья конверты с наличными, она засунула их в лыжную куртку. Застегивая молнию, она посмотрела вверх по склону. “Черт”, - сказала она, и раздался выстрел дробовика. Марти помог Шарлотте выйти из машины, когда снова загремел "Моссберг". Ему показалось, что он тоже слышал сильный треск стрельбы из стрелкового оружия, но пуля, должно быть, прошла мимо них. Прикрывая девушек, толкая их за спину, подальше от горящей машины, он посмотрел вверх по склону. Другой надменно стоял посреди дороги, примерно в сотне ярдов от него, уверенный, что он защищен от выстрелов из дробовика расстоянием, отклоняющей силой воющего ветра и, возможно, его собственной сверхъестественной способностью оправляться от серьезных повреждений. Он был точно ростом с Марти, но даже на расстоянии казалось, что он возвышается над ними, темная и зловещая фигура. Возможно, дело было в ракурсе. Почти небрежно он открыл барабан своего револьвера и высыпал стреляные гильзы в снег. “Он перезаряжает”, - сказала Пейдж, пользуясь возможностью, чтобы заправить дополнительные патроны в магазин своего дробовика, - “давай выбираться отсюда”. “Где?” Поинтересовался Марти, лихорадочно оглядываясь вокруг на заснеженный пейзаж. Он хотел, чтобы с той или иной стороны появилась машина. Затем он отменил свое собственное желание, потому что знал, что Другой убьет любого прохожего, который попытается помешать. Они двинулись вниз по склону, навстречу пронизывающему ветру, используя время, чтобы увеличить расстояние между собой и преследователем, пока решали, что делать дальше. Он исключил попытку добраться до одного из других домиков, разбросанных по высокогорному лесу. Большинство из них были домами для отдыха. Никто не был бы дома во вторник в декабре, если бы к утру свежевыпавший снег не привел их покататься на лыжах. И если они наткнулись на хижину, где кто-то был дома, а Другой тащился за ними по пятам, Марти не хотел, чтобы смерти невинных незнакомцев были на его совести. Трасса 203 пролегала в нижней части окружной дороги. Даже в ранние часы снежной бури между озерами и самими Маммот-Лейкс было бы постоянное движение. Если бы свидетелей было много, Другой не смог бы убить их всех. Ему пришлось бы отступить. Но конец окружной дороги был слишком далеко. Они никогда не добьются успеха до того, как у них кончатся патроны для дробовика, чтобы держать врага на расстоянии, или до того, как большая точность и дальнобойность револьвера позволят ему убивать их одного за другим. Они подошли к пролому в обшарпанном сетчатом заборе. “Ну же, пошли”, - сказал Марти. “Разве это место не заброшено?” Пейдж возразила. “Больше некуда”, - сказал он, беря Шарлотту и Эмили за руки и ведя их на территорию церкви. Он надеялся, что кто-нибудь скоро появится, увидит наполовину сгоревший BMW и сообщит об этом в управление шерифа. Вместо того, чтобы раздуть огонь, который пожирал краску, ветер задул его, но шина все еще горела, и на потрепанную машину было трудно не обращать внимания. Если бы пара хорошо вооруженных помощников шерифа появилась, чтобы осмотреть район, и их можно было бы привлечь к борьбе, они бы не поняли, насколько опасен Другой, но они также не были бы такими наивными и беспомощными, как обычные граждане. После недолгого колебания, во время которого она обеспокоенно поглядывала вверх по склону на их заклятого врага, Пейдж последовала за ним и девочками через дыру в заборе. Спидлоадер выскальзывает у него из пальцев и падает в снег, когда он достает его из чехла на поясе. Это последний из двух, которые он забрал у мертвеца в фургоне наблюдения. Он наклоняется, выдергивает его из снега и отряхивает о клюквенно-красный свитер под университетской курткой. Он подносит его к открытому револьверу, вставляет, крутит, бросает и защелкивает барабан. Ему придется осторожно расходовать свои последние патроны. Убить репликантов будет нелегко. Теперь он знает, что эта женщина - такой же репликант, как и фальшивый отец. Чужая плоть. Бесчеловечный. Она не может быть его Пейдж, потому что она слишком агрессивна. Его Пейдж была бы покорной, жаждущей доминирования, как женщины из коллекции фильмов сенатора. Его Пейдж наверняка мертва. Он должен принять это, как бы трудно это ни было. Эта штука всего лишь маскируется под Пейдж, и не очень хорошо. Хуже того, если Пейдж ушла навсегда, то уйдут и его любящие дочери. Девушки, милые и убедительно похожие на людей, также являются репликантами — демоническими, внеземными и опасными. Его прежняя жизнь безвозвратна. Его семья ушла навсегда. Под ним зияет черная бездна отчаяния, но он не должен падать в нее. Он должен найти в себе силы идти дальше и сражаться либо до тех пор, пока не добьется победы во имя всего человечества, либо будет уничтожен. Он должен быть таким же мужественным, какими были Курт Рассел и Дональд Сазерленд, когда они оказались в подобном тяжелом положении, потому что он герой, а герой должен быть стойким. Спускаясь по склону, четыре существа исчезают через дыру в сетчатом заборе. Все, чего он хочет сейчас, это увидеть их мертвыми, запудрить им мозги, расчленить и обезглавить их, выпотрошить, поджечь, принять все меры предосторожности против их воскрешения, потому что они не просто убийцы его настоящей семьи, но и угроза всему миру. Ему приходит в голову мысль, что, если он выживет, эти ужасные события дадут ему материал для романа. Он наверняка сможет закончить начальное предложение, на что вчера был неспособен. Хотя его жена и дети потеряны для него навсегда, он мог бы спасти свою карьеру из руин своей жизни. Поскальзываясь, он спешит к пролому в заборе. Дворники на ветровом стекле были покрыты коркой снега, который превращался в лед. Они запинались и стучали по стеклу. Ослетт сверился с компьютерной картой, затем указал на поворот впереди. “Там, справа”. Клокер включил сигнал поворота. Подобно кораблю-призраку "Мария Селеста", бесшумно материализующемуся из странного тумана, с развернутыми изодранными парусами и пустыми палубами без команды, заброшенная церковь вырисовывалась на фоне падающего снега. Сначала, в сгущающейся буре и меркнущем сером свете позднего вечера, Марти показалось, что здание в хорошем состоянии, но это впечатление было преходящим. Когда они подошли ближе, он увидел, что на крыше не хватает многих плиток. Секции медного водосточного желоба отсутствовали, в то время как другие части ненадежно болтались, раскачиваясь и поскрипывая на ветру. Большинство окон было выбито, а вандалы размалевали непристойности из баллончика на некогда красивых кирпичных стенах. Беспорядочные комплексы зданий — офисы, мастерские, детская, общежития, столовая — стояли сразу за главным зданием со шпилем и по обе стороны от него. Пророческая церковь Вознесения была культом, который требовал, чтобы его члены при вступлении отдавали все свое мирское имущество и жили в жестко управляемой общине. Они помчались по снегу глубиной в дюйм так быстро, как только могли девочки, ко входу в церковь, а не к одному из других зданий, потому что церковь была ближе всего. Им нужно было как можно быстрее скрыться с глаз долой. Хотя Другой мог выследить их через свою связь с Марти, куда бы они ни пошли, по крайней мере, он не мог стрелять в них, если не мог их видеть. Двенадцать широких ступеней вели к двойным десятифутовым дубовым дверям с шестифутовыми вентиляционными люками над каждой парой. Все, кроме нескольких рубиновых и желтых осколков стекла, были выбиты из вентиляторов, оставив темные щели между толстыми ребрами жесткости. Двери были утоплены в арку из лапчатки высотой в двадцать футов, над которой располагалось огромное окно в форме колеса с искусным рисунком, в котором сохранилось двадцать процентов первоначального стекла, скорее всего, потому, что оно было более трудной мишенью для камней. Четыре резные дубовые двери были побиты непогодой, поцарапаны, потрескались и разрисованы еще большим количеством непристойностей, которые мягко поблескивали в пепельном свете преждевременных сумерек. На одном из них вандал грубо нарисовал белую женскую фигуру в форме песочных часов с грудями и промежностью, обозначенной буквой Y, а рядом с ней был изображен фаллос размером с человека. Скошенные буквы, вырезанные мастером-резчиком по камню, давали одно и то же обещание на гранитной перемычке над каждой дверью: "ОН ВОЗНОСИТ НАС На НЕБЕСА"; однако поверх этих слов спойлеры размазали красную краску "ДЕРЬМО СОБАЧЬЕ". Культ был жутким, а его основатель — Джонатан Кейн — мошенником и педерастом, но Марти больше пугали вандалы, чем заблудшие люди, последовавшие за Кейном. По крайней мере, верующие культисты во что-то верили, неважно, насколько ошибочно, стремились быть достойными Божьей благодати и приносили жертвы ради своих убеждений, даже если жертвы в конечном счете оказывались глупыми; они осмеливались мечтать, даже если их мечты заканчивались трагедией. Бессмысленная ненависть, которая легла в основу каракулей граффитистов, была делом рук пустых людей, которые ни во что не верили, были неспособны мечтать и процветали за счет боли других. Одна из дверей была приоткрыта на шесть дюймов. Марти ухватился за ее край и потянул. Петли проржавели, дуб покоробился, но дверь со скрежетом отъехала еще на двенадцать или четырнадцать дюймов. Пейдж вошла внутрь первой. Шарлотта и Эмили последовали за ней. Марти так и не услышал выстрела, который поразил его. Когда он начал следовать за девушками, ледяное копье пронзило его, войдя в верхний левый квадрант спины и выйдя через мышцы и сухожилия ниже ключицы с той же стороны. Пронизывающий холод был таким сильным, что снежная буря, обрушившаяся на церковь, казалась по сравнению с ним тропическим буйством, и он сильно вздрогнул. Следующее, что он помнил, это то, что он лежал на заснеженном кирпичном крыльце перед дверью, недоумевая, как он туда попал. Он был наполовину уверен, что просто растянулся вздремнуть, но боль в костях указывала на то, что он тяжело рухнул на свою неподходящую кровать. Он смотрел сквозь падающий снег и зимний свет на буквы в граните, буквы на граните. ОН ВОЗНОСИТ НАС На НЕБЕСА. ЧУШЬ собачья. Он понял, что в него стреляли, только когда Пейдж выбежала из церкви и упала на одно колено рядом с ним, крича: “Марти, о Боже, боже мой, в тебя стреляли, сукин сын стрелял в тебя”, и он подумал: О, да, конечно, именно так, в меня стреляли, а не проткнули ледяным копьем. Пейдж встала рядом с ним, подняла "Моссберг". Он услышал два выстрела. Они были чрезвычайно громкими, в отличие от незаметной пули, которая повалила его на кирпичи. Любопытствуя, он повернул голову, чтобы посмотреть, как близко подобрался их неутомимый враг. Он ожидал обнаружить двойника, несущегося на него всего в нескольких ярдах, не обращая внимания на дробь. Вместо этого Другой оставался на расстоянии от церкви, вне досягаемости двух выстрелов Пейдж. Он был черной фигурой на белом поле, детали его слишком знакомого лица не были видны в убывающем сером свете. Расхаживая взад-вперед по снегу, взад-вперед, долговязый и быстрый, он казался волком, преследующим стадо овец, бдительным и терпеливым, выжидающим удобного момента, пока не наступит момент максимальной уязвимости. Ледяной кинжал, пронзивший Марти, с секунды на секунду превратился в огненный стилет. Вместе с жаром пришла мучительная боль, которая заставила его задохнуться. Наконец-то абстрактное понятие пулевого ранения было переведено на язык реальности. Пейдж снова подняла "Моссберг". Восстановив ясность ума от боли, Марти сказал: “Не трать впустую патроны. Отпусти его пока. Помоги мне подняться”. С ее помощью он смог подняться на ноги. “Насколько все плохо?” - обеспокоенно спросила она. “Я не умираю. Давайте зайдем внутрь, пока он не решил еще раз выстрелить в нас”. Он последовал за ней через дверь в притвор, где темноту разгоняли только слабые лучи, проникающие через приоткрытую дверь и вентиляционные люки без стекол. Девочки плакали, Шарлотта громче Эмили, и Марти пытался их успокоить. “Все в порядке, со мной все в порядке, просто немного порезало. Все, что мне нужно, - это пластырь с изображением Снупи, и я почувствую себя намного лучше.” По правде говоря, его левая рука наполовину онемела. Он пользовался ею лишь частично. Когда он сгибал руку, он не мог сжать ее в кулак. Пейдж протиснулась в восемнадцатидюймовую щель между большой дверью и косяком, где свистел и тараторил ветер. Она выглянула за другую дверь. Пытаясь лучше оценить ущерб, нанесенный пулей, Марти сунул правую руку под лыжную куртку и осторожно ощупал переднюю часть левого плеча. Даже легкое прикосновение вызывало вспышку боли, которая заставляла его стискивать зубы. Его шерстяной свитер был пропитан кровью. “Отведите девочек подальше в церковь”, - настойчиво прошептала Пейдж, хотя их враг вряд ли мог услышать ее там, в шторме. “До самого другого конца”. “О чем ты говоришь?” “Я подожду его здесь”. Девочки запротестовали. “Мамочка, не надо”. “Мама, пойдем с нами, ты должна”. “Мамочка, пожалуйста”. “Со мной все будет в порядке, - сказала Пейдж, “ я буду в безопасности. Правда. Все будет идеально. Разве ты не понимаешь? Марти, когда этот подонок почувствует, что ты уходишь, он войдет в церковь. Он будет ожидать, что мы будем вместе ”. Говоря это, она вставила еще две обоймы в магазин "Моссберга", чтобы заменить последние израсходованные патроны. “Он не ожидает, что я буду ждать его прямо здесь”. Марти вспомнила, что у нее был такой же разговор раньше, там, в хижине, когда она хотела выйти наружу и спрятаться в скалах. Тогда ее план не сработал, хотя и не потому, что он был ошибочным. Другой проехал мимо нее на джипе, очевидно, не подозревая, что она подстерегает. Если бы он не выкинул такой непредсказуемый трюк, не въехал на универсале прямо в дом, она могла бы подскользнуться к нему и повалить сзади. Тем не менее, Марти не хотел оставлять ее одну у двери. Но времени на споры не было, потому что он подозревал, что его рана скоро начнет подтачивать те силы, которые у него еще оставались. Кроме того, у него не было плана получше, который он мог бы предложить. В полумраке он с трудом узнал лицо Пейдж. Он надеялся, что видит это не в последний раз. Он вывел Шарлотту и Эмили из притвора в неф. Здесь пахло пылью, сыростью и дикими тварями, которые гнездились здесь с тех пор, как культисты ушли, чтобы возобновить свою разрушенную жизнь, вместо того чтобы подняться и воссесть одесную Господа. На северной стороне неугомонный ветер загонял снег в разбитые окна. Если бы у зимы было сердце, неодушевленное и вырезанное изо льда, оно было бы не более холодным, чем это место, и смерть не могла бы быть более арктической. “У меня замерзли ноги”, - сказала Эмили. Он сказал: “Ш-ш-ш. Я знаю”. “ У меня тоже, ” прошептала Шарлотта. “Я знаю”. Наличие такого обычного повода для жалоб помогло им сделать ситуацию менее странной, менее пугающей. “Действительно холодно”, - уточнила Шарлотта. “Продолжай идти. До самого начала”. Ни у кого из них не было ботинок, только спортивная обувь. Снег пропитал ткань, запекся в каждой складке и превратился в лед. Марти решил, что им пока не стоит беспокоиться об обморожении. Это проявилось не сразу. Возможно, они не проживут достаточно долго, чтобы страдать от этого. Тени висели, как полотнища, по всему нефу, но в этом большом зале было светлее, чем в притворе. Арочные двустворчатые окна, давным-давно освобожденные от бремени стекла, располагались вдоль обеих боковых стен и поднимались на две трети расстояния до сводчатого потолка. Они пропускали достаточно света, чтобы разглядеть ряды скамей, длинный центральный проход, ведущий к перилам алтаря, большой хор и даже часть главного алтаря впереди. Самым ярким событием в церкви было осквернение ее вандалами, которые размазали свои непристойности по внутренним стенам в большем количестве, чем снаружи. Он заподозрил, что краска светится, когда увидел ее на внешней стороне здания; действительно, в более тусклых местах змеевидные каракули светились оранжевым, синим, зеленым и желтым, накладываясь друг на друга, извиваясь, переплетаясь, пока не стало казаться, что это почти настоящие змеи, извивающиеся на стенах. Марти был напряжен в ожидании стрельбы. У ограды алтаря отсутствовала калитка. “Продолжайте”, - убеждал он девочек. Все трое продолжили путь к алтарному возвышению, с которого были убраны все церемониальные предметы. На задней стене висел деревянный крест тридцатифутовой высоты, затянутый паутиной. Его левая рука онемела, но при этом ощущалась сильно опухшей. Боль была такой, как от выпавшего зуба, неправильно расположенного в плече. Его тошнило — хотя он не знал, от потери крови, страха за Пейдж или из-за дезориентирующей странности церкви. Пейдж отпрянула от главного входа в ту часть притвора, которая оставалась бы темной, даже если бы дверь открылась дальше. Уставившись в щель между дверью и косяком, она увидела призрачные движения в нечетком сером свете и взбаламученном снегу. Она несколько раз поднимала и опускала пистолет. Каждый раз, когда казалось, что конфронтация приближается, у нее перехватывало дыхание. Ей не пришлось долго ждать. Он пришел через три-четыре минуты и оказался не таким осмотрительным, как она ожидала. Очевидно, почувствовав движение Марти к дальнему концу здания, Другой вошел уверенно, смело. Когда он переступал порог, силуэт его вырисовывался в угасающем дневном свете, она прицелилась в середину груди. Пистолет задрожал в ее руках еще до того, как она нажала на спусковой крючок, и он подпрыгнул от отдачи. Она немедленно вложила в патронник еще один патрон и выстрелила снова. Первый взрыв попал в него основательно, но второй, вероятно, разрушил косяк более основательно, чем его самого, потому что он отлетел назад, в дверной проем, с глаз долой. Она знала, что причинила много вреда, но криков боли не было слышно, поэтому она вошла в дверь с такой же надеждой, как и с осторожностью, готовая увидеть труп на ступеньках. Он исчез, и почему-то это тоже не стало сюрпризом, хотя манера его быстрого исчезновения была настолько загадочной, что она даже повернулась и, прищурившись, посмотрела на фасад церкви, как будто он мог карабкаться по этому отвесному фасаду с проворством паука. Она могла бы поискать следы на снегу и попытаться выследить его. Она подозревала, что он мог бы хотеть, чтобы она сделала именно это. Встревоженная, она бегом вернулась в церковь. Убейте их, убейте их всех, убейте их сейчас. Картечь. В горле, глубоко въевшись в мясо. Вдоль одной стороны шеи. Твердые комки застряли в левом виске. Левое ухо разорвано и капает. Свинцовые прыщи покрывают кожу на левой щеке, на подбородке. Разорвана нижняя губа. Зубы потрескались и обломаны. Брызги слюны. Острая боль, но глаз не поврежден, зрение невредимо. Он крадется, пригнувшись, вдоль южной стороны церкви сквозь сумерки, такие плоские и серые, так укутанные снежной пеленой, что не отбрасывает тени. Никакой тени. Ни жены, ни детей, ни матери, ни отца нет, жизни нет, ее украли, израсходовали и выбросили, нет зеркала, в которое можно было бы смотреться, нет отражения, подтверждающего его сущность, нет тени, только следы на свежем снегу, подтверждающие его притязания на существование, следы и его ненависть, как у Клода Рейнса в "Человеке-невидимке", определяемые следами и яростью. Он лихорадочно ищет вход, торопливо осматривая каждое окно, проходя мимо. Из высоких витражных панелей исчезло практически все стекло, но стальные стойки остались. Большая часть свинца, который определил первоначальные узоры, остается между средниками, хотя во многих местах он согнут, скручен и обвис, пострадав от непогоды или рук вандалов, что делает очертания оригинальных религиозных символов и фигур неузнаваемыми, а на их месте оставляет тератогенные формы, такие же бессмысленные, как очертания оплавленных свечей. У предпоследнего окна нефа отсутствует стальная рама, стойки и выступ. Гранитный табурет, обозначающий основание окна, находится в пяти футах от земли. Он подтягивается с ловкостью гимнаста и приседает на корточки на глубоком подоконнике. Он вглядывается в бесчисленные тени, перемежающиеся странными извилистыми потоками сияющего оранжевого, желтого, зеленого и синего. Кричит ребенок. Пробегая по центральному проходу церкви, измазанной граффити, Пейдж испытывала странное чувство, что она находится под водой в тропическом климате, в Карибской бухте, в пещерах из ярко светящихся кораллов, экваториальные морские водоросли размахивают своими перистыми и сияющими листьями со всех сторон от нее. Шарлотта закричала. Добравшись до перил алтаря, Пейдж повернулась лицом к нефу. Размахивая "Моссбергом" влево и вправо, в панике выискивая угрозу, она увидела Другого, когда Эмили закричала: “В окне, достань его!” Он действительно сидел на корточках у одного из окон в южной стене - темная фигура, казавшаяся лишь наполовину человеком на фоне угасающего света и белеющего снега. Ссутулив плечи, опустив голову, свесив руки, он напоминал обезьяну. Ее реакция была быстрой. Она без колебаний выстрелила из "Моссберга". Однако, даже если бы расстояние было не в его пользу, он остался бы невредимым, потому что двигался даже в тот момент, когда она нажала на спусковой крючок. С текучей грацией волка он, казалось, слетел с подоконника на пол. Картечь прошла, не причинив вреда, через пространство, которое он занимал, и отскочила от оконных косяков, которые его обрамляли. Очевидно, на четвереньках он исчез среди рядов скамей, где царила самая глубокая тень в церкви. Если бы она отправилась на его поиски туда, он бы стащил ее вниз и убил. Она попятилась через ограду алтаря и через святилище к Марти и девочкам, держа дробовик наготове. Они вчетвером отступили в соседнюю комнату, которая, возможно, была ризницей. Пара створчатых окон пропускала едва достаточно света, чтобы увидеть три двери в дополнение к той, через которую они вошли. Пейдж закрыла дверь в святилище и попыталась запереть ее. Но она не была оборудована замком. Также не было никакой мебели, чтобы запереть ее. Марти попробовал открыть одну из других дверей. “Шкаф”. Пронзительный ветер и снег ворвались в дверь, которую открыла Шарлотта, и она с грохотом захлопнула ее. Проверяя третью возможность, Эмили сказала: “Лестница”. Среди скамей. Крадущийся. Осторожный. Он слышит, как хлопает дверь. Он ждет. Слушает. Голод. Жгучая боль быстро стихает до слабого жара. Кровотечение замедляется до тонкой струйки, ила. Теперь его одолевает голод, поскольку его организму требуется огромное количество топлива для содействия восстановлению поврежденных тканей. Он уже перерабатывает жировые отложения и белки, чтобы срочно восстановить порванные кровеносные сосуды. Его метаболизм немилосердно ускоряется, это полностью автономная функция, над которой он бессилен. Этот дар, который делает его намного менее уязвимым, чем других людей, вскоре начнет сказываться. Его вес будет снижаться. Голод будет усиливаться, пока не станет почти таким же мучительным, как агония от смертельных ран. Голод превратится в страстное желание. Страстное желание превратится в отчаянную потребность. Он подумывает об отступлении, но он так близко. Так близко. Они в бегах. Все более изолированные. Они не могут выстоять против него. Если он будет упорствовать, через несколько минут они все будут мертвы. Кроме того, его ненависть и ярость столь же велики, как и его голод. Он жаждет сладостного удовлетворения, которое может обеспечить только крайнее насилие. На киноэкране его разума заманчиво мелькают образы убийств: пробитые пулями черепа, жестоко избитые лица, выколотые глаза, разорванные глотки, изрезанные торсы, сверкающие ножи, топоры, отрубленные конечности, женщины в огне, кричащие дети, перерезанные глотки юных проституток, плоть, растворяющаяся под струями кислоты . . . . Он выползает из-за скамей в центральный проход и приседает. Стены испещрены светящимися внеземными иероглифами. Он в гнезде врага. Чужой и странный. Враждебный и бесчеловечный. Его страх велик. Но это только подпитывает его ярость. Он спешит в переднюю часть комнаты, через щель в перилах, к двери, за которой они скрылись. Свет, жидкий, как рыбный бульон, просачивался из невидимых окон наверху и за поворотами винтовой лестницы. Здания, к которым была пристроена церковь, были двухэтажными. Возможно, между этой лестницей и другим строением был соединительный проход, но Марти понятия не имел, куда они ведут. По этой причине он почти пожалел, что они не воспользовались дверью, ведущей наружу. Однако онемение руки сильно мешало ему, а боль в плече, которая усиливалась с каждой минутой, серьезно истощала его энергию. Здание было неотапливаемым, таким же холодным, как и внешний мир, но, по крайней мере, здесь было укрытие от ветра. Учитывая его рану и шторм, он не думал, что долго протянет за стенами церкви. Девушки забрались на вершину впереди него. Пейдж пришла последней, громко беспокоясь из-за того, что на двери у подножия лестницы, как и в ризнице, не было замка. Она продвигалась назад, шаг за шагом, охватывая территорию позади них. Вскоре они добрались до глубокого многостворчатого окна во внешней стене, которое было источником скудного освещения внизу. Большая часть прозрачного стекла была цела. Свет на винтовой лестнице наверху был не менее тусклым и, скорее всего, исходил из другого окна того же размера и стиля. Марти двигался медленнее, и его дыхание становилось все более затрудненным по мере того, как они поднимались, как будто они достигали высот, на которых содержание кислорода в воздухе резко снижалось. Боль в его левом плече усилилась, а тошнота усилилась. Оштукатуренные стены в пятнах, серые деревянные ступени и свет от посуды напомнили ему о депрессивных шведских фильмах пятидесятых и шестидесятых годов, фильмах о безнадежности, отчаянии и суровой судьбе. Первоначально поручень вдоль внешней стены не был существенным для его продвижения. Однако он быстро превратился в необходимый костыль. В ужасающе короткий срок он обнаружил, что не может полностью полагаться на силу своих все более трясущихся ног, а также должен подтягиваться вверх, опираясь на здоровую правую руку. К тому времени, когда они подошли ко второму многостворчатому окну, за которым было еще больше ступенек и серое сияние впереди, он знал, где они находятся. На колокольне. Лестничная клетка не должна была вести к проходу, который соединил бы их со вторым этажом другого здания, потому что они уже были выше двух этажей. Каждый дополнительный шаг вверх был необратимой приверженностью этому единственному варианту. Схватившись за поручень здоровой правой рукой, чувствуя головокружение и боясь потерять равновесие, Марти остановился, чтобы предупредить Пейдж, что им лучше подумать о возвращении. Возможно, ее обратная перспектива на лестничной клетке помешала ей осознать природу ловушки. Прежде чем он успел что-либо сказать, внизу с грохотом распахнулась дверь, скрывшаяся из виду за первых нескольких поворотов. Его последней ясной мыслью является внезапное осознание того, что у него нет .38-я спецодежда шефа полиции, должно быть, потерял ее после того, как был застрелен у главного входа в церковь, уронил в снег и до этого момента не замечал пропажи. У него нет времени, чтобы вернуть его, даже если бы он знал, где искать. Теперь его основное оружие - это его тело, его руки, его навыки убийства и его исключительная сила. Его свирепая ненависть также является оружием, потому что она побуждает его идти на любой риск, противостоять крайней опасности и переносить жестокие страдания, которые сделали бы обычного человека недееспособным. Но он не обычный, он герой, он - суд и месть, он - раздирающая ярость правосудия, мститель за свою убитую семью, заклятый враг всех существ, которые не с этой земли, но попытались бы заявить на нее свои права, спаситель человечества. В этом смысл его существования. Наконец-то его жизнь обрела смысл и цель: спасти мир от этого бесчеловечного бедствия. Как раз перед тем, как внизу открылась дверь, узкая винтовая лестница напомнила Пейдж маяки, которые она видела в фильмах. От образа маяка она перескочила к осознанию того, что они находятся на церковной колокольне. Затем открылась нижняя дверь, скрытая из виду за изгибающихся стен винтовой лестницы, и у них не было другого выбора, кроме как продолжать подниматься наверх. Она на мгновение задумалась о том, чтобы броситься вниз и открыть огонь, когда будет готова напасть на него. Но, услышав, как она спускается, он мог отступить в ризницу, где тяжелая нить сумерек уже переходила в темноту, где он мог выследить ее во мраке и напасть, когда ее внимание будет отвлечено не тем клубком теней. Она также могла подождать там, где была, позволить ему подойти к ней и прострелить ему голову, как только он появится в поле зрения. Однако, если он почувствовал, что она ждет, и открыл огонь, когда сворачивал за поворот, он не мог промахнуться в таких тесных пределах. Она может быть мертва до того, как успеет нажать на спусковой крючок, или, в лучшем случае, получить пулю в потолок лестничной клетки при падении, не повредив ничего, кроме штукатурки. Вспомнив черный силуэт на подоконнике окна нефа и сверхъестественную плавность, с которой он двигался, она заподозрила, что чувства Собеседника были острее ее собственных. Затаиться в засаде в надежде застать его врасплох, вероятно, было игрой дурака. Она продолжала подниматься, пытаясь убедить себя, что они находятся в наилучшей из всех возможных позиций: защищают возвышенность от врага, к которому разрешен только один узкий проход. Казалось, что платформа колокольни должна была стать неприступным редутом. Охваченный голодными муками, обливающийся потом от нужды и ярости, со свинцовыми шариками, выскакивающими из его плоти, он выздоравливает шаг за шагом, но за это приходится платить. Жировые отложения сокращаются, и даже часть мышечной ткани и костной массы приносится в жертву ускоренному заживлению ран, полученных картечью. Он скрежещет зубами от непреодолимой потребности жевать, пережевывать и глотать, раздирать и терзать, есть, есть, даже если нет еды, способной утолить мучающие его ужасные муки. На вершине башни одна половина помещения была полностью обнесена стеной, обеспечивая площадку для лестницы. Обычная дверь вела из этого вестибюля в другую часть платформы, которая была открыта стихии с трех сторон. Шарлотта и Эмили без труда открыли дверь и поспешили покинуть лестничный колодец. Марти последовал за ними. Он был пугающе слаб, но головокружение было даже сильнее, чем слабость. Он ухватился за дверной косяк, а затем за литой бетонный выступ стены высотой по пояс — парапет, - которая окружала остальные три стороны внешней платформы колокольни. Учитывая фактор холодного ветра, температура, должно быть, была пять или десять градусов ниже нуля. Он поморщился, когда сильный порыв ветра хлестнул его по лицу, и не осмелился подумать о том, насколько холоднее будет казаться через десять минут или час. Хотя у Пейдж может быть достаточно патронов для дробовика, чтобы помешать Другому добраться до них, не все они переживут эту ночь. Если сводки погоды окажутся верными и шторм продлится задолго до рассвета, они не смогут использовать "Моссберг", чтобы попытаться привлечь внимание к своему бедственному положению, до утра. Завывающий ветер разнесет грохот выстрелов прежде, чем этот характерный звук достигнет пределов церковной собственности. Открытая платформа была двенадцати футов в поперечнике, с плиточным полом и шпигатами для отвода дождевой воды. Два угловых столба высотой около шести футов стояли по периметру стены и с помощью сплошной стены с восточной стороны поддерживали остроконечную крышу колокольни. На колокольне не висел колокол. Когда Марти, прищурившись, всмотрелся в тусклые глубины этого конического пространства, он увидел черные очертания того, что могло быть рупорами громкоговорителей, из которых когда-то транслировался записанный на пленку звон колоколов. Казалось, что день становился все белее по мере того, как неуклонно темнело, снег косо падал на колокольню под порывами северо-западного ветра. У основания южной стены образовался небольшой занос. Девочки побежали прямо через палубу на западную сторону, как можно дальше от двери, но Марти чувствовала себя слишком шаткой, чтобы преодолеть даже это короткое расстояние без поддержки. Когда он обошел платформу, чтобы присоединиться к ним, опираясь правой рукой о парапет высотой по пояс, плитки пола казались скользкими, хотя их текстура была такой, чтобы они были менее коварными во влажном состоянии. Он совершил ошибку, взглянув через край парапета на фосфоресцирующую снежную мантию на земле шестью или семью этажами ниже. Вид вызвал приступ головокружения такой силы, что он чуть не потерял сознание, прежде чем отвести глаза от долгого падения. Когда он добрался до своих дочерей, Марти тошнило сильнее, чем когда-либо, и он дрожал так сильно, что любая попытка заговорить вылилась бы в цепочку звуков, лишь отдаленно напоминающих слова. Каким бы холодным он ни был, пот, тем не менее, струился по всей длине его позвоночника. Завывал ветер, кружился снег, опускалась ночь, и колокольня, казалось, вращалась, как карусель. Боль от раны в плече распространилась по верхней части тела, пока огненная точка повреждения не стала лишь центром более общей боли, которая пульсировала с каждым ударом его быстро колотящегося сердца. Он чувствовал себя беспомощным, неэффективным и проклинал себя за то, что был таким бесполезным в тот самый момент, когда его семья нуждалась в нем больше всего. Пейдж не присоединилась к Марти и девочкам на платформе. Она стояла по другую сторону открытой двери, на закрытой площадке, вглядываясь вниз по изогнутой лестнице. Из канала ствола пистолета вырвалось пламя, заставляя плясать тени. Грохот выстрела — и его эхо - прокатилось по платформе колокольни, и с лестницы донесся вопль боли и ярости, который был нечеловеческим, за которым немедленно последовал второй выстрел и еще более пронзительный и чужеродный визг. Надежды Марти взлетели ввысь - и рухнули мгновением позже, когда за мучительным криком Другого последовал крик Пейдж. Вдоль изогнутой стены, шаг за шагом, сгорающий от голода, наполненный огнем, топка тела, раскаленная добела, измученный потребностью, насторожившийся в ожидании звука, выше, выше, выше в темноте, бурлящий внутри, кипящий, отчаянный и ведомый, ведомый потребностью, затем надвигающееся существо, существо Пейдж на лестничной площадке наверху, силуэт, окутанный тенями, но узнаваемое существо Пейдж, отталкивающее и смертоносное, чужеродное семя. Он скрещивает руки на лице, защищая глаза, поглощая первый сильный удар, тысячу всплесков боли, пораженный до глубины души, почти сброшенный с лестницы, раскачивающийся на каблуках, руки на мгновение парализованы, кровоточащие и разорванные, охваченный жаждой, внутренней болью, которая сильнее внешней, двигайся-двигайся-сталкивайся -бросай-вызов-сражайся-и-победи, бросается вперед, вверх, непроизвольно крича, второй удар кувалдой в грудь, сердце колотится, колотится, налетает чернота, сердце заикается, левое легкое лопается, как воздушный шарик, дыхания нет, во рту кровь. Плоть рвется, брызжет кровь, плоть вяжется, кровь сочится. Он вдыхает, вдыхает и все еще движется вверх, вверх, в женщину, никогда не испытывая такой агонии, мир боли, котел огня, лава в его венах, кошмар всепоглощающего голода, испытывая пределы своего чудесного тела, балансируя на краю смерти, врезается в нее, отталкивает ее назад, хватается за оружие, вырывает это у нее, отбрасывает в сторону, тянется к ее горлу, к ее лицу, кусает ее за лицо, она сдерживает его, но ему нужно ее лицо, лицо, ее гладкое бледное лицо, чужеродное мясо, пища, чтобы утолить нужду, потребность, ужасную, жгучую, бесконечную потребность. Другой вырвал дробовик из рук Пейдж, отбросил его в сторону, врезался в нее и отбросил назад в дверной проем. Площадь под колокольней, казалось, была освещена скорее естественным свечением падающего снега, чем быстро угасающим светом угасающего дня. Марти увидел, что Другой был ужасно ранен и претерпел странные изменения — все еще претерпевал их, — хотя пепельные сумерки скрывали детали его метаморфозы. Пейдж упала на платформу колокольни. Другой бросился на нее сверху, как хищник на свою жертву, разрывая на ней лыжную куртку, издавая сухое возбужденное шипение, скрежеща зубами со свирепостью дикого существа, вышедшего из горных лесов. Теперь это было вещью. Не человеком. С ним происходило что-то ужасное, хотя и не вполне опознаваемое. Движимый отчаянием, Марти нашел в себе последний источник сил. Он преодолел головокружение, граничащее с полной дезориентацией, и с разбегу нанес удар ненавистному существу, которое хотело его жизни. Он получил удар прямо в голову. Несмотря на то, что на нем были кроссовки, удар был очень сильным, раздробив весь лед, который образовался на ботинке. Другой взвыл, свалился с Пейдж, откатился к южной стене, но сразу же встал на колени, а затем в стойкое положение, по-кошачьи быстрое и непредсказуемое. Пока машина все еще кувыркалась, Пейдж подбежала к детям, толкая их за собой. Марти бросился к брошенному на лестничной площадке пистолету, в нескольких дюймах от открытой двери. Он присел и правой рукой схватил "Моссберг" за ствол. Пейдж и одна из девушек выкрикнули предупреждение. У него не было времени перехватить оружие и дослать патрон в патронник. Он поднялся и развернулся одним движением, издав дикий крик, мало чем отличающийся от звуков, которые издавал его противник, и взмахнул дробовиком за ствол. Приклад "Моссберга" вонзился в левый бок Противника, но недостаточно сильно, чтобы раздробить ребра. Марти был вынужден орудовать им одной рукой, не имея возможности использовать левую, и толчок от удара отозвался болью в груди, причинив ему боль еще большую, чем Другой. Вырывая "Моссберг" у Марти, двойник не использовал оружие по назначению, как будто он перешел в нечеловеческое состояние, в котором больше не воспринимал оружие как нечто большее, чем дубинку. Вместо этого он отбросил "Моссберг" в сторону, перекинул его через стену высотой по пояс в снежную ночь. “Похожий” больше не применялось. Марти все еще мог разглядеть черты себя в этом перекошенном лице, но даже в мрачных сумерках никто не принял бы их за братьев. Повреждения от выстрела были не главным фактором, изменившим ситуацию. Бледное лицо было странно худым и заостренным, костная структура слишком выступала, глаза глубоко запали и окружены темными кругами: выглядели как у трупа. "Моссберг" все еще вращался в падающем снегу, когда тварь бросилась на Марти и впечатала его в северную стену. Бетонный колпак высотой по пояс ударил его по почкам с такой силой, что выбил из него те немногие силы, которые ему удалось собрать. Другой схватил его за горло. Повтор вчерашней сцены в холле наверху, Мишн Вьехо. Откинув его назад, как он перегибался через перила галереи. На этот раз предстоит провалиться еще дальше, во тьму чернее ночи, в холод глубже зимних штормов. Руки, обхватившие его шею, на ощупь были совсем не похожи на руки. Твердые, как металлические челюсти медвежьего капкана. Горячие, несмотря на холодную ночь, настолько горячие, что они почти опалили его. Оно не просто душило его, но пыталось укусить, как пыталось укусить Пейдж, нападая по-змеиному, шипя. Рычание раздавалось в глубине его горла. Зубы щелкнули в пустом воздухе в дюйме от лица Марти. Дыхание кислое и густое. Вонь разложения. У него было чувство, что оно поглотило бы его, если бы могло, разорвало бы ему горло и выпило его кровь. Реальность опередила воображение. Все благоразумие покинуло его. Кошмары были реальными. Монстры существовали. Здоровой рукой он схватил его за шерсть и сильно потянул, откидывая голову назад, отчаянно пытаясь удержать его сверкающие зубы подальше от себя. Его глаза блестели и закатывались. Когда он пронзительно закричал, брызнула пена. От его тела исходил жар, и на ощупь оно было таким же горячим, как нагретый солнцем винил автомобильного сиденья летом. Отпустив горло Марти, но все еще прижимая его к парапету, Другой потянулся назад и схватил руку, которой он вцепился ему в волосы. Костлявые пальцы. Нечеловеческие. Твердые когти. Оно казалось бесплотным, хрупким, но в то же время становилось все более свирепым и сильным, и оно почти раздавило его руку, прежде чем он отпустил его волосы. Затем оно мотнуло головой в сторону и укусило его за предплечье, разорвав рукав его куртки, но не плоть. Снова вцепилось в него зубами, он закричал. Оно схватило его за лыжную куртку, стаскивая с парапета, когда он попытался наклониться в пустоту, чтобы спастись от него, вцепилось ему в лицо, зубы клацнули в доле дюйма от его щеки, выдавило единственное вымученное слово, “Нужно”, и вцепилось ему в глаза, вцепилось, вцепилось в глаза. “Будь спокоен, Альфи”. Марти уловил слова, но поначалу в голове у него было недостаточно ясности, чтобы понять, что они означают, или осознать, что этого голоса он никогда раньше не слышал. Другой откинул голову назад, словно собираясь сделать последний выпад в его лицо. Но оно сохраняло эту позу: дикие глаза, костлявое лицо, мягко светящееся, как снег, оскаленные зубы, оно мотало головой из стороны в сторону, издавая тонкий бессловесный звук, как будто не было уверено, почему колеблется. Марти знал, что он должен использовать этот момент, чтобы врезать коленом в промежность твари, попытаться отбросить ее назад через платформу, к противоположному парапету, вверх, наружу и через него. Он мог представить, что нужно сделать, увидеть это глазами писателя, полностью осознанный момент действия в романе или фильме, но у него не осталось сил. Боль в огнестрельном ранении, горле и укушенной руке усилилась с новой силой, головокружение и тошнота захлестнули его, и он понял, что находится на грани потери сознания. “Будь спокоен, Альфи”, - повторил голос более твердо. Все еще держа Марти, который был беспомощен в его свирепой хватке, Другой повернул голову к говорившему. Загорелся фонарик, направленный на лицо существа. Моргнув в сторону источника света, Марти увидел мужчину, похожего на медведя, высокого с бочкообразной грудью, и мужчину поменьше ростом в черном лыжном костюме. Они были незнакомцами. Они выказали легкое удивление, но не тот шок и ужас, которых ожидал Марти. “Господи, ” сказал мужчина поменьше, “ что с ним происходит?” “Метаболический сбой”, - сказал мужчина покрупнее. “Иисус”. Марти взглянул на западную стену колокольни, где Пейдж сидела на корточках с детьми, укрывая их, прижимая их головы к своей груди, чтобы они не могли слишком хорошо видеть это существо. “Будь спокоен, Альфи”, - повторил мужчина поменьше. Голосом, искаженным яростью, болью и замешательством, Другой прохрипел: “Отец. Отец. Отец?” Марти все еще крепко держали, и его внимание снова привлекло существо, которое когда-то было похоже на него. Освещенное фонариком лицо было еще более отвратительным, чем казалось в полумраке. От него в некоторых местах поднимались струйки пара, подтверждая его ощущение, что оно горячее. Одну сторону его головы покрывали десятки огнестрельных ранений, но они не кровоточили и, по сути, казались более чем наполовину зажившими. Пока Марти смотрел, черная свинцовая дробинка выдавилась из виска существа и потекла по его щеке тонкой струйкой желтоватой жидкости. Раны были его наименее отталкивающей чертой. Несмотря на физическую силу, которой оно все еще обладало, плоти на нем было так же мало, как на существе, выползшем из гроба после года пребывания под землей. Кожа на лицевых костях была туго натянута. Уши сморщились в твердые хрящевые узлы и плотно прилегали к голове. Пересохшие губы отошли от десен, придавая зубам больший выступ, создавая иллюзию зарождающейся морды и злобного укуса хищника. Это было воплощение Смерти, Мрачный Жнец без своей просторной черной мантии и косы, направлявшийся на бал-маскарад в костюме из плоти, таком тонком и дешевом, что он ни на секунду не выглядел убедительно. “Отец?” - повторило оно, пристально глядя на незнакомца в черном лыжном костюме. “Отец?” Настойчиво: “Успокойся, Альфи”. Имя “Альфи” настолько не подходило к гротескному призраку, все еще сжимавшему Марти в объятиях, что он заподозрил, что появление двух мужчин было галлюцинацией. Другой отвернулся от луча фонарика и снова уставился на Марти. Казалось, он не знал, что делать дальше. Затем оно приблизило к нему свое кладбищенское лицо, склонив голову набок, как будто с любопытством. “Моя жизнь? Моя жизнь?” Марти не знал, о чем оно его просило, и он был так слаб от потери крови или шока, или от того и другого, что мог только слабо толкнуть его правой рукой. “Отпусти меня”. “Нуждаюсь”, - гласило оно. “Нуждаюсь, нуждаюсь, нуждаюсь, нуждаюсь, НУЖДАЮСЬ, НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ”. Голос перешел в пронзительный визг. Его рот широко раскрылся в невеселой ухмылке, и он ударил Марти в лицо. Прогремел выстрел, голова Противника дернулась назад, Марти прислонился к парапету, когда существо отпустило его, и его крик демонической ярости вызвал приглушенные крики ужаса у Эмили и Шарлотты. Другой прижал свои костлявые руки к раздробленному черепу, словно пытаясь удержать себя в руках. Луч фонарика дрогнул и нашел его. Трещины в кости зажили, и пулевое отверстие начало закрываться, вытесняя свинцовую пулю из черепа. Но цена этого чудесного исцеления стала очевидной, когда череп Другого начал меняться более драматично, становясь меньше, уже и более волчьим, как будто кость плавилась и перестраивалась под плотной оболочкой кожи, заимствуя массу из одного места, чтобы восстановить повреждения в другом. “Каннибализирует себя, чтобы закрыть рану”, - сказал здоровяк. От существа поднималось все больше призрачных струек пара, и оно начало рвать одежду, которую носило, как будто не могло выносить жару. Мужчина поменьше выстрелил еще раз. В лицо. Все еще держась за голову, Другой, пошатываясь, пересек платформу колокольни и столкнулся с южным парапетом. Он почти опрокинулся в пустоту. Оно рухнуло на колени, сбрасывая свою порванную одежду, как будто это были обрывки кокона, извиваясь в более темной и совершенно нечеловеческой форме, подергиваясь, дергаясь. Оно больше не визжало и не шипело. Оно всхлипывало. Несмотря на его все более чудовищный вид, рыдания делали его менее угрожающим и даже жалким. Безжалостный стрелок шагнул к нему и произвел третий выстрел. От рыданий Марти похолодел, возможно, потому, что в них было что-то человеческое и жалкое. Слишком ослабев, чтобы стоять, он соскользнул на пол, прислонившись спиной к парапету высотой по пояс, и был вынужден отвернуться от бьющегося существа. Прошла вечность, прежде чем Собеседник стал совершенно неподвижен и тих. Марти услышал, как плачут его дочери. Он неохотно перевел взгляд на тело, лежавшее прямо через платформу от него и освещенное безжалостным лучом фонарика. Труп представлял собой головоломку из черных костей и блестящей плоти, большая часть его вещества была израсходована в отчаянных попытках исцелить себя и остаться в живых. Искореженные останки больше напоминали останки инопланетной формы жизни, чем человека. Подул ветер. Шел снег. Наступили еще большие холода. Через некоторое время мужчина в черном лыжном костюме отвернулся от останков и заговорил с человеком, похожим на медведя. “Действительно, очень плохой мальчик”. Мужчина покрупнее ничего не сказал. Марти хотел спросить, кто они такие. Однако его контроль над сознанием был настолько слабым, что он подумал, что усилие говорить может привести к потере сознания. Обращаясь к своему напарнику, мужчина поменьше ростом сказал: “Что ты думаешь о церкви? Самое странное, что Кирк и его команда появились здесь, не так ли? Все эти непристойности, которые каждый день красуются на стенах. Это сделает наш маленький сценарий еще более убедительным, тебе не кажется? ” Хотя он чувствовал такое головокружение, как будто выпил, и хотя ему было трудно сосредоточиться, Марти теперь подтвердил то, что он подозревал, когда двое мужчин впервые прибыли: они были не спасителями, а всего лишь новыми палачами, и лишь ненамного менее загадочными, чем Тот, Другой. “Ты собираешься это сделать?” - спросил тот, что покрупнее. “Слишком много хлопот, чтобы тащить их обратно в хижину. Тебе не кажется, что эта странная церковь - еще лучшее место?” “Дрю, ” сказал здоровяк, - в тебе есть кое-что, что мне нравится”. Мужчина поменьше казался смущенным. Он вытер снег, налипший на ресницы от ветра. “Что ты сказал?” “Ты чертовски умен, даже если учился в Принстоне и Гарварде. У тебя хорошее чувство юмора, действительно хорошее, ты заставляешь меня смеяться, даже когда это за мой счет. Черт возьми, особенно когда это за мой счет.” “О чем ты говоришь?” “Но ты сумасшедший, больной сукин сын”, - сказал здоровяк, поднял свой собственный пистолет и выстрелил в своего напарника. Дрю, если его так звали, ударился о кафельный пол с такой силой, как будто был сделан из камня. Он приземлился на бок, лицом к Марти. Его рот был открыт, как и глаза, хотя у него был взгляд слепца, и, казалось, ему нечего было сказать. В центре лба Дрю зияло уродливое пулевое отверстие. Пока он мог сохранять сознание, Марти смотрел на рану, но, похоже, она не заживала. Подул ветер. Шел снег. Опустился еще больший холод - вместе с еще большей темнотой. 7 Марти проснулся, прижавшись лбом к холодному стеклу. Сильный снегопад барабанил по другую сторону стекла. Они были припаркованы рядом с насосами станции техобслуживания. Между насосами и сквозь падающий снег он увидел хорошо освещенный круглосуточный магазин с большими витринами. Он отвернул голову от стекла и сел прямее. Он находился на заднем сиденье грузовика-универсала, "Эксплорера" или "Чероки". За рулем сидел здоровяк с колокольной башни. Он развернулся на своем сиденье, глядя назад. “Как дела?” Марти попытался ответить. Во рту у него пересохло, язык прилип к небу, а в горле першило. Вырвавшийся у него хрип не был словом. “Я думаю, с тобой все будет в порядке”, - сказал незнакомец. Лыжная куртка Марти была расстегнута, и он поднял дрожащую руку к левому плечу. Под влажным от крови шерстяным свитером он почувствовал странную объемную массу. “Полевая перевязка”, - сказал мужчина. “Лучшее, что я мог сделать в спешке. Мы выберемся из этих гор, пересечем границу округа, я промою рану и перевяжу заново”. “Больно”. “Не сомневайся в этом”. Марти чувствовал себя не просто слабым, а хрупким. Он жил словами и всегда находил нужные, когда они были ему нужны, поэтому было неприятно осознавать, что у него едва хватает сил говорить. “Пейдж?” спросил он. “Там, с детьми”, - сказал незнакомец, указывая на станцию техобслуживания и круглосуточный магазин. “Девочки пользуются туалетом. Миссис Стиллуотер расплачивается с кассиром, заказывает горячий кофе. Я только что заправил бак.” “Ты... ?” “Клокер. Карл Клокер”. “Застрелил его”. “Конечно, сделал”. “Кто ... кем ... он был?” “Дрю Ослетт. Более важный вопрос в том, кем он был?” “А?” Клокер улыбнулся. “Рожденный мужчиной и женщиной, но он был ненамного более человечен, чем бедняга Альфи. Если где-то есть злобный инопланетный вид, мародерствующий по галактике, они никогда не станут связываться с нами, если будут знать, что мы можем производить образцы, подобные Дрю.” Клокер был за рулем, а Шарлотта заняла переднее пассажирское сиденье. Он называл ее “Первый помощник капитана Стиллуотер” и возложил на нее обязанность “подавать капитану кофе, когда ему понадобится сделать еще глоток, и в противном случае следить за катастрофической утечкой, которая может привести к непоправимому загрязнению судна”. Шарлотта была нехарактерно сдержанна и не желала играть. Марти беспокоилась о том, какие психологические шрамы могло оставить в ней их тяжелое испытание — и какие дополнительные неприятности и травмы могли ждать их впереди. На заднем сиденье Эмили сидела позади Карла Клокера, Марти позади Шарлотты, а Пейдж между ними. Эмили была не просто тихой, а абсолютно безмолвной, и Марти тоже беспокоился о ней. На выезде из Маммот-Лейкс по шоссе 203 и на юг по шоссе 395 продвижение было медленным. На земле лежало два или три дюйма снега, и метель была в самом разгаре. Клокер и Пейдж пили кофе, а девочки пили горячий шоколад. Ароматы должны были быть привлекательными, но они усилили тошноту Марти. Ему разрешили яблочный сок. Пейдж купила в круглосуточном магазине упаковку сока из шести банок. “Это единственное, что ты можешь удержать в своем желудке”, - сказал Клокер. “И даже если это вызовет у тебя рвотные позывы, ты должен принять как можно больше, потому что с такой раной ты наверняка подвергнешься опасному обезвоживанию”. Марти так дрожал, что даже правой рукой не мог держать сок, не расплескав его. Пейдж вставила в нее соломинку, подержала для него и промокнула ему подбородок, когда у него потекла слюна. Он чувствовал себя беспомощным. Он задавался вопросом, был ли он ранен серьезнее, чем они сказали ему или чем они думали. Интуитивно он чувствовал, что умирает, но не знал, было ли это точным восприятием или проклятием писательского воображения. Ночь была наполнена белыми хлопьями, как будто день не просто угас, а разбился на бесконечное количество осколков, которые будут вечно падать в бесконечной тьме. Под скрип цепей на шинах и ворчание двигателя, когда они спускались с Сьерры в веренице машин за снегоочистителем и шлаковозом, Клокер рассказал им о Сети. Это был союз влиятельных людей в правительстве, бизнесе, правоохранительных органах и средствах массовой информации, которых объединило общее представление о том, что традиционная западная демократия была неэффективной и неизбежно катастрофической системой, с помощью которой можно упорядочивать общество. Они были убеждены, что подавляющее большинство граждан потакают своим желаниям, стремятся к сенсациям, лишены духовных ценностей, жадны, ленивы, завистливы, расистичны и прискорбно невежественны практически во всех важных вопросах. “Они верят, - сказал Клокер, - что записанная история доказывает, что массы всегда были безответственными, а цивилизация прогрессировала только благодаря везению и усердным усилиям нескольких провидцев”. “Они считают эту идею новой?” Презрительно спросила Пейдж. “Они слышали о Гитлере, Сталине, Мао Цзэдуне?” “Что они считают новым, - сказал Клокер, - так это то, что мы достигли возраста, когда технологические основы общества настолько сложны и настолько уязвимы из—за этой сложности, что цивилизация — фактически, сама планета - не сможет выжить, если правительство будет принимать решения, основанные на прихотях и эгоистичных побуждениях масс, которые дергают за рычаги в кабинках для голосования”. “Дерьмо”, - сказала Пейдж. Марти поддержал бы ее мнение, если бы чувствовал в себе достаточно сил, чтобы присоединиться к дискуссии. Но у него хватило энергии только на то, чтобы высосать яблочный сок и проглотить его. “На самом деле их цель, ” сказал Клокер, “ это грубая сила. Единственное, что в них нового, независимо от того, что они думают, это то, что они работают вместе с разными крайностями политического спектра. Люди, которые хотят запретить " Гекльберри Финна" в библиотеках, и люди, которые хотят запретить книги Энн Райс, могут показаться мотивированными разными соображениями, но они духовные братья и сестры ”. “Конечно”, - сказала Пейдж. “У них общая мотивация — желание контролировать не только то, что делают другие люди, но и то, что они думают”. “Самые радикальные защитники окружающей среды, те, кто хочет сократить население планеты крайними мерами в течение десятилетия или двух, потому что они думают, что экология планеты в опасности, в некотором смысле симпатизируют людям, которые хотели бы резко сократить население планеты только потому, что они чувствуют, что в ней слишком много чернокожих и коричневых людей ”. Пейдж сказала: “Организация, состоящая из таких крайностей, не может долго держаться вместе”. “Я согласен”, - сказал Клокер. “Но если они хотят власти достаточно сильно, тотальной власти, они могут работать вместе достаточно долго, чтобы захватить ее. Затем, когда они будут контролировать ситуацию, они направят оружие друг на друга и поймают всех нас под перекрестным огнем ”. “О какой крупной организации мы говорим?” - спросила она. После некоторого колебания Клокер сказал: “Большой”. Марти потянулся за соломинкой, чрезвычайно благодарный за уровень цивилизации, который позволил осуществить сложную интеграцию сельского хозяйства, пищевой промышленности, упаковки, маркетинга и распространения продукта, столь же полезного для здоровья, как прохладный сладкий яблочный сок. “Директора Сети считают, что современные технологии представляют угрозу для человечества, ” объяснил Клокер, переключая стучащие дворники на меньшую скорость, “ но они не против использовать передовые технологии в погоне за властью”. Создание полностью контролируемого отряда клонов, которые будут служить исключительно послушными полицейскими и солдатами следующего тысячелетия, было лишь одной из множества исследовательских программ, призванных помочь создать новый мир, хотя и одной из первых, принесших плоды. Альфи. Первая особь первого, или альфа-поколения, работоспособных клонов. Поскольку общество было пронизано неверно мыслящими людьми на руководящих должностях, первые клоны должны были быть наняты для убийства лидеров бизнеса, правительства, средств массовой информации и образования, которые были слишком ретроградны в своих взглядах, чтобы их можно было убедить в необходимости перемен. Клон был не реальным человеком, а более или менее машиной из плоти; следовательно, это был идеальный убийца. Он не знал о том, кто его создал и инструктировал, поэтому не мог предать своих кураторов или разоблачить заговор, которому служил. "Клокер" переключился на пониженную передачу, когда вереница машин замедлила ход на особенно заметенном снегом склоне. Он сказал: “Поскольку он не отягощен религией, философией, какой-либо системой верований, семьей или прошлым, нет большой опасности, что клон-убийца начнет сомневаться в нравственности совершаемых им злодеяний, разовьет совесть или проявит какие-либо следы свободной воли, которые могли бы помешать ему выполнять свои задания”. “Но с Альфи определенно что-то пошло не так”, - сказала Пейдж. “Да. И мы никогда точно не узнаем, что именно”. Почему это было похоже на меня? Хотел спросить Марти, но вместо этого его голова упала на плечо Пейдж, и он потерял сознание. Зеркальный зал в карнавальном доме смеха. Отчаянно ищу выход. Отражения, смотрящие на него со злостью, завистью, ненавистью, неспособные подражать его собственным выражениям и движениям, выходящие из одного зеркала за другим, преследующие его, постоянно растущая армия Мартина Стиллуотерса, так похожего на него снаружи, такого темного и холодного внутри. Теперь и он впереди, тянется к зеркалам, мимо которых он пробегает и в которые натыкается, хватается за него, и все они говорят в один голос: Мне нужна моя жизнь. Зеркала разлетелись вдребезги, и он проснулся. Свет лампы. Темный потолок. Лежу в постели. Холодно и жарко, дрожь и пот. Он попытался сесть. Не смог. “Милая?” Ему едва хватило сил повернуть голову. Пейдж. На стуле. Рядом с кроватью. Рядом с ней еще одна кровать. Фигуры под одеялами. Девочки. Спящие. Шторы на окнах. Ночь по краям штор. Она улыбнулась. “Ты со мной, малыш?” Он попытался облизать губы. Они были потрескавшиеся. Его язык был сухим, пушистым. Она взяла банку яблочного сока из пластикового ведерка со льдом, в котором он охлаждался, приподняла его голову с подушки и просунула соломинку ему в губы. Выпив, он сумел выдавить: “Где?” “Мотель в Бишопе”. “Достаточно далеко?” “На данный момент так и должно быть”, - сказала она. “Он?” “Клокер? Он вернется”. Он умирал от жажды. Она дала ему еще сока. “Волнуюсь”, - прошептал он. “Не надо. Не волнуйся. Теперь все в порядке”. “Он”. “Клокер?” спросила она. Он кивнул. “Мы можем доверять ему”, - сказала она. Он надеялся, что она права. Даже выпивка истощила его. Он снова опустил голову на подушку. Ее лицо было как у ангела. Оно исчезло. Побег из зеркального зала в длинный черный туннель. Свет в дальнем конце, спешащий к нему, шаги позади, легион преследует его, настигает, люди из "вне зеркал". Свет - это его спасение, выход из дома смеха. Он вырывается из туннеля на яркий свет, который оказывается снежным полем перед заброшенной церковью, где он бежит к парадным дверям с Пейдж и девочками, Остальные за ними, и раздается выстрел, ледяное копье пронзает его плечо, лед превращается в огонь, огонь— Боль была невыносимой. Его зрение было затуманено слезами. Он моргнул, отчаянно пытаясь понять, где он находится. Та же кровать, та же комната. Одеяла были отброшены в сторону. Он был обнажен по пояс. Повязки не было. Очередной приступ боли в плече вырвал у него крик. Но у него не хватило сил закричать, и крик прозвучал как тихое “Ааааааа”. Он сморгнул еще больше слез. Шторы на окнах все еще были задернуты. Дневной свет сменился темнотой по краям. Клокер навис над ним. Что-то делал с его плечом. Сначала, поскольку боль была невыносимой, он подумал, что Клокер пытается убить его. Потом он увидел Пейдж с Клокером и понял, что она не допустит, чтобы случилось что-то плохое. Она пыталась ему что-то объяснить, но он улавливал только отдельные слова: “сульфаниламидный порошок ... антибиотик ... пенициллин...” Ему снова перевязали плечо. Клокер сделал ему укол в здоровую руку. Он наблюдал. Из-за всех других болей он не почувствовал укола иглы. На какое-то время он снова оказался в зеркальном зале. Когда он снова очутился на кровати в мотеле, он повернул голову и увидел Шарлотту и Эмили, сидящих на краю соседней кровати и наблюдающих за ним. Эмили держала в руках Пиперс, камень, на котором она нарисовала пару глаз своего питомца. Обе девушки выглядели ужасно серьезными. Ему удалось улыбнуться им. Шарлотта встала с кровати, подошла к нему, поцеловала его потное лицо. Эмили тоже поцеловала его, а затем вложила Пиперс в его здоровую правую руку. Ему удалось обхватить ее пальцами. Позже, очнувшись от сна без сновидений, он услышал разговор Клокера и Пейдж: “... не думаю, что перевозить его безопасно”, - сказала Пейдж. “Ты должен”, - сказал Клокер. “Мы недостаточно далеко от Мамонтовых озер, и там не так много дорог, по которым мы могли бы поехать”. “Ты не знаешь, что нас кто-то ищет”. “Ты прав, я не знаю. Но это безопасная ставка. Рано или поздно кто—нибудь будет искать - и, вероятно, до конца наших дней”. Он бродил туда-сюда, туда-сюда, и когда снова увидел Клокера у кровати, спросил: “Почему?” “Вечный вопрос”, - сказал Клокер и улыбнулся. Уточняя вечный вопрос, Марти сказал: “Почему ты?” Клокер кивнул. “Вы, конечно, удивитесь. Ну ... я никогда не был одним из них. Они совершили серьезную ошибку, подумав, что я истинно верующий. Всю свою жизнь я мечтал о приключениях, героизме, но мне это никогда не выпадало на долю. Потом это. Решил, что если я подыграю, то настанет день, когда у меня появится шанс нанести серьезный ущерб Сети, если не испарить ее, пау, как плазменно-лучевое оружие.” “Спасибо вам”, - сказал Марти, чувствуя, как сознание ускользает, и желая выразить свою благодарность, пока он еще мог. “Эй, мы все еще не выбрались из леса”, - сказал Клокер. Когда Марти пришел в сознание, он не потел и не дрожал, но все еще чувствовал слабость. Они были в машине, на пустынном шоссе на закате. За рулем был Пейдж, а он был пристегнут ремнем безопасности на переднем пассажирском сиденье. Она спросила: “Ты в порядке?” “Лучше”, - сказал он, и его голос был менее дрожащим, чем в последнее время. “Хочу пить”. “У тебя между ног на полу немного яблочного сока. Я найду место, где можно остановиться”. “Нет. Я могу достать”, - сказал он, не совсем уверенный, что сможет. Когда он наклонился вперед, дотягиваясь правой рукой до пола, он понял, что его левая рука на перевязи. Ему удалось схватить банку и выдернуть ее из упаковки из шести банок, к которой она была прикреплена. Он зажал ее между коленями, потянул за кольцевой язычок и открыл. Сок был едва охлажденным, но ничего вкуснее не было — отчасти потому, что он умудрился добыть его сам, без посторонней помощи. Он прикончил всю банку тремя большими глотками. Когда он повернул голову, то увидел Шарлотту и Эмили, пристегнутых ремнями безопасности и дремлющих на заднем сиденье. “Они почти не спали последние пару ночей”, - сказала Пейдж. “Им снились плохие сны. И они беспокоились о тебе. Но я думаю, что, находясь в движении, они чувствуют себя в большей безопасности, а движение машины помогает ”. “Ночи? Множественное число?” Он знал, что они покинули Маммот-Лейкс во вторник вечером. Он предположил, что это была среда. “Что это за закат?” “Пятничный”, - сказала она. Он был не в себе почти три дня. Он оглядел бескрайние равнины, быстро исчезающие в сумерках. “Где мы?” “Невада. Маршрут тридцать один к югу от Уокер-лейн. Мы свернем на шоссе девяносто пять и поедем на север, в Фэллон. Там переночуем в мотеле ”. “Завтра?” “Вайоминг, если ты готов к этому”. “Я справлюсь с этим. Полагаю, для Вайоминга есть причина?” “Карл знает место, где мы можем остановиться”. Когда он спросил ее о машине, которую он никогда раньше не видел, она сказала: “Опять Карл. Как сульфаниламидный порошок и пенициллин, которыми я тебя лечил. Кажется, он знает, где достать все, что ему нужно. У него неплохой характер ”. “Я его даже толком не знаю”, - сказал Марти, протягивая руку за очередной банкой яблочного сока, - “но я люблю его как брата”. Он открыл банку и выпил по меньшей мере треть. Он сказал: “Мне тоже нравится его шляпа”. Пейдж рассмеялась, совершенно не соответствуя слабому юмору этого замечания, но Марти рассмеялся вместе с ней. “Боже, - сказала она, ведя машину на север по серой безлюдной земле, “ я люблю тебя, Марти. Если бы ты умер, я бы никогда тебя не простила”. В ту ночь они сняли два номера в мотеле в Фаллоне, используя вымышленное имя и заплатив наличными вперед. Они поужинали пиццей и пепси в мотеле. Марти умирал с голоду, но два куска пиццы насытили его. Пока они ели, они играли в игру "Посмотри, кто теперь обезьяна", целью которой было придумать все слова для обозначения продуктов, начинающиеся на букву P. Девочки были не в лучшей игровой форме. На самом деле, они были настолько подавлены, что Марти беспокоился за них. Возможно, они просто устали. После ужина, несмотря на то, что они вздремнули в машине, Шарлотта и Эмили заснули через несколько секунд после того, как положили головы на подушки. Они оставили открытой дверь между смежными комнатами. Карл Клокер снабдил Пейдж пистолетом-пулеметом "Узи", который был незаконно переделан для ведения полностью автоматического огня. Они держали его на прикроватной тумбочке в пределах легкой досягаемости. Пейдж и Марти спали в одной кровати. Она вытянулась справа от него, чтобы держать его за здоровую руку. Пока они разговаривали, он обнаружил, что она узнала ответ на вопрос, который у него никогда не было возможности задать Карлу Клокеру: почему это было похоже на меня? Один из самых влиятельных людей в Сети, основной владелец медиаимперии, потерял четырехлетнего сына из-за рака. Пять лет назад, когда мальчик лежал при смерти в больнице Сидарс-Синай, у него были взяты образцы крови и костного мозга, потому что его отец принял эмоциональное решение о том, что клоны альфа-серии должны быть созданы из генетического материала его потерянного мальчика. Если бы функциональные клоны можно было воплотить в реальность, они стали бы вечным памятником его сыну. “Господи, это отвратительно”, - сказал Марти. “Какой отец подумал бы, что раса генетически модифицированных убийц может быть подходящим мемориалом? Боже всемогущий”. “Бог не имеет к этому никакого отношения”, - сказала Пейдж. Представитель Сети, которому было поручено получить эти образцы крови и костного мозга из лаборатории, запутался и вместо этого взял образцы Марти, которые были взяты, чтобы определить, будет ли он подходящим донором для Шарлотты, если окажется, что она нуждается в пересадке. “И они хотят править миром”, - изумленно сказал Марти. Он все еще был далек от выздоровления и нуждался в большем количестве сна, но ему нужно было узнать еще кое-что, прежде чем он заснет. “Если бы они начали разрабатывать Альфи всего пять лет назад ... как он может быть взрослым мужчиной?” Пейдж сказала: “По словам Клокера, они ‘улучшили’ базовый дизайн человека несколькими способами”. Они наделили Альфи необычным метаболизмом и чрезвычайно ускоренной силой исцеления. Они также обеспечили его феноменально быстрое созревание с помощью гормона роста человека и вырастили его из плода до тридцатилетнего взрослого человека с непрерывным внутривенным питанием и электростимулированным развитием мышц менее чем за два года. “Как чертов гидропонный овощ или что-то в этом роде”, - сказала она. “Боже милостивый”, - сказал Марти и взглянул на тумбочку, чтобы убедиться, что "Узи" на месте. “Разве у них не было некоторых сомнений, когда этот клон не был похож на мальчика?” “Во-первых, мальчик был истощен раком в возрасте от двух до четырех лет. Они не знали, как бы он выглядел, будь он здоров в те годы. И, кроме того, они так тщательно отредактировали генетический материал, что в любом случае не могли быть уверены, что альфа-поколение будет настолько похоже на мальчика. “Его обучали языку, математике и другим вещам в основном с помощью сложного подсознательного воздействия, пока он спал и рос”. Она хотела сказать ему еще что-то, но ее голос постепенно затихал, по мере того как он погружался в сон, наполненный теплицами, в которых человеческие тела плавали в резервуарах с вязкой жидкостью. . . ... они соединены с клубками пластиковых трубок и аппаратами жизнеобеспечения, быстро растут от зародышей до полной взрослости, все удваиваются для него, и внезапно глаза открываются при виде тысячи из них одновременно, вдоль рядов резервуаров в здании за зданием, и они говорят как один голос: мне нужна моя жизнь. 8 Бревенчатая хижина стояла на нескольких акрах леса, в нескольких милях от Джексон-Хоул, штат Вайоминг, где еще не выпал первый снег в этом сезоне. Указания Карла были превосходными, и они без особого труда нашли нужное место, прибыв на место поздно вечером в субботу. Домик нуждался в уборке и проветривании, но в кладовой было полно припасов. Когда ржавчина из труб была удалена, вода из крана показалась чистой и сладкой. В понедельник Range Rover свернул с окружной дороги и подъехал к их парадной двери. Они напряженно наблюдали за этим из передних окон. Пейдж держала "Узи" со снятого предохранителя и не расслаблялась, пока не увидела, что из водительской двери вылез Карл. Он прибыл как раз вовремя, чтобы пообедать с ними, который Марти приготовил с помощью девочек. Он состоял из восстановленных яиц, консервированных сосисок и печенья из жестяной банки. Когда они впятером ужинали за большим сосновым столом на кухне, Карл вручил им новые удостоверения личности. Марти был удивлен количеством документов. Свидетельства о рождении у всех четверых. Диплом средней школы для Пейдж из школы в Ньюарке, штат Нью-Джерси, и один для Марти из школы в Гаррисберге, штат Пенсильвания. Почетное увольнение Марти из армии Соединенных Штатов, выданное после трех лет службы. У них были водительские права штата Вайоминг, карточки социального страхования и многое другое. Их новое имя было Голт. Энн и Джон Голт. В свидетельстве о рождении Шарлотты было указано, что ее зовут Ребекка Ванесса Голт, а Эмили теперь Сьюзи Лори Голт. “Мы должны сами выбрать себе имя и отчество”, - сказала Шарлотта с большим воодушевлением, чем она проявляла в последние дни. “Я Ребекка, как в фильме, женщина красоты и загадочности, которая вечно преследует Мэндерли”. “Мы не точно выбрали, какие имена нам нужны”, - сказала Эмили. “У нас точно не было первого выбора”. Марти был погружен в глубокий сон в Бишопе, Калифорния, когда выбирали имена. “Какой был твой первый выбор?” он спросил Эмили. “Боб”, - сказала она. Марти рассмеялся, а Шарлотта громко захихикала. “Мне нравится Боб”, - сказала Эмили. “Ну, ты должен признать, что это не совсем уместно”, - сказал Марти. “Сьюзи Лори достаточно симпатичная, чтобы от нее стошнило”, - сказала Шарлотта. “Ну, если я не могу быть Бобом, ” сказала Эмили, “ тогда я хочу быть Сьюзи Лори, и все должны всегда использовать оба имени, никогда только Сьюзи”. Пока девочки мыли посуду, Карл принес чемодан из "Рейндж Ровера", открыл его на столе и обсудил содержимое с Марти и Пейдж. Там были десятки компьютерных дисков с сетевыми файлами, которые Карл тайно копировал на протяжении многих лет, плюс по меньшей мере сотня микрокассет с записанными им разговорами, включая один в отеле "Ритц-Карлтон" в Дана-Пойнт, в котором участвовали Ослетт и человек по имени Питер Ваксхилл. “Вот это, - сказал Карл, - в двух словах объяснит весь кризис с клонированием”. Он начал складывать вещи в чемодан. “Это все копии, диски и кассеты. У вас есть два полных комплекта. И, кроме того, у меня есть другие дубликаты. ” Марти не понял. “Почему ты хочешь, чтобы это было у нас?” “Ты хороший писатель”, - сказал Карл. “Я прочитал пару твоих книг со вторника вечером. Возьми все это, напиши объяснение этому, объяснение того, что случилось с тобой и твоей семьей. Я собираюсь оставить вам имя владельца крупной газеты и высокопоставленного человека в ФБР. Я уверен, что ни один из них не является частью Сети, потому что оба они были в списке будущих целей Альфи. Отправьте свое объяснение и по одному набору дисков и кассет каждому из них. Отправь это вслепую, конечно, без обратного адреса, и из другого штата, не Вайоминга.” “Разве ты не должен был это сделать?” Спросила Пейдж. “Я попробую еще раз, если ты не получишь той реакции, на которую я рассчитываю. Но лучше, если сначала это произойдет от тебя. Твое исчезновение, события в Мишн-Вьехо, убийства твоих родителей, тела, которые, я позаботился о том, чтобы их нашли на колокольне рядом с хижиной твоих родителей, — все это придало вашей истории популярности. Телеканал позаботился о том, чтобы информация оставалась актуальной, потому что они отчаянно нуждаются в том, чтобы кто-нибудь нашел вас для них. Давайте воспользуемся вашей дурной славой, чтобы все это обернулось против них, если сможем. ” День был прохладный, но не холодный. Небо было кристально голубым. Марти и Карл отправились на прогулку по периметру леса, все время держа хижину в поле зрения. “Этот Альфи”, - сказал Марти. “А что насчет него?” “Он был единственным?” “Первый и единственный действующий клон. Выращиваются другие”. “Мы должны это остановить”. “Мы это сделаем”. “Хорошо. Предположим, мы разнесем Сеть на куски”, - подумал Марти. “Их карточный домик рухнет. После этого ... сможем ли мы когда-нибудь вернуться домой, возобновить нашу жизнь?” Карл покачал головой. “Я не собираюсь. Не смею. Некоторые из них сорвутся с петлицы. И это люди, которые затаили злобу от воскресенья до Ада и обратно. Хорошие ненавистники. Вы разрушаете их жизни или даже просто жизни людей в их семьях, и рано или поздно они убьют всех вас ”. “Значит, имя Голта - это не просто временное прикрытие?” “Это лучшее удостоверение личности, которое вы можете получить. Не хуже настоящей бумаги. Я получил его из источников, о которых Сеть не знает. Никто никогда не раскроет это удостоверение личности ... и не выследит вас по нему.” “Моя карьера, доход от моих книг...” “Забудь об этом”, - сказал Карл. “Ты отправляешься в новое путешествие к неизведанным мирам”. “И у тебя тоже новое имя?” “Да”. “Не мое дело, что это такое, да?” “Совершенно верно”. Карл уехал в тот же день, за час до наступления сумерек. Когда они провожали его к "Рейнджроверу", он достал конверт из внутреннего кармана своего твидового пиджака и протянул его Пейдж, объяснив, что это дарственный акт на коттедж и землю, на которой он стоял. “Я купил и подготовил два объекта недвижимости для отдыха, по одному в каждом конце страны, чтобы быть готовым к этому дню, когда он наступит. Владел ими обоими под вымышленными именами, которые невозможно отследить. Я передал это Энн и Джону Голту, поскольку могу использовать только одного из них. ” Он казался смущенным, когда Пейдж обняла его. “Карл, ” сказал Марти, “ что бы с нами случилось без тебя? Мы всем тебе обязаны”. Здоровяк на самом деле покраснел. “Вы бы все равно справились. Вы выжившие. Все, что я сделал для вас, - это всего лишь то, что сделал бы любой другой”. “Не в наши дни”, - сказал Марти. “Даже в наши дни, - сказал Карл, - хороших людей больше, чем плохих. Я действительно в это верю. Я должен”. В Range Rover Шарлотта и Эмили поцеловали Карла на прощание, потому что все они знали, даже не произнося этого вслух, что больше никогда его не увидят. Эмили бросила на него быстрый взгляд. “Тебе нужен кто-то”, - сказала она. “Ты совсем один. Кроме того, он никогда не привыкнет называть меня Сьюзи Лори. Теперь он твой питомец”. “Спасибо, Эмили. Я хорошо о нем позабочусь”. Когда Карл сел за руль и закрыл дверцу, Марти высунулся в открытое окно. “Если мы разрушим Сеть, ты думаешь, они когда-нибудь соберут ее снова?” “Это или что-то в этом роде”, - без колебаний ответил Карл. Выбитый из колеи, Марти сказал: “Я думаю, мы узнаем, если они это сделают ... когда они отменят все выборы”. “О, выборы никогда бы не отменили, по крайней мере, таким очевидным образом”, - сказал Карл, заводя "Ровер". “Все шло бы как обычно, с конкурирующими политическими партиями, конвенциями, дебатами, ожесточенными кампаниями, всей этой шумихой и криками. Но каждый из кандидатов был бы выбран из числа лоялистов Сети. Если они когда-нибудьдействительно захватят власть, Джон, только они будут знать.” Марти внезапно стало так холодно, как никогда не было во время снежной бури во вторник вечером. Карл поднял руку в приветствии с раздвоенными пальцами, которое Марти узнал по "Звездному пути". “Живите долго и процветайте”, - сказал он и покинул их. Марти стоял на посыпанной гравием подъездной дорожке, наблюдая за "Ровером", пока тот не выехал на окружную дорогу, не повернул налево и не скрылся из виду. 9 В тот декабрь и на протяжении всего следующего года, когда заголовки газет кричали о Сетевом скандале, государственной измене, политическом заговоре, убийстве и одном мировом кризисе за другим, Джон и Энн Голт не уделяли газетам и телевизионным новостям столько внимания, сколько они ожидали. Им предстояло построить новую жизнь, что было непростым делом. Энн коротко подстригла свои светлые волосы и перекрасила их в каштановый цвет. Прежде чем встретиться с кем-либо из их соседей, живущих в разбросанных по сельской местности хижинах и ранчо, Джон отрастил бороду; к его неудивлению, она поседела более чем наполовину, и много седины появилось и на его голове. Простой оттенок изменил цвет волос Ребекки со светлых на каштановые, а Сьюзи Лори сильно преобразилась с новой и гораздо более короткой стрижкой. Обе девочки быстро росли. Время быстро стирает сходство между ними и тем, кем они когда-то могли быть. Запомнить новые имена было проще, чем создать и запечатлеть в памяти простое, но достоверное фальшивое прошлое. Они превратили это в игру, что-то вроде "Посмотри, кто теперь обезьяна". Кошмары были постоянными. Хотя враг, которого они знали, чувствовал себя комфортно как при дневном свете, так и без него, они иррационально воспринимали каждый вечер с беспокойством, которое люди испытывали в древние и более суеверные времена. Внезапный шум заставил всех подпрыгнуть. В канун Рождества Джон впервые осмелился надеяться, что они действительно смогут представить себе новую жизнь и снова обрести счастье. Именно тогда Сьюзи Лори спросила о попкорне. “Какой попкорн?” спросил Джон. “Злобный близнец Санты положил десять фунтов кукурузы в микроволновку, - сказала она, - хотя столько кукурузы не поместилось бы. Но даже если бы она поместилась, что случилось, когда она начала лопаться?” В тот вечер впервые более чем за три недели был проведен час рассказов. После этого это стало обычным делом. В конце января они почувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы записать Ребекку и Сьюзи Лори в государственную школьную систему. К весне у нас появились новые друзья и рос запас воспоминаний семьи Голт, которые не были сфабрикованы. Поскольку у них было семьдесят тысяч наличными и они были прямыми владельцами своего скромного дома, они не испытывали особого давления при поиске работы. У них также было четыре коробки, полные первых изданий ранних романов Мартина Стиллуотера. На обложке журнала Time был задан вопрос, на который никогда не будет ответа — Где Мартин Стиллуотер? — и первые издания, которые когда-то стоили пару сотен долларов каждое на рынке коллекционирования, к весне начали продаваться в пять раз дороже; вероятно, в последующие годы они будут дорожать быстрее, чем инвестиции в "голубые фишки". Продавали по одной или по две за раз в отдаленных городах, чтобы сберечь семейную копилку в неурожайные годы. Новым соседям и знакомым Джон представился бывшим страховым агентом из Нью-Йорка. Он утверждал, что получил значительное, хотя и не огромное наследство. Он всю жизнь мечтал жить в сельской местности, изо всех сил стараясь стать поэтом. “Если я не начну продавать какие—нибудь стихи через несколько лет, может быть, я напишу роман, - иногда говорил он, - а если что-то пойдет не так, как надо, тогда я начну беспокоиться”. Энн была довольна тем, что ее считали домохозяйкой; однако, освободившись от давления прошлого — проблемных клиентов и поездок на работу по автостраде, — она вновь открыла в себе талант к рисованию, которым не пользовалась со времен средней школы. Она начала рисовать иллюстрации к стихам и рассказам в переплетенной в кольцо тетради оригинальных сочинений своего мужа, которую он писал годами: Рассказы для Ребекки и Сьюзи Лори. Они жили в Вайоминге пять лет, когда Санта-злой близнец Джона Голта с иллюстрациями Энн Голт стал хитом Рождественского бестселлера. Они не разрешили фотографировать автора и художника на обложке. Они вежливо отклонили предложения о рекламных турах и интервью, предпочитая спокойную жизнь и возможность написать больше книг для детей. Девочки остались здоровыми, выросли, и Ребекка начала выборочно встречаться с парнями, каждый из которых так или иначе нравился Сьюзи Лори. Иногда Джону и Энн казалось, что они слишком много живут в фантазиях, и они прилагали усилия, чтобы быть в курсе текущих событий, высматривая знаки и предзнаменования, которые им даже не хотелось обсуждать друг с другом. Но мир был бесконечно беспокойным и утомительным. Слишком немногие люди, казалось, были способны представить себе жизнь без сокрушительной руки того или иного правительства, той или иной войны, той или иной формы ненависти, поэтому Голты всегда теряли интерес к новостям и возвращались в мир, который они себе представляли. Однажды по почте пришел роман в мягкой обложке. На простом коричневом конверте не было обратного адреса, и к книге не было приложено никакой записки. Действие научно-фантастического романа происходило в далеком будущем, когда человечество покорило звезды, но не решило всех своих проблем. Название было Восстание клонов. Джон и Энн прочитали его. Они сочли, что это замечательно хорошо придумано, и сожалели, что у них никогда не будет возможности выразить свое восхищение автору. НОВОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ ДИНА КУНЦА ПОСЛЕСЛОВИЕ Самый часто задаваемый читателями вопрос, который задают каждому писателю, звучит так:Могу ли я попросить вас вышить полный комплект постельного белья с императорским гербом Наполеона? Некоторые писатели, не обладающие никаким талантом к вышивке, вынуждены с сожалением отказаться от заказа и прибегнуть к какой-нибудь другой работе — дегустации майонеза, разведению пауков, переупаковке сала для перепродажи в маленькие подарочные коробки — в качестве вторичного источника дохода. Те, кто являются волшебниками вышивания, иногда жалеют, что им не нужно проводить так много часов с нитками и иголками и что они могли бы посвятить больше времени созданию художественной литературы; но затем они напоминают себе, что должны быть благодарны за то, что у них есть ремесло, к которому можно вернуться в случае, если их писательская карьера когда-нибудь пойдет на спад, и, испытывая угрызения совести, они яростно хлещут себя ежевикой, цепями или живыми змеями, независимо от того, что их конкретный круг общения сочтет подходящим материалом для битья. Второй по частоте вопрос, который задают читатели каждому автору (далее “Вопрос”), - Откуда вы черпаете свои идеи? Существительное идеи часто изменены прилагательное как увлекательное (что вызывает улыбку автора лицо), ума (что вызывает вздрагивания), или веселый (который раз радуюсь, если автор в книге обсуждается одна из его комедий, но погружает его в плохом настроении, если книга одна, без единого шуточные строки). Поскольку мудрый писатель благодарен своим читателям, он вежливо отвечает на Вопрос, насколько это в его силах. В трети случаев читателя искренне не волнует, откуда писатель черпает свои идеи; он задал этот вопрос лишь в качестве прелюдии к тому, чтобы предложить свою собственную идею, которую он хочет, чтобы целевой романист написал за него. Часто это не настоящий читатель; он не прочел ни одного романа с тех пор, как какой-то благонамеренный учитель разрушил его любовь к литературе, подвергнув его Сайласу Марнеру в восьмом классе; вместо этого он человек, который фантазирует о том, что он писатель (далее “Страдающий манией величия”). “Моя идея принадлежит вам даром”, - часто говорит страдающий манией величия. “Все, чего я хочу, это чтобы на обложке было мое имя”. Как правило, вместо этого он говорит: “Все, что я хочу за эту идею, - это половина дохода ”. Предлагаемые идеи обычно такого рода: “Это как "Унесенные ветром" встречаются с "Молчанием ягнят". Серийные убийцы в гражданской войне, но в основном это история любви.” В такого рода подачах иногда присутствует сумасшедшая логика, которая на минуту заставляет вас отнестись к ним серьезно, пока вы не представите мысленный образ Эшли Уилкса в его погребе с корнеплодами, маниакально хохочущего над банками, в которых хранится его коллекция человеческих пальцев. Фирма пересеклась с Парком Юрского периода. Я полагаю, это была бы история о коррумпированной юридической фирме, представляющей интересы безрассудных клонировщиков динозавров, и о молодом адвокате-крестоносце, который подвергает своих боссов риску быть выслеженными и раздавленными тираннозавром рексом. Это не идеи, конечно, некоторые из них, которые более эфемерная штука, называется концепцию , а некоторые из них просто секли воздух. Сенека, римский философ, живший с 3 г. до н.э. по 65 г. н.э., писал, что “человеческий голос - это не что иное, как спертый воздух”. Я не такой циник, как Сенека, но когда дело доходит до новых идей, предложенных страдающим манией величия, часто применима мудрость древнего римлянина. Самая грандиозная идея, которую мне когда-либо предлагали, пришла на коктейльной вечеринке, где джентльмен оговорился, что хочет только “разумные комиссионные", а затем объявил: “У меня есть совершенно новый жанр художественной литературы, который сделает вас самым богатым человеком в издательстве”. Я всегда объясняю, что могу потратить долгие часы и упорно работать над написанием романа только тогда, когда я увлечен историей, и что я увлечен только теми историями, которые возникают в моей собственной — по общему признанию, странной — голове. Этот джентльмен, как и любой другой носитель больших идей, проигнорировал меня, а затем выступил со самой короткой презентацией, которую я когда-либо получал, описав свой новый жанр в семи словах: “Том Клэнси без всяких военных штучек”. Это было все. У него больше ничего не было. Он был интеллектуально истощен, и неудивительно. Все, что мне нужно было сделать, это взять мяч и бежать с ним. Итак, откуда я черпаю свои идеи? Обычно я начинаю роман с предпосылки, которая меня интригует. Муж, например, зародился в странной мысли, которая пришла мне в голову, когда я читал в новостях репортаж о похищении. Что,подумал я, если мужчина небогат, но его жену похитили? Представьте, что вы обычный парень, зарабатывающий на жизнь для среднего класса, и кто-то похищает вашу жену и звонит вам, чтобы потребовать два миллиона выкупа. Они знают, что у вас на текущем счете одиннадцать тысяч долларов. Они знают, что ваш бизнес по озеленению - это не дойная корова. И все же они уверены, что вы соберете два миллиона за семьдесят два часа, если будете достаточно любить свою жену. Поскольку вы можете счесть это розыгрышем, они позвонили вашей жене и причинили ей боль, чтобы заставить ее кричать. Затем они говорят вам посмотреть на мужчину, выгуливающего собаку на другой стороне улицы; раздается выстрел , и собачник падает замертво. Они стреляют в него просто для того, чтобы доказать, насколько они серьезны. Имея в виду такую поразительную предпосылку, мне в следующий раз нужно знать, о чем эта история. Я не имею в виду сюжет. Я никогда не замышляю роман. Я просто придерживаюсь предпосылки и пары главных персонажей, которые, как мне кажется, обладают потенциалом для перемен и личного раскрытия. Если персонажи оживут, они будут выстраивать историю по мере ее развития — выстраивать ее с помощью действий, которые естественным образом вытекают из того, кто они есть. Когда я говорю, что мне нужно знать, о чем эта история, я имею в виду, что скрывается за сюжетом, на подтекстовом уровне, какой аспект состояния человека исследуется в ее теме или темах."Муж", например, о мужестве и самопожертвовании, о том, как эти качества рождаются и взращиваются любовью, а также признанием того, что жизнь имеет смысл и что этот мир полон таинственных глубин. Идея для мистера Убийства возникла из статьи обо мне , которая появилась в People , связанной с публикацией Watchers . People - хорошее и ответственное издание. В то время ни одна из моих книг еще не поднялась на вершину списков бестселлеров, поэтому мой издатель был в восторге от того, чтоPeople напишут историю обо мне. На самом деле, это был первый раз, когда я давал интервью для национального журнала (с тех пор я давал их так мало, как только мог, поскольку меня не устраивает публичность). В то время я старался избегать ярлыка автора ужасов (которого я изо всех сил стараюсь избегать по сей день), потому что, хотя я многим восхищался в жанре ужасов, я не чувствовал, что написал его. Однако в маркетинговых целях мой издатель был полон решимости не только использовать этот ярлык (она даже надеялась, что я позволю ей пришить его мне на затылок), но и быть уверенным, что любая реклама, которую я сделаю, укрепит его. Таким образом, в то время как я давал свое интервью People, ни разу не упомянув жанр ужасов, отдел рекламы издательства настойчиво требовал от автора журнала идентифицировать меня таким образом. Примерно через неделю после интервью появился фотограф, отличный парень по имени Джим Макхью. Джим очень талантлив и умеет непринужденно преподносить тему фотосессии, что для меня непростая задача, потому что я испытываю такое же сильное отвращение к подобным съемкам, как любой хорек к химической завивке. Джим сделал очень много умных фотографий, и ближе к концу дня ему позвонили из журнала с просьбой сделать “страшный” снимок с использованием противотуманной машины и / или "кого-то в костюме монстра”. Ого. Я не думал, что нам удастся уговорить Герду, мою жену, согласиться надеть костюм монстра. Кроме того, я сразу понял, что это мой издатель продвигает имидж, который она хочет продать. Я отказался от противотуманных аппаратов и костюмов монстра, но поскольку Джим был хорошим парнем и ему нужно было подарить своему работодателю хотя бы что-то неуловимо пугающее, я согласился позировать на фоне голых деревьев, протягивающих свои черные ветви в сумеречное небо. Мы потратили на снимок пятнадцать минут, и Джим заверил меня, что он не будет использован, потому что у нас было так много лучших фотографий с сеанса. Вот эмпирическое правило для прессы: если у них есть сотня фотографий, на которых ваша внешность варьируется от обычной до привлекательной, как у кинозвезды, но также есть одна фотография, на которой вы выглядите как урод, они будут использовать снимок урода каждый раз. Говорят, в нем больше энергии. Когда журнал появился, фотография страшного парня была, конечно же, на двухстраничном развороте, который открывал статью. Из-за используемого объектива, из-за экстремального угла съемки (снято с земли, стреляя вверх) и из-за слабого освещения я себя не узнал. Никто из тех, кто меня знал, меня тоже не узнал. Незадолго до того, как я увидел журнал, мне позвонил мой редактор из Berkley Books (в то время моего основного издателя книг в мягкой обложке), чтобы подготовить меня к тому, что я увижу. Поскольку у нас были (и остаются до сих пор, спустя все эти годы) прекрасные и приземленные отношения, она честно сказала: “Ну, ты похож на толстого и чрезвычайно опасного байкера.” Поскольку я был ростом пять футов одиннадцать дюймов и весил 155 фунтов, толстая часть меня раздражала, хотя я считал, что смогу завоевать новую аудиторию чрезвычайно опасных байкеров, если они примут меня за одного из них. Когда я увидел журнал, я понял, что мой редактор был добр. Я выглядел как злобный психопат, растлевающий беззащитных маленьких животных, и статья, конечно же, навесила на меня ярлык автора ужасов, хотя в остальном все было довольно честно и сбалансировано. Однако читателям запомнилось не то, что говорилось в статье, а то, что она показывала на фотографиях, и особенно на двухстраничном изображении Опасного Дина. Друзья, которые давно меня не видели, звонили со всей страны, чтобы спросить: “Что, черт возьми, с тобой случилось? Ты похож на толстого, накачанного наркотиками наемного убийцу” или эквивалент. И что действительно запомнилось читателям, так это слово " ужас". Из этого опыта родилась идея романа о молодом, подающем надежды романисте в жанре саспенс, жизнь которого изменилась из-за истории в " Людях", которая делает его пугающим и навешивает на него ярлык “Мистер Убийство”. Все, что я знал, когда начинал роман, это то, что с моим главным героем случится что-то экстраординарное и что из-за статьи в журнале полиция ему не поверит и подумает, что он выдумал угрозу в свой адрес только для того, чтобы привлечь внимание общественности и продать себя как “мистера Убийство”, хотя это был образ, которого он не искал и который на самом деле вызывал отвращение. Через две страницы мне в голову пришел идентичный близнец, и я бегло перешел к рассказу. Без унижения, вызванного фотографией Опасного Дина в национальном журнале, я бы никогда не написал Мистер Убийство. А если бы я не страдал от унижений, хватит, права на фильм, чтобы убить г-На были проданы за ошеломляющую сумму. (Я сожалею о продажах всех фильмов в моей карьере, кроме двух, потому что моя удача в Голливуде была наравне с удачей любого дорожно-транспортного происшествия, которое вы видите лежащим вдоль шоссе.) Покупателем стала продюсерская компания, созданная всего за пару лет до этого, с начальным капиталом в миллиард долларов — феноменальное начальное финансирование по тем временам и не совсем пустяковое, когда я пишу это почти пятнадцать лет спустя. Они быстро развили недвижимость и заручились согласием Брюса Уиллиса сыграть Марти Стиллуотера. В то время Брюс Уиллис, возможно, был крупнейшей звездой боевиков в Голливуде и, бесспорно, лучшим. Его правдоподобная физическая выносливость и умение играть комедийно сделали его идеальным для этой роли. Каким бы идиотом я ни был, я праздновал. Время шло, и фильмы компании стоимостью в миллиард долларов поступали на рынок по мере того, как мистер Убийство продолжал развиваться. Фильмы проваливались один за другим. Десятки, а затем и сотни миллионов долларов были уведены с эффективностью, сравнимой с эффективностью федерального правительства. Внезапно компания оказалась на грани краха. Компания стремилась вернуть все, что могла, путем продажи имевшихся у нее активов, которые включали несколько объектов недвижимости в стадии разработки и ряд еще не вышедших фильмов. Некоторые из неизданных фильмов нашли покупателей на крупных студиях, но другие не удалось выгрузить. То, что каждая студия хотела, Мистер убийство , во многом потому, что Брюс Уиллис был привязан к нему, а он-золотая жила. Понимая горячей имущества, неудачу, производственная компания предложила г-на убийство , но только если покупатель принял также пакет неизданных фильмов, которые никто другой не хотел. Это сделало цена для Мистер убийство кабальные, а не студии укус в этих условиях. Продюсерская компания продолжала настаивать на своих условиях — до тех пор, пока мистеру Уиллису, как позволял его контракт, не пришлось отступить от своих обязательств и снять другой фильм, чтобы заполнить свободное окно в своем производственном графике. Я не праздновал в тот вечер. Я не плакал. Я не придумывал убийственных схем с продюсерской компанией honchos в качестве своих целей. Я был довольно сдержан в своей реакции и только в отчаянии откусил один палец. В конце концов других производителей у г-на убийство по выгодной цене и развивает ее как четырехчасовой мини-сериал для телевидения. Конечный продукт получился неплохим, хотя и страдал от недостаточного бюджета и некоторых ошибок в озвучивании. Он никогда не вызывал у меня желания вскрыть себе вены, но также никогда не вызывал у меня желания посмотреть его во второй раз. Пару лет спустя, перед тем как вышеупомянутый минисериал вышел в эфир, ко мне на вечеринке подошел парень и совершенно невинно сказал, что у него есть идея, фильм о которой станет хитом. “Пригласите Брюса Уиллиса на главную роль в " мистере убийстве". Он идеально подходит для этого”. Я в отчаянии откусила один из его пальцев. Дин Р. Кунц Наблюдатели Эта книга посвящена Леннарт Сейн который не только лучший в том, что он делает, но и приятный парень. И к Элизабет Сэйн которая так же обаятельна, как и ее муж. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Разрушая прошлое Прошлое - это всего лишь начало начала, и все, что есть и было это всего лишь предрассветные сумерки. – Герберт Г. Уэллс Встреча двух личностей подобна контакту двух химических веществ: если происходит какая-либо реакция, трансформируются оба. – К. Г. Юнг ОДИН 1 В свой тридцать шестой день рождения, 18 мая, Трэвис Корнелл встал в пять часов утра. Он надел прочные походные ботинки, джинсы и хлопчатобумажную рубашку в синюю клетку с длинными рукавами. Он ехал на своем пикапе на юг от своего дома в Санта-Барбаре до сельского каньона Сантьяго на восточной окраине округа Ориндж, к югу от Лос-Анджелеса. Он взял только упаковку печенья Oreo, большую флягу Kool-Aid со вкусом апельсина и полностью заряженный Smith & Wesson.Специальное блюдо 38 Chiefs. Во время двух с половиной часового путешествия он ни разу не включал радио. Он никогда не напевал, не насвистывал и не напевал про себя, как это часто делают одинокие мужчины. Часть пути Тихий океан лежал справа от него. Утреннее море у горизонта было задумчиво темным, твердым и холодным, как сланец, но ближе к берегу оно было ярко освещено ранним светом цвета пенни и лепестков роз. Трэвис ни разу не бросил оценивающего взгляда на сверкающую на солнце воду. Это был худощавый, жилистый мужчина с глубоко посаженными глазами такого же темно-коричневого цвета, как и его волосы. У него было узкое лицо с аристократическим носом, высокими скулами и слегка заостренным подбородком. Это было аскетичное лицо, которое подошло бы монаху какого-нибудь святого ордена, который все еще верил в самобичевание, в очищение души через страдания. Видит бог, у него была своя доля страданий. Но это могло быть и приятное лицо, теплое и открытое. Когда-то его улыбка очаровывала женщин, хотя и не так давно. Он давно не улыбался. Печенье "Орео", фляга и револьвер находились в маленьком зеленом нейлоновом рюкзачке с черными нейлоновыми лямками, который лежал на сиденье рядом с ним. Время от времени он поглядывал на пачку, и казалось, что он может видеть заряженные Chiefs Special прямо сквозь ткань. С Сантьяго-Каньон-роуд в округе Ориндж он свернул на гораздо более узкую трассу, а затем на грунтовую полосу, разъедающую шины. Через несколько минут после половины девятого он припарковал красный пикап на стоянке под огромными щетинистыми ветвями большеконусной ели. Он накинул на плечи ремень безопасности от маленького рюкзака и отправился к подножию гор Санта-Ана. С детства он знал каждый склон, долину, узкое ущелье и горный хребет. Его отцу принадлежала каменная хижина в верхнем каньоне Холи-Джим, возможно, самом отдаленном из всех обитаемых каньонов, и Трэвис провел недели, исследуя дикие земли на многие мили вокруг. Он любил эти дикие каньоны, Когда он был мальчиком, по лесам бродили черные медведи; теперь они исчезли. Оленей-мулов все еще можно было встретить, хотя и не в таком большом количестве, как он видел два десятилетия назад. По крайней мере, красивые складки и выступы земли, обильный и разнообразный кустарник и деревья были все такими же, какими они были: он подолгу гулял под сенью калифорнийских дубов и платанов. Время от времени он проходил мимо одинокой хижины или их группы. Несколько обитателей каньона были нерешительными сторонниками выживания, которые верили, что приближается конец цивилизации, но у которых не хватило духу переехать в место еще более неприступное. Большинство из них были обычными людьми, которые были сыты по горло суетой современной жизни и процветали, несмотря на отсутствие водопровода или электричества. Хотя каньоны казались отдаленными, вскоре их захлестнули подступающие пригороды. В радиусе ста миль во взаимосвязанных сообществах округов Ориндж и Лос-Анджелес проживало почти десять миллионов человек, и рост не замедлялся. Но теперь кристальный, откровающий свет падал на необузданную землю почти с таким же количеством вещества, как дождь, и все было чистым и диким. На безлесном гребне хребта, где низкая трава, выросшая за короткий сезон дождей, уже стала сухой и коричневой, Трэвис сел на широкий каменный стол и снял свой рюкзак. Пятифутовая гремучая змея грелась на солнце на другом плоском камне в пятидесяти футах от него. Она подняла свою среднюю клиновидную голову и изучающе посмотрела на него. Мальчиком он убил множество гремучих змей в этих холмах. Он достал ружье из рюкзака и поднялся со скалы. Он сделал пару шагов по направлению к змее. Гремучая змея приподнялась еще выше над землей и напряженно вглядывалась. Трэвис сделал еще шаг, другой и принял стойку стрелка, держа обе руки на пистолете. Гремучая змея начала сворачиваться. Вскоре она поняла, что не может нанести удар с такого расстояния, и попыталась отступить. Хотя Трэвис был уверен, что его выстрел был четким и легким, он был удивлен, обнаружив, что не может нажать на спусковой крючок. Он пришел в эти предгорья не только для того, чтобы попытаться вспомнить время, когда он был рад быть живым, но и для того, чтобы убивать змей, если увидит таковых. В последнее время, попеременно подавленный и разгневанный одиночеством и абсолютной бессмысленностью своей жизни, он был натянут так же туго, как пружина арбалета. Ему нужно было снять это напряжение с помощью насильственных действий, и убийство нескольких змей - без потерь для всех - казалось идеальным средством от его страданий. Однако, глядя на эту гремучую змею, он понял, что ее существование было менее бессмысленным, чем его собственное: она заполняла экологическую нишу и, вероятно, получала от жизни больше удовольствия, чем он сам за долгое время. Его начало трясти, пистолет продолжал отклоняться от цели, и он не мог найти в себе силы выстрелить. Он не был достойным палачом, поэтому опустил пистолет и вернулся к скале, где оставил свой рюкзак. Змея, очевидно, была в миролюбивом настроении, потому что ее голова снова извилисто опустилась на камень, и она лежала неподвижно. Через некоторое время Трэвис разорвал упаковку "Ореос", которая была его любимым лакомством, когда он был маленьким. Он не ел ни одного за пятнадцать лет. Они были почти такими же вкусными, какими он их помнил. Он выпил Кул-Эйд из столовой, но это было не так вкусно, как печенье. На его взрослый вкус, это было слишком сладко. Невинность, энтузиазм, радости и ненасытность юности можно вспомнить, но, возможно, никогда полностью не восстановить, подумал он. Оставив гремучую змею наедине с солнцем, он снова взвалил на плечо свой рюкзак и спустился по южному склону хребта в тень деревьев в начале каньона, где воздух был освежен благоуханием весенних вечнозеленых растений. На западном склоне каньона, в глубоком мраке, он повернул на запад и пошел по оленьей тропе. Несколько минут спустя, проходя между парой больших калифорнийских платанов, которые изгибались вместе, образуя арку, он подошел к месту, где солнечный свет лился в просвет в лесу. На дальней стороне поляны оленья тропа вела в другую часть леса, где ели, лавры и платаны росли ближе друг к другу, чем где бы то ни было. Впереди земля круто обрывалась по мере того, как каньон стремился ко дну. Когда он стоял на краю заката, спрятав носки ботинок в тени, и смотрел вниз по наклонной тропинке, он мог видеть всего пятнадцать ярдов, прежде чем на тропу опустилась удивительно ровная тьма. Когда Трэвис уже собирался уйти с солнца и продолжить путь, из сухого кустарника справа от него выскочила собака и побежала прямо к нему, тяжело дыша и фыркая. Это был золотистый ретривер, судя по виду, чистокровный. Самец. Он прикинул, что ему было немногим больше года, потому что, хотя он и достиг большей части своего полного роста, он сохранил некоторую жизнерадостность щенка. Его густая шерсть была влажной, грязной, спутанной, спутанной, полной заусенцев, обломков сорняков и листьев. Оно остановилось перед ним, уселось, склонив голову набок, и посмотрело на него с бесспорно дружелюбным выражением лица. Каким бы грязным оно ни было, животное, тем не менее, было привлекательным. Трэвис наклонился, погладил его по голове и почесал за ушами. Он почти ожидал, что владелец, задыхающийся и, возможно, рассерженный на эту беглянку, последует за ретривером из зарослей. Никто не пришел. Когда он решил проверить наличие ошейника и лицензии, он ничего не нашел. “Ты же не дикий пес, правда, мальчик?” Ретривер фыркнул. “Нет, слишком дружелюбный для дикого. Ты не заблудился?” Оно ткнулось носом в его руку. Он заметил, что в дополнение к грязной и спутанной шерсти у него была засохшая кровь на правом ухе. На его передних лапах была видна более свежая кровь, как будто он так долго и упорно бежал по пересеченной местности, что подушечки его лап начали трескаться. “Похоже, у тебя было трудное путешествие, мальчик”. Собака тихо заскулила, словно соглашаясь со словами Трэвиса. Он продолжал гладить ее по спине и чесать за ушами, но через минуту или две понял, что ищет от собаки чего-то, чего она не может дать: смысла, цели, избавления от отчаяния. Теперь идите своей дорогой. ” Он легонько хлопнул ретривера по боку, встал и потянулся Собака оставалась перед ним. Он прошел мимо него, направляясь к узкой тропинке, которая спускалась в темноту. Собака бросилась вокруг него и преградила оленью тропу. “Двигайся дальше, мальчик”. Ретривер оскалил зубы и низко гортанно зарычал. Трэвис нахмурился. “Идите дальше. Это хорошая собака”. Когда он попытался пройти мимо него, ретривер зарычал. Он вцепился ему в ноги. Трэвис, пританцовывая, отступил на два шага. “Эй, что на тебя нашло?” Собака перестала рычать и просто тяжело дышала. Он снова двинулся вперед, но собака бросилась на него еще яростнее, чем раньше, по-прежнему не лая, но рыча еще громче и несколько раз хватая его за ноги, заставляя его отступить через поляну. Он сделал восемь или десять неуклюжих шагов по скользкому ковру из сухих еловых и сосновых иголок, споткнулся о собственные ноги и упал на задницу. В тот момент, когда Трэвис упал, собака отвернулась от него. Она прокралась через поляну к краю наклонной тропинки и вгляделась во мрак внизу. Его висячие уши были навострены настолько, насколько это возможно для ретривера. “Чертов пес”, - сказал Трэвис. Оно проигнорировало его. “Что, черт возьми, с тобой происходит, остолоп?” Стоя в тени леса, он продолжал смотреть на оленью тропу, в черноту на дне лесистого склона каньона. Его хвост был опущен, почти зажат между ног. Трэвис собрал с земли вокруг себя полдюжины мелких камней, встал и бросил один из снарядов в ретривера. Ударив собаку по заднице достаточно сильно, чтобы ужалить, она не взвизгнула, а удивленно обернулась. Теперь я сделал это, подумал Трэвис. Он вцепится мне в горло. Но собака только укоризненно посмотрела на него - и продолжала загораживать вход на оленью тропу. Что-то в поведении потрепанного зверя - в широко посаженных темных глазах или в наклоне его большой квадратной головы - заставило Трэвиса почувствовать вину за то, что он побил его камнями. Чертов жалкий пес выглядел разочарованным в нем, и ему было стыдно. “Эй, послушай, - сказал он, - Знаешь, ты сам это начал”. Собака просто уставилась на него. Трэвис уронил остальные камни. Собака взглянула на брошенные ракеты, затем снова подняла глаза, и Трэвис мог поклясться, что увидел одобрение на этой собачьей морде. Трэвис мог бы повернуть назад. Или он мог бы найти другой путь вниз по каньону. Но им овладела иррациональная решимость двигаться вперед, идти туда, куда он, клянусь Богом, хотел идти. В этот день из всех возможных он не собирался поддаваться на уговоры или даже задержку из-за чего-то столь тривиального, как мешающая ему собака. Он встал, пожал плечами, чтобы поправить рюкзак, глубоко вдохнул сосновый воздух и смело пошел через поляну. Ретривер снова зарычал, тихо, но угрожающе. Его губы обнажили кожу от зубов. Шаг за шагом мужество Трэвиса таяло, и когда он оказался в нескольких футах от собаки, он выбрал другой подход. Он остановился, покачал головой и мягко отругал животное: “Плохая собака. Ты ведешь себя как очень плохая собака. Ты знаешь это? Что на тебя нашло? Хммм? Ты не выглядишь так, будто родился плохим. Ты выглядишь как хорошая собака ”. Пока он продолжал ласково уговаривать ретривера, тот перестал рычать. Его пушистый хвост неуверенно вильнул раз, другой. “Хороший мальчик”, - сказал он лукаво, вкрадчиво. “Так-то лучше. Мы с тобой можем быть друзьями, а?” Собака издала примирительный скулеж, тот знакомый и привлекательный звук, который издают все собаки, чтобы выразить свое естественное желание быть любимыми. “Теперь мы кое-чего достигли”, - сказал Трэвис, делая еще один шаг к ретриверу с намерением наклониться и погладить его. Собака тут же прыгнула на него, рыча, и погнала обратно через поляну. Она вцепилась зубами в штанину его джинсов и яростно замотала головой. Он ударил по нему ногой, но промахнулся. Когда Трэвис потерял равновесие от неуместного удара ногой, собака схватила его за другую штанину брюк и обежала вокруг него круг, таща его за собой. Он отчаянно подпрыгнул, чтобы не отстать от своего противника, но упал и снова шлепнулся на землю. “Дерьмо!” - сказал он, чувствуя себя неизмеримо глупо. Снова заскуливая, вернувшись к дружелюбному настроению, собака лизнула одну из его рук. “Ты шизофреник”, - сказал Трэвис. Собака вернулась на другой конец поляны. Она стояла к нему спиной, глядя на оленью тропу, которая спускалась в прохладную тень деревьев. Внезапно он опустил голову, сгорбил плечи. Мышцы его спины и бедер заметно напряглись, как будто он готовился к быстрому движению. “На что ты смотришь?” Трэвис внезапно осознал, что собаку очаровал не сам след, а, возможно, что-то на нем. “Горный лев?” вслух поинтересовался он, поднимаясь на ноги. В его юности горные львы - в частности, пумы - бродили по этим лесам, и он предположил, что некоторые из них все еще живы. Ретривер заворчал, на этот раз не на Трэвиса, а на то, что привлекло его внимание. Звук был тихим, едва слышным, и Трэвису показалось, что собака одновременно рассержена и напугана. Койоты? Их полно в предгорьях. Стая голодных койотов может встревожить даже такое крепкое животное, как этот золотистый ретривер. Испуганно взвизгнув, собака сделала резкий поворот в сторону от затененной оленьей тропы. Оно метнулось к нему, мимо него, к другому рукаву леса, и он подумал, что оно собирается исчезнуть в лесу. Но у арки, образованной двумя платанами, через которую Тревис прошел всего несколько минут назад, собака остановилась и выжидающе оглянулась. С видом разочарования и тревоги оно снова поспешило в его сторону, быстро обошло его, схватило за штанину и поползло назад, пытаясь потащить его за собой. "Подождите, подождите, хорошо”, - сказал он. “Хорошо”. Ретривер отпустил ее. Он издал один гав, скорее сильный выдох, чем лай. Очевидно - и удивительно - что собака намеренно помешала ему пройти по мрачному участку оленьей тропы, потому что там что-то было. Что-то опасное. Теперь собака хотела, чтобы он убежал, потому что это опасное существо приближалось. Что-то надвигалось. Но что? Трэвис не волновался, просто ему было любопытно. Что бы ни приближалось, это могло напугать собаку, но ничто в этих лесах, даже койот или пума, не нападет на взрослого мужчину. Нетерпеливо поскуливая, ретривер снова попытался ухватиться за штанину джинсов Трэвиса. Его поведение было необычным. Если оно было напугано, почему оно не убежало, не забыло его? Он не был его хозяином; оно ничего ему не было должно, ни привязанности, ни защиты. Бездомные собаки не обладают чувством долга по отношению к незнакомым людям, у них нет моральной перспективы, совести. И вообще, что это за животное о себе возомнило - вольнонаемная Лесси? “Хорошо, хорошо”, - сказал Трэвис, отпуская ретривера и сопровождая его к платановой арке. Собака бросилась вперед, по восходящей тропе, которая вела к краю каньона, сквозь редеющие деревья и более яркий свет. Трэвис остановился у платанов. Нахмурившись, он посмотрел через залитую солнцем поляну на темную, как ночь, дыру в лесу, где начинался нисходящий участок тропы. Что было дальше? Пронзительные крики цикад оборвались одновременно, как будто иглу граммофона сняли с записи. В лесу было неестественно тихо. Затем Трэвис услышал, как что-то стремительно поднимается по неосвещенной тропе. Скребущий звук. Стук, как от сдвинутых камней. Слабый шорох сухого кустарника. Звук был ближе, чем это могло быть на самом деле, поскольку звук усиливался, поскольку эхом разносился по узкому туннелю среди деревьев. Тем не менее, существо приближалось быстро. Очень быстро. Впервые Трэвис почувствовал, что находится в серьезной опасности. Он знал, что в лесу нет ничего достаточно большого или смелого, чтобы напасть на него, но его интеллект взял верх над инстинктом. Его сердце бешено заколотилось. Наверху, на тропинке, ретривер заметил его колебания. Он взволнованно залаял. Десятилетия назад он мог бы подумать, что разъяренный черный медведь мчится по оленьей тропе, обезумев от болезни или боли. Но обитатели хижин и туристы выходного дня - представители цивилизации - загнали немногих оставшихся медведей гораздо дальше вглубь Санта-Анаса. Судя по звуку, неизвестный зверь был в нескольких секундах от того, чтобы достичь просеки между нижней и верхней тропами. По позвоночнику Трэвиса пробежали мурашки, похожие на тающие капли мокрого снега, стекающие по оконному стеклу. Он хотел посмотреть, что это такое, но в то же время похолодел от страха, чисто инстинктивного страха. Дальше по каньону настойчиво залаял золотистый ретривер. Трэвис повернулся и побежал. Он был в отличной форме, ни на фунт лишнего веса. Ведя тяжело дышащего ретривера, Трэвис прижал руки к бокам и побежал вверх по оленьей тропе, пригибаясь под несколькими низко свисающими ветвями. Шипованные подошвы его походных ботинок обеспечивали хорошее сцепление; он поскользнулся на сыпучих камнях и скользких слоях сухой сосновой хвои, но не упал. Когда он бежал сквозь ложный огонь из мерцающего солнечного света и тени, в его легких разгорелся другой огонь. Жизнь Трэвиса Корнелла была полна опасностей и трагедий, но он никогда ни перед чем не отступал. В худшие времена он спокойно встречал потери, боль и страх. Но теперь произошло нечто необычное. Он потерял контроль. Впервые в своей жизни он запаниковал. Страх проник в него, коснувшись глубокого и примитивного уровня, до которого его раньше ничто не доходило. На бегу он покрылся гусиной кожей и холодным потом, и он не знал, почему неизвестный преследователь внушает ему такой абсолютный ужас. Он не оглядывался. Сначала он не хотел отводить взгляд от извилистой тропы, потому что боялся врезаться в низкую ветку. Но по мере того, как он бежал, его паника росла, и к тому времени, как он прошел пару сотен ярдов, причина, по которой он не оглядывался, заключалась в том, что он боялся того, что мог увидеть. Он знал, что его реакция была иррациональной. Ощущение покалывания в задней части шеи и леденящий холод в животе были симптомами чисто суеверного ужаса. Но цивилизованный и образованный Трэвис Корнелл передал бразды правления испуганному ребенку-дикарю, который живет в каждом человеке, - генетическому призраку того, кем мы когда-то были, - и ему было нелегко восстановить контроль, даже несмотря на то, что он осознавал абсурдность своего поведения. Руководил грубый инстинкт, и инстинкт подсказывал ему, что он должен бежать, бежать, перестать думать и просто бежать. У начала каньона тропа поворачивала налево и петляла вверх по крутой северной стене к гребню. Трэвис завернул за поворот, увидел бревно, лежащее поперек тропинки, прыгнул, но зацепился ногой за гнилую древесину. Он упал вперед, распластавшись на груди. Ошеломленный, он не мог отдышаться, не мог пошевелиться. Он ожидал, что кто-нибудь набросится на него и разорвет ему горло. Ретривер бросился обратно по тропе и перепрыгнул через Трэвиса, уверенно приземлившись на тропинке позади него. Он яростно залаял на то, что преследовало их, гораздо более угрожающе, чем когда бросил вызов Трэвису на поляне. Трэвис перекатился и сел, тяжело дыша. Он ничего не увидел на тропе внизу. Затем он понял, что ретривера ничего не беспокоит в этом направлении, а он стоит боком на тропе, лицом к подлеску в лесу к востоку от них. Брызгая слюной, он пронзительно лаял, так сильно и громко, что каждый взрывной звук причинял боль ушам Трэвиса. Тон дикой ярости в его голосе был устрашающим. Собака предупреждала невидимого врага, чтобы он держался подальше. “Полегче, мальчик”, - мягко сказал Трэвис. “Полегче”. Ретривер перестал лаять, но не взглянул на Трэвиса. Он пристально вглядывался в заросли, обнажая свои черные, как галька, губы и издавая глубокое горловое рычание. Все еще тяжело дыша, Трэвис поднялся на ноги и посмотрел на восток, в лес. Вечнозеленые растения, платаны, несколько лиственниц. Тени, похожие на лоскутки темной ткани, были скреплены тут и там золотыми булавками и иголками света. Кустарник. Шиповник. Вьющиеся лианы. Несколько изрядно истертых скальных образований, похожих на зубы. Он не увидел ничего необычного. Когда он наклонился и положил руку на голову ретривера, собака перестала рычать, как будто поняла его намерение. Трэвис перевел дыхание, задержал его и прислушался к движению в кустах. Цикады молчали. На деревьях не пели птицы. В лесу было так тихо, как будто огромный, сложный часовой механизм Вселенной перестал тикать. Он был уверен, что не он был причиной внезапной тишины. Его прохождение по каньону ранее не потревожило ни птиц, ни цикад. Что-то было там. Вторжение, которое обычные лесные существа явно не одобряли. Он сделал глубокий вдох и снова задержал его, прислушиваясь к малейшему движению в лесу. На этот раз он уловил шорох кустарника, хрустящую ветку, мягкий хруст сухих листьев - и пугающе странное, тяжелое, неровное дыхание чего-то большого. Звук раздавался примерно в сорока футах от него, но он не мог точно определить его местоположение. Ретривер, стоявший рядом с ним, застыл. Его висячие уши были слегка навострены и вытянуты вперед. Хриплое дыхание неизвестного противника было настолько жутким - то ли из-за эффекта эха в лесу и каньоне, то ли потому, что это было просто жутко с самого начала, - что Трэвис быстро снял рюкзак, расстегнул клапан и достал заряженный револьвер 38-го калибра. Собака уставилась на пистолет. У Трэвиса возникло странное чувство, что животное знало, что это за револьвер, и одобряло это оружие. Задаваясь вопросом, было ли существо в лесу человеком, Трэвис крикнул: “Кто там? Выходи, где я могу тебя видеть”. Хриплое дыхание в кустах теперь перекрывалось густым угрожающим хрипом. Жуткий гортанный резонанс наэлектризовал Трэвиса. Его сердце забилось еще сильнее, и он застыл так же, как ретривер рядом с ним. В течение бесконечно тикающих секунд он не мог понять, почему сам шум вызвал в нем такой мощный поток страха. Затем он понял, что его напугала двусмысленность звука: рычание зверя определенно принадлежало животному… но было и неописуемое качество, свидетельствовавшее об интеллекте, тон и модуляция, почти похожие на звук, издаваемый разъяренным звук, который мог издаватьчеловек . Чем больше он слушал, тем больше Тревис убеждался, что это не был звук, принадлежащий ни животному, ни человеку. Но если ни то, ни другое ... тогда что, черт возьми, это было? Он увидел, как зашевелился высокий кустарник. Прямо впереди. Что-то приближалось к нему. “Остановитесь”, - резко сказал он. “Не приближайтесь”. Это продолжало приближаться. Теперь всего в тридцати футах от нас. Двигаемся медленнее, чем раньше. Возможно, немного настороженно. Но, тем не менее, приближаемся. Золотистый ретривер начал угрожающе рычать, снова предупреждая преследующее их существо. Но по его бокам пробежала дрожь, и он затряс головой. Хотя оно бросало вызов существу в кустах, оно было глубоко напугано конфронтацией. Страх собаки нервировал Трэвиса. Ретриверы славились смелостью. Они были выведены как компаньоны охотников и часто использовались в опасных спасательных операциях. Какая опасность или враг могли вызвать такой ужас у такой сильной, гордой собаки, как эта? Существо в кустах продолжало приближаться к ним, теперь его отделяло от них не более двадцати футов. Хотя он пока не видел ничего экстраординарного, его охватил суеверный ужас, ощущение неопределимого, но сверхъестественного присутствия. Он продолжал говорить себе, что случайно встретил пуму, просто пуму, которая, вероятно, была напугана больше, чем он. Но ледяное покалывание, которое началось у основания его позвоночника и распространилось вверх по голове, теперь усилилось. Его рука была такой скользкой от пота, что он боялся, что пистолет выскользнет у него из рук. Пятнадцать футов. Трэвис поднял револьвер 38-го калибра в воздух и произвел единственный предупредительный выстрел. Взрыв прогремел по лесу и эхом прокатился по длинному каньону. Ретривер даже не вздрогнул, но существо в кустах немедленно отвернулось от них и побежало на север, вверх по склону, к краю каньона. Трэвис не мог видеть его, но он мог ясно отметить его быстрое продвижение по сорнякам высотой по пояс и кустарникам, которые дрожали и раздвигались под его натиском. На секунду или две он почувствовал облегчение, потому что подумал, что спугнул его. Затем он увидел, что на самом деле оно не убегало. Он направлялся на северо-северо-запад по кривой, которая должна была вывести его на оленью тропу над ними. Трэвис почувствовал, что существо пытается отрезать им путь и вынудить выйти из каньона более низким путем, где у него будет больше возможностей для атаки. Он не понимал, откуда ему это известно, просто то, что он действительно это знал. Его изначальный инстинкт самосохранения побуждал его к действию без необходимости думать о каждом своем шаге; он автоматически делал то, что требовалось. Он не чувствовал такой животной уверенности с тех пор, как почти десять лет назад стал свидетелем военных действий. Стараясь не обращать внимания на предательское подрагивание кустов справа от него, бросив рюкзак и оставив при себе только ружье, Трэвис помчался вверх по крутой тропе, а ретривер побежал за ним. Однако, каким бы быстрым он ни был, он был недостаточно быстр, чтобы настичь неизвестного врага. Когда он понял, что пуля достигнет тропинки значительно выше него, он произвел еще один предупредительный выстрел, который на этот раз не испугал и не отвлек противника в сторону. Он дважды выстрелил в сам кустарник, в сторону признаков движения, не заботясь о том, что там был человек, и это сработало. Он не верил, что попал в преследователя, но в конце концов напугал его, и он отвернулся. Он продолжал бежать. Ему не терпелось добраться до края каньона, где на вершине хребта росли редкие деревья, где кустарник был редким и где яркий солнечный свет не позволял скрывать тени. Когда он добрался до гребня пару минут спустя, он сильно запыхался. Мышцы его икр и бедер горели от боли. Его сердце так сильно колотилось в груди, что он не удивился бы, услышав, как эхо от него отражается от другого хребта и возвращается к нему через каньон. Именно здесь он остановился, чтобы съесть несколько ореос. Гремучая змея, которая ранее загорала на большом плоском камне, исчезла. Золотистый ретривер последовал за Трэвисом. Он стоял рядом с ним, тяжело дыша, вглядываясь вниз по склону, на который они только что поднялись. Слегка испытывая головокружение, желая посидеть и отдохнуть, но осознавая, что ему все еще угрожает неизвестная опасность, Трэвис тоже посмотрел на оленью тропу и осмотрел подлесок, который смог разглядеть. Если преследователь и продолжал преследовать их, то вел себя более осмотрительно, взбираясь по склонам, не потревожив сорняки и кустарники. Ретривер заскулил и дернул Трэвиса за штанину. Он поспешил через вершину узкого хребта к склону, по которому они могли спуститься в следующий каньон. Очевидно, собака считала, что они не вне опасности и должны продолжать двигаться. Трэвис разделял это убеждение. Его атавистический страх - и вызванная им уверенность в инстинкте - заставили его поспешить за собакой через дальнюю сторону хребта, в другой заросший деревьями каньон. 2 Винсент Наско ждал в темном гараже несколько часов. Не похоже, чтобы он умел ждать. Он был крупным - более двухсот фунтов, рост шесть футов три дюйма, мускулистый - и всегда казался таким полным энергии, что мог взорваться в любой момент. Его широкое лицо было спокойным, обычно таким же невыразительным, как морда коровы. Но его зеленые глаза светились жизненной энергией, нервной настороженностью - и странным голодом, который был похож на то, что вы ожидаете увидеть в глазах дикого животного, какой-нибудь кошки из джунглей, но никогда в глазах человека. Подобно кошке, несмотря на свою огромную энергию, он был терпелив. Он мог часами сидеть на корточках, неподвижный и безмолвный, в ожидании добычи. В девять сорок утра вторника, намного позже, чем ожидал Наско, ригельный замок на двери между гаражом и домом открылся с единственным резким щелчком. Дверь открылась, и доктор Дэвис Уэзерби включил освещение в гараже, затем потянулся к кнопке, которая поднимала большую секционную дверь. “Остановитесь прямо здесь”, - сказал Наско, вставая и выходя из-под жемчужно-серого "кадиллака" доктора. Уэзерби удивленно уставился на него. “Кто, черт возьми...” Наско поднял "Вальтер П-38" с глушителем и выстрелил доктору один раз в лицо. Сссснап. Прерванный на полуслове, Уэзерби рухнул навзничь в веселенькую желто-белую прачечную. Падая, он ударился головой о сушилку для белья и впечатал металлическую тележку для белья на колесиках в стену. Винса Наско шум не беспокоил, потому что Уэзерби не был женат и жил один. Он наклонился над трупом, который зажал открытую дверь, и нежно положил руку на лицо доктора. Пуля попала Уитерби в лоб, менее чем в дюйме над переносицей. Крови было мало, потому что смерть наступила мгновенно, а пуля была недостаточно мощной, чтобы пробить заднюю часть черепа мужчины. Карие глаза Уэзерби были широко открыты. Он выглядел пораженным. Винс погладил пальцами теплую щеку Уэзерби, его шею сбоку. Он закрыл незрячий левый глаз, затем правый, хотя знал, что посмертная мышечная реакция заставит их снова открыться через пару минут. С глубокой благодарностью, очевидной в его дрожащем голосе, Винс сказал: “Спасибо вам. Спасибо вам, доктор”. Он поцеловал оба закрытых глаза мертвеца. “Спасибо вам”. Приятно дрожа, Винс подобрал ключи от машины с пола, куда их уронил мертвец, зашел в гараж и открыл багажник "Кадиллака", стараясь не прикасаться ни к какой поверхности, на которой он мог оставить четкие отпечатки пальцев. Багажник был пуст. Хорошо. Он вынес труп Уэзерби из прачечной, положил его в багажник, закрыл и запер крышку. Винсу сказали, что тело доктора не должно быть обнаружено до завтра. Он не знал, почему так важно выбрать время, но гордился тем, что проделал безупречную работу. Поэтому он вернулся в прачечную, поставил металлическую тележку на место и огляделся в поисках следов насилия. Удовлетворенный, он закрыл дверь в желто-белую комнату и запер ее ключами Уэзерби. Он выключил свет в гараже, пересек затемненное пространство и вышел через боковую дверь, куда проник ночью, тихо открыв хлипкий замок кредитной карточкой. Воспользовавшись ключами доктора, он снова запер дверь и вышел из дома. Дэвис Уэзерби жил в Корона-дель-Мар, недалеко от Тихого океана. Винс оставил свой двухлетний фургон Ford в трех кварталах от дома доктора. Обратная прогулка к фургону была очень приятной, бодрящей. Это был прекрасный район, который мог похвастаться разнообразием архитектурных стилей; дорогие испанские дома casas располагались рядом с прекрасно детализированными домами Кейп-Код с гармонией, которую нужно было увидеть, чтобы поверить. Ландшафтный дизайн был пышным и ухоженным. Пальмы, фикусы и оливковые деревья затеняли тротуары. Красные, коралловые, желтые и оранжевые бугенвифлеи сверкали тысячами цветов. Бутылочные деревья были в цвету. С ветвей жакаранд свисали кружевные фиолетовые соцветия. Воздух был напоен ароматом звездчатого жасмина. Винсент Наско чувствовал себя замечательно. Такой сильный, такой могущественный, такой живой. 3 Иногда собака вела, а иногда Тревис брал инициативу на себя. Они прошли долгий путь, прежде чем Трэвис осознал, что он полностью избавился от отчаяния и безысходного одиночества, которые в первую очередь привели его к подножию гор Санта-Ана. Большая потрепанная собака оставалась с ним всю дорогу до его пикапа, который был припаркован на грунтовой дорожке под нависающими ветвями огромной ели. Остановившись у грузовика, ретривер оглянулся в ту сторону, откуда они пришли. Позади них в безоблачном небе кружили черные птицы, как будто они были заняты разведкой для какого-то горного колдуна. Темная стена деревьев вырисовывалась, как крепостные стены зловещего замка. Хотя в лесу было сумрачно, грунтовая дорога, на которую ступил Трэвис, была полностью открыта солнцу, обожженному до бледно-коричневого цвета, покрытому мелкой мягкой пылью, которая оседала вокруг его ботинок при каждом его шаге. Он был удивлен, что такой яркий день мог внезапно наполниться всепоглощающим, осязаемым ощущением зла. Изучая лес, из которого они выбежали, собака залаяла впервые за полчаса. “Все еще продолжается, не так ли?” Сказал Трэвис. Собака взглянула на него и несчастно замяукала. “Да, - сказал он, “ я тоже это чувствую. Сумасшедший… и все же я тоже это чувствую. Но что, черт возьми, там происходит, парень? А? Что, черт возьми, это такое?” Собака сильно вздрогнула. Собственный страх Трэвиса усиливался каждый раз, когда он видел проявление ужаса собаки. Он опустил заднюю дверь грузовика и сказал: “Пошли. Я подброшу тебя отсюда”. Собака прыгнула в грузовой отсек. Трэвис захлопнул ворота и обошел грузовик сбоку. Когда он открывал дверь водителя, ему показалось, что он заметил движение в ближайших кустах. Не назад, к лесу, а на дальнюю сторону грунтовой дороги. Там, на узком поле, росли коричневая трава высотой по пояс, хрустящая, как сено, несколько колючих кустов мескита и несколько раскидистых кустов олеандра с достаточно глубокими корнями, чтобы сохранять их зелеными. Когда он смотрел прямо на поле, он не заметил никакого движения, которое, как ему показалось, он уловил краем глаза, но он подозревал, что ему это не почудилось. С новым чувством срочности он забрался в грузовик и положил револьвер на сиденье рядом с собой. Он уехал оттуда так быстро, как позволяла полоса для мытья досок, и с постоянным вниманием к четвероногому пассажиру в грузовом отсеке. Двадцать минут спустя, когда он остановился на дороге в каньон Сантьяго, вернувшись в мир асфальта и цивилизации, он все еще чувствовал слабость и шаткость. Но страх, который остался, отличался от того, который он испытывал в лесу. Его сердце больше не колотилось. Холодный пот высох на его руках и лбу. Странное покалывание в затылке и коже головы исчезло - и воспоминание об этом казалось нереальным. Теперь он боялся не какого-то неизвестного существа, а своего собственного странного поведения. Благополучно выбравшись из леса, он не мог точно вспомнить степень охватившего его ужаса; поэтому его действия казались иррациональными. Он нажал на ручной тормоз и заглушил двигатель. Было одиннадцать часов, и утренняя суматоха на дорогах улеглась; лишь изредка по деревенскому двухполосному асфальту проезжали машины. Он посидел с минуту, пытаясь убедить себя, что действовал, руководствуясь инстинктами, которые были хорошими, правильными и надежными. Он всегда гордился своей непоколебимой невозмутимостью и твердолобым прагматизмом - именно этим, если ни в чем другом. Он мог сохранять хладнокровие посреди костра. Он мог принимать трудные решения под давлением и принимать последствия. За исключением того, что ему становилось все труднее поверить, что нечто странное действительно преследовало его там. Он задавался вопросом, не неправильно ли истолковал поведение собаки и не вообразил ли себе движение в кустах просто для того, чтобы дать себе предлог отвлечься от жалости к себе. Он вышел из грузовика и отступил к его борту, где столкнулся лицом к лицу с ретривером, который стоял в грузовом отсеке. Оно ткнулось к нему своей массивной головой и лизнуло его шею, подбородок. Хотя раньше она огрызалась и лаяла, это была ласковая собака, и впервые ее потрепанное состояние показалось ему комичным. Он попытался удержать собаку. Но она потянулась вперед, почти перелезая через борт грузового отсека в своем стремлении лизнуть его в лицо. Он засмеялся и взъерошил ее спутанную шерсть. Резвость ретривера и бешеное виляние его хвостом произвели неожиданный эффект на Трэвиса. Долгое время его разум был темным местом, наполненным мыслями о смерти, кульминацией чего стало сегодняшнее путешествие. Но неподдельная радость этого животного от того, что оно живо, была подобна лучу прожектора, который пронзил внутренний мрак Трэвиса и напомнил ему, что у жизни есть светлая сторона, от которой он давным-давно отвернулся. “Что было там, сзади?” поинтересовался он вслух. Собака перестала лизать его, перестала вилять спутанным хвостом. Она серьезно посмотрела на него, и он внезапно был поражен нежными, теплыми карими глазами животного. Что-то в них было необычное, притягательное. Трэвис был наполовину загипнотизирован, и собака, казалось, была очарована не меньше. Когда с юга подул легкий весенний ветерок, Трэвис поискал в глазах собаки разгадку их особой Силы и притягательности, но не увидел в них ничего необычного. За исключением… что ж, они казались каким-то образом более выразительными, чем обычно бывают глаза собаки, более умными и осведомленными. Учитывая короткую концентрацию внимания любой собаки, непоколебимый взгляд ретривера был чертовски необычным. По мере того как шли секунды, а ни Трэвис, ни собака не вмешивались в схватку, он чувствовал себя все более странно. Дрожь пробежала по его телу, вызванная не страхом, а ощущением того, что происходит что-то сверхъестественное, что он балансирует на пороге потрясающего откровения. Затем собака покачала головой и лизнула руку Трэвиса, и чары рассеялись. “Откуда ты взялся, мальчик?” Собака склонила голову влево. “Кто твой владелец?” Собака склонила голову вправо. “Что мне с тобой делать?” Словно в ответ, собака перепрыгнула через заднюю дверь грузовика, пробежала мимо Трэвиса к водительской двери и забралась в кабину пикапа. Когда Трэвис заглянул внутрь, ретривер сидел на пассажирском сиденье и смотрел прямо перед собой через лобовое стекло. Он повернулся к нему и издал негромкое гав, как будто ему не терпелось, чтобы он медлил. Он сел за руль, сунул револьвер под сиденье. “Не верь, что я смогу позаботиться о тебе. Слишком большая ответственность, парень. Это не вписывается в мои планы. Извините за это. ” Собака умоляюще посмотрела на него. “Ты выглядишь голодным, мальчик”. Он тихонько гавкнул один раз. “Ладно, может быть, я смогу тебе чем-то помочь. Я думаю, в бардачке есть батончик "Херши" ... и недалеко отсюда есть "Макдональдс", где, вероятно, есть пара гамбургеров с вашим именем. Но после этого… что ж, мне придется либо снова выпустить тебя на свободу, либо отвести в приют ”. Пока Трэвис говорил, собака подняла переднюю лапу и ударила лапой по кнопке открытия бардачка. Крышка открылась. “Какого черта...” Собака наклонилась вперед, сунула морду в открытую коробку и взяла конфету зубами, держа батончик так легко, что обертка не была проколота. Трэвис удивленно моргнул. Ретривер протянул батончик Hershey's, как бы прося Трэвиса развернуть угощение. Пораженный, он взял конфету и снял обертку. Ретривер наблюдал, облизывая губы. Разломив батончик на кусочки, Трэвис разложил шоколад по кусочкам. Собака с благодарностью взяла их и съела почти с аппетитом. Трэвис в замешательстве наблюдал за происходящим, не уверенный, было ли случившееся действительно экстраординарным или имело разумное объяснение. Действительно ли собака поняла его, когда он сказал, что в бардачке есть конфеты? Или он уловил запах шоколада? Несомненно, последнее. Обращаясь к собаке, он сказал: “Но как ты узнал, что нужно нажать кнопку, чтобы открыть крышку?” Он вытаращил глаза, облизал свои отбивные и взял еще одну конфету. Он сказал: “О'кей, о'кей, так что, возможно, этому трюку вас научили. Хотя это не то, чему обычно дрессируют собаку, не так ли? Перевернись, притворись мертвым, спой за ужином, даже немного походи на задних лапах.… да, это то, чему обучены собаки ... но они не обучены открывать замки и защелки. Ретривер с тоской посмотрел на последний кусочек шоколада, но Трэвис на мгновение отложил конфету. Время, ради всего святого, было неподходящим. Через две секунды после того, как Трэвис упомянул о шоколаде, собака набросилась на него. “Ты понял, что я сказал?” Спросил Трэвис, чувствуя себя глупо из-за того, что заподозрил собаку в языковых навыках. Тем не менее, он повторил вопрос: “Ты понял? Вы поняли?” ретривер неохотно оторвал взгляд от последней конфеты. Их взгляды встретились. Трэвис снова почувствовал, что происходит что-то сверхъестественное; он вздрогнул не так неприятно, как раньше. Он поколебался, прочистил горло. “Э-э-э...… ты не будешь возражать, если я съем последний кусочек шоколада?” Собака перевела взгляд на два маленьких квадратика батончика "Херши", который все еще был в руке Трэвиса. Она фыркнула, как будто с сожалением, затем посмотрела сквозь ветровое стекло… “Будь я проклят”, - сказал Трэвис. Собака зевнула. Стараясь не двигать рукой, не протягивать шоколад, не привлекать внимания к шоколаду каким-либо иным способом, кроме как словами, он снова обратился к большому потрепанному псу: “Ну, может быть, тебе это нужно больше, чем мне, мальчик. Если ты этого хочешь, то последний кусочек твой. ” Ретривер посмотрел на него. По-прежнему не двигая рукой, держа ее близко к своему телу, что подразумевало, что он придерживает шоколад, он сказал: “Если хочешь, возьми. В противном случае я просто выброшу это”. Ретривер поерзал на сиденье, наклонился поближе к нему и осторожно взял шоколадку с его ладони. “Будь я дважды проклят”, - сказал он. Собака встала на четвереньки, стоя на сиденье, которое доставало ее головой почти до потолка. Она посмотрела в заднее окно кабины и тихо зарычала. Трэвис взглянул в зеркало заднего вида, затем в боковое зеркало, но не увидел за ними ничего необычного. Только двухполосное асфальтовое покрытие, узкая насыпь, поросший сорняками склон холма, спускающийся с правой стороны. “Ты думаешь, нам стоит двигаться? Это все?” Собака посмотрела на него, выглянула в заднее окно, затем повернулась и села, поджав задние лапы в одну сторону, снова лицом вперед. Трэвис завел двигатель, включил передачу, выехал на дорогу Сантьяго-Каньон и направился на север. Взглянув на своего спутника, он сказал: “Ты действительно нечто большее, чем кажешься… или я просто схожу с ума? И если ты нечто большее, чем кажешься… кто, черт возьми, ты ? ”, - сказал он. ",,, В сельской местности на восточном конце Чэпмен-авеню он повернул на запад, к "Макдоналдсу", о котором говорил. Он сказал: “Я не могу отпустить тебя сейчас или посадить на фунт”. И минуту спустя он сказал: “Если бы я тебя не удержал, я бы умер от любопытства, думая о тебе”. Они проехали около двух миль и заехали на парковку McDonald's. Трэвис сказал: “Так что, я думаю, теперь ты моя собака”. Ретривер ничего не сказал. ДВОЕ 1 Нора Девон боялась мастера по ремонту телевизоров. Хотя ему на вид было около тридцати (ее возраста), он обладал оскорбительной дерзостью подростка-всезнайки. Когда она открыла дверь, он смело оглядел ее с головы до ног, представившись: ”Арт Стрек, телеканал Уодлоу”, - и когда он снова встретился с ней взглядом, он подмигнул. Он был высоким, худощавым и хорошо вымытым, одетым в белые форменные брюки и рубашку. Он был чисто выбрит. Его темно-русые волосы были коротко подстрижены и аккуратно причесаны. Он выглядел как маменькин сынок, а не насильник или псих, и все же Нора мгновенно испугалась его, возможно, потому, что его смелость и самоуверенность, казалось, не соответствовали его внешности. “Тебе нужна услуга?” спросил он, когда она замешкалась в дверях. Хотя его вопрос казался невинным, интонация, с которой он произнес слово “сервис”, показалась Норе жуткой и сексуально намекающей. Она не думала, что слишком остро реагирует. Но, в конце концов, она позвонила на "Уодлоу ТВ" и не могла прогнать Стрека без объяснения причин. Объяснение, вероятно, привело бы к ссоре, а она не была склонна к конфронтации, поэтому впустила его внутрь. Когда она провожала его по широкому прохладному коридору к арке гостиной, у нее возникло неприятное ощущение, что его ухоженность и широкая улыбка были элементами тщательно продуманной маскировки. В нем была острая животная настороженность, напряженность, которая все больше беспокоила ее с каждым шагом, который они делали от входной двери. Следуя за ней слишком близко, практически нависая над ней сзади, Арт Стрек сказал: “У вас здесь хороший дом, миссис Девон. Очень хороший. Мне он действительно нравится ”. “Спасибо”, - натянуто сказала она, не потрудившись исправить его неправильное представление о ее семейном положении. “Мужчина мог бы быть счастлив здесь. Да, мужчина мог бы быть очень счастлив ”. Дом был построен в том архитектурном стиле, который иногда называют испанской старой Санта-Барбарой: двухэтажный, кремового цвета, с красной черепичной крышей, верандами, балконами, с мягко закругленными линиями вместо прямоугольных углов. Пышная красная бугенвиллея взбиралась по северной стороне сооружения, осыпая его яркими цветами. Место было прекрасным. Нора ненавидела это. Она жила там с тех пор, как ей исполнилось всего два года, что теперь в сумме составило двадцать восемь лет, и все это время, кроме одного, она находилась под железной рукой своей тети Вайолет. У нее не было счастливого детства или, на сегодняшний день, счастливой жизни. Вайолет Девон умерла год назад. Но, по правде говоря, Нора все еще была угнетена своей тетей, потому что память об этой ненавистной старой женщине была ужасной, удушающей. В гостиной, положив свой набор для ремонта рядом с Magnavox, Стрек остановился, чтобы осмотреться. Он был явно удивлен обстановкой. Обои в цветочек были темными, похоронного цвета. Персидский ковер был на редкость непривлекательным. Цветовая гамма - серый, бордовый, королевский синий - была не оживлена несколькими штрихами выцветшего желтого. Тяжелая английская мебель середины девятнадцатого века, отделанная глубокой резьбой по дереву, стояла на когтистых ножках: массивные кресла, скамеечки для ног, шкафы, подходящие для доктора Калигари, буфеты, которые выглядели так, словно каждый из них весил полтонны. Маленькие столики были задрапированы плотной парчой. Некоторые лампы были оловянными с бледно-серыми абажурами, а у других были бордовые керамические основания, но ни одна из них не давала много света. Шторы казались тяжелыми, как свинец; пожелтевшие от времени полотнища висели между боковыми панелями, пропуская в комнату лишь горчичного цвета солнечные лучи. Ничто из этого не дополняло испанскую архитектуру; Вайолет намеренно привнесла в изящный дом свою тяжеловесную безвкусицу. “Ты украшаешь?” Спросил Арт Стрек. “Нет. Моя тетя”, - сказала Нора. Она стояла у мраморного камина, почти так далеко от него, как только могла отойти, не выходя из комнаты. “Это было ее место. Я ... унаследовал это ”. На вашем месте, ” сказал он, “ я бы убрал все это барахло отсюда. Комната могла бы стать светлой и жизнерадостной. Простите, что я так говорю, но это не вы. Это могло бы подойти для чьей-нибудь незамужней тети… Она была незамужней тетей, да? Да, я так и думал. Может быть, это и хорошо для высохшей незамужней тети, но определенно не для такой хорошенькой леди, как вы ”. Норе хотелось раскритиковать его дерзость, сказать ему, чтобы он заткнулся и починил телевизор, но у нее не было опыта постоять за себя. Тетя Вайолет предпочитала ее кроткой, послушной. Стрек улыбался ей. Правый уголок его рта скривился самым неприятным образом. Это была почти насмешка. Она заставила себя сказать: “Мне это достаточно нравится”. “Не совсем?” “Да”. Он пожал плечами. “Что случилось с декорациями?” “Картинка не перестает крутиться. И еще там статика, снег ”. Он отодвинул телевизор от стены, включил его и стал изучать скачущие изображения в полосах статического электричества. Он включил маленькую переносную лампу и прикрепил ее к задней панели телевизора. Напольные часы в холле отбили четверть часа единственным звоном, который гулко разнесся по всему дому. “Ты много смотришь телевизор?” - спросил он, отвинчивая пылезащитный кожух от телевизора. “Немного”, - сказала Нора. “Мне нравятся эти ночные сериалы. ”Даллас", "Династия", и все такое". “Я никогда их не смотрю”. “Да? О, да ладно, держу пари, что так и есть”. Он лукаво рассмеялся. “Все смотрят на них, даже если не хотят этого признавать. Нет ничего интереснее историй, полных ударов в спину, интриг, воровства, лжи ... и супружеской измены. Вы понимаете, о чем я говорю? Люди сидят и смотрят это, цокают языками и говорят: ‘О, как ужасно ’, но на самом деле им это нравится. Такова природа человека ”. “Я… Мне нужно кое-что сделать на кухне”, - нервно сказала она. “Позвони мне, когда починишь гарнитур”. Она вышла из комнаты и прошла по коридору через вращающуюся дверь на кухню. Она дрожала. Она презирала себя за свою слабость, за легкость, с которой она поддавалась страху, но она не могла не быть тем, кем она была. Мышью. Тетя Вайолет часто говорила: “Девочка, в мире есть два типа людей - кошки и мыши. Кошки ходят, куда хотят, делают, что хотят, берут, что хотят. Кошки агрессивны и самодостаточны по своей природе. С другой стороны, в мышах нет ни грамма агрессии. Они от природы ранимы, нежны и робки, и они счастливее всего, когда не поднимают головы и принимают то, что дает им жизнь. Ты мышка, дорогая. Быть мышкой не так уж плохо. Вы можете быть совершенно счастливы. Жизнь мыши, возможно, не такая яркая, как у кошки, но если она будет в безопасности сидеть в своей норке и держаться особняком, она проживет дольше кошки, и в ее жизни будет намного меньше беспорядков.” Прямо сейчас кошка пряталась в гостиной, чинила телевизор, а Нора была на кухне, охваченная мышиным страхом. На самом деле она ничего не готовила, как сказала Стреку. Мгновение она стояла у раковины, сжимая одну холодную руку в другой - ее руки всегда казались холодными, - размышляя, что делать, пока он не закончит свою работу и не уйдет. Она решила испечь торт. Желтый торт с шоколадной глазурью. Это занятие помогло бы ей отвлечься от воспоминаний о многозначительном подмигивании Стрека. Она достала из шкафчиков миски, столовые приборы, электрический миксер, а также смесь для торта и другие ингредиенты и приступила к работе. Вскоре ее расшатанные нервы успокоились благодаря рутинной домашней работе. Как только она закончила разливать тесто по двум формам для выпечки, Стрек вошел в кухню и спросил: “Ты любишь готовить?” От удивления она чуть не выронила пустую металлическую миску для смешивания и лопаточку для теста. Каким-то образом ей удалось удержать их и - лишь с легким стуком, выдававшим ее напряжение, - положить в раковину, чтобы вымыть. “Да. Я люблю готовить”. “Разве это не мило? Я восхищаюсь женщиной, которой нравится выполнять женскую работу. Вы шьете, вяжете крючком, вышиваете, что-нибудь в этом роде?” “Вышивание”, - сказала она. “Так даже приятнее”. “Телевизор исправен?” “Почти”. Нора была готова поставить пирог в духовку, но она не хотела нести противни, пока Стрек наблюдал за ней, потому что боялась, что ее будет слишком сильно трясти. Тогда он понял бы, что она его боится, и, вероятно, стал бы смелее. Поэтому она оставила полные формы на кухонном столе и вместо этого разорвала коробку со смесью для глазури. Стрек прошел дальше в большую кухню, двигаясь небрежно, очень расслабленно, оглядываясь по сторонам с дружелюбной улыбкой, но направляясь прямо к ней. “Можно мне стакан воды?” Нора почти вздохнула с облегчением, страстно желая поверить, что глоток холодной воды - это все, что привело его сюда. “О, да, конечно”, - сказала она. Она достала из буфета стакан, включила холодную воду. Когда она повернулась, чтобы передать это ему, он стоял совсем рядом с ней, подкрадываясь с кошачьей бесшумностью. Она невольно вздрогнула. Вода выплеснулась из стакана и расплескалась по полу. Она сказала: “Ты...” - Вот, - сказал он, беря стакан у нее из рук. “- напугал меня”. “Я?” - переспросил он, улыбаясь и не сводя с нее ледяных голубых глаз. “О, я, конечно, не хотел. Простите. Я безобиден, миссис Девон. На самом деле так и есть. Все, чего я хочу, - это глоток воды. Ты же не думал, что я хочу чего-то еще, не так ли? ” Он был таким чертовски смелым. Она не могла поверить , каким смелым он был, каким красноречивым, хладнокровным и агрессивным. Ей хотелось влепить ему пощечину, но она боялась того, что произойдет после этого. Пощечина ему - каким-либо образом признающая его оскорбительный двойной смысл или другие оскорбления - казалось, несомненно, поощряла, а не сдерживала его. Он смотрел на нее с тревожащей интенсивностью, ненасытно. Его улыбка была улыбкой хищника. Она чувствовала, что лучший способ справиться со Стреком - это притворяться невинным и монументально тупоголовым, игнорировать его мерзкие сексуальные намеки, как будто она их не понимала. Короче говоря, она должна справиться с ним, как мышь могла бы справиться с любой угрозой, от которой она не в состоянии убежать. Притворись, что ты не видишь кошку, сделай вид, что ее там нет, и, возможно, кошка будет сбита с толку и разочарована отсутствием реакции и будет искать более отзывчивую добычу в другом месте. Чтобы оторваться от его требовательного взгляда, Нора оторвала пару бумажных полотенец из диспенсера рядом с раковиной и начала вытирать воду, которую она пролила на пол. Но в тот момент, когда она наклонилась к Стреку, она поняла, что совершила ошибку, потому что он не убрался с ее пути, а встал над ней, навис над ней, в то время как она присела перед ним на корточки. Ситуация была полна эротического символизма. Когда она осознала покорность, подразумеваемую ее положением у его ног, она снова вскочила и увидела, что его улыбка стала шире. Раскрасневшаяся и взволнованная, Нора выбросила влажные полотенца в мусорное ведро под раковиной. Арт Стрек сказал: “Готовка, вышивание… да, я думаю, это очень мило, очень мило. Чем еще ты любишь заниматься?” “Боюсь, это все”, - сказала она. “У меня нет никаких необычных хобби. Я не очень интересный человек. Сдержанный. Даже скучно ”. Проклиная себя за то, что не смогла выставить этого ублюдка из своего дома, она проскользнула мимо него и подошла к духовке, якобы чтобы проверить, закончен ли предварительный нагрев, но на самом деле она просто пыталась убраться подальше от Стрека. Он последовал за ней, держась рядом. “Когда я подъехал к дому, я увидел много цветов. Ты ухаживаешь за цветами?” Уставившись на циферблаты духовки, она сказала: “Да… Я люблю заниматься садоводством. - Я одобряю это, - сказал он, как будто ее должно было волновать, одобряет он это или нет. “Цветы… это хорошо, когда у женщины есть интерес к этому. Кулинария, вышивание, садоводство - почему вы просто полны женских интересов и талантов. Держу пари, вы все делаете хорошо, миссис Девон. Я имею в виду все, что должна делать женщина. Держу пари, ты первоклассная женщина во всех областях ”. Если он прикоснется ко мне, я закричу, подумала она. Однако стены старого дома были толстыми, а соседи находились на некотором расстоянии. Никто не услышал бы ее и не пришел бы ей на помощь. Я ударю его, подумала она. Я буду сопротивляться. Но, на самом деле, она не была уверена, что будет драться, не была уверена, что у нее хватит смелости драться. Даже если бы она попыталась защититься, он был больше и сильнее ее. “Да, держу пари, ты первоклассная женщина во всех областях”, - повторил он, произнося реплику более вызывающе, чем раньше. Отвернувшись от духовки, она выдавила из себя смешок. “Мой муж был бы удивлен, услышав это. Я не так уж плоха в выпечке, но я до сих пор не научилась делать приличную корочку для пирогов, и мое тушеное мясо всегда получается сухим на косточках. Мое рукоделие не так уж и плохо, но мне требуется целая вечность, чтобы что-нибудь сделать ”. Она проскользнула мимо него и вернулась к прилавку. Она была поражена, услышав, что продолжает болтать, открывая коробку смеси для глазури. Отчаяние сделало ее словоохотливой. “У меня зеленый палец с цветами, но я не очень хорошая хозяйка, и если бы мой муж не помогал, это место превратилось бы в катастрофу”. Она подумала, что ее слова прозвучали фальшиво. Она уловила нотки истерии в ее голосе, которые должны были быть очевидны для него. Но упоминание о муже, очевидно, заставило Арта Стрека передумать подталкивать ее дальше. Пока Нора наливала смесь в миску и отмеряла необходимое количество масла, Стрек выпил воду, которую она ему дала. Он подошел к раковине и поставил пустой стакан в таз для мытья посуды вместе с грязными тарелками и столовыми приборами. На этот раз он не прижимался к ней без необходимости. “Ну, мне лучше вернуться к работе”, - сказал он. Она одарила его расчетливо рассеянной улыбкой и кивнула. Она начала тихо напевать, возвращаясь к своему занятию, как будто беззаботная. Он пересек кухню и толкнул вращающуюся дверь, затем остановился и сказал: “Твоей тете действительно нравились темные места, не так ли? Эта кухня тоже была бы великолепной, если бы ты ее осветлила”. Прежде чем она успела ответить, он вышел, позволив двери захлопнуться за ним. Несмотря на свое непрошеное мнение о кухонном декоре, Стрек, казалось, уперся в свои рога, и Нора была довольна собой. Используя несколько невинных выдумок о своем несуществующем муже, произнесенных с восхитительным хладнокровием, она, в конце концов, справилась с ним. Это было не совсем то, как кошка расправилась бы с агрессором, но и не робкое, испуганное поведение мыши. Она оглядела кухню с высокими потолками и решила, что она . Стены были грязно-голубого цвета. Матовые сферы верхних светильников были непрозрачными, отбрасывая тусклый зимний свет. Она подумывала о том, чтобы перекрасить кухню и заменить светильники. Просто думать о серьезных изменениях в доме Вайолет Девон было головокружительно, волнующе. После смерти Вайолет Девон Нора переделала свою собственную спальню, но больше ничего. Теперь, задаваясь вопросом, сможет ли она провести тщательный косметический ремонт, она почувствовала себя дико смелой и бунтарской. Возможно. Возможно, она смогла бы. Если бы она смогла отбиться от Стрека, возможно, ей удалось бы набраться смелости и бросить вызов своей покойной тете. Ее приподнятого настроения, в котором она поздравляла себя, хватило всего на двадцать минут, чтобы поставить формы для тортов в духовку, взбить глазурь и вымыть несколько мисок и столовых приборов. Затем Стрек вернулся, чтобы сказать ей, что телевизор отремонтирован, и отдать счет. Хотя он казался подавленным, когда выходил из кухни, он был таким же самоуверенным, как и всегда, когда вошел во второй раз. Он оглядел ее с головы до ног, словно раздевая в своем воображении, и когда встретился с ней взглядом, бросил на нее вызывающий взгляд. Она считала счет слишком высоким, но не задавала вопросов, потому что хотела, чтобы он поскорее убрался из дома. Когда она села за кухонный стол, чтобы выписать чек, он применил ставший уже знакомым трюк - встал слишком близко к ней, пытаясь напугать ее своей мужественностью и превосходящими размерами. Когда она встала и протянула ему чек, он ухитрился взять его таким образом, что его рука многозначительно коснулась ее. Всю дорогу по коридору Нора была более чем наполовину уверена, что он внезапно отложит свой набор инструментов и нападет на нее сзади. Но она подошла к двери, и он прошел мимо нее на веранду, и ее бешено колотящееся сердце начало замедляться до более нормального ритма. Он помедлил у самой двери. “Чем занимается ваш муж?” Этот вопрос привел ее в замешательство. Он мог бы задать его раньше, на кухне, когда она говорила о своем муже, но теперь его любопытство казалось неуместным. Ей следовало сказать ему, что это не его дело, но она все еще боялась его. Она чувствовала, что его легко разозлить, что сдерживаемая в нем жестокость может быть вызвана незначительными усилиями. Поэтому она ответила ему еще одной ложью, которая, как она надеялась, заставит его отказаться от дальнейших преследований: “Он ... полицейский”. Стрек поднял брови. “Неужели? Здесь, в Санта-Барбаре?” “Это верно”. “Неплохой дом для полицейского”. “Простите?” - спросила она. “Не знал, что полицейским так хорошо платят”. “О, но я же говорила вам - я унаследовала дом от своей тети”. “Конечно, теперь я вспомнил. Ты мне говорил. Это верно ”. Пытаясь подкрепить ложь, она сказала: “Мы жили в квартире, когда умерла моя тетя, а потом переехали сюда. Вы правы - иначе мы не смогли бы себе этого позволить”. “Что ж, ” сказал он, “ я рад за тебя. Уверен в этом. Такая красивая леди, как ты, заслуживает красивого дома”. Он приподнял воображаемую шляпу, подмигнул ей и пошел по дорожке в сторону улицы, где у обочины был припаркован его белый фургон. Она закрыла дверь и наблюдала за ним через прозрачный сегмент овального окна с витражным стеклом в центре двери. Он оглянулся, увидел ее и помахал рукой. Она отошла от окна, вышла в сумрачный коридор и наблюдала за ним с такой точки, с которой ее нельзя было увидеть. Очевидно, он ей не поверил. Он знал, что муж лгал. Ради Бога, ей не следовало говорить, что она замужем за полицейским; это была слишком очевидная попытка разубедить его. Ей следовало сказать, что она замужем за водопроводчиком или врачом, за кем угодно, только не за полицейским. В любом случае, Арт Стрек уходил. Хотя он знал, что она лжет, он уходил. Она не чувствовала себя в безопасности, пока его фургон не скрылся из виду. На самом деле, даже тогда она не чувствовала себя в безопасности. 2 После убийства доктора Дэвиса Уэзерби Винс Наско отогнал свой серый фургон Ford на станцию техобслуживания на шоссе Пасифик Кост. В телефонной будке он опустил монеты и позвонил по лос-анджелесскому номеру, который давно запомнил. Мужчина ответил, повторив номер, который набрал Винс. Это был один из обычных трех голосов, которые отвечали на звонки, мягкий, с глубоким тембром. Часто рядом был другой человек с жестким, резким голосом, который раздражал Винса. нечасто отвечала женщина; у нее был сексуальный голос, хрипловатый и в то же время девичий. Винс никогда ее не видел, но часто пытался представить, как она выглядит. Теперь, когда человек с мягким голосом закончил декламировать номер, Винс сказал: ‘Дело сделано. Я действительно ценю, что вы звоните мне, и я всегда доступен, если у вас есть другая работа ”. Он был уверен, что парень на другом конце линии тоже узнает его голос. “Я рад слышать, что все прошло хорошо. Мы высоко ценим ваше мастерство. А теперь запомни это”, - сказал собеседник. Он продиктовал семизначный телефонный номер. Удивленный, Винс повторил это. Собеседник сказал: “Это один из телефонов-автоматов на Острове моды. На набережной под открытым небом рядом с универмагом Robinson's. Вы можете быть там через пятнадцать минут?” “Конечно”, - сказал Винс. “Десять”. “Я позвоню через пятнадцать минут и сообщу подробности”. Винс повесил трубку и, насвистывая, вернулся к фургону. То, что его послали к другому телефону-автомату узнать “подробности”, могло означать только одно: у них уже есть для него работа, две за один день! 3 Позже, после того как торт был испечен и покрыт глазурью, Нора удалилась в свою спальню в юго-западном углу второго этажа. Когда Вайолет Девон была жива, это было святилище Норы, несмотря на отсутствие замка на двери. Как и все комнаты в большом доме, она была заставлена тяжелой мебелью, как будто это место служило складом, а не домом. Во всех остальных деталях оно было унылым. Тем не менее, закончив работу по дому или будучи отпущена после одной из бесконечных лекций своей тети, Нора убегала в свою спальню, где погружалась в книги или яркие грезы наяву. Вайолет неизбежно проверяла свою племянницу без предупреждения, бесшумно кралась по коридору, внезапно распахивала незапираемую дверь, входила в надежде застать Нору за запрещенным занятием. Эти необъявленные проверки были частыми в детстве и юности Норы, после чего их число сократилось, хотя они продолжались в последние недели жизни Вайолет Девон, когда Нора была взрослой двадцатидевятилетней женщиной. Из-за того, что Вайолет предпочитала темные платья, собирала волосы в тугой пучок и не использовала ни следа косметики на своем бледном лице с резкими чертами, она часто была похожа не столько на женщину, сколько на мужчину, строгого монаха в грубой одежде кающегося, бродящего по коридорам мрачного средневекового убежища, чтобы следить за поведением собратьев-монахов. Если Нору заставали мечтающей или дремлющей, она получала строгий выговор и наказывалась обременительной работой по дому. Ее тетя не одобряла лень. Книги были разрешены - если Вайолет сначала их одобрила, - потому что, во-первых, книги были образовательными. Кроме того, как часто говорила Вайолет, “Простые, невзрачные женщины вроде нас с тобой никогда не будут вести гламурную жизнь, никогда не поедут в экзотические места. Поэтому книги имеют для нас особую ценность. Почти все мы можем испытать опосредованно, через книги. Это неплохо. Жить по книгам даже лучше , чем иметь друзей и знать ... мужчин”. С помощью сговорчивого семейного врача Вайолет не пустила Нору в государственную школу под предлогом плохого состояния здоровья. Она получила домашнее образование, так что книги были и ее единственной школой. В дополнение к тому, что к тридцати годам Нора прочитала тысячи книг, она стала художницей-самоучкой, работающей маслом, акрилом, акварелью, карандашом. Рисование и раскрашивание были занятиями, которые одобряла тетя Вайолет. Искусство было уединенным занятием, которое отвлекало Нору от мира за пределами дома и помогало ей избегать контактов с людьми, которые неизбежно отвергли бы ее, причинили боль и разочаровали. В одном углу комнаты Норы стояли доска для рисования, мольберт и шкаф для принадлежностей. Пространство для ее миниатюрной студии было создано за счет того, что она сдвинула другие предметы мебели вместе, а не убрала что-либо, и получился эффект клаустрофобии. Много раз на протяжении многих лет, особенно ночью, но даже в середине дня, Нору охватывало ощущение, что пол спальни вот-вот провалится под всей мебелью, что она рухнет в комнату внизу, где ее раздавит насмерть под ее собственной массивной кроватью с балдахином. Когда этот страх охватил ее, она убежала на лужайку за домом, где села на открытом воздухе, обхватив себя руками и дрожа. Ей было двадцать пять, прежде чем она поняла, что ее приступы тревоги вызваны не только переизбытком мебели в комнатах и мрачным декором дома, но и властным присутствием ее тети. Субботним утром четыре месяца назад, через восемь месяцев после смерти Вайолет Девон, Нору внезапно охватила острая потребность в переменах, и она в отчаянии навела порядок в своей спальне-студии. Она вынесла все мелкие предметы мебели, равномерно распределив их по остальным пяти переполненным комнатам на втором этаже. Некоторые из самых тяжелых вещей пришлось разобрать и разобрать по частям, но в конце концов ей удалось убрать все, кроме кровати с балдахином, одной тумбочки, единственного кресла, доски для рисования и табурета, шкафа для принадлежностей и мольберта, которые были всем, что ей было нужно. Затем она содрала обои. На протяжении всего того головокружительного уик-энда она чувствовала, что произошла революция, что ее жизнь уже никогда не будет прежней. Но к тому времени, как она переделала свою спальню, дух бунтарства испарился, и она оставила остальную часть дома нетронутой. Теперь, по крайней мере, в этом помещении было светло, даже жизнерадостно. Стены были выкрашены в бледно-желтый цвет. Портьер не было, а на их месте были разноцветные жалюзи в тон краске. Она свернула унылый ковер и отполировала прекрасный дубовый пол. Больше, чем когда-либо, это было ее святилище. Непременно, когда она вошла в дверь и увидела, что сотворила, ее настроение поднялось, и она нашла некоторое облегчение в своих бедах. После пугающей встречи со Стреком Нору, как всегда, успокоила светлая комната. Она села за чертежную доску и начала делать карандашный набросок, предварительный набросок для картины маслом, которую она обдумывала в течение некоторого времени. Сначала у нее дрожали руки, и ей приходилось несколько раз делать паузы, чтобы восстановить достаточный контроль и продолжить рисовать, но со временем ее страх прошел. Она даже могла думать о Стреке во время работы и пытаться представить, как далеко он мог зайти, если бы ей не удалось выманить его из дома. Недавно Нора задумалась, верен ли пессимистический взгляд Вайолет Девон на внешний мир и на всех других людей; хотя это был основной взгляд, которому научили саму Нору, у нее было ноющее подозрение, что он может быть извращенным, даже болезненным. Но теперь она столкнулась с Артом Стреком, и он, казалось, был достаточным доказательством утверждений Вайолет, доказательством того, что слишком много взаимодействовать с внешним миром опасно. Но через некоторое время, когда ее набросок был наполовину закончен, Нора начала думать, что неправильно истолковала все, что сказал и сделал Стрек. Конечно, он не мог заигрывать с ней. Не с ней. В конце концов, она была довольно нежелательной. Однотонные. Невзрачный. Возможно, даже уродливый. Нора знала, что это правда, потому что, несмотря на недостатки Вайолет, у старой женщины были некоторые добродетели, одной из которых был отказ смягчать слова. Нора была непривлекательной, унылой, не той женщиной, которая могла ожидать, что ее будут обнимать, целовать, лелеять. Это был факт жизни, который тетя Вайолет дала ей понять в раннем возрасте. Хотя его личность была отталкивающей, Стрек был физически привлекательным мужчиной, который мог выбирать хорошеньких женщин. Было нелепо предполагать, что он заинтересуется такой работягой, как она. Нора все еще носила одежду, которую купила для нее тетя, - темные бесформенные платья, юбки и блузки, похожие на те, что носила Вайолет. Более яркие и женственные платья только привлекли бы внимание к ее костлявому, некрасивому телу и бесхарактерным чертам лица. Но почему Стрек сказал, что она хорошенькая? О, ну, это было легко объяснимо. Возможно, он смеялся над ней. Или, что более вероятно, он был вежлив, добр. Чем больше она думала об этом, тем больше Нора верила, что недооценила беднягу. В тридцать лет она уже была нервной старой девой, настолько же напуганной, насколько и одинокой. Эта мысль на некоторое время угнетала ее. Но она удвоила усилия над эскизом, закончила его и начала другой, с другой точки зрения. Когда день пошел на убыль, она погрузилась в свое искусство. Снизу донесся бой старинных напольных часов, точно отбивающих час, полчаса и четверть часа. Заходящее на запад солнце со временем становилось все более золотым, и по мере того, как день клонился к закату, в комнате становилось светлее. Воздух, казалось, мерцал. За южным окном королевская пальма мягко колыхалась на майском ветерке. К четырем часам она успокоилась, напевая во время работы. Когда зазвонил телефон, она вздрогнула. Она отложила карандаш и потянулась к трубке. “Алло?” “Забавно”, - сказал мужчина. “Простите?” “Они никогда о нем не слышали”. “Извините, - сказала она, - но, по-моему, вы ошиблись номером”. “Это вы, миссис Девон?” Теперь она узнала голос. Это был он. Стрек. На мгновение она лишилась дара речи. Он сказал: “Они никогда о нем не слышали. Я позвонил в полицию Санта-Барбары и попросил поговорить с офицером Девоном, но они сказали, что у них в полиции нет офицера Девона. Разве это не странно, миссис Девон?” “Чего ты хочешь?” - дрожащим голосом спросила она. “Я полагаю, что это компьютерная ошибка”, - сказал Стрек, тихо смеясь. “Да, конечно, какая-то компьютерная ошибка исключила вашего мужа из их записей. Я думаю, вам лучше сказать ему, как только он вернется домой, миссис Девон. Если он не уладит это дело… черт возьми, он может не получить свою зарплату в конце недели ”. Он повесил трубку, и звук гудка заставил ее осознать, что ей следовало повесить трубку первой, следовало швырнуть трубку, как только он сказал, что звонил в полицейский участок. Она не осмеливалась поощрять его даже до такой степени, чтобы слушать его по телефону. Она обошла дом, проверяя все окна и двери. Они были надежно заперты. 4 В "Макдоналдсе" на Ист-Чепмен-авеню в Оранже Трэвис Корнелл заказал пять гамбургеров для золотистого ретривера. Собака, сидевшая на переднем сиденье пикапа, съела все мясо и две булочки и хотела выразить свою благодарность, облизав ему лицо. -От тебя пахнет аллигатором, страдающим диспепсией, - запротестовал он, удерживая животное. Обратная поездка в Санта-Барбару заняла три с половиной часа, потому что шоссе были намного оживленнее, чем утром. На протяжении всего путешествия Трэвис поглядывал на своего спутника и разговаривал с ним, ожидая демонстрации того пугающего интеллекта, который он продемонстрировал ранее. Его ожидания не оправдались. Ретривер вел себя как любая собака в длительном путешествии. Время от времени он сидел очень прямо, глядя через лобовое стекло или боковое стекло на пейзаж с необычной степенью интереса. Но большую часть времени он свернулся калачиком и спал на сиденье, посапывая во сне, или тяжело дышал, зевал и выглядел скучающим. Когда запах грязной шерсти собаки стал невыносимым, Трэвис опустил окна для проветривания, и ретривер высунул голову на ветер. С откинутыми назад ушами и развевающейся шерстью, она улыбалась глупой и очаровательно безмозглой улыбкой всех собак, которые когда-либо ездили на дробовике подобным образом. В Санта-Барбаре Трэвис зашел в торговый центр, где купил несколько банок Alpo, коробку собачьего печенья Milk-Bone, тяжелую пластиковую посуду для корма и воды для домашних животных, оцинкованное жестяное корыто для мытья посуды, бутылочку шампуня для домашних животных с составом, убивающим блох и клещей, щетку для вычесывания спутанной шерсти животного, ошейник и поводок. Пока Трэвис загружал эти вещи в кузов пикапа, собака наблюдала за ним через заднее стекло кабины, прижав влажный нос к стеклу. Садясь за руль, он сказал: “Ты грязный и от тебя воняет. У тебя не будет особых проблем с принятием ванны, не так ли?” Собака зевнула. К тому времени, когда Трэвис заехал на подъездную дорожку своего четырехкомнатного бунгало, арендованного на северной окраине Санта-Барбары, и заглушил двигатель пикапа, он начал задаваться вопросом, действительно ли действия дворняжки в то утро были такими же удивительными, как он помнил. “Если ты в ближайшее время снова не покажешь мне нужные вещи, - сказал он собаке, вставляя ключ в замок входной двери дома, - мне придется предположить, что я снял снаряжение там, в лесу, что я просто спятил и что мне все померещилось”. Собака, стоявшая рядом с ним на крыльце, вопросительно посмотрела на него. “Вы хотите нести ответственность за то, что заставили меня усомниться в моем собственном здравомыслии? Хммммм?” Оранжево-черная бабочка пролетела мимо морды ретривера, напугав его. Собака гавкнула один раз и помчалась за трепещущей добычей, прочь от крыльца, по дорожке. Носясь взад-вперед по лужайке, высоко подпрыгивая, хватая воздух зубами, раз за разом промахиваясь мимо своей яркой добычи, она чуть не столкнулась с ромбовидным стволом большой финиковой пальмы на канарских островах, затем едва избежала потери сознания при лобовом столкновении с бетонной купальней для птиц и, наконец, неуклюже рухнула на клумбу новогвинейских нетерпеливцев, над которой бабочка взмыла в безопасное место. Ретривер перекатился один раз, вскочил на ноги и выскочил из цветов. Когда собака поняла, что ей помешали, она вернулась к Трэвису. Она бросила на него застенчивый взгляд. “Какая-то чудо-собака”, - сказал он. “Боже мой”. Он открыл дверь, и ретривер проскользнул внутрь впереди него. Он сразу же отправился исследовать эти новые комнаты. “Тебе лучше быть прикованным к дому”, - крикнул Трэвис вслед. Он отнес оцинкованное корыто для мытья посуды и пластиковый пакет с другими покупками на кухню. Он оставил там еду и миски для домашних животных, а все остальное вынес наружу через заднюю дверь. Он поставил сумку на бетонное патио и поставил ванну рядом с ней, рядом со свернутым шлангом, который был присоединен к наружному крану. Вернувшись в дом, он достал ведро из-под кухонной раковины, наполнил его самой горячей водой, какую только смог набрать, вынес на улицу и вылил содержимое в ванну. Когда Трэвис четыре раза сходил с горячей водой, появился ретривер и начал исследовать задний двор. К тому времени, как Трэвис наполнил ванну более чем наполовину, собака начала мочиться через каждые несколько футов вдоль побеленной бетонной стены, которая ограничивала линию собственности, отмечая ее территорию. “Когда закончишь косить траву, ” сказал Трэвис, “ тебе лучше принять ванну. От тебя воняет”. Ретривер повернулся к нему, склонил голову набок и, казалось, слушал, когда он говорил. Но он не был похож ни на одну из тех умных собак в фильмах. Не было похоже, что он его понял. Это просто выглядело глупо. Как только он замолчал, оно отошло на несколько шагов дальше вдоль стены и снова помочилось. Наблюдая, как собака справляет нужду, Трэвис почувствовал собственный позыв. Он зашел в ванную, затем переоделся в старые джинсы и футболку для предстоящей небрежной работы. Когда Трэвис снова вышел на улицу, ретривер стоял возле корыта, от которого шел пар, со шлангом в зубах. Каким-то образом ему удалось повернуть кран. Вода хлынула из шланга в ванну. Для собаки успешно манипулировать водопроводным краном было бы очень сложно, если не невозможно. Трэвис решил, что эквивалентной проверкой его собственной изобретательности и ловкости была бы попытка открыть защищенную от детей крышку на бутылочке с аспирином одной рукой за спиной. Удивленный, он спросил: “Вода для вас слишком горячая?” Ретривер опустил шланг, позволив воде разлиться по внутреннему дворику, и почти изящно ступил в ванну. Оно сидело и смотрело на него, как бы говоря: давай покончим с этим, придурок. Он подошел к ванне и присел рядом с ней на корточки. “Покажи мне, как ты можешь выключить воду”. Собака тупо посмотрела на него. “Покажи мне”, - сказал Трэвис. Собака фыркнула и сменила позу в теплой воде. “Если ты мог это включить, ты можешь это выключить. Как ты это сделал? Своими зубами? Должно было быть с твоими зубами. Ради бога, я бы не смог сделать это лапой. Но это скручивающее движение было бы непростым. Вы могли сломать зуб о чугунную ручку ”., Собака слегка высунулась из ванны, ровно настолько, чтобы укусить за горлышко пакета с шампунем. “Ты не закроешь кран?” Спросил Трэвис. Собака просто непонимающе моргнула, глядя на него. Он вздохнул и выключил воду. “Хорошо. Окей. Будь умницей”. Он достал щетку и шампунь из сумки и протянул их ретриверу. “Вот. Я тебе, наверное, даже не нужен. Уверен, ты можешь помыться сам. ” Собака издала длинный, протяжный звук уууууууууууууууууууу, который зародился глубоко в ее горле, и у Трэвиса возникло ощущение, что она называет его умником. Теперь осторожнее, сказал он себе. Ты рискуешь сорваться с катушек, Трэвис. У вас здесь чертовски умный пес, но он на самом деле не понимает, что вы говорите, и не может возразить. Ретривер безропотно принял ванну, наслаждаясь происходящим. Приказав собаке вылезти из ванны и смыв шампунь, Трэвис целый час расчесывал ее влажную шерсть. Он вытаскивал заусенцы, клочки сорняков, которые не смыло, распутывал колтуны. Собака никогда не теряла терпения, и к шести часам она преобразилась. Ухоженное, это было красивое животное. Его шерсть была преимущественно золотистого цвета с оперением более светлого оттенка на задней стороне ног, на животе и ягодицах, а также на нижней стороне хвоста. Подшерсток был густым и мягким, чтобы обеспечивать тепло и отталкивать воду. Внешняя шерсть тоже была мягкой, но не такой густой, и в некоторых местах эти более длинные волоски были волнистыми. Хвост был слегка загнут вверх, придавая ретриверу счастливый, задорный вид, который подчеркивался его склонностью постоянно вилять. Засохшая кровь на ухе была от небольшой, уже заживающей царапины. Кровь на лапах появилась не из-за серьезной травмы, а из-за частого бега по труднопроходимой местности. Трэвис ничего не сделал, кроме как вылил раствор борной кислоты, слабого антисептика, на эти незначительные раны. Он был уверен, что собака будет испытывать лишь легкий дискомфорт - а может быть, и вовсе никакого, потому что она не хромала, - и что через несколько дней она будет полностью здорова. Ретривер сейчас выглядел великолепно, но Трэвис был мокрый, потный и вонял собачьим шампунем. Ему не терпелось принять душ и переодеться. У него также разыгрался аппетит. Единственной оставшейся задачей было надеть на собаку ошейник. Но когда он попытался застегнуть новый ошейник, ретривер тихо зарычал и отступил за пределы его досягаемости. “Эй, парень. Это всего лишь ошейник”. Собака уставилась на красную кожаную петлю в руке Трэвиса и продолжала рычать. “У тебя был неудачный опыт с ошейником, да?” Собака перестала рычать, но не сделала ни шага к нему. “С тобой плохо обращались?” Спросил Трэвис. “Должно быть, так и есть. Может быть, они душили тебя ошейником, скручивали его и душили тебя, или, может быть, они посадили тебя на короткую цепь. Что-то в этом роде?” Ретривер гавкнул один раз, прошаркал через внутренний дворик и встал в самом дальнем углу, издали разглядывая ошейник. “Ты мне доверяешь?” Спросил Трэвис, оставаясь на коленях в неопасной позе. Собака переключила свое внимание с кожаной петли на Трэвиса, встретившись с ним взглядом. “Я никогда не буду плохо обращаться с тобой”, - торжественно сказал он, чувствуя себя совсем не глупо из-за того, что так прямо и искренне разговаривал с простой собакой. “Ты должна знать, что я этого не сделаю. Я имею в виду, у тебя хорошее чутье на подобные вещи, не так ли? Положись на свои инстинкты, мальчик, и доверься мне ”. Собака вернулась из дальнего конца патио и остановилась вне досягаемости Трэвиса. Она бросила взгляд на ошейник, затем уставилась на него своим сверхъестественно пристальным взглядом. Как и прежде, он чувствовал определенную степень общности с животным, которая была столь же глубокой, сколь и жуткой - и столь же жуткой, сколь и неописуемой. Он сказал: “Послушай, будут времена, когда я захочу отвести тебя в места, где тебе понадобится поводок. Который должен быть прикреплен к ошейнику, не так ли? Это единственная причина, по которой я хочу, чтобы ты носил ошейник - чтобы я мог повсюду брать тебя с собой. Это и для защиты от блох. Но если ты действительно не хочешь подчиняться этому, я не буду тебя принуждать. ” Долгое время они смотрели друг на друга, пока ретривер обдумывал ситуацию. Трэвис продолжал держать ошейник так, словно это был подарок, а не требование, и собака продолжала смотреть в глаза своему новому хозяину. Наконец ретривер встряхнулся, чихнул один раз и медленно двинулся вперед. “Ты хороший мальчик”, - ободряюще сказал Трэвис. Добравшись до него, собака легла на брюхо, затем перекатилась на спину, задрав все четыре лапы в воздух, делая себя уязвимой. Она бросила на него взгляд, полный любви, доверия и небольшого страха. Трэвис, как сумасшедший, почувствовал, как в горле у него образовался комок, и почувствовал, как горячие слезы обжигают уголки его глаз. Он с трудом сглотнул, сморгнул слезы и сказал себе, что ведет себя как сентиментальный болван. Но он знал, почему обдуманная покорность собаки так сильно подействовала на него. Впервые за три года Трэвис Корнелл почувствовал себя нужным, ощутил глубокую связь с другим живым существом. Впервые за три года у него появился смысл жить. Он водрузил ошейник на место, застегнул его, нежно почесал и погладил обнаженный живот ретривера. “Нужно придумать тебе имя”, - сказал он. Собака вскочила на ноги, повернулась к нему лицом и навострила уши, словно ожидая услышать, как ее назовут. Боже милостивый, подумал Трэвис, я приписываю ему человеческие намерения. Он дворняжка, может быть, особенная, но все же всего лишь дворняжка. Он может выглядеть так, будто ждет, как его назовут, но он чертовски уверен, что не понимает по-английски. “Не могу придумать ни одного подходящего названия”, - наконец сказал Трэвис. “Мы не хотим торопить события. Это должно быть просто подходящее название. Ты необычный пес, пушистая мордочка. Мне нужно немного подумать, пока я не подберу подходящее прозвище ”. Трэвис опорожнил корыто для мытья посуды и оставил его сушиться. Вместе с ретривером он зашел в дом, который они теперь делили. 5 Доктор Элизабет Ярбек и ее муж Джонатан, юрист, жили в Ньюпорт-Бич в просторном одноэтажном доме в стиле ранчо с черепичной крышей, оштукатуренными стенами кремового цвета и дорожкой из камня Буке-Каньон. Заходящее солнце излучало медный и рубиновый свет, который переливался в скошенных стеклах узких окон в свинцовых переплетах по обе стороны от входной двери, придавая этим стеклам вид огромных драгоценных камней. Элизабет открыла дверь, когда Винс Наско позвонил в звонок. Ей было около пятидесяти, подтянутая и привлекательная, с растрепанными серебристо-светлыми волосами и голубыми глазами. Винс сказал ей, что его зовут Джон Паркер, что он из ФБР и что ему нужно поговорить с ней и ее мужем по делу, которое в настоящее время расследуется. “Дело?” - спросила она. “Какое дело?” “Это связано с финансируемым правительством исследовательским проектом, в котором вы когда-то участвовали”, - сказал ей Винс, потому что это была первая фраза, которую ему сказали использовать. Она внимательно изучила его удостоверение личности с фотографией и документы Бюро. Он не был обеспокоен. Фальшивые документы были подготовлены теми же людьми, которые наняли его для этой работы. Поддельные документы были предоставлены ему десять месяцев назад, чтобы помочь в совершении теракта в Сан-Франциско, и сослужили ему хорошую службу в трех других случаях. Хотя он знал, что удостоверение личности получит ее одобрение, он не был уверен, что сам пройдет проверку. На нем были темно-синий костюм, белая рубашка, синий галстук и начищенные до блеска черные туфли - правильная одежда для агента. Его рост и невыразительное лицо также хорошо подходили ему для роли, которую он играл. Но убийство доктора Дэвиса Уэзерби и перспектива еще двух убийств в течение следующих нескольких минут дико взволновали его, наполнили маниакальным ликованием, которое было почти неудержимым. Смех продолжал нарастать в нем, и борьба с ним становилась все труднее с каждой минутой. В тускло-зеленом "Форде-седане", который он угнал сорок минут назад специально для этой работы, его сотряс приступ дрожи, вызванный не нервозностью, а сильным удовольствием почти сексуального характера. Его заставили отогнать машину к обочине и посидеть десять минут, глубоко дыша, пока он немного не успокоился. Элизабет Ярбек оторвала взгляд от поддельного удостоверения личности, встретилась взглядом с Винсом и нахмурилась. Он рискнул улыбнуться, хотя существовала опасность сорваться на неконтролируемый смех, который разоблачил бы его прикрытие. У него была мальчишеская улыбка, которая, благодаря своему заметному контрасту с его габаритами, могла быть обезоруживающей. Через мгновение доктор Ярбек тоже улыбнулась. Удовлетворенная, она вернула ему удостоверение и пригласила в свой дом. “Мне тоже нужно будет поговорить с вашим мужем”, - напомнил ей Винс, когда она закрывала за ними входную дверь. “Он в гостиной, мистер Паркер. Сюда, пожалуйста”. Гостиная была большой и просторной. Стены и ковер кремового цвета. Бледно-зеленые диваны. Из больших окон с зеркальным стеклом, частично прикрытых зелеными навесами, открывался вид на тщательно озелененную территорию и дома на холмах внизу. Джонатан Ярбек набивал пригоршни щепок среди поленьев, которые он сложил в кирпичный камин, готовясь разжечь огонь. Он встал, отряхивая руки, когда его жена представила Винса. “... Джон Паркер из ФБР”. “ФБР?” Переспросил Ярбек, вопросительно подняв брови. “Мистер Ярбек, - сказал Винс, - если дома есть другие члены семьи, я бы тоже хотел поговорить с ними сейчас, чтобы не повторяться”. Ярбек сказал, качая головой: “Здесь только Лиз и я. Дети уехали в колледж. Что все это значит?” Винс достал из-за пазухи пиджака пистолет с глушителем и выстрелил Джонатану Ярбеку в грудь. Адвоката отбросило назад к каминной полке, где он на мгновение завис, словно пригвожденный к месту, затем упал на медные каминные инструменты. Ш-ш-ш-ш. Элизабет Ярбек на мгновение застыла от изумления и ужаса. Винс быстро двинулся к ней. Он схватил ее за левую руку и сильно заломил ее за спину. Когда она закричала от боли, он приставил пистолет к ее виску сбоку и сказал: “Замолчи, или я вышибу твои гребаные мозги”. Он заставил ее пройти с ним через комнату к телу ее мужа. Джонатан Ярбек лежал лицом вниз на маленькой латунной лопатке для угля и кочерге с медной ручкой. Он был мертв. Но Винс не хотел рисковать. Он дважды выстрелил Ярбеку в затылок с близкого расстояния. Странный, тонкий, кошачий звук вырвался у Лиз Ярбек - затем она начала всхлипывать. Из-за расстояния и дымчатого оттенка на стекле Винс не верил, что даже соседи могут видеть через большие окна, но он хотел разобраться с женщиной в более уединенном месте. Он вытолкал ее в холл и направился вглубь дома, заглядывая по пути в двери, пока не нашел хозяйскую спальню. Там он сильно толкнул ее, и она растянулась на полу. “Оставайтесь на месте”, - сказал он. Он включил прикроватные лампы. Он подошел к большим раздвижным стеклянным дверям, которые выходили во внутренний дворик, и начал задергивать шторы. В тот момент, когда он повернулся к ней спиной, женщина вскочила на ноги и побежала к двери в холл. Он поймал ее, прижал к стене, ударил кулаком в живот, выбив из нее дух, затем снова швырнул на пол. Приподняв ее голову за прядь волос, он заставил ее посмотреть ему в глаза. “Послушайте, леди, я не собираюсь в вас стрелять. Я пришел сюда за вашим мужем. Только за вашим мужем. Но если ты попытаешься ускользнуть от меня до того, как я буду готов отпустить тебя, мне придется уничтожить и тебя тоже. Понимаешь?” Он, конечно, лгал. Ему заплатили за то, чтобы он убил именно ее, и мужа пришлось убрать просто потому, что он был там. Однако Винс не собирался в нее стрелять. Он хотел, чтобы она сотрудничала, пока он не сможет связать ее и разобраться с ней в более неторопливом темпе. Две перестрелки принесли удовлетворение, но он хотел оттянуть эту, убивать ее медленнее. Иногда смертью можно наслаждаться, как хорошей едой, прекрасным вином и великолепными закатами. Задыхаясь, всхлипывая, она спросила: “Кто ты такой?” “Не твое дело”. “Чего ты хочешь?” “Просто заткнись, сотрудничай, и ты выберешься из этого живым”. Она была вынуждена срочно молиться, соединяя слова воедино и иногда перемежая их тихими отчаянными бессловесными звуками. Винс закончил задергивать шторы. Он вырвал телефон из стены и швырнул его через всю комнату. Снова взяв женщину за руку, он поставил ее на ноги и потащил в ванную. Он рылся в ящиках, пока не нашел средства первой помощи; клейкая лента была как раз тем, что ему было нужно. В спальне он снова заставил ее лечь на спину на кровать. Он использовал скотч, чтобы связать ее лодыжки вместе и зафиксировать запястья перед ней. Из ящика комода он достал пару ее тонких трусиков, скомкал их и засунул ей в рот. Он заклеил ей рот последней полоской скотча. Ее сильно трясло, она моргала сквозь слезы и пот. Он вышел из спальни, прошел в гостиную и опустился на колени рядом с Джонатаном Труп Ярбека, с которым у него было незаконченное дело. Он перевернул его. Одна из пуль, вошедших в затылок Ярбека, прошла через горло, прямо под подбородком. Его открытый рот был полон крови. Один глаз у него в черепе был закатан, так что виднелся только белый. Винс посмотрел в другой глаз. “Спасибо вам”, - сказал он искренне, с благоговением. “Спасибо вам, мистер Ярбек”. Он закрыл оба века. Он поцеловал их. “Спасибо вам”. Он поцеловал мертвеца в лоб. “Спасибо вам за то, что вы мне дали”. Затем он пошел в гараж, где порылся в шкафах, пока не нашел кое-какие инструменты. Он выбрал молоток с удобной прорезиненной ручкой и полированной стальной головкой. Когда он вернулся в тихую спальню и положил молоток на матрас рядом со связанной женщиной, ее глаза почти комично расширились. Она начала извиваться, пытаясь высвободить руки из клейкой ленты, но безуспешно. Винс разделся до нитки. Увидев, что глаза женщины уставились на него с тем же ужасом, с каким она смотрела на молоток, он сказал: “Нет, пожалуйста, не волнуйтесь, доктор Ярбек. Я не собираюсь к тебе приставать ”. Он повесил свой пиджак и рубашку на спинку стула. “У меня нет к тебе сексуального интереса”. Он выскользнул из ботинок, носков и брюк. “Вам не придется терпеть это унижение. Я не такой человек. Я просто снимаю свою одежду, чтобы не испачкать ее кровью”. Обнаженный, он поднял молоток и замахнулся им на ее левую ногу, раздробив колено. Возможно, через пятьдесят или шестьдесят ударов молотком после того, как он начал, Момент настал. Ш-ш-ш-ш. Внезапная энергия пронзила его. Он почувствовал себя нечеловечески настороженным, остро чувствительным к цвету и текстуре всего вокруг. И он чувствовал себя намного сильнее, чем когда-либо прежде в своей жизни, как бог в теле мужчины. Он уронил молоток и упал на голые колени рядом с кроватью. Он уткнулся лбом в окровавленное покрывало и глубоко вдохнул, содрогаясь от удовольствия, такого сильного, что его почти невозможно было вынести. Пару минут спустя, когда он пришел в себя, когда приспособился к своему новому и более сильному состоянию, он встал, повернулся к мертвой женщине и осыпал поцелуями ее разбитое лицо, плюс по одному в ладони каждой из ее рук. “Спасибо вам”. Он был так глубоко тронут жертвой, которую она принесла ради него, что подумал, что может заплакать. Но его радость от собственной удачи была больше, чем жалость к ней, и слезы не потекли. В ванной он быстро принял душ. Пока горячая вода смывала с него мыло, он думал о том, как ему повезло, что он нашел способ сделать убийство своим бизнесом, получать плату за то, что он сделал бы в любом случае, без вознаграждения. Когда он снова оделся, то вытер полотенцем те немногие вещи, к которым прикасался с тех пор, как вошел в дом. Он всегда помнил каждое свое движение и никогда не беспокоился о том, что пропустит какой-нибудь предмет при протирке и оставит случайный отпечаток пальца. Его прекрасная память была всего лишь еще одной частью его Дара. Когда он вышел из дома, то обнаружил, что наступила ночь. ТРОЕ 1 В начале вечера ретривер не проявлял ничего примечательного в поведении, которое будоражило воображение Трэвиса. Он следил за собакой, иногда прямо, иногда краем глаза, но не видел ничего, что вызвало бы его любопытство. Он приготовил себе на ужин сэндвичи с беконом, листьями салата и помидорами, а ретриверу открыл банку "Альпо". Ему достаточно понравился Альпо, и он поглощал его большими глотками, но явно предпочитал его еду. Оно сидело на кухонном полу рядом с его стулом, несчастно глядя на него, пока он ел два сэндвича за столом с красной пластиковой столешницей. Наконец он положил ему две полоски бекона. В его собачьем попрошайничестве не было ничего необычного. Он не показывал никаких поразительных трюков. Он просто облизывался, время от времени поскуливал и постоянно использовал ограниченный репертуар печальных выражений, призванных вызвать жалость и сострадание. Любая дворняжка попыталась бы выпросить угощение таким же образом. Позже, в гостиной, Трэвис включил телевизор, и собака свернулась калачиком на диване рядом с ним. Через некоторое время она положила голову ему на бедро, желая, чтобы ее погладили и почесали за ушами, и он подчинился. Собака время от времени поглядывала на телевизор, но не проявляла особого интереса к программам. Трэвиса тоже не интересовало телевидение. Его заинтриговала только собака. Он хотел изучить ее и побудить выполнять больше трюков. Хотя он пытался придумать способы продемонстрировать свой поразительный интеллект, он не смог придумать никаких тестов, которые могли бы надежно оценить умственные способности животного. Кроме того, у Трэвиса было предчувствие, что собака не станет сотрудничать в тестировании. Большую часть времени она, казалось, инстинктивно скрывала свой ум. Он вспомнил о его безрассудстве и комичной неуклюжести в погоне за бабочкой, затем сравнил это поведение с остроумием и ловкостью, необходимыми для включения крана с водой во внутреннем дворике: эти действия, по-видимому, были работой двух разных животных. Хотя это была безумная идея, Трэвис подозревал, что ретривер не хотел привлекать к себе внимание и что он проявлял свой сверхъестественный интеллект только во время кризиса (как в лесу), или если он был очень голоден (как тогда, когда он открыл бардачок в грузовике, чтобы достать шоколадный батончик), или если никто не наблюдал (как тогда, когда он открыл кран с водой). Это была абсурдная идея, потому что предполагала, что собака была не только высокоинтеллектуальной для одного из своих видов , но и осознавала экстраординарную природу своих собственных способностей. Собаки - фактически все животные - просто не обладали высокой степенью самосознания, необходимой для анализа себя в сравнении с другими себе подобными. Сравнительный анализ был сугубо человеческим качеством. Если бы собака была особенно умной и способной на множество трюков, она все равно не осознавала бы, что отличается от большинства представителей своего вида. Предположить, что эта собака действительно знала о таких вещах, значило бы приписать ей не только незаурядный интеллект, но и способность к рассуждению и логике, а также способность к рациональному суждению, превосходящему инстинкт, который управляет решениями всех других животных. “Ты, ” сказал Трэвис ретриверу, нежно поглаживая его по голове, - загадка, окутанная тайной. Либо это, либо я кандидат в резиновую комнату ”. Собака посмотрела на него в ответ на его голос, на мгновение заглянула ему в глаза, зевнула - и внезапно вскинула голову и уставилась поверх него на книжные полки, которые обрамляли арочный проход между гостиной и столовой. Удовлетворенное, вялое, собачье выражение на его морде исчезло, сменившись острым интересом, который Трэвис видел раньше, который превосходил обычную собачью настороженность. Вскочив с дивана, ретривер бросился к книжным полкам. Он бегал взад-вперед под ними, разглядывая разноцветные корешки аккуратно расставленных томов. Арендуемый дом был полностью - хотя и без особого воображения и дешево -обставлен мебелью, с обивкой, выбранной из соображений долговечности (винил) или способности скрывать неистребимые пятна (жгучие пледы). Вместо дерева было использовано много пластика с древесной отделкой, который был устойчив к сколам, царапинам, истиранию и сигаретным ожогам. Практически единственными вещами в заведении, отражающими вкусы и интересы самого Трэвиса Корнелла, были книги - как в мягких, так и в твердых обложках, - которые заполняли полки в гостиной. Собака, по-видимому, проявляла сильное любопытство по крайней мере к некоторым из этих нескольких сотен томов. Поднимаясь на ноги, Трэвис сказал: “В чем дело, парень? Что подняло шум из-за твоего хвоста?” Ретривер вскочил на задние лапы, положил передние на одну из полок и понюхал корешки книг. Оно взглянуло на Трэвиса, затем вернулось к жадному изучению его библиотеки. Он подошел к указанной полке, снял один из томов, к которому собака прижалась носом, - "Остров сокровищ" Роберта Льюиса Стивенсона - и протянул его. “Это? Тебя это интересует?” Собака изучала картину с Длинным Джоном Сильвером и пиратским кораблем, украшавшую суперобложку. Она посмотрела на Трэвиса, затем снова на Длинного Джона Сильвера. Через мгновение он спрыгнул с полки на пол, метнулся к полкам по другую сторону арки, снова вскочил и начал обнюхивать другие книги. Трэвис заменил "Остров сокровищ" и последовал за ретривером. Теперь он прикладывал свой влажный нос к его коллекции романов Чарльза Диккенса. Трэвис взял книгу в мягкой обложке "Повесть о двух городах". Ретривер снова внимательно изучил иллюстрацию на обложке, как будто действительно пытался определить, о чем книга, затем выжидающе посмотрел на Трэвиса. Совершенно сбитый с толку, он сказал: “Французская революция. Гильотины. Обезглавливания. Трагедия и героизм. Это... э-э… ну, это все о важности ценить отдельных людей, а не группы, о необходимости придавать гораздо большее значение жизни одного мужчины или женщины, чем продвижению масс ”. Собака вернула свое внимание к томам, разложенным на полках перед ней, принюхиваясь, принюхиваясь. “Это безумие”, - сказал Трэвис, возвращая "Сказку о двух городах " туда, откуда он ее взял. “Ради бога, я рассказываю о сюжете собаке!” Опустив свои большие передние лапы на следующую полку, ретривер тяжело дышал и обнюхивал литературу в этом ряду. Когда Трэвис не вытащил ни одной из этих книг для осмотра, собака наклонила голову, чтобы залезть на полку, осторожно взяла том зубами и попыталась вытащить его для дальнейшего изучения. -Вау, ” сказал Трэвис, потянувшись за книгой. “ Держи свои слюни подальше от тонких переплетов, меховая морда. Это Оливер Твист. Другой Диккенс. История сироты в Викторианской Англии. Он связывается с темными личностями, преступным миром, и они...” Ретривер спрыгнул на пол и поплелся обратно к полкам по другую сторону арочного прохода, где продолжил обнюхивать те тома, которые были в пределах его досягаемости. Трэвис мог бы поклясться, что оно даже с тоской посмотрело на книги, которые были у него над головой. Минут пять, охваченный жутким предчувствием того, что вот-вот произойдет нечто чрезвычайно важное, Трэвис следовал за собакой, показывая ей обложки дюжины романов, снабжая строчкой-другой описания сюжета каждой истории. Он понятия не имел, хотел ли от него этого не по годам развитый пес. Конечно, он не мог понять конспекты, которые он предоставлял. И все же, казалось, он внимательно слушал, когда он говорил. Он знал, что, должно быть, неправильно истолковывает бессмысленное поведение животного, приписывая собаке сложные намерения, когда у нее их не было. Тем не менее, по задней части его шеи пробежало предчувствующее покалывание. Пока продолжались их странные поиски, Трэвис наполовину ожидал какого-нибудь поразительного разоблачения в любой момент - и в то же время чувствовал себя все более доверчивым и глупым. Его вкус к художественной литературе был эклектичным. Среди томов, которые он снял с полок, были "Так происходит нечто порочное" Брэдбери и "Долгое прощание" Чендлера. Каина "Почтальон всегда звонит дважды" , а Солнце тоже встает у Хемингуэя. Две книги Ричарда Кондона и одна Энн Тайлер. Убийство Дороти Сэйерс должно стать рекламой и пикап Элмора Леонарда 52. Наконец собака отвернулась от книг и вышла на середину комнаты, где расхаживала взад-вперед, взад-вперед, явно взволнованная. Она остановилась, посмотрела на Трэвиса и трижды гавкнула. “Что случилось, мальчик?” Собака заскулила, посмотрела на заставленные полки, обошла их по кругу и снова уставилась на книги. Она казалась разочарованной. Полностью, невыносимо расстроенной. “Я не знаю, что еще делать, мальчик, - сказал он, - я не знаю, чего ты добиваешься, что ты пытаешься мне сказать”. Собака фыркнула и встряхнулась. Опустив голову в знак поражения, она покорно вернулась на диван и свернулась калачиком на подушках. “Это все?” Спросил Трэвис. “Мы просто сдаемся?” Опустив голову на диван, оно смотрело на него влажными проникновенными глазами. Трэвис отвернулся от собаки и медленно обвел взглядом книги, как будто они не только предлагали информацию, напечатанную на их страницах, но и содержали важное послание, которое не так-то просто было прочесть, как будто их разноцветные корешки были странными рунами давно утраченного языка и, будучи расшифрованными, могли раскрыть удивительные секреты. Но он не смог их расшифровать. Поверив, что он стоит на пороге какого-то великого откровения, Трэвис почувствовал себя крайне разочарованным. Его собственное разочарование было значительно сильнее, чем то, которое продемонстрировала собака, и он не мог просто свернуться калачиком на диване, опустить голову и забыть обо всем, как это сделал ретривер. “Что, черт возьми, все это значит?” спросил он. Собака подняла на него непроницаемый взгляд. “Был ли какой-то смысл во всей этой ерунде с книгами?” Собака уставилась на него. “Есть ли в тебе что-то особенное - или я щелкнул выключателем в своем мозгу и опустошил его?” Собака была совершенно вялой и неподвижной, как будто в любой момент могла закрыть глаза и задремать. “Если ты на меня зевнешь, черт бы тебя побрал, я надеру тебе задницу”. Собака зевнула. “Ублюдок”, - сказал Трэвис. Он снова зевнул. “Теперь вот так. Что это значит? Ты нарочно зеваешь из-за того, что я сказал, потому что играешь со мной? Или вы просто зеваете? Как я могу интерпретировать все, что вы делаете? Как я могу знать, имеет ли что-либо из этого смысл? ” Собака вздохнула. Со вздохом Трэвис подошел к одному из фасадных окон и уставился в ночь, где перистые листья большой финиковой пальмы на Канарских островах были подсвечены слабым желтым светом натриевых уличных фонарей. Он слышал, как собака встала с дивана и поспешила выйти из комнаты, но отказался расспрашивать о ее действиях. В данный момент он не мог справиться с еще большим разочарованием. Ретривер шумел на кухне. Звяканье. Тихий стук. Трэвис решил, что он пьет из своей миски. Через несколько секунд он услышал, как оно возвращается. Оно подошло к нему сбоку и потерлось о его ногу. Он посмотрел вниз и, к своему удивлению, увидел, что ретривер держит в зубах банку пива. Курс. Он взял предложенную банку и обнаружил, что она холодная. “Ты достал это из холодильника!” Казалось, что собака ухмыляется. 2 Когда Нора Девон готовила на кухне ужин, телефон зазвонил снова. Она молилась, чтобы это был не он. Но это было. “Я знаю, что тебе нужно”, - сказал Стрек. “Я знаю, что тебе нужно”. Я даже не красавица, хотела сказать она. Я простая, коренастая старая дева, так чего же ты от меня хочешь? Я в безопасности от таких, как ты, потому что я некрасивая. Ты слепой? Но она ничего не могла сказать. “Ты знаешь, что тебе нужно?” спросил он. Наконец обретя дар речи, она сказала: “Уходи”. “Я знаю, что тебе нужно. Возможно, ты не знаешь, но я знаю ”. На этот раз она повесила трубку первой, швырнув трубку так сильно, что, должно быть, ему стало больно за ухо. Позже, в половине девятого, телефон зазвонил снова. Она сидела в постели, читала "Большие надежды " и ела мороженое. Она была так поражена первым звонком, что ложка выскочила у нее из руки и упала на блюдо, и она чуть не расплескала десерт. Отложив тарелку и книгу в сторону, она с тревогой посмотрела на телефон, стоявший на ночном столике. Она дала ему прозвонить десять раз. Пятнадцать. Двадцать. Пронзительный звук колокола заполнил комнату, эхом отражаясь от стен, пока каждый звонок, казалось, не пробуравил ее череп. В конце концов она поняла, что совершит большую ошибку, если не ответит. Он знал бы, что она здесь, и был бы слишком напуган, чтобы поднять трубку, что доставило бы ему удовольствие. Больше всего на свете он желал господства. Как ни странно, ее робкая отстраненность воодушевила бы его. У Норы не было опыта конфронтации, но она понимала, что ей придется научиться постоять за себя - и быстро. Она сняла трубку после тридцать первого гудка. Стрек сказал: “Я не могу выкинуть тебя из головы”. Нора не ответила. Стрек сказал: “У тебя красивые волосы. Такие темные. Почти черные. Густые и блестящие. Я хочу провести руками по твоим волосам ”. Она должна была что-то сказать, чтобы поставить его на место - или повесить трубку. Но она не могла заставить себя сделать ни того, ни другого. “Я никогда не видел таких глаз, как у тебя”, - сказал Стрек, тяжело дыша. “Серые, но не такие, как у других серых глаз. Глубокие, теплые, сексуальные глаза ”. Нора потеряла дар речи, ее парализовало. “Ты очень хорошенькая, Нора Девон. Очень хорошенькая. И я знаю, что тебе нужно. Я хочу. Я действительно хочу, Нора. Я знаю, что тебе нужно, и я собираюсь дать тебе это.,, Ее паралич был разрушен приступом дрожи. Она уронила телефон в подставку. Наклонившись вперед в постели, она почувствовала, что ее трясет на части, прежде чем дрожь медленно утихла. У нее не было оружия. Она чувствовала себя маленькой, хрупкой и ужасно одинокой. Она подумала, не позвонить ли ей в полицию. Но что она им скажет? Что она была объектом сексуальных домогательств? Они бы над этим посмеялись. Она? Сексуальный объект? Она была старой девой, простой как грязь, и даже отдаленно не из тех, кто способен вскружить голову мужчине и навеять ему эротические сны. Полиция предположила бы, что она либо выдумала это, либо была в истерике. Или они подумали бы, что она неверно истолковала вежливость Стрека как сексуальный интерес, как поначалу подумала даже она . Она натянула синий халат поверх просторной мужской пижамы, которая была на ней, и застегнула его поясом. Босиком она поспешила вниз по лестнице на кухню, где нерешительно сняла мясницкий нож с подставки рядом с плитой. Свет тонкой струйкой ртути струился по хорошо отточенной режущей кромке. Поворачивая сверкающий нож в руке, она увидела отражение своих глаз в широком плоском лезвии. Она уставилась на свое отражение в полированной стали, задаваясь вопросом, сможет ли она использовать такое ужасное оружие против другого человека даже в целях самообороны. Она надеялась, что ей никогда не придется этого узнавать. Снова поднявшись наверх, она положила мясницкий нож на тумбочку, в пределах легкой досягаемости. Она сняла халат и села на край кровати, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь. “Почему я?” - спросила она вслух. “Почему он хочет придраться ко мне?” Стрек говорил, что она хорошенькая, но Нора знала, что это неправда. Ее собственная мать бросила ее на попечение тети Вайолет и возвращалась только дважды за двадцать восемь лет, в последний раз, когда Норе было шесть. Ее отец оставался для нее неизвестным, и никакие другие родственники из Девона не были готовы приютить ее, что Вайолет откровенно объясняла неприглядной внешностью Норы. Итак, хотя Стрек и сказал, что она хорошенькая, это не могла быть та, кого он хотел. Нет, чего он хотел, так это острых ощущений от того, что пугал, доминировал и причинял ей боль. Такие люди были. Она читала о них в книгах, газетах. И тетя Вайолет тысячу раз предупреждала ее, что если мужчина когда-нибудь подойдет к ней с милыми речами и улыбками, он захочет поднять ее только для того, чтобы позже сбросить с большей высоты и причинить ей еще большую боль. Через некоторое время сильнейший толчок прошел. Нора снова легла в постель. Оставшееся у нее мороженое растаяло, поэтому она отставила блюдо в сторону, на тумбочку. Она взяла роман Диккенса и попыталась еще раз погрузиться в историю Пипа. Но ее внимание постоянно переключалось на телефон, на мясницкий нож, а также на открытую дверь и вестибюль второго этажа за ней, где ей все время казалось, что она видит движение. 3 Трэвис пошел на кухню, и собака последовала за ним. Он указал на холодильник и сказал: “Покажи мне. Сделай это снова. Принеси мне пива. Покажи мне, как ты это сделал ”. Собака не двигалась. Трэвис присел на корточки. “Послушай, мохнатая морда, кто вытащил тебя из того леса, подальше от того, что за тобой гналось? Это сделал я. И кто купил тебе гамбургеры? Это сделал я. Я искупал тебя, накормил, дал тебе кров. Теперь ты у меня в долгу. Перестань скромничать. Если ты можешь открыть эту штуку, сделай это!” Собака подошла к старому холодильнику, опустила голову к нижнему углу покрытой эмалью двери, ухватилась челюстями за край и потянула назад, напрягаясь всем телом. Резиновый уплотнитель ослабел с едва слышным всасывающим звуком. Дверь распахнулась. Собака быстро проскользнула в образовавшуюся щель, затем подпрыгнула и уперлась передними лапами по обе стороны отсека для хранения. “Будь я проклят”, - сказал Трэвис, подходя ближе. Ретривер заглянул на вторую полку, где Трэвис хранил банки пива, диетическую Пепси и овощной сок V-8. Оно достало еще один "Курс" из запаса, упало на пол и снова захлопнуло дверцу холодильника, когда подошло к Трэвису. Он взял из него пиво. Стоя с бутылкой пива в каждой руке и изучая собаку, он сказал, скорее себе, чем животному: “Ладно, кто-нибудь мог бы научить тебя открывать дверцу холодильника. И он мог бы даже научить вас распознавать определенную марку пива, как отличить его от других банок и как донести это до него. Но у нас все еще есть несколько загадок. Вероятно ли, что марка, которую вас научили распознавать, окажется той же, что стоит у меня в холодильнике? Возможно, да, но маловероятно. Кроме того, я не давал вам никаких указаний. Я не просил тебя принести мне пива. Ты сделал это сам, как будто решил, что пиво - это именно то, что мне нужно в данный момент. И это было так ”. Трэвис поставил одну банку на стол. Другую он вытер о рубашку, открыл и сделал несколько глотков. Его не беспокоило, что банка была во рту собаки. Он был слишком взволнован удивительным поведением животного, чтобы беспокоиться о микробах. Кроме того, оно держало каждую банку за дно, как будто беспокоилось о гигиене. Ретривер наблюдал, как он пьет. Когда он допил треть пива, Трэвис сказал: “Это было почти так, как если бы вы поняли, что я был напряжен, расстроен - и что пиво поможет мне расслабиться. Это безумие или что? Мы говорим об аналитических рассуждениях. Итак, питомцы могут часто чувствовать настроение своих хозяев. Но многие ли домашние животные знают, что такое пиво, и многие ли понимают, что оно может сделать хозяина более мягким? В любом случае, как вы узнали, что в холодильнике есть пиво? Я думаю, вы могли бы увидеть это где-нибудь вечером, когда я готовила ужин, но все же ... Его руки дрожали. Он отпил еще пива, и банка слегка звякнула о его зубы. Собака обошла красный пластиковый стол и подошла к двойным дверцам шкафчика под раковиной. Оно открыло одно из них, просунуло голову в темное пространство и вытащило пакет с печеньем "Молочная косточка", которое принесло прямо Трэвису. Он засмеялся и сказал: “Ну, если я могу выпить пива, то, думаю, ты тоже заслуживаешь угощения, а?” Он взял пакет у собаки и разорвал его. “Несколько молочных косточек смягчат тебя, мохнатая морда?” Он поставил открытый пакет на пол. “Обслужи себя сам. Я надеюсь, ты не переборщишь, как обычная собака”. Он снова рассмеялся. “Черт возьми, я думаю, что могу доверить тебе вести машину!” Ретривер достал из упаковки печенье, сел, растопырив задние лапы, и радостно захрустел лакомством. Выдвинув стул и усевшись за стол, Трэвис сказал: “Ты даешь мне повод поверить в чудеса. Ты знаешь, что я делал в том лесу этим утром?” Работая челюстями, усердно перемалывая печенье, собака, казалось, на мгновение потеряла интерес к Трэвису. “Я отправился туда в сентиментальное путешествие, надеясь вспомнить удовольствие Меня забрали из Санта-Анаса, когда я был мальчиком, за несколько дней до того, как ... все стало таким мрачным. Я хотел убить несколько змей, как делал в детстве, отправиться в поход, исследовать окрестности и почувствовать себя в гармонии с жизнью, как в старые добрые времена. Потому что уже долгое время меня не волновало, буду я жить или умру ”. Собака перестала жевать, с трудом сглотнула и сосредоточилась на Трэвисе с безраздельным вниманием. “В последнее время мои депрессии были чернее, чем полночь на Луне. Ты понимаешь, что такое депрессия, дворняжка?” Оставив печенье с молочными косточками, ретривер встал и подошел к нему. Он посмотрел ему в глаза с той пугающей прямотой и интенсивностью, которые демонстрировал раньше. Встретив его пристальный взгляд, он сказал: “Хотя и не рассматривал бы вариант самоубийства. Во-первых, я был воспитан католиком, и хотя я сто лет не ходил к мессе, я все еще вроде как верю. А для католика самоубийство - смертный грех. Убийство. Кроме того, я слишком подлый и слишком упрямый, чтобы сдаться, какими бы мрачными ни были события ”. Ретривер моргнул, но зрительный контакт не прервал. “Я был в тех лесах в поисках счастья, которое когда-то знал. А потом я наткнулся на тебя ”. “Гав”, - сказало оно, как будто говоря "Хорошо". Он взял ее голову обеими руками, опустил к ней лицо и сказал: “Депрессия. Ощущение бессмысленности существования. Откуда собаке знать о таких вещах, хммм? У собаки нет забот, не так ли? Для собаки каждый день - радость. Так ты действительно понимаешь, о чем я говорю, мальчик? Честное слово, я думаю, что, возможно, ты понимаешь. Но не приписываю ли я тебе слишком много ума, слишком мудрости даже для волшебной собаки? А? Конечно, ты можешь показывать удивительные трюки, но это не то же самое, что понимать меня ”. Ретривер отстранился от него и вернулся к упаковке с молочными косточками. Он взял пакет в зубы и вытряхнул на линолеум двадцать или тридцать бисквитов. “Опять ты за свое”, - сказал Трэвис. “Только что ты казался наполовину человеком, а в следующую минуту ты просто собака с собачьими интересами”. Однако ретривер не искал закуски. Он начал передвигать печенье черным кончиком своей морды, выкладывая их в открытый центр кухонного пола по одному за раз, аккуратно укладывая впритык. “Что это, черт возьми, такое?” У собаки было пять бисквитов, разложенных в ряд, которые постепенно загибались вправо, она подтолкнула шестое на место, подчеркивая изгиб. Пока Трэвис наблюдал, он поспешно допил первое пиво и открыл второе. У него было предчувствие, что оно ему понадобится. Собака некоторое время изучала ряд с печеньем, как будто не совсем понимая, что она начала делать. Она несколько раз прошлась взад-вперед, явно неуверенная, но в конце концов положила в ряд еще два печенья. Оно посмотрело на Трэвиса, затем на форму, которую создавало на полу, затем положило на место девятое печенье. Трэвис отхлебнул пива и напряженно ждал, что будет дальше. Покачав головой и разочарованно фыркнув, собака отошла в дальний конец комнаты и встала лицом в угол, низко опустив голову. Трэвису стало интересно, что оно делает, а потом каким-то образом ему пришла в голову мысль, что оно отошло в угол, чтобы сосредоточиться. Через некоторое время он вернулся и вставил десятую и одиннадцатую Молочные косточки на место, увеличив рисунок. Его снова охватило предчувствие, что вот-вот произойдет что-то очень важное. Его руки покрылись гусиной кожей. На этот раз он не был разочарован. Золотистый ретривер использовал девятнадцать бисквитов, чтобы изобразить грубый, но узнаваемый вопросительный знак на кухонном полу, затем поднял свои выразительные глаза на Трэвиса. Вопросительный знак. Значение: Почему? Почему вы были так подавлены? Почему вы чувствуете, что жизнь бессмысленна, пуста? Собака, по-видимому, поняла, что он ей сказал. Хорошо, окей, возможно, оно не совсем понимало язык, не следило за каждым произносимым им словом, но оно каким-то образом воспринимало смысл того, что он говорил, или, по крайней мере, достаточно смысла, чтобы вызвать его интерес и любопытство. И, клянусь Богом, если оно также понимало назначение вопросительного знака, то оно было способно к абстрактному мышлению! Сама концепция простых символов, таких как алфавиты, цифры, вопросительные и восклицательные знаки, служащих сокращением для передачи сложных идей… что ж, для этого требовалось абстрактное мышление. А абстрактное мышление было присуще только одному виду на земле - человечеству. Очевидно, что этот золотистый ретривер не был человеком, но каким-то образом он приобрел интеллектуальные способности, на которые не могло претендовать ни одно другое животное. Трэвис был ошеломлен. Но в вопросительном знаке не было ничего случайного. Грубо, но не случайно. Должно быть, собака где-то увидела этот символ и узнала его значение. Теоретики статистики утверждали, что бесконечное число обезьян, оснащенных бесконечным количеством пишущих машинок, в конечном счете смогут воссоздать каждую строку великой английской прозы просто по случайности. Он прикинул, что эта собака, по чистой случайности образовавшая вопросительный знак в виде Молочной косточки примерно за две минуты, примерно в десять раз менее вероятна, чем все эти чертовы обезьяны, воссоздающие пьесы Шекспира. Собака выжидающе смотрела на него. Встав, он обнаружил, что у него немного дрожат ноги. Он подошел к аккуратно разложенным бисквитам, рассыпал их по полу и вернулся на свой стул. Ретривер изучил разложенные Молочные косточки, вопросительно посмотрел на Трэвиса, снова понюхал печенье и, казалось, был сбит с толку. Трэвис ждал. В доме было неестественно тихо, как будто течение времени остановилось для каждого живого существа, машины и предмета на земле - но не для него, ретривера или содержимого кухни. Наконец, собака начала толкать печенье носом, как делала это раньше. Через минуту или две оно образовало вопросительный знак. Трэвис выпил немного пива "Курс". Его сердце бешено колотилось. Ладони вспотели. Он был полон одновременно удивления и трепета, дикой радости и страха перед неизвестным, одновременно охваченный благоговейным страхом и сбитый с толку. Ему хотелось смеяться, потому что он никогда не видел ничего и вполовину такого восхитительного, как эта собака. Ему также хотелось плакать, потому что всего несколько часов назад он думал, что жизнь безрадостна, темна и бессмысленна. Но как бы больно это ни было иногда, жизнь (теперь он понял), тем не менее, драгоценна. Ему действительно казалось, что Бог послал ретривера, чтобы заинтриговать его, напомнить ему, что мир полон сюрпризов и что отчаяние не имеет смысла, когда у человека нет понимания цели - и странных возможностей - существования. Трэвис хотел рассмеяться, но его смех балансировал на грани рыданий. И все же, когда он сдался рыданиям, они превратились в смех. Когда он попытался встать, он знал, что дрожит еще сильнее, чем раньше, слишком сильно, поэтому он сделал единственное, что мог сделать: остался на стуле и сделал еще один большой глоток пива "Курс". Слегка настороженно склонив голову то в одну, то в другую сторону, собака наблюдала за ним, как будто думала, что он сошел с ума. Так и было. Несколько месяцев назад. Но сейчас ему было лучше. Он отложил карты и тыльной стороной ладони вытер слезы с глаз. Он сказал: “Иди сюда, мохнатая морда”. Ретривер поколебался, затем подошел к нему. Он взъерошил и погладил его шерсть, почесал за ушами. “Ты меня удивляешь и пугаешь. Я не могу понять, откуда ты пришел и как ты стал тем, кто ты есть, но ты не мог прийти туда, где в тебе больше нуждаются. Знак вопроса, да? Иисус. Хорошо. Вы хотите знать, почему я чувствовал, что жизнь не имеет для меня смысла или радости? Я расскажу вам. Я расскажу, клянусь Богом, я сяду прямо здесь, выпью еще пива и расскажу это собаке. Но сначала… Я собираюсь дать тебе имя.” Ретривер выпустил воздух из ноздрей, как бы говоря: ну, самое время. Держа собаку за голову и глядя ей прямо в глаза, Трэвис сказал: “Эйнштейн. Отныне, мохнатая морда, тебя зовут Эйнштейн ”. 4 Стрек позвонил снова в десять минут десятого. Нора схватила трубку после первого же гудка, полная решимости отчитать его и заставить оставить ее в покое. Но по какой-то причине она снова сжалась и не могла говорить. Отталкивающе интимным тоном он сказал: “Ты скучала по мне, красотка? Хммм? Ты бы хотела, чтобы я пришел к тебе, был мужчиной для тебя?” Она повесила трубку. Что со мной не так? она задавалась вопросом. Почему я не могу сказать ему, чтобы он уходил и перестал меня беспокоить? Возможно, ее безмолвие было вызвано тайным желанием услышать, как мужчина - любой мужчина, даже такой отвратительный экземпляр, как Стрек, - назовет ее хорошенькой. Хотя он был не из тех, кто способен на нежность или привязанность, она могла слушать его и представлять, каково это, когда хороший мужчина говорит ей приятные вещи. “Ну, ты некрасивая, - сказала она себе, - и никогда такой не будешь, так что перестань слоняться без дела. В следующий раз, когда он позвонит, отругай его”. Она встала с кровати и прошла по коридору в ванную, где было зеркало. Следуя примеру Вайолет Девон, у Норы нигде в доме, кроме ванных комнат, не было зеркал. Ей не нравилось смотреть на себя, потому что то, что она видела, было печальным. Однако в этот вечер ей захотелось взглянуть на себя, потому что лесть Стрека, хотя и холодная и расчетливая, возбудила ее любопытство. Не то чтобы она надеялась увидеть какие-то прекрасные качества, которых никогда раньше не видела. Нет. Из утенка в лебедя за одну ночь… это была легкомысленная, безнадежная мечта. Скорее, она хотела подтвердить, что она нежелательна. Нежелательный интерес Стрека встревожил Нору, потому что ей было комфортно в своей домашней обстановке и одиночестве, и она хотела убедить себя, что он насмехается над ней, что он не осуществит свои угрозы, что ее мирное одиночество продлится долго. По крайней мере, так она сказала себе, когда вошла в ванную и включила свет. Узкая комната была выложена бледно-голубой плиткой от пола до потолка с белой каймой. Огромная ванна на ножках-когтях. Белый фарфор и латунные светильники. Большое зеркало слегка потрескалось от времени. Она посмотрела на свои волосы, которые, по словам Стрек, были красивыми, темными, блестящими. Но они были одного оттенка, без естественных бликов; для нее они были не блестящими, а жирными, хотя она вымыла их утром. Она быстро оглядела свой лоб, скулы, нос, линию подбородка, губы и подбородок. Она осторожно провела рукой по своим чертам, но не увидела ничего, что могло бы заинтриговать мужчину. Наконец, неохотно, она посмотрела в свои глаза, которые Стрек назвал прекрасными. Они были унылого, тусклого оттенка серого. Она не могла смотреть себе в глаза дольше нескольких секунд. Ее глаза подтвердили ее низкое мнение о своей внешности. Но также ... ну, в своих собственных глазах она увидела тлеющий гнев, который беспокоил ее, который был на нее не похож, гнев на то, во что она позволила себе превратиться. Конечно, это не имело никакого смысла, потому что она была такой, какой ее создала природа - мышью, - и она ничего не могла с этим поделать. Отвернувшись от пестрого зеркала, она почувствовала укол разочарования от того, что ее самоанализ не привел ни к какому удивлению или переоценке. Однако сразу же она была шокирована и потрясена этим разочарованием. Она стояла в дверях ванной, качая головой, пораженная собственным сбитым с толку мыслительным процессом. Хотела ли она понравиться Стреку? Конечно, нет. Он был странным, больным, опасным. Последнее, чего она хотела, это понравиться ему. Возможно, она была бы не против, если бы другой мужчина смотрел на нее с благосклонностью, но не Стрек. Она должна встать на колени и поблагодарить Бога за то, что он создал ее такой, какая она есть, потому что, будь она хоть немного привлекательной, Стрек исполнил бы свои угрозы. Он приходил сюда и насиловал ее ... возможно, убивал. Кто знал о таком мужчине? Кто знал, каковы его пределы? Она не была нервной старой девой, когда беспокоилась об убийстве, по крайней мере в наши дни: газеты были полны этим. Она поняла, что беззащитна, и поспешила обратно в спальню, где оставила мясницкий нож. 5 Большинство людей верят, что психоанализ - это лекарство от несчастья. Они уверены, что могли бы преодолеть все свои проблемы и обрести душевный покой, если бы только смогли разобраться в собственной психологии, понять причины своего негативного настроения и саморазрушительного поведения. Но Трэвис понял, что это не так. В течение многих лет он занимался беспощадным самоанализом и давным-давно понял, почему стал одиночкой, неспособным завести друзей. Однако, несмотря на это понимание, он не смог измениться. Теперь, когда приближалась полночь, он сидел на кухне, пил еще "Курс" и рассказывал Эйнштейну о своей добровольной эмоциональной изоляции. Эйнштейн сидел перед ним неподвижно, никогда не зевая, как будто его рассказ был очень интересен. “Я был одиночкой в детстве, с самого начала, хотя и не совсем без друзей. Просто я всегда предпочитал одиночество. Наверное, такова моя натура. Я имею в виду, когда я был ребенком, я еще не решил, что дружба с кем-то представляет для него опасность ”. Мать Трэвиса умерла при его рождении, и он знал все об этом с раннего возраста. Со временем ее смерть стала бы казаться предзнаменованием того, что должно было произойти, и это приобрело бы ужасную важность, но это было позже. В детстве он еще не был обременен чувством вины. Только когда ему исполнилось десять. Это было, когда умер его брат Гарри. Гарри было двенадцать, на два года старше Трэвиса. Однажды июньским утром в понедельник Гарри уговорил Трэвиса пройтись три квартала до пляжа, хотя их отец категорически запретил им купаться без него. Это была частная бухта без общественного спасателя, и они были единственными пловцами в поле зрения. “Гарри попал в подводное течение”, - сказал Трэвис Эйнштейну. “ Мы были в воде вместе, не более чем в десяти футах друг от друга, и проклятое подводное течение подхватило его, унесло прочь, но меня не унесло. Я даже пошел за ним, попытался спасти его, так что мне следовало поплыть прямо в то же течение, но, думаю, оно изменило курс сразу после того, как унесло Гарри, потому что я выбрался из воды живым ”. Он долго смотрел на крышку кухонного стола, видя не красную пластиковую поверхность, а волнующееся, коварное, сине-зеленое море. “Я любил своего старшего брата больше всех на свете”. Эйнштейн тихо заскулил, как бы выражая сочувствие. “Никто не винил меня в том, что случилось с Гарри. Он был старше. Он должен был быть самым ответственным. Но я чувствовал… что ж, если откатное течение унесло Гарри, оно должно было унести и меня тоже ”. С запада подул ночной ветер, задребезжало разболтавшееся оконное стекло. Сделав глоток пива, Трэвис сказал: “Летом, когда мне было четырнадцать, я очень сильно хотел поехать в теннисный лагерь. Теннис был тогда моим большим увлечением. Итак, мой отец записал меня в одно место недалеко от Сан-Диего, на целый месяц интенсивных занятий. Он отвез меня туда в воскресенье, но у нас ничего не вышло. К северу от Оушенсайда водитель грузовика заснул за рулем, его машина вылетела на разделительную полосу, и нас стерли в порошок. Отец погиб мгновенно. Сломана шея, сломана спина, раздроблен череп, вдавлена грудная клетка. Я был на переднем сиденье рядом с ним и вышел из этого с несколькими порезами, ушибами и двумя сломанными пальцами ”. Собака пристально изучала его. “Это было точно так же, как с Гарри. Мы оба должны были умереть, мой отец и я, но я сбежал. И мы бы не отправились в эту чертову поездку, если бы я не был чертовски взволнован из-за теннисного лагеря. Так что на этот раз от этого никуда не деться. Возможно, меня нельзя было винить в том, что моя мать умерла при родах, и, возможно, на меня нельзя было повесить смерть Гарри, но это… В любом случае, хотя я не всегда был виноват, стало ясно, что меня сглазили, что людям небезопасно подходить ко мне слишком близко. Когда я любил кого-то, по-настоящему любил, он был чертовски уверен, что умрет ”. Только ребенок мог быть убежден, что те трагические события означали, что он был ходячим проклятием, но Трэвис тогда был ребенком, ему было всего четырнадцать, и никакое другое объяснение не было столь убедительным. Он был слишком молод, чтобы понимать, что бессмысленное насилие природы и судьбы часто не имело никакого значения, которое можно было бы установить. В четырнадцать лет ему нужен был смысл, чтобы справиться с ситуацией, поэтому он сказал себе, что он проклят, что если он заведет близких друзей, то приговорит их к ранней смерти. Изначально будучи в некоторой степени интровертом, он обнаружил, что ему почти слишком легко замкнуться в себе и довольствоваться собственной компанией. К тому времени, когда он окончил колледж в возрасте двадцати одного года, он был убежденным одиночкой, хотя зрелость дала ему более здоровый взгляд на смерть матери, брата и отца. Он больше сознательно не считал себя проклятым, больше не винил себя в том, что случилось с его семьей. Он оставался интровертом, без близких друзей, отчасти потому, что утратил способность формировать и развивать интимные отношения, а отчасти потому, что считал, что не сможет быть сокрушен горем, если у него не будет друзей, которых можно потерять. “Привычка и самозащита держали меня в эмоциональной изоляции”, - сказал он Эйнштейну. Собака встала и пересекла разделявшие их несколько футов кухонного пола. Она проскользнула между его ног и положила голову ему на колени. Гладя Эйнштейна, Трэвис сказал: “Я понятия не имел, чем хочу заниматься после колледжа, а тогда был призыв в армию, поэтому я записался до того, как меня смогли призвать. Выбрал армию. Спецназ. Понравилось. Может быть, потому что… что ж, у меня было чувство товарищества, и я был вынужден завести друзей. Видите ли, я притворялся, что не хочу ни с кем близких отношений, но, должно быть, так оно и было, потому что я поставил себя в ситуацию, когда это было неизбежно. Решил сделать карьеру на службе. Когда была сформирована антитеррористическая группа Delta Force, именно там я, наконец, приземлился. Ребята в Delta были сплоченными, настоящими приятелями. Они называли меня ‘Немой" и "Харпо", потому что я не был болтуном, но вопреки себе я завел друзей. Затем, во время нашей одиннадцатой операции, мой отряд был переброшен самолетом в Афины, чтобы отбить посольство США у группы палестинских экстремистов, захвативших его. Они убили восемь сотрудников и продолжали убивать по одному в час, не желая вести переговоры. Мы напали на них быстро и подло - и потерпели фиаско. Они заминировали помещение. Девять человек из моего отделения погибли. Я был единственным выжившим. Пуля в бедре. Шрапнель в заднице. Но я выжил. ” Эйнштейн поднял голову с колен Трэвиса. Трэвису показалось, что он увидел сочувствие в глазах собаки. Возможно, потому, что это было то, что он хотел увидеть. Это было восемь лет назад, когда мне было двадцать восемь. Уволился из армии. Вернулся домой в Калифорнию. Получил лицензию на торговлю недвижимостью, потому что мой отец продавал недвижимость, и я не знал, что еще делать. У меня все получилось очень хорошо, может быть, потому, что мне было все равно, купят ли они дома, которые я им показывал, я не давил, не вел себя как продавец. Дело в том, что я преуспел настолько, что стал брокером, открыл собственный офис, нанял продавцов ”. Именно так он и познакомился с Паулой. Она была высокой белокурой красавицей, яркой и забавной, и она так хорошо умела продавать недвижимость, что шутила о своей прежней жизни, в которой она представляла голландских колонистов, когда они купили Манхэттен у индейцев за бусы и безделушки. Она была влюблена в Трэвиса. Вот что она ему сказала: “Мистер Корнелл, сэр, я влюблена. Я думаю, это ваш сильный, молчаливый поступок. Лучшая имитация Клинта Иствуда, которую я когда-либо видел ”. Сначала Трэвис сопротивлялся ей. Он не верил, что может сглазить Паулу; по крайней мере, он не верил в это сознательно; он открыто не возвращался к детским суевериям. Но он не хотел снова испытывать боль потери. Не смущенная его нерешительностью, она преследовала его, и со временем ему пришлось признать, что он влюблен в нее. Настолько влюбленный, что рассказал ей о своей пожизненной игре в пятнашки со Смертью, о чем больше никому не рассказывал. “Послушай, - сказала Пола, - тебе не придется оплакивать меня. Я собираюсь пережить тебя, потому что я не из тех, кто скрывает свои чувства. Я вымещаю свое разочарование на окружающих, поэтому я обязан вычеркнуть десятилетие из вашей жизни ”. Они поженились на простой церемонии в здании суда четыре года назад, летом после тридцать второго дня рождения Трэвиса. Он любил ее. О Боже, как он любил ее. Эйнштейну он сказал: “Тогда мы этого не знали, но в день нашей свадьбы у нее был рак. Десять месяцев спустя она умерла”. Собака снова положила голову ему на колени. Какое-то время Трэвис не мог продолжать. Он выпил немного пива. Он погладил собаку по голове. Со временем он сказал: “После этого я пытался продолжать в том же духе. Всегда гордился тем, что продолжаю идти вперед, смотреть правде в глаза, высоко держать подбородок и все такое прочее дерьмо. Продлил работу агентства недвижимости еще на год. Но все это больше не имело значения. Продал его два года назад. Обналичил все свои инвестиции. Перевел все в наличные и положил в банк. Снял этот дом. Провел последние два года… ну, в задумчивости. И я стал скурелли. Неудивительно, да? Чертовски хитрый. Видите ли, прошел полный круг, вернувшись к тому, во что я верил, когда был ребенком. Что я представлял опасность для любого, кто приближался ко мне. Но ты изменил меня, Эйнштейн. Ты перевернул меня за один день. Клянусь, тебя как будто послали показать мне, что жизнь таинственна, странна и полна чудес - и что только дурак добровольно уходит от нее и позволяет ей проходить мимо него ”. Собака снова смотрела на него снизу вверх. Он поднял свою банку из-под пива, но она была пуста. Эйнштейн подошел к холодильнику и достал еще один "Курс". Забирая банку у собаки, Трэвис сказал: “Теперь, выслушав все эти извинения, что ты думаешь? Ты думаешь, что с твоей стороны разумно быть рядом со мной? Ты думаешь, это безопасно?” Эйнштейн замычал. “Это было ”да"?" Эйнштейн перевернулся на спину и поднял все четыре лапы в воздух, обнажив живот, как он делал ранее, когда позволил Трэвису надеть на себя ошейник. Отставив пиво в сторону, Трэвис встал со стула, уселся на пол и погладил собаку по животу. “Хорошо”, - сказал он. “Хорошо. Но не умирай из-за меня, черт бы тебя побрал. Не смей умирать из-за меня. ” 6 Телефон Норы Девон снова зазвонил в одиннадцать часов. Это был Стрек. “Ты уже в постели, красотка?” Она не ответила. “Ты хотел бы, чтобы я был там с тобой?” После предыдущего звонка она думала о том, как с ним обращаться, и придумала несколько угроз, которые, как она надеялась, могли сработать. Она сказала: “Если вы не оставите меня в покое, я пойду в полицию”. “Нора, ты спишь обнаженной?” Она сидела в постели. Она села прямее, напряженная, оцепеневшая. “Я пойду в полицию и скажу, что ты пытался ... навязаться мне. Я сделаю это, клянусь! сделаю”. “Я бы хотел увидеть тебя обнаженной”, - сказал он, игнорируя ее угрозу. “Я солгу. Я скажу, что ты п-изнасиловала меня”. “Разве ты не хотела бы, чтобы я положил руки тебе на грудь, Нора?” Тупые спазмы в животе заставили ее наклониться вперед в постели. “Я попрошу телефонную компанию установить прослушку на моей линии, записывать все звонки, которые я получаю, чтобы у меня были доказательства”. “Целую тебя всю, Нора. Разве это не было бы мило?” Судороги усиливались. Ее тоже неудержимо трясло. Ее голос неоднократно срывался, когда она использовала свою последнюю угрозу: “У меня есть пистолет. У меня есть пистолет”. “Сегодня ночью я тебе буду сниться во сне, Нора. Я уверен, что так и будет. Тебе будет сниться, как я целую тебя везде, по всему твоему прекрасному телу...” Она швырнула трубку на рычаг. Повернувшись на бок на кровати, она сгорбила плечи, подтянула колени и обхватила себя руками. Судороги не имели физической причины. Это была чисто эмоциональная реакция, вызванная страхом, стыдом, яростью и огромным разочарованием. Постепенно боль прошла. Страх утих, оставив только ярость. Она была настолько мучительно невинна в отношении мира и его обычаев, настолько непривычна к общению с людьми, что не могла функционировать, если не ограничивала себя домом, частным миром без человеческого контакта. Она ничего не знала о социальном взаимодействии. Она даже не была способна вести вежливую беседу с Гаррисоном Дилвортом, адвокатом тети Вайолет - теперь адвокатом Норы - во время их встреч по урегулированию наследства. Она отвечала на его вопросы настолько кратко, насколько это было возможно, и сидела в его присутствии, опустив глаза и нервно сжимая холодные руки на коленях, удручающе застенчивая. Боится собственного адвоката! Если она не смогла справиться с таким добрым человеком, как Гаррисон Дилворт, то как она вообще сможет справиться с таким чудовищем, как Арт Стрек? В будущем она не осмелится пригласить ремонтника в свой дом, что бы ни сломалось; ей просто придется жить во все усиливающемся упадке и разрухе, потому что следующий мужчина может оказаться другим Стреком - или еще хуже. По традиции, установленной ее тетей, Норе уже доставляли продукты с соседнего рынка, так что ей не нужно было выходить за покупками, но теперь она будет бояться впускать мальчика-рассыльного в дом; он никогда не был ни в малейшей степени агрессивным, наводящим на размышления или каким-либо образом оскорбительным, но однажды он может увидеть уязвимость, которую видел Стрек. Она ненавидела тетю Вайолет. С другой стороны, Вайолет была права: Нора была мышью. Как и у всех мышей, ее уделом было убегать, прятаться и прятаться в темноте. Ее ярость утихла так же, как и судороги. Одиночество сменилось гневом, и она тихо заплакала. Позже, сидя спиной к изголовью кровати, промокая покрасневшие глаза бумажными салфетками и сморкаясь, она храбро поклялась не становиться затворницей. Каким-то образом она найдет в себе силы и смелость выйти в мир больше, чем делала раньше. Она встретит людей. Она познакомится с соседями, которых Вайолет более или менее избегала. Она бы завела друзей. Клянусь Богом, она бы завела. И она не позволит Стреку запугать себя. Она научится справляться и с другими возникающими проблемами, и со временем она станет другой женщиной, не той, кем была сейчас. Обещание, данное самой себе. Священный обет. Она подумывала отключить телефон, чтобы таким образом помешать Стреку, но боялась, что это может ей понадобиться. Что, если она проснется, услышит, что кто-то находится в доме, и не сможет подключить телефон достаточно быстро? Прежде чем выключить свет и натянуть одеяло, она закрыла дверь спальни без замка и подперла ее креслом, которое подвинула под ручку. В постели, в темноте, она нащупала мясницкий нож, который положила на тумбочку, и успокоилась, когда положила руку прямо на него, не нащупывая. Нора лежала на спине с открытыми глазами, совершенно бодрствуя. Бледно-янтарный свет уличных фонарей проникал сквозь закрытые ставнями окна. Потолок был окаймлен чередующимися полосами черного и выцветшего золота, как будто бесконечно длинный тигр перепрыгивал через кровать в прыжке, который никогда не закончится. Она задавалась вопросом, сможет ли она когда-нибудь снова спокойно спать. Она также задавалась вопросом, найдет ли она кого-нибудь, кто будет заботиться о ней - и для нее - там, в большом мире, в который она поклялась войти. Неужели там не было никого, кто мог бы любить мышь и обращаться с ней нежно? Вдалеке в ночи свисток поезда сыграл панихиду из одной ноты. Это был глухой, холодный и скорбный звук. 7 Винс Наско никогда не был так занят. И так счастлив. Когда он позвонил по обычному номеру в Лос-Анджелесе, чтобы сообщить об успехе в доме Ярбека, его направили к другому телефону-автомату. Этот телефон находился между магазином замороженных йогуртов и рыбным рестораном на острове Бальбоа в Ньюпорт-Харбор. Туда его позвал контакт с сексуальным, хрипловатым, но все же голосом маленькой девочки. Она осторожно говорила об убийстве, никогда не употребляя компрометирующих слов, но используя экзотические эвфемизмы, которые ничего бы не значили в суде. Она звонила из другого телефона-автомата, который выбрала наугад, так что практически не было шансов, что кто-то из них прослушивался. Но это был мир Большого Брата, где ты не смел рисковать. У женщины была для него третья работа. Три за один день. Пока Винс наблюдал за вечерним движением, медленно проносящимся по узкой островной улице, женщина, которую он никогда не видел и имени которой не знал, дала ему адрес доктора Альберта Хадстона в Лагуна-Бич. Хадстон жил со своей женой и шестнадцатилетним сыном. И доктора, и миссис Хадстон пришлось наказать; однако судьба мальчика была в руках Винса. Если бы парня можно было не впутывать в это, прекрасно. Но если бы он видел Винса и мог служить свидетелем, его тоже пришлось бы устранить. “На ваше усмотрение”, - сказала женщина. Винс уже знал, что сотрет парня из памяти, потому что убийство было для него более полезным, более заряжающим энергией, если жертва была молода. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз поражал по-настоящему молодую женщину, и эта перспектива взволновала его. “Я могу только подчеркнуть, ” сказала контактер, немного выводя Винса из себя своими придыхательными паузами, “ что этот вариант должен быть реализован со всей возможной скоростью. Мы хотим, чтобы сделка была заключена сегодня вечером. К завтрашнему дню конкуренты поймут, чего мы добиваемся, и встанут у нас на пути ”. Винс знал, что ”конкуренцией", должно быть, является полиция. Ему платили за то, чтобы он убил трех врачей за один день - врачей, хотя он никогда раньше не убивал врачей, - поэтому он знал, что их что-то связывало, что-то, за что копы возьмутся, когда найдут Уэзерби в багажнике его машины и Элизабет Ярбек, избитую до смерти в своей спальне. Винс не знал, в чем заключалась связь, потому что он никогда ничего не знал о людях, которых его наняли убить, и на самом деле не хотел ничего знать. Так было безопаснее. Но копы свяжут Уэзерби с Ярбеком, а их обоих - с Хадстоном, так что, если Винс не доберется до Хадстона сегодня вечером, полиция обеспечит этому человеку защиту к завтрашнему дню. Винс сказал: “Интересно,… вы хотите, чтобы опцион был реализован таким же образом, как и две другие сделки сегодня? Вам нужен шаблон?” Он думал, может быть, ему стоит сжечь дом Хадстонов дотла вместе с ними, чтобы скрыть убийства. “Нет, нам абсолютно необходим шаблон”, - сказала женщина. “ То же, что и остальные. Мы хотим, чтобы они знали что мы были заняты ”. “Я вижу”. “Мы хотим ущипнуть их за нос”, - сказала она и тихо рассмеялась. “Мы хотим втереть соль”. Винс повесил трубку и пошел ужинать в "Веселый Роджер". Он съел овощной суп, гамбургер, картофель фри, луковые кольца, салат из капусты, шоколадный торт с мороженым и (как бы запоздало) яблочный пирог, все это он запил пятью чашками кофе. Обычно он был большим любителем поесть, но после работы его аппетит резко возрос. На самом деле, когда он доел пирог, он не был сыт. Понятно. За один напряженный день он впитал жизненную энергию Дэвиса Уэзерби и Ярбеков; он был перегружен, гоночный двигатель. Его метаболизм был на высокой скорости; какое-то время ему понадобится больше топлива, пока его организм не накопит избыток жизненной энергии в биологических батарейках для использования в будущем. Способность поглощать саму жизненную силу своей жертвы была Даром, который отличал его от всех остальных мужчин. Благодаря Этому Дару он всегда будет Сильным, жизнерадостным, бдительным. Он будет жить вечно. Он никогда не раскрывал секрет своего великолепного Дара Женщине с низким голосом или кому-либо из людей, на которых он работал. Мало у кого хватало воображения и непредубежденности, чтобы всерьез рассматривать такой удивительный талант. Винс держал это при себе, потому что боялся, что его сочтут сумасшедшим. Выйдя из ресторана, он некоторое время постоял на тротуаре, просто глубоко дыша, наслаждаясь свежим морским воздухом. Холодный ночной ветер дул с гавани, разметая по тротуару макулатуру и фиолетовые цветы джакаранды. Винс чувствовал себя потрясающе. Он верил, что он такая же стихийная сила, как море и ветер. С острова Бальбоа он поехал на юг, в Лагуна-Бич. В одиннадцать двадцать он припарковал свой фургон через дорогу от дома Хадстонов. Это было на холмах, одноэтажный дом, расположенный на крутом склоне, чтобы иметь возможность любоваться видом на океан. Он увидел свет в паре окон. Он пролез между сиденьями и сел в задней части фургона, подальше от посторонних глаз, чтобы дождаться, пока все Хадстоны лягут спать. Вскоре после того, как он покинул дом Ярбеков, он сменил свой синий костюм на серые брюки, белую рубашку, темно-бордовый свитер и темно-синюю нейлоновую куртку. Теперь, в темноте, ему ничего не оставалось, как достать свое оружие из картонной коробки, где оно было спрятано под двумя буханками хлеба, упаковкой туалетных принадлежностей в четыре рулона и другими предметами, которые создавали впечатление, что он только что побывал на рынке. "Вальтер Р-38" был полностью заряжен. Закончив работу в доме Ярбека, он навинтил на ствол новый глушитель, один из новых коротких, который, благодаря революции высоких технологий, был вдвое короче старых моделей. Он отложил пистолет в сторону. У него был шестидюймовый складной нож. Он положил его в правый передний карман брюк. Смотав проволочную удавку в тугой моток, он засунул ее в левый внутренний карман своей куртки. У него был пистолет, начиненный свинцовыми шариками. Он был в правом наружном кармане куртки. Он не ожидал использовать ничего, кроме пистолета. Однако ему нравилось быть готовым к любым неожиданностям. На некоторых заданиях он использовал пистолет-пулемет Uzi, который был незаконно переделан для ведения автоматического огня. Но нынешнее задание не требовало тяжелого вооружения. У него также был небольшой кожаный пакет, размером в половину бритвенного набора, в котором лежало несколько простых инструментов для взлома. Он не потрудился осмотреть эти инструменты. Возможно, они ему даже не понадобятся, потому что многие люди удивительно небрежно относились к домашней безопасности, оставляя двери и окна незапертыми на ночь, как будто они верили, что живут в деревне квакеров девятнадцатого века. В одиннадцать сорок он перегнулся между передними сиденьями и посмотрел в боковое окно на дом Хадстона. Все огни были погашены. Хорошо. Они были в постели. Чтобы дать им время уснуть, он снова сел на заднее сиденье фургона, съел "Мистер Гудбар" и подумал о том, как он потратит часть солидных гонораров, которые заработал только сегодня утром. Он мечтал о силовых лыжах, одной из тех хитроумных машин, которые позволяли кататься на водных лыжах без лодки. Он был любителем океана. Что-то в море привлекало его; он чувствовал себя как дома во время приливов и отливов и был наиболее живым, когда двигался в гармонии с огромными, вздымающимися, темными массами воды. Ему нравилось нырять с аквалангом, заниматься парусным спортом и серфингом. Подростковые годы он провел больше на пляже, чем в школе. Время от времени он все еще катался на доске, когда прибой был сильным. Но ему было двадцать восемь, и серфинг теперь казался ему привычным. Его уже не так легко было увлечь, как раньше.В эти дни ему нравилась скорость . Он представил себя скользящим по сланцево-черному морю на силовых лыжах, подгоняемый ветром, сотрясаемый бесконечной серией ударов о вечно надвигающиеся буруны, несущимся по Тихому океану, как ковбой на родео на бронко. В двенадцать пятнадцать он вышел из фургона. Он засунул пистолет за пояс брюк и пересек тихую, пустынную улицу к дому Хадстонов. Он вошел через незапертые деревянные ворота в боковой дворик, освещенный только лунным светом, просачивающимся сквозь густые ветви огромного кораллового дерева. Он сделал паузу, чтобы натянуть пару мягких кожаных перчаток. Отраженная лунным светом раздвижная стеклянная дверь соединяла патио с гостиной. Она была заперта. Фонарик-ручка, извлеченный из пакета инструментов для взлома, также показал деревянный шест, проложенный во внутренней части двери, чтобы предотвратить ее взлом. Хадстоны больше других заботились о безопасности, но Винса это не волновало. Он прикрепил к стеклу маленькую присоску, алмазным резаком вырезал круг на стекле рядом с дверной ручкой и тихонько снял вырез вместе с чашкой. Он просунул руку в отверстие и отключил замок. Он вырезал еще один круг возле подоконника, просунул руку внутрь и снял деревянный шест с дорожки, просунув его под задернутые шторы, в комнату за ними. Ему не нужно было беспокоиться о собаках. Женщина с сексуальным голосом сказала ему, что у Хадстонов нет домашних животных. Это была одна из причин, почему ему нравилось работать именно у этих работодателей: их информация всегда была обширной и точной. Приоткрыв дверь, он проскользнул сквозь задернутые шторы в темную гостиную. Он постоял мгновение, давая глазам привыкнуть к полумраку, прислушиваясь. В доме царила гробовая тишина. Сначала он нашел комнату мальчика. Она была освещена зеленым свечением цифр на цифровых радиочасах. Подросток лежал на боку и тихо похрапывал. Шестнадцать. Очень юный. Винсу они нравились очень молодыми. Он обошел кровать и присел на корточки сбоку от нее, лицом к лицу со спящим. Зубами он стянул перчатку с его левой руки. Держа пистолет в правой руке, он прикоснулся дулом к нижней стороне подбородка мальчика. Ребенок сразу проснулся. Винс сильно ударил мальчика голой рукой по лбу и одновременно выстрелил из пистолета. Пуля пробила мягкую нижнюю часть подбородка парня, пробила небо и попала в мозг, убив его мгновенно. Сссснап. Мощный заряд жизненной энергии вырвался из умирающего тела в Винса. Это была такая чистая, жизненная энергия, что он застонал от удовольствия, почувствовав, как она вливается в него. Некоторое время он сидел на корточках рядом с кроватью, не решаясь пошевелиться. Потрясенный. Затаив дыхание. Наконец, в темноте он поцеловал мертвого мальчика в губы и сказал: “Я принимаю. Спасибо. Я принимаю. ” Он прокрался по-кошачьи быстро и бесшумно через дом и быстро нашел хозяйскую спальню. Достаточное освещение обеспечивали другие цифровые часы с зелеными цифрами и мягкий свет ночника, проникавший через открытую дверь ванной. Доктор и миссис Хадстон оба спали. Винс убил ее первым- Sssnap. – не разбудив своего мужа. Она спала обнаженной, поэтому после того, как он принял ее жертву, он положил голову на ее обнаженную грудь и прислушался к тихому биению ее сердца. Он поцеловал ее соски и пробормотал: “Спасибо тебе”. Когда он обошел кровать, включил настольную лампу и разбудил доктора Хадстона, мужчина сначала был в замешательстве. Пока не увидел пристальный взгляд незрячих глаз своей жены. Затем он закричал и схватил Винса за руку, а Винс дважды ударил его прикладом пистолета по голове. Винс оттащил потерявшего сознание Хадстона, который также спал обнаженным, в ванную. Опять же, он нашел клейкую ленту, с помощью которой смог связать запястья и лодыжки доктора. Он наполнил ванну холодной водой и затащил в нее Хадстона. Эта холодная ванна привела доктора в чувство. Несмотря на то, что Хадстон был голым и связанным, он попытался вынырнуть из холодной воды, попытался броситься на Винса. Винс ударил его пистолетом по лицу и снова столкнул в ванну. “Кто вы? Чего вы хотите?” Хадстон захлебнулся, когда его лицо показалось из воды. “Я убил твою жену и твоего сына, и я собираюсь убить тебя”. Глаза Хадстона, казалось, снова погрузились в его влажное, одутловатое лицо. “Джимми? О, не Джимми, правда, нет ”. “Твой парень мертв”, - настаивал Винс. “Я вышиб ему мозги”. При упоминании о своем сыне Хадстон сломался. Он не разрыдался, не начал причитать, ничего столь драматичного, как это. Но его глаза потухли - моргнули - просто так резко. Как будто погас свет. Он уставился на Винса, но в нем больше не было ни страха, ни гнева. Винс сказал: “У тебя есть два варианта: умереть легко или умереть тяжело. Ты говоришь мне то, что я хочу знать, и я позволяю тебе умереть легко, быстро и безболезненно. Ты начинаешь упрямиться, и я могу растягивать это на пять или шесть часов ”. Доктор Хадстон вытаращил глаза. За исключением ярких полосок свежей крови, обрамлявших его лицо, он был очень бледным, мокрым и болезненно-бледным, как какое-то существо, которое вечно плавает в самых глубоких слоях моря. Винс надеялся, что у парня не кататония. “Что я хочу знать, так это что у вас общего с Дэвисом Уэзерби и Элизабет Ярбек”. Хадстон моргнул, сосредоточившись на Винсе. Его голос был хриплым и дрожащим: “Дэвис и Лиз? О чем вы говорите?” “Ты их знаешь?” Хадстон кивнул. “Откуда вы их знаете? Вместе ходите в школу? Одно время жили по соседству?” Покачав головой, Хадстон сказал: “Мы... мы раньше работали вместе в Banodyne”. “Что такое Banodyne?” “Лаборатории Банодайн”. “Где это?” “Здесь, в округе Ориндж”, - сказал Хадстон. Он назвал адрес в городе Ирвин. “Что ты там делал?” “Исследования. Но я ушел десять месяцев назад. Уэзерби и Ярбек все еще работают там, а я нет ”. “Какого рода исследования?” Спросил Винс. Хадстон колебался. Винс сказал: “Быстро и безболезненно - или жестко и противно?” Доктор рассказал ему об исследованиях, в которых он участвовал в Banodyne. Проекте Фрэнсиса. Экспериментах. Собаках. История была невероятной. Винс заставил Хадстона повторить некоторые детали три или четыре раза, прежде чем тот окончательно убедился, что история правдива. Когда Винс был уверен, что выжал из этого человека все, что мог, он выстрелил Хадстону в лицо в упор, обещая быструю смерть. Сссснап. Вернувшись в фургон, ехавший по окутанным ночной пеленой холмам Лагуны, прочь от дома Хадстонов, Винс думал об опасном шаге, который он предпринял. Обычно он ничего не знал о своих целях. Так было безопаснее для него и для его работодателей. Обычно он не хотел знать, что натворили бедняги, чтобы навлечь на себя столько горя, потому что знание принесло бы ему горе. Но это была необычная ситуация. Ему заплатили за убийство трех врачей - не докторов медицины, как теперь выяснилось, а ученых - все они были добропорядочными гражданами, плюс все члены их семей, которые случайно оказались у него на пути. Экстраординарно. В завтрашних газетах не хватило бы места для всех новостей. Происходило что-то очень важное, что-то НАСТОЛЬКО важное, что это могло дать ему преимущество, которое выпадает раз в жизни, шанс заработать такие большие деньги, что ему понадобится помощь, чтобы их сосчитать. Деньги могли поступить от продажи запрещенных знаний, которые он вытянул из Хадстона… если бы он мог вычислить, кто хотел бы это купить. Но знание было не только продаваемым; оно было еще и опасным. Спросите Адама. Спросите Еву. Если бы его нынешние работодатели, леди с сексуальным голосом и другие люди в Лос-Анджелесе, узнали, что он нарушил самое основное правило своей профессии, если бы они узнали, что он допросил одну из своих жертв, прежде чем убить его, они бы заключили контракт с Винсом. Охотник стал бы добычей. Конечно, он не очень беспокоился о смерти. В нем было накоплено слишком много жизни. Жизни других людей. Больше жизней, чем у десяти кошек. Он собирался жить вечно. Он был почти уверен в этом. Но… что ж, он не знал наверняка, сколько жизней ему нужно поглотить, чтобы обеспечить бессмертие. В этом он был уверен. Иногда ему казалось, что он уже достиг состояния непобедимости, вечной жизни. Но в другие моменты он чувствовал, что все еще уязвим и что ему придется вобрать в себя больше жизненной энергии, прежде чем он достигнет желаемого состояния божественности. Пока он, вне всякого сомнения, не узнал, что прибыл на Олимп, лучше всего проявлять некоторую осторожность. Банодайн. Проект Фрэнсиса. если то, что сказал Хадстон, было правдой, то риск, на который пошел Винс, был бы хорошо вознагражден, когда он нашел подходящего покупателя на информацию. Он собирался стать богатым человеком. 8 Уэс Далберг жил один в каменной хижине в верхнем каньоне Холи-Джим на восточной окраине округа Ориндж в течение десяти лет. Его единственным источником света были фонари Коулмена, а вода в заведении текла только из ручного насоса в кухонной раковине. Его туалет находился в пристройке с вырезанной на двери четвертью луны (в шутку), примерно в ста футах от задней части хижины. Уэсу было сорок два, но выглядел он старше. Его лицо было обветренным и загорелым. Он носил аккуратно подстриженную бороду с множеством седых бакенбард. Хотя он выглядел старше своих истинных лет, его физическое состояние соответствовало двадцатипятилетнему. Он считал, что его крепкое здоровье является результатом жизни рядом с природой. Во вторник вечером, 18 мая, при серебристом свете шипящего фонаря Коулмана он просидел за кухонным столом до часу ночи, потягивая домашнее сливовое вино и читая роман Джона Д. Макдональда "Макги". Уэс был, как он сам выразился, “антисоциальным ворчуном, родившимся не в том веке”, от которого было мало пользы в современном обществе. Но ему нравилось читать о Макги, потому что Макги плавал в этом грязном, мерзком мире снаружи и никогда не позволял смертоносным течениям уносить его прочь. Закончив книгу в час дня, Уэс вышел на улицу, чтобы набрать еще дров для камина. Раскачиваемые ветром ветви платанов отбрасывали на землю неясные лунные тени, а глянцевые поверхности шелестящих листьев тускло поблескивали бледными отблесками лунного света. Вдалеке выли койоты, преследуя кролика или другое мелкое существо. Неподалеку в кустарнике пели насекомые, а с верхних участков леса дул холодный ветер. Его запас дров хранился в навесе, который тянулся вдоль всей северной стороны хижины. Он вытащил колышек из засова на двойных дверях. Он был настолько знаком с расположением древесины на складе, что работал вслепую в его неосвещенных пределах, заполняя прочный жестяной ящик полудюжиной поленьев. Он вынес ходунки обеими руками, поставил их на пол и повернулся, чтобы закрыть двери. Он понял, что койоты и насекомые замолчали. Только ветер все еще обладал голосом. Нахмурившись, он повернулся, чтобы посмотреть на темный лес, окружавший небольшую поляну, на которой стояла его хижина. Что-то зарычало. Уэс прищурился на окутанный ночью лес, который внезапно показался менее хорошо освещенным луной, чем минуту назад. Рычание было глубоким и сердитым. Не похоже ни на что, что он слышал там раньше за десять лет одиноких ночей. Уэсу было любопытно, даже обеспокоено, но не страшно. Он стоял очень тихо, прислушиваясь. Прошла минута, и он больше ничего не услышал. Он закончил закрывать двери пристройки, прикрепил щеколду и взял корзину с дровами. Снова рычание. Затем тишина. Затем звук сухой ветки и листьев, хрустящих, хрустящих под ногами. Судя по звуку, это было примерно в тридцати ярдах от нас. Чуть западнее уборной. Сзади в лесу. Существо снова заворчало, на этот раз громче. Тоже ближе. Теперь уже не более чем в двадцати ярдах. Он все еще не мог разглядеть источник звука. Луна-дезертир продолжала прятаться за узкой филигранной полосой облаков. Слушая густое, гортанное, но в то же время улюлюкающее рычание, Уэсу внезапно стало не по себе. Впервые за десять лет пребывания в Холи-Джиме он почувствовал, что находится в опасности. Держа в руках ход, он быстро направился в заднюю часть хижины к кухонной двери. Шелест сдвигаемых кустов становился все громче. Существо в лесу двигалось быстрее, чем раньше. Черт возьми, оно бежало. Уэс тоже сбежал. Рычание переросло в жесткое, злобное рычание: жуткую смесь звуков, которые казались наполовину собачьими, наполовину свинячьими, наполовину кугуарскими, наполовину человеческими, а наполовину чем-то совершенно другим. Оно преследовало его почти по пятам. Выбежав из-за угла хижины, Уэс размахнулся клюшкой и бросил ее туда, где, по его мнению, находилось животное. Он услышал, как полетели дрова и с грохотом упали на землю, услышал лязг металлического каркаса, но рычание становилось только ближе и громче, так что он понял, что промахнулся. Он быстро поднялся по трем ступенькам черного хода, распахнул кухонную дверь, вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. Он задвинул засов на место - мера безопасности, которой он не пользовался уже девять лет, с тех пор как привык к спокойствию каньона. Он прошел через хижину к входной двери и тоже запер ее на задвижку. Он был удивлен силой охватившего его страха. Даже если бы снаружи было враждебное животное - возможно, обезумевший медведь, спустившийся с гор, - оно не смогло бы открыть двери и последовать за ним в хижину. Не было необходимости открывать замки, и все же он почувствовал себя лучше оттого, что сделал это. Он действовал инстинктивно, и он был достаточно хорошим туристом, чтобы знать, что инстинктам следует доверять, даже если они приводят к кажущемуся иррациональным поведению. Ладно, значит, он был в безопасности. Ни одно животное не смогло бы открыть дверь. Конечно, медведь не смог бы, и это, скорее всего, был медведь. Но это не было похоже на медведя. Вот что так напугало Уэса Далберга: это не было похоже ни на что, что могло бродить по тем лесам. Он был знаком со своими соседями-животными, знал все завывания, крики и другие звуки, которые они издавали. Единственным источником света в гостиной был камин, и он не рассеивал тени в углах. Призраки отраженного света от огня прыгали по стенам. Впервые Уэс был бы рад электричеству. У него было ружье Remington 12-го калибра, с помощью которого он охотился на мелкую дичь, чтобы дополнить свой рацион продуктами, купленными в магазине. Ружье лежало на полке на кухне. Он подумывал снять его и зарядить, но теперь, когда он был в безопасности за запертыми дверями, ему стало неловко за то, что он запаниковал. Ради бога, как новичок. Как какой-нибудь жирный житель пригорода, визжащий при виде полевой мыши. Если бы он просто закричал и захлопал в ладоши, то, скорее всего, спугнул бы тварь в кустах. Даже если бы его реакцию можно было списать на инстинкт, он не вел себя в соответствии со своим представлением о себе как о твердолобом жителе каньона. Если бы он вооружился винтовкой сейчас, когда в ней не было острой необходимости, он потерял бы значительную долю самоуважения, что было важно, потому что единственное мнение Уэса Далберга, которое его волновало, было его собственным. Никакого оружия. Уэс рискнул подойти к большому окну гостиной. Это было изменение, произведенное кем-то, кто арендовал коттедж Лесной службой около двадцати лет назад; старое узкое окно с несколькими стеклами было демонтировано, в стене прорезано отверстие большего размера и установлено большое окно с одним стеклом, чтобы наслаждаться захватывающим видом на лес. Несколько облаков, посеребренных луной, казались фосфоресцирующими на фоне бархатистой черноты ночного неба. Лунный свет заливал передний двор, поблескивал на решетке радиатора, капоте и лобовом стекле Jeep Cherokee Уэса и очерчивал темные очертания подступающих деревьев. Сначала ничего не двигалось, кроме нескольких веток, мягко покачивающихся на слабом ветру. Он пару минут изучал лесную местность. Не увидев и не услышав ничего необычного, он решил, что животное забрело куда-то. С заметным облегчением и приливом смущения он начал отворачиваться от окна - и тут заметил какое-то движение рядом с джипом. Он прищурился, ничего не увидел, оставался настороже еще минуту или две. Как раз в тот момент, когда он решил, что ему почудилось движение, он увидел это снова: что-то выходило из-за джипа. Он наклонился ближе к окну. Что-то неслось через двор к хижине, быстро и низко пригибаясь к земле. Вместо того, чтобы выявить природу врага, лунный свет сделал его более таинственным, бесформенным. Существо неслось на хижину. Внезапно - Господи Иисусе!-существо было в воздухе, странность летела прямо на него из темноты, и Уэс вскрикнул, а мгновение спустя чудовище ворвалось в большое окно, и Уэс закричал, но крик оборвался. 9 Поскольку Трэвис не был большим любителем выпить, трех кружек пива было достаточно, чтобы застраховаться от бессонницы. Он заснул через несколько секунд после того, как положил голову на подушку. Ему приснилось, что он был инспектором манежа в цирке, где все выступающие животные могли говорить, и после каждого представления он навещал их в клетках, где каждое животное рассказывало ему секрет, который поражал его, хотя он забывал об этом, как только переходил к следующей клетке и следующему секрету. В четыре часа утра он проснулся и увидел Эйнштейна в окне спальни. Собака стояла, положив передние лапы на подоконник, ее морда была освещена лунным светом, она вглядывалась в ночь, очень настороженная. “Что случилось, мальчик?” Спросил Трэвис. Эйнштейн взглянул на него, затем вернул свое внимание к залитой лунным светом ночи. Он тихо заскулил, и его уши слегка навострились. “Там есть кто-нибудь?” Спросил Трэвис, вставая с кровати и натягивая джинсы. Собака опустилась на все четвереньки и поспешила вон из спальни. Трэвис нашел его у другого окна в затемненной гостиной, изучающим ночь на той стороне дома. Присев на корточки рядом с собакой, положив руку на широкую мохнатую спину, он спросил: “В чем дело? А?” Эйнштейн прижался мордой к стеклу и нервно мяукнул. Трэвис не увидел ничего угрожающего ни на лужайке перед домом, ни на улице. Затем его осенила мысль, и он спросил: “Ты беспокоишься о том, что преследовало тебя в лесу этим утром?” Собака серьезно посмотрела на него. “Что это было там, в лесу?” Тревис задумался. Эйнштейн снова заскулил и содрогнулся. Вспомнив страх ретривера - и свой собственный - в предгорьях Санта-Аны, вспомнив жуткое ощущение, что их преследовало что-то неестественное, Трэвис вздрогнул. Он посмотрел на окутанный ночью мир. Острые черные узоры на листьях финиковой пальмы были окаймлены тусклым желтым светом ближайшего уличного фонаря. Порывистый ветер гнал по тротуару маленькие воронки пыли, листьев и кусочков мусора, подбрасывал их на несколько секунд и оставлял умирать, затем оживлял снова. Одинокий мотылек мягко стукнулся о стекло прямо перед лицами Трэвиса и Эйнштейна, очевидно, приняв отражение луны или уличного фонаря за пламя. “Ты беспокоишься, что оно все еще преследует тебя?” - спросил он. Собака тихонько гавкнула один раз. “Ну, я так не думаю”, - сказал Трэвис. “Я не думаю, что вы понимаете, как далеко на север мы зашли. У нас были колеса, но ему пришлось бы следовать пешком, чего он не смог бы сделать. Что бы это ни было, это далеко позади нас, Эйнштейн, далеко внизу, в округе Ориндж, и мы никак не можем узнать, куда мы попали. Тебе больше не нужно беспокоиться об этом. Вы понимаете?” Эйнштейн ткнулся носом в руку Трэвиса и лизнул ее, словно успокаивая и благодаря. Но он снова посмотрел в окно и издал едва слышный стон. Трэвису пришлось уговаривать его вернуться в спальню. Там пес захотел лечь на кровать рядом со своим хозяином, и в интересах успокоения животного Трэвис не возражал. Ветер шумел и стонал в карнизах бунгало. Время от времени дом поскрипывал обычными ночными звуками. Урчание двигателя, шорох шин - по улице проехала машина. Измотанный как эмоциональными, так и физическими нагрузками этого дня, Трэвис вскоре уснул. Ближе к рассвету он проснулся и понял, что Эйнштейн снова стоит у окна спальни и наблюдает. Он пробормотал имя ретривера и устало похлопал по матрасу. Но Эйнштейн оставался начеку, и Трэвис снова отключился. ЧЕТВЕРО 1 На следующий день после встречи с Артом Стреком Нора Девон отправилась на долгую прогулку, намереваясь осмотреть районы города, которые она никогда раньше не видела. Раз в неделю она совершала короткие прогулки с Вайолет. После смерти пожилой женщины Нора все еще выходила из дома, хотя и реже, и она никогда не отваживалась отходить дальше, чем на шесть-восемь кварталов от дома. Сегодня она пошла бы гораздо дальше. Это должно было стать первым маленьким шагом на долгом пути к освобождению и самоуважению. Прежде чем отправиться в путь, она подумала о том, чтобы позже перекусить в ресторане, выбранном наугад по пути. Но она никогда не была в ресторане. Перспектива иметь дело с официантом и ужинать в компании незнакомцев была пугающей. Вместо этого она упаковала одно яблоко, один апельсин и два овсяных печенья в маленький бумажный пакет. Она бы пообедала одна, где-нибудь в парке. Даже это было бы революционно. Один маленький шаг за раз. Небо было ясным. Воздух теплым. Деревья, покрытые яркой весенней зеленью, выглядели свежими; их колыхал ветерок, достаточно сильный, чтобы смягчить обжигающий удар жаркого солнечного света. Когда Нора прогуливалась мимо ухоженных домов, подавляющее большинство из которых были выполнены в том или ином стиле испанской архитектуры, она с новым любопытством рассматривала двери и окна, задаваясь вопросом о людях, которые жили внутри. Были ли они счастливы? Грустили? Влюблены? Какая музыка и книги им нравились? Какая еда? Планировали ли они поездки в экзотические места, вечера в театре, посещения ночных клубов? Она никогда раньше не задумывалась о них, потому что знала, что их жизни и ее собственная никогда не пересекутся. Размышлять о них было бы пустой тратой времени и сил. Но сейчас. Когда она сталкивалась с другими ходячими, она опускала голову и отворачивала лицо, как всегда делала раньше, но через некоторое время набиралась смелости взглянуть на некоторых из них. Она была удивлена, когда многие улыбнулись ей и поздоровались. Со временем она была еще более удивлена, когда услышала свой ответ. В здании окружного суда она остановилась, чтобы полюбоваться желтыми цветами юкки и ярко-красной бугенвиллеей, которые взбирались по оштукатуренной стене и вились сквозь декоративную решетку из кованого железа над одним из высоких окон. В миссии Санта-Барбара, построенной в 1815 году, она стояла у подножия крыльца и рассматривала красивый фасад старой церкви. Она исследовала внутренний двор со Священным садом и поднялась на западную колокольню. Постепенно она начала понимать, почему в некоторых из многочисленных книг, которые она прочитала, Санта-Барбару называли одним из самых красивых мест на земле. Она прожила там почти всю свою жизнь, но из-за того, что она съежилась в доме Девонов вместе с Вайолет и, выйдя на улицу, смотрела лишь на свои туфли, она видела город впервые. Это одновременно очаровало и взволновало ее. В час дня в парке Аламеда, недалеко от пруда, она села на скамейку возле трех древних и массивных финиковых пальм. У нее начали болеть ноги, но она не собиралась рано уходить домой. Она открыла бумажный пакет и начала обед с желтого яблока. Никогда еще ничто не было и вполовину таким вкусным. Почувствовав голод, она быстро съела и апельсин, бросив кусочки кожуры в пакет, и уже принялась за первое овсяное печенье, когда Арт Стрек сел рядом с ней. “Привет, красотка”. На нем были только синие шорты для бега, кроссовки и толстые белые спортивные носки. Однако он явно не бегал, поскольку не вспотел. Он был мускулистым, с широкой грудью, сильно загорелым, чрезвычайно мужественным. Вся цель его наряда состояла в том, чтобы продемонстрировать свое телосложение, поэтому Нора сразу отвела глаза. “Стесняешься?” - спросил он. Она не могла говорить, потому что кусочек овсяного печенья застрял у нее во рту. У нее не было слюны. Она боялась, что подавится, если попытается проглотить кусочек печенья, но не могла же она просто выплюнуть его. “Моя милая, застенчивая Нора”, - сказал Стрек. Посмотрев вниз, она увидела, как сильно дрожит ее правая рука. Печенье в ее пальцах разламывалось на кусочки; кусочки падали на тротуар у нее под ногами. Она сказала себе, что отправится на однодневную прогулку в качестве первого шага к освобождению, но теперь ей пришлось признать, что была и другая причина уйти из дома. Она пыталась избежать внимания Стрека. Она боялась оставаться дома, боялась, что он будет звонить, звонить, звонить. Но теперь он нашел ее на открытом месте, вне защиты запертых окон и дверей на засовах, что было хуже, чем телефон, бесконечно хуже. “Посмотри на меня, Нора”. Нет. “Посмотри на меня”. Последнее распадающееся печенье выпало из ее правой руки. Стрек взял ее за левую руку, и она попыталась сопротивляться ему, но он сжал, стиснув кости ее пальцев, так что она сдалась. Он положил ее руку ладонью вниз на свое обнаженное бедро. Его плоть была упругой и горячей. Ее желудок скрутило, сердце бешено заколотилось, и она не знала, что сделает первым- вырвет или потеряет сознание. Медленно двигая ее рукой вверх и вниз по своему обнаженному бедру, он сказал: “Я - то, что тебе нужно, красотка. Я могу позаботиться о тебе”. овсяное печенье, словно комок клейстера, склеило ей рот. Она не поднимала головы, но подняла глаза, чтобы посмотреть исподлобья. Она надеялась увидеть поблизости кого-нибудь, к кому могла бы обратиться за помощью, но там были только две молодые матери со своими маленькими детьми, и даже они были слишком далеко, чтобы оказать помощь. Сняв ее руку с его бедра и положив ее на его обнаженную грудь, Стрек сказал: “Приятно прогулялся сегодня? Тебе понравилось задание? Хммм? А разве юкка не красиво расцвела в здании суда?” Он продолжал бессвязно говорить своим холодным, самодовольным голосом, спрашивая, понравились ли ей другие вещи, которые она видела, и она поняла, что он следовал за ней все утро, либо на своей машине, либо пешком. Она не видела его, но не сомневалась, что он был там, потому что знал каждое ее движение с тех пор, как она покинула дом, и это пугало и приводило в ярость ее больше, чем все остальное, что он делал. Она дышала тяжело и часто, но ей казалось, что она не может отдышаться. В ушах у нее звенело, но она слишком отчетливо слышала каждое произнесенное им слово. Хотя она думала, что может ударить его и выцарапать ему глаза, она также была парализована, на грани удара, но неспособна нанести удар, одновременно сильная от ярости и слабая от страха. Ей хотелось кричать, но не о помощи, а от отчаяния. “Теперь, - сказал он, - у вас была действительно приятная прогулка, приятный ланч в парке, и вы в расслабленном настроении. Итак, знаете, что было бы неплохо сейчас? Знаешь, что сделало бы этот день потрясающим, красотка? Действительно особенный день? Что мы сделаем, так это сядем в мою машину, вернемся к тебе домой, в твою желтую комнату, ляжем в ту кровать с балдахином...” Он был в ее спальне! Должно быть, он сделал это вчера. Когда он должен был быть в гостиной и чинить телевизор, он, должно быть, пробрался наверх, этот ублюдок, рылся в ее самом укромном месте, вторгался в ее святилище, рылся в ее вещах. “- эта большая старая кровать, и я собираюсь раздеть тебя, милая, раздеть и трахнуть...” Нора никогда не сможет решить, была ли ее внезапная смелость вызвана ужасным осознанием того, что он вторгся в ее святилище, было ли это из-за того, что он впервые произнес непристойность в ее присутствии, или из-за того и другого, но она резко подняла голову, свирепо посмотрела на него и выплюнула комок недоеденного печенья ему в лицо. Брызги слюны и влажной пищи прилипли к его правой щеке, правому глазу и сбоку носа. Кусочки овсянки застряли у него в волосах и усеяли лоб. Когда она увидела, как гнев вспыхнул в глазах Стрека и исказил его лицо, Нора почувствовала прилив ужаса от того, что она сделала: но она также была в восторге от того, что смогла разорвать оковы эмоционального паралича, которые сковали ее, даже если ее действия принесли ей горе, даже если Стрек отомстил. И он отомстил быстро и жестоко. Он все еще держал ее левую руку, и она не могла вырваться. Он сильно сжал, как делал раньше, перемалывая ее кости. Это больно, Господи, это больно. Но она не хотела доставлять ему удовольствие видеть, как она плачет, и она была полна решимости не хныкать и не умолять, поэтому она стиснула зубы и терпела. Пот выступил у нее на голове, и она подумала, что может потерять сознание. Но боль была не самым страшным из всего этого; хуже всего было смотреть в тревожащие льдисто-голубые глаза Стрека. Когда он сжимал ее пальцы, он удерживал ее не просто рукой, но и взглядом, который был холодным и бесконечно странным. Он пытался запугать и запугать ее, и это сработало - клянусь Богом, сработало, - потому что она увидела в нем безумие, с которым никогда не сможет справиться. Когда он увидел ее отчаяние, которое, очевидно, обрадовало его больше, чем мог бы сделать крик боли, он перестал сжимать ее руку, но не отпустил. Он сказал: “Вы заплатите за это, за то, что плюнули мне в лицо. И вам понравится платить за это”. Без особой убежденности она сказала: “Я пожалуюсь твоему боссу, и ты потеряешь работу”. Стрек только улыбнулся. Нора удивлялась, почему он не потрудился вытереть с лица кусочки овсяного печенья, но, даже задаваясь этим вопросом, она знала причину: он собирался заставить ее сделать это за него. Сначала он сказал: “Потеряю работу? О, я уже уволился с Wadlow TV. Ушел вчера днем. Чтобы у меня было время для тебя, Нора ”. Она опустила глаза. Она не могла скрыть свой страх, ее трясло так, что ей показалось, что у нее сейчас застучат зубы. “Я никогда не задерживаюсь надолго на работе. Такому человеку, как я, полному энергии, легко становится скучно. Мне нужно двигаться. Кроме того, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на работу, тебе так не кажется? Поэтому я какое-то время хожу на работу, пока не накоплю немного денег, а потом работаю так долго, как могу. И время от времени я сталкиваюсь с такой леди, как ты, с кем-то, кто сильно нуждается во мне, с кем-то, кто просто взывает к такому мужчине, как я, и поэтому я помогаю ей ”. Пинай его, кусай, выцарапывай ему глаза, сказала она себе. Она ничего не сделала. Ее рука тупо болела. Она помнила, какой горячей и пронзительной была боль. Его голос изменился, стал мягче, успокаивающий, обнадеживающий, но это напугало ее еще больше. “И я собираюсь помочь тебе, Нора. Я перееду к тебе на некоторое время. Это будет весело. Ты немного нервничаешь из-за меня, конечно, я понимаю это, правда понимаю. Но поверь мне, это то, что тебе нужно, девочка, это перевернет твою жизнь с ног на голову, ничто уже никогда не будет прежним, и это лучшее, что может с тобой случиться ”. 2 Эйнштейну нравился парк. Когда Трэвис соскользнул с поводка, ретривер подбежал к ближайшей клумбе с цветами - большими желтыми бархатцами, окруженными бордюром из фиолетовых полиантусов, - и медленно обошел ее, явно очарованный. Он подошел к пылающей клумбе с позднецветущими ранункулюсами, к другой клумбе с нетерпеливыми, и с каждой находкой его хвост вилял все быстрее. Они сказали, что собаки могут видеть только в черно-белом цвете, но Трэвис не стал бы спорить с утверждением, что Эйнштейн обладал полноцветным зрением. Эйнштейн обнюхивал все - цветы, кустарник, деревья, камни, мусорные баки, смятый мусор, основание питьевого фонтанчика и каждый фут пройденной им земли - без сомнения, выявляя обонятельные “картинки” людей и собак, которые проходили этим путем раньше, образы, столь же четкие для него, какими были бы фотографии для Трэвиса. В течение всего утра и ранней половины дня ретривер не совершил ничего удивительного. На самом деле, его поведение "я-всего-навсего-обычная-тупая-собака" было настолько убедительным, что Трэвис задался вопросом, проявлялся ли почти человеческий интеллект животного лишь в кратких вспышках, что-то вроде полезного эквивалента эпилептических припадков. Но после всего, что произошло вчера, экстраординарная натура Эйнштейна, хотя и редко проявлявшаяся, больше не подлежала обсуждению. Когда они прогуливались вокруг пруда, Эйнштейн внезапно напрягся, поднял голову, немного приподнял свои висячие уши и уставился на пару, сидящую на скамейке в парке примерно в шестидесяти футах от них. Мужчина был в спортивных шортах, а женщина - в довольно мешковатом сером платье; он держал ее за руку, и они, казалось, были увлечены беседой. Трэвис начал отворачиваться от них, направляясь к открытой зелени парка, чтобы дать им возможность уединиться. Но Эйнштейн один раз гавкнул и помчался прямо к парочке. “Einstein! Сюда! Вернитесь сюда!” Собака проигнорировала его и, приблизившись к паре на скамейке, начала яростно лаять. К тому времени, как Трэвис добрался до скамейки запасных, парень в спортивных шортах уже стоял. Его руки были подняты в защитном жесте, а кулаки сжаты в кулаки, когда он осторожно отступил на шаг от ретривера. “Einstein!” Ретривер перестал лаять, отвернулся от Трэвиса, прежде чем поводок успели снова пристегнуть к ошейнику, подошел к женщине на скамейке и положил голову ей на колени. Превращение рычащей собаки в ласковое домашнее животное было настолько внезапным, что все были поражены. Трэвис сказал: “Мне жаль. Он никогда...” “Ради Бога, - сказал парень в спортивных шортах, - вы не можете позволить злобной собаке бегать на свободе по парку!” “Не злобный”, - сказал Трэвис. “Он...” “Чушь собачья”, - сказал бегун, брызгая слюной. “Чертова тварь пыталась меня укусить. Тебе нравятся судебные процессы или что-то в этом роде?” “Я не знаю, что на меня нашло...” “Уберите это отсюда”, - потребовал бегун. Смущенно кивнув, Трэвис повернулся к Эйнштейну и увидел, что женщина уговорила ретривера сесть на скамейку. Эйнштейн сидел с ней лицом к ней, положив передние лапы ей на колени, и она не просто гладила его, но и обнимала. На самом деле, было что-то немного отчаянное в том, как она держалась за него. “Уберите это отсюда!” - яростно сказал бегун. Парень был выше, шире в плечах и толще в груди, чем Трэвис, и он сделал пару шагов вперед, нависая над Трэвисом, используя свое превосходство в размерах для устрашения. Будучи агрессивным, выглядя и действуя немного опасно, он привык добиваться своего. Трэвис презирал таких мужчин. Эйнштейн повернул голову, чтобы посмотреть на бегуна, оскалил зубы и низко гортанно зарычал. Послушай, приятель, ” сердито сказал бегун, “ ты что, оглох, что ли? Я сказал, что эту собаку нужно посадить на поводок, и я вижу поводок у тебя в руке, так какого черта ты ждешь?” Трэвис начал понимать, что что-то не так. Самодовольный гнев бегуна был преувеличен - как будто его застали за постыдным поступком и он пытался скрыть свою вину, немедленно и агрессивно перейдя в наступление. И женщина вела себя странно. Она не произнесла ни слова. Она была бледна. Ее тонкие руки дрожали. Но, судя по тому, как она гладила собаку и цеплялась за нее, ее пугал не Эйнштейн. И Трэвис задавались вопросом, почему пара отправилась в парк, одетая так непохоже друг на друга: один в шортах для бега, а другой в тусклом домашнем платье. Он увидел, как женщина украдкой и со страхом взглянула на бегуна, и внезапно он понял, что эти двое не были вместе - по крайней мере, не по выбору женщины - и что мужчина действительно замышлял что-то, за что он чувствовал себя виноватым. “Мисс, - сказал Трэвис, - с вами все в порядке?” “Конечно, с ней не все в порядке”, - сказал бегун. “Ваша чертова собака прибежала с лаем и огрызнулась на нас ...” “Не похоже, что он терроризирует ее прямо сейчас”, - сказал Трэвис, встретившись взглядом с другим мужчиной. К щеке парня прилипли кусочки чего-то похожего на овсяное тесто. Трэвис заметил овсяное печенье, выпавшее из пакета на скамейке рядом с женщиной, и еще одно, раскрошившееся на земле у нее под ногами. Что, черт возьми, здесь происходило? Бегун впился взглядом в Трэвиса и начал что-то говорить. Но затем он посмотрел на женщину и Эйнштейна и, очевидно, понял, что его рассчитанное возмущение больше неуместно. Он угрюмо сказал: “Что ж,… вам все равно следует взять эту чертову собаку под контроль”. “О, я не думаю, что он теперь кого-нибудь побеспокоит”, - сказал Трэвис, наматывая поводок. “Это было просто отклонение от нормы”. Все еще разъяренный, но неуверенный, бегун посмотрел на съежившуюся женщину и спросил: “Нора?” Она не ответила. Она просто продолжала гладить Эйнштейна. “Увидимся позже”, - сказал ей бегун. Не получив ответа, он перевел взгляд на Трэвиса, сузил глаза и сказал: “Если эта собака будет наступать мне на пятки...” “Он не будет, ” перебил Трэвис. “Ты можешь продолжать свою пробежку. Он не будет тебя беспокоить”. Несколько раз, медленно пробегая трусцой через парк к ближайшему выходу, мужчина оглядывался на них. Затем он исчез. На скамейке Эйнштейн улегся на живот, положив голову на колени женщины. Трэвис сказал: “Ты ему определенно понравилась”. Не поднимая глаз, разглаживая одной рукой шерсть Эйнштейна, она сказала: “Он прекрасный пес”. “Я поймал его только вчера”. Она ничего не сказала. Он сел на другой конец скамейки, между ними Эйнштейн. “Меня зовут Трэвис”. Не реагируя, она почесала Эйнштейна за ушами. Собака издала довольный звук. “Трэвис Корнелл”, - сказал он. Наконец она подняла голову и посмотрела на него. “Нора Девон”. “Рад с вами познакомиться”. Она улыбнулась, но нервно. Хотя у нее были прямые волосы и она не пользовалась косметикой, она была довольно привлекательна. У нее были темные и блестящие волосы, безупречная кожа, а серые глаза были подчеркнуты зелеными прожилками, которые казались светящимися в ярком майском солнце. Словно почувствовав его одобрение и испугавшись этого, она немедленно прервала зрительный контакт и снова опустила голову. Он сказал: “Мисс Девон… что-то не так?” Она ничего не сказала. “Этот мужчина ... приставал к вам?” “Все в порядке”, - сказала она. С опущенной головой и сгорбленными плечами, сидя под тяжестью застенчивости, она выглядела такой уязвимой, что Трэвис не мог просто встать, уйти и оставить ее с ее проблемами. Он сказал: “Если этот человек приставал к вам, я думаю, мы должны найти полицейского ...” “Нет”, - сказала она тихо, но настойчиво. Она выскользнула из-под Эйнштейна и встала. Собака соскочила со скамейки и встала рядом с ней, глядя на нее с нежностью. Вставая, Трэвис сказал: “Я не хотел совать нос в чужие дела, конечно...” Она поспешила прочь, направляясь из парка по тропинке, отличной от той, по которой бежал бегун. Эйнштейн двинулся за ней, но остановился и неохотно вернулся, когда Трэвис окликнул его. Озадаченный Трэвис наблюдал за ней, пока она не исчезла, загадочная и встревоженная женщина в сером платье, таком же тусклом и бесформенном, как одеяние женщины-амиши или члена какой-либо другой секты, которая прилагала огромные усилия, чтобы прикрыть женскую фигуру одеждой, которая не ввела бы мужчину в искушение. Они с Эйнштейном продолжили прогулку по парку. Позже они отправились на пляж, где ретривер, казалось, был поражен бесконечными видами волнующегося моря и бурунами, набегающими пеной на песок. Он неоднократно останавливался, чтобы поглазеть на океан на минуту или две за раз, и счастливо резвился в прибое. Еще позже, вернувшись в дом, Трэвис попытался заинтересовать Эйнштейна книгами, которые вызвали такой ажиотаж прошлым вечером, надеясь на этот раз выяснить, что собака ожидала в них найти. Эйнштейн без интереса понюхал тома, которые принес ему Трэвис, и зевнул. В течение всего дня воспоминания о Норе Девон возвращались к Трэвису с удивительной частотой и живостью. Ей не требовалась соблазнительная одежда, чтобы заинтересовать мужчину. Этого лица и серых глаз с зелеными крапинками было достаточно. 3 После всего лишь нескольких часов глубокого сна Винсент Наско вылетел ранним утренним рейсом в Акапулько, Мексика. Он зарегистрировался в огромном отеле на берегу залива, сверкающем, но бездушном высотном здании, где все было из стекла, бетона и терраццо. После того, как он переоделся в вентилируемые белые брюки с верхом, белые хлопчатобумажные брюки и бледно-голубую банановую рубашку, он отправился на поиски доктора Лоутона Хейнса. Хейнс отдыхал в Акапулько. Ему было тридцать девять лет, рост пять футов одиннадцать дюймов, вес сто шестьдесят фунтов, с непослушными темно-каштановыми волосами, и считалось, что он похож на Аль Пачино, за исключением красного родимого пятна размером с полдоллара на лбу. Он приезжал в Акапулько по крайней мере два раза в год, всегда останавливался в элегантном отеле Las Brisas на мысе в восточной части залива и часто наслаждался длительными обедами в ресторане рядом с отелем Caleta, который он любил за "маргариту" и вид на Плайя-де-Калета. В двенадцать двадцать пополудни Винс сидел в ротанговом кресле с удобными желтыми и зелеными подушками за столиком у окна в том же ресторане. Войдя, он заметил Хейнса. Доктор сидел за другим столиком у окна, через три от Винса, наполовину заслоненный пальмой в горшке. Хейнс ел креветки и пил "маргариту" с потрясающей блондинкой. На ней были белые слаксы и топ-труба в яркую полоску, и половина мужчин в заведении пялилась на нее. Что касается Винса, то Хейнс больше походил на Дастина Хоффмана, чем на Пачино. У него были те же смелые черты Хоффмана, что и у него, включая нос. В остальном он был именно таким, каким его описывали. На парне были розовые хлопчатобумажные брюки, бледно-желтая рубашка и белые сандалии, что, по мнению Винса, доводило наряд для тропического курорта до крайности. Винс покончил с обедом, состоявшим из супа альбондига, энчиладас из морепродуктов в сальса верде и безалкогольной маргариты, и оплатил счет к тому времени, когда Хейнс и блондинка были готовы уходить. Блондинка была за рулем красного Porsche. Винс последовал за ними на арендованном Ford, который проехал слишком много миль, гремел от изобилия ударных инструментов группы мариачи и имел пахнущий плесенью ковер. В Лас-Брисасе блондинка высадила Хейнса на парковке, хотя и не раньше, чем они простояли возле ее машины по крайней мере пять минут, держась за задницы друг друга и целуясь от души средь бела дня. Винс был встревожен. Он ожидал, что у Хейнса будет более сильное чувство приличия. В конце концов, у этого человека была докторская степень. Если образованные люди не придерживаются традиционных стандартов поведения, то кто это сделает? Разве в наши дни в университетах не преподают манеры поведения? Неудивительно, что мир с каждым годом становился все грубее. Блондинка уехала на своем Porsche, а Хейнс покинул стоянку на белом спортивном купе Mercedes 560 SL. Это точно был не прокат, и Винсу стало интересно, где доктор его взял. Хейнс, как и Винс, сдал свою машину парковщику в другом отеле. Он последовал за доктором через вестибюль на пляж, где поначалу казалось, что они отправились на безоблачную прогулку вдоль берега. Но Хейнс устроился рядом с великолепной мексиканкой в бикини в полоску. Она была темноволосой, великолепно сложенной и на пятнадцать лет моложе доктора. Она загорала на шезлонге с закрытыми глазами. Хейнс поцеловал ее в шею, напугав ее. Очевидно, она знала его, потому что со смехом обняла. Винс прошелся по пляжу и обратно, затем сел на песок позади Хейнса и девушки, между ними расположилась пара загорающих. Его не беспокоило, что Хейнс заметит его. Казалось, доктор присматривался только к отборной женской анатомии. Кроме того, несмотря на свои габариты, Винс Наско умел отходить на второй план. В заливе турист совершал полет на парашюте, зависнув высоко в воздухе позади буксира. Солнце падало бесконечным дождем золотых дублонов на песок и море. Через двадцать минут Хейнс поцеловал девушку в губы и в изгибы ее грудей, затем отправился обратно тем же путем, каким пришел. Девушка крикнула: “Сегодня вечером в шесть!” И Хейнс сказал: “Я буду там”. Затем Хейнс и Винс отправились на увеселительную прогулку. Сначала Винс подумал, что Хейнс имеет в виду пункт назначения, но через некоторое время стало казаться, что они просто бесцельно едут по прибрежной дороге, любуясь пейзажем. Они миновали пляж Револкадеро и продолжили путь, Хейнс на своем белом "Мерседесе", Винс следовал за ними так далеко, как только мог, на своем "Форде". В конце концов они добрались до живописного места, где Хейнс съехал с дороги и припарковался рядом с машиной, из которой выходили четверо кричаще одетых туристов. Винс тоже припарковался и подошел к железным перилам на внешнем краю откоса, откуда открывался поистине великолепный вид на береговую линию и волны, с грохотом разбивающиеся о скалистый берег более чем в сотне футов ниже. Туристы в рубашках с попугаями и полосатых брюках закончили восхищаться достопримечательностями, сделали последние снимки, выбросили последние остатки мусора и ушли, оставив Винса и Хейнса одних на утесе. Единственным движением на шоссе был приближающийся черный Trans Am. Винс ждал, пока машина проедет мимо. Тогда он собирался застать Хейнса врасплох. Вместо того, чтобы проехать мимо, "Транс Ам" съехал с дороги и припарковался рядом с "Мерседесом" Хейнса, и из него вышла великолепная девушка лет двадцати пяти. Она поспешила к Хейнсу. Она выглядела мексиканкой, но с примесью китайской крови, очень экзотично. На ней был белый топ на бретельках и белые шорты, и у нее были самые красивые ноги, которые Винс когда-либо видел. Она и Хейнс продвинулись дальше вдоль перил, пока не оказались примерно в сорока футах от Винса, где они вошли в клинч, который заставил Винса покраснеть. В течение следующих нескольких минут Винс пробирался к ним вдоль перил, время от времени опасно высовываясь, вытягивая шею, чтобы поглазеть вниз на грохочущие волны, которые подбрасывали воду на двадцать футов в воздух, - приговаривая “Ууу, парень!”, когда особенно крупный бурун ударялся о скалистые выступы камня, - пытаясь сделать вид, что его движение в их сторону было совершенно невинным. Хотя они повернулись к нему спиной, ветерок донес обрывки их разговора. Женщина, казалось, беспокоилась, что ее муж может узнать, что Хейнс был в городе, и Хейнс подталкивал ее принять решение относительно завтрашнего вечера. Парень был бесстыдным. На шоссе снова освободилось движение, и Винс решил, что другой возможности прижать Хейнса у него, возможно, не будет. Он преодолел последние несколько футов, отделявшие его от девушки, схватил ее за затылок и пояс шорт, оторвал от земли и перекинул через перила. Закричав, она полетела к скалам внизу. Все произошло так быстро, что Хейнс даже не успел среагировать. В тот момент, когда женщина была в воздухе, Винс повернулся к испуганному доктору и дважды ударил его кулаком в лицо, разбив ему обе губы, сломав нос и лишив сознания. Когда Хейнс рухнул на землю, женщина ударилась о камни внизу, и Винс получил свой подарок даже на таком расстоянии: Щелчок. Он хотел бы перегнуться через перила, чтобы подольше посмотреть на ее изуродованное тело на камнях внизу, но, к сожалению, у него не было свободного времени. Движение на шоссе ненадолго прекратится. Он отнес Хейнса обратно к "Форду" и посадил его на переднее сиденье, прислонив к дверце, как будто мирно спал. Он убедился, что голова мужчины запрокинута назад, чтобы кровь из носа потекла в горло. От прибрежного шоссе, которое было извилистым и часто находилось в плохом ремонте для такого крупного маршрута, Винс проехал по ряду менее заасфальтированных дорог, каждая из которых была уже и неровнее предыдущей, переходя с гравийного покрытия на грунтовое, углубляясь в тропический лес, пока не оказался в одиноком тупике у зеленой стены огромных деревьев и пышной растительности. Дважды во время поездки Хейнс начинал приходить в сознание, но Винс успокаивал доктора, ударяя его головой о приборную панель. Теперь он вытащил потерявшего сознание мужчину из Брода через просвет в кустарнике и углубился под деревья, пока не нашел тенистую поляну, покрытую волосатым мхом. Карканье и трели птиц смолкли, и неизвестные животные со странными голосами удалились через подлесок. Крупные насекомые, включая жука размером с ладонь Винса, разбегались с его пути, а ящерицы карабкались по стволам деревьев. Винс вернулся к "Форду", где оставил в багажнике кое-какие принадлежности для допроса. Упаковку шприцев и два флакона пентотала натрия. Кожаный мешок, утяжеленный свинцовыми шариками. Ручной электрошокер, напоминающий устройство дистанционного управления телевизором. И штопор с деревянной ручкой. Лоутон Хейнс все еще был без сознания, когда Винс вернулся на поляну. Его дыхание хрипело в сломанном носу. Хейнс должен был быть мертв двадцать четыре часа назад. Люди, которые вчера наняли Винса на три работы, ожидали использовать другого фрилансера, который жил в Акапулько и работал по всей Мексике. Но этот парень умер вчера утром, когда долгожданная посылка авиапочтой от Fortnum & Mason в Лондоне неожиданно содержала два фунта пластиковой взрывчатки вместо различных желе и джемов. Из-за крайней необходимости организация в Лос-Анджелесе поручила эту работу Винсу, хотя он был опасно перегружен работой. Для него это был большой прорыв, потому что он был уверен этот врач также должен быть связан с лабораториями Banodyne и мог бы предоставить более подробную информацию о проекте Фрэнсиса. Теперь, исследуя тропический лес вокруг поляны, где лежал Хейнс, Винс нашел упавшее дерево, с которого он смог оторвать свободную изогнутую секцию толстой коры, которая могла бы послужить черпаком. Он обнаружил заросший водорослями ручей и зачерпнул почти кварту воды в сосуд из коры. Жидкость выглядела протухшей. Неизвестно, какие экзотические бактерии процветали в ней. Но, конечно, на данный момент возможность заболевания не имеет значения для Хейнса. Винс плеснул первый ковш воды в лицо Хейнсу. Через минуту он вернулся со вторым ковшом, из которого заставил доктора выпить. После долгого бормотания, удушья, рвотных позывов и небольшой рвоты Хейнс, наконец, обрел достаточно ясную голову, чтобы понимать, что ему говорят, и вразумительно отвечать. Держа в руках кожаный сапог, электрошокер и штопор, Винс объяснил, как он воспользуется каждым из них, если Хейнс откажется сотрудничать. Доктор, который оказался специалистом по физиологии и функционированию мозга, оказался скорее умным, чем патриотичным, и он охотно разглашал каждую деталь сверхсекретной оборонной работы, которой он занимался в Banodyne. Когда Хейнс поклялся, что больше рассказывать нечего, Винс приготовил пентотал натрия. Набирая лекарство в шприц, он спросил как ни в чем не бывало: “Доктор, что происходит между вами и женщинами?” - и спросил: "Доктор, что у вас с женщинами?" - и спросил: "Доктор, что у вас с женщинами?" Хейнс, лежавший на спине в волосатом мху, вытянув руки по швам, точно так, как велел ему лежать Винс, не смог быстро приспособиться к смене темы. Он растерянно моргнул. “Я слежу за тобой с обеда, и я знаю, что ты поймал троих из них на крючок в Акапулько ...” “Четыре”, - сказал Хейнс, и, несмотря на его ужас, появилась видимая гордость. “Тот ”Мерседес", который я вожу, принадлежит Жизель, милейшей маленькой..." “Ты используешь машину одной женщины, чтобы изменять ей с тремя другими?” Хейнс кивнул и попытался улыбнуться, но поморщился, когда улыбка вызвала новые волны боли в его разбитом носу. “У меня всегда… было так с дамами”. “Ради бога!” Винс был потрясен. “Неужели вы не понимаете, что сейчас уже не шестидесятые и не семидесятые? Свободная любовь мертва. Теперь за это есть цена. Высокая цена. Разве вы не слышали о герпесе, СПИДе и прочей подобной ерунде? ” Вводя пентотал, он сказал: “Вы, должно быть, переносчик всех венерических заболеваний, известных человеку”. Глупо моргая, Хейнс сначала выглядел озадаченным, а затем погрузился в глубокий пентоталовый сон. Под действием наркотика он подтвердил все, что уже рассказал Винсу о Банодине и проекте Фрэнсиса. Когда действие наркотика закончилось, Винс использовал электрошокер против Хейнса, просто ради удовольствия, пока не сели батарейки. Ученый дергался и брыкался, как наполовину раздавленный водяной жук, выгнув спину, раскапывая мох пятками, головой и руками. Когда электрошокер больше не понадобился, Винс избил его до потери сознания кожаным бинтом и убил, воткнув штопор в промежуток между двумя ребрами, направив его под углом в бьющееся сердце. Сссснап. Повсюду над тропическим лесом висела гробовая тишина, но Винс чувствовал, что за ним наблюдают тысячи глаз, глаз диких существ. Он верил, что скрытые наблюдатели одобрили то, что он сделал с Хейнсом, потому что образ жизни ученого сделал его оскорблением естественного порядка вещей, естественного порядка, которому подчинялись все существа джунглей. Он сказал “Спасибо” Хейнсу, но не поцеловал мужчину. Не в губы. Даже не в лоб. Жизненная энергия Хейнса была такой же бодрящей и желанной, как и у любого другого, но его тело и дух были нечисты. 4 Из парка Нора отправилась прямо домой. Настроение приключений и дух свободы, которые окрасили утро и начало дня, невозможно было вернуть. Стрек испортил день. Закрыв за собой входную дверь, она защелкнула обычный замок, ригель и латунную предохранительную цепочку. Она обошла комнаты на первом этаже, плотно задернув шторы на всех окнах, чтобы Артур Стрек не смог заглянуть внутрь, если ему вздумается бродить вокруг. Но она не могла вынести наступившей темноты, поэтому включила все лампы в каждой комнате. На кухне она закрыла ставни и проверила замок на задней двери. Ее контакт со Стреком не только напугал ее, но и заставил почувствовать себя грязной. Больше всего на свете она хотела принять долгий горячий душ. Но ее ноги внезапно подкосились и ослабли, и ее охватил приступ головокружения. Ей пришлось ухватиться за кухонный стол, чтобы не упасть. Она знала, что упадет, если попытается подняться по лестнице прямо сейчас, поэтому села, сложила руки на столе, обхватила голову руками и стала ждать, пока ей не станет лучше. Когда сильнейшее головокружение прошло, она вспомнила о бутылке бренди в шкафчике рядом с холодильником и решила, что выпивка может помочь ей прийти в себя. Она купила бренди "Реми Мартин" после смерти Вайолет, потому что Вайолет не одобряла никаких более крепких напитков, чем частично перебродивший яблочный сидр. В качестве акта бунта Нора налила себе бокал бренди, когда вернулась домой с похорон своей тети. Ей это не понравилось, и она вылила большую часть содержимого бокала в канализацию. Но теперь казалось, что глоток бренди остановит ее дрожь. Сначала она подошла к раковине и несколько раз вымыла руки под самой горячей водой, которую только могла вытерпеть, используя как мыло, так и большое количество жидкости для мытья посуды Ivory, удаляя все следы пятен. Когда она закончила, ее руки были красными и выглядели ободранными. Она поставила на стол бутылку бренди и стакан. Она читала книги, в которых герои садились за стол с пятой порцией выпивки и тяжелым грузом отчаяния, решив использовать первое, чтобы смыть последнее. Иногда это срабатывало у них, так что, возможно, сработает и у нее. Если бренди могло хоть немного улучшить ее душевное состояние, она была готова выпить всю чертову бутылку. Но у нее не хватило духу быть пышкой. Следующие два часа она провела, потягивая из единственного бокала Remy Martin. Когда она пыталась отвлечься от мыслей о Стреке, ее безжалостно мучили воспоминания о тете Вайолет, а когда она пыталась не думать о Вайолет, она снова возвращалась к Стреку, и когда она заставляла себя выбросить из головы их обоих , она думала о Трэвисе Корнелле, человеке в парке, и размышления о нем тоже не приносили ей утешения. Он казался милым - мягким, вежливым, озабоченным - и он избавился от Стрека. Но, вероятно, он был таким же плохим, как Стрек. Если бы она дала ему хотя бы половину шанса, Корнелл, вероятно, воспользовался бы ею так же, как пытался сделать Стрек. Тетя Вайолет была тираном, извращенным и больным, но все больше казалось, что она была права насчет опасностей взаимодействия с другими людьми. Ах, но собака. Это была совсем другая история. Она не испугалась пса, даже когда он с яростным лаем бросился к парковой скамейке. Каким-то образом она знала, что ретривер - Эйнштейн, как назвал его хозяин, - лаял не на нее, что его гнев был сосредоточен на Стреке. Цепляясь за Эйнштейна, она чувствовала себя в безопасности, несмотря на то, что Стрек все еще нависал над ней. Может быть, ей стоит завести собственную собаку. Вайолет ненавидела саму идею домашних питомцев. Но Вайолет была мертва, навсегда мертва, и ничто не мешало Норе завести собственную собаку. За исключением.. Ну, у нее было странное представление, что никакая другая собака не даст ей такого глубокого чувства безопасности, которое она получила от Эйнштейна. У нее с ретривером установилось мгновенное взаимопонимание. Конечно, из-за того, что собака спасла ее от Стрека, она могла приписывать ему качества, которыми он не обладал. Естественно, она будет рассматривать его как спасителя, своего доблестного опекуна. Но независимо от того, как энергично она пыталась разубедить себя в том, что Эйнштейн был всего лишь собакой, такой же, как и все остальные, она все еще чувствовала, что он особенный, и была убеждена, что никакая другая собака не даст ей такой степени защиты и дружеского отношения, которые мог обеспечить Эйнштейн. Один-единственный бокал Remy Martin, выпитый за два часа, плюс мысли об Эйнштейне действительно подняли ей настроение. Что еще более важно, бренди и воспоминания о собаке также придали ей смелости подойти к кухонному телефону с решимостью позвонить Трэвису Корнеллу и предложить купить его ретривера. В конце концов, он сказал ей, что владеет собакой всего один день, поэтому не может быть к ней сильно привязан. За подходящую цену он мог бы продать. Она пролистала справочник, нашла номер Корнелла и набрала его. Он ответил после второго гудка. “Алло?” Услышав его голос, она поняла, что любая попытка купить у него собаку даст ему рычаг, с помощью которого он сможет попытаться проникнуть в ее жизнь. Она забыла, что он может быть таким же опасным, как Стрек. “Алло?” повторил он. Нора колебалась. “Алло? Здесь кто-нибудь есть?” Она повесила трубку, не сказав ни слова. Прежде чем она заговорит с Корнеллом о собаке, ей нужно было придумать подход, который каким-то образом отбил бы у него охоту думать, что он может к ней приставать, если на самом деле он похож на Стрека. 5 Когда за несколько минут до пяти зазвонил телефон, Трэвис высыпал банку "Алпо" в миску Эйнштейна. Ретривер с интересом наблюдал за происходящим, облизывая свои отбивные, но ждал, пока из банки не будут выгребены последние кусочки, проявляя сдержанность. Трэвис пошел за телефоном, а Эйнштейн - за едой. Когда никто не ответил на первое приветствие Трэвиса, он снова поздоровался, и собака отвела взгляд от своей миски. Когда Трэвис по-прежнему не получил ответа, он спросил, есть ли кто-нибудь на линии, что, казалось, заинтриговало Эйнштейна, потому что собака прокралась через кухню, чтобы посмотреть на трубку в руке Трэвиса. Трэвис повесил трубку и отвернулся, но Эйнштейн остался стоять, уставившись на настенный телефон. “Вероятно, ошиблись номером”. Эйнштейн взглянул на него, затем снова на телефон. “Или дети, думающие, что они умничают”. Эйнштейн несчастно заскулил. “Что тебя гложет?” Эйнштейн просто стоял, прикованный к телефону. Со вздохом Трэвис сказал: “Что ж, с меня хватит замешательства, с которым я только мог справиться за один день. Если вы хотите выглядеть загадочно, вам придется сделать это без меня ”. Он хотел посмотреть ранние новости, прежде чем готовить себе ужин, поэтому достал из холодильника диетическую пепси и пошел в гостиную, оставив собаку в своеобразном общении с телефоном. Он включил телевизор, сел в большое кресло, откупорил свой "Пепси" - и услышал, как у Эйнштейна возникли какие-то проблемы на кухне. “Что ты там делаешь?” Лязг. Грохот. Звук когтей, скребущих по твердой поверхности. Глухой удар, и еще один. “Какой бы ущерб вы ни причинили, ” предупредил Трэвис, “ вам придется за это заплатить. И как вы собираетесь зарабатывать деньги? Возможно, придется отправиться на Аляску и поработать ездовой собакой ”. На кухне воцарилась тишина. Но только на мгновение. Затем раздалась пара щелчков, скрежет, шорох, снова царапанье когтей. Трэвис был заинтригован вопреки своему желанию. Он использовал пульт дистанционного управления, чтобы выключить звук телевизора. Что-то с грохотом упало на кухонный пол. Трэвис собирался пойти посмотреть, что случилось, но прежде чем он поднялся со стула, появился Эйнштейн. Трудолюбивый пес нес в зубах телефонный справочник. Должно быть, он несколько раз прыгнул на кухонную стойку, где лежала книга, и теребил ее, пока не стащил на пол. Он пересек гостиную и положил книгу перед креслом. “Чего ты хочешь?” Спросил Трэвис. Пес ткнул носом в справочник, затем выжидающе уставился на Трэвиса. “Ты хочешь, чтобы я кому-нибудь позвонил?” “Гав”. “Кто?” Эйнштейн снова уткнулся носом в телефонную книгу. Трэвис сказал: “Теперь, кому бы ты хотел, чтобы я позвонил? Лесси, Рин Тин Тин, Старому крикуну?” Ретривер уставился на него своими темными, не похожими на собачьи, глазами, которые были более выразительными, чем когда-либо, но недостаточными для того, чтобы передать, чего хочет животное. “Послушай, может быть, ты и можешь читать мои мысли, - сказал Трэвис, - но я не могу прочитать твои”. Разочарованно поскуливая, ретривер вышел из комнаты и исчез за углом в коротком коридоре, который вел в ванную и две спальни. Трэвис подумывал последовать за ними, но решил подождать и посмотреть, что будет дальше. Меньше чем через минуту Эйнштейн вернулся, неся в зубах фотографию в золотой рамке восемь на десять. Он бросил ее рядом с телефонным справочником. Это была фотография Полы, которую Трэвис держал на комоде в спальне. Она была сделана в день их свадьбы, за десять месяцев до ее смерти. Она выглядела красивой - и обманчиво здоровой. “Ничего хорошего, мальчик. Я не могу призывать мертвых”. Эйнштейн фыркнул, как будто хотел сказать, что Трэвис тупоголовый. Он подошел к журнальной стойке в углу, опрокинул ее, рассыпав содержимое, и вернулся с номером Time, который бросил рядом с фотографией в золотой рамке. Передними лапами он царапал журнал, открывая его и листая страницы, порвав несколько в процессе. Придвинувшись к краю кресла и наклонившись вперед, Трэвис с интересом наблюдал за происходящим. Эйнштейн пару раз останавливался, чтобы изучить открытые страницы журнала, затем продолжал листать его. Наконец, он наткнулся на автомобильную рекламу, на которой была изображена эффектная модель-брюнетка. Он посмотрел на Трэвиса, потом на объявление, снова на Трэвиса и замычал. “Я тебя не понимаю”. Снова полистав страницы, Эйнштейн нашел объявление, на котором улыбающаяся блондинка держала сигарету. Он фыркнул на Трэвиса. “Машины и сигареты? Хочешь, я куплю тебе машину и пачку ”Вирджиния Слимс"?" После очередного похода к перевернутой стойке с журналами Эйнштейн вернулся с экземпляром журнала о недвижимости, который по-прежнему приходил по почте каждый месяц, хотя Трэвис уже два года не занимался рэкетом. Пес порылся и в этом, пока не нашел объявление, в котором фигурировала симпатичная брюнетка-продавщица недвижимости в куртке Century 21. Трэвис посмотрел на фотографию Полы, на блондинку, курящую сигарету, на бойкого агента Century 21, вспомнил другое объявление с брюнеткой и автомобилем и спросил: “Женщина? Ты хочешь, чтобы я позвонил ... какой-нибудь женщине?” Эйнштейн рявкнул. “Кто?” Своими челюстями Эйнштейн мягко взял Трэвиса за запястье и попытался вытащить его из кресла. “Ладно, ладно, отпусти. Я пойду за тобой”. Но Эйнштейн не хотел рисковать. Он не отпускал запястье Трэвиса, заставляя своего хозяина идти, пригнувшись, через всю гостиную и столовую, на кухню, к настенному телефону. Там он, наконец, отпустил Трэвиса. “Кто?” Снова спросил Трэвис, но внезапно понял. Была только одна женщина, с которой познакомились и он, и собака. “Это не та леди, которую мы встретили сегодня в парке?” Эйнштейн начал вилять хвостом. “И ты думаешь, что это тот, кто только что позвонил нам?” Хвост завилял быстрее. “Откуда ты мог знать, кто был на линии? Она не сказала ни слова. И вообще, что ты здесь делаешь? Сводничество?” Собака дважды гавкнула. “Ну, она, конечно, была хорошенькой, но она была не в моем вкусе, парень. Немного странно, тебе не показалось?” Эйнштейн облаял его, подбежал к кухонной двери и дважды прыгнул на нее, повернулся к Трэвису и снова залаял, обежал вокруг стола, лая всю дорогу, бросился к двери и прыгнул на нее еще раз, и постепенно стало очевидно, что он чем-то сильно встревожен. О женщине. Сегодня днем в парке у нее были какие-то неприятности. Трэвис вспомнил ублюдка в шортах для бега. Он предложил женщине помочь, а она отказалась. Но неужели она передумала и позвонила ему несколько минут назад только для того, чтобы обнаружить, что у нее не хватило смелости объяснить свое бедственное положение? “Ты действительно думаешь, что звонил именно он?” Хвост снова начал вилять. “Ну ... даже если бы это была она, неразумно вмешиваться”. Ретривер бросился на Трэвиса, схватил его за правую штанину джинсов и яростно встряхнул, чуть не потеряв равновесие. “Уже все в порядке! Я сделаю это. Достань мне этот чертов справочник ”. Эйнштейн отпустил его и выбежал из комнаты, поскользнувшись на скользком линолеуме. Он вернулся с справочником в зубах. Только когда Трэвис взял телефонную книгу, он понял, что ожидал, что собака поймет его просьбу. Теперь Трэвис считал само собой разумеющимся необычайный интеллект и способности животного. С содроганием он также осознал, что собака не принесла бы справочник к нему в гостиную, если бы не понимала назначения такой книги. “Клянусь Богом, мохнатая морда, тебя хорошо назвали, не так ли?” 6 Хотя Нора обычно ужинала не раньше семи, она была голодна. Утренняя прогулка и бокал бренди разогрели в ней аппетит, который не могли испортить даже мысли о Стреке. Ей не хотелось готовить, поэтому она приготовила блюдо со свежими фруктами и немного сыра, а также разогретый в духовке круассан. Обычно Нора ужинала в своей комнате, в постели с журналом или книгой, потому что там она была счастливее всего. Сейчас, когда она готовила блюдо, чтобы отнести наверх, зазвонил телефон. Стрек. Это, должно быть, он. Кто же еще? Ей звонили редко. Она замерла, прислушиваясь к звонку телефона. Даже после того, как звонок прекратился, она прислонилась к кухонной стойке, чувствуя слабость, ожидая, что звонок начнется снова. 7 Когда Нора Девон не ответила на звонок, Трэвис был готов вернуться к вечерним новостям по телевизору, но Эйнштейн все еще был взволнован. Ретривер вспрыгнул на стойку, схватил лапой справочник, снова стащил его на пол, схватил зубами и поспешил вон из кухни. Заинтересованный дальнейшими действиями пса, Трэвис последовал за ним и обнаружил, что тот ждет у входной двери, все еще держа в зубах телефонную книгу. “Что теперь?” Эйнштейн положил лапу на дверь. “Ты хочешь прогуляться?” Пес заскулил, но звук был приглушен справочником у него во рту. “Что ты собираешься делать с телефонной книгой? Закопай ее, как кость? В чем дело?” Хотя Трэвис не получил ответов ни на один из своих вопросов, он открыл дверь и выпустил ретривера на золотое послеполуденное солнце. Эйнштейн бросился прямо к пикапу, припаркованному на подъездной дорожке. Он стоял у пассажирской двери, оглядываясь назад с выражением, которое можно было бы принять за нетерпение. Трэвис подошел к грузовику и посмотрел вниз на ретривера. Он вздохнул. “Я подозреваю, что ты хочешь куда-то поехать, и я подозреваю, что ты имеешь в виду не офисы телефонной компании”. Уронив справочник, Эйнштейн вскочил, уперся передними лапами в дверь грузовика и стоял там, глядя через плечо на Трэвиса. Он залаял. “Вы хотите, чтобы я нашел адрес мисс Девон в телефонной книге и поехал туда. Это все?” Один гав. “Извини”, - сказал Трэвис. “Я знаю, что она тебе понравилась, но я не ищу женщину. Кроме того, она не в моем вкусе. Я уже говорил тебе это. И я тоже не в ее вкусе. Дело в том, что у меня есть предчувствие, что никто в ее вкусе. Залаяла собака. ‘НЕТ Собака спрыгнула на землю, бросилась к Трэвису и снова вцепилась в штанину его джинсов. “Нет”, - сказал он, протягивая руку и хватая Эйнштейна за воротник. “Нет смысла копаться в моем гардеробе, потому что я не пойду”. Эйнштейн отпустил ее, вывернулся из его хватки и побежал к длинной клумбе ярко цветущих нетерпеливцев, где начал яростно копать, разбрасывая искалеченные цветы по лужайке позади себя. “Что ты сейчас делаешь, ради бога?” Собака продолжала усердно копать, прокладывая себе путь через грядку взад и вперед, очевидно, намереваясь полностью уничтожить ее. “Эй, прекрати это!” Трэвис поспешил к ретриверу. Эйнштейн перебежал на другой конец двора и начал копать яму в траве. Трэвис пошел за ним. Эйнштейн снова убежал в другой угол лужайки, где начал вырывать еще больше травы, затем к купальне для птиц, которую попытался подорвать, затем вернулся к тому, что осталось от нетерпеливцев. Не сумев поймать ретривера, Трэвис, наконец, остановился, набрал воздуха и крикнул: “Хватит!” Эйнштейн перестал копаться в цветах и поднял голову, изо рта у него свисали змеящиеся хвостики кораллово-красных нетерпеливок. “Мы пойдем”, - сказал Трэвис. Эйнштейн бросил цветы и осторожно вышел из руин на лужайку. “Без фокусов”, - пообещал Трэвис. “Если это так много для тебя значит, тогда мы пойдем к этой женщине. Но одному Богу известно, что я собираюсь ей сказать”. 8 С тарелкой для ужина в одной руке и бутылкой Evian в другой Нора шла по коридору первого этажа, успокоенная видом света, горящего в каждой комнате. На верхней площадке она локтем щелкнула выключателем света в холле второго этажа. Ей нужно было включить много лампочек в свой следующий заказ в продуктовом магазине, потому что она намеревалась оставить весь свет включенным днем и ночью в обозримом будущем. Это были расходы, на которые она ни в малейшей степени не жаловалась. Все еще воодушевленная бренди, она начала тихонько напевать про себя, направляясь в свою комнату: “Лунная река шире мили.. Она вошла в дверь. Стрек лежал на кровати. Он ухмыльнулся и сказал: “Привет, детка”. На мгновение она подумала, что это галлюцинация, но когда он заговорил, она поняла, что он реален, и она вскрикнула, и блюдо выпало у нее из рук, рассыпав фрукты и сыр по полу. “О боже, какой ужасный беспорядок ты устроила”, - сказал он, садясь и свешивая ноги с края кровати. На нем все еще были его шорты для бега, спортивные носки и кроссовки; больше ничего. “Но сейчас нет необходимости убирать это. Сначала нужно позаботиться о других делах. Я долго ждал, когда ты поднимешься наверх. Ждал и думал о тебе ... Готовился к тебе ... “ Он встал. “А теперь пришло время научить вас тому, чему вы никогда не учились”. Нора не могла пошевелиться. Не могла дышать. Должно быть, он пришел в дом прямо из парка раньше нее. Он взломал дверь, не оставив никаких следов взлома, и ждал здесь, на кровати, все то время, пока она потягивала бренди на кухне. Было что-то в его ожидании здесь, наверху, что было более жутким, чем все остальное, что он делал, ожидая и дразня себя ее обещанием, получая удовольствие от того, что слушал, как она слоняется внизу, не подозревая о его присутствии. Когда он закончит с ней, убьет ли он ее? Она повернулась и выбежала в коридор второго этажа. Когда она положила руку на стойку перил на верхней площадке лестницы и начала спускаться, она услышала Стрека за спиной хет. Она бросилась вниз по ступенькам, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз, в ужасе от того, что может подвернуть лодыжку и упасть, и на площадке у нее чуть не подогнулось колено, и она споткнулась, но продолжала идти, спрыгнув с последнего пролета в холл первого этажа. Схватив ее сзади за мешковатые плечи платья, Стрек развернул ее лицом к себе. 9 Когда Трэвис свернул к тротуару перед домом в Девоне, Эйнштейн встал на переднее сиденье, положил обе передние лапы на дверную ручку, навалился всем своим весом и открыл дверь. Еще один ловкий трюк. Он выскочил из грузовика и галопом помчался по дорожке перед домом, прежде чем Трэвис нажал на ручной тормоз и заглушил двигатель. Через несколько секунд Трэвис достиг подножия ступенек веранды как раз вовремя, чтобы увидеть ретривера на крыльце, который встал на задние лапы и ударил передней по дверному звонку. Изнутри был слышен звонок. Поднимаясь по ступенькам, Трэвис сказал: “Итак, что, черт возьми, на тебя нашло?” Собака снова позвонила в колокольчик. “Дай ей шанс...” Когда Эйнштейн нажал на кнопку в третий раз, Трэвис услышал мужской крик от гнева и боли. Затем женский крик о помощи. Лая так же яростно, как вчера в лесу, Эйнштейн царапал когтями дверь, как будто действительно верил, что сможет прорваться сквозь нее. Протиснувшись вперед, Трэвис заглянул сквозь прозрачный участок витражного окна. Коридор был ярко освещен, поэтому он смог разглядеть двух борющихся людей всего в нескольких футах от него. Эйнштейн лаял, рычал, сходил с ума. Трэвис подергал дверь и обнаружил, что она заперта. Он локтем разбил пару витражных стекол, просунул руку внутрь, нащупал замок, нашел его и цепочку безопасности и вошел внутрь как раз в тот момент, когда парень в спортивных шортах оттолкнул женщину в сторону и повернулся к нему лицом. Эйнштейн не дал Трэвису шанса действовать. Ретривер помчался по коридору прямо к бегущему. Парень отреагировал так, как отреагировал бы любой, увидев атакующую собаку такого размера, как эта: он побежал. Женщина попыталась подставить ему подножку, и он споткнулся, но не упал. В конце коридора он захлопнул вращающуюся дверь и скрылся из виду. Эйнштейн промчался мимо Норы Девон и на полном ходу достиг все еще вращающейся двери, идеально рассчитав момент своего приближения, проскочив в проем, когда дверь качнулась внутрь. Он исчез вслед за бегущей. В комнате за вращающейся дверью - кухне, как догадался Трэвис, - было много лая, рычания и криков. Что-то с грохотом упало, затем что-то еще издало еще более громкий треск, и бегун выругался, а Эйнштейн издал злобный звук, от которого у Трэвиса мурашки побежали по коже, и шум усилился. Он подошел к Норе Девон. Она стояла, прислонившись к столбику перил у подножия лестницы. Он спросил: “Ты в порядке?” “Он почти… почти.. “Но он этого не сделал”, - предположил Трэвис. “Нет”. Он дотронулся до крови на ее подбородке. “Ты ранена”. “Его кровь”, - сказала она, увидев ее на кончиках пальцев Трэвиса. “Я укусила этого ублюдка”. Она посмотрела на вращающуюся дверь, которая теперь перестала двигаться. “Не позволяйте ему обижать собаку”. “Вряд ли”, - сказал Трэвис. Шум на кухне стих, когда Трэвис толкнул вращающуюся дверь. Два стула со спинками-лесенками были опрокинуты. Большая керамическая банка из-под печенья в голубой цветочек валялась вдребезги на кафельном полу, а по всей комнате были разбросаны овсяные печенья, некоторые целые, некоторые разломанные, а некоторые раздавленные. Бегун сидел в углу, подтянув босые ноги и оборонительно скрестив руки на груди. У мужчины отсутствовал один ботинок, и Трэвис заподозрил, что им завладела собака. Правая рука бегуньи кровоточила, что, очевидно, было делом рук Норы Девон. У него также шла кровь из левой икры, но эта рана оказалась результатом укуса собаки. Эйнштейн охранял его, оставаясь вне досягаемости удара, но готовый вцепиться в бегущего, если тот окажется достаточно глуп, чтобы попытаться покинуть угол. “Хорошая работа”, - сказал Трэвис собаке. “Действительно, очень хорошая”. Эйнштейн издал скулящий звук, означавший принятие похвалы. Но когда бегун начал двигаться, радостное поскуливание мгновенно превратилось в рычание. Эйнштейн рявкнул на мужчину, который снова отпрянул в угол. “Тебе конец”, - сказал Трэвис бегуну. “Он укусил меня! Они оба укусили меня”. Раздраженная ярость. Изумление. Неверие. “Порхай надо мной”. Как и многие хулиганы, которые всю свою жизнь добивались своего, этот человек был потрясен, обнаружив, что ему могут причинить боль, избить. Опыт научил его, что люди всегда отступали, если он давил на них достаточно сильно и если у него сохранялся безумно-злой взгляд. Он думал, что никогда не сможет проиграть. Теперь его лицо было бледным, и он выглядел так, словно находился в состоянии шока. Трэвис подошел к телефону и вызвал полицию. ПЯТЬ 1 Поздно утром в четверг, 20 мая, когда Винсент Наско вернулся из своего однодневного отпуска в Акапулько, он забрал Times в международном аэропорту Лос-Анджелеса, прежде чем сесть в пригородный микроавтобус - они называли его лимузином, но это был именно микроавтобус - обратно в округ Ориндж. Он читал газету по дороге в свой таунхаус в Хантингтон-Бич и на третьей странице увидел статью о пожаре в лабораториях Банодайн в Ирвине. Пожар вспыхнул вскоре после шести часов вчерашнего утра, когда Винс направлялся в аэропорт, чтобы успеть на самолет в Акапулько. Одно из двух зданий Banodyne было уничтожено до того, как пожарные взяли пламя под контроль. Люди, которые наняли Винса убить Дэвиса Уэзерби, Лоутона Хейнса, Ярбеков и Хадстонов, почти наверняка наняли поджигателя, чтобы поджечь Банодайн. Казалось, они пытались уничтожить все записи о проекте Фрэнсиса, как те, что хранились в файлах Banodyne, так и те, что были в умах ученых, участвовавших в исследовании. Газета ничего не сказала об оборонных контрактах Banodyne, которые, по-видимому, не были достоянием общественности. О компании говорили как о “лидере в отрасли генной инженерии, уделяющем особое внимание разработке революционно новых лекарств, полученных на основе исследований рекомбинантной ДНК”. В огне погиб ночной сторож. Times не предоставила никаких объяснений относительно того, почему он не смог спастись от огня. Винс решил, что парень был убит злоумышленниками, а затем сожжен, чтобы скрыть убийство. Пригородный фургон довез Винса до входной двери его таунхауса. В комнатах было прохладно и сумрачно. На полу без ковра каждый шаг был твердым и четким, гулким эхом отдаваясь в почти пустом доме. Он владел этим местом два года, но так и не обставил его полностью. Фактически, в столовой, кабинете и двух из трех спален не было ничего, кроме дешевых штор для уединения. Винс считал, что таунхаус был промежуточной станцией, временным пристанищем, из которого он однажды переедет в дом на пляже в Ринконе, где о прибое и серфингистах ходили легенды, где бескрайнее волнующееся море было подавляющим фактом жизни. Но его неспособность обставить свое нынешнее жилище не имела ничего общего с его временным статусом в его планах. Ему просто нравились голые белые стены, чистые бетонные полы и пустые комнаты. Когда Винс в конце концов купил дом своей мечты, он намеревался выложить полы и стены в каждой из его больших комнат полированной белой керамической плиткой. Здесь не было бы ни дерева, ни камня, ни кирпича, ни текстурированных поверхностей, создающих визуальное “тепло”, которое, казалось, ценили другие люди. Мебель будет изготовлена по его спецификациям с несколькими слоями глянцевой белой эмали и обита белым винилом. Единственными отклонениями, которые он допустит от всех этих блестящих белых поверхностей, будут необходимое использование стекла и полированной стали. Тогда, там, заключенный таким образом, он впервые в своей жизни, наконец, почувствовал бы себя спокойно и как дома. Теперь, распаковав свой чемодан, он спустился на кухню, чтобы приготовить обед. Тунец. Три яйца вкрутую. Полдюжины ржаных крекеров. Два яблока и апельсин. Бутылка Gatorade. На кухне был маленький столик и один стул в углу, но он поел наверху, в скудно обставленной хозяйской спальне. Он сел в кресло у окна, выходящего на запад. Океан был всего в квартале отсюда, по другую сторону Прибрежного шоссе и за широким общественным пляжем, и со второго этажа он мог видеть бурлящую воду. Небо было частично затянуто тучами, поэтому море было испещрено солнечными бликами и тенями. В некоторых местах это выглядело как расплавленный хром, но в других местах это могло быть бурлящей массой темной крови. День был теплым, хотя и казался странно холодным, зимним. Глядя на океан, он всегда чувствовал, что приливы и отливы крови по его венам и артериям полностью соответствуют ритму приливов и отливов. Закончив есть, он некоторое время сидел в единении с морем, напевая что-то себе под нос, глядя на свое слабое отражение в стекле, как будто вглядываясь сквозь стенку аквариума, хотя даже сейчас чувствовал, что находится внутри океана, далеко под волнами, в чистом, прохладном, бесконечном мире тишины. Позже во второй половине дня он поехал на своем фургоне в Ирвин и нашел лабораторию Банодайн. Действие "Банодайн" происходило на фоне гор Санта-Ана. У компании было два здания на участке площадью в несколько акров, который был удивительно велик в районе такой дорогой недвижимости: одно Г-образное двухэтажное строение и более крупное V-образное одноэтажное строение всего с несколькими узкими окнами, которые придавали ему вид крепости. Оба были очень современными по дизайну, поразительное сочетание плоских плоскостей и чувственных изгибов, облицованных темно-зеленым и серым мрамором, весьма привлекательным. Окруженные автостоянкой для сотрудников и огромными просторами ухоженной травы, затененные несколькими пальмами и коралловыми деревьями, здания на самом деле были больше, чем казались, поскольку их истинный масштаб был искажен и уменьшен этим огромным участком плоской земли. Огонь распространился только на V-образное здание, в котором располагались лаборатории. Единственными признаками разрушения были несколько разбитых окон и пятна сажи на мраморе над этими узкими отверстиями. Собственность не была обнесена стеной или ограждением, поэтому Винс мог бы войти на нее с улицы, если бы пожелал, хотя на трехполосной въездной дороге были простые ворота и будка охраны. Судя по оружию на поясе охранника и слегка отталкивающему виду здания, в котором располагались исследовательские лаборатории, Винс подозревал, что газоны контролируются электроникой и что ночью сложные системы сигнализации предупреждают сторожей о присутствии незваного гостя еще до того, как он сделает больше нескольких шагов по траве. Поджигатель, должно быть, был опытен не только в разжигании пожаров; он также должен был обладать обширными знаниями о системах безопасности. Винс проехал мимо этого места, затем развернулся и поехал с другой стороны. Подобно призрачному присутствию, тени облаков медленно двигались по лужайке и скользили вверх по стенам зданий. Что-то в Banodyne придавало ему зловещий - возможно, даже слегка зловещий - вид. И Винс не думал, что позволял своему представлению об этом месте быть чрезмерно окрашенным исследованиями, которые, как он знал, проводились там. Он поехал домой в Хантингтон-Бич. Отправившись в Банодайн в надежде, что осмотр этого места поможет ему решить, как действовать дальше, он был разочарован. Он все еще не знал, что делать дальше. Он не мог понять, кому он мог бы продать свою информацию по цене, стоящей того риска, на который он шел. Не правительству США: это была их информация с самого начала. И не Советам, естественному противнику, поскольку именно Советы заплатили ему за убийство Уэзерби, Ярбеков, Хадстонов и Хейнсов. Конечно, он не мог доказать , что работал на Советы. Они поступили умно, наняв такого фрилансера, как он. Но он работал на этих людей так же часто, как брал контракты у мафии, и, основываясь на десятках улик за эти годы, решил, что они были советскими. Время от времени он общался с людьми, не являющимися обычными тремя контактами в Лос-Анджелесе, и неизменно они говорили с чем-то похожим на русский акцент. Более того, их цели обычно были политическими, по крайней мере в некоторой степени, или, как в случае с убийствами Банодайн, военными целями. И их информация всегда оказывалась более тщательной, точной и изощренной, чем информация, которую ему давала мафия, когда он заключал контракт на простое бандитское убийство. Так кто же заплатит за такую секретную оборонную информацию, если не США или Советы? Какой-нибудь диктатор из третьего мира ищет способ обойти ядерный потенциал самых могущественных стран? Проект Фрэнсиса мог бы дать какому-нибудь карманному Гитлеру это преимущество, возвысить его до уровня мировой державы, и он мог бы хорошо заплатить за это. Но кто хотел рисковать, имея дело с типами Каддафи? Только не Винс. Кроме того, он обладал информацией о существовании революционных исследований в Банодайн, но у него не было подробных файлов о том, как были достигнуты чудеса проекта Фрэнсиса. У него было меньше возможностей для продажи, чем он думал сначала. Однако в глубине его сознания со вчерашнего дня росла идея. Теперь, когда он продолжал ломать голову над потенциальным покупателем своей информации, эта идея расцвела. Собака. Вернувшись домой, он сидел в своей спальне, уставившись на море. Он сидел там даже после наступления темноты, когда воды больше не было видно, и думал о собаке. Хадстон и Хейнс так много рассказали ему о ретривере, что он начал понимать, что его знания о проекте Фрэнсиса, хотя и потенциально взрывоопасные и ценные, не были и на тысячную долю ценнее самой собаки. Ретривера можно было эксплуатировать многими способами; это была денежная машина с хвостом. Во-первых, он, вероятно, мог продать его обратно правительству или русским за кучу наличных. Если бы он смог найти собаку, то смог бы достичь финансовой независимости. Но как он мог его обнаружить? По всей южной Калифорнии, должно быть, ведутся тихие поиски - почти секретные, но гигантские. Министерство обороны направило бы огромные силы на охоту, и если бы пути Винса пересеклись с этими поисковиками, они захотели бы знать, кто он такой. Он не мог позволить себе привлекать к себе внимание. Более того, если бы он провел свой собственный поиск в ближайших предгорьях Санта-Аны, куда почти наверняка скрылись беглецы из лаборатории, он мог бы натолкнуться не на то, что нужно. Он может пропустить золотистого ретривера и наткнуться на Постороннего, и это может быть опасно. Смертельно опасно. За окном спальни ночное небо, затянутое облаками, и море сливались воедино в черноте, такой же темной, как обратная сторона луны. 2 В четверг, через день после того, как Эйнштейн загнал Артура Стрека в угол на кухне Норы Девон, Стреку было предъявлено обвинение во взломе и проникновении, нападении и нанесении побоев и попытке изнасилования. Поскольку он ранее был осужден за изнасилование и отбыл два года из трехлетнего срока, его залог был высоким; он не мог его внести. И поскольку он не мог найти поручителя, который доверял бы ему, ему, казалось, было суждено оставаться в тюрьме до тех пор, пока его дело не дойдет до суда, что стало большим облегчением для Норы. В пятницу она пошла на ланч с Трэвисом Корнеллом. Она была поражена, услышав, что принимает его приглашение. Это правда, что Трэвис, казалось, был искренне потрясен, узнав об ужасе и преследовании, которым она подверглась от рук Стрека, и это также правда, что в какой-то степени она была обязана своим достоинством и, возможно, своей жизнью его появлению в предпоследний момент. Тем не менее, годы внушения паранойи тети Вайолет не могли быть смыты за несколько дней, и осадок необоснованной подозрительности и настороженности не покидал Нору. Она была бы встревожена, может быть, даже раздавлена, если бы Трэвис внезапно попытался овладеть ею силой, но она бы не удивилась. Поскольку ее с раннего детства приучали ожидать от людей худшего, она могла удивляться только доброте и состраданию. Тем не менее, она пошла с ним на ланч. Сначала она не знала почему. Однако ей не пришлось долго думать, чтобы найти ответ: собака. Она хотела быть рядом с собакой, потому что с ней чувствовала себя в безопасности и потому что никогда раньше она не получала такой безудержной привязанности, какую расточал на нее Эйнштейн. Ранее она никогда не была объектом чьей-либо привязанности, и ей это нравилось, даже если исходило от животного. Кроме того, в глубине души Нора знала, что Трэвису Корнеллу, должно быть, полностью можно доверять, потому что Эйнштейн доверял ему, а Эйнштейна, похоже, было нелегко обмануть. Они пообедали в кафе &# 233;, в котором было несколько столиков с полотняными занавесками снаружи, в кирпичном патио, под зонтиками в белую и синюю полоску, где им разрешили пристегнуть поводок собаки к ножке стола из кованого железа и оставить ее при себе. Эйнштейн вел себя хорошо, большую часть времени лежал тихо. Время от времени он поднимал голову и смотрел на них своими проникновенными глазами, пока они не отдавали остатки пищи, хотя он и не был против этого. У Норы не было большого опыта общения с собаками, но она считала, что Эйнштейн был необычайно бдительным и любознательным. Он часто менял позу, чтобы понаблюдать за другими посетителями, которые казались ему заинтригованными. Нора была заинтригована всем. Это была ее первая трапеза в ресторане, и хотя она читала о людях, обедающих и ужинающих в тысячах ресторанов в бесчисленных романах, она все еще была поражена и восхищена каждой деталью. Одинокая роза в молочно-белой вазе. Коробочки со спичками, на которых выбито название заведения. Способ, которым сливочное масло формовалось в круглые лепешки с цветочным рисунком на каждой, затем подавалось в миске с колотым льдом. Ломтик лимона в ледяной воде. Вилка для охлажденного салата была особенно восхитительным штрихом. “Посмотри на это”, - сказала она Трэвису после того, как их блюда были поданы и официант удалился. Он нахмурился, глядя на ее тарелку, и спросил: “Что-то не так?” “Нет, нет. Я имею в виду… эти овощи”. “Морковка, кабачок”. “Где они берут их такими крошечными? И посмотрите, как они зазубринили края этого помидора. Все такое красивое. Как они вообще находят время, чтобы сделать все таким красивым? ” Она знала, что эти вещи, которые ее удивляли, были вещами, которые он принимал как должное, знала, что ее изумление свидетельствовало о недостатке у нее опыта и утонченности, заставляя ее казаться ребенком. Она часто краснела, иногда заикалась от смущения, но не могла удержаться от комментариев по поводу этих чудес. Трэвис улыбался ей почти непрерывно, но, слава Богу, это не была покровительственная улыбка; казалось, он искренне радовался тому удовольствию, которое она получала от новых открытий и маленькой роскоши. К тому времени, как они покончили с кофе и десертом - пирогом с киви для нее, клубникой со сливками для Трэвиса и шоколадом "клер", которым Эйнштейну не пришлось ни с кем делиться, - Нора была вовлечена в самый долгий разговор в своей жизни. Они провели два с половиной часа без неловкого молчания, в основном обсуждая книги, потому что, учитывая затворническую жизнь Норы, любовь к книгам была практически единственным, что у них было общего. Это и одиночество. Он, казалось, искренне интересовался ее мнением о романистах, и у него были некоторые захватывающие идеи о книгах, идеи, которые ускользали от нее. За один день она рассмеялась больше, чем за целый год. Но этот опыт был настолько волнующим, что у нее иногда кружилась голова, и к тому времени, как они вышли из ресторана, она не могла точно вспомнить ничего из того, что они на самом деле говорили; все было как в тумане. Она испытывала сенсорную перегрузку, аналогичную той, которую мог бы испытывать примитивный житель племени, внезапно оказавшийся в центре Нью-Йорка, и ей требовалось время, чтобы переварить все, что с ней произошло. Пройдя пешком до кафе от ее дома, где Трэвис оставил свой пикап, они теперь проделали обратный путь пешком, и Нора всю дорогу держала собаку на поводке. Эйнштейн никогда не пытался отстраниться от нее, никогда не запутывал поводок вокруг ее ног, а шел рядом с ней или перед ней, послушный, время от времени поглядывая на нее с милым выражением лица, которое заставляло ее улыбаться. “Он хороший пес”, - сказала она. “Очень хороший”, - согласился Трэвис. “Такой воспитанный”. “Обычно”. “И такой милый”. “Не льсти ему слишком сильно”. “Ты боишься, что он станет тщеславным?” “Он уже тщеславен”, - сказал Трэвис. “Будь он еще тщеславнее, с ним было бы невозможно жить”. Пес оглянулся на Трэвиса и громко чихнул, словно высмеивая комментарий своего хозяина. Нора рассмеялась. “Иногда кажется, что он понимает каждое твое слово”. “Иногда”, - согласился Трэвис. Когда они подъехали к дому, Нора хотела пригласить его войти. Но она не была уверена, что приглашение покажется слишком смелым, и она боялась, что Трэвис неправильно истолкует его. Она знала, что ведет себя как нервная старая дева, знала, что может - и должна - доверять ему, но в ее памяти внезапно возникла тетя Вайолет, полная страшных предупреждений о мужчинах, и Нора не могла заставить себя поступить так, как считала правильным. День был идеальным, и она боялась продлевать его еще больше, опасаясь, что случится что-нибудь, что запятнает все воспоминания, не оставив ей ничего хорошего, поэтому она просто поблагодарила его за обед и даже не осмелилась пожать ему руку. Однако она наклонилась и обняла собаку. Эйнштейн уткнулся носом ей в шею и один раз лизнул в горло, заставив ее хихикнуть. Она никогда раньше не слышала, чтобы она хихикала. Она бы прижалась к нему и гладила часами, если бы ее энтузиазм по отношению к собаке не сделал по сравнению с этим ее настороженность к Трэвису еще более очевидной. Стоя в открытой двери, она наблюдала, как они сели в пикап и уехали. Трэвис помахал ей рукой. Она тоже помахала рукой. Затем грузовик достиг угла и начал поворачивать направо, скрываясь из виду, и Нора пожалела о своей трусости, пожалела, что не пригласила Трэвиса зайти ненадолго. Она почти побежала за ними, почти выкрикнула его имя и почти бросилась вниз по ступенькам на тротуар в погоне. Но потом грузовик уехал, и она снова осталась одна. Она неохотно вошла в дом и закрыла дверь, отгородившись от яркого внешнего мира. 3 Представительский вертолет Bell JetRanger пронесся над заросшими деревьями ущельями и лысеющими хребтами предгорий Санта-Аны, его тень бежала впереди, потому что солнце клонилось к закату в пятницу днем. Подъезжая к началу каньона Святого Джима, Лемюэл Джонсон выглянул в окно пассажирского салона и увидел четыре патрульные машины окружного шерифа, выстроившиеся вдоль узкой грунтовой дорожки внизу. Пара других транспортных средств, включая фургон коронера и джип "Чероки", который, вероятно, принадлежал жертве, были припаркованы у каменной хижины. У пилота едва хватило места, чтобы посадить вертолет на поляне. Еще до того, как двигатель заглох и бронзовые от солнца винты начали замедляться, Лем выскочил из машины и поспешил к каюте, а его правая рука, Клифф Сомс, последовал за ним. Уолт Гейнс, окружной шериф, вышел из кабины при приближении Лема. Гейнс был крупным мужчиной ростом шесть футов четыре дюйма и весом по меньшей мере двести фунтов, с огромными плечами и бочкообразной грудью. Его кукурузно-желтые волосы и васильково-голубые глаза придавали бы ему вид киношного идола, если бы его лицо не было таким широким, а черты грубыми. Ему было пятьдесят пять, выглядел он на сорок, и волосы у него были лишь немного длиннее, чем за двадцать лет службы в морской пехоте. Хотя Лем Джонсон был чернокожим, настолько же смуглым, насколько Уолт был белым, хотя он был на семь дюймов ниже и на шестьдесят фунтов легче Уолта, хотя он происходил из чернокожей семьи высшего среднего класса, в то время как предки Уолта были бедным белым отребьем из Кентукки, хотя Лем был на десять лет моложе шерифа, эти двое были друзьями. Больше, чем друзья. Приятели. Они вместе играли в бридж, вместе ходили на глубоководную рыбалку и получали неподдельное удовольствие, сидя в шезлонгах во внутреннем дворике одного или другого дома, попивая пиво Corona и решая все мировые проблемы. Их жены даже стали лучшими подругами, что, по словам Уолта, было “настоящим чудом, потому что этой женщине никогда не нравился никто, с кем я ее знакомил за тридцать два года”. Для Лема его дружба с Уолтом Гейнсом также была чудом, поскольку он был не из тех, кто легко заводит друзей. Он был трудоголиком, и у него не было досуга, чтобы тщательно развить знакомство до более прочных отношений. Конечно, в тщательном воспитании Уолта не было необходимости; они сошлись во мнениях при первой встрече, распознали схожие взгляды друг в друге. К тому времени, когда они были знакомы шесть месяцев, казалось, что они были близки с детства. Лем ценил их дружбу почти так же сильно, как свой брак с Карен. Давление его работы было бы труднее выносить, если бы он время от времени не мог выпустить пар с Уолтом. Теперь, когда лопасти вертолета замолкли, Уолт Гейнс сказал: “Не могу понять, почему убийство старого седого жителя каньона могло заинтересовать вас, федералов”. “Хорошо”, - сказал Лем. “Ты не должен этого понимать, и ты действительно не хочешь знать”. “В любом случае, я точно не ожидал, что ты придешь сам. Думал, ты пришлешь кого-нибудь из своих приспешников ”. “Агентам АНБ не нравится, когда их называют лакеями”, - сказал Лем. Глядя на Клиффа Сомса, Уолт сказал: “Но ведь именно так он обращается с вами, ребята, не так ли? Как с лакеями?” “Он тиран”, - подтвердил Клифф. Ему был тридцать один год, у него были рыжие волосы и веснушки. Он больше походил на серьезного молодого проповедника, чем на агента Агентства национальной безопасности. “Ну, Клифф, ” сказал Уолт Гейнс, - ты должен понять, откуда взялся Лем. Его отец был забитым чернокожим бизнесменом, который никогда не зарабатывал больше двухсот тысяч в год. Видите ли, он был обделен. Итак, Лем, он считает, что должен заставлять вас, белых мальчиков, прыгать через обручи при любой возможности, чтобы компенсировать все эти годы жестокого угнетения ”. “Он заставляет меня называть его “Масса", - сказал Клифф. “Я в этом не сомневаюсь”, - сказал Уолт. Лем вздохнул и сказал: “Вы двое примерно такие же забавные, как травма паха. Где тело?” “Сюда, масса”, - сказал Уолт. Когда порыв теплого послеполуденного ветра раскачал окружающие деревья, а тишина каньона сменилась шелестом листьев, шериф провел Лема и Клиффа в первую из двух комнат коттеджа Лем сразу понял, почему Уолт был таким шутливым. Натянутый юмор был реакцией на ужас, царивший в каюте. Это было все равно что громко смеяться ночью на кладбище, чтобы прогнать дрожь. Два кресла были перевернуты, обивка изрезана. Подушки с дивана были разорваны, обнажив белую поролоновую обивку. Книги в мягких обложках были сняты с углового книжного шкафа, разорваны на части и разбросаны по всей комнате. Осколки стекла из большого окна сверкали среди руин, как драгоценные камни. Обломки и стены были забрызганы кровью, и много засохшей крови потемнело на светло-сосновом полу. Подобно паре ворон, ищущих яркие нитки, чтобы украсить свое гнездо, два лаборанта в черных костюмах осторожно исследовали руины. Время от времени один из них издавал тихий бессловесный каркающий звук и, пощипывая что-то пинцетом, складывал в пластиковый конверт. Очевидно, тело было осмотрено и сфотографировано, поскольку оно было помещено в непрозрачный пластиковый мешок для погребения и лежало возле двери, ожидая, когда его отнесут в мясной фургон. Глядя вниз на наполовину видимый труп в мешке, который лишь отдаленно напоминал человеческие очертания под молочно-белым пластиком, Лем спросил: “Как его звали?” “Уэс Далберг”, - сказал Уолт. “Жил здесь десять лет или больше”. “Кто его нашел?” “Сосед”. “Когда он был убит?” Насколько мы можем судить, около трех дней назад. Возможно, во вторник вечером. Нужно дождаться лабораторных анализов, чтобы точно определить это. В последнее время погода была довольно теплой, что повлияло на скорость разложения ”. Вечер вторника… В предрассветные часы утра вторника в Банодайне произошел прорыв. К вечеру вторника Посторонний мог продвинуться так далеко. Лем подумал об этом - и поежился. “Холодно?” Саркастически спросил Уолт. Лем не ответил. Они были друзьями, да, и оба служили закону, один местному, а другой федеральному, но в данном случае они служили противоположным интересам. Работа Уолта заключалась в том, чтобы найти правду и донести ее до общественности, но работа Лема заключалась в том, чтобы прикрыть дело и держать его в строжайшем секрете. “Здесь действительно воняет”, - сказал Клифф Сомс. “Вам следовало понюхать это до того, как мы положили окорок в пакет”, - сказал Уолт. “Спелый”. “Не просто ... разложение”, - сказал Клифф. “Нет”, - сказал Уолт, указывая то тут, то там на пятна, которые не были вызваны кровью. “Моча и кал тоже”. “Жертвы?” “Я так не думаю”, - сказал Уолт. “Проводили какие-нибудь предварительные тесты?” Спросил Лем, стараясь, чтобы его голос звучал взволнованно. “Микроскопическое исследование на месте?” “Нет. Мы заберем образцы обратно в лабораторию. Мы думаем, что это принадлежит тому, что ворвалось в это окно ”. Оторвав взгляд от мешка для трупов, Лем сказал: “Вы имеете в виду человека, который убил Далберга”. “Это был не мужчина, - сказал Уолт, - и я полагаю, ты это знаешь”. “Не человек?” Переспросил Лем. “По крайней мере, не такой мужчина, как ты или я”. “Тогда, как ты думаешь, что это было?” Будь я проклят, если знаю, - сказал Уолт, потирая большой рукой свой щетинистый затылок. “Но, судя по телу, у убийцы были острые зубы, возможно, когти, и отвратительный нрав. Похоже ли это на то, что вы ищете?” Лема нельзя было заманить в ловушку. На мгновение никто не произнес ни слова. Свежий сосновый ветерок ворвался в разбитое окно, унося часть ядовитого зловония. Один из лаборантов сказал: “А”, - и вытащил что-то пинцетом из-под обломков. Лем устало вздохнул. Эта ситуация не была хорошей. Они не найдут достаточно информации, чтобы рассказать им, кто убил Далберга, хотя они соберут достаточно доказательств, чтобы возбудить их адское любопытство. Однако это был вопрос национальной обороны, в котором ни одно гражданское лицо не поступило бы мудро, потакая своему любопытству. Лему собирался прекратить их расследование. Он надеялся, что сможет вмешаться, не разозлив Уолта. Это было бы настоящим испытанием для их дружбы. Внезапно, уставившись на мешок для трупа, Лем понял, что что-то не так с формой трупа. Он сказал: “Головы здесь нет”. “Вы, федералы, ничего не упускаете из виду, не так ли?” Сказал Уолт. “Он был обезглавлен?” Неуверенно спросил Клифф Сомс. Сюда, - сказал Уолт, ведя их во вторую комнату. Это была большая, хотя и примитивная кухня с ручным насосом в раковине и старомодной дровяной печью. Кроме головы, на кухне не было никаких признаков насилия. Конечно, голова была достаточно серьезной. Она лежала в центре стола. На тарелке. “Господи”, - тихо сказал Клифф. Когда они вошли в комнату, полицейский фотограф делал снимки головы с разных ракурсов. Он еще не закончил, но отступил назад, чтобы дать им лучший обзор. Глаз мертвеца не было, они были вырваны. Пустые глазницы казались глубокими, как колодцы. Клифф Сомс так побледнел, что, напротив, его веснушки горели на коже, словно огненные искорки. Лема тошнило не только из-за того, что случилось с Уэсом Далбергом, но и из-за всех смертей, которые еще предстояли. Он гордился как своими управленческими, так и следственными навыками и знал, что сможет справиться с этим делом лучше, чем кто-либо другой. Но он также был твердолобым прагматиком, неспособным недооценивать врага или притворяться, что этот кошмар быстро закончится. Ему понадобятся время, терпение и удача, чтобы выследить убийцу, а тем временем будет накапливаться все больше тел. Голова мертвеца не была отрезана. Она была не такой аккуратной. Казалось, ее царапали, жевали и отрывали. Ладони Лема внезапно стали влажными. Странно… пустые глазницы головы пронзали его так же уверенно, как если бы в них были широко раскрытые глаза. Во впадине на его спине по позвоночнику стекала одинокая капелька пота. Он был напуган больше, чем когда-либо - или когда-либо думал, что может испугаться, - но он не хотел, чтобы его уволили с работы ни по какой причине. Для безопасности страны и общества было жизненно важно, чтобы эта чрезвычайная ситуация была разрешена должным образом, и он знал, что никто, скорее всего, не справится так хорошо, как он. Это были не просто разговоры эго. Все говорили, что он лучший, и он знал, что они правы; у него была оправданная гордость и никакой ложной скромности. Это было его дело, и он будет придерживаться его до конца. Его родители воспитали его с почти чрезмерно обостренным чувством долга и ответственности. “Черный человек, ” говаривал его отец, - должен выполнять работу в два раза лучше белого, чтобы вообще получить какой-либо кредит. В этом нет ничего горького. Протестовать не против чего. Это просто факт жизни. С таким же успехом можно протестовать против похолодания зимой. Вместо того, чтобы протестовать, нужно просто посмотреть фактам в лицо, работать в два раза усерднее, и вы добьетесь того, чего хотите, И вы должны добиться успеха, потому что вы несете флаг всех своих братьев.” В результате такого воспитания Лем был неспособен на что-либо меньшее, чем полная, без колебаний приверженность каждому заданию. Он боялся неудачи, редко сталкивался с ней, но мог неделями впадать в глубокую депрессию, когда успешное завершение дела ускользало от него. “Можно тебя на минутку на улице?” Спросил Уолт, направляясь к открытой задней двери салона. Лем кивнул. Клиффу он сказал: “Оставайся здесь. Убедись, что никто - патологоанатомы, фотограф, копы в форме, никто - не уйдет, пока у меня не будет возможности поговорить с ними ”. “Да, сэр”, - сказал Клифф. Он быстро направился в переднюю часть каюты, чтобы сообщить всем, что они временно помещены на карантин, и убраться подальше от безглазой головы. Лем последовал за Уолтом Гейнсом на поляну за хижиной. Он заметил металлический каркас и дрова, разбросанные по земле, и остановился, чтобы изучить эти предметы. “Мы думаем, что это началось здесь”, - сказал Уолт. “Возможно, Далберг собирал дрова для камина. Возможно, что-то выскочило из-за тех деревьев, поэтому он швырнул в это ножом и побежал в дом ”. Они стояли в кроваво-оранжевых лучах послеполуденного солнца по периметру деревьев, вглядываясь в фиолетовые тени и таинственные зеленые глубины леса. Лему было не по себе. Он задавался вопросом, не находится ли поблизости беглец из лаборатории Уэзерби, наблюдающий за ними. “Так в чем дело?” Спросил Уолт. “Не могу сказать”. “Национальная безопасность?” “Это верно”. Ели, сосны и платаны шелестели на ветру, и ему показалось, что он слышит, как что-то крадучись пробирается сквозь кустарник. Воображение, конечно. Тем не менее, Лем был рад, что и он, и Уолт Гейнс были вооружены надежными пистолетами в доступных наплечных кобурах. Уолт сказал: “Ты можешь держать язык за зубами, если настаиваешь, но ты не можешь держать меня в полном неведении. Я могу сам разобраться в нескольких вещах. Я не дурак ”. “Никогда не думал, что ты такой”. Во вторник утром каждое чертово полицейское управление в округах Ориндж и Сан-Бернардино получило срочный запрос от вашего АНБ с просьбой быть готовыми сотрудничать в розыске человека, подробности будут сообщены позже. Это заставляет нас всех нервничать. Мы знаем, за что вы, ребята, отвечаете - за охрану оборонных исследований, за то, чтобы обоссавшиеся водкой русские не украли наши секреты. А поскольку в Южной Калифорнии проживает половина оборонных подрядчиков страны, здесь есть что украсть ”. Лем не сводил глаз с леса, держал рот на замке. Итак, ” продолжил Уолт, - мы полагаем, что будем искать русского агента, у которого в карманах есть кое-что интересное, и мы рады возможности помочь надрать задницу дяде Сэму. Но к полудню, вместо получения подробностей, мы получаем отмену запроса. В конце концов, розыска не будет. Все под контролем, как нам сообщили в вашем офисе. Вы говорите, что первоначальное предупреждение было выдано по ошибке ”. “Это верно”. Агентство осознало, что местную полицию нельзя было в достаточной степени контролировать и, следовательно, ей нельзя было полностью доверять. Это была работа для военных. “Выдано по ошибке”. -Черта с два. Ближе к вечеру того же дня мы узнаем, что морские вертолеты из Эль-Торо осаждают предгорья Санта-Аны. И к утру среды сотня морских пехотинцев с высокотехнологичным оборудованием для слежения вылетает из Кэмп-Пендлтона, чтобы продолжить поиски на земле ”. “Я слышал об этом, но это не имело никакого отношения к моему агентству”, - сказал Лем. Уолт старательно избегал смотреть на Лема. Он уставился вдаль, на деревья. Очевидно, он знал, что Лем лжет ему, знал, что Лем должен солгать ему, и он чувствовал, что было бы нарушением хороших манер заставлять Лема делать это, когда они поддерживали зрительный контакт. Хотя Уолт Гейнс выглядел грубым и невоспитанным, он был необычайно внимательным человеком с редким талантом к дружбе. Но он также был шерифом округа, и его обязанностью было продолжать расследование, хотя он знал, что Лем ничего не раскроет. Он сказал: “Морские пехотинцы говорят нам, что это всего лишь учения ”. “Это то, что я слышал”. “Нас всегда уведомляют о тренировках за десять дней”. Лем не ответил. Ему показалось, что он увидел что-то в лесу, мелькание теней, темноватое присутствие, движущееся сквозь сосновый мрак. Итак, морские пехотинцы проводят весь день среды и половину четверга там, в горах. Но когда репортеры слышат об этом ‘упражнении’ и начинают вынюхивать, кожевенники внезапно прекращают его, собирают вещи и отправляются домой. Это было почти так, как если бы… то, что они искали, было настолько тревожным, настолько чертовски секретным, что они предпочли бы вообще не находить это, если бы это означало, что пресса узнает об этом ”. Вглядываясь в лес, Лем напрягал зрение сквозь неуклонно сгущающиеся тени, пытаясь уловить еще один проблеск движения, которое привлекло его внимание минуту назад. Уолт сказал: “Тогда вчера днем АНБ попросило держать его в курсе любых ‘необычных сообщений, необычных нападений или убийств с особой жестокостью’. Мы просим разъяснений, но не получаем их ”. Вот так. Рябь во мраке под вечнозелеными ветвями. Примерно в восьмидесяти футах от границы леса. Что-то быстро и крадучись перемещалось от одной укрывающей тени к другой. Лем сунул правую руку под пальто, на рукоятку пистолета в наплечной кобуре. “Но затем, всего через день, - сказал Уолт, - мы находим этого бедного сукина сына Далберга разорванным на куски - и случай чертовски необычный и настолько ‘чрезвычайно жестокий’, насколько я когда-либо надеюсь увидеть. И вот вы здесь, мистер Лемюэль Эйса Джонсон, директор отделения АНБ в Южной Калифорнии, и я знаю, что вы пришли сюда не только для того, чтобы спросить меня, хочу ли я луковый соус или гуакамоле на завтрашней игре в бридж ”. Движение было ближе, чем в восьмидесяти футах, намного ближе. Лема смутили слои теней и странно искажающий послеполуденный солнечный свет, проникавший сквозь деревья. Существо было не более чем в сорока футах от них, может быть, ближе, и внезапно оно направилось прямо на них, прыгнуло на них сквозь кустарник, и Лем вскрикнул, выхватил пистолет из кобуры и невольно отступил на несколько шагов назад, прежде чем принять стойку стрелка, широко расставив ноги и держась обеими руками за оружие. “Это всего лишь олень-мул!” Сказал Уолт Гейнс. Действительно, так оно и было. Просто олень-мул. Олень остановился в дюжине футов от них, под поникшими ветвями ели, глядя на них огромными карими глазами, в которых горело любопытство. Его голова была высоко поднята, уши навострены. “Они так привыкли к людям в этих каньонах, что стали почти ручными”, - сказал Уолт. Лем тяжело вздохнул, убирая пистолет в кобуру. Олень-мул, почувствовав их напряжение, отвернулся от них и вприпрыжку побежал прочь по тропе, исчезая в лесу. Уолт пристально смотрел на Лема. “ Что там снаружи, приятель? - спросил я. Лем ничего не сказал. Он вытер руки о свой пиджак. Ветер усиливался, становясь прохладнее. Близился вечер, а за ним и ночь. “Никогда раньше не видел тебя напуганным”, - сказал Уолт. “Глоток кофеина. Я сегодня выпил слишком много кофе”. “Чушь собачья”. Лем пожал плечами. “Похоже, что Далберга убило животное , что-то с большим количеством зубов, когтей, что-то дикое”, - сказал Уолт. “И все же ни одно чертово животное не стало бы осторожно класть голову парня на тарелку в центре кухонного стола. Это отвратительная шутка. Животные не шутят, ни больные, ни другие. Что бы ни убило Далберга… это оставило голову такой, чтобы насмехаться над нами. Так с чем же, во имя Христа, мы имеем дело? ” “Вы не хотите знать. И вам не знать, потому что я беру на себя юрисдикцию в этом деле ”.,,, “Как в аду”. “У меня есть полномочия”, - сказал Лем. “Теперь это федеральное дело, Уолт. Я конфискую все доказательства, собранные твоими людьми, все отчеты, которые они написали на данный момент. Вы и ваши люди ни с кем не должны говорить о том, что вы здесь видели. Никому. У вас будет досье по этому делу, но единственной вещью в нем будет служебная записка от меня, подтверждающая федеральную прерогативу в соответствии с правильным законом. Вы вне закона. Что бы ни случилось, никто не сможет винить тебя, Уолт ”. “Дерьмо”. “Отпусти это”. Уолт нахмурился. “Я должен знать...” “Отпусти это”. “- люди в моем округе в опасности? По крайней мере, скажи мне это, черт возьми ”. “Да”. “В опасности?” “Да”. “А если бы я подрался с вами, если бы я попытался сохранить юрисдикцию в этом деле, мог бы я что-нибудь сделать, чтобы уменьшить эту опасность, обеспечить общественную безопасность?” “Нет. Ничего”, - честно ответил Лем. “Тогда нет смысла сражаться с тобой”. “Никаких”, - сказал Лем. Он направился обратно к хижине, потому что дневной свет быстро угасал, и он не хотел находиться рядом с лесом, когда сгущалась тьма. Конечно, это был всего лишь олень-мул. Но в следующий раз? “Подожди минутку”, - сказал Уолт. “ Позволь мне сказать тебе, что я думаю, а ты просто послушай. Вам не нужно подтверждать или опровергать то, что я говорю. Все, что вам нужно сделать, это выслушать меня ”. “Продолжайте”, - нетерпеливо сказал Лем. Тени деревьев неуклонно стелились по жесткой сухой траве поляны. Солнце балансировало на западном горизонте. Уолт вышел из тени на убывающий солнечный свет, засунув руки в задние карманы, глядя на пыльную землю и пытаясь собраться с мыслями. Затем: “Во вторник днем кто-то вошел в дом в Ньюпорт-Бич, застрелил мужчину по имени Ярбек и забил до смерти его жену. Той ночью кто-то убил семью Хадстон в Лагуна-Бич - мужа, жену и сына-подростка. Полиция в обоих населенных пунктах использует одну и ту же лабораторию судебной экспертизы, поэтому не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что в обоих местах использовался один и тот же пистолет. Но это практически все, что полиция в любом случае узнает, потому что ваше АНБ незаметно взяло на себя юрисдикцию и в отношении этих преступлений. В интересах национальной безопасности ”. Лем не ответил. Он жалел, что вообще согласился выслушать. Во всяком случае, он не брал на себя прямое руководство расследованием убийств ученых, которые почти наверняка были инспирированы советами. Он перепоручил эту задачу другим людям, чтобы иметь возможность сосредоточиться на поисках собаки и Постороннего. Солнечный свет был ярко-оранжевым. В окнах каюты тлели отблески этого угасающего огня. Уолт сказал: “Хорошо. Затем есть доктор Дэвис Уэзерби из Корона-дель-Мар. Пропавший со вторника. Этим утром брат Уэзерби находит тело доктора в багажнике своей машины. Местные патологоанатомы едва успевают прибыть на место происшествия до появления агентов АНБ. ” Лема слегка нервировала быстрота, с которой шериф, очевидно, собирал, координировал и усваивал информацию из различных сообществ, которые не входили в некорпоративную часть округа и, следовательно, не находились под его властью. Уолт ухмыльнулся, но почти без юмора. “Не ожидал, что я нащупаю все эти связи, да? Каждое из этих событий происходило в разных полицейских юрисдикциях, но, насколько я понимаю, этот округ - один огромный город с населением в два миллиона человек, поэтому я считаю своим долгом работать рука об руку со всеми местными департаментами ”. “К чему вы клоните?” “Я хочу сказать, что удивительно иметь шесть убийств добропорядочных граждан за один день. В конце концов, это округ Ориндж, а не Лос-Анджелес, и еще более удивительно, что все шесть смертей связаны с неотложными вопросами национальной безопасности. Это вызывает мое любопытство. Я начинаю изучать прошлое этих людей, ищу что-то, что их связывает...” “Уолт, ради Бога!” “- и я обнаружил, что все они работают - или действительно работали - на нечто под названием Banodyne Laboratories ”. Лем не злился. Он не мог злиться на Уолта - они были крепче, чем братья, - но прямо сейчас хитрость здоровяка сводила с ума. Лем сказал: “Послушайте, вы не имеете права проводить расследование”. “Я шериф, помнишь?” “Но ни одно из этих убийств - за исключением Далберга - изначально не подпадает под вашу юрисдикцию”, - сказал Лем. “И даже если бы это произошло ... Как только вмешается АНБ, вы не имеете права продолжать. Фактически, вам запрещено по закону продолжать ”. Игнорируя его, Уолт сказал: “Итак, я смотрю на Banodyne, смотрю, какую работу они выполняют, и я обнаруживаю, что они занимаются генной инженерией, рекомбинантными ДНК-” “Ты неисправим”. “Нет никаких указаний на то, что Banodyne работает над оборонными проектами, но это ничего не значит. Это могут быть слепые контракты, проекты настолько секретные, что финансирование даже не появляется в публичных записях ”. “Господи”, - раздраженно сказал Лем. “Неужели ты не понимаешь, до чего мы можем дойти, когда на нашей стороне законы о национальной безопасности?” “Сейчас просто размышляю”, - сказал Уолт. “Ты будешь спекулировать своей шикарной задницей прямо в тюремной камере”. “Теперь, Лемюэль, давай не будем устраивать здесь уродливую расовую конфронтацию”. “Ты неисправим”. “Да, и ты повторяешься. В любом случае, я немного поразмыслил и пришел к выводу, что убийства этих людей, работающих в Banodyne, должны быть как-то связаны с охотой на людей, которую морские пехотинцы провели в среду и четверг. И за убийство Уэсли Далберга ”. “Нет никакого сходства между убийством Далберга и другими”. “Конечно, нет. Это был другой убийца. Я это вижу. Ярбеки, Хадстоны и Уэзерби были сбиты профессионалом, в то время как бедняга Уэс Далберг был разорван на куски. И все же, клянусь Богом, связь есть, иначе вам было бы неинтересно, и эта связь, должно быть, с Banodyne ”. Солнце садилось. Тени сгущались. Уолт сказал: “Вот что я думаю: в Banodyne работали над какой-то новой ошибкой, генетически измененным микробом, и он вырвался на свободу, заразил кого-то, но это не просто сделало его больным. Что это сделало, так это серьезно повредило его мозг, превратило его в дикаря или что-то в этом роде... “Обновленный доктор Джекилл для века высоких технологий?” Саркастически перебил Лем. “- значит, он выскользнул из лаборатории прежде, чем кто-либо понял, что с ним случилось, сбежал в предгорья, пришел сюда, напал на Далберга ”. “Ты смотришь много плохих фильмов ужасов или что?” “Что касается Ярбека и других, возможно, их устранили, потому что они знали, что произошло, и были так напуганы последствиями, что намеревались предать огласке ”. Где-то в сумеречном каньоне раздался тихий, протяжный вой. Вероятно, просто койот. Лем хотел убраться оттуда, подальше от леса. Но он чувствовал, что должен разобраться с Уолтом Гейнсом, отвлечь шерифа от этих расспросов и соображений. “Позволь мне прояснить ситуацию, Уолт. Ты хочешь сказать, что правительство Соединенных Штатов убило своих собственных ученых, чтобы заставить их замолчать?” Уолт нахмурился, понимая, насколько маловероятным - если не совсем невозможным - был его сценарий. Лем сказал: “Неужели жизнь - это просто роман Ладлэма? Убили наших собственных людей? Это Национальный месяц паранойи или что-то в этом роде? Вы действительно верите в эту чушь?” “Нет”, - признался Уолт. “И как убийца Далберга мог быть зараженным ученым с повреждением мозга? Я имею в виду, Господи, ты же сам сказал, что Дальберга убило какое-то животное, что-то с когтями, острыми зубами ”. Ладно, ладно, я ничего не понял. Во всяком случае, не все. Но я уверен, что все это как-то связано с Banodyne. Я не совсем на ложном пути, не так ли?” “Да, это так”, - сказал Лем. “Полностью”. “Правда?” “На самом деле”. Лему было неловко лгать Уолту и манипулировать им, но он все равно это сделал. “Я даже не должен говорить тебе, что ты гонишься по ложному следу, но как друг, я полагаю, я тебе кое-что должен”. К жуткому вою в лесу присоединились дополнительные дикие голоса, подтверждающие, что это были крики всего лишь койотов, но звук заставил Лема Джонсона похолодеть и поскорее уйти. Потирая одной рукой свой бычий загривок, Уолт спросил: “Это вообще не имеет никакого отношения к Банодайну?” Ничего. Это просто совпадение, что Уэзерби и Ярбек оба работали там и что Хадстон раньше работал там. Если вы настаиваете на установлении Связи, вы просто будете крутить свои колесики - что меня вполне устраивает ”. Солнце село и, проходя мимо, словно приоткрыло дверь, через которую в темнеющий мир ворвался гораздо более прохладный ветерок. Все еще потирая шею, Уолт спросил: “Не Банодайн, да?” Он вздохнул. “Я слишком хорошо тебя знаю, приятель. У тебя настолько сильно развито чувство долга, что ты бы солгал собственной матери, если бы это было в интересах страны ”. Лем ничего не сказал. “Хорошо”, - сказал Уолт. “Я прекращаю это. С этого момента ваше дело. Если только в моей юрисдикции не погибнет больше людей. Если это произойдет… что ж, я, возможно, попытаюсь снова взять ситуацию под контроль. Не могу обещать вам, что я этого не сделаю. У меня тоже есть чувство долга, вы знаете ”. “Я знаю”, - сказал Лем, чувствуя себя виноватым, полным дерьмом. Наконец, они оба направились обратно в хижину. Небо, которое было темным на востоке, но все еще пронизано темно-оранжевым, красным и фиолетовым светом на западе, казалось, опускалось, как крышка коробки. Завыли койоты. Что-то в ночном лесу завыло им в ответ. Кугуар, подумал Лем, но он знал, что сейчас лжет даже самому себе. 4 В воскресенье, через два дня после успешного пятничного ланча, Трэвис и Нора поехали в Солванг, деревню в датском стиле в долине Санта-Инес. Это было популярное среди туристов место с сотнями магазинов, торгующих всем - от изысканного скандинавского хрусталя до пластиковых имитаций датских пивных бокалов. Причудливая архитектура (хотя и продуманная) и обсаженные деревьями улицы усиливали простые удовольствия от разглядывания витрин. Несколько раз Трэвису хотелось взять Нору за руку и держать ее во время прогулки. Это казалось естественным, верно. И все же он чувствовал, что она, возможно, не готова даже к такому безобидному контакту, как рукопожатие. На ней было другое серое платье, на этот раз тускло-голубое, почти бесформенное, как мешок. Практичные туфли. Ее густые темные волосы все еще были распущены, как и тогда, когда он впервые увидел ее. Быть с ней было чистым удовольствием. У нее был приятный темперамент, и она была неизменно чувствительной и доброй. Ее невинность освежала. Ее застенчивость и скромность, хотя и чрезмерные, расположили ее к нему. Она смотрела на все широко раскрытыми глазами, что было очаровательно, и ему нравилось удивлять ее простыми вещами: магазином, в котором продавались только часы с кукушкой; другим магазином, в котором продавались только мягкие игрушки; музыкальной шкатулкой с перламутровой дверцей, которая открывалась, чтобы показать танцующую балерину. Он купил ей футболку с персональным сообщением, которое не позволил бы ей увидеть, пока оно не будет готово: НОРА ЛЮБИТ ЭЙНШТЕЙНА. Хотя она заявляла, что никогда не сможет надеть футболку, что это не в ее стиле, Трэвис знал, что она наденет ее, потому что она действительно любила собаку. Возможно, Эйнштейн не смог прочесть надпись на рубашке, но он, казалось, понял, что имелось в виду. Когда они вышли из магазина и отцепили его поводок от парковочного счетчика, где они его привязали, Эйнштейн торжественно рассматривал надпись на футболке, пока Нора показывала ее ему, затем радостно лизнул и ткнулся носом в нее. В этот день для них был только один неприятный момент. Когда они завернули за угол и подошли к витрине другого магазина, Нора внезапно остановилась и оглядела толпу на тротуарах - люди ели мороженое в больших рожках из домашнего вафельного печенья, люди ели яблочные пироги, завернутые в вощеную бумагу, парни в ковбойских шляпах, украшенных перьями, которые они купили в одном из магазинов, хорошенькие молодые девушки в коротких шортах и бретелях, очень толстая женщина в желтом муумуу, люди, говорящие по-английски, по-испански, по-японски, по-вьетнамски и на всех других языках, которые вы знаете. могли услышать в любом туристическом месте Южной Калифорнии - и тогда она посмотрела вдоль оживленной улицы на сувенирный магазин, построенный в виде трехэтажной ветряной мельницы из камня и дерева, и застыла, выглядя пораженной. Трэвису пришлось отвести ее к скамейке в маленьком парке, где она несколько минут сидела, дрожа, прежде чем смогла сказать ему, что случилось. “Перегрузка”, - сказала она наконец дрожащим голосом. “Так много… новых зрелищ… новых звуков… так много разных вещей одновременно. Мне так жаль”. “Все в порядке”, - сказал он, тронутый. “Я привык к нескольким комнатам, знакомым вещам. Люди пялятся?” “Никто ничего не заметил. Здесь не на что пялиться”. Она сидела, ссутулив плечи, наклонив голову вперед, сжав руки в кулаки на коленях - пока Эйнштейн не положил голову ей на колени. Гладя собаку, она начала постепенно расслабляться. Я наслаждалась жизнью, - сказала она Трэвису, хотя и не подняла головы, - действительно наслаждалась жизнью, и я подумала, как далеко я от дома, как чудесно далеко от дома ... “Не недвижимость. Меньше часа езды”, - заверил он ее. “Долгий, очень долгий путь”, - сказала она. Трэвис предположил, что для нее это было, на самом деле, большое расстояние. Она сказала: “И когда я поняла, как далеко я была от дома и насколько ... все было по-другому … Я сжался от страха, как ребенок ”. “Хотели бы вы сейчас вернуться в Санта-Барбару?” “Нет!” - сказала она, наконец встретившись с ним взглядом. Она покачала головой. Она осмелилась оглянуться на людей, движущихся по маленькому парку, и на сувенирный магазин в форме ветряной мельницы. “Нет. Я хочу остаться ненадолго. На весь день. Я хочу поужинать в здешнем ресторане, не в уличном кафе, а внутри, как это делают другие люди, внутри, а потом я хочу пойти домой после наступления темноты.” Она моргнула и с удивлением повторила эти два слова: “После наступления темноты”. “Все в порядке”. “Если, конечно, вы не надеялись вернуться раньше”. “Нет, нет”, - сказал он. “Я планировал сделать из этого день”. “Это очень любезно с вашей стороны”. Трэвис приподнял одну бровь. “Что вы имеете в виду?” “Ты знаешь”. “Боюсь, что нет”. “Помогаешь мне выйти в мир”, - сказала она. “Жертвуешь своим временем, чтобы помочь кому-то… такому, как я. Это очень великодушно с твоей стороны”. Он был поражен. “Нора, позволь мне заверить тебя, я занимаюсь здесь не благотворительностью!” “Я уверен, что у такого человека, как вы, есть дела поважнее майского воскресного дня”. “О да, - сказал он с насмешкой над самим собой, “ я мог бы остаться дома и тщательно почистить всю свою обувь зубной щеткой. Могли бы сосчитать количество кусочков в коробке макарон ”локоть" ". Она уставилась на него, не веря своим ушам. “Ей-богу, ты серьезно”, - сказал Трэвис. “Ты думаешь, я здесь только потому, что сжалился над тобой”. Она прикусила губу и сказала: “Все в порядке”. Она снова посмотрела на собаку. “Я не возражаю”. “Но я здесь не из жалости, ради Бога! Я здесь, потому что мне нравится быть с тобой, правда нравится, ты мне очень нравишься ”. Даже когда она опустила голову, был виден румянец, заливший ее щеки. Некоторое время никто из них не произносил ни слова. Эйнштейн с обожанием смотрел на нее, когда она гладила его, хотя время от времени он закатывал глаза, глядя на Трэвиса, как бы говоря: хорошо, ты открыл дверь для отношений, так что не сиди просто так, как дурак, скажи что-нибудь, двигайся вперед, завоюй ее. Она почесала ретривера за ушами и гладила его пару минут, а затем сказала: “Теперь я в порядке”. Они вышли из маленького парка и снова зашагали мимо магазинов, и через некоторое время ей показалось, что момента ее паники и его неуклюжего признания в любви не было. Он чувствовал себя так, словно ухаживал за монахиней. В конце концов он понял, что ситуация была еще хуже. После смерти своей жены три года назад он соблюдал целибат. Вся тема сексуальных отношений снова показалась ему странной и новой. Так что это было почти так же, как если бы он был священником ухаживающим за монахиней. Почти в каждом квартале была пекарня, и товары в витринах каждого магазина выглядели вкуснее, чем те, что продавались в предыдущем месте. Ароматы корицы, сахарной пудры, мускатного ореха, миндаля, яблок и шоколада витали в теплом весеннем воздухе. Эйнштейн вставал на задние лапы в каждой пекарне, ставя лапы на подоконник, и с тоской смотрел через стекло на искусно разложенную выпечку. Но он не заходил ни в один из магазинов и никогда не лаял. Когда он выпрашивал угощение, его проникновенное поскуливание было незаметно тихим, чтобы не беспокоить толпящихся туристов. Вознагражденный кусочком ореховой помадки пекан и небольшим яблочным пирогом, он остался доволен и не стал упрашивать. Десять минут спустя Эйнштейн рассказал Норе о своем исключительном интеллекте. Он был хорошим псом рядом с ней, ласковым, умным и хорошо воспитанным, и он проявил значительную инициативу, преследуя и загоняя в угол Артура Стрека, но раньше он не позволял ей даже мельком увидеть свой сверхъестественный интеллект. И когда она стала свидетелем этого, то сначала не поняла, что видит. Они проходили мимо городской аптеки, где также продавались газеты и журналы, некоторые из которых были выставлены снаружи на стойке у входа. Эйнштейн удивил Нору, внезапно рванувшись к аптеке и вырвав поводок у нее из рук. Прежде чем Нора или Трэвис смогли восстановить контроль над ним, Эйнштейн зубами вытащил журнал из стеллажа и принес его им, бросив к ногам Норы. Это была современная невеста. Когда Трэвис схватил его, Эйнштейн ускользнул от захвата и схватил другой экземпляр Современная невеста , которую он положил к ногам Трэвиса как раз в тот момент, когда Нора брала свой экземпляр, чтобы вернуть его на стойку. “Ты глупый пес”, - сказала она. “Что на тебя нашло?” Взяв поводок, Трэвис прошел сквозь толпу прохожих и положил второй экземпляр журнала туда, где его взяла собака. Он думал, что точно знает, что имел в виду Эйнштейн, но ничего не сказал, боясь смутить Нору, и они продолжили свою прогулку. Эйнштейн рассматривал все подряд, с интересом принюхиваясь к проходившим мимо людям, и, казалось, сразу же забыл о своем энтузиазме по поводу публикаций о супружестве. Однако они не успели сделать и двадцати шагов, как собака резко развернулась и пробежала между ног Трэвиса, вырвав поводок у него из рук и чуть не сбив его с ног. Эйнштейн направился прямо в аптеку, схватил со стойки журнал и вернулся. Современная невеста. Нора все еще не понимала. Ей это показалось забавным, и она наклонилась, чтобы взъерошить шерсть ретривера. “Это твое любимое чтиво, глупая дворняжка? Читаешь это каждый месяц, не так ли? Знаешь, держу пари, что читаешь. Ты производишь на меня впечатление законченного романтика. ” Пара туристов заметили игривую собаку и улыбнулись, но они были еще менее склонны, чем Нора, осознавать, что за игрой животного с журналом скрывался сложный умысел. Когда Трэвис наклонился, чтобы поднять "Современную невесту", намереваясь вернуть ее в аптеку, Эйнштейн добрался до нее первым, взял в зубы и какое-то время яростно тряс головой. “Плохой пес”, - сказала Нора с явным удивлением от того, что в Эйнштейне была такая дьявольская жилка. Эйнштейн уронил журнал. Он был сильно помят, некоторые страницы были вырваны, и кое-где бумага была влажной от слюны. “Я думаю, нам придется купить это сейчас”, - сказал Трэвис. Тяжело дыша, ретривер сел на тротуар, склонил голову набок и ухмыльнулся Трэвису. Нора невинно не подозревала, что собака пыталась им что-то сказать. Конечно, у нее не было причин так изощренно интерпретировать поведение Эйнштейна. Она была незнакома со степенью его гениальности и не ожидала, что он будет творить чудеса общения. Свирепо посмотрев на собаку, Трэвис сказал: “Прекрати это, мохнатая морда. Больше этого не будет. Понял меня?” Эйнштейн зевнул. С оплаченным журналом, засунутым в аптечный пакет, они возобновили свою экскурсию по Солвангу, но не успели они дойти до конца квартала, как пес начал подробно излагать свое послание. Внезапно он нежно, но крепко сжал зубами руку Норы и, к ее изумлению, потащил ее по тротуару к художественной галерее, где молодые мужчина и женщина любовались пейзажами в витрине. У пары был ребенок в коляске, и именно на этого ребенка Эйнштейн обратил внимание Норы. Он не отпускал ее руку, пока не заставил ее прикоснуться к пухлой ручке младенца в розовом наряде. Смутившись, Нора сказала: “Я думаю, он думает, что твоя малышка исключительно милая, и она, безусловно, такая”. Сначала мать и отец с опаской относились к собаке, но быстро поняли, что она безобидна. “Сколько лет твоей малышке?” Спросила Нора. “Десять месяцев”, - сказала мать. “Как ее зовут?” “Лана”. “Это красиво”. Наконец, Эйнштейн был готов отпустить руку Норы. В нескольких шагах от молодой пары, перед антикварным магазином, который выглядел так, словно его перевезли кирпичик за кирпичиком и бревно за бревном из Дании семнадцатого века, Трэвис остановился, присел на корточки рядом с собакой, приподнял одно из ее ушей и сказал: “Хватит. Если ты когда-нибудь снова захочешь свой Alpo, завязывай с этим. ” Нора выглядела озадаченной. “Что на него нашло?” Эйнштейн зевнул, и Трэвис понял, что они попали в беду. В течение следующих десяти минут собака еще дважды брала Нору за руку и оба раза подводила ее к малышам. Современная невеста и дети. Теперь послание было до боли ясным даже для Норы: вы с Трэвисом созданы друг для друга. Поженитесь. Заведите детей. Заведите семью. Чего вы ждете? Она сильно покраснела и, казалось, не могла смотреть прямо на Трэвиса. Он тоже был несколько смущен. Наконец Эйнштейн, казалось, был удовлетворен тем, что ему удалось донести свою точку зрения, и перестал плохо себя вести. До сих пор, если бы его спросили, Трэвис сказал бы, что собака не может выглядеть самодовольной. Позже, во время ужина, день все еще был приятно теплым, и Нора передумала ужинать внутри, в обычном ресторане. Она выбрала место со столиками на тротуаре под красными зонтиками, которые, в свою очередь, были укрыты ветвями гигантского дуба. Трэвис почувствовал, что теперь ее не пугает перспектива побывать в настоящем ресторане, но она хочет поесть на свежем воздухе, чтобы они могли побыть с Эйнштейном. На протяжении всего ужина она то и дело поглядывала на Эйнштейна, иногда украдкой, иногда изучая его открыто и пристально. Трэвис никак не упомянул о том, что произошло, и притворился, что забыл обо всем случившемся. Но когда он привлек внимание собаки, и когда Нора не смотрела, он одними губами угрожал дворняжке: Больше никаких яблочных пирогов. Удушающая цепь. Намордник. Прямиком в собачий приют. Эйнштейн воспринимал каждую угрозу с большим хладнокровием, либо ухмыляясь, либо зевая, либо выдувая воздух из ноздрей. 5 Ранним воскресным вечером Винс Наско нанес визит Джонни “The Wire” Сантини. Джонни называли “Проволокой” по нескольким причинам, не последней из которых было то, что он был высоким, худощавым и подтянутым, и выглядел так, словно был сделан из переплетенных проводов разного калибра. У него также были вьющиеся волосы медного оттенка. Он заработал свои кости в нежном пятнадцатилетнем возрасте, когда, чтобы угодить своему дяде, Религио Фустино, дону одной из пяти семей Нью-Йорка, Джонни взял на себя смелость задушить внештатного торговца дерьмом и кокаином, который действовал в Бронксе без разрешения Семьи. Джонни использовал для этой работы кусок фортепианной проволоки. Это проявление инициативы и преданности принципам Семьи наполнило дона Релиджио гордостью и любовью, и он плакал всего второй раз в своей жизни, обещая своему племяннику вечное уважение Семьи и хорошо оплачиваемую должность в бизнесе. Сейчас Джонни Прослушке было тридцать пять, и он жил в пляжном домике стоимостью в миллион долларов в Сан-Клементе. Десять комнат и четыре ванные комнаты были переделаны дизайнером интерьеров по заказу, чтобы создать аутентичное - и дорогое - уединение в стиле ар-деко от современного мира. Все было выдержано в оттенках черного, серебристого и темно-синего, с акцентами бирюзы и персика. Джонни сказал Винсу, что ему нравится арт-деко, потому что он напоминает ему о Бурных двадцатых, а двадцатые ему нравились, потому что это была романтическая эпоха легендарных гангстеров. Для Джонни Уайра преступность была не просто средством зарабатывания денег, не просто способом восстать против ограничений цивилизованного общества и не только генетическим принуждением, но это было также - и прежде всего - великолепной романтической традицией. Он видел себя братом каждого крюкастого пирата с повязкой на глазу, который когда-либо плавал в поисках добычи, каждого разбойника с большой дороги, ограбившего почтовую карету, каждого взломщика сейфов, похитителя людей, растратчика и головореза во все века преступной деятельности. Он настаивал на том, что был мистическим родственником Джесси Джеймса, Диллинджера, Аль Капоне, the Dalton boys, Лаки Лучано и легионов других, и Джонни любил их всех, этих легендарных братьев по крови и воровству. Приветствуя Винса у входной двери, Джонни сказал: “Заходи, заходи, здоровяк. Рад снова тебя видеть”. Они обнялись. Винсу не нравилось обниматься, но он работал на дядю Джонни Релиджио, когда тот жил в Нью-Йорке, и до сих пор время от времени выполнял работу на Западном побережье для семьи Фустино, так что они с Джонни прошли долгий путь, достаточно долгий, чтобы требовались объятия. “Ты хорошо выглядишь”, - сказал Джонни. “Я вижу, ты заботишься о себе. Все еще зол, как змея?” “Гремучая змея”, - сказал Винс, немного смущенный тем, что сказал такую глупость, но он знал, что это была та чушь о преступниках, которую Джонни любил слушать. “Не видел тебя так давно, что подумал, может, копы надрали тебе задницу”. “Я никогда не отсижу срок”, - сказал Винс, имея в виду, что он знал, что тюрьма не была частью его судьбы. Джонни воспринял это как намек на то, что Винс скорее застрелится, чем подчинится закону, и он нахмурился и одобрительно кивнул. “Если они когда-нибудь загонят тебя в угол, разнеси их как можно больше, прежде чем они уберут тебя. Это единственный чистый способ спуститься вниз ”. Джонни Уайр был удивительно уродливым человеком, что, вероятно, объясняло его потребность чувствовать себя частью великой романтической традиции. На протяжении многих лет Винс замечал, что более привлекательные худи никогда не приукрашивали то, что они делали. Они хладнокровно убивали, потому что им нравилось убивать или они считали это необходимым, и они крали, присваивали и вымогали, потому что хотели легких денег, и на этом все закончилось: никаких оправданий, никакого самовосхваления, как и должно было быть. Но те, чьи лица казались грубо вылепленными из бетона, те, кто напоминал Квазимодо в неудачный день, - что ж, многие из них пытались компенсировать свою неудачную внешность, представившись Джимми Кэгни в "Враге общества". Джонни был одет в черный комбинезон и черные кроссовки. Он всегда носил черное, вероятно, потому, что считал, что в нем он выглядит зловеще, а не просто уродливо. Из фойе Винс последовал за Джонни в гостиную, где мебель была обита черной тканью, а приставные столики покрыты глянцевым черным лаком. Здесь были настольные лампы ormolu от Ranc, большие вазы в стиле деко, покрытые серебряной пылью, от Daum, пара антикварных стульев от Jacques Ruhlmann. Винс знал историю этих вещей только потому, что во время предыдущих визитов Джонни Проволока вышел из своей роли крутого парня достаточно надолго, чтобы поболтать о своих старинных сокровищах. Симпатичная блондинка полулежала в серебристо-черном шезлонге и читала журнал. Ей было не больше двадцати, и она была почти возмутительно зрелой. Ее серебристо-светлые волосы были коротко подстрижены под мальчика-пажа. На ней была шелковая пижама китайского красного цвета, облегающая контуры ее полных грудей, и когда она подняла глаза и надула губки, глядя на Винса, казалось, что она пытается выглядеть как Джин Харлоу. “Это Саманта”, - сказал Джонни Прослушка. Обращаясь к Саманте, он сказал: “Тутс, это состоявшийся человек, с которым никто не шутит, легенда своего времени”. Винс чувствовал себя полным придурком. “Что такое ”состоявшийся мужчина"?" - спросила блондинка высоким голосом, который она, без сомнения, скопировала у старой кинозвезды Джуди Холлидей. Стоя рядом с лонгом, обхватив ладонью одну из грудей блондинки и лаская ее через шелковую пижаму, Джонни сказал: “Она не знает жаргона, Винс. Она не из фрателланцы. Она девушка из долины, новичок в жизни, не знакомая с нашими обычаями ”. “Он имеет в виду, что я не подопытный кролик”, - кисло сказала Саманта. Джонни ударил ее так сильно, что чуть не сбил с шезлонга. “Следи за своим языком, сучка”. Она поднесла руку к лицу, в ее глазах заблестели слезы, и голосом маленькой девочки она сказала: “Мне жаль, Джонни”. “Тупая сука”, - пробормотал он. “Я не знаю, что на меня нашло”, - сказала она. “Ты добр ко мне, Джонни, и я ненавижу себя, когда так себя веду”. Винсу показалось, что это была отрепетированная сцена, но он предположил, что это просто потому, что они проходили это так много раз раньше, как в частном порядке, так и публично. По блеску в глазах Саманты Винс мог сказать, что ей нравилось, когда ее шлепали; она остроумничала с Джонни только для того, чтобы он ударил ее. Джонни явно тоже нравилось давать ей пощечины. Винс почувствовал отвращение. Джонни Прослушка снова назвал ее “сукой”, затем вывел Винса из гостиной в большой кабинет, закрыв за собой дверь. Он подмигнул и сказал: “Она немного нахальная, эта, но она может практически высосать твои мозги через твой член”. Испытывая отвращение к неряшливости Джонни Сантини, Винс отказался быть втянутым в подобный разговор. Вместо этого он достал конверт из кармана пиджака. “Мне нужна информация”. Джонни взял конверт, заглянул внутрь, небрежно пролистал пачку стодолларовых банкнот и сказал: “Все, что ты хочешь, ты получил”. Кабинет был единственной комнатой в доме, не тронутой стилем ар-деко. Он был выдержан в строгом стиле хай-тек. Вдоль трех стен стояли прочные металлические столы, на которых стояли восемь компьютеров разных марок и моделей. У каждого компьютера была своя телефонная линия и модем, и каждый экран дисплея светился. На некоторых экранах были запущены программы; данные мелькали на них или прокручивались сверху вниз. Шторы на окнах были задернуты, а две рабочие лампы с гибким горлышком закрыты колпаками, чтобы предотвратить блики на мониторах, поэтому преобладающим светом был электронно-зеленый, что создавало у Винса своеобразное ощущение нахождения под поверхностью моря. Три лазерных принтера производили печатные копии, издавая лишь неясные шепчущие звуки, которые по какой-то причине вызывали в памяти образы рыб, плавающих среди растительности на дне океана. Джонни Проволока убил полдюжины человек, руководил операциями с букмекерскими конторами и номерами, планировал и осуществлял ограбления банков и кражи драгоценностей. Он был замешан в операциях семьи Фустино с наркотиками, вымогательстве, похищениях людей, коррупции в профсоюзах, подделке записей и видеокассет, угоне грузовиков между штатами, политическом подкупе и детской порнографии. Он все это делал, все это видел, и хотя ему никогда не надоедало ни одно криминальное предприятие, независимо от того, как долго или часто он в нем участвовал, он стал несколько пресыщенным. В течение последнего десятилетия, когда Компьютер открыл захватывающие новые сферы преступной деятельности, Джонни воспользовался возможностью продвинуться туда, куда раньше не ступала нога ни одного мафиозного умника, - в сложные области электронного воровства и беспредела. У него был дар к этому, и вскоре он стал лучшим хакером мафии. При наличии времени и мотивации он мог взломать любую компьютерную систему безопасности и получить доступ к наиболее конфиденциальной информации корпорации или правительственного учреждения. Если вы хотели провернуть крупную аферу с кредитными картами, списав покупки на миллион долларов с чужих счетов American Express, Johnny The Wire мог выудить несколько подходящих имен и кредитных историй из файлов TRW и соответствующие номера карт из банков данных American Express, и вы были в деле. Если бы вы были доном, находящимся под следствием и собирающимся предстать перед судом по тяжким обвинениям, и если бы вы боялись показаний, которые должен был дать один из ваших закадычных друзей, который сфабриковал улики против государства, Джонни мог бы вторгнуться в самые хорошо охраняемые банки данных Министерства юстиции, обнаружить новую личность, которая была передана подсудимому через Федеральную программу переселения свидетелей, и сказать вам, куда послать киллеров. Джонни довольно высокопарно называл себя ‘Силиконовым волшебником”, хотя все остальные по-прежнему называли его Проволокой. Как хакер мафии, он был более ценен, чем когда-либо, для всех семей по всей стране, настолько ценен, что они даже не возражали, если бы он переехал в сравнительно тихую местность вроде Сан-Клементе, где он мог бы вести хорошую пляжную жизнь, пока работал на них. В эпоху микрочипов, сказал Джонни, мир был одним маленьким городком, и вы могли сидеть в Сан-Клементе – или Ошкоше - и обчищать чей-нибудь карман в Нью-Йорке. Джонни опустился в черное кожаное кресло с высокой спинкой, оснащенное резиновыми колесиками, на которых он мог быстро переходить от одного компьютера к другому. Он сказал: “Итак! Что Силиконовый Волшебник может сделать для тебя, Винс?” “Можете ли вы подключиться к полицейским компьютерам?” “Это несложно”. “Мне нужно знать, открывало ли с прошлого вторника какое-либо полицейское управление в округе досье на какие-либо особенно странные убийства”. “Кто жертвы?” “Я не знаю. Я просто ищу странные убийства ”. “Странный в каком смысле?” “Я точно не уверен. Может быть ... у кого-то разорвано горло. Кого-то разорвало на куски. Кого-то полностью изжевало животное ”. Джонни бросил на него странный взгляд. “Да, это странно. Что-то подобное должно было быть в газетах”. “Может быть, и нет”, - сказал Винс, думая об армии агентов государственной безопасности, которые будут усердно работать, чтобы держать прессу в неведении о проекте Фрэнсиса и скрыть опасные события, произошедшие во вторник в лабораториях Банодайн. “Убийства могут попасть в новости, но полиция, вероятно, будет скрывать кровавые подробности, делая их похожими на обычные убийства. Итак, судя по тому, что печатают газеты, я не смогу сказать, какие жертвы меня интересуют ”. “Все в порядке. Справимся”. “Вам также лучше наведаться в Окружное управление по контролю за животными, чтобы узнать, не получают ли они каких-либо сообщений о необычных нападениях койотов, кугуаров или других хищников. И нападает не только на людей, но и на домашний скот - коров, овец. Возможно, есть даже какой-то район, возможно, на восточной окраине округа, где пропадает множество домашних животных или их очень сильно загрызает что-то дикое. Если вы столкнетесь с этим, я хочу знать ”. Джонни ухмыльнулся и сказал: “Ты выслеживаешь оборотня?” Это была шутка; он не ожидал и не хотел ответа. Он не спрашивал, зачем нужна эта информация, и никогда не спросит, потому что люди с их работой не суют нос в дела друг друга. Джонни мог быть любопытен, но Винс знал, что The Wire никогда не потакнет его любопытству. Винса смутил не вопрос, а усмешка. Зеленый свет от компьютерных экранов отражался в глазах Джонни, в слюне на его зубах и, в меньшей степени, в его жестких волосах медного цвета. Каким бы уродливым он ни был с самого начала, жуткое свечение делало его похожим на оживший труп из фильма Ромеро. Винс сказал: “Еще кое-что. Мне нужно знать, ведет ли какое-либо полицейское управление в округе тихий розыск золотистого ретривера ”. “Собака?” “Да”. “Копы обычно не ищут потерявшихся собак”. “Я знаю”, - сказал Винс. “У этой собаки есть имя?” “Без имени”. “Я проверю это. Что-нибудь еще?” “Вот и все. Когда вы сможете собрать это воедино?” “Я позвоню тебе утром. Пораньше”. Винс кивнул. “И в зависимости от того, что вы обнаружите, мне может понадобиться, чтобы вы продолжали отслеживать эти вещи на ежедневной основе”. “Детская забава”, - сказал Джонни, крутанувшись один раз в своем черном кожаном кресле, затем с ухмылкой вскочив на ноги. “А теперь я собираюсь трахнуть Саманту. Эй! Хочешь присоединиться? Два таких жеребца, как мы, набросились бы на нее одновременно, мы могли бы превратить эту сучку в маленькую кучку желе, заставить ее молить о пощаде. Как насчет этого?” Винс был рад странному зеленому освещению, потому что оно скрывало тот факт, что он побледнел как привидение. Одной мысли о том, чтобы возиться с этой зараженной шлюхой, с этой больной шлюхой, с этой гниющей и гноящейся лодочкой на круглом каблуке, было достаточно, чтобы вызвать у него тошноту. Он сказал: “У меня назначена встреча, которую я не могу отменить”. “Очень жаль”, - сказал Джонни. Винс заставил себя сказать: “Было бы весело”. “Может быть, в следующий раз”. Сама мысль о том, что они втроем будут заниматься этим… что ж, Винс почувствовал себя нечистым. Его охватило желание принять обжигающе горячий душ. 6 Воскресным вечером, приятно уставший после долгого дня в Солванге, Трэвис думал, что заснет, как только положит голову на подушку, но этого не произошло. Он не мог перестать думать о Норе Девон. Ее серые глаза с зелеными крапинками. Блестящие черные волосы. Изящная, тонкая линия шеи. Музыкальный звук ее смеха, изгиб ее улыбки. Эйнштейн лежал на полу в бледно-серебристом свете, который проникал через окно и смутно освещал небольшую часть темной комнаты. Но после того, как Трэвис целый час ворочался с боку на бок, собака, наконец, присоединилась к нему на кровати и положила свою массивную голову и передние лапы Трэвису на грудь. “Она такая милая, Эйнштейн. Один из самых нежных, милых людей, которых я когда-либо знал ”. Собака молчала. И она очень умная. У нее острый ум, острее, чем она думает. Она видит то, чего я не вижу. У нее есть способ описывать вещи, который делает их свежими и непривычными. Весь мир кажется свежим и новеньким, когда я вижу его с ней ”. Несмотря на тишину, Эйнштейн не заснул. Он был очень внимателен. “Когда я думаю обо всей этой жизненной силе, интеллекте и любви к жизни, которые подавлялись в течение тридцати лет, мне хочется плакать. Тридцать лет в том старом темном доме. Иисус. И когда я думаю о том, как она пережила те годы, не позволив этому ожесточить ее, мне хочется обнять ее и сказать, какая она невероятная женщина, какая сильная, мужественная и невероятная женщина ”. Эйнштейн был молчалив, неподвижен. Перед Трэвисом вспыхнуло яркое воспоминание: чистый запах шампуня от волос Норы, когда он наклонился к ней перед витриной галереи в Солванге. Он глубоко вдохнул и снова почувствовал этот запах, и от него ускорилось сердцебиение. “Черт”, - сказал он. “Я знаю ее всего несколько дней, но, черт возьми, если я не думаю, что влюбляюсь”. Эйнштейн поднял голову и гавкнул один раз, как бы говоря, что Трэвису пора понять, что происходит, и как бы говоря, что он свел их вместе и был рад поставить себе в заслугу их будущее счастье, и как бы говоря, что все это было частью какого-то грандиозного замысла, и что Трэвису следует перестать беспокоиться по этому поводу и просто плыть по течению. Еще час Трэвис рассказывал о Норе, о том, как она выглядела и двигалась, о мелодичности ее мягкого голоса, о ее уникальном взгляде на жизнь и образе мышления, а Эйнштейн слушал с вниманием и неподдельным интересом, которые были признаком настоящего, неравнодушного друга. Это был волнующий час. Трэвис никогда не думал, что снова кого-то полюбит. Никого, совсем никого, и уж точно не так сильно. Меньше недели назад его постоянное одиночество казалось непреодолимым. Позже, совершенно измотанный как физически, так и эмоционально, Трэвис заснул. Еще позже, в глухом сердце ночи, он проснулся в полудреме и смутно осознал, что Эйнштейн стоит у окна. Передние лапы ретривера лежали на подоконнике, морда прижата к стеклу. Он настороженно вглядывался в темноту. Трэвис почувствовал, что собака встревожена. Но во сне он держал Нору за руку под полной луной и не хотел полностью просыпаться, опасаясь, что не сможет вернуть ту приятную фантазию. 7 В понедельник утром, 24 мая, Лемюэл Джонсон и Клифф Сомс были в небольшом зоопарке - в основном детском - в обширном Ирвин-парке, на восточной окраине округа Ориндж. Небо было безоблачным, солнце ярким и жарким. Огромные дубы не шевелили ни листом в неподвижном воздухе, но птицы перелетали с ветки на ветку, попискивая и перекрикиваясь. Двенадцать животных были мертвы. Они лежали кровавыми кучами. Ночью кто-то или что-то перелезло через ограду в загоны и зарезало трех козлят, белохвостую олениху и ее недавно родившегося олененка, двух павлинов, вислоухого кролика, овцу и двух ягнят. Пони был мертв, хотя и не подвергался жестокому обращению. По-видимому, он умер от испуга, когда несколько раз бросался на забор в попытке спастись от того, что напало на других животных. Он лежал на боку, вывернув шею под невероятным углом. Дикие кабаны остались невредимыми. Они непрерывно фыркали и обнюхивали пыльную землю вокруг кормушки в своем отдельном вольере в поисках кусочков пищи, которые могли рассыпаться вчера и были пропущены до сих пор. Другие выжившие животные, в отличие от кабанов, были пугливыми. Сотрудники парка - тоже пугливые - собрались возле оранжевого грузовика, принадлежащего округу, и разговаривали с двумя офицерами по контролю за животными и молодым бородатым биологом из Калифорнийского департамента дикой природы. Присев на корточки рядом с нежным и жалким олененком, Лем изучал раны на его шее до тех пор, пока не перестал выносить зловоние. Не все отвратительные запахи были вызваны мертвыми животными. Имелись доказательства того, что убийца оставлял фекалии и распылял мочу на своих жертв, точно так же, как это было в доме Далберга. Прижимая к носу носовой платок, чтобы отфильтровать вонючий воздух, он подошел к мертвому павлину. У него была оторвана голова и одна нога. Оба его подрезанных крыла были сломаны, а радужные перья потускнели и слиплись от крови. - Сэр, - позвал Клифф Сомс из соседнего загона. Лем оставил павлина, нашел служебную калитку, которая вела в соседний вольер, и присоединился к Клиффу у туши овцы. Вокруг них роились мухи, жужжа с жадностью, садились на овцу, затем улетали, когда мужчины отгоняли их веером. Лицо Клиффа было бескровным, но он не выглядел таким потрясенным или испытывающим тошноту, как в прошлую пятницу, в хижине Далберга. Возможно, эта бойня не так сильно повлияла на него, потому что жертвами были животные, а не люди. Или, возможно, он сознательно закалял себя против крайней жестокости их противника. “Вам придется перейти на эту сторону”, - сказал Клифф, присев на корточки рядом с овцой. Лем обошел овец и присел на корточки рядом с Клиффом. Хотя голова овцы находилась в тени дубового сука, нависающего над загоном, Лем увидел, что у нее вырван правый глаз. Без комментариев Клифф использовал палку, чтобы оторвать левую сторону головы овцы от земли, показав, что другое гнездо также пустует. Вокруг них сгустилось облако мух. “Похоже, это действительно был наш беглец”, - сказал Лем. Убрав свой собственный носовой платок с лица, Клифф сказал: “Это еще не все”. Он подвел Лема к трем дополнительным тушам - обоим ягнятам и одной из коз, - которые были безглазыми. “Я бы сказал, что это не подлежит сомнению. Проклятая тварь, которая убила Далберга вечером в прошлый вторник, а затем пять дней бродила по предгорьям и каньонам, делая.. “Что?” “Бог знает что. Но это случилось здесь прошлой ночью”. Лем вытер носовым платком пот со своего смуглого лица. “Мы всего в нескольких милях к северо-северо-западу от хижины Далберга”. Клифф кивнул. “Как вы думаете, в какую сторону он направляется?” Клифф пожал плечами. “Да”, - сказал Лем. “Невозможно знать, к чему это приведет. Мы не можем перехитрить его, потому что не имеем ни малейшего представления о том, как оно мыслит. Давайте просто помолимся Богу, чтобы это осталось здесь, в безлюдной части округа. Я не хочу даже думать о том, что может произойти, если он решит направиться в самые восточные пригороды, такие как Orange Park Acres и Villa Park ”. По пути из лагеря Лем увидел, что мухи собрались на мертвом кролике в таком количестве, что они выглядели как кусок темной ткани, накинутый на тушку и колышущийся на легком ветерке. Восемь часов спустя, в семь часов вечера понедельника, Лем поднялся за кафедру в большом зале заседаний на территории морской авиабазы в Эль-Торо. Он наклонился к микрофону, постучал по нему пальцем, чтобы убедиться, что он включен, услышал громкий удар и сказал: “Прошу вашего внимания, пожалуйста”. Сотня мужчин сидела на металлических складных стульях. Все они были молоды, хорошо сложены и выглядели здоровыми, поскольку служили в элитных разведывательных подразделениях морской пехоты. Пять взводов из двух отделений были набраны с Пендлтона и других баз в Калифорнии. Большинство из них были вовлечены в поиски в предгорьях Санта-Аны в прошлую среду и четверг, после прорыва в лабораториях Banodyne. Они все еще вели поиски, только что вернувшись после целого дня, проведенного в горах и каньонах, но они больше не проводили операцию в форме. Чтобы обмануть репортеров и местные власти, они разъезжали на автомобилях, пикапах и джипах-фургонах по различным точкам вдоль текущего периметра поиска. Они отправились в дикие места группами по трое или четверо, одетые как обычные туристы: джинсы или брюки цвета хаки в грубом стиле Banana Republic; футболки или хлопчатобумажные рубашки для сафари; кепки Dodger, Budweiser, John Deere или ковбойские шляпы. Они были вооружены мощными пистолетами, которые можно было быстро спрятать в нейлоновых рюкзаках или под свободными футболками, если они сталкивались с настоящими туристами или представителями власти штата. В пенопластовых холодильниках они носили компактные пистолеты-пулеметы Uzi, которые можно было пустить в ход за считанные секунды, если они обнаруживали противника. Каждый мужчина в комнате подписал клятву хранить тайну, что ставило его под угрозу длительного тюремного заключения, если он когда-либо кому-либо разгласит характер этой операции. Они знали, на кого охотятся, хотя Лем знал, что некоторым из них было трудно поверить в реальное существование этого существа. Некоторые были напуганы. Но другие, особенно те, кто ранее служил в Ливане или Центральной Америке, были достаточно знакомы со смертью и ужасом, чтобы быть непоколебимыми перед природой своей нынешней добычи. Несколько старожилов отправились в последний год войны во Вьетнаме и утверждали, что миссия была проще простого. В любом случае, все они были хорошими людьми, и у них было настороженное уважение к странному врагу, которого они выслеживали, и если Аутсайдера можно было найти, они бы его нашли. Теперь, когда Лем попросил их внимания, они немедленно замолчали. Генерал Хочкисс сказал мне, что у вас там был еще один бесплодный день, - сказал Лем, - и я знаю, что вы так же недовольны этим, как и я. Вот уже шесть дней вы подолгу работаете на пересеченной местности, устали и задаетесь вопросом, как долго это будет тянуться. Что ж, мы будем продолжать поиски, пока не найдем то, что нам нужно, пока не загоним Аутсайдера в угол и не убьем его. Мы никак не сможем остановиться, если он все еще на свободе. Ни за что ”. Никто из сотни даже не проворчал в знак несогласия. “И всегда помните - мы также ищем собаку”. Каждый мужчина в комнате, вероятно, надеялся, что именно он найдет собаку и что кто-то другой столкнется с Посторонним. Лем сказал: “В среду мы привлекаем еще четыре разведывательных отряда морской пехоты с более отдаленных баз, и они распределят вас по ротации, предоставив вам пару выходных. Но вы все будете там завтра утром, и район поиска был изменен. ” На стене за кафедрой была прикреплена карта округа, и Лем Джонсон указал на нее линейкой. “Мы будем смещаться на северо-северо-запад, к холмам и каньонам вокруг Ирвин-парка”. Он рассказал им о бойне в детском зоопарке. Он дал наглядное описание состояния туш, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь из этих людей проявил небрежность. “То, что случилось с теми животными в зоопарке, - сказал Лем, - может случиться с любым из вас, если вы ослабите бдительность в неподходящем месте и в неподходящее время”. Сотня мужчин смотрела на него с предельной серьезностью, и в их глазах он видел сотни версий своего собственного, тщательно контролируемого страха. 8 Вечером во вторник, 25 мая, Трейси Ли Кишан не могла уснуть. Она была так взволнована, что казалось, вот-вот лопнет. Она представляла себя распустившимся одуванчиком, комочком хрупкого белого пуха, а потом налетит порыв ветра, и все пушинки разлетятся во все стороны - пуф - в самые дальние уголки мира, и Трейси Кишан больше не будет существовать, уничтоженная собственным волнением. В свои тринадцать лет она была необычайно одаренной. Лежа в постели в своей темной комнате, ей даже не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть себя верхом на лошади - точнее, на своем собственном гнедом жеребце Гудхарте, - мчащейся по ипподрому, рельсы мелькают мимо, другие лошади на поле остались далеко позади, финишная черта менее чем в ста ярдах впереди, а восторженная толпа дико аплодирует на трибунах. В школе она регулярно получала хорошие оценки, не потому, что была прилежной ученицей, а потому, что учеба давалась ей легко, и она могла преуспевать без особых усилий. На самом деле школа ее не волновала. Она была стройной блондинкой с глазами точного оттенка ясного летнего неба, очень хорошенькой, и мальчиков к ней тянуло, но она тратила на размышления о мальчиках не больше времени, чем на беспокойство о своей школьной работе, по крайней мере пока, хотя ее подруги были так зациклены на мальчиках, так поглощены этим предметом, что иногда надоедали Трейси до полусмерти. О чем Трейси заботилась - глубоко, беззаветно, страстно, - так это о лошадях, чистокровных скакунах. Она коллекционировала фотографии лошадей с пяти лет и брала уроки верховой езды с семи, хотя долгое время ее родители не могли позволить себе купить ей собственную лошадь. Однако в течение последних двух лет бизнес ее отца процветал, и два месяца назад они переехали в большой новый дом на двух акрах земли в Оранж-Парк-Эйкрс, который представлял собой сообщество любителей верховой езды с множеством дорожек для верховой езды. В дальнем конце их участка находилась частная конюшня на шесть лошадей, хотя занято было только одно стойло. Только сегодня - во вторник, 25 мая, в день славы, день, который навсегда останется в сердце Трейси Кишан, день, который только что доказал , что Бог есть, - ей подарили собственного коня, великолепного, прекрасного и несравненного Добросердечного. Поэтому она не могла заснуть. Она легла спать в десять, а к полуночи была бодрее, чем когда-либо. К часу ночи в среду она больше не могла этого выносить. Она должна была пойти на конюшню и посмотреть на Гудхарта. Убедиться, что с ним все в порядке. Убедиться, что ему комфортно в его новом доме. Убедитесь, что он был настоящим. Она сбросила простыню и тонкое одеяло и тихо встала с кровати. На ней были трусики и футболка с надписью Santa Anita Racetrack, поэтому она просто натянула джинсы и сунула босые ноги в синие кроссовки Nike для бега. Она медленно, тихо повернула ручку своей двери и вышла в холл, оставив дверь открытой. В доме было темно и тихо. Ее родители и девятилетний брат Бобби спали. Трейси прошла по коридору, через гостиную и столовую, не включая свет, полагаясь на лунный свет, проникавший через большие окна. На кухне она бесшумно выдвинула ящик для инструментов на угловом секретере и достала фонарик. Она отперла заднюю дверь и вышла на задний дворик, тихонько прикрыв за собой дверь, но еще не включая фонарик. Весенняя ночь была прохладной, но не промозглой. Посеребренные лунным светом вверху, но с темной нижней стороной, несколько больших облаков скользили по ночному морю, как галеоны под белыми парусами, и Трейси некоторое время смотрела на них, наслаждаясь моментом. Она хотела впитать в себя каждую деталь этого особенного времени, позволяя своему предвкушению нарастать. В конце концов, это был бы ее первый момент наедине с гордым и благородным Добросердечным, когда они вдвоем делились бы своими мечтами о будущем. Она пересекла внутренний дворик, обошла бассейн, где отражение луны мягко переливалось в хлорированной воде, и вышла на скошенную лужайку. Влажная от росы трава, казалось, переливалась в лучистых лунных лучах. Слева и справа граница собственности была очерчена белой оградой ранчо, которая смутно фосфоресцировала в лунном свете. За заборами находились другие участки площадью по меньшей мере в акр, а некоторые - размером с дом Кишана, и по всему Оранж-парк-Эйкрс ночь была тихой, если не считать нескольких сверчков и ночных лягушек. Трейси медленно шла к конюшням в конце двора, думая о триумфах, которые ждут ее и Гудхарта впереди. Он больше не будет участвовать в гонках. Он вложил деньги в Санта-Аниту, Дель-Мар, Голливуд-парк и другие трассы по всей Калифорнии, но получил травму и больше не мог безопасно участвовать в гонках. Тем не менее, его все еще можно было отдать на разведение, и Трейси не сомневалась, что он произведет на свет победителей. В течение недели они надеялись пополнить конюшню двумя хорошими кобылами, а затем немедленно отвезти лошадей на племенную ферму, где Гудхарт оплодотворил бы кобыл. будутих вернули сюда, где Трейси позаботилась бы о них. В следующем году родятся два здоровых жеребенка, а потом детенышей отдадут под опеку тренера, который будет находиться достаточно близко, чтобы Трейси могла постоянно навещать их, и она поможет с их тренировками, узнает все, что нужно знать о воспитании чемпиона, и тогда - и тогда - у нее все трое, и отпрыск Гудхарт войдет в историю скачек, о да, она была совершенно уверена, что войдет в историю скачек - Ее фантазии были прерваны, когда примерно в сорока ярдах от конюшни она наступила на что-то мягкое и скользкое и чуть не упала. Она не почувствовала запаха навоза, но решила, что это, должно быть, куча, оставленная Гудхартом, когда они выводили его во двор прошлым вечером. Чувствуя себя глупой и неуклюжей, она включила фонарик и направила его на землю, и вместо навоза обнаружила останки зверски изуродованной кошки. Трейси издала шипящий звук отвращения и мгновенно выключила фонарик. Окрестности кишели кошками, отчасти потому, что они были полезны для контроля популяции мышей вокруг конюшен. Койоты регулярно забредали сюда с холмов и каньонов на востоке в поисках добычи. Хотя кошки были быстрыми, койоты иногда оказывались проворнее, и сначала Трейси подумала, что койот прокопался под забором или перепрыгнул через него и схватил этого несчастного кота, который, вероятно, рыскал в поисках грызунов. Но койот съел бы кошку прямо на месте, оставив лишь кусочек хвоста и пару клочков шерсти, потому что койот был скорее гурманом, чем гурманкой, и обладал зверским аппетитом. В противном случае он унес бы кошку для неторопливого употребления в другом месте. Тем не менее, эта кошка не выглядела даже наполовину съеденной, просто разорванной на куски, как будто что-то или кто-то убил ее просто ради болезненного удовольствия разорвать на части. Трейси вздрогнула. И вспомнили слухи о зоопарке. В Ирвин-парке, который находился всего в паре миль отсюда, кто-то, по-видимому, убил несколько животных в клетках небольшого контактного зоопарка две ночи назад. Обезумевшие от наркотиков вандалы. Убийцы острых ощущений. Эта история была всего лишь горячим слухом, и никто не смог ее подтвердить, но были признаки того, что это правда. Вчера после школы несколько детей отправились на велосипедах в парк, и они не видели никаких искалеченных туш, но они сообщили, что в загонах, похоже, было меньше животных, чем обычно. И шетландский пони определенно пропал. Сотрудники парка были неразговорчивы, когда к ним обращались. Трейси задавалась вопросом, не рыщут ли те же самые психи по Оранж-Парк-Акрс, убивая кошек и других домашних животных, - вероятность этого была жуткой и отвратительной. Внезапно она поняла, что люди, достаточно ненормальные, чтобы убивать кошек просто ради удовольствия, также были бы достаточно извращенными, чтобы получать удовольствие от убийства лошадей. Почти парализующий укол страха пронзил ее, когда она подумала о Гудхарте там, в конюшне, совсем одном. На мгновение она не могла пошевелиться. Ночь вокруг нее казалась еще тише, чем была. Здесь было тише. Сверчки больше не стрекотали. Лягушки тоже перестали квакать. Облака-галеоны, казалось, бросили якорь в небе, и ночь, казалось, застыла в ледяном сиянии луны. Что-то шевельнулось в кустарнике. Большая часть огромного участка была отведена под открытые лужайки, но несколько деревьев стояли искусно расположенными группами - в основном индийские лавры и джакаранды, плюс пара кораллов, - а также были клумбы с азалиями, кустами калифорнийской сирени, капской жимолостью. Трейси отчетливо услышала шорох кустарника, когда кто-то грубо и поспешно протискивался сквозь него. Но когда она включила фонарик и обвела лучом ближайшие насаждения, она не увидела ничего движущегося. Ночь снова погрузилась в тишину. Замолчали. Выжидающие. Она подумывала о возвращении в дом, где либо она могла бы разбудить своего отца и попросить его провести расследование, либо она могла бы лечь спать и подождать до утра, чтобы разобраться в ситуации самой. Но что, если это был всего лишь койот в кустарнике? В таком случае ей ничего не угрожало. Хотя голодный койот и напал бы на очень маленького ребенка, он убежал бы от любого человека размером с Трейси. Кроме того, она слишком беспокоилась о своем благородном Добросердечии, чтобы терять еще время; ей нужно было убедиться, что с лошадью все в порядке. Используя фонарик, чтобы избежать еще каких-нибудь мертвых кошек, которые могли быть разбросаны повсюду, она направилась к конюшне. Она сделала всего несколько шагов, когда снова услышала шорох и, что еще хуже, жуткое рычание, не похожее ни на одно животное, которое она когда-либо слышала раньше. Она начала поворачиваться, возможно, побежала бы к дому, но в конюшне Гудхарт пронзительно заржал, словно от страха, и ударил ногой по дощатым стенам своего стойла. Она представила себе злобного психа, преследующего Гудхарта с отвратительными орудиями пыток. Ее беспокойство о собственном благополучии было и вполовину не так сильно, как страх, что с ее любимым заводчиком чемпионов случится что-то ужасное, поэтому она бросилась ему на помощь. Бедняга Гудхарт начал брыкаться еще неистовее. Его копыта несколько раз ударили по стенам, яростно застучали, и ночь, казалось, огласилась эхом надвигающейся бури. Она была все еще примерно в пятнадцати ярдах от конюшни, когда снова услышала странное гортанное рычание и поняла, что кто-то преследует ее, надвигаясь на нее сзади. Она поскользнулась на влажной траве, развернулась и подняла фонарик. К ней мчалось существо, которое, несомненно, сбежало из Ада. Оно издало вопль безумия и ярости. Несмотря на свет фонарика, Трейси не смогла как следует разглядеть нападавшего. Луч дрогнул, и ночь стала темнее, когда луна скрылась за облаком, а ненавистный зверь двигался быстро, и она была слишком напугана, чтобы понять, что видит. Тем не менее, она увидела достаточно, чтобы понять, что ничего подобного она никогда раньше не видела. У нее сложилось впечатление о темной, деформированной голове с асимметричными впадинами и выпуклостями, огромных челюстях, полных острых изогнутых зубов, и янтарных глазах, которые сверкали в луче фонарика так, как глаза собаки или кошки светятся в свете автомобильных фар. Трейси закричала. Нападавший снова закричал и прыгнул на нее. Это ударило Трейси достаточно сильно, чтобы у нее перехватило дыхание. Фонарик вылетел у нее из руки и покатился по лужайке. Она упала, и существо навалилось на нее сверху, и они покатились снова и снова к конюшне. Пока они катались, она отчаянно колотила тварь своими маленькими кулачками и почувствовала, как ее когти вонзились в плоть вдоль ее правого бока.Его разинутая пасть была у ее лица, она чувствовала, как его горячее зловонное дыхание омывает ее, чувствовала запах крови, разложения и чего похуже, и она почувствовала, что оно тянется к ее горлу - она подумала: я мертва, о Боже, это убьет меня, я мертва, как кошка - и она наверняка была бы мертва через несколько секунд, если бы Гудхарт, находившийся сейчас менее чем в пятнадцати футах от нее, не выбил запертую половинку двери своего стойла и в панике не бросился прямо на них. Жеребец завизжал и встал на дыбы, когда увидел их, как будто хотел растоптать. Чудовищный нападавший на Трейси снова завизжал, хотя на этот раз не от ярости, а от удивления и страха. Он отпустил ее и бросился в сторону, выбираясь из-под лошади. Копыта Гудхарта врезались в землю в нескольких дюймах от головы Трейси, и он снова встал на дыбы, молотя лапами воздух, крича, и она поняла, что в своем ужасе он может невольно растоптать ее череп в кашу. Она выскочила из-под него, а также прочь от зверя с янтарными глазами, который исчез в темноте по другую сторону от жеребца. Тем не менее, Гудхарт встала на дыбы и закричала, и Трейси тоже закричала, и собаки выли по всей округе, и теперь в доме появился свет, который дал ей надежду на выживание. Однако она почувствовала, что нападавший не готов сдаваться, что он уже кружит вокруг обезумевшего жеребца, чтобы сделать еще одну попытку напасть на нее. Она услышала, как он рычит, плюется. Она знала, что никогда не доберется до дальнего дома, прежде чем тварь снова утащит ее вниз, поэтому она поползла к ближайшей конюшне, в одно из пустых стойл. Пока она шла, она услышала, как она повторяет: “Иисус, о Иисус, Иисус, Иисус, Иисус.. Две половинки двери кабинки в голландском стиле были прочно скреплены болтами. Еще один болт крепил всю дверь к раме. Она отодвинула второй засов, распахнула дверь, ворвалась в пахнущую соломой темноту, захлопнула за собой дверь и держала ее со всей силой, на которую была способна, потому что изнутри ее нельзя было запереть на задвижку. Мгновение спустя нападавший врезался в дверь с другой стороны, пытаясь выбить ее, но этому помешала рама. Дверь открывалась только наружу, и Трейси надеялась, что существо с янтарными глазами недостаточно умно, чтобы понять, как работает дверь. Но это было достаточно умно - (Дорогой Господь на Небесах, почему это было не настолько глупо, насколько уродливо!) – и после того, как он всего дважды ударился о барьер, он начал тянуть, а не толкать. Дверь почти вырвали из рук Трейси. Она хотела позвать на помощь, но ей потребовалась каждая капля энергии, чтобы упереться каблуками и держать дверь кабинки закрытой. Она гремела и колотилась о раму, пока ее демонический противник боролся с ней. К счастью, Гудхарт все еще издавала пронзительные визги и ржание ужаса, и нападавший тоже визжал - звук, который был странно животным и человеческим одновременно, - так что у ее отца не могло быть сомнений в том, где была проблема. Дверь приоткрылась на несколько дюймов. Она взвизгнула и захлопнула ее. Мгновенно нападавший снова наполовину распахнул ее и держал приоткрытой, пытаясь открыть дверь шире, даже когда она пыталась снова закрыть ее. Она проигрывала. Дверь медленно приоткрылась. Она увидела неясные очертания уродливого лица. Тускло поблескивали заостренные зубы. Янтарные глаза теперь были тусклыми, едва различимыми. Он зашипел и зарычал на нее, и его едкое дыхание было сильнее запаха соломы. Всхлипывая от ужаса и разочарования, Трейси изо всех сил навалилась на дверь. Но она приоткрылась еще на дюйм. И еще одно. Ее сердце колотилось достаточно громко, чтобы заглушить первый выстрел из дробовика. Она не знала, что услышала, пока в ночи не прогремел второй выстрел, и тогда она поняла, что ее отец схватил свой револьвер 12-го калибра, выходя из дома. Дверь кабинки захлопнулась перед ней, когда нападавший, напуганный выстрелом, отпустил ее. Трейси держалась крепко. Затем она подумала, что, возможно, во всей этой суматохе папа поверит, что во всем виноват Гудхарт, что бедная лошадь сошла с ума или что-то в этом роде. Из стойла она крикнула: “Не стреляйте в Гудхарта! Не стреляйте в лошадь!” Больше выстрелов не прозвучало, и Трейси сразу почувствовала себя глупо, думая, что ее отец убьет Гудхарта. Папа был осторожным человеком, особенно с заряженным оружием, и если бы он точно не знал, что происходит, он бы сделал только предупредительные выстрелы. Скорее всего, он просто разнес в щепки какой-нибудь кустарник. С Добрым Сердцем, вероятно, все было в порядке, и нападавший с янтарными глазами наверняка мчался к предгорьям, или в каньоны, или обратно туда, откуда он появился - (Что собой представляла эта чертова сумасшедшая штука?), и что же это было? - спросил я. - Что это было? - спросил я. - Что это было? - спросил я. - Что это было? – и, слава Богу, это тяжелое испытание закончилось. Она услышала бегущие шаги, и отец позвал ее по имени. Она толкнула дверь кабинки и увидела папу, спешащего к ней в синих пижамных штанах, босиком, с дробовиком в руке. Мама тоже была там, в короткой желтой ночнушке, спешащая за папой с фонариком. Наверху, на наклонном дворе, стоял Гудхарт, отец будущих чемпионов, его паника прошла, он не пострадал. Слезы облегчения хлынули из глаз Трейси при виде невредимого жеребца, и она, спотыкаясь, вышла из стойла, желая подойти и взглянуть на него поближе. После второго или третьего шага по всему ее правому боку пронеслась сильная жгучая боль, и у нее внезапно закружилась голова. Она пошатнулась, упала, прижала руку к боку, почувствовала что-то мокрое и поняла, что у нее идет кровь. Она вспомнила, как когти вонзились в нее как раз перед тем, как Гудхарт выскочил из своего стойла, отпугнув нападавшего, и, словно издалека, услышала свой собственный голос: “Хорошая лошадь… какая хорошая лошадь.. Папа опустился на колени рядом с ней. “Детка, что, черт возьми, произошло, что случилось?” Ее мать тоже приехала. Папа увидел кровь. “Вызовите скорую!” Ее мать, не склонная к колебаниям или истерикам в трудную минуту, немедленно повернулась и побежала обратно к дому. У Трейси кружилась голова все сильнее. Краем глаза она видела темноту, которая не была частью ночи. Она ее не боялась. Это казалось гостеприимной, исцеляющей темнотой. “Детка”, - сказал ее отец, кладя руку на ее раны. Слабо осознавая, что она немного бредит и вас заинтересовало, что она собиралась сказать, она сказала: “помню, когда я был совсем маленьким… просто маленькая девочка... и я думал, что-то очень ужасное… жила в моем шкафу… ночью?” Он озабоченно нахмурился. “Дорогая, может быть, тебе лучше успокоиться, быть тихой и неподвижной”. Теряя сознание, Трейси услышала, как она говорит с серьезностью, которая одновременно позабавила и напугала ее: “Ну,… Я думаю, может быть, это был бугимен, который раньше жил в чулане в другом доме. Я думаю, может быть… он был настоящим ... и он вернулся ”. 9 В четыре двадцать утра среды, всего через несколько часов после нападения на дом Кишанов, Лемюэл Джонсон добрался до палаты Трейси Кишан в больнице Святого Иосифа в Санта-Ане. Однако, как бы быстро он ни двигался, Лем обнаружил, что шериф Уолт Гейнс прибыл раньше него. Уолт стоял в коридоре, возвышаясь над молодым врачом в хирургической зелени и белом лабораторном халате; казалось, они тихо спорили. Кризисная группа Banodyne АНБ вела наблюдение за всеми полицейскими учреждениями округа, включая полицейское управление в городе Ориндж, под юрисдикцию которого попал дом Кишанов. Руководитель ночной смены команды позвонил Лему домой с новостями об этом случае, которые соответствовали профилю ожидаемых инцидентов, связанных с Банодайном. “Вы отказались от юрисдикции”, - многозначительно напомнил Лем Уолту, когда тот присоединился к шерифу и доктору у закрытой двери комнаты девочки. “Может быть, это не одно и то же дело”. “Ты знаешь, что это так”. “Ну, это решение еще не принято”. “Это было сделано еще в доме Кишана, когда я разговаривал с вашими людьми”. “Хорошо, допустим, я здесь просто как наблюдатель”. “Моя задница”, - сказал Лем. “А как же твоя задница?” Спросил Уолт, улыбаясь. “В этом есть боль, и имя этой боли - Уолтер”. “Как интересно”, - сказал Уолт. “Вы называете свои боли. Вы также даете названия зубной боли и головным болям?” “У меня сейчас болит голова, и ее тоже зовут Уолтер”. “Это слишком запутанно, мой друг. Лучше назови головную боль Бертом, или Гарри, или как-нибудь еще”. Лем чуть не рассмеялся - он любил этого парня, - но он знал, что, несмотря на их дружбу, Уолт воспользуется смехом как рычагом, чтобы снова влезть в это дело. Итак, Лем оставался с каменным лицом, хотя Уолт, очевидно, знал, что Лем хотел рассмеяться. Игра была нелепой, но в нее нужно было играть. Доктор, Роджер Селбок, напоминал молодого Рода Стайгера. Он хмурился, когда они повышали голос, и в нем также чувствовалась мощь Штайгера, потому что его хмурого взгляда было достаточно, чтобы наказать и утихомирить их. Селбок сказал, что девочку обследовали, обработали ее раны и дали обезболивающее. Она устала. Он как раз собирался ввести ей успокоительное, чтобы гарантировать ей спокойный сон, и он не думал, что полицейским любого ранга было хорошей идеей задавать ей вопросы прямо сейчас. Шепота, утренней тишины больницы, заполонившего холл запаха дезинфицирующих средств и вида монахини в белом одеянии, скользнувшей мимо, было достаточно, чтобы Лему стало не по себе. Внезапно он испугался, что девочка находится в гораздо худшем состоянии, чем ему сказали, и высказал свое беспокойство Селбоку. “Нет, нет. Она в довольно хорошей форме ”, - сказал врач. “Я отправил ее родителей домой, чего бы я не сделал, если бы было о чем беспокоиться. На левой стороне ее лица синяк, а под глазом синяк, но в этом нет ничего серьезного. На раны вдоль ее правого бока потребовалось наложить тридцать два шва, поэтому нам нужно принять меры предосторожности, чтобы свести рубцы к минимуму, но она вне опасности. Она сильно испугалась. Тем не менее, она умный ребенок и уверенная в себе, так что я не думаю, что она перенесет длительную психологическую травму. Тем не менее, я не думаю, что это хорошая идея подвергать ее допросу сегодня вечером.” “Это не допрос”, - сказал Лем. “Всего несколько вопросов”. “Пять минут”, - сказал Уолт. “Меньше”, - сказал Лем. Они держались за Селбока и, наконец, вымотали его. “Что ж… Я думаю, у тебя есть своя работа, и если ты пообещаешь не быть с ней слишком настойчивым ...” “Я буду обращаться с ней так, словно она сделана из мыльных пузырей”, - сказал Лем. “Мы будем обращаться с ней так, как будто она сделана из мыльных пузырей”, - сказал Уолт. Селбок сказал: “Просто скажи мне… что, черт возьми, с ней случилось?” “Она тебе сама не сказала?” Спросил Лем. “Ну, она рассказывает о нападении койота .. Лем был удивлен и увидел, что Уолт тоже поражен. Возможно, в конце концов, это дело не имело никакого отношения к смерти Уэса Далберга и мертвым животным в детском зоопарке Ирвин-парка. “Но, - сказал врач, - ни один койот не нападет на такую крупную девушку, как Трейси. Они опасны только для очень маленьких детей. И я не верю, что ее раны похожи на те, которые мог нанести койот ”. Уолт сказал: “Я так понимаю, что ее отец отогнал нападавшего дробовиком. Разве он не знает, кто на нее напал?” “Нет”, - сказал Селбок. “Он не мог видеть, что происходит в темноте, поэтому сделал только два предупредительных выстрела. Он говорит, что что-то промчалось через двор, перепрыгнуло через забор, но он не смог разглядеть никаких деталей. Он говорит, что Трейси сначала сказала ему, что это был бугимен, который раньше жил в ее шкафу, но тогда она была в бреду. Она сказала мне , что это был койот. Итак ... вы знаете, что здесь происходит? Можете ли вы рассказать мне что-нибудь, что мне нужно знать, чтобы вылечить девочку?” “Я не могу”, - сказал Уолт. “Но мистер Джонсон знает всю ситуацию”. “Большое спасибо”, - сказал Лем. Уолт только улыбнулся. Обращаясь к Селбоку, Лем сказал: “Извините, доктор, но я не имею права обсуждать этот случай. В любом случае, ничего из того, что я мог бы вам сказать, не изменило бы обращения, которое вы бы назначили Трейси Кишан. ” Когда Лем и Уолт, наконец, вошли в больничную палату Трейси, оставив доктора Селбока в коридоре, чтобы тот определил время их визита, они обнаружили хорошенькую тринадцатилетнюю девочку, которая была сильно избита и бледна как снег. Она была в постели, простыни натянуты до плеч. Хотя ей дали обезболивающее, она была бодра, даже нервничала, и было очевидно, почему Селбок хотел дать ей успокоительное. Она пыталась не показывать этого, но ей было страшно. “Я бы хотел, чтобы ты ушел”, - сказал Лем Уолту Гейнсу. “Если бы желаниями были филе-миньон, мы бы всегда вкусно ели за ужином”, - сказал Уолт. “Привет, Трейси, я шериф Уолт Гейнс, а это Лемюэл Джонсон. Я настолько мил, насколько это возможно, хотя Лем настоящий мерзавец - все так говорят, - но тебе не нужно беспокоиться, потому что я буду держать его в узде и заставлю быть милым с тобой. Все в порядке?” Вместе они втянули Трейси в разговор. Они быстро обнаружили, что она рассказала Селбоку, что на нее напал койот, потому что, хотя она знала, что это неправда, она не верила, что сможет убедить врача - или кого-либо еще - в правдивости того, что она видела. “Я боялась, что они подумают, что меня очень сильно ударили по голове, что у меня помутились мозги, - сказала она, - и тогда они продержат меня здесь намного дольше”. Сидя на краю кровати девушки, Лем сказал: “ Трейси, тебе не нужно беспокоиться, что я подумаю, что ты взбалмошная. Мне кажется, я знаю, что вы видели, и все, чего я хочу от вас, - это подтверждения. ” Она недоверчиво уставилась на него. Уолт стоял в ногах ее кровати, улыбаясь ей сверху вниз, как будто он был большим, ласковым плюшевым мишкой, ожившим. Он сказал: “Перед тем, как ты потеряла сознание, ты сказала своему отцу, что на тебя напал бугимен, который раньше жил в твоем шкафу”. “Это было, конечно, достаточно уродливо”, - тихо сказала девушка. “Но, я думаю, это было не так”. “Расскажи мне”, - попросил Лем. Она уставилась на Уолта, на Лема, затем вздохнула. “Ты скажи мне, что, по твоему мнению, я должна была увидеть, и если ты будешь рядом, я расскажу тебе, что смогу вспомнить. Но я не собираюсь начинать это‘ потому что знаю, вы подумаете, что я ”looney tunes ". Лем смотрел на Уолта с нескрываемым разочарованием, понимая, что избежать разглашения некоторых фактов дела невозможно. Уолт ухмыльнулся. Обращаясь к девушке, Лем сказал: “Желтые глаза”. Она ахнула и застыла. “Да! Ты ведь знаешь, не так ли? Ты знаешь, что там было ”. Она начала садиться, поморщилась от боли, когда ей затягивали швы на ране, и откинулась на спинку кровати. “Что это было, что это было?” “Трейси, - сказал Лем, - я не могу сказать тебе, что это было. Я дал клятву хранить тайну. Если я нарушу ее, меня могут посадить в тюрьму, но это важнее… Я бы не очень уважал себя ”. Она нахмурилась, наконец кивнула. “Думаю, я могу это понять”. “Хорошо. Теперь расскажи мне все, что можешь, о нападавшем”. Как оказалось, она мало что видела, потому что ночь была темной, и ее фонарик осветил Чужака лишь на мгновение. “Довольно крупный для животного ... может быть, такого же большого, как я. Желтые глаза”. Она вздрогнула. “И его лицо было... странным”. “Каким образом?” “Бугристый ... деформированный”, - сказала девушка. Хотя вначале она была очень бледной, сейчас она побледнела еще больше, и вдоль линии роста волос выступили мелкие капельки пота, увлажняя лоб. Уолт стоял, облокотившись на поручень кровати, подавшись вперед, очень заинтересованный, не желая пропустить ни слова. Внезапный порыв ветра в Санта-Ане налетел на здание, напугав девушку. Она со страхом посмотрела на дребезжащее окно, за которым стонал ветер, как будто боялась, что что-то разобьется о стекло. Именно так, напомнил себе Лем, Аутсайдер добрался до Уэса Далберга. Девочка с трудом сглотнула. “У него была огромная пасть… и зубы.. Она не могла перестать дрожать, и Лем успокаивающе положил руку ей на плечо. “Все в порядке, милая. Теперь все кончено. Все это позади”. После паузы, чтобы взять себя в руки, но все еще дрожа, Трейси сказала: “Я думаю, это было что-то волосатое ... или пушистое… Я не уверена, но это было очень сильно”. “На какое животное это было похоже?” Спросил Лем. Она покачала головой. “Это было не похоже ни на что другое". “Но если бы вам пришлось сказать, что это было похоже на какое-то другое животное, вы бы сказали, что это было больше похоже на пуму, чем на что-либо другое?” “Нет. Не пума”. “Как собака?” Она поколебалась. “Может быть… немного похож на собаку”. “Может быть, он тоже немного похож на медведя?” “Нет”. “Как пантера?” “Нет. Не похож ни на одну кошку”. “Как обезьяна?” Она снова заколебалась, нахмурилась, размышляя. “Я не знаю почему ... но, да, может быть, немного похожа на обезьяну. За исключением того, что ни у одной собаки и ни у одной обезьяны нет таких ”. Дверь из холла открылась, и появился доктор Селбок. “Вы уже опоздали на пять минут”. Уолт начал отмахиваться от доктора. Лем сказал: “Нет, все в порядке. Мы закончили. Еще полминуты”. “Я считаю секунды”, - сказал Селбок, отступая. Обращаясь к девушке, Лем сказал: “Могу я на тебя положиться?” Она выдержала его взгляд и спросила: “Чтобы молчать?” Лем кивнул. Она сказала: “Да. Я уверена, что не хочу кому-либо рассказывать. Мои родители считают меня зрелой для своего возраста. Я имею в виду ментальную и эмоциональную зрелость. Но если я начну рассказывать дикие истории о ... о монстрах, они подумают, что я все-таки не такой взрослый, и, возможно, решат, что я недостаточно ответственен, чтобы заботиться о лошадях, и, возможно, они замедлят планы по разведению. Я не буду так рисковать, мистер Джонсон. Нет, сэр. Итак, насколько я понимаю, это был сумасшедший койот. Но .. “Да?” “Можете ли вы сказать мне… есть ли шанс, что это вернется?” “Я так не думаю. Но было бы разумно какое-то время не выходить ночью на конюшню. Хорошо?” “Хорошо”, - сказала она. Судя по ее затравленному выражению лица, она будет оставаться дома после наступления сумерек еще несколько недель. Они вышли из палаты, поблагодарили доктора Селбока за сотрудничество и спустились в больничный гараж. Рассвет еще не наступил, и похожее на пещеру бетонное сооружение было пустым, заброшенным. Их шаги гулким эхом отражались от стенаний. Их машины стояли на одном этаже, и Уолт проводил Лема до зеленого седана без опознавательных знаков АНБ. Когда Лем вставил ключ в замочную скважину, чтобы отпереть дверь, Уолт огляделся, чтобы убедиться, что они одни, затем сказал: “Расскажи мне”. “Не могу”. “Я узнаю”. “Вы отстраняетесь от дела”. “Так что подайте на меня в суд. Получите судебный ордер ”. “Я мог бы”. “За угрозу национальной безопасности”. “Это было бы справедливое обвинение”. “Бросьте мою задницу в тюрьму”. “Я мог бы”, - сказал Лем, хотя и знал, что не сделает этого. Любопытно, что, хотя упорство Уолта расстраивало и более чем немного раздражало, Лему оно также нравилось. У него было мало друзей, из которых Уолт был самым важным, и ему нравилось думать, что причина, по которой у него было мало друзей, заключалась в том, что он был избирательным, с высокими стандартами. Если бы Уолт полностью отступил, если бы он был полностью запуган федеральными властями, если бы он смог подавить свое Любопытство так же легко, как выключают свет, он был бы немного запятнан и принижен в глазах Лейн. “Что напоминает тебе собаку и обезьяну и у кого желтые глаза?” Спросил Уолт. “Конечно, кроме твоей мамы”. “Не впутывай в это мою маму, хонки”, - сказал Лем. Невольно улыбаясь, он сел в машину. Уолт придержал дверь открытой и наклонился, чтобы посмотреть на него. “Что, во имя Всего Святого, сбежало из Банодайна?” “Я же говорил вам, что это не имеет никакого отношения к Банодайну”. “А пожар, который у них был в лабораториях на следующий день… они сами устроили его, чтобы уничтожить доказательства того, чем занимались?” “Не будь смешным”, - устало сказал Лем, вставляя ключ в замок зажигания. “Улики можно было бы уничтожить более эффективным и менее радикальным способом. если были улики, которые нужно было уничтожить. Которых нет. Потому что Банодайн не имеет к этому никакого отношения ”. Лем завел машину, но Уолт не сдавался. Он придержал дверь открытой и наклонился еще ближе, чтобы его было слышно сквозь рев двигателя: “Генная инженерия. Именно этим занимаются в Banodyne. Возятся с бактериями и вирусами, чтобы создать новых жуков, которые творят добрые дела, например, производят инсулин или поедают нефтяные пятна. И, я полагаю, они также возятся с генами растений, чтобы произвести кукурузу, которая растет на кислой почве, или пшеницу, которая растет при вдвое меньшем количестве обычной воды. Мы всегда думаем о том, что работа с генами осуществляется в небольших масштабах - с растениями и микробами. Но могли ли они подшутить над генами животного, чтобы оно произвело странное потомство, совершенно новый вид? Это то, что они сделали, и это то, что ускользнуло от Banodyne? ” Лем раздраженно покачал головой. “Уолт, я не эксперт по рекомбинантной ДНК, но я не думаю, что наука достаточно сложна, чтобы с какой-либо степенью уверенности работать над подобными вещами. И вообще, какой в этом был бы смысл? Хорошо, просто предположим, что они могли бы создать странное новое животное, манипулируя генетической структурой существующего вида - какая от этого была бы польза ? Я имею в виду, помимо участия в карнавальном шоу уродов?” Глаза Уолта сузились. “Я не знаю. Ты мне скажи”. “Послушайте, денег на исследования всегда чертовски мало, и существует жестокая конкуренция за каждый крупный и второстепенный грант, так что никто не сможет позволить себе экспериментировать с чем-то, что не имеет применения. Поняли меня? Теперь, поскольку я участвую в этом деле, вы знаете, что это должно быть вопросом национальной обороны, что означало бы, что Банодайн растрачивал деньги Пентагона на создание карнавального урода ”. “Слова ”растрачивать" и "Пентагон" иногда использовались в одном предложении", - сухо сказал Уолт. Будь реалистом, Уолт. Одно дело, когда Пентагон позволяет некоторым своим подрядчикам тратить деньги на производство необходимой системы вооружений. Но совсем другое дело, когда они сознательно выделяют средства на эксперименты, не имеющие оборонного потенциала. Система иногда неэффективна, иногда даже коррумпирована, но она никогда не бывает откровенно глупой. В любом случае, я скажу это еще раз: весь этот разговор бессмыслен, потому что это не имеет никакого отношения к Banodyne ”. Уолт долго смотрел на него, затем вздохнул. “Господи, Лем, ты молодец. Я знаю, ты, должно быть, лжешь мне, но я наполовину уверен, что ты говоришь правду ”. “Я говорю правду”. “Ты молодец. Итак, расскажи мне… что насчет Уэзерби, Ярбека и остальных? Их убийца уже пойман?” “Нет”. Фактически, человек, которого Лем назначил ответственным за это дело, сообщил, что, похоже, Советы использовали убийцу за пределами своих собственных агентств и, возможно, вообще за пределами политического мира. Расследование, казалось, зашло в тупик. Но все, что он сказал Уолту, было “Нет”. Уолт начал выпрямляться и закрывать дверцу машины, затем снова наклонился. “И еще кое-что. Вы заметили, что у этого, кажется, есть осмысленное назначение?” “О чем ты говоришь?” “Он неуклонно движется на север или северо-северо-запад с тех пор, как вырвался из Банодайна”, - сказал Уолт. “Это вырвалось не из ”Банодайна", черт возьми". Из Банодайна в каньон Святого Джима, оттуда в Ирвин-парк, а оттуда сегодня вечером в дом Кишанов. Неуклонно на север или северо-северо-запад. Я полагаю, вы знаете, что это может означать, к чему это может привести, но, конечно, я не осмеливаюсь спрашивать вас об этом, иначе вы отправите меня прямиком в тюрьму и оставите там гнить ”. -Я говорю тебе правду о Банодайне. “Это вы так говорите”. -Ты невозможен, Уолт. “Это вы так говорите”. “Так все говорят. А теперь ты отпустишь меня домой? Я устал”. Улыбаясь, Уолт наконец закрыл дверь. Лем выехал из больничного гаража на Мейн-стрит, затем на автостраду, направляясь домой, в сторону Плацентии. Он надеялся вернуться в постель не позже рассвета. Ведя седан АНБ по улицам, пустынным, как морские пути посреди океана, он думал о Постороннем, направляющемся на север. Он сам заметил то же самое. И он был убежден, что знает, что оно ищет, даже если он не знал, куда именно оно направляется. С самого начала собака и Посторонний обладали особой осведомленностью друг о друге, сверхъестественным инстинктивным пониманием настроений и действий друг друга, даже когда они не находились в одной комнате. Дэвис Уэзерби предположил, более чем наполовину серьезно, что в отношениях этих двух существ было что-то телепатическое. Итак, Аутсайдер, скорее всего, все еще был на одной волне с собакой и каким-то шестым чувством следовал за ней. Ради спасения собаки Лем молил Бога, чтобы это было не так. В лаборатории было очевидно, что собака всегда боялась Чужака, и не без оснований. Эти двое были инь и ян проекта Фрэнсиса, успехом и провалом, хорошим и плохим. Каким бы замечательным, правильным и добрым ни был пес, Аутсайдер был ничуть не менее отвратительным, неправильным и злым. И исследователи увидели, что Посторонний человек не боялся собаки, но ненавидел ее со страстью, которую никто не мог понять. Теперь, когда оба были на свободе, Посторонний мог целеустремленно преследовать собаку, потому что он никогда ничего так не хотел, как разорвать ретривера на куски. Лем понял, что в своем беспокойстве слишком сильно нажал ногой на акселератор. Машина неслась по автостраде. Он снова нажал на педаль. Где бы ни была собака, у кого бы она ни нашла приют, она была в опасности. И те, кто дал ей приют, также были в серьезной опасности. ШЕСТЬ 1 Всю последнюю неделю мая и первую неделю июня Нора, Трэвис и Эйнштейн были вместе почти каждый день. Поначалу она беспокоилась, что Трэвис каким-то образом опасен, не так опасен, как Арт Стрек, но все же его следует опасаться; однако вскоре она преодолела этот приступ паранойи. Теперь она смеялась над собой, вспоминая, как настороженно относилась к нему раньше. Он был милым и добрым, именно таким человеком, которого, по словам ее тети Вайолет, не существовало нигде в мире. Как только паранойя Норы была преодолена, она убедилась, что Трэвис продолжал встречаться с ней только потому, что жалел ее. Будучи сострадательным человеком, каким он был, он не смог бы повернуться спиной к кому-либо, оказавшемуся в отчаянной нужде или беде. Большинство людей, встретив Нору, не сочли бы ее отчаявшейся - возможно, странной, застенчивой и жалкой, но не отчаявшейся. И все же она была - или была когда-то - отчаянно неспособна справиться с миром за пределами своих четырех стен, отчаянно боялась будущего и отчаянно одинока. Трэвис, будучи столь же проницательным, сколь и добрым, увидел ее отчаяние и отреагировал на него. Постепенно, по мере того как май переходил в июнь, а дни под летним солнцем становились все жарче, она осмелилась рассмотреть возможность того, что он помогал ей не потому, что жалел ее, а потому, что она ему действительно нравилась. Но она не могла понять, что такой мужчина, как он, мог найти в такой женщине, как она. Казалось, ей вообще нечего было предложить. Ладно, да, у нее были проблемы с самооценкой. Возможно, на самом деле она не была такой безнадежно серой и унылой, какой себя чувствовала. Тем не менее, Трэвис явно заслуживал - и, несомненно, мог бы иметь - лучшего женского общества, чем она могла обеспечить. Она решила не подвергать сомнению его интерес. Оставалось только расслабиться и наслаждаться этим. Поскольку Трэвис продал свой бизнес по продаже недвижимости после смерти жены и, по сути, вышел на пенсию, и поскольку у Норы тоже не было работы, они были вольны проводить вместе большую часть дня, если хотели - и они хотели. Они посещали галереи, посещали книжные магазины с привидениями, совершали длительные прогулки, совершали длительные поездки в живописную долину Санта-Инес или вдоль великолепного тихоокеанского побережья. Дважды они отправлялись ранним утром в Лос-Анджелес и проводили там долгий день, и Нора была поражена не только размерами города, но и тем, чем они занимались: экскурсией по киностудии, посещением зоопарка и утренним представлением популярного мюзикла. Однажды Трэвис уговорил ее подстричься и уложить волосы. Он повел ее в салон красоты, который часто посещала его покойная жена, и Нора так нервничала, что заикалась, разговаривая с косметологом, бойкой блондинкой по имени Мелани. Вайолет всегда стригла волосы Норы дома, а после смерти Вайолет Нора подстригла их сама. Уход за косметологом был для меня новым опытом, таким же нервирующим, как первый раз в ресторане. Мелани сделала то, что она назвала “растушевкой”, и отрезала большую часть волос Норы, каким-то образом сохранив их густыми. Они не позволяли Норе смотреть в зеркало, не позволяли ей взглянуть на себя, пока она не была высушена феном и причесана. Затем они развернули ее в кресле и поставили лицом к лицу с ней самой, и когда она увидела свое отражение, то была ошеломлена. “Ты выглядишь потрясающе”, - сказал Трэвис. “Это полная трансформация”, - сказала Мелани. “Потрясающе”, - сказал Трэвис. “У тебя такое красивое лицо, отличная структура кости, - сказала Мелани, - но все эти прямые, длинные волосы делали твои черты лица удлиненными и заостренными. Это наилучшим образом подчеркивает ваше лицо ”. Даже Эйнштейну, казалось, понравилась произошедшая в ней перемена. Когда они вышли из салона красоты, собака ждала их там, где они оставили ее привязанной к парковочному счетчику. Он повел себя по-собачьи, когда увидел Нору, вскочил на нее передними лапами и обнюхал ее лицо и волосы, радостно поскуливая и виляя хвостом. Она ненавидела свой новый образ. Когда ее повернули к зеркалу, она увидела жалкую старую деву, пытающуюся сойти за хорошенькое, жизнерадостное юное создание. Уложенные волосы были просто не ей. Это только подчеркивало, что в основе своей она была невзрачной женщиной. Она никогда не была бы сексуальной, очаровательной или кем-то еще, о чем пыталась сказать новая прическа. Это было все равно что прикрепить яркую метелку из перьев к задней части индейки и попытаться выдать ее за павлина. Поскольку она не хотела ранить чувства Трэвиса, она притворилась, что ей нравится то, что с ней сделали. Но в тот вечер она вымыла волосы и насухо расчесала их, дергая за волосы до тех пор, пока из них не была вытянута вся так называемая прическа. Из-за оперения они висели не так прямо и вяло, как раньше, но она сделала с ними все, что могла. На следующий день, когда Трэвис заехал за ней на ланч, он был явно поражен, обнаружив, что она вернулась к своему прежнему облику. Однако он ничего не сказал об этом, не задавал вопросов. Она была так смущена и боялась обидеть его чувства, что первые пару часов не могла смотреть ему в глаза дольше секунды или двух за раз. Несмотря на ее неоднократные и все более энергичные возражения, Трэвис настоял на том, чтобы сводить ее по магазинам за новым платьем, ярким летним платьем, которое она могла бы надеть на ужин в "Talk of the Town", модном ресторане на Уэст-Гутьеррес, где, по его словам, иногда можно было увидеть кинозвезд, живущих поблизости, членов киноколонии, уступающей только Беверли-Хиллз - Бель-Эйр. Они отправились в дорогой магазин, где она примерила множество платьев, моделируя каждое в ожидании реакции Трэвиса, краснеющего и униженного. Продавщице, казалось, искренне нравилось, как все смотрится на Норе, и она продолжала говорить Норе, что у нее идеальная фигура, но Нора не могла избавиться от ощущения, что женщина смеется над ней. Платье, которое больше всего понравилось Трэвису, было из коллекции Diane Freis. Нора не могла отрицать, что он был прекрасен: преимущественно красный и золотой, хотя на почти буйном фоне другие цвета сочетались как-то более удачно, чем следовало (что, по-видимому, было характерной чертой дизайна Фрейса). Это было чрезвычайно женственно. Для красивой женщины это было бы сногсшибательно. Но это просто была не она. Темные цвета, бесформенный крой, простые ткани, никаких украшений вообще - таков был ее стиль. Она пыталась сказать ему, что для нее лучше, объяснила, что никогда не сможет надеть такое платье, но он сказал: “Ты выглядишь в нем великолепно, правда, ты выглядишь великолепно”. Она позволила ему купить это. Боже милостивый, она действительно это сделала. Она знала, что это была большая ошибка, было неправильно, и что она никогда не наденет это. Пока заворачивали платье, Нора задавалась вопросом, почему она согласилась, и поняла, что, несмотря на унижение, ей льстит, что мужчина покупает ей одежду, что мужчина проявляет интерес к ее внешности. Она никогда не мечтала, что с ней случится такое, и была потрясена. Она не могла перестать краснеть. Ее сердце бешено колотилось. Она чувствовала головокружение, но это было приятное головокружение. Затем, когда они выходили из магазина, она узнала, что он заплатил за платье пятьсот долларов. Пятьсот долларов! Она намеревалась повесить его в шкаф и много на него смотреть, использовать как отправную точку для приятных мечтаний наяву, и все это было бы прекрасно, если бы стоило пятьдесят долларов, но за пятьсот ей пришлось бы надеть его, даже если бы в нем она чувствовала себя нелепо, даже если бы она действительно выглядела позером, уборщицей, притворяющейся принцессой. На следующий вечер, в течение двух часов до того, как Трэвис должен был заехать за ней и сопроводить в Talk of the Town, она надела платье и сняла его полдюжины раз. Она неоднократно перебирала содержимое своего шкафа, лихорадочно подыскивая что-нибудь еще, что можно было бы надеть, что-нибудь более разумное, но у нее ничего не было, потому что ей никогда раньше не требовалась одежда для модного ресторана. Хмуро посмотрев на себя в зеркало в ванной, она сказала: “Ты выглядишь как Дастин Хоффман в ”Тутси"". Она внезапно рассмеялась, потому что знала, что была слишком строга к себе. Но она не могла относиться к себе проще, потому что именно так она себя чувствовала: как парень в драке. В данном случае чувства были важнее фактов, поэтому ее смех быстро испортился. Она дважды не выдержала и расплакалась и подумывала позвонить ему, чтобы отменить их свидание. Но больше всего на свете она хотела увидеть его, каким бы ужасно унизительным ни был предстоящий вечер. Она использовала Мышиный раствор, чтобы убрать красноту с глаз, и снова примерила платье - и сняла его. Когда он прибыл в начале восьмого, он выглядел красивым в темном костюме. На Норе была бесформенная синяя сорочка и темно-синие туфли. Он сказал: “Я подожду”. Она сказала: “А? За что?” “Ты знаешь”, - сказал он, имея в виду Пойти переодеться. Слова вырвались в нервном порыве, и ее оправдание было вялым: “Трэвис, прости, это ужасно, мне очень жаль, но я разлила кофе по всему платью”. “Я подожду здесь”, - сказал он, направляясь к арке гостиной. Она сказала: “Целый кофейник кофе”. “Лучше поторопиться. У нас заказан столик на семь тридцать”. Готовясь к удивленному перешептыванию, если не откровенному смеху всех, кто ее видел, говоря себе, что мнение Трэвиса - единственное, что имеет значение, она переоделась в платье Дайан Фрейз. Она пожалела, что распустила прическу, которую Мелани сделала ей пару дней назад. Возможно, это помогло бы. Нет, вероятно, это просто заставило бы ее выглядеть еще более нелепо. Когда она снова спустилась вниз, Трэвис улыбнулся ей и сказал: “Ты прелесть”. Она не знала, была ли еда в Talk of the Town такой же хорошей, как ее репутация, или нет. Она ничего не попробовала. Позже она также не могла четко вспомнить обстановку заведения, хотя лица других посетителей, включая актера Джина Хэкмана, были запечатлены в ее памяти, потому что она была уверена, что весь вечер они смотрели на нее с изумлением и презрением. В середине ужина, очевидно, прекрасно понимая, что ей неловко, Трэвис поставил бокал с вином, наклонился к ней и тихо сказал: “Ты действительно прекрасно выглядишь, Нора, что бы ты ни думала. И если бы у вас был опыт осознавать подобные вещи, вы бы поняли, что большинство мужчин в зале вас привлекают ”. Но она знала правду и могла смотреть ей в лицо. Если мужчины действительно пялились на нее, то не потому, что она была хорошенькой. Можно было бы ожидать, что люди будут пялиться на индейку с метелкой из перьев, пытающуюся выдать себя за павлина. “Без следа косметики, - сказал он, - ты выглядишь лучше, чем любая женщина в зале”. Без макияжа. Это была еще одна причина, по которой они пялились на нее. Когда Женщина надевает платье за пятьсот долларов, чтобы пойти в дорогой ресторан, она старается выглядеть как можно лучше с помощью помады, подводки для глаз, макияжа, румян и бог знает чего еще. Но Нора никогда даже не думала о макияже. Десерт с шоколадным муссом, хотя и был, безусловно, восхитительным, показался ей пастой "Библиотека" и несколько раз застревал у нее в горле. Они с Трэвисом подолгу разговаривали в течение последних двух недель, и им было удивительно легко делиться друг с другом сокровенными чувствами и мыслями. Она узнала, почему он был одинок, несмотря на свою приятную внешность и относительное богатство, а он узнал, почему она была невысокого мнения о себе. Поэтому, когда она не смогла проглотить больше ни кусочка мусса, когда она умоляла Трэвиса немедленно отвезти ее домой, он тихо сказал: “Если есть хоть капля справедливости, Вайолет Девон сегодня ночью будет потеть в Аду”. Потрясенная Нора сказала: “О, нет. Она была не такой плохой”. Всю дорогу домой он был молчалив и задумчив. Когда он оставил ее у двери, он настоял, чтобы она договорилась о встрече с Гаррисоном Дилвортом, который был адвокатом ее тети, а теперь занимался мелким юридическим бизнесом Норы. “Из того, что ты мне рассказала, - сказал Трэвис, - Дилворт знал твою тетю лучше, чем кто-либо другой, так что я готов поспорить на доллар против пончиков, что он может рассказать тебе о ней такое, что разорвет эту чертову хватку, которой она тебя держит, даже из могилы”. Нора сказала: “Но в тете Вайолет нет больших темных секретов. Она была той, кем казалась. На самом деле она была очень простой женщиной. Своего рода грустной женщиной”. “Печальна моя задница”, - сказал Трэвис. Он настаивал до тех пор, пока она не согласилась назначить встречу с Гаррисоном Дилвортом. Позже, наверху, в своей спальне, когда она попыталась снять платье Дайан Фрейз, она обнаружила, что не хочет раздеваться. Весь вечер ей не терпелось поскорее избавиться от этого костюма, потому что он казался ей костюмом. Но теперь, оглядываясь назад, можно сказать, что вечер излучал тепло, и ей хотелось продлить это сияние. Как сентиментальная старшеклассница, она спала в платье за пятьсот долларов. Офис Гаррисона Дилворта был тщательно оформлен, чтобы подчеркнуть респектабельность, стабильность и надежность. Прекрасно отделанные дубовые панели. Тяжелые портьеры королевского синего цвета свисали с латунных стержней. Полки, заставленные юридическими книгами в кожаных переплетах. Массивный дубовый письменный стол. Сам адвокат представлял собой интригующую помесь олицетворения Достоинства и Честности - и Санта-Клауса. Высокий, довольно дородный, с густыми серебристыми волосами, в возрасте за семьдесят, но все еще работающий полную неделю, Гаррисон предпочитал костюмы-тройки и сдержанные галстуки. Несмотря на то, что он много лет прожил в Калифорнии, его глубокий, ровный и культурный голос ясно выдавал в нем выходца из восточных кругов высшего класса, в которых он родился, вырос и получил образование. Но в его глазах также был явно веселый огонек, а улыбка была быстрой, теплой, совершенно как у Санты. Он не стал дистанцироваться, оставшись за своим столом, а сел с Норой и Трэвисом в удобные кресла вокруг кофейного столика, на котором стояла большая миска Waterford. “Я не знаю, что вы ожидали узнать, придя сюда. О вашей тете нет никаких секретов. Никаких великих темных откровений, которые изменят вашу жизнь ...” “Я так и знала”, - сказала Нора. “Извините, что мы вас побеспокоили”. “Подождите”, - сказал Трэвис. “Дайте мистеру Дилворту закончить”. Адвокат сказал: “Вайолет Девон была моей клиенткой, а адвокат обязан защищать конфиденциальность клиентов даже после их смерти. По крайней мере, таково мое мнение, хотя некоторые представители этой профессии, возможно, и не чувствуют столь длительных обязательств. Конечно, поскольку я разговариваю с ближайшей родственницей и наследницей Вайолет, я полагаю, что мало что я бы предпочла не разглашать - если бы на самом деле были какие-то секреты, которые можно раскрыть. И я, конечно, не вижу моральных ограничений против того, чтобы я выражал честное мнение о вашей тете. Даже адвокатам, священникам и врачам позволено иметь мнение о людях ”. Он глубоко вздохнул и нахмурился. “Она мне никогда не нравилась, я думал, что она ограниченная, полностью зацикленная на себе женщина, которая была хотя бы немного… ну, психически неуравновешенной. И то, как она воспитывала тебя, было преступлением, Нора. Не оскорбительный в каком-либо юридическом смысле, который мог бы заинтересовать власти, но, тем не менее, преступный. И жестокий ”. Сколько Нора себя помнила, казалось, что внутри нее туго завязан большой узел, сдавливающий жизненно важные органы и сосуды, оставляющий ее напряженной, ограничивающий приток крови и делающий необходимым для нее жизнь с приглушенными всеми ее чувствами, заставляющий ее бороться, как будто она машина, получающая недостаточную мощность. Внезапно слова Гаррисона Дилворта развязали этот узел, и через нее впервые хлынул полный, ничем не сдерживаемый поток жизни. Она знала, что Вайолет Девон сделала с ней, но этого было недостаточно, чтобы помочь ей преодолеть это мрачное воспитание. Ей нужно было услышать, как кто-то другой осудит ее тетю. Трэвис уже донес на Вайолет, и Нора почувствовала некоторое облегчение, услышав его слова. Но этого было недостаточно, чтобы освободить ее, потому что Трэвис не был знаком с Вайолет и, следовательно, говорил без полной уверенности. Однако Гаррисон хорошо знал Вайолет, и его слова освободили Нору из плена. Она сильно дрожала, и слезы текли по ее лицу, но она не подозревала об обоих состояниях, пока Трэвис не поднялся со своего стула и не положил руку утешающе ей на плечо. Она пошарила в сумочке в поисках носового платка. “Мне очень жаль”. “Дорогая леди, ” сказал Гаррисон, - не извиняйтесь за то, что прорвались сквозь железный панцирь, в котором вы были всю свою жизнь. Это первый раз, когда я вижу, как ты проявляешь сильные эмоции, первый раз, когда я вижу тебя в каком-либо состоянии, кроме крайней застенчивости, и на это приятно смотреть ”. Повернувшись к Трэвису, давая Норе время промокнуть глаза, он сказал: “Что еще ты надеялась от меня услышать?” “Есть некоторые вещи, о которых Нора не знает, вещи, которые она должна знать, и которые, я думаю, не нарушат даже ваш строгий кодекс конфиденциальности клиентов, если вы их разгласите ”. “Например?” Трэвис сказал: “Вайолет Девон никогда не работала, но жила достаточно хорошо, никогда не нуждалась, и она оставила достаточно средств, чтобы содержать Нору практически до конца ее жизни, по крайней мере, до тех пор, пока Нора остается в этом доме и живет как отшельница. Откуда у нее взялись деньги?” “Откуда?” Гаррисон казался удивленным. “Нора, конечно, знает это”. “Но она этого не делает”, - сказал Трэвис. Нора подняла глаза и увидела Гаррисона Дилуорта, изумленно уставившегося на нее. Он моргнул и сказал: “Муж Вайолет был умеренно состоятельным человеком. Он умер довольно молодым, и она унаследовала все ”. Нора уставилась на него с открытым ртом и едва смогла перевести дыхание, чтобы заговорить. “Муж?” “Джордж Олмстед”, - сказал адвокат. “Я никогда не слышал этого имени”. Гаррисон снова быстро заморгал, как будто ему в лицо полетел песок. “Она никогда не упоминала о муже?” “Никогда”. “Но разве сосед никогда не упоминал ...” “Мы не имели ничего общего с нашими соседями”, - сказала Нора. “Вайолет их не одобряла”. “И на самом деле, - сказал Гаррисон, - теперь, когда я думаю об этом, к тому времени, когда ты переехала жить к Вайолет, с обеих сторон могли появиться новые соседи”. Нора высморкалась и убрала носовой платок. Она все еще дрожала. Внезапное чувство освобождения от оков вызвало у нее сильные эмоции, но теперь они несколько поутихли, уступив место любопытству. “Все в порядке?” Спросил Трэвис. Она кивнула, затем пристально посмотрела на него и сказала: “Ты знал, не так ли? Я имею в виду насчет мужа. Вот почему ты привел меня сюда ”. “Я подозревал”, - сказал Трэвис. “Если бы она унаследовала все от своих родителей, она бы упомянула об этом. Тот факт, что она не говорила о том, откуда взялись деньги… что ж, мне показалось, что остается только одна возможность - муж, и весьма вероятно, муж, с которым у нее были проблемы. Что имело еще больше смысла, если подумать о том, как свысока она относилась к людям в целом и к мужчинам в частности ”. Адвокат был так встревожен, что не мог усидеть на месте. Он встал и прошелся мимо огромного антикварного глобуса, который подсвечивался изнутри и казался сделанным из пергамента. “Я ошеломлен. Значит, вы так и не поняли, почему она была такой человеконенавистницей, почему подозревала всех в том, что в глубине души она преследует наихудшие интересы?” “Нет”, - сказала Нора. “Думаю, мне не нужно было знать почему. Просто она такая”. Все еще расхаживая по комнате, Гаррисон сказал: “Да. Это правда. Я убежден, что она была параноиком на грани даже в юности. А потом, когда она обнаружила, что Джордж изменял ей с другими женщинами, в ней что-то щелкнуло. После этого ей стало намного хуже ”. Трэвис спросил: “Почему Вайолет до сих пор носила свою девичью фамилию Девон, если она была замужем за Олмстедом?” “Ей больше не нужно было его имя. Это имя вызывало отвращение. Она отправила его собирать вещи, чуть не выгнала его из дома палкой! Она собиралась развестись с ним, когда он умер”, - сказал Гаррисон. “Как я уже говорил, она узнала о его романах с другими женщинами. Она была в ярости. Пристыжена и взбешена. Я должен сказать… Я не могу полностью винить бедного Джорджа, потому что не думаю, что он нашел много любви дома. Он понял, что брак был ошибкой, через месяц после свадьбы ”. Гаррисон остановился рядом с глобусом, слегка положив руку на вершину мира и устремив взгляд далеко в прошлое. Обычно он не выглядел на свой возраст. Теперь, когда он оглядывался назад, через годы, морщины на его лице, казалось, углубились, а голубые глаза потускнели. Через мгновение он покачал головой и продолжил: В любом случае, это были другие времена, когда женщина, преданная мужем, была объектом жалости, насмешек. Но даже в те дни я думал, что реакция Вайолет была преувеличенной. Она сожгла всю его одежду и сменила замки в доме… она даже убила собаку, спаниеля, которого он любил. Отравила его. И отправили ему это по почте в коробке ”. “Боже милостивый”, - сказал Трэвис. Гаррисон сказала: “Вайолет вернула себе девичью фамилию, потому что больше не хотела носить его. По ее словам, мысль о том, чтобы носить фамилию Джорджа Олмстеда по жизни, вызывала у нее отвращение, несмотря на то, что он был мертв. Она была неумолимой женщиной. ” “Да”, - согласилась Нора. Его лицо исказилось от отвращения при воспоминании, и Гаррисон сказал: “Когда Джордж была убита, она не потрудилась скрыть свое удовольствие”. “Убита?” Нора наполовину ожидала услышать, что Вайолет убила Джорджа Олмстеда, но каким-то образом избежала судебного преследования. “Это была автомобильная авария, сорок лет назад”, - сказал Гаррисон. “Он не справился с управлением на Прибрежном шоссе, возвращаясь домой из Лос-Анджелеса, съехал за край там, где в те дни не было ограждения. Насыпь была высотой шестьдесят или восемьдесят футов, очень крутая, и машина Джорджа - большой черный "Паккард" - несколько раз перевернулась по пути к скалам внизу. Вайолет унаследовала все, потому что, хотя она и возбудила против него бракоразводный процесс, Джордж не удосужился изменить свое завещание ”. Трэвис сказал: “Итак, Джордж Олмстед не только предал Вайолет, но и, умерев, оставил ее без цели для ее гнева. Поэтому она направила этот гнев на мир в целом”. “И на меня в частности”, - сказала Нора. В тот же день Нора рассказала Трэвису о своей картине. Она раньше не упоминала о своих художественных занятиях, и он не был в ее спальне, чтобы увидеть ее мольберт, шкаф для принадлежностей и доску для рисования. Она не была уверена, почему держала этот аспект своей жизни в секрете от него. Она упоминала об интересе к искусству, именно поэтому они ходили в галереи и музеи, но, возможно, она никогда не говорила о своей собственной работе, потому что боялась, что, увидев ее полотна, он не будет впечатлен. Что, если он почувствовал, что у нее нет настоящего таланта? Помимо спасения, которое давали книги, то, что помогало Норе пережить многие мрачные, одинокие годы, - это ее живопись. Она верила, что она хороша, возможно, очень хороша, хотя была слишком застенчивой и слишком уязвимой, чтобы высказать кому-либо это убеждение. Что, если она ошибалась? Что, если у нее не было таланта и она просто заполняла время? Ее искусство было основным средством, с помощью которого она определяла себя. У нее не было ничего другого, чтобы поддерживать даже свой тонкий и шаткий образ самой себя, поэтому ей отчаянно нужно было верить в свой талант. Мнение Трэвиса значило для нее больше, чем она могла выразить словами, и если бы его реакция на ее картину была негативной, она была бы опустошена. Но, покинув офис Гаррисона Дилворта, Нора поняла, что пришло время рискнуть. Правда о Вайолет Девон была ключом, который отпер эмоциональную тюрьму Норы. Ей потребуется много времени, чтобы выбраться из своей камеры по длинному коридору во внешний мир, но путешествие неизбежно продолжится. Поэтому ей пришлось бы открыться всему опыту, который предоставляла ей новая жизнь, включая ужасную возможность быть отвергнутой и сильного разочарования. Без риска не было надежды на выигрыш. Вернувшись в дом, она подумала о том, чтобы отвести Трэвиса наверх, чтобы он взглянул на полдюжины ее последних картин. Но мысль о присутствии мужчины в ее спальне, даже с самыми невинными намерениями, была слишком тревожной. Откровения Гаррисон Дилворт освободили ее, да, и ее мир быстро расширялся, но она еще не была настолько свободной. Вместо этого она настояла, чтобы Трэвис и Эйнштейн сели на один из больших диванов в заставленной мебелью гостиной, куда она принесет несколько своих полотен для просмотра. Она включила весь свет, отдернула шторы на окнах и сказала: “Я сейчас вернусь”. Но наверху она колебалась над десятью картинами в своей спальне, не в силах решить, какие две отнести ему в первую очередь. В конце концов она остановилась на четырех картинах, хотя было немного неудобно нести их столько сразу. На полпути вниз по лестнице она остановилась, дрожа, и решила забрать картины обратно и выбрать другие. Но она отступила всего на четыре шага, прежде чем поняла, что может провести в колебаниях весь день. Напомнив себе, что ничего нельзя добиться без риска, она глубоко вздохнула и быстро спустилась вниз с четырьмя картинами, которые выбрала изначально. Они понравились Трэвису. Больше, чем понравились. Он был от них в восторге. “Боже мой, Нора, это не хобби-рисование. Это настоящая вещь. Это искусство ”. Она поставила картины на четыре стула, и он не удовлетворился изучением их с дивана. Он встал, чтобы рассмотреть поближе, переходил от одного полотна к другому и обратно. “Ты превосходный фотореалист”, - сказал он. “Ладно, я не искусствовед, но, клянусь Богом, ты такой же опытный, как Уайет. Но вот еще что… это жуткое качество в двух из этих.. Его комплименты заставили ее густо покраснеть, и ей пришлось с трудом сглотнуть, чтобы обрести дар речи. “Немного сюрреализма”. Она привезла два пейзажа и два натюрморта. По одному из них действительно было строго фотореалистичным произведением. Но два других были фотореалистичными с сильным элементом сюрреализма. Например, в натюрморте на столе стояли несколько стаканов для воды, кувшин, ложки и нарезанный ломтиками лимон, изображенные в мельчайших деталях, и на первый взгляд сцена выглядела очень реалистично; но со второго взгляда вы заметили, что один из стаканов впитался в поверхность, на которой он стоял, и что один ломтик лимона проник сквозь стенку стакана, как будто стекло образовалось вокруг него. “Они великолепны, они действительно великолепны”, - сказал он. “У вас есть другие?” Были ли у нее другие! Она совершила еще два похода в свою спальню и вернулась с еще шестью картинами. С каждым новым полотном волнение Трэвиса росло. Его восторг и энтузиазм тоже были неподдельными. Сначала она подумала, что он, возможно, потешается над ней, но вскоре убедилась, что он не скрывает своей истинной реакции. Переходя от холста к холсту и обратно, он сказал: “У вас превосходное чувство цвета”. Эйнштейн сопровождал Трэвиса по комнате, добавляя мягкое "гав" после каждого заявления своего хозяина и энергично виляя хвостом, как бы выражая согласие с оценкой. “В этих произведениях такое настроение”, - сказал Трэвис. “Гав”. “Ваш контроль над средой поразителен. У меня нет ощущения, что я смотрю на тысячи мазков кисти. Вместо этого кажется, что картина просто появилась на холсте волшебным образом ”. “Гав”. “Трудно поверить, что у тебя не было формального школьного образования”. “Гав”. “Нора, эти картины достаточно хороши для продажи. Любая галерея забрала бы их за минуту”. - “Гав”. “Вы могли бы этим не только зарабатывать на жизнь… Я думаю, вы могли бы создать себе отличную репутацию ”. Из-за того, что она не осмеливалась признаться, насколько серьезно она всегда относилась к своей работе, Нора часто рисовала одну картину поверх другой, снова и снова используя холст. В результате многие из ее работ исчезли навсегда. Но на чердаке она хранила более восьмидесяти своих лучших картин. Теперь, по настоянию Трэвиса, они принесли вниз более десятка этих завернутых холстов, сорвали коричневую бумагу и разложили их на мебели в гостиной. Впервые на памяти Норы эта темная комната выглядела светлой и гостеприимной. “Любая галерея была бы рада показать это”, - сказал Трэвис. “На самом деле, давайте завтра погрузим некоторые из них в грузовик и прокатим по нескольким галереям, послушаем, что они скажут”. “О нет, нет”. “Я обещаю тебе, Нора, ты не будешь разочарована”. Внезапно ее охватила тревога. Хотя она была взволнована перспективой карьеры в искусстве, она также была напугана тем большим шагом, который ей предстояло сделать. Это было похоже на шаг с края обрыва. Она сказала: “Пока нет. Через неделю… или месяц… мы погрузим их в грузовик и отвезем в галерею. Но не сейчас, Трэвис. Я просто не могу.. Я пока не могу с этим справиться. ” Он ухмыльнулся ей. “Опять сенсорная перегрузка?” Эйнштейн подошел к ней и потерся о ее ногу, глядя снизу вверх с милым выражением, которое заставило Нору улыбнуться. Почесывая собаку за ушами, она сказала: “Так много всего произошло так быстро. Я не могу переварить все это. Мне постоянно приходится бороться с приступами головокружения. Я чувствую себя немного так, словно нахожусь на карусели, которая вращается все быстрее и быстрее, не поддаваясь контролю ”. То, что она сказала, в какой-то степени было правдой, но это была не единственная причина, по которой она хотела отложить публикацию своего искусства. Она также хотела двигаться медленно, чтобы иметь время насладиться каждым великолепным событием. Если бы она бросилась во все тяжкие, превращение из старой девы-затворницы в полноценного участника жизни произошло бы слишком быстро, и позже все прошло бы как в тумане. Она хотела наслаждаться каждым моментом своей метаморфозы. Словно она была инвалидом, с рождения прикованным к единственной темной комнате, полной оборудования для жизнеобеспечения, и словно ее только что чудесным образом вылечили, Нора Девон осторожно выходила в новый мир. Трэвис был не единственным виновником выхода Норы из затворничества. Эйнштейн сыграл не менее важную роль в ее преображении. Ретривер, очевидно, решил, что Норе можно доверить секрет его необычайного интеллекта. После "Дела о современной невесте " и "ребенке" в Солванге пес показывал ей один проблеск за другим своего непохожего на собаку ума за работой. Следуя примеру Эйнштейна, Трэвис рассказал Норе, как он нашел ретривера в лесу и как нечто странное - и никогда не виданное - преследовало его. Он рассказал обо всех удивительных вещах, которые собака совершила с тех пор. Он также рассказал ей о случайных приступах беспокойства у Эйнштейна посреди ночи, когда он иногда стоял у окна и вглядывался в темноту, как будто верил, что неизвестное существо в лесу найдет его. Однажды вечером они часами сидели на кухне Норы, пили кофе, ели домашний ананасовый пирог и обсуждали объяснения сверхъестественного интеллекта собаки. Когда Эйнштейн не выпрашивал кусочки торта, он слушал их с интересом, как будто понимал, что они говорят о нем, а иногда он скулил и нетерпеливо расхаживал взад-вперед, как будто был разочарован тем, что его собачий голосовой аппарат не позволяет ему говорить. Но в основном они крутили свои колесики, потому что у них не было объяснений, заслуживающих обсуждения. “Я верю, что он мог бы рассказать нам, откуда он родом, почему он так чертовски отличается от других собак”, - сказала Нора. Эйнштейн деловито взмахнул в воздухе хвостом. “О, я уверен в этом”, - сказал Трэвис. “У него человеческое самосознание. Он знает , что он другой, и я подозреваю, что он знает почему, и я думаю, он хотел бы рассказать нам об этом, если бы только мог найти способ ”. Ретривер гавкнул один раз, отбежал в дальний конец кухни, вернулся, посмотрел на них снизу вверх, исполнил маленький неистовый танец чисто человеческого разочарования и, наконец, рухнул на пол, положив голову на лапы, попеременно фыркая и тихо поскуливая. Больше всего Нору заинтриговала история той ночи, когда собака пришла в восторг от коллекции книг Трэвиса. “Он признает, что книги - это средство общения”, - сказала она. “И, возможно, он чувствует, что есть способ использовать книги, чтобы преодолеть разрыв в общении между ним и нами”. “Как?” Спросил Трэвис, беря на вилку еще один кусок ананасового пирога. Нора пожала плечами. “Я не знаю. Но, возможно, проблема была в том, что ваши книги были не того типа. Вы сказали, романы?” “Да. Вымысел”. Она сказала: “Может быть, нам нужны книги с картинками, на которые он мог бы реагировать. Может быть, если бы мы собрали побольше всевозможных книжек с картинками и журналов с картинками, и, может быть, если бы мы разложили их на полу и поработали с Эйнштейном, возможно, мы нашли бы какой-то способ общаться с ним ”. Ретривер вскочил на ноги и направился прямо к Норе. По выражению его лица и пристальному взгляду Нора поняла, что ее предложение было хорошим. Завтра она соберет десятки книг и журналов и приведет схему в действие. “Это потребует большого терпения”, - предупредил ее Трэвис. “У меня море терпения”. “Вы можете думать, что да, но иногда общение с Эйнштейном придает этому слову совершенно новое значение”. Повернувшись к Трэвису, пес выпустил воздух из ноздрей. Перспективы более прямого общения выглядели мрачными во время первых нескольких сеансов с собакой в среду и четверг, но большой прорыв не заставил себя долго ждать: вечером в пятницу, 4 июня, они нашли выход, и после этого их жизнь уже никогда не могла быть прежней. 2 “...сообщения о криках в недостроенном жилом массиве, Бордо Ридж...” В пятницу вечером, 4 июня, менее чем за час до наступления темноты, солнце залило округ Ориндж золотым и медным светом. Это был второй день резких перепадов температур в середине девяностых, и накопленное за долгий летний день тепло исходило от тротуаров и зданий. Деревья, казалось, устало поникли. Воздух был неподвижен. На автострадах и наземных улицах шум движения был приглушенным, как будто густой воздух фильтровал рев двигателей и гудки клаксонов. “-повторяю, Бордосский хребет, строящийся на восточной оконечности...” В пологих предгорьях на северо-востоке, в некорпоративном районе округа, примыкающем к Йорба-Линде, куда пригороды начали застраиваться лишь недавно, движение было небольшим. Случайный сигнал клаксона или визг тормозов были не просто приглушенными, но странно скорбными, меланхоличными во влажной тишине. Помощники шерифа Тил Портер и Кен Даймс находились в патрульной машине - Тил за рулем, Кен с дробовиком - со сломанной системой вентиляции: не было кондиционера, даже принудительный воздух не выходил из вентиляционных отверстий. Окна были открыты, но седан превратился в духовку. “От тебя воняет, как от дохлой свиньи”, - сказал Тил Портер своему напарнику. “Да?” Сказал Кен Даймс. “Ну, ты не только воняешь, как дохлая свинья, ты выглядишь как дохлая свинья”. “Да? Ну, ты встречаешься с мертвыми свиньями”. Кен улыбнулся, несмотря на жару. “Это так? Ну, я слышал от ваших женщин, что вы занимаетесь любовью , как дохлая свинья”. Их усталый юмор не мог скрыть того факта, что они устали и чувствовали себя некомфортно. И они отвечали на звонок, который не сулил особого волнения: вероятно, дети играли в игры; дети любили играть на стройках. Обоим помощникам шерифа было по тридцать два, они были крепкими бывшими школьными футболистами. Они не были братьями, но, будучи партнерами в течение шести лет, они были братьями. Тил свернул с окружной дороги на слегка смазанную грунтовую дорогу, которая вела к застройке Бордо Ридж. Около сорока домов находились на разных стадиях строительства. Большинство из них все еще находились в рамах, но некоторые уже были оштукатурены. “Вот это, - сказал Кен, - такое дерьмо, в которое я просто не могу поверить, что люди западают. Я имею в виду, черт возьми, что за название ‘Бордо ’ для жилого массива в Южной Калифорнии? Они пытаются заставить вас поверить, что однажды здесь появятся виноградники? И они называют это место ‘Хребтом’, но весь участок находится на этой равнине между холмами. Их знак обещает безмятежность. Может быть, сейчас. Но что будет, когда они построят здесь еще три тысячи домов в ближайшие пять лет?” Тил сказал: “Да, но больше всего меня заводит ‘мини-штаты’. Что, черт возьми, такое мини-штаты. Никто в здравом уме не подумает, что это поместья - за исключением, может быть, русских, которые всю свою жизнь жили по двенадцать человек на квартиру. Это загородные дома. ” Вдоль улиц Бордо Ридж были насыпаны бетонные бордюры и водостоки, но тротуар еще не был уложен. Тил ехал медленно, стараясь не поднимать много пыли, но она все равно поднималась. Они с Кеном посмотрели направо и налево на остовы недостроенных домов в поисках детей, которые замышляли что-то нехорошее. К западу, на окраине города Йорба-Линда и рядом с Бордосским хребтом, были законченные участки, где уже жили люди. От этих жителей полиция Йорба-Линда получала звонки о криках где-то на стадии эмбрионального развития. Поскольку этот район еще не был присоединен к городу, жалоба подпадала под юрисдикцию Департамента шерифа. В конце улицы депутаты увидели белый пикап, принадлежавший компании, владевшей Бордо: Tulemann Brothers. Он был припаркован перед тремя почти законченными демонстрационными моделями. “Похоже, бригадир все еще здесь”, - сказал Кен. “Или, может быть, это ночной сторож заступил на дежурство немного раньше”, - сказал Ти! . Они припарковались за грузовиком, вышли из удушливо жаркой патрульной машины и немного постояли, прислушиваясь. Тишина. Кен крикнул: “Алло! Здесь есть кто-нибудь?” Его голос эхом разносился взад и вперед по пустынному тракту. Кен сказал: “Хочешь осмотреться?” “Черт, нет”, - сказала Тил. “Но давайте сделаем это”. Кен все еще не верил, что в Бордо-Ридж что-то случилось. Пикап могли оставить в конце дня. В конце концов, на участке всю ночь оставалось другое оборудование: пара бобкотов на длиннобазном грузовике, экскаватор. И все же было вероятно, что крики, о которых сообщалось, были вызваны игрой детей. Они прихватили из машины фонарики, потому что, даже если электричество к тракту было подключено, в недостроенных сооружениях не было ламп или потолочных светильников. Поправив оружейные пояса на бедрах скорее по привычке, чем из какой-либо уверенности в том, что им понадобится оружие, Кен и Тил прошли через ближайший из частично срубленных домов. Они не искали ничего конкретного, просто выполняли необходимые действия, что составляло половину всей полицейской работы. Поднялся легкий и непостоянный ветерок, первый за день, и разнес призраки опилок по открытым стенам дома. Солнце быстро клонилось к западу, и стенные шпильки отбрасывали на пол тени тюремной решетки. Последний свет уходящего дня, менявшийся с золотого на грязно-красный, придавал воздуху мягкое свечение, подобное тому, которое возникает вокруг открытой дверцы печи. Бетонная площадка была усеяна гвоздями, которые мерцали в огненном свете и позвякивали под ногами. “За сто восемьдесят тысяч баксов, ” сказал Ти! , обшаривая лучом фонарика темные углы, “ я бы ожидал, что комнаты будут немного больше этих”. Глубоко вдохнув пахнущий опилками воздух, Кен сказал: “Черт возьми, я бы ожидал, что комнаты будут размером с зал ожидания аэропорта”. Они вышли из задней части дома на неглубокий задний двор, где выключили свои вспышки. Голая, сухая земля не была благоустроена. Он был завален строительным мусором: обрезками досок, кусками битого бетона, смятыми кусками брезента, спутанными мотками проволоки, большим количеством гвоздей, бесполезными отрезками труб из ПВХ, кедровой черепицей, выброшенной кровельщиками, пластиковыми стаканчиками из-под безалкогольных напитков и контейнерами из-под биг-мака, пустыми банками из-под кока-колы и менее опознаваемым мусором. Заборы еще не были построены, поэтому им были видны все двенадцать задних дворов вдоль этой улицы. Фиолетовые тени ложились на песчаную почву, но они могли видеть, что все дворы были пусты. “Никаких признаков разгрома”, - сказал Ти! . “Никаких девиц в беде”, - сказал Кен. “Ну, давайте хотя бы пройдемся здесь, посмотрим между зданиями”, - сказала Тил. “Мы должны дать публике что-нибудь за их деньги”. Через два дома, в проходе шириной тридцать футов между строениями, они обнаружили мертвого мужчину. “Черт”, - сказала Тил. Парень лежал на спине, в основном в тени, в грязно-красном свете была видна только нижняя половина его тела, и сначала Кен и Тил не поняли, на какой ужас они наткнулись. Но когда Кен опустился на колени рядом с трупом, он был потрясен, увидев, что у мужчины был разорван живот. “Иисус Христос, его глаза”, - сказала Тил. Кен оторвал взгляд от изуродованного туловища и увидел пустые глазницы там, где должны были быть глаза жертвы. Ти отступает в захламленный двор! выхватил револьвер. Кен также отступил от изуродованного трупа и вытащил свой собственный пистолет из кобуры. Хотя он весь день потел, он внезапно почувствовал себя влажным, скользким от другого вида пота - холодного, кислого пота страха. PCP, подумал Кен. Только какой-нибудь мудак, обкуренный PCP, был бы достаточно жесток, чтобы сделать что-то подобное. Бордо Ридж хранил молчание. Ничто не двигалось, кроме теней, которые, казалось, удлинялись с каждой секундой. “Это сделал какой-то наркоман, накачавшийся ангельской пылью”, - сказал Кен, облекая свои опасения по поводу ПХФ в слова. “Я подумала о том же”, - сказала Тил. “Хочешь посмотреть дальше?” “Не только мы вдвоем, клянусь Богом. Давайте вызовем по рации помощь”. Они начали возвращаться по своим следам, осторожно оглядываясь по сторонам на ходу, и не успели они уйти далеко, как услышали шум. Грохот. Лязг металла. Разбитое стекло. У Кена не было никаких сомнений в том, откуда исходили звуки. Грохот возник внутри ближайшего из трех домов, которые близились к завершению и которые должны были послужить моделью для продажи. Поскольку в поле зрения не было подозреваемого и они понятия не имели, с чего начать его поиски, у них было бы полное право вернуться к патрульной машине и позвать на помощь. Но теперь, когда они услышали шум в образцовом доме, их тренировка и инстинкт требовали от них действовать смелее. Они направились к задней части дома. Поверх шпилек была прибита обшивка из фанеры, чтобы стены не были открыты для непогоды, а к оклеенным смолой доскам была прикреплена проволочная сетка, и половина помещения была оштукатурена. На самом деле штукатурка выглядела влажной, как будто к работе приступили только сегодня. Большая часть окон была установлена; только несколько вырезов все еще были закрыты потрепанными листами непрозрачного пластика. За очередным грохотом, более громким, чем первый, последовал звук разбивающегося стекла внутри. Кен Даймс попробовал открыть раздвижную стеклянную дверь, соединяющую задний двор и гостиную. Она была не заперта. Снаружи, Ти! изучал семейную комнату через стекло. Хотя некоторое количество света все еще проникало в дом через незакрытые двери и окна, внутри царили тени. Они могли видеть, что в гостиной никого нет, поэтому Ти! проскользнул в полуоткрытую дверь с фонариком в одной руке и "Смит и Вессоном", крепко зажатым в другой. “Ты обойди спереди”, Ти! прошептал: “чтобы ублюдок не выбрался этим путем”. Пригнувшись, чтобы оставаться ниже уровня окна, Кен поспешил за угол, вдоль боковой стены дома, вокруг фасада, и на каждом шагу он наполовину ожидал, что кто-нибудь прыгнет на него с крыши или выпрыгнет через одно из недостроенных окон. Интерьер был обшит гипсокартоном, потолки текстурированы. Гостиная выходила в зону для завтрака, примыкающую к кухне, и представляла собой одно большое плавное пространство без перегородок. На кухне были установлены дубовые шкафы, но плиточный пол еще не был уложен. В воздухе стоял запах извести, напоминающий дрюоллерскую грязь, с оттенком древесной морилки. Стою в зале для завтрака, Ти! прислушиваюсь к звукам разрушения, движению. Ничего. Если бы это было похоже на большинство домов в калифорнийском тракте, он бы нашел столовую слева, за кухней, затем гостиную, прихожую и кабинет. Если бы он вышел в коридор, который вел из зоны для завтрака, то, вероятно, обнаружил бы прачечную, ванную внизу, гардеробную, а затем фойе. Он не видел преимущества одного маршрута перед другим, поэтому вышел в холл и сначала проверил прачечную. В темной комнате не было окон. Дверь была полуоткрыта, и фонарик освещал только желтые шкафы и места, где должны были находиться стиральная машина и сушилка. Однако Тил захотел взглянуть на секцию за дверью, где, как он полагал, находились раковина и рабочая зона. Он распахнул дверь до упора и быстро вошел, размахивая фонариком и пистолетом в указанном направлении. Он нашел раковину из нержавеющей стали и встроенный столик, как и ожидал, но не убийцу. Он был на взводе больше, чем когда-либо за последние годы. Он не мог избавиться от образа мертвеца, который постоянно мелькал в его голове: эти пустые глазницы. Не просто на взводе, подумал он. Признай это, ты напуган до смерти. Выйдя на улицу, Кен перепрыгнул через узкую канаву и направился к двойным входным дверям дома, которые все еще были закрыты. Он осмотрел окрестности и не увидел никого, пытающегося сбежать. С наступлением сумерек Бордо Ридж выглядел не столько как застраиваемый участок, сколько как разбомбленный район. Тени и пыль создавали иллюзию развалин. В прачечной Тил Портер повернулся, намереваясь выйти в коридор, и справа от него, в группе желтых шкафчиков, распахнулась дверца кладовки для метел шириной в два фута и высотой в шесть футов, и это существо бросилось на него, как чертик из табакерки, Господи, на долю секунды он был уверен, что это, должно быть, ребенок в резиновой маске страха. Он не мог ясно видеть в свете фонарика, который был направлен в сторону от нападавшего, но потом он понял, что это было реально, потому что эти глаза, похожие на круги дымчатого света лампы, были не просто пластиковыми или стеклянными, ни в коем случае. Он выстрелил из револьвера, но он был нацелен вперед, в коридор, и пуля, не причинив вреда, врезалась в стену снаружи, поэтому он попытался повернуться, но эта тварь была со всех сторон, шипя, как змея. Он выстрелил снова, на этот раз в пол - звук был оглушительным в этом замкнутом пространстве, - затем его отбросило назад к раковине, и пистолет вырвали у него из руки. Он также потерял фонарик, который отлетел в угол. Он нанес удар, но прежде чем его кулак прошел половину траектории, он почувствовал ужасную боль в животе, как будто в него вонзилось сразу несколько стилетов, и он мгновенно понял, что с ним происходит. Он кричал, кричал, и в темноте над ним нависло уродливое лицо чертика из табакерки с сияющими желтыми глазами, и Тил снова закричал, замахал руками, и новые шпильки вонзились в мягкую ткань его горла - Кен Даймс был в четырех шагах от входной двери, когда услышал Ти! кричат. Крик удивления, страха, боли. “Дерьмо”. Это были двойные двери из мореного дуба. Та, что справа, крепилась к порогу и крышке раздвижными болтами, в то время как та, что слева, была активной дверью - и не запиралась. Кен ворвался внутрь, ненадолго забыв об осторожности, затем остановился в сумрачном фойе. Крики уже прекратились. Он включил фонарик. Справа пустая гостиная. Слева пустой кабинет. Лестница, ведущая на второй этаж. Нигде никого не видно. Тишина. Совершенная тишина. Как в вакууме. На мгновение Кен заколебался, стоит ли окликать Тила, опасаясь, что тот раскроет убийце свое местонахождение. Затем он понял, что фонарика, без которого он не мог двигаться дальше, было достаточно, чтобы выдать его; не имело значения, производил ли он шум. “Тил!” Имя эхом разнеслось по пустым комнатам. “Тил, где ты?” Ответа нет. Тил, должно быть, мертв. Иисус. Он откликнулся бы, если бы был жив. Или он может быть просто ранен и без сознания, ранен и умирает. В таком случае, возможно, было бы лучше вернуться к патрульной машине и вызвать скорую помощь. Нет. Нет, если его напарник был в отчаянном состоянии, Кен должен был быстро найти его и оказать первую помощь. Тройник! могли умереть за то время, пока вызывали скорую помощь. Затягивать так долго было слишком большим риском. Кроме того, нужно было разобраться с убийцей. Теперь в окна проникал лишь слабый дымчато-красный свет, потому что день поглощала ночь. Кену приходилось полностью полагаться на фонарик, который был не идеален, потому что каждый раз, когда луч перемещался, тени прыгали и пикировали, создавая иллюзию нападавших. Эти ложные нападавшие могут отвлечь его от реальной опасности. Оставив входную дверь широко открытой, он прокрался по узкому коридору, который вел в заднюю часть дома. Он держался поближе к стене. Подошва одного из его ботинок скрипела почти при каждом шаге, который он делал. Он держал пистолет перед собой, не целясь в пол или потолок, потому что, по крайней мере, в данный момент ему было наплевать на правила безопасного обращения с оружием. Справа была открыта дверь. Чулан. Пусто. Вонь от его собственного пота стала сильнее, чем запахи извести и древесных пятен в доме. Он подошел к дамской комнате слева от себя. Быстрый круг света не выявил ничего необычного, хотя его собственное испуганное лицо, отраженное в зеркале, поразило его. Задняя часть дома - гостиная, зона для завтрака, кухня - находилась прямо впереди, а слева от него была еще одна дверь, открытая. В луче фонарика, который внезапно начал сильно дрожать в его руке, Кен увидел тело Тила на полу прачечной и столько крови, что не могло быть никаких сомнений в том, что он мертв. Под волнами страха, которые захлестывали поверхность его разума, скрывались горе, ярость, ненависть и яростное желание отомстить. За спиной Кена что-то глухо стукнуло. Он вскрикнул и повернулся лицом к угрозе. Но и холл справа, и зона для завтрака слева были пусты. Звук доносился с передней части дома. Даже когда эхо от него затихло вдали, он знал, что слышал: хлопнула входная дверь. Тишину нарушил еще один звук, не такой громкий, как первый, но более нервирующий: лязг открываемого дверного засова. Ушел ли убийца и запер дверь снаружи на ключ? Но где он мог взять ключ? У бригадира, которого он убил? И почему он остановился, чтобы запереть дверь? Более вероятно, что он запер дверь изнутри не только для того, чтобы задержать побег Кена, но и для того, чтобы дать ему понять, что охота все еще продолжается. Кен подумывал выключить фонарик, потому что это точно указывало ему на врага, но к этому времени сумеречное свечение в окнах стало пурпурно-серым и вообще не проникало в дом. Без фонарика он был бы слеп. Как, черт возьми, убийца находил дорогу в этой неуклонно сгущающейся темноте? Возможно ли, что ночное зрение наркомана, употребляющего ПХФ, улучшалось, когда он был под кайфом, точно так же, как его сила увеличивалась до силы десяти мужчин, как побочный эффект ангельской пыли? В доме было тихо. Он стоял спиной к стене коридора. Он чувствовал запах крови Тила. Смутный металлический запах. Щелкай, щелкай, щелкай. Кен напрягся и внимательно прислушался, но после этих трех быстрых звуков больше ничего не услышал. Они звучали как быстрые шаги по бетонному полу, сделанные кем-то, кто носил ботинки с твердыми кожаными каблуками - или туфли с шипами. Звуки начались и закончились так внезапно, что он не смог определить, откуда они исходили. Затем он снова услышал их - щелк, щелк, щелк, щелк - на этот раз четыре шага, и они оказались в фойе, двигаясь в этом направлении, к залу, в котором он стоял. Он немедленно оттолкнулся от стены, повернулся лицом к противнику, присел на корточки и направил фонарик и револьвер туда, откуда услышал шаги. Но коридор был пуст. Дыша через открытый рот, чтобы уменьшить шум собственного учащенного дыхания, которое, как он боялся, скроет движения противника, Кен осторожно прошел по коридору в фойе. Ничего. Входная дверь была закрыта, но кабинет, гостиная, лестница и галерея наверху были пусты. Щелк, щелк, щелк, щелк. Теперь шум доносился совершенно с другой стороны, с задней части дома, из зоны для завтрака. Убийца бесшумно выбежал из фойе, пересек гостиную и столовую, прошел на кухню, в зону для завтрака, обошел дом кругом и зашел Кену за спину. Теперь этот ублюдок входил в зал, который только что покинул Кен. И хотя парень молчал, пока порхал по другим комнатам, он снова издавал эти звуки, очевидно, не потому, что он должен был их издавать, не потому, что его ботинки стучали при каждом шаге так, как скрипели ботинки Кена, а потому, что он хотел снова издавать эти звуки, хотел подразнить Кена, хотел сказать: эй, теперь я позади тебя, и вот я иду, готов или нет, но я иду. Щелкай, щелкай, щелкай. Кен Даймс не был трусом. Он был хорошим полицейским, который никогда не уходил от неприятностей. Всего за семь лет службы в полиции он получил две благодарности за храбрость. Но этот безликий, безумно жестокий сукин сын, снующий по дому в полной темноте, молчаливый, когда ему хотелось, и издающий дразнящие звуки, когда ему это было удобно, - он сбивал с толку и пугал Кена. И хотя Кен был таким же храбрым, как любой полицейский, он не был дураком, а только дурак стал бы смело лезть в ситуацию, которую он не понимает. Вместо того, чтобы вернуться в холл и встретиться лицом к лицу с убийцей, он подошел к входной двери и потянулся к латунной ручке, намереваясь убраться ко всем чертям. Затем он заметил, что дверь была не просто закрыта, а намертво заперта на засов. Обрезок проволоки был намотан на ручку стационарной двери и на ручку действующей двери, соединяя их, скрепляя вместе. Ему придется размотать проволоку, прежде чем он сможет выбраться, что может занять полминуты. Щелкай, щелкай, щелкай. Он выстрелил один раз в сторону коридора, даже не глядя, и побежал в противоположном направлении, пересекая пустую гостиную. Он услышал убийцу позади себя. Щелчок. Быстро приближающийся в темноте. И все же, когда Кен добрался до столовой и был почти у двери, ведущей на кухню, намереваясь прорваться в семейную комнату и дверь во внутренний дворик, через которую Ти! войдя, он услышал щелчок, доносящийся откуда-то перед ним. Он был уверен, что убийца преследовал его до гостиной, но теперь парень вернулся в темный коридор и приближался к нему с другой стороны, превращая все это в сумасшедшую игру. Судя по звукам, которые издавал этот ублюдок, казалось, что он вот-вот войдет в зону для завтрака, из-за чего между ним и Кеном будет только ширина кухни, поэтому Кен решил занять позицию прямо там, решил пристрелить этого психа в тот момент, когда парень появится в луче света - Тогда убийца завизжал. Двигаясь по коридору, все еще вне поля зрения, но приближаясь к Кену, нападавший издал пронзительный нечеловеческий крик, который был воплощением первобытной ярости и ненависти, самый странный звук, который Кен когда-либо слышал, не тот звук, который издал бы человек, даже сумасшедший. Он отказался от всякой мысли о конфронтации, направил свой фонарик на кухню, чтобы отвлечь внимание, отвернулся от приближающегося врага и снова убежал, хотя и не обратно в гостиную, не в какую-либо часть дома, в которой можно было бы продолжить эту игру в кошки-мышки, а прямо через столовую к окну, в котором смутно мерцали последние тусклые отблески сумерек. Он опустил голову, прижал руки к груди и повернулся боком, врезавшись в стекло. Окно взорвалось, и он вывалился на задний двор, перекатившись по строительному мусору. Осколки размером два на четыре дюйма и куски бетона больно впивались в его ноги и ребра. Он вскочил на ноги, развернулся к дому и разрядил свой револьвер в разбитое окно на случай, если убийца преследовал его. В сгущающейся ночи он не увидел никаких признаков присутствия врага. Поняв, что он не попал в цель, он, не теряя времени, проклял свою удачу. Он обежал дом, вдоль его боковой стены и выскочил на улицу. Он должен был добраться до патрульной машины, где были рация и помповое ружье для спецназа. 3 В среду и четверг, второго и третьего июня, Трэвис, Нора и Эйнштейн усердно искали способ улучшить общение человека и собаки, и в процессе человек и собака чуть не начали грызть мебель от отчаяния. Однако Нора доказала, что у нее достаточно терпения и уверенности для всех них. Когда вечером в пятницу, четвертого июня, на закате солнца произошел прорыв, она была удивлена меньше, чем Трэвис или Эйнштейн. Они купили сорок журналов - от Time и Life до McCall's и Redbook - и пятьдесят книг по искусству и фотографии и принесли их в гостиную съемного дома Трэвиса, где было достаточно места, чтобы разложить все на полу. Они также положили подушки на пол, чтобы работать на уровне собаки и чувствовать себя комфортно. Эйнштейн с интересом наблюдал за их приготовлениями. Сидя на полу, прислонившись спиной к виниловому дивану, Нора взяла голову ретривера обеими руками и, приблизив свое лицо к его лицу, так что их носы почти соприкасались, сказала: “Хорошо, теперь послушай меня, Эйнштейн. Мы хотим знать о тебе все: откуда ты взялся, почему ты умнее обычной собаки, чего ты боялся в лесу в тот день, когда тебя нашел Трэвис, почему ты иногда смотришь ночью в окно, как будто чего-то боишься. Многое другое. Но ты не можешь говорить, не так ли? Нет. И, насколько нам известно, вы не умеете читать. И даже если вы умеете читать, вы не можете писать. Я думаю, мы должны сделать это с фотографиями ”. С того места, где он сидел рядом с Норой, Трэвис мог видеть, что пес не сводил с нее глаз, пока она говорила. Эйнштейн был напряжен. Его хвост свисал неподвижно. Казалось, он не только понимал, о чем она ему говорила, но и был наэлектризован экспериментом. Как много на самом деле воспринимает дворняжка, задавался вопросом Трэвис, и сколько его реакций я выдаю себе за чистое принятие желаемого за действительное? У людей есть естественная склонность очеловечивать своих питомцев, приписывать животным человеческое восприятие и намерения там, где их нет. В случае с Эйнштейном, где действительно действовал исключительный интеллект, искушение увидеть глубокий смысл в каждом бессмысленном собачьем подергивании было даже больше, чем обычно. “Мы собираемся изучить все эти фотографии в поисках того, что вас заинтересует, что поможет нам понять, откуда вы пришли и как вы стали тем, кто вы есть. Каждый раз, когда вы видите что-то, что поможет нам собрать головоломку воедино, вы должны каким-то образом привлечь к этому наше внимание. Облаять это, положить на это лапу или завилять хвостом ” “Это безумие”, - сказал Трэвис. “Ты понимаешь меня, Эйнштейн?” Спросила Нора. Ретривер издал тихий гав. “Это никогда не сработает”, - сказал Трэвис. “Да, так и будет”, - настаивала Нора. “Он не может говорить, не может писать, но он может показать нам кое-что. Если он укажет на дюжину фотографий, мы, возможно, не сразу поймем, какое значение они имеют для него, как они соотносятся с его происхождением, но со временем мы найдем способ соотнести их друг с другом и с ним, и мы поймем, что он пытается нам сказать ”. Пес, голова которого все еще была крепко зажата в руках Норы, закатил глаза в сторону Трэвиса и снова гавкнул. “Мы готовы?” Спросила Нора Эйнштейна. Его взгляд снова метнулся к ней, и он завилял хвостом. “Хорошо”, - сказала она, отпуская его голову. “Давайте начнем”. По средам, четвергам и пятницам они часами листали десятки публикаций, показывая Эйнштейну фотографии самых разных вещей - людей, деревьев, цветов, собак, других животных, механизмов, городских улиц, проселочных дорог, автомобилей, кораблей, самолетов, продуктов питания, рекламы тысячи товаров - в надежде, что он увидит что-то, что его взволнует. Проблема заключалась в том, что он видел много вещей, которые его взволновали, слишком много. Он лаял, лапал, гнусавил, тыкался носом или вилял хвостом, возможно, на сотне из тысяч фотографий, и его выбор был таким разнообразным, что Трэвис не мог увидеть в них закономерности, не мог связать их и разгадать смысл их связи друг с другом. Эйнштейн был очарован автомобильной рекламой, в которой автомобиль, сравниваемый с мощным тигром, был показан запертым в железной клетке. Неясно, что привлекло его внимание - автомобиль или тигр. Он также откликнулся на несколько компьютерных рекламных объявлений, рекламу Alpo и Purina Dog Chow, рекламу портативного стереокассетного проигрывателя и фотографии книг, бабочек, попугая, одинокого человека в тюремной камере, четырех молодых людей, играющих с полосатым пляжным мячом, Микки Мауса, скрипки, человека на беговой дорожке и многих других вещей. Его соблазнила фотография золотистого ретривера, похожего на него самого, и он был совершенно взволнован фотографией кокер-спаниеля, но, что любопытно, он почти не проявлял интереса к другим породам собак. Его самой сильной - и самой загадочной - реакцией была фотография в журнальной статье о готовящемся фильме от 20th Century-Fox. Сюжет фильма касался сверхъестественного - призраков, полтергейстов, демонов, восставших из Ада, - и фотография, которая взволновала его, была изображением демонического явления с плоской челюстью, ужасными клыками и глазами-фонарями. Это существо было не более отвратительным, чем другие в фильме, менее отвратительным, чем некоторые из них, и все же на Эйнштейна подействовал только этот демон. Ретривер залаял на фотографию. Он юркнул за диван и выглянул из-за него, как будто боялся, что существо на картинке может подняться со страницы и броситься за ним. Он снова залаял, заскулил, и его пришлось уговаривать вернуться к журналу. Увидев демона во второй раз, Эйнштейн угрожающе зарычал. Он лихорадочно теребил журнал, переворачивая его страницы, пока тот, несколько потрепанный, не был полностью закрыт. “Что такого особенного в этой фотографии?” Спросила Нора собаку. Эйнштейн просто уставился на нее - и слегка вздрогнул. Терпеливо Нора снова открыла журнал на той же странице. Эйнштейн снова закрыл его. Нора открыла его. Эйнштейн закрыл его в третий раз, схватил челюстями и вынес из комнаты. Трэвис и Нора последовали за ретривером на кухню, где увидели, как он направился прямиком к мусорному ведру. У этого ведра была ножная педаль, открывающая откидную крышку. Эйнштейн положил лапу на педаль, проследил, как открывается крышка, бросил магазин в банку и отпустил педаль. “Что все это значит?” Поинтересовалась Нора. “Я думаю, это тот фильм, который он определенно не хочет смотреть”. “Наш собственный четвероногий пушистый критик”. Этот инцидент произошел в четверг днем. К раннему вечеру пятницы разочарование Трэвиса - и собаки - приблизилось к критической массе. Иногда Эйнштейн проявлял сверхъестественный интеллект, но иногда он вел себя как обычная собака, и эти колебания между собачьим гением и туповатой дворняжкой нервировали любого, кто пытался понять, как он мог быть таким умным. Трэвис начал думать, что лучший способ иметь дело с ретривером - это просто принимать его таким, какой он есть: быть готовым к его удивительным подвигам время от времени, но не ожидать, что он будет действовать постоянно. Скорее всего, тайна необычного интеллекта Эйнштейна никогда не будет разгадана. Однако Нора оставалась терпеливой. Она часто напоминала им, что Рим был построен не за один день и что любое стоящее достижение требует решимости, настойчивости, упорства и времени. Когда она начала читать эти лекции о стойкости и выносливости, Трэвис устало вздохнул, а Эйнштейн зевнул. Нора была невозмутима. После того, как они рассмотрели картинки во всех книгах и журналах, она собрала те, на которые ответил Эйнштейн, разложила их по полу и предложила ему установить связь между одним изображением и другим. “Все это фотографии вещей, которые сыграли важную роль в его прошлом”, - сказала Нора. “Я не думаю, что мы можем быть в этом уверены”, - сказал Трэвис. “Ну, это то, что мы попросили его сделать”, - сказала она. “Мы попросили его указать фотографии, которые могли бы рассказать нам что-то о том, откуда он родом”. “Но понимает ли он правила игры?” “Да”, - сказала она убежденно. Собака замычала. Нора подняла лапу Эйнштейна и положила ее на фотографию скрипки. “Хорошо, дворняжка. Ты откуда-то помнишь скрипку, и она каким-то образом была важна для тебя ”. “Может быть, он выступал в Карнеги-холле”, - сказал Трэвис. “Заткнись”. Собаке Нора сказала: “Хорошо. Итак, связана ли скрипка с какой-либо из этих других фотографий? Есть ли ссылка на другое изображение, которое помогло бы нам понять, что значит для вас скрипка?” Эйнштейн некоторое время пристально смотрел на нее, словно обдумывая ее вопрос. Затем он пересек комнату, осторожно ступая по узким проходам между рядами фотографий, принюхиваясь, его взгляд метался влево-вправо, пока он не нашел рекламу портативного стереокассетного проигрывателя Sony. Он положил на нее лапу и оглянулся на Нору. “Здесь очевидная связь”, - сказал Трэвис. “Скрипка создает музыку, а кассетная дека воспроизводит музыку. Это впечатляющий подвиг ментальных ассоциаций для собаки, но действительно ли это означает что-нибудь еще, что-нибудь о ее прошлом?” “О, я уверена, что это так”, - сказала Нора. Обращаясь к Эйнштейну, она спросила: “Кто-нибудь в вашем прошлом играл на скрипке?” Собака уставилась на нее. Она спросила: “У вашего предыдущего хозяина был такой же кассетный проигрыватель?” Собака уставилась на нее. Она сказала: “Может быть, скрипач в вашем прошлом записывал свою собственную музыку на кассетную систему?” Собака моргнула и заскулила. “Хорошо, - сказала она, - есть ли здесь еще одна фотография, которая у вас может ассоциироваться со скрипкой и магнитофоном?” Эйнштейн на мгновение уставился на рекламу Sony, словно раздумывая, затем прошел в другой проход между еще двумя рядами фотографий, на этот раз остановившись на журнале, открытом на рекламе Blue Cross, на которой был изображен врач в белом халате, стоящий у постели молодой матери, держащей на руках своего ребенка. Доктор и мать расплылись в улыбках, а младенец выглядел таким же безмятежным и невинным, как младенец Христос. Подползая на четвереньках поближе к собаке, Нора спросила: “Эта фотография напоминает тебе о семье, которой ты принадлежал?” Собака уставилась на нее. “Были ли в семье, с которой вы раньше жили, мать, отец и новорожденный ребенок?” Собака уставилась на нее. Все еще сидя на полу, прислонившись спиной к дивану, Трэвис сказал: “Боже, возможно, у нас в руках настоящий случай реинкарнации. Возможно, старина Эйнштейн помнит, что в прошлой жизни был врачом, матерью или младенцем.” Нора не удостоила бы это предложение ответом. “Ребенок, играющий на скрипке”, - сказал Трэвис. Эйнштейн несчастно мяукнул. Стоя на четвереньках в позе собаки, Нора была всего в двух-трех футах от ретривера, практически лицом к лицу с ним. “Хорошо. Это ни к чему нас не приведет. Мы должны сделать больше, чем просто заставить вас связать одну картинку с другой. Мы должны иметь возможность задавать вопросы об этих фотографиях и каким-то образом получать ответы ”. “Дай ему бумагу и ручку”, - сказал Трэвис. “Это серьезно”, - сказала Нора, раздраженная Трэвисом так, как никогда не была раздражена собакой. “Я знаю, что это серьезно, - сказал он, - но это также и смешно”. На мгновение она опустила голову, как собака, страдающая от летней жары, затем внезапно посмотрела на Эйнштейна и сказала: “Насколько ты умен на самом деле, дворняжка? Вы хотите доказать, что вы гений? Вы хотите заслужить наше вечное восхищение и уважение? Тогда вот что вам нужно сделать: научитесь отвечать на мои вопросы простыми словами ”да" или "нет". " Собака внимательно и выжидающе наблюдала за ней. “Если ответ на мой вопрос ”да" - виляй хвостом", - сказала Нора. “Но только если ответ "да". Пока проводится этот тест, вам не следует вилять им по привычке или просто потому, что вы взволнованы. Вилять можно только тогда, когда вы хотите сказать "да". И когда ты хочешь сказать "нет", ты гавкаешь один раз. Только один раз.” Трэвис сказал: “Два лая означают: "Я бы предпочел гоняться за кошками", а три лая означают: ‘Купите мне Budweiser “. “Не сбивайте его с толку”, - резко сказала Нора. “Почему бы и нет? Он сбивает меня с толку”. Пес даже не взглянул на Трэвиса. Его большие карие глаза были сосредоточены на Норе, пока она снова объясняла систему "виляй в знак согласия" и "лай в знак отказа". “Хорошо, ” сказала она, “ давай попробуем. Эйнштейн, ты понимаешь знаки ”да" и "нет"?" Ретривер вильнул хвостом пять или шесть раз, затем остановился. “Совпадение”, - сказал Трэвис. “Ничего не значит”. Нора на мгновение заколебалась, формулируя свой следующий вопрос, затем спросила: “Ты знаешь мое имя?” Хвост вильнул и остановился. “Меня зовут… Эллен?” Залаяла собака. Нет. “Меня зовут… Мэри?” Один лай. Нет. “Меня зовут… Нона?” Пес закатил глаза, как бы наказывая ее за попытку обмануть его. Не вилял. Один лай. “меня зовут… Нора?” Эйнштейн яростно завилял хвостом. Смеясь от восторга, Нора подползла вперед, села и обняла ретривера. “Будь я проклят”, - сказал Трэвис, подползая к ним. Нора указала на фотографию, на которой у ретривера все еще была одна лапа. “Вы отреагировали на эту фотографию, потому что она напоминает вам о семье, с которой вы раньше жили?” Один лай. Нет. Трэвис спросил: “Вы когда-нибудь жили с какой-нибудь семьей?” Один лай. “Но ты не дикая собака”, - сказала Нора. “Ты, должно быть, где-то жила до того, как Трэвис нашел тебя”. Изучая рекламу Blue Cross, Трэвис вдруг подумал, что знает все правильные вопросы. “Вы отреагировали на эту фотографию из-за ребенка?” Один лай. Нет. “Из-за женщины?” Нет. “Из-за человека в белом лабораторном халате?” Сильное виляние: Да, да, да. “Значит, он жил с врачом”, - сказала Нора. “Может быть, с ветеринаром”. “Или, может быть, ученый”, - сказал Трэвис, следуя интуитивному ходу мысли, поразившей его. Эйнштейн кивнул “да” при упоминании имени ученого. “Ученый-исследователь”, - сказал Трэвис. ДА. “В лаборатории”, - сказал Трэвис. Да, да, да. “Ты лабораторная собака?” Спросила Нора. ДА. “Исследовательское животное”, - сказал Трэвис. ДА. “И именно поэтому ты такой умный”. Да. “Из-за того, что они тебе что-то сделали”. Да. Сердце Трэвиса бешено забилось. Клянусь Богом, они действительно общались, не просто общими фразами и не только сравнительно грубым способом, которым они с Эйнштейном общались в ту ночь, когда собака сформировала вопросительный знак из Молочных косточек. Это было общение с предельной конкретностью. Вот они были здесь, разговаривали, как будто они были тремя людьми - ну, почти разговаривали - и вдруг все уже никогда не будет по-прежнему. Ничто не могло возможно, было бы так же в мире, где люди и животные обладали равным (хотя и разным) интеллектом, где они встречали жизнь на равных условиях, с равными правами, со схожими надеждами и мечтами. Ладно, окей, возможно, он преувеличивал. Не всем животным внезапно были даны сознание и интеллект человеческого уровня; это была всего лишь одна собака, экспериментальное животное, возможно, единственное в своем роде. Но Иисус. Иисус. Трэвис с благоговением уставился на ретривера, и по его телу пробежал холодок, но не страха, а удивления. Нора заговорила с собакой, и в ее голосе прозвучал тот же благоговейный трепет, который на мгновение лишил Трэвиса дара речи: “Они не просто отпустили тебя, не так ли?” Один лай. Нет. “Ты сбежал?” ДА. “В то утро вторника я нашел тебя в лесу?” Спросил Трэвис. “Тогда ты просто сбежал?” Эйнштейн не лаял и не вилял хвостом. “За несколько дней до этого?” Спросил Трэвис. Собака заскулила. “У него, вероятно, есть чувство времени, ” сказала Нора, “ потому что практически все животные следуют естественным ритмам дня и ночи, не так ли? У них есть инстинктивные часы, биологические часы. Но у него, вероятно, нет никакого представления о календарных днях. Он на самом деле не понимает, как мы делим время на дни, недели и месяцы, поэтому у него нет возможности ответить на ваш вопрос. ” “Тогда нам придется кое-чему его научить”, - сказал Трэвис. Эйнштейн энергично завилял хвостом. Задумчиво произнесла Нора: “Сбежал.. Трэвис знал, о чем она, должно быть, думает. Обращаясь к Эйнштейну, он сказал: “Они будут искать тебя, не так ли?” Собака заскулила и завиляла хвостом, что Трэвис истолковал как “да” с особой ноткой беспокойства. 4 Через час после захода солнца Лемюэл Джонсон и Клифф Сомс, сопровождаемые еще двумя автомобилями без опознавательных знаков, в которых находились восемь агентов АНБ, прибыли в Бордо Ридж. Немощеная улица, проходящая через центр недостроенного жилого массива, была заставлена транспортными средствами, в основном черно-белыми со значком Департамента шерифа, а также автомобилями и фургоном из офиса коронера. Лем был встревожен, увидев, что пресса уже прибыла. Как журналистов печатных изданий, так и телевизионщиков с мини-камерами держали за полицейским оцеплением, в полуквартале от очевидного места убийства. Тихо замалчивая подробности смерти Уэсли Далберга в каньоне Святого Джима и связанных с этим убийств ученых, работающих в Banodyne, и развязывая агрессивную кампанию дезинформации, АНБ удалось сохранить прессу в неведении о связи между всеми этими событиями. Лем надеялся, что помощники шерифа, охраняющие эти барьеры, были одними из самых доверенных людей Уолта Гейнса и что они будут отвечать на вопросы журналистов каменным молчанием до тех пор, пока не будет разработана убедительная легенда. Козлы для пилы были убраны с дороги, чтобы пропустить машины АНБ без опознавательных знаков через полицейское оцепление, затем снова установлены на место. Лем припарковался в конце улицы, за местом преступления. Он оставил Клиффа Сомса инструктировать других агентов, а сам направился к недостроенному дому, который, казалось, был в центре внимания. Радиоприемники патрульных машин наполняли жаркий ночной воздух кодами и жаргонизмом - и шипением, хлопаньем и треском помех, как будто весь мир поджаривался на космической сковороде. Портативные клиги стояли на штативах, заливая фасад дома светом, чтобы облегчить расследование. Лем чувствовал себя так, словно находился на гигантской декорации. Мотыльки кружили и порхали вокруг клигов. Их увеличенные тени метались по пыльной земле. Отбрасывая собственную преувеличенную тень, он пересек грязный двор к дому. Внутри он обнаружил еще несколько клигов. Ослепительно яркий свет отражался от белых стен. В этом резком свете выглядели бледными и потными двое молодых помощников шерифа, мужчины из офиса коронера и обычные напряженные типы из Отдела научных расследований. Стробоскоп фотографа вспыхнул раз, другой в дальней части дома. Коридор выглядел переполненным, поэтому Лем обошел его сзади, через гостиную, столовую и кухню. Уолт Гейнс стоял в зале для завтраков, в полумраке за последним из клигов в капюшонах. Но даже в этих тенях были видны его гнев и горе. Очевидно, он был дома, когда узнал об убийстве помощника шерифа, поскольку на нем были рваные кроссовки, мятые коричневые брюки-чинос и рубашка в коричнево-красную клетку с коротким рукавом. Несмотря на его внушительный рост, бычью шею, мускулистые руки и большие кисти, одежда Уолта и сутулая осанка придавали ему вид несчастного маленького мальчика. Из зоны для завтрака Лем не мог видеть, что происходит за лаборантами в прачечной, где все еще лежало тело. Он сказал: “Прости, Уолт. Мне очень жаль”. Его звали Тил Портер. Мы с его отцом Редом Портером дружили двадцать пять лет. Ред только в прошлом году уволился из департамента. Как мне ему сказать? Господи. Я должен сделать это сам, мы так близки. На этот раз я не могу переложить ответственность на себя ”. Лем знал, что Уолт никогда не перекладывал вину на других, когда один из его людей погибал при исполнении служебных обязанностей. Он всегда лично навещал семью, сообщал плохие новости и сидел с ними, переживая первоначальный шок. “Чуть не потеряли двоих мужчин”, - сказал Уолт. “Другой сильно потрясен”. “Как прошел Тил...?“ “Выпотрошен, как Далберг. Обезглавлен”. Аутсайдер, подумал Лем. Теперь в этом нет сомнений. Мотыльки забрались внутрь и бились о линзу фонаря klieg, за которым стояли Лем и Уолт. Его голос охрип от гнева, Уолт сказал: “Мы не нашли… его голову. Как мне сказать его отцу, что голова пропала?” У Лема не было ответа. Уолт пристально посмотрел на него. “Ты не можешь заставить меня полностью отказаться от этого сейчас. Не сейчас, когда один из моих людей мертв”. “Уолт, мое агентство работает в целенаправленной неизвестности. Черт возьми, даже количество агентов в платежной ведомости является секретной информацией. Но ваш отдел находится в центре пристального внимания прессы. И чтобы знать, как действовать в этом случае, вашим людям нужно было бы точно сказать, что они ищут. Это означало бы раскрытие секретов национальной обороны большой группе депутатов...” “Твои люди все знают, что происходит”, - возразил Уолт. “Да, но мои люди подписали клятву хранить тайну, прошли тщательную проверку безопасности и обучены держать язык за зубами”. “Мои люди тоже умеют хранить секреты”. “Я уверен, что они могут”, - осторожно сказал Лем. “я уверен, что они не обсуждают за пределами магазина обычные дела. Но это не обычное дело. Нет, это должно остаться в наших руках ”. Уолт сказал: “Мои люди могут подписать клятву хранить тайну”. “Нам пришлось бы проверить биографию каждого в вашем отделе, не только заместителей, но и клерков. Это заняло бы недели, месяцы”. Глядя через кухню на открытую дверь в столовую, Уолт заметил Клиффа Сомса и еще одного агента АНБ, разговаривающих с двумя помощниками шерифа в соседней комнате. “Ты начал брать верх с той минуты, как попал сюда, не так ли? Еще до того, как ты заговорил со мной об этом?” “Да. Мы убеждаемся, что ваши люди понимают, что они не должны говорить ни о чем, что они видели здесь сегодня вечером, даже своим собственным женам. Мы ссылаемся на соответствующие федеральные законы для каждого человека, потому что хотим быть уверены, что они понимают штрафы и тюремные сроки ”. “Снова угрожаешь мне тюрьмой?” Спросил Уолт, но в его голосе не было юмора, как тогда, когда они разговаривали несколько дней назад в гараже больницы Святого Иосифа после встречи с Трейси Кишан. Лем был подавлен не только смертью помощника шерифа, но и тем, что это дело вбило клин между ним и Уолтом. “Я не хочу, чтобы кто-то сидел в тюрьме. Вот почему я хочу быть уверен, что они осознают последствия ...” Нахмурившись, Уолт сказал: “Пойдем со мной”. Лем последовал за ним на улицу, к патрульной машине, стоявшей перед домом. Они сидели на переднем сиденье, Уолт за рулем, с закрытыми дверцами. “Поднимите окна, чтобы у нас было полное уединение”. Лем возразил, что они задохнутся в такой жаре без вентиляции. Но даже в тусклом свете он увидел чистоту и непостоянство гнева Уолта и понял, что находится в положении человека, стоящего в бензине с горящей свечой в руке. Он поднял окно. “Хорошо”, - сказал Уолт. “Мы одни. Не окружной директор АНБ и не шериф. Просто старые друзья. Приятели. Так что расскажи мне все об этом”. “Уолт, черт возьми, я не могу”. “Скажи мне сейчас, и я останусь в стороне от дела. Я не буду вмешиваться ”. “Вы все равно останетесь в стороне от дела. Вы должны ”. “Будь я проклят, если сделаю это”, - сердито сказал Уолт. “Я могу пойти прямо по дороге к этим шакалам”. Машина выехала за Бордо-Ридж, направляясь к козлам для пилы, где ждали репортеры, и Уолт указал на них через пыльное ветровое стекло. “Я могу сказать им, что лаборатории Banodyne работали над каким-то оборонным проектом, который вышел из-под контроля, сказать им, что кто-то или что-то странное сбежало из этих лабораторий, несмотря на меры безопасности, и теперь оно на свободе, убивая людей”. “Если ты сделаешь это, ” сказал Лем, “ ты не просто окажешься в тюрьме. Ты потеряешь работу, разрушишь всю свою карьеру”. “Я так не думаю. В суде я бы заявил, что мне пришлось выбирать между нарушением национальной безопасности и предательством доверия людей, которые избрали меня на должность в этом округе. Я бы сказал, что во времена кризиса, подобного этому, я должен был поставить местную общественную безопасность выше забот чиновников из Министерства обороны в Вашингтоне. Я уверен, что практически любой суд присяжных оправдал бы меня. Я бы не попал в тюрьму, а на следующих выборах набрал бы еще больше голосов, чем в прошлый раз ”. “Дерьмо”, - сказал Лем, потому что знал, что Уолт прав. “Если вы расскажете мне об этом сейчас, если убедите меня, что ваши люди способны справиться с ситуацией лучше, чем мои, тогда я уйду с вашего пути. Но если ты мне не скажешь, я все разнесу по швам ”. “Я бы нарушил свою клятву. Я бы сунул свою шею в петлю”. “Никто никогда не узнает, что ты мне рассказала”. “Да? Ну тогда, Уолт, ради Бога, зачем ставить меня в такое неловкое положение только для того, чтобы удовлетворить свое любопытство?” Уолт выглядел уязвленным. “Это не так мелочно, черт бы тебя побрал. Это не просто любопытство”. “Тогда что же это?” “Один из моих людей мертв!” Откинув голову на спинку сиденья, Лем закрыл глаза и вздохнул. Уолт должен был знать, почему от него требовалось отказаться от мести за убийство одного из своих людей. Его чувство долга и чести не позволили бы ему отступить, не получив хотя бы этого. Его позиция была не совсем безрассудной. “Мне спуститься туда, поговорить с репортерами?” Тихо спросил Уолт. Лем открыл глаза, вытер рукой влажное лицо. В салоне машины было неприятно тепло и душно. Ему захотелось опустить стекло. Но время от времени мимо проходили мужчины, входя в дом или выходя из него, и он действительно не мог рисковать, чтобы кто-нибудь подслушал то, что он собирался сказать Уолту. “Ты был прав, сосредоточившись на Банодайне. В течение нескольких лет они занимались исследованиями, связанными с обороной ”. “Биологическая война?” Спросил Уолт. “Использование рекомбинантной ДНК для создания новых опасных вирусов?” “Может быть, и это тоже”, - сказал Лем. “Но бактериологическая война не имеет никакого отношения к этому делу, и я собираюсь рассказать вам только об исследовании, которое связано с нашими проблемами здесь”. Окна запотевали. Уолт завел машину. Кондиционера не было, и запотевание на окнах продолжало распространяться, но даже слабый, влажный, теплый ветерок из вентиляционных отверстий был желанным. Лем сказал: “Они работали над несколькими исследовательскими программами под названием "Проект Франциска". Назван в честь святого Франциска Ассизского”. Удивленно моргнув, Уолт сказал: “Они назвали бы проект, связанный с войной, в честь святого? ’ “Это уместно”, - заверил его Лем. “Святой Франциск мог разговаривать с птицами и животными. А в Banodyne доктор Дэвис Уэзерби руководил проектом, направленным на то, чтобы сделать возможным общение человека и животных ”. “Изучать язык морских свиней - что-то в этом роде?” “Нет. Идея состояла в том, чтобы применить самые последние знания в области генной инженерии для создания животных с гораздо более высоким уровнем интеллекта, животных, способных мыслить почти на человеческом уровне, животных, с которыми мы могли бы общаться ”. Уолт уставился на него, не веря своим ушам. Лем сказал: “Несколько научных групп работали над очень разными экспериментами под общим названием Francis Project, и все они финансировались как минимум в течение пяти лет. Во-первых, там были собаки Дэвиса Уэзерби.. Доктор Уэзерби работал со спермой и яйцеклетками золотистых ретриверов, которых он выбрал потому, что на протяжении более ста лет собак разводили с еще большим совершенством. Во-первых, это усовершенствование означало, что у самых чистокровных представителей породы все болезни и огорчения наследуемого характера были в значительной степени удалены из генетического кода животного, что обеспечило Уэзерби здоровых и сообразительных подопытных для его экспериментов. Затем, если бы подопытные щенки родились с аномалиями любого рода, Уэзерби смог бы легче отличить эти мутации естественного типа от тех, которые были непреднамеренным побочным эффектом его собственного хитрого вмешательства в генетическое наследие животного, и он смог бы учиться на своих собственных ошибках. На протяжении многих лет, стремясь исключительно повысить интеллект породы, не вызывая изменений в ее внешнем виде, Дэвис Уэзерби оплодотворил сотни генетически измененных яйцеклеток ретриверов in vitro, затем перенес оплодотворенные яйцеклетки в матки сук, которые служили суррогатными матерями. Суки вынашивали щенков из пробирки до полного срока, и Уэзерби изучал этих молодых собак на предмет признаков повышенного интеллекта. “Было чертовски много неудач, ” сказал Лем. “Гротескные физические мутации, которые нужно было уничтожить. Мертворожденные щенки. Щенки, которые выглядели нормально, но были менее умны, чем обычно. В конце концов, Уэзерби занимался межвидовой инженерией, так что вы можете понять, что были реализованы некоторые довольно ужасные возможности ”. Уолт уставился на лобовое стекло, теперь полностью затемненное. Затем он нахмурился, глядя на Лема. “Межвидовое? Что ты имеешь в виду?” “Ну, видите ли, он выделял те генетические детерминанты интеллекта у видов, которые были умнее ретривера...” “Как обезьяны? Они были бы умнее собак, не так ли?” “Да. Обезьяны ... и люди”. “Господи”, - сказал Уолт. Лем отрегулировал вентиляционное отверстие на приборной панели, чтобы направить поток тепловатого воздуха себе в лицо. “Уэзерби вводил этот чужеродный генетический материал в генетический код ретривера, одновременно редактируя собственные гены собаки, которые ограничивали ее интеллект до уровня собачьего”. Уолт взбунтовался. “Это невозможно! Этот генетический материал, как вы его называете, наверняка не может передаваться от одного вида к другому”. “Это происходит в природе постоянно”, - сказал Лем. “Генетический материал передается от одного вида к другому, и носителем обычно является вирус. Допустим, вирус процветает у макак-резусов. Находясь в организме обезьяны, вирус приобретает генетический материал из клеток обезьяны. Эти приобретенные обезьяньи гены становятся частью самого вируса. Позже, после заражения человека-носителя, этот вирус обладает способностью оставлять генетический материал обезьяны в своем человеческом хозяине. Возьмем, к примеру, вирус СПИДа. Считается, что СПИД был болезнью, переносимой некоторыми обезьянами и человеком существовали десятилетиями, хотя ни один из видов не был восприимчив к этому; я имею в виду, мы были строго переносчиками - мы никогда не болели от того, что несли. Но затем, каким-то образом, что-то произошло с обезьянами, негативное генетическое изменение, которое сделало их не только носителями, но и жертвами вируса СПИДа. Обезьяны начали умирать от болезни. Затем, когда вирус перешел к людям, он принес с собой новый генетический материал, определяющий восприимчивость к СПИДу, так что вскоре люди тоже стали способны заразиться этой болезнью. Так это работает в природе. В лаборатории это делается еще эффективнее ”. Когда боковые стекла запотели от выползающего конденсата, Уолт спросил: “Значит, Уэзерби действительно преуспел в выведении собаки с человеческим интеллектом?” “Это был долгий, медленный процесс, но постепенно он добился успехов. И чуть больше года назад родился чудо-щенок ”. “Думает как человек?” “Не как человек, но, возможно, не хуже”. “И все же это похоже на обычную собаку?” Это было то, чего хотел Пентагон. Думаю, это сильно усложнило работу Уэзерби. Очевидно, размер мозга имеет, по крайней мере, небольшое отношение к интеллекту, и Уэзерби мог бы совершить свой прорыв намного раньше, если бы ему удалось вывести ретривера с более крупным мозгом. Но больший мозг означал бы реконфигурированный и гораздо больший череп, так что собака выглядела бы чертовски необычно ”. Теперь все окна были запотевшими. Ни Уолт, ни Лем не пытались очистить запотевшее стекло. Не имея возможности видеть из машины, прикованные к ее влажному и вызывающему клаустрофобию салону, они, казалось, были отрезаны от реального мира, плывя по течению во времени и пространстве - состояние, которое странным образом способствовало размышлению о чудесных и возмутительных актах творения, которые сделала возможными генная инженерия. Уолт сказал: “Пентагону нужна была собака, которая выглядела бы как собака, но могла думать как человек? Почему?” “Представьте себе возможности для шпионажа”, - сказал Лем. “Во время войны у собак не возникло бы проблем с проникновением вглубь вражеской территории, разведкой объектов и численности войск. Умные собаки, с которыми мы могли бы как-то общаться, затем возвращались и рассказывали нам, что они видели и о чем подслушали разговор врага ”. “Скажите нам? Вы хотите сказать, что собак можно заставить говорить, как собачьи версии Фрэнсиса Мула или мистера Эда? Черт возьми, Лем, будь серьезен!” Лем сочувствовал тому, как трудно его другу осознать эти поразительные возможности. Современная наука развивалась так быстро, каждый год совершалось так много революционных открытий, что для непрофессионалов разница между применением этой науки и магии становилась все меньше. Мало кто из ненаучных понимал, насколько мир следующих двадцати лет будет отличаться от мира настоящего, так же, как 1980-е годы отличались от 1780-х годов. Перемены происходили с непостижимой скоростью, и когда вы получили представление о том, что может произойти - как только что получил Уолт, - это было одновременно вдохновляюще и пугающе, волнующе и пугающе. Лем сказал: “На самом деле, собаку, вероятно, можно генетически изменить, чтобы она могла говорить. Может быть, это даже легко, я не знаю. Но наделить его необходимым голосовым аппаратом, правильным видом языка и губ ... это означало бы радикально изменить его внешний вид, что не подходит для целей Пентагона. Итак, эти собаки не разговаривали. Общение, без сомнения, должно было осуществляться с помощью сложного языка жестов ”. “Ты не смеешься”, - сказал Уолт. “Это, должно быть, гребаная шутка, так почему ты не смеешься?” “Подумай об этом”, - терпеливо сказал Лем. “В мирное время ... представьте себе, что президент Соединенных Штатов преподносит советскому премьеру годовалого золотистого ретривера в качестве подарка от американского народа. Представьте себе собаку, живущую в доме и офисе премьер-министра, посвященную в самые секретные переговоры высших партийных чиновников СССР. Время от времени, каждые несколько недель или месяцев, собаке может удаваться выскользнуть ночью, чтобы встретиться с агентом США в Москве и выслушать отчет ”. “Допрошен? Это безумие!” Сказал Уолт и рассмеялся. Но его смех был резким, глухим, явно нервным, что, по мнению Лема, указывало на то, что скептицизм шерифа ускользает, хотя он и хотел сохранить его. “Я говорю вам, что вполне возможно, что такая собака на самом деле была зачата путем экстракорпорального оплодотворения генетически измененной яйцеклетки генетически измененным сперматозоидом и вынашивалась до срока суррогатной матерью. И после года заключения в лабораториях Банодайн, где-то рано утром в понедельник, 17 мая, эта собака сбежала благодаря серии невероятно умных действий, которые хитро обошли систему безопасности объекта ”. “И собака теперь на свободе?” “Да”. “И это то, что убивало ...” “Нет”, - сказал Лем. “Собака безобидная, ласковая, замечательное животное. Я был в лаборатории Уэзерби, когда он работал с ретривером. Я общался с ним ограниченным образом. Клянусь Богом, Уолт, когда ты видишь это животное в действии, видишь, что создал Уэзерби, это вселяет в тебя огромную надежду на наш жалкий вид ”. Уолт непонимающе уставился на него. Лем искал слова, чтобы передать то, что он чувствовал. Когда он нашел язык, чтобы описать, что значила для него собака, в груди у него все сжалось от эмоций. “Что ж… Я имею в виду, если мы можем делать эти удивительные вещи, если мы можем принести такое чудо в мир, тогда в нас есть что-то очень ценное, независимо от того, во что верят пессимисты и предсказатели конца света. Если мы сможем это сделать, у нас будет сила и, потенциально, мудрость Божья. Мы не только создатели оружия, но и создатели жизни. Если бы мы могли поднять представителей другого вида до нашего уровня, создать расу-компаньона, чтобы делить мир… наши убеждения и философия изменились бы навсегда. Самим актом изменения ретривера мы изменили самих себя. Выводя собаку на новый уровень осознанности, мы неизбежно повышаем и нашу собственную осознанность ”. “Господи, Лем, ты говоришь как проповедник”. “Правда ли? Это потому, что у меня было больше времени подумать об этом, чем у вас. Со временем вы поймете, о чем я говорю. Вы тоже начнете чувствовать это, это невероятное ощущение того, что человечество находится на пути к божественности - и что мы заслуживаем того, чтобы попасть туда ”. Уолт Гейнс уставился на запотевшее стекло, как будто прочитал что-то очень интересное в узорах конденсации. Затем: “Возможно, то, что вы говорите, правильно. Возможно, мы стоим на пороге нового мира. Но пока мы должны жить и иметь дело со старым. Итак, если не собака убила моего помощника - что это было? ” “Что-то еще сбежало из Банодайна в ту же ночь, когда оттуда вышла собака”, - сказал Лем. Его эйфория внезапно померкла из-за необходимости признать, что у проекта Фрэнсиса была и темная сторона. “Они назвали его Аутсайдером”. 5 Нора показала журнальную рекламу, в которой автомобиль сравнивался с тигром и машина была изображена в железной клетке. Эйнштейну она сказала: “Хорошо, давайте посмотрим, что еще вы можете прояснить для нас. Что насчет этой фотографии? Что вас заинтересовало на этой фотографии - машина?” Эйнштейн однажды рявкнул: Нет. “Это был тигр?” Спросил Трэвис. Один лай. “Клетка?” Спросила Нора. Эйнштейн завилял хвостом: Да. “Ты выбрал эту фотографию, потому что тебя держали в клетке?” Спросила Нора. ДА. Трэвис ползал по полу, пока не нашел фотографию несчастного человека в тюремной камере. Вернувшись с ней и показав ее ретриверу, он сказал: “И вы выбрали эту, потому что клетка похожа на клетку?” ДА. “И потому, что заключенный на фотографии напомнил вам страх, который вы испытывали, когда были в клетке?” ДА. “Скрипка”, - сказала Нора. “Кто-нибудь в лаборатории играл для вас на скрипке?” ДА. “Интересно, зачем им это делать?” Сказал Трэвис. На этот вопрос собака не смогла ответить простым "да" или "нет". “Тебе понравилась скрипка?” Спросила Нора. ДА. “Вам вообще нравится музыка?” ДА. “Тебе нравится джаз?” Собака не залаяла и не завиляла хвостом. Трэвис сказал: “Он не знает, что такое джаз. Думаю, они никогда не давали ему ничего из этого послушать”. “Тебе нравится рок-н-ролл?” Спросила Нора. Один лай и, одновременно, виляние хвостом. “Что это должно значить?” Спросила Нора. “Вероятно, означает "да и нет", - сказал Трэвис. “Ему нравится немного рок-н-ролла. но не весь”. Эйнштейн завилял хвостом, подтверждая интерпретацию Трэвиса. “Классика?” Спросила Нора. ДА. Трэвис сказал: “Значит, у нас есть собака-сноб, да?” Да, да, да. Нора радостно засмеялась, Трэвис тоже, а Эйнштейн радостно ткнулся в них носом и облизал. Трэвис огляделся в поисках другой фотографии, схватил фотографию мужчины на беговой дорожке. “Я думаю, они не захотели бы выпускать тебя из лаборатории. И все же они хотели бы поддерживать вас в форме. Вот как они вас тренировали? На беговой дорожке? ” ДА. Чувство открытия было волнующим. Трэвис был бы не более взволнован, не более взволнован, не более охвачен благоговением, если бы общался с внеземным разумом. 6 Я проваливаюсь в кроличью нору, с тревогой подумал Уолт Гейнс, слушая Лема Джонсона. Этот новый высокотехнологичный мир космических полетов, домашних компьютеров, телефонных звонков со спутниковой ретрансляцией, заводских роботов, а теперь и биологической инженерии казался совершенно не связанным с миром, в котором он родился и вырос. Ради бога, он был ребенком во время Второй мировой войны, когда еще даже не было реактивных самолетов. Он был родом из более простого мира похожих на лодки крайслеров с хвостовыми плавниками, телефонов с циферблатами вместо кнопок, часов со стрелками вместо цифровых дисплеев. Когда он родился, телевидения не существовало, и возможность ядерного Армагеддона при его жизни была чем-то таким, чего никто тогда не мог предсказать. Он чувствовал себя так, словно перешагнул через невидимый барьер из своего мира в другую реальность, которая шла более быстрым путем. Это новое царство высоких технологий могло быть восхитительным или пугающим, а иногда и тем и другим одновременно. Как сейчас. Идея об умной собаке понравилась ребенку в нем и вызвала у него желание улыбнуться. Но что-то еще - Аутсайдер - сбежало из тех лабораторий, и это напугало его до смерти. “У собаки не было имени”, - сказал Лем Джонсон. “В этом нет ничего необычного. Большинство ученых, работающих с лабораторными животными, никогда не дают им имен. Если вы дали животному имя, вы неизбежно начнете приписывать ему индивидуальность, и тогда ваше отношение к нему изменится, и вы больше не будете столь объективны в своих наблюдениях, как должны быть. Итак, у собаки был только номер, пока не стало ясно, что это и есть тот успех, ради достижения которого Уэзерби так усердно работал. Даже тогда, когда стало очевидно, что собаку не придется уничтожать как неудачницу, ей не дали имени. Все называли его просто ‘собака", и этого было достаточно, чтобы отличить его от всех других щенков Уэзерби, потому что к ним обращались по номерам. Так или иначе, в то же время доктор Ярбек работала над другими, совсем другими исследованиями под эгидой проекта Фрэнсиса, и она тоже, наконец, добилась некоторого успеха. ” Целью Ярбека было создать животное с резко возросшим интеллектом, но также предназначенное для сопровождения людей на войне, как полицейские собаки сопровождают копов в опасных городских кварталах. Ярбек стремился создать зверя, который был бы умен, но в то же время смертоносен, наводил ужас на поле боя - свирепого, скрытного, хитрого и достаточно умного, чтобы быть эффективным как в джунглях, так и в городской войне. Конечно, не такие умные, как люди, не такие умные, как собака, которую разрабатывал Уэзерби. Было бы чистым безумием создавать машину для убийства, столь же разумную, как люди, которые должны были бы ее использовать и контролировать. Все читали "Франкенштейна " или смотрели один из старых фильмов Карлоффа, и никто не недооценивал опасности, присущей исследованиям Ярбека. Решив работать с обезьянами из-за их естественного высокого интеллекта и из-за того, что они уже обладали руками, похожими на человеческие, Ярбек в конечном счете выбрала бабуинов в качестве базового вида для своих темных деяний творения. Павианы были одними из самых умных приматов, хорошим сырьем. По своей природе они были смертоносными и эффективными бойцами, с впечатляющими когтями и клыками, яростно мотивированными территориальным императивом и готовыми атаковать тех, кого они воспринимали как врагов. “Первой задачей Ярбека при физическом изменении бабуина было сделать его больше, достаточно большим, чтобы угрожать взрослому человеку”, - сказал Лем. “Она решила, что он должен быть ростом не менее пяти футов и весить от ста до ста десяти фунтов”. “Это не так уж и много”, - запротестовал Уолт. “Достаточно большой”. “Я мог бы прихлопнуть человека такого роста”. “Мужчина, да. Но не это существо. У него сплошные мышцы, совсем нет жира, и он намного быстрее человека. Остановитесь и подумайте о том, как пятидесятифунтовый питбуль может превратить в фарш взрослого мужчину, и вы поймете, какой угрозой может быть воин Ярбека в сто десять лет ”. Посеребренное паром лобовое стекло патрульной машины казалось киноэкраном, на котором Уолт увидел спроецированные изображения зверски убитых мужчин: Уэса Далберга, Тил Портер… Он закрыл глаза, но все равно видел трупы. “Хорошо, да, я понял твою точку зрения. Ста десяти фунтов было бы достаточно, если мы говорим о чем-то, созданном для того, чтобы сражаться и убивать ”. “Итак, Ярбек создал породу бабуинов, которые должны были вырасти до больших размеров. Затем она приступила к работе, изменяя сперму и яйцеклетки своих гигантских приматов другими способами, иногда редактируя собственный генетический материал бабуина, иногда вводя гены других видов ”. Уолт сказал: “То же самое межвидовое скрещивание, которое привело к появлению умной собаки”. “Я бы не назвал это "заплаткой и стежком" ... но да, по сути, те же методы. Ярбек хотела, чтобы у ее воина была большая, злобная челюсть, чем-то больше похожая на челюсть немецкой овчарки, даже шакала, чтобы было место для большего количества зубов, и она хотела, чтобы зубы были крупнее, острее и, возможно, слегка крючковатыми, что означало, что ей пришлось увеличить голову бабуина и полностью изменить строение его лица, чтобы вместить все это. В любом случае череп пришлось значительно увеличить, чтобы увеличить мозг. Доктор Ярбек не работал в условиях ограничений, которые требовали от Дэвиса Уэзерби оставить внешность своей собаки неизменной. На самом деле, Ярбек решила, что если бы ее творение было отвратительным, если бы оно было инопланетянином, оно было бы еще более эффективным воином, потому что служило бы не только для выслеживания и убийства наших врагов, но и терроризировало их ”. Несмотря на теплый, душный воздух, Уолт Гейнс почувствовал холод в животе, как будто он проглотил большие куски льда. “Неужели Ярбек или кто-нибудь другой не задумывался о безнравственности всего этого, ради Бога? Неужели никто из них никогда не читал "Остров доктора Моро "? Лем, у тебя есть чертово моральное обязательство сообщить общественности об этом, широко раскрыть это. И я тоже ”. “Ничего подобного”, - сказал Лем. “Идея о том, что есть знание о добре и зле… ну, это строго религиозная точка зрения. Действия могут быть как моральными, так и аморальными, да, но знание нельзя назвать таким образом. Для ученого, для любого образованного мужчины или женщины любое знание морально нейтрально ”. “Но, черт возьми, применение этих знаний в случае Ярбека не было морально нейтральным”. По выходным, сидя во внутреннем дворике одного или другого дома, попивая "Корону", обсуждая насущные проблемы мира, они любили поговорить о подобных вещах. Дворовые философы. Пивные мудрецы, получающие самодовольное удовольствие от своей мудрости. И иногда моральные дилеммы, которые они обсуждали по выходным, были теми, которые позже возникали в ходе их полицейской работы; однако Уолт не мог припомнить ни одной дискуссии, которая имела бы столь же важное отношение к их работе, как эта. “Применение знаний - это часть процесса познания большего”, - сказал Лем. “Ученый должен применять свои открытия, чтобы увидеть, к чему приведет каждое применение. Моральная ответственность лежит на плечах тех, кто забирает технологию из лаборатории и использует ее в аморальных целях ”. “Ты веришь в эту чушь?” Лем на мгновение задумался. “Да, наверное, знаю. Я думаю, если бы мы возлагали на ученых ответственность за то плохое, что вытекает из их работы, они бы вообще никогда не приступили к работе, и никакого прогресса не было бы вообще. Мы бы все еще жили в пещерах. ” Уолт достал из кармана чистый носовой платок и промокнул лицо, давая себе время подумать. На него подействовали не столько жара и влажность. Мысль о воине Ярбека, бродящем по холмам округа Ориндж, заставила его вспотеть. Он хотел обнародовать информацию, предупредить неосторожный мир о том, что на земле появилось нечто новое и опасное. Но это сыграло бы на руку новым луддитам, которые использовали бы воина Ярбека для разжигания общественной истерии в попытке положить конец всем исследованиям рекомбинантной ДНК. В результате таких исследований уже были созданы штаммы кукурузы и пшеницы, которые могли расти при меньшем количестве воды и на бедной почве, уменьшая мировой голод, а несколько лет назад был разработан искусственный вирус, который в качестве побочного продукта вырабатывал дешевый инсулин. Если бы он сообщил миру о чудовищности Ярбека, он мог бы спасти пару жизней в краткосрочной перспективе, но он мог бы сыграть определенную роль в отказе миру от полезных чудес исследований рекомбинантной ДНК, которые в долгосрочной перспективе стоили бы десятков тысяч жизней. “Дерьмо”, - сказал Уолт. “Это ведь не черно-белая проблема, не так ли?” Лем сказал: “Это то, что делает жизнь интересной”. Уолт кисло улыбнулся. “Прямо сейчас это чертовски намного интереснее, чем мне хотелось бы. Ладно. Я вижу мудрость в том, чтобы держать это в секрете. Кроме того, если бы мы обнародовали это, у вас была бы тысяча недоделанных авантюристов, которые искали бы эту штуку, и в конечном итоге они стали бы ее жертвами или перестреляли бы друг друга ”. “Точно”. “Но мои люди могли бы помочь сохранить тайну, присоединившись к поискам”. Лем рассказал ему о сотне человек из разведывательных подразделений морской пехоты, которые все еще прочесывали предгорья, одетые в гражданское, используя высокотехнологичное оборудование для слежения и, в некоторых случаях, ищеек. “У меня уже на линии больше людей, чем вы могли бы предоставить. Мы уже делаем все, что в наших силах. Теперь ты поступишь правильно? Ты будешь держаться от этого подальше?” Нахмурившись, Уолт сказал: “Пока. Но я хочу, чтобы меня держали в курсе”. Лем кивнул. “Хорошо”. “И у меня есть еще вопросы. Во-первых, почему они называют это ”Аутсайдер"?" Ну, собака была первым прорывом, первым из лабораторных испытуемых, продемонстрировавшим необычный интеллект. Этот был следующим. Это были единственные два успеха: собака и другой. Сначала они добавляли заглавные буквы к тому, как произносили это слово, The Other, но со временем оно стало Аутсайдерским, потому что так, казалось, подходило лучше. Это не было улучшением одного из Божьих творений, как собака; это было полностью вне творения, нечто особенное. Мерзость - хотя на самом деле никто об этом не говорил. И существо осознавало свой статус аутсайдера, остро осознавало ”. “Почему бы просто не назвать это ”бабуин"?" “Потому что… на самом деле он больше не очень похож на бабуина. Не похож ни на что, что вы когда-либо видели - разве что в кошмарном сне ”. Уолту не понравилось выражение смуглого лица его друга, его глаз. Он решил не просить лучшего описания Чужака; возможно, это было то, что ему не нужно было знать. Вместо этого он спросил: “А как насчет убийств Хадстона, Уэзерби и Ярбека? Кто стоял за всем этим?” “Мы не знаем человека, который нажал на курок, но мы знаем, что его наняли Советы. Они также убили другого человека из Banodyne, который был в отпуске в Акапулько ”. Уолту показалось, что он снова преодолевает один из этих невидимых барьеров, попадая в еще более сложный мир. “Советы? Мы говорили о Советах? Как они включились в игру?” “Мы не думали, что они знали о проекте Фрэнсиса”, - сказал Лем. “Но они это сделали. По-видимому, у них даже был крот внутри Banodyne, который докладывал им о нашем прогрессе. Когда собака, а впоследствии и Посторонний сбежали, крот сообщил Советам, и, очевидно, Советы решили воспользоваться хаосом и нанести нам еще больший ущерб. Они убили всех руководителей проекта - Ярбека, Уэзерби и Хейнса - плюс Хадстона, который когда-то был руководителем проекта, но больше не работал в Banodyne. Мы думаем, что они сделали это по двум причинам: во-первых, чтобы остановить проект Фрэнсиса; во-вторых, чтобы затруднить нам поиск Постороннего.” “Насколько это усложнит задачу?” Лем откинулся на спинку стула, как будто, говоря о кризисе, он более отчетливо осознавал бремя, лежащее на его плечах. “Устранив Хадстона, Хейнса и особенно Уэзерби и Ярбека, Советы отрезали нас от людей, которые имели бы лучшее представление о том, что думают Посторонний и собака, людей, которые лучше всего могли бы выяснить, куда могут направиться эти животные и как их можно вернуть”. “Вы действительно свалили это на Советы?” Лем вздохнул. “Не совсем. Я сосредоточен в первую очередь на возвращении собаки и Аутсайдера, поэтому у нас есть целая оперативная группа, пытающаяся выследить советских агентов, стоящих за убийствами, поджогами и кражей данных. К сожалению, Советы, похоже, использовали наемных убийц за пределами своей собственной сети, поэтому мы понятия не имеем, где искать исполнителей. Эта сторона расследования в значительной степени застопорилась. “А пожар в Банодайне днем или около того позже?” Спросил Уолт. “Определенно поджог. Еще одна советская акция. Были уничтожены все бумажные и электронные файлы по проекту Фрэнсиса. Конечно, в другом месте были резервные компьютерные диски ... но данные на них каким-то образом были стерты ”. “Снова Советы?” “Мы так думаем. Лидеры проекта "Фрэнсис" и все их файлы были уничтожены, оставив нас в неведении, когда дело доходит до попыток выяснить, что может думать собака или Посторонний человек, куда они могут пойти, как их можно обманом заманить в плен ”. Уолт покачал головой. “Никогда не думал, что буду на стороне русских, но прекращение этого проекта кажется хорошей идеей”. “Они далеко не невинны. Насколько я слышал, у них есть аналогичный проект в лабораториях на Украине. Я бы не сомневался, что мы усердно работаем над уничтожением их файлов и людей так же, как они уничтожили наши. В любом случае, Советы ничего так не хотели бы, как чтобы Чужак разгулялся в каком-нибудь милом мирном пригороде, потрошил домохозяек и откусывал головы маленьким детям, потому что, если это случится еще пару раз… что ж, тогда все это взорвется у нас перед носом ”. Откусывать головы маленьким детям? Иисус. Уолт вздрогнул и спросил: “Это вероятно?” “Мы в это не верим. " Аутсайдер" чертовски агрессивен - в конце концов, он был создан для того, чтобы быть агрессивным, - и у него особая ненависть к своим создателям, на что Ярбек не рассчитывала и что она надеялась исправить в будущих поколениях. Аутсайдеру доставляет огромное удовольствие убивать нас. Но он также умен и знает, что каждое убийство дает нам новую информацию о его местонахождении. Так что он не собирается слишком часто потакать своей ненависти. Большую часть времени он будет держаться подальше от людей, передвигаясь в основном по ночам. Время от времени, из любопытства, он может проникать в жилые районы вдоль края развитого восточного фланга округа ... “Как это было в доме Кишанов”. “Да. Но я уверен, что оно отправилось туда не для того, чтобы кого-то убивать. Просто из любопытства. Оно не хочет, чтобы его поймали до того, как оно достигнет своей главной цели ”. “Что именно?” “Найти и убить собаку”, - сказал Лем. Уолт был удивлен. “Почему это должно волновать собаку?” “Мы действительно не знаем”, - сказал Лем. “Но в "Банодайн" к собаке питали лютую ненависть, хуже, чем к людям. Когда Ярбек работал с собакой, создавая язык жестов, с помощью которого можно было передавать сложные идеи, Посторонний несколько раз выражал желание убить и изуродовать собаку, но никогда не объяснял почему. Он был одержим собакой ”. “Так вы думаете, теперь он выслеживает ретривера?” “Да. Потому что улики, похоже, указывают на то, что собака была первой, кто вырвался из лабораторий той майской ночью, и что ее побег свел Постороннего с ума. Аутсайдера держали в большом помещении внутри лаборатории Ярбека, и все, что принадлежало ему - постельное белье, множество развивающих устройств, игрушки - было разорвано и разбито вдребезги. Затем, очевидно, осознав, что собака навсегда останется вне досягаемости, если сама не совершит побег, Посторонний задумался над проблемой и, клянусь Богом, нашел свой собственный выход ”. “Но если собака получила хорошую фору ...” “Между собакой и Посторонним человеком существует связь, которую никто не понимает. Ментальная связь. Инстинктивное осознание. Мы не знаем ее масштабов, но не можем исключить возможность того, что эта связь достаточно сильна, чтобы один из них следовал за другим на значительных расстояниях. По-видимому, это своего рода слабое шестое чувство, которое каким-то образом стало бонусом к технике повышения интеллекта, используемой как в исследованиях Уэзерби, так и Ярбека. Но мы только предполагаем. На самом деле мы не знаем наверняка. Мы чертовски многого не знаем! ” Некоторое время оба мужчины молчали. Влажная духота автомобиля больше не была совсем неприятной, учитывая все опасности, подстерегающие в современном мире, эти душные помещения казались безопасными и комфортными, настоящим убежищем. Наконец, не желая больше задавать вопросов, боясь ответов, которые он может получить, Уолт, тем не менее, сказал: “Банодайн - здание с высокой степенью безопасности. Он предназначен для защиты от проникновения посторонних людей, но выйти из этого места, должно быть, тоже непросто. И все же и собака, и Посторонний сбежали ”. “Да”. “И, очевидно, никто никогда не предполагал, что они смогут. Что означает, что они оба умнее, чем кто-либо предполагал ”. “Да”. Уолт сказал: “В случае с собакой… ну, если она умнее, чем кто-либо предполагал, ну и что? Собака дружелюбная ”. Лем, который пристально смотрел на затемненное лобовое стекло, наконец встретился взглядом с Уолтом. “Это верно. Но если Аутсайдер умнее, чем мы думали… если он почти такой же умный, как человек, то поймать его будет еще сложнее ”. “Почти… или так же умен, как мужчина”. “Нет. Невозможно”. “Или даже умнее”, - сказал Уолт. “Нет. Этого не могло быть”. “Не смог?” “Определенно не смог бы?” Лем вздохнул, устало потер глаза и ничего не сказал. Он не собирался снова начинать лгать своему лучшему другу. 7 Нора и Трэвис просматривали фотографии одну за другой, узнавая немного больше об Эйнштейне. Один раз гавкнув или энергично завиляв хвостом, собака ответила на вопросы и смогла подтвердить, что выбрала рекламу компьютеров, потому что они напомнили ему компьютеры в лаборатории, где он содержался. Фотография четырех молодых людей, играющих полосатым пляжным мячом, понравилась ему, потому что один из ученых в лаборатории, очевидно, использовал мячи разного размера в тесте на интеллект, который Эйнштейну особенно понравился. Они не смогли определить причину его интереса к попугаю, бабочкам, Микки Маусу и многим другим вещам, но это было только потому, что они не могли ответить на соответствующие вопросы "да" или "нет", которые привели бы к объяснениям. Даже когда сотня вопросов не смогла раскрыть значение одной из фотографий, все трое оставались взволнованными и восхищенными процессом открытия, поскольку они добились успеха в достаточном количестве случаев, чтобы оправдать затраченные усилия. Единственный раз, когда настроение изменилось к худшему, это когда они спросили Эйнштейна о журнальной фотографии демона из готовящегося фильма ужасов. Он был чрезвычайно взволнован. Он поджал хвост между ног, оскалил зубы и глухо зарычал. Несколько раз он отходил от фотографии, заходя за диван или в другую комнату, где оставался минуту или две, прежде чем неохотно возвращаться, чтобы столкнуться с дополнительными вопросами, и он почти непрерывно дрожал, когда его расспрашивали о демоне. Наконец, после по меньшей мере десятиминутных попыток определить причину страха собаки, Трэвис указал на киношного монстра с массивной челюстью, ужасными клыками и светящимися глазами и сказал: “Может быть, ты не понимаешь, Эйнштейн. Это изображение не реального, живого существа. Это воображаемый демон из фильма. Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю ”воображаемый"? " Эйнштейн завилял хвостом: Да. “Ну, это выдуманный монстр”. Один рявкает: Нет. “Выдуманный, фальшивый, ненастоящий, просто мужчина в резиновом костюме”, - сказала Нора. Нет. “Да”, - сказал Трэвис. Нет. Эйнштейн снова попытался убежать за диван, но Трэвис схватил его за воротник и удержал. “Вы утверждаете, что видели такое?” Пес оторвал взгляд от фотографии, посмотрел в глаза Трэвису, вздрогнул и заскулил. Жалобная нотка глубокого страха в тихом поскуливании Эйнштейна и неописуемо тревожащий блеск в его темных глазах подействовали на Трэвиса до такой степени, что он удивился. Держа ошейник одной рукой, а другую положив на спину Эйнштейна, Трэвис почувствовал дрожь, пробежавшую по собаке, - и внезапно он тоже задрожал. Ему передался абсолютный страх собаки, и он в безумии подумал: Клянусь Богом, он действительно видел что-то подобное. Почувствовав перемену в Трэвисе, Нора спросила: “Что случилось?” Вместо того, чтобы ответить ей, он повторил вопрос, на который Эйнштейн еще не ответил: “Вы утверждаете, что видели такую вещь?” ДА. “Что-то, что выглядит точно так же, как этот демон?” Лай и виляние: Да и нет. “Что-нибудь, хотя бы немного похожее на это?” ДА. Отпустив ошейник, Трэвис погладил собаку по спине, пытаясь успокоить его, но Эйнштейн продолжал дрожать. “Так вот почему ты иногда дежуришь у окна по ночам?” ДА. Явно озадаченная и встревоженная состоянием собаки, Нора тоже начала гладить ее. “Я думала, ты беспокоишься, что люди из лаборатории найдут тебя”. Эйнштейн однажды гавкнул. “Ты не боишься, что люди из лаборатории найдут тебя?” И да, и нет. Трэвис сказал: “Но ты больше боишься, что ... это другое существо найдет тебя”. Да, да, да. “Это то же самое, что было в лесу в тот день, то, что преследовало нас, то, в что я стрелял?” Спросил Трэвис. Да, да, да. Трэвис посмотрел на Нору. Она нахмурилась. “Но это всего лишь киношный монстр. Ничто в реальном мире даже немного не похоже на это”. Расхаживая по комнате и разглядывая фотографии, Эйнштейн снова остановился на рекламе "Синего креста", на которой были изображены врач, мать и младенец в больничной палате. Он принес им журнал и уронил его на пол. Он ткнулся носом в доктора на фотографии, затем посмотрел на Нору, на Трэвиса, снова ткнулся носом в доктора и выжидающе поднял глаза. “Раньше, - сказала Нора, - вы говорили нам, что доктор представлял одного из ученых в той лаборатории”. ДА. Трэвис сказал: “То есть вы хотите сказать, что ученый, который работал над вами, мог знать, что это за существо в лесу?” ДА. Эйнштейн снова принялся просматривать фотографии и на этот раз вернулся с рекламой, на которой был изображен автомобиль в клетку. Он прикоснулся носом к клетке; затем, нерешительно, он прикоснулся носом к изображению демона. “Вы хотите сказать, что твари в лесу место в клетке?” Спросила Нора. ДА. “Более того, - сказал Трэвис, - я думаю, он говорит нам, что когда-то это было в клетке, что он видел это в клетке”. ДА. “В той же лаборатории, где вы были в клетке?” Да, да, да. “Еще одно подопытное лабораторное животное?” Спросила Нора. ДА. Трэвис пристально вгляделся в фотографию демона, в его густой лоб и глубоко посаженные желтые глаза, в деформированный нос, похожий на морду, и рот, ощетинившийся зубами. Наконец он сказал: “Это был эксперимент ... который пошел не так?” И да, и нет, сказал Эйнштейн. Теперь, на пике возбуждения, пес пересек гостиную, подошел к окну, подпрыгнул, уперся передними лапами в подоконник и стал смотреть на вечернюю Санта-Барбару. Нора и Трэвис сидели на полу среди раскрытых журналов и книг, довольные достигнутым прогрессом, начиная чувствовать усталость, которую скрывало их возбуждение, - и озадаченно хмурились, глядя друг на друга. Она говорила тихо. “Вы думаете, Эйнштейн способен лгать, выдумывать дикие истории, как это делают дети?” “Я не знаю. Могут ли собаки лгать, или это просто человеческий навык?” Он рассмеялся над абсурдностью собственного вопроса. “Могут ли собаки лгать? Может ли лось быть избран президентом? Могут ли коровы петь?” Нора тоже засмеялась, и очень мило. “Утки умеют танцевать чечетку?” В приступе глупости, который был реакцией на трудность интеллектуально и эмоционально смириться с идеей о такой умной собаке, как Эйнштейн, Трэвис сказал: “Однажды я видел, как утка отбивала чечетку”. “О, да?” “Да. В Вегасе”. Смеясь, она спросила: “В каком отеле он выступал?” “Дворец Цезаря. Он тоже умел петь”. “Утка?” “Да. Спроси меня, как его зовут”. “Как его звали?” “Сэмми Дэвис Дак-младший”, - сказал Трэвис, и они снова рассмеялись. “Он был такой большой звездой, что им даже не нужно было указывать его полное имя на афише, чтобы люди знали, кто там выступал”. “Они просто написали ”Сэмми", да?" “Нет. Просто "Младший". Эйнштейн отошел от окна и стоял, наблюдая за ними, склонив голову набок, пытаясь понять, почему они ведут себя так странно. Озадаченное выражение на морде ретривера поразило Трэвиса и Нору как самое комичное, что они когда-либо видели. Они опирались друг на друга, обнимались и смеялись как дураки. Насмешливо фыркнув, ретривер вернулся к окну. Когда они постепенно восстановили контроль над собой и их смех затих, Трэвис осознал, что держит Нору, что ее голова лежит у него на плече, что физический контакт между ними был сильнее, чем любой, который они позволяли себе раньше. Ее волосы пахли чистотой, свежестью. Он чувствовал исходящий от нее жар тела. Внезапно он отчаянно захотел ее и понял, что собирается поцеловать, когда она подняла голову с его плеча. Мгновение спустя она подняла глаза, и он сделал то, что, как он знал, должен был сделать - он поцеловал ее, а она поцеловала его. Секунду или две она, казалось, не осознавала, что происходит, что это значит; на короткое время это было бессмысленно, сладко и совершенно невинно, не поцелуй страсти, а дружбы и большой привязанности. Затем поцелуй изменился, и ее рот смягчился. Она начала дышать быстрее, и ее рука крепче сжала его руку, и она попыталась притянуть его ближе. У нее вырвался тихий шепот желания - и звук собственного голоса привел ее в чувство. Внезапно она напряглась, полностью осознав его как мужчину, и ее прекрасные глаза расширились от удивления - и страха - от того, что чуть не произошло. Трэвис мгновенно отступил, потому что инстинктивно понимал, что время еще не пришло, еще не идеально. Когда они наконец займутся любовью, это должно быть совершенно правильно, без колебаний и отвлечений, потому что на всю оставшуюся жизнь они всегда будут помнить свой первый раз, и все воспоминания должны быть яркими и радостными, достойными того, чтобы их извлекали и пересматривали тысячу раз, когда они состарятся вместе. Хотя еще не совсем пришло время облечь их будущее в слова и подтвердить его клятвами, Трэвис не сомневался, что они с Норой Девон проведут свою жизнь друг с другом, и он понял, что подсознательно осознавал эту неизбежность, по крайней мере, последние несколько дней. После мгновения неловкости, когда они отстранились друг от друга и пытались решить, стоит ли комментировать внезапную перемену в их отношениях, Нора наконец сказала: “Он все еще у окна”. Эйнштейн прижался носом к стеклу, вглядываясь в ночь. “Мог ли он говорить правду?” Нора задумалась. “Могло ли быть что-то еще, что сбежало из лаборатории, что-то настолько странное?” “Если бы у них была такая же умная собака, как он, я думаю, у них могли бы быть и другие вещи, еще более необычные. И в тот день в лесу что-то было”. “Но, конечно, нет никакой опасности, что оно найдет его. Не после того, как ты завез его так далеко на север ”. “Опасности нет”, - согласился Трэвис. “Я не думаю, что Эйнштейн понимает, как далеко мы ушли от того места, где я его нашел. Что бы ни было в лесу, теперь оно не смогло его выследить. Но я готов поспорить, что люди из той лаборатории устроили адский поиск. Я беспокоюсь именно о них. Как и Эйнштейн, вот почему он обычно разыгрывает из себя тупого пса на публике и раскрывает свой интеллект только наедине со мной, а теперь и с вами. Он не хочет возвращаться ”. Нора сказала: “Если они найдут его.. “Они этого не сделают”. “Но если они это сделают, что тогда?” “Я никогда его не отдам”, - сказал Трэвис. “Никогда”. 8 К одиннадцати часам вечера обезглавленный труп помощника шерифа Портера и изуродованное тело прораба-строителя были вывезены из Бордо-Ридж людьми коронера. Была придумана и передана репортерам на полицейских баррикадах легендарная история, и пресса, казалось, купилась на это; они задали свои вопросы, сделали пару сотен фотографий и заполнили несколько тысяч футов видеокассеты изображениями, которые будут смонтированы до ста секунд в завтрашнем выпуске новостей по телевидению. (В наш век массовых убийств и терроризма две жертвы оценили эфирное время не более чем в две минуты: десять секунд на вводную часть, сто секунд на фильм, десять секунд на то, чтобы хорошо причесанные ведущие выглядели почтительно мрачными и опечаленными - затем перешли к рассказу о конкурсе бикини, съезде владельцев Edsel или человеке, который утверждал, что видел инопланетный космический корабль в форме Твинки.) Репортеры уже ушли, как и сотрудники лаборатории, помощники шерифа в форме и все агенты Лемюэля Джонсона, за исключением Клиффа Сомса. Облака скрыли фрагмент луны. Клиги ушли, и единственный свет исходил от фар автомобиля Уолта Гейнса. Он развернул свой седан и направил фары на машину Лема, которая была припаркована в конце немощеной улицы, чтобы Лему и Клиффу не пришлось шарить в темноте. В глубоком мраке за пределами света фар вырисовывались полукруглые дома, похожие на окаменелые скелеты доисторических рептилий. Направляясь к своей машине, Лем чувствовал себя настолько хорошо, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Уолт согласился позволить федеральным властям принять юрисдикцию без каких-либо возражений. Хотя Лем нарушил дюжину правил и свою клятву хранить тайну, рассказав Уолту подробности проекта Фрэнсиса, он был уверен, что Уолт сможет держать рот на замке. Крышка все еще была на футляре, возможно, немного слабее, чем раньше, но все еще на месте. Клифф Сомс первым добрался до машины, открыл дверцу и сел на пассажирское место, и когда Лем открывал водительскую дверь, он услышал, как Клифф сказал: “О, Иисус, о Боже”. Клифф выбирался из машины в тот момент, когда Лем заглянул с другой стороны и увидел, из-за чего поднялся шум. Голова. Без сомнения, голова Тила Портера. Оно лежало на переднем сиденье машины, прислоненное так, что было обращено к Лему, когда он открыл дверь. Рот был открыт в беззвучном крике. Глаз не было. Отшатнувшись от машины, Лем сунул руку под пальто и вытащил револьвер. Уолт Гейнс уже выскочил из своей машины с собственным револьвером в руке и бежал к Лему. “Что случилось?” Лем указал пальцем. Добравшись до седана АНБ, Уолт заглянул в открытую дверь и издал тонкий страдальческий звук, когда увидел голову. Клифф обошел машину с другой стороны, сжимая в руке пистолет, направленный дулом прямо вверх. “Эта чертова штука была здесь , когда мы приехали, пока мы были в доме”. “Возможно, они все еще здесь”, - сказал Лерн, с тревогой вглядываясь в темноту, которая окружала их со всех сторон, за пределами света фар патрульной машины. Изучая укутанный ночью жилой комплекс, Уолт сказал: “Мы вызовем моих людей, начнем поиски”. “В этом нет смысла”, - сказал Лем. “Эта штука взлетит, если увидит, что ваши люди возвращаются ... если она еще не ушла”. Они стояли на краю Бордосского хребта, за которым простирались мили открытой земли, предгорий и гор, из которых пришел Чужак и в которых он мог снова исчезнуть. Эти холмы, гряды и каньоны были лишь смутными очертаниями в скудном свете неполной луны, которые скорее ощущались, чем виделись. Откуда-то с неосвещенной улицы донесся громкий грохот, как будто опрокинули груду досок. “Это здесь”, - сказал Уолт. “Возможно”, - сказал Лем. “Но мы не собираемся искать его в темноте, не только мы трое. Это то, чего он хочет”. Они слушали. Ничего больше. “Мы обыскали весь тракт, когда впервые попали сюда, еще до вашего появления”, - сказал Уолт. Клифф сказал: “Должно быть, он держался на шаг впереди вас, играя в уклонение от ваших людей. Затем он увидел, что мы прибыли, и узнал Лема”. “Узнал меня по тем нескольким посещениям, которые я проводил в Banodyne”, - согласился Лем. “На самом деле… Аутсайдер, вероятно, ждал здесь только меня. Он, вероятно, понимает мою роль во всем этом и знает, что я отвечаю за поиски его и собаки. Поэтому он хотел оставить голову помощника шерифа мне ”. “Чтобы поиздеваться над тобой?” Переспросил Уолт. “Чтобы поиздеваться надо мной”. Они молчали, с беспокойством вглядываясь в темноту внутри и вокруг недостроенных домов. Горячий июньский воздух был неподвижен. Долгое время единственным звуком был работающий на холостом ходу двигатель машины шерифа. “Наблюдают за нами”, - сказал Уолт. Еще один грохот опрокидываемых строительных материалов. На этот раз ближе. Трое мужчин замерли, каждый смотрел в свою сторону, защищаясь от нападения. Последовавшее за этим молчание длилось почти минуту. Когда Лем собирался заговорить, Посторонний закричал. Крик был чужим, леденящим душу. На этот раз они смогли определить направление, откуда он донесся: на открытой местности, ночью за Бордоским хребтом. “Сейчас он уходит”, - сказал Лем. “Решено, что нас нельзя втягивать в поиски, только нас троих, поэтому он уходит до того, как мы сможем привести подкрепление”. Оно снова завизжало, на этот раз издалека. Жуткий крик был подобен тому, как острые ногти царапнули душу Лема. “Утром, - сказал он, - мы перебросим наши разведывательные группы морской пехоты в предгорья к востоку отсюда. Мы поймаем эту чертову штуку. Клянусь Богом, мы так и сделаем ”. Повернувшись к седану Лема, очевидно, обдумывая неприятную задачу - разобраться с отрубленной головой Тила Портера, Уолт сказал: “Почему глаза? Почему они всегда вырываются?” Лем сказал: “Отчасти потому, что это существо просто чертовски агрессивно, кровожадно. Это заложено в его генах. И отчасти потому, что ему действительно нравится сеять ужас, я думаю. Но также.. “Что?” “Я хотел бы не помнить этого, но я помню, очень отчетливо.. Во время одного из своих визитов в Банодайн Лем стал свидетелем тревожного разговора (своего рода) между доктором Ярбеком и Аутсайдером. Ярбек и ее помощники научили Чужака языку жестов, подобному тому, который разработали исследователи, проводившие первые эксперименты по общению с высшими приматами, такими как гориллы, еще в середине 1970-х годов. Считалось, что самый успешный объект исследования гориллы - самка по имени Коко, которая была в центре бесчисленных новостных сюжетов за последнее десятилетие, - овладел словарным запасом языка жестов примерно в четыреста слов. Когда Лем видел его в последний раз, Аутсайдер мог похвастаться словарным запасом, значительно превышающим Коко, хотя и все еще примитивный. В лаборатории Ярбека Лем наблюдал, как рукотворное чудовище в большой клетке обменивалось с ученым сложной серией сигналов руками, в то время как ассистент шепотом переводил на бегу. Чужак проявлял яростную враждебность ко всем и вся, часто прерывая свой диалог с Ярбеком, чтобы метаться по клетке в неконтролируемой ярости, колотя по железным прутьям, яростно визжа. Для Лема эта сцена была пугающей и отталкивающей, но он также был полон ужасной грусти и жалости к бедственному положению Аутсайдера: зверь всегда будет в клетке, всегда будет уродом, одиноким в мире, каким никогда не было ни одно другое существо - даже собака Уэзерби. Этот опыт так глубоко повлиял на него, что он до сих пор помнил почти каждый обмен жестами между Аутсайдером и Ярбеком, и теперь ему вспомнилась важная часть того жуткого разговора: В какой-то момент Аутсайдер подписал: Вырви себе глаза. Вы хотите вырвать мне глаза? Ярбек подписал. Вырви всем глаза. Почему? Так что вы меня не видите. Почему ты не хочешь, чтобы тебя видели? Уродливый. Ты считаешь себя уродливой? Очень некрасиво. Откуда у тебя идея, что ты уродина? От людей. Какие люди? Все, кто видит меня в первый раз. Нравится этот человек с нами сегодня? Ярбек подписал, указывая на Лема. ДА. Все считают меня уродиной. Ненавидят меня. Никто тебя не ненавидит. Все. Никто никогда не говорил тебе, что ты уродина. Откуда ты знаешь, что они так думают? Я знаю. Откуда вы знаете? Я знаю, я знаю, я знаю! Он метался по своей клетке, гремя прутьями, визжа, а затем вернулся к Ярбеку. Вырву себе глаза. Значит, вам не придется смотреть на себя? Поэтому мне не придется смотреть на людей, которые смотрят на меня, подписало существо, и тогда Лему стало его очень жаль, хотя жалость никоим образом не уменьшила его страха перед этим. Теперь, стоя жаркой июньской ночью, он рассказал Уолту Гейнсу о том разговоре в лаборатории Ярбека, и шериф вздрогнул. “Господи”, - сказал Клифф Сомс. “Оно ненавидит себя, свою инаковость, и поэтому еще больше ненавидит своего создателя”. “И теперь, когда вы рассказали мне это, - сказал Уолт, - я удивлен, что никто из вас так и не понял, почему оно так страстно ненавидит собаку. Это проклятое извращенное создание и собака, по сути, единственные двое детей проекта Фрэнсиса. Собака - любимое дитя, любимый ребенок, и Посторонний всегда это знал. Собака - это ребенок, которым родители хотят похвастаться, в то время как Посторонний - это ребенок, которого они предпочли бы надежно запереть в подвале, и поэтому он обижается на собаку, томится в обиде каждую минуту каждого дня ”. “Конечно, ” сказал Лем, “ ты прав. Конечно.” “Это также придает новый смысл двум разбитым зеркалам в ванных комнатах наверху в доме, где был убит Тил Портер”, - сказал Уолт. “Тварь не могла вынести вида самой себя”. Вдалеке, теперь уже очень далеко, что-то пронзительно закричало, что-то, что не было Божьим творением. СЕМЬ 1 До конца июня Нора немного рисовала, проводила много времени с Трэвисом и пыталась научить Эйнштейна читать. Ни она, ни Трэвис не были уверены, что собаку, хотя и очень умную, можно научить такому, но попробовать стоило. Если он понимал разговорный английский, как, по-видимому, и было, то из этого следовало, что его можно было научить и печатному слову. Конечно, они не могли быть абсолютно уверены, что Эйнштейн понимал разговорный английский, даже несмотря на то, что он отвечал на него подходящими и специфическими реакциями. Было отдаленно возможно, что вместо этого собака не воспринимала точные значения самих слов, но с помощью какой-то мягкой формы телепатии могла читать словесные картинки в сознании людей, когда они говорили. “Но я не верю, что это так”, - сказал Трэвис однажды днем, когда они с Норой сидели в его патио, пили вино из холодильников и наблюдали, как Эйнштейн резвится под струями портативного разбрызгивателя для газонов. “Может быть, потому, что я не хочу в это верить. Мысль о том, что он такой же умный, как я, и обладает телепатией, просто невыносима. Если это так, то, возможно, мне следует надеть ошейник, а ему держать поводок! ” Это был тест на знание испанского языка, который, по-видимому, показал, что ретривер на самом деле даже слегка не обладал телепатией. В колледже Трэвис три года изучал испанский. Позже, когда он выбрал карьеру военного и вступил в элитные силы "Дельта", ему было рекомендовано продолжить изучение языка, потому что его начальство считало, что растущая политическая нестабильность в Центральной и Южной Америке гарантирует, что "Дельта" будет вынуждена проводить антитеррористические операции в испаноговорящих странах со все возрастающей частотой. Он много лет не был в Дельте, но общение с многочисленным населением Калифорнии, состоящим из латиноамериканцев, позволило ему относительно свободно говорить. Теперь, когда он отдавал Эйнштейну приказы или задавал вопросы по-испански, пес тупо пялился на него, виляя хвостом и не реагируя. Когда Трэвис продолжил говорить по-испански, ретривер склонил голову набок и фыркнул, как бы спрашивая, не шутка ли это. Конечно, если бы собака считывала мыслеобразы, которые возникали в сознании говорящего, она была бы в состоянии прочитать их независимо от языка, который вдохновлял эти образы. “Он не умеет читать мысли”, - сказал Трэвис. “Его гению есть пределы - слава Богу!” День за днем Нора сидела на полу в гостиной Трэвиса или во внутреннем дворике, объясняя Эйнштейну алфавит и пытаясь помочь ему понять, как из этих букв образуются слова и как эти напечатанные слова связаны с произносимыми словами, которые он уже понимал. Время от времени Трэвис брал уроки на себя, чтобы дать Норе передышку, но большую часть времени он сидел рядом и читал, потому что утверждал, что у него не хватает терпения быть учителем. Она использовала блокнот в виде кольца, чтобы составить свой собственный букварь для собаки. На каждой левой странице она приклеила картинку, вырезанную из журнала, а на каждой правой странице напечатала печатными буквами название объекта, который был изображен слева, все простые слова: ДЕРЕВО, МАШИНА, ДОМ, МУЖЧИНА, ЖЕНЩИНА, СТУЛ… Когда Эйнштейн сидел рядом с ней и пристально смотрел в букварь, она указывала сначала на картинку, затем на слово, повторяя его несколько раз. В последний день июня Нора разложила на полу десяток или больше фотографий без пометок. “Снова время тестов”, - сказала она Эйнштейну. “Посмотрим, сможешь ли ты справиться лучше, чем в понедельник”. Эйнштейн сидел очень прямо, его грудь была выпячена, голова высоко поднята, как будто он был уверен в своих способностях. Трэвис сидел в кресле и наблюдал. Он сказал: “Если ты потерпишь неудачу, мохнатая морда, мы обменяем тебя на пуделя, который может переворачиваться, притворяться мертвым и выпрашивать ужин”. Норе было приятно видеть, что Эйнштейн проигнорировал Трэвиса. “Сейчас не время для легкомыслия”, - предупредила она. “Я остаюсь при своем мнении, профессор”, - сказал Трэвис. Нора показала карточку с напечатанным на ней ДЕРЕВОМ. Ретривер безошибочно подошел к фотографии сосны и указал на нее прикосновением носа. Когда она подняла карточку с надписью "АВТОМОБИЛЬ", он положил лапу на фотографию автомобиля, а когда она подняла "ХАУС", он понюхал фотографию особняка в колониальном стиле. Они перебрали пятьдесят слов, и впервые собака правильно сопоставила каждое напечатанное слово с изображением, которое оно представляло. Нора была в восторге от его прогресса, а Эйнштейн не мог перестать вилять хвостом. Трэвис сказал: “Ну, Эйнштейн, ты все еще чертовски далек от чтения Пруста”. Раздраженная тем, что Трэвис подкалывает ее лучшего ученика, Нора сказала: “У него все хорошо! Потрясающе. Нельзя ожидать, что он за одну ночь научится читать на уровне колледжа. Он учится быстрее, чем это сделал бы ребенок ”. “Это так?” “Да, это так! Намного быстрее, чем это сделал бы ребенок”. “Что ж, тогда, возможно, он заслуживает пары молочных косточек”. Эйнштейн немедленно бросился на кухню за коробкой собачьего печенья. 2 К концу лета Трэвис был поражен быстрым прогрессом, которого достигла Нора в обучении Эйнштейна чтению. К середине июля они перешли от ее самодельного букваря к детским книжкам с картинками доктора Сьюза, Мориса Сендака, Фила Паркса, Сьюзи Богдал, Сью Дример, Мерсер Майер и многих других. Эйнштейну, казалось, все они доставляли огромное удовольствие, хотя его любимыми были книги Паркса и особенно - по причинам, которые ни Нора, ни Трэвис не могли понять, - "Очаровательные лягушки и жабы" Арнольда Лобеля. Они принесли домой охапку детских книг из городской библиотеки и приобрели дополнительные стопки в книжном магазине. Сначала Нора читала их вслух, осторожно водя пальцем под каждым словом, когда произносила его, и глаза Эйнштейна следили за тем, как он с безраздельным вниманием склонялся к книге. Позже она не читала книгу вслух, а держала ее открытой для собаки и переворачивала страницы, когда он показывал - поскуливанием или каким-либо другим знаком, - что дочитал эту часть текста и готов перейти к следующей странице. Готовность Эйнштейна часами сидеть, сосредоточившись на книгах, казалась доказательством того, что он действительно читал их, а не просто рассматривал милые рисунки. Тем не менее, Нора решила проверить его на предмет содержания некоторых томов, задав ряд вопросов о сюжетных линиях. После того, как Эйнштейн целый год читал "Лягушку и жабу", Нора закрыла книгу и сказала: “Хорошо. А теперь ответьте ”да" или "нет" на эти вопросы ". Они были на кухне, где Трэвис готовил сырно-картофельную запеканку на ужин. Нора и Эйнштейн сидели на стульях за кухонным столом. Трэвис прервал приготовление пищи, чтобы посмотреть, как собака проходит тест. Нора сказала: “Сначала, когда Лягушонок зимним днем пришел навестить Жабу, Жаба был в постели и не хотел выходить на улицу. Это правда?” Эйнштейну пришлось бочком повернуться на своем стуле, чтобы высвободить хвост и помахать им. ДА. Нора сказала: “Но в конце концов Лягушонок вывел Жабу на улицу, и они пошли кататься на коньках”. Один лай. Нет. “Они катались на санках”, - сказала она. ДА. “Очень хорошо. Позже в том же году, на Рождество, Лягушонок подарил Жабе подарок. Это был свитер?” Нет. “Новые сани?” Нет. “Часы для его камина?” Да, да, да. “Превосходно!” Сказала Нора. “Итак, что мы будем читать дальше? Как насчет этого. Фантастический мистер Фокс”. Эйнштейн энергично завилял хвостом. Трэвис с удовольствием принял бы более активное участие в обучении собаки, но он видел, что интенсивная работа с Эйнштейном оказывает чрезвычайно благотворное влияние на Нору, и он не хотел вмешиваться. Действительно, иногда он разыгрывал из себя ворчуна, ставя под сомнение ценность обучения дворняжки чтению, отпускал остроты по поводу темпов прогресса собаки или ее вкуса к чтению. Этого мягкого возражения было как раз достаточно, чтобы удвоить решимость Норы продолжать уроки, проводить еще больше времени с собакой и доказать, что Трэвис неправ. Эйнштейн никогда не реагировал на эти негативные замечания, и Трэвис подозревал, что пес проявлял терпимость, потому что понимал маленькую игру в обратную психологию, в которую был вовлечен Трэвис. Почему именно преподавательская работа по дому заставила Нору расцвести, было неясно. Возможно, это было потому, что она никогда ни с кем не общалась - даже с Трэвисом или со своей тетей Вайолет - так интенсивно, как с собакой, и сам процесс активного общения побуждал ее все больше выходить из своей скорлупы. Или, возможно, дар грамотности собаке доставил ей огромное удовлетворение. По натуре она была щедрым человеком, которому доставляло удовольствие делиться с другими, однако всю свою жизнь она провела затворницей, не имея ни единой возможности выразить эту сторону своей личности. Теперь у нее был шанс отдать себя, и она была щедра на свое время и энергию, и в своей собственной щедрости она находила радость. Трэвис также подозревал, что в ее отношениях с ретривером проявился природный талант к материнской заботе. Ее огромное терпение было терпением хорошей матери, имеющей дело с ребенком, и она часто разговаривала с Эйнштейном так нежно, что казалось, будто она обращается к своему собственному горячо любимому отпрыску. Какова бы ни была причина, Нора стала более расслабленной и общительной, работая с Эйнштейном. Постепенно сменив свои бесформенные темные платья на летние белые хлопчатобумажные брюки, разноцветные блузки, джинсы и футболки, она, казалось, помолодела на десять лет. Она переделала свои великолепные темные волосы в салоне красоты и на этот раз не расчесывала всю укладку. Она смеялась чаще и более обаятельно. В разговоре она встречалась взглядом с Трэвисом и редко смущенно отводила от него глаза, как делала это раньше. Она тоже быстрее прикоснулась к нему и обняла за талию. Ей нравилось, когда ее обнимали, и теперь они целовались с легкостью, хотя их поцелуи по большей части оставались поцелуями неуверенных в себе подростков на ранних стадиях ухаживания. 14 июля Нора получила новость, которая еще больше подняла ее настроение. Ей позвонили из офиса окружного прокурора Санта-Барбары и сообщили, что ей не нужно будет являться в суд для дачи показаний против Артура Стрека. В свете своего предыдущего судимости Стрек передумал заявлять о своей невиновности и вести защиту от обвинений в попытке изнасилования, нападении и взломе с проникновением. Он поручил своему адвокату заключить сделку о признании вины с окружным прокурором. В результате они сняли все обвинения, кроме нападения, и Стрек согласился на тюремное заключение сроком на три года с условием, что он отсидит не менее двух лет, прежде чем получит право на условно-досрочное освобождение. Нора боялась суда. Внезапно она оказалась на свободе и, празднуя это событие, впервые в жизни слегка подвыпила. В тот же день, когда Трэвис принес домой новую стопку материалов для чтения, Эйнштейн обнаружил там детские книжки с картинками о Микки Маусе и комиксы, и пес ликовал по поводу этого открытия так же, как Нора по поводу снятия обвинений с Артура Стрека. Его увлечение Микки, Дональдом Даком и остальной диснеевской бандой оставалось загадкой, но это было неоспоримо. Эйнштейн не мог перестать вилять хвостом и в знак благодарности обслюнявил Трэвиса. Все было бы радужно, если бы посреди ночи Эйнштейн перестал ходить по дому от окна к окну, вглядываясь в темноту с явным страхом. 3 К утру четверга, 15 июля, почти через шесть недель после убийств в Бордо-Ридж, через два месяца после того, как собака и Посторонний сбежали из Банодайна, Лемюэл Джонсон сидел один в своем кабинете на верхнем этаже федерального здания в Санта-Ане, административном центре округа Ориндж. Он уставился в окно на насыщенную загрязняющими веществами дымку, которая была поймана в ловушку под инверсионным слоем, окутывающим западную половину округа и усугубляющим страдания от стоградусной жары. Желчно-желтый день соответствовал его кислому настроению. Его обязанности не ограничивались поиском сбежавших из лаборатории, но этот случай постоянно беспокоил его, когда он выполнял другую работу. Он был не в состоянии выбросить из головы дело Банодайна даже перед сном, и в последнее время отдыхал в среднем всего четыре-пять часов за ночь. Он терпеть не мог неудач. Нет, по правде говоря, его отношение было гораздо сильнее: он был одержим стремлением избежать неудачи. Его отец, начавший жизнь в бедности и построивший успешный бизнес, привил Лему почти религиозную веру в необходимость достигать, преуспевать и достигать всех своих целей. Независимо от того, какого успеха ты добился, часто говорил его отец, жизнь может выбить почву у тебя из-под ног, если ты не будешь прилежен. “Для чернокожего это еще хуже, Лем. С чернокожим мужчиной успех подобен натянутому канату над Гранд-Каньоном. Он там, очень высоко, и это мило, но когда он совершает ошибку, когда он терпит неудачу, это падение длиной в милю в пропасть. Пропасть. Потому что неудача означает быть бедным. И в глазах многих людей, даже в наш просвещенный век, бедный, несчастный чернокожий неудачник - это вообще не человек, он просто ниггер ”. Это был единственный раз, когда его отец употребил ненавистное слово. Лем вырос с убеждением, что любой достигнутый им успех был всего лишь ненадежной опорой на утесе жизни, что ему всегда грозила опасность быть сдутым с этого утеса ветрами невзгод, и что он не смел смягчиться в своей решимости крепко держаться и взобраться на более широкий и безопасный выступ. Он плохо спал, и у него не было хорошего аппетита. Когда он все-таки поел, за едой неизбежно последовало сильное кислотное расстройство желудка. Его игра в бридж пошла прахом, потому что он не мог сосредоточиться на картах; на своих еженедельных посиделках с Уолтом и Одри Гейнс Джонсоны терпели поражение. Он знал, почему был одержим успешным завершением каждого дела, но это знание не помогло изменить его навязчивую идею. Мы такие, какие мы есть, подумал он, и, возможно, единственный раз, когда мы можем изменить то, кто мы есть, - это когда жизнь преподносит нам такой сюрприз, что это все равно что ударить бейсбольной битой по зеркальному стеклу, разрушая хватку прошлого. Итак, он смотрел на пылающий июльский день и размышлял, беспокоясь. Еще в мае он предположил, что ретривера, возможно, кто-то подобрал и приютил. В конце концов, это было красивое животное, и если бы оно раскрыло кому-нибудь хотя бы малую толику своего интеллекта, его привлекательность была бы непреодолимой; оно нашло бы убежище. Поэтому Лем решил, что найти собаку будет сложнее, чем выследить постороннего. Он думал, что потребуется неделя, чтобы найти Постороннего, и, возможно, месяц, чтобы заполучить ретривера. Он разослал бюллетени каждому питомнику и ветеринару в Калифорнии, Неваде и Аризоне, срочно прося помощи в поиске золотистого ретривера. В листовке утверждалось, что животное сбежало из медицинской исследовательской лаборатории, которая проводила важный эксперимент по борьбе с раком. Потеря собаки, утверждалось в бюллетене, означала бы потерю миллиона долларов на исследования и бесчисленных часов времени исследователей - и могла бы серьезно помешать разработке лекарства от некоторых злокачественных новообразований. К листовке прилагалась фотография собаки и информация о том, что на внутренней стороне левого уха у нее была лабораторная татуировка: номер 33-9. В письме, сопровождавшем листовку, содержалась просьба не только о сотрудничестве, но и о конфиденциальности. Рассылка повторялась каждые семь дней с момента прорыва в Banodyne, и десятки агентов АНБ только и делали, что звонили в приюты для животных и ветеринарам в трех штатах, чтобы убедиться, что они запомнили листовку и продолжают высматривать ретривера с татуировкой. Между тем, срочные поиски Чужака можно было бы, с некоторой уверенностью, ограничить неосвоенными территориями, поскольку он неохотно проявлял бы себя. И не было никакого шанса, что кто-то сочтет это достаточно милым, чтобы забрать домой. Кроме того, Чужак оставлял за собой смертельный след, по которому можно было проследить. После убийств на Бордо-Ридж к востоку от Йорба-Линда существо бежало в безлюдные холмы Чино. Оттуда он направился на север, пересекая восточную оконечность округа Лос-Анджелес, где его присутствие было зафиксировано в следующий раз, 9 июня, на окраине полукруглого Даймонд-бара. Управление по контролю за животными округа Лос-Анджелес получило многочисленные - и истеричные - сообщения от жителей Даймонд-бара о нападениях диких животных на домашних питомцев. Другие вызвали полицию, полагая, что массовое убийство было делом рук невменяемого человека. За две ночи более десятка домашних животных Diamond Bar были разорваны на куски, и состояние туш не оставляло у Лема сомнений в том, что преступник был Посторонним. Затем тропа покрылась льдом более чем на неделю, до утра 18 июня, когда двое молодых отдыхающих у подножия пика Джонстон, на южном склоне обширного национального леса Анджелеса, сообщили, что видели нечто, по их утверждению, “из другого мира”. Они заперлись в своем фургоне, но существо неоднократно пыталось забраться к ним внутрь, дойдя до того, что разбило боковое стекло камнем. К счастью, у пары в фургоне был пистолет 32-го калибра, и один из них открыл огонь по нападавшему, прогнав его. Пресса обошлась с отдыхающими как с парой чудаков, и в вечерних новостях ведущие "веселой беседы" извлекли из этой истории много пользы. Лем поверил молодой паре. На карте он проследил малонаселенный участок земли, по которому Посторонний мог пройти от Даймонд-бара до района под Джонстоун-Пик: через холмы Сан-Хосе, через региональный парк Бонелли, между Сан-Димасом и Глендорой, затем в дикие места. Ему пришлось бы пересечь или проехать под тремя автострадами, которые пересекают этот район, но если бы он двигался глубокой ночью, когда движение было небольшим или вообще отсутствовало, он мог бы проехать незамеченным. Он перевел сотню человек из разведки морской пехоты в эту часть леса, где они продолжили поиски в гражданской одежде, группами по три и четыре человека. Он надеялся, что отдыхающие попали в Чужака хотя бы одним выстрелом. Но на их территории не было обнаружено крови. Он начал беспокоиться, что Чужак может долго скрываться от поимки. Расположенный к северу от города Лос-Анджелес национальный лес Анджелеса был обескураживающе огромен. “Почти такая же большая, как весь штат Делавэр”, - сказал Клифф Сомс после того, как измерил площадь на настенной карте, прикрепленной к доске объявлений в кабинете Лема, и подсчитал квадратные мили. Клифф был родом из Делавэра. Он был относительно новичком на Западе и все еще поражался гигантским масштабам всего на этом конце континента. Он также был молод, с энтузиазмом юности, и он был почти опасно оптимистичен. Воспитание Клиффа радикально отличалось от воспитания Лема, и он не чувствовал себя на натянутом канате или под угрозой того, что его жизнь будет разрушена всего из-за одной ошибки, из-за одного провала. Иногда Лем ему завидовал. Лем уставился на нацарапанные расчеты Клиффа. “Если он найдет убежище в горах Сан-Габриэль, питаясь дикой природой и довольствуясь одиночеством, лишь изредка выходя наружу, чтобы выместить свою ярость на людях, живущих на периферии заповедника… его могут никогда не найти”. “Но помните, - сказал Клифф, - оно ненавидит собаку больше, чем людей. Оно хочет заполучить собаку и может ее найти”. “Мы так думаем”. “И могло ли оно действительно мириться с диким существованием? Я имею в виду, да, оно отчасти дикое, но оно также умное. Возможно, слишком умен, чтобы довольствоваться суровой жизнью в этой суровой стране ”. “Может быть”, - сказал Лем. “Они скоро это заметят, или он сделает что-нибудь, чтобы дать нам еще одну информацию об этом”, - предсказал Клифф. Это было 18 июня. Когда в течение следующих десяти дней они не обнаружили никаких следов Чужака, расходы на содержание сотни человек в полевых условиях стали невыносимыми. 29 июня Лему, наконец, пришлось отказаться от предоставленных в его распоряжение морских пехотинцев и отправить их обратно на их базы. День за днем Клифф радовался отсутствию событий и был готов поверить, что с Аутсайдером произошел несчастный случай, что он мертв, что они никогда больше о нем не услышат. День ото дня Лем все глубже погружался во мрак, уверенный, что потерял контроль над ситуацией и что Аутсайдер вновь появится самым драматичным образом, сделав свое существование достоянием общественности. Неудача. Единственным светлым пятном было то, что зверь теперь находился в округе Лос-Анджелес, вне юрисдикции Уолта Гейнса. Если бы были дополнительные жертвы, Уолт, возможно, даже не узнал бы о них, и его не пришлось бы снова и снова убеждать не вмешиваться в это дело. К четвергу, 15 июля, ровно через два месяца после побега в Банодайне, почти через месяц после того, как отдыхающих терроризировал предполагаемый инопланетянин или меньший родственник Снежного человека, Лем был убежден, что вскоре ему придется подумать о другой карьере. Никто не винил его за то, как все обернулось. Ему предстояло выложиться по полной, но это было не хуже, чем то, что он испытывал во время других крупных расследований. На самом деле некоторые из его начальников рассматривали отсутствие развития событий в том же благоприятном свете, что и Клифф Сомс. Но в самые пессимистичные моменты Лем представлял себя одетым в униформу охранником, работающим в ночную смену на складе, пониженным до статуса воображаемого полицейского с дурацким значком. Сидя в своем офисном кресле лицом к окну и мрачно вглядываясь в туманный желтый воздух палящего летнего дня, он сказал вслух: “Черт возьми, меня учили иметь дело с людьми преступниками. Как, черт возьми, я могу перехитрить беглеца из ночного кошмара? ” Раздался стук в дверь, и когда он повернулся на стуле, дверь открылась. В комнату ворвался Клифф Сомс, выглядевший одновременно взволнованным и обезумевшим. “Аутсайдер”, - сказал он. “У нас есть новая версия ... но два человека мертвы”. Двадцать лет назад во Вьетнаме пилот вертолета АНБ Лема научился всему, что стоит знать о посадке и взлете в условиях пересеченной местности. Теперь, оставаясь на постоянной радиосвязи с помощниками шерифа округа Лос-Анджелес, которые уже были на месте происшествия, он без труда определил местоположение места убийств с помощью визуальной навигации, используя естественные ориентиры. Через несколько минут после часу дня он посадил свой аппарат на широком участке бесплодного хребта, возвышающегося над каньоном Боулдер в Национальном лесу Анджелеса, всего в ста ярдах от места, где были найдены тела. Когда Лем и Клифф покинули вертолет и поспешили вдоль гребня хребта к собравшимся помощникам шерифа и лесничим, на них налетел горячий ветер. Он доносил запах сухого кустарника и сосны. Только пучкам дикой травы, иссушенной и ломкой под июльским солнцем, удалось пустить корни на этой возвышенности. Низкорослый кустарник, включая пустынные растения, такие как мескит, отмечал верхние участки стен каньона, которые обрывались справа и слева от них, а внизу, на нижних склонах и дне каньона, росли деревья и более зеленый подлесок. Они находились менее чем в четырех воздушных милях к северу от городка Санленд, в четырнадцати воздушных милях к северу от Голливуда и в двадцати милях к северу от густонаселенного центра великого города Лос-Анджелес, и все же казалось, что они находятся в пустыне размером в тысячу миль в поперечнике, тревожно далекой от цивилизации. Помощники шерифа припарковали свои полноприводные фургоны на неровной грунтовой дороге в трех четвертях мили отсюда - по пути вертолет Лема пролетел над этими машинами - и они отправились пешком с проводниками-рейнджерами к месту, где были найдены тела. Теперь вокруг трупов собрались четыре помощника шерифа, двое мужчин из окружной криминалистической лаборатории и трое рейнджеров, и выглядели они так, словно тоже чувствовали себя изолированными в первозданном месте. Когда прибыли Лем и Клифф, люди шерифа только что закончили укладывать останки в мешки для трупов. Молнии еще не были застегнуты, поэтому Лем увидел, что одной жертвой был мужчина, другой - женщина, оба молодые и одетые для пеших прогулок. Их раны были тяжелыми; глаз у них не было. Число погибших теперь насчитывало пятерых невинных, и это число вызывало призрак вины, который преследовал Лема. В такие моменты, как этот, он жалел, что отец воспитал его без какого бы то ни было чувства ответственности. Помощник шерифа Хэл Бокнер, высокий и загорелый, но с удивительно пронзительным голосом, проинформировал Лема о личности и состоянии жертв: “Судя по удостоверению личности, которое у него было, мужчину звали Сидни Транкен, двадцати восьми лет, из Глендейла. На теле более десятка отвратительных следов от укусов, еще больше следов от когтей, порезов. Горло, как вы видели, разорвано. Глаза -” “Да”, - сказал Лем, не видя необходимости останавливаться на этих ужасных деталях. Люди из криминалистической лаборатории застегнули молнии на мешках для трупов. Это был холодный звук, который на мгновение повис, как цепочка сосулек в жарком июльском воздухе. Помощник шерифа Бокнер сказал: “Сначала мы подумали, что Транкена, вероятно, зарезал какой-то псих. Время от времени вам попадается псих-убийца, который бродит по этим лесам вместо улиц, охотясь на туристов. Итак, мы решили ... сначала нанесли удар ножом, затем все остальные повреждения, должно быть, были нанесены животными, падальщиками, после того, как парень был мертв. Но теперь… мы не так уверены ”. “Я не вижу здесь крови на земле”, - сказал Клифф Сомс с ноткой недоумения. “Этого было бы много”. “Они были убиты не здесь”, - сказал помощник шерифа Бокнер, затем продолжил свое резюме в своем собственном темпе. “Женщина, двадцати семи лет, Рут Касаварис, также из Глендейла. Также ужасные следы укусов, порезы. Ее горло - ” Снова прервав его, Лем спросил: “Когда они были убиты?” “Лучшее предположение до проведения лабораторных анализов заключается в том, что они умерли вчера поздно вечером. Мы считаем, что тела перенесли сюда, потому что на вершине хребта их быстрее нашли бы. Здесь проходит популярная пешеходная тропа. Но их нашли не другие туристы. Это был обычный пожарно-патрульный самолет. Пилот посмотрел вниз и увидел их распростертыми здесь, на голом хребте ” Эта возвышенность над каньоном Боулдер находилась более чем в тридцати воздушных милях к северо-северо-западу от пика Джонстон, где молодые туристы укрылись от Постороннего в своем фургоне, а позже обстреляли его из пистолета 32-го калибра 18 июня, двадцать восемь дней назад. Посторонний человек инстинктивно ориентировался бы на северо-северо-запад, и, без сомнения, ему часто приходилось бы возвращаться из боковых каньонов; следовательно, в этой гористой местности ему, скорее всего, пришлось бы пройти от шестидесяти до девяноста миль по земле, чтобы покрыть эти тридцать воздушных миль. Тем не менее, это был всего лишь темп в три мили в день, самое большее, и Лем задавался вопросом, чем занималось это существо в то время, когда оно не путешествовало, не спало и не добывало пищу. “Вы захотите увидеть, где были убиты эти двое”, - сказал Бокнер. “Мы нашли это место. И вы тоже захотите увидеть логово”. “Den?” “Логово”, - сказал один из лесничих. “Чертово логово”. Помощники шерифа, рейнджеры и сотрудники криминалистической лаборатории бросали на Лема и Клиффа странные взгляды с тех пор, как они прибыли, но Лема это не удивило. Местные власти всегда относились к нему с подозрением и любопытством, потому что они не привыкли к тому, что такое мощное федеральное агентство, как АНБ, заявляло о своей юрисдикции; это было редкостью. Но теперь он понял, что их любопытство было иного рода и степени, чем то, с чем он обычно сталкивался, и впервые ощутил их страх. Они обнаружили нечто - логово, о котором они говорили, - что дало им основание полагать, что это дело было еще более странным, чем обычно указывает внезапное появление АНБ. Ни Лем, ни Клифф не были должным образом одеты для похода в каньон в костюмах, галстуках и начищенной уличной обуви, но ни один из них не колебался, когда рейнджеры шли впереди. Два помощника шерифа, лаборанты и один из трех рейнджеров остались с телами, что привело к спуску группу из шести человек. Они шли по неглубокому каналу, образованному стоками от ливней, затем свернули на то, что могло быть оленьей тропой. Спустившись на самое дно каньона, они повернули на юго-восток и прошли полмили. Вскоре Лем был потным и покрытым слоем пыли, а его носки и штанины были полны колючих заусенцев. “Вот где они были убиты”, - сказал помощник шерифа Бокнер, когда вывел их на поляну, окруженную низкорослыми соснами, тополями и кустарником. Бледная песчаная земля и выгоревшая на солнце трава были испещрены огромными темными пятнами. Кровь. “А прямо здесь, - сказал один из рейнджеров, - мы нашли логово”. Это была неглубокая пещера в основании стены каньона, примерно десяти футов глубиной и двадцати футов шириной, не более чем в дюжине шагов от небольшой поляны, где были убиты туристы. Вход в пещеру был около восьми футов в ширину, но низкий, поэтому Лему пришлось немного пригнуться, когда он вошел. Оказавшись внутри, он смог выпрямиться, так как потолок был высоким. В помещении стоял слегка неприятный затхлый запах. Свет проникал через вход и отверстие в потолке шириной в два фута, вырезанное водой, но по большей части в зале было сумрачно и градусов на двадцать прохладнее, чем в каньоне снаружи. Только помощник шерифа Бокнер сопровождал Лема и Клиффа. Лем почувствовал, что остальные держатся поодаль не из опасения, что в пещере будет слишком людно, а из-за беспокойства по поводу этого места. У Бокнера был фонарик. Он включил его и направил луч на предметы, которые он принес им посмотреть, рассеивая некоторые тени и заставляя других порхать по комнате, как летучих мышей, чтобы устроиться на разных насестах. В одном углу на полу из песчаника была насыпана сухая трава глубиной шесть или восемь дюймов, чтобы устроить постель. Рядом с кроватью стояло оцинкованное ведро, полное относительно пресной воды, принесенной из ближайшего ручья, очевидно, поставленное туда для того, чтобы спящий мог попить, проснувшись посреди ночи. “Это было здесь”, - тихо сказал Клифф. “Да”, - согласился Лем. Инстинктивно он почувствовал, что Чужак застелил эту кровать; каким-то образом его инопланетное присутствие все еще ощущалось в комнате. Он уставился на ведро, гадая, где это существо его раздобыло. Скорее всего, по пути из Банодайна он решил, что в конце концов найдет нору и спрячется на некоторое время, и понял, что ему понадобится несколько вещей, чтобы сделать его жизнь в дикой природе более комфортной. Возможно, проникнув в конюшню, сарай или пустой дом, оно украло ведро и различные другие вещи, которые Бокнер теперь обнаружил с помощью своего фонарика. Клетчатое фланелевое одеяло на случай, если погода станет прохладнее. Судя по виду, лошадиная попона. Что привлекло внимание Лема, так это аккуратность, с которой одеяло было сложено и положено на узкий выступ в стене рядом с входом. Фонарик. Он лежал на той же полке, где лежало одеяло. Посторонний обладал чрезвычайно хорошим ночным зрением. Это было одним из требований к дизайну, над которым работал доктор Ярбек: в темноте хороший генетически модифицированный воин мог видеть не хуже кошки. Так зачем ему фонарик? Если только ... может быть, даже ночное создание иногда боялось темноты. Эта мысль потрясла Лема, и внезапно ему стало жаль зверя, как было жаль его в тот день, когда он наблюдал, как оно общается грубым языком жестов с Ярбеком, в тот день, когда оно заявило, что хочет вырвать себе глаза, чтобы никогда больше не смотреть на себя. Бокнер переместил луч своего фонарика и сфокусировал его на двадцати фантиках от конфет. Очевидно, Посторонний украл пару семейных упаковок конфет где-то по пути. Странным было то, что обертки не были мятыми, а были разглажены и лежали плашмя на полу вдоль задней стенки - десять от стаканчиков с арахисовым маслом Reese's и десять от батончиков Clark. Возможно, Постороннему человеку понравились яркие цвета оберток. Или, возможно, он сохранил их, чтобы напоминать себе об удовольствии, которое доставили ему конфеты, потому что, как только эти лакомства закончились, в той тяжелой жизни, к которой его загнали, не осталось других радостей В самом дальнем углу от кровати, в глубокой тени, лежала груда костей. Кости мелких животных. После того, как конфета была съедена, Чужак был вынужден охотиться, чтобы прокормить себя. И, не имея возможности разжечь костер, он жестоко питался сырым мясом. Возможно, оно хранило кости в пещере, потому что боялось, что, выбросив их снаружи, оставит подсказки о своем местонахождении. Складывая кости в самом темном, дальнем углу своего убежища, оно, казалось, придерживалось цивилизованного чувства опрятности и порядка, но Лему также казалось, что Чужак спрятал их в тени, потому что стыдился собственной дикости. Самое трогательное, что в нише в стене над травянистой грядкой хранилась своеобразная группа предметов. Нет, решил Лем, не просто хранилась. Предметы были тщательно расставлены, словно для демонстрации, подобно тому, как поклонник художественного стекла, керамики или гончарных изделий майя мог бы выставлять ценную коллекцию. Там была круглая витражная безделушка из тех, что люди развешивают на крышах своих патио, чтобы они сверкали на солнце; она была около четырех дюймов в диаметре, и на ней был изображен голубой цветок на бледно-желтом фоне. Рядом с этой безделушкой была яркая медный горшок, в котором, вероятно, когда-то росло растение в том же - или другом - патио. Рядом с горшком лежали две вещи, которые, несомненно, были взяты из дома, возможно, из того же места, где Посторонний украл конфету: во-первых, изящный фарфоровый этюд с изображением пары кардиналов с красными перьями, сидящих на ветке, каждая деталь которого была искусно обработана; во-вторых, хрустальное пресс-папье. Очевидно, что даже в чужеродной груди чудовища Ярбека было понимание красоты и желание жить не как животное, а как мыслящее существо в среде, по крайней мере, слегка затронутой цивилизацией. У Лема защемило сердце, когда он подумал об одиноком, измученном, ненавидящем себя, бесчеловечном, но осознающем себя существе, которое Ярбек произвел на свет. И наконец, в нише над травяным настилом стояла десятидюймовая фигурка Микки Мауса, которая также служила копилкой для монет. Жалость Лема возросла, потому что он знал, почему банк обратился к Постороннему Человеку. В Banodyne проводились эксперименты по определению глубины и природы интеллекта собаки и Постороннего человека, чтобы выяснить, насколько их восприятие близко к человеческому. Один из экспериментов был разработан для того, чтобы проверить их способность отличать фантазию от реальности. Несколько раз собаке и Аутсайдеру по отдельности показывали видеозапись, собранную из самых разных фрагментов фильмов: фрагментов старых фильмов Джона Уэйна, кадров из фильма Джорджа Лукаса Звездные войны, новостные фильмы, сцены из самых разных документальных фильмов - и старого Микки Мауса, мультфильмы. Реакции собаки и Постороннего человека были сняты на видео, а позже их опросили, чтобы они поняли, какие фрагменты видеозаписи отражают реальные события, а какие - полет воображения. Оба существа постепенно научились распознавать фантазию, когда видели ее; но, как ни странно, единственной фантазией, в которую им больше всего хотелось верить, фантазией, за которую они цеплялись дольше всего, был Микки Маус. Они были в восторге от приключений Микки с его мультяшными друзьями. После побега из Банодайна Аутсайдер каким-то образом наткнулся на эту копилку монет и очень хотел заполучить ее, потому что бедняжке напомнили о единственном настоящем удовольствии, которое она когда-либо испытывала, находясь в лаборатории. В луче фонарика помощника шерифа Бокнера что-то блеснуло на полке. Это лежало почти плашмя рядом с копилкой монет, и они почти не заметили этого. Клифф ступил на травянистую подстилку и вытащил из стенной ниши блестящий предмет: треугольный осколок зеркала размером три на четыре дюйма. Чужак ютился здесь, подумал Лем, пытаясь отвлечься от своих скудных сокровищ, пытаясь создать для себя как можно больше домашнего очага. Время от времени оно поднимало этот зазубренный осколок зеркала и разглядывало себя, возможно, в надежде найти в своем облике что-то не уродливое, возможно, пытаясь смириться с тем, что это такое. И терпят неудачу. Несомненно, терпят неудачу. “Боже милостивый”, - тихо произнес Клифф Сомс, поскольку те же мысли, очевидно, пронеслись у него в голове. “Бедный, несчастный ублюдок”. У Аутсайдера был еще один предмет: экземпляр журнала People . На обложке был Роберт Редфорд. С помощью когтя, острого камня или какого-либо другого инструмента Чужак вырезал Редфорду глаза. Журнал был помят и изодран в клочья, как будто его перелистывали сотню раз, и теперь помощник шерифа Бокнер протянул его им и предложил пролистать еще раз. Сделав это, Лем увидел, что глаза каждого человека, изображенного в номере, были либо поцарапаны, порезаны, либо грубо вырваны. Тщательность этого символического увечья - не пощадили ни одного изображения в журнале - была пугающей. Аутсайдер был жалок, да, и его следовало пожалеть. Но этого также следовало опасаться. Пять жертв - некоторые выпотрошены, некоторые обезглавлены. Ни на минуту нельзя забывать о невинно погибших. Ни привязанность к Микки Маусу, ни любовь к красоте не могли оправдать такой бойни. Но Иисус. Существо было наделено достаточным интеллектом, чтобы осознать важность и блага цивилизации, жаждать признания и осмысленного существования. Тем не менее, свирепая жажда насилия, непревзойденный в природе инстинкт убийства также были заложены в него, потому что он должен был стать умным убийцей на длинном невидимом поводке, живой машиной войны. Независимо от того, как долго оно существовало в мирном одиночестве в своей пещере в каньоне, независимо от того, сколько дней или недель оно сопротивлялось собственным насильственным побуждениям, оно не могло изменить того, чем оно было. давление внутри него будет нарастать до тех пор, пока оно больше не сможет сдерживать себя, пока убийство мелких животных не перестанет приносить достаточную психологическую разгрузку, и тогда оно будет искать более крупную и интересную добычу. Оно могло проклинать себя за свою дикость, могло страстно желать переделать себя в существо, которое могло бы существовать в гармонии с остальным миром, но оно было бессильно изменить то, чем оно было. Всего несколько часов назад Лем размышлял о том, как трудно ему было стать другим человеком, непохожим на того, которого вырастил его отец, как тяжело это было для любое человеку трудно изменить то, кем его сделала жизнь, но, по крайней мере, это возможно, если у человека есть решимость, сила воли и время. Однако для Аутсайдера изменение было невозможно; убийство было заперто в генах зверя, и он не мог рассчитывать ни на воссоздание, ни на спасение. “Что, черт возьми, все это значит?” Спросил помощник шерифа Бокнер, наконец не в силах подавить свое любопытство. “Поверь мне, - сказал Лем, - тебе лучше этого не знать”. “Что было в этой пещере?” Спросил Бокнер. Лем только покачал головой. Если еще двум людям предстояло умереть, то это большая удача, что они были убиты в национальном лесу. Это была федеральная земля, что означало гораздо более простые процедуры, с помощью которых АНБ могло взять на себя полномочия в расследовании. Клифф Сомс все еще снова и снова вертел в руке осколок зеркала, задумчиво глядя на него. В последний раз оглядев жуткое помещение, Лем Джонсон пообещал себе и своей опасной добыче: "Когда я найду тебя, я не стану пытаться взять тебя живым; никаких сетей или пистолетов с транквилизаторами, как предпочли бы ученые и военные; вместо этого я застрелю тебя быстро и чисто, быстро уложу". Это был не только самый безопасный план. Это также был бы акт сострадания и милосердия. 4 К первому августа Нора продала всю мебель и другие вещи тети Вайолет. Она позвонила человеку, который торговал антиквариатом и подержанной мебелью, и он назвал ей единую цену за все, и она с радостью приняла ее. Теперь - за исключением посуды, столового серебра и мебели в спальне, которую она сделала сама, - комнаты были пусты от стены до стены. Дом казался очищенным, изгнанным дьяволом. Все злые духи были изгнаны, и она знала, что теперь у нее есть желание сделать полный ремонт. Но это место ей больше не было нужно, поэтому она позвонила агенту по недвижимости и выставила его на продажу. Ее старая одежда тоже исчезла, вся, и у нее был совершенно новый гардероб со слаксами, юбками, блузками, джинсами и платьями, какие могут быть у любой женщины. Иногда она чувствовала, что яркие цвета слишком бросаются в глаза, но всегда сопротивлялась желанию переодеться во что-нибудь темное и унылое. Она все еще не нашла в себе смелости выставить свой художественный талант на рынок и посмотреть, стоит ли чего-нибудь ее работа. Трэвис время от времени подталкивал ее к этому, как ему казалось, тонко, но она не была готова положить свое хрупкое эго на наковальню и дать кому попало шанс ударить по нему молотком. Скоро, но не сейчас. Иногда, когда она смотрела на себя в зеркало или замечала свое отражение в посеребренной солнцем витрине магазина, она понимала, что действительно хорошенькая. Возможно, не красавица, не шикарна, как какая-нибудь кинозвезда, но в меру симпатична. Однако, похоже, ей не удалось сохранить это прорывное восприятие своей внешности, по крайней мере, ненадолго, потому что каждые несколько дней она заново удивлялась привлекательности лица, смотрящего на нее из зеркала. Пятого августа, ближе к вечеру, они с Трэвисом сидели за столом на его кухне и играли в "Скрэббл", и она чувствовала себя прекрасно. Несколько минут назад, в ванной, на нее снизошло очередное откровение, когда она посмотрелась в зеркало, и на самом деле ей понравилась ее внешность больше, чем когда-либо прежде. Теперь, вернувшись к доске для игры в Скрэббл, она чувствовала себя жизнерадостной, счастливой, чем когда-то считала возможным, - и озорной. Она начала использовать свои плитки для написания бессмысленных слов, а затем громогласно защищала их, когда Трэвис усомнился в их законности. "Бездельничать’? переспросил он, хмуро глядя на доску. “Нет такого слова, как ”бездельничать". “Это треугольная шапочка, которую носят лесорубы”, - сказала она. “Лесорубы?” “Как у Пола Баньяна”. “Лесорубы носят вязаные шапочки, которые вы называете шапками-санками, или круглые кожаные шапки-ушанки”. “Я не говорю о том, что они надевают для работы в лесу”, - терпеливо объяснила она. “Дофнуп’. Так называется шапочка, которую они надевают перед сном ”. Он рассмеялся и покачал головой. “Ты меня разыгрываешь?” Она сохраняла невозмутимое выражение лица. “Нет. Это правда”. “Лесорубы ложатся спать в специальной шапочке?” “Да. Dofnup”. Ему была непривычна сама мысль о том, что Нора может подшутить над ним, поэтому он клюнул на это. “Дофнуп? Почему они это так называют?” “У меня в голове не укладывается”, - сказала она. Эйнштейн лежал на полу, на животе, и читал роман. С тех пор как он с поразительной быстротой перешел от книжек с картинками к детской литературе, подобной ветру в ивах, он читал по восемь-десять часов в день, каждый день. Он не мог достать достаточно книг. Он стал помешанным на прозе. Десять дней назад, когда одержимость собаки чтением, наконец, превысила терпение Норы держать книги и переворачивать страницы, они попытались придумать устройство, которое позволило бы Эйнштейну держать книгу открытой перед собой и самому переворачивать страницы. В компании по снабжению больниц они нашли устройство, предназначенное для пациентов, которые не могли пользоваться ни руками, ни ногами. Это была металлическая подставка, к которой крепились обложки книги; механические рычаги с электрическим приводом, управляемые тремя кнопками, переворачивали страницы и удерживали их на месте. Парализованный мог управлять им с помощью стилуса, зажатого в зубах; Эйнштейн использовал свой нос. Собака казалась безмерно довольной таким устройством. Теперь он тихо хныкал о чем-то, что только что прочитал, нажал одну из кнопок и перевернул еще одну страницу. Трэвис написал “злой” и заработал много очков, используя двукратный квадрат, поэтому Нора использовала свои фишки, чтобы написать “харки”, что стоило еще больше очков. “Харки’? С сомнением переспросил Трэвис. “Это любимое блюдо югославов”, - сказала она. “Это так?” “Да. В рецепт входят и ветчина, и индейка, вот почему они называют это ...” Она не смогла договорить. Она расхохоталась. Он изумленно уставился на нее. “Ты разыгрываешь меня. Ты разыгрываешь меня! Нора Девон, что с тобой стало? Когда я впервые встретил тебя, я сказал себе: ”Вот она, самая мрачная-чертовски-серьезная молодая женщина, которую я когда-либо видел ". “И белочка”. “Ну, не белочка”. “Да, скуирелли”, - настаивала она. “Ты думал, что я скуирелли”. “Ладно, да, я думал, ты такая белочка, что у тебя, наверное, чердак того дома набит грецкими орехами”. Усмехнувшись, она сказала: “Если бы мы с Вайолет жили на юге, мы были бы прямиком из Фолкнера, не так ли?” “Слишком странно даже для Фолкнера. Но теперь просто посмотри на себя! Выдумываешь глупые слова и еще более глупые шутки, заставляя меня поверить в них, потому что я никогда бы не ожидал, что из всех людей именно Нора Девон сделает что-либо подобное. Ты определенно изменился за эти несколько месяцев ”. “Спасибо тебе”, - сказала она. “Возможно, благодаря Эйнштейну больше, чем мне”. “Нет. Ты больше всех”, - сказала она, и внезапно ее охватила застенчивость, которая когда-то почти парализовала ее. Она отвернулась от него, опустила взгляд на свой поднос с фишками для игры в Скрэббл и тихо сказала: “Ты больше всех. Я бы никогда не встретила Эйнштейна, если бы не встретила тебя. А ты… заботился обо мне… беспокоился обо мне ... увидел во мне что-то, чего я не мог видеть. Ты переделал меня ”. “Нет”, - сказал он. “Ты слишком высоко оцениваешь меня. Тебя не нужно было переделывать. Эта Нора всегда была там, внутри старой. Как цветок, весь сжавшийся и спрятанный внутри маленького семени. Вас просто нужно было подбодрить, чтобы вы… ну, расти и цвести ”. Она не могла смотреть на него. Ей показалось, что ей на затылок положили огромный камень, заставив склонить голову, и она покраснела. Но она нашла в себе смелость сказать: “Чертовски трудно расцветать… меняться. Даже когда ты хочешь измениться, хочешь этого больше всего на свете, это трудно. Желания измениться недостаточно. Или отчаяния. Ничего не получилось бы без… любви ”. Ее голос упал до шепота, и она была не в состоянии поднять его. “Любовь подобна воде и солнцу, которые заставляют семя расти”. Он сказал: “Нора, посмотри на меня”. Этот камень у нее на шее, должно быть, весил сто фунтов, тысячу. “Нора?” Он весил тонну. “Нора, я тоже тебя люблю”. Каким-то образом, с огромным усилием, она подняла голову. Она посмотрела на него. Его карие глаза, такие темные, что казались почти черными, были теплыми, добрыми и красивыми. Она любила эти глаза. Ей нравились высокая переносица и узкая линия носа. Ей нравился каждый аспект его худощавого и аскетичного лица. “Я должен был сказать тебе первым, - сказал он, - потому что мне легче сказать это, чем тебе. Я должен был сказать это несколько дней назад, недели назад: Нора, клянусь Богом, я люблю тебя. Но я не сказал этого, потому что боялся. Каждый раз, когда я позволяю себе кого-то полюбить, я теряю его, но на этот раз, я думаю, может быть, все будет по-другому. Может быть, ты изменишь все для меня так же, как я помог изменить это для тебя, и, возможно, на этот раз удача будет на моей стороне ”. Ее сердце бешено забилось. Она едва могла отдышаться, но сказала: “Я люблю тебя”. “Ты выйдешь за меня замуж?” Она была ошеломлена. Она не знала, чего ожидала, но уж точно не этого. Просто слышать, как он говорит, что любит ее, просто иметь возможность выразить ему те же чувства - этого было достаточно, чтобы она была счастлива неделями, месяцами. Она рассчитывала, что у нее будет время прогуляться по их любви, как будто это было великое и таинственное сооружение, которое, подобно какой-нибудь недавно обнаруженной пирамиде, нужно изучить и обдумать со всех сторон, прежде чем она осмелится исследовать внутренности. “Ты выйдешь за меня замуж?” повторяется. Это было слишком быстро, безрассудно быстро, и, просто сидя там на кухонном стуле, у нее закружилась голова, как будто она кружилась на карнавальном аттракционе, и ей тоже было страшно, поэтому она попыталась сказать ему, чтобы он притормозил, попыталась сказать ему, что у них было достаточно времени, чтобы обдумать следующий шаг, прежде чем предпринять его, но, к своему удивлению, она услышала свой ответ: “Да. О, да.” Он протянул руку и взял ее за обе руки. Тогда она заплакала, но это были хорошие слезы. Погруженный в свою книгу, Эйнштейн, тем не менее, осознавал происходящее. Он подошел к столу, обнюхал их обоих, потерся об их ноги и радостно заскулил. - На следующей неделе? - спросил Трэвис. “Женат? Но требуется время, чтобы получить лицензию и все такое ”. “Не в Лас-Вегасе. Я могу позвонить заранее, договориться со свадебной часовней в Вегасе. Мы можем поехать туда на следующей неделе и пожениться ”. Плача и смеясь одновременно, она сказала: “Хорошо”. “Потрясающе”, - сказал Трэвис, ухмыляясь. Эйнштейн яростно завилял хвостом: Да, да, да, да, да. 5 В среду, четвертого августа, работая по контракту для семьи Тетранья из Сан-Франциско, Винс Наско сбил маленького таракана по имени Лу Пантангела. Таракан предоставил доказательства государству и должен был в сентябре дать показания в суде против членов организации Tetragna. Джонни Прослушка Сантини, компьютерный хакер мафии, использовал свой опыт в области высоких технологий, чтобы проникнуть в федеральные компьютерные файлы и найти Пантангелу. Таракан жил под защитой двух федеральных маршалов на конспиративной квартире в Редондо-Бич, к югу от Лос-Анджелеса. После дачи показаний этой осенью ему должны были предоставить новую личность и новую жизнь в Коннектикуте, но, конечно, он не собирался жить так долго. Поскольку Винсу, вероятно, пришлось бы потерять одного или обоих маршалов, чтобы добраться до Пантангелы, драка должна была вызвать много шума, поэтому "Тетраньяс" предложили ему очень высокую цену - 60 000 долларов. Они никак не могли знать, что необходимость убить больше одного человека была бонусом для Винса; это делало работу более - а не менее -привлекательной. Он вел наблюдение за Пантангелой почти неделю, каждый день используя другую машину, чтобы не быть замеченным телохранителями таракана. Они не часто выпускали Пантангелу на улицу, но все равно были более уверены в своем укрытии, чем следовало бы, потому что три или четыре раза в неделю позволяли ему пообедать на публике, сопровождая его в маленькую тратторию в четырех кварталах от конспиративной квартиры. Они максимально изменили внешность Пантангелы. Когда-то у него были густые черные волосы, которые он носил длинными, над воротником, теперь его волосы коротко подстрижены и выкрашены в светло-каштановый цвет. У него были усы, но его заставили их сбрить. У него было шестьдесят фунтов лишнего веса, но после двух месяцев на попечении судебных приставов он похудел примерно на сорок фунтов. Тем не менее, Винс узнал его. В среду, 4 августа, они, как обычно, отвели Пантанджелу в тратторию в час дня. В десять минут второго Винс зашел пообедать сам. В ресторане было всего восемь столиков посередине и по шесть кабинок вдоль каждой боковой стены. Здесь было чисто, но, на вкус Винса, слишком много итальянского китча: скатерти в красную и белую клетку; кричащие фрески с изображением римских руин; пустые винные бутылки, используемые в качестве подсвечников; тысяча пластиковых виноградных гроздей, господи Боже мой, свисающих с решетки, прикрепленной к потолку, и призванных передать атмосферу беседки. Поскольку калифорнийцы склонны рано ужинать, по крайней мере, по восточным стандартам, они также рано обедают, и к десяти часам число посетителей уже достигло пика и начало сокращаться. К двум часам дня, вероятно, единственными оставшимися посетителями были Пантангела, два его телохранителя и Винс, что и сделало это место таким подходящим для нападения. Траттория была слишком маленькой, чтобы возиться с хозяйкой за обедом, и табличка велела гостям садиться. Винс прошел обратно через зал, мимо вечеринки Пантангелы, к пустой кабинке позади них. Винс много думал о своей одежде. На нем были веревочные сандалии, красные хлопчатобумажные шорты и белая футболка с синими волнами, желтым солнцем и надписью ANOTHER CALIFORNIA BODY. Его солнцезащитные очки-авиаторы были зеркальными. В руках он держал холщовую пляжную сумку с открытым верхом, на которой было написано "МОИ ВЕЩИ". Если бы вы заглянули в сумку, когда он проходил мимо, вы бы увидели туго свернутое полотенце, бутылочки с лосьоном для загара, маленький радиоприемник и расческу, но вы бы не увидели полностью автоматический пистолет Uzi с глушителем и магазином на сорок патронов, спрятанный на дне. Благодаря своему глубокому загару , дополняющему наряд, он выглядел именно так, как хотел: очень подтянутый, но стареющий серфер; праздный, ленивый и, вероятно, легкомысленный придурок, который каждый день выбрасывался на берег, притворяясь молодым, и все еще пребывал в состоянии алкогольного опьянения, когда ему было шестьдесят. Он лишь безразлично взглянул на Пантанджелу и маршалов, но он знал, что они окинули его оценивающим взглядом, а затем отмахнулись от него как от безобидного. Идеальный. У кабинок были высокие мягкие спинки, поэтому с того места, где он сидел, он не мог видеть Пантангелу. Но он слышал, как таракан и маршалы время от времени разговаривали, в основном о бейсболе и женщинах. После недели наблюдения Винс узнал, что Пантангела никогда не покидал тратторию раньше половины третьего, обычно в три часа, очевидно, потому, что настаивал на закуске, салате, основном блюде и десерте в целом. Это дало Винсу время съесть салат и заказать лингвини с соусом из моллюсков. Его официантке было около двадцати, белокурой, симпатичной и такой же загорелой, как Винс. У нее был модный вид и манеры пляжной девушки, и она сразу же начала приставать к нему, принимая его заказ. Он решил, что она была одной из тех песчаных нимф, чей мозг был таким же обожженным солнцем, как и ее тело. Она, вероятно, проводила каждый летний вечер на пляже, употребляя наркотики любого вида, раздвигая ноги для любого жеребца, который ее смутно интересовал - а большинство из них заинтересуют ее, - а это означало, что, независимо от того, насколько здоровой она выглядела, она была больна. От одной только мысли о том, чтобы трахнуть ее, его тошнило, но он должен был играть роль, которую сам для себя выбрал, поэтому он флиртовал с ней и пытался выглядеть так, будто едва может удержаться от слюнотечения при мысли о ее обнаженном, извивающемся теле, прижатом к нему. В пять минут третьего Винс закончил обед, и единственными посетителями заведения были Пантангела и два маршала. Одна из официанток ушла на весь день, а две другие были на кухне. Лучше и быть не могло. Пляжная сумка лежала на столике рядом с ним. Он полез в нее и вытащил пистолет "Узи". Пантангела и маршалз обсуждали шансы ’Доджерс" на попадание в Мировую серию. Винс встал, подошел к их кабинке и выпустил по ним от двадцати до тридцати пуль из "Узи". Короткий высокотехнологичный глушитель сработал великолепно, и выстрелы прозвучали так, словно заикающийся человек с трудом произнес слово, начинающееся со свистящей. Все произошло так быстро, что у маршалов не было возможности дотянуться до собственного оружия. У них даже не было времени удивиться. Сссснап. Сссснап. Сссснап. Пантангела и его стражи были мертвы через три секунды. Винс содрогнулся от сильного удовольствия и на мгновение был ошеломлен богатством жизненной энергии, которую он только что впитал. Он не мог говорить. Затем дрожащим и хриплым голосом он сказал: “Спасибо”. Когда он отвернулся от кабинки, то увидел свою официантку, стоящую посреди зала, застывшую в шоке. Ее широко раскрытые голубые глаза были прикованы к мертвецам, но теперь ее взгляд медленно переместился на Винса. Прежде чем она успела закричать, он разрядил в нее остаток магазина, может быть, десять патронов, и она упала под дождем крови. Сссснап. “Спасибо тебе”, - сказал он, затем повторил это снова, потому что она была молодой и энергичной и, следовательно, приносила ему больше пользы. Обеспокоенный тем, что кто-то еще выйдет из кухни - или, возможно, кто-то пройдет мимо ресторана и, заглянув внутрь, увидит официантку на полу, - Винс быстро подошел к своей кабинке, схватил пляжную сумку и засунул пистолет "Узи" под полотенце. Надев свои зеркальные солнцезащитные очки, он вышел оттуда. Он не беспокоился об отпечатках пальцев. Он покрыл подушечки пальцев клеем Элмера. Он высох почти прозрачным, и его нельзя было заметить, пока он не повернет руки ладонями вверх и не привлечет к этому внимание людей. Слой клея был достаточно толстым, чтобы заполнить мелкие морщинки на коже, оставляя кончики пальцев гладкими. Выйдя на улицу, он прошел до конца квартала, завернул за угол и сел в свой фургон, который был припаркован у обочины. Насколько он мог судить, никто не обратил на него внимания. Он отправился к океану, предвкушая немного времени на солнце и бодрящее купание. Поездка в Редондо-Бич, расположенный в двух кварталах отсюда, показалась ему слишком смелой, поэтому он поехал по Прибрежному шоссе на юг, в Больса-Чика, чуть севернее того места, где он жил в Хантингтон-Бич. Пока он вел машину, он думал о собаке. Он все еще платил Джонни за то, чтобы тот следил за приютами для животных, полицейскими агентствами и всеми остальными, кто мог быть вовлечен в поиски ретривера. Он знал о бюллетене Агентства национальной безопасности для ветеринаров и органов по контролю за животными в трех штатах, и он также знал, что АНБ пока не везло. Возможно, собаку сбила машина, или существо, которое Хадстон назвал “Аутсайдером”, или стая койотов в горах. Но Винс не хотел верить, что собака мертва, потому что это означало бы конец его мечте сорвать огромный финансовый куш на собаке, либо выкупив ее обратно властям, либо продав богатому типу из шоу-бизнеса, который мог бы разыграть с ней спектакль, либо найдя какой-нибудь способ использовать секретный интеллект животного, чтобы провернуть безопасную и прибыльную аферу с ничего не подозревающими животными. Во что он предпочитал верить, так это в то, что кто-то нашел собаку и забрал ее домой в качестве домашнего любимца. Если бы он только мог найти людей, у которых была собака, он мог бы купить ее у них - или отшить их и просто забрать дворняжку. Но где, черт возьми, он должен был искать? Как он должен был их найти? Если бы их можно было найти, АНБ наверняка добралось бы до них первым. Скорее всего, если собака еще не была мертва, лучшим способом заполучить ее в свои руки было сначала найти Постороннего и позволить этому зверю привести его к собаке, на что Хадстон, похоже, и рассчитывал. Но и это было нелегкой задачей. Джонни The Wire также продолжал снабжать его информацией об особо жестоких убийствах людей и животных по всей южной Калифорнии. Винс знал о резне в детском зоопарке Ирвин-парка, убийстве Уэса Далберга и людях в Бордо-Ридж. Джонни просмотрел серию репортажей об изувеченных домашних животных в районе Даймонд-бара, а Винс действительно видел по телевизору выпуск новостей о молодой паре, которая столкнулась с тем, кого они приняли за инопланетянина, в дебрях под пиком Джонстон. Три недели назад двое туристов были найдены ужасно растерзанными в Национальном лесу Анджелеса , и, взломав собственные компьютеры АНБ, Джонни подтвердил, что они также перешли под юрисдикцию в этом случае, что означало, что это должна была быть работа Постороннего. С тех пор ничего. Винс не был готов сдаваться. Ни в коем случае. Он был терпеливым человеком. Терпение было частью его работы. Он будет ждать, наблюдать, заставит Джонни Прослушку работать, и рано или поздно он получит то, что ему нужно. Он был уверен в этом. Он решил, что собака, как и бессмертие, была частью его великого предназначения. На государственном пляже Больса-Чика он немного постоял, пока прибой бил его по бедрам, глядя на огромные темные массы вздымающейся воды. Он чувствовал себя таким же могущественным, как море. Он был наполнен десятками жизней. Он бы не удивился, если бы электричество внезапно сорвалось с кончиков его пальцев, подобно тому, как молнии вылетают из рук богов в мифологии. Наконец, он бросился вперед, в воду, и поплыл против мощных набегающих волн. Он отплыл далеко, прежде чем повернуть параллельно берегу, и поплыл сначала на юг, а затем на север, держась этого направления, пока, обессиленный, наконец не позволил приливу унести его обратно к берегу. Он ненадолго задремал под жарким послеполуденным солнцем. Ему приснилась беременная женщина с большим и круглым животом, и во сне он задушил ее до смерти. Ему часто снилось убийство детей или, что еще лучше, нерожденных детей беременных женщин, потому что это было то, что он страстно желал сделать в реальной жизни. Детоубийство было, конечно, слишком опасным; это было удовольствие, в котором ему приходилось отказывать себе, хотя жизненная энергия ребенка была бы самой богатой, самой чистой, самой достойной поглощения. Безусловно, слишком опасным. Он не мог заниматься детоубийством, пока не был уверен, что достиг бессмертия, после чего ему больше не нужно было бояться полиции или кого-либо еще. Хотя ему часто снились подобные сны, тот, от которого он проснулся на пляже Больса-Чика, показался ему более значимым, чем другие подобного рода. Он казался ... другим. Пророческим. Он сидел, зевая и щурясь от заходящего солнца, притворяясь, что не замечает девушек в бикини, которые не сводили с него глаз, и говорил себе, что этот сон был проблеском грядущего удовольствия. Однажды он действительно почувствует свои руки на горле беременной женщины, как в том сне, и познает наивысший трепет, получит величайший дар - не только ее жизненную энергию, но и чистую, неиспользованную энергию нерожденного ребенка в ее утробе. Чувствуя себя на миллион долларов, он вернулся к своему фургону, поехал домой, принял душ и отправился поужинать в ближайший стейк-хаус Stuart Anderson, где угостил себя филе-миньон. 6 Эйнштейн пронесся мимо Трэвиса, выбежал из кухни, пересек маленькую столовую и исчез в гостиной. Трэвис последовал за ним с поводком. Эйнштейн прятался за диваном. Трэвис сказал: “Послушай, это не повредит”. Собака настороженно наблюдала за ним. Мы должны позаботиться об этом до того, как отправимся в Вегас. Ветеринар сделает вам пару уколов, сделает прививку от чумы и бешенства. Это для вашего же блага, и это действительно не повредит. Правда. Тогда мы получим вам лицензию, что должны были сделать несколько недель назад. Один лай. Нет. “Да, мы это сделаем”. Нет. Присев на корточки, держа поводок за зажим, которым он будет прикреплять его к ошейнику, Трэвис сделал шаг к Эйнштейну. Ретривер отполз в сторону. Он подбежал к креслу, вскочил и встал на этой смотровой площадке, пристально наблюдая за Трэвисом. Медленно выйдя из-за дивана, Трэвис сказал: “Теперь слушай меня внимательно, мохнатая морда. Я твой хозяин...” Один лай. Нахмурившись, Трэвис сказал: “О, да, я твой хозяин. Может, ты и чертовски умная собака, но ты все еще собака, а я мужчина, и я говорю тебе, что мы идем к ветеринару ”. Один лай. Прислонившись к арке в столовой, скрестив руки на груди и улыбаясь, Нора сказала: “Я думаю, он пытается дать тебе почувствовать, что такое дети, на случай, если мы когда-нибудь решим их завести”. Трэвис бросился к собаке. Эйнштейн слетел со своего насеста и уже выходил из комнаты, когда Трэвис, не в силах остановиться, упал через кресло. Смеясь, Нора сказала: “Это очень интересно”. “Куда он делся?” Требовательно спросил Трэвис. Она указала на коридор, который вел к двум спальням и ванной. Он нашел ретривера в главной спальне, стоящим на кровати лицом к двери. “Ты не можешь победить”, - сказал Трэвис. “Это для твоего же блага, черт возьми, и ты получишь эти снимки, нравится тебе это или нет”. Эйнштейн поднял заднюю лапу и помочился на кровать. Пораженный Трэвис спросил: “Какого черта ты делаешь?” Эйнштейн перестал мочиться, отошел от лужи, которая впиталась в стеганое покрывало, и вызывающе уставился на Трэвиса. Трэвис слышал истории о собаках и кошках, выражавших крайнее неудовольствие подобными трюками. Когда он был владельцем агентства недвижимости, одна из его продавщиц содержала свою миниатюрную колли в питомнике в течение двух недель, находясь в отпуске. Когда она вернулась и внесла залог за собаку, та наказала ее тем, что помочилась на ее любимое кресло и кровать. Но Эйнштейн не был обычной собакой. Учитывая его незаурядный интеллект, испачканная постель была даже большим возмутением, чем это было бы, если бы он был обычным человеком. Теперь, разозлившись, Трэвис направился к собаке и сказал: “Это непростительно”. Эйнштейн вскочил с матраса. Понимая, что собака попытается проскользнуть мимо него и выйти из комнаты, Трэвис юркнул назад и захлопнул дверь. Отрезанный от выхода, Эйнштейн быстро сменил направление и бросился в дальний конец спальни, где встал перед комодом. “Хватит валять дурака”, - строго сказал Трэвис, размахивая поводком. Эйнштейн отступил в угол. Приблизившись на корточках, расставив руки, чтобы собака не бросилась к нему с обеих сторон, Трэвис, наконец, установил контакт и пристегнул поводок к ошейнику. “Ha!” Обреченно забившись в угол, Эйнштейн опустил голову и начал дрожать. Чувство триумфа Трэвиса было недолгим. Он в смятении уставился на опущенную и дрожащую голову собаки, на заметную дрожь, сотрясавшую бока животного. Эйнштейн издавал низкие, почти неслышные, жалкие стоны страха. Гладя собаку, пытаясь успокоить ее, Трэвис сказал: “Знаешь, это действительно для твоего же блага. Чумка, бешенство - с такими вещами лучше не связываться. И это будет безболезненно, мой друг. Клянусь, так и будет ”. Собака не смотрела на него и отказывалась принимать близко к сердцу его заверения. Под рукой Трэвиса собаке казалось, что она разрывается на части. Он пристально посмотрел на ретривера, размышляя, затем сказал: “В той лаборатории ... в тебя воткнули много игл? Они поранили тебя иглами? Поэтому ты боишься делать прививки?” Эйнштейн только хныкал. Трэвис вытащил сопротивляющегося пса из угла, освободив его хвост для сеанса. Бросив поводок, он взял голову Эйнштейна обеими руками и поднял его лицо так, чтобы они оказались лицом к лицу. “Они поранили тебя иглами в лаборатории?” ДА. “Так вот почему ты боишься ветеринара?” Хотя он не переставал дрожать, собака гавкнула один раз: Нет. “Тебе было больно от игл, но ты их не боишься?” Нет. ”Тогда почему ты такой?" Эйнштейн просто уставился на него и издал эти ужасные звуки отчаяния. Нора приоткрыла дверь спальни и заглянула внутрь. “Ты уже натянул на него поводок, Эйнштейн?” Затем она сказала: “Фух! Что здесь произошло?” Все еще держа голову пса и глядя ему в глаза, Трэвис сказал: “Он сделал смелое заявление о недовольстве”. “Смело”, - согласилась она, подходя к кровати и начиная снимать испачканное покрывало и простыни. Пытаясь разгадать причину поведения собаки, Трэвис сказал: “Эйнштейн, если ты боишься не игл, то ветеринара?” Один лай. Нет. Расстроенный, Трэвис размышлял над своим следующим вопросом, пока Нора стаскивала с кровати наматрасник. Эйнштейн задрожал. Внезапно у Трэвиса мелькнуло понимание, которое осветило упрямство и страх собаки. Он проклял собственную тупость. “Черт возьми, конечно! Вы боитесь не ветеринара, а того, кому ветеринар может донести на вас. ” Дрожь Эйнштейна немного утихла, и он коротко вильнул хвостом. ДА. “Если люди из этой лаборатории охотятся за вами - а мы знаем, что они должны охотиться яростно, потому что вы, должно быть, самое важное подопытное животное в истории, - тогда они собираются связаться с каждым ветеринаром в штате, не так ли? Каждый ветеринар ... и каждый собачий приют… и каждое агентство по лицензированию собак”. Еще один всплеск энергичного виляния хвостом, уже не такой дрожи. Нора обошла кровать и присела рядом с Трэвисом. “Но золотистые ретриверы должны быть одной из двух или трех самых популярных пород. Ветеринары и чиновники, выдающие лицензии животным, постоянно имеют с ними дело. Если наш гениальный пес прячет свой огонек под бушель и изображает из себя тупую дворняжку ...” “Что он может делать довольно хорошо”. “- тогда у них не было бы возможности узнать, что он был беглецом”. Да, Эйнштейн настаивал. Трэвис обратился к собаке: “Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что они смогут тебя опознать?” ДА. “Как?” Нора задумалась. Трэвис сказал: “Какая-то метка?” ДА. “Где-то под всем этим мехом?” Спросила Нора. Один лай. Нет. “Тогда где?” Трэвис задумался. Высвободившись из рук Трэвиса, Эйнштейн так сильно замотал головой, что в его висячих ушах раздался хлопающий звук. “Может быть, на подушечках его ног”, - сказала Нора. “Нет”, - сказал Трэвис, даже когда Эйнштейн рявкнул один раз. “Когда я нашел его, его лапы кровоточили от долгого тяжелого путешествия, и мне пришлось промыть раны борной кислотой. Я бы заметил отметину на одной из его лап ”. И снова Эйнштейн яростно замотал головой, хлопая ушами. Трэвис сказал: “Может быть, на внутренней губе. Они вытатуировали скаковых лошадей на внутренней губе, чтобы идентифицировать их и предотвратить прогон звонарей. Позволь мне отодвинуть твои губы и взглянуть, мальчик ”. Эйнштейн рявкнул один раз - "Нет" - и яростно замотал головой. Наконец Трэвис понял, в чем дело. Он заглянул в правое ухо и ничего не нашел. Но в левом ухе он кое-что увидел. Он подозвал собаку подойти с ним к окну, где было лучше освещено, и обнаружил, что метка состояла из двух цифр, черточки и третьей цифры, вытатуированной фиолетовыми чернилами на розово-коричневой коже: 33-9. Заглядывая через плечо Трэвиса, Нора сказала: “Вероятно, у них было много щенков, с которыми они экспериментировали, из разных пометов, и они должны были уметь их идентифицировать”. “Господи. Если бы я отвел его к ветеринару, и если бы ветеринару сказали поискать ретривера с татуировкой .. “Но у него должны быть уколы”. “Может быть, они у него уже были”, - с надеждой сказал Трэвис. “Мы не смеем на это рассчитывать. Он был лабораторным животным в контролируемой среде, где ему, возможно, не требовались прививки. И, возможно, обычные прививки помешали бы их экспериментам ”. “Мы не можем рисковать ветеринаром”. “Если они его найдут, - сказала Нора, - мы просто так его не отдадим”. “Они могут заставить нас”, - обеспокоенно сказал Трэвис. “Будь они прокляты, если смогут”. “Будь они прокляты, если не смогут. Скорее всего, правительство финансирует исследования, и они могут раздавить нас. Мы не можем так рисковать. Больше всего на свете Эйнштейн боится возвращаться в лабораторию ”. Да, да, да. Но, - сказала Нора, - если он заболеет бешенством, или чумой, или... “Мы сделаем ему уколы позже”, - сказал Трэвис. “Позже. Когда ситуация остынет. Когда он не будет таким горячим”. Ретривер радостно заскулил, тычась носом в шею и лицо Трэвиса в небрежном проявлении благодарности. Нахмурившись, Нора сказала: “Эйнштейн - это чудо номер один двадцатого века. Ты действительно думаешь, что он когда-нибудь остынет, что его когда-нибудь перестанут искать?” “Они могут не останавливаться годами”, - признал Трэвис, поглаживая собаку. “Но постепенно они начнут искать с меньшим энтузиазмом и надеждой. И ветеринары начнут забывать заглядывать в уши каждому ретриверу, которого к ним приводят. Думаю, до тех пор ему придется обходиться без прививок. Это лучшее, что мы можем сделать. Это единственное, что мы можем сделать ”. Одной рукой взъерошивая пальто Эйнштейна, Нора сказала: “Надеюсь, ты прав”. “Я есть”. “Я надеюсь на это”. “Я есть’. Трэвис был сильно потрясен тем, как близко он подошел к тому, чтобы рискнуть свободой Эйнштейна, и в течение следующих нескольких дней размышлял о печально известном Корнелльском проклятии. Может быть, это происходило снова и снова. Его жизнь изменилась и стала пригодной для жизни из-за любви, которую он испытывал к Норе и к этому невозможному проклятому псу. И теперь, возможно, судьба, которая всегда относилась к нему в высшей степени враждебно, отнимет у него и Нору, и собаку. Он знал, что судьба - всего лишь мифологическое понятие. Он не верил, что на самом деле существует пантеон злобных богов, взирающих на него сверху вниз через небесную замочную скважину и замышляющих трагедии, которые ему предстоит пережить, - и все же он не мог не время от времени с опаской поглядывать на небо. Каждый раз, когда он говорил что-то хоть немного оптимистичное о будущем, он ловил себя на том, что стучит по дереву, чтобы противостоять злой судьбе. За ужином, когда он опрокинул солонку, он сразу же набрал щепотку солонки, чтобы бросить ее через плечо, затем почувствовал себя глупо и отряхнул ее с пальцев. Но его сердце начало бешено колотиться, и он наполнился нелепым суеверным страхом, и ему снова стало не по себе, пока он не схватил еще соли и не выбросил ее за спину. Хотя Нора, несомненно, была осведомлена об эксцентричном поведении Трэвиса, у нее хватило такта ничего не сказать о его нервозности. Вместо этого она противостояла его настроению, тихо любя его каждую минуту дня, с большим восторгом рассказывая об их поездке в Вегас, пребывая в неизменном хорошем настроении и не стуча по дереву. Она не знала о его кошмарах, потому что он не рассказывал ей о них. Фактически, это был один и тот же плохой сон, две ночи подряд. Во сне он бродил по лесистым каньонам предгорий Санта-Аны в округе Ориндж, в том самом лесу, в котором он впервые встретил Эйнштейна. Он снова побывал там с Эйнштейном и с Норой, но теперь он потерял их. Испугавшись за них, он бросался вниз по крутым склонам, карабкался на холмы, продирался сквозь цепляющийся кустарник, отчаянно звал Нору, собаку. Иногда он слышал, как отвечает Нора или лает Эйнштейн, и они звучали так, словно попали в беду, поэтому он поворачивался в ту сторону, откуда доносились их голоса, но каждый раз, когда он слышал их, они были дальше и в другом месте, и независимо от того, как внимательно он прислушивался или как быстро пробирался через лес, он терял их, терял- – пока он не проснулся, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, беззвучный крик застрял у него в горле. Пятница, 6 августа, была таким благословенно напряженным днем, что у Трэвиса было мало времени беспокоиться о враждебной судьбе. Первым делом утром он позвонил в свадебную часовню в Лас-Вегасе и, воспользовавшись своим номером American Express, договорился о церемонии в среду, 11 августа, в одиннадцать часов. Охваченный романтической лихорадкой, он сказал управляющему часовней, что ему нужны двадцать дюжин красных роз, двадцать дюжин белых гвоздик, хороший органист (без чертовой записи на пленку), который мог бы играть традиционную музыку, столько свечей, чтобы на алтаре было светло без резкого электрического освещения, бутылка "Дом Периньон" с которые будут завершать события, и первоклассный фотограф, чтобы запечатлеть бракосочетание. Когда эти детали были согласованы, он позвонил в отель Circus Circus в Лас-Вегасе, который был семейным предприятием и мог похвастаться палаточным лагерем для автомобилей для отдыха за самим отелем; он договорился о месте для лагеря, начиная с ночи воскресенья, 8 августа. Еще раз позвонив в кемпинг для автофургонов в Барстоу, он также забронировал столик на субботний вечер, когда они съедут с дороги на полпути к Вегасу. Затем он отправился в ювелирный магазин, просмотрел весь их ассортимент и, наконец, купил обручальное кольцо с большим безупречным бриллиантом в три карата и обручальное кольцо с двенадцатью камнями в четверть карата. Спрятав кольца под сиденьем грузовика, Трэвис и Эйнштейн поехали к дому Норы, забрали ее и отвезли на встречу с ее адвокатом Гаррисоном Дилвортом. “Выходишь замуж? Это замечательно!” Сказал Гаррисон, пожимая руку Трэвиса. Он поцеловал Нору в щеку. Казалось, он искренне обрадовался. “Я поспрашивал о тебе, Трэвис”. Удивленный Трэвис спросил: “У вас есть?” “Ради Норы”. Заявление адвоката заставило Нору покраснеть и запротестовать, но Трэвису было приятно, что Гаррисон заботился о ее благополучии. Смерив Трэвиса оценивающим взглядом, седовласый адвокат сказал: “Я полагаю, вы неплохо преуспевали в сфере недвижимости, прежде чем продали свой бизнес”. “Я все сделал правильно”, - скромно подтвердил Трэвис, чувствуя себя так, словно разговаривал с отцом Норы, пытаясь произвести нужное впечатление. "Очень хорошо”, - сказал Гаррисон. “И я также слышал, что вы неплохо вложили прибыль”. “Я не разорен”, - признался Трэвис. Улыбаясь, Гаррисон сказал: “Я также слышал, что вы хороший, надежный человек с избытком доброты”. Настала очередь Трэвиса покраснеть. Он пожал плечами. Обращаясь к Норе, Гаррисон сказал: “Дорогая, я рад за тебя, счастливее, чем могу выразить”. “Спасибо”. Нора одарила Трэвиса любящим, сияющим взглядом, от которого ему впервые за весь день захотелось постучать по дереву. Поскольку они намеревались провести медовый месяц, по крайней мере, неделю или десять дней после свадьбы, Нора не хотела спешить обратно в Санта-Барбару на тот случай, если ее агент по недвижимости найдет покупателя на дом Вайолет Девон. Она попросила Гаррисона Дилворта оформить доверенность, дающую ему полномочия вести все аспекты такой продажи от ее имени во время ее отсутствия. Это было сделано менее чем за полчаса, подписано и засвидетельствовано. После очередной порции поздравлений и наилучших пожеланий они отправились покупать туристический трейлер. Они намеревались взять Эйнштейна с собой не только на свадьбу в Вегас, но и в свадебное путешествие. Найти хорошие, чистые мотели, в которых можно было бы поселить собаку, там, куда они направлялись, не всегда было легко, поэтому было разумно взять с собой мотель на колесах. Более того, ни Трэвис, ни Нора не могли заниматься любовью с ретривером в одной комнате. “Это было бы все равно, что иметь там другого человека”, - сказала Нора, покраснев так ярко, как хорошо натертое яблоко. Останавливаясь в мотелях, им приходилось снимать две комнаты - одну для себя и одну для Эйнштейна, - что казалось слишком неудобным. К четырем часам они нашли то, что искали: серебристый Airstream среднего размера в форме квадрата с мини-кухней, обеденным уголком, гостиной, одной спальней и одной ванной. Когда они ложились спать, они могли оставить Эйнштейна в передней части трейлера и закрыть за собой дверь спальни. Поскольку пикап Трэвиса уже был оснащен хорошим прицепным устройством, они смогли прицепить Airstream к заднему бамперу и увезти его с собой, как только продажа была завершена. Эйнштейн, ехавший в пикапе между Трэвисом и Норой, то и дело поворачивал голову, чтобы посмотреть в заднее окно на сверкающий полуцилиндрический трейлер, словно поражаясь изобретательности человечества. Они покупали занавески для трейлеров, пластиковую посуду и стаканы для питья, продукты, которыми можно было заполнить кухонные шкафчики, и множество других предметов, необходимых им перед отправлением в путь. К тому времени, как они вернулись в дом Норы и приготовили омлет на поздний ужин, они еле тащились. На этот раз в зевках Эйнштейна не было ничего умного; он просто устал. Той ночью, дома, в своей постели, Трэвис спал глубоким-преглубоким сном древних окаменелых деревьев и окаменелостей динозавров. Сны предыдущих двух ночей не повторялись. В субботу утром они отправились в свое путешествие в Вегас и к браку. Стремясь передвигаться в основном по широким разделенным шоссе, на которых им было бы удобно передвигаться с прицепом, они поехали по шоссе 101 на юг, а затем на восток, пока оно не превратилось в шоссе 134, по которому они следовали до тех пор, пока оно не превратилось в межштатную автомагистраль 210, с городом Лос-Анджелес и его пригородами к югу от них и Национальным лесом Грейт-Анджелес к северу. Позже, в бескрайней пустыне Мохаве, Нора была в восторге от бесплодных, но завораживающе красивых панорам песка, камня, перекати-поля, мескита, деревьев Джошуа и других кактусов. Мир, по ее словам, внезапно показался намного больше, чем она когда-либо представляла, и Трэвис получил удовольствие от ее ослепления. Барстоу, Калифорния, был обширным пит-стопом на огромной пустоши, и они прибыли в большой кемпинг на колесах к трем часам дня. Фрэнк и Мэй Джордан, пара средних лет из соседнего кемпинга, были из Солт-Лейк-Сити и путешествовали со своим домашним животным, черным лабрадором по кличке Джек. К удивлению Трэвиса и Норы, Эйнштейн прекрасно провел время, играя с Джеком. Они гонялись друг за другом по трейлерам, игриво покусывали друг друга, путались и кувыркались, вскакивали и снова пускались в погоню. Фрэнк Джордан бросил им красный резиновый мяч, и они побежали за ним, соперничая за звание чемпиона ретривера. Собаки также устроили игру, пытаясь отобрать мяч друг у друга, а затем удерживать его как можно дольше. Трэвис был измотан, просто наблюдая за ними. Эйнштейн, несомненно, был самой умной собакой в мире, умнейшей собакой всех времен, феноменом, чудом, таким же проницательным, как любой человек, - но он также был собакой. Иногда Трэвис забывал об этом факте, но он был очарован каждый раз, когда Эйнштейн делал что-то, чтобы напомнить ему. Позже, после того, как они разделили с Джорданами приготовленные на углях гамбургеры и кукурузу в початках и выпили пару кружек пива ясным пустынным вечером, они попрощались с the Salt Lakers, а Эйнштейн, казалось, попрощался с Джеком. Внутри Airstream Трэвис погладил Эйнштейна по голове и сказал ему: “Это было очень мило с твоей стороны”. Пес склонил голову набок, уставившись на Трэвиса, словно спрашивая, какого дьявола он имеет в виду. Трэвис сказал: “Ты знаешь, о чем я говорю, мохнатая морда”. “Я тоже знаю”, - сказала Нора. Она обняла собаку. “Когда вы играли в игры с Джеком, вы могли бы выставить его дураком, если бы захотели, но вы позволили ему выиграть свою долю, не так ли?” Эйнштейн тяжело дышал и счастливо улыбался. После последнего стаканчика на ночь Нора заняла спальню, а Трэвис улегся на раскладном диване-кровати в гостиной. Трэвис подумывал о том, чтобы переспать с ней, и, возможно, она подумывала о том, чтобы пустить его в свою постель. В конце концов, до свадьбы оставалось меньше четырех дней. Видит бог, Трэвис хотел ее. И хотя она, конечно, немного страдала от девственного страха, она тоже хотела его; в этом он не сомневался. С каждым днем они прикасались друг к другу и целовались все чаще - и более интимно, - и воздух между ними потрескивал от эротической энергии. Но почему бы не поступить правильно, раз уж они были так близки к этому дню? Почему бы не лечь на брачное ложе девственницами - она девственницей для всех, он - для нее? Той ночью Трэвису приснилось, что Нора и Эйнштейн заблудились в пустынных просторах Мохаве. Во сне он по какой-то причине был безногим, вынужденным искать их мучительно медленным ползком, что было плохо, потому что он знал, что, где бы они ни были, на них напало ... что-то. В воскресенье, понедельник и вторник в Лас-Вегасе они готовились к свадьбе, наблюдали, как Эйнштейн увлеченно играет с собаками других отдыхающих, и совершали поездки на пик Чарльстон и озеро Мид. По вечерам Нора и Трэвис оставляли Эйнштейна с его книгами, а сами отправлялись на театральные представления. Трэвис чувствовал себя виноватым из-за того, что оставил ретривера одного, но Эйнштейн различными способами давал понять, что не хочет, чтобы они оставались в трейлере только потому, что стрип-отели были настолько предвзятыми и недальновидными, что отказывались пускать хорошо воспитанных собак genius в казино и выставочные залы. В среду утром Трэвис надел смокинг, а Нора - простое белое платье длиной до икр с кружевной отделкой на манжетах и вырезе. С Эйнштейн между ними, они поехали на свою свадьбу в пикапе, оставив незакрепленный Airstream в кемпинге. Неденоминационная коммерческая часовня была самым забавным местом, которое Трэвис когда-либо видел, поскольку дизайн был искренне романтичным, торжественным и безвкусным одновременно. Норе это тоже показалось забавным, и, войдя, они с трудом сдержали смех. Часовня располагалась среди новомодных, блестящих, высотных отелей на Южном бульваре Лас-Вегаса. Оно было размером всего с одноэтажный дом, бледно-розовое, оштукатуренное, с белыми дверями. Над дверями была выгравирована из латуни надпись "ВЫ ДОЛЖНЫ ИДТИ ПО ДВОЕ".… Вместо изображений религиозных образов витражи были украшены яркими сценами из известных любовных историй, включая "Ромео и Джульетту", "Абеляра и Элоизу", "Окассена и Николетт", "Унесенных ветром", "Касабланку" и, невероятно, "Я люблю Люси и Оззи и Харриет. Любопытно, что безвкусица не испортила их жизнерадостного настроения. Ничто не могло омрачить этот день. Даже эпатажную часовню следовало ценить, помнить во всех ярких деталях, которые будут живо вспоминаться на протяжении многих лет, и всегда вспоминать с теплотой, потому что это была их часовня в их день, а значит, особенная по-своему. Обычно собаки не допускались. Но Трэвис заранее щедро дал чаевые всему персоналу, чтобы Эйнштейна не только пустили внутрь, но и заставили чувствовать себя желанным гостем, как и любого другого. Священник, преподобный Дэн Дюпре - ’Пожалуйста, называйте меня преподобный Дэн” - был краснолицым, пузатым парнем, энергичным улыбчивцем и весельчаком, который выглядел как стереотипный продавец подержанных автомобилей. По бокам от него находились два платных свидетеля - его жена и ее сестра, - которые по этому случаю были одеты в яркие летние платья. Трэвис занял свое место в передней части часовни. Женщина-органистка заиграла “Свадебный марш”. Нора выразила глубокое желание действительно пройти по проходу и встретиться с Трэвисом, а не просто начать церемонию у перил алтаря. Более того, она хотела, чтобы ее “отдали”, как это делали другие невесты. Конечно, это должно было быть исключительной честью для ее отца, но у нее не было отца. Под рукой не было никого другого, кто мог бы стать вероятным кандидатом на эту работу, и сначала казалось, что ей придется совершать прогулку одной или под руку с незнакомцем. Но в машине, по дороге на церемонию, она поняла, что Эйнштейн свободен, и решила, что никто в мире не подходит для того, чтобы сопровождать ее к алтарю больше, чем собака. Теперь, когда органист заиграл, Нора вошла в заднюю часть нефа вместе с собакой. Эйнштейн остро осознавал огромную честь сопровождать ее, и он шел со всей гордостью и достоинством, на которые был способен, с высоко поднятой головой, его медленные шаги приурочивались к ее шагам. Никто, казалось, не был обеспокоен - или даже удивлен - тем, что собака отдала Нору. В конце концов, это был Лас-Вегас. “Она одна из самых красивых невест, которых я когда-либо видела”, - прошептала жена преподобного Дэна Трэвису, и он почувствовал, что она искренна, что она не обычно делает такой комплимент. Вспышка фотографа мигала несколько раз, но Трэвис был слишком увлечен видом Норы, чтобы обращать внимание на стробоскоп. Вазы, полные роз и гвоздик, наполняли небольшой неф своим ароматом, и мягко мерцали сотни свечей, одни в прозрачных стеклянных чашах для обета, другие в латунных канделябрах. К тому времени, как Нора подошла к нему, Трэвис уже не обращал внимания на безвкусный декор. Его любовью был архитектор, который полностью переделал реальность часовни, превратив ее в собор, столь же грандиозный, как любой другой в мире. Церемония была короткой и неожиданно величественной. Трэвис и Нора обменялись клятвами, затем кольцами. Слезы, полные отраженного света свечей, заблестели в ее глазах, и Трэвис на мгновение задумался, почему ее слезы должны затуманивать его зрение, затем понял, что он тоже был на грани слез. Взрыв драматической органной музыки сопровождал их первый поцелуй в качестве мужа и жены, и это был самый сладкий поцелуй, который он когда-либо знал. Преподобный Дэн открыл "Дом Периньон" и по указанию Трэвиса налил по бокалу для всех, включая органиста. Для Эйнштейна было найдено блюдце. Громко прихлебывая, ретривер присоединился к их тосту за жизнь, счастье и вечную любовь. Эйнштейн провел вторую половину дня в передней части трейлера, в гостиной, за чтением. Трэвис и Нора провели вторую половину дня в другом конце трейлера, в постели. Закрыв дверь спальни, Трэвис поставил вторую бутылку "Дом Периньон" в ведерко со льдом и загрузил в проигрыватель компакт-дисков четыре альбома самой сочной фортепианной музыки Джорджа Уинстона. Нора опустила жалюзи на единственном окне и включила маленькую лампу с золотистым матерчатым абажуром. Мягкий янтарный свет придал комнате ауру, напоминающую место из сна. Некоторое время они лежали на кровати, разговаривая, смеясь, прикасаясь, целуясь, затем говорили меньше и целовались больше. Постепенно Трэвис раздел ее. Он никогда раньше не видел ее раздетой, и она показалась ему еще более красивой и с более изящными пропорциями, чем он себе представлял. Ее тонкая шея, изящество ее плеч, полнота ее грудей, вогнутость ее живота, изящество ее бедер, дерзкая округлость ягодиц, длинные гладкие, изящные ноги - каждая линия, угол и изгиб возбуждали его, но также наполняли огромной нежностью. После того, как он разделся сам, он терпеливо и нежно приобщил ее к искусству любви. С глубоким желанием понравиться и с полным осознанием того, что для нее все в новинку, он показывал Норе - иногда не без восхитительного поддразнивания - все ощущения, которые могли вызвать в ней его язык, пальцы и мужественность. Он был готов найти ее нерешительной, смущенной, даже напуганной, потому что первые тридцать лет жизни не подготовили ее к такой степени близости. Но в ней не было и следа фригидности, и она была готова участвовать в любом действии, которое доставляло удовольствие одному из них или обоим. Ее тихие вскрики и задыхающийся шепот возбуждения приводили его в восторг. Каждый раз, когда она кульминационно вздыхала и отдавалась судороге экстаза, Трэвис возбуждался все больше, пока не достиг таких размеров и твердости, каких никогда раньше не достигал, пока его потребность не стала почти болезненной. Когда, наконец, он позволил своему теплому семени расцвести внутри нее, он уткнулся лицом в ее шею, позвал по имени и сказал, что любит ее, говорил снова и снова, и момент освобождения показался таким долгим, что он наполовину подумал, что время остановилось или что он открыл необъяснимый источник, который никогда не иссякнет. Достигнув совершенства, они долго обнимали друг друга, молча, не нуждаясь в разговорах. Они слушали музыку и через некоторое время наконец заговорили о том, что чувствовали, как физически, так и эмоционально. Они выпили немного шампанского, а через некоторое время снова занялись любовью. И еще раз. Хотя постоянная тень неминуемой смерти нависает над каждым днем, радости жизни могут быть настолько прекрасными и глубоко затрагивающими, что сердце почти замирает от изумления. Из Вегаса они отправились на "Эйрстриме" на север по маршруту 95, пересекающему бескрайние пустоши Невады. Два дня спустя, в пятницу, 13 августа, они добрались до озера Тахо и подключили трейлер к электрическим и водопроводным линиям в кемпинге на колесах на калифорнийской стороне границы. Нору было не так легко ошеломить каждым новым видом и новым впечатлением, как раньше. Однако озеро Тахо было настолько потрясающе красивым, что оно снова наполнило ее детским восторгом. Двадцать две мили в длину и двенадцать миль в ширину, со Сьерра-Невадас на западном склоне и хребтом Карсон на восточном, Тахо считался самым чистым водоемом в мире, сверкающим драгоценным камнем сотни удивительно переливающихся оттенков синего и зеленого. В течение шести дней Нора, Трэвис и Эйнштейн путешествовали пешком по национальным лесам Эльдорадо, Тахо и Тойябе, обширным первозданным участкам сосны, ели и пихтарника. Они взяли напрокат лодку и отправились на озеро, исследуя райские бухты и изящные заливчики. Они позагорали и поплавали, и Эйнштейн бросился в воду с энтузиазмом, присущим его породе. Иногда утром, иногда ближе к вечеру, чаще ночью Нора и Трэвис занимались любовью. Она была удивлена своим плотским аппетитом. Она не могла насытиться им. “Я люблю твой разум и твое сердце, ” сказала она ему, “ но, помоги мне Бог, я люблю твое тело почти так же сильно! Я развратна?” “Боже мой, нет. Ты просто молодая, здоровая женщина. На самом деле, учитывая ту жизнь, которую ты вела, ты эмоционально здоровее, чем имеешь право быть. Правда, Нора, ты меня поражаешь ”. “Вместо этого я бы хотел оседлать тебя”. “Может быть, ты развратна”, - сказал он и рассмеялся. Ранним безмятежно-голубым утром двадцатого числа пятницы они покинули Тахо и поехали через весь штат на полуостров Монтерей. Там, где континентальный шельф встречался с морем, природная красота была, если это возможно, даже больше, чем в Тахо, и они пробыли там четыре дня, отправившись домой во второй половине дня в среду, 25 августа. На протяжении всего путешествия радость супружества была настолько всепоглощающей, что чудо человекоподобного интеллекта Эйнштейна не занимало их мысли так сильно, как раньше. Но Эйнштейн напомнил им о своей уникальной природе, когда они ближе к вечеру того же дня подъехали к Санта-Барбаре. В сорока или пятидесяти милях от дома он почувствовал беспокойство. Он несколько раз поерзал на сиденье между Норой и Трэвисом, посидел с минуту, затем положил голову на колени Норы, затем снова сел. Он начал странно хныкать. К тому времени, когда они были в десяти милях от дома, он весь дрожал. “Что с тобой не так, мохнатая мордочка?” - спросила она. Своими выразительными карими глазами Эйнштейн изо всех сил старался передать сложное и важное послание, но она не могла его понять. За полчаса до наступления сумерек, когда они добрались до города и съехали с автострады на наземные улицы, Эйнштейн начал попеременно скулить и низко гортанно рычать. “Что с ним не так?” Спросила Нора. Нахмурившись, Трэвис сказал: “Я не знаю”. Когда они заехали на подъездную дорожку к арендованному Трэвисом дому и припарковались в тени финиковой пальмы, ретривер начал лаять. Он никогда не лаял в грузовике, ни разу за все время их долгого путешествия. В этом замкнутом пространстве было душераздирающе, но он не останавливался. Когда они вышли из грузовика, Эйнштейн пронесся мимо них, встал между ними и домом и продолжил лаять. Нора двинулась по дорожке к входной двери, и Эйнштейн с рычанием бросился на нее. Он схватил ее за штанину джинсов и попытался вывести из равновесия. Ей удалось удержаться. поднялась на ноги, и, когда она отступила к купальне для птиц, он отпустил ее. “Что на него нашло?” - спросила она Трэвиса. Задумчиво глядя на дом, Трэвис сказал: “Он был таким в лесу в тот первый день… когда не хотел, чтобы я шел по темной тропе”. Нора попыталась подозвать пса поближе, чтобы погладить его. Но Эйнштейн не поддавался уговорам. Когда Трэвис проверял собаку, подходя к дому, Эйнштейн зарычал и заставил его отступить. “Подожди здесь”, - сказал Трэвис Норе. Он подошел к "Эйрстриму" на подъездной дорожке и зашел внутрь. Эйнштейн бегал взад-вперед перед домом, поглядывая на дверь и окна, рыча и поскуливая. Когда солнце скатилось по небу на западе и коснулось поверхности моря, жилая улица была тихой, мирной, обычной во всех отношениях - и все же Нора почувствовала неправильность в воздухе. Теплый ветер с Тихого океана вызвал шелест пальм, эвкалиптов и фикусов - звуки, которые в любой другой день могли бы быть приятными, но сейчас казались зловещими. В удлиняющихся тенях, в последнем оранжевом и фиолетовом свете уходящего дня она также почувствовала неопределимую угрозу. За исключением поведения собаки, у нее не было причин думать, что опасность близка; ее беспокойство было не интеллектуальным, а инстинктивным. Когда Трэвис вернулся из трейлера, у него был большой револьвер. Он лежал незаряженным в ящике стола в спальне во время их свадебного путешествия. Теперь Трэвис закончил вставлять патроны в патронники и защелкнул барабан. ”Это необходимо?" - обеспокоенно спросила она. Что-то было в лесу в тот день, - сказал Трэвис, - и хотя я никогда этого на самом деле не видел… ну, от этого у меня волосы встали дыбом на затылке. Да, я думаю, пистолет может понадобиться ”. Ее собственная реакция на шепчущие деревья и послеполуденные тени дала ей представление о том, что Трэвис, должно быть, чувствовал в лесу, и она должна была признать, что пистолет заставил ее почувствовать себя по крайней мере немного лучше. Эйнштейн перестал расхаживать по комнате и снова занял свою сторожевую позицию на дорожке, преграждая им путь к дому. Обращаясь к ретриверу, Трэвис сказал: “Внутри кто-то есть?” Быстрое виляние хвостом. ДА. “Люди из лаборатории?” Один лает. Нет. “Другое подопытное животное, о котором вы нам рассказывали?” Да. “То существо, которое было в лесу?” ДА. “Хорошо, я иду туда”. Нет. “Да”, - настаивал Трэвис. “Это мой дом, и мы не собираемся убегать от этого, что бы, черт возьми, это ни было”. Нора вспомнила журнальную фотографию монстра из фильма, на которую Эйнштейн так бурно отреагировал. Она не верила, что что-то даже отдаленно похожее на это существо может существовать на самом деле. Она считала, что Эйнштейн преувеличивал или что они неправильно поняли то, что он пытался сказать им о фотографии. Тем не менее, она внезапно пожалела, что у них нет не только револьвера, но и дробовика. “Это "Магнум" 357 калибра, - сказал Трэвис собаке, - и один выстрел, даже если он попадет в руку или ногу, свалит с ног самого большого и подлого человека и уложит его. Он почувствует себя так, словно в него попало пушечное ядро. Я проходил обучение стрельбе из огнестрельного оружия у лучших и на протяжении многих лет регулярно тренировался в стрельбе по мишеням, чтобы сохранить свое преимущество. Я действительно знаю, что делаю, и я смогу постоять за себя там. Кроме того, мы не можем просто вызвать полицию, не так ли? Потому что, что бы они там ни обнаружили, это вызовет удивление, вызовет массу вопросов, и рано или поздно они снова вернут тебя в эту чертову лабораторию ”. Эйнштейн был явно недоволен решимостью Трэвиса, но пес поднялся по ступенькам на крыльцо и оглянулся, как бы говоря: хорошо, окей, но я не отпущу тебя туда одного. Нора хотела пойти с ними, но Трэвис настоял, чтобы она оставалась во дворе. Она неохотно признала, что, поскольку у нее не было ни оружия, ни умения им пользоваться, она ничего не могла сделать, чтобы помочь, и, скорее всего, только мешала бы. Держа револьвер наготове, Трэвис присоединился к Эйнштейну на крыльце и вставил свой ключ в дверь. 7 Трэвис отомкнул замок, положил ключ в карман и толкнул дверь внутрь, закрыв комнату за ней .357. Он осторожно переступил порог, и Эйнштейн вошел рядом с ним. В доме было тихо, как и должно было быть, но в воздухе витал неприятный запах, которому здесь не место. Эйнштейн тихо зарычал. Мало быстро угасающего солнечного света проникало в дом через окна, многие из которых были частично или полностью закрыты шторами. Но было достаточно светло, чтобы Трэвис увидел, что обивка дивана изрезана. Разорванная поролоновая прокладка рассыпалась по полу. Деревянная журнальная стойка была вдребезги разбита о стену, проделав дыры в гипсокартоне. Экран телевизора был разбит торшером, который все еще торчал из телевизора. Книги были сняты с полок, разорваны на части и разбросаны по гостиной. Несмотря на ветерок, дующий через дверь, вонь, казалось, становилась все сильнее. Трэвис щелкнул выключателем на стене. Зажглась угловая лампа. Света было немного, ровно столько, чтобы рассмотреть больше деталей обломков. Похоже, кто-то прошел здесь с бензопилой, а затем с электрокосилкой, подумал он. В доме по-прежнему царила тишина. Оставив дверь за собой открытой, он сделал пару шагов в комнату, и смятые страницы испорченных книг хрустнули под ногами. Он заметил темные ржавые пятна на некоторых листах бумаги и на пенопластовой обивке цвета кости и внезапно остановился, осознав, что это кровь. Мгновение спустя он заметил труп. Это был крупный мужчина, лежащий на боку на полу возле дивана, наполовину прикрытый перепачканными кровью книжными страницами, книжными досками и суперобложками. Рычание Эйнштейна становилось все громче, злобнее. Подойдя ближе к телу, которое лежало всего в нескольких футах от арки столовой, Трэвис увидел, что это был его домовладелец, Тед Хокни. Рядом с ним лежал его ящик с инструментами Craftsman. У Теда был ключ от дома, и Трэвис не возражал против того, чтобы он заходил в любое время для ремонта. В последнее время требовался ряд ремонтных работ, включая протекающий кран и сломанную посудомоечную машину. Очевидно, Тед прошел через квартал от своего собственного дома и вошел с намерением что-то починить. Теперь Тед тоже был сломан и ремонту не подлежал. Из-за резкой вони Трэвис сначала подумал, что мужчина, должно быть, был убит по меньшей мере неделю назад. Но при ближайшем рассмотрении труп не оказался ни раздутым газами разложения, ни отмеченным какими-либо признаками разложения, так что он не мог находиться там очень долго. Возможно, всего день, возможно, меньше. Отвратительная вонь имела два других источника: во-первых, домовладелец был выпотрошен; более того, его убийца, по-видимому, испражнялся и мочился на тело и вокруг него. Глаза Теда Хокни исчезли. Трэвиса затошнило, и не только потому, что ему нравился Тед. Его бы затошнило от такого безумного насилия, кем бы ни был убитый. Подобная смерть не оставляла жертве никакого достоинства и каким-то образом принижала всю человеческую расу. Низкое рычание Эйнштейна сменилось уродливым рычанием, перемежаемым резким лаем. С нервным подергиванием и внезапным учащенным сердцебиением Трэвис отвернулся от трупа и увидел, что ретривер смотрит в соседнюю столовую. Там были глубокие тени, потому что шторы на обоих окнах были задернуты, и только слабый серый свет проникал из кухни за дверью. Уходи, убирайся, уходи! внутренний голос сказал ему. Но он не повернулся и не убежал, потому что никогда в жизни ни от чего не убегал. Ну, ладно, это было не совсем правдой: последние несколько лет он фактически убегал от самой жизни, позволив отчаянию взять над ним верх. Его уход в изоляцию был проявлением крайней трусости. Однако это было позади; он был новым человеком, преображенным Эйнштейном и Норой, и он не собирался снова убегать, будь он проклят, если собирался. Эйнштейн застыл. Он выгнул спину, опустил голову вниз и вперед и залаял так яростно, что изо рта у него потекла слюна. Трэвис сделал шаг к арке столовой. Ретривер остался рядом с Трэвисом, лая еще более злобно. Держа револьвер перед собой, пытаясь черпать уверенность в мощном оружии, Трэвис сделал еще один шаг вперед, осторожно ступая по коварным обломкам. Он был всего в двух или трех шагах от арки. Он прищурился, вглядываясь в сумрачную столовую. Лай Эйнштейна разносился по всему дому до такой степени, что казалось, будто по дому разгуливает целая свора собак. Трэвис сделал еще один шаг, затем увидел, как что-то шевельнулось в темной столовой. Он замер. Ничего. Ничто не двигалось. Было ли это призраком разума? За аркой висели слоистые тени, похожие на серый и черный креп. Он не был уверен, видел ли он движение или ему просто померещилось. Отвали, убирайся, сейчас же! сказал внутренний голос. Вопреки этому, Трэвис поднял одну ногу, намереваясь шагнуть в арочный проход. Существо в столовой снова пошевелилось. На этот раз не было никаких сомнений в его присутствии, потому что он выскочил из глубочайшей темноты в дальнем конце комнаты, запрыгнул на обеденный стол и направился прямо к Трэвису, издавая леденящий кровь вопль. В полумраке он увидел глаза-фонари и фигуру почти в человеческий рост, которая, несмотря на плохое освещение, производила впечатление уродства. Затем предмет слетел со стола прямо на него. Эйнштейн бросился вперед, чтобы нанести удар, но Трэвис попытался отступить и выиграть дополнительную секунду, чтобы нанести удар. Нажимая на курок, он поскользнулся на разбросанных книгах, разбросанных по полу, и упал навзничь. Револьвер взревел, но Трэвис знал, что промахнулся, выстрелил в потолок. На мгновение, пока Эйнштейн карабкался к противнику, Трэвис более отчетливо увидел существо с глазами-фонариками, увидел, как оно работает челюстями аллигатора и приоткрывает невероятно широкую пасть на бугристом лице, обнажая злобно загнутые зубы. “Эйнштейн, нет!” - закричал он, потому что знал, что собака будет разорвана на куски при любом столкновении с этим адским созданием, и он снова выстрелил, дважды, яростно, со своей позиции на полу. Его крик и выстрелы не только заставили Эйнштейна остановиться, но и заставили врага передумать выходить против вооруженного человека. Существо повернулось - это было быстро, гораздо быстрее кошки - и пересекло неосвещенную столовую к кухонной двери. На мгновение он увидел силуэт в тусклом свете из кухни, и у него создалось впечатление, что это нечто, которое никогда не должно было стоять прямо, но все равно стояло прямо, нечто с уродливой головой, вдвое большей, чем должно было быть, сгорбленной спиной, слишком длинными руками, заканчивающимися когтями, похожими на зубья садовых грабель. Он выстрелил еще раз и приблизился к цели. Пуля вырвала кусок дверной коробки. С пронзительным воплем зверь исчез на кухне. Что, во имя Всего Святого, это было? Откуда оно взялось? Действительно ли оно сбежало из той же лаборатории, где был создан Эйнштейн? Но как они создали это чудовище? И почему? Почему? Он был начитанным человеком: фактически, в последние несколько лет большую часть своего времени он посвящал книгам, поэтому ему начали приходить в голову новые возможности. Исследования рекомбинантной ДНК были среди них на первом месте. Эйнштейн стоял посреди столовой и лаял, повернувшись лицом к дверному проему, за которым исчезло существо. Поднявшись на ноги в гостиной, Трэвис подозвал собаку к себе, и Эйнштейн быстро и нетерпеливо вернулся. Он шикнул на собаку, внимательно прислушался. Он слышал, как Нора отчаянно звала его по имени со двора, но на кухне ничего не было слышно. Ради Норы он крикнул: “Я в порядке! Со мной все в порядке! Оставайся там!” Эйнштейна била дрожь. Трэвис мог слышать громкие, состоящие из двух частей удары своего собственного сердца, и он почти мог слышать, как пот стекает по его лицу и по пояснице, но он не мог услышать ничего, что могло бы точно указать на беглеца из кошмара. Он не думал, что оно вышло через заднюю дверь на задний двор. Во-первых, он полагал, что существо не хотело, чтобы его видели многие люди, и поэтому выходило на улицу только ночью, путешествуя исключительно в темноте, когда оно могло незамеченным проскользнуть даже в такой большой город, как Санта-Барбара. День все еще был достаточно светлым, чтобы с подозрением относиться к происходящему на улице. Более того, Трэвис чувствовал его присутствие поблизости, как он мог чувствовать, что кто-то смотрит на него за спиной, как он мог чувствовать приближающуюся грозу во влажный день с хмурым небом. Все было в порядке, ждало на кухне, готовое и выжидающее. Тревис осторожно вернулся к арке и вошел в полутемную столовую. Эйнштейн держался рядом с ним, не скуля, не рыча и не лая. Собака, казалось, понимала, что Трэвису нужна полная тишина, чтобы услышать любой звук, который может издать зверь. Трэвис сделал еще два шага. Впереди, через кухонную дверь, он мог видеть угол стола, раковину, часть столешницы, половину посудомоечной машины. Заходящее солнце находилось в другом конце дома, и свет на кухне был тусклым, серым, чтобы их противник не отбрасывал заметной тени. Оно могло поджидать по обе стороны от двери, или оно могло забраться на прилавки, с которых могло броситься на него, когда он войдет в комнату. Пытаясь обмануть существо, надеясь, что оно без колебаний отреагирует на первый признак движения в дверном проеме, Трэвис засунул револьвер за пояс, тихо взял один из стульев в столовой, отошел на расстояние шести футов от кухни и швырнул стул в открытую дверь. Он выхватил револьвер из-за пояса и, когда стул вкатился на кухню, принял стойку стрелка. Стул врезался в стол с пластиковой столешницей, с грохотом упал на пол и ударился о посудомоечную машину. Светлоглазый враг не пошел на это. Ничто не шевельнулось. Когда стул перестал кувыркаться, на кухне снова воцарилась тишина ожидания. Эйнштейн издавал странный звук, тихое прерывистое фырканье, и через мгновение Трэвис понял, что шум был результатом неконтролируемой дрожи собаки. Никаких сомнений: незваный гость на кухне был тем самым существом, которое преследовало их по лесу более трех месяцев назад. В течение прошедших недель он пробирался на север, вероятно, путешествуя в основном по диким землям к востоку от развитой части штата, неустанно выслеживая собаку какими-то способами, которые Трэвис не мог понять, и по причинам, о которых он не мог даже догадываться. В ответ на брошенный им стул большая канистра с белой эмалью упала на пол прямо за кухонной дверью, и Трэвис от неожиданности отскочил назад, успев выстрелить наугад, прежде чем понял, что над ним всего лишь подшучивают. Крышка слетела с контейнера, когда он упал на пол, и мука рассыпалась по кафелю. Снова тишина. Ответив на насмешку Трэвиса одной из своих собственных, злоумышленник продемонстрировал пугающий интеллект. Внезапно Трэвис осознал, что, будучи выходцем из той же исследовательской лаборатории, что и Эйнштейн, и являясь продуктом смежных экспериментов, это существо может быть таким же умным, как ретривер. Что объясняет страх Эйнштейна перед ним. Если бы Трэвис уже не свыкся с мыслью о собаке с интеллектом, подобным человеческому, он, возможно, не смог бы приписать этому зверю нечто большее, чем просто животный ум; однако события последних нескольких месяцев научили его принимать - и быстро приспосабливаться - практически ко всему. Тишина. В пистолете остался только один патрон. Глубокая тишина. Он был так поражен канистрой из-под муки, что не заметил, с какой стороны дверного проема она была брошена, и упала она таким образом, что он не смог определить местоположение существа, которое ее швырнуло. Он все еще не знал, находился ли незваный гость слева или справа от дверного проема. Он не был уверен, что его больше не волнует, где это находится. Даже с пистолетом 357-го калибра в руке он не думал, что будет разумно заходить на кухню. Нет, если бы эта чертова штука была такой же умной, как человек. Ради Бога, это было бы все равно что сражаться с умной циркулярной пилой. Свет в кухне, выходящей окнами на восток, тускнел, почти исчез. В столовой, где стояли Трэвис и Эйнштейн, темнота сгущалась. Даже позади них, несмотря на открытую входную дверь, окно и лампу в углу, гостиная была наполнена тенями. На кухне незваный гость громко зашипел, издав звук, похожий на вырывающийся газ, за которым немедленно последовал щелк-щелк-щелк , который, возможно, производили его острые когтистые лапы или руки, постукивающие по твердой поверхности. Трэвис уловил дрожь Эйнштейна. Он чувствовал себя мухой на краю паутины, которая вот-вот попадет в ловушку. Он вспомнил искусанное, окровавленное, безглазое лицо Теда Хокни. Щелк-щелк. На антитеррористической подготовке его учили выслеживать людей, и у него это хорошо получалось. Но проблема здесь заключалась в том, что желтоглазый злоумышленник, возможно, был так же умен, как мужчина, но нельзя было рассчитывать на то, что он будет думать как мужчина, поэтому Трэвис не мог знать, что он может сделать дальше, как отреагирует на любую его инициативу. Следовательно, он никогда не мог перехитрить его, и благодаря своей инопланетной природе существо обладало постоянным и смертельным преимуществом внезапности. Нажмите. Трэвис тихо отступил на шаг от открытой кухонной двери, затем еще на шаг, ступая с преувеличенной осторожностью, не желая, чтобы существо обнаружило, что он отступает, потому что только Богу известно, что оно может сделать, если узнает, что он ускользает из его досягаемости. Эйнштейн бесшумно прокрался в гостиную, теперь в равной степени стремясь увеличить дистанцию между собой и незваным гостем. Подойдя к трупу Теда Хокни, Трэвис отвел взгляд от столовой, ища наименее замусоренный путь к входной двери, и увидел Нору, стоящую у кресла. Напуганная стрельбой, она взяла мясницкий нож с кухни в "Эйрстриме" и пришла узнать, не нужна ли ему помощь. Он был впечатлен ее мужеством, но пришел в ужас, увидев ее там, в свете угловой лампы. Внезапно ему показалось, что в ночных кошмарах он теряет обоих Эйнштейн и Нора были на грани того, чтобы сбыться, снова Проклятие Корнелла, потому что теперь они оба были внутри дома, оба уязвимы, оба, возможно, на расстоянии удара от существа на кухне. Она начала говорить. Трэвис покачал головой и поднес руку ко рту. Замолчав, она закусила губу и перевела взгляд с него на мертвеца на полу. Когда Трэвис тихо переступил через обломки, его пронзило ощущение, что злоумышленник вышел из дома с задней стороны и приближается сбоку, направляясь к входной двери, рискуя быть замеченным соседями в сумеречном мраке, намереваясь быстро войти вслед за ними. Нора стояла между Трэвисом и входной дверью, так что у него не было бы возможности прицельно выстрелить в существо, если бы оно двинулось в ту сторону; черт возьми, оно набросилось бы на Нору через секунду после того, как достигло бы двери. Стараясь не паниковать, стараясь не думать о безглазом лице Хокни, Трэвис быстрее пересек гостиную, рискуя услышать хруст мусора под ногами, надеясь, что эти тихие звуки не донесутся до кухни, если злоумышленник все еще там. Добравшись до Норы, он взял ее за руку и потащил к входной двери, на крыльцо и вниз по лестнице, оглядываясь по сторонам, наполовину ожидая увидеть несущийся на них оживший кошмар, но его нигде не было видно. Выстрелы и крики Норы привлекли соседей к их парадным дверям по всей улице. Некоторые даже вышли на крыльца и газоны. Кто-нибудь наверняка вызвал бы полицию. Из-за статуса Эйнштейна как разыскиваемого беглеца полиция представляла почти такую же серьезную опасность, как желтоглазое существо в доме. Они втроем забрались в пикап. Нора заперла свою дверь, а Трэвис - свою. Он завел двигатель и задним ходом вывел грузовик - и "Эйрстрим" - с подъездной дорожки на улицу. Он знал, что люди пялятся на него. Сумерки обещали быть недолгими, как это всегда бывает вблизи океана. Небо без солнца уже было черноватым на востоке, пурпурным над головой и неуклонно темнеющим кроваво-красным на западе. Трэвис был благодарен наступающей темноте, хотя и знал, что желтоглазое существо разделит ее с ними. Он проехал мимо разинувших рты соседей, никого из которых он никогда не встречал за годы своего добровольного одиночества, и свернул за первый же угол. Нора крепко держала Эйнштейна, а Трэвис гнал так быстро, как только осмеливался. Трейлер позади них трясло, когда он на слишком большой скорости проехал следующие пару поворотов. “Что там произошло?” - спросила она. “Это убило Хокни сегодня или вчера ...” “Это?” “- и оно ждало, когда мы вернемся домой”. “Это?” - повторила она. Эйнштейн мяукнул. Трэвис сказал: “Мне придется объяснить позже”. Он задавался вопросом, сможет ли он объяснить. Никакое описание, которое он дал злоумышленнику, не оправдало бы его ожиданий; у него не было слов, необходимых, чтобы передать степень его странности. Они проехали не более восьми кварталов, когда услышали вой сирен в районе, который только что покинули. Трэвис проехал еще четыре квартала и припарковался на пустой стоянке средней школы. “Что теперь?” Спросила Нора. “Мы оставляем трейлер и грузовик”, - сказал он. “Они будут искать и то, и другое”. Он положил револьвер в ее сумочку, и она настояла на том, чтобы положить туда же мясницкий нож, а не оставлять его здесь. Они вышли из пикапа и в опускающейся ночи прошли мимо школы, через спортивную площадку, через ворота в сетчатом заборе на жилую улицу, обсаженную взрослыми деревьями. С наступлением темноты бриз превратился в порывистый, теплый и пронизывающий. Он швырнул в них несколько сухих листьев и погнал по тротуару пыльные призраки. Трэвис знал, что они были слишком заметны даже без трейлера и грузовика. Соседи сказали бы полиции, чтобы она искала мужчину, женщину и золотистого ретривера - не самое распространенное трио. Их разыскивали бы для допроса по делу о смерти Теда Хокни, поэтому их поиски не были бы формальными. Им нужно было быстро скрыться с глаз долой. У него не было друзей, у которых они могли бы найти убежище. После смерти Полы он отдалился от своих немногих друзей и не поддерживал отношений ни с одним из агентов по недвижимости, которые когда-то работали на него. У Норы тоже не было друзей, благодаря Вайолет Девон. Дома, мимо которых они проезжали, большинство с теплым светом в окнах, казалось, дразнили их своим недосягаемым убежищем. 8 Гаррисон Дилворт жил на границе между Санта-Барбарой и Монтесито, на пышно озелененном участке площадью в пол-акра, в величественном доме эпохи тюдоров, который плохо сочетался с калифорнийской флорой, но который идеально дополнял адвоката. Когда он открыл дверь, на нем были черные мокасины, серые брюки, темно-синяя спортивная куртка, белая трикотажная рубашка и очки для чтения в черепаховой оправе с половинками линз, поверх которых он посмотрел на них с удивлением, но, к счастью, без неудовольствия. “Ну, привет вам, молодожены!” “Ты один?” Спросил Трэвис, когда они с Норой и Эйнштейном вошли в большое фойе с мраморным полом. “Один? Да”. По дороге Нора рассказала Трэвису, что жена адвоката скончалась три года назад и что теперь за ним присматривает домработница по имени Глэдис Мерфи. “миссис Мерфи?” Спросил Трэвис. “Она ушла домой на весь день”, - сказал адвокат, закрывая за ними дверь. “Вы выглядите расстроенной. Что, черт возьми, случилось?” “Нам нужна помощь”, - сказала Нора. “Но, - предупредил Трэвис, - любой, кто помогает нам, может подвергнуть себя опасности перед законом”. Гаррисон поднял брови. “Что ты натворил? Судя по твоему серьезному виду, я бы сказал, что ты похитил президента”. “Мы не сделали ничего плохого”, - заверила его Нора. “Да, мы это сделали”, - не согласился Трэвис. “И мы все еще делаем это - мы укрываем собаку”. Озадаченный Гаррисон, нахмурившись, посмотрел на ретривера сверху вниз. Эйнштейн заскулил, выглядя соответственно несчастным и привлекательным. “И в моем доме мертвый мужчина”, - сказал Трэвис. Взгляд Гаррисона переместился с собаки на Трэвиса. “Мертвец?” “Трэвис его не убивал”, - сказала Нора. Гаррисон снова посмотрел на Эйнштейна. “И собака тоже”, - сказал Трэвис. “Но я буду нужен как важный свидетель, что-нибудь в этом роде, черт возьми, это точно”. “Ммммм, - сказал Гаррисон, - почему бы нам не пройти в мой кабинет и не разобраться с этим?” Он провел их через огромную и слабо освещенную гостиную, по короткому коридору в кабинет с богатыми панелями из тикового дерева и медным потолком. Темно-бордовые кожаные кресла и диван выглядели дорогими и удобными. Массивный полированный стол из тикового дерева, а в углу стояла подробная модель пятимачтовой шхуны с поднятыми парусами. В качестве украшений использовались морские предметы - корабельный штурвал, латунный секстант, резной бычий рог, наполненный жиром, в котором находились иглы для изготовления парусов, шесть типов корабельных фонарей, колокольчик рулевого и морские карты. Трэвис видел фотографии мужчины и женщины на разных парусниках, и этим мужчиной был Гаррисон. Открытая книга и недопитый стакан скотча стояли на маленьком столике рядом с одним из кресел. Очевидно, адвокат отдыхал здесь, когда позвонили в дверь. Итак, он предложил им выпить, и они оба сказали, что будут пить то же, что и он. Оставив диван для Трэвиса и Норы, Эйнштейн занял второе кресло. Он сел в него, а не свернулся калачиком, как будто готовился принять участие в предстоящей дискуссии. В баре на углу Гаррисон налил "Чивас Регал" со льдом в два бокала. Хотя Нора не привыкла к виски, она поразила Трэвиса, осушив свой бокал двумя большими глотками и попросив еще. Он решил, что у нее правильная идея, поэтому последовал ее примеру и отнес свой пустой стакан обратно в бар, пока Гаррисон наполнял бокал Норы. “Я бы хотел рассказать вам все и попросить вашей помощи, - сказал Трэвис, - но вы действительно должны понимать, что можете оказаться по ту сторону закона”. Говоря о Chivas, Гаррисон сказал: “Сейчас вы говорите как непрофессионал. Как юрист, я уверяю вас, что закон - это не линия, высеченная на мраморе, незыблемая на протяжении веков. Скорее… закон подобен струне, закрепленной с обоих концов, но с большой натяжкой - очень свободной, линия закона, - так что вы можете растянуть ее так или иначе, изменить ее изгиб, чтобы вы почти всегда - если не считать вопиющей кражи или хладнокровного убийства - были в безопасности на правильной стороне. Это сложно осознать, но это правда. Я не боюсь, что все, что ты мне скажешь, может привести к тому, что я окажусь в тюремной камере, Трэвис. ” Полчаса спустя Трэвис и Нора рассказали ему все об Эйнштейне. Для человека, которому оставалось всего пару месяцев до семидесятилетия, седовласый адвокат обладал быстрым и открытым умом. Он задавал правильные вопросы и не насмехался. Когда Эйнштейну в течение десяти минут демонстрировали сверхъестественные способности, он не протестовал, утверждая, что все это было простым обманом; он принял то, что увидел, и скорректировал свои представления о том, что нормально и возможно в этом мире. Он проявлял большую ловкость ума и гибкость, чем большинство мужчин вдвое моложе его. Держа Эйнштейна на коленях в большом кожаном кресле, нежно почесывая собаку за ушами, Гаррисон сказал: “Если вы обратитесь к средствам массовой информации, проведете пресс-конференцию, раздуете все это во всеуслышание, тогда мы, возможно, сможем подать иск в суд, чтобы разрешить вам сохранить опеку над собакой”. “Ты действительно думаешь, что это сработает?” Спросила Нора. “В лучшем случае, ” признал Гаррисон, “ шансы пятьдесят на пятьдесят”. Трэвис покачал головой. “Нет. Мы не будем так рисковать”. “Что вы собираетесь делать?” Спросил Гаррисон. “Беги”, - сказал Трэвис. “Оставайся на ходу”. “И чего это даст?” “Это позволит Эйнштейну оставаться на свободе”. Собака замычала в знак согласия. “Свободен - но на какой срок?” Спросил Гаррисон. Трэвис встал и прошелся по комнате, слишком взволнованный, чтобы больше сидеть на месте. “Они не перестанут искать”, - признался он. “Не раньше, чем через несколько лет”. “Никогда”, - сказал адвокат. Ладно, это будет тяжело, но это единственное, что мы можем сделать. Будь мы прокляты, если позволим им забрать его. Он боится лаборатории. Кроме того, он более или менее вернул меня к жизни...” “И он спас меня от Стрека”, - сказала Нора. “Он свел нас вместе”, - сказал Трэвис. “Изменила нашу жизнь”. “Радикально изменил нас. Теперь он такая же часть нас, каким был бы наш собственный ребенок ”, - сказал Трэвис. Он почувствовал комок эмоций в горле, когда встретил благодарный взгляд собаки. “Мы боремся за него, точно так же, как он боролся бы за нас. Мы семья. Мы будем жить вместе ... или умрем вместе ”. Поглаживая ретривера, Гаррисон сказал: “Тебя будут искать не только люди из лаборатории. И не только полиция”. “Еще кое-что”, - сказал Трэвис, кивая. Эйнштейн вздрогнул. “Ну-ну, полегче”, - успокаивающе сказал Гаррисон, поглаживая собаку. Для Трэвис, он сказал: “Как ты думаешь, что это за существо? Я слышал твое описание, но это не очень помогает ”. Что бы это ни было, - сказал Трэвис, - Бог этого не создавал. Это сделали люди. Что означает, что это должен быть продукт какого-то исследования рекомбинантной ДНК. Бог знает почему. Бог знает, о чем они думали, что делали, почему они хотели построить что-то подобное. Но они это сделали ”. “И, похоже, у него есть сверхъестественная способность выслеживать вас”. “Чтобы выследить Эйнштейна”, - сказала Нора. “Поэтому мы продолжим двигаться, - сказал Трэвис, - И пройдем долгий путь”. “Для этого потребуются деньги, но банки открываются не более чем на двенадцать часов”, - сказал Гаррисон. “Если ты собираешься бежать, что-то подсказывает мне, что тебе нужно отправиться в путь сегодня вечером”. “Вот где нам могла бы понадобиться твоя помощь”, - сказал ему Трэвис. Нора открыла сумочку и достала две чековые книжки, Трэвиса и свою собственную. “Гаррисон, что мы хотели бы сделать, так это выписать чек на счет Трэвиса и один на мой, подлежащий оплате на твое имя. На его чеке всего три тысячи, но у него большой сберегательный счет в том же банке, и они уполномочены переводить средства, чтобы предотвратить овердрафт. У меня такой же счет. Если мы дадим вам один из чеков Трэвиса на двадцать тысяч - задним числом, так что, похоже, он был выписан до всех этих неприятностей, - и один из моих на двадцать, вы сможете перевести их на свой счет. Как только они очистятся, вы купите восемь кассовых чеков по пять тысяч за штуку и отправите их нам. ” Трэвис сказал: “Полиция потребует меня для допроса, но они будут знать, что я не убивал Теда Хокни, потому что ни один мужчина не смог бы так разорвать его на части. Чтобы они не заблокировали мои аккаунты ”. “Если федеральные агентства стоят за исследованиями, которые привели к появлению Эйнштейна и этого существа, - сказал Гаррисон, - тогда им не терпится заполучить вас в свои руки, и они могут заморозить ваши счета”. “Возможно. Но, вероятно, не сразу. Вы в том же городе, так что ваш банк должен оплатить мой чек не позднее понедельника ”. “Что вы будете делать с деньгами в то время, пока ждете, когда я пришлю вам сорок тысяч?” “У нас осталось немного наличных и дорожных чеков от медового месяца”, - сказала Нора. “И мои кредитные карточки”, - добавил Трэвис. “Они могут отслеживать вас по кредитным картам и дорожным чекам”. “Я знаю”, - сказал Трэвис. “Поэтому я использую их в городе, где мы не собираемся оставаться, и мы уберемся отсюда как можно быстрее”. “Когда я куплю кассовые чеки на сорок тысяч, куда мне их отправить?” “Мы свяжемся с вами по телефону”, - сказал Трэвис, возвращаясь к дивану и садясь рядом с Норой. “Мы что-нибудь придумаем”. “А остальные ваши активы - и Норы?” “Мы побеспокоимся об этом позже”, - сказала Нора. Гаррисон нахмурился. “Прежде чем ты уйдешь отсюда, Трэвис, ты можешь подписать письмо, дающее мне право представлять тебя в любых юридических вопросах, которые могут возникнуть. Если кто-то попытается заморозить ваши активы или активы Норы, я смогу отбиться от них, если это вообще возможно, хотя я буду держаться в тени, пока они не свяжут меня с вами. ” “Средства Норы, вероятно, какое-то время будут в безопасности. Мы с ней никому, кроме тебя, не говорили о браке. Соседи скажут полиции, что я ушел в компании женщины, но они не будут знать, кто она. Ты кому-нибудь рассказывал о нас?” “Всего лишь моя секретарша, миссис Эшкрофт. Но она не сплетница ”. “Тогда ладно”, - сказал Трэвис. “Я не думаю, что власти узнают о свидетельстве о браке, поэтому им может потребоваться довольно много времени, чтобы установить имя Норы. Но когда они это сделают, то обнаружат, что вы ее адвокат. Если они проверят мои счета на предмет аннулированных чеков в надежде узнать, куда я подевался, они узнают о двадцати тысячах, которые я заплатил тебе, и придут искать тебя... “Это не дает мне ни малейшей паузы”, - сказал Гаррисон. “Может и нет”, - сказал Трэвис. “Но как только они соединят меня с Норой и нас обоих с тобой, они будут внимательно следить за тобой. Как только это произойдет… тогда, когда мы будем звонить в следующий раз, вам придется сразу сообщить нам об этом, чтобы мы могли повесить трубку и разорвать с вами все контакты ”. “Я прекрасно понимаю”, - сказал адвокат. “Гаррисон, ” сказала Нора, “ ты не должен вмешиваться в это. Мы действительно просим от тебя слишком многого”. “Послушай, моя дорогая, мне почти семьдесят один. Мне по-прежнему нравится моя юридическая практика, и я по-прежнему хожу под парусом ... но, по правде говоря, в последнее время я нахожу жизнь немного скучной. Это дело - как раз то, что мне нужно, чтобы моя древняя кровь текла быстрее. Кроме того, я действительно верю, что вы обязаны помочь освободить Эйнштейна, не только по причинам, которые вы упомянули, но и потому, что ... человечество не имеет права использовать свой гений для создания другого разумного вида, а затем обращаться с ним как с собственностью. Если мы зашли так далеко, что можем творить так, как творит Бог, тогда мы должны научиться действовать со справедливостью и милосердием Бога. В данном случае справедливость и милосердие требуют, чтобы Эйнштейн оставался на свободе ”. Эйнштейн поднял голову с колен адвоката, восхищенно посмотрел на него, затем уткнулся холодным носом в подбородок Гаррисона. В гараже на три машины Гаррисон держал новый черный Mercedes 560 SEL, более старый белый Mercedes 500 SEL с бледно-голубым салоном и зеленый джип, на котором он ездил в основном на пристань, где держал свою лодку. “Белый раньше принадлежал Франсин, моей жене”, - сказал адвокат, ведя их к машине. “Я больше не пользуюсь им часто, но поддерживаю его в рабочем состоянии и езжу на нем достаточно часто, чтобы предотвратить разрушение шин. Мне следовало избавиться от него, когда умерла Фрэнни. В конце концов, это была ее машина. Но ... она так любила ее, свой роскошный белый "Мерседес", и я помню, как она выглядела, когда сидела за рулем… Я бы хотел, чтобы вы взяли это ”. “Машина для бегства за шестьдесят тысяч долларов?” Спросил Трэвис, проводя рукой по полированному капоту. “Это стильно - пуститься в бега”. “Никто не будет искать это”, - сказал Гаррисон. “Даже если они в конечном итоге свяжут меня с вами двумя, они не узнают, что я отдал вам одну из своих машин”. “Мы не можем принять что-то настолько дорогое”, - сказала Нора. “Назовем это ссудой”, - сказал ей адвокат. “Когда вы закончите с этим, когда купите другую машину, просто припаркуйте эту где-нибудь - на автовокзале, в аэропорту - и позвоните мне, чтобы сообщить, где она находится. Я могу послать кого-нибудь забрать это ”. Эйнштейн положил передние лапы на водительскую дверь "Мерседеса" и заглянул в машину через боковое окно. Он взглянул на Трэвиса и Нору и промычал, как бы говоря, что, по его мнению, они поступили бы глупо, если бы отказались от такого предложения. 9 За рулем был Трэвис, они покинули дом Гаррисона Дилворта в десять пятнадцать вечера среды и поехали по шоссе 101 на север. К половине первого они миновали Сан-Луис-Обиспо, в час ночи проехали Пасо-Роблес. Они остановились заправиться на станции самообслуживания в два часа дня, в часе езды к югу от Салинаса. Нора чувствовала себя бесполезной. Она даже не смогла произнести по буквам "Трэвис за рулем", потому что не умела водить. В какой-то степени это была вина Вайолет Девон, а не Норы, просто еще один результат жизни в уединении и угнетении; тем не менее, она чувствовала себя совершенно бесполезной и была недовольна собой. Но она не собиралась оставаться беспомощной всю оставшуюся жизнь. Черт возьми, нет. Она собиралась научиться водить машину и обращаться с огнестрельным оружием. Трэвис мог научить ее обоим навыкам. Учитывая его прошлое, он также мог обучать ее боевым искусствам, дзюдо или каратэ. Он был хорошим учителем. Он, безусловно, проделал великолепную работу, обучив ее искусству занятий любовью. Эта мысль заставила ее улыбнуться, и постепенно ее крайне самокритичное настроение улеглось. Следующие два с половиной часа, пока они ехали на север, в Салинас, а затем в Сан-Хосе, Нора урывками дремала. Когда она не спала, ее успокаивали пустые мили, которые они оставляли позади. По обе стороны шоссе, казалось, простирались в бесконечность обширные сельскохозяйственные угодья в бледно-морозном свете луны. Когда луна зашла, они долго ехали в непроглядной темноте, прежде чем заметили случайный свет на ферме или группе придорожных предприятий. Желтоглазая тварь проследила Эйнштейна от предгорий Санта-Аны в округе Ориндж до Санта-Барбары - расстояние более ста двадцати пяти миль по воздуху, по словам Трэвиса, и, вероятно, около трехсот миль пешком по дикой местности - за три месяца. Не быстрый темп. Так что, если они пролетят триста воздушных миль к северу от Санта-Барбары, прежде чем найдут место для укрытия в районе залива Сан-Франциско, возможно, преследователь не доберется до них в течение семи или восьми месяцев. Возможно, он никогда не доберется до них. На каком большом расстоянии он мог вынюхать Эйнштейна? Конечно, были пределы его сверхъестественной способности выслеживать собаку. Конечно. 10 В одиннадцать часов утра в четверг Лемюэл Джонсон стоял в главной спальне небольшого дома, который снимал Трэвис Корнелл в Санта-Барбаре. Зеркало на комоде было разбито. Остальная часть комнаты также была разгромлена, как будто Посторонний человек пришел в ярость от ревности, увидев, что собака жила в домашнем комфорте, в то время как она была вынуждена бродить по дикой местности в сравнительно примитивных условиях. Среди обломков, покрывавших пол, Лем нашел четыре фотографии в серебряных рамках, которые, вероятно, стояли на комоде или тумбочках. На первой был изображен Корнелл и привлекательная блондинка. К этому времени Лем узнал о Корнелле достаточно, чтобы понять, что блондинка рядом с ним, должно быть, его покойная жена Пола. Другая фотография, черно-белый снимок мужчины и женщины, была достаточно старой, чтобы Лем предположил, что люди, улыбающиеся в камеру, были родителями Корнелла. На третьем был изображен мальчик лет одиннадцати-двенадцати, тоже черно-белый, тоже пожилой, который мог быть снимком самого Трэвиса Корнелла, но, скорее всего, это была фотография брата, который умер молодым. На последней из четырех фотографий были изображены десять солдат, стоявших на чем-то, похожем на деревянные ступеньки перед казармой, и ухмыляющихся в камеру. Одним из десяти был Трэвис Корнелл. А на паре их униформ Лем заметил отличительную нашивку "Дельта Форс", элитного антитеррористического корпуса. Обеспокоенный этой последней фотографией, Лем положил ее на комод и направился обратно в гостиную, где Клифф продолжал разбирать окровавленные обломки. Они искали что-то, что ничего не значило бы для полиции, но могло иметь для них огромное значение. АНБ не спешило сообщать об убийстве в Санта-Барбаре, и Лема предупредили почти в шесть часов утра. В результате пресса уже сообщила ужасные подробности убийства Теда Хокни. Они с энтузиазмом распространяли дикие предположения о том, что могло убить Хокни, сосредоточившись главным образом на теории о том, что Корнелл держал какое-то экзотическое и опасное домашнее животное, возможно, гепарда или пантеру, и что животное напало на ничего не подозревающего домовладельца, когда он вошел в дом. Телевизионные камеры любовно задержались на разорванных в клочья и забрызганных кровью книгах. Это были материалы National Enquirer , что не удивило Лема, потому что он считал, что грань, разделяющая сенсационные таблоиды вроде Enquirer и так называемую “законную” прессу - особенно электронные новостные СМИ - часто была тоньше, чем большинство журналистов хотели признать. Он уже спланировал и привел в действие кампанию дезинформации, чтобы усилить ошибочную истерию прессы о разгуливающих на свободе котах джунглей. Появлялись платные АНБ информаторы, утверждавшие, что знают Корнелла, и подтверждали, что он действительно держал в доме пантеру в дополнение к собаке. Другие, кто никогда не встречался с Корнеллом, назвав себя его друзьями, с сожалением сообщили бы, что они уговаривали его обезглавить пантеру и объявить, что она достигла зрелости. Полиция хотела бы допросить Корнелла - и неопознанную женщину - относительно "пантеры" и ее текущего местонахождения. Лем был уверен, что пресса будет вежливо отклонена от всех расследований, которые могли бы приблизить их к истине. Конечно, в округе Ориндж Уолт Гейнс услышал бы об этом убийстве, навел бы дружеские справки у местных властей и быстро пришел бы к выводу, что Посторонний выследил собаку так далеко на севере. Лем был рад, что Уолт сотрудничает с ним. Войдя в гостиную, где работал Клифф Сомс, Лем спросил: “Нашел что-нибудь?” Молодой агент поднялся из-под обломков, отряхнул руки и сказал: “Да. Я поставил это на обеденный стол ”. Лем последовал за ним в столовую, где единственным предметом на столе была толстая записная книжка в переплете. Когда он открыл его и пролистал содержимое, то увидел фотографии, вырезанные из глянцевых журналов и приклеенные скотчем к левым страницам. Напротив каждой фотографии, на правой странице, было напечатано название изображенного объекта большими печатными буквами: ДЕРЕВО, ДОМ, АВТОМОБИЛЬ… “Что вы об этом думаете?” Спросил Клифф. Нахмурившись, ничего не говоря, Лем продолжал листать книгу, зная, что это важно, но поначалу не мог догадаться почему. Затем его осенило: “Это букварь. Для обучения чтению”. “Да”, - сказал Клифф. Лем увидел, что его ассистент улыбается. “Вы думаете, они должны знать, что собака умна, что она, должно быть, открыла им свои способности? И поэтому они… решили научить ее читать?” “Похоже на то”, - сказал Клифф, все еще улыбаясь. “Боже милостивый, ты думаешь, это возможно? Можно ли научить его читать?” “Несомненно”, - сказал Лем. “На самом деле, обучение его чтению было в расписании экспериментов доктора Уэзерби на эту осень”. Тихо, удивленно рассмеявшись, Клифф сказал: “Будь я проклят”. “Прежде чем вы получите от этого слишком много удовольствия, ” сказал Лем, “ вам лучше обдумать ситуацию. Этот парень знает, что собака удивительно умна. Возможно, ему удалось научить его читать. Поэтому мы должны предположить, что он также разработал способ общения с ним. Он знает, что это подопытное животное. Он, должно быть, знает, что многие люди ищут его ”. Клифф сказал: “Он, должно быть, тоже знает об Аутсайдере, потому что собака нашла бы способ сообщить ему”. “Да. Тем не менее, зная все это, он решил не предавать это огласке. Он мог бы продать историю тому, кто больше заплатит. Но он этого не сделал. Или, если он сторонник крестоносцев, он мог бы обратиться к прессе и раскритиковать Пентагон за финансирование такого рода исследований ”. “Но он этого не сделал”, - сказал Клифф, нахмурившись. “Это означает, что, прежде всего, он предан собаке, намерен сохранить ее для себя и не допустить ее повторной поимки”. Кивнув, Клифф сказал: “Что имеет смысл, если то, что мы слышали о нем, правда. Я имею в виду, этот парень потерял всю свою чертову семью, когда был молодым. Потерял жену меньше чем через год. Потерял всех своих приятелей в "Дельта Форс". Поэтому он стал отшельником, отрезал себя от всех своих друзей. Должно быть, ему было чертовски одиноко. Затем появляется собака.. “Именно так”, - сказал Лем. “И для человека с подготовкой в "Дельта Форс" оставаться под прикрытием не составит труда. И если мы найдем его, он будет знать, как бороться за собаку. Господи, будет ли он знать, как бороться!” “Мы еще не подтвердили слухи о ”Дельта Форс", - с надеждой сказал Клифф. “У меня есть”, - сказал Лем и описал фотографию, которую он видел в разгромленной спальне. Клифф вздохнул. “Теперь мы по уши в дерьме”. “По уши”, - согласился Лем. 11 Они добрались до Сан-Франциско в шесть часов утра в четверг и к половине седьмого нашли подходящий мотель - просторное заведение, выглядевшее современным и чистым. В заведении не принимали домашних животных, но Эйнштейна было легко протащить в комнату. Хотя существовал небольшой шанс, что Тревису был выдан ордер на арест, он зарегистрировался в мотеле по своему удостоверению личности. У него не было выбора, потому что у Норы не было ни кредитных карточек, ни водительских прав. В наши дни портье были готовы принимать наличные, но не без удостоверения личности; компьютер сети требовал данные о гостях. Однако он не назвал правильную марку или номер своей машины, поскольку припарковался вне поля зрения офиса именно с той целью, чтобы скрыть эти детали от клерка. Они заплатили только за одну комнату и оставили Эйнштейна при себе, потому что им не требовалось уединение для занятий любовью. Измученный Трэвис едва успел поцеловать Нору, прежде чем провалиться в глубокий сон. Ему снились существа с желтыми глазами, уродливыми головами и крокодильими пастями, полными акульих зубов. Он проснулся пять часов спустя, в двенадцать десять пополудни четверга. Нора встала раньше него, приняла душ и снова надела единственную одежду, которая у нее была. Ее влажные волосы соблазнительно прилипли к затылку. “Вода горячая и крепкая”, - сказала она ему. “Я тоже”, - сказал он, обнимая ее, целуя. “Тогда тебе лучше остыть”, - сказала она, отстраняясь от него. “Маленькие ушки слушают”. “Einstein? У него большие уши ”. В ванной он обнаружил Эйнштейна, стоящего на тумбочке и пьющего из раковины холодную воду, которую Нора налила для него. “Знаешь, пушистая мордашка, для большинства собак туалет - вполне достаточный источник питьевой воды”. Эйнштейн чихнул на него, спрыгнул со стойки и вышел из ванной. У Трэвиса не было возможности побриться, но он решил, что дневная щетина придаст ему вид, необходимый для работы, которую ему предстояло выполнить этим вечером в районе Тендерлойн. Они вышли из мотеля и поели в первом попавшемся "Макдоналдсе". После обеда они поехали в местное отделение банка в Санта-Барбаре, где у Трэвиса был текущий счет. Они использовали его компьютерную банковскую карту, его MasterCard и две его карты Visa для снятия наличных на общую сумму в тысячу четыреста долларов. Затем они отправились в офис American Express и, используя один из чеков Трэвиса и его Золотую карту, приобрели максимально допустимые пятьсот долларов наличными и сорок пять сотен дорожными чеками. В сочетании с двумя тысячами одной сотней наличными и дорожными чеками, оставшимися после их медового месяца, у них было восемьдесят пять сотен ликвидных активов. Остаток дня и ранний вечер они ходили по магазинам. С помощью кредитных карточек они приобрели полный комплект багажа и приобрели достаточно одежды, чтобы заполнить сумки. У них есть туалетные принадлежности для них обоих и электрическая бритва для Трэвиса. Трэвис также купил игру “Скрэббл", и Нора сказала: "На самом деле у тебя нет настроения для игр, не так ли?” “Нет”, - загадочно ответил он, наслаждаясь ее замешательством. “Я объясню позже”. За полчаса до захода солнца, плотно уложив покупки в просторный багажник "Мерседеса", Трэвис въехал в сердце Сан-Франциско, в район Тендерлойн, расположенный ниже О'Фаррелл-стрит, зажатый между Маркет-стрит и Ван-Несс-авеню. Это был район грязных баров с танцовщицами топлесс, заведений гоу-гоу, где девушки вообще ничего не носили, рэп-салонов, где мужчины поминутно платили за то, чтобы посидеть с обнаженными молодыми женщинами и поговорить о сексе, и где обычно происходило нечто большее, чем просто разговоры. Это вырождение стало шокирующим откровением для Норы, которая начала считать себя опытной и утонченной. Она не была готова к выгребной яме Вырезки. Она уставилась на безвкусные неоновые вывески, рекламировавшие пип-шоу, женскую борьбу в грязи, женщин-имитаторов, гей-бани и массажные салоны. Смысл некоторых рекламных вывесок в худших барах поставил ее в тупик, и она спросила: “Что они имеют в виду, когда на вывеске написано ‘Подмигни розовому”?" В поисках места для парковки Трэвис сказал: “Это означает, что их девушки танцуют полностью обнаженными и что во время танца они раздвигают свои половые губы, чтобы показать себя более полно”. “Нет!” “Да”. “Боже мой. Я в это не верю. Я имею в виду, я действительно верю в это, но я не верю в это. Что это значит - ”Экстремальный крупный план"?" “Девушки танцуют прямо за столами клиентов. Закон не разрешает прикасаться друг к другу, но девушки танцуют близко, размахивая обнаженной грудью перед лицами клиентов. Вы могли бы вставить один, может быть, два, но не три листа бумаги между их сосками и губами мужчин ”. Эйнштейн на заднем сиденье фыркнул, как будто с отвращением. “Я согласен, парень”, - сказал ему Трэвис. Они миновали зловещего вида заведение с мигающими красными и желтыми лампочками и колеблющимися полосами синего и фиолетового неона, где вывеска обещала СЕКС-ШОУ в ПРЯМОМ ЭФИРЕ. Потрясенная Нора сказала: “Боже мой, есть ли другие шоу, где занимаются сексом с мертвецами?” Трэвис так сильно смеялся, что чуть не опрокинул на спину целую толпу глазеющих парней из колледжа. “Нет, нет, нет. Даже вырезка имеет некоторые пределы. Они имеют в виду ‘вживую", а не ‘в фильме’. Вы можете увидеть много секса в кино, в кинотеатрах, где показывают только порнографию, но это место обещает секс вживую, на сцене. Я не знаю, выполнят ли они свое обещание. ” “И я не хочу это выяснять!” Сказала Нора таким тоном, как будто она была Дороти из Канзаса и только что забрела в неописуемый новый район страны Оз. “Что мы здесь делаем?” “Это место, куда приходишь, когда пытаешься найти то, чего на Ноб Хилл не продают - например, молодых парней или действительно большое количество наркотиков. Или фальшивые водительские права и другие поддельные удостоверения личности ” “О”, - сказала она. “О, да, я понимаю. Эта территория контролируется преступным миром, такими людьми, как Корлеоне из ”Крестного отца". “Я уверен, что мафии принадлежит больше таких заведений, чем нет”, - сказал он, загоняя "Мерседес" на парковочное место у обочины. “Но никогда не совершайте ошибку, думая, что настоящая мафия - это кучка благородных милашек вроде Корлеоне”. Эйнштейн был согласен остаться в "Мерседесе". “Вот что я тебе скажу, мохнатая морда. Если нам по-настоящему повезет, - пошутил Трэвис, “ мы достанем и тебе новую личность. Мы превратим тебя в пуделя ”. Нора с удивлением обнаружила, что, когда на город опустились сумерки, бриз с залива стал достаточно прохладным, и им понадобились нейлоновые куртки на стеганой подкладке, которые они купили ранее днем. “Даже летом ночи здесь могут быть прохладными”, - сказал он. “Вскоре опускается туман. Накопленная за день жара поднимает его над водой”. Он был бы одет в куртку, даже если бы вечерний воздух был мягким, потому что он носил заряженный револьвер за поясом и нуждался в куртке, чтобы скрыть его. “Есть ли на самом деле шанс, что тебе понадобится пистолет?” - спросила она, когда они отходили от машины. “Вряд ли. Я ношу это в основном для удостоверения личности”. “А?” “Ты увидишь”. Она оглянулась на машину, где Эйнштейн с несчастным видом смотрел в заднее стекло. Ей было жаль оставлять его там. Но она была совершенно уверена, что даже если бы эти заведения допускали собак, такие места не были хороши для морального благополучия Эйнштейна. Трэвиса, казалось, интересовали исключительно те бары, вывески которых были либо на английском, либо на испанском, либо только на испанском. Некоторые места были совершенно убогими и не скрывали облупившуюся краску и заплесневелые ковровые покрытия, в то время как другие использовали зеркала и блестящее освещение, чтобы попытаться скрыть свою истинную природу тараканьих нор. Некоторые из них были действительно чистыми и дорого украшены. В каждом из них Трэвис разговаривал по-испански с барменом, иногда с музыкантами, если таковые были, и если у них был перерыв, и несколько раз раздавал сложенные двадцатидолларовые банкноты. Поскольку Нора не говорила по-испански, она не знала, о чем он спрашивал и почему платил этим людям. На улице, в поисках очередного непристойного заведения, он объяснил, что самой крупной нелегальной миграцией были мексиканцы, сальвадорцы, никарагуанцы - отчаявшиеся люди, спасающиеся от экономического хаоса и политических репрессий. Таким образом, на рынке фальшивых документов было больше испаноговорящих нелегалов, чем вьетнамцев, китайцев или представителей всех других языковых групп, вместе взятых. “Итак, самый быстрый способ выйти на поставщика фальшивой бумаги - через преступный мир латиноамериканцев”. “У вас есть зацепка?” Пока нет. Только обрывки. И, вероятно, девяносто девять процентов того, за что я заплатил, - чепуха, ложь. Но не волнуйтесь - мы найдем то, что нам нужно. Вот почему the Tenderloin не закрывается: люди, которые приходят сюда, всегда находят то, что им нужно ”. Люди, которые приходили сюда, удивляли Нору. На улицах, в барах топлесс можно было встретить кого угодно. Азиаты, латиноамериканцы, белые, чернокожие и даже индийцы смешались в алкогольном тумане, так что казалось, что расовая гармония была благотворным побочным эффектом стремления к греху. Вокруг расхаживали парни в кожаных куртках и джинсах, парни, которые выглядели как бандиты, чего она и ожидала. Но были также мужчины в деловых костюмах, опрятно подстриженные студенты колледжа, другие, одетые как ковбои, и здоровые серферы, которые выглядели так, словно вышли из старого фильма с Аннет Фуничелло. Бомжи сидели на тротуаре или стояли на углах, седые старые алкаши в вонючей одежде, и даже у некоторых типов в деловых костюмах был странный блеск в глазах, от которого хотелось убежать от них, но казалось, что большинство людей здесь были теми, кто сошел бы за обычных добропорядочных граждан в любом приличном районе. Нора была поражена. Не так уж много женщин было на улицах или в компании мужчин в барах. Нет, поправьте это: там были женщины, но они выглядели более похотливо, чем обнаженные танцовщицы, и лишь немногие из них, казалось, не продавались. В топлесс-баре под названием Hot Tips, вывески которого были написаны как на испанском, так и на английском языках, записанная рок-музыка была такой громкой, что у Норы разболелась голова. Шесть красивых девушек с изысканными телами, одетых только в туфли на шпильках и трусики-бикини с блестками, танцевали за столами, извиваясь, вертя грудями перед потными лицами мужчин, которые были либо загипнотизированы, либо улюлюкали и хлопали. Другие девушки топлесс, не менее симпатичные, были свидетелями. Пока Трэвис разговаривал по-испански с барменом, Нора заметила, что некоторые посетители оценивающе смотрят на нее. От них у нее мурашки побежали по коже. Она держала Трэвиса за руку. Ее нельзя было оторвать от него ломом. Вонь несвежего пива и виски, запах тела, многослойные ароматы различных дешевых духов и сигаретный дым делали воздух таким же тяжелым, как в паровой бане, хотя и менее полезным для здоровья. Нора стиснула зубы и подумала: "Я не буду болеть и выставлять себя дурой". Я просто не буду. После пары минут оживленного разговора Трэвис передал пару двадцаток бармену, и его направили в дальнюю часть зала, где на стуле у дверного проема, прикрытого плотной занавеской из бисера, сидел парень ростом с Арнольда Шварценеггера. На нем были черные кожаные штаны и белая футболка. Его руки казались огромными, как стволы деревьев. Его лицо выглядело так, словно было отлито из цемента, а серые глаза были почти прозрачными, как стекло. Трэвис заговорил с ним по-испански и передал ему две двадцатки. Музыка превратилась из оглушительного грохота в простой рев. Женщина, выступая в микрофон, сказала: “Хорошо, парни, если вам нравится то, что вы видите, тогда покажите это - начните набивать эти киски”. Нора дернулась от шока, но когда музыка зазвучала снова, она поняла, что подразумевалось под грубым объявлением: посетители должны были засовывать сложенные пяти- и десятидолларовые купюры в трусики танцовщиц. Халк в черных кожаных штанах встал со стула и провел их через расшитый бисером занавес в комнату шириной десять футов и длиной восемнадцать или двадцать футов, где еще шесть молодых женщин на высоких каблуках и в трусиках-бикини готовились сменить танцовщиц, уже стоявших на танцполе. Они проверяли свой макияж в зеркалах, наносили помаду или просто болтали друг с другом. Все они были (она видела) такими же красивыми, как и девушки перед входом. У некоторых из них были суровые лица, красивые, но жесткие, хотя другие были свежи, как школьные учителя. Все они были такого типа женщинами, которых, вероятно, имели в виду мужчины, когда говорили о “сложенных” девушках. Халк вел Трэвиса, а Трэвис вел Нору, держа ее за руку, через раздевалку к двери в другом конце. Когда они уходили, одна из танцовщиц топлесс - эффектная блондинка - положила руку на плечо Норы и пошла рядом с ней. “Ты новенькая, милая?” “Я? Нет. О, нет, я здесь не работаю”. Блондинка, которая была настолько хорошо одарена, что Нора почувствовала себя мальчишкой, сказала: “У тебя есть оборудование, милая”. “О, нет”, - это было все, что смогла сказать Нора. “Тебе нравится мое оборудование?” спросила блондинка. “Ну что ж, ты очень хорошенькая”, - сказала Нора. Блондинке Трэвис сказал: “Брось это, сестра. Леди так не раскачивается”. Блондинка мило улыбнулась. “Если она попробует, ей может понравиться”. Они прошли через дверь, вышли из раздевалки и оказались в узком, убогом, плохо освещенном коридоре, прежде чем Нора поняла, что ей сделали предложение. Женщина! Она не знала, смеяться ей или давиться. Вероятно, и то, и другое. Халк отвел их в офис в задней части здания и оставил, сказав: “Мистер Ван Дайн подойдет к вам через минуту”. В офисе были серые стены, серые металлические стулья, картотечные шкафы и серый металлический стол, который был потрепан и поцарапан. На голых стенах не висело ни фотографий, ни календарей. На столе не было ни ручек, ни блокнотов, ни отчетов. Помещение выглядело так, как будто им редко пользовались. Нора и Трэвис сидели на двух металлических стульях перед столом. Музыка из бара все еще была слышна, но уже не оглушала. Отдышавшись, Нора спросила: “Откуда они все берутся?” “Кто?” “Все эти симпатичные девушки с их идеальными сиськами, узкими попками и длинными ногами, и все они хотят… сделать это. Откуда их берется так много?” “За пределами Модесто есть племенная ферма”, - сказал Трэвис. Она уставилась на него, разинув рот. Он засмеялся и сказал: “Извините. Я все время забываю, насколько вы невинны, миссис Корнелл”. Он поцеловал ее в щеку. Его щетина немного царапнула, но это было приятно. Несмотря на то, что он был одет во вчерашнюю одежду и не брился, он казался чистым, как хорошо вымытый младенец, по сравнению с тем испытанием, которое они преодолели, чтобы добраться до этого офиса. Он сказал: “Я должен ответить тебе прямо, потому что ты не понимаешь, когда я шучу”. Она моргнула: “Значит, за пределами Модесто нет животноводческой фермы?” “Нет. Есть разные девушки, которые это делают. Девушки, которые надеются пробиться в шоу-бизнес, едут в Лос-Анджелес, чтобы стать кинозвездами, но у них ничего не получается, поэтому они перебираются в такие места, как это в Лос-Анджелесе, или на север, в Сан-Франциско, или в Вегас. Большинство из них достаточно приличные ребята. Они рассматривают это как временное явление. Очень хорошие деньги можно быстро заработать. Это способ сделать ставку, прежде чем снова попробовать себя в Голливуде. Тогда есть некоторые, ненавидящие себя, которые делают это, чтобы унизить себя. Другие восстают против своих родителей, от своих первых мужей, от всего этого проклятого мира. А некоторые - проститутки ”. “Проститутки встречаются здесь с клиентами… здесь?” - спросила она. “Может быть, а может и нет. Некоторые, вероятно, танцуют, чтобы иметь объяснимый источник дохода, когда налоговое управление США стучится в их двери. Они сообщают о своих заработках в качестве танцоров, что дает им больше шансов скрыть то, что они зарабатывают на показательных трюках ”. “Это печально”, - сказала она. “Да. В некоторых случаях… во большом количестве случаев это чертовски печально ”. Очарованная, она спросила: “Мы получим фальшивые удостоверения личности от этого Ван Дайна?” “Я думаю, что да”. Она серьезно посмотрела на него. “Ты действительно знаешь, что к чему, не так ли?” “Тебя беспокоит, что я знаю такие места, как это?” Она на мгновение задумалась. Затем: “Нет. На самом деле ... если женщина собирается жениться, я полагаю, это должен быть мужчина, который знает, что делать в любой ситуации. Это придает мне много уверенности ”. “Во мне?” “В вас, да, и в уверенности, что мы пройдем через это все правильно, что мы спасем Эйнштейна и самих себя”. “Уверенность - это хорошо. Но в ”Дельта Форс" одна из первых вещей, которую ты узнаешь, - это то, что чрезмерная самоуверенность может привести к твоей гибели ". Дверь открылась, и халк вернулся с круглолицым мужчиной в сером костюме, синей рубашке и черном галстуке. “Ван Дайн”, - представился вновь прибывший, но не предложил пожать ему руку. Он обошел стол и сел в кресло с пружинной спинкой. У него были редеющие светлые волосы и гладкие, как у младенца, щеки. Он выглядел как биржевой маклер из телевизионной рекламы: эффективный, умный, исполненный благих намерений и ухоженный. “Я хотел поговорить с вами, потому что хочу знать, кто распространяет эту ложь обо мне”. Трэвис сказал: “Нам нужны новые удостоверения личности - водительские права, карточки социального страхования, все остальное. Первоклассное, с полной копией, а не мусор”. “Именно об этом я и говорю”, - сказал Ван Дайн. Он вопросительно поднял брови. “Откуда, черт возьми, вы взяли, что я занимаюсь такого рода бизнесом? Боюсь, вас неправильно информировали ”. “Нам нужна первоклассная бумага с полной копией”, - повторил Трэвис. Ван Дайн уставился на него, на Нору. “Позвольте мне взглянуть на ваш бумажник. И на вашу сумочку, мисс”. Положив бумажник на стол, Трэвис сказал Норе: “Все в порядке”. Она неохотно положила свою сумочку рядом с бумажником. “Пожалуйста, встаньте и позвольте Цезарю обыскать вас”, - сказал Ван Дайн. Трэвис встал и жестом велел Норе тоже встать. Цезарь, громила с цементным лицом, обыскал Трэвиса с возмутительной тщательностью, нашел "Магнум" .357 калибра и положил его на стол. Он был еще более внимателен к Норе, расстегивая ее блузку и смело ощупывая чашечки лифчика в поисках миниатюрного микрофона, батарейки и диктофона. Она покраснела и не допустила бы этой близости, если бы Трэвис не объяснил ей, чего искал Цезарь, кроме того, Цезарь все время оставался бесстрастным, как будто он был машиной без потенциала эротического отклика. Когда Цезарь закончил с ними, они сели, пока Ван Дайн рылся в бумажнике Трэвиса, а затем в сумочке Норы. Она боялась, что он заберет их деньги, ничего не дав им взамен, но его, похоже, интересовали только их документы и мясницкий нож, который Нора все еще носила с собой. Трэвису Ван Дайн сказал: “Хорошо. Если бы ты был полицейским, тебе бы не разрешили носить ”Магнум" " - он вытащил цилиндр и посмотрел на патроны, заряженные "магнумами". ACLU оторвал бы тебе задницу ”. Он улыбнулся Норе. “Ни одна женщина-полицейский не носит с собой мясницкий нож ”. Внезапно она поняла, что имел в виду Трэвис, когда сказал, что носит револьвер не для защиты, а из-за его ценности как удостоверения личности. Ван Дайн и Трэвис немного поторговались, в конце концов остановившись на шестидесяти пяти сотнях в качестве цены за два комплекта удостоверений личности с “полной резервной копией”. Их вещи, включая мясницкий нож и револьвер, были им возвращены. Из серого офиса они последовали за Ван Дайном в узкий холл, где он отпустил Цезаря, затем к тускло освещенной бетонной лестнице, ведущей в подвал под Hot Tips, где рок-музыка дополнительно фильтровалась бетонным полом. Нора не была уверена, что ожидала найти в подвале: возможно, мужчин, которые все были похожи на Эдварда 0. Робинсона, носили зеленые очки на резинках и трудились на старинных печатных машинах, производя не только фальшивые удостоверения личности, но и пачки фальшивой валюты. То, что она обнаружила, вместо этого, удивило ее. Лестница заканчивалась в кладовке с каменными стенами размером примерно сорок на тридцать футов. Принадлежности для бара были сложены штабелями на высоте плеча. Они прошли по узкому проходу, образованному картонными коробками с виски, пивом и салфетками для коктейлей, к стальной противопожарной двери в задней стене. Ван Дайн нажал кнопку в дверном проеме, и камера видеонаблюдения с замкнутым контуром издала мурлыкающий звук, снимая их. Дверь была открыта изнутри, и они прошли в комнату поменьше с приглушенным освещением, где двое молодых бородатых парней работали за двумя из семи компьютеров, выстроившихся на рабочих столах вдоль одной стены. На первом парне были мягкие ботинки Rockport, брюки сафари, пояс-паутинка и хлопковая рубашка сафари. На другом были кроссовки Reeboks, джинсы и толстовка с изображением Трех марионеток. Они выглядели почти как близнецы, и оба напоминали молодые версии Стивена Спилберга. Они были так увлечены своей компьютерной работой, что не смотрели на Нору, Трэвиса и Ван Дайна, но им тоже было весело, они оживленно разговаривали сами с собой, со своими машинами и друг с другом на языке высоких технологий, который не имел никакого смысла для Норы. В комнате также работала женщина лет двадцати с небольшим. У нее были короткие светлые волосы и странно красивые глаза цвета пенни. Пока Ван Дайн разговаривал с двумя парнями за компьютерами, женщина отвела Трэвиса и Нору в дальний конец комнаты, посадила их перед белым экраном и сфотографировала для получения фальшивых водительских прав. Когда блондинка исчезла в темной комнате, чтобы проявить пленку, Трэвис и Нора присоединились к Ван Дайну за компьютерами, где молодые люди с удовольствием работали. Нора наблюдала, как они заходили на предположительно защищенные компьютеры Калифорнийского департамента автотранспорта и Администрации социального обеспечения, а также других федеральных учреждений, учреждений штата и местных органов власти. Когда я сказал мистеру Ван Дайну, что хочу иметь удостоверение личности с "полной копией", - объяснил Трэвис, - я имел в виду, что водительские права должны выдерживать проверку, если нас когда-нибудь остановит дорожный патруль, который их проверит. Лицензии, которые мы получаем, неотличимы от настоящих. Эти ребята вставляют наши новые имена в файлы DMV, фактически создавая компьютерные записи об этих лицензиях в банках данных штата ”. Ван Дайн сказал: “Адреса, конечно, фальшивые. Но когда вы где-нибудь поселяетесь под своими новыми именами, вы просто подаете заявление в DMV о смене адреса, как того требует закон, и тогда вы будете совершенно законны. Мы устанавливаем, что срок действия этих лицензий истекает примерно через год, после чего вы отправитесь в офис DMV, пройдете обычный тест и получите совершенно новые лицензии, потому что ваши новые имена есть в их файлах. ” “Какие у нас новые имена?” Поинтересовалась Нора. “Видите ли, - сказал Ван Дайн, говоря со спокойной уверенностью и терпением биржевого брокера, объясняющего рынок новому инвестору, - мы должны начать со свидетельств о рождении. Мы храним компьютерные файлы о младенческих смертях по всей западной части Соединенных Штатов, начиная по крайней мере с пятидесяти лет. Мы уже просмотрели эти списки по годам рождения каждого из вас, пытаясь найти детей, которые умерли с вашим цветом волос и глаз, а также с вашими именами, просто потому, что вам проще не менять ни имя, ни фамилию. Мы нашли маленькую девочку, Нору Джин Эймс, родившуюся двенадцатого октября того же года, что и вы, и которая умерла месяц спустя, прямо здесь, в Сан-Франциско. У нас есть лазерный принтер с практически бесконечным выбором стилей печати и размеров, с помощью которого мы уже изготовили факсимильное изображение свидетельства о рождении, которое в то время использовалось в Сан-Франциско, и на нем стоит имя Норы Джин, vital statistics. Мы сделаем две ксерокопии, и вы получите обе. Затем мы подключились к файлам социального страхования и присвоили номер Норы Джин Эймс, которой он никогда не присваивался, а также создали историю налоговых платежей по социальному обеспечению. ” Он улыбнулся. “Вы уже заплатили достаточно кварталов, чтобы иметь право на пенсию при выходе на пенсию. Аналогичным образом, у Налогового управления США теперь есть компьютерные записи, которые показывают, что вы работали официанткой в полудюжине городов и что вы добросовестно платили налоги каждый год. ” Трэвис сказал: “Имея свидетельство о рождении и законный номер социального страхования, они смогли получить водительские права, за которыми стояло бы настоящее удостоверение личности”. “Значит, я Нора Джин Эймс? Но если ее свидетельство о рождении зарегистрировано, то и свидетельство о смерти тоже. Если кто-то хотел проверить ...” Ван Дайн покачал головой. “В те дни свидетельства о рождении и смерти были строго бумажными документами, никаких компьютерных файлов. И поскольку оно разбазаривает больше денег, чем тратит разумно, у правительства никогда не было средств для переноса записей докомпьютерной эры в электронные банки данных. Итак, если у кого-то возникнут подозрения на ваш счет, они не смогут просто просмотреть записи о смерти в компьютере и узнать правду ровно за две минуты. Им придется пойти в здание суда, покопаться в файлах коронера за тот год и найти свидетельство о смерти Норы Джин. Но этого не произойдет , потому что часть нашей услуги включает в себя удаление сертификата Норы Джин из открытых архивов и уничтожение теперь, когда вы приобрели ее личность. ” “Мы увлекаемся TRW, агентством кредитных отчетов”, - с явным восторгом сказал один из двойников Спилберга. Нора видела данные, мелькающие на зеленых экранах, но ничто из этого не имело для нее никакого значения. “Они создают надежные кредитные истории для наших новых удостоверений личности”, - сказал ей Трэвис. “К тому времени, как мы где-нибудь осядем и подадим заявление о смене адреса в DMV и TRW, наш почтовый ящик будет завален предложениями по кредитным картам - Visa, MasterCard, возможно, даже American Express и Carte Blanche”. “Нора Джин Эймс”, - оцепенело произнесла она, пытаясь осознать, как быстро и основательно выстраивалась ее новая жизнь. Поскольку они не смогли найти младенца, умершего в год рождения Трэвиса, с его именем, ему пришлось довольствоваться именем Сэмюэл Спенсер Хайатт, который родился в январе того года и погиб в марте того же года в Портленде, штат Орегон. Смерть будет вычеркнута из публичных записей, а новая личность Трэвиса выдержит довольно пристальное изучение. Исключительно ради забавы (по их словам) бородатые молодые операторы установили военный рекорд Трэвиса, зачислив ему шесть лет службы в морской пехоте и наградив его орденом "Пурпурное сердце" плюс парой благодарностей за храбрость во время миротворческой миссии, обернувшейся насилием на Ближнем Востоке. К их радости, он спросил, могут ли они также оформить действующую лицензию брокера по недвижимости на его новое имя, и в течение двадцати пяти минут они взломали нужные банки данных и выполнили работу. “Кекс и пирожное”, - сказал один из молодых людей. “Торт и пирожное”, - эхом повторил другой. Нора нахмурилась, не понимая. “Проще простого”, - объяснил один из них. “Проще простого”, - сказал другой. “Торт и пирожное”, - сказала Нора, кивая. Блондинка с глазами цвета медного гроша вернулась, неся водительские права с фотографиями Трэвиса и Норы. “Вы оба довольно фотогеничны”, - сказала она. Через два часа двадцать минут после встречи с Ван Дайном они оставили "Горячие подсказки" с двумя конвертами из плотной бумаги, содержащими различные документы, подтверждающие их новые личности. Выйдя на улицу, Нора почувствовала легкое головокружение и всю обратную дорогу к машине держалась за руку Трэвиса. Пока они были в Горячих точках, город окутал туман. Мигающие огни и переливающийся неон Вырезки были смягчены, но при этом странно увеличены туманом, так что казалось, что каждый кубический сантиметр ночного воздуха был залит странными огнями, а северное сияние опускалось до уровня земли. Эти грязные улочки имели определенную таинственность и дешевое очарование после наступления темноты, в тумане, но не в том случае, если вы сначала увидели их при дневном свете и запомнили увиденное. В "Мерседесе" Эйнштейн терпеливо ждал. “В конце концов, я не могла устроить так, чтобы тебя превратили в пуделя”, - сказала ему Нора, пристегивая ремень безопасности. “Но мы, конечно, привели себя в порядок. Эйнштейн, поздоровайся с Сэмом Хайаттом и Норой Эймс ”. Ретривер высунул голову с переднего сиденья, посмотрел на нее, посмотрел на Трэвис фыркнул, как бы говоря, что им его не одурачить, что он знает, кто они такие. Обращаясь к Трэвису, Нора сказала: “Ваша антитеррористическая подготовка ... это там вы узнали о таких местах, как Горячие точки, о людях вроде Ван Дайна? Это там террористы получают новые удостоверения личности, как только проникают в страну? ” Да, некоторые обращаются к таким людям, как Ван Дайн, хотя и не обычно. Советы снабжают документами большинство террористов. Van Dyne обслуживает в основном обычных нелегальных иммигрантов, хотя и не бедных, и криминальных типов, стремящихся избежать ордеров на арест ”. Когда он заводил машину, она сказала: “Но если ты смог найти Ван Дайна, возможно, люди, которые ищут нас, смогут найти его”. “Возможно. Это займет у них некоторое время, но, возможно, они смогут ”. “Тогда они узнают все о наших новых личностях”. “Нет”, - сказал Трэвис. Он включил размораживатель и дворники, чтобы удалить конденсат с внешней стороны стекла. “Ван Дайн не вел записей. Он не хочет, чтобы его поймали с доказательствами того, что он делает. Если власти когда-нибудь доберутся до него и войдут туда с ордерами на обыск, они не найдут в компьютерах Ван Дайна ничего, кроме бухгалтерских записей и записей о закупках по горячим следам. Пока они ехали по городу, направляясь к мосту Золотые ворота, Нора зачарованно смотрела на людей на улицах и в других машинах, причем не только в Вырезке, но и в каждом районе, через который они проезжали. Она задавалась вопросом, сколько из них жили под теми именами и личностями, с которыми родились, и сколько были подменышами, как она и Трэвис. “Менее чем за три часа мы полностью изменились”, - сказала она. “В каком мире мы живем, да? Больше всего на свете высокие технологии означают именно это - максимальную текучесть. Весь мир становится все более текучим, податливым. Большинство финансовых транзакций в настоящее время осуществляются с помощью электронных денег, которые перемещаются из Нью-Йорка в Лос-Анджелес - или по всему миру - за считанные секунды. Деньги пересекают границы в мгновение ока; их больше не нужно провозить контрабандой мимо охраны. Большинство записей хранятся в виде электрических зарядов, которые считывают только компьютеры. Так что все текуче. Идентичности изменчивы. Прошлое изменчиво”. Нора сказала: “В наши дни даже генетическая структура вида изменчива”. Эйнштейн выразил согласие. Нора сказала: “Страшно, не так ли?” “Немного”, - сказал Трэвис, когда они приблизились к украшенному светом южному входу на затянутый туманом мост Золотые Ворота, который был почти невидим в тумане. “Но максимальная текучесть - это, в принципе, хорошо. Социальная и финансовая текучесть гарантирует свободу. Я верю - и надеюсь, - что мы приближаемся к эпохе, когда роль правительств неизбежно сократится, когда не будет возможности регулировать и контролировать людей так тщательно, как это было возможно в прошлом. Тоталитарные правительства не смогут удержаться у власти ”. “Как же так?” “Ну, как диктатура может контролировать своих граждан в высокотехнологичном обществе максимальной текучести? Единственный способ - не допустить вторжения высоких технологий, запечатать границы и жить полностью в более раннюю эпоху. Но это было бы национальным самоубийством для любой страны, которая попробовала бы это. Они не могли конкурировать. Через несколько десятилетий они были бы современными аборигенами, примитивными по стандартам цивилизованного мира высоких технологий. Прямо сейчас, например, Советы пытаются ограничить использование компьютеров в своей оборонной промышленности, что ненадолго. Им придется компьютеризировать всю свою экономику и научить своих людей пользоваться компьютерами - и тогда как они могут закручивать гайки, когда их гражданам предоставлены средства манипулировать системой и срывать ее контроль над ними? ” При въезде на мост плата за проезд в северном направлении взиматься не была. Они въехали на пролет, где ограничение скорости было резко снижено из-за погоды. Глядя на призрачный скелет моста, который блестел от конденсата и исчезал в тумане, Нора сказала: “Вы, кажется, думаете, что через десятилетие или два мир превратится в рай”. “Не рай”, - сказал он. “Легче, богаче, безопаснее, счастливее. Но и не рай. В конце концов, по-прежнему будут существовать все проблемы человеческого сердца и все потенциальные болезни человеческого разума. И новый мир обязательно принесет нам новые опасности, а также благословения ”. “Как то существо, которое убило вашего домовладельца”, - сказала она. “Да”. Эйнштейн зарычал на заднем сиденье. 12 В тот четверг днем, 26 августа, Винс Наско поехал к Джонни Прослушке Сантини в Сан-Клементе, чтобы забрать отчет за прошлую неделю, когда он узнал об убийстве Теда Хокни в Санта-Барбаре накануне вечером. Состояние трупа, особенно отсутствие глаз, связывало его с Посторонним. Джонни также выяснил, что АНБ незаметно взяло на себя юрисдикцию по этому делу, что убедило Винса в том, что оно связано с беглецами из "Банодайн". В тот вечер он взял газету и за ужином из морепродуктов "энчиладас" и "Дос Эквис" в мексиканском ресторане прочитал о Хокни и о человеке, который снимал дом, где произошло убийство, - Трэвисе Корнелле. Пресса сообщала, что Корнелл, бывший брокер по недвижимости, который когда-то был членом Delta Force, держал в доме пантеру и что кошка убила Хокни, но Винс знал, что кошка - это чушь собачья, просто легенда для прикрытия. Копы сказали, что хотят поговорить с Корнеллом и с неизвестной женщиной, которую видели с ним, хотя они не выдвигали против них никаких обвинений. В статье также была одна строчка о собаке Корнелла: “Корнелл и женщина, возможно, путешествуют с золотистым ретривером”. Если я смогу найти Корнелла, подумал Винс, я найду собаку. Это был его первый перерыв, и он подтвердил его ощущение, что владение ретривером было частью его великой судьбы. Чтобы отпраздновать, он заказал еще энчиладас из морепродуктов и пива. 13 Трэвис, Нора и Эйнштейн остановились в четверг вечером в мотеле в округе Марин, к северу от Сан-Франциско. Они купили в круглосуточном магазине упаковку из шести банок "Сан Мигель", курицу навынос, печенье и салат из капусты в ресторане быстрого питания и поужинали поздним ужином в номере. Эйнштейну понравилась курица, и он проявил значительный интерес к пиву. Трэвис решил налить полбутылки в новую желтую пластиковую миску, которую они купили для ретривера во время похода по магазинам ранее в тот же день. “Но не больше половины бутылки, как бы вам это ни нравилось. Я хочу, чтобы вы были трезвы для некоторых вопросов и ответов. ” После ужина они втроем сели на кровать королевских размеров, и Трэвис развернул игру "Скрэббл". Он положил доску вверх ногами на матрас, так, чтобы игровая поверхность была скрыта, и Нора помогла ему разложить все игровые фишки с буквами по двадцати шести стопкам. Эйнштейн наблюдал за происходящим с интересом и, казалось, даже слегка не опьянел от выпитой полбутылки "Сан-Мигеля". “Хорошо, ” сказал Трэвис, - мне нужны более подробные ответы, чем мы смогли получить с помощью вопросов "да" и "нет". Мне пришло в голову, что это может сработать”. “Изобретательно”, - согласилась Нора. Обращаясь к собаке, Трэвис сказал: “Я задаю тебе вопрос, а ты указываешь буквы, необходимые для написания ответа, по одной букве за раз, слово за словом. Ты понял?” Эйнштейн подмигнул Трэвису, посмотрел на стопки плиток с буквами, снова поднял глаза на Трэвиса и ухмыльнулся. Трэвис сказал: “Хорошо. Вы знаете название лаборатории, из которой сбежали?” Эйнштейн уткнулся носом в груду Bs. Нора взяла плитку из стопки и положила ее на ту часть доски, которую Трэвис оставил свободной. Меньше чем через минуту собака произнесла по буквам "БАНОДАЙН". “Банодайн”, - задумчиво произнес Трэвис. “Никогда о нем не слышал. Это полное название?” Эйнштейн поколебался, затем начал подбирать другие буквы, пока не вывел по буквам "BANODYNE LABORATORIES INC." Трэвис записал ответ в блокноте из канцелярских принадлежностей мотеля, затем разложил все плитки по отдельным стопкам. “Где находится Banodyne?” ИРВИН. Это имеет смысл, ” сказал Трэвис. “Я нашел тебя в лесу к северу от Ирвайна. Хорошо… Я нашел тебя во вторник, восемнадцатого мая. Когда вы сбежали из Банодайна?” Эйнштейн уставился на плитки, заскулил и не сделал никакого выбора. “Из всего прочитанного вами, - сказал Трэвис, - вы узнали о месяцах, неделях, днях и часах. Теперь у вас есть чувство времени”. Посмотрев на Нору, собака снова заскулила. Она сказала: “Сейчас у него есть чувство времени, но у него его не было, когда он сбежал, поэтому трудно вспомнить, как долго он был в бегах”. Эйнштейн сразу же начал указывать буквы: ЭТО ВЕРНО. “Знаете ли вы имена каких-либо исследователей из Banodyne?” ДЭВИС УЭЗЕРБИ. Трэвис записал имя. “Есть еще какие-нибудь?” Часто колеблясь при рассмотрении возможных вариантов написания, Эйнштейн в конце концов создал ЛОУФОНА ХЕЙНСА, Эла ХАДСТУНА и еще нескольких. Отметив их всех на бланке мотеля, Трэвис сказал: “Это, должно быть, некоторые из тех, кто ищет вас”. ДА. И ДЖОНСОН. “Джонсон?” Спросила Нора. “Он один из ученых?” нет. Ретривер на мгновение задумался, изучил стопки писем и, наконец, продолжил: ОХРАНА. “Он начальник службы безопасности в ”Банодайн"?" Спросил Трэвис. НЕТ. БОЛЬШЕ. “Вероятно, какой-то федеральный агент”, - сказал Трэвис Норе, когда она раскладывала письма по стопкам. Обращаясь к Эйнштейну, Нора спросила: “Ты знаешь имя этого Джонсона?” Эйнштейн уставился на буквы и замяукал, и Трэвис уже собирался сказать ему, что ничего страшного, если он не знает имени Джонсона, но тут пес попытался произнести его по буквам: ЛЕМУОЛ. “Такого названия не существует”, - сказала Нора, забирая письма. Эйнштейн попробовал еще раз: ЛАМЮЛЛ. Затем еще раз: ЛИМУУЛ. “Это тоже не имя”, - сказал Трэвис. В третий раз: ПУСТЬ ТАК И БУДЕТ. Трэвис понял, что собака с трудом произносит имя фонетически. Он выбрал шесть собственных плиток с буквами: ЛЕМЮЭЛЬ. “Лемюэль Джонсон”, - сказала Нора. Эйнштейн наклонился вперед и уткнулся носом ей в шею. Он заерзал от удовольствия, что донес до них это имя, и пружины кровати в мотеле заскрипели. Затем он перестал тереться носом о Нору и произнес заклинание "ТЕМНЫЙ ЛЕМЮЭЛЬ". “Темный?” Спросил Трэвис. “Под ‘темным’ ты подразумеваешь, что Джонсон… злой?” НЕТ. ТЕМНОТА. Нора сложила письма обратно и спросила: “Опасно?” Эйнштейн фыркнул на нее, затем на Трэвиса, как бы говоря, что иногда они были невыносимо тупоголовыми. НЕТ. ТЕМНЫМИ. Какое-то время они сидели молча, размышляя, и наконец Трэвис сказал: “Черный! Вы хотите сказать, что Лемюэль Джонсон - черный человек ”. Эйнштейн тихо фыркнул, покачал головой вверх-вниз, поводил хвостом взад-вперед по покрывалу. Он указал девятнадцать букв, свой самый длинный ответ: ДЛЯ ВАС ЕЩЕ ЕСТЬ НАДЕЖДА. Нора рассмеялась. Трэвис сказал: “Умник”. Но он был взволнован, переполнен радостью, которую ему было бы трудно описать, если бы от него потребовалось выразить это словами. Они общались с ретривером в течение многих недель, но плитки для игры в Скрэббл придали их общению гораздо большее измерение, чем они наслаждались ранее. Больше, чем когда-либо, Эйнштейн казался им их собственным ребенком. Но было также опьяняющее чувство прорыва сквозь барьеры обычного человеческого опыта, чувство трансцендентности. Эйнштейн, конечно, не был обычной дворняжкой, и его высокий интеллект был скорее человеческим, чем собачьим, но он был собакой - больше, чем чем-либо другим, собакой - и его интеллект все еще качественно отличался от человеческого, поэтому в этом межвидовом диалоге неизбежно присутствовало сильное ощущение тайны и великого чуда. Глядя на "ДЛЯ ВАС ЕЩЕ ЕСТЬ НАДЕЖДА", Трэвис подумал, что в этом послании можно прочесть более широкий смысл, что оно может быть обращено ко всему человечеству. В течение следующих получаса они продолжали допрашивать Эйнштейна, и Трэвис записывал ответы собаки. Со временем они обсудили желтоглазого зверя, убившего Теда Хокни. “Что это за чертова штука?” Спросила Нора. АУТСАЙДЕР. Трэвис спросил: “‘Посторонний’? Что ты имеешь в виду?” ТАК ОНИ ЭТО НАЗВАЛИ. “Люди в лаборатории?” Спросил Трэвис. “Почему они назвали это ”Аутсайдером"?" ПОТОМУ ЧТО ЭТОМУ НЕ МЕСТО. Нора сказала: “Я не понимаю”. ДВА УСПЕХА. Я И ЭТО. Я СОБАКА. ЭТОМУ НЕТ НАЗВАНИЯ. АУТСАЙДЕР. Трэвис спросил: “Оно еще и разумное?” ДА. “Такой же умный, как ты?” ВОЗМОЖНО. “Господи”, - потрясенно произнес Трэвис. Эйнштейн издал несчастный звук и положил голову на колено Норы, ища утешения, которое могли бы дать ему ласки. Трэвис сказал: “Зачем им создавать подобную вещь?” Эйнштейн вернулся к стопкам писем: УБИВАТЬ ЗА НИХ. холодок пробежал по спине Трэвиса и просочился глубоко в него. “Кого они хотели этим убить?” ВРАГ. “Какой враг?” Спросила Нора. НА ВОЙНЕ. С пониманием пришло отвращение, граничащее с тошнотой. Трэвис откинулся на спинку кровати. Он вспомнил, как говорил Норе, что даже мир без нужды и со всеобщей свободой был бы далек от рая из-за всех проблем человеческого сердца и всех потенциальных болезней человеческого разума. Обращаясь к Эйнштейну, сказал он. “Итак, вы говорите нам, что Аутсайдер - это прототип генетически модифицированного солдата. Что-то вроде ... очень умной, смертоносной полицейской собаки, созданной для поля боя”. ОНО БЫЛО СОЗДАНО, ЧТОБЫ УБИВАТЬ. ОНО ХОЧЕТ УБИВАТЬ. Читая слова, когда она раскладывала плитки, Нора была потрясена. “Но это безумие. Как можно было контролировать такую вещь? Как можно было рассчитывать на то, что она не повернется против своих хозяев?” Трэвис наклонился вперед со спинки кровати. Обращаясь к Эйнштейну, он сказал: “Почему Посторонний ищет тебя?” НЕНАВИДИТ МЕНЯ. “Почему оно ненавидит тебя?” НЕ ЗНАЮ. Когда Нора ставила буквы на место, Трэвис спросил: “Оно продолжит искать тебя?” ДА. НАВСЕГДА. “Но как нечто подобное может двигаться незаметно?” НОЧЬЮ. “Тем не менее.. КАК КРЫСЫ, ДВИЖУТСЯ НЕЗАМЕТНО. Озадаченно спросила Нора. “Но как он тебя отслеживает?” ЧУВСТВУЕТ МЕНЯ. “Чувствует тебя? Что ты имеешь в виду?” - спросила она. Ретривер долго ломал голову над этим вопросом, несколько раз ошибался с ответом и, наконец, сказал: "НЕ МОГУ ОБЪЯСНИТЬ". “Ты тоже это чувствуешь?” Спросил Трэвис. ИНОГДА. “Ты чувствуешь это сейчас?” ДА. ДАЛЕКО ОТСЮДА. “Очень далеко”, - согласился Трэвис. “За сотни миль. Он действительно может чувствовать тебя и отслеживать с такого расстояния?” ЕЩЕ ДАЛЬШЕ. “Это отслеживание вашего потока?” ПРИБЛИЖАЮТСЯ. Холод в душе Трэвиса становился все ледянее. “Когда оно найдет тебя?” НЕ ЗНАЮ. Пес выглядел удрученным, и его снова била дрожь. “Скоро? Скоро ли ты почувствуешь это?” МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ СКОРО. Трэвис увидел, что Нора побледнела. Он положил руку ей на колено и сказал: “Мы не будем убегать от этого всю оставшуюся жизнь. Будь мы прокляты, если будем. Мы найдем место, чтобы успокоиться и подождать, место, где мы сможем подготовить защиту и где у нас будет уединение, чтобы разобраться с Чужаком, когда он прибудет ”. Дрожа, Эйнштейн указал носом на другие буквы, и Трэвис разложил плитки: "Я ДОЛЖЕН ИДТИ". “Что вы имеете в виду?” Спросил Трэвис, кладя плитки на место. Я ПОДВЕРГАЮ ВАС ОПАСНОСТИ. Нора обняла ретривера и прижала его к себе. “Даже не думай о таких вещах. Ты часть нас. Вы семья, черт бы вас побрал, мы все семья, мы все в этом вместе, и мы выдержим это вместе, потому что так поступают семьи ”. Она перестала обнимать пса и взяла его голову обеими руками, встретившись с ним нос к носу, заглянула глубоко в его глаза. “Если бы я проснулась однажды утром и обнаружила, что ты бросил нас, это разбило бы мне сердце”. В ее глазах блестели слезы, голос дрожал. “Ты понимаешь меня, мохнатая морда? Мое сердце было бы разбито, если бы ты ушел один ”. Собака оторвалась от нее и снова начала выбирать плитки с буквами: "Я БЫ УМЕР". “Ты умрешь, если оставишь нас?” Спросил Трэвис. Собака выбрала еще несколько букв, подождала, пока они изучат слова, затем серьезно посмотрела на каждую из них, чтобы убедиться, что они поняли, что она имела в виду: Я БЫ УМЕР От ОДИНОЧЕСТВА. ЧАСТЬ ВТОРАЯ Страж Только Любовь способна объединить живые существа таким образом, чтобы завершить их и самореализоваться, ибо только она берет их и соединяет через то, что глубже всего в них самих. Pierre Teilhard de Chardin Большей любви, чем у этого человека, нет ни у кого: что он отдал свою жизнь за своими друзьями. Евангелие от святого Иоанна ВОСЕМЬ 1 В четверг, когда Нора ехала в офис доктора Вайнгольда, Трэвис и Эйнштейн отправились на прогулку по поросшим травой холмам и через лес за домом, который они купили в прекрасном прибрежном районе Калифорнии под названием Биг-Сур. На безлесных холмах осеннее солнце нагревало камни и отбрасывало рассеянные тени от облаков. Легкий ветерок с Тихого океана шелестел в сухой золотистой траве. На солнце воздух был мягким, ни жарким, ни прохладным. Трэвису было удобно в джинсах и рубашке с длинными рукавами. У него было короткоствольное помповое ружье Mossberg с пистолетной рукояткой 12-го калибра. Он всегда брал его с собой на прогулки. Если он когда-нибудь встретит кого-нибудь, кто спросит об этом, он намеревался сказать им, что охотится на гремучих змей. Там, где деревья росли наиболее буйно, ясное утро казалось поздним вечером, а воздух был достаточно прохладным, чтобы Трэвис порадовался, что на нем фланелевая рубашка. Массивные сосны, несколько небольших рощ гигантских секвой и разнообразные лиственные породы предгорий пропускали солнце и оставляли большую часть лесной подстилки в вечных сумерках. Местами подлесок был густым: растительность включала низкие, непроходимые заросли вечнозеленых дубов, которые иногда называют “чапараль”, плюс множество папоротников, которые процветали из-за частых туманов и постоянной влажности воздуха на морском побережье. Эйнштейн неоднократно вынюхивал следы кугуара и настаивал на том, чтобы показать Трэвису следы больших кошек на влажной лесной почве. К счастью, он полностью осознавал опасность преследования горного льва и смог подавить свое естественное желание подкрасться к ним. Собака довольствовалась простым наблюдением за местной фауной. Часто можно было увидеть пугливых оленей, поднимающихся или спускающихся по их тропам. Енотов было много, и наблюдать за ними было забавно, и хотя некоторые из них были довольно дружелюбны, Эйнштейн знал, что они могут стать противными, если он случайно их напугает; он решил держаться на почтительном расстоянии. На других прогулках ретривер был встревожен, обнаружив, что белки, к которым он мог безопасно подойти, были напуганы им. Они застыли от страха, смотрели дикими глазами, маленькие сердечки заметно колотились. ПОЧЕМУ БЕЛКИ БОЯТСЯ? как-то вечером он спросил Трэвиса. “Инстинкт”, - объяснил Трэвис. “Ты собака, а они инстинктивно знают, что собаки нападут и убьют их”. НЕ Я. “Нет, не ты”, - согласился Трэвис, взъерошив шерсть собаки. “Ты бы не причинил им вреда. Но белки не знают, что ты другой, не так ли? Для них ты выглядишь как собака и пахнешь как собака, так что тебя нужно бояться, как собаки ”. Мне НРАВЯТСЯ БЕЛКИ. “Я знаю. К сожалению, они недостаточно умны, чтобы понять это”. Следовательно, Эйнштейн держался на расстоянии от белок и изо всех сил старался не пугать их, часто прогуливаясь мимо, повернув голову в другую сторону, как будто не замечая их. В этот особенный день их интерес к белкам, оленям, птицам, енотам и необычной лесной флоре был минимальным. Даже виды Тихого океана их не заинтересовали. Сегодня, в отличие от других дней, они гуляли только для того, чтобы скоротать время и отвлечься от мыслей о Норе. Трэвис несколько раз посмотрел на часы и выбрал кружной маршрут, который привел бы их обратно к дому в час дня, когда ожидалось возвращение Норы. Это было двадцать первого октября, через восемь недель после того, как они приобрели новые удостоверения личности в Сан-Франциско. После долгих раздумий они решили отправиться на юг, существенно сократив расстояние, которое пришлось бы преодолеть Постороннему, чтобы дотронуться до Эйнштейна. Они не смогли бы жить своей новой жизнью, пока зверь не найдет их, пока они не убьют его; поэтому они хотели ускорить, а не откладывать это противостояние. С другой стороны, они не хотели рисковать, возвращаясь слишком далеко на юг, в сторону Санта-Барбары, поскольку "Аутсайдер" мог преодолеть расстояние между ними быстрее, чем прошлым летом он проехал от округа Ориндж до Санта-Барбары. Они не могли быть уверены, что он и дальше будет проходить всего три-четыре мили в день. Если на этот раз он будет двигаться быстрее, то может настигнуть их раньше, чем они будут к этому готовы. Район Биг-Сур, из-за его малонаселенности и из-за того, что он находился в ста девяноста воздушных милях от Санта-Барбары, казался идеальным. Если бы Посторонний напал на след Эйнштейна и выслеживал его так же медленно, как раньше, то эта штука не прибыла бы почти пять месяцев. Если бы он каким-то образом удвоил свою скорость, быстро пересекая открытые сельскохозяйственные угодья и дикие холмы между тем местом и этим, быстро огибая населенные районы, он все равно не достиг бы их до второй недели ноября. Этот день приближался, но Трэвис был доволен тем, что сделал все возможное для подготовки, и он почти приветствовал прибытие Аутсайдера. Однако пока Эйнштейн сказал, что не чувствует, что его противник находится в опасной близости. Очевидно, у них еще было достаточно времени, чтобы испытать свое терпение перед решающим поединком. В двенадцать пятьдесят они достигли конца своего кругового маршрута через холмы и каньоны, возвращаясь во двор за своим новым домом. Это было двухэтажное строение со стенами из беленого дерева, крышей, покрытой кедровой дранкой, и массивными каменными трубами с северной и южной сторон. Он мог похвастаться передним и задним крыльцами на востоке и западе, и с любой из них открывался вид на лесистые склоны. Поскольку здесь никогда не выпадал снег, крыша была лишь слегка наклонной, что позволяло ходить по ней по всему периметру, и именно там Трэвис сделал одну из своих первых защитных модификаций дома. Теперь, выйдя из-за деревьев, он поднял голову и увидел узор в елочку размером два на четыре дюйма, который он установил поперек крыши. Они сделали бы более безопасным и легким быстрое передвижение по этим наклонным поверхностям. Если бы Посторонний подкрался к дому ночью, он не смог бы проникнуть через окна нижнего этажа, потому что на закате они были закрыты забаррикадировался с внутренними запирающимися ставнями, которые Трэвис установил сам и которые остановили бы любого потенциального злоумышленника, за исключением, возможно, маниакально решительного человека с топором. Затем посторонний, скорее всего, взобрался бы по столбам крыльца на крышу переднего или заднего крыльца, чтобы взглянуть на окна второго этажа, которые, как он обнаружил, также защищены внутренними ставнями. Тем временем, предупрежденный о приближении врага инфракрасной системой сигнализации, которую он установил по всему дому три недели назад, Трэвис выбирался на крышу через чердачный люк. Там, наверху, используя поручни размером два на четыре дюйма, он сможет подползти к краю главной крыши, посмотреть вниз на крышу крыльца или на любую часть окружающего двора и открыть огонь по Чужаку с позиции, откуда тот не сможет его достать. В двадцати ярдах позади и к востоку от дома стоял небольшой ржаво-красный сарай, примыкавший к деревьям. В их собственности не было пригодной для обработки земли, и первоначальный владелец, по-видимому, возвел сарай для содержания пары лошадей и нескольких кур. Трэвис и Нора использовали его как гараж, потому что грунтовая подъездная дорожка вела в двухстах ярдах от шоссе, мимо дома, прямо к двойным дверям сарая. Трэвис подозревал, что, когда появится Чужак, он разведает дом из леса, а затем из-под прикрытия сарая. Он мог даже ждать там, надеясь застать их врасплох, когда они выйдут за пикапом "Додж" или "Тойотой". Поэтому он приготовил в сарае несколько сюрпризов. Их ближайшие соседи, которых они встречали всего один раз, находились более чем в четверти мили к северу, вне поля зрения за деревьями и чапаралем. По шоссе, которое находилось ближе, ночью было не так много движения, когда Аутсайдер с наибольшей вероятностью мог нанести удар. Если бы противостояние сопровождалось интенсивной стрельбой, выстрелы отдавались бы эхом в лесах и на голых холмах, так что немногочисленным людям в этом районе - соседям или проезжающим автомобилистам - было бы трудно определить, откуда исходит шум. Он должен быть в состоянии убить это существо и похоронить его до того, как кто-нибудь начнет вынюхивать. Теперь, больше беспокоясь о Норе, чем о Постороннем, Трэвис поднялся по ступенькам заднего крыльца, отомкнул два засова на задней двери и вошел в дом, Эйнштейн последовал за ним. Кухня была достаточно большой, чтобы служить также столовой, но при этом уютной: дубовые стены, пол из мексиканской плитки, столешницы из бежевой плитки, дубовые шкафы, оштукатуренный потолок ручной работы, лучшая бытовая техника. Большой дощатый стол с четырьмя удобными мягкими креслами и каменный камин помогли сделать его центром дома. Там было еще пять комнат - огромная гостиная и кабинет в передней части первого этажа; три спальни наверху - плюс одна ванная внизу и одна наверху. Одна из спален принадлежала им, а другая служила студией Норы, где она немного покрасилась с тех пор, как они переехали, а третья пустовала в ожидании развития событий. Трэвис включил свет на кухне. Хотя дом казался изолированным, они находились всего в двухстах ярдах от шоссе, и столбы электропередач тянулись вдоль их грунтовой подъездной дорожки. “Я пью пиво”, - сказал Трэвис. - “Хочешь что-нибудь?” Эйнштейн подошел к своей пустой миске для воды, которая стояла в углу рядом с тарелкой для еды, и потащил ее по полу к раковине. Они не ожидали, что смогут позволить себе такой дом так скоро после бегства из Санта-Барбары, особенно когда во время их первого звонка Гаррисону Дилворту адвокат сообщил им, что банковские счета Трэвиса действительно были заморожены. Им повезло, что они получили чек на двадцать тысяч долларов. Гаррисон перевел часть средств Трэвиса и Норы в восемь кассовых чеков, как и планировалось, и отправил их Трэвису на имя мистера Сэмюэля Спенсера Хайатта (новая персона), управляющего мотелем округа Марин, где они остановились почти на неделю. Но также, утверждая, что продал дом Норы за солидную шестизначную цену, он отправил еще одну пачку кассовых чеков двумя днями позже в тот же мотель. Разговаривая с ним из телефона-автомата, Нора сказала: “Но даже если ты действительно продал это, они не могли заплатить деньги и закрыть сделку так быстро”. “Нет”, - признался Гаррисон. “Заведение не закроется в течение месяца. Но вам нужны наличные сейчас, поэтому я авансирую их вам”. Они открыли два счета в банке в Кармеле, в тридцати с лишним милях к северу от того места, где они сейчас жили. Они купили новый пикап, затем отвезли "Мерседес" Гаррисона на север, в аэропорт Сан-Франциско, оставив его там для него. Снова направляясь на юг, мимо Кармела и вдоль побережья, они искали дом в районе Биг-Сур. Когда они нашли этот дом, они смогли заплатить за него наличными. Разумнее было купить, чем арендовать, и разумнее было платить наличными, а не финансировать дом, поскольку требовалось отвечать на меньшее количество вопросов. Трэвис был уверен, что их документы подтвердятся, но он не видел причин проверять качество документов Ван Дайна до тех пор, пока это не будет необходимо. Кроме того, после покупки дома они стали более респектабельными; покупка добавила значимости их новой личности. Пока Трэвис доставал из холодильника бутылку пива, открутил крышку, сделал большой глоток, затем налил в миску Эйнштейна воды, ретривер отправился в кладовую. Дверь, как всегда, была приоткрыта, и собака открыла ее полностью. Он нажал одной лапой на педаль, которую Трэвис соорудил для него прямо за дверью кладовки, и там зажегся свет. В дополнение к полкам с консервами и бутылками, в огромной кладовой находилось сложное устройство, которое Трэвис и Нора соорудили для облегчения общения с собакой. Устройство стояло у задней стены: двадцать восемь трубок площадью в один квадратный дюйм, сделанных из люцита, выстроенных бок о бок в деревянной раме; каждая трубка была восемнадцати дюймов высотой, открыта сверху и снабжена клапаном для отпускания педали внизу. В первых двадцати шести тубах были сложены плитки с буквами из шести игр в "Скрэббл", так что у Эйнштейна было бы достаточно букв, чтобы составить длинные сообщения. На лицевой стороне каждого тюбика была нарисованная от руки буква, которая показывала, что в нем содержится: A, B, C, D и так далее. В последних двух тубах были пустые игровые плитки, на которых Трэвис вырезал запятые - или апострофы - и вопросительные знаки. (Они решили, что смогут понять, где должны располагаться точки.) Эйнштейн умел распределять буквы из трубочек, нажимая на педали, а затем мог использовать свой нос, чтобы формировать из плиток слова на полу кладовой. Они решили спрятать устройство там, вне поля зрения, чтобы им не пришлось объяснять это соседям, которые могли неожиданно заглянуть в дом. Пока Эйнштейн деловито крутил педали и стучал плитками друг о друга, Трэвис вынес свое пиво и миску для воды для собаки на переднее крыльцо, где они сядут и будут ждать Нору. К тому времени, как он вернулся, Эйнштейн закончил формировать сообщение. МОЖНО МНЕ НЕМНОГО гамбургера? ИЛИ ТРИ КРОШКИ? Трэвис сказал: “Я собираюсь пообедать с Норой, когда она вернется домой. Ты не хочешь подождать и поесть с нами?” Ретривер облизал свои отбивные и на мгновение задумался. Затем он изучил буквы, которые уже использовал, отложил некоторые из них в сторону и повторно использовал остальные вместе с буквами К, Т и апострофом, которые ему пришлось извлечь из люцитовых трубок. ХОРОШО. НО я УМИРАЮ С ГОЛОДУ. “Ты выживешь”, - сказал ему Трэвис. Он собрал плитки с буквами и разложил их по открытым крышкам соответствующих тюбиков. Он взял дробовик с пистолетной рукояткой, который стоял у задней двери, и вынес его на переднее крыльцо, где положил рядом со своим креслом-качалкой. Он услышал, как Эйнштейн выключил свет в кладовой и последовал за ним. Они сидели в тревожном молчании, Трэвис в своем кресле, Эйнштейн на полу из красного дерева. В мягком октябрьском воздухе щебетали певчие птицы. Трэвис потягивал свое пиво, а Эйнштейн время от времени прихлебывал воду, и они смотрели на грунтовую подъездную дорожку, на деревья, на шоссе, которого не могли видеть. В бардачке "Тойоты" у Норы был пистолет 38-го калибра, заряженный пустотелыми патронами. За несколько недель, прошедших с тех пор, как они покинули округ Марин, она научилась водить машину и, с помощью Трэвиса, освоилась с 38-м калибром, а также с полностью автоматическим пистолетом "Узи" и дробовиком. У нее был только 38-й калибр сегодня, но она будет в безопасности, когда поедет из Кармела. Кроме того, даже если Посторонний прокрался в этот район без ведома Эйнштейна, ему была нужна не Нора, а собака. Так что она была в полной безопасности. Но где она была? Трэвис пожалел, что не поехал с ней. Но после тридцати лет зависимости и страха одиночные поездки в Кармел были одним из средств, с помощью которых она утвердила - и проверила - свою новую силу, независимость и уверенность в себе. Она бы не обрадовалась его обществу. К половине второго, когда Нора опоздала на полчаса, у Трэвиса появилось неприятное ощущение в животе. Эйнштейн начал расхаживать по комнате. Пять минут спустя ретривер был первым, кто услышал, как машина сворачивает на подъездную дорожку к главной дороге. Он сбежал по ступенькам крыльца, которые были сбоку от дома, и остановился на краю грунтовой дорожки. Трэвис не хотел, чтобы Нора видела, что он чрезмерно волновался, потому что каким-то образом это указывало бы на отсутствие доверия к ее способности позаботиться о себе, способности, которой она действительно обладала и которую ценила. Он оставался в своем кресле-качалке, держа в руке бутылку Corona. Когда появилась синяя "Тойота", он вздохнул с облегчением. Проезжая мимо дома, она нажала на клаксон. Трэвис помахал рукой, как будто и не сидел там под свинцовым одеялом страха. Эйнштейн пошел в гараж, чтобы поприветствовать ее, и через минуту они оба появились снова. На ней были синие джинсы и рубашка в желто-белую клетку, но Трэвис подумал, что она выглядит достаточно хорошо, чтобы танцевать вальс на танцполе среди принцесс в платьях и драгоценностях. Она подошла к нему, наклонилась, поцеловала его. Ее губы были теплыми. Она сказала: “Ужасно скучаешь по мне?” “С твоим уходом не было солнца, не было птичьих трелей, не было радости”. Он попытался сказать это легкомысленно, но в словах прозвучала скрытая нотка серьезности. Эйнштейн потерся о нее и заскулил, чтобы привлечь ее внимание, затем посмотрел на нее снизу вверх и тихо гавкнул, как бы говоря: ну? “Он прав, ” сказал Трэвис, “ ты несправедлив. Не держи нас в напряжении”. “Я такая”, - сказала она. “Это ты?” Она ухмыльнулась. “Залетела”. “О боже”, - сказал он. “Беременные. С ребенком. По-семейному. Будущая мать”. Он встал, обнял ее, крепко прижал к себе, поцеловал и сказал: “Доктор Вайнголд не мог ошибиться”, и она сказала: “Нет, он хороший врач”, а Трэвис сказал: “Он, должно быть, сказал вам, когда”, и она сказала. “Мы можем ожидать ребенка на третьей неделе июня, и Трэвис глупо спросил: “В июне следующего года?”, а она рассмеялась и сказала: “Я не собираюсь вынашивать этого ребенка еще целый год”, и, наконец, Эйнштейн настоял на том, чтобы у него была возможность прижаться к ней носом и выразить свой восторг. “Я принесла домой охлажденную бутылку шампанского, чтобы отпраздновать”, - сказала она, сунув ему в руки бумажный пакет. На кухне, когда он достал бутылку из пакета, он увидел, что это безалкогольный игристый яблочный сидр. Он сказал: “Разве этот праздник не стоит лучшего шампанского?” Доставая бокалы из буфета, она сказала: “Возможно, я веду себя глупо, чемпионка мира по беспокойству ... но я не собираюсь рисковать, Трэвис. Я никогда не думала, что у меня будет ребенок, никогда не смела мечтать об этом, и теперь у меня такое странное чувство, что мне никогда не предназначалось иметь его и что его у меня отнимут, если я не приму все меры предосторожности, если я не сделаю все правильно. Поэтому я больше не буду пить, пока он не родится. Я не собираюсь есть слишком много красного мяса и собираюсь есть больше овощей. Я никогда не курил, так что не беспокойтесь. Я собираюсь набрать ровно столько веса, сколько говорит доктор Вайнгольд, и я собираюсь делать свои упражнения, и у меня родится самый совершенный ребенок, которого когда-либо видел мир ”. “Конечно, рады”, - сказал он, наполняя их бокалы игристым яблочным сидром и наливая немного в блюдо для Эйнштейна. “Ничего плохого не случится”, - сказала она. “Ничего”, - сказал он. Они подняли тост за малыша - и за Эйнштейна, который должен был стать потрясающим крестным отцом, дядей, дедушкой и пушистым ангелом-хранителем. Никто не упоминал о Постороннем. Позже той ночью, в постели в темноте, после того, как они занимались любовью и просто держали друг друга в объятиях, слушая, как их сердца бьются в унисон, он осмелился сказать: “Возможно, учитывая то, что может случиться с нами, нам не следовало заводить ребенка прямо сейчас”. “Тише”, - сказала она. “Но...’ “Мы не планировали этого ребенка”, - сказала она. “На самом деле, мы приняли меры предосторожности против этого. Но это все равно произошло. Есть что-то особенное в том факте, что это произошло, несмотря на все наши тщательные меры предосторожности. Вы так не думаете? Несмотря на все, что я говорил раньше, о том, что, возможно, этому не суждено было случиться… ну, это просто старая Нора так говорит. Новая Нора думает, что нам было предназначено иметь это, что это великий подарок для нас - таким был Эйнштейн ”. “Но учитывая, что может произойти ...” “Это не имеет значения”, - сказала она. “Мы с этим разберемся. Мы все преодолеем. Мы готовы. А потом у нас родится ребенок, и мы действительно начнем нашу совместную жизнь. Я люблю тебя, Трэвис ”. “Я люблю тебя”, - сказал он. “Боже, я люблю тебя”. Он понял, как сильно она изменилась по сравнению с той женщиной-мышкой, которую он встретил в Санта-Барбаре прошлой весной. Прямо сейчас она была сильной, решительной, и она страхи.,, Она тоже хорошо справлялась. Он почувствовал себя лучше. Он подумал о ребенке и улыбнулся в темноте, уткнувшись лицом в ее шею. Хотя теперь у него было трое заложников судьбы - Нора, нерожденный ребенок и Эйнштейн, - он был в более прекрасном расположении духа, чем когда-либо, сколько он себя помнил. Нора развеяла его страхи. 2 Винс Наско сидел в итальянском кресле с искусной резьбой и глубоким глянцевым покрытием, которое приобрело свою поразительную прозрачность только после пары столетий регулярной полировки. Справа от него стояли диван, еще два стула и не менее элегантный низкий столик, расположенные на фоне книжных шкафов, заполненных томами в кожаных переплетах, которые никто никогда не читал. Он знал, что их никогда не читали, потому что Марио Тетранья, чьим частным кабинетом это было, однажды с гордостью указал на них и сказал: “Дорогие книги. И так же хороши, как в тот день, когда они были созданы, потому что их никогда не читали. Никогда. Ни одной. ” Перед ним был огромный стол, за которым Марио Тетранья просматривал отчеты о доходах своих менеджеров, выпускал служебные записки о новых предприятиях и отдавал приказы убивать людей. Сейчас дон сидел за этим столом, полностью расположившись в своем кожаном кресле, с закрытыми глазами. Он выглядел так, словно умер от закупорки артерий и набитого жиром сердца, но он всего лишь рассматривал просьбу Винса. Марио “Отвертка” Тетранья - уважаемый патриарх своей ближайшей кровной семьи, внушающий страх дон из более широкой семьи Тетранья, которая контролировала наркотрафик, азартные игры, проституцию, ростовщичество, порнографию и другую организованную преступную деятельность в Сан-Франциско - был пятифутовым семи дюймовым трехсотфунтовым толстяком с лицом пухлым, жирным и гладким, как набитая колбасная оболочка. Трудно было поверить, что этот пухлый тип мог организовать печально известную преступную операцию. Да, Тетранья когда-то был молодым, но даже тогда он был бы невысоким, а у него был вид человека, который всю свою жизнь был толстым. Его пухлые руки с короткими пальцами напомнили Винсу ручки ребенка. Но именно они управляли Семейной империей. Когда Винс посмотрел в глаза Марио Тетраньи, он мгновенно понял, что рост дона и его слишком очевидный декаданс не имеют никакого значения. Глаза были как у рептилии: плоские, холодные, твердые, настороженные. Если бы ты не была осторожна, если бы вызвала его неудовольствие, он загипнотизировал бы тебя этими глазами и взял бы тебя, как змея берет загипнотизированную мышь; он бы подавился тобой целиком и переварил. Винс восхищался Тетраньей. Он знал, что это великий человек, и хотел бы сказать дону, что он тоже человек судьбы. Но он научился никогда не говорить о своем бессмертии, потому что в прошлом подобные разговоры вызывали насмешки со стороны человека, который, как он думал, поймет его. Теперь дон Тетранья открыл свои глаза рептилии и сказал: “Позвольте мне быть уверенным, что я понимаю. Вы ищете мужчину. Это не семейное дело. Это личная обида. ” “Да, сэр”, - сказал Винс. “Вы полагаете, что этот человек, возможно, купил поддельные документы и живет под новым именем. Он мог знать, как получить такие документы, даже если он не является членом какой-либо Семьи, не fratellanza?” “Да, сэр. Его прошлое таково, что… он бы знал ”. “И вы полагаете, что он получил бы эти бумаги либо в Лос-Анджелесе, либо здесь”, - сказал дон Тетранья, указывая мягкой розовой рукой в сторону окна и города Сан-Франциско. Винс сказал: “Двадцать пятого августа он пустился в бега, отправившись из Санта-Барбары на машине, потому что по разным причинам не мог никуда улететь самолетом. Я полагаю, что он захотел бы сменить личность как можно быстрее. Сначала я предположил, что он отправится на юг и будет искать поддельные документы в Лос-Анджелесе Анджелес, потому что это было ближе всего. Но я потратил большую часть двух месяцев, разговаривая со всеми нужными людьми в Лос-Анджелесе, округе Ориндж и даже Сан-Диего, со всеми людьми, к которым этот человек мог обратиться за высококачественными фальшивыми документами, и у меня было несколько зацепок, но ни одна не сработала. Итак, если он не поехал на юг из Санта-Барбары, он поехал на север, а единственное место на севере, где он мог получить документы такого качества, какое ему было нужно ... “Находится в нашем прекрасном городе”, - сказал дон Тетранья, снова указывая на окно и улыбаясь густонаселенным склонам внизу. Винс предположил, что дон нежно улыбался своему любимому Сан-Франциско. Но улыбка не выглядела нежной. Она выглядела алчной. “И, - сказал дон Тетранья, - вы хотели бы, чтобы я назвал вам имена людей, у которых есть мое разрешение заниматься бумагами, подобными тем, которые нужны этому человеку”. “Если в твоем сердце найдется желание оказать мне эту услугу, я был бы тебе очень благодарен”. “У них не будет записей”. “Да, сэр, но они могут что-нибудь вспомнить”. “Они занимаются тем, что не помнят”. “Но человеческий разум никогда не забывает, дон Тетранья. Как бы он ни старался, он никогда по-настоящему не забывает ”. “Насколько это правда. И вы клянетесь, что мужчина, которого вы ищете, не является членом какой-либо семьи?” “Я клянусь в этом”. “Эта казнь никоим образом не должна быть связана с моей семьей”. “Я клянусь в этом”. Дон Тетранья снова закрыл глаза, но не так надолго, как раньше. Когда он открыл их, он широко улыбнулся, но, как всегда, это была невеселая улыбка. Он был наименее веселым толстяком, которого Винс когда-либо видел. “Когда твой отец женился на шведке, а не на своей соплеменнице, его семья отчаялась и ожидала худшего. Но твоя мать была хорошей женой, беспрекословной и послушной. И они произвели на свет тебя - самого красивого сына. Но ты более чем красив. Ты хороший солдат, Винсент. Вы проделали прекрасную, чистую работу для семей в Нью-Йорке и Нью-Джерси, для тех, кто живет в Чикаго, а также для нас на этом побережье. Не так давно вы оказали мне большую услугу, раздавив таракана Пантангелу.” “За что вы мне очень щедро заплатили, дон Тетранья”, Отвертка пренебрежительно махнул рукой. “Нам всем платят за наш труд. Но мы здесь говорим не о деньгах. Годы вашей преданности и хорошей службы стоят больше, чем деньги. Следовательно, вы в долгу по крайней мере перед этим одолжением.” “Спасибо вам, дон Тетранья”. “Вам назовут имена тех, кто предоставляет такие документы в этом городе, и я прослежу, чтобы все они были предупреждены о вашем визите. Они будут полностью сотрудничать ”. “Если вы говорите, что они будут, - сказал Винс, вставая и кланяясь только головой и плечами, - я знаю, что это правда”. Дон жестом пригласил его сесть. “Но прежде чем вы займетесь этим частным делом, я бы хотел, чтобы вы заключили еще один контракт. В Окленде есть человек, который причиняет мне много горя. Он думает, что я не могу его тронуть, потому что у него хорошие политические связи и его хорошо охраняют. Его зовут Рамон Веласкес. Это будет трудная работа, Винсент. ” Винс тщательно скрывал свое разочарование и неудовольствие. Он не хотел брать на себя неприятности прямо сейчас. Он хотел сосредоточиться на выслеживании Трэвиса Корнелла и собаки. Но он знал, что контракт Тетраньи был скорее требованием, чем предложением. Чтобы узнать имена людей, которые продавали фальшивые документы, он должен сначала избавиться от Веласкеса. Он сказал: “Для меня было бы честью раздавить любое насекомое, которое ужалило вас. И на этот раз обвинения не будет”. “О, я бы настоял на том, чтобы заплатить тебе, Винсент”. Настолько заискивающе, насколько он умел, Винс улыбнулся и сказал: “Пожалуйста, дон Тетранья, позволь мне оказать тебе эту услугу. Это доставило бы мне огромное удовольствие”. Тетранья, похоже, обдумал просьбу, хотя именно этого он и ожидал - бесплатного удара в обмен на помощь Винсу. Он положил обе руки на свой огромный живот и похлопал себя. “Я такой счастливый человек. Куда бы я ни обратился, люди хотят оказать мне услугу, проявить доброту”. “Не повезло, дон Тетранья”, - сказал Винс, устав от их манерного разговора. “Вы пожинаете то, что посеяли, и если вы пожинаете доброту, то это из-за семян большей доброты, которые вы так широко посеяли”. Сияя, Тетранья приняла его предложение потратить Веласкеса впустую. Ноздри его свиного носа раздулись, как будто он почуял что-то вкусное, и он сказал: “А теперь скажи мне… чтобы удовлетворить мое любопытство, что вы сделаете с этим другим человеком, когда поймаете его, с этим человеком, с которым у вас личная вендетта?” Вышиби ему мозги и забери его собаку, подумал Винс. Но он знал, какую чушь хотел услышать Отвертка, те же самые крутые вещи, которые большинство этих парней хотели услышать от него, их любимого наемного убийцы, поэтому он сказал: “Дон Тетранья, я намерен отрезать ему яйца, уши, язык - и только потом вонзить нож для колки льда в его сердце и остановить его часы ”. Глаза толстяка одобрительно сверкнули. Его ноздри раздулись. 3 К Дню благодарения Посторонний так и не нашел дом из беленого дерева в Биг-Суре. Каждую ночь Трэвис и Нора закрывали ставни на окнах изнутри. Они намертво запирали двери. Удалившись на второй этаж, они спали, положив дробовики рядом с кроватью и револьверы на прикроватные тумбочки. Иногда, в глухие часы после полуночи, их будили странные звуки во дворе или на крыше крыльца. Эйнштейн ходил от окна к окну, настойчиво принюхиваясь, но всегда давал понять, что им нечего бояться. При дальнейшем исследовании Трэвис обычно находил крадущегося енота или другое лесное существо. Трэвис наслаждался Днем Благодарения больше, чем ожидал, учитывая обстоятельства. Они с Норой приготовили изысканное традиционное блюдо только для них троих: жареную индейку с каштановой заправкой, запеканку из моллюсков, глазированную морковь, печеную кукурузу, салат из капусты с перцем, рулетики-полумесяцы и тыквенный пирог. Эйнштейн пробовал все, потому что у него был гораздо более утонченный вкус, чем у обычной собаки. Однако он все еще был собакой, и хотя единственное, что ему сильно не нравилось, - это салат с кислым перцем, больше всего на свете он предпочитал индейку. В тот день он провел много времени, с удовольствием обгладывая голени. За прошедшие недели Трэвис заметил, что, как и большинство собак, Эйнштейн время от времени выходил во двор и поел немного травы, хотя иногда это, казалось, вызывало у него тошноту. Он сделал это снова в День благодарения, и когда Трэвис спросил его, нравится ли ему вкус травы, Эйнштейн ответил отрицательно. “Тогда почему ты иногда пытаешься ее есть?” НУЖДАЮТСЯ В ЭТОМ. “Почему?” Я НЕ ЗНАЮ. “Если вы не знаете, для чего вам это нужно , тогда откуда вы знаете, что вам это вообще нужно? Инстинкт?” ДА. “Просто инстинкт?” НЕ СБРАСЫВАЙТЕ ЭТО СО СЧЕТОВ. В тот вечер они втроем сидели на груде подушек на полу гостиной перед большим каменным камином, слушая музыку. Золотистая шерсть Эйнштейна блестела и была густой в свете огня. Когда Трэвис сидел, обняв одной рукой Нору, а другой гладя собаку, он подумал, что есть траву, должно быть, хорошая идея, потому что Эйнштейн выглядел здоровым и крепышом. Эйнштейн несколько раз чихнул и время от времени кашлял, но это казалось естественной реакцией на чрезмерное увлечение праздником в честь Дня Благодарения и на теплый, сухой воздух перед камином. Трэвис ни на минуту не беспокоился о здоровье собаки. 4 Днем в пятницу, 26 ноября, на следующий чудесный день после Дня благодарения, Гаррисон Дилворт находился на борту своего любимого сорокадвухфутового судна Hinckley Sou'wester, Amazing Grace, на своем катере в гавани Санта-Барбары. Он полировал яркую отделку и, усердно поглощенный своим занятием, почти не заметил двух мужчин в деловых костюмах, когда они приближались по причалу. Он поднял глаза, когда они собирались представиться, и он знал, кто они такие - не их имена, но на кого они, должно быть, работают, - еще до того, как они показали ему свои удостоверения. Одного из них звали Джонсон. Другим был Сомс. Изображая недоумение и интерес, он пригласил их на борт. Сойдя с причала на палубу, человек по имени Джонсон сказал: “Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, мистер Дилворт”. “О чем?” Спросил Гаррисон, вытирая руки белой тряпкой. Джонсон был чернокожим мужчиной обычного роста, даже немного худощавым, выглядевшим изможденным, но внушительным. Гаррисон сказал: “Агентство национальной безопасности, вы говорите? Вы же не думаете, что я работаю на КГБ?” Джонсон слабо улыбнулся. “Вы выполняли работу для Норы Девон?” Он поднял брови. “Нора? Ты серьезно? Что ж, я могу заверить тебя, что Нора не тот человек, которого можно втягивать в это...” “Значит, вы ее адвокат?” спросил Джонсон. Гаррисон взглянул на веснушчатого молодого человека, агента Сомса, и снова поднял брови, как бы спрашивая, всегда ли Джонсон был таким холодным. Сомс смотрел без всякого выражения, понимая намек босса. О боже, у нас проблемы с этими двумя, подумал Гаррисон. После разочаровывающего и безуспешного допроса Дилворта Лем отправил Клиффа Сомса с рядом поручений: начать процедуру получения судебного приказа, разрешающего прослушивание домашних и служебных телефонов адвоката; найти три телефона-автомата, ближайших к его офису, и три телефона, ближайших к его дому, и организовать прослушивание и на них; получить записи телефонной компании обо всех междугородних звонках, сделанных с домашних и служебных телефонов Дилворта; привлечь дополнительных людей из лос-анджелесского офиса для круглосуточного наблюдения за Дилвортом, которое начнется в течение трех часов. Пока Клифф занимался этими делами, Лем прогуливался по лодочным причалам в гавани, надеясь, что звуки моря и успокаивающий вид бурлящей воды помогут ему прояснить разум и сосредоточиться на своих проблемах. Бог свидетель, ему отчаянно нужно было сосредоточиться. С тех пор, как собака и Чужак сбежали из Банодайна, прошло более шести месяцев, и Лем потерял почти пятнадцать фунтов в погоне. Он плохо спал в течение нескольких месяцев, мало интересовался едой, и даже его сексуальная жизнь пострадала. Есть такая вещь, как чрезмерное усердие, сказал он себе. Это вызывает запор разума. Но такие увещевания не приносили пользы. Он все еще был заблокирован, как труба, заполненная бетоном. В течение трех месяцев, с тех пор как они нашли Airstream Корнелла на школьной парковке на следующий день после убийства Хокни, Лем знал, что Корнелл и женщина возвращались той августовской ночью из поездки в Вегас, Тахо и Монтерей. В трейлере и пикапе были найдены карточки с номерами ночных клубов из Вегаса, канцелярские принадлежности отелей, коробочки спичек и квитанции по кредитным картам на бензин, на которых были указаны все остановки их маршрута. Он не знал личности этой женщины, но предположил, что она была девушкой, не более того, но, конечно, ему никогда не следовало предполагать ничего подобного . Всего несколько дней назад, когда один из его собственных агентов отправился в Вегас, чтобы жениться, Лем наконец понял, что Корнелл и женщина могли отправиться в Вегас с той же целью. Внезапно их поездка стала похожа на медовый месяц. Через несколько часов он подтвердил, что Корнелл действительно женился 11 августа в округе Кларк, штат Невада, на Норе Девон из Санта-Барбары. Разыскивая женщину, он обнаружил, что ее дом был продан шесть недель назад, после того как она исчезла с Корнеллом. Изучая сделку купли-продажи, он обнаружил, что ее интересы представлял ее адвокат Гаррисон Дилворт. Заморозив активы Корнелла, Лем думал, что усложнил для этого человека продолжение беглого существования, но теперь он обнаружил, что Дилворт помог вывести двадцать тысяч из банка Корнелла и что вся выручка от продажи дома женщины каким-то образом была переведена ей. Более того, через Дилворта она закрыла свои счета в местном банке четыре недели назад, и эти деньги также были в ее руках. Теперь у нее, ее мужа и собаки может быть достаточно средств, чтобы скрываться годами. Стоя на причале, Лем смотрел на сверкающее на солнце море, которое ритмично билось о сваи. От этого движения его затошнило. Он посмотрел на парящих, каркающих чаек. Вместо того, чтобы успокоиться от их грациозного полета, он стал раздражительным. Гаррисон Дилворт был умен, сообразителен, прирожденный боец. Теперь, когда между ним и Корнеллами установилась связь, адвокат пообещал подать на АНБ в суд, чтобы разморозить активы Трэвиса. “Вы не выдвинули никаких обвинений против этого человека”, - сказал Дилворт. “Какой подхалимажный судья дал бы право заморозить его счета? Ваши манипуляции с правовой системой, направленные на то, чтобы помешать невиновному гражданину, являются недобросовестными ”. Лем мог бы выдвинуть обвинения против Трэвиса и Норы Корнелл в нарушении всевозможных законов, направленных на сохранение национальной безопасности, и тем самым лишил бы Дилуорта возможности продолжать оказывать помощь беглецам. Но предъявление обвинений означало привлечение внимания СМИ. Тогда безрассудная история о домашней пантере Корнелла - и, возможно, все сокрытие информации АНБ - рухнула бы, как бумажный домик во время грозы. Его единственной надеждой было то, что Дилворт попытается связаться с Корнеллами, чтобы сообщить им, что его связь с ними наконец раскрыта и что в будущем им следует быть гораздо более осмотрительными. Затем, если повезет, Лем определит местонахождение Корнеллов по их телефонному номеру. Он не очень надеялся, что все пройдет так легко. Дилворт не был дураком. Оглядывая яхтенную гавань Санта-Барбары, Лем попытался расслабиться, поскольку знал, что ему нужно быть спокойным и свежим, если он хочет перехитрить старого адвоката. Сотни прогулочных катеров у причалов со свернутыми или убранными парусами мягко покачивались на волнах прилива, а другие лодки с развернутыми парусами безмятежно скользили в открытое море, и люди в купальных костюмах загорали на палубах или пили ранние коктейли, и чайки носились, как швейные иглы, по бело-голубому одеялу неба, и люди ловили рыбу с берега. каменный волнорез, и сцена была до боли живописной, но это был также образ досуга, большого и расчетливого досуга, с которым Лем Джонсон не мог себя идентифицировать. Для Лема слишком много досуга было опасным отвлечением от холодной, суровой реальности жизни, от мира конкуренции, и любое свободное занятие, длившееся дольше нескольких часов, заставляло его нервничать и стремиться вернуться к работе. Здесь досуг измерялся днями, неделями; здесь, на этих дорогих и с любовью изготовленных лодках, досуг измерялся месячными морскими экскурсиями вверх и вниз по побережью, таким количеством досуга, что Лерна бросало в пот, хотелось кричать. У него тоже был Повод для беспокойства об Аутсайдере. О нем не было никаких признаков с того дня, как Трэвис Корнелл выстрелил в него в своем арендованном доме, еще в конце августа. Три месяца назад. Что это существо делало в течение этих трех месяцев? Где оно пряталось? Оно все еще охотилось за собакой? Оно было мертво? Возможно, где-то в глуши его укусила гремучая змея, или, может быть, он упал со скалы. Боже, подумал Лем, пусть это будет мертво, пожалуйста, дай мне хоть немного передохнуть. Пусть это будет мертво. Но он знал, что Аутсайдер не мертв, потому что это было бы слишком просто. Ничто в жизни не дается так просто. Проклятая тварь была где-то там, выслеживала собаку. Вероятно, он подавлял желание убивать людей, с которыми сталкивался, потому что знал, что каждое убийство приближает к нему Лема и его людей, и не хотел, чтобы его нашли до того, как он убьет собаку. Когда зверь разорвет собаку и Корнеллов на кровавые куски, он снова начнет вымещать свою ярость на населении в целом, и каждая смерть будет тяжелым грузом лежать на совести Лема Джонсона. Тем временем расследование убийств ученых из Banodyne зашло в тупик. Фактически, вторая оперативная группа АНБ была расформирована. Очевидно, что Советы наняли посторонних для этих ударов, и не было никакой возможности выяснить, кого они привлекли. Сильно загорелый парень в белых шортах и майке прошел мимо Лема и сказал: “Прекрасный день!” “Черта с два”, - сказал Лем. 5 На следующий день после Дня благодарения Трэвис зашел на кухню за стаканом молока и увидел, что Эйнштейн чихает, но не придал этому особого значения. Нора, которая даже быстрее Трэвиса забеспокоилась о благополучии ретривера, тоже была безразлична. В Калифорнии количество пыльцы достигает максимума весной и осенью; однако, поскольку климат допускает двенадцатимесячный цикл цветения, ни одно время года не обходится без пыльцы. Живя в лесу, ситуация усугублялась. Той ночью Трэвиса разбудил звук, который он не смог идентифицировать. Мгновенно насторожившись, прогнав все следы сна, он сел в темноте и потянулся за дробовиком, лежавшим на полу рядом с кроватью. Держа "Моссберг" в руках, он прислушался к шуму, и примерно через минуту он раздался снова: в коридоре второго этажа. Он выбрался из постели, не разбудив Нору, и осторожно направился к двери. Прихожая, как и большинство помещений в доме, была оборудована маломощным ночником, и в его бледном свете Трэвис увидел, что шум издает собака. Эйнштейн стоял у верхней площадки лестницы, кашляя и качая головой. Трэвис подошел к нему, и ретривер поднял глаза. “Ты в порядке?” Краткий экскурс в историю: Да. Он наклонился и взъерошил шерсть собаки. “Ты уверен?” ДА. На минуту пес прижался к нему, наслаждаясь лаской. Затем он отвернулся от Трэвиса, пару раз кашлянул и спустился вниз. Трэвис последовал за ними. На кухне он обнаружил Эйнштейна, прихлебывающего воду из тарелки. Опустошив блюдо, ретривер пошел в кладовку, включил свет и начал вытаскивать лапой плитки с буквами из люцитовых тюбиков. ХОЧЕТСЯ ПИТЬ. “Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?” НОРМАЛЬНО. ПРОСТО ХОЧУ ПИТЬ. МЕНЯ РАЗБУДИЛ КОШМАР. Удивленный Трэвис спросил: “Тебе снятся сны?” НЕ ТАК ЛИ? “Да. Слишком много”. Он снова наполнил миску для воды ретривера, и Эйнштейн снова опорожнил ее, а Трэвис наполнил ее во второй раз. К тому времени собаке было достаточно. Трэвис ожидал, что пес захочет выйти на улицу пописать, но вместо этого поднялся наверх и устроился в коридоре у двери спальни, в которой все еще спала Нора. Трэвис сказал шепотом: “Послушай, если ты хочешь войти и поспать рядом с кроватью, все в порядке”. Это было то, чего хотел Эйнштейн. Он свернулся калачиком на полу со стороны кровати Трэвиса. В темноте Трэвис мог протянуть руку и легко дотронуться как до дробовика, так и до Эйнштейна. Присутствие собаки придавало ему больше уверенности, чем пистолет. 6 В субботу днем, всего через два дня после Дня благодарения, Гаррисон Дилворт сел в свой "Мерседес" и медленно отъехал от своего дома. Через два квартала он подтвердил, что АНБ все еще следит за ним. Это был зеленый "Форд", вероятно, тот же самый, который преследовал его прошлым вечером. Они держались далеко позади него и были осторожны, но он не был слепым. Он все еще не позвонил Норе и Трэвису. Поскольку за ним следили, он подозревал, что его телефоны тоже прослушиваются. Он мог бы подойти к телефону-автомату, но побоялся, что АНБ может подслушать разговор с помощью направленного микрофона или какого-нибудь другого высокотехнологичного устройства. И если бы им удалось записать звуковые сигналы, которые он издавал, набирая номер Корнелла, они могли бы легко перевести эти звуковые сигналы в цифры и отследить номер до Биг-Сура. Ему придется прибегнуть к обману, чтобы безопасно связаться с Трэвисом и Норой. Он знал, что ему лучше действовать как можно скорее, пока Трэвис или Нора ему не позвонили. В наши дни, имея в своем распоряжении технологию, АНБ может отследить звонок до его источника так же быстро, как Гаррисон сможет предупредить Трэвиса о прослушивании линии. Итак, в два часа дня в субботу, в сопровождении зеленого "форда", он поехал к дому Деллы Колби в Монтесито, чтобы отвезти ее на свою лодку "Удивительная Грейс", чтобы провести ленивый день на солнце. По крайней мере, это было то, что он сказал ей по телефону. Делла была вдовой судьи Джека Колби. Они с Джеком были лучшими друзьями Гаррисона и Франсин в течение двадцати пяти лет, прежде чем смерть разлучила их четверку. Джек умер через год после Франсин. Делла и Гаррисон оставались очень близки; они часто ходили вместе ужинать, танцевали, гуляли и катались на яхте. Изначально их отношения были строго платоническими; они были просто старыми друзьями, которым посчастливилось - или не посчастливилось - пережить всех, кто был им дороже всего, и они нуждались друг в друге, потому что у них было так много общего хорошего времена и воспоминания, которых стало меньше, когда больше не осталось никого, с кем можно было бы предаваться воспоминаниям. Год назад, когда они внезапно оказались вместе в постели, они были удивлены и переполнены чувством вины. Им казалось, что они изменяют своим супругам, хотя Джек и Франсин умерли много лет назад. Чувство вины, конечно, прошло, и теперь они были благодарны за дружеское общение и нежно обжигающую страсть, которые неожиданно скрасили их годы поздней осени. Когда он подъехал к дому Деллы, она вышла из дома, заперла входную дверь и поспешила к его машине. На ней были туфли-лодочки, белые брюки, свитер в сине-белую полоску и синяя ветровка. Хотя ей было шестьдесят девять и ее короткие волосы были белоснежными, она выглядела на пятнадцать лет моложе. Он вышел из "Мерседеса", обнял ее и поцеловал и сказал: “Мы можем поехать в твоей машине?” Она моргнула: “У тебя проблемы с твоими?” “Нет”, - сказал он. “Я просто предпочел бы взять твой”. “Конечно”. Она задним ходом вывела свой "кадиллак" из гаража, и он сел на пассажирское место. Когда она вырулила на улицу, он сказал: “Боюсь, в моей машине могут быть жучки, и я не хочу, чтобы они слышали то, что я должен тебе сказать”. Выражение ее лица было бесценным. Смеясь, он сказал: “Нет, я не впал в маразм за одну ночь. Если вы будете следить за зеркалом заднего вида во время движения, вы увидите, что за нами следят. Они очень хороши, очень незаметны, но они не невидимы. ” Он дал ей время, и через несколько кварталов Делла спросила: “Зеленый ”Форд", не так ли?" “Это они”. “Во что ты вляпалась, дорогая?” “Не отправляйся прямо в гавань. Поезжай на фермерский рынок, и мы купим свежих фруктов. Затем заезжай в винный магазин, и мы купим немного вина. К тому времени я тебе все расскажу ”. “У тебя есть какая-то тайная жизнь, о которой я никогда не подозревала?” спросила она, ухмыляясь ему. “Ты пожилой Джеймс Бонд?” Вчера Лем Джонсон вновь открыл временную штаб-квартиру в вызывающем клаустрофобию офисе в здании суда Санта-Барбары. В комнате было одно узкое окно. Стены были темными, а верхний светильник настолько тусклым, что в углах висели тени, похожие на неуместно расставленные пугала. Мебель, взятая напрокат, состояла из отходов из других офисов. Он уехал отсюда на следующий день после убийства Хокни, но закрыл заведение через неделю, когда в этом районе больше нечего было делать. Теперь, в надежде, что Дилворт приведет их к Корнеллам, Лем вновь открыл тесный полевой штаб, подключил телефоны и стал ждать развития событий. Он делил офис с одним ассистирующим агентом - Джимом Ванном, который был почти чересчур серьезным и слишком преданным делу двадцатипятилетним парнем. На данный момент Клифф Сомс возглавлял команду из шести человек в гавани, наблюдая не только за агентами АНБ, замеченными по всему району, но и координируя действия гарнизона Дилворт с патрулем гавани и береговой охраной. Проницательный старик, очевидно, понял, что за ним следят, поэтому Лем ожидал, что он попытается оторваться от слежки на достаточно долгое время, чтобы позвонить Корнеллам наедине. Самым логичным способом для Гаррисона сбросить с себя "хвост" было выйти в море, пройти вверх или вниз по побережью, высадиться на берег на катере и позвонить Корнеллу, прежде чем преследователи успеют его увести. Но он был бы удивлен, обнаружив, что его сопровождает из гавани местный патруль; затем, в море, за ним последовал бы катер береговой охраны, стоящий наготове для этой цели. В три сорок позвонил Клифф и сообщил, что Дилворт и его подруга сидят на палубе "Удивительной Грейс", едят фрукты и потягивают вино, много вспоминают, немного смеются. “Судя по тому, что мы можем уловить с помощью направленных микрофонов, и по тому, что мы видим, я бы сказал, что у них нет никакого намерения куда-либо уходить. Разве что лечь спать. Они действительно кажутся похотливой старой парой ”. “Оставайся с ними”, - сказал Лем. “Я ему не доверяю”. Поступил еще один звонок от поисковой группы, которая тайно проникла в дом Дилворта через несколько минут после его ухода. Они не нашли ничего, связанного с Корнеллами или собакой. Офис Дилворта был тщательно обыскан прошлой ночью, и там тоже ничего не было найдено. Аналогичным образом, изучение записей его телефонных разговоров не выявило номера Корнеллов; если он и звонил им в прошлом, то всегда делал это из телефона-автомата. Проверка записей по его кредитной карте AT & T не выявила таких звонков, поэтому, если он и пользовался телефоном-автоматом, он не выставлял счет на свой счет, а списывал расходы на Корнеллов, ничего не оставляя для отслеживания. Что не было хорошим знаком. Очевидно, Дилворт был чрезвычайно осторожен еще до того, как узнал, что за ним наблюдают. В субботу, опасаясь, что собака может простудиться, Трэвис присматривал за Эйнштейном. Но ретривер чихнул всего пару раз и вообще не кашлял, и он, казалось, был в хорошей форме. Грузовая компания доставила десять больших картонных коробок со всеми готовыми полотнами Норы, которые остались в Санта-Барбаре. Пару недель назад, воспользовавшись обратным адресом друга, чтобы гарантировать, что между ним и Норой “Эймс” не будет никакой связи, Гаррисон Дилворт отправил картины в их новый дом. Теперь, распаковывая и разворачивая холсты, создавая стопки бумажной обивки в гостиной, Нора была перенесена. Трэвис знал, что в течение многих лет эта работа была тем, ради чего она жила, и он мог видеть, что снова иметь при себе картины было не только большой радостью для нее, но и, вероятно, побудило бы ее вернуться к своим новым полотнам в спальне для гостей с большим энтузиазмом. “Ты хочешь позвонить Гаррисону и поблагодарить его?” - спросил он. “Да, безусловно!” - сказала она. “Но сначала давайте распакуем их все и убедимся, что ни одно из них не повреждено”. Размещенные вокруг гавани, выдавая себя за владельцев яхт и рыбаков, Клифф Сомс и другие агенты АНБ наблюдали за Дилвортом и Деллой Колби и подслушивали их с помощью электронных средств на исходе дня. Опустились сумерки, но никаких признаков того, что Дилворт намеревался выйти в море. Вскоре наступила ночь, но адвокат и его женщина не предприняли никаких действий. Через полчаса после наступления темноты Клиффу Сомсу надоело притворяться, что он ловит рыбу с кормы шестидесятишестифутовой спортивной яхты Cheoy Lee, пришвартованной в четырех милях от Дилворта. Он поднялся по ступенькам, зашел в кабину пилота и снял наушники с Хэнка Горнера, агента, который следил за разговором пожилой пары через направленный микрофон. Он слушал сам. “... то время в Акапулько, когда Джек нанял ту рыбацкую лодку. . “... да, вся команда выглядела как пираты!” “... мы думали, что нам перережут горло и выбросят в море. . но потом оказалось, что все они были студентами богословия .. , готовящимися стать миссионерами. .. и Джек сказал. . Возвращая наушники, Клифф сказал: “Все еще предаюсь воспоминаниям!” Другой агент кивнул. Свет в каюте был погашен, и Хэнка освещала только маленькая, с капюшоном, встроенная рабочая лампа над штурманским столом, поэтому черты его лица выглядели удлиненными и странными. “Так было весь день. По крайней мере, у них есть несколько отличных историй”. “Я иду в туалет”, - устало сказал Клифф. “Сейчас вернусь”. “Потратьте десять часов, если хотите. Они никуда не денутся ”. Несколько минут спустя, когда Клифф вернулся, Хэнк Горнер снял наушники и сказал: “Они спустились под палубу”. “Что-то случилось?” “Не то, на что мы надеялись. Они бросятся друг другу на шею”. “О”. “Клифф, боже, я не хочу это слушать”. “Послушайте”, - настаивал Клифф. Хэнк приложил один наушник к голове. “Боже, они раздевают друг друга, и им столько же лет, сколько моим бабушке и дедушке. Это смущает ”. Клифф вздохнул. “Теперь они притихли”, - сказал Хэнк, и на его лице появилась гримаса отвращения. “В любую секунду они могут начать стонать, Клифф”. “Послушайте”, - настаивал Клифф. Он схватил со стола легкую куртку и снова вышел на улицу, чтобы ему не пришлось подслушивать. Он занял свое место в кресле на кормовой палубе и снова поднял удочку. Ночь была достаточно прохладной для куртки, но в остальном лучше и быть не могло. Воздух был чистым и сладким, с легким привкусом моря. Безлунное небо было полно звезд. Вода убаюкивающе плескалась о сваи причала и корпуса пришвартованных лодок. Где-то на другом берегу гавани, на другом судне, кто-то играл песни о любви сороковых годов. Заработал двигатель - бум-бум-бум - и в этом звуке было что-то романтическое. Клифф подумал, как хорошо было бы обзавестись лодкой и отправиться в долгое путешествие по Южной части Тихого океана, к островам, затененным пальмами, - Внезапно двигатель на холостом ходу взревел, и Клифф понял, что это потрясающе Благодать. Когда он поднялся со стула, отбросив удочку, он увидел, что лодка Дилворта безрассудно быстро выходит из зацепления задним ходом. Это была парусная лодка, и подсознательно Клифф не ожидал, что она будет двигаться со свернутыми парусами, но у нее были вспомогательные двигатели; они знали это, были готовы к этому, но все равно это поразило его. Он поспешил обратно в каюту: “Хэнк, вызови патруль гавани. Дилворт выдвигается ”. “Но они в постели”. “Они чертовски хороши!” Клифф выбежал на носовую палубу и увидел, что Дилворт уже развернул "Удивительную грацию " и направляется ко входу в гавань. Никаких огней на кормовой части лодки, в районе штурвала, только один маленький огонек впереди. Господи, он действительно пытался вырваться. К тому времени, как они распаковали все сто полотен, повесили несколько и отнесли остальное в неиспользуемую спальню, они умирали с голоду. “Гаррисон, наверное, тоже сейчас ужинает”, - сказала Нора. “Я не хочу ему мешать. Давай позвоним ему после того, как поем”. В кладовой Эйнштейн извлек буквы из люцитовых трубок и написал сообщение по буквам: "ТЕМНО". СНАЧАЛА ЗАКРОЙТЕ СТАВНИ. Удивленный и выбитый из колеи собственным нехарактерным для него невниманием к безопасности, Трэвис торопливо переходил из комнаты в комнату, закрывая внутренние ставни и задвигая засовы. Очарованный картинами Норы и восхищенный радостью, которую она продемонстрировала при их появлении, он даже не заметил, что наступила ночь. На полпути ко входу в гавань, уверенный, что расстояние и рев двигателя теперь защищают их от электронного подслушивания, Гаррисон сказал: “Отведите меня поближе к внешней оконечности северного волнореза, вдоль края канала”. “Ты уверен в этом?” Обеспокоенно спросила Делла. “Ты не подросток”. Он похлопал ее по ягодицам и сказал: “Мне лучше”. “Мечтатель”. Он поцеловал ее в щеку и двинулся вперед вдоль перил правого борта, где занял позицию для прыжка. На нем были темно-синие плавки. Ему следовало бы надеть гидрокостюм, потому что вода была бы холодной. Но он подумал, что должен быть в состоянии доплыть до волнореза, обогнуть его и выплыть на северную сторону, вне поля зрения гавани, и все это за несколько минут, задолго до того, как температура воды отнимет у него слишком много тепла. “Компания!” Позвала Делла с руля. Он оглянулся и увидел Патрульный катер, отходящий от доков на юг и приближающийся к ним по левому борту. Они не остановят нас, подумал он. У них нет законного права. Но ему пришлось перевалиться через борт, прежде чем Патруль развернулся и занял позицию за кормой. Сзади они увидели бы, как он перепрыгивает через перила. Пока они шли левым бортом, "Удивительная грация " скрывала его уход, и фосфоресцирующий след лодки освещал первые несколько секунд его заплыва вокруг волнореза, достаточно долго, чтобы внимание Патруля переключилось на Деллу. Они направлялись к выходу на самой высокой скорости, с которой Делла чувствовала себя комфортно. "Хинкли Юго-запад" несся по слегка неспокойным водам с достаточной силой, чтобы Гаррисону пришлось крепко держаться за поручни. Тем не менее, казалось, что они продвигаются мимо каменной стены волнореза удручающе медленно, и Портовый патруль приближался, но Гаррисон ждал, ждал, потому что не хотел заходить в гавань за сотню ярдов до ее конца. Если бы он вошел в воду слишком рано, то не смог бы проплыть весь путь до мыса и обогнуть его; вместо этого ему пришлось бы плыть прямо к волнорезу и взобраться на его склон, находясь на виду у всех наблюдателей. Теперь патруль приблизился на расстояние ста ярдов - он мог видеть их, когда поднялся с корточек и посмотрел поверх крыши хижины Хинкли, - и начал обходить их сзади, и Гаррисон не мог больше ждать, не мог... “Суть!” Делла позвала с руля. Он бросился через перила в темную воду, подальше от лодки. Море было холодным. У него перехватило дыхание. Он тонул, не мог всплыть на поверхность, его охватила паника, он бился, но затем вырвался на воздух, задыхаясь. Удивительная Благодать была на удивление близка. Ему казалось, что он в замешательстве барахтался под водой минуту или больше, но, должно быть, прошла всего секунда или две, потому что его лодка была еще недалеко. Портовый патруль тоже был близко, и он решил, что даже бурлящий след от Amazing Grace не дает ему достаточного прикрытия, поэтому он сделал глубокий вдох и снова ушел под воду, оставаясь на дне так долго, как только мог. Когда он вынырнул, Делла и ее преследователи были уже далеко за входом в гавань, поворачивая на юг, и он был в безопасности от наблюдения. Уходящий прилив быстро уносил его мимо северного волнореза, который представлял собой стену из разбросанных валунов и скал, возвышавшихся более чем на двадцать футов над ватерлинией, пятнистые серые и черные валы в ночи. Ему пришлось не только обогнуть край этого барьера, но и двигаться к суше против течения. Без дальнейших промедлений он начал плыть, удивляясь, с какой стати он думал, что это будет легко. Тебе почти семьдесят один, сказал он себе, проплывая мимо скалистого мыса, освещенного навигационной сигнальной лампой. Что заставило тебя играть в героя? Но он знал, что им владело: глубоко укоренившаяся вера в то, что собака должна оставаться на свободе, что с ней нельзя обращаться как с собственностью правительства. Если мы зашли так далеко, что можем творить так, как творит Бог, тогда мы должны научиться действовать с Божьей справедливостью и милосердием. Именно это он сказал Норе и Трэвису - и Эйнштейну - в ночь убийства Теда Хокни, и он имел в виду каждое сказанное им слово. Соленая вода жгла ему глаза, затуманивала зрение. Немного попало ему в рот и обожгло небольшую язву на нижней губе. Он боролся с течением, проплыл мимо волнореза, подальше от вида на гавань, затем устремился к скалам. Наконец добравшись до них, он ухватился за первый попавшийся валун, задыхаясь, еще не совсем способный выбраться из воды. За прошедшие недели с тех пор, как Нора и Трэвис подались в бега, у Гаррисона было достаточно времени подумать об Эйнштейне, и он еще сильнее почувствовал, что заключение в тюрьму разумного существа, невиновного ни в каких преступлениях, было актом вопиющей несправедливости, независимо от того, был ли заключенный собакой. Гаррисон посвятил свою жизнь стремлению к справедливости, которая стала возможной благодаря законам демократии, и поддержанию свободы, которая проистекала из этой справедливости. Когда человек с идеалами решает, что он слишком стар, чтобы рисковать всем ради того, во что он верит , тогда он больше не человек с идеалами. Возможно, он вообще больше не мужчина. Эта суровая правда побудила его, несмотря на возраст, совершить этот ночной заплыв. Забавно, что долгая идеалистическая жизнь спустя семь десятилетий была подвергнута серьезному испытанию судьбой собаки. Но что за собака. И в каком чудесном новом мире мы живем, подумал он. Возможно, генетическую технологию следовало бы переименовать в “генетическое искусство”, поскольку каждое произведение искусства было актом творения, и ни один акт творения не был тоньше и прекраснее, чем создание разумного разума. Обретя второе дыхание, он полностью вынырнул из воды на наклонный северный борт северного волнореза. Этот барьер вырос между ним и гаванью, и он двинулся вглубь острова, вдоль скал, в то время как море бушевало слева от него. Он захватил с собой водонепроницаемый карманный фонарик, прикрепленный к плавкам, и теперь передвигался с ним босиком, с величайшей осторожностью, боясь поскользнуться на мокрых камнях и сломать ногу или лодыжку. Он мог видеть огни города в нескольких сотнях ярдов впереди и неясную серебристую линию пляжа. Ему было холодно, но не так, как в воде. Его сердце билось быстро, но не так быстро, как раньше. Он собирался это сделать. Лем Джонсон приехал из временного убежища в здании суда, и Клифф встретил его на пустой пристани, где была пришвартована "Удивительная грейс ". Поднялся ветер. Сотни судов вдоль доков слегка покачивались у своих причалов; они поскрипывали, и ослабленные канаты парусов щелкали и звенели о их мачты. Причальные фонари и фонари соседних лодок отбрасывали мерцающие узоры света на темную, маслянистую воду, где было пришвартовано сорокадвухфутовое судно Дилворта. “Портовый патруль?” Обеспокоенно спросил Лем. “Они последовали за ним в открытое море. Казалось, что он собирается повернуть на север, приблизился к мысу, но вместо этого направился на юг ”. “Дилворт их видел?” “Ему пришлось. Как видите - никакого тумана, много звезд, чисто, как в колоколе ”. “Хорошо. Я хочу, чтобы он был в курсе. Береговая охрана?” “Я разговаривал с закройщиком”, - заверил его Клифф. “Они на месте, обходят”Удивительную Грейс " на расстоянии ста ярдов, направляясь на юг вдоль побережья". Дрожа от быстро остывающего воздуха, Лем сказал: “Они знают, что он может попытаться пристать к берегу в резиновой лодке или еще где-нибудь?” “Они знают”, - сказал Клифф. “Он не может сделать это у них под носом”. “Уверен ли Охранник, что видит их?” “Они освещены, как рождественская елка”. Хорошо. Я хочу, чтобы он знал, что это безнадежно. Если мы просто сможем помешать ему предупредить Корнеллов, то они рано или поздно позвонят ему - и мы их поймаем. Даже если они позвонят ему из телефона-автомата, мы будем знать их общее местоположение ”. В дополнение к прослушиванию домашнего и офисного телефонов Дилворта, АНБ установило отслеживающее оборудование, которое блокировало линию в момент установления соединения и оставляло ее открытой даже после того, как обе стороны повесили трубку, до тех пор, пока номер звонившего и уличный адрес не были установлены и проверены. Даже если Дилворт выкрикнет предупреждение и повесит трубку в тот момент, когда узнает голос одного из Корнеллов, будет слишком поздно. Единственный способ, которым он мог попытаться помешать АНБ, - это вообще не отвечать на телефонные звонки. Но даже это не принесло бы ему никакой пользы, потому что после шестого звонка на каждый входящий звонок автоматически “отвечало” оборудование АНБ, которое открывало линию и начинало процедуры отслеживания. “Единственное, что может нам сейчас навредить, - сказал Лем, - это если Дилворт доберется до телефона, который у нас не прослушивается, и предупредит Корнеллов, чтобы они ему не звонили”. “Этого не произойдет”, - сказал Клифф. “Мы плотно за ним следим”. “Я бы хотел, чтобы ты так не говорил”, - забеспокоился Лем. Когда ветер подхватил его, металлический зажим на незакрепленном тросе громко лязгнул о лонжерон, и этот звук заставил Лема подпрыгнуть. “Мой отец всегда говорил, что худшее случается, когда ты меньше всего этого ожидаешь”. Клифф покачал головой. “При всем моем уважении, сэр, чем больше я слышу, как вы цитируете своего отца, тем больше я думаю, что он, должно быть, был самым мрачным человеком на свете”. Оглядываясь вокруг на покачивающиеся лодки и взбаламученную ветром воду, чувствуя, что он движется, а не стоит на месте в движущемся мире, с легкой тошнотой, Лем сказал: “Да ... мой отец был по-своему отличным парнем, но он также был ... невозможен”. - Эй! - крикнул Хэнк Горнер. - Эй! - крикнул я. Он бежал вдоль причала от "Чой Ли", где они с Клиффом находились весь день. “Я только что был на С помощью сторожевого резака. Они направляют свой прожектор на Удивительную    Грейс, немного пугающую, и они говорят мне, что не видят Дилворта. Просто женщина ”. Лем сказал: “Но, Господи, он управляет лодкой!” “Нет”, - сказал Горнер. “В ”Удивительной грации" нет света, но прожектор охранника освещает все вокруг, и они говорят, что за рулем женщина". “Все в порядке. Он прямо под палубой”, - сказал Клифф. “Нет”, - сказал Лем, чувствуя, как заколотилось его сердце. “Он не стал бы находиться под палубой в такое время. Он бы изучал катер, решая, продолжать движение или повернуть обратно. Его нет в ”Удивительной благодати ". “Но он должен быть! Он не сошел до того, как она отчалила от причала ”. Лем уставился на кристально чистую гавань, на свет в конце северного волнореза. “Вы сказали, что чертово судно развернулось недалеко от северной оконечности, и казалось, что оно движется на север, но затем оно внезапно повернуло на юг”. “Дерьмо”, - сказал Клифф. “Там он и высадился”, - сказал Лем. “У северного волнореза. Без резиновой лодки. Плавал, ей-богу”. “Он слишком стар для этого дерьма”, - запротестовал Клифф. “Очевидно, что нет. Он зашел с другой стороны и направился к телефону на одном из общественных пляжей на севере. Мы должны остановить его, и быстро ”. Клифф приложил ладони ко рту и выкрикнул имена четырех агентов, которые находились на других лодках у причала. Его голос разнесся по воде ровным эхом, несмотря на ветер. Прибежали люди, и даже когда крики Клиффа затихли на другом конце гавани, Лем бежал к своей машине на стоянке. Худшее случается, когда вы меньше всего этого ожидаете. Когда Трэвис мыл посуду после ужина, Нора сказала: “Посмотри на это”. Он обернулся и увидел, что она стоит у тарелок с едой и водой Эйнштейна. Вода закончилась, но половина его ужина осталась. Она сказала: “Когда вы видели, чтобы он оставил хоть один клочок?” “Никогда”. Нахмурившись, Трэвис вытер руки кухонным полотенцем. “Последние несколько дней… Я подумала, может быть, он простудился или что-то в этом роде, но он говорит, что чувствует себя нормально. И сегодня он не чихал и не кашлял, как раньше ”. Они вошли в гостиную, где ретривер читал "Черную красавицу " с помощью своей машинки для перелистывания страниц. Они опустились на колени рядом с ним, он поднял глаза, и Нора спросила: “Ты болен, Эйнштейн?” Ретривер негромко гавкнул: Нет. “Вы уверены?” Быстрое виляние хвостом: Да. “Ты не доел свой ужин”, - сказал Трэвис. Пес демонстративно зевнул. Нора сказала: “Ты хочешь сказать, что немного устала?” ДА. “Если бы ты почувствовал себя плохо, - сказал Трэвис, - ты бы сразу дал нам знать, не так ли, мохнатая морда?” ДА. Нора настояла на том, чтобы осмотреть глаза, рот и уши Эйнштейна на предмет явных признаков инфекции, но в конце концов сказала: “Ничего. Кажется, с ним все в порядке. Я думаю, даже Супердог имеет право время от времени уставать.” Быстро поднялся ветер. Было прохладно, и под его ударами волны поднимались выше, чем за весь день. Покрывшись гусиной кожей, Гаррисон добрался до обращенного к берегу края северного волнореза в гавани. Он с облегчением покинул твердые и местами зазубренные камни этого вала и направился к песчаному пляжу. Он был уверен, что расцарапал и порезал обе ступни; они были горячими, а левую ногу жгло при каждом шаге, заставляя его прихрамывать. Сначала он держался поближе к линии прибоя, подальше от обсаженного деревьями парка, раскинувшегося за пляжем. Там, где парковые фонари освещали дорожки и где прожекторы резко выделяли пальмы, его было бы легче заметить с улицы. Он не думал, что кто-то будет его искать; он был уверен, что его трюк сработал. Однако, если кто-то и искал его, он не хотел привлекать к себе внимания. Порывистый ветер срывал пену с приближающихся бурунов и швырял ее в лицо Гаррисону, так что ему казалось, будто он непрерывно бежит сквозь паутину. Эта дрянь щипала его глаза, которые наконец перестали слезиться после купания в море, и, наконец, он был вынужден отойти от линии прибоя дальше по пляжу, где более мягкий песок переходил в лужайку, но где он все еще был вне света. Молодые люди были на темноватом пляже, одетые для ночной прохлады: парочки на одеялах, обнимающиеся; небольшие группы курили травку, слушая музыку. Восемь или десять мальчиков-подростков собрались вокруг двух вездеходов с надувными шинами, которые не допускались на пляж днем и, скорее всего, не допускались ночью… Они пили пиво рядом с ямой, которую вырыли в песке, чтобы закопать свои бутылки, если увидят приближающегося полицейского; они громко разговаривали о девушках и развлекались шалостями. Никто не удостоил Гаррисона более чем взглядом, когда он торопливо проходил мимо. В Калифорнии фанатики здорового питания и физических упражнений были таким же обычным явлением, как уличные грабители в Нью-Йорке, и если старику хотелось искупаться в холодной воде, а затем побегать по пляжу в темноте, он был не более примечателен, чем священник в церкви. Направляясь на север, Гаррисон осмотрел парк справа от себя в поисках телефонов-автоматов. Они, вероятно, были бы парами, ярко освещенными, на бетонных островках рядом с одним из пешеходных переходов или, возможно, возле одной из станций общественного обслуживания. Он начинал отчаиваться, уверенный, что, должно быть, миновал по крайней мере одну группу телефонов, что его старые глаза подводят его, но потом он увидел то, что искал. Два телефона-автомата с крыльевидными звуковыми щитками. Ярко освещенные. Они находились примерно в сотне футов от пляжа, на полпути между песком и улицей, которая тянулась по другую сторону парка. Повернувшись спиной к бурлящему морю, он замедлил шаг, чтобы перевести дыхание, и пошел по траве, под колеблемыми ветром листьями группы из трех величественных королевских пальм. Он был все еще в сорока футах от телефонов, когда увидел, как машина, двигавшаяся на большой скорости, внезапно сорвалась с места и с визгом шин съехала на обочину, припарковавшись на прямой линии от телефонов. Гаррисон не знал, кто они такие, но решил не рисковать. Он бочком пробрался под прикрытие огромной старой финиковой пальмы с двойным стволом, которая, к счастью, не была снабжена декоративными прожекторами. Из щели между стволами ему были видны телефоны и дорожка, ведущая к обочине, где была припаркована машина. Двое мужчин вышли из седана. Один побежал на север вдоль периметра парка, заглядывая внутрь, что-то ища. Другой мужчина бросился прямо в парк по дорожке. Когда он достиг освещенной зоны вокруг телефонов, его личность была ясна - и шокирующая. Лемюэл Джонсон. Спрятавшись за стволами сиамских финиковых пальм, Гаррисон подтянул руки и ноги ближе к туловищу, уверенный, что соединенные основания деревьев обеспечат ему достаточное укрытие, но, тем не менее, старающийся стать меньше. Джонсон подошел к первому телефону, поднял трубку - и попытался вырвать ее из коробки для монет. У нее был один из тех гибких металлических шнуров, и он сильно дернул за него, несколько раз, без особого эффекта. Наконец, проклиная жесткость инструмента, он вырвал трубку и швырнул ее через парк. Затем он уничтожил второй телефон. На мгновение, когда Джонсон отвернулся от телефонов и направился прямо к Гаррисону, адвокату показалось, что его заметили. Но Джонсон остановился всего через несколько шагов и оглядел обращенный к морю конец парка и пляж за ним. Казалось, его взгляд ни на мгновение не задержался на финиковых пальмах, за которыми прятался Гаррисон. “Ты чертовски сумасшедший старый ублюдок”, - сказал Джонсон, затем поспешил обратно к своей машине. Притаившись в тени пальм, Гаррисон ухмыльнулся, потому что знал, о ком говорил человек из АНБ. Внезапно адвокат перестал обращать внимание на холодный ветер, дующий с ночного моря у него за спиной. Чертов сумасшедший старый ублюдок или гериатрический Джеймс Бонд - выбирайте сами. В любом случае, он все еще был человеком, с которым нужно считаться. В подвальной коммутационной комнате телефонной компании агенты Рик Олбиер и Денни Джонс занимались электронным прослушиванием и отслеживанием оборудования АНБ, контролируя офис Гаррисона Дилворта и домашние линии. Это была скучная обязанность, и они играли в карты, чтобы скоротать время: в двуручный пинокль и пятисотенный рамми, ни то, ни другое не было хорошей игрой, но сама идея двуручного покера вызывала у них отвращение. Когда в четырнадцать минут девятого на домашний номер Дилворта поступил звонок, Олбьер и Джонс отреагировали с гораздо большим волнением, чем того требовала ситуация, потому что они отчаянно нуждались в действиях. Олбиер уронил свои карты на пол, а Джонс бросил свои на стол, и они потянулись за наушниками, как будто шла Вторая мировая война и они ожидали подслушать сверхсекретный разговор между Гитлером и Герингом. Их оборудование было настроено на то, чтобы разомкнуть линию и зафиксировать трассирующий импульс, если Дилворт не ответит после шестого гудка. Поскольку он знал, что адвоката нет дома и что на звонок никто не ответит, Олбьер отключил программу и открыл линию после второго гудка. На экране компьютера зелеными буквами было написано: "НАЧИНАЕТСЯ ОТСЛЕЖИВАНИЕ". И на открытой линии мужчина сказал: “Алло?” “Привет”, - сказал Джонс в микрофон своей гарнитуры. На экране появился номер звонившего и его местный адрес в Санта-Барбаре. Эта система работала во многом как компьютер экстренной службы полиции 911, обеспечивая мгновенную идентификацию звонящего. Но теперь над адресом на экране появилось имя компании, а не частного лица: TELEPHONE SOLICITATIONS, INC. На линии, отвечая Денни Джонсу, звонивший сказал: “Сэр, я рад сообщить вам, что вы были выбраны для получения бесплатной фотографии восемь на десять и десяти бесплатных карманных снимков любого ...” Джонс спросил: “Кто это?” Теперь компьютер просматривал банки данных по адресам улиц Санта-Барбары, чтобы перепроверить идентификатор звонившего. Голос в трубке сказал: “Что ж, я звоню от имени Олина Миллса, сэр, фотостудии, где высочайшее качество...” “Подождите секунду”, - сказал Джонс. Компьютер подтвердил личность телефонного абонента, который сделал звонок: Дилворт получал рекламную информацию, не более того. “Я ничего не хочу!” Резко сказал Джонс и отключился. “Дерьмо”, - сказал Олбиер. “Пинокль?” Переспросил Джонс. В дополнение к шести мужчинам, которые были в порту, Лем вызвал еще четверых из временного штаба в здании суда. Он расставил пятерых человек по периметру Оушенсайд-парка, на расстоянии нескольких сотен ярдов друг от друга. Их работа заключалась в наблюдении за широкой аллеей, отделявшей парк от делового района, где было много мотелей, а также ресторанов, магазинов йогуртов, сувенирных лавок и других предприятий розничной торговли. Разумеется, у всех предприятий были телефоны, и даже в некоторых мотелях в их офисах были телефоны-автоматы; воспользовавшись любым из них, адвокат мог предупредить Трэвиса и Нору Корнелл. В этот час субботнего вечера некоторые магазины были закрыты, но некоторые из них - и все рестораны - были открыты. Дилворту нельзя разрешать переходить улицу. Морской ветер усиливался и становился все холоднее. Мужчины стояли, засунув руки в карманы курток, опустив головы, дрожа. Пальмовые листья затрепетали от внезапных порывов ветра. Птицы, сидевшие на насестах на деревьях, встревоженно закричали, затем расселились. Лем послал другого агента в юго-западный угол парка, к основанию волнореза, отделявшего общественный пляж от гавани на другой стороне. Его задачей было помешать Дилворту вернуться к волнорезу, взобраться на него и прокрасться обратно через гавань к телефонам в другой части города. Седьмой человек был отправлен в северо-западный угол парка, вниз по линии воды, чтобы убедиться, что Дилворт не направился на север, на частные пляжи и в жилые районы, где он мог бы убедить кого-нибудь разрешить ему пользоваться телефоном без контроля. Только Лем, Клифф и Хэнк были оставлены прочесывать парк и прилегающий пляж в поисках адвоката. Он знал, что у него слишком мало людей для такой работы, но эти десять человек - плюс Олбьер и Джонс из телефонной компании - были единственными людьми, которые у него были в городе. Он не видел смысла посылать еще агентов из лос-анджелесского офиса; к тому времени, когда они прибудут, Дилворта либо найдут и остановят, либо ему удастся позвонить в Корнелл. Вездеход без крыши был оснащен перекладиной. В нем было два ковшеобразных сиденья, за которыми располагался грузовой отсек длиной четыре фута, в котором могли разместиться дополнительные пассажиры или значительное количество снаряжения. Гаррисон лежал на животе на полу грузового отсека, укрытый одеялом. Два мальчика-подростка сидели на ковшеобразных сиденьях, и еще двое были в грузовом отсеке на крыше Гаррисона, растянувшись так, как будто они сидели не более чем на куче одеял. Они пытались сбросить с Гаррисона большую часть своего веса, но он все равно чувствовал себя наполовину раздавленным. Двигатель гудел, как рассерженные осы: высокое, сильное жужжание. Это оглушило Гаррисона, потому что его правое ухо было прижато к грузовому отсеку, который передавал и усиливал каждую вибрацию. К счастью, мягкий пляж обеспечивал относительно плавное движение. Автомобиль перестал разгоняться, замедлил ход, и шум двигателя резко снизился. “Черт, - прошептал один из парней Гаррисону, - впереди какой-то парень с фонариком, он нам указывает”. Они остановились, и сквозь тихое урчание двигателя на холостом ходу Гаррисон услышал, как мужчина спросил: “Куда вы, ребята, направляетесь?” “Вверх по пляжу”. “Это частная собственность там, наверху. У вас есть какие-либо права там, наверху?” “Это то место, где мы живем”, - ответил Томми, водитель. “Это так?” “Разве мы не похожи на кучку избалованных богатых детишек?” - спросил один из них, изображая умника. “Чем ты занимался?” - подозрительно спросил мужчина. “Гуляли по пляжу, тусовались. Но стало слишком холодно ”. “Вы, ребята, выпивали?” Ты болван, думал Гаррисон, слушая следователя. Вы разговариваете с подростками , бедными созданиями, чей гормональный дисбаланс подтолкнул их к восстанию против любой власти на следующие пару лет. Они сочувствуют мне, потому что я бегу от копов, и они встанут на мою сторону, даже не зная, что я натворил. Если вы хотите их сотрудничества, вы никогда не добьетесь этого, запугивая их. “Пьешь? Черт возьми, нет”, - сказал другой мальчик. “Проверь холодильник сзади, если хочешь. В нем ничего, кроме доктора Пеппера”. Гаррисон, прижатый к ледяному сундуку, молил Бога, чтобы мужчина не обошел машину сзади и не посмотрел. Если бы парень подошел так близко, он почти наверняка увидел бы, что в фигуре под одеялом, на котором сидели мальчики, было что-то отдаленно человеческое. “Доктор Пеппер, да? Какое пиво было там до того, как ты все это выпил?” “Эй, чувак”, - сказал Томми. “Почему ты пристаешь к нам? Ты коп или кто?” “Да, на самом деле, так и есть”. “Где твоя форма?” - спросил один из мальчиков. “Под прикрытием. Послушайте, я склонен позволить вам, ребята, продолжать, а не проверять ваше дыхание на наличие спиртного или чего-то еще. Но я должен знать - вы видели старого седовласого парня на пляже сегодня вечером?” “Кого волнуют старики?” спросил один из парней. “Мы искали женщин”. “Вы бы заметили этого старого персонажа, если бы увидели его. Скорее всего, на нем были бы плавки ”. “Сегодня вечером?” Сказал Томми. “Уже почти декабрь, чувак. Ты чувствуешь этот ветер?” “Может быть, на нем было что-то другое”. “Не видел его”, - сказал Томми. “Никакого старика с седыми волосами. Ребята, вы его видели?” Остальные трое сказали, что не видели ни одного старого пердуна, соответствующего данному им описанию, и затем им разрешили проехать дальше, к северу от общественного пляжа, в жилой район с домами у моря и частными пляжами. Когда они обогнули невысокий холм и оказались вне поля зрения остановившего их человека, они стянули одеяло с Гаррисона, и он сел с заметным облегчением. Томми высадил трех других мальчиков у их домов и забрал Гаррисона с собой домой, потому что его родителей не было дома вечером. Он жил в доме, похожем на корабль с несколькими палубами, нависший над обрывом, сплошь из стекла и углов. Следуя за Томми в фойе, Гаррисон мельком увидел свое отражение в зеркале. Он был совсем не похож на того величественного седовласого адвоката, которого все знали в городских судах. Его волосы были мокрыми, грязными и спутанными. Его лицо было измазано грязью. Песок, кусочки травы и нити морских водорослей прилипли к его обнаженной коже и запутались в седых волосах на груди. Он счастливо улыбнулся сам себе. “Здесь есть телефон”, - сказал Томми из кабинета. Приготовив ужин, поев, прибравшись, а затем обеспокоившись потерей аппетита у Эйнштейна, Нора и Трэвис забыли позвонить Гаррисону Дилворту и поблагодарить его за заботу, с которой он упаковал и отправил ее картины. Они сидели перед камином, когда она вспомнила. В прошлом, когда они звонили в Гаррисон, они делали это с телефонов-автоматов в Кармеле. Это оказалось ненужной предосторожностью. И сейчас, сегодня вечером, ни у кого из них не было настроения садиться в машину и ехать в город. - Мы могли бы подождать и позвонить ему завтра из Кармела, - предложил Трэвис. “Отсюда можно будет безопасно позвонить”, - сказала она. “Если бы они установили связь между тобой и Гаррисоном, он бы позвонил и предупредил нас”. “Он может не знать, что они установили связь”, - сказал Трэвис. “Он может не знать, что они наблюдают за ним”. “Гаррисон должен был знать”, - твердо сказала она. Трэвис кивнул. “Да, я уверен, что он бы так и сделал”. “Так что звонить ему безопасно”. Она была на полпути к телефону, когда тот зазвонил. Оператор сказал: “У меня для кого-то заказной звонок от мистера Гаррисона Дилворта из Санта-Барбары. Вы примете оплату?” За несколько минут до десяти часов, после тщательных, но безрезультатных поисков в парке и на пляже, Лем неохотно признал, что Гаррисон Дилворт каким-то образом прошел мимо него. Он отправил своих людей обратно в здание суда и гавань. Они с Клиффом также поехали обратно в гавань к спортивной яхте, с которой они вели наблюдение за Дилвортом. Когда они позвонили на катер береговой охраны, преследующий "Удивительную Грейс", они узнали, что "леди адвоката" развернулась недалеко от Вентуры и направляется вдоль побережья на север, обратно в Санта-Барбару. Судно вошло в гавань в десять тридцать шесть. На пустом причале, принадлежащем Гаррисону, Лем и Клифф сгрудились на свежем ветру, наблюдая, как она плавно и мягко подводит "Хинкли" к причалу. Это была красивая лодка, с прекрасным управлением. У нее хватило наглости крикнуть им: “Не стойте просто так! Хватайтесь за веревки и помогите связать ее!” Они подчинились, прежде всего потому, что им не терпелось поговорить с ней, но они не могли этого сделать, пока не будет обеспечена Удивительная Благодать . Как только их помощь была оказана, они прошли через ограждающие ворота. Клифф был в ботинках с верхом, как часть своей маскировки лодочника, но Лем был в уличной обуви и совсем не уверенно ступал по мокрой палубе, тем более что лодка слегка покачивалась. Прежде чем они успели сказать женщине хоть слово, голос позади них произнес: “Извините меня, джентльмены...” Лем обернулся и увидел Гаррисона Дилворта в свете причального фонаря, который как раз садился в лодку позади них. На нем была чужая одежда. Его брюки были слишком широки в талии и стянуты ремнем. Они были слишком коротки на ногах, поэтому были видны голые лодыжки. На нем была просторная рубашка. “- пожалуйста, извините меня, но мне нужно переодеться во что-нибудь теплое и выпить чашечку кофе...” Лем сказал: “Чертбы это побрал”.,,, “чтобы разморозить эти старые кости”. После изумленного возгласа Клифф Сомс разразился резким лающим смехом, затем взглянул на Лема и сказал: “Извините”. Желудок Лема свело спазмом и обожгло из-за зарождающейся язвы. Он не поморщился от боли, не согнулся пополам, даже не положил руку на живот, ничем не выказал дискомфорта, потому что любой подобный знак с его стороны мог увеличить удовлетворение Дилворта. Лем просто пристально посмотрел на адвоката, на женщину, затем ушел, не сказав ни слова. “Этот чертов пес, - сказал Клифф, пристраиваясь рядом с Лемом на причале, - определенно внушает чертовски много преданности”. Позже, укладываясь спать в мотеле, потому что он слишком устал, чтобы закрывать временный полевой офис сегодня вечером и ехать домой в округ Ориндж, Лем Джонсон думал о том, что сказал Клифф. Лояльность. Чертовски много преданности. Лем задавался вопросом, чувствовал ли он когда-либо к кому-либо такую сильную привязанность, какую, по-видимому, Корнеллы и Гаррисон Дилворт испытывали к ретриверу. Он ворочался с боку на бок, не в силах заснуть, и, наконец, понял, что нет смысла пытаться выключить свой внутренний свет, пока он не убедится, что способен на ту степень лояльности и преданности делу, которую видел в Корнеллах и их адвокате. Он сел в темноте, прислонившись к изголовью кровати. Ну, конечно, он был чертовски предан своей стране, которую любил и почитал. И он был верен Агентству. Но другому человеку? Все в порядке, Карен. Его жена. Он был верен Карен во всех отношениях - в своем сердце, уме и половых железах. Он любил Карен. Он глубоко любил ее почти двадцать лет. “Да, - сказал он вслух в пустом номере мотеля в два часа ночи, - да, если ты так предан Карен, почему ты не с ней сейчас?” Но он был несправедлив к самому себе. В конце концов, у него была работа, которую нужно было выполнять, важная работа. “В этом-то и проблема, - пробормотал он, - у тебя всегда - всегда - есть работа, которую нужно делать”. Он спал вдали от дома более ста ночей в году, одну из трех. И когда он был дома, половину времени он был рассеян, его мысли были заняты последним делом. Карен когда-то хотела детей, но Лем откладывал создание семьи, утверждая, что не сможет справиться с ответственностью за детей, пока не будет уверен, что его карьера в безопасности. “В безопасности?” спросил он. “Чувак, ты унаследовал деньги своего папочки. У тебя было больше подушек безопасности, чем у большинства людей”. Если он был так же предан Карен, как те люди были преданы этому придурку, то его преданность ей должна означать, что ее желания должны быть превыше всех остальных. Если Карен хотела семью, то семья должна иметь приоритет над карьерой. Верно? По крайней мере, он должен был пойти на компромисс и завести семью, когда им было чуть за тридцать. Его двадцатилетие могло пойти на карьеру, а тридцатилетие - на воспитание детей. Теперь ему было сорок пять, почти сорок шесть, а Карен - сорок три, и время для создания семьи прошло. Лема охватило глубокое одиночество. Он встал с кровати, пошел в ванную в шортах, включил свет и пристально посмотрел на себя в зеркало. Его глаза были налиты кровью и запали. Он так сильно похудел в этом деле, что его лицо стало выглядеть совершенно скелетообразным. У него начались спазмы в животе, и он наклонился, держась за края раковины, уткнувшись лицом в таз. Он страдал всего месяц или около того, но его состояние, казалось, ухудшалось с поразительной скоростью. Боли потребовалось много времени, чтобы пройти. Когда он снова посмотрел на свое отражение в зеркале, он сказал: “Ты даже себе не лоялен, придурок. Ты убиваешь себя, загоняешь себя до смерти и не можешь остановиться. Не лоялен к Карен, не лоялен к себе. Не совсем лоялен к своей стране или Агентству, когда дело доходит до этого. Черт возьми, единственное, чему ты полностью и непоколебимо привержен, - это безумному видению жизни твоего старика как хождения по канату ”. Чокнутый. Это слово, казалось, эхом отдавалось в ванной еще долго после того, как он его произнес. Он любил и уважал своего отца, никогда не сказал ни слова против него. И все же сегодня он признался Клиффу, что его отец был “невозможным”. А теперь -сумасшедшим вижном. Он все еще любил своего отца и всегда будет любить. Но он начал задаваться вопросом, может ли сын любить отца и, в то же время, полностью отвергать учения своего отца. Год назад, месяц назад, даже несколько дней назад он бы сказал, что невозможно крепко держаться за эту любовь и при этом оставаться самим собой. Но теперь, клянусь Богом, казалось не только возможным, но и необходимым, чтобы он отделил свою любовь к отцу от приверженности отцовскому кодексу трудоголика. Что со мной происходит? он задавался вопросом. Свобода? Свобода, наконец, в сорок пять? Прищурившись, он посмотрел в зеркало и сказал: “Почти сорок шесть”. ДЕВЯТЬ 1 В воскресенье Трэвис отметил, что у Эйнштейна все еще был меньший аппетит, чем обычно, но к понедельнику, 29 ноября, ретривер выглядел нормально. В понедельник и вторник Эйнштейн доел все до крошки и прочитал новые книги. Он чихнул только один раз и совсем не кашлял. Он пил больше воды, чем в прошлом, хотя и не в чрезмерном количестве. Если казалось, что он проводит больше времени у камина, ходил ли он по дому менее энергично… что ж, зима быстро надвигалась на них, и поведение животных менялось в зависимости от времени года. В книжном магазине в Кармеле Нора купила экземпляр "Домашнего ветеринарного справочника владельца собаки". Она провела несколько часов за кухонным столом, читая, исследуя возможные значения симптомов Эйнштейна. Она обнаружила, что вялость, частичная потеря аппетита, чихание, кашель и необычная жажда могут означать сотню недугов - или вообще ничего не значить. “Единственное, чего не могло быть, так это простуды”, - сказала она. “Собаки не болеют простудой, как мы”. Но к тому времени, когда она получила книгу, симптомы Эйнштейна уменьшились до такой степени, что она решила, что он, вероятно, совершенно здоров. В кладовке рядом с кухней Эйнштейн использовал плитки для игры в Скрэббл, чтобы рассказать им: В ОТЛИЧНОЙ ФОРМЕ. Наклонившись к собаке и поглаживая ее, Трэвис сказал: “Я думаю, ты должен знать это лучше, чем кто-либо другой”. ЗАЧЕМ ГОВОРИТЬ "В ОТЛИЧНОЙ ФОРМЕ"? Заменяя плитки в их люцитовых пробирках, Трэвис сказал: “Ну, потому что это означает - здоровый”. НО ПОЧЕМУ ЭТО ОЗНАЧАЕТ "ЗДОРОВЫЙ"? Трэвис задумался над метафорой "подходит как скрипка" и понял, что не совсем уверен, почему она означает то, что делает. Он спросил Нору, и она подошла к двери кладовой, но у нее тоже не было объяснения этой фразе. Выковыривая еще несколько букв, толкая их носом, ретривер спросил: ЗАЧЕМ ГОВОРИТЬ "ЗВУЧИТ КАК ДОЛЛАР"? “Звучит как доллар, что означает здоровый или надежный”, - сказал Трэвис. Наклонившись рядом с ними и поговорив с собакой, Нора сказала: “Так проще. Когда-то доллар Соединенных Штатов был самой надежной и стабильная валюта в мире. Полагаю, до сих пор остается. На протяжении десятилетий в долларе не было ужасной инфляции, как в некоторых других валютах, нет причин терять веру в него, поэтому люди говорили: "Я здоров, как доллар ’. Конечно, доллар уже не тот, что был когда-то, и фраза не так уместна, как раньше, но мы все еще используем ее ”. ЗАЧЕМ ДО СИХ ПОР ИМ ПОЛЬЗУЕШЬСЯ? “Потому что… мы всегда им пользовались”, - сказала Нора, пожимая плечами. ПОЧЕМУ ГОВОРЯТ "ЗДОРОВ КАК ЛОШАДЬ"? ЛОШАДИ НИКОГДА НЕ БОЛЕЮТ? Собирая плитки и рассортировывая их обратно по тюбикам, Трэвис сказал: “Нет, на самом деле, лошади довольно хрупкие животные, несмотря на свои размеры. Они довольно легко заболевают ”. Эйнштейн выжидающе перевел взгляд с Трэвиса на Нору. Нора сказала: “Мы, вероятно, говорим, что мы здоровы, как лошади, потому что лошади выглядят сильными и кажется, что они никогда не должны болеть, хотя болеют постоянно”. “Посмотри правде в глаза, - сказал Трэвис собаке, - мы, люди, все время говорим вещи, которые не имеют смысла”. Нажимая лапой на педали выдачи писем, ретривер сказал им: ВЫ СТРАННЫЙ НАРОД. Трэвис посмотрел на Нору, и они оба рассмеялись. Под ВАМИ СКРЫВАЮТСЯ СТРАННЫЕ ЛЮДИ, написал ретривер по буквам: НО ВЫ ВСЕ РАВНО МНЕ НРАВИТЕСЬ. Любознательность и чувство юмора Эйнштейна, казалось, больше, чем что-либо другое, указывали на то, что, если он и был слегка болен, то теперь выздоровел. Это был вторник. В среду, 1 декабря, пока Нора рисовала в своей студии на втором этаже, Трэвис посвятил день проверке своей системы безопасности и текущему обслуживанию оружия. В каждой комнате огнестрельное оружие было тщательно спрятано под мебелью, за портьерой или в шкафу, но всегда в пределах легкой досягаемости. У них было два дробовика Mossberg с пистолетной рукояткой, четыре боевых магнума Smith & Wesson Model 19, заряженных патронами 357-го калибра, два.38 пистолетов, которые они везли с собой в пикапе и Toyota, карабин Uzi, два пистолета Uzi. Они могли бы получить весь свой арсенал легально, в местном оружейном магазине, как только купили дом и обосновались в округе, но Трэвис не был готов ждать так долго. Он захотел заполучить оружие в первую ночь, когда они поселились в своем новом доме; поэтому через Ван Дайна в Сан-Франциско они с Норой обнаружили нелегального торговца оружием и приобрели то, что им было нужно. Конечно, они не могли купить комплекты для переоборудования Uzis у лицензированного дилера оружия. Но они смогли приобрести три таких комплекта в Сан-Франциско, и теперь карабин Uzi и пистолеты были полностью автоматическими. Трэвис переходил из комнаты в комнату, проверяя, правильно ли расставлено оружие, нет ли на нем пыли, не нужно ли его смазывать и полностью ли заряжены магазины. Он знал, что все будет в порядке, но просто чувствовал себя более комфортно, если проводил эту проверку раз в неделю. Хотя он уже много лет не носил форму, старая военная подготовка и методология все еще были частью его, и под давлением обстоятельств они проявились быстрее, чем он ожидал. Взяв с собой "Моссберг", они с Эйнштейном также обошли дом, останавливаясь у каждого из маленьких инфракрасных датчиков, которые были по возможности незаметно размещены на фоне камней или растений, плотно прилегали к стволам нескольких деревьев, по углам дома и рядом со старым гниющим сосновым пнем на краю подъездной дорожки. Он купил компоненты на открытом рынке, у дилера электроники в Сан-Франциско. Это была устаревшая вещь, совсем не современная технология безопасности, но он выбрал ее, потому что был знаком с этим устройством со времен службы в "Дельта Форс", и оно было достаточно хорошим для его целей. Линии от датчиков шли под землей к блоку сигнализации в одном из кухонных шкафов. Когда система была включена ночью, ничто крупнее енота не могло подойти ближе чем на тридцать футов к дому - или войти в сарай на задней стороне участка - без срабатывания сигнализации. Не будут звонить колокола и выть сирены, потому что это предупредило бы Постороннего и могло бы прогнать его. Они не хотели прогонять это; они хотели килл этого. Поэтому, когда система была отключена, она включила радиочасы в каждой комнате дома, все они были установлены на низкую громкость, чтобы не спугнуть злоумышленника, но достаточно высокую, чтобы предупредить Трэвиса и Нору. Сегодня все датчики были на месте, как обычно. Все, что ему нужно было сделать, это стереть легкую пленку пыли, покрывавшую линзы. Дворцовый ров в хорошем состоянии, милорд, - сказал Тревис. Эйнштейн одобрительно промычал. В ржаво-красном сарае Трэвис и Эйнштейн осматривали оборудование, которое, как они надеялись, станет неприятным сюрпризом для Постороннего. В северо-западном углу темного помещения, слева от большой раздвижной двери, на настенной стойке был закреплен стальной баллон под давлением. В противоположном по диагонали юго-восточном углу в задней части здания, за пикапом и автомобилем, к идентичной стойке был прикреплен идентичный сосуд. Они напоминали большие баллоны с пропаном, какие люди используют в летних домиках для приготовления пищи на газу, но в них не было пропана. Они были наполнены закисью азота, которую иногда неточно называли “веселящим газом”. Первый вдох это взволновало тебя и заставило захотеть смеяться, но второй глоток вырубил тебя прежде, чем смех успел сорваться с твоих губ. Стоматологи и хирурги часто использовали закись азота в качестве анестетика. Трэвис приобрел ее в магазине медицинских товаров в Сан-Франциско. Включив свет в сарае, Трэвис проверил датчики на обоих резервуарах. Давление полное. В дополнение к большой раздвижной двери в передней части сарая, сзади была дверь поменьше, в человеческий рост. Это были единственные два входа. Трэвис заколотил пару окон на чердаке. Ночью, когда включалась сигнализация, меньшую заднюю дверь оставляли незапертой в надежде, что Посторонний, намеревающийся осмотреть дом из-под прикрытия сарая, попадет в ловушку. Когда он открывал дверь и прокрадывался в сарай, он запускал механизм, который захлопывал и запирал за собой дверь. Входная дверь, уже запертая снаружи, помешала бы выходу в этом направлении. Одновременно с срабатыванием ловушки все содержимое больших резервуаров с закисью азота высвобождалось менее чем за одну минуту, потому что Трэвис оснастил их клапанами аварийного сброса высокого давления, подключенными к системе сигнализации. Он заделал все пропускающие сквозняк щели в сарае и максимально тщательно изолировал помещение, чтобы гарантировать, что закись азота будет содержаться внутри конструкции до тех пор, пока одна из дверей не будет отперта снаружи и открыта для выпуска газа. Посторонний не мог укрыться в пикапе или Toyota, потому что они были бы заперты. Ни один угол в сарае не был бы свободен от газа. Менее чем через минуту существо рухнуло бы. Трэвис подумывал об использовании какого-нибудь ядовитого газа, который он, вероятно, мог бы приобрести на подпольном рынке, но решил не доводить дело до такой крайности, потому что, если что-то пойдет не так, опасность для него, Норы и Эйнштейна была бы слишком велика. Как только газ был выпущен и Посторонний умер, Трэвис мог просто открыть одну из дверей, проветрить сарай, войти с карабином "Узи" и убить животное там, где оно лежало без сознания. В худшем случае, даже если время, затраченное на проветривание здания, даст Постороннему шанс прийти в сознание, он все равно будет слаб и дезориентирован, и от него легко будет избавиться. Убедившись, что в сарае все в порядке, Тревис и Эйнштейн вернулись во двор за домом. Декабрьский день был прохладным, но безветренным. Лес, окружавший поместье, был неестественно тих. Деревья стояли неподвижно под низким небом, затянутым облаками грифельного цвета. Трэвис спросил: “Аутсайдер все еще приближается?” Быстро вильнув хвостом, Эйнштейн сказал: Да. “Это близко?” Эйнштейн вдохнул чистый, морозный по-зимнему воздух. Он прошел через двор к границе северного леса и снова принюхался, склонил голову набок, пристально вглядываясь в деревья. Он повторил этот ритуал в южной части участка. У Трэвиса возникло ощущение, что Эйнштейн на самом деле не использовал свои глаза, уши и нос в поисках Постороннего. У него был какой-то способ следить за Чужаком, который сильно отличался от средств, с помощью которых он выслеживал пуму или белку. Трэвис понял, что собака использует необъяснимое шестое чувство - назовем его экстрасенсорным или, по крайней мере, квазипсихическим. Использование ретривером своих обычных органов чувств, вероятно, было либо спусковым крючком, с помощью которого он задействовал эту экстрасенсорную способность, либо простой привычкой. Наконец Эйнштейн вернулся к нему и с любопытством заскулил. “Это близко?” Спросил Трэвис. Эйнштейн понюхал воздух и окинул взглядом сумрак окружающего леса, как будто не мог определиться с ответом. “Einstein? Что-то не так?” Наконец, ретривер гавкнул один раз: Нет. “Приближается ли Посторонний?” Колебание. Затем: Нет. “Вы уверены?” ДА. “Действительно уверены?” ДА. В доме, когда Трэвис открыл дверь, Эйнштейн отвернулся от него, пересек заднее крыльцо и остановился на верхней ступеньке деревянных ступенек, бросая последний взгляд на двор и на мирный, тенистый, беззвучный лес. Затем, со слабой дрожью, он последовал за Трэвисом внутрь. На протяжении всего осмотра защитных сооружений во второй половине дня Эйнштейн был более ласков, чем обычно, много терся о ноги Трэвиса, тыкаясь носом, ища тем или иным способом, чтобы его погладили, или похлопали, или почесали. В тот вечер, когда они смотрели телевизор, а затем играли втроем в Скрэббл на полу в гостиной, собака продолжала добиваться внимания. Он продолжал класть голову на колени Норе, затем Трэвису. Казалось, что он был бы доволен, если бы его гладили и нежно чесали за ушами до следующего лета. Со дня их первой встречи в предгорьях Санта-Аны Эйнштейн переживал периоды чисто собачьего поведения, когда было трудно поверить, что он по-своему так же умен, как человек. Сегодня вечером он снова был в одном из тех настроений. Несмотря на его ловкость в игре "Скрэббл", в которой его результат уступал только Норе, и в которой он получал дьявольское удовольствие, произнося слова, в которых лукаво намекал на ее пока еще незаметную беременность, - тем не менее, в этот вечер он был скорее собакой, чем нет. Нора и Трэвис решили закончить вечер небольшим чтением детективов, но Эйнштейн не хотел, чтобы они утруждали себя вставлением книги в его машину для перелистывания страниц. Вместо этого он лег на пол перед креслом Норы и мгновенно уснул. “Он все еще кажется немного не в себе”, - сказала она Трэвису. “Однако он съел весь свой ужин. И у нас действительно был долгий день ”. Дыхание собаки, когда она спала, было нормальным, и Трэвис не беспокоился. На самом деле, он чувствовал себя лучше относительно их будущего, чем когда-либо в последнее время. Проверка их обороны придала ему новую уверенность в их подготовке, и он поверил, что они смогут справиться с Чужаком, когда тот прибудет. И благодаря мужеству Гаррисона Дилворта и его преданности своему делу правительство было загнано в угол, возможно, навсегда, в своих попытках выследить их. Нора снова с большим энтузиазмом рисовала, а Трэвис решил воспользоваться своей лицензией на недвижимость на имя Сэмюэля Хаятта, чтобы вернуться к работе, как только Аутсайдер будет уничтожен. И если Эйнштейн все еще был немного не в себе… что ж, он определенно был более энергичным, чем в последнее время, и наверняка станет самим собой завтра или, самое позднее, послезавтра. В ту ночь Трэвис спал без сновидений. Утром он встал раньше Норы. К тому времени, как он принял душ и оделся, она тоже встала. По пути в душ она поцеловала его, прикусила губу и сонно пробормотала клятвы в любви. Ее глаза были опухшими, волосы растрепанными, изо рта несло кислятиной, но он сразу же затащил бы ее обратно в постель, если бы она не сказала: “Испытай меня сегодня днем, Ромео. Прямо сейчас единственное вожделение в моем сердце - это пара яиц, бекон, тосты и кофе ”. Он спустился вниз и, начав с гостиной, открыл внутренние ставни, чтобы впустить утренний свет. Небо выглядело таким же низким и серым, как и вчера, и он не удивился бы, если бы до наступления сумерек пошел дождь. На кухне он заметил, что дверь кладовки открыта, свет горит. Он заглянул посмотреть, там ли Эйнштейн, но единственным признаком присутствия собаки было сообщение, которое он произнес по буквам где-то ночью. СКРИПКА СЛОМАЛАСЬ. БЕЗ ВРАЧА. ПОЖАЛУЙСТА. НЕ ХОЧУ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В ЛАБОРАТОРИЮ. БОЮСЬ. БОЮСЬ. О черт. О Господи. Трэвис вышел из кладовки и крикнул: “Эйнштейн!” Не лает. Не слышно шагов. Ставни все еще прикрывали кухонные окна, и большая часть комнаты не была освещена светом из кладовой. Трэвис включил свет. Эйнштейна там не было. Он побежал в логово. Собаки там тоже не было. С почти болезненно колотящимся сердцем Трэвис поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, заглянул в третью спальню, которая однажды станет детской, а затем в комнату, которую Нора использовала как студию, но Эйнштейна не было ни в том, ни в другом месте, и его не было в хозяйской спальне, даже под кроватью, куда Трэвис так отчаянно хотел заглянуть, и какое-то мгновение он не мог понять, куда, черт возьми, делась собака, и он стоял, слушая, как Нора поет в душе - она не замечала, что происходит, - и он направился в ванную, чтобы сказать ей это что-то было не так, ужасно не так, и это было, когда он подумал о ванной на первом этаже, поэтому он выбежал из спальни, прошел по коридору и спустился по лестнице так быстро, что чуть не потерял равновесие, чуть не упал, и в ванной на первом этаже, между кухней и кабинетом, он обнаружил то, чего больше всего боялся найти. В ванной воняло. Собаку, всегда тактичную, вырвало в унитаз, но у нее не хватило сил - или, возможно, ясности ума - спустить воду. Эйнштейн лежал на полу в ванной на боку. Трэвис опустился на колени рядом с ним. Эйнштейн был неподвижен, но не мертв, не мертв, потому что он дышал; он вдыхал и выдыхал со скрипом. Он попытался поднять голову, когда Трэвис заговорил с ним, но у него не было сил пошевелиться. Его глаза. Иисус, его глаза. Очень осторожно Трэвис приподнял голову ретривера и увидел, что его удивительно выразительные карие глаза слегка отливали молоком. Из глаз сочились водянисто-желтые выделения; они покрылись коркой на золотистом меху. Похожие липкие выделения пузырились в ноздрях Эйнштейна. Положив руку на шею ретривера, Трэвис почувствовал учащенное сердцебиение. “Нет”, - сказал Трэвис. “О, нет, нет. Так не будет, парень. Я не позволю этому случиться вот так”. Он опустил голову ретривера на пол, встал, повернулся к двери - и Эйнштейн почти неслышно заскулил, как бы говоря, что не хочет, чтобы его оставляли одного. “Я сейчас вернусь, сейчас вернусь”, - пообещал Трэвис. “Просто держись, парень. Я сейчас вернусь”. Он побежал к лестнице и стал подниматься быстрее, чем раньше. Теперь его сердце билось с такой огромной силой, что ему казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Он дышал слишком быстро, с гипервентиляцией. В главной ванной комнате Нора как раз выходила из душа, голая и мокрая. Слова Трэвиса смешались в панике: “Быстро одевайся, нам нужно срочно к ветеринару, ради бога, поторопись”. Потрясенная, она спросила: “Что случилось?” “Einstein! Поторопитесь! Я думаю, он умирает ”. Он схватил одеяло с кровати, оставил Нору одеваться и поспешил вниз в ванную. Прерывистое дыхание ретривера, казалось, усилилось всего за минуту отсутствия Трэвиса. Он сложил одеяло вдвое, вчетверо от его размера, затем уложил на него собаку. Эйнштейн издал страдальческий звук, как будто это движение причинило ему боль. Трэвис сказал: “Спокойно, спокойно. С тобой все будет в порядке”. В дверях появилась Нора, все еще застегивая блузку, которая была влажной, потому что она не успела вытереться полотенцем перед одеванием. Ее мокрые волосы распрямились. Сдавленным от эмоций голосом она сказала: “О, пушистая мордочка, нет, нет”. Ей хотелось наклониться и дотронуться до ретривера, но медлить было нельзя. Трэвис сказал: “Поставь пикап рядом с домом”. Пока Нора бежала к сараю, Трэвис как мог укутал Эйнштейна одеялом, так что торчали только голова, хвост и задние лапы ретривера. Безуспешно пытаясь не заскулить от боли, Трэвис поднял пса на руки и вынес его из ванной, через кухню, из дома, захлопнув за собой дверь, но оставив ее незапертой, наплевав сейчас на безопасность. Воздух был холодным. Вчерашнее спокойствие исчезло. Вечнозеленые растения раскачивались, дрожали, и было что-то зловещее в том, как их ощетинившиеся иглами ветви царапали воздух. Другие безлистные деревья поднимали черные костлявые руки к мрачному небу. В сарае Нора завела пикап. Двигатель взревел. Трэвис осторожно спустился по ступенькам крыльца и вышел на подъездную дорожку, ступая так, словно нес охапку хрупкого старинного фарфора. Порывистый ветер вздыбил волосы Трэвиса, взъерошил свободные концы одеяла и шерсть на обнаженной голове Эйнштейна, как будто это был ветер со злым умыслом, как будто он хотел оторвать от него собаку. Нора развернула пикап, направляясь к выходу, и остановилась там, где Трэвис ждал, что она сядет за руль. То, что они сказали, было правдой: иногда, в определенные кризисные моменты, во времена сильных эмоциональных потрясений, женщины лучше способны стиснуть зубы и сделать то, что должно быть сделано, чем мужчины. Трэвис сидел на пассажирском сиденье грузовика, баюкая на руках завернутую в одеяло собаку, и был не в том состоянии, чтобы вести машину. Его сильно трясло, и он понял, что плакал с того самого момента, как нашел Эйнштейна на полу в ванной. Он повидал трудную военную службу, и он никогда не паниковал и не был парализован страхом во время опасных операций "Дельта Форс", но это было по-другому, это был Эйнштейн, это было его дитя. Если бы ему пришлось сесть за руль, он, вероятно, врезался бы прямо в дерево или съехал с дороги в кювет. В глазах Норы тоже стояли слезы, но она не сдалась им. Она закусила губу и вела машину так, словно ее обучали работе каскадера в кино. В конце грунтовой дороги они повернули направо, направляясь на север по извилистому шоссе Пасифик Коуст в сторону Кармела, где наверняка был хотя бы один ветеринар. Во время поездки Трэвис разговаривал с Эйнштейном, пытаясь успокоить и подбодрить его. “Все будет хорошо, просто замечательно, все не так плохо, как кажется, ты будешь как новенький”. Эйнштейн на мгновение заскулил и слабо забился в руках Трэвиса, и Трэвис понял, о чем думал пес. Он боялся, что ветеринар увидит татуировку у него на ухе, поймет, что она означает, и отправит его обратно в Банодайн. “Не беспокойся об этом, мохнатая морда. Никто не собирается забирать тебя у нас. Клянусь Богом, это не так. Сначала им придется пройти сквозь меня, а они не смогут этого сделать, ни за что ”. “Ни в коем случае”, - мрачно согласилась Нора. Но завернутый в одеяло, прижатый к груди Трэвиса, Эйнштейн сильно дрожал. Трэвис вспомнил надписи на плитках пола кладовой: "СКРИПКА" СЛОМАЛСЯ… БОЮСЬ… БОЮСЬ. “Не бойся”, - умолял он собаку. “Не бойся. Нет причин бояться”. Несмотря на искренние заверения Трэвиса, Эйнштейн дрожал и боялся - и Трэвис тоже боялся. 2 Остановившись на станции технического обслуживания Arco на окраине Кармела, Нора нашла адрес ветеринара в телефонной книге и позвонила ему, чтобы убедиться, что он на месте. Офис доктора Джеймса Кина находился на Долорес-авеню в южной части города. Они подъехали к заведению за несколько минут до девяти. Нора ожидала увидеть типично стерильную ветеринарную клинику и была удивлена, обнаружив, что кабинет доктора Кина находится в его доме, причудливом двухэтажном загородном английском доме из камня, штукатурки и открытых бревен с крышей, загибающейся над карнизом. Когда они торопливо поднимались по каменной дорожке вместе с Эйнштейном, доктор Кин открыл дверь прежде, чем они дошли до нее, как будто он ждал их. Табличка указывала, что вход в операционную находится сбоку от дома, но ветеринар впустил их через парадную дверь. Это был высокий мужчина с печальным лицом, землистой кожей и печальными карими глазами, но его улыбка была теплой, а манеры - любезными. закрывая дверь, доктор Кин сказал: “Приведите его сюда, пожалуйста”. Он быстро повел их по коридору с дубовым паркетным полом, покрытым длинным узким восточным ковром. Слева, за аркой, находилась приятно обставленная гостиная, которая действительно выглядела обжитой, со скамеечками для ног перед стульями, лампами для чтения, заставленными книжными полками и вязаными афганцами, аккуратно и удобно сложенными на спинках некоторых стульев на случай, если вечера будут прохладными. Прямо под аркой стояла собака, черный лабрадор. Она серьезно наблюдала за ними, как будто понимала серьезность состояния Эйнштейна, но не последовала за ними. В задней части большого дома, с левой стороны вестибюля, ветеринар провел их через дверь в чистую белую операционную. Вдоль стен стояли покрытые белой эмалью шкафы из нержавеющей стали со стеклянными фасадами, которые были заполнены флаконами с лекарствами, сыворотками, таблетками, капсулами и множеством порошкообразных ингредиентов, необходимых для приготовления более экзотических лекарств. Трэвис осторожно опустил Эйнштейна на смотровой стол и откинул с него одеяло. Нора поняла, что они с Трэвисом выглядели такими же обезумевшими, какими были бы, если бы несли умирающего ребенка к врачу. Глаза Трэвиса были красными, и хотя в данный момент он активно не плакал, он постоянно сморкался. В тот момент, когда она припарковала пикап перед домом и нажала на ручной тормоз, Нора не смогла сдержать собственных слез. Теперь она стояла по другую сторону смотрового стола от доктора Кин, обняв Трэвиса одной рукой, и тихо плакала. Ветеринар, очевидно, привык к сильным эмоциональным реакциям владельцев домашних животных, поскольку он ни разу не взглянул с любопытством на Нору или Трэвиса, ни разу ничем не показал, что считает их беспокойство и скорбь чрезмерными. Доктор Кин прослушал сердце и легкие ретривера с помощью стетоскопа, пальпировал его брюшную полость, осмотрел его кровоточащие глаза с помощью офтальмоскопа. Во время этих и нескольких других процедур Эйнштейн оставался обмякшим, словно парализованный. Единственными признаками того, что пес все еще цеплялся за жизнь, были его слабые поскуливания и неровное дыхание. Это не так серьезно, как кажется, сказала себе Нора, промокая глаза салфеткой. Оторвав взгляд от собаки, доктор Кин спросил: “Как его зовут?” “Эйнштейн”, - сказал Трэвис. “Как долго он у вас?” “Всего несколько месяцев”. “Ему делали уколы?” “Нет”, - сказал Трэвис. “Черт возьми, нет”. “Почему бы и нет?” “Это ... сложно”, - сказал Трэвис. “Но есть причины, по которым для него не смогли сделать снимки”. “Недостаточно веской причины”, - неодобрительно сказал Кин. “У него нет прав, нет выстрелов. Очень безответственно не следить за тем, чтобы ваша собака была должным образом лицензирована и вакцинирована ” “Я знаю”, - с несчастным видом сказал Трэвис. “Я знаю”. “Что не так с Эйнштейном?” Спросила Нора. И она думала, надеялась, молилась: это не так серьезно, как кажется. Слегка погладив ретривера, Кин сказал: “У него чумка”. Эйнштейна перенесли в угол операционной, где он лежал на толстом поролоновом матрасе размером с собаку, защищенном пластиковым покрывалом на молнии. Чтобы он не мог передвигаться - если у него когда-нибудь были силы двигаться, - его привязали на коротком поводке к кольцу в стене. Доктор Кин сделал ретриверу инъекцию. “Антибиотики”, - объяснил он. “Никакие антибиотики не эффективны против чумы, но они показаны для предотвращения вторичных бактериологических инфекций”. Он также ввел иглу в одну из вен на ноге собаки и подключил ее к капельнице, чтобы предотвратить обезвоживание. Когда ветеринар попытался надеть намордник на Эйнштейна, и Нора, и Трэвис яростно возражали. “Это не потому, что я боюсь, что он укусит”, - объяснил доктор Кин. “Это для его собственной защиты, чтобы он не перегрыз иглу. Если у него хватит сил, он сделает то, что собаки всегда делают с раной - залижет и укусит источник раздражения ”. “Не эта собака”, - сказал Трэвис. “Эта собака другая”. Он протиснулся мимо Кина и снял устройство, которое связывало челюсти Эйнштейна. Ветеринар начал протестовать, затем передумал. “Хорошо. Пока. В любом случае, сейчас он слишком слаб”. Все еще пытаясь отрицать ужасную правду, Нора сказала: “Но как это могло быть настолько серьезно? У него были только самые легкие симптомы, и даже они прошли через пару дней”. “У половины собак, заболевших чумой, вообще никогда не проявляются какие-либо симптомы”, - сказал ветеринар, убирая флакон с антибиотиками в один из застекленных шкафов и выбрасывая одноразовый шприц в мусорную корзину. “У других болезнь протекает в легкой форме, симптомы появляются и проходят изо дня в день. Некоторые, как Эйнштейн, заболевают очень сильно. Это может быть постепенно ухудшающаяся болезнь, или она может внезапно смениться от легких симптомов до ... этого. Но здесь есть и светлая сторона ”. Трэвис присел на корточки рядом с Эйнштейном, где собака могла видеть его, не поднимая головы и не закатывая глаз, и поэтому чувствовала, что к ней прислушиваются, за ней присматривают, ее любят. Услышав, как Кин упомянул светлую сторону, Трэвис нетерпеливо поднял глаза. “Какую светлую сторону? Что ты имеешь в виду?” “Состояние собаки до того, как она заболеет чумой, часто определяет течение болезни. Болезнь протекает наиболее остро у животных, которые плохо содержатся и которых плохо кормят. Мне ясно, что Эйнштейну был обеспечен хороший уход ”. Трэвис сказал: “Мы старались хорошо его кормить, чтобы он получал много физических упражнений”. “Его купали и ухаживали за ним почти слишком часто”, - добавила Нора. Улыбаясь и одобрительно кивая, доктор Кин сказал: “Тогда у нас есть преимущество. У нас есть реальная надежда”. Нора посмотрела на Трэвиса, и он смог встретиться с ней взглядом лишь на мгновение, прежде чем ему пришлось отвести взгляд вниз, на Эйнштейна. Ей оставалось задать страшный вопрос: “Доктор, с ним все будет в порядке, не так ли? Он ведь ... он ведь не умрет, правда?” Очевидно, Джеймс Кин осознавал, что его от природы мрачное лицо и опущенные глаза просто в состоянии покоя представляли собой выражение, которое мало внушало доверия. Он развивал теплую улыбку, мягкий, но уверенный тон голоса и почти дедушкины манеры, которые, хотя, возможно, и были рассчитаны, казались искренними и помогали уравновесить вечный мрак, который Бог счел нужным наслать на его лицо. Он подошел к Норе, положил руки ей на плечи. “Моя дорогая, ты любишь эту собаку как ребенка, не так ли?” Она прикусила губу и кивнула. Тогда имейте веру. Имейте веру в Бога, который, как говорят, присматривает за воробьями, и немного верьте в меня тоже. Хотите верьте, хотите нет, но я довольно хорош в том, что делаю, и заслуживаю вашей веры ”. “Я верю, что ты хороший”, - сказала она ему. Все еще сидя на корточках рядом с Эйнштейном, Трэвис хрипло произнес: “Но шансы. Каковы шансы? Скажи нам прямо?” Отпустив Нору и повернувшись к Трэвису, Кин сказал: “Ну, выделения из его глаз и носа не такие густые, как могли бы быть. Совсем нет. Пузырей с гноем на животе нет. Вы говорите, что его вырвало, но вы не видели диареи?” “Нет. Просто рвота”, - сказал Трэвис. “У него высокая температура, но не настолько опасная. Он сильно пускал слюни?” “Нет”, - сказала Нора. “Приступы тряски головой и жевания воздуха, как будто у него неприятный привкус во рту?” “Нет”, - одновременно ответили Трэвис и Нора. “Вы видели, как он бегал кругами или падал без причины? Вы видели, как он лежал на боку и яростно брыкался, как будто бежал? Бесцельное блуждание по комнате, натыкание на стены, подергивания - что-нибудь в этом роде?” “Нет, нет”, - сказал Трэвис. И Нора сказала. “Боже мой, неужели он мог стать таким?” “Если у него начнется вторая стадия чумки, да”, - сказал Кин. “Тогда есть поражение мозга. Эпилептические припадки. Энцефалит”. Трэвис внезапно вскочил на ноги. Он, пошатываясь, направился к Кину, затем остановился, покачиваясь. Его лицо было бледным. Его глаза наполнились ужасным страхом. “Поражение мозга? Если бы он выздоровел, было бы ... повреждение мозга?” Маслянистая тошнота подступила к Норе. Она подумала об Эйнштейне с повреждением мозга - таком же умном, как человек, достаточно умном, чтобы помнить, что когда-то он был особенным, и знать, что что-то было потеряно, и знать, что сейчас он живет в серости, что его жизнь почему-то меньше, чем была когда-то. От страха у нее закружилась голова, и ей пришлось прислониться к смотровому столу. Кин сказал: “Большинство собак при второй стадии чумки не выживают. Но если бы он выжил, у него, конечно, были бы некоторые повреждения мозга. Ничего такого, что потребовало бы усыпления. Например, у него может быть пожизненная хорея, которая представляет собой непроизвольные подергивания, скорее похожие на паралич, и часто ограничивается головой. Но он мог бы быть относительно доволен этим, вести безболезненное существование и по-прежнему быть прекрасным домашним животным ”. Трэвис почти кричал ветеринару: “К черту, получится из него хороший питомец или нет. Меня не беспокоят физические последствия повреждения мозга. А что насчет его разума?” “Ну, он узнал бы своих хозяев”, - сказал доктор. “Он узнал бы вас и остался бы привязанным к вам. Никаких проблем. Он мог бы много спать. У него могут быть периоды апатии. Но он почти наверняка останется прикованным к дому. Он не забудет эту тренировку - ” Дрожа, Трэвис сказал: “Мне наплевать, даже если он помочится по всему дому, пока он еще может думать!” “Думаешь?” - сказал доктор Кин, явно озадаченный. “Хорошо… что именно ты имеешь в виду? В конце концов, он собака”. Ветеринар принял их тревожное, измученное горем поведение как нормальную реакцию владельца домашнего животного в подобном случае. Но теперь, наконец, он начал смотреть на них странно. Отчасти для того, чтобы сменить тему и ослабить подозрения ветеринара, отчасти потому, что ей просто нужно было знать ответ, Нора спросила: “Хорошо, но у Эйнштейна вторая стадия чумки ?” Кин сказал: “Судя по тому, что я видел до сих пор, он все еще на первой стадии. И теперь, когда лечение началось, если мы не увидим каких-либо более сильных симптомов в течение следующих двадцати четырех часов, я думаю, у нас есть хорошие шансы оставить его на первой стадии и возобновить лечение ”. “И на первой стадии мозг не задействован?” Тревис спросил с настойчивостью, которая снова заставила Кина нахмурить брови. “Нет. Не на первом этапе”. “И если он останется на первой стадии, - спросила Нора, - он не умрет?” Самым мягким голосом и в самой успокаивающей манере Джеймс Кин сказал: “Что ж, теперь очень велики шансы, что он переживет только первую стадию чумки - и без каких-либо последствий. Я хочу, чтобы вы осознали, что его шансы на выздоровление довольно высоки. Но в то же время я не хочу вселять в вас ложную надежду. Это было бы жестоко. Даже если болезнь протекает не дальше первой стадии… Эйнштейн может умереть. Процент на стороне жизни, но смерть возможна ”. Нора снова плакала. Она думала, что взяла себя в руки. Она думала, что готова быть сильной. Но теперь она плакала. Она пошла к Эйнштейн села на пол рядом с ним и положила руку ему на плечо, просто чтобы дать ему знать, что она рядом. Кин становился немного нетерпеливым - и совершенно сбитым с толку - из-за их бурной эмоциональной реакции на плохие новости. Новая нотка суровости появилась в его голосе, когда он сказал: “Послушайте, все, что мы можем сделать, это обеспечить ему первоклассный уход и надеяться на лучшее. Конечно, ему придется остаться здесь, потому что лечение чумы сложное и должно проводиться под наблюдением ветеринара. Мне придется держать его на внутривенных вливаниях, антибиотиках. и если у него начнутся судороги, вам будут регулярно принимать противосудорожные и седативные средства ”. Под рукой Норы Эйнштейн вздрогнул, как будто услышал и понял мрачные перспективы. “Хорошо, окей, да”, - сказал Трэвис, - “Очевидно, он должен остаться здесь, в вашем офисе. Мы останемся с ним ”. -Нет необходимости... - начал Кин. Верно, да, в этом нет необходимости, - быстро сказал Трэвис, - но мы хотим остаться, с нами все будет в порядке, сегодня мы можем поспать здесь, на полу. “О, боюсь, это невозможно”, - сказал Кин. “Да, это, о да, вполне возможно”, - сказал Трэвис, теперь уже бормоча что-то в своем стремлении убедить ветеринара. “Не беспокойтесь о нас, доктор. Мы прекрасно справимся. Мы нужны Эйнштейну здесь, поэтому мы останемся, важно, чтобы мы остались, и, конечно, мы доплатим вам за неудобства ”. “Но я не управляю отелем!” “Мы должны остаться”, - твердо сказала Нора. Кин сказал: “На самом деле, я разумный человек, но...” Трэвис обеими руками схватил правую руку ветеринара и крепко сжал ее, напугав Кина. “Послушайте, доктор Кин, пожалуйста, позвольте мне попытаться объяснить. Я знаю, что это необычная просьба. Я знаю, что мы, должно быть, кажемся вам парой сумасшедших, но у нас есть на то причины, и они веские. Это не обычная собака, доктор Кин. Он спас мне жизнь...” “И меня он тоже спас”, - сказала Нора. “В отдельном случае”. “И он свел нас вместе”, - сказал Трэвис. “Без Эйнштейна мы бы никогда не встретились, никогда не поженились, и мы оба были бы мертвы”. Пораженный Кин переводил взгляд с одного на другого. “Вы хотите сказать, что он спас ваши жизни - буквально? И в двух отдельных случаях?” “Буквально”, - сказала Нора. “А потом свел вас вместе?” “Да”, - сказал Трэвис. “Изменил нашу жизнь большим количеством способов, чем мы можем сосчитать или когда-либо объяснить”. Ветеринар, которого Трэвис крепко держал в руках, посмотрел на Нору, опустил свои добрые глаза на хрипящего ретривера, покачал головой и сказал: “Я обожаю героические истории о собаках. Я обязательно захочу это услышать ”. “Мы расскажем вам все об этом”, - пообещала Нора. Но, подумала она, это будет тщательно отредактированная версия. “Когда мне было пять лет, - сказал Джеймс Кин, - меня спас от утопления черный лабрадор”. Нора вспомнила красивую черную лабрадоршу в гостиной и задалась вопросом, действительно ли это потомок животного, которое спасло Кина, или просто напоминание о том, в каком огромном долгу он перед собаками. “Хорошо, - сказал Кин, - ты можешь остаться”. “Спасибо”. Голос Трэвиса дрогнул. “Спасибо”. Высвобождая свою руку из рук Трэвиса, Кин сказал: “Но пройдет по меньшей мере сорок восемь часов, прежде чем мы сможем быть уверены, что Эйнштейн выживет. Это будет долгий путь”. “Сорок восемь часов - это ничто”, - сказал Трэвис. “Две ночи сна на полу. Мы справимся с этим”. Кин сказал: “У меня есть предчувствие, что для вас двоих сорок восемь часов при сложившихся обстоятельствах покажутся вечностью”. Он посмотрел на свои наручные часы и сказал: “Итак, мой ассистент прибудет примерно через десять минут, и вскоре после этого мы откроем офис на утренние часы. Я не могу допустить, чтобы вы путались здесь под ногами, пока я принимаю других пациентов. И вы бы не захотели ждать в приемной с кучей других встревоженных владельцев и больных животных; это только угнетало бы вас. Вы можете подождать в гостиной, а когда офис закроется ближе к вечеру, вы сможете вернуться сюда, чтобы побыть с Эйнштейном ”. “Можем ли мы подглядеть за ним днем?” Спросил Трэвис. Улыбаясь, Кин сказал: “Хорошо. Но только мельком”. Под рукой Норы Эйнштейн наконец перестал дрожать. Часть напряжения покинула его, и он расслабился, как будто услышал, что им разрешат остаться поблизости, и почувствовал огромное утешение. Утро прошло мучительно медленно. В гостиной доктора Кин был телевизор, книги и журналы, но ни Нора, ни Трэвис не могли заинтересоваться телевизором или чтением. Примерно каждые полчаса они по одному проскальзывали по коридору и заглядывали к Эйнштейну. Он никогда не казался хуже, но и лучше тоже не было. Однажды зашел Кин и сказал: “Кстати, не стесняйся пользоваться ванной. И в холодильнике есть холодные напитки. Приготовь кофе, если хочешь”. Он улыбнулся черному лабрадору рядом с ним. “А этот парень - Пука. Он полюбит тебя до смерти, если ты дашь ему шанс”. Пука действительно был одной из самых дружелюбных собак, которых Нора когда-либо видела. Без поощрения он переворачивался на другой бок, притворялся мертвым, садился на корточки, а затем начинал принюхиваться, виляя хвостом, чтобы быть вознагражденным лаской и почесыванием. Все утро Трэвис игнорировал просьбы собаки о ласке, как будто поглаживание Пука каким-то образом было бы предательством по отношению к Эйнштейну и обеспечило бы Эйнштейну смерть от чумки. Однако Нора находила утешение в собаке и уделяла ей то внимание, которого она желала. Она сказала себе, что хорошее обращение с Пукой доставит удовольствие богам и что тогда боги благосклонно отнесутся к Эйнштейну. Ее отчаяние породило в ней суеверие, столь же яростное, как и то, что отличалось от того, что охватило ее мужа. Трэвис ходил взад и вперед. Он сидел на краешке стула, опустив голову и закрыв лицо руками. Долгое время он стоял у одного из окон, глядя наружу, но видел не улицу, которая раскинулась там, а какое-то свое собственное темное видение. Он винил себя в том, что произошло, и правда о ситуации (которую Нора напомнила ему) никак не уменьшила его иррациональное чувство вины. Повернувшись лицом к окну и обхватив себя руками, как будто ему было холодно, Трэвис тихо спросил: “Как ты думаешь, Кин видел татуировку?” “Я не знаю. Может быть, и нет”. “Как вы думаете, действительно ли описание Эйнштейна было распространено среди ветеринаров? Кин знает, что означает татуировка?” “Может быть, и нет”, - сказала она. “Может быть, мы слишком параноидальны по этому поводу”. Но, выслушав Гаррисона и узнав о том, на что пошло правительство, чтобы помешать ему получить предупреждение, они поняли, что масштабные и срочные поиски собаки, должно быть, все еще продолжаются. Итак, не было такого понятия, как “слишком параноидальный”. С полудня до двух доктор Кин закрывал офис на обед. Он пригласил Нору и Трэвиса поужинать с ним на большой кухне. Он был холостяком, который знал, как позаботиться о себе, и у него был морозильник, набитый замороженными закусками, которые он готовил и упаковывал сам. Он разморозил кусочки домашней лазаньи в индивидуальной упаковке и с их помощью приготовил три салата. Еда была вкусной, но ни Нора, ни Трэвис не смогли съесть много. Чем больше Нора узнавала Джеймса Кина, тем больше он ей нравился. У него было беззаботное сердце, несмотря на угрюмую внешность, а его чувство юмора граничило с самоуничижением. Его любовь к животным была внутренним светом, который придавал ему особое сияние. Собаки были его самой большой любовью, и когда он говорил о них, его энтузиазм преображал его некрасивые черты и делал его более красивым и весьма привлекательным человеком. Доктор рассказал им о черной лаборатории Кинга, которая спасла его от утопления, когда он был ребенком, и призвал их рассказать ему, как Эйнштейн спас им жизни. Трэвис рассказал красочную историю о том, как отправился в поход и чуть не наткнулся на раненого и разъяренного медведя. Он описал, как Эйнштейн предупредил его, а затем, когда полубезумный медведь бросился в погоню, как Эйнштейн бросал вызов зверю и неоднократно сбивал его с толку. Нора смогла рассказать историю, более близкую к правде: домогательства сексуального психопата, нападение которого было прервано Эйнштейном и которого ретривер удерживал до приезда полиции. Кин был впечатлен. “Он действительно герой!” Нора чувствовала, что рассказы об Эйнштейне настолько покорили ветеринара, что, если бы он действительно заметил татуировку и знал, что она означает, он, возможно, выбросил бы ее из головы и, возможно, отпустил бы их с миром, как только Эйнштейн был бы восстановлен. Если Эйнштейн выздоровел. Но когда они собирали посуду, Кин сказал: “Сэм, мне было интересно, почему твоя жена называет тебя ‘Трэвис’. Они были готовы к этому. После того, как они сменили имена, они решили, что для Норы проще и безопаснее продолжать называть его Трэвисом, а не пытаться все время использовать Сэма, а затем, в какой-то критический момент, оступиться. Они могли бы заявить, что Трэвис - это прозвище, которое она ему дала, что происхождение было личной шуткой; подмигивая друг другу и глупо ухмыляясь, они могли бы намекнуть, что в этом было что-то сексуальное, что-то слишком смущающее, чтобы объяснять дальше. Именно так они отреагировали на вопрос Кина, но они были не в настроении глупо подмигивать и ухмыляться с какой-либо убежденностью, поэтому Нора не была уверена, что они ответили на него. На самом деле она думала, что их нервное и неумелое выступление могло бы усилить подозрения Кина, если бы они у него были. Незадолго до начала дневных рабочих часов Кину позвонила его ассистентка, у которой разболелась голова, когда она пошла на ланч, и которая теперь сообщила, что головная боль осложнилась расстройством желудка. Ветеринару пришлось одному заниматься своими пациентами, поэтому Трэвис быстро вызвался помочь им с Норой. “У нас, конечно, нет ветеринарного образования. Но мы можем справиться с любым физическим трудом”. “Конечно, “ согласилась Нора, - и, между нами говоря, у нас есть один довольно хороший мозг. Мы могли бы делать практически все, что вы нам показали, как это делается”. Они провели вторую половину дня, усмиряя непокорных кошек, собак, попугаев и всевозможных других животных, пока Джим Кин лечил их. Нужно было разложить бинты, достать лекарства из шкафчиков, вымыть и простерилизовать инструменты, собрать гонорары и выписать квитанции. Некоторые домашние животные, страдающие рвотой и диареей, оставляли после себя беспорядок, который нужно было убирать, но Трэвис и Нора относились к этим неприятностям так же безропотно, как и к выполнению других обязанностей. У них было два мотива, первый из которых заключался в том, что, помогая Кину, они имели шанс быть на операции с Эйнштейном в течение всего дня. В перерывах между домашними делами они улучили несколько минут, чтобы погладить ретривера, сказать ему несколько ободряющих слов и заверить себя, что хуже ему не становится. Недостатком постоянного пребывания рядом с Эйнштейном было то, что они, к своему ужасу, могли видеть, что ему, похоже, лучше тоже не становилось. Другой их целью было еще больше расположить к себе ветеринара, дать ему повод быть им обязанным, чтобы он не пересматривал свое решение разрешить им остаться на ночь. По словам Кина, нагрузка на пациентов была намного больше, чем обычно, и они смогли закрыть офис только после шести часов. Усталость - и труд, который они делили, - породили теплое чувство товарищества. Пока они вместе готовили и ели ужин, Джим Кин развлекал их множеством забавных историй о животных, почерпнутых из своего опыта, и им было почти так же комфортно и дружелюбно, как если бы они были знакомы с ветеринаром несколько месяцев, а не меньше одного дня. Кин приготовил для них гостевую спальню и снабдил несколькими одеялами, из которых можно было соорудить грубую постель на полу операционной. Трэвис и Нора спали в настоящей кровати посменно, каждый проводил половину ночи на полу с Эйнштейном. У Трэвиса была первая смена, с десяти часов до трех часов ночи. В дальнем углу операционной горел только один свет, и Трэвис попеременно то садился, то вытягивался на сложенных одеялах в тени того места, где лежал Эйнштейн. Иногда Эйнштейн спал, и звук его дыхания был более нормальным, менее пугающим. Но иногда он бодрствовал, и его дыхание было ужасно затрудненным, и он хныкал от боли и - Трэвис каким-то образом знал - от страха. Когда Эйнштейн проснулся, Трэвис поговорил с ним, вспоминая об опыте, которым они поделились, о многих хороших моментах и счастливых временах за последние шесть месяцев, и ретривера, казалось, голос Трэвиса хотя бы немного успокоил. Собака вообще не могла двигаться, по необходимости у нее было недержание мочи. Пару раз она помочилась на покрытый пластиком матрас. Без малейшего отвращения, с той же нежностью и состраданием, которые отец мог бы проявить, ухаживая за тяжело больным ребенком, Трэвис прибрался. Как ни странно, Трэвис был даже доволен беспорядком, потому что каждый раз, когда Эйнштейн мочился, это было доказательством того, что он все еще жил, все еще функционировал, в некотором смысле, так же нормально, как и всегда. Ночью шли ливни. Стук дождя по крыше был скорбным, как похоронные барабаны. Дважды в течение первой смены Джим Кин появлялся в пижаме и халате. В первый раз он тщательно осмотрел Эйнштейна и заменил ему бутылочку для внутривенного вливания. Позже, после осмотра, он сделал инъекцию. В обоих случаях он заверил Трэвиса, что прямо сейчас им не нужно видеть признаков улучшения, чтобы их поощрять; прямо сейчас все было достаточно хорошо, чтобы не было никаких признаков ухудшения состояния собаки. Часто ночью Трэвис уходил в другой конец операционной и читал слова на свитке в простой рамке, который висел над раковиной: ДАНЬ УВАЖЕНИЯ СОБАКЕ Единственный абсолютно бескорыстный друг, который может быть у человека в этом эгоистичном мире, тот, кто никогда не бросит его, тот, кто никогда не окажется Неблагодарным или предательским, - это его собака. Собака человека поддерживает его в достатке и бедности, в здравии и болезни. Он будет спать на холодной земле, где дуют зимние ветры и яростно метет снег, если только он сможет быть рядом со своим хозяином. Он поцелует руку, которой нечего предложить поесть; он залижет раны и язвы, которые появляются при столкновении с грубостью мира. Он охраняет сон своего нищего хозяина, как если бы тот был принцем. Когда все остальные друзья покидают его, он остается. Когда богатство взлетает на воздух, а репутация рушится, он так же постоянен в своей любви, как солнце в своем путешествии по небу. – Сенатор Джордж Вест, 1870 год Каждый раз, когда Трэвис читал трибьют, он заново удивлялся существованию Эйнштейна. Какая детская фантазия была более распространенной, чем то, что их собаки были такими же проницательными, мудрыми и сообразительными, как любой взрослый? Какой дар Божий больше порадовал бы юный разум, чем то, что домашняя собака доказала свою способность общаться на человеческом уровне и разделять триумфы и трагедии с полным пониманием их значения и важности? Какое чудо могло бы принести больше радости, большего уважения к тайнам природы, большего восторга от непредвиденных чудес жизни? Каким-то образом сама идея о том, что личность собаки и человеческий интеллект сочетаются в одном существе, вселяла надежду на создание вида, одновременно столь же одаренного, как человечество, но более благородного и достойного. И какая фантазия взрослых была более распространенной, чем та, что однажды будет найден другой разумный вид, который разделит огромную холодную вселенную и, поделившись ею, наконец-то принесет нашей расе некоторое облегчение от невыразимого одиночества и чувства тихого отчаяния? И какая еще потеря может быть более разрушительной, чем потеря Эйнштейна, этого первого обнадеживающего свидетельства того, что человечество несло в себе семена не просто величия, но и божественности? Эти мысли, которые Трэвис не мог подавить, потрясли его и вызвали у него громкие рыдания горя. Проклиная себя за излишнюю эмоциональность, он вышел в холл первого этажа, где Эйнштейн не заметил бы - и, возможно, не испугался бы - его слез. Нора сменила его в три часа ночи. Ей пришлось настоять, чтобы он поднялся наверх, потому что ему не хотелось покидать приемную Кина. Измученный, но протестующий, что он не уснет, Трэвис рухнул в постель и заснул. Ему приснилось, что его преследует желтоглазое существо со страшными когтями и укороченными челюстями аллигатора. Он пытался защитить Эйнштейна и Нору, толкая их перед собой, побуждая их бежать, бежать, бежать. Но каким-то образом монстр обошел Трэвиса и разорвал Эйнштейна на куски, затем растерзал Нору - это было Проклятие Корнелла, которого нельзя было избежать простой сменой имени на Сэмюэля Хайатта - и, наконец, Трэвис остановился, упал на колени и опустил голову, потому что, подведя Нору и собаку, он хотел умереть, и он услышал это приближается-щелк-щелк-щелк и он боялся, но в то же время приветствовал смерть, которую она сулила- Нора разбудила его незадолго до пяти утра. “Эйнштейн”, - настойчиво сказала она. “У него судороги”. Когда Нора привела Трэвиса в операционную с белыми стенами, Джим Кин склонился над Эйнштейном, ухаживая за ним. Им ничего не оставалось, как держаться подальше от ветеринара, давая ему возможность поработать. Они с Трэвисом обнимали друг друга. Через несколько минут ветеринар встал. Он выглядел обеспокоенным и не предпринял своих обычных усилий, чтобы улыбнуться или попытаться вселить в них надежду. “Я дал ему дополнительные противосудорожные препараты. Я думаю… теперь с ним все будет в порядке.” “Он перешел ко второму этапу?” Спросил Трэвис. “Может быть, и нет”, - сказал Кин. “Могли ли у него быть судороги и все еще быть на первой стадии?” “Это возможно”, - сказал Кин. “Но маловероятно”. “Маловероятно”, - сказал Кин. “Но ... не исключено”. Вторая стадия чумки, с сожалением подумала Нора. Она обняла Трэвиса крепче, чем когда-либо. Вторая стадия. Поражение головного мозга. Энцефалит. Хорея. Повреждение головного мозга. Повреждение головного мозга. Трэвис не захотел возвращаться в постель. Остаток ночи он оставался в операционной с Норой и Эйнштейном. Они включили другой свет, немного осветив комнату, но недостаточно, чтобы обеспокоить Эйнштейна, и внимательно наблюдали за ним в поисках признаков того, что расстройство перешло во вторую стадию: подергиваний и жевательных движений, о которых говорил Джим Кин. Трэвис не смог извлечь никакой надежды из того факта, что подобные симптомы не проявлялись. Даже если у Эйнштейна была первая стадия болезни и он оставался там, казалось, что он умирает. На следующий день, в пятницу, 3 декабря, ассистент Джима Кина все еще был слишком болен, чтобы прийти на работу, поэтому Нора и Трэвис снова помогли. К обеду температура у Эйнштейна не спала. Из его глаз и носа продолжала сочиться прозрачная, хотя и желтоватая жидкость. Его дыхание было немного менее затрудненным, но в своем отчаянии Нора подумала, что дыхание собаки звучит легче только потому, что она не прилагает таких больших усилий, чтобы дышать, и, по сути, начинает сдаваться. Она не могла съесть даже кусочка ланча. Она постирала и погладила одежду Трэвиса и свою собственную, пока они сидели в двух запасных халатах Джима Кина, которые были им слишком велики. В тот день в офисе снова было оживленно. Нора и Трэвис находились в постоянном движении, и Нора была рада переутомлению. В четыре сорок, время, которое она никогда в жизни не забудет, сразу после того, как они закончили помогать Джиму справиться с трудным ирландским сеттером, Эйнштейн дважды тявкнул со своей кровати в углу. Нора и Трэвис обернулись, оба ахнули, оба ожидали худшего, потому что это был первый звук, не похожий на всхлипы, который Эйнштейн издал с момента своего прибытия в операционную. Но ретривер поднял голову - впервые, когда у него хватило сил поднять ее, - и, моргая, смотрел на них; он с любопытством огляделся, словно спрашивая, где, черт возьми, он находится. Джим опустился на колени рядом с собакой и, пока Трэвис и Нора выжидающе стояли на корточках позади него, тщательно осмотрел Эйнштейна. “Посмотрите на его глаза. Они слегка молочные, но совсем не такие, как были, и они перестали активно вытекать. ” Влажной тряпкой он очистил покрытый коркой мех под глазами Эйнштейна и вытер его нос; в ноздрях больше не пузырились свежие выделения. С помощью ректального термометра он измерил температуру Эйнштейна и, прочитав ее, сказал: “Падает. На целых два градуса”. “Слава Богу”, - сказал Трэвис. И Нора обнаружила, что ее глаза снова наполняются слезами. Джим сказал: “Он еще не выздоровел. Его сердцебиение более регулярное, менее ускоренное, хотя все еще не очень хорошее. Нора, принеси одну из тех тарелок, что стоят вон там, и налей в нее немного воды”. Мгновение спустя Нора вернулась от раковины и поставила тарелку на пол, рядом с ветеринаром. Джим придвинул его поближе к Эйнштейну. “Что думаешь, парень?” Эйнштейн снова поднял голову с матраса и уставился на блюдо. Его высунутый язык выглядел сухим и был покрыт клейким веществом. Он заскулил и облизал отбивные. Может быть, - сказал Трэвис, - если мы поможем ему... “Нет”, - сказал Джим Кин. “Пусть он подумает. Он поймет, если почувствует, что готов к этому. Мы не хотим наливать воду, от которой его снова вырвет. Он инстинктивно поймет, что пришло время ”. С некоторыми стонами и хрипами Эйнштейн пошевелился на поролоновом матрасе, перекатившись с боку на живот. Он приложил нос к тарелке, понюхал воду, осторожно коснулся ее языком, ему понравился первый вкус, он попробовал еще один и выпил треть, прежде чем вздохнуть и снова лечь. Поглаживая ретривера, Джим Кин сказал: “Я был бы очень удивлен, если бы он вовремя не выздоровел, полностью не выздоровел”. Со временем. Эта фраза обеспокоила Трэвиса. Сколько времени потребовалось бы Эйнштейну для полного выздоровления? Когда Наконец-то появился аутсайдер, и всем им было бы лучше, если бы Эйнштейн был здоров и если бы все его органы чувств функционировали остро. Несмотря на инфракрасную сигнализацию, Эйнштейн был их основной системой раннего предупреждения. После того, как в половине шестого ушел последний пациент, Джим Кин выскользнул на полчаса по таинственному поручению, а когда вернулся, у него была бутылка шампанского. “Я не большой любитель выпить, но в определенных случаях требуется пропустить рюмочку-другую”. Нора поклялась ничего не пить во время беременности, но при таких обстоятельствах даже самое торжественное обещание может оказаться растянутым. Они взяли бокалы и выпили в операционной, подняв тост за Эйнштейна, который наблюдал за ними несколько минут, но, измученный, вскоре уснул. “Но естественный сон”, - отметил Джим. “Не вызванный успокоительными”. Трэвис спросил: “Сколько времени ему понадобится, чтобы восстановиться?” Чтобы избавиться от чумки - еще несколько дней, неделю. В любом случае, я бы хотел подержать его здесь еще два дня. Вы могли бы сейчас пойти домой, если хотите, но вы также можете остаться. Вы очень помогли ”. “Мы останемся”, - сразу же сказала Нора. “Но после того, как чумка будет побеждена, - сказал Трэвис, - он будет слаб, не так ли?” “Сначала очень слаб”, - сказал Джим. “Но постепенно к нему вернется большая часть, если не вся его прежняя сила. Теперь я уверен, что у него никогда не было второй стадии чумки, несмотря на судороги. Так что, возможно, к началу года он станет самим собой, и у него не должно быть длительных недугов, паралича или чего-то подобного ”. Первое в этом году. Трэвис надеялся, что это произойдет достаточно скоро. И снова Нора и Трэвис разделили ночь на две смены. Трэвис заступил на первую вахту, и она сменила его в операционной в три часа ночи. Туман наползал на Кармел. Он клубился за окнами, мягко настаивая. Эйнштейн спал, когда вошла Нора, и она спросила: “Он часто бодрствовал?” “Да”, - сказал Трэвис. “Время от времени”. “Вы… говорили с ним?” “Да”. “Ну?” Лицо Трэвиса было морщинистым, изможденным, и выражение его лица было серьезным. “Я задавал ему вопросы, на которые можно ответить ”да" или "нет"". “И?” “Он на них не отвечает. Он просто моргает, глядя на меня, или зевает, или снова засыпает ”. “Он все еще очень устал”, - сказала она, отчаянно надеясь, что это объясняет необщительное поведение ретривера. “У него нет сил даже на вопросы и ответы”. Бледный и явно подавленный, Трэвис сказал: “Возможно. Я не знаю… но мне кажется,… он выглядит… смущенным”. “Он еще не избавился от болезни”, - сказала она. “Он все еще во власти болезни, побеждает проклятую дрянь, но все еще в ее тисках. Какое-то время он наверняка будет немного бестолковым ”. “Сбит с толку”, - повторил Трэвис. “Это пройдет”. “Да”, - сказал он. “Да, это пройдет”. Но его слова звучали так, словно он верил, что Эйнштейн уже никогда не будет прежним. Нора знала, о чем, должно быть, думает Трэвис: это снова было Проклятие Корнелла, в которое он заявлял, что не верит, но которого в глубине души все еще боялся. Все, кого он любил, были обречены страдать и умереть молодыми. Все, о ком он заботился, были оторваны от него. Все это, конечно, было чепухой, и Нора ни на мгновение в это не поверила. Но она знала, как трудно избавиться от прошлого, смотреть только в будущее, и сочувствовала его неспособности быть оптимистичным прямо сейчас. Она также знала, что ничего не может для него сделать, чтобы вытащить из этой ямы личных страданий - ничего, кроме как поцеловать его, обнять на мгновение, а затем отправить в постель, чтобы он немного поспал. Когда Трэвис ушел, Нора села на пол рядом с Эйнштейном и сказала: “Я должна тебе кое-что сказать, мохнатая морда. Я думаю, ты спишь и не слышишь меня, и, возможно, даже если бы ты бодрствовал, ты бы не понял, что я говорю. Возможно, вы никогда больше не поймете, вот почему я хочу сказать все это сейчас, пока, по крайней мере, еще есть надежда , что ваш разум не поврежден ”. Она сделала паузу, глубоко вздохнула и оглядела тихую операционную, где тусклый свет мерцал в светильниках из нержавеющей стали и в стеклах эмалированных шкафов. В половине четвертого утра это было пустынное место. Дыхание Эйнштейна приходило и уходило с тихим шипением, иногда с хрипом. Он не шевелился. Даже его хвост не шевелился. “Я думал о тебе как о своем опекуне, Эйнштейн. Так я назвала тебя однажды, когда ты спас меня от Артура Стрека. Мой опекун. Ты не только спас меня от этого ужасного человека - ты также спас меня от одиночества и ужасного отчаяния. И ты спас Трэвиса от тьмы внутри него, свел нас вместе, и в сотне других способов ты был настолько совершенен, насколько может надеяться быть ангел-хранитель. В своем добром, чистом сердце ты никогда ничего не просил и не хотел взамен за все, что делал. Время от времени немного молочных косточек, время от времени кусочек шоколада. Но вы бы сделали все это, даже если бы вас не кормили ничем, кроме собачьего корма. Ты сделал это, потому что любишь, и быть любимым в ответ было достаточной наградой. И просто оставаясь тем, кто ты есть, мохнатая мордашка, ты преподал мне отличный урок, урок, который мне нелегко выразить словами.. Некоторое время, безмолвная и неспособная говорить, она сидела в тени рядом со своим другом, своим ребенком, своим учителем, своим опекуном. “Но, черт возьми, - сказала она наконец, - я должна подобрать слова, потому что, возможно, это последний раз, когда я могу хотя бы притворяться, что ты способен их понять. Это похоже на это… ты научил меня, что я также твой опекун, что я опекун Трэвиса, и что он мой опекун и твой. Мы несем ответственность за то, чтобы присматривать друг за другом, мы наблюдатели, все мы наблюдатели, охраняющие от тьмы. Ты научил меня, что мы все нужны, даже тем, кто иногда думает, что мы никчемны, невзрачны и унылых. Если мы любим и позволяем любить себя… что ж, человек, который любит, - это самое ценное, что есть в мире, он стоит всех состояний, которые когда-либо были. Это то, чему ты научил меня, пушистая мордашка, и из-за тебя я никогда не буду прежним ”. Остаток долгой ночи Эйнштейн лежал неподвижно, погрузившись в глубокий сон. В субботу Джим Кин дежурил только утром. В полдень он запер вход в офис сбоку от своего большого, уютного дома. В течение утра Эйнштейн демонстрировал обнадеживающие признаки выздоровления. Он выпил больше воды и провел некоторое время на животе, вместо того чтобы безвольно лежать на боку. Подняв голову, он с интересом оглядел происходящее в приемной ветеринара. Он даже проглотил смесь из сырых яиц и подливки, которую Джим поставил перед ним, проглотив половину содержимого блюда, и не отрыгнул то, что съел. Теперь он полностью отказался от внутривенных вливаний. Но он все равно много дремал. И его реакции на Трэвиса и Нору были всего лишь реакциями обычной собаки. После обеда, когда они сидели с Джимом за кухонным столом, выпивая последнюю чашку кофе, ветеринар вздохнул и сказал: “Что ж, я не вижу, как это можно больше откладывать”. Из внутреннего кармана своего старого, поношенного вельветового пиджака он достал сложенный лист бумаги и положил его на стол перед Трэвисом. На мгновение Нора подумала, что это счет за его услуги. Но когда Трэвис развернул бумагу, она увидела, что это объявление о розыске, распространенное людьми, разыскивающими Эйнштейна. Плечи Трэвиса поникли. Чувствуя, как ее сердце начало проваливаться куда-то вниз, Нора придвинулась ближе к Трэвису, чтобы они могли вместе прочитать бюллетень. Он был датирован прошлой неделей. В дополнение к описанию Эйнштейна, которое включало татуировку с тремя цифрами в его ухе, в листовке говорилось, что собака, скорее всего, будет найдена у мужчины по имени Трэвис Корнелл и его жены Норы, которые, возможно, живут под другими именами. Описания - и фотографии - Норы и Трэвиса были внизу листа. “Как давно ты знаешь?” Спросил Трэвис. Джим Кин сказал: “В течение часа после того, как я впервые увидел его, в четверг утром. Я получаю еженедельные обновления этого бюллетеня в течение шести месяцев, и мне трижды звонили из Федерального института рака, чтобы убедиться, что я не забуду осмотреть любого золотистого ретривера на предмет лабораторной татуировки и сообщить об этом по адресу Однажды.” “И вы сообщили о нем?” Спросила Нора. “Пока нет. Казалось, нет смысла спорить об этом, пока мы не увидим, выкарабкается ли он ”. Трэвис сказал: “Вы сообщите о нем сейчас?” На его морде гончей собаки появилось выражение, еще более мрачное, чем обычно, Джим Кин сказал: “По данным Института рака, эта собака была в самом центре чрезвычайно важных экспериментов, которые могут привести к излечению от рака. Там говорится, что миллионы долларов на исследования будут потрачены впустую, если собаку не найдут и не вернут в лабораторию для завершения исследований. ” “Это все ложь”, - сказал Трэвис. “Позвольте мне прояснить вам одну вещь”, - сказал Джим, наклоняясь вперед в своем кресле и обхватывая своими большими руками чашку с кофе. “Я любитель животных до мозга костей. Я посвятил свою жизнь животным. И я люблю собак больше всего на свете. Но, боюсь, я не испытываю особой симпатии к людям, которые считают, что мы должны прекратить все эксперименты на животных, людям, которые считают, что достижения медицины, помогающие спасать человеческие жизни, не стоят того, чтобы причинять вред одной морской свинке, одной кошке, одной собаке. Люди, которые совершают набеги на лаборатории и крадут животных, разрушая годы важных исследований… от них мне хочется плюнуть. Это хорошо и правильно любить жизнь, горячо любить ее во всех ее самых скромных проявлениях. Но эти люди не любят жизнь - они почитают ее, что является языческим, невежественным и, возможно, даже дикарским отношением ”. “Это не так”, - сказала Нора. “Эйнштейна никогда не использовали в исследованиях рака. Это всего лишь прикрытие. Институт рака не охотится за Эйнштейном. Он нужен Агентству национальной безопасности. ” Она посмотрела на Трэвиса и спросила: “Ну, и что нам теперь делать?” Трэвис мрачно улыбнулся и сказал: “Ну, я уверен, что не могу убить Джима здесь, чтобы остановить его ...” Ветеринар выглядел пораженным. “так что, я думаю, мы должны убедить его”, - закончил Трэвис. “Правду?” Спросила Нора. Трэвис долго смотрел на Джима Кина и, наконец, сказал: “Да. Правда. Это единственное, что может убедить его выбросить этот чертов плакат ”разыскивается" в мусорное ведро ". Глубоко вздохнув, Нора сказала: “Джим, Эйнштейн такой же умный, как ты, или я, или Трэвис”. “Иногда мне кажется, что я умнее”, - сказал Трэвис. Ветеринар непонимающе уставился на них. “Давайте приготовим еще кофе”, - сказала Нора. “Это будет долгий, очень долгий день”. Несколько часов спустя, в десять минут шестого, в субботу днем, Нора, Трэвис и Джим Кин столпились перед матрасом, на котором лежал Эйнштейн. Собака только что выпила еще несколько унций воды. Он тоже посмотрел на них с интересом. Трэвис пытался решить, сохранились ли в этих больших карих глазах та странная глубина, сверхъестественная настороженность и непохожее на собачье понимание, которые он видел в них так много раз раньше. Черт. Он не был уверен - и эта неуверенность пугала его. Джим осмотрел Эйнштейна, отметив вслух, что его зрение прояснилось, почти в норме, и что температура все еще падает. “Сердце тоже звучит немного лучше”. Измотанный десятиминутным экзаменом, Эйнштейн плюхнулся на бок и издал долгий усталый вздох. Через мгновение он снова задремал. Ветеринар сказал: “Он определенно не очень похож на гениального пса”. “Он все еще болен”, - сказала Нора. “Все, что ему нужно, это еще немного времени на восстановление, и он сможет показать вам, что все, что мы сказали, правда”. “Как ты думаешь, когда он встанет на ноги?” Спросил Трэвис. Джим подумал об этом, затем сказал: “Может быть, завтра. Сначала он будет очень неуверенным, но, возможно, завтра. Мы просто должны посмотреть ”. “Когда он встает на ноги, - сказал Трэвис, - когда к нему возвращается чувство равновесия и ему интересно передвигаться, это должно указывать и на то, что в голове у него прояснилось. Итак, когда он встанет на ноги - вот тогда мы устроим ему тест, чтобы доказать вам, насколько он умен ”. “Достаточно справедливо”, - сказал Джим. “И если он это докажет, - спросила Нора, - вы не выдадите его?” Сдать его людям, которые создали этого Аутсайдера, о котором ты мне рассказывал? Сдать его лжецам, которые состряпали эту листовку "розыск дерьма"? Нора, за кого ты меня принимаешь?” Нора сказала: “Хороший человек”. Двадцать четыре часа спустя, в воскресенье вечером, в операционной Джима Кина Эйнштейн ковылял туда-сюда, словно маленький четвероногий человечек. Нора ползала рядом с ним на коленях по полу, рассказывая ему, какой он прекрасный и храбрый парень, тихо поощряя его продолжать. Каждый его шаг приводил ее в восторг, как будто он был ее собственным ребенком, который учился ходить. Но что взволновало ее больше, так это взгляд, которым он несколько раз одарил ее: этот взгляд, казалось, выражал досаду на его немощь, но в нем также было чувство юмора, как будто он говорил: Эй, Нора, я зрелище - или кто? Разве это не просто смешно? В субботу вечером он съел немного твердой пищи, а весь день в воскресенье откусывал от легкоусвояемых продуктов, которые давал ветеринар. Он хорошо пил, и самым обнадеживающим признаком улучшения было то, что он настойчиво выходил на улицу, чтобы привести себя в порядок. Он не мог долго оставаться на ногах, и время от времени пошатывался и шлепался спиной на задницу; однако он не натыкался на стены и не ходил кругами. Вчера Нора ходила по магазинам и вернулась с тремя играми в "Скрэббл". Теперь Трэвис разложил плитки с буквами на двадцать шесть стопок в одном конце операционной, где было много свободного места. “Мы готовы”, - сказал Джим Кин. Он сидел на полу рядом с Трэвисом, поджав под себя ноги в индийском стиле. Пука лежал рядом со своим учителем, наблюдая за ним озадаченными темными глазами. Нора повела Эйнштейна обратно через комнату к плиткам для игры в Скрэббл. Взяв его голову в руки, глядя прямо ему в глаза, она сказала: “Хорошо, мохнатая морда. Давай докажем доктору Джиму, что ты не просто какое-то жалкое лабораторное животное, участвующее в тестировании на рак. Давай покажем ему, кто ты на самом деле, и докажем ему, для чего ты действительно нужен этим мерзким людям ”. Она пыталась поверить, что увидела прежнюю осведомленность в темных глазах ретривера. С явной нервозностью и страхом Трэвис спросил: “Кто задает первый вопрос?” “Я так и сделаю”, - без колебаний ответила Нора. Обращаясь к Эйнштейну, она спросила: “Как скрипка?” Они рассказали Джиму Кину о сообщении, которое Трэвис нашел в то утро, когда Эйнштейну было так плохо - СЛОМАЛАСЬ СКРИПКА, - ПОЭТОМУ ветеринар понял, о чем спрашивала Нора. Эйнштейн моргнул, глядя на нее, затем посмотрел на буквы, снова моргнул, понюхал буквы, и у нее появилось неприятное ощущение в животе, когда внезапно он начал выбирать плитки и водить по ним носом. СКРИПКА ПРОСТО РАССТРОЕНА. Трэвис вздрогнул, как будто страх, который он сдерживал, был мощным электрическим разрядом, который выплеснулся из него в одно мгновение. Он сказал: “Слава Богу, благодарю тебя, Боже”, - и радостно рассмеялся. “Срань господня”, - сказал Джим Кин. Пука очень высоко поднял голову и навострил уши, понимая, что происходит что-то важное, но не уверенный, что именно. С сердцем, переполненным облегчением, волнением и любовью, Нора разложила письма по отдельным стопкам и сказала: “Эйнштейн, кто твой учитель? Назови нам его имя”. Ретривер посмотрел на нее, на Трэвиса, затем обдуманно ответил. МАСТЕРА НЕТ. Друзья. Трэвис рассмеялся. “Клянусь Богом, я соглашусь и на это! Никто не может быть его хозяином, но каждый должен чертовски гордиться тем, что является его другом ”. Забавно - это доказательство неповрежденного интеллекта Эйнштейна заставило Трэвиса радостно рассмеяться, впервые за последние дни он был способен на смех, но Нора заплакала от облегчения. Джим Кин смотрел на это широко раскрытыми от удивления глазами, глупо ухмыляясь. Он сказал: “Я чувствую себя ребенком, который прокрался вниз в канун Рождества и действительно увидел настоящего Санта-Клауса, кладущего подарки под елку”. “Моя очередь”, - сказал Трэвис, скользнув вперед и положив руку на голову Эйнштейна, поглаживая его. “Джим только что упомянул Рождество, и оно не за горами. Через двадцать дней. Итак, скажи мне, Эйнштейн, что бы ты больше всего хотел, чтобы тебе подарил Санта?” Дважды Эйнштейн начинал выстраивать плитки с буквами, но оба раза передумывал и приводил их в беспорядок. Он пошатнулся и шлепнулся на задницу, застенчиво огляделся по сторонам, увидел, что все они чего-то ждут, снова встал и на этот раз произнес просьбу к Санте из трех слов. ВИДЕО с Микки Маусом. Они легли спать только в два часа ночи, потому что Джим Кин был пьян, но не от пива, вина или виски, а от чистой радости по поводу интеллекта Эйнштейна. “Похоже на мышление человека, да, но все же это собака, все еще собака, удивительно похожая, но в то же время удивительно отличающаяся от мышления человека, судя по тому немногому, что я видел”. Но Джим не настаивал на более чем дюжине примеров собачьего остроумия, и он был первым, кто сказал, что они не должны утомлять своего пациента. Тем не менее, он был наэлектризован, настолько взволнован, что едва мог сдерживаться. Трэвис не слишком удивился бы, если бы ветеринар внезапно взорвался. На кухне Джим умолял их рассказать истории об Эйнштейне: о бизнесе с современными невестами в Солванге; о том, как он взял на себя смелость добавить холодной воды в первую горячую ванну, которую ему приготовил Трэвис; и о многом другом. Джим на самом деле сам пересказал некоторые из тех же историй, как будто Трэвис и Нора никогда их не слышали, но они были счастливы побаловать его. Он размашисто схватил со стола листовку "разыскивается", чиркнул кухонной спичкой и сжег листок в раковине. Он смыл пепел в канализацию. “К черту недалекие умы, которые будут держать такое существо взаперти, чтобы его тыкали, подталкивали и изучали. Возможно, у них хватило гениальности создать Эйнштейна, но они не понимают значения того, что сделали сами. Они не понимают всего величия этого, потому что если бы понимали, то не захотели бы сажать его в клетку ”. Наконец, когда Джим Кин неохотно согласился, что всем им нужно выспаться, Трэвис отнес Эйнштейна (уже спящего) наверх, в комнату для гостей. Они устроили для него подстилку из одеяла на полу рядом с кроватью. В темноте, под одеялами, под тихое похрапывание Эйнштейна, успокаивающее их, Трэвис и Нора обнимали друг друга. Она сказала: “Теперь все будет в порядке”. “Все еще надвигаются некоторые неприятности”, - сказал он. Он чувствовал, что выздоровление Эйнштейна ослабило проклятие безвременной смерти, которое преследовало его всю жизнь. Но он не был готов надеяться, что проклятие было полностью снято. Чужак все еще был где-то там… приближается. ДЕСЯТЬ 1 Во вторник днем, 7 декабря, когда они забирали Эйнштейна домой, Джим Кин неохотно их отпускал. Он последовал за ними к пикапу и встал у окна водителя, повторяя курс лечения, который необходимо продолжать в течение следующих двух недель, напоминая им, что он хотел бы видеть Эйнштейна раз в неделю до конца месяца, и убеждая их навещать его не только для оказания медицинской помощи собаке, но и для выпивки, ужина, беседы. Трэвис знал, что ветеринар пытался сказать, что хочет остаться частью жизни Эйнштейна, хочет участвовать в ее волшебстве. “Джим, поверь мне, мы вернемся. И перед Рождеством тебе придется приехать к нам домой, провести с нами день ”. “Мне бы этого хотелось”. “Мы бы тоже так поступили”, - искренне сказал Трэвис. По дороге домой Нора держала Эйнштейна на коленях, снова завернутого в одеяло. У него все еще не было прежнего аппетита, и он был слаб. Его иммунная система подверглась серьезному наказанию, поэтому какое-то время он будет более, чем обычно, восприимчив к болезням. Его следовало держать дома как можно дольше и баловать, пока он не восстановит свою прежнюю бодрость - вероятно, после первого числа года, по словам Джима Кина. Израненное и опухшее небо затянули насыщенные темные тучи. Тихий океан был таким твердым и серым, что казался не водой, а скорее миллиардами осколков и плит сланца, непрерывно перемешиваемых каким-то геологическим сдвигом в недрах земли. Унылая погода не могла испортить их приподнятое настроение. Нора сияла, а Трэвис поймал себя на том, что насвистывает. Эйнштейн с большим интересом изучал пейзаж, явно ценя даже мрачную красоту этого почти бесцветного зимнего дня. Возможно, он никогда не ожидал снова увидеть мир за пределами офиса Джима Кина, и в этом случае даже море нагроможденных камней и раскаленное небо были драгоценными зрелищами. Когда они добрались до дома, Трэвис оставил Нору в пикапе с ретривером и вошел в дом один, через заднюю дверь, прихватив пистолет 38-го калибра, который они хранили в грузовике. На кухне, где с момента их поспешного отъезда на прошлой неделе не горел свет, он сразу же достал автоматический пистолет "Узи" из тайника в шкафчике и отложил пистолет-зажигалку в сторону. Он осторожно переходил из комнаты в комнату, заглядывая за каждый крупный предмет мебели и в каждый шкаф. Он не увидел никаких признаков кражи со взломом, да и не ожидал ничего подобного. В этой сельской местности было относительно спокойно от преступности. Вы могли оставлять свою дверь незапертой на несколько дней, не рискуя наткнуться на воров, которые ободрали бы все, вплоть до обоев. Его беспокоил Посторонний, а не грабитель. Дом был пуст. Трэвис тоже проверил сарай, прежде чем загнать пикап внутрь, но там тоже было безопасно. В доме Нора опустила Эйнштейна на землю и стянула с него одеяло. Он бродил по кухне, принюхиваясь к вещам. В гостиной он посмотрел на остывший камин и осмотрел свою машину для переворачивания страниц. Он вернулся в кухонную кладовку, включил свет ножной педалью и достал буквы из люцитовых трубок. ГЛАВНАЯ. Наклонившись к собаке, Трэвис сказал: “Конечно, хорошо быть здесь, не так ли?” Эйнштейн уткнулся носом в горло Трэвиса и лизнул его шею. Золотистая шерсть была пушистой и пахла чистотой, потому что Джим Кин искупал собаку в своей операционной в тщательно контролируемых условиях. Но каким бы пушистым и свежим ни был Эйнштейн, он все равно не походил на себя; он казался усталым и к тому же похудел, сбросив несколько фунтов менее чем за неделю. Вычеркнув еще несколько букв, Эйнштейн снова написал то же самое слово, как бы подчеркивая свое удовольствие: ДОМ. Стоя в дверях кладовой, Нора сказала: “Дом там, где сердце, а в этом доме его много. Эй, давайте поужинаем пораньше и съедим его в гостиной, пока мы просматриваем видеозапись рождественской песни Микки. Тебе бы этого хотелось?” Эйнштейн энергично завилял хвостом. Трэвис сказал: “Как ты думаешь, ты смогла бы съесть свое любимое блюдо - несколько крошек на ужин?” Эйнштейн облизнулся. Он разослал еще несколько писем, в которых выразил свое восторженное одобрение предложению Трэвиса. ДОМ ТАМ, ГДЕ КРОШКИ. Когда Трэвис проснулся посреди ночи, Эйнштейн стоял у окна спальни на задних лапах, упершись передними в подоконник. Он был едва виден в тусклом свете ночника в смежной ванной. Внутренняя ставня на окне была закрыта на засов, поэтому собаке не был виден передний двор. Но, возможно, для того, чтобы разглядеть Постороннего, зрение было тем чувством, от которого он меньше всего зависел. “Там что-то есть, мальчик?” Тихо спросил Трэвис, не желая будить Нору без необходимости. Эйнштейн спрыгнул с окна, подошел к кровати со стороны Трэвиса и положил голову на матрас. Гладя собаку, Трэвис прошептал: “Она приближается?” Ответив лишь загадочным мычанием, Эйнштейн улегся на пол рядом с кроватью и снова заснул. Через несколько минут Трэвис тоже заснул. Он снова проснулся на рассвете и увидел, что Нора сидит на краю кровати и гладит Эйнштейна. “Иди обратно спать”, - сказала она Трэвису. “Что случилось?” “Ничего”, - сонно прошептала она. “Я проснулась и увидела его в окне, но это ничего. Иди спать”. Ему удалось заснуть в третий раз, но ему приснилось, что Аутсайдер был достаточно умен, чтобы научиться пользоваться инструментами во время шестимесячной погони за Эйнштейном, и теперь, сверкая желтыми глазами, он проламывал топором ставни в спальне. 2 Они давали Эйнштейну лекарства по расписанию, и он послушно глотал свои таблетки. Они объяснили ему, что ему нужно хорошо питаться, чтобы восстановить силы. Он пытался, но его аппетит возвращался очень медленно. Ему понадобится несколько недель, чтобы вернуть потерянные килограммы и вернуть былую жизненную силу. Но день ото дня его состояние заметно улучшалось. К пятнице, 10 декабря, Эйнштейн казался достаточно окрепшим, чтобы рискнуть ненадолго выйти на улицу. Он все еще время от времени слегка пошатывался, но больше не шатался при каждом шаге. Ему сделали все прививки в ветеринарной клинике; не было никаких шансов подхватить бешенство вдобавок к чумке, которую он только что поборол. Погода была мягче, чем в последние недели, с температурой около шестидесяти градусов и безветрием. Рассеянные облака были белыми, а солнце, когда не пряталось, дарило теплую живительную ласку коже. Эйнштейн сопровождал Трэвиса в инспекционной поездке по инфракрасным датчикам по всему дому и резервуарам с закисью азота в сарае. Они двигались немного медленнее, чем в прошлый раз, когда шли по этой линии вместе, но Эйнштейну, казалось, нравилось возвращаться к своим обязанностям. Нора была в своей студии, усердно работая над новой картиной: портретом Эйнштейна. Он не знал, что стал объектом ее последнего полотна. Картина должна была стать одним из его рождественских подарков и, как только ее откроют в праздничный день, повесят над камином в гостиной. Когда Трэвис и Эйнштейн вышли из сарая во двор, он спросил: “Это становится ближе?” Когда Эйнштейну задали этот вопрос, он продолжил свою обычную рутину, хотя и с меньшим напряжением, меньше принюхиваясь к воздуху и меньше изучая тенистый лес вокруг них. Вернувшись к Трэвису, собака тревожно заскулила. “Это там?” Спросил Трэвис. Эйнштейн ничего не ответил. Он просто снова озадаченно оглядел лес. “Это все еще продолжается?” Спросил Трэвис. Собака не ответила. “Это ближе, чем было?” Эйнштейн прошелся по кругу, понюхал землю, втянул носом воздух, склонил голову сначала в одну сторону, потом в другую. Наконец он вернулся в дом и остановился в дверях, глядя на Трэвиса и терпеливо ожидая. Оказавшись внутри, Эйнштейн направился прямо в кладовую. МАЗЗИ. Трэвис уставился на слово на полу. “Маззи?” Эйнштейн разложил еще несколько букв и положил их носом на место. ПРИГЛУШЕННЫЙ. НЕЧЕТКИЙ. “Ты говоришь о своей способности чувствовать Чужака?” Быстрое виляние хвостом: Да. “Ты больше не чувствуешь этого?” Один рявкнул: Нет. “Как ты думаешь… оно мертво? НЕ ЗНАЮ. “Или, может быть, это твое шестое чувство не срабатывает, когда ты болен - или ослаблен, как сейчас”. ВОЗМОЖНО. Собирая плитки с буквами и раскладывая их по тюбикам, Трэвис на минуту задумался. Плохие мысли. Нервирующие мысли. Да, у них была система сигнализации по всему дому, но в какой-то степени они зависели от Эйнштейна в плане раннего предупреждения. Трэвис должен был чувствовать себя комфортно из-за принятых им мер предосторожности и своих собственных способностей, как бывшего бойца "Дельта Форс", уничтожить Аутсайдера. Но его мучило чувство, что он проглядел брешь в их обороне и что в случае кризиса ему понадобятся все силы Эйнштейна, чтобы справиться с неожиданностями. “Тебе нужно выздоравливать как можно быстрее”, - сказал он ретриверу. “Тебе нужно стараться есть, даже когда у тебя нет настоящего аппетита. Вам придется спать как можно больше, дайте своему телу возможность привести себя в порядок и не проводите полночи у окон, беспокоясь ”. КУРИНЫЙ СУП. Смеясь, Трэвис сказал: “Можно попробовать и это”. КОТЕЛЬЩИК УБИВАЕТ МИКРОБЫ НАСМЕРТЬ. “Откуда у тебя эта идея?” КНИГА. ЧТО ТАКОЕ BOILERMAKER? Трэвис сказал: “Порция виски упала в стакан с пивом”. Эйнштейн на мгновение задумался над этим. УБИВАЮТ МИКРОБЫ, НО СТАНОВЯТСЯ АЛКОГОЛИКАМИ. Трэвис рассмеялся и взъерошил пальто Эйнштейна. “Ты настоящий комик, меховая морда”. МОЖЕТ БЫТЬ, МНЕ СТОИТ ПОИГРАТЬ В ВЕГАСЕ. “Держу пари, ты мог бы”. ХЕДЛАЙНЕР. “Ты, конечно, был бы таким”. Я И ПИА ЗАДОРА. Он обнял собаку, и они сидели в кладовке, смеясь, каждый по-своему. Несмотря на шутки, Трэвис знал, что Эйнштейн был глубоко обеспокоен потерей способности чувствовать Чужака. Шутки были защитным механизмом, способом сдержать страх. В тот день, уставший после короткой прогулки по дому, Эйнштейн спал, пока Нора лихорадочно рисовала в своей студии. Трэвис сидел у окна, глядя на лес, постоянно прокручивая в уме их оборону в поисках лазейки. В воскресенье, 12 декабря, Джим Кин пришел к ним во второй половине дня и остался на ужин. Он осмотрел Эйнштейна и остался доволен улучшением состояния собаки. “Нам это кажется медленным”, - раздраженно сказала Нора. “Я же говорил тебе, это займет время”, - сказал Джим. Он внес пару изменений в лекарства Эйнштейна и оставил новые флаконы с таблетками. Эйнштейн развлекался, демонстрируя свою машину для переворачивания страниц и устройство для выдачи писем в кладовой. Он милостиво принимал похвалы за умение держать карандаш в зубах и пользоваться им для управления телевизором и видеомагнитофоном, не обращаясь за помощью к Норе и Трэвису. Сначала Нору удивило, что ветеринар выглядел менее печальным, чем она помнила. Но она решила, что его лицо осталось прежним; единственное, что изменилось, - это ее восприятие его. Теперь, когда она узнала его лучше, теперь, когда он был первоклассным другом, она увидела не только мрачные черты, которыми наградила его природа, но и доброту и юмор под его мрачной внешностью. За ужином Джим сказал: “Я провел небольшое исследование по татуировке - посмотреть, может быть, я смогу убрать цифры у него в ухе”. Эйнштейн лежал на полу неподалеку, прислушиваясь к их разговору. Он поднялся на ноги, мгновение пошатывался, затем поспешил к кухонному столу и прыгнул на один из пустых стульев. Он сидел очень прямо и выжидающе смотрел на Джима. Ну, - сказал ветеринар, откладывая вилку с курицей в карри, которую он поднес на полпути ко рту, - большинство татуировок, но не все, можно уничтожить. Если бы я знал, какие чернила были использованы и каким методом они были нанесены под кожу, я, возможно, смог бы стереть их ”. “Это было бы потрясающе”, - сказала Нора. “Тогда, даже если бы они нашли нас и попытались вернуть Эйнштейна, они не смогли бы доказать, что это та собака, которую они потеряли”. “Все равно остались бы следы татуировки, которые были бы видны при ближайшем рассмотрении”, - сказал Трэвис. “Под увеличительным стеклом”. Эйнштейн перевел взгляд с Трэвиса на Джима Кина, как бы говоря: да, а что насчет этого? “В большинстве лабораторий просто помечают подопытных животных”, - сказал Джим. “Для тех, кто делает татуировку, используются несколько разных стандартных красок. Я мог бы удалить его и не оставить никаких следов, кроме естественно выглядящих пятен на коже. Микроскопическое исследование не выявило бы следов чернил, ни намека на цифры. В конце концов, это небольшая татуировка, которая облегчает работу. Я все еще изучаю методы, но через несколько недель мы могли бы попробовать это - если Эйнштейн не возражает против некоторого дискомфорта ”. Ретривер встал из-за стола и прошлепал в кладовку. Они слышали, как нажимают на педали раздачи писем. Нора пошла посмотреть, что за послание сочиняет Эйнштейн. НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ КЛЕЙМИЛИ. Я НЕ КОРОВА. Его желание избавиться от татуировки оказалось глубже, чем думала Нора. Он хотел удалить метку, чтобы люди в лаборатории не смогли ее идентифицировать. Но, очевидно, он также ненавидел носить эти три цифры в ухе, потому что они обозначали его как простую собственность, состояние, которое было оскорблением его достоинства и нарушением его прав как разумного существа. СВОБОДА. Да, ” почтительно сказала Нора, кладя руку ему на голову, “ я понимаю. Ты...личность, и личность с” - это был первый раз, когда она подумала об этом аспекте ситуации - ”душой”. Было ли кощунством думать, что у Эйнштейна была душа? Нет. Она не думала, что в этом есть богохульство. Собаку создал человек; однако, если Бог существовал, Он, очевидно, одобрял Эйнштейна - не в последнюю очередь потому, что способность Эйнштейна отличать добро от зла, его способность любить, его мужество и его самоотверженность делали его ближе к образу Божьему, чем многих людей, ходивших по земле. “Свобода”, - сказала она. “Если у тебя есть душа - а я знаю, что она у тебя есть, - значит, ты родился со свободной волей и правом на самоопределение. Номер в вашем ухе - это оскорбление, и мы избавимся от него ”. После ужина Эйнштейну явно хотелось понаблюдать за беседой - и поучаствовать в ней, - но у него закончились силы, и он уснул у огня. За небольшим количеством бренди и кофе Джим Кин слушал, как Трэвис обрисовывал их защиту от Аутсайдера. Воодушевленный поиском недостатков в их приготовлениях, ветеринар не мог думать ни о чем, кроме уязвимости их источника питания. “Если бы эта штука была достаточно умна, чтобы вывести из строя линию, идущую от главного шоссе, это могло бы погрузить вас в темноту посреди ночи и сделать вашу сигнализацию бесполезной. А без электричества эти хитрые механизмы в сарае не захлопнули бы дверь за животным и не выпустили бы закись азота. ” Нора и Трэвис отвели его вниз, в полуподвал под задней частью дома, чтобы показать аварийный генератор. Он питался от сорокагаллонного бака с бензином, закопанного во дворе, и восстанавливал подачу электричества в дом, сарай и систему сигнализации всего через десятисекундную задержку после отключения основного источника питания. “Насколько я могу судить, - сказал Джим, - вы обо всем подумали”. “Я думаю, у нас тоже”, - сказала Нора. Но Трэвис нахмурился. “Интересно.. В среду, 22 декабря, они поехали в Кармел. Оставив Эйнштейна с Джимом Кином, они провели день, покупая рождественские подарки, украшения для дома, украшения для елки и саму елку. Учитывая угрозу того, что Чужак неумолимо приближается к ним, строить планы на праздник казалось почти легкомысленным. Но Трэвис сказал: “Жизнь коротка. Никогда не знаешь, сколько времени у тебя осталось, поэтому ты не можешь позволить Рождеству пройти незаметно, не отпраздновав, несмотря ни на что. Кроме того, последние несколько лет мое Рождество не было таким уж замечательным. Я намерен компенсировать это ”. “Тетя Вайолет не верила в то, что Рождество должно быть событием. Она не верила в обмен подарками или установку елки ”. “Она не верила в жизнь”, - сказал Трэвис. “И это всего лишь еще одна причина провести это Рождество как следует. Это будет ваша первая хорошая работа, так же как и первая у Эйнштейна ”. Начиная со следующего года, подумала Нора, в доме появится ребенок, с которым можно будет разделить Рождество, и это будет здорово! Помимо легкого недомогания по утрам и того, что она прибавила пару фунтов, у нее еще не было никаких признаков беременности. Ее живот все еще был плоским, и доктор Вайнгольд сказал, что, учитывая ее телосложение, у нее были шансы стать одной из тех женщин, у которых живот был лишь умеренно вздут. Она надеялась, что ей повезет в этом отношении, потому что после родов вернуться в форму будет намного легче. Конечно, малышка должна была родиться только через шесть месяцев, что давало ей достаточно времени, чтобы стать такой же большой, как морж. Возвращаясь из Кармела в пикапе, задняя часть которого была заполнена пакетами и идеально сформированной рождественской елкой, Эйнштейн наполовину спал на коленях Норы. Он был измотан напряженным днем с Джимом и Пукой. Они добрались домой меньше чем за час до наступления темноты. Эйнштейн направился к дому первым- – но внезапно остановился и с любопытством огляделся. Он понюхал холодный воздух, затем двинулся через двор, уткнувшись носом в землю, как будто выслеживая запах. Направляясь к задней двери с полными пакетами в руках, Нора сначала не заметила ничего необычного в поведении собаки, но она заметила, что Трэвис остановился и пристально смотрит на Эйнштейна. Она спросила: “Что это?” “Подождите секунду”. Эйнштейн пересек двор и подошел к опушке леса с южной стороны. Он стоял неподвижно, наклонив голову вперед, затем встряхнулся и двинулся дальше вдоль периметра леса. Он несколько раз останавливался, каждый раз стоя неподвижно, и за пару минут проделал весь путь с севера. Когда ретривер вернулся к ним, Трэвис спросил: “Что-нибудь?” Эйнштейн коротко вильнул хвостом и гавкнул один раз: Да и нет. Внутри, в кладовке, ретривер разложил послание. ЧТО-ТО ПОЧУВСТВОВАЛИ. “Что?” Спросил Трэвис. НЕ ЗНАЮ. “Посторонний?” ВОЗМОЖНО. “Близко?” НЕ ЗНАЮ. “К тебе возвращается твое шестое чувство?” Спросила Нора. НЕ ЗНАЮ. ПРОСТО ПОЧУВСТВОВАЛ. “Что почувствовал?” Спросил Трэвис. Собака сочинила ответ только после длительного обдумывания. БОЛЬШАЯ ТЬМА. “Вы почувствовали большую темноту?” ДА. “Что это значит?” Обеспокоенно спросила Нора. НЕ МОГУ ОБЪЯСНИТЬ ЛУЧШЕ. ПРОСТО ПОЧУВСТВОВАЛ ЭТО. Нора посмотрела на Трэвиса и увидела беспокойство в его глазах, которое, вероятно, отражало выражение ее собственных. Где-то там была большая тьма, и она приближалась. 3 Рождество было радостным и прекрасным. Утром, сидя вокруг украшенной светом елки, попивая молоко и поедая домашнее печенье, они открыли подарки. В шутку, первым подарком, который Нора преподнесла Трэвису, была коробка нижнего белья. Он подарил ей ярко-оранжево-желтое платье muumuu, явно рассчитанное на трехсотфунтовую женщину: “На март, когда ты станешь слишком большой для чего-либо другого. Конечно, к маю ты это перерастешь”. Они также обменялись серьезными подарками - драгоценностями, свитерами и книгами. Но Нора, как и Трэвис, чувствовала, что этот день принадлежит Эйнштейну больше, чем кому-либо другому. Она подарила ему портрет, над которым работала весь месяц, и ретривер казался ошеломленным, польщенным и восхищенным тем, что она сочла нужным увековечить его в красках. Он получил три новые видеокассеты с Микки Маусом, пару причудливых металлических мисок для еды и воды с выгравированным на них его именем взамен пластиковой посуды, которой он пользовался, свои собственные маленькие часы на батарейках, которые он мог взять с собой в любую комнату дома (он проявлял все больший интерес ко времени) и несколько других подарков, но его постоянно тянуло к портрету, который они прислонили к стене, чтобы он мог рассмотреть. Позже, когда они повесили ее над камином в гостиной, Эйнштейн стоял у камина и смотрел на картину, довольный и гордый. Как и любому ребенку, Эйнштейну доставляло почти такое же извращенное удовольствие играть с пустыми коробками, мятой оберточной бумагой и лентами, как и с самими подарками. И одной из его любимых вещей был подарок в шутку: красная шапочка Санты с белой надписью porn-порно на кончике, которая удерживалась у него на голове эластичным ремешком. Нора надела ее на него просто ради забавы. Когда он увидел себя в зеркале, он был настолько восхищен своей внешностью, что возразил, когда несколько минут спустя она попыталась снять с него кепку. Он не снимал ее большую часть дня. Джим Кин и Пука прибыли во второй половине дня, и Эйнштейн повел их прямо в гостиную, чтобы они посмотрели на его портрет над камином. В течение часа под присмотром Джима и Трэвиса две собаки играли вместе на заднем дворе. Этому занятию, которому предшествовало возбуждение от утреннего вручения подарков, Эйнштейну захотелось вздремнуть, поэтому они вернулись в дом, где Джим и Трэвис помогли Норе приготовить рождественский ужин. После дневного сна Эйнштейн попытался заинтересовать Пула мультфильмами о Микки Маусе, но Нора видела, что он добился лишь ограниченного успеха. Внимания Пула хватило даже не на то, чтобы Дональд, Гуфи или Плутон втянули Микки в неприятности. Что касается младшего возраста его компаньона в 10 лет, и, по-видимому, ему не было скучно в такой компании, Эйнштейн выключил телевизор и занялся исключительно собачьими делами: немного легкой борьбы в берлоге и много валяния нос к носу, молчаливого общения друг с другом о собачьих проблемах. К раннему вечеру дом наполнился ароматами индейки, печеной кукурузы, батата и других вкусностей. Играла рождественская музыка. И, несмотря на внутренние ставни, которые были заперты на окнах, когда наступила ранняя зимняя ночь, несмотря на оружие под рукой, несмотря на демоническое присутствие Постороннего, которое всегда таилось в глубине ее сознания, Нора никогда не была так счастлива. Во время ужина они говорили о ребенке, и Джим спросил, думали ли они как-нибудь об именах. Эйнштейн, ужинавший в углу с Пукой, был мгновенно заинтригован идеей участвовать в наречении имени их первенцу. Он немедленно бросился в буфетную, чтобы изложить свое предложение. Нора вышла из-за стола, чтобы посмотреть, какое имя собака сочтет подходящим. МИККИ. “Ни в коем случае!” - сказала она. “Мы не назовем моего ребенка в честь мультяшной мышки”. ДОНАЛЬД. “И не утка”. ПЛУТОН. “Плутон? Будь серьезен, мохнатая морда”. ГЛУПО. Нора решительно запретила ему больше нажимать на педали выдачи писем, собрала использованные плитки и убрала их, выключила свет в кладовке и вернулась к столу. “Вы можете подумать, что это смешно, - сказала она Трэвису и Джиму, которые задыхались от смеха, - но он серьезен!” После ужина, сидя вокруг елки в гостиной, они говорили о многих вещах, в том числе о намерении Джима завести другую собаку. “Пуке нужен еще один представитель его вида”, - сказал ветеринар. “Сейчас ему почти полтора года, и я считаю, что человеческого общения им недостаточно после того, как они прошли стадию щенка. Они становятся одинокими, как и мы. И поскольку я собираюсь найти ему компаньонку, я мог бы с таким же успехом завести чистокровную лабрадоршу и, возможно, обзавестись несколькими хорошими щенками для последующей продажи. Итак, у него будет не только друг, но и пара ”. Нора не заметила, что Эйнштейна эта часть разговора интересовала больше, чем любая другая. Однако, после того, как Джим и Пука ушли домой, Трэвис нашел в кладовке сообщение и позвал Нору, чтобы та взглянула на него. ПОМОЩНИК. КОМПАНЬОН, ПАРТНЕР, ОДИН ИЗ ПАРЫ. Ретривер ждал, когда они заметят тщательно разложенные плитки. Теперь он появился позади них и вопросительно посмотрел на них. Нора спросила: “Как ты думаешь, тебе бы понравился партнер?” Эйнштейн проскользнул между ними в кладовую, переставил плитки и что-то ответил. ОБ ЭТОМ СТОИТ ПОДУМАТЬ. “Но послушай, мохнатая морда, ” сказал Трэвис, “ ты единственный в своем роде. Нет другой такой собаки, как ты, с твоей ДЖО”. Ретривер обдумал этот момент, но его не переубедили. ЖИЗНЬ - ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ ИНТЕЛЛЕКТ. “Достаточно верно”, - сказал Трэвис. “Но я думаю, что это требует серьезного рассмотрения”. ЖИЗНЬ - ЭТО ЧУВСТВА. “Хорошо”, - сказала Нора. “Мы подумаем об этом”. ЖИЗНЬ - ЭТО ПАРА. ДЕЛИТЬСЯ. “Мы обещаем подумать об этом, а затем обсудить с вами еще немного”, - сказал Трэвис. “Уже поздно”. Эйнштейн быстро сделал еще одно сообщение. МАЛЫШ Микки? “Ни в коем случае!” Сказала Нора. Той ночью, в постели, после того как они с Трэвисом занялись любовью, Нора сказала: “Держу пари, ему одиноко”. “Джим Кин?” Ну, да, держу пари, он тоже одинок. Он такой приятный мужчина, и из него мог бы получиться отличный муж. Но женщины так же разборчивы во внешности, как и мужчины, вам не кажется? Им не нравятся мужья с мордами гончих собак. Они женятся на красивых, которые в половине случаев обращаются с ними как с грязью. Но я не имел в виду Джима. Я имел в виду Эйнштейна. Ему, должно быть, время от времени бывает одиноко ”. “Мы все время с ним”. “Нет, на самом деле это не так. Я рисую, а ты делаешь то, в чем бедный Эйнштейн не участвует. И если вы в конце концов вернетесь к недвижимости, пройдет много времени, когда у Эйнштейна никого не будет ”. “У него есть его книги. Он любит книги”. “Может быть, книг недостаточно”, - сказала она. Они молчали так долго, что она подумала, что Трэвис уснул. Затем он сказал: “Если бы Эйнштейн спарился и произвел на свет щенков, какими бы они были?” “Ты имеешь в виду - были бы они такими же умными, как он?” “Интересно… Мне кажется, есть три возможности. Во-первых, его интеллект не передается по наследству, поэтому его щенки были бы просто обычными щенками. Во-вторых, это передается по наследству, но гены его пары ослабили бы интеллект, поэтому щенки были бы умными, но не такими умными, как их отец; и каждое последующее поколение становилось бы все более тусклым, пока, в конце концов, его пра-пра-пра-прабабушки не стали бы просто обычными собаками ”. “Какова третья возможность?” “Интеллект, будучи чертой выживания, может быть генетически доминирующим, очень доминирующим”. “В этом случае его щенки были бы такими же умными, как он”. “А за ними и их щенки, снова и снова, пока со временем у вас не будет целой колонии умных золотистых ретриверов, которых тысячи по всему миру”. Они снова замолчали. Наконец она сказала: “Вау”. Трэвис сказал: “Он прав”. “Что?” “Об стоит подумать”. 4 Еще в ноябре Винс Наско не предполагал, что ему понадобится целый месяц, чтобы расквитаться с Рамоном Веласкесом, парнем из Окленда, который был занозой в боку дона Марио Тетраньи. До тех пор, пока он не убьет Веласкеса, Винсу не назовут имен людей в Сан-Франциско, которые торговали фальшивыми документами и которые могли бы помочь ему выследить Трэвиса Корнелла, женщину и собаку. Итак, у него была срочная необходимость превратить Веласкеса в кусок разлагающегося мяса. Но Веласкес был чертовой тенью. Мужчина не делал и шага без двух телохранителей рядом с ним, что должно было сделать его более, а не менее заметным. Тем не менее, он управлял своим игорным бизнесом и наркобизнесом, посягая на франшизу Tetragna в Окленде, со всей скрытностью Говарда Хьюза. Он скользил по своим поручениям, используя парк разных машин, никогда не ездил одним и тем же маршрутом два дня подряд, никогда не встречался в одном и том же месте, используя улицу как офис, нигде не задерживался достаточно долго, чтобы его заметили, отметили и стерли с лица земли. Он был безнадежным параноиком, который верил, что все хотят его заполучить. Винс не мог держать этого человека в поле зрения достаточно долго, чтобы сопоставить его с фотографией, которую предоставили Тетранья. Рамон Веласкес был дымом. Винс не мог дозвониться до него до Рождества, и когда это произошло, был адский беспорядок. Рамон был дома с кучей родственников. Винс проник во владения Веласкесов из дома за ними, через высокую кирпичную стену, разделяющую один большой участок от другого. Спустившись с другой стороны, он увидел Веласкеса и еще нескольких человек за барбекю во внутреннем дворике возле бассейна, где они жарили огромную индейку - готовили ли индеек где-нибудь, кроме как в Калифорния?- и все они сразу заметили его, хотя он был в половине акра от них. Он видел, как телохранители потянулись за оружием в наплечных кобурах, поэтому у него не было выбора, кроме как стрелять без разбора из своего "Узи", поливая весь внутренний дворик, убивая Веласкеса, обоих телохранителей, женщину средних лет, которая, должно быть, была чьей-то женой, и пожилую даму, которая, должно быть, была чьей-то бабушкой. Сссснап. Сссснап. Сссснап. Сссснап. Сссснап. Все остальные, внутри и снаружи дома, кричали и ныряли в поисках укрытия. Винсу пришлось перелезть через стену обратно во двор соседнего дома - слава Богу, там никого не было дома - и когда он вытаскивал свою задницу наверх, кучка латиноамериканцев в "Веласкес плейс" открыли по нему огонь. Он едва ушел, сохранив свою шкуру нетронутой. На следующий день после Рождества, когда он появился в ресторане Сан-Франциско, принадлежащем дону Тетранье, чтобы встретиться с Фрэнком Дичензиано, капо, которому доверяли в семье и который подчинялся только самому дону, Винс забеспокоился. У fratellanza был кодекс об убийствах. Черт возьми, у них был кодекс обо всем - возможно, даже об испражнениях - и они относились к своим кодам серьезно, но к кодексу убийства, возможно, относились немного серьезнее, чем к другим. Первое правило этого кодекса гласило: нельзя бить человека в компании его семьи, если только он не залег на дно и вы просто не можете добраться до него другим способом. Винс чувствовал себя в относительной безопасности на этот счет. Но другим правилом было то, что вы никогда не стреляли в жену, детей или его бабушку мужчины, чтобы добраться до него. Любой наемный убийца, совершивший подобное, вероятно, сам бы погиб, будучи растраченным теми же людьми, которые его наняли. Винс надеялся убедить Фрэнка Диченциано, что Веласкес - особый случай - ни одна другая цель не ускользала от Винса в течение месяца - и что то, что произошло в Окленде на Рождество, достойно сожаления, но неизбежно. На всякий случай, если Диценциано - и, следовательно, дон - был слишком разъярен, чтобы прислушаться к голосу разума, Винс приготовил нечто большее, чем пистолет. Он знал, что, если бы они хотели его смерти, они бы окружили его и отобрали пистолет прежде, чем он смог бы им воспользоваться, как только он войдет в ресторан и прежде, чем узнает счет. Итак, он обмотал себя пластиковой взрывчаткой и был готов взорвать ее, уничтожив весь ресторан, если они попытаются уложить его в гроб. Винс не был уверен, что переживет взрыв. Недавно он впитал жизненную энергию стольких людей, что думал, что, должно быть, приблизился к бессмертию, которого искал, - или уже был там, - но он не мог знать, насколько силен, пока не подвергнет себя испытанию. Если бы он выбрал стоять в эпицентре взрыва ... или позволить паре Умников всадить в него сотню пуль и замуровать в бетон, чтобы окунуться в залив… он решил, что первое более привлекательно и, возможно, дает ему немного больше шансов на выживание. К своему удивлению, Диченциано, который напоминал белку с фрикадельками за щеками, был в восторге от того, как был выполнен контракт с Веласкесом. Он сказал, что дон высоко оценил Винса. Никто не обыскивал Винса, когда он вошел в ресторан. За угловым столиком им с Фрэнком, как первым мужчинам в зале, подали специальный обед из блюд, отсутствующих в меню. Они выпили Каберне Совиньон за триста долларов, подарок Марио Тетраньи. Когда Винс осторожно поднял вопрос о покойной жене и бабушке, Диценциано сказал: “Послушай, мой друг, мы знали, что это будет тяжелый удар, ответственная работа и что правила, возможно, придется нарушить. Кроме того, эти люди были не нашего типа. Они были просто кучкой мокроспинников. Им не место в этом бизнесе. Если они попытаются навязаться, они не могут ожидать, что мы будем играть по правилам ”. Почувствовав облегчение, Винс пошел в мужской туалет в середине обеда и отсоединил детонатор. Он не хотел, чтобы Пластик случайно сработал теперь, когда кризис миновал. В конце обеда Фрэнк передал Винсу список. Девять имен. “Эти люди - которые, кстати, не все семейные люди - платят дону за право управлять своим ID-бизнесом на его территории. Еще в ноябре, в ожидании вашего успеха с Веласкесом, я поговорил с этими девятью, и они наверняка помнят, что дон хочет, чтобы они сотрудничали с вами любым возможным способом ”. В тот же день Винс отправился на поиски кого-нибудь, кто помнил бы Трэвиса Корнелла. Поначалу он был разочарован. С двумя из первых четырех человек в списке связаться не удалось. Они закрыли магазин и уехали на праздники. Винсу казалось неправильным, что преступный мир будет развлекаться на Рождество и Новый год, как будто они школьные учителя. Но пятый человек, Энсон Ван Дайн, работал в подвале под своим топлесс-клубом Hot Tips, и в половине шестого 26 декабря Винс нашел то, что искал. Ван Дайн посмотрел на фотографию Трэвиса Корнелла, которую Винс достал из подшивок старых номеров газеты "Санта-Барбара". “Да, я помню его. Он не из тех, кого можно забыть. Не иностранец, стремящийся мгновенно стать американцем, как половина моих клиентов. И не обычный унылый неудачник, которому нужно сменить имя и спрятать лицо. Он не крупный парень, и он не ведет себя жестко или что-то в этом роде, но у вас возникает ощущение, что он мог бы подтереть пол любым, кто перешел ему дорогу. Очень сдержанный. Очень наблюдательный. Я не мог забыть его ”. “Что вы не могли забыть, - сказал один из двух бородатых парней-чудес за компьютерами, - так это ту великолепную прическу, с которой он был”. “Ради нее даже мертвец смог бы это сделать”, - сказал другой. Первый сказал: “Да, даже мертвец. Пирог и запеканка”. Винс был одновременно оскорблен и сбит с толку их вкладом в разговор, поэтому проигнорировал их. Обращаясь к Ван Дайну, он сказал: “Есть ли какой-нибудь шанс, что вы вспомните новые имена, которые вы им дали?” “Конечно. У нас есть это в файле”, - сказал Ван Дайн. Винс не мог поверить в то, что услышал. “Я думал, люди вашей профессии не ведут записей? Это безопаснее для вас и важно для ваших клиентов”. Ван Дайн пожал плечами. “К черту клиентов. Может быть, однажды федералы или местные нанесут удар по нам, выведут нас из бизнеса. Может быть, я нуждаюсь в постоянном притоке наличных для оплаты услуг адвокатов. Что может быть лучше, чем иметь список из пары тысяч придурков, живущих под вымышленными именами, придурков, которые были бы готовы, чтобы их немного прижали, а не начинали все сначала с новой жизнью.” “Шантаж”, - сказал Винс. “Некрасивое слово”, - сказал Ван Дайн. “Но, боюсь, подходящее. В любом случае, все, что нас волнует, это то, что мы в безопасности, что здесь нет никаких записей, которые могли бы нас обвинить . Мы не храним данные в этом дампе. Как только мы предоставляем кому-либо новый идентификатор, мы передаем его запись по безопасной телефонной линии с компьютера здесь на компьютер, который мы храним в другом месте. Так запрограммирован этот компьютер, что данные из него отсюда не вытащишь; это дорога с односторонним движением; так что, если нас поймают, полицейские хакеры не смогут получить доступ к нашим записям с этих машин. Черт возьми, они даже не узнают о существовании записей ”. Этот новый высокотехнологичный криминальный мир сводил Винса с ума. Даже дон, человек бесконечной криминальной сообразительности, думал, что эти люди не вели записей, и не понимал, как компьютеры сделали это безопасным. Винс думал о том, что сказал ему Ван Дайн, приводя все это в порядок в своей голове. Он сказал: “Итак, не могли бы вы отвести меня к этому другому компьютеру и посмотреть новый Удостоверение личности?” “Ради друга дона Тетраньи, - сказал Ван Дайн, - я сделаю практически все, что угодно, но только не перережу себе горло. Пойдем со мной”. Ван Дайн отвез Винса в многолюдный китайский ресторан в Чайнатауне. Заведение, должно быть, вмещало человек сто пятьдесят, и каждый столик был занят, в основном англичанами, а не азиатами. Хотя заведение было огромным и украшено бумажными фонариками, фресками с драконами, ширмами из искусственного розового дерева и гирляндами латунных духовых колокольчиков в форме китайских иероглифов, оно напомнило Винсу о китчевой итальянской траттории, в которой он убил таракана Пантангелу и двух федеральных маршалов в августе прошлого года. Все этническое искусство и декор - от китайского до итальянского, от польского до ирландского - были, если разобраться в их сути, совершенно одинаковыми. Владельцем был китаец лет тридцати, которого Винсу представили просто как Юаня. С бутылками Tsingtao, предоставленными Юанем, Ван Дайн и Винс отправились в офис владельца на цокольном этаже, где на двух столах стояли два компьютера, один в основной рабочей зоне, а другой задвинут в угол. Тот, что в углу, был включен, хотя над ним никто не работал. “Это мой компьютер”, - сказал Ван Дайн. “Здесь никто никогда с ним не работает. Они даже не прикасаются к нему, за исключением того, что каждое утро открывают телефонную линию для включения модема и закрывают его на ночь. Мои компьютеры в Hot Tips связаны с этим ” “Ты доверяешь Юаню?” “Я достал ему ссуду, которая положила начало этому бизнесу. Он обязан мне своим состоянием. И это в значительной степени чистый заем, ничего такого, что могло бы быть каким-либо образом связано со мной или доном Тетраньей, так что Юань остается добропорядочным гражданином, который не представляет интереса для полиции. Все, что он делает для меня взамен, это позволяет мне оставить компьютер здесь ”. Сидя перед терминалом, Ван Дайн начал пользоваться клавиатурой. Через две минуты у него было новое имя Трэвиса Корнелла: Сэмюэл Спенсер Хайатт. А вот, - сказал Ван Дайн, когда появились новые данные. “Это женщина, которая была с ним. Ее настоящее имя было Нора Луиза Девон из Санта-Барбары. Теперь она Нора Джин Эймс ”. “Хорошо”, - сказал Винс. “Теперь сотрите их со своих записей”. “Что вы имеете в виду?” “Сотри их. Извлеки из компьютера. Они больше не твои. Они мои. Больше ничьи. Только мое ”. Вскоре они вернулись в Hot Tips, декадентское заведение, которое возмутило Винса. В подвале Ван Дайн дал имена Хайатт и Эймс бородатому мальчику Уандерсу, которые, казалось, жили там круглосуточно, как пара троллей. Сначала тролли вломились в Отдел автомобильных компьютеров. Они хотели посмотреть, не обосновались ли Хайатт и Эймс где-нибудь за три месяца с момента приобретения новых удостоверений личности и не подали ли заявление о смене адреса в штат. “Бинго”, - сказал один из них. На экране появился адрес, и бородатый оператор заказал распечатку. Энсон Ван Дайн оторвал бумагу от принтера и протянул ее Винсу. Трэвис Корнелл и Нора Девон - ныне Хайатт и Эймс - жили по сельскому адресу на шоссе Пасифик Кост к югу от города Кармел. 5 В среду, 29 декабря, Нора одна поехала в Кармел на прием к доктору Вайнгольду. Небо было затянуто тучами, такими темными, что белые чайки, пикирующие на фоне облаков, по контрасту казались почти такими же яркими, как лампы накаливания. Погода почти не изменилась со следующего дня после Рождества, но обещанного дождя так и не было. Однако сегодня оно хлынуло потоком как раз в тот момент, когда она остановила пикап на одном из свободных мест на небольшой парковке за офисом доктора Вайнгольда. На ней была нейлоновая куртка с капюшоном, на всякий случай, и она натянула капюшон на голову, прежде чем выскочить из грузовика в одноэтажное кирпичное здание. Доктор Вайнгольд провел ей обычное тщательное обследование и заявил, что она в отличной форме, что позабавило бы Эйнштейна. “Я никогда не видел женщину на трехмесячном сроке в лучшей форме”, - сказал врач. “Я хочу, чтобы это был очень здоровый ребенок, идеальный ребенок”. “И так оно и будет”. Доктор полагал, что ее фамилия Эймс, а ее мужа зовут Хайатт, но он ни разу не выразил неодобрения ее семейным положением. Ситуация смутила Нору, но она предположила, что современный мир, в который она выпорхнула из кокона дома Девонов, либерально относится к подобным вещам. Доктор Вайнгольд, как и раньше, предложил ей провести тест для определения пола ребенка, и, как и раньше, она отказалась. Она хотела быть удивленной. Кроме того, если бы они узнали, что у них будет девочка, Эйнштейн начал бы кампанию за имя “Минни”. Поговорив с секретаршей в приемной врача, чтобы договориться о следующем приеме, Нора снова натянула на голову капюшон и вышла под проливной дождь. Дождь лил вовсю, моросил с участка крыши, на котором не было водостоков, стекал по тротуару, образуя глубокие лужи на щебеночном покрытии парковки. По пути к пикапу она переправилась через миниатюрную реку, и через несколько секунд ее кроссовки пропитались водой. Подойдя к грузовику, она увидела мужчину, выходящего из красной "Хонды", припаркованной рядом с ней. Она мало что заметила в нем - только то, что он был крупным парнем в маленькой машине и что он был одет не для дождя. На нем были джинсы и синий пуловер, и Нора подумала: Бедняга скоро промокнет до нитки. Она открыла дверь со стороны водителя и начала забираться в грузовик. Следующее, что она помнила, мужчина в синем свитере вошел вслед за ней, толкнул ее через сиденье и сел за руль. Он сказал: “Если ты закричишь, сука, я выпущу тебе кишки”, и она поняла, что он приставляет револьвер к ее боку. Она все равно почти закричала, непроизвольно, почти попыталась пересечь переднее сиденье и выскочить через дверь со стороны пассажира. Но что-то в его голосе, жестоком и мрачном, заставило ее заколебаться. Его голос звучал так, словно он скорее выстрелил бы ей в спину, чем позволил бы сбежать. Он захлопнул водительскую дверь, и теперь они были одни в грузовике, без посторонней помощи, практически скрытые от всего мира дождем, который стекал по окнам и делал стекла непрозрачными. Это не имело значения: стоянка доктора была пустынна, и с улицы ее не было видно, так что даже выйдя из грузовика, ей не к кому было бы обратиться. Он был очень крупным мужчиной и мускулистым, но больше всего пугали не его размеры. Его широкое лицо было спокойным, практически невыразительным; эта безмятежность, совершенно не подходящая к данным обстоятельствам, напугала Нору. Его глаза были еще хуже. Зеленые глаза - и холодные. “Кто ты?” - спросила она, пытаясь скрыть свой страх, уверенная, что видимый ужас возбудит его. Казалось, он балансирует на тонкой грани. “Чего ты от меня хочешь?” “Я хочу собаку”. Она подумала: грабитель. Она подумала: насильник. Она подумала: убийца-психопат. Но она ни на секунду не подумала, что он может быть правительственным агентом. Но кто еще мог искать Эйнштейна? Больше никто даже не знал о существовании собаки. “О чем ты говоришь?” - спросила она. Он вдавил дуло револьвера глубже в ее бок, пока не стало больно. Она подумала о ребенке, растущем внутри нее. “Хорошо, окей, очевидно, ты знаешь о собаке, так что нет смысла играть в игры”. “Нет смысла”. Он говорил так тихо, что она едва могла расслышать его из-за шума дождя, который барабанил по крыше кабины и стучал по ветровому стеклу. Он протянул руку и стянул капюшон ее куртки, расстегнул молнию и скользнул рукой вниз по ее груди, по животу. На мгновение она испугалась, что он, в конце концов, намеревался изнасиловать. Вместо этого он сказал: “Этот Вайнгольд - гинеколог-акушер. Так в чем твоя проблема? У тебя какое-то чертово социальное заболевание или ты беременна?” Он почти выплюнул слова “социальная болезнь”, как будто простое произнесение этих слогов вызывало у него отвращение. “Ты не правительственный агент”. Она говорила исключительно инстинктивно. “Я задал тебе вопрос, сучка”, - сказал он голосом, едва ли громче шепота. Он наклонился ближе, снова уперев пистолет ей в бок. Воздух в грузовике был влажным. Всепоглощающий шум дождя в сочетании с духотой создавали клаустрофобную атмосферу, которая была почти невыносимой. Он сказал: “Что это? У тебя герпес, сифилис, хлопок, какая-то другая гниль в промежности? Или ты беременна? ” Думая, что беременность может избавить ее от насилия, на которое он, казалось, был так способен, она сказала: “У меня будет ребенок. Я на третьем месяце беременности”. Что-то произошло в его глазах. Изменение. Как движение в тонком калейдоскопическом узоре, составленном из кусочков стекла одинакового оттенка зеленого. Нора знала, что признание в беременности было худшим, что она могла сделать, но она не знала, почему. Она подумала о пистолете 38-го калибра в бардачке. Она никак не могла открыть бардачок, схватить пистолет и выстрелить в него до того, как он нажмет на спусковой крючок револьвера. Тем не менее, ей придется постоянно быть в поиске возможности, небрежности с его стороны, которая дала бы ей шанс взяться за свое собственное оружие. Внезапно он забрался на нее сверху, и снова она подумала, что он собирается изнасиловать ее средь бела дня, под завесой дождя, но все еще при дневном свете. Затем она поняла, что он просто менялся с ней местами, подталкивая ее сесть за руль, в то время как сам пересел на пассажирское сиденье, все это время держа на ней дуло револьвера. “Веди машину”, - сказал он. “Где?” “Возвращайся на свое место”. “Но...” “Держи рот на замке и веди машину”. Теперь она была на противоположной стороне кабины от бардачка. Чтобы добраться до него, ей пришлось бы протянуть руку перед ним. Он никогда бы не стал таким распущенным. Полная решимости держать в узде свой скачущий галопом страх, она теперь обнаружила, что ей приходится сдерживать и отчаяние. Она завела грузовик, выехала со стоянки и повернула направо на улице. Дворники на ветровом стекле стучали почти так же громко, как ее сердце. Она не была уверена, насколько гнетущий звук был вызван шумом дождя, а насколько ревом ее собственной крови в ушах. Квартал за кварталом Нора искала полицейского, хотя понятия не имела, что ей делать, если она его увидит. Ей никогда не приходилось выяснять это, потому что нигде не было видно полицейских. Пока они не выехали из Кармела на шоссе Пасифик Кост Хайвей, порывистый ветер не только барабанил дождем по лобовому стеклу, но и швырял колючие кусочки кипарисов и сосновые иголки с огромных старых деревьев, которые укрывали улицы города. На юге вдоль побережья, когда они направлялись в постепенно уменьшающиеся населенные пункты, ни одно дерево не нависало над дорогой, но ветер с океана дул на пикап в полную силу. Нора часто чувствовала, как он дергает за руль. А дождь, хлеставший прямо на них с моря, казалось, бил по грузовику достаточно сильно, чтобы оставить вмятины на листовом металле. По крайней мере, после пяти минут молчания, которые показались часом, она больше не могла подчиняться его приказу держать рот на замке. “Как вы нас нашли?” “Наблюдаю за вашим заведением больше суток”, - сказал он тем холодным, тихим голосом, который соответствовал его безмятежному лицу. “Когда ты уходил сегодня утром, я последовал за тобой, надеясь, что ты дашь мне передышку”. “Нет, я имею в виду, как ты узнал, где мы живем?” Он улыбнулся. “Ван Дайн”. “Этот двуличный подонок”. “Особые обстоятельства”, - заверил он ее. “Большой человек в Сан-Франциско был у меня в долгу, поэтому он оказал давление на Ван Дайна”. “Большой человек?” “Тетрагна”. “Кто он?” “Ты ничего не знаешь, не так ли?” - сказал он. “Кроме того, как делать детей, да? Ты знаешь об этом, да?” Жесткая насмешливая нотка в его голосе была не просто сексуально намекающей: она была более темной, странной и пугающей. Она была так напугана сильным напряжением, которое ощущала в нем каждый раз, когда он касался темы секса, что не осмелилась ответить ему. Она включила фары, когда они столкнулись с тонким туманом. Она сосредоточила свое внимание на омытом дождем шоссе, прищурившись через запачканное ветровое стекло. Он сказал: “Ты очень красивая. Если бы я собирался воткнуть это в кого-нибудь, я бы воткнул это в тебя ”. Нора закусила губу. “Но даже такая красивая, как ты, - сказал он, - держу пари, ты такая же, как все остальные. Если бы я воткнул это в тебя, то оно бы сгнило и отвалилось, потому что ты болен, как и все остальные, не так ли? Да. Так и есть. Секс - это смерть. Я один из немногих, кто, кажется, знает это, хотя доказательства повсюду. Секс - это смерть. Но ты очень красивая .. Пока она слушала его, у нее перехватило горло. Ей было трудно сделать глубокий вдох. Внезапно его молчаливость исчезла. Он говорил быстро, по-прежнему мягким голосом и нервирующе спокойным, учитывая безумные вещи, которые он говорил, но очень быстро: “Я собираюсь стать больше, чем Тетранья, важнее. Во мне заложены десятки жизней. Я впитал энергии от большего количества людей, чем вы можете себе представить, пережил Этот момент, почувствовал, как все Изменилось. Это мой Дар. Когда Тетрагна умрет, я буду здесь. Когда все, кто сейчас жив, умрут, я буду здесь, потому что я бессмертен ”. Она не знала, что сказать. Он появился из ниоткуда, каким-то образом узнав об Эйнштейне, и он был сумасшедшим, и, казалось, она ничего не могла поделать. Она была так же зла из-за несправедливости этого, как и напугана. Они тщательно подготовились к появлению Чужака и предприняли тщательно продуманные шаги, чтобы ускользнуть от правительства, - но как они должны были подготовиться к этому? Это было несправедливо. Снова замолчав, он пристально смотрел на нее минуту или больше, еще одну вечность. Она чувствовала на себе его ледяной зеленый взгляд так же отчетливо, как почувствовала бы холодную ласкающую руку. “Ты не понимаешь, о чем я говорю, не так ли?” - сказал он. “Нет”. Возможно, потому, что он нашел ее симпатичной, он решил объяснить. “Я когда-либо рассказывал об этом только одному человеку, и он смеялся надо мной. Его звали Дэнни Слоуич, и мы оба работали на семью Каррамацца в Нью-Йорке, крупнейшую из пяти мафиозных семей. Немного поработали мускулами, время от времени убивая людей, которых нужно было убить ”. Норе стало плохо, потому что он был не просто сумасшедшим и не просто убийцей, а сумасшедшим профессиональным убийцей. Не подозревая о ее реакции, он перевел взгляд с залитой дождем дороги на ее лицо и продолжил. “Видите ли, мы ужинали в этом ресторане, Дэнни и я, запивая моллюсков Вальполичеллой, и я объяснил ему, что мне суждено прожить долгую жизнь из-за моей способности приобретать жизненную энергию людей, которую я растратил впустую. Я сказал ему: ‘Видишь ли, Дэнни, люди подобны батарейкам, ходячим батарейкам, наполненным этой таинственной энергией, которую мы называем жизнью. Когда я кого-то убиваю, его энергия становится моей энергией, и я становлюсь сильнее. Я бык, Дэнни, - говорю я. ‘Посмотри на меня - я бык или кто? И я должен быть быком, потому что у меня есть Дар забирать энергию у парня ’. И знаете, что говорит Дэнни? ” “Что?” - ошеломленно спросила она. “Ну, Дэнни был серьезным едоком, поэтому он не отрывал внимания от своей тарелки, уткнувшись лицом в еду, пока не съел еще несколько моллюсков. Затем он поднимает взгляд, с его губ и подбородка капает соус из моллюсков, и он говорит: ‘Да, Винс, так где ты научился этому трюку, а? Где ты научился поглощать эту жизненную энергию?’ Я сказал: ‘Ну, это мой Дар’, а он сказал: "Ты имеешь в виду, что это как бы от Бога?" Так что мне пришлось подумать об этом, и я сказал: "Кто знает, откуда? Это мой подарок, как удар Мэнтла был подарком, как голос Синатры был подарком ’. И Дэнни говорит: "Скажи мне вот что - предположим, ты растратил парня, который электрик. После того, как ты впитаешь его энергию, ты вдруг поймешь, как переделать проводку в доме?’ Я не понимал, что он меня разыгрывает. Я подумал, что это серьезный вопрос, поэтому я объяснил, как я впитываю жизненную энергию, не личность, не все то, что знает парень, а только его энергию. А потом Дэнни говорит: "Значит, если бы ты сразил наповал фаната карнавала, у тебя бы ни с того ни с сего не возникло желания откусывать головы цыплятам’. Именно тогда я понял, что Дэнни подумал, что я либо пьян, либо спятил, поэтому я съел моллюсков и больше ничего не сказал о своем Даре, и это последний раз, когда я кому-либо говорил, пока не буду здесь и не расскажу вам ”. Он называл себя Винсом, так что теперь она знала его имя. Она не понимала, какая ей от этого польза. Он рассказал свою историю без каких-либо признаков того, что ему был известен содержащийся в ней безумный черный юмор. Он был смертельно серьезным человеком. Если Трэвис не справится с ним, этот парень не оставит их в живых. “Итак, - сказал Винс, - я не мог допустить, чтобы Дэнни кому-нибудь рассказал то, что я ему рассказал, потому что он бы приукрасил это, заставил звучать смешно, и люди подумали бы, что я сумасшедший. Большие боссы не нанимают сумасшедших наемных убийц; им нужны крутые, логичные, уравновешенные парни, которые могут выполнять работу чисто. Я такой и есть, крутой и уравновешенный, но Дэнни заставил бы их думать по-другому. Итак, той ночью я перерезал ему горло, отвез его на заброшенную фабрику, которую я знал, разрезал его на куски, положил в чан и вылил на него много серной кислоты. Он был любимым племянником дона, поэтому я не мог рисковать тем, что кто-то найдет тело, которое может привести ко мне. Теперь во мне течет энергия Дэнни, как и во многих других ”. Пистолет был в бардачке. Некоторую надежду можно было бы дать, зная, что пистолет был в бардачке. Пока Нора посещала доктора Вайнголда, Трэвис приготовил двойную порцию шоколадного печенья с арахисовой стружкой. Живя один, он научился готовить, но никогда не получал от этого удовольствия. Однако за последние несколько месяцев Нора настолько усовершенствовал свои кулинарные навыки, что ему нравилось готовить, особенно выпечку. Эйнштейн, который обычно послушно торчал рядом во время выпечки в ожидании получения сладкого кусочка, бросил его прежде, чем он закончил замешивать тесто. Собака была взволнована и ходила по дому от окна к окну, глядя на дождь. Через некоторое время Трэвиса стало раздражать поведение собаки, и он спросил, не случилось ли чего. В буфетной Эйнштейн произнес свой ответ. Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ НЕМНОГО СТРАННО. “Заболел?” Спросил Трэвис, обеспокоенный рецидивом. Ретривер поправлялся хорошо, но все еще восстанавливался. Его иммунная система была не в состоянии справиться с новым серьезным испытанием. НЕ БОЛЕН. “Что дальше? Вы чувствуете… Чужака?” НЕТ. НЕ ТАК, КАК РАНЬШЕ. “Но ты что-то чувствуешь?” ПЛОХОЙ ДЕНЬ. “Может быть, это из-за дождя”. ВОЗМОЖНО. Испытав облегчение, но все еще нервничая, Трэвис вернулся к своей выпечке. Шоссе посерело от дождя. По мере того, как они ехали на юг вдоль побережья, дневной туман становился немного гуще, что вынудило "Нору" сбавить скорость до сорока миль в час, местами до тридцати. Используя туман как предлог, могла ли она снизить скорость грузовика настолько, чтобы рискнуть распахнуть дверцу и выпрыгнуть? Нет. Вероятно, нет. Ей пришлось бы снизить скорость ниже пяти миль в час, чтобы не навредить себе или своему будущему ребенку, а туман просто был недостаточно плотным, чтобы оправдать столь резкое снижение скорости. Кроме того, Винс держал револьвер направленным на нее, пока говорил, и он стрелял ей в спину, когда она поворачивалась, чтобы уйти. Фары пикапа и нескольких встречных машин преломлялись в тумане. Ореолы света и мерцающие радуги отражались от движущейся завесы тумана, ненадолго появлялись, затем исчезали. Она подумывала о том, чтобы столкнуть грузовик с дороги, через край в одном из немногих мест, где, как она знала, насыпь была пологой и падение терпимым. Но она боялась, что неправильно оценит, где находится, и по ошибке съедет с края в двухсотфутовую пустоту, врезавшись со страшной силой в скалистую береговую линию внизу. Даже если бы она перевернулась в нужный момент, рассчитанная и выживаемая авария могла бы лишить ее сознания или вызвать выкидыш, и, если возможно, она хотела выбраться из этого, сохранив свою жизнь и жизнь ребенка внутри нее. Как только Винс заговорил с ней, он уже не мог остановиться. В течение многих лет он хранил свои великие секреты, скрывал от мира свои мечты о власти и бессмертии, но его желание говорить о своем предполагаемом величии, очевидно, никогда не уменьшалось после фиаско с Дэнни Слоувичем. Это было так, как будто он накопил все слова, которые хотел сказать людям, записал их на бобины с мысленной записью, и теперь проигрывал их на высокой скорости, выплескивая все это безумие, от которого Нору тошнило от ужаса. Он рассказал ей, как узнал об Эйнштейне - убийстве ученых-исследователей, отвечающих за различные программы в рамках проекта Фрэнсиса в Банодайне. Он тоже знал об Аутсайдере, но не боялся его. По его словам, он был на пороге бессмертия, и получение права собственности на собаку было одной из последних задач, которые он должен был выполнить, чтобы осуществить свое Предназначение. Ему и собаке было суждено быть вместе, потому что каждый из них был уникален в этом мире, единственный в своем роде. По его словам, как только Винс достигнет своего Предназначения, ничто не сможет остановить его, даже Посторонний. В половине случаев Нора не понимала, что он говорит. Она предположила, что если бы она понимала это, то была бы такой же сумасшедшей, каким явно был он. Но, хотя она не всегда понимала, что он имел в виду, она знала, что он намеревался сделать с ней и с Трэвисом, когда у него будет ретривер. Сначала она боялась говорить о своей судьбе, как будто облечение ее в слова каким-то образом сделало бы ее необратимой. Наконец, однако, когда они были не более чем в пяти милях от грунтовой дороги, которая сворачивала с шоссе и вела к дому из беленого дерева, она сказала: “Ты ведь не отпустишь нас, когда у тебя будет собака, правда?” Он пристально смотрел на нее, лаская своим взглядом. “Что ты думаешь, Нора?” “Я думаю, вы убьете нас”. “Конечно”. Она была удивлена, что его подтверждение ее страхов не наполнило ее еще большим ужасом. Его самодовольный ответ только разозлил ее, приглушив страх и усилив решимость разрушить его прекрасные планы. Тогда она поняла, что стала радикально изменившейся женщиной по сравнению с Норой прошлого мая, которую привела бы в неконтролируемую дрожь смелая самоуверенность этого мужчины. “Я могла бы съехать на этом грузовике прямо с дороги, рискнуть попасть в аварию”, - сказала она. “В тот момент, когда ты дернешь за руль, - сказал он, - мне придется пристрелить тебя, а затем попытаться восстановить контроль”. “Может быть, ты и не смог бы. Может быть, ты бы тоже умер ”. “Я? Die? Возможно. Но не в таких незначительных случаях, как дорожно-транспортное происшествие. Нет, нет. Во мне слишком много жизней, чтобы расстаться с ними так легко. И я не верю, что вы все равно попытаетесь это сделать. В глубине души вы верите, что ваш мужчина поступит правильно, спасет вас, собаку и себя. Вы, конечно, ошибаетесь, но вы не можете перестать верить в него. Он ничего не сделает, потому что будет бояться причинить тебе боль. Я войду туда с пистолетом у тебя в животе, и это парализует его на достаточно долгое время, чтобы я мог разнести ему голову. Вот почему у меня только револьвер. Это все, что мне нужно. Его забота о тебе, его страх причинить тебе боль приведут его к смерти.” Нора решила, что очень важно не показывать свою ярость. Она должна постараться выглядеть испуганной, слабой, совершенно неуверенной в себе. Если бы он недооценил ее, то мог бы оступиться и дать ей какое-нибудь небольшое преимущество. Всего на секунду оторвав взгляд от дождливого шоссе, она взглянула на него и увидела, что он смотрит на нее не с весельем или психопатической яростью, как она ожидала, и не со своим обычным бычьим спокойствием, а с чем-то, очень похожим на привязанность и, возможно, благодарность. “Я годами мечтал убить беременную женщину”, - сказал он, как будто это было целью не менее стоящей и похвальной, чем желание построить бизнес-империю, накормить голодных или ухаживать за больными. “Я никогда не был в ситуации, когда риск убийства беременной женщины был бы достаточно низок, чтобы оправдать это. Но в вашем изолированном доме, как только я разберусь с Корнеллом, условия станут идеальными ”. “Пожалуйста, нет”, - дрожащим голосом сказала она, изображая слабачку, хотя ей и не нужно было изображать нервную дрожь в голосе. Все еще говоря спокойно, но с чуть большим количеством эмоций, чем раньше, он сказал: “Это будет твоя жизненная энергия, все еще молодая и богатая, но в тот момент, когда ты умрешь, я также получу энергию ребенка. И это будет совершенно чистая, неиспользованная жизнь, не запятнанная многими загрязнениями этого больного и дегенеративного мира. Ты моя первая беременная женщина, Нора, и я всегда буду помнить тебя.,, В уголках ее глаз заблестели слезы, и это было не просто хорошей актерской игрой. Хотя она верила, что Трэвис найдет какой-нибудь способ справиться с этим человеком, она боялась, что в суматохе она или Эйнштейн умрут. И она не знала, как Трэвис сможет справиться со своей неспособностью спасти их всех. “Не отчаивайся, Нора”, - сказал Винс. “Ты и твой ребенок не перестанете существовать полностью. Вы оба станете частью меня, и во мне вы будете жить вечно ”. Трэвис достал из духовки первый противень с печеньем и поставил его остывать на решетку. Эйнштейн подошел, принюхиваясь, и Трэвис сказал: “Они еще слишком горячие”. Собака вернулась в гостиную, чтобы посмотреть в окно на дождь. Как раз перед тем, как Нора свернула с Прибрежного шоссе, Винс сполз на сиденье ниже уровня окна, вне поля зрения. Он держал ее на прицеле. “Я вышибу этого ребенка прямо из твоего живота, если ты сделаешь малейшее неверное движение”. Она поверила ему. Свернув на грунтовую дорогу, которая была грязной и скользкой, Нора поехала вверх по холму к дому. Нависающие деревья защищали дорогу от сильного дождя, но собирали воду на своих ветвях и сбрасывали ее на землю более крупными каплями или ручейками. Она увидела Эйнштейна в окне перед домом и попыталась подать какой-нибудь сигнал, который означал бы “неприятности”, который собака мгновенно поняла бы. Она ничего не могла придумать. Глядя на нее снизу вверх, Винс сказал: “Не ходи до самого сарая. Остановись прямо у дома”. Его план был очевиден. В углу дома, где находились кладовая и лестница в подвал, не было окон. Трэвис и Эйнштейн не смогли бы увидеть мужчину, выходящего вместе с ней из грузовика. Винсу удалось затащить ее за угол, на заднее крыльцо и внутрь, прежде чем Трэвис понял, что что-то не так. Возможно, собачьи чувства Эйнштейна распознали бы опасность. Возможно. Но… Эйнштейн был так болен. Взволнованный Эйнштейн прошлепал на кухню. Трэвис спросил: “Это был грузовик Норы?” ДА. Ретривер подошел к задней двери и изобразил нетерпеливый танец, затем остановился, склонив голову набок. Удача улыбнулась Норе тогда, когда она меньше всего этого ожидала. Когда она припарковалась рядом с домом, включила ручной тормоз и заглушила двигатель, Винс схватил ее и потащил через сиденье со своей стороны грузовика, потому что это была сторона, примыкающая к задней части дома, и ее труднее всего было разглядеть из окон в переднем углу строения. Выбираясь из пикапа, таща ее за руку, он оглядывался по сторонам, чтобы убедиться, что Трэвиса поблизости нет; отвлекшись, он не мог держать револьвер на Норе так близко, как раньше. Скользнув по сиденью мимо бардачка, она распахнула дверцу и схватила.Пистолет 38 калибра. Винс, должно быть, услышал или почувствовал что-то, потому что повернулся к ней, но было слишком поздно. Она всадила револьвер 38-го калибра ему в живот и, прежде чем он успел поднять пистолет и разнести ей голову, трижды нажала на спусковой крючок. С потрясенным видом он ударился спиной о дом, который был всего в трех футах позади него. Она была поражена собственным хладнокровием. Безумно, она думала, что никто не был так опасен, как мать, защищающая своих детей, даже если один ребенок был нерожденным, а другой - собакой. Она выстрелила еще раз, в упор, ему в грудь. Винс тяжело рухнул лицом вниз на мокрую землю. Она отвернулась от него и побежала. На углу дома она чуть не столкнулась с Трэвисом, который перепрыгнул через перила крыльца и присел перед ней на корточки, держа в руке карабин "Узи". “Я убила его”, - сказала она, слыша истерику в своем голосе, изо всех сил пытаясь контролировать ее. “Я выстрелил в него четыре раза, я убил его, Боже мой”. Трэвис поднялся с корточек, сбитый с толку. Нора обняла его и положила голову ему на грудь. Пока по ним бил ледяной дождь, она наслаждалась его живым теплом. - Кто... - начал Трэвис. Позади Норы Винс издал пронзительный, задыхающийся крик и, перекатившись на спину, выстрелил в них. Пуля попала Трэвису высоко в плечо и отбросила его назад. Если бы он был на два дюйма правее, то попал бы Норе в голову. Ее чуть не сбило с ног, когда Трэвис упал, потому что она держала его. Но она достаточно быстро отпустила его и ушла влево, перед грузовиком, с линии огня. Она лишь мельком взглянула на Винса, который держал револьвер в одной руке, а другой хватался за живот, пытаясь подняться с земли. В тот момент, перед тем как она присела на корточки перед пикапом, она не видела на мужчине никакой крови. Что здесь происходило? Он никак не мог пережить три пули в живот и одну в грудь. Если только он на самом деле не был бессмертным. Пока Нора карабкалась под прикрытие грузовика, Трэвис слезал с его спины и сидел прямо в грязи. На нем была видна кровь, которая растекалась по груди от плеча, пропитывая рубашку. У него все еще был "Узи" в правой руке, который функционировал, несмотря на рану в плече. Когда Винс произвел второй выстрел, Трэвис открыл огонь из "Узи". Его позиция была не лучше, чем у Винса; град пуль влетел в дом и срикошетил от борта грузовика - беспорядочный огонь. Он прекратил стрелять. “Черт”. Он с трудом поднялся на ноги. Нора спросила: “Вы поймали его?” -Он обошел дом спереди, - сказал Трэвис и направился в ту сторону. Винс понял, что приближается к бессмертию, почти достиг, если уже не достиг. Ему нужно было - самое большее - всего несколько жизней, и его единственной заботой было то, что его уничтожат, когда он будет так близок к своей Судьбе. В результате он принял меры предосторожности. Например, бронежилет из кевлара последней и самой дорогой модели. Он носил бронежилет под свитером, который и остановил четыре выстрела, которые эта сука пыталась всадить в него. Пули расплющились о жилет, не вызвав ни капли крови. Но, Господи, они причинили боль. Удар отбросил его к стене дома и вышиб из него дух. Он чувствовал себя так, словно лежал на гигантской наковальне, в то время как кто-то несколько раз бил кузнечным молотом ему в живот. Сгорбившись от боли, он ковылял к передней части дома, пытаясь уйти с пути проклятого "Узи", он был уверен, что ему выстрелят в спину. Но каким-то образом он добрался до угла, поднялся по ступенькам крыльца и ушел с линии огня Корнелла. Винс испытывал некоторое удовлетворение от того, что ранил Корнелла, хотя и знал, что это не было смертельно. И, потеряв элемент неожиданности, ему предстояло затяжное сражение. Черт возьми, эта женщина выглядела почти такой же грозной, как сам Корнелл, - сумасшедшей амазонкой. Он мог бы поклясться, что в этой женщине было что-то от робкой мышки, что подчиняться было в ее натуре. Очевидно, он недооценил ее - и это напугало его. Винс Наско не привык совершать подобные ошибки; ошибки были для людей поменьше, а не для дитя Судьбы. Пробегая через переднее крыльцо, уверенный, что Корнелл быстро приближается к нему сзади, Винс решил зайти в дом, вместо того чтобы направляться в лес. Они ожидали бы, что он побежит к деревьям, спрячется и пересмотрит свою стратегию. Вместо этого он направился бы прямо в дом и нашел позицию, с которой мог бы видеть как переднюю, так и заднюю двери. Может быть, ему все же удастся застать их врасплох. Он проходил мимо большого окна, направляясь к входной двери, когда что-то разбилось о стекло. Винс вскрикнул от неожиданности и выстрелил из револьвера, но пуля попала в потолок веранды, и собака - Господи, вот что это было, собака - сильно ударила его. Пистолет вылетел у него из руки. Его отбросило назад. Собака вцепилась в него, когти вцепились в одежду, зубы вонзились в плечо. Перила крыльца рассыпались. Они вывалились во двор перед домом, под дождь. Крича, Винс колотил собаку своими большими кулаками, пока она не завизжала и не отпустила его. Затем она метнулась к его горлу, и он просто вовремя отбросил ее, чтобы она не разорвала ему трахею. В животе у него все еще пульсировало, но он поплелся обратно к крыльцу, спотыкаясь, в поисках своего револьвера - и вместо него нашел Корнелла. Корнелл, у которого из плеча текла кровь, стоял на крыльце и смотрел сверху вниз на Винса. Винс почувствовал огромный прилив уверенности. Он знал, что все это время был прав, знал, что он непобедим, бессмертен, потому что мог смотреть прямо в дуло "Узи" без страха, без малейшего страха, поэтому он ухмыльнулся Корнеллу. “Посмотри на меня, посмотри! Я твой худший кошмар”. Корнелл сказал: “Даже близко”, - и открыл огонь. На кухне Трэвис сидел на стуле рядом с Эйнштейном, пока Нора перевязывала его рану. Работая, она рассказала ему все, что знала о человеке, который силой ворвался в грузовик. “Он был чертовски дикой картой”, - сказал Трэвис. “Мы никак не могли знать, что он был там”. "Я надеюсь, что он единственный джокер”. Поморщившись, когда Нора налила спирт и йод в отверстие от пули, снова поморщившись, когда она перевязала рану марлей, просунув ее ему под мышку, он сказал: “Не беспокойся о том, что все получится отлично. Кровотечение не такое уж сильное. Артерия не задета. ” Пуля прошла навылет, оставив отвратительное выходное отверстие, и он испытывал сильную боль, но еще какое-то время был в состоянии функционировать. Позже ему придется обратиться за медицинской помощью, возможно, к Джиму Кину, чтобы избежать вопросов, на ответах на которые наверняка настоял бы любой другой врач. На данный момент он был обеспокоен только тем, чтобы рана была перевязана достаточно туго, чтобы позволить ему избавиться от мертвеца. Эйнштейн тоже был избит. К счастью, он не порезался, когда разбил переднее стекло. Похоже, у него не было переломов костей, но он получил несколько сильных ударов. Начнем с того, что он был не в лучшей форме, выглядел плохо - грязный, промокший под дождем и испытывающий боль. Ему тоже нужно было бы увидеть Джима Кина. Снаружи дождь лил сильнее, чем когда-либо, барабаня по крыше, шумно булькая в водосточных желобах. Дождь лился наискось через переднее крыльцо и через разбитое окно, но у них не было времени беспокоиться о повреждении водой. “Слава Богу, что прошел дождь”, - сказал Трэвис. “Никто в округе не услышал выстрелов в такой ливень”. Нора спросила: “Куда мы бросим тело?” “Я думаю”. И было трудно мыслить ясно, потому что боль в плече отдавалась в голову. Она сказала: “Мы могли бы похоронить его здесь, в лесу...” “Нет. Мы всегда знали бы, что он был там. Мы всегда беспокоились бы о том, что тело выкопают дикие животные, найдут туристы. Лучше ... вдоль Прибрежного шоссе есть места, где мы могли бы остановиться, дождаться, пока не прекратится движение, вытащить его из кузова грузовика и выбросить за борт. Если мы выберем место, где море подходит прямо к основанию склона, оно вынесет его, унесет прочь, прежде чем кто-нибудь заметит его там, внизу ”. Когда Нора закончила перевязку, Эйнштейн резко поднялся и заскулил. Он понюхал воздух. Он подошел к задней двери, мгновение постоял, уставившись на нее, затем исчез в гостиной. “Боюсь, он пострадал хуже, чем кажется”, - сказала Нора, накладывая последнюю полоску клейкой ленты. - Может быть, ” сказал Трэвис. “Но, может быть, и нет. Просто он весь день как-то странно себя вел, с тех пор как ты ушла сегодня утром. Он сказал мне, что это пахнет плохим днем. “Он был прав”, - сказала она. Эйнштейн бегом вернулся из гостиной и направился прямиком в кладовую, включив свет и покрутив педали, которые высвобождали плитки с буквами. “Возможно, у него есть идея насчет того, как избавиться от тела”, - сказала Нора. Пока Нора собирала остатки йода, спирта, марли и пластыря, Трэвис с трудом натянул рубашку и пошел в кладовку посмотреть, что скажет Эйнштейн. АУТСАЙДЕР ЗДЕСЬ. Трэвис вставил новый магазин в приклад карабина "Узи", положил запасной в карман и дал Норе один из пистолетов "Узи", которые хранились в кладовке. Судя по ощущению Эйнштейном срочности, у них не было времени обыскивать дом, закрывать ставни на засовы. Хитроумный план отравить Чужака газом в сарае был построен на уверенности, что он приблизится ночью и произведет разведку. Теперь, когда это произошло при дневном свете и была произведена разведка, пока они были отвлечены Винсом, этот план был бесполезен. Они стояли на кухне, прислушиваясь, но за безжалостным ревом дождя ничего не было слышно. Эйнштейн не смог дать им более точного определения местоположения их противника. Его шестое чувство все еще работало не на должном уровне. Им просто повезло, что он вообще почувствовал зверя. Его утренняя тревога, очевидно, не была связана с каким-либо предчувствием относительно мужчины, который вернулся домой с Норой, но была, даже без его ведома, вызвана приближением Постороннего. “Наверх”, - сказал Трэвис. “Пошли”. Здесь, внизу, существо могло проникнуть через двери или окна, но на втором этаже у них, по крайней мере, были бы только окна, о которых стоило беспокоиться. И, возможно, они смогли бы закрыть ставни на некоторых из них. Нора поднималась по лестнице вместе с Эйнштейном. Трэвис замыкал шествие, пятясь назад, держа "Узи" направленным вниз, на первый этаж. От подъема у него закружилась голова. Он остро осознавал, что боль и слабость в его поврежденном плече медленно распространяются по всему телу, как чернильное пятно по промокашке. На втором этаже, на верхней площадке лестницы, он сказал: “Если мы услышим, что оно приближается, мы можем отступить, подождать, пока оно не начнет подниматься к нам, затем сделать шаг вперед и застать его врасплох, разнести вдребезги”. Она кивнула. . Сейчас им нужно было замолчать, дать ему шанс прокрасться на первый этаж, дать ему время решить, что они на втором этаже, позволить ему обрести уверенность, позволить ему подойти к лестнице с чувством безопасности. Стробоскопическая вспышка молнии - первая за всю грозу - ударила в окно в конце зала, и раздался раскат грома. Казалось, что небо раскололось от взрыва, и весь дождь, накопленный на небесах, обрушился на землю одним чудовищным потоком. В конце коридора одно из полотен Норы вылетело из ее студии и разбилось о стену. Нора вскрикнула от удивления, и на мгновение все трое тупо уставились на картину, лежащую на полу в холле, наполовину думая, что ее полет, похожий на полет полтергейста, был связан с сильным раскатом грома и вспышкой молнии. Вторая картина вылетела из ее студии, ударилась о стену, и Трэвис увидел, что холст разорван в клочья. Посторонний уже был в доме. Они находились в одном конце короткого коридора. Главная спальня и будущая детская были слева, ванная комната, а затем студия Норы - справа. Тварь была всего через две двери отсюда, в студии Норы, уничтожала ее картины. Еще одно полотно полетело в коридор. Промокший под дождем, перепачканный грязью, избитый, все еще немного ослабевший после борьбы с чумкой, Эйнштейн, тем не менее, злобно залаял, пытаясь отогнать Чужака. Держа "Узи", Трэвис сделал один шаг по коридору. Нора схватила его за руку. “Давай не будем. Давай выйдем”. “Нет. Мы должны посмотреть правде в глаза”. “На наших условиях”, - сказала она. “Это лучшие условия, которые мы можем получить”. Еще две картины вылетели из студии и с грохотом упали поверх растущей кучи разорванных холстов. Эйнштейн больше не лаял, а рычал глубоко в горле. Вместе они двинулись по коридору к открытой двери студии Норы. Опыт и тренировка Трэвиса подсказывали ему, что они должны разделиться, рассредоточиться, вместо того, чтобы группироваться в единую цель. Но это был не отряд Дельта. И их враг был не простым террористом. Если бы они рассредоточились, то потеряли бы часть мужества, необходимого им, чтобы встретиться с этим лицом к лицу. Сама близость придавала им сил. Они были на полпути к двери студии, когда Посторонний закричал. Это был ледяной звук, который пронзил Трэвиса насквозь и быстро заморозил его костный мозг. Они с Норой остановились, но Эйнштейн сделал еще два шага, прежде чем остановиться. Собака сильно дрожала. Трэвис понял, что его тоже трясет. Толчки усилили боль в плече. Преодолев страх, он бросился к открытой двери, наступая на испорченные холсты, поливая студию пулями. Отдача оружия, хотя и была минимальной, была подобна резцу, врезающемуся в его рану. Он ни во что не попал, не услышал ни одного крика, не увидел никаких признаков врага. Пол там был усеян дюжиной искореженных картин и стеклом из разбитого окна, через которое существо проникло после того, как забралось на крышу парадного крыльца. В ожидании Трэвис стоял, широко расставив ноги. Пистолет в обеих руках. Моргая, он смахивал пот с глаз. Пытаясь игнорировать жгучую боль в правом плече. Ожидание. Посторонний должен находиться слева от двери - или за ней справа, пригнувшись, готовый к прыжку. Если бы он дал ему время, возможно, оно устало бы ждать и бросилось бы на него, и он смог бы зарубить его в дверях. Нет, это так же умно, как Эйнштейн, сказал он себе. Был бы Эйнштейн настолько глуп, чтобы втолкнуть меня в узкий дверной проем? Нет. Нет, это сделает что-то более умное, неожиданное. Небо взорвалось таким мощным громом, что задрожали окна и затрясся дом. Цепная молния сверкала весь день. Давай, ублюдок, покажись. Он взглянул на Нору и Эйнштейна, которые стояли в нескольких шагах от него, по одну сторону от них находилась хозяйская спальня, по другую - ванная, а за ними была лестница. Он снова посмотрел через дверной проем на оконное стекло среди обломков на полу. Внезапно он был уверен, что Постороннего больше нет в студии, что он выбрался через окно на крышу парадного крыльца и что он приближается к ним из другой части дома, через другую дверь, возможно, из одной из спален или из ванной - или, может быть, он с визгом обрушится на них с верхней площадки лестницы. Он жестом подозвал Нору к себе. “Прикрой меня”. Прежде чем она успела возразить, он прошел через дверной проем в студию, двигаясь на корточках. Он чуть не упал под обломки, но удержался на ногах и развернулся, готовый открыть огонь, если эта тварь нависнет над ним. Он исчез. Дверь шкафа была открыта. Там ничего не было. Он подошел к разбитому окну и осторожно выглянул на крышу залитого дождем крыльца. Ничего. Ветер завывал над опасно острыми осколками стекла, все еще торчавшими из оконной рамы. Он направился обратно в холл наверху. Он увидел Нору, которая смотрела на него, испуганная, но храбро сжимающая свой "Узи". Позади нее открылась дверь в будущую детскую, и он появился там, сверкая желтыми глазами. Его чудовищная пасть широко раскрылась, полная зубов, гораздо более острых, чем осколки стекла в оконной раме. Она осознала это и начала поворачиваться, но он ударил в нее прежде, чем она успела выстрелить. Это вырвало "Узи" у нее из рук. У него не было шанса выпотрошить ее своими острыми, как бритва, шестидюймовыми когтями, потому что, как раз когда зверь вырывал пистолет у нее из рук, Эйнштейн с рычанием бросился на него. С кошачьей быстротой Аутсайдер переключил свое внимание с Норы на собаку. Он развернулся к нему, набросился так, словно его длинные руки состояли не из одного локтевого сустава. Это схватило Эйнштейна обеими ужасными руками. Пересекая студию к двери в холл, Трэвис не мог прицелиться в Постороннего, потому что Нора стояла между ним и этой ненавистной тварью. Когда Трэвис достиг дверного проема, он крикнул ей, чтобы она упала, подставила ему линию огня, и она сделала это немедленно, но слишком поздно. Посторонний затолкал Эйнштейна в детскую и захлопнул дверь, как будто это был порожденный кошмарным сном чертик из коробочки, который выскочил наружу и вернулся обратно со своей добычей, и все это в мгновение ока. Эйнштейн взвизгнул, и Нора бросилась к двери детской. “Нет!” Крикнул Трэвис, оттаскивая ее в сторону. Он нацелил автоматический карабин на закрытую дверь и разрядил в нее остаток магазина, проделав по меньшей мере тридцать отверстий в дереве, вскрикнув сквозь стиснутые зубы, когда боль пронзила его плечо. Существовал некоторый риск попасть в Эйнштейна, но ретривер был бы в большей опасности, если бы Трэвис не открыл огонь. Когда пистолет перестал выпускать пули, он вытащил пустой магазин, достал из кармана полный и вставил его в пистолет. Затем он пинком распахнул разрушенную дверь и вошел в детскую. Окно было открыто, занавески развевались на ветру. Посторонний исчез. Эйнштейн лежал на полу, у стены, неподвижный, весь в крови. Нора издала душераздирающий звук горя, когда увидела ретривера. У окна Трэвис заметил брызги крови, растекающиеся по крыше крыльца. Дождь быстро смывал запекшуюся кровь. Его внимание привлекло движение, и он посмотрел в сторону сарая, где Чужак исчез за большой дверью. Склонившись над собакой, Нора сказала: “Боже мой, Трэвис, Боже мой, после всего, через что он прошел, теперь он должен умереть вот так”. “Я иду за этим сукиным сыном”, - свирепо сказал Трэвис. “Он в сарае”. Она тоже направилась к двери, и он сказал: “Нет! Позвони Джиму Кину, а потом останься с Эйнштейном, останься с Эйнштейном”. “Но я нужен именно тебе. Ты не можешь справиться с этим в одиночку ”. “Ты нуженЭйнштейну ”. “Эйнштейн мертв”, - сказала она сквозь слезы. “Не говори так!” - закричал он на нее. Он осознавал, что ведет себя иррационально, как будто верил, что Эйнштейн на самом деле не умрет, пока они не скажут , что он мертв, но он не мог контролировать себя. “Не говори, что он мертв. Оставайся здесь с ним, черт возьми. Я уже причинил боль этому гребаному беглецу из кошмара, думаю, сильно, он кровоточит, и я могу прикончить его сам. Позвони Джиму Кину, оставайся с Эйнштейном ”. Он также боялся, что во время всей этой деятельности она спровоцирует выкидыш, если уже этого не сделала. Тогда они потеряли бы не только Эйнштейна, но и ребенка. Он выбежал из комнаты. Ты не в том состоянии, чтобы заходить в этот сарай, сказал он себе. Сначала тебе нужно остыть. Говоришь Норе вызвать ветеринара из-за мертвой собаки, говоришь ей оставаться с ней, когда, на самом деле, ты мог бы использовать ее рядом с собой… Бесполезно. Позволяете ярости и жажде мести взять верх над вами. Ничего хорошего. Но он не мог остановиться. Всю свою жизнь он терял людей, которых любил, и, кроме как в "Дельта Форс", у него никогда не было никого, кому он мог бы нанести ответный удар, потому что нельзя мстить судьбе… Даже в Дельте враг был настолько безликим - неуклюжая масса маньяков и фанатиков, которые были “международным терроризмом”, - что месть приносила мало удовлетворения. Но здесь был враг беспрецедентного зла, враг, достойный этого названия, и он заставит его заплатить за то, что он сделал с Эйнштейном. Он промчался по коридору, перепрыгивая через две-три ступеньки за раз, его накрыла волна головокружения и тошноты, и он чуть не упал. Он схватился за перила, чтобы удержаться на ногах. Он оперся не на ту руку, и горячая боль вспыхнула в его раненом плече. Отпустив перила, он потерял равновесие и скатился с последнего пролета, сильно ударившись о дно. Он оказался в худшей форме, чем думал. Сжимая "Узи", он поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел к задней двери, на крыльцо, вниз по ступенькам, во двор. Холодный дождь прочистил его затуманенную голову, и он на мгновение остановился на лужайке, позволяя шторму немного прогнать головокружение. Образ изломанного, окровавленного тела Эйнштейна промелькнул в его сознании. Он подумал о забавных посланиях, которые никогда не появятся на полу кладовой, и он подумал о грядущем Рождестве без Эйнштейна, расхаживающего повсюду в своей шапочке Санта-Клауса, и он подумал о любви, которую никогда не подарят и не примут, и он подумал обо всех гениальных щенках, которые никогда не родятся, и тяжесть всей этой потери чуть не вдавила его в землю. Он использовал свое горе, чтобы обострить свою ярость, оттачивал ее до тех пор, пока она не приобрела остроту бритвы. Затем он пошел в сарай. Место кишело тенями. Он стоял у открытой двери, позволяя дождю барабанить по голове и спине, вглядываясь в сарай, щурясь в слоистом мраке, надеясь разглядеть желтые глаза. Ничего. Он вошел в дверь, осмелев от ярости, и бочком подобрался к выключателям на северной стене. Даже когда зажегся свет, он не смог разглядеть Постороннего. Борясь с головокружением, стиснув зубы от боли, он прошел мимо пустого места, где стоял грузовик, мимо задней части "Тойоты", медленно вдоль борта машины. Чердак. Через пару шагов он выйдет из-под чердака. Если существо было там, наверху, оно могло спрыгнуть на него - это предположение оказалось тупиковым, поскольку Посторонний находился в задней части сарая, за передней частью "Тойоты", скорчившись на бетонном полу, скуля и обнимая себя обеими длинными, мощными руками. Пол вокруг него был измазан его кровью. Он почти минуту стоял рядом с машиной, в пятнадцати футах от существа, изучая его с отвращением, страхом, ужасом и каким-то странным восхищением. Он полагал, что может видеть строение тела обезьяны, может быть, павиана - во всяком случае, кого-то из семейства обезьяноподобных. Но это был не в основном один вид и не просто лоскутное одеяло из узнаваемых частей тела многих животных. Вместо этого это было нечто само по себе. С его огромным и бугристым лицом, огромными желтыми глазами, челюстью, похожей на паровую лопату, и длинными кривыми зубами, с его сгорбленной спиной, спутанной шерстью и слишком длинными руками, он приобрел пугающую индивидуальность. оно смотрело на него в ожидании. Он сделал два шага вперед, поднимая пистолет. Подняв голову, работая челюстями, оно издало хриплое, надтреснутое, невнятное, но все же разборчивое слово, которое он мог расслышать даже сквозь шум бури: “Больно”. Трэвис был скорее в ужасе, чем поражен. Существо не было создано способным к речи, но у него хватило разума выучить язык и стремиться к общению. Очевидно, за те месяцы, что оно преследовало Эйнштейна, это желание стало достаточно сильным, чтобы позволить ему в какой-то степени преодолеть свои физические ограничения. Он практиковался в речи, находя способы выжать несколько вымученных слов из своего волокнистого голосового аппарата и уродливого рта. Трэвис пришел в ужас не при виде говорящего демона, а при мысли о том, как отчаянно это существо, должно быть, хотело пообщаться с кем-нибудь, с кем угодно. Он не хотел жалеть об этом, не смел жалеть об этом, потому что хотел чувствовать себя хорошо , стирая это с лица земли. “Заходи далеко. Теперь готово”, - сказало оно с огромным усилием, как будто каждое слово приходилось вырывать у него из горла. Его глаза были слишком чужими, чтобы вызывать сочувствие, и каждая конечность безошибочно служила орудием убийства. Оторвав длинную руку от своего тела, оно подняло что-то, что лежало на полу рядом с ним, но чего Трэвис до сих пор не заметил: одну из кассет с Микки Маусом, которые Эйнштейн получил на Рождество. Знаменитый маус был изображен на кассетнице в том же наряде, что и всегда, улыбающийся знакомой улыбкой и машущий рукой. “Микки”, сказал Аутсайдер, и каким бы жалким, странным и едва разборчивым ни был его голос, он каким-то образом передавал чувство ужасной потери и одиночества. “Микки”. Затем он выронил кассету, обхватил себя руками и закачался взад-вперед в агонии. Трэвис сделал еще один шаг вперед. Отвратительное лицо Аутсайдера было настолько отталкивающим, что в нем было почти что-то изысканное. В своем уникальном уродстве оно было мрачным, странно соблазнительным. На этот раз, когда прогремел гром, огни в сарае замерцали и почти погасли. Снова подняв голову, говоря тем же скрипучим голосом, но с холодным, безумным ликованием, оно сказало: “Убей собаку, убей собаку, убей собаку”, и издало звук, который мог быть смехом. Он чуть не разнес его на куски. Но прежде чем он успел нажать на курок, смех Постороннего сменился, казалось, рыданиями. Трэвис наблюдал, "загипнотизированный". Уставившись на Трэвиса своими глазами-фонариками, оно снова произнесло: “Убей собаку, убей собаку, убей собаку”, но на этот раз оно казалось раздавленным горем, как будто осознало масштаб преступления, которое было генетически вынуждено совершить. Он смотрел мультфильм о Микки Маусе на кассетнице. Наконец, оно умоляюще сказало: “Убей меня”. Трэвис не знал, действовал ли он больше от ярости или из жалости, когда нажал на спусковой крючок и разрядил магазин "Узи" в аутсайдера. То, что человек начал, человек теперь закончил. Когда он закончил, то чувствовал себя опустошенным. Он бросил карабин и вышел на улицу. Он не мог найти в себе сил вернуться в дом. Он сел на лужайку, съежившись под дождем, и заплакал. Он все еще плакал, когда Джим Кин выехал на грязную полосу с Прибрежного шоссе. ОДИННАДЦАТЬ 1 В четверг днем, 13 января, Лем Джонсон оставил Клиффа Сомса и еще троих мужчин у подножия грунтовой дороги, где она пересекается с шоссе Пасифик-Кост. Их инструкциями было никого не пропускать мимо себя, но оставаться на станции до тех пор, пока - и если - Лем не позовет их. Клифф Сомс, казалось, считал, что это странный способ ведения дел, но он не высказал своих возражений. Лем объяснил, что, поскольку Трэвис Корнелл был бывшим бойцом "Дельты" и обладал значительными боевыми навыками, с ним следует обращаться осторожно. “Если мы ворвемся туда, он поймет, кто мы такие, как только увидит, что мы приближаемся, и может отреагировать жестоко. Если я пойду один, я смогу заставить его поговорить со мной, и, возможно, мне удастся убедить его просто бросить это дело ”. Это было неубедительное объяснение его неортодоксальной процедуры, и оно не стерло хмурое выражение с лица Клиффа. Лема не волновало, что Клифф нахмурился. Он приехал один, за рулем одного из седанов, и припарковался перед домом из беленого дерева. На деревьях пели птицы. Зима временно ослабила свою хватку на северном побережье Калифорнии, и день был теплым. Лем поднялся по ступенькам и постучал в парадную дверь. Трэвис Корнелл открыл на стук и уставился на него через сетчатую дверь, прежде чем сказать: “Мистер Джонсон, я полагаю”. “Как ты это сделал… о да, конечно, Гаррисон Дилворт рассказал бы тебе обо мне в ту ночь, когда ему позвонили ”. К удивлению Лема, Корнелл открыл сетчатую дверь. “Ты вполне можешь войти”. Корнелл был одет в футболку без рукавов, очевидно, из-за большой повязки, закрывающей большую часть его правого плеча. Он провел Лема через гостиную на кухню, где его жена сидела за столом и чистила яблоки для пирога. “Мистер Джонсон”, - сказала она. Лем улыбнулся и сказал: “Я вижу, я широко известен”. Корнелл сел за стол и поднял чашку кофе. Он не предложил кофе Лему. Немного неловко постояв, Лем в конце концов сел рядом с ними. Он сказал: “Вельт, ты же знаешь, это было неизбежно. Рано или поздно мы должны были догнать тебя ”. Она чистила яблоки и ничего не говорила. Ее муж уставился в свой кофе. Что с ними не так? Лем задавался вопросом. Это даже отдаленно не походило ни на один сценарий, который он себе представлял. Он был готов к панике, гневу, унынию и многим другим вещам, но не к этой странной апатии. Казалось, их не волновало, что он наконец-то выследил их. Он сказал: “Разве вам не интересно, как мы вас обнаружили?” Женщина покачала головой. Корнелл сказал: “Если вы действительно хотите рассказать нам, валяйте и развлекайтесь”. Озадаченно нахмурившись, Лем сказал: “Ну, это было просто. Мы знали, что мистер Дилворт звонил вам из какого-то дома или предприятия в нескольких кварталах от парка к северу от гавани. Итак, мы подключили наши собственные компьютеры к записям телефонной компании - с их разрешения, конечно - и поручили людям проверить все междугородние звонки, совершенные на все номера в радиусе трех кварталов от этого парка, в ту единственную ночь. Ничто не привело нас к вам. Но потом мы поняли, что при отмене оплаты за звонок счет выставляется не на номер, с которого был сделан звонок; он отображается в записи человека, который принимает отмененные обвинения, то есть вас. Но он также отображается в специальном файле телефонной компании, чтобы они могли задокументировать звонок, если человек, принявший оплату, позже откажется платить. Мы просмотрели этот специальный файл, он очень маленький, и быстро нашли звонок, поступивший из дома на побережье, к северу от бич-парка, на ваш номер, указанный здесь. Когда мы обошли вокруг, чтобы поговорить с тамошними людьми - семьей Эссенби, - мы сосредоточились на их сыне, подростке по имени Томми, и, хотя это заняло некоторое время, мы установили, что их телефоном действительно пользовался Дилворт. Первая часть была ужасно трудоемкой, недели за неделями, но после этого… детская забава. ” “Ты хочешь медаль или что?” Спросил Корнелл. Женщина взяла другое яблоко, разрезала его на четвертинки и начала снимать кожуру. Они не облегчали ему задачу - но тогда его намерения сильно отличались от того, что они ожидали. Их нельзя было критиковать за прохладное отношение к нему, когда они еще не знали, что он пришел как друг. Он сказал: “Послушайте, я оставил своих людей в конце переулка. Сказал им, что вы можете запаниковать, наделать глупостей, если увидите, что мы приближаемся группой. Но на самом деле я пришел один, чтобы ... сделать тебе предложение.” Наконец они оба с интересом посмотрели ему в глаза. Он сказал: “Я увольняюсь с этой чертовой работы к весне. Почему я увольняюсь… вам не обязательно знать или беспокоиться. Просто скажите, что я пережил кардинальные перемены. Научился справляться с неудачами, и теперь это меня больше не пугает ”. Он вздохнул и пожал плечами. “В любом случае, собаке не место в клетке. Мне наплевать, что они говорят, чего они хотят - я знаю, что правильно. Я знаю, каково это - быть в клетке. Я был в клетке большую часть своей жизни, до недавнего времени. Собака не должна возвращаться к этому. Что я собираюсь предложить, так это то, что вы уберете ее отсюда сейчас же, мистер Корнелл, уведи его в лес, оставь где-нибудь, где он будет в безопасности, затем возвращайся и встреться лицом к лицу с музыкой. Скажите, что собака убежала пару месяцев назад в какое-то другое место, и вы думаете, что к настоящему времени она, должно быть, мертва или находится в руках людей, которые хорошо о ней заботятся. Проблема Аутсайдера по-прежнему останется, о которой вы должны знать, но мы с вами можем придумать способ справиться с ней, когда она возникнет. Я приставлю к вам людей для наблюдения, но через несколько недель я отзову их, скажу, что это безнадежное дело...” Корнелл встал и подошел к креслу Лема. Левой рукой он схватил Лема за рубашку и рывком поставил его на ноги. “Ты опоздал на шестнадцать дней, сукин ты сын”. “Что вы имеете в виду?” “Собака мертва. Посторонний убил ее, и я убил Постороннего”. Женщина отложила нож для чистки овощей и дольку яблока. Она закрыла лицо руками и подалась вперед в своем кресле, сгорбив плечи, издавая тихие, печальные звуки. “Ах, Господи”, - сказал Лем. Корнелл отпустил его. Смущенный, подавленный, Лем поправил галстук, разгладил складки на рубашке. Он посмотрел на свои брюки - отряхнул их. “Ах, Иисус”, - повторил он. Корнелл был готов отвести их к тому месту в лесу, где он похоронил Чужака. Люди Лема откопали его. Чудовище было завернуто в пластик, но им не нужно было разворачивать его, чтобы понять, что это творение Ярбека. С тех пор, как тварь была убита, погода стояла прохладная, но она становилась все отвратительнее. Корнелл не сказал им, где была зарыта собака. “У него никогда не было особых шансов жить в мире”, - угрюмо сказал Корнелл. “Но, клянусь Богом, теперь он будет покоиться с миром. Никто не собирается класть его на стол для вскрытия и кромсать. Ни за что”. “В случае, когда на карту поставлена национальная безопасность, вы можете быть вынуждены...” “Позвольте им”, - сказал Корнелл. “Если они вызовут меня к судье и попытаются заставить рассказать им, где я похоронил Эйнштейна, я выложу всю историю прессе. Но если они оставят Эйнштейна в покое, если они оставят меня и моих близких в покое, я буду держать рот на замке. Я не собираюсь возвращаться в Санта-Барбару, чтобы стать Трэвисом Корнеллом. Теперь я Hyatt, и это то, кем я собираюсь остаться. Моя прежняя жизнь ушла навсегда. Нет причин возвращаться. И если правительство будет умным, оно позволит мне быть Хаяттом и не путаться у меня под ногами ”. Лем долго смотрел на него. Затем: “Да, если они умны, я думаю, они именно так и поступят”. Позже в тот же день, когда Джим Кин готовил ужин, у него зазвонил телефон. Это был Гаррисон Дилворт, с которым он никогда не встречался, но познакомился на прошлой неделе, выступая в качестве связующего звена между адвокатом, Трэвисом и Норой. Гаррисон звонил из телефона-автомата в Санта-Барбаре. “Они уже появились?” - спросил адвокат. “Сегодня рано днем”, - сказал Джим. “Этот Томми Эссенби, должно быть, хороший парень”. “Неплохо, на самом деле. Но он пришел повидаться со мной и предупредить не по доброте душевной. Он бунтует против власти. Когда они заставили его признаться, что я звонил из его дома в ту ночь, он возмутился на них. Так же неизбежно, как козлы билли бьются головой о дощатые заборы, Томми пришел прямо ко мне ”. “Они забрали Аутсайдера”. “А как же собака?” “Трэвис сказал, что не покажет им, где находится могила. Заставил их поверить, что он надерет многим задницы и обрушит весь храм на головы всех, если они его толкнут ”. “Как Нора?” Спросил Дилворт. “Она не потеряет ребенка”. “Слава Богу. Это, должно быть, большое утешение”. 2 Восемь месяцев спустя, в большие сентябрьские выходные по случаю Дня труда, семьи Джонсонов и Гейнсов собрались на барбекю в доме шерифа. Большую часть дня они играли в бридж. Лем и Карен выигрывали чаще, чем проигрывали, что было необычно в наши дни, потому что Лем больше не подходил к игре с фанатичной потребностью побеждать, которая когда-то была в его стиле. Он уволился из АНБ в июне. С тех пор он жил на доходы от денег, которые давным-давно унаследовал от своего отца. К следующей весне он рассчитывал освоиться с новым направлением работы, каким-нибудь небольшим бизнесом, в котором он был бы сам себе хозяин, способный устанавливать свои собственные часы. Ближе к вечеру, пока их жены готовили салаты на кухне, Лем и Уолт стояли во внутреннем дворике, готовя стейки на барбекю. “Значит, вы все еще известны в Агентстве как человек, который испортил кризис в ”Банодайн"?" “Так меня будут знать до незапамятных времен”. “Хотя пенсию все равно получаю”, - сказал Уолт. “Ну, я действительно потратил на это двадцать три года”. “Однако кажется неправильным, что человек может провалить крупнейшее дело века и уйти на ходулях в сорок шесть лет с полной пенсией”. “Пенсия в три четверти”. Уолт глубоко вдохнул ароматный дым, поднимающийся от обугливающихся стейков. И все же. К чему идет наша страна? В менее либеральные времена таких неудачников, как ты, по меньшей мере выпороли бы и посадили в колодки. ” Он еще раз глубоко вдохнул аромат стейков и сказал: “ Расскажи мне еще раз о том моменте на их кухне. Лем рассказывал это сто раз, но Уолту никогда не надоедало слушать это снова. “Ну, место было аккуратным, как иголка. Все блестело. И Корнелл, и его жена тоже следят за собой. Они ухоженные, отмытые люди. Итак, они сказали мне, что собака мертва уже две недели, мертва и похоронена. Корнелл закатывает истерику, стаскивает меня со стула за рубашку и смотрит на меня так, словно собирается оторвать мне голову. Когда он отпускает меня, я поправляю галстук, разглаживаю рубашку ... и опускаю взгляд на свои брюки, вроде как по привычке, и замечаю эти золотистые волоски. Собачья шерсть. Шерсть ретривера , черт возьми. Могло ли случиться так, что эти аккуратные люди, особенно пытавшиеся заполнить свои пустые дни и отвлечься от своей трагедии, не нашли времени на уборку в доме более чем за две недели?” “Волосы были только на твоих штанах”, - сказал Уолт. “Сотня волосков”. “Как будто собака сидела там всего за несколько минут до того, как вы вошли”. “Например, если бы я появился на две минуты раньше, я бы сел прямо на собаку”. Уолт переворачивал стейки на гриле. “Ты довольно наблюдательный человек, Лем, что должно было далеко продвинуть тебя в той работе, которой ты занимался. Я просто не понимаю, как при всех ваших талантах вам удалось так основательно провалить дело Банодайна.” Они оба рассмеялись, как всегда. “Думаю, просто повезло”, - сказал Лем, что он всегда говорил, и снова рассмеялся. 3 Когда 28 июня Джеймс Гаррисон Хайатт отмечал свой третий день рождения, его мать была беременна его первым братом или сестрой, которая в конечном итоге стала его сестрой. Они устроили вечеринку в доме из беленого дерева на поросших лесом склонах над Тихим океаном. Поскольку Хайаттам вскоре предстояло переехать в новый и более просторный дом чуть дальше по побережью, они устроили незабываемую вечеринку - не просто празднование дня рождения, но и прощание с домом, который впервые приютил их как семью. Джим Кин приехал из Кармела с Пукой и Сэди, двумя своими черными лабрадорами и молодым золотистым ретривером Леонардо, которого обычно звали Лео. Пришли несколько близких друзей из агентства недвижимости, где Сэм - для всех ”Трэвис” - работал в Кармел Хайлендс, и из галереи в Каннеле, где выставлялись и продавались картины Норы. Эти друзья тоже привезли своих ретриверов, все они были потомками второго помета Эйнштейна и его подруги Минни. Не хватало только Гаррисона Дилворта. Он умер во сне годом ранее. Они провели прекрасный день, великолепно провели время не только потому, что были друзьями и счастливы быть друг с другом, но и потому, что их объединяло тайное чудо и радость, которые навсегда свяжут их в одну огромную семью. Все члены первого помета, усыновление которых Трэвис и Нора не вынесли бы и которые жили в доме из беленого дерева, также присутствовали: Микки, Дональд, Дейзи, Хьюи, Дьюи, Луи. Собаки провели время даже лучше, чем люди, резвясь на лужайке, играя в прятки в лесу и просматривая видеозаписи по телевизору в гостиной. Собачий патриарх участвовал в некоторых играх, но большую часть времени он проводил с Трэвисом и Норой и, как обычно, держался поближе к Минни. Он хромал - как и будет хромать всю оставшуюся жизнь, - потому что его правая задняя нога была жестоко искалечена Посторонним человеком и была бы вообще непригодна для использования, если бы его ветеринар не был так предан восстановлению функции конечности. Трэвис часто задавался вопросом, не Посторонний ли с большой силой швырнул Эйнштейна о стену детской, а затем решил, что он мертв. Или в тот момент, когда жизнь ретривера была в его руках, возможно, существо потянулось внутрь себя и нашло какую-то каплю милосердия, которую его создатели в нем не предусмотрели, но которая каким-то образом все равно там была. Возможно, он вспомнил единственное удовольствие, которое они с собакой разделили в лаборатории, - мультфильмы. И, вспоминая об этом совместном использовании, возможно, оно впервые увидело в себе смутный потенциал быть похожим на другие живые существа. Видя себя таким же, как другие, возможно, тогда оно не смогло убить Эйнштейна так легко, как ожидало. В конце концов, одним движением своих когтей оно могло выпотрошить его. Но, несмотря на приобретенную хромоту, Эйнштейн потерял татуировку на ухе благодаря Джиму Кину. Никто никогда не смог бы доказать, что он был собакой из “Банодайн” - и он все еще мог очень хорошо играть "тупую собаку", когда хотел. Временами во время феерии в честь третьего дня рождения маленького Джимми Минни смотрела на свою пару и отпрысков с зачарованным недоумением, озадаченная их поведением и выходками. Хотя она никогда не могла полностью понять их, ни одна мать собак никогда не получала и половины той любви, которую ей дарили те, кого она произвела на свет. Она присматривала за ними, а они присматривали за ней, опекая друг друга. В конце того замечательного дня, когда гости разошлись, когда Джимми спал в своей комнате, когда Минни и ее первый выводок устраивались на ночь, Эйнштейн, Трэвис и Нора собрались в кладовке рядом с кухней. Устройство для раздачи плиток для игры в скрэббл исчезло. На его месте на полу стоял компьютер IBM. Эйнштейн взял в рот стилус и постучал по клавиатуре. На экране появилось сообщение: ОНИ БЫСТРО ВЗРОСЛЕЮТ. “Да, они это делают”, - сказала Нора. “Ваши быстрее наших”. ОДНАЖДЫ ОНИ БУДУТ ПОВСЮДУ. “Однажды, при наличии времени и большого количества потомства, - сказал Трэвис, - они будут по всему миру”. ТАК ДАЛЕКО ОТ МЕНЯ. ЭТО ПЕЧАЛЬНО. “Да, это так”, - сказала Нора. “Но все молодые птицы рано или поздно вылетают из гнезда”. А КОГДА Я УЙДУ? “Что ты имеешь в виду?” Спросил Трэвис, наклоняясь и трепля густую шерсть собаки. ЗАПОМНЯТ ЛИ ОНИ МЕНЯ? “О да, мохнатая морда”, - сказала Нора, опускаясь на колени и обнимая его. “Пока есть собаки и пока есть люди, способные гулять с ними, все они будут помнить вас”. *** Тик- Так Увидеть то, чего мы никогда не видели, быть такими, какими мы никогда не были, сбросить куколку и улететь, покинь землю, поцелуй небо., возродиться, стать кем-то новым: это сон или это правда? Может ли наше будущее быть начисто подстрижено из жизни, для которой мы рождены? Каждый из нас - существо свободное или пойманное судьбой при рождении? Пожалейте тех, кто верит в последнее. Без свободы ничто не имеет значения. - Книга подсчитанных печалей В реальном мире как во сне ничто не является вполне то, чем это кажется. - Книга подсчитанных печалей ОДИН Безоблачным ноябрьским днем с безоблачного неба внезапно упала тень, которая скользнула по ярко-синему корвету. Томми Фан стоял возле машины под приятно теплым осенним солнцем, протягивая руку, чтобы взять ключи у Джима Шайна, продавца, когда его коснулась мимолетная тень. Он услышал короткое жужжание, похожее на неистовый шум крыльев. Взглянув вверх, он ожидал увидеть морскую чайку, но ни одной птицы не было видно. Необъяснимо, но тень пробрала его до костей, как будто вместе с ней налетел холодный ветер, но воздух был совершенно спокоен. Он вздрогнул, почувствовал, как ледяное лезвие коснулось его ладони, и отдернул руку, хотя и слишком поздно понял, что это не лед, а всего лишь ключи от "Корветта". Он посмотрел вниз как раз вовремя, чтобы увидеть, как они упали на тротуар. Он сказал: ‘Извини", - и начал наклоняться. Джим Шайн сказал: ‘Нет, нет. Я их достану’. Озадаченный, нахмурившись, Томми снова поднял взгляд к небу. Безупречно голубое. Ничего в полете. Ближайшие деревья вдоль соседней улицы представляли собой пальмы феникса с огромными кронами листьев, на которых не было ветвей, на которые могла бы сесть птица. На крыше автосалона птиц также не было. ‘Довольно захватывающе", - сказал Шайн. Томми посмотрел на него, слегка сбитый с толку. ‘А?’ Шайн снова протягивал ключи. Он напоминал пухлого мальчика из церковного хора с бесхитростными голубыми глазами. Теперь, когда он подмигнул, его лицо скривилось в ухмылке, которая должна была быть комичной, но которая смущающе походила на проблеск подлинного и обычно хорошо скрываемого декаданса. ‘Получить эту первую ветку почти так же хорошо, как получить свой первый кусок задницы’. Томми дрожал и все еще был необъяснимо холоден. Он взял ключи. Они больше не казались ледяными. Aqua Corvette ждал, гладкий и прохладный, как высокогорный источник, сбегающий с холма по полированным камням. Общая длина: сто семьдесят восемь с половиной дюймов. Колесная база: девяносто шесть целых две десятых дюйма. Семьдесят целых семь десятых дюйма в ширину на передней ножке, сорок шесть целых три десятых дюйма в высоту, с минимальным дорожным просветом в четыре целых две десятых дюйма. Томми знал технические характеристики этого автомобиля лучше, чем любой проповедник знал подробности любой библейской истории. Он был американцем вьетнамского происхождения, и Америка была его религией; шоссе было его церковью, а "Корвет" вот-вот должен был стать священным сосудом, с помощью которого он принимал причастие. Хотя Томми и не был ханжой, он был слегка обижен, когда Шайн сравнил трансцендентный опыт владения Corvette с сексом. По крайней мере, на данный момент Corvette был лучше любых игр в спальне, более захватывающим, более чистым, само воплощение скорости, грации и свободы. Томми пожал мягкую, слегка влажную руку Джима Шайна и скользнул на водительское сиденье. Тридцать шесть с половиной дюймов высоты. Сорок два дюйма пространства для ног. Его сердце бешено колотилось. Ему больше не было холодно. На самом деле, он чувствовал, что покраснел. Он уже подключил свой сотовый телефон к прикуривателю. Corvette принадлежал ему. Сидя на корточках у открытого окна и ухмыляясь, Шайн сказала: ‘Ты больше не просто смертная’. Томми завел двигатель. девяностоградусный двигатель V8. Чугунный блок. Алюминиевые головки с гидравлическими подъемниками. Джим Шайн повысил голос. ‘Больше не такой, как другие мужчины. Теперь ты бог’. Томми знал, что Шайн добродушно иронизирует над культом автомобиля, но все же наполовину верил, что это правда. За рулем Corvette, исполнив свою детскую мечту, он, казалось, был полон мощи автомобиля, возвышен. Поскольку Corvette все еще стоял на стоянке, он нажал ногой на акселератор, и двигатель отозвался глубоким горловым рычанием. Объем двигателя составляет пять целых семь десятых литра при степени сжатия десять с половиной к одному. Триста лошадиных сил. Поднимаясь с корточек и отступая назад, Шайн сказала: ‘Веселись’. ‘Спасибо, Джим’. Томми Фан отъехал от дилерского центра Chevrolet в калифорнийский полдень, такой синий, высокий и глубокий, обещающий, что можно было поверить, что он будет жить вечно. Без всякой цели, кроме как насладиться Corvette, он поехал на запад, к Ньюпорт-Бич, а затем на юг по легендарному шоссе Пасифик-Кост, мимо огромной гавани, полной яхт, через Корона-дель-Мар, вдоль недавно застроенных холмов под названием Ньюпорт-Кост, с пляжами, тихим прибоем и пятнистым от солнца океаном справа, слушая старую радиостанцию , на которой зажигали The Beach Boys, братья Эверли, Чак Берри, Литтл Ричард и Рой Орбисон. На светофоре в Лагуна-Бич он притормозил рядом с классическим Corvette: серебристым Sting Ray 1963 года выпуска с хвостовой частью в виде лодки и раздвоенным задним стеклом. Водитель, пожилой серфингист со светлыми волосами и усами моржа, посмотрел на новую aqua'vette, а затем на Томми. Томми сделал круг из большого и указательного пальцев, давая незнакомцу понять, что Sting Ray - отличная машина, и парень ответил улыбкой и поднятием большого пальца вверх, что заставило Томми почувствовать себя членом секретного клуба. По мере приближения конца века некоторые люди говорили, что американская мечта почти угасла, а калифорнийская мечта превратилась в пепел. Тем не менее, для Томми Фана в этот чудесный осенний день перспективы его страны и побережья горели ярким пламенем. Внезапно налетевшая тень и необъяснимый холод были почти забыты. Он проехал через Лагуна-Бич и Дана-Пойнт до Сан-Клементе, где наконец развернулся и с наступлением сумерек снова направился на север. Бесцельно колесил. Он начинал понимать, как управляется "Корвет". При весе три тысячи двести девяносто восемь фунтов он плотно прилегал к асфальту, низкий и прочный, обеспечивая спортивному автомобилю близость к дороге и ни с чем не сравнимую отзывчивость. Он проехал несколько обсаженных деревьями жилых улиц просто для того, чтобы убедиться, что диаметр разворота Corvette от обочины до обочины составляет сорок футов, как и было обещано. На этот раз, въезжая в Дана-Пойнт с юга, он выключил радио, взял сотовый телефон и позвонил своей матери в Хантингтон-Бич. Она ответила после второго гудка, говоря по-вьетнамски, хотя иммигрировала в Соединенные Штаты двадцать два года назад, незадолго до падения Сайгона, когда Томми было всего восемь лет. Он любил ее, но иногда она сводила его с ума. ‘Привет, мам’. ‘ Туонг? ’ спросила она. ‘Томми", - напомнил он ей, потому что уже много лет не пользовался своим вьетнамским именем. Фан Тран Туонг давным-давно превратился в Томми Фана. Он не хотел проявить неуважение к своей семье, но теперь он был гораздо больше американцем, чем вьетнамцем. Его мать издала многострадальный вздох, потому что ей пришлось бы говорить по-английски. Через год после того, как они приехали из Вьетнама, Томми настоял на том, что будет говорить только по-английски; даже будучи маленьким ребенком, он был полон решимости в конце концов сойти за коренного американца. - У тебя забавный голос, ’ сказала она с сильным акцентом. ‘Это сотовый телефон’. ‘Чей телефон?’ ‘Телефон в машине’. ‘Зачем тебе телефон в машине, Туонг?’ ‘Томми. Они действительно удобные, без них я бы не обошелся. Послушай, мам, угадай, что ...’ ‘Автомобильные телефоны для больших шишек’. ‘Больше нет. У каждого есть такой’. ‘Я не знаю. Звонить и водить машину слишком опасно’. Томми вздохнул - и был слегка встревожен осознанием того, что его вздох прозвучал точь-в-точь как вздох его матери. ‘Я никогда не попадал в аварию, мам’. ‘ Ты сделаешь это, - твердо сказала она. Даже одной рукой он мог с легкостью управлять Corvette на длинных прямых и широких поворотах Прибрежного шоссе. Реечное рулевое управление с усилителем. Задний привод. четырехступенчатая автоматическая коробка передач с гидротрансформатором. Он скользил. Его мать сменила тему: ‘Туонг, не видела тебя несколько недель’. ‘Мы провели воскресенье вместе, мама. Это всего лишь выходной’. Они вместе ходили в церковь в воскресенье. Его отец родился католиком, а мать обратилась в христианство до замужества, еще во Вьетнаме, но она также хранила маленькую буддийскую святыню в углу их гостиной. На красном алтаре обычно лежали свежие фрукты, а в керамических подсвечниках торчали палочки благовоний. - Ты придешь на ужин? ’ спросила она. ‘Сегодня вечером? Боже, нет, я не могу. Понимаешь, я просто...’ ‘У нас есть веб-камера’. ‘-только что купил...’ ‘Ты помнишь, что такое com tay cam, или, может быть, совсем забыл о стряпне своей матери?’ ‘Конечно, я знаю, что это такое, мам. Курица с рисом в глиняном горшочке. Это восхитительно’. ‘Еще угощаю супом из креветок и кресс-салата. Помнишь суп из креветок и кресс-салата?’ ‘Я помню, мам’. Ночь наползала на побережье. Над возвышающейся землей на востоке небеса были черными и усеянными звездами. На западе океан у берега был чернильного цвета, в полоску серебристой пены набегающих волн, но ближе к горизонту, где последний луч кровавого солнечного света все еще отделял море от неба, был цвета индиго. Путешествуя в сгущающейся темноте, Томми действительно чувствовал себя немного богом, как и обещал Джим Шайн. Но он не мог наслаждаться этим, потому что в то же время слишком сильно чувствовал себя легкомысленным и неблагодарным сыном. Его мать сказала: ‘Еще обжариваю сельдерей, морковь, капусту, немного арахиса - очень вкусно. Мой соус Нуок Мам’. ‘Из тебя получается лучшая в мире няшная мама и лучшая ком-камера, но я...’ ‘Может быть, у тебя там в машине есть вок с телефоном, ты можешь вести машину и готовить одновременно?’ В отчаянии он выпалил: ‘Мама, я купил новый Corvette!’ "Ты купил "телефон" и "Корвет"?" ‘Нет, этот телефон у меня уже много лет. Этот...’ ‘Что это за "Корвет"?" ‘Знаешь, мам. Машина. Спортивная машина’. ‘Ты купил спортивную машину?’ ‘Помнишь, я всегда говорил, что если однажды добьюсь большого успеха...’ ‘Какой вид спорта?’ ‘А?’ ‘Футбол?’ Его мать была упрямой, большей традиционалисткой, чем королева Англии, и непреклонной на своем пути, но она не была тупоголовой или неосведомленной. Она прекрасно знала, что такое спортивная машина, и она знала, что такое Corvette, потому что стены спальни Томми были оклеены их фотографиями, когда он был ребенком. Она также знала, что Корвет значил для Томми, что он символизировал; она чувствовала, что в "Корвете" он еще дальше отдалялся от своих этнических корней, и не одобряла этого. Однако она не была крикуньей и не была склонна к брани, поэтому лучший способ выразить свое неодобрение, который она могла найти, - это притвориться, что его машина и поведение в целом были настолько странными, что практически выходили за рамки ее понимания. ‘ Бейсбол? ’ спросила она. ‘Они называют этот цвет “яркий аква-металлик”. Он красивый, мам, очень похож на цвет той вазы на каминной полке в твоей гостиной. В нем есть..." ‘Дорого?’ ‘А? Ну, да, это действительно хорошая машина. Я имею в виду, она не стоит столько, сколько "Мерседес"..." ‘Все репортеры ездят на корветах?’ ‘Репортеры? Нет, я...’ ‘Ты все тратишь на машину и разоряешься?’ ‘Нет, нет. Я бы никогда...’ ‘Если разоришься, не бери пособие’. ‘Я не на мели, мам’. ‘Ты разоряешься и возвращаешься домой жить’. ‘В этом нет необходимости, мам’. ‘Семья всегда здесь’. Томми чувствовал себя ничтожеством. Хотя он не сделал ничего плохого, он чувствовал себя неуютно в свете фар встречных машин, как будто это были резкие лампы в комнате для допросов в полиции, и как будто он пытался скрыть преступление. Он вздохнул и перестроил "Корвет" на правую полосу, влившись в более медленный поток машин. Он не был способен хорошо управлять машиной, разговаривать по сотовому телефону и устраивать спарринги со своей неутомимой матерью. Она спросила: ‘Где твоя "тойота"?" ‘Я обменял его на "Корвет"". ‘Твои друзья-репортеры ездят на Toyota. Honda. Ford. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь ездил на Corvette’. ‘Я думал, ты не знаешь, что такое "Корвет"?" ‘Я знаю", - сказала она. ‘О, да, я знаю", делая один из тех резких поворотов на сто восемьдесят градусов, которые могла выполнить только мать без хлыстовых травм. ‘Доктора водят Corvette. Ты всегда умная, Туонг, получаешь хорошие оценки, могла бы стать врачом’. Иногда казалось, что большинство американцев вьетнамского происхождения поколения Томми учатся на врачей или уже практикуют. Медицинское образование означало ассимиляцию и престиж, и вьетнамские родители подталкивали своих детей к занятиям целительством с той агрессивной любовью, с какой еврейские родители предыдущего поколения подталкивали своих детей. Томми, имеющий диплом журналиста, никогда не смог бы удалить чей-либо аппендикс или провести сердечно-сосудистую операцию, поэтому он навсегда разочаровал бы своих мать и отца. В любом случае, я больше не репортер, мам, по крайней мере, со вчерашнего дня. Теперь я писатель на полный рабочий день, а не только на полставки. ’ ‘Нет работы’. ‘самозанятый’. ‘Необычный способ сказать, что работы нет", - настаивала она, хотя отец Томми работал на себя в семейной пекарне, как и два брата Томми, которым тоже не удалось стать врачами. ‘Последний контракт, который я подписал...’ ‘Люди читают газеты. Кто читает книги?’ ‘Многие люди читают книги’. ‘Кто?’ ‘Ты читаешь книги’. ‘Это не книги о глупых частных детективах с оружием в каждом кармане, которые водят машины как сумасшедшие маньяки, ввязываются в драки, пьют виски, гоняются за блондинками’. ‘Мой детектив не пьет виски...’ ‘Он должен остепениться, жениться на милой вьетнамской девушке, завести детей, иметь постоянную работу, вносить свой вклад в семью’. ‘Скучно, мам. Никто никогда не захочет читать о таком частном детективе’. ‘Этот детектив из твоих книг - он когда-нибудь женится на блондинке, он разобьет сердце своей матери’. ‘Он волк-одиночка. Он никогда не женится’. ‘Это тоже разобьет сердце его матери. Кто хочет прочитать книгу о матери с разбитым сердцем? Слишком грустно’. Раздраженный Томми сказал: ‘Мам, я просто позвонил, чтобы сообщить тебе хорошие новости о Corvette и...’ ‘Приходи ужинать. Курица в глиняном горшочке с рисом лучше, чем паршивые чизбургеры’. ‘Я не смогу прийти сегодня, мам. Завтра’. ‘Слишком много чизбургеров и картошки фри, скоро ты будешь похож на большой жирный чизбургер’. ‘Я почти никогда не ем чизбургеры и картошку фри, мам. Я слежу за своей диетой и я...’ ‘Завтра вечером у нас тосты с креветками. Кальмары, фаршированные свининой. Рис, запеченный в горшочке. Утка с нуок-хамом’. У Томми потекли слюнки, но он никогда бы в этом не признался, даже если бы попал в руки палачей с бесчисленными хитроумными инструментами убеждения. ‘Хорошо, я буду там завтра вечером. А после ужина я покатаю тебя на "Корвете".’ ‘Возьми своего отца. Может быть, ему нравятся роскошные спортивные машины. Не мне. Я простой человек’. ‘Мама...’ ‘Но твой отец хороший человек. Не сажай его в шикарную спортивную машину и не вывози куда-нибудь пить виски, драться, гоняться за блондинками". ‘Я сделаю все возможное, чтобы не развратить его, мама’. ‘Прощай, Туонг’. ‘Томми", - поправил он, но она уже повесила трубку. Боже, как он любил ее. Боже, каким сумасшедшим она его сделала. Он проехал Лагуна-Бич и продолжил движение на север. Последняя красная полоска заката исчезла. Раненая ночь на западе зажила, от неба до моря, и в мире природы все погрузилось во тьму. Единственным спасением от темноты было неестественное свечение домов на восточных холмах и машин и грузовиков, мчащихся вдоль побережья. Вспышки фар и задних фонарей внезапно показались бешеными и зловещими, как будто все водители этих машин мчались на встречу с той или иной формой проклятия. Легкая дрожь пробежала по телу Томми, а затем его сотрясла серия более сильных мурашек, от которых у него застучали зубы. Как романист, он никогда не писал сцену, в которой у персонажа стучали зубы, потому что он всегда думал, что это клише; что более важно, он предполагал, что это клише без какого-либо элемента правды, что дрожать до тех пор, пока не застучат зубы, физически невозможно. За свои тридцать лет он ни разу даже дня не жил в холодном климате, поэтому на самом деле не мог поручиться за воздействие пронизывающего зимнего ветра. Однако у персонажей книг обычно стучали зубы от страха, а Томми Фан знал о страхе очень много. Маленьким мальчиком на дырявой лодке в Южно-Китайском море спасался из Вьетнама вместе со своими родителями, двумя братьями и сестрой, подвергшимися жестокому нападению. Тайские пираты, которые изнасиловали бы женщин и убили всех, если бы смогли пробраться на борт, напугали Томми, но никогда еще он не испытывал такого страха, чтобы его зубы стучали, как кастаньеты. Теперь они болтали. Он стиснул зубы так, что мышцы челюсти запульсировали, и это прекратило болтовню. Но как только он расслабился, она началась снова. Прохлада ноябрьского вечера еще не проникла в "Корвет". Охвативший его озноб был странным образом внутренним, но он все равно включил обогреватель. Когда его сотрясла очередная серия ледяных толчков, он вспомнил необычный момент, произошедший ранее на парковке у автосалона: мелькающую тень без единого облачка или птицы, которая могла бы ее отбросить, глубокий холод, подобный ветру, который днем не затронул ничего, кроме него. Он отвел взгляд от дороги впереди, подняв глаза к глубокому небу, как будто мог разглядеть какую-то бледную фигуру, мелькающую в темноте наверху. Ради бога, что за бледная фигура? ‘Ты пугаешь меня, мальчик Томми", - сказал он. Затем сухо рассмеялся. ‘А теперь ты даже разговариваешь сам с собой’. Конечно, ничто зловещее не преследовало его в ночном небе над головой. У него всегда было слишком богатое воображение, что пошло ему на пользу, вот почему написание художественной литературы далось ему так естественно. Может быть, он родился с сильной склонностью фантазировать - или, может быть, его воображение развивалось благодаря кажущемуся бездонным запасу народных сказок, которыми мать развлекала его и убаюкивала, когда он был маленьким мальчиком во время войны, в те дни, когда коммунисты так яростно сражались за власть во Вьетнаме, легендарной Стране Чаек и Драконов. Когда теплые влажные ночи в Юго-Восточной Азии гремели от выстрелов и отдавались отдаленным грохотом минометов и бомб, он редко испытывал страх, потому что ее нежный голос приводил его в восторг историями о духах, богах и привидениях. Теперь, переведя взгляд с неба на шоссе, Томми Фан подумал о сказке о Ле Лои, рыбаке, который забросил свои сети в море и вынырнул с волшебным мечом, очень похожим на сияющий Экскалибур короля Артура. Он вспомнил также ‘Волшебный камень ворона", и ‘Поиски страны блаженства’, и ‘Сверхъестественный арбалет’, в котором бедная принцесса Ми Чау предала своего достойного отца из любви к своему милому мужу и заплатила ужасную цену, и "Крабы Да-Транга", и "Дитя смерти", и десятки других. Обычно, когда что-то напоминало ему одну из легенд, которые он узнал от своей матери, он не мог удержаться от улыбки, и на него снизошел счастливый покой, как будто она сама только что появилась и обняла его. На этот раз, однако, эти рассказы не оказали утешительного эффекта. Он по-прежнему чувствовал себя очень неловко и все еще мерз, несмотря на поток теплого воздуха из автомобильного обогревателя. Странно. Он включил радио, надеясь, что какой-нибудь винтажный рок-н-ролл поднимет ему настроение. Должно быть, он переключил переключатель станции, к которой прислушивался ранее, потому что теперь не было слышно ничего, кроме мягкого шороха, не обычного статического шума, а похожего на отдаленный плеск воды, с большим шумом переливающейся через наклонный частокол скал. На мгновение оторвав взгляд от дороги, Томми нажал кнопку селектора. Сразу же цифры на цифровом дисплее изменились, но музыки не было, только шум воды, журчащей и падающей, рычащей, но в то же время шепчущей. Он нажал другую кнопку. Цифры на дисплее изменились, но звук остался прежним. Он попробовал нажать третью кнопку, но безуспешно. ‘О, замечательно. Потрясающе’. Он владел машиной всего несколько часов, а радио уже было сломано. Ругаясь себе под нос, он возился с рычагами управления во время движения, надеясь найти "Бич Бойз", Роя Орбисона, Сэма Кука, братьев Айсли или даже кого-нибудь из современников вроде Джулианны Хэтфилд или, может быть, Гути и Иглобрюха. Черт возьми, он бы удовлетворился зажигательной полькой. От одного конца радиодиапазона до другого, как на AM, так и на FM, водяной шум смыл всю музыку, как будто какой-то катастрофический прилив затопил студии вещания по всему Западному побережью. Когда он попытался выключить радио, звук продолжал звучать без изменений. Он был уверен, что нажал правильную кнопку. Он нажал ее еще раз, но безрезультатно. Постепенно характер звука изменился. Плеск, топот, бульканье, шипение и рев теперь казались не столько падающей водой, сколько отдаленной толпой, голосами множества людей, громко приветствующих или скандирующих; или, возможно, это был далекий неистовый гул разъяренной, разрушительной толпы. По причинам, которые он не мог полностью определить, Томми Фан был встревожен новым качеством этой жуткой и лишенной мелодии серенады. Он нажал еще на несколько кнопок. Голоса. Определенно голоса. Их сотни или даже тысячи. Мужские, женские, хрупкие голоса детей. Ему показалось, что он слышит отчаянные вопли, мольбы о помощи, панические вопли, мучительные стоны - монументальный, но приглушенный звук, как будто он эхом разносился по огромному заливу или поднимался из черной бездны. Голоса были жуткими, но в то же время странно навязчивыми, почти гипнотизирующими. Он поймал себя на том, что слишком долго смотрит на радио, его внимание опасно отвлекалось от шоссе, но каждый раз, когда он поднимал взгляд, ему удавалось сосредоточиться на движении всего на несколько секунд, прежде чем снова опустить взгляд на мягко светящийся радиоприемник. И теперь за приглушенным шумом толпы послышался искаженный басовитый голос ... кого-то другого, кого-то, кто звучал бесконечно странно, властно и требовательно. Это был низкий влажный голос, совсем не похожий на человеческий, он выплевывал не совсем понятные слова, как будто это были комки мокроты. Нет. Боже милостивый, у него разыгралось воображение. Из стереодинамиков доносились помехи, ничего, кроме обычных помех, белого шума, электронной слякоти. Несмотря на продолжавший терзать озноб, Томми внезапно почувствовал, как кожа головы и лоб покрылись испариной. Его ладони тоже стали влажными. Наверняка он нажал все кнопки на панели управления. Тем не менее, призрачный хор продолжал гудеть. ‘Черт’. Он сжал правую руку в кулак. Он ударил ладонью по радиоприемнику, не так сильно, чтобы пораниться, но нажал три или четыре кнопки одновременно. Секунда за секундой гортанные и искаженные слова, произносимые странным голосом, становились все отчетливее, но Томми не мог их полностью разобрать. Он еще раз стукнул кулаком по рации и с удивлением услышал собственный полузадушенный крик отчаяния. В конце концов, каким бы раздражающим ни был шум, он не представлял для него никакой угрозы. Получилось? Даже когда он задавал себе этот вопрос, его охватывало иррациональное убеждение, что он не должен прислушиваться к шороху, доносящемуся из стереодинамиков, что он должен зажать уши руками, что каким-то образом он окажется в смертельной опасности, если поймет хотя бы одно слово из того, что ему говорят. И все же, вопреки здравому смыслу, он напрягал слух, чтобы извлечь ясность из путаницы звуков. ‘... Фан...’ Это единственное слово было неопровержимо ясным. ‘... Фан Тран...‘ Отвратительный, покрытый запекшейся слизью голос говорил по-вьетнамски с явным акцентом. ‘... Фан Тран Туонг.. Имя Томми. До того, как он его сменил. Его имя из Страны чаек и лисиц. Фан Тран Туонг.. Кто-то звал его. Сначала далеко, но теперь приближается. Ищет контакта. Связь. Что-то в этом голосе было... голодный. Холод, словно снующие пауки, проникал все глубже в него, сплетая ледяные паутины во впадинах между костями. Он ударил по радио в третий раз, сильнее, чем раньше, и оно внезапно отключилось. Единственными звуками были рев двигателя, шуршание шин, его прерывистое дыхание и тяжелый стук сердца. Его левая рука, скользкая от пота, соскользнула с руля, и он вскинул голову, когда "Корвет" резко оторвался от тротуара. Правое переднее колесо, а затем и правое заднее, заело на неровной обочине шоссе. Брызги гравия со звоном ударились о ходовую часть. В свете фар вырисовывалась дренажная канава, поросшая сорняками, и сухие заросли скребли по пассажирской стороне автомобиля. Томми схватился за руль обеими скользкими руками и потянул влево. С толчком и содроганием машина по дуге вылетела обратно на тротуар. Позади него взвизгнули тормоза, и он взглянул в зеркало заднего вида, когда фары вспыхнули достаточно ярко, чтобы защипать глаза. Взревев клаксоном, черный Ford Explorer объехал его, избежав столкновения сзади всего в нескольких дюймах, так близко, что он ожидал услышать скрежет разрываемой листовой стали. Но затем он благополучно миновал нас, задние фонари исчезли в темноте. Снова управляя "Корветтом", Томми сморгнул пот с глаз и с трудом сглотнул. Перед глазами все поплыло. Во рту появился кислый привкус. Он чувствовал себя дезориентированным, как будто очнулся от лихорадочного сна. Хотя всего несколько минут назад сдавленный голос по радио напугал его, он уже не был уверен, что его имя действительно прозвучало в эфире. Когда его зрение быстро прояснилось, он задался вопросом, не был ли его разум также временно затуманен. Было легче допустить возможность того, что он перенес что-то вроде легкого приступа эпилепсии, чем поверить, что сверхъестественное существо дотронулось до него через прозаический радиоприемник в спортивном автомобиле. Возможно, он даже перенес транзиторную ишемическую церебральную атаку, необъяснимое, но, к счастью, кратковременное снижение кровообращения в мозге, подобное тому, которое постигло Сэла Делано, его друга и коллегу-репортера, прошлой весной. Теперь у него болела голова, сосредоточенная над правым глазом. И его подташнивало. Проезжая по Корона-дель-Мар, он не превышал скорость, готовый съехать на обочину и остановиться, если у него помутнеет в глазах ... или если снова начнет происходить что-то странное. Он нервно взглянул на радио. Оно молчало. Квартал за кварталом страх покидал его, но на его место просачивалась депрессия. У него все еще болела голова и подташнивало в животе, но теперь он также чувствовал пустоту внутри, серость, холод и опустошенность. Он хорошо знал эту пустоту. Это было чувство вины. Он сидел за рулем своего собственного Corvette, машины из машин, лучших американских колес, воплощения мечты детства, и ему следовало быть жизнерадостным, ликующим, но он медленно погружался в море уныния. Под ним лежала эмоциональная пропасть. Он чувствовал вину за то, как он обращался со своей матерью, что было нелепо, потому что он был почтителен. Неизменно почтителен. По общему признанию, он был нетерпелив с ней, и теперь ему было больно думать, что, возможно, она услышала это нетерпение в его голосе. Он не хотел ранить ее чувства. Никогда. Но иногда казалось, что она безнадежно застряла в прошлом, упрямо и глупо придерживалась своих привычек, и Томми смущала ее неспособность ассимилироваться в американской культуре так же полно, как это сделал он сам. Когда он был с друзьями американского происхождения, сильный вьетнамский акцент его матери приводил его в замешательство, как и ее привычка почтительно идти на шаг позади его отца. Мама, это Соединенные Штаты, сказал он ей. Все равны, никто не лучше других, женщины такие же, как мужчины. Здесь вам не нужно находиться в чьей-либо тени. Она улыбнулась ему, как любимому, но недалекому сыну, и сказала: "Я хожу в тени не потому, что должна, Туонг". Ходи в тени, потому что так хочется. Раздраженный Томми сказал, Но это неправильно. Все еще одаривая его своей приводящей в бешенство нежной улыбкой, она сказала: "В этих Соединенных Штатах неправильно проявлять уважение? Неправильно ли проявлять любовь?" Томми так и не смог выиграть ни в одном из этих дебатов, но он продолжал пытаться: Нет, но есть способы показать это получше. Она бросила на него лукавый взгляд и закончила обсуждение одной фразой: "Как лучше - с поздравительной открыткой Hallmark?" Теперь, управляя долгожданным Corvette с не большим удовольствием, чем если бы это была подержанная колымага-пикап, Томми было холодно и серо внутри, хотя его лицо покраснело от стыда за свою неблагодарную неспособность принять свою мать на ее собственных условиях. неблагодарный ребенок острее змеиного зуба. Томми Фан, плохой сын. Крадущийся сквозь калифорнийскую ночь. Низкий, подлый и нелюбящий. Он взглянул в зеркало заднего вида, наполовину ожидая увидеть пару блестящих змеиных глаз на своем собственном лице. Он, конечно, знал, что погрязать в чувстве вины иррационально. Иногда у него были нереалистичные ожидания от своих родителей, но он был гораздо более разумным, чем его мать. Когда на ней был ао дайс, один из тех струящихся шелковых ансамблей из туники и брюк, которые казались столь же неуместными в этой стране, как шотландский килт, она выглядела такой миниатюрной, как маленькая девочка в одежде своей матери, но в ней не было ничего уязвимого. Сильная духом, с железной волей, она могла быть маленьким тираном, когда хотела, и она знала, как заставить неодобрительный взгляд ранить сильнее, чем удар кнута. Эти безжалостные мысли приводили Томми в ужас, даже когда он предавался им, и его лицо еще больше покраснело от стыда. Страшно рискуя и заплатив огромную цену, они с отцом Томми вывели его - и его братьев и сестру - из Страны Чаек и Лис, из-под власти коммунистов, в эту страну возможностей, и за это он должен чтить и лелеять их. ‘Я такой эгоистичный урод", - сказал он вслух. ‘Настоящий кусок дерьма, вот кто я’. Когда он полностью затормозил на перекрестке на границе Корона-дель-Мар и Ньюпорт-Бич, он еще глубже погрузился в море уныния и раскаяния. Неужели это убило бы его, если бы он принял ее приглашение на ужин? Она приготовила суп из креветок и кресс-салата, com toy cam и жареные овощи с соусом Nuoc Mom - три его любимых блюда, когда он был ребенком. Очевидно, она усердно работала на кухне, надеясь заманить его домой, а он отверг ее, разочаровал. Не было никаких оправданий для того, чтобы отказать ей, тем более что он не видел ее и своего отца несколько недель. Нет. Неправильно. Это была ее реплика: Туонг, не видела тебя несколько недель. По телефону он напомнил ей, что сегодня четверг, а воскресенье они провели вместе. Но теперь, несколько минут спустя, он был здесь, купившись на ее фантазию о том, что она его бросила! Внезапно его мать показалась ему всеми типичными азиатскими злодейками из старых фильмов и книг в одном лице: манипулятивной, как Безжалостный Мин, коварной, как Фу Манчи. Он заморгал на красный сигнал светофора, потрясенный тем, что ему пришла в голову такая подлая мысль о собственной матери. Это подтвердило это: он был свиньей. Больше всего на свете Томми Фан хотел быть американцем, не вьетнамцем, а просто американцем, без дефиса. Но, конечно же, ему не нужно было отвергать свою семью, не нужно было быть грубым и подлым по отношению к своей любимой матери, чтобы достичь столь желанного состояния полной американизации. Мин Безжалостный. Фу Манчи, Желтая опасность. Боже милостивый, он стал яростным фанатиком. Казалось, он обманул себя, поверив, что он белый человек. Он посмотрел на свои руки, лежащие на руле. Они были цвета полированной бронзы. В зеркале заднего вида он изучал эпикантические складки в уголках своих темных азиатских глаз, задаваясь вопросом, не грозит ли ему опасность променять свою истинную личность на ту, которая была ложью. Фу Манчи. Если бы он мог думать такие недобрые вещи о своей матери, он мог бы в конце концов оступиться и сказать это ей в лицо. Она была бы раздавлена. От перспективы этого у него перехватило дыхание от предвкушения страха, во рту пересохло, как порошком, а горло так сжалось, что он не мог глотать. Было бы милосерднее взять пистолет и застрелить ее. Просто выстрелите ей в сердце. Вот таким сыном он стал. Таким сыном, который словами поражает свою мать в самое сердце. Красный сигнал светофора сменился на зеленый, но он не смог сразу убрать ногу с педали тормоза. Он был обездвижен ужасным грузом ненависти к самому себе. Позади Corvette другой автомобилист нажал на клаксон. ‘Я просто хочу жить своей собственной жизнью", - несчастным голосом сказал Томми, когда наконец проехал перекресток. В последнее время он слишком много разговаривал вслух сам с собой. Напряжение от того, что он жил своей собственной жизнью и при этом оставался хорошим сыном, сводило его с ума. Он потянулся к мобильному телефону, намереваясь позвонить своей маме и спросить, открыто ли приглашение на ужин. Автомобильные телефоны для больших шишек. Больше нет. У каждого он есть. Я - нет. Звонить и водить машину слишком опасно. Я никогда не попадал в аварию, мама. Ты так и сделаешь. Он слышал ее голос так ясно, как будто она произносила эти слова сейчас, а не по памяти, и отдернул руку от телефона. На западной стороне шоссе Пасифик-кост находился ресторан, стилизованный под закусочную 1950-х годов. Повинуясь импульсу, Томми заехал на стоянку и припарковался в свете красного неона. Внутри заведение благоухало ароматами лука, гамбургеров, шипящих на гриле, и пикантных огурцов. Устроившись в кабинке из красного винила, Томми заказал чизбургер, картофель фри и шоколадный молочный коктейль. В ушах у него зазвучал голос матери: курица в глиняном горшочке с рисом лучше, чем паршивые чизбургеры. ‘Приготовь два чизбургера", - поправил Томми, когда официантка закончила принимать его заказ и начала отворачиваться от его столика. ‘Пропустил ланч, да?’ - спросила она. Слишком много чизбургеров и картошки фри, и вскоре ты становишься похож на большой жирный чизбургер. ‘И порцию луковых колец", - вызывающе сказал Томми, уверенный, что дальше на север, в Хантингтон-Бич, его мать только что вздрогнула, психически осознав его предательство. ‘Мне нравятся мужчины с большим аппетитом", - сказала официантка. Она была стройной голубоглазой блондинкой с дерзким носиком и румяным лицом - именно такая женщина, о которой его матери, вероятно, снились кошмары. Томми подумал, не флиртует ли она. Ее улыбка была приглашающей, но ее замечание о его аппетите могло быть невинной светской беседой. Он не был так гладок с женщинами, как ему хотелось бы. Если бы она дала ему шанс, он не смог бы им воспользоваться. Одного бунта за ночь было достаточно. Сырные бургеры - да, но не одновременно чизбургеры и блондинка. Он смог только сказать: ‘Дайте мне, пожалуйста, побольше чеддера и побольше лука’. Обильно намазав бургеры горчицей и кетчупом, он съел все до последнего кусочка из того, что заказал. Он осушил молочный коктейль так быстро, что хлюпающий звук его соломинки о дно стакана заставил взрослых посетителей, сидевших поблизости, сердито посмотреть на него из-за плохого примера, который он подавал их детям. Он оставил щедрые чаевые, и когда направлялся к двери, его официантка сказала: "Уходя, вы выглядите намного счастливее, чем когда входили’. ‘ Сегодня я купил "Корвет", - глупо сказал он. ‘Круто", - сказала она. ‘Это была моя мечта с тех пор, как я был маленьким ребенком’. ‘Какого он цвета?’ ‘ Яркий аквамариновый металлик. ‘Звучит заманчиво’. ‘Он летит’. ‘ Держу пари. ‘ Как ракета, ’ сказал он и понял, что почти потерялся в океанической глубине ее голубых глаз. Этот детектив из твоих книг - он когда-нибудь женится на блондинке, он разобьет сердце своей матери. ‘Что ж, - сказал он, ‘ береги себя’. ‘ Вы тоже, ’ сказала официантка. Он направился к выходу. На пороге, держа дверь открытой, Томми оглянулся, надеясь, что она все еще смотрит ему вслед. Однако она отвернулась и направилась к кабинке, которую он освободил. Ее стройные лодыжки и стройные икры были прекрасны. Поднялся ветерок, но ночь все еще была теплой для ноября. На дальней стороне шоссе Пасифик Кост, у входа в торговый центр Fashion Island, величественные ряды огромных пальм феникс были освещены прожекторами, закрепленными на их стволах. Длинные зеленые листья покачивались, как юбки хула. Легкий ветерок доносил плодородный запах близкого океана; он не охлаждал его, а, наоборот, приятно ласкал затылок и игриво трепал густые черные волосы. После его маленького бунта против матери и наследия мир, казалось, стал восхитительно более чувственным. В машине он включил радио. Оно снова работало идеально. Рой Орбисон зажигал ‘Красотку’. Томми подпевал. Страстно. Он помнил зловещий рев помех и странный флегматичный голос, который, казалось, звал его по имени из радио, но теперь ему было трудно поверить, что необычный инцидент был таким жутким, каким казался в то время. Он был расстроен своим разговором с матерью, чувствовал себя одновременно обиженным и виноватым, злился на нее, но также и на самого себя, и его восприятие не вполне заслуживало доверия. Грохот водопадных помех был достаточно реален, но под покровом вины он, без сомнения, представлял, что слышит свое имя в бессмысленном бульканье и визге электронного мусора. Всю дорогу домой он слушал старый рок-н-ролл и знал слова к каждой песне. Он жил в скромном, но комфортабельном двухэтажном домике в тщательно спланированном городе Ирвин. В этом районе, как и в большинстве других в округе Ориндж, не было ничего, кроме средиземноморской архитектуры; действительно, средиземноморский стиль преобладал до такой степени, что иногда казался успокаивающе последовательным, но в другое время был скучным, удушающим, как будто главный исполнительный директор Taco Bell каким-то образом стал всемогущим диктатором и постановил, что все должны жить не в домах, а в мексиканских ресторанах. У заведения Томми была оранжевая бочкообразная черепичная крыша, бледно-желтые оштукатуренные стены и бетонные дорожки с кирпичными бордюрами. Поскольку он дополнил свою зарплату в газете доходами от серии детективных романов в мягкой обложке, которые писал по вечерам и выходным, он смог купить дом три года назад, когда ему было всего двадцать семь. Теперь его книги сначала выходили в твердом переплете, а его писательский доход стал достаточно большим, чтобы позволить ему рискнуть выйти из Реестра. По любой справедливой оценке, он добился большего успеха, чем любой из его братьев или сестры. Но они трое оставались глубоко вовлеченными во вьетнамское сообщество, поэтому их родители гордились ими. Они никогда не могли в равной степени гордиться Туонгом, который сменил свое имя, как только по закону достиг необходимого для этого возраста, и который с энтузиазмом воспринял все американское с тех пор, как прибыл на эти берега в возрасте восьми лет. Он предполагал, что даже если он станет миллиардером, переедет в дом на тысячу комнат на самом высоком утесе с видом на Тихоокеанское побережье, с унитазами из чистого золота и люстрами, украшенными не просто кристаллами, а огромными бриллиантами, его мать и отец все равно будут думать о нем как о "несостоявшемся" сыне, который забыл свои корни и повернулся спиной к своему наследию. Когда Томми свернул на подъездную дорожку, клумбы белых и кораллово-красных нетерпеливок, окаймлявшие их, засветились в свете фар, словно радужные. Быстрые тени ползли вверх по неровно отслаивающейся коре нескольких мелалевок, забираясь на более высокие ветви, где посеребренные лунным светом листья трепетали на ночном ветерке. В гараже, как только за ним закрылась большая дверь, он несколько минут оставался в безмолвной машине, наслаждаясь запахом кожаной обивки, наслаждаясь гордостью владельца. Если бы он мог спать, сидя прямо на водительском сиденье, он бы так и сделал. Ему не нравилось оставлять "ветте" в темноте. Из-за того, что она была такой красивой, автомобиль должен был оставаться в ярком свете прожекторов, как будто это был художественный объект в музее. На кухне, когда он вешал ключи от машины на крючок у холодильника, он услышал звонок в дверь в передней части дома. Хотя этот звонок и был узнаваем, он отличался от обычного звука, как тихий и зловещий призыв во сне. Проклятие домовладения: всегда что-то требовало ремонта. Он никого не ждал этим вечером. На самом деле, он намеревался провести час или два в своем кабинете, редактируя несколько страниц текущей рукописи. Его вымышленный частный детектив Чип Нгуен был чересчур многословен в своем повествовании от первого лица, и жесткого, но иногда словоохотливого липучку пришлось отредактировать. Когда Томми открыл входную дверь, на него налетел ледяной ветер, настолько пронизывающий, что у него перехватило дыхание. Вихрь мертвых листьев мелалеуки, похожих на сотни крошечных ножей для снятия кожуры, закружился над ним, шепча и жужжа друг о друга, и он отшатнулся на два шага назад, прикрывая глаза рукой и ахая от удивления. Ему в рот подул сухой, похожий на бумагу лист. Маленький твердый кончик уколол язык. Пораженный, он откусил лист, у которого был горький вкус. Затем он выплюнул его. Так же внезапно, как и ворвался в дверь, вихрь теперь закрутился туже и исчез сам по себе, оставив после себя только тишину и неподвижность. Воздух больше не был холодным. Он смахнул листья с волос и плеч, снял их со своей мягкой фланелевой рубашки и синих джинсов. Деревянный пол фойе был усыпан хрустящими коричневыми листьями, травинками и песчинками. ‘Что за черт?’ За порогом никого не ждал посетитель. Томми вошел в открытую дверь, оглядывая темное крыльцо направо и налево. Оно было немногим больше крыльца - десять футов в ширину и шесть футов в глубину. Ни на двух ступеньках, ни на дорожке, пересекавшей неглубокую лужайку перед домом, никого не было видно, кто мог бы позвонить в дверь. Под рваными облаками, освещенными сияющей луной, улица была тихой и безлюдной, такой тихой, что он почти поверил, что сбой в механизме космоса привел к полной остановке времени для всех и вся, кроме него самого. Томми включил наружный свет и увидел странный предмет на полу крыльца прямо перед собой. Это была кукла: тряпичная кукла не более десяти дюймов ростом, лежащая на спине с широко раскинутыми короткими ручками. нахмурившись, он еще раз оглядел ночь, уделяя особое внимание кустарнику, где кто-то мог притаиться и наблюдать за ним. Он никого не увидел. Кукла у его ног была незаконченной, полностью покрытой белой хлопчатобумажной тканью, без одежды, без черт лица или волос. Там, где должны были быть глаза, на белой ткани образовались ямочки от двух перекрещенных стежков грубой черной нитью. Пять пар перекрещенных черных стежков отмечали рот, и еще пара образовала крестик над сердцем. Томми осторожно переступил порог и вышел на крыльцо. Он присел на корточки рядом с куклой. Горечь сухого листа больше не чувствовалась у него во рту, но он ощутил вкус чего-то столь же неприятного, хотя и более знакомого. Он высунул язык, потрогал его, а затем посмотрел на кончик своего пальца: маленькое красное пятнышко. На кончике листа выступила кровь. Его язык не болел. Ранка была крошечной. Тем не менее, по причинам, которые он не мог полностью объяснить, Томми был встревожен видом крови. В одной из грубых рук куклы, похожих на рукавицы, была сложенная бумага. Она прочно удерживалась на месте прямой булавкой с блестящей черной эмалевой головкой размером с горошину. Томми поднял куклу. Она была твердой и удивительно тяжелой для своего размера, но с разболтанными суставами и безвольной - как будто ее набили песком. Когда он вытащил булавку из руки куклы, мертвенно-неподвижная улица на мгновение снова ожила. По крыльцу пронесся холодный ветерок. зашуршал кустарник, и деревья задрожали так, что лунные тени заиграли по черной лужайке. Затем все снова стихло и замерло. Бумага была неровно пожелтевшей, как будто это был кусок древнего пергамента, слегка промасленной и потрескавшейся по краям. Она была сложена пополам, затем снова сложена пополам. Раскрытый, он был размером около трех квадратных дюймов. Сообщение было на вьетнамском: три колонки изящно нарисованных иероглифов густыми черными чернилами. Томми узнал язык, но не смог его прочесть. Выпрямившись во весь рост, он задумчиво посмотрел на улицу, затем опустил взгляд на куклу в своей руке. Сложив записку и положив ее в карман рубашки, он вошел внутрь и закрыл дверь. Он запер ее на засов. И цепочку безопасности. В гостиной Томми положил странную куклу с пустым лицом на столик у дивана, прислонив ее к лампе в стиле Стикли с зеленым абажуром из цветного стекла, так что она сидела, склонив круглую белую голову вправо, а руки вытянув вдоль туловища. Его похожие на рукавицы руки были раскрыты, как и с тех пор, как он впервые увидел его на крыльце, но теперь они, казалось, что-то искали. Он положил булавку на стол рядом с куклой. Ее черная эмалевая головка блестела, как капля масла, и серебристый свет отражался от заостренного кончика. Он задернул шторы на каждом из трех окон гостиной. То же самое он сделал в столовой и гостиной для гостей. На кухне он задернул планки на жалюзи Levolor. Он все еще чувствовал, что за ним наблюдают. Наверху, в спальне, которую он оборудовал под кабинет, где писал свои романы, он сел за письменный стол, не включая лампу. Единственный свет проникал через открытую дверь из холла. Он снял трубку, поколебался, а затем набрал домашний номер Сэла Делано, репортера the Register, где Томми работал до вчерашнего дня. Он получил автоответчик, но не оставил сообщения. Он позвонил Сэлу на пейджер. Введя свой номер, он пометил это срочно. Меньше чем через пять минут Сэл перезвонил. ‘Что такого срочного, сырная головка?" - спросил он. "Ты забыл, куда засунул свой член?’ ‘Где ты?’ Спросил Томми. ‘В потогонной мастерской’. ‘В офисе?’ ‘Обсуждаем новости’. ‘Опоздал с очередным дедлайном", - догадался Томми. ‘Вы позвонили только для того, чтобы усомниться в моем профессионализме? Вы вышли из репортажа в один прекрасный день и уже потеряли всякое чувство братства?’ Наклонившись вперед в своем кресле, сгорбившись над столом, Томми сказал: ‘Послушай, Сэл, мне нужно кое-что знать о бандах’. ‘Ты имеешь в виду жирных котов, которые управляют Вашингтоном, или панков, которые опираются на бизнесменов в Литтл-Сайгоне?’ ‘Местные вьетнамские банды. Парни из Санта-Аны ...’ Дешевые парни, парни из Натомы. Ты уже знаешь о них. ’ ‘Не так сильно, как ты", - сказал Томми. Сэл был криминальным репортером с глубокими знаниями вьетнамских банд, которые действовали не только в округе Ориндж, но и по всей стране. Работая в газете, Томми писал в основном об искусстве и развлечениях. ‘Сэл, ты когда-нибудь слышал о Натоме или Дешевых парнях, которые угрожали кому-нибудь, посылая им по почте отпечаток черной руки или, ну, ты знаешь, череп со скрещенными костями или что-то в этом роде?’ ‘Или, может быть, оставить отрубленную лошадиную голову у них в постели?’ ‘Да. Что-нибудь в этом роде’. ‘Ты перепутал ваши культуры, вундеркинд. Эти парни недостаточно вежливы, чтобы оставлять предупреждения. По сравнению с ними мафия кажется обществом камерной музыки’. "А как насчет банд постарше, не уличных хулиганов-подростков, более организованных парней - "Черных орлов", "Орлиной семерки"?" "Черным орлам" предстоит тяжелое сражение в Сан-Франциско, "Игл Севен" - в Чикаго. А вот и водолазы’. Томми откинулся на спинку стула, который заскрипел под ним. ‘От них тоже нет лошадиной головы, да?’ ‘Томми, малыш, если водолазы оставят отрезанную голову в твоей постели, это будет твоя собственная голова’. ‘Успокаивает’. ‘Что все это значит? Ты начинаешь меня беспокоить’. Томми вздохнул и посмотрел на ближайшее окно. Сгущающиеся облака начали закрывать луну, и угасающий серебристый свет филигранно подчеркивал их дымчатые края. ‘Та статья, которую я написал для раздела "Шоу" на прошлой неделе - я думаю, возможно, кто-то угрожает отомстить за нее ". ‘Статья о маленькой девочке-фигуристке?’ ‘Да’. ‘А маленький мальчик, который вундеркинд-пианист? За что ему мстить?’ ‘Ну...’ ‘Кого бы это могло разозлить - какой-то другой шестилетний пианист думает, что ему следовало попасть в репортаж, а теперь он собирается переехать тебя своим трехколесным велосипедом?’ ‘Ну, ’ сказал Томми, начиная чувствовать себя глупо, - в статье действительно говорилось о том, что большинство детей во вьетнамской общине не связываются с бандами’. ‘Оооо, да, это противоречивая журналистика, ясно’ ‘Я хотел сказать несколько неприятных вещей о тех, кто присоединяется к бандам, особенно о мальчиках из Натомы и Санта-Аны’. ‘Одним абзацем во всей статье ты принижаешь банды. Эти парни не настолько чувствительны, Томми. Несколько слов не выведут их на автостраду возмездия ’. ‘Интересно.. ‘Им все равно, что ты думаешь", потому что для них ты всего лишь вьетнамский эквивалент дяди Тома. Кроме того, ты слишком высокого мнения о них. Эти придурки не читают газет.’ Темные тучи клубились с запада на восток, быстро сгущаясь по мере надвигания с океана. Луна тонула в них, как лицо утопающего в холодном море, и лунное сияние на оконном стекле медленно угасало. ‘А как же девчачьи банды?’ спросил Томми. ‘Девчонки Уолли, девчонки Помоны, грязные панки. ни для кого не секрет, что они могут быть более порочными, чем мальчики. Но я все равно не верю, что ты им интересен. Черт возьми, если бы они так легко распаривались, они бы давным-давно выпотрошили меня, как рыбу. Давай, Томми, расскажи мне, что случилось? Что тебя так взволновало?’ ‘Это кукла’. Голос Сэла звучал озадаченно. ‘Как у куклы Барби?’ Все немного более зловеще, чем это. ’ ‘Да, Барби уже не та мерзкая стерва, какой была раньше. Кто бы ее боялся в наши дни?’ Томми рассказал Сэлу о странной фигурке из белой ткани с черными стежками, которую он нашел на переднем крыльце. ‘Звучит так, будто пончик из Пиллсбери стал панком", - сказал Сэл. ‘Это странно", - сказал Томми. "Страннее, чем, возможно, звучит’. ‘Ты понятия не имеешь, о чем говорится в записке? Ты совсем не умеешь читать по-вьетнамски, даже немного?’ Достав бумагу из кармана рубашки и развернув ее, Томми сказал: ‘Ни слова’. ‘Что с тобой, сырная головка? Ты не уважаешь свои корни?’ ‘Ты на связи со своими, да?’ саркастически сказал Томми. ‘Конечно’. Чтобы доказать это, Сэл заговорил на быстром, музыкальном итальянском. Затем, вернувшись к английскому: И я пишу своей нонне на сицилию каждый месяц. В прошлом году ездил погостить на две недели. ’ Томми больше, чем когда-либо, чувствовал себя свиньей. Покосившись на три колонки идеограмм на пожелтевшей бумаге, он сказал: ‘Ну, для меня это так же бессмысленно, как санскрит’. ‘Вы можете отправить это по факсу? Минут через пять я найду кого-нибудь для перевода’. ‘Конечно’. ‘Я перезвоню тебе, как только узнаю, что там написано’. ‘Спасибо, Сэл. О, привет, знаешь, что я сегодня купил?’ ‘Знаю ли я, что ты купила? С каких это пор парни обсуждают покупки?’ ‘Я купил "Корвет"". ‘Серьезно?’ ‘Да. Купе LT1. Ярко-синий металлик’. ‘Поздравляю’. ‘Двадцать два года назад, - сказал Томми, - когда я впервые прошел через иммиграционную службу со своей семьей и ступил на свою первую улицу в этой стране, я увидел проезжающий мимо "Корвет", и на этом для меня все закончилось. Это сказало все об Америке, об этой фантастически выглядящей машине, такой изящной.’ ‘Я рад за тебя, Томми’. ‘Спасибо, Сэл’. ‘Теперь, наконец, может быть, ты сможешь заводить девочек, тебе больше не придется заниматься этим с Рондой резиновой девушкой, надувной женщиной’. Мудак, ’ ласково сказал Томми. ‘Отправьте записку по факсу’. ‘Сию минуту", - сказал Томми и повесил трубку. В углу его кабинета стоял небольшой ксерокс. Не включая свет в комнате, он сделал ксерокопию записки, вернул записку в карман рубашки и отправил копию по факсу Сэлу в кассу. Через минуту зазвонил телефон. Сэл сказал: ‘Ты отправил это по факсу неправильной стороной вверх, придурок. Все, что у меня есть, это чистый лист бумаги с твоим номером вверху’. ‘Я уверен, что сделал все правильно’. ‘Даже ваша надувная женщина, должно быть, разочарована вами. Отправьте это снова’. Включив лампу, Томми снова вернулся к факсимильному аппарату. Он был осторожен, чтобы правильно загрузить страницу. Таинственные идеограммы должны были быть лицевой стороной вниз. Он наблюдал, как ролики протягивают единственный лист бумаги через аппарат. В маленьком окне сообщения отобразился номер факса Сэла в газете и слово "отправка". Страница с идеограммами выскользнула из аппарата, и после паузы слово в окне сообщения сменилось на принято. Затем факс отключился. зазвонил телефон. Сэл сказал: ‘Мне обязательно ехать туда и показывать тебе, как все делать правильно?’ ‘ Ты хочешь сказать, что у тебя снова чистая страница? ‘Просто строка вашего идентификатора отправителя вверху’. ‘На этот раз я абсолютно правильно все зарядил’. ‘ Значит, что-то не так с вашим факсом, ’ сказал Сэл. ‘Должно быть", - сказал Томми, хотя этот ответ его не удовлетворил. ‘Ты хочешь принести записку сюда?’ ‘ Как долго вы там пробудете? ‘Через пару часов’. ‘ Я мог бы заглянуть, ’ сказал Томми. ‘ Теперь ты разбудил во мне любопытство. ‘ Если не сегодня, то увидимся завтра. Сэл сказал: ‘Это может быть какая-нибудь маленькая девочка’. ‘А?’ ‘Какая-нибудь другая фигуристка завидует той, что в твоей статье. Помнишь ту олимпийскую фигуристку Тоню Хардинг? Будь осторожен со своими коленными чашечками, мальчик Томми. У какой-нибудь маленькой девочки может быть бейсбольная бита с вашим именем на ней. ’ ‘Слава Богу, мы больше не работаем в одном здании. Я чувствую себя намного чище’. ‘Поцелуй за меня Ронду Резиновую девчонку’. ‘Ты больной дегенерат’. ‘Ну, с Рондой тебе никогда не придется беспокоиться о том, что ты подхватишь какую-нибудь гадость’. ‘Увидимся позже’. Томми положил трубку и выключил лампу. И снова единственным источником света было бледное перламутровое сияние, лившееся из коридора второго этажа. Он подошел к ближайшему окну и осмотрел лужайку перед домом и улицу. В желтоватом свете уличных фонарей не было видно никого, притаившегося в ночи. Глубокий океан грозовых облаков затопил небо, полностью закрыв луну. Небеса были черными и неприступными. Томми спустился в гостиную, где обнаружил куклу, лежащую на боку на столике рядом с диваном. Он оставил его прислоненным спинкой к лампе с цветным стеклом в сидячем положении. нахмурившись, Томми подозрительно уставился на нее. Казалось, что кукла была набита песком, хорошо утяжелена; она должна была оставаться там, куда он ее положил. Чувствуя себя глупо, он обошел нижний этаж, пробуя двери. Все они были по-прежнему надежно заперты, и не было никаких признаков посетителей. В дом никто не входил. Он вернулся в гостиную. Куклу, возможно, неправильно прикрепили к лампе, и в этом случае песок мог медленно смещаться в одну сторону, пока чертова штуковина не опрокинулась. Поколебавшись, не совсем понимая, почему он колеблется, Томми Фан взял куклу. Он поднес ее к лицу, рассматривая более внимательно, чем делал раньше. Черные швы, обозначавшие глаза и рот, были сшиты толстой нитью, грубой, как хирургический шнур. Томми осторожно провел подушечкой большого пальца по паре перекрещенных швов, которыми был отмечен один из глаз куклы... затем по ряду из пяти, которые образовывали ее сурово сжатые губы. Проводя пальцем по этой линии черных стежков, Томми был поражен жуткой картиной, возникшей перед его мысленным взором: нитки резко обрываются, в белой хлопчатобумажной ткани открывается настоящий рот, обнажаются крошечные, но острые как бритва зубы, быстрый, но жестокий щелчок, и его большой палец откушен, из культи течет кровь. Дрожь пробежала по его телу, и он чуть не уронил куклу. ‘Боже милостивый’. Он чувствовал себя глупо и по-детски. Швы не лопнули, и, конечно, ни один голодный рот никогда не открылся бы в этой чертовой штуковине. Ради бога, это всего лишь кукла. Ему было интересно, что бы сделал в этой ситуации его детектив Чип Нгуен. Чип был жестким, умным и безжалостным. Он был мастером тхэквондо, способным напиваться всю ночь напролет, не теряя самообладания и не страдая от похмелья, мастером шахмат, который однажды победил Бобби Фишера, когда они столкнулись в пострадавшем от урагана курортном отеле на Барбадосе, любовником такого мастерства, что красивая светская львица убила из-за него другую женщину в приступе ревности, коллекционером старинных корветов, который смог восстановить их с нуля, и задумчивый философ, который знал, что человечество обречено, но все равно отважно сражался за правое дело. Чип уже получил бы перевод записки, отследил источник хлопчатобумажной ткани и черных ниток, ударил бы головореза просто ради упражнения и (будучи любителем равных возможностей) переспал бы либо с агрессивной рыжей девушкой с восхитительно воздушным телом, либо со стройной вьетнамской девушкой с застенчивым поведением, маскирующим глубоко похотливый ум. Как же это было тяжело - быть ограниченным реальностью. Томми вздохнул и пожалел, что не может волшебным образом переступить через страницы своих собственных книг, оказаться в вымышленной шкуре Чипа Нгуена и познать величие абсолютной уверенности в себе и полного контроля над жизнью. Вечер клонился к закату, и было слишком поздно ехать в редакцию газеты, чтобы повидаться с Сэлом Делано. Томми просто хотел немного поработать и лечь спать. Тряпичная кукла была странной, но она и вполовину не была такой угрожающей, какой он пытался ее представить. Его богатое воображение снова разыгралось. Он был мастером самоидраматизации, что, по словам его старшего брата Тона, было самой американской чертой в нем. Как однажды сказал Тон, все американцы думают, что мир вращается вокруг них, считают каждого отдельного человека более важным, чем все общество или вся семья. Но как каждый человек может быть важнее всего? Разве не могут все быть самыми важными, все равны, но в то же время все самые важные. Не имеет смысла. Томми протестовал, говоря, что он не чувствует себя важнее кого-либо другого, что Тон упускает суть американского индивидуализма, который сводится к праву преследовать мечты, а не к доминированию над другими, но Тон сказал, тогда, если ты не считаешь себя лучше нас, иди работать в пекарню со своим отцом и братьями, оставайся с семьей, осуществи семейную мечту. Тон унаследовала определенные острые навыки ведения дебатов - и полезное упрямство - от своей матери. Теперь Томми вертел куклу в руках, и чем больше он ее трогал, тем менее зловещей она казалась. В конечном счете, без сомнения, история, стоящая за этим, окажется прозаичной. Вероятно, это была просто шалость соседских детей. Булавки с черной эмалевой головкой, которой записка была прикреплена к руке куклы, больше не было на столике, где Томми ее оставил. Очевидно, когда кукла упала, булавка упала на пол. Он не мог разглядеть его на ковре кремового цвета, хотя глянцевая черная головка должна была бы его легко заметить. Пылесос достанет его, когда он будет подметать в следующий раз. Из холодильника на кухне он достал бутылку пива. Coors. Сварено высоко в скалистых горах Колурадо. С пивом в одной руке и куклой в другой он снова поднялся в свой кабинет. Он включил настольную лампу и прислонил к ней куклу. Он сел в свое удобное офисное кресло шоколадно-коричневого цвета, обитое кожей, включил компьютер и распечатал последнюю завершенную главу нового приключения Чипа Нгуена. В ней было двадцать страниц. Потягивая "Курс" из бутылки, он работал над рукописью красным карандашом, отмечая изменения. Сначала в доме воцарилась гробовая тишина. Затем надвигающиеся грозовые тучи, наконец, потянули за собой некоторую турбулентность на уровне земли, и ветер начал завывать в карнизах. разросшаяся ветка на одном из мелалевковых деревьев потерлась о наружную стену со звуком, напоминающим скрежет сухой кости. Снизу, из гостиной, доносился слабый, но характерный скрип шарнира заслонки в камине, когда ветер проникал в дымоход, чтобы поиграть с ним. Время от времени Томми поглядывал на куклу. Он сидел в падающем янтарном свете настольной лампы, к которой был прислонен, вытянув руки по бокам, похожие на рукавицы, ладонями вверх, словно в мольбе. К тому времени, как он закончил редактировать главу, он также допил остатки пива. Прежде чем внести изменения в компьютер, выделенный красным, он пошел в ванную комнату для гостей рядом с холлом наверху. Когда он вернулся в свой кабинет несколько минут спустя, Томми почти ожидал обнаружить, что кукла снова завалилась на бок. Но она сидела прямо, как он ее и оставил. Он покачал головой и смущенно улыбнулся из-за своей настойчивости в драматизме. Затем, опустившись в кресло, он увидел четыре слова на ранее пустом экране компьютера: КРАЙНИЙ СРОК - РАССВЕТ. ‘Что за черт... Когда он полностью устроился в кресле, его правое бедро пронзила острая боль. Вздрогнув, он вскочил на ноги, оттолкнув от себя кресло на колесиках. Он схватился за бедро, нащупал крошечное копье, пронзившее его синие джинсы, и вытащил его как из джинсовой ткани, так и из своей плоти. Он держал прямую булавку с черной эмалированной головкой величиной с горошину. Изумленный Томми повертел булавку между большим и указательным пальцами, не сводя глаз с блестящего острия. Сквозь завывание ветра в карнизах и жужжание лазерного принтера в режиме ожидания он услышал новый звук: мягкий хлопок ... и затем еще раз. Как будто обрывались нити. Он посмотрел на куклу в падающем свете настольной лампы. Оно сидело как прежде, но пара перекрещенных швов над местом, где должно было быть сердце человека, лопнула и теперь свободно свисала с его белой хлопчатобумажной груди. Томми Фан не понял, что уронил булавку, пока не услышал, как она ударилась - дзынь, дзынь - о жесткий пластиковый коврик под его офисным креслом. Парализованный, он смотрел на куклу, казалось, целый час, но, должно быть, прошло меньше минуты. Когда он снова смог двигаться, то обнаружил, что тянется к этой чертовой штуковине, и остановил себя, когда его рука все еще была в десяти или двенадцати дюймах от нее. Во рту у него было так сухо, что язык прилип к небу. Он выделил немного слюны, но язык все равно оторвался так же неохотно, как застежка на липучке. Его бешеное сердце колотилось так сильно, что с каждым ударом зрение расплывалось по краям, а кровь приливала к нему в растягивающих артерии количествах. Он чувствовал себя так, словно был на грани инсульта. В лучшем и более ярком мире, в котором он жил, Чип Нгуен без колебаний схватил бы куклу и осмотрел ее, чтобы определить, что за устройство в ней содержится. Возможно, миниатюрная бомба? Возможно, дьявольски хитроумный часовой механизм, который мог бы выбросить отравленный дротик? Томми и вполовину не был таким мужчиной, как Чип Нгуен, но, черт возьми, он не был и полным трусом. Хотя ему и не хотелось брать куклу в руки, он осторожно вытянул указательный палец и для пробы прижал его к паре лопнувших швов на белой хлопчатобумажной груди. Внутри ужасной маленькой человекоподобной фигурки, прямо под пальцем Томми, что-то дернулось, запульсировало и снова запульсировало. Не так, как если бы это был часовой механизм, а как будто это было что-то живое. Он отдернул руку. Сначала то, что он почувствовал, заставило его подумать о извивающемся насекомом: неприлично толстом пауке или взбесившемся таракане. Или, возможно, крошечный грызун: какая-нибудь ужасная бледная и безволосая розовая мышь, не похожая ни на что, что кто-либо когда-либо видел раньше. Внезапно свисающие черные нитки просунулись в отверстия для иголок, через которые они были вшиты, и исчезли в груди куклы, как будто что-то вытащило их изнутри. ‘Господи!’ Томми отступил на шаг назад и чуть не упал в свое офисное кресло. Он ухватился за подлокотник и удержал равновесие. Хлоп-хлоп-хлоп. Швы над правым глазом существа разошлись, так как ткань под ними вздулась от внутреннего давления. Затем они тоже врезались в куклу, как пряди спагетти, засосанные в рот ребенка. Томми отрицательно покачал головой. Должно быть, ему это приснилось. Там, где разорванные швы уходили в лицо, ткань лопалась с отчетливым рвущимся звуком. мечтаю. Рана на маленьком белоснежном личике открылась на полдюйма, как зияющая рана. Определенно мечтаю. Плотный ужин, два чизбургера, картофель фри, луковые кольца, столько холестерина, что можно убить лошадь, а потом бутылка пива. Задремал за своим столом. Мечтаю. Из-за разорванной ткани блеснул цвет. Зеленый. Яростный сияющий зеленый цвет. хлопчатобумажная ткань отогнулась от отверстия, и в мягкой круглой головке появился маленький глаз. Это был не блестящий стеклянный глаз куклы, и не просто раскрашенный пластиковый диск, а такой же реальный, как собственные глаза Томми (хотя и бесконечно более странные), полные мягкого жуткого света, полные ненависти и настороженности, с эллиптическим черным зрачком, как у змеи. Томми перекрестился. Его воспитывали как католика, и хотя за последние пять лет он лишь изредка посещал мессу, внезапно он снова стал набожным. ‘Святая Мария, матерь Божья, услышь мою мольбу...‘ Томми был готов провести - счастлив провести - остаток своей жизни между исповедальней и перилами ризницы, питаясь исключительно евхаристией и верой, без каких-либо развлечений, кроме органной музыки и церковного лото. ... в этот трудный для меня час… Кукла дернулась. Ее голова слегка повернулась к Томми. Ее зеленый глаз уставился на него. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, ощутил горький привкус в горле, с трудом сглотнул, подавился им и без сомнения понял, что ему это не снится. Его никогда раньше не тошнило во сне. Сны не были такими интенсивными. На экране компьютера начали мигать четыре слова: КРАЙНИЙ СРОК - РАССВЕТ. Швы над вторым глазом куклы лопнули и разошлись по голове. Ткань вздулась и снова начала рваться. Короткие ручки существа дернулись. Его маленькие ручки в перчатках согнулись. Он оттолкнулся от настольной лампы и неуклюже поднялся на ноги, всего десять дюймов в высоту, но, тем не менее, внушал ужас своим миниатюрным ростом. Даже Чип Нгуен - самый крутой из всех частных детективов, мастер тхэквондо, бесстрашный борец за правду и справедливость - сделал бы именно то, что тогда сделал Томми Фан: сбежал. Ни автор, ни его творение не были полными дураками. Понимая, что скептицизм в данном случае может погубить его, Томми отвернулся от невозможной вещи, которая появлялась из тряпичной куклы. Оттолкнув офисное кресло на колесиках, он ударился об угол письменного стола, споткнулся о собственные ноги, сохранил равновесие и, пошатываясь, вышел из комнаты. Он захлопнул за собой дверь кабинета с такой силой, что дом - и его собственные кости - содрогнулись от удара. Замка на ней не было. Он лихорадочно раздумывал, не принести ли из хозяйской спальни подходящий стул и не подставить ли его под ручку, но потом понял, что дверь открывается в кабинет за дверью и, следовательно, не может быть закрыта со стороны коридора. Он направился к лестнице, но, подумав, бросился в свою спальню, на ходу включая свет. Кровать была аккуратно застелена. Покрывало из белой синели было натянуто, как кожа на барабане. Он содержал дом в чистоте, и ему было неприятно думать о том, что он весь забрызган кровью, особенно его собственной. Что это была за чертова штука? И чего она хотела? Прикроватная тумбочка розового дерева тускло поблескивала от полировки мебели и тщательного ухода, а в верхнем ящике, рядом с коробкой бумажных салфеток, лежал пистолет, который был в таком же хорошем состоянии. ДВОЕ Пистолет, который Томми достал из ящика ночного столика, был Heckler & Koch P7 M13. Он купил его много лет назад, после беспорядков в Лос-Анджелесе, вызванных делом Родни Кинга. В те дни его безжалостное воображение мучило его яркими кошмарами о насильственном крахе цивилизации. Однако его страх не ограничивался снами. Месяц или два он был встревожен и по меньшей мере год испытывал беспокойство, ожидая, что в любой момент разразится социальный хаос, и впервые за десять лет он вспомнил детские воспоминания о кровавой бойне, последовавшей за падением Сайгона за несколько недель до того, как он и его семья сбежали в море. Однажды пережив апокалипсис, он знал, что это может случиться снова. Однако округ Ориндж не был осажден беснующейся толпой, которая преследовала Томми в его снах, и даже Лос-Анджелес вскоре вернулся к нормальной жизни, хотя нормальной в наши дни нельзя было назвать вежливость в Городе Ангелов. Пистолет ему никогда не был нужен. До этой минуты. Теперь он отчаянно нуждался в оружии не для того, чтобы сдержать ожидаемую банду мародеров, даже не для того, чтобы защитить свой дом от одинокого грабителя, а для того, чтобы защитить себя от тряпичной куклы. Или от того, что было спрятано внутри тряпичной куклы. Выбегая из спальни в коридор второго этажа, Томми Фан подумал, не сходит ли он с ума. Потом он удивился, почему ему это интересно. Конечно, он сходил с ума. Он уже перешел грань рациональности, бросился со скалы на бобслее безумия и понесся вниз по огромному желобу, который унесет его в холодные темные глубины полного безумия. Тряпичные куклы не могли стать живыми. десятидюймовых гуманоидных существ с лучистыми зелеными змеиными глазами не существовало. В его мозгу лопнул кровеносный сосуд. Или, возможно, раковая опухоль разрослась до той критической стадии, когда она оказывала парализующее давление на окружающие ее клетки мозга. У него были галлюцинации. Это было единственное правдоподобное объяснение. Дверь в его кабинет была закрыта в том виде, в каком он ее оставил. В доме было тихо, как в монастыре, полном спящих монахов, не было слышно даже шепота молитв. Ни ветерка в карнизах. Ни тиканья часов, ни скрипа половиц. Дрожа, обливаясь потом, Томми бочком пробрался по забитому машинами коридору, с особой осторожностью приближаясь к двери офиса. Пистолет дрожал в его руке. Полностью заряженный, он весил всего около двух с тремя четвертями фунтов, но в сложившихся обстоятельствах казался невероятно тяжелым. Это был сжимающий кокер, такой же безопасный, как любое оружие двойного действия, представленное на рынке, но он направлял дуло только в потолок и слегка держал палец на спусковом крючке. Пистолет, рассчитанный на патрон Smith & Wesson 40 калибра, может нанести серьезные повреждения. Он подошел к закрытой двери, остановился и заколебался. Кукла - или то, что пряталось в кукле, - было слишком маленьким, чтобы дотянуться до ручки. Даже если бы оно смогло взобраться на ручку, у него не хватило бы силы - или возможности применить достаточный рычаг - чтобы открыть дверь. Существо было заперто там. С другой стороны, как он мог быть так уверен, что у него не будет необходимой силы или рычагов воздействия? Это существо изначально было невозможным, чем-то из научно-фантастического фильма, и логики в этой ситуации было не больше, чем в кино или во снах. Томми уставился на ручку, наполовину ожидая увидеть, как она поворачивается. Полированная латунь поблескивала, отражая свет в прихожей над головой. Если бы он присмотрелся достаточно внимательно, то смог бы различить странно искаженное отражение своего собственного влажного от пота лица в блестящем металле: он выглядел страшнее, чем существо внутри тряпичной куклы. Через некоторое время он приложил одно ухо к двери. Из комнаты за дверью не доносилось ни звука - по крайней мере, ничего такого, что он мог расслышать за бешеным стуком своего сердца. Его ноги казались резиновыми, а воспринимаемый вес "Хеклер энд Кох" - более важный, чем его реальный вес, - теперь составлял фунтов двадцать, может быть, двадцать пять, настолько тяжелый, что его рука начала болеть от его тяжести. Что это существо там делало? Оно все еще вырывалось из хлопчатобумажной ткани, как проснувшаяся мумия, разматывающая свои погребальные обертки? Он снова попытался убедить себя, что весь этот инцидент был галлюцинацией, вызванной инсультом. Его мать была права. чизбургеры, картофель фри, луковые кольца, шоколадные молочные коктейли двойной толщины - вот что погубило его. Хотя ему было всего тридцать, его измученная система кровообращения разрушилась под огромным грузом холестерина, который он заставлял ее нести. Когда этот смертельный эпизод будет закончен и патологоанатомы проведут вскрытие, они обнаружат, что его артерии и вены забиты таким количеством жирного сала, что им можно смазать колеса всех поездов в Америке. Стоя над его гробом, его плачущая, но тихо самодовольная мать говорила: Туонг, я пытаюсь рассказать тебе, но ты не слушаешь, никогда не слушаешь. Слишком много чизбургеров, и вскоре ты становишься похож на большой толстый чизбургер, начинаешь видеть маленьких монстров со змеиными глазами, падаешь замертво от шока в холле наверху с пистолетом в руке, как тупой пьющий виски детектив из книжек. Глупый мальчишка, ел, как сумасшедшие американцы, и теперь посмотрите, что происходит. Внутри офиса что-то тихо загрохотало. Томми прижался ухом к тонкой, как бумага, щели между дверью и косяком. Больше он ничего не услышал, но был уверен, что первый звук ему не почудился. Тишина в комнате теперь приобрела угрожающий оттенок. С одной стороны, он был разочарован и зол на себя за то, что продолжал вести себя так, как будто мини-родственничек со змеиными глазами действительно был в офисе, стоял на его столе, сбрасывая свою белую хлопчатобумажную куколку. Но в то же время инстинктивно он знал, что на самом деле не сумасшедший, как бы сильно ему этого ни хотелось. И он знал, что на самом деле он тоже не страдал от инсульта или кровоизлияния в мозг, независимо от того, насколько более утешительным было бы такое состояние по сравнению с признанием реальности тряпичной куклы из Ада. Или откуда бы это ни было. Конечно, не из Toys R Us. Не из одного из магазинов Диснейленда. Никакого бреда. Никакого плодом воображения. Это внутри. Ну, хорошо, если это было в офисе, то оно не могло открыть дверь, чтобы выйти, поэтому самое разумное, что можно было сделать, - оставить это в покое, спуститься вниз или даже вообще выйти из дома и вызвать полицию. Найдите помощь. Он сразу увидел одну серьезную проблему с этим сотрудником: в полицейском управлении Ирвайна не было команды спецназа "кукла из ада", которую оно обычно отправляло по запросу. У них также не было ударной группы по борьбе с оборотнями или отряда полиции нравов. В конце концов, это была южная Калифорния, а не мрачнейшая Трансильвания или Нью-Йорк. Власти, вероятно, списали бы его со счетов как сумасшедшего, сродни тем людям, которые сообщали об изнасиловании снежным человеком или которые носили самодельные шляпы из алюминиевой фольги, чтобы победить зловещих инопланетян, которые предположительно пытались поработить их с помощью микроволновых лучей, транслируемых с корабля-носителя. Копы не стали бы утруждать себя отправкой кого-либо в ответ на его звонок. Или, что еще хуже, независимо от того, насколько спокойно он описал встречу с куклой, полиция может решить, что у него психотический припадок и он представляет опасность для себя и для других. Затем его можно было бы поместить в психиатрическое отделение больницы для наблюдения. Обычно молодому писателю, изо всех сил пытающемуся завоевать читательский авторитет, требовалась вся возможная известность. Но Томми и представить себе не мог, как продвижение его будущих романов его издательством может быть усилено пресс-подборкой, наполненной историями о его отдыхе в психушке и фотографиями, на которых он запечатлен в шикарной смирительной рубашке. Это был не совсем образ Джона Гришэма. Его голова была так сильно прижата к двери, что у него заболело ухо, но больше он по-прежнему не слышал никаких звуков. Отступив на шаг, он положил левую руку на латунную ручку. Она была прохладной на ощупь. Пистолет в его правой руке теперь, казалось, весил сорок фунтов. Оружие выглядело мощным. Магазин на тринадцать патронов должен был придать ему уверенности, но он продолжал дрожать. Хотя ему хотелось уйти и никогда не возвращаться, он не мог этого сделать. Он был домовладельцем. Дом был инвестицией, от которой он не мог позволить себе отказаться, а банкиры редко аннулировали ипотечные кредиты из-за нашествия дьявольских кукол. Он был практически обездвижен, и его нерешительность глубоко опозорила его. Чип Нгуен, закоренелый детектив, хронику вымышленных приключений которого вел Томми, редко терзал сомнения. Чип всегда знал, что лучше всего делать в самых опасных ситуациях. Обычно он прибегал к помощи кулаков, или пистолета, или любого другого тупого инструмента, оказавшегося под рукой, или ножа, вырванного у обезумевшего нападавшего. У Томми был пистолет, действительно хороший пистолет, первоклассный пистолет, а его потенциальный противник был всего десяти дюймов ростом, но он не мог заставить себя открыть эту чертову дверь. Нападавшие на Чипа Нгуена обычно были значительно выше шести футов ростом (за исключением сумасшедшей монахини в " Убийстве - вредная привычка"), и часто они были настоящими гигантами, обычно накачанными стероидами культуристами с огромными бицепсами, по сравнению с которыми Шварценеггер выглядел неженкой. Недоумевая, как он сможет когда-нибудь снова написать о человеке действия, если сам не смог действовать решительно в момент кризиса, Томми наконец сбросил оковы паралича и медленно повернул дверную ручку. Хорошо смазанный механизм не скрипел, но если бы кукла смотрела, она увидела бы, как поворачивается ручка, и могла бы прыгнуть на него в тот момент, когда он войдет в комнату. Как только Томми повернул дверную ручку до упора, оглушительный грохот потряс дом, задребезжали оконные стекла. Он ахнул, отпустил ручку, попятился через холл и принял позу стрелка, держа "Хеклер энд Кох" обеими руками и целясь в дверь офиса. Затем он понял, что грохот был оглушительным именно потому, что это был гром. Когда первый раскат сменился мягким рокотом в далеком уголке неба, он взглянул в конец коридора, где бледные отблески молний играли за окном, когда второй мощный взрыв потряс ночь. Он вспомнил, как чуть раньше вечером наблюдал, как с моря надвигаются иссиня-черные тучи и закрывают луну. Скоро пойдет дождь. Смущенный своей чрезмерной реакцией на раскаты грома, Томми смело вернулся к двери офиса. Он открыл ее. Никто на него не набросился. Единственный свет исходил от настольной лампы, оставляя глубокие и опасные тени по всей комнате. Тем не менее, Томми смог разглядеть, что мини-кина не было на полу сразу за дверным проемом. Он переступил порог, нащупал настенный выключатель и включил потолочный светильник. Быстрее выводка черных кошек тени метнулись за мебель и под нее. Во внезапной яркости мини-родственника не было видно. Существа больше не было на столе - если только оно не присело у дальнего края монитора компьютера, ожидая, когда он рискнет приблизиться. Входя в офис, Томми намеревался оставить дверь за собой открытой, чтобы иметь возможность быстро выйти, если поспешное отступление покажется разумным. Теперь, однако, он понял, что, если кукла сбежит из этой комнаты, у него будет мало шансов найти ее, когда потребуется обыскать весь дом. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. благоразумие требовало, чтобы он действовал так, как будто охотился на крысу. Держите маленького зверька взаперти в одной комнате. Методично обыщите под письменным столом. Под диваном. За парой картотечных шкафов. обыщите каждую щель, где могут прятаться паразиты, пока, наконец, их не выпустят на открытое место. Пистолет был не самым подходящим оружием для охоты на крыс. Лопата могла бы подойти лучше. Он мог бы забить это существо до смерти лопатой, но поразить маленькую мишень выстрелом из пистолета было нелегко, даже несмотря на то, что он был хорошим стрелком. Во-первых, у него не было бы времени тщательно прицелиться и произвести хорошо рассчитанный выстрел, как он это делал на прицельной дистанции. Вместо этого ему пришлось бы вести себя как солдату на войне, полагаясь на инстинкты и быстрые рефлексы, а он не был уверен, что достаточно оснащен ни тем, ни другим. ‘Я не Чип Нгуен", - тихо признался он. Кроме того, он подозревал, что кукла способна двигаться быстро. Очень быстро. Даже быстрее крысы. Он мельком подумал, не спуститься ли в гараж за лопатой, но решил, что пистолета должно быть достаточно. Если бы он ушел сейчас, он не был уверен, что у него хватило бы смелости вернуться в офис во второй раз. Внезапный топот, похожий на топот маленьких быстрых ножек, встревожил Томми. Он взмахнул пистолетом влево, вправо, влево - но потом понял, что слышит только первые крупные капли дождя, барабанящие по черепичной крыше. Его желудок скрутило от кислотного прилива, который, казалось, был достаточно едким, чтобы мгновенно растворить стальные гвозди, если он их съест. Действительно, он чувствовал себя так, как будто съел около фунта гвоздей. Он пожалел, что на ужин у него не было com tay cam вместо чизбургеров, а вместо луковых колец - жареных овощей с соусом Нуок Мам. Он нерешительно пересек комнату и обошел стол. Выделенная красным карандашом глава из последней книги и пустая бутылка из-под пива были там, где он их оставил, нетронутые. Мини-родственник со змеиными глазами не прятался по ту сторону монитора компьютера. Он также не прятался за лазерным принтером. Под настольной лампой с гусиной шеей лежали два рваных лоскутка белой хлопчатобумажной ткани. Хотя они и были несколько изодраны, они имели узнаваемую форму, похожую на рукавицы, - очевидно, ткань, которой были покрыты руки существа. Они, по-видимому, были оторваны - возможно, отгрызены - у запястий, чтобы освободить настоящие руки существа из заточения. Томми не понимал, как в кукле могло быть какое-то живое существо, когда он впервые взял ее в руки и понес наверх. Мягкая матерчатая оболочка, казалось, была наполнена песком. Он не обнаружил никаких твердых краев внутри этой чертовой штуковины, никаких признаков костной структуры, ни черепа, ни хрящей, никакой упругости плоти, просто вялость, неплотное смещение, аморфность. Надпись "КРАЙНИЙ СРОК - РАССВЕТ" больше не светилась на видеодисплейном терминале. Вместо этого загадочного, но зловещего сообщения было одно-единственное слово: ТИК-ТАК. Томми чувствовал себя так, словно он, подобно бедняжке Алисе, попал в странный альтернативный мир - правда, не в кроличью нору, а в видеоигру. Он отодвинул офисное кресло на колесиках в сторону. Держа пистолет в правой руке и выставив его перед собой, он осторожно наклонился, чтобы заглянуть в отверстие для колена в столе. Ряды выдвижных ящиков располагались по бокам этого помещения, а передняя его часть была защищена темной панелью для уединения, но внутрь просачивалось достаточно света, чтобы он мог быть уверен, что куклы там нет. Ящики стояли на коротких ножках, и Томми пришлось опустить лицо до самого пола, чтобы заглянуть под них. Он ничего не нашел и снова поднялся на ноги. Слева от коленного сустава находились один выдвижной ящик и ящик для папок. Справа была стопка из трех выдвижных ящиков. Он осторожно открывал их, по одному за раз, ожидая, что мини-кин взорвется у него перед носом, но обнаружил только свои обычные деловые принадлежности: степлер, диспенсер для целлофановой ленты, ножницы, карандаши и папки. Снаружи, подгоняемый внезапно налетевшим яростным ветром, дождь барабанил по крыше, грохоча, как марширующие армейские ноги. Капли дождя барабанили по окнам со звуком, столь же сильным, как отдаленная стрельба. Шум бури замаскировал бы вороватое бегство куклы, если бы она кружила по комнате, чтобы ускользнуть от него. Или если бы она подкралась к нему сзади. Он оглянулся через плечо, но неминуемого нападения на него не было. Пока он искал, он пытался убедить себя, что это существо слишком маленькое, чтобы представлять для него серьезную угрозу. Крыса тоже была отвратительным и пугающим маленьким зверьком, но она не могла сравниться со взрослым человеком, и ее можно было убить, даже не успев укусить. Более того, не было никаких оснований предполагать, что намерением этого странного существа было причинить ему вред, так же как у него не могло быть оснований предполагать, что крыса обладает достаточной силой и волей, чтобы замышлять убийство человека. Тем не менее, он не мог убедить себя, что угроза была менее чем смертельной. Его сердце продолжало бешено колотиться, а грудь почти болезненно сжалась от дурного предчувствия. Он слишком ясно вспомнил лучистые зеленые глаза с эллиптическими черными зрачками, которые так угрожающе смотрели на него из-под тряпичного лица. Это были свирепые глаза хищника. Латунная корзина для мусора была наполовину заполнена скомканными листами машинописной бумаги и страницами из желтого блокнота. Он пнул его ногой, чтобы посмотреть, сможет ли он вызвать встревоженный отклик у чего-нибудь, прячущегося на дне мусорного ведра. Бумаги зашуршали, когда он пнул банку, но тут же снова сложились в безмолвную кучу. Из неглубокого ящика для карандашей в столе Томми достал линейку и с ее помощью перемешал бумаги в корзине для мусора. Он несколько раз яростно ткнул ею в мусорное ведро, но никто не завизжал и не попытался вырвать линейку у него из рук. Снаружи полыхнула цепная молния, и по стеклу с неистовством пауков забегали беспокойные черные тени раскачиваемых ветром деревьев. Прогремел гром, заревел гром, и гром покатился по угольному желобу ночи. В другом конце комнаты от письменного стола у стены стоял диван, а под ним - репродукции кинопостеров в рамках, рекламирующих два его любимых фильма. Фред Макмюррей, Барбара Стэнвик и Эдвард К. Робинсон в фильме Джеймса М. Кейна "Двойное возмещение". Богарт и Бэколл в "Темном коридоре". Иногда, когда у него не ладилось с написанием, особенно когда он задерживался на интересном повороте сюжета, Томми растягивался на диване, положив голову на две декоративные красные подушки, делал несколько глубоких дыхательных упражнений, позволял своим мыслям плыть по течению и давал волю воображению. Часто он решал проблему в течение часа и возвращался к работе. Чаще всего он засыпал - и просыпался с краской стыда за свою лень, липкий от пота и чрезмерного чувства вины. Теперь Томми осторожно сдвинул две красные подушки. Мини-родственник не прятался ни за одной из них. Диван был встроен в пол, а не опирался на ножки. Следовательно, под ним ничего нельзя было спрятать. Однако кукла могла находиться за диваном, и чтобы отодвинуть такую тяжелую вещь от стены, Томми понадобились обе руки. Ему пришлось бы отложить пистолет в сторону, но ему не хотелось расставаться с ним. Он обеспокоенно оглядел комнату. Единственным движением было смутно фосфоресцирующее колыхание струй дождя, стекающих по окнам. Он положил пистолет на диванную подушку, в пределах легкой досягаемости, и оттащил этот тяжелый предмет мебели от стены, уверенный, что нечто отвратительное, наполовину одетое в рваные хлопчатобумажные лохмотья, с визгом бросится на него. Он с тревогой осознавал, насколько уязвимы его лодыжки для острых маленьких зубов. Кроме того, ему следовало заправить штанины джинсов в носки или стянуть их резинками, как он сделал бы во время настоящей охоты на крыс. Он содрогнулся при мысли о том, как что-то ползет по внутренней стороне штанины, царапая и кусая его, когда поднималось вверх. Мини-родственничек не прятался за диваном. Испытав облегчение, но в то же время и разочарование, Томми отодвинул громоздкую штуковину подальше от стены и взял пистолет. Он осторожно приподнял каждую из трех квадратных диванных подушек. Под ними ничего не лежало. В уголке его правого глаза выступил пот. Он промокнул лицо рукавом фланелевой рубашки и отчаянно заморгал, чтобы прояснить зрение. Единственным местом, которое оставалось обыскать, был шкафчик красного дерева справа от двери, в котором он хранил пачки машинописной бумаги и другие принадлежности. Встав сбоку от шкафа, он смог заглянуть в узкое пространство за ним и убедиться, что между ним и стеной ничего не скрывается. В буфетной было две пары дверей. Он подумывал сделать по ним несколько выстрелов, прежде чем осмелиться заглянуть внутрь, но в конце концов открыл их и пошарил среди припасов, не обнаружив крошечного нарушителя. Стоя посреди кабинета, Томми медленно повернулся по кругу, пытаясь обнаружить тайник, который он проглядел. Развернувшись на триста шестьдесят градусов, он был сбит с толку, как никогда. Казалось, он искал везде. И все же он был уверен, что кукла все еще находится в этой комнате. Она не могла сбежать за то короткое время, пока он ходил за пистолетом. Кроме того, он ощущал его ненавистное присутствие, свернутую спиралью энергию его хищнического терпения. Он чувствовал, что кто-то наблюдает за ним даже сейчас. Но откуда наблюдать? ‘Давай, черт бы тебя побрал, покажись", - сказал он. Несмотря на покрывавший его пот и дрожь, периодически пробегавшую по животу, Томми с каждой минутой обретал уверенность. Он чувствовал, что справляется с этой странной ситуацией с замечательным апломбом, ведя себя с достаточной смелостью и расчетом, чтобы произвести впечатление даже на Чипа Нгуена. ‘Давай. Где? Где?’ В окнах сверкнула молния, и тени деревьев быстро, как пауки, пробежали по стеклу под струями дождя, и, словно предостерегающий голос, раскаты грома, казалось, привлекли внимание Томми к шторам. Шторы. Они не доходили до самого пола, а нависали всего на дюйм или два ниже нижней части окон, так что он не думал, что мини-родственники могут прятаться за ними. Но, возможно, каким-то образом оно взобралось на два с половиной фута стены - или подпрыгнуло достаточно высоко, - чтобы зацепиться за одну из штор, а затем подтянулось наверх и спряталось. В комнате было два окна, оба выходили на восток. Каждое окно было обрамлено вставками из тяжелой ткани, искусственной парчи золотистых и красных тонов, вероятно, из полиэстера, с белой подкладкой, которая свисала с простых латунных стержней, не прикрывая подзоры. Все четыре драпировки свисали аккуратными складками. Ни одна из них не выглядела потерявшей форму из-за существа размером с крысу, цеплявшегося за спинку. Однако ткань была тяжелой, и кукле, возможно, пришлось бы весить даже больше крысы, прежде чем она заметно исказила собранные складки штор. Со взведенным пистолетом и напряженным пальцем на спусковом крючке Томми подошел к первому из двух окон. Левой рукой он взялся за одну из панелей драпировки, поколебался, а затем энергично потряс ее. На пол ничего не упало. Ничто не рычало и не цеплялось за ткань, пытаясь ухватиться за нее покрепче. Хотя Томми расправил короткую портьеру и отодвинул ее от стены, ему пришлось наклониться за нее, чтобы осмотреть подкладку, за которую мог цепляться незваный гость. Он ничего не нашел. Он повторил процесс со следующей драпировочной панелью, но с обратной стороны на ней тоже не было мини-кина со змеиными глазами. У второго окна его внимание привлекло собственное бесцветное отражение в залитом дождем стекле, но он отвел взгляд, когда заметил такой явный страх в собственных глазах, что это противоречило уверенности и мужеству, с которыми он так недавно поздравлял себя. Он не был так напуган, как выглядел, но, возможно, он успешно подавлял свой ужас в насущных интересах выполнения работы. Он не хотел слишком много думать об этом, потому что, если бы он признал правду того, что увидел в своих глазах, его снова могла парализовать нерешительность. Осторожный осмотр показал, что за шторой слева от второго окна не было ничего неестественного. Осталась одна вставка из искусственной парчи. Холодная и красная. Висит тяжело и прямо. Он безрезультатно потряс ее. На ощупь она ничем не отличалась от трех других панелей. Расправив материал, отодвинув его от стены и окна, Томми наклонился, посмотрел вверх и сразу же увидел мини-кина, висящего над ним, но не на подкладке шторы, а на латунном стержне, подвешенном вверх ногами на непристойно блестящем черном хвостике, выросшем из белой хлопчатобумажной ткани, которая, казалось, когда-то не содержала ничего, кроме инертного наполнителя куклы. Две руки существа, больше не похожие на рукавицы, торчащие из рваных белых хлопчатобумажных рукавов, были в черных и кисло-желтых пятнах, плотно прижатые к обтянутой хлопком груди: четыре костлявых пальца и отстоящий большой палец, очерченные так же четко, как руки человека, но также демонстрирующие черты рептилии, каждый палец заканчивался крошечными, но злобно заостренными когтями. В течение двух или трех жутко и невероятно затянувшихся секунд ошеломленной неподвижности, когда казалось, что само течение времени почти остановилось, у Томми возникло впечатление горячих зеленых глаз, сверкающих из свободного белого мешка, очень похожего на головной убор Человека-слона в старом фильме Дэвида Линча, многочисленных мелких желтых зубов, которые, очевидно, разгрызли пять наборов перекрещенных черных нитей, которыми был зашит рот, и даже черного языка с мерцающим раздвоенным кончиком. Затем вспышка молнии растопила этот момент леденящего душу противостояния. Время ползло так же тяжело, как ледник, но внезапно оно превратилось в приливную волну. Мини-родственничек зашипел. Его хвост размотался с латунного стержня. Он упал прямо в лицо Томми. Он опустил голову и отстранился. Когда вслед за молнией прогремел гром, он выстрелил из пистолета. Но он нажал на спусковой крючок в слепой панике. Пуля, должно быть, не причинив вреда, пробила верхнюю часть портьеры и застряла в потолке. Яростно шипя, кукла приземлилась на голову Томми. Ее крошечные коготки решительно вцепились в его густые волосы и вонзились в кожу головы. Взвыв, он замахнулся на существо левой рукой. Мини-родственники держались крепко. Томми схватил его сзади за шею и, безжалостно сдавив ему горло, сорвал с головы. Зверь яростно извивался в его хватке. Он был сильнее и податливее, чем могла бы быть любая крыса, он извивался, изгибался и извивался с такой потрясающей силой, что он едва мог удерживать его. Он запутался в драпировке. Как-то запутался. Господи. Мушка на Heckler & Koch была не слишком заметной, чуть больше комочка, но она зацеплялась за гильзу так же надежно, как рыболовный крючок. Влажное гортанное рычание вырвалось у мини-сородича, и он заскрежетал зубами, пытаясь укусить его за пальцы, стремясь снова вонзить в него когти. Со звуком, похожим на щелчок молнии, материал гильзы оторвался от прицела пистолета. Холодный, скользкий хвост существа обвился вокруг запястья Тома-ми, и ощущение от этого было настолько отталкивающим, что он подавился от отвращения. Он отчаянно вывернулся из-под запутавшейся драпировки и изо всех сил швырнул зверя, как будто сделал убийственную подачу в бейсбольном матче. Он услышал, как проклятая тварь завизжала, когда ее швырнули через всю комнату, а затем крик резко оборвался, когда она сильно ударилась о дальнюю стену, возможно, достаточно сильно, чтобы сломать позвоночник. Но он не видел, как она ударилась о штукатурку, потому что в процессе освобождения от драпировки он выдернул латунный стержень из опор, и вся конструкция - стержень и две панели из материала, тянущиеся шнуры - упала на него. Чертыхаясь, он сбросил с головы ослепительный капюшон из искусственной парчи и высвободился из завязок драпировки, чувствуя себя Гулливером, сопротивляющимся пленению в стране Лилипутии. Отвратительный мини-родственничек был скрючен на ковре у плинтуса в дальнем конце комнаты, рядом с дверью. На мгновение Томми показалось, что существо мертво или, по крайней мере, сильно оглушено. Но потом оно встряхнулось, сдвинулось с места. Выставив пистолет перед собой, Томми сделал шаг к незваному гостю, намереваясь прикончить его. Куча упавших штор поймала его в ловушку под ногами. Он споткнулся, потерял равновесие и рухнул на пол. Прижавшись левой щекой к ковру, он теперь находился в той же плоскости обзора, что и мини-родственник-убийца, хотя и с наклонной точки зрения. Его зрение на секунду затуманилось, когда он ударился головой об пол, но тут же прояснилось. Он смотрел на своего миниатюрного противника, который поднялся на ноги. Существо стояло прямо, как человек, волоча за собой шестидюймовый черный хвост, все еще одетое в лохмотья кукольной кожи, в которые оно пряталось, и по большей части скрытое ими. Снаружи гроза достигла крещендо, наполнив ночь более сильным шквалом молний и грома, чем до сих пор. Потолочный светильник и настольная лампа мигнули, но не погасли. Существо рванулось к Томми, белая хлопчатобумажная ткань развевалась, как изодранные знамена. Правая рука Томми была вытянута перед ним, и пистолет все еще был крепко зажат в его руке. Он поднял оружие примерно на четыре дюйма от пола, взвел курок и быстро выстрелил два раза подряд. Одна из пуль, должно быть, попала в мини-кина, потому что он слетел с ног. Он отлетел назад к стене, в которую Томми швырнул его ранее. Соответственно, пуля от патрона "Смит-и-Вессон" 40 калибра была для этого чудовища тем же, чем для человека был бы снаряд крупной боевой артиллерии; проклятая тварь должна была быть такой же опустошенной - мертвой, как и любой человек, получивший мощную минометную пулю в грудь. Он должен был быть разбит, разлетелся вдребезги. Вместо этого маленькая фигурка казалась неповрежденной. Распростертая в клубке конечностей и опаленной белой хлопчатобумажной ткани. сотрясаемая судорогами. Хвост судорожно скользит взад-вперед по полу. От него поднимаются струйки дыма. Но цел. Томми поднял свою пульсирующую голову, чтобы лучше рассмотреть. Он не увидел никаких брызг крови ни на ковре, ни на стене. Ни одной капли. Зверь перестал дрожать и перекатился на спину. Затем он сел и вздохнул. Вздох был не от усталости, а от удовольствия, как будто получить пулю в упор в грудь было интересным и отрадным опытом. Томми приподнялся на колени. В другом конце офиса мини-кин положил свои черно-желтые пятнистые ручки на обожженное, дымящееся брюшко. Нет, на самом деле он запустил руку себе в брюшко, порылся когтями и вырвал что-то из себя. Даже с расстояния пятнадцати футов Томми был почти уверен, что бугристый предмет в руках зверя был деформированной пулей от патрона 40-го калибра. Мини-родственник отбросил кусок свинца в сторону. Пошатываясь, со слабыми коленями, слегка подташнивая, Томми поднялся на ноги. Он пощупал кожу головы, где все еще болели колотые раны от когтей зверя. Когда он проверил кончики пальцев, то увидел только крошечные точки крови. Он не был серьезно ранен. Пока. Его противник тоже поднялся на ноги. Хотя он был в семь раз выше мини-кина и, возможно, в тридцать раз тяжелее, Томми был так напуган, что ему казалось, будто он сейчас описается в штаны. Чип Нгуен, прожженный детектив, никогда бы не потерял контроль над собой таким образом, не унизил себя до такой степени, но Томми Фану больше было наплевать на то, что сделает Чип Нгуен. Чип Нгуен был идиотом, любителем виски, который слишком верил в оружие, боевые искусства и жесткие разговоры. Самый точно выполненный и мощно поставленный удар ногой по тхэквондо не остановил бы сверхъестественно ожившую куклу дьявола, которая могла бы получить пулю 40 калибра в живот и продолжать тикать. Теперь это была неоспоримая истина. Не ту правду, которую вы услышали бы в вечерних новостях или прочитали в газете. Это не та истина, которой учили в школе или церкви. Это не та истина, которая была бы признана Карлом Саганом или научным истеблишментом. Тем не менее, с точки зрения Томми, это правда, даже если единственным форумом, который мог бы сообщить об этом, была газетенка вроде the National Enquirer в статье о зловещем росте демонического присутствия в наш апокалиптический век и неизбежной предстоящей битве между Воплощением сатаны и Святым Элвисом накануне нового тысячелетия. Направив P7 на мини-кина, Томми почувствовал, как в нем закипает безумный смех, но он подавил его. Он не был сумасшедшим. Он преодолел этот страх. Должно быть, сам Бог сошел с ума, а вселенная - сумасшедший дом, если Он оставил место в Творении для чего-то вроде этого хищного гремлина в обличье тряпичной куклы. Если мини-родственник был сверхъестественным существом, как это казалось, сопротивление ему могло быть глупым и бессмысленным, но Томми не мог отбросить пистолет в сторону, обнажить горло и ждать смертельного укуса. По крайней мере, пуля из пистолета сбила тварь с ног и временно оглушила. Возможно, он и не сможет убить ее из пистолета, но, по крайней мере, сможет отразить нападение. Пока у него не закончились боеприпасы. Он произвел три выстрела. Один, когда эта штука упала с портьерного стержня ему на голову. Еще два, когда он лежал на полу. В магазине на тринадцать патронов оставалось десять. А в шкафу в его спальне была коробка с патронами, которая позволила бы выиграть больше времени, если бы он смог до нее добраться. Кукольное создание склонило набок свою завернутую в тряпки голову и уставилось на него свирепым зеленым голодным взглядом. Полоски ваты, свисающие с его лица, были похожи на белые дреды. До сих пор стрельба, вероятно, была в значительной степени замаскирована раскатами грома. Однако в конце концов соседи в этом мирном городе Ирвине поймут, что по соседству идет битва, и вызовут полицию. Кукла-существо зашипело на него. Боже милостивый, что это такое - Выяснение отношений в загоне "Сумеречная зона"? Когда прибудет полиция, ему придется рассказать им, что происходит, хотя это будет звучать как иллюстрация к параноидальному слабоумию. Тогда мини-родственничек либо нагло раскрылся бы, и весь остальной мир погрузился бы в этот кошмар вместе с Томми - либо хитрый маленький демон спрятался бы и позволил полиции перевести своего буйствующего подопечного в комнату без окон, но хорошо освещенную, с резиновыми обоями. В этот момент Томми было почти все равно, какой из двух сценариев разыграется. В любом случае непосредственный ужас закончился бы, и он смог бы не описаться в штаны. У него было бы время перевести дыхание, подумать об этом, возможно, даже придумать объяснение тому, что здесь произошло, - хотя это казалось не более вероятным, чем то, что он пришел к пониманию смысла жизни. Дьявол снова зашипел. Томми пришла в голову новая возможность, и она не была хорошей. Возможно, ненавистная маленькая тварь тайно последует за ним в психиатрическое отделение и продолжит мучить его там до конца его измученной жизни, умело избегая попадаться на глаза врачам и обслуживающему персоналу. Вместо того, чтобы снова броситься в атаку, мини-кин резко метнулся к дивану, который все еще стоял в стороне от стены, где Томми оставил его во время обыска. Держа пистолет в прицеле, Томми следил за существом, но не смог отследить его достаточно близко, чтобы оправдать отказ от одного из оставшихся выстрелов. Тварь исчезла за диваном. Слегка приободренный отступлением противника, Томми осмелился надеяться, что пуля 40-го калибра все-таки нанесла какой-то урон, по крайней мере достаточный, чтобы заставить маленького зверька быть осторожным. Видя, как мини-кин убегает от него, он вновь обрел определенную точку зрения относительно неоспоримого преимущества размера, которым он наслаждался. К нему вернулась скромная доля утраченной уверенности. Томми осторожно пересек комнату, чтобы выглянуть из-за этого большого предмета мебели. Дальний конец дивана все еще касался стены, и он был встроен в пол, так что пространство за ним представляло собой V-образный тупик, но мини-кина там не было. Затем он увидел оторванные лоскуты ткани и рваную дыру в обивке. Существо зарылось в диван и теперь пряталось внутри него. Почему? Зачем спрашивать "почему"? С того момента, как на лице куклы разошлись швы и первый чудовищный глаз моргнул на него сквозь прореху в ткани, Томми перестал задаваться вопросами "почему". Они больше подходили для разумной вселенной, где правила логика, а не для этого места, в котором он сейчас находился. Главный вопрос сейчас заключался в том, как - как он мог остановить зверя, как он мог спасти себя? И он также должен был спросить, что дальше? Даже если полная иррациональность этих событий не позволяла предвидеть, к чему приведет ночь до рассвета, он должен был попытаться разгадать цель, стоящую за куклой, ход сюжета. КРАЙНИЙ СРОК - РАССВЕТ. Он вообще не понял этого сообщения. Что за тупик, ради Бога? Кто его установил? Что ему нужно было сделать, чтобы уложиться в срок? ТИК-ТАК. О, он понял это сообщение достаточно хорошо. Время было на исходе. Ночь пролетала так же быстро, как на улице лил дождь, и если он не возьмет себя в руки, то его поджарят еще до восхода солнца. ТИК-ТАК. Тост за голодных мини-родственников. ТИК-ТАК. Жуй, жуй. Хруст, хруст. У него кружилась голова - и не только потому, что он сильно ударился ею об пол, когда падал. Он обошел диван, изучая его на ходу. Огонь. Возможно, ревущий огонь мог бы дать лучшие результаты, чем пуля. Пока существо строило гнездо - или занималось тем, что оно там, черт возьми, делало, - Томми мог прокрасться в гараж, выкачать кварту бензина из "Корветта", взять пачку спичек из ящика на кухне и вернуться, чтобы поджечь диван. Нет. Нет, это заняло бы слишком много времени. Отвратительный маленький крипозоид понял бы, что он ушел, и когда он вернулся, твари, вероятно, уже не было бы внутри дивана. Теперь мини-кин вел себя тихо, что не означало, что он решил вздремнуть. Он что-то замышлял. Томми тоже нужно было что-то замышлять. Отчаянно. Думай, думай. Из-за светло-бежевого ковра Томми держал одну банку пятновыводителя внизу, а другую наверху, в главной ванной комнате, чтобы иметь возможность ликвидировать случайное разлитое пепси - или что-то еще - до того, как оно превратится в стойкое пятно. В банке содержалась примерно пинта жидкости, а на этикетке жирными красными буквами было написано "легковоспламеняющаяся". легковоспламеняющийся. У этого было приятное звучание. легковоспламеняющийся, чрезвычайно легковоспламеняющийся, впечатляюще легковоспламеняющийся, взрывоопасный - нет слов в английском языке, которые звучали бы слаще, чем эти. А в очаге маленького камина в главной спальне стояла бутановая спичка, работавшая от батареи, с помощью которой он мог зажечь газ под керамическими поленьями. Он должен быть в состоянии выйти из офиса, схватить пятновыводитель, выдернуть спичку из камина и вернуться сюда через минуту, может быть, меньше. Одну минуту. Даже такой умной, какой она казалась, мини-семья, вероятно, не поняла бы, что Томми отсутствовал в комнате на это короткое время. Итак, кто теперь будет произносить тосты? Томми улыбнулся при этой мысли. Из глубины обитых тканью покоев таинственного существа донесся скрип, а затем резкий звон. Томми вздрогнул - и улыбка исчезла с его лица. Зверь снова замолчал. Да, он что-то замышлял. Но что? Если Томми достанет пятновыводитель и подожжет диван, пламя перекинется на ковер и быстро перекинется на стены. Дом может сгореть дотла, даже если он позвонит в пожарную службу сразу после того, как устроит пожар. Конечно, он был полностью застрахован, но страховая компания отказалась бы платить, если бы возникло подозрение на поджог. Начальник пожарной охраны, вероятно, провел бы расследование и обнаружил бы следы ускорителя - пятновыводителя - в обломках. Томми никогда не смог бы убедить их, что он устроил пожар в целях самообороны. Тем не менее, он собирался тихонько открыть дверь, выйти в коридор, сбегать за баллончиком с пятновыводителем и рискнуть... Из логова мини-кина донесся звук рвущейся ткани, и одна из подушек сиденья была сбита чудовищем, когда оно оторвалось от дивана прямо перед Томми. В темной костлявой руке он держал шестидюймовую сломанную пружину сиденья: спираль из блестящей стальной проволоки толщиной в восемь дюймов. Завизжав от ярости и бессмысленной ненависти, его пронзительный голос был таким же пронзительным, как электронные колебания, существо спрыгнуло с дивана и бросилось на Томми с такой силой и скоростью, что, казалось, почти летит. Он отпрянул с ее пути, рефлекторно выстрелив - и впустую потратив - еще один патрон из Р7. В конце концов, зверь не атаковал. Выпад был обманным маневром. Он упал на ковер и пронесся мимо Томми, через офис, завернул за угол стола и скрылся из виду, двигаясь по крайней мере так же быстро, как крыса, хотя и бегал на задних лапах, как человек. Томми погнался за ним, надеясь обогнать его, приставить дуло "Хеклер энд Кох" к его голове и выпустить одну-две-три пули с нулевой дистанции, размозжить ему мозг, если, конечно, у него действительно были мозги, потому что, возможно, это опустошило бы его так, как не смогла сделать одна пуля в живот. Когда Томми последовал за мини-кином вокруг стола, он обнаружил его у электрической розетки, оглядываясь назад и глядя на него снизу вверх. Казалось, что существо ухмыляется сквозь свою тряпичную маску, когда оно вставляло стальную пружину в гнездо. Напряжение хлынуло через голую сталь - трескучий щелчок - и снаружи, в блоке предохранителей, сработал выключатель, и все лампы погасли, за исключением дождя золотых и голубых искр, каскадом осыпавших мини-кин. Однако этот фейерверк длился всего мгновение, а затем комнату окутала тьма. ТРИ Ослабленный расстоянием и отфильтрованный деревьями, желтоватый свет уличных фонарей едва касался окон. Капли дождя стекали по стеклу, переливаясь несколькими тускло-медными отблесками, но ни один из этих лучей не проникал в комнату. Томми застыл от шока, фактически ослеп, не мог ничего видеть в комнате и старался не замечать страшных образов, которые рисовало ему воображение. Единственными звуками были стук дождя по крыше и завывание ветра в карнизах. Несомненно, кукла была живой. Электричество подействовало на нее не больше, чем пуля 40-го калибра в средней части тела. Томми сжимал P7 так, словно тот обладал магической силой и мог защитить его от всех известных и неизвестных ужасов вселенной, будь то физических или духовных. Фактически, оружие было бесполезно для него в этой густой темноте. Он не мог оглушить мини-кина метким выстрелом, если не мог его видеть. Он предположил, что к этому времени оно уже отбросило скрученный кусок стальной пружины и отвернулось от электрической розетки. Должно быть, оно стоит перед ним в полумраке. ухмыляясь сквозь свои лохмотья мумии. Возможно, ему следует открыть огонь, сделать все девять выстрелов, оставшихся в магазине, целясь в ту область, где находилось существо, когда погас свет. Ради Бога, он был почти уверен, что ему повезет в одном или двух раундах из девяти, даже если он не был никаким Чипом Нгуеном. Пока мини-родственничек был оглушен и дергался, Томми мог выбежать в коридор второго этажа, захлопнуть за собой дверь, перепрыгивая через две ступеньки за раз, и выбраться из дома. Он не знал, что, черт возьми, будет делать после этого, куда пойдет этой дождливой ночью, к кому обратится за помощью. Все, что он знал, это то, что для того, чтобы иметь хоть какой-то шанс выжить, он должен был сбежать из этого места. Ему не хотелось нажимать на спусковой крючок и разряжать пистолет. Если бы он не оглушил мини-кина выстрелом вслепую, тот никогда бы не добрался до двери. Оно хватало его, взбиралось по ноге и спине с быстротой сороконожки, кусало за затылок, подбиралось к горлу и вгрызалось в сонную артерию, пока он безрезультатно размахивал руками, или карабкалось прямо по его голове, намереваясь выколоть ему глаза. На этот раз он не просто позволил своему воображению увлечь его. Он мог отчетливо ощущать намерения существа, как будто на каком-то уровне находился с ним в экстрасенсорном контакте. Если нападение произойдет после того, как магазин пистолета опустеет, Томми запаникует, споткнется, врежется в мебель, упадет. Как только он упадет, у него уже никогда не будет шанса снова подняться на ноги. Лучше поберечь боеприпасы. Он отступил на шаг, два, но затем остановился, охваченный ужасной уверенностью, что маленький зверек, в конце концов, был не перед ним, где он был, когда погас свет, а позади него. Оно кружило вокруг него, пока он колебался; теперь оно подкрадывалось ближе. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он направил пистолет в сторону предполагаемой угрозы. Он стоял лицом к той части комнаты, которая была еще чернее, чем та, где были окна. С таким же успехом он мог плыть по течению на самом дальнем пустом краю Вселенной, куда еще не распространились материя и энергия творения. Он затаил дыхание. Он прислушался, но не смог расслышать мини-кина. Только дождь. Дождь. грохочущий дождь. Больше всего его напугал незваный гость, не его чудовищная и чуждая внешность, не его жестокая враждебность, не его физическая прыткость или скорость, не его размеры, подобные размерам грызунов, которые вызывали первобытные страхи, и даже не фундаментальная тайна самого его существования. От чего по спине Томми пробежали мурашки и на нем выступил еще больший холодный пот, так это от нового осознания того, что это существо обладает высоким интеллектом. Первоначально он предполагал, что имеет дело с животным, неизвестным и умным зверем, но, тем не менее, это был зверь. Однако, когда оно воткнуло стальную спираль в электрическую розетку, обнаружилась сложная и пугающая природа. Чтобы превратить простую диванную пружину в незаменимый инструмент, чтобы достаточно хорошо понимать электрическую систему дома, чтобы отключить офисную сеть, зверь был не только способен думать, но и обладал сложными знаниями, которые не под силу приобрести ни одному простому животному. Худшее, что мог сделать Томми, - это довериться своим собственным животным инстинктам, когда его противник преследовал его с помощью холодного разума и логических рассуждений. Иногда олень действительно ускользал от стрелка с помощью естественных уловок, да, но гораздо чаще более высокий интеллект давал охотнику-человеку преимущество, которое олень никогда не мог надеяться преодолеть. Поэтому он должен тщательно продумывать каждый ход, прежде чем сделать его. В противном случае он был обречен. Возможно, он все равно обречен. Это больше не было охотой на крыс. Стратегическое наложение темноты мини-кланом показало, что это было состязание между равными. Или, по крайней мере, Томми надеялся, что это было состязание равных, потому что если они не были равны, то, в конце концов, это была охота на крысу, и крысой был он. Выбрав темноту, это существо просто пыталось свести к минимуму преимущество Томми в размерах и угрозу пистолета - или оно получило собственное преимущество в темноте? Возможно, подобно кошке, он мог видеть ночью так же хорошо - или даже лучше - как и при дневном свете. Или, может быть, на манер ищейки, он мог бы выследить его по запаху. Если эта штука обладала как высшим интеллектом человека, так и более острыми чувствами животного, Томми был облажан. ‘ Чего ты хочешь? ’ спросил он вслух. Он бы не удивился, если бы ответил тихий шепчущий голос. На самом деле, он почти надеялся, что тот заговорит с ним. Говорило ли оно или только шипело, его ответ выдал бы его местоположение - возможно, даже достаточно четко, чтобы позволить ему открыть огонь. ‘Почему я?’ - спросил он. Мини-родственничек не издавал ни звука. Томми был бы поражен, если бы такое существо однажды выползло из-под дерева или вылезло из норы на заднем дворе. Он мог предположить, что это существо внеземного происхождения или что оно сбежало из секретной лаборатории генной инженерии, где ученый с дефицитом совести усердно работал над биологическим оружием. Он видел все применимые фильмы ужасов: у него были необходимые предпосылки для подобных размышлений. Но насколько более удивительно, что эта вещь была положена на порог его дома в виде почти безликой тряпичной куклы, из которой она либо лопнула, либо быстро преобразилась. Он никогда не видел ни одного фильма, который мог бы дать ему адекватное объяснение этому. Медленно раскачивая "Хеклер энд Кох" из стороны в сторону, он снова попытался добиться от крошечного нарушителя ясного ответа: ‘Кто ты такой?’ Мини-кин в своей оригинальной белой хлопчатобумажной оболочке, конечно, наводил на мысль о вуду, но кукла вуду совсем не походила на это существо. Кукла вуду была просто грубым фетишем, считавшимся обладающим магической силой, сделанным по образу человека, которому предназначалось причинить вред, украшенным прядью его волос, или несколькими обрезками его ногтей, или каплей его крови. Будучи свято убежденным, что любой ущерб, нанесенный фетишу, постигнет и реального человека, мучитель затем утыкал его булавками, или сжигал, или "топил" в ведре с водой, но на самом деле кукла никогда не была одушевленной. Оно никогда не появлялось на пороге намеченной жертвы, чтобы терзать и нападать на нее. Тем не менее, в полумраке и непрекращающемся стуке дождя Томми спросил: ‘Вуду?’ Было ли это вуду или нет, самое важное, что ему предстояло узнать, - это кто сделал куклу. Кто-то разрезал ножницами хлопчатобумажную ткань и сшил ее в форме пряничного человечка, а кто-то набил пустую форму веществом, которое на ощупь напоминало песок, но оказалось намного более странным, чем песок. Его злейшим врагом был кукольник, а не тварь, которая его преследовала. Он никогда не собирался находить кукольника, ожидая, пока мини-родственник сделает следующий ход. Источником решений было действие, а не реакция. Поскольку он установил диалог с маленьким зверьком, даже если каждый его ответ был выбором не отвечать, Томми был более уверен, чем когда-либо с тех пор, как почувствовал, как насекомоподобное биение сердца существа бьется у него под большим пальцем. Он был писателем, поэтому использование слов давало ему успокаивающее чувство контроля. Возможно, вопросы, которые он бросал в темноту, уменьшали уверенность мини-родственника прямо пропорционально тому, насколько они увеличивали его собственную. Если его вопросы сформулированы четко и произнесены авторитетно, они могут убедить зверя в том, что его жертва его не боится и вряд ли ее будет легко одолеть. Во всяком случае, он был уверен, что так оно и есть. Его стратегия была сродни той, которую он использовал бы, столкнувшись с рычащей собакой: не показывать страха. К сожалению, он уже проявил больше, чем небольшой страх, поэтому ему нужно было восстановить свой имидж. Он хотел бы перестать потеть; ему было интересно, чувствует ли эта тварь запах его пота. За своей броней убедительных вопросов он нашел в себе мужество двинуться к центру стены напротив окон, где должна была быть дверь: ‘Кто ты такой, черт возьми? Какое право ты имеешь входить в мой дом? Кто тебя заставил, оставил на крыльце, позвонил в звонок?’ Томми налетел на дверь, нащупал ручку, нашел ее - и мини-родственнички по-прежнему не нападали. Когда он рывком открыл дверь, то обнаружил, что свет также выключен в холле наверху, который соединялся с его кабинетом. На первом этаже горели лампы, а на лестнице поднимался бледный свет. Когда Томми переступил порог, выходя из офиса, мини-кин выстрелил ему между ног. Сначала он этого не заметил, но услышал шипение и почувствовал, как он задел его джинсы. Он ударил ногой, промахнулся, ударил снова. Звук бега и рычание показали, что существо удаляется от него. Быстро. На верхней площадке лестницы его силуэт вырисовался на фоне восходящего солнца. Он повернулся и уставился на него своими лучистыми зелеными глазами. Томми взвел курок пистолета P7. Обвитый тряпьем мини-родственничек поднял корявый кулак, потряс им и вызывающе завизжал. Его крик был тихим, но пронзительным и совершенно не похожим ни на какой другой голос на земле. Томми прицелился. Существо сбежало по лестнице и скрылось из виду прежде, чем Томми успел выстрелить. Он был удивлен, что зверь убегает от него, а затем почувствовал облегчение. Пистолет и его новая стратегия не показывать страха, казалось, заставили зверя передумать. Однако так же быстро, как удивление сменилось облегчением, облегчение теперь сменилось тревогой. В полумраке и на расстоянии он не мог быть уверен, но ему показалось, что существо все еще держало шестидюймовый кусок пружинящей стали, но не в кулаке, который оно подняло, а в руке, вытянутой вдоль бока. ‘О, черт’. Его новообретенная уверенность быстро улетучивалась, и Томми побежал к лестнице. Мини-кина не было видно. Томми спустился по ступенькам, перепрыгивая через две за раз. Он чуть не упал на площадке, схватился за стойку перил, чтобы сохранить равновесие, и увидел, что нижние ступени тоже пусты. Движение привлекло его внимание. Мини-кин промчался через маленькое фойе и исчез в гостиной. Томми понял, что ему следовало пойти в хозяйскую спальню за фонариком в ящике прикроватной тумбочки. Возвращаться за ним было слишком поздно. Если он не будет действовать быстро, то окажется во все более невыносимом положении: либо запертый в кромешной тьме дома, где все электрические цепи были отключены, либо загнанный пешком в шторм, где мини-родственники могли неоднократно атаковать и отступать под покровом темноты и дождя. Хотя существо было лишь на малую долю таким же сильным, как он, его сверхъестественная упругость и маниакальная неумолимость компенсировали сравнительную физическую слабость. Это было не просто притворство бесстрашия, как притворялся Томми, когда выходил из своего офиса. Хотя существо имело лилипутские размеры, его безрассудная уверенность была неподдельной; оно ожидало победы, погони за ним, чтобы заполучить его. Чертыхаясь, Томми помчался вниз по последнему пролету. Когда он слетел с нижней ступеньки, то услышал сильный треск-щелчок, и в гостиной и фойе погас свет. Он повернул направо, в столовую. Люстра из латуни и молочного стекла отбрасывала приятный свет на полированную поверхность кленового стола. Он мельком увидел себя в зеркале в богато украшенной раме над буфетом. Его волосы были растрепаны. Глаза были широко раскрыты, белки виднелись повсюду. Он выглядел сумасшедшим. Когда Томми протиснулся через вращающуюся дверь на кухню, мини-кин взвизгнул у него за спиной. Снова раздался знакомый звук электрической дуги, и в столовой погас свет. К счастью, освещение на кухне было подключено по другой схеме, чем в столовой. Лампы дневного света над головой все еще горели. Он сорвал ключи от машины с вешалки. Они зазвенели, и хотя их звон был ровным, немузыкальным и совершенно непохожим на колокольный звон, Томми это напомнило колокола, которые звонили в церкви во время мессы. По моей вине, по моей вине, по моей самой тяжкой вине. На мгновение он почувствовал себя не потенциальной жертвой, которой он был, а, вместо этого, ощутил ужасный груз вины, как будто чрезвычайная неприятность, обрушившаяся на него этой ночью, была вызвана им самим и была просто тем, чего он заслуживал. Простые поворотные петли на двери в столовую поворачивались так плавно, что даже десятидюймовый мини-кин смог протиснуться на кухню следом за Томми. Со звоном ключей в руке, с запоминающимся ароматом благовоний, таким же сильным и сладким, каким он был всегда, когда он служил служкой при алтаре, он не осмеливался остановиться и оглянуться, но слышал, как крошечные когтистые лапки существа щелкают-щелкают-щелкают по кафельному полу. Он вошел в прачечную и захлопнул за собой дверь, прежде чем существо успело последовать за ним. Замка нет. Это не имело значения. Мини-кин не смог бы подняться и повернуть ручку с другой стороны. Он не мог следовать за ним дальше. Как только Томми отвернулся от двери, в прачечной погас свет. Должно быть, он включен в ту же цепь, что и на кухне, которую существо, очевидно, только что замкнуло. Он ощупью двинулся вперед сквозь темноту. В конце этого небольшого прямоугольного помещения, за стиральной машиной и сушилкой, напротив двери, которую он только что закрыл, находилась дверь, ведущая в гараж. С этой стороны замок закрывался на засов с поворотом большим пальцем. В гараже все еще горел свет. С этой стороны засов на двери прачечной можно было открыть только ключом. Он не видел смысла тратить время на то, чтобы запереть ее. Большая дверь над головой начала с грохотом подниматься, когда Томми нажал на выключатель на стене, и штормовой ветер завыл, как свора собак, в расширяющемся пространстве внизу. Он поспешно обогнул Corvette со стороны водителя. Огни гаража погасли, и откидная дверь перестала подниматься, хотя все еще наполовину загораживала выезд. Нет. Мини-кин не мог проникнуть через две закрытые двери в гараж, чтобы вызвать короткое замыкание. И у него не было времени выбежать из дома, найти электрощиток, взобраться по кабелепроводу на стене, открыть блок предохранителей и отключить выключатель. И все же гараж был черным, как самое темное полушарие какой-то странной луны, никогда не освещавшееся солнцем. И откатная дверь была приоткрыта лишь наполовину. Возможно, из-за шторма по всей округе пропало электричество. Томми отчаянно шарил лапой в темноте над головой, пока не нащупал болтающуюся цепь, которая отсоединяла гаражную дверь от электродвигателя, приводившего ее в действие. Все еще сжимая пистолет, он бросился к двери и вручную толкнул ее, полностью открыв. Шумный порыв ноябрьского ветра швырнул ему в лицо капли холодного дождя. От дневного спокойствия не осталось и следа. Температура упала по меньшей мере на двадцать градусов с тех пор, как он покинул дилерский центр Corvette на своей новой машине и направился на юг вдоль побережья. Он ожидал увидеть мини-кина на подъездной дорожке с горящими зелеными глазами, но натриево-желтая морось от ближайшего уличного фонаря показала, что твари там нет. На другой стороне улицы в окнах других домов светились теплые приветливые огни. То же самое было и в домах слева и справа от его собственного. Отключение электричества в его гараже не имело никакого отношения к шторму. Он никогда по-настоящему не верил, что это так. Хотя он был уверен, что на него нападут прежде, чем он доберется до Corvette, он сел за руль и захлопнул дверцу, не столкнувшись с mini-kin. Он положил пистолет на пассажирское сиденье, в пределах легкой досягаемости. Он сжимал оружие так отчаянно и так долго, что его правая рука оставалась скрюченной по форме. Ему пришлось сосредоточиться на том, чтобы согнуть наполовину онемевшие пальцы, чтобы расслабить их и снова использовать. Двигатель завелся без колебаний. Свет фар упал на заднюю стену гаража, осветив верстак, аккуратно разложенные инструменты, классную вывеску станции технического обслуживания Shell сорокалетней давности и плакат в рамке с Джимми Дином, прислонившимся к Mercury 1949 года выпуска, на котором он ездил в Rebel Without a Cause. Выезжая задним ходом из гаража, Томми ожидал, что mini-kin свалится со стропил на паутине собственного изготовления прямо на лобовое стекло. Все еще в значительной степени скрытое все более грязной и рваной тканью, которая была кожей в кукольной фазе, существо казалось частично рептилией, с чешуей и глазами змеи, но Томми заметил в нем также качества насекомого, черты и возможности которого еще не раскрылись полностью. Он выехал задним ходом на подъездную дорожку, под потоки дождя, включил дворники на лобовом стекле и выехал на улицу, оставив дверь гаража открытой, а другие двери незапертыми. В худшем случае, что может попасть в дом во время его отсутствия? Бездомная кошка или собака? Может быть, грабитель? Пара недалеких, накачанных наркотиками подростков с баллончиком красной краски и вандализмом на уме? После побега от куклы-дьявола Томми был готов и мог расправиться с любым количеством обычных незваных гостей. Но когда он переключил "Корвет" на задний ход и отъехал от своего дома, его охватило тревожное предчувствие: я никогда больше не увижу это место. Он ехал слишком быстро для жилого района, почти летел, поднимая десятифутовые крылья белой воды, когда мчался по затопленному перекрестку, но не желал снижать скорость. Он чувствовал, что врата Ада распахнулись и что каждое существо из легиона чудовищ, вырывающихся из этих порталов, нацелено на одну и ту же добычу: Томми Фана. Возможно, было глупо верить в существование демонов, и уж точно глупо было верить - если они действительно существовали, - что он сможет убежать от них, обладая спортивной машиной мощностью в триста лошадиных сил. Тем не менее, он вел машину так, словно его преследовал сатана. Несколько минут спустя, на Юниверсити Драйв, проезжая мимо кампуса Калифорнийского университета в Ирвине, Томми понял, что каждые несколько секунд косится в зеркало заднего вида - как будто одной из машин, идущих далеко позади него по омытой дождем, обсаженной деревьями аллее, мог управлять mini-kin. абсурдность этой мысли была подобна удару молотка, который разбил некоторые цепи его тревоги, и он, наконец, ослабил нажим на акселератор. Все еще мокрый от холодного пота и косых струй дождя, которые били в открытую дверь гаража, Томми сильно дрожал. Он включил обогреватель машины. Он был наполовину ошеломлен, как будто доза ужаса, которую он принял, была сильнодействующим наркотиком с длительным наркотическим эффектом. Его мысли были затуманены. Он не мог сосредоточиться на том, что нужно было делать дальше, на решении, куда - и к кому - ему следует обратиться. Он хотел быть Чипом Нгуеном и жить в мире детективной литературы, где сверкающее оружие, крепкие кулаки и сардоническое остроумие всегда приводили к удовлетворительным решениям. Там, где мотивами противников были простые жадность, зависть и ревность. Там, где тоска была забавой, а веселая мизантропия была верным признаком высокого морального облика частного детектива. Где приступы алкогольного опьянения были скорее успокаивающими, чем удручающими. Где у злодеев, клянусь Богом, никогда не было змеиных глаз, или острых маленьких желтых зубов, или крысиных хвостов. Однако жить в мире Чипа было невозможно, поэтому Томми согласился немного вздремнуть. Он хотел съехать с дороги, лечь, свернуться калачиком в позе эмбриона и поспать несколько часов. Он был измотан. В конечностях чувствовалась слабость. Как будто земля внезапно начала вращаться с гораздо большей скоростью, чем раньше, более сильная гравитация давила на его разум и сердце. Несмотря на горячий воздух, струящийся из вентиляционных отверстий обогревателя, ему не становилось теплее. Озноб, охвативший его, исходил не от ноябрьской ночи или дождя; он поднимался глубоко внутри него. Ритмичный стук дворников убаюкивал его, и не раз он просыпался от своего рода сна наяву и обнаруживал, что находится в районе, отличающемся от того, который он помнил в последний раз. Он неустанно колесил по жилым улицам, как будто искал адрес друга, хотя каждый раз, когда он выходил из своего странного оцепенения, он никогда не оказывался на улице, где когда-либо жил кто-либо из его знакомых. Он понял, в чем дело. Он был хорошо образованным человеком с непоколебимо рациональной точкой зрения; он всегда предполагал, что может ясно видеть большую карту жизни и что он твердо держит обеими руками рычаги управления своей судьбой, уверенно двигаясь в будущее. Однако с того момента, как лопнули два черных шва и зеленый глаз уставился на него с разорванного лица куклы, его мир начал рушиться. Он рушился до сих пор. Забудьте великие законы физики, логику математики, трудноразрешимые истины биологии, за постижение которых он так упорно боролся, будучи студентом. Они все еще могли быть применимы, но объясняли недостаточно, уже нет. Когда-то он думал, что они объясняли все, но все, во что он верил, оказалось лишь половиной истории. Он был сбит с толку, растерян и подавлен, каким мог быть только убежденный рационалист, столкнувшийся с неопровержимыми доказательствами того, что во вселенной происходит нечто сверхъестественное. Он мог бы принять куклу дьявола с большим спокойствием, если бы все еще был во Вьетнаме, Стране Чаек и Лис, где разворачивались народные сказки его матери. В этом азиатском мире джунглей, прозрачных вод и голубых гор, похожих на миражи, было легче поверить в фантастику, такую как история мандарина по имени Ту Тук, который поднялся на гору Пхи Лай и на вершине нашел Страну Блаженства, где бессмертные жили в совершенном счастье и гармонии. Влажными ночами на берегах реки Меконг или Южно-Китайского моря воздух казался наполненным волшебством, которую Томми помнил даже спустя двадцать два года, и в том далеком месте можно было бы отдать должное рассказу о добром джинне медицины Тянь Тае и его летающей горе или истории о прекрасной Нхан Дип, неверной жене, которая после своей смерти вернулась на землю в виде первого в истории жужжащего облака комаров, сначала для того, чтобы досадить своему мужу, а затем и всему человечеству. Если бы Томми снова оказался во Вьетнаме - и вернулся в детство, - он, возможно, тоже смог бы поверить в кукол-дьяволов, хотя вьетнамские народные сказки, как правило, были мягкими по своей природе и в них не фигурировали монстры вроде визжащих острозубых мини-родственников. Но это были Соединенные Штаты Америки, страна свободных и отважных, страна Большого бизнеса и Большой науки, откуда люди летали на Луну и обратно, где были изобретены кино и телевидение, где впервые был расщеплен атом, где ученые быстро составляли карту генома человека, разрабатывали нанотехнологии и проливали свет на глубочайшие тайны бытия - где восемьдесят пять процентов граждан объявили себя глубоко религиозными, да, но где церковь посещали менее трех из десяти. Черт возьми, это была Америка, где вы могли решить любую проблему с помощью отвертки и гаечного ключа, или компьютера, или кулаков и пистолета, или, на худой конец, с помощью психотерапевта и двенадцатишаговой программы для достижения личного просветления и перемен. Отвертки, гаечные ключи, компьютеры, кулаки, пистолеты и психотерапевты не помогут ему справиться с мини-родственником, если он вернется к себе домой и обнаружит, что существо все еще здесь. И это будет там; в этом он не сомневался. Это будет ждать. Ему нужно было закончить свою работу. Это было послано, чтобы убить его. Томми не знал, как он мог быть так уверен в конечной цели мини-клана, но он знал, что то, что он интуитивно чувствовал, было правдой. Маленький убийца. Он все еще чувствовал слабую боль на языке, куда его уколол лист мелалеуки, принесенный ветром, когда открыл входную дверь своего дома и обнаружил куклу, лежащую на крыльце. Держа руль только левой рукой, он прижал правую к бедру. Ему не составило труда определить место, где булавка с черной эмалевой головкой пронзила его плоть. Две раны. Обе небольшие, но явно символические. И вот Томми ехал по Спайгласс драйв, ведя "корветт" вдоль хребтов, усеянных домами стоимостью в миллионы долларов, выходящими окнами на Ньюпорт-Бич, мимо изящных деревьев калифорнийского перца, трепещущих на ветру, и мысли его были столь же хаотичны, сколь бесцельна была его езда. С черного Тихого океана хлынули холодные потоки дождя, и, хотя сейчас они не могли коснуться его, они, казалось, вымыли из него уверенность и здравый смысл, оставив его вялым от сомнений и лихорадочным от суеверных предположений. Он хотел поехать в уютный дом своих родителей в Хантингтон-Бич, найти убежище в лоне своей семьи. Его мать была человеком, который, скорее всего, поверил бы его истории. Закон - не закон мужчин, а закон природы - требовал от матерей уметь распознавать правду, когда их дети рассказывают ее им, и быстро защищать их от неверия других. Если бы он посмотрел прямо в глаза своей матери и рассказал о кукле-дьяволе, она бы поняла, что он не лжет. Тогда он больше не был бы одинок в своем ужасе. Его мать убедит его отца, что угроза, хотя и диковинная, реальна, после чего его отец убедит двух братьев Томми и его сестру. Тогда их было бы шестеро - целая семья - противостоящая неестественной силе, которая послала к нему ненавистного мини-родственничка. Вместе они могли бы одержать победу, как когда-то одержали победу над коммунистами во Вьетнаме и над тайскими пиратами в Южно-Китайском море. Но вместо того, чтобы повернуть "Корвет" в сторону Хантингтон-Бич, Томми свернул налево на Эль-Капитан и поехал выше, в ночь и шторм. Он переходил с улицы на улицу через Спайгласс Хилл, мимо домов незнакомых людей, которые никогда в жизни не поверили бы ему, если бы он позвонил в их двери и рассказал им свою невероятную историю. Он неохотно шел к своим родителям из-за страха, что установил слишком большую эмоциональную дистанцию между ними и самим собой, чтобы гарантировать безоговорочное принятие, которое они когда-то оказали бы ему. Он может пробормотать историю о кукле-дьяволе только для того, чтобы увидеть, как неодобрительно скривится лицо его матери, и услышать, как она скажет: "Ты пьешь виски, как твой глупый детектив?" Никакого виски, мам. Я чувствую запах виски. Я выпил одну кружку пива. Одно пиво, скоро виски. Я не люблю виски. Ты носишь оружие в каждом кармане - По одному пистолету, мама. -води машину как сумасшедший маньяк, гоняйся за блондинками - Никаких блондинок. -пью виски, люблю только чай, потом удивляюсь, когда вижу демонов и драконов- Никаких драконов, мама. -демоны и призраки - Никаких призраков, мама. -демоны, драконы, призраки. Тебе лучше вернуться домой и остаться, Туонг. Томми. Лучше начни жить правильно, Туонг. Томми. Лучше перестань пить виски, как крутой парень, перестань всегда пытаться быть таким американцем, слишком американцем. Томми громко застонал от горя. Все еще позволяя воображаемому разговору прокручиваться у него в голове, он осторожно повел "Корвет" вокруг огромной ветки кораллового дерева, которую повалило во время шторма и перегородило половину улицы. Он решил не ехать домой в Хантингтон-Бич, потому что боялся, что, добравшись туда, обнаружит, что на самом деле это уже не дом. Затем, обнаружив, что он не принадлежит дому Фан совсем так, как когда-то принадлежал, и не имея возможности вернуться в свой собственный дом с привидениями в Ирвине, какое место он сможет назвать домом? Нигде. Он был бы бездомным в более глубоком смысле, чем те бродяги, которые бродят по улицам со всеми своими мирскими благами в тележке для покупок. Это было открытие, к которому он еще не был готов, даже если бы ему пришлось иметь дело с мини-родственниками в одиночку. Решив, что ему следует хотя бы позвонить матери, он поднял трубку автомобильного телефона. Но снова положил ее, не набирая ее номер. Автомобильные телефоны для больших шишек. Ты теперь большая шишка? Звонить и водить машину слишком опасно. Пистолет в одной руке, бутылка виски в другой, как ты вообще держишь телефон? Томми потянулся к пассажирскому сиденью и на мгновение положил правую руку на Heckler & Koch. Форма пистолета, ощущение божественной мощи, отлитой из стали, не успокоили его. Несколько минут спустя, после того как ритмичный стук дворников на ветровом щитке снова наполовину загипнотизировал его, он вышел из оцепенения и увидел, что находится на бульваре Макартура, в южной части Ньюпорт-Бич. Он ехал на запад в легком потоке машин. Согласно часам на приборной панели, было 10:26 вечера. Он не мог продолжать в том же духе, бесцельно ехать всю ночь, пока у него не закончится топливо. Будучи поглощенным своими мыслями, он мог стать настолько невнимательным, что его занесло на скользком от дождя тротуаре и он врезался в другую машину. В конце концов, он решил обратиться за помощью к семье, но не к своим матери и отцу. Он отправится к своему старшему и любимому брату Ги Минь Фану. Ги тоже сменил свое имя - на Фан Мин Ги, просто изменив порядок, чтобы фамилия стояла последней. Некоторое время он подумывал взять американское имя, как это сделал Томми, но передумал, чем заслужил симпатии их родителей, которые были слишком консервативны, чтобы самим брать новые имена. Джи Джи дал американские имена своим четверым детям - Хизер, Дженнифер, Кевин и Уэсли; однако маму с папой это устраивало, потому что все четверо родились в Соединенных Штатах. У старшего из трех братьев Фан, Тон Та, на восемь лет старше Томми, было пятеро детей, все родились в США, и у каждого из них было как вьетнамское, так и американское имя. Первенцем Тона была дочь, официальное имя которой было Мэри Ребекка, но которая также была известна как Ту-Ха. Дети Тона называли друг друга своими вьетнамскими именами, когда были рядом со своими бабушками и дедушками и другими старейшинами-традиционалистами, использовали свои американские имена, когда общались с друзьями своего возраста, и использовали оба имени со своими родителями, как того, казалось, требовала ситуация, но ни у кого из них не было кризиса идентичности. В дополнение к мучительной неспособности определить свою личность таким образом, который полностью удовлетворял бы его - и по сравнению со своими братьями - Томми страдал от кризиса потомства. У него их не было. Для его матери это было хуже, чем кризис; это была трагедия. Его родители все еще были достаточно старомодны, чтобы думать о детях не как о простой ответственности и не как о заложниках судьбы, а прежде всего как о богатстве, как о благословении. По их мнению, чем больше становится семья, тем больше у нее шансов выжить в мировых потрясениях и тем более успешной она неизбежно станет. В тридцать лет, неженатый, бездетный, без каких-либо перспектив - кроме перспективы успешной карьеры романиста, пишущего глупые истории о детективе-маньяке-алкоголике, - Томми подрывал мечты своих родителей о разросшейся фанской империи и безопасности, которую им обеспечивала одна лишь численность. Его брату Тону было шестнадцать, когда они бежали из Вьетнама, и он все еще был достаточно погряз в обычаях старого света, чтобы отчасти разделить разочарование старших фанов в Томми. Тон и Томми были достаточно близки как братья, но они никогда не были из тех братьев, которые одновременно были друзьями. Джи, с другой стороны, хотя и был на шесть лет старше Томми, был братом, другом и доверенным лицом - или когда-то был им, - и если кто-то в этом мире и выслушал бы историю о кукле-дьяволе честно, то это был бы Джи. Когда Томми пересекал Сан-Хуакин-Хиллз-роуд, менее чем в миле от шоссе Пасифик-Кост, он планировал самый простой маршрут на север, к семейной пекарне в Гарден-Гроув, где Джи руководил кладбищенской сменой, поэтому он не сразу отреагировал на странный шум, доносившийся из моторного отсека Corvette. Когда он, наконец, обратил на это внимание, то понял, что пару минут смутно осознавал шум на подсознательном уровне: за монотонным скрипом и стуком дворников на ветровом стекле скрывается мягкое дребезжание, шепчущий скрежет, как будто металл трется о металл. Наконец-то ему стало тепло. Он выключил обогреватель, чтобы лучше слышать звук. Что-то болталось… и работало все слабее. Нахмурившись, он склонился над рулем, внимательно прислушиваясь. Шум продолжался, низкий, но беспокоящий. Ему показалось, что он уловил в нем трудолюбие. Он почувствовал странную вибрацию половиц. Шум не стал громче, но вибрация усилилась. Томми взглянул в зеркало заднего вида. Сзади не было никакого движения, поэтому он убрал ногу с педали газа. По мере того как спортивный автомобиль постепенно снижал скорость с пятидесяти пяти до сорока миль в час, шум не уменьшался в зависимости от скорости, а продолжал нарастать. Обочина на его стороне шоссе была узкой, с уклоном, а за ним - темное поле или лощина, и Томми не хотел, чтобы его заставляли сворачивать здесь под слепящим ливнем. Библиотека Ньюпорт-Бич находилась неподалеку, выглядя пустынной в этот час, а огни высотных офисных зданий и отелей на Острове Моды вырисовывались чуть дальше сквозь серебристую пелену дождя, но, несмотря на то, что она находилась в оживленном коммерческом и жилом районе, этот участок бульвара Макартура был меньше бульваром, чем подразумевало его название, без тротуаров или уличных фонарей вдоль идущих на запад переулков. Он не был уверен, что сможет съехать с тротуара достаточно далеко, чтобы исключить риск быть сбитым боком - или того хуже - проезжающим транспортом. Внезапно шум прекратился. Вибрация тоже прекратилась. Ветта мурлыкала так же плавно, как машина мечты, какой она и должна была быть. Он неуверенно увеличил скорость. дребезжание и поскребывание не возобновились. Томми откинулся на спинку сиденья, выдыхая с трудом сдерживаемый вздох, с некоторым облегчением, но все еще обеспокоенный. Из-под капота донесся резкий звон, как будто металл ломался под огромным напряжением. Руль задрожал в руках Томми. Его сильно дернуло влево. ‘О Боже’. Движение по восточным полосам движения шло вверх. Две машины и фургон. В дождливую ночь они двигались не так быстро, как в лучшую погоду, но, тем не менее, приближались слишком быстро. Обеими руками Томми потянул руль вправо. Машина отреагировала - но вяло. Встречные машины начали сворачивать вправо, когда водители увидели, что он пересекает центральную линию. Не все из них могли уступить ему дорогу. Они были ограничены тротуаром и стеной из бетонных блоков, окружающей жилой комплекс. За катастрофическим звоном под капотом немедленно последовал грохот-писк-лязг-скрежет, который мгновенно перерос в какофонию. Томми подавил сильное желание вдавить педаль тормоза в пол, что могло бы бросить Corvette в смертельный штопор. Вместо этого он благоразумно сбавил скорость. С таким же успехом он мог бы стоять на педали обеими ногами, потому что у него не было тормозов. Нет. Ничего. молниеносно. Ноль. Никакой останавливающей силы вообще. И акселератор, казалось, застрял. Машина набирала скорость. ‘О Боже, нет’. Он вывернул руль с такой силой, что ему показалось, будто он вывихнет плечи. Наконец машина резко повернула обратно на западную полосу, где ей и положено быть. На восточных полосах движения бешеный свет фар на мокром асфальте отражал панику других водителей. Затем рулевое управление "Корвета" вообще отказало. Руль бесполезно крутился в его ноющих руках. Слава Богу, ‘ветте" снова не выехал на полосу встречного движения, а вылетел с шоссе на обочину, взметая гравий, который застучал по ходовой части. Томми отпустил крутящийся руль, прежде чем трение между ним и его ладонями могло обжечь кожу. Он закрыл лицо руками. Машина смяла небольшой дорожный знак департамента, прорвалась сквозь высокую траву и низкий кустарник и вылетела с насыпи. Она была в воздухе. Двигатель все еще орал, требуя ускорения. Томми пришла в голову безумная идея, что "Корвет" поплывет дальше, как самолет, поднимаясь, а не снижаясь, грациозно взмывая над группой пальм феникса на углу шоссе Макартура и Тихоокеанского побережья, затем над предприятиями и домами, расположенными в последних двух кварталах перед побережьем, через черные воды бескрайнего Тихого океана, прямо в шторм, в конце концов вверх-вверх-вверх, за пределы дождя и турбулентности, в спокойное царство тишины с вечностью звезд над головой и глубокими облаками внизу, с Японией далеко на западе, но растущей ближе. Если джинн медицины Тьен Тай мог облететь весь мир на своей собственной горе без двигателя, то, несомненно, сделать это было еще проще на Corvette мощностью в триста лошадиных сил при пяти тысячах оборотов в минуту. Он приближался к концу бульвара Макартура, когда съехал с набережной, и падение с шоссе здесь было не таким резким, как было бы, если бы он потерял управление всего четвертью мили назад. Тем не менее, будучи запущенным под углом, автомобиль находился в воздухе достаточно долго, чтобы слегка наклониться вправо; следовательно, он упал только на шины со стороны пассажира, одна из которых взорвалась. Ремни безопасности больно натянулись на груди Томми, не давая ему дышать. Он не осознавал, что у него открыт рот или что он кричит, пока его зубы не клацнули так сильно, что могли расколоть грецкий орех, как у Томми. Большой двигатель тоже перестал визжать при ударе, поэтому, когда "Корвет" покатился, он смог услышать устрашающий и знакомый визг "мини-кина". Пронзительный крик зверя доносился из моторного отсека через вентиляционные отверстия системы отопления. Радостный визг. С адским грохотом, сравнимым со звуком землетрясения силой 8,0 балла, сотрясающего фабрику по производству алюминиевых банок, спортивный автомобиль покатился. Многослойное стекло лобового стекла покрылось миллионом трещин и лопнуло, не причинив вреда, а автомобиль совершил один оборот и начал другой, после чего боковые стекла разлетелись вдребезги. Капот прогнулся со скрежетом, начал отрываться, но затем треснул, захрустел, перекрутился и застрял в моторном отсеке во время второго крена. После двух с четвертью оборотов Corvette, все еще светя одной фарой, наконец остановился со стороны пассажира. Или, может быть, было три. Он не был уверен. Он был встревожен, дезориентирован и испытывал такое головокружение, как будто провел последний час на американских горках. Водительская сторона автомобиля находилась там, где должна была быть крыша, и только подвесная сетка ремней безопасности не позволила ему упасть на пассажирское сиденье, которое теперь находилось там, где должен был быть пол. В относительной тишине после аварии Томми слышал собственное прерывистое дыхание, горячее тиканье перегретых деталей двигателя, звяканье падающих осколков стекла, свист охлаждающей жидкости под давлением, вытекающей через проколотый трубопровод, и барабанную дробь дождя по обломкам. Мини-родственник, однако, хранил молчание. Томми не обманывал себя, думая, что демон погиб в катастрофе. Он был жив, все в порядке, и нетерпеливо полз к нему через обломки. В любой момент она могла выбить вентиляционную решетку или пролезть внутрь через пустую раму лобового стекла, и в пределах разрушенной машины он не смог бы убежать от нее достаточно быстро, чтобы спастись. Пары бензина. Холодный ветер донес до него запах, который он меньше всего хотел бы чувствовать: терпкий запах паров бензина, такой сильный, что у него на мгновение перехватило дыхание. Аккумулятор все еще держал заряд. Вероятность короткого замыкания проводов, искры была слишком реальной. Томми не был уверен, какая участь хуже: когда шипящий мини-кин выцарапал ему глаза и перегрыз сонную артерию - или быть принесенным в жертву в машине своей мечты в тот самый день, когда он ее купил. По крайней мере, Джеймс Дин наслаждался своим Porsche Spyder в течение девяти дней, прежде чем погиб в нем. Несмотря на головокружение, Томми нашел кнопку отстегивания ремней безопасности. Держась одной рукой за руль, чтобы не упасть на пассажирское сиденье, он освободился от ремней. Томми нашел дверную ручку, которая, казалось, работала достаточно хорошо. Но замок был сломан или дверь была закручена, и как бы он ни напрягался, чертова штуковина не открывалась. Боковое стекло разбилось при столкновении, не оставив даже осколка стекла, застрявшего в раме. Холодный дождь лил через дыру, промочив Томми насквозь. Вытащив ноги из-под приборной панели, он повернулся, чтобы упереться ступнями в консоль переключения передач между сиденьями. Он просунул в окно голову, затем плечи и руки и выбрался из-под обломков. Он скатился с борта накренившегося "Корветта" в спутанную коричневую траву, пропитанную дождем, в холодную лужу, в грязь. Вонь бензина была сильнее, чем когда-либо. Поднявшись на ноги и неуверенно покачиваясь, он увидел, что машина проехала по участку голой земли, который был местом будущего торгового центра на весьма желанном углу бульвара Макартура и шоссе Пасифик Кост. В последние годы это поле использовалось как площадка для установки рождественских елок каждый декабрь, иногда как тыквенная грядка на Хэллоуин, но не служило никакой существенной коммерческой цели. Ему чертовски повезло, что было начало ноября и что он катил на машине по пустому полю, а не через радостно болтающие семьи в праздничном настроении. Поскольку Корвет был повернут на бок, он стоял рядом с ходовой частью. Из механических внутренностей машины мини-кин издал вопль ярости и потребности. Томми отшатнулся от машины, шлепая по очередной луже, и чуть не упал на задницу. Когда пронзительный вопль перешел в рычание, а затем в трудолюбивое ворчание, Томми услышал, как демон колотит - напрягается-царапает когтями, и металл заскрипел о металл. Он не мог разглядеть в темноте ходовую часть, но почувствовал, что мини-кин временно застрял в запутанных обломках и яростно пытается вырваться. Корпус Corvette из стекловолокна был в беспорядке. Машина его мечты потерпела полное фиаско. Ему повезло, что он выбрался невредимым. Утром, конечно, он был бы искалечен хлыстом и тысячью болей поменьше - если бы дожил до ночи. Крайний срок - рассвет. Тик-так. Он безумно гадал, сколько стоил час его недолгого владения. Семь тысяч долларов. Восемь тысяч? Он посмотрел на часы, пытаясь подсчитать, сколько часов прошло с тех пор, как он совершил покупку и получил ключи, но потом понял, что это не имеет значения. Это были всего лишь деньги. Что имело значение, так это выживание. Тик-так. Шевелись. Продолжайте двигаться. Когда он обошел переднюю часть опрокинутого автомобиля, проходя через луч единственного работающего головного света, он также не смог разглядеть моторный отсек, потому что капот вдавился в него. Но он слышал, как демон отчаянно бьется о стены своей тюрьмы. ‘Умри, будь ты проклят", - потребовал Томми. вдалеке кто-то закричал. Тряхнув головой, чтобы избавиться от оставшегося головокружения, Томми, моргая сквозь дождь, увидел, что на бульваре Макартур к югу, недалеко от того места, где он столкнул "Корвет" с проезжей части, остановились две машины. Человек с фонариком стоял на вершине невысокой насыпи примерно в восьмидесяти ярдах от нас. Парень позвал снова, но смысл его слов унес ветер. Движение замедлилось, и несколько машин даже остановились на шоссе Пасифик-Кост, хотя из них еще никто не выходил. Парень с фонариком начал спускаться с насыпи, подходя, чтобы предложить помощь. Томми поднял руку и энергично замахал, призывая доброго самаритянина поторопиться, прийти послушать вопящего демона, запертого в разбитом механизме, увидеть невозможную куклу собственными глазами, если ей удастся вырваться на свободу, поразиться ее существованию, стать свидетелем. Бензин, который, очевидно, был скоплен под днищем Corvette, воспламенился. Голубые и оранжевые языки пламени взметнулись высоко в ночь, испаряя падающий дождь. Огромная раскаленная рука огня ударила Томми с такой яростью, что у него защипало лицо, и он отшатнулся назад от силы удара. Взрыва не было, но жар был настолько сильным, что он наверняка загорелся бы в тот же миг, если бы его волосы и одежда не были насквозь промокшими. Из пойманного мини-сородича донесся неземной визг. У подножия набережной добрый самаритянин остановился, испуганный огнем. ‘Быстрее! Быстрее!’ крикнул Томми, хотя знал, что из-за шума дождя и ветра человек с фонариком не может услышать ни его, ни демона. С грохотом и треском, похожим на треск ломающейся кости, разбитый и горящий капот оторвался от моторного отсека и, пролетев мимо Томми, с грохотом, разбрасывая искры и дым, покатился к стенду с пальмами феникс. Подобно злобному джинну, выпущенному из лампы, мини-кин вылетел из пекла и приземлился вертикально в грязь, не более чем в десяти футах от Томми. Он был объят пламенем, но струящиеся плащи огня, сменившие белый тканевый саван, казалось, ничуть его не нарушали. Действительно, существо больше не вопило от бессмысленной ярости, но, казалось, было в восторге от пламени. Подняв руки над головой, словно радостно восклицая "аллилуйя", раскачиваясь, как будто в состоянии экстаза, он сосредоточил свое внимание не на Томми, а на своих собственных руках, которые, подобно сальным свечам на каком-то темном алтаре, струили голубой огонь. ‘ Больше, ’ недоверчиво выдохнул Томми. Невероятно, но существо выросло. Кукла на пороге его дома была около десяти дюймов в длину. Этот демон, восторженно раскачивающийся перед ним, был примерно восемнадцати дюймов ростом, почти вдвое больше, чем был, когда он в последний раз видел его несущимся через фойе в гостиную, чтобы вырубить свет. Кроме того, его ноги и руки стали толще, а тело тяжелее, чем раньше. Из-за маскирующего огня Томми не мог разглядеть деталей формы существа, хотя ему показалось, что он заметил зловеще заостренные выступы по всей длине его позвоночника, которых раньше там не было. Его спина казалась более сгорбленной, чем была раньше, и, возможно, его кисти стали непропорционально большими для длины его рук. Независимо от того, правильно он воспринял эти детали или нет, Томми был уверен, что не мог ошибиться относительно больших размеров зверя. Ожидая, что мини-кин зачахнет и разрушится во всепожирающем пламени, Томми был в опасном восторге от вида того, что вместо этого он процветает. ‘Это безумие", - пробормотал он. Падающий дождь захватил свет бешено прыгающего огня, перенося его в лужицы на земле, которые переливались, как лужицы тающих дублонов, и переливались тенью прыгающего мини-кина. Как он мог вырасти так быстро? И чтобы прибавить столько веса, ему потребовалось бы питание, топливо для лихорадочного роста. Что он съел? Добрый Самаритянин снова приближался, за дрожащим лучом своего фонарика, но он все еще был более чем в шестидесяти ярдах от нас. Горящий "Корвет" находился между ним и демоном, которого он не смог бы увидеть, пока не подошел практически вплотную к Томми. Что он съел? Невероятно, но мини-кин rhapsodic, казалось, увеличивался в размерах, даже когда из него вырывалось пламя. Томми начал медленно пятиться, охваченный острой необходимостью бежать, но неохотно поворачиваясь и убегая. Любое слишком резкое движение с его стороны может разрушить экстатическое очарование демона огнем и напомнить ему, что его добыча рядом. Парень с фонариком был в сорока ярдах от нас. Это был плотный мужчина в плаще с капюшоном, который развевался у него за спиной. Неуклюже пробираясь по лужам, поскальзываясь в грязи, он напоминал монаха в рясе. Внезапно Томми испугался за жизнь самаритянина. Сначала ему нужен был свидетель; но тогда он подумал, что мини-родственник погибнет в огне. Теперь он почувствовал, что свидетеля сюда не допустят. Он бы крикнул незнакомцу, чтобы тот держался подальше, даже рискуя привлечь внимание мини-родственничка, но вмешалась судьба, когда дождливую ночь разорвал выстрел, затем второй и третий. Очевидно, узнав характерный звук, коренастый незнакомец резко остановился в грязи. Он все еще был в тридцати ярдах от заминированной машины, так что он никак не мог видеть пылающего демона. Прогремел четвертый выстрел, затем пятый. В суматохе, пытаясь выбраться из "Корветта" после аварии, Томми не вспомнил о пистолете. Он все равно не смог бы его найти. Теперь от сильного жара боеприпасы детонировали. Вспомнив, что у него нет даже неадекватной защиты Heckler & Koch, Томми перестал пятиться от демона и застыл в дрожащей нерешительности. Хотя шторм промочил его насквозь, во рту у него было так же сухо, как выжженный солнцем песок на августовском пляже. Дождь смыл с него жгучую панику, и страх был подобен лихорадке, обжигающей лоб, глаза, суставы. Он повернулся и побежал, спасая свою жизнь. Он не знал, куда идет, не знал, есть ли у него хоть какая-то надежда спастись, но им двигал чистый инстинкт самосохранения. Возможно, он смог бы обогнать мини-кина в краткосрочной перспективе, но у него не было больших надежд на то, что он сможет оставаться вне пределов его досягаемости в течение следующих шести или семи часов, до рассвета. Оно росло. Становлюсь сильнее. Становлюсь все более грозным хищником. Тик-так. Грязь прилипла к спортивным ботинкам Томми. Путаница мертвой травы и ползучих лоз лантаны почти поймали его в ловушку, почти сбили с ног. Пальмовая ветвь, похожая на перо гигантской птицы, сорванная ветром, вынырнула из ночи и хлестнула его по лицу, пролетая мимо. Казалось, сама Природа вступила в заговор с мини-родственниками. Тик-так. Томми оглянулся через плечо и увидел, что пламя на "Корвете", хотя и ярко освещавшее ночь, начало утихать. Небольшой пожар, отмечавший горящего демона, угасал гораздо быстрее, чем пламя в машине, но зверь продолжал находиться в трансе и пока не бросался в погоню. Крайний срок - рассвет. Завтрашний восход солнца зависал там всего несколько минут по эту сторону вечности. Почти дойдя до улицы, Томми осмелился еще раз оглянуться сквозь скрывающую его серую завесу дождя. Пламя все еще вырывалось из мини-кина, но лишь урывками. По-видимому, большая часть бензина, которым было пропитано существо, сгорела. Осталось слишком мало огня - всего лишь желтые клочья, - чтобы Томми мог хорошо разглядеть существо: ровно настолько, чтобы быть уверенным, что оно снова пришло в движение и преследует его. Он преследовал меня не так быстро, как раньше, возможно, потому, что все еще был опьянен своим увлечением пламенем. Но, тем не менее, он приближался. Пересекши пустырь по диагонали, Томми добрался до угла Пасифик-Кост-хайвей и Авокадо-кадо-стрит, скользнул по последнему участку грязи, как конькобежец по замерзшему пруду, и рухнул с бордюра в воду глубиной по щиколотку, которая переполняла сточные канавы на перекрестке. Раздался автомобильный гудок. завизжали тормоза. Он не проверил движение по встречной полосе, потому что оглядывался через плечо, а затем наблюдал за коварной местностью впереди. Когда он удивленно поднял голову, там был удивительно яркий фургон Ford, сверкающий желто-красно-золотисто-оранжево-черно-зеленый, словно появившийся по волшебству - пуф! - из другого измерения. Ослепительный фургон остановился за мгновение до того, как Томми добрался до него, покачиваясь на рессорах, но он не смог удержаться и врезался в него на полном ходу. Он отскочил от крыла, развернулся к передней части автомобиля и упал на тротуар. ухватившись за фургон, он тут же поднялся с асфальта. Экстравагантная окраска была не психоделической, как показалось на первый взгляд, а скорее попыткой превратить фургон в музыкальный автомат в стиле ар-деко: изображения прыгающих газелей среди стилизованных пальмовых листьев, потоки светящихся серебряных пузырьков в полосах глянцевого черного и еще больше светящихся золотых пузырьков в полосах китайско-красного лака. Когда открылась водительская дверь, ночь наполнилась классической песней биг-бэнда Бенни Гудмена ‘Прыжок в час’. Когда Томми снова поднялся на ноги, рядом с ним появился водитель. Это была молодая женщина в белых туфлях, белой униформе медсестры и черной кожаной куртке. ‘Эй, с тобой все в порядке?’ ‘ Да, хорошо, ’ прохрипел Томми. ‘Ты действительно в порядке?’ ‘Да, конечно, оставь меня в покое’. Он покосился на залитое дождем пустое место. Мини-кин больше не горел, и мигающие красные аварийные огни в задней части фургона не проникали далеко в темноту. Томми не мог видеть, где находится существо, но он знал, что оно сокращает разрыв между ними, возможно, двигаясь вяло, но сокращая разрыв. ‘Иди", - сказал он ей, отмахиваясь одной рукой. Женщина настаивала: ‘Вы, должно быть...’ ‘Иди, поторопись’. ‘-больно. Я не могу...’ ‘Убирайся отсюда!’ - отчаянно сказал он, не желая ставить ее между собой и демоном. Он оттолкнулся от нее, намереваясь продолжить движение по всем шести полосам шоссе пасифик-Кост. На данный момент движения не было, за исключением нескольких автомобилей, которые остановились в полуквартале к югу, откуда их водители наблюдали за горящим Corvette. Женщина цепко вцепилась в него. ‘Это была ваша машина там, сзади?" ‘Господи, леди, это приближается!’ ‘Что сейчас будет?’ ‘Это!’ ‘Что?’ ‘Это!’ Он попытался вырваться из ее объятий. Она спросила: ‘Это был твой новый "Корвет"?" Он понял, что знает ее. белокурая официантка. Ранее этим вечером она подавала ему чизбургеры и картошку фри. Ресторан находился через это шоссе. Заведение закрылось на ночь. Она направлялась домой. И снова у Томми возникло странное ощущение, что он катается на бобслее судьбы, несется по огромному желобу навстречу какой-то судьбе, которую он даже не начинал понимать. ‘Тебе следует обратиться к врачу", - настаивала она. Он не собирался избавляться от нее. Когда прибудет мини-кин, ему не понадобится остроумие. Восемнадцать дюймов ростом и растет. Колючий гребень по всей длине позвоночника. Когти побольше, зубы покрупнее. Он разорвет ей горло, разорвет лицо. Ее тонкое горло. Ее прелестное личико. У Томми не было времени с ней спорить. ‘Хорошо, доктор, хорошо, заберите меня отсюда’. Держа его за руку, как будто он был дряхлым стариком, она повела его к пассажирской двери, которая находилась со стороны фургона, ближайшей к пустырю. ‘Веди эту гребаную штуковину!’ - потребовал он и, наконец, оторвался от нее. Томми подошел к пассажирской двери и распахнул ее, но официантка все еще стояла перед своим музыкальным автоматом, ошеломленная его вспышкой. ‘Двигайся, или мы оба умрем!’ - в отчаянии крикнул он. Он оглянулся на пустырь, ожидая, что мини-кин выскочит на него из темноты и дождя, но его еще не было, поэтому он забрался в "Форд". Женщина скользнула на водительское сиденье и захлопнула свою дверцу через мгновение после того, как Томми захлопнул свою. Выключив ‘Прыжок на час’, она спросила: ‘Что там произошло? Я видела, как ты стрелял с бульвара Макартура ...’ ‘Ты тупой, или глухой, или и то и другое вместе?’ - потребовал он ответа пронзительным и надтреснутым голосом. ‘Мы должны убираться отсюда немедленно!’ ‘Ты не имеешь права так со мной разговаривать", - сказала она тихо, но с явным гневом в ее кристально-голубых глазах. Потеряв дар речи от разочарования, Томми мог только бормотать. ‘Даже если тебе больно и расстроен, ты не можешь так со мной разговаривать. Это некрасиво’. Он выглянул в боковое окно на пустырь рядом с ними. Она сказала: ‘Я не выношу грубости’. Заставляя себя говорить более спокойно, Томми сказал: ‘Мне очень жаль’. - Похоже, ты не сожалеешь. ‘Ну, я такой и есть’. ‘Ну, ты так не говоришь’. Томми подумал, что, может быть, он убьет ее, а не будет ждать, пока это сделают мини-родственнички. ‘Мне искренне жаль", - сказал он. ‘Неужели?’ ‘Я искренне, по-настоящему сожалею’. ‘Так-то лучше’. ‘Ты можешь отвезти меня в больницу", - попросил он, просто чтобы заставить ее двигаться. ‘Конечно’. ‘Спасибо’. ‘пристегнись’. ‘Что?’ ‘Таков закон’. Ее волосы были медово-темными и блестящими от дождя, прилипшими к лицу, а форма промокла насквозь. Он напомнил себе, что она пошла на некоторые неприятности ради него. Разматывая ремень безопасности и застегивая его на груди, он сказал как можно терпеливее: ‘Пожалуйста, мисс, пожалуйста, вы не понимаете, что здесь происходит ...’ ‘Тогда объясни. Я не глупый и не глухой’. На мгновение невероятность этой ночи снова лишила его слов, но затем внезапно они взорвались долгим истерическим воплем: ‘Эта штука, эта кукла, на моем пороге, а потом швы разошлись, и у нее был настоящий глаз, зеленый глаз, крысиный хвост, выпавший мне на голову из-за занавески, и она почти питается пулями на завтрак, что само по себе плохо, но она еще и умная, и она растет ...’ ‘Что растет?’ Разочарование снова подтолкнуло его опасно близко к грани грубости: ‘Кукольная змея-крыса - шустрое маленькое чудовище! Оно растет’. ‘Кукольная змея-крыса-шустрое маленькое чудовище", - повторила она, подозрительно глядя на него. ‘Да!’ - раздраженно сказал он. С мокрым стуком визжащий мини-кин ударился о стекло пассажирской двери в нескольких дюймах от головы Томми. Томми закричал. Женщина сказала: ‘срань господня’. Мини-родственник рос, это верно, но он также превращался во что-то менее гуманоидное, чем это было, когда он впервые начал выходить из кукольной формы. Его голова была пропорционально больше, чем раньше, и отталкивающе деформирована, а лучистые зеленые глаза выпучились из глубоких впадин под неправильной формы костистым лбом. официантка отпустила ручной тормоз. ‘Сбрось это с окна’. ‘Я не могу’. ‘ Сбрось это с окна! - крикнул я. ‘ Как, ради всего святого? - спросил я. Хотя у мини-сородича все еще были руки, его пять пальцев были наполовину похожи на пальцы, наполовину - на лопатообразные щупальца кальмара. Он крепко держался за стекло бледными присосками на руках и ногах. Томми не собирался опускать стекло и пытаться выбить эту штуку. Ни за что. Блондинка переключила "Форд" на газ. Она нажала на акселератор достаточно сильно, чтобы разогнать фургон до сверхсветовой скорости и доставить их на дальний край галактики примерно за восемнадцать секунд. Двигатель ревел громче, чем у mini-kin, шины бешено вращались на скользком асфальте, и "Форд" не проехал через гэлакси и даже не доехал до конца квартала, а просто завис там, поднимая брызги грязной воды со всех четырех колес. Рот мини-сородича был широко открыт. Его блестящий черный язык мелькал. Черные зубы клацнули о стекло. Шины обрели сцепление, и фургон рванулся вперед. ‘Не впускай это", - взмолилась она. ‘Зачем мне это впускать?’ ‘Не впускай это’. ‘Ты думаешь, я сумасшедший?’ Фургон "Форд" был ракетой, мчащейся на север по шоссе Тихоокеанского побережья, и Томми казалось, что он набрал достаточную скорость, чтобы исказить лицо, как астронавт при запуске космического челнока, а дождь барабанил по лобовому стеклу с грохотом, почти таким же громким, как автоматная очередь, но упрямый мини-кин был приклеен к стеклу. ‘Он пытается проникнуть внутрь", - сказала она. ‘Да’. ‘Чего оно хочет?’ Он сказал: ‘Я’. ‘Почему?’ ‘По какой-то причине меня это просто бесит’. Зверь по-прежнему был в основном черным с желтыми пятнами, но его брюхо, прижатое к стеклу, было полностью гнойно-желтого цвета. По всей длине его нижней стороны открылась щель, и непристойно извивающиеся трубки с присосками, похожими на рты, выскользнули из его кишок и прикрепились к окну. Света внутри фургона было недостаточно, чтобы точно разглядеть, что происходит, но Томми увидел, как стекло начало дымиться. Он сказал: ‘О-о’. ‘Что?’ ‘Оно горит сквозь стекло’. ‘Горит?’ ‘Есть’. ‘Что?’ ‘Кислота’. Едва затормозив перед поворотом, она резко свернула с шоссе на подъездную дорожку загородного клуба ньюпорт-Бич. Фургон резко накренился вправо, и центробежная сила отбросила Томми к двери, прижав его лицом к окну, за которым на дымящемся стекле извивались выпачканные кишки мини-кина. ‘Куда ты идешь?’ ‘ Загородный клуб, ’ сказала она. ‘Почему?’ ‘ Грузовик, ’ сказала она. Она резко повернула налево, на парковку - маневр, который оторвал Томми от двери и растворяющегося окна. В этот поздний час стоянка была практически пустынна. На асфальте стояло всего несколько машин. Одной из них был грузовик доставки. Направив фургон в заднюю часть грузовика, она ускорилась. ‘Что ты делаешь?’ требовательно спросил он. ‘Отстраненность’. В последний момент она вильнула влево от припаркованного грузовика, с ревом пронесшись мимо него так близко, что содрала искусно выполненную краску с переднего крыла и оторвала боковое зеркало фургона. Из искореженного металла посыпались снопы искр, и мини-кин оказался зажатым между окном фургона и бортом большого грузовика. Откидная панель отклеилась от борта фургона, но mini-kin казался крепче Ford - пока его присоски внезапно не выскочили со звуком, который Томми услышал даже сквозь весь остальной шум. Стекло в пассажирской двери лопнуло, и закаленное стекло посыпалось на Томми, и он подумал, что зверь падает к нему на колени, Господи, но потом они миновали припаркованный грузовик, и он понял, что существо оторвали от фургона. ‘Хочешь вернуться и проехаться по этой чертовой штуковине несколько раз?’ - прокричала она, перекрывая вой ветра в разбитом окне. Он наклонился к ней, повысив голос: "Черт возьми, нет. Это не сработает. При проезде по ней колесо зацепится, и на этот раз мы его никогда не освободим. Он заползет в ходовую часть, прорвется, протиснется сквозь нее, так или иначе доберется до нас.’ ‘Тогда давай уносить отсюда задницу’. В конце поездки к загородному клубу она свернула направо на шоссе на такой высокой скорости, что Томми ожидал, что у "Форда" проколется шина или он перевернется, но они проехали все нормально, и она вдавила педаль в пол с меньшим уважением к ограничению скорости, чем ранее к закону о ремнях безопасности. Томми почти ожидал, что мини-кин снова вырвется из шторма. Он не чувствовал себя в безопасности, пока они не пересекли Джем-бори-роуд и не начали спускаться к ньюпортской гавани. Дождь хлестал через отсутствующее окно и бил его по голове. Это его не беспокоило. Он не мог промокнуть еще больше, чем уже был. При той скорости, которую они развивали, свист ветра был настолько силен, что ни один из них не пытался завязать разговор. Когда они пересекали мост через канал бэк-бэй, в паре миль от стоянки, где они оставили демона, блондинка, наконец, снизила скорость. Шум ветра несколько стих. Она посмотрела на Томми так, как никто никогда раньше на него не смотрел, как будто он был зеленым, бородавчатым, с головой, похожей на арбуз, и только что вылез из летающей тарелки. Что ж, на самом деле его собственная мать посмотрела на него именно так, когда он впервые заговорил о том, что будет писать детективы. Он нервно откашлялся и сказал: ‘Ты довольно хороший водитель’. Неожиданно она улыбнулась. ‘Ты действительно так думаешь?’ ‘На самом деле, ты потрясающий’. ‘Спасибо. Ты сам неплохой’. ‘Я?’ ‘Это был какой-то трюк с Корветом’. ‘Очень смешно’. ‘Ты поднялся в воздух довольно прямолинейно, но просто потерял контроль над собой в полете’. ‘Сожалею о твоем фургоне’. ‘Это приходит вместе с территорией", - загадочно ответила она. ‘Я заплачу за ремонт’. ‘Ты милая’. ‘Мы должны остановиться и купить что-нибудь, чтобы закрыть это окно’. ‘Тебе не нужно сразу ехать в больницу?’ ‘Я в порядке", - заверил он ее. ‘Но дождь испортит твою обивку’. ‘Не беспокойся об этом’. ‘Но...’ ‘Он синий", - сказала она. ‘Что?’ ‘Обивка’. ‘Да, синий. И что?’ ‘Мне не нравится синий’. ‘Но ущерб...’ ‘Я к этому привык’. ‘Это ты?’ Она сказала: ‘Там часто бывают повреждения’. ‘Есть?’ ‘Я веду насыщенную событиями жизнь’. ‘Ты хочешь?’ ‘Я научился с этим мириться’. ‘Ты странная женщина", - сказал он. Она улыбнулась. ‘Спасибо’. Он снова почувствовал себя дезориентированным. ‘Как тебя зовут?’ ‘Избавление", - сказала она. ‘Да?’ ‘Избавление Пейн. П-а-и-н-е. Это были тяжелые роды, и у моей мамы странное чувство юмора’. Он не понял. А потом понял. ‘Ах’. ‘Люди называют меня просто Дэл’. ‘Del. Это мило.’ ‘Как тебя зовут? ‘Туонг Пхан’. - Он сам испугался. ‘Я имею в виду Томми’. ‘Туонг Томми’? ‘Туонг, ничего особенного. Меня зовут Томми Фан’. ‘Ты уверен?’ ‘ Большую часть времени. ‘Ты странный человек", - сказала она, как будто это доставило ей удовольствие, как будто она отвечала взаимностью. ‘В это окно действительно поступает много воды’. ‘Мы скоро остановимся’. ‘Где ты научился так водить, Дел?’ ‘Моя мама’. ‘Ну и мать у тебя’. ‘Она классная. Она гоняет на обычных машинах". ‘ Только не моя мать, ’ сказал Томми. ‘И моторные лодки. И мотоциклы. У него есть двигатель, моя мама хочет участвовать в гонках на нем’. Дел затормозил на красный сигнал светофора. Они на мгновение замолчали. Дождь лил так, словно небо было плотиной, и грудь прорвало. Наконец Дэл сказал: ‘Итак ... там, сзади… Это была кукольная штучка-змея-крыса-быстрое маленькое чудовище, да?’ ЧЕТЫРЕ Пока они ехали, Томми рассказал Дэлу о кукле на пороге его дома, все, вплоть до того момента, когда из-за нее погасло короткое замыкание в его офисе. Она никогда не давала ни малейшего намека на то, что считает его историю сомнительной или даже, по сути, особенно удивительной. Время от времени она говорила ‘угу", ‘хммм" и "окей", и - два или три раза - ‘да, в этом есть смысл", как будто он рассказывал ей о чем-то более невероятном, чем то, что она могла услышать в ночных телевизионных новостях. Затем он сделал паузу в своем рассказе, когда Дел остановился у круглосуточного супермаркета. Она настояла на том, чтобы взять кое-что, чтобы почистить фургон и закрыть разбитое окно, и по ее просьбе Томми отправился с ней за покупками. Он толкал тележку. На огромном рынке было так мало покупателей, что Томми почти мог поверить, что они с Дел попали в один из научно-фантастических фильмов 1950-х годов, в которых все, кроме горстки людей, исчезли с лица земли в результате таинственного апокалипсиса, не затронувшего здания и все остальные творения человечества. залитые ярким светом от потолочных флуоресцентных панелей, длинные широкие проходы были сверхъестественно пусты и безмолвны, если не считать зловещего низкого гула компрессоров холодильных витрин. Целеустремленно шагая по этим жутким помещениям в своих белых туфлях, белой униформе и расстегнутой черной кожаной куртке, с мокрыми светлыми волосами, зачесанными назад и заправленными за уши, Дель Пейн выглядела как медсестра, которая также могла быть Ангелом Ада, одинаково способная оказать помощь больному человеку или надрать задницу здоровому. Она выбрала коробку с большими пластиковыми пакетами для мусора, широкий рулон сантехнической ленты, упаковку с четырьмя рулонами бумажных полотенец, упаковку бритвенных лезвий, рулетку, упаковку однограммовых таблеток витамина С, упаковку капсул витамина Е и две бутылки апельсинового сока по двенадцать унций. Среди рождественских украшений, выставленных ранними пташками, она прихватила коническую красную фланелевую шапочку Санта-Клауса с отделкой из искусственного белого меха и белым помпоном. Когда они проходили мимо отдела молочных продуктов и деликатесов, она остановилась, указала на стопку контейнеров в одном из холодильников и спросила: ‘Вы едите тофу?’ Ее вопрос показался настолько эзотерическим, что Томми смог только озадаченно повторить его: ‘Ем ли я тофу?’ ‘Я первый спросил’. ‘Нет. Я не люблю тофу’. ‘Ты должен’. ‘Почему, ’ нетерпеливо спросил он, ‘ потому что я азиат? Я тоже не ем палочками’. ‘Ты всегда такой чувствительный?’ ‘Я не чувствительный", - сказал он, защищаясь. ‘Я даже не думала о том, что ты азиат, пока ты не заговорил об этом", - сказала она. Как ни странно, он ей поверил. Хотя он и не знал ее хорошо, он уже знал, что она отличается от других людей, и был готов поверить, что она только сейчас заметила раскосый взгляд его глаз и бронзовый оттенок кожи. Огорченный, он сказал: ‘Мне очень жаль’. ‘Я только спросил, ели ли вы тофу, потому что, если вы будете есть его пять раз в неделю или чаще, вам никогда не придется беспокоиться о раке простаты. Это гомеопатическое профилактическое средство’. Он никогда не встречал никого, чей разговор был бы таким непредсказуемым, как у Дель Пейна. ‘Я не беспокоюсь о раке простаты’. ‘Ну, так и должно быть. Это третья по значимости причина смертности среди мужчин. Или, может быть, четвертая. В любом случае, у мужчин она находится на одном уровне с болезнями сердца и битьем пивных банок о лоб ’. ‘Мне всего тридцать. Мужчины не заболевают раком простаты, пока им не перевалит за пятьдесят или шестьдесят’. ‘Итак, однажды, когда тебе будет сорок девять, ты проснешься утром, и твоя простата будет размером с баскетбольный мяч, и ты поймешь, что являешься статистической аномалией, но к тому времени будет слишком поздно’. Она достала из холодильника упаковку тофу и бросила ее в корзину для покупок. ‘Я этого не хочу", - сказал Томми. ‘Не говори глупостей. Ты никогда не бываешь слишком молод, чтобы начать заботиться о себе’. Она схватила тележку спереди и потащила ее по проходу, заставляя его не отставать от нее, поэтому у него не было возможности вернуть тофу в холодильник. Спеша за ней, он сказал: "Какое тебе дело, проснусь ли я через двадцать лет с простатой размером с Кливленд?’ ‘Мы оба люди, не так ли? Каким бы я был человеком, если бы мне было все равно, что с тобой происходит?’ ‘На самом деле ты меня не знаешь", - сказал он. ‘Конечно, хочу. Ты Туонг Томми’. ‘Томми Фан’. ‘Совершенно верно’. На кассе Томми настоял на оплате. В конце концов, если бы не я, у вас не было бы разбитого окна и всего этого беспорядка в фургоне. ’ ‘Хорошо, - сказала она, когда он достал бумажник, ‘ но только потому, что ты платишь за сантехническую ленту и бумажные полотенца, это не значит, что я должна с тобой спать’. Чип Нгуен ответил бы мгновенно и с игривой остротой, которая очаровала бы ее, потому что в дополнение к тому, что он был чертовски прекрасным частным детективом, он был мастером романтических острот. Томми, однако, тупо моргал, глядя на Дела, ломал голову, но не мог придумать, что сказать. Если бы он мог просто сесть за свой компьютер на пару часов и отшлифовать несколько драгоценных фрагментов диалога, он бы придумал такой остроумный ответ, который заставил бы мисс Деливеранс Пейн молить о пощаде. ‘Ты покраснел", - сказала она, забавляясь. ‘Я не такой’. ‘Да, это так’. ‘Нет, это не так’. Дел повернулась к кассиру, латиноамериканке средних лет, с крошечным золотым распятием на золотой цепочке у горла, и спросила: ‘Он покраснел или нет?’ кассирша захихикала. ‘Он покраснел’. ‘Конечно, он такой", - сказал Дел. ‘Он такой милый, когда краснеет", - сказала кассирша. ‘Держу пари, он это знает", - сказал Дел, озорно обрадованный комментарием женщины. ‘Вероятно, он использует это как инструмент соблазнения, может покраснеть в любой момент, когда захочет, как некоторые действительно хорошие актеры могут заплакать по команде’. кассирша снова захихикала. Томми страдальчески вздохнул и оглядел почти опустевший рынок, испытывая облегчение оттого, что поблизости не было других покупателей, которые могли бы его услышать. Он покраснел так сильно, что казалось, будто его уши пылают. Когда кассирша провела коробкой с тофу по сканеру штрих-кода, Дел сказала: ‘Он беспокоится о раке простаты’. Оскорбленный, Томми сказал: ‘Я не знаю’. ‘Да, знаешь’. ‘Нет, не знаю’. ‘Но он не послушает меня, не поверит, что тофу может предотвратить это", - сказала Дел кассиру. После нажатия кнопки "Завершить заказ" кассирша нахмурилась, глядя на Томми, и голосом матроны без следа прежнего музыкального хихиканья, почти как если бы она разговаривала с ребенком, она сказала: "Послушайте, вам лучше поверить в это ‘, потому что это правда. Японцы едят его каждый день, и у них почти нет рака простаты. ’ ‘Вот видишь", - самодовольно сказал Дел. Томми покачал головой. ‘Чем ты занимаешься, когда не обслуживаешь столики - руководишь медицинской клиникой?’ ‘Просто это широко известно, вот и все’. ‘Мы продаем много тофу японским покупателям, корейцам", - сказала кассирша, закончив упаковывать их покупки и принимая оплату от Томми. ‘Вы, должно быть, не японец’. ‘Американец", - сказал Томми. ‘Вьетнамец-американец?’ ‘ Американец, ’ упрямо повторил он. ‘Многие американцы вьетнамского происхождения тоже едят тофу, - сказала кассирша, отсчитывая сдачу, - хотя и не так много, как наши японские клиенты’. С ухмылкой, которая теперь казалась безумной, Дел сказал: ‘У него простата будет размером с баскетбольный мяч’. ‘Ты слушаешься эту девушку и береги себя", - проинструктировала кассирша. Томми сунул сдачу в карман джинсов и схватил два маленьких пластиковых пакета с покупками, отчаянно желая поскорее уйти из магазина. кассирша повторила свое предостережение: ‘Вы послушайте девушку’. Снаружи дождь снова охладил его, смывая тепло румянца. Он подумал о мини-кине, который все еще был там, в ночи, - и не такой мини, каким был когда-то. В течение нескольких минут на рынке он фактически забывал об этой чертовой штуке. Из всех людей, которых он когда-либо встречал, только Дель Пейн мог заставить его забыть, пусть даже ненадолго, о том, что менее получаса назад на него напало нечто чудовищное и сверхъестественное. ‘Ты что, спятил?’ спросил он, когда они приблизились к фургону. ‘Я так не думаю", - весело сказала она. ‘Неужели ты не понимаешь, что эта штука где-то там?’ ‘Ты имеешь в виду кукольную змею-крысу-шустрого маленького монстра?’ ‘Что еще я мог бы иметь в виду?’ ‘Что ж, мир полон странностей’. ‘А?’ ‘Ты что, не смотришь "Секретные материалы"?" ‘Оно где-то там, и оно ищет меня ...’ ‘Наверное, тоже ищет меня", - сказала она. ‘Должно быть, я его разозлила’. ‘Я бы сказал, что это безопасная ставка. Так как ты можешь разглагольствовать о моей простате, пользе тофу, когда какой-то демон из Ада пытается нас выследить?’ Она подошла к водительской двери, а Томми поспешил обойти фургон с музыкальными автоматами с другой стороны. Она не отвечала на его вопрос, пока они оба не оказались внутри. ‘Независимо от того, какие еще проблемы у нас сейчас есть, - сказала она, - они не меняют того факта, что тофу полезен для здоровья’. ‘Ты чокнутый’. Заводя двигатель, она сказала: ‘Ты такой трезвый, серьезный, такой прямолинейный. Как я могу удержаться, чтобы не подколоть тебя немного?’ ‘Дергаешь меня?’ ‘Ты классный парень", - сказала она, заводя фургон и отъезжая от супермаркета. Он мрачно посмотрел на пару пластиковых пакетов на полу у себя между ног. ‘Не могу поверить, что я заплатил за этот чертов тофу’. ‘Тебе это понравится’. В нескольких кварталах от рынка, в районе складов и промышленных зданий, Дел припарковал фургон под эстакадой с свободным движением, где он был защищен от дождя. ‘Принеси то, что мы купили", - сказала она. ‘Здесь, кажется, ужасно одиноко’. ‘Большая часть мира - это уединенные уголки’. ‘Я не уверен, что это безопасно’. ‘Нигде не безопасно, если ты сам этого не хочешь", - сказала она, снова войдя в свой загадочный режим. ‘Что именно это значит?’ ‘Что это не значит?’ ‘Ты снова меня разыгрываешь’. ‘Я не понимаю, что ты имеешь в виду", - сказала она. Теперь она не улыбалась. Веселье, которое озарило ее, когда она проводила пытку тофу, исчезло. Оставив двигатель включенным, она вышла из-за руля, обошла "Форд" сзади - это был не автомобиль для отдыха, а фургон для доставки, какие обычно используют флористы и другие мелкие предприниматели, - и открыла заднюю дверцу. Она взяла пакеты из супермаркета у Томми и высыпала содержимое на пол грузового отсека. Томми стоял, наблюдая за ней, и дрожал. Он промок насквозь, а температура, по мере приближения полуночи, должно быть, переваливала за пятьдесят. Она сказала: ‘Я соорудлю чехол для разбитого окна. Пока я это делаю, ты используй бумажные полотенца, чтобы впитать как можно больше воды с переднего сиденья и пола, избавься от стекла. ’ Поскольку поблизости не было жилых или коммерческих сооружений, которые привлекали бы трафик, улица казалась декорацией из того же научно-фантастического фильма о безлюдном постапокалиптическом мире, который Томми вспомнил в супермаркете. Грохот над головой был звуком грузовиков на автостраде наверху, но поскольку эти машины отсюда не были видны, было легко представить, что источником шума была колоссальная техника инопланетной природы, занятая совершением тщательно спланированного холокоста. Учитывая его гиперактивное воображение, ему, вероятно, следовало попробовать писать художественную литературу более красочную, чем детективы. В грузовом отсеке была картонная коробка, полная маленьких коробочек собачьего печенья. ‘Сегодня днем я ходила за покупками для Скути", - объяснила она, вынимая упаковки с печеньем из большого контейнера. ‘Твоя собака, да?’ ‘Не просто моя собака. Собака. Суть всего собачьего. Самый крутой пес на планете. Без сомнения, в своем последнем воплощении перед нирваной. Это мой Скути.’ С помощью новой рулетки она получила точные размеры разбитого окна, а затем одним из бритвенных лезвий вырезала прямоугольник точно такого размера из картонной коробки. Она засунула картонную панель в один из пластиковых пакетов для мусора, плотно обернула пакет вокруг вкладыша и заклеила его кусками водонепроницаемой сантехнической ленты. Еще одна лента прикрепила прямоугольник изнутри и снаружи к оконной раме без стекла в двери пассажира. Пока Дел мастерила дождевик, Томми трудился вокруг нее, очищая переднее сиденье от воды и сверкающих осколков закаленного стекла. Пока он работал, он рассказал ей, что произошло с того момента, как мини-кин закоротил свет в офисе, и до тех пор, пока он не вырвался из горящего Корвета. ‘Больше?’ - спросила она. ‘Насколько больше?’ ‘ Почти вдвое больше первоначального размера. И по-другому. То, что вы видели, прилипшим к окну фургона ... Это чертовски намного страннее, чем было, когда оно впервые начало появляться из куклы. ’ Пока они работали, по подземному переходу не проехало ни одной машины, и Томми все больше беспокоился об их изоляции. Он то и дело поглядывал в сторону открытых концов бетонного укрытия, где продолжал обрушиваться проливной дождь весом в тонну, закрывая сухое пространство, в котором они укрылись. Он ожидал увидеть демона с сияющими глазами, раздутого до огромных и странных размеров, угрожающе приближающегося сквозь бурю. ‘Так что же, по-твоему, это такое?’ - спросила она. ‘ Я не знаю.’ ‘Откуда это берется?’ ‘ Я не знаю.’ ‘Чего оно хочет?’ ‘Чтобы убить меня’. ‘Почему?’ ‘ Я не знаю.’ ‘Ты многого не знаешь’. ‘Я знаю’. ‘Чем ты зарабатываешь на жизнь, Туонг Томми?’ Он проигнорировал намеренное искажение своего имени и сказал: ‘Я пишу детективные рассказы’. Она засмеялась. ‘Так почему же в этом расследовании ты не можешь найти даже собственную задницу?’ ‘Это реальная жизнь’. ‘Нет, это не так", - сказала она. ‘Что?’ С видимой серьезностью она сказала: ‘Такого не существует’. ‘Нет такой вещи, как реальная жизнь?’ ‘Реальность - это восприятие. Восприятия меняются. Реальность текуча. Так что, если под “реальностью” вы подразумеваете надежно осязаемые объекты и неизменные события, то такого понятия не существует’. Использовав два рулона бумажных полотенец, чтобы вытереть пассажирское сиденье и пространство для ног перед ним, сложив последние из них в маленькую промокшую кучку, которую он создал у стены подземного перехода, он сказал: "Вы из Нью-эйдж или что-то в этом роде - духи канала, исцеляйте себя кристаллами?’ ‘Нет. Я просто сказал, что реальность - это восприятие’. ‘Звучит по-нью-эйджевски", - сказал он, возвращаясь, чтобы посмотреть, как она заканчивает свое задание. ‘Ну, это не так. Я объясню как-нибудь, когда у нас будет больше времени’. ‘Тем временем, - сказал он, ‘ я буду бесцельно бродить по пустыне своего невежества’. ‘Сарказм тебе не идет’. Вы почти закончили? Я замерзаю. ’ Дел отступила от открытой пассажирской двери, держа рулон сантехнической ленты в одной руке и лезвие бритвы в другой, обозревая свою работу. ‘Я думаю, это защитит от дождя достаточно хорошо, но это не совсем последняя новинка в области эстетически приятных автомобильных аксессуаров’. При слабом освещении Томми не мог четко разглядеть сложную фреску в стиле музыкальных автоматов в стиле ар-деко на фургоне, но он мог различить, что значительная ее часть была соскоблена с пассажирской стороны. ‘ Мне действительно жаль, что так получилось с покраской. Это было впечатляюще. Должно быть, это стоило кучу денег.’ ‘Всего лишь немного краски и много времени. Не беспокойся об этом. Я все равно думал переделать это’. Она снова удивила его. ‘Ты сам это нарисовал?’ ‘Я художница", - сказала она. ‘Я думал, ты официантка’. ‘Быть официанткой - это то, чем я занимаюсь. Я артистка’. ‘Я понимаю’. - А ты? ’ спросила она, отворачиваясь от двери. ‘Ты сам сказал это раньше - я чувствительный парень’. На автостраде над головой завизжали воздушные тормоза большого грузовика, похожие на свирепый вопль чешуйчатого бегемота, бушующего в болоте юрского периода. Томми вспомнился демон. Он нервно посмотрел в один конец короткого бетонного туннеля, затем в другой, но не увидел никакого монстра, большого или маленького, приближающегося сквозь пелену дождя. В задней части фургона Дел протянула одну из двух бутылок апельсинового сока весом в двенадцать унций Томми и открыла другую для себя. Его зубы стучали. Вместо глотка холодного апельсинового сока ему нужна была кружка дымящегося кофе. ‘У нас нет кофе", - сказала она, напугав его, как будто прочитала его мысли. ‘Ну, я не хочу сока", - сказал он. ‘Да, хочешь’. Из двух бутылочек с витаминами она отсчитала десять однограммовых таблеток витамина С и четыре желатиновые капсулы витамина В, взяла половину себе, а остальное протянула ему. ‘После всех этих страхов и стрессов наши тела полностью наводнены опасными свободными радикалами. Неполные молекулы кислорода, десятки тысяч из них, рикошетом проносятся по нашему телу, повреждая каждую клетку, с которой сталкиваются. Вам нужны антиоксиданты, как минимум витамины С и В, чтобы связываться со свободными радикалами и обезвреживать их. ’ Хотя Томми не очень беспокоился о соблюдении здорового питания или витаминотерапии, он вспомнил, что читал о молекулах свободных радикалов и антиоксидантах, и теория, похоже, имела медицинскую подоплеку, поэтому он запил таблетки апельсиновым соком. Кроме того, он замерз и устал, и он мог бы сэкономить много энергии, сотрудничая с Дел. В конце концов, она была неутомима, в то время как он был просто утомлен. ‘Хочешь тофу сейчас?’ ‘Не сейчас’. ‘Может быть, позже добавим немного нарезанного ананаса, вишни мара-шино и немного грецких орехов", - предложила она. ‘Звучит заманчиво’. ‘Или просто слегка посыпьте измельченным кокосом’. ‘Как скажешь’. Дел взяла красную фланелевую шапочку Санта-Клауса с белой отделкой и белым помпоном, которую она нашла на витрине с рождественскими товарами в супермаркете. ‘Для чего это?’ Спросил Томми. ‘Это шляпа’. ‘Но для чего ты собираешься это использовать?’ - спросил он, поскольку у нее было такое специфическое применение для всего остального, что они покупали на рынке. ‘Использую это для? Чтобы прикрыть голову", - сказала она, как будто он был полоумным. ‘Для чего ты используешь шляпы?’ Она надела его. Из-за веса помпона козырек шапочки съехал набок. ‘Ты выглядишь нелепо’. ‘Я думаю, это мило. Мне становится хорошо. У меня праздничное настроение’. Она закрыла заднюю дверь фургона. ‘Вы регулярно посещаете психотерапевта?’ спросил он. ‘Однажды я встречалась со стоматологом, но никогда с терапевтом’. Снова сев за руль фургона, она завела двигатель и включила обогреватель. Томми держал дрожащие руки перед вентиляционными отверстиями приборной панели, наслаждаясь потоком горячего воздуха. Закрыв разбитое окно, он, возможно, смог бы обсохнуть и согреться. ‘Что ж, детектив Фан, не хотите ли вы начать это расследование с попытки найти его?’ ‘Нашел что?’ ‘Твоя задница’. ‘Как раз перед тем, как я собрал Corvette, я решил навестить своего брата Джи. Не могли бы вы высадить меня там?’ ‘Подвезти тебя?’ - недоверчиво переспросила она. ‘Это последнее, о чем я тебя попрошу’. ‘Высажу тебя - и что потом? Просто пойду домой, буду сидеть и ждать, пока кукольная змея-крысоловка-шустрая маленькая чудовищная штучка не придет и не вырвет мою печень и не съест ее на десерт?’ Томми сказал: ‘Я тут подумал...’ ‘Ну, это не заметно’. ‘- и я не думаю, что тебе это грозит...’ ‘Ты же так не думаешь’. ‘- потому что, согласно сообщению, которое эта штука, по-видимому, напечатала на моем компьютере, крайний срок - рассвет’. ‘Как именно я могу найти в этом утешение?’ - спросила она. ‘У меня есть время до рассвета, чтобы добраться до меня, а у меня есть время до рассвета, чтобы остаться в живых. На этом игра заканчивается’. ‘Игра?’ ‘Игра, угроза, что угодно’. Он прищурился, глядя через лобовое стекло на серебристые струи дождя, падающие за подземным переходом. ‘Мы могли бы двигаться? Я нервничаю из-за того, что так долго сижу здесь. ’ Дел отпустила ручной тормоз и включила передачу. Но она держала ногу на педали тормоза и не выезжала из-под автострады. ‘Скажи мне, что ты имеешь в виду - игру’. ‘Тот, кто сделал куклу, готов играть по правилам. Или, может быть, он должен, может быть, этого требует магия’. ‘Магия?’ Он запер свою дверь. ‘Магия, вуду, что угодно. В любом случае, если я доживу до рассвета, возможно, я в безопасности’. Он перегнулся через Дэла и тоже запер ее дверь. ‘Это существо не придет за тобой, если его послали за мной и если у него есть ограниченное количество времени, чтобы совершить убийство. Часы, конечно, тикают для меня, но они также тикают и для убийцы.’ Дел задумчиво кивнула. ‘Это имеет смысл’, сказала она, и ее голос звучал искренне, как будто они обсуждали законы термодинамики. ‘Нет, это безумие", - поправил он. ‘Как и вся ситуация в целом. Но в этом есть определенная сумасшедшая логика’. Она забарабанила пальцами по рулю. ‘Ты упустил из виду одну вещь’. Он нахмурился. ‘Что это?’ Она посмотрела на свои наручные часы. ‘Сейчас семь минут первого’. ‘Я надеялся, что это было позже. Еще много времени, чтобы добраться до финиша’. Он оглянулся через плечо, через грузовой отсек, на заднюю дверь фургона, которая не была заперта. А рассвет будет ... наверное, через пять с половиной или самое большее через шесть часов, ’ сказал Дел. ‘И что?’ ‘Томми, с такой скоростью, с какой ты едешь, этот ползучий зверь догонит тебя к часу дня, оторвет тебе голову - и у него все еще будет четыре или пять часов свободного времени. Если у него есть руки. Потом оно придет за мной.’ Он покачал головой. ‘Я так не думаю’. ‘Я думаю, что да’. ‘Оно не знает, кто ты", - терпеливо сказал он. ‘Как оно тебя найдет?’ ‘Не нужно было бы нанимать твоего глупого детектива", - сказала она. Томми поморщился, потому что она говорила как его мать, а он никогда не хотел, чтобы эта женщина, из всех женщин, когда-либо напоминала ему его мать. ‘Не называй его глупым’. ‘Эта чертова штука будет отслеживать меня так же, как отслеживает тебя прямо в эту самую минуту’. "То есть как?’ Она задумчиво наклонила голову. Пушистый белый помпон покачивался. ‘Ну ... судя по твоим психическим излучениям, телепатии. Или, если у каждого из нас есть душа, которая излучает звук ... или, может быть, излучение, видимое в каком-то спектре, превосходящем те, которые способны ощутить обычные люди, излучение, столь же уникальное, как отпечаток пальца, тогда эта штука могла бы поселиться на нем. ’ ‘Ладно, хорошо, возможно, оно могло бы сделать что-то подобное, если бы было сверхъестественным существом ...’ ‘Если бы это было сверхъестественное существо? Если бы? Как ты думаешь, Томми, что это еще за существо? Робота, меняющего форму, которого присылают из MasterCard, чтобы преподать тебе урок, когда твой ежемесячный платеж просрочен?’ Томми вздохнул. ‘Возможно ли, что я сумасшедший, за мной нежно ухаживают в каком-нибудь приятном учреждении, и все это происходит только в моей голове?’ Наконец Дэл вырулил обратно на улицу и выехал из-под автострады, включив дворники на ветровом щитке, когда мощные струи дождя обрушились на фургон. ‘Я отвезу тебя к твоему брату, - сказала она, - но я не просто высаживаю тебя, тофу-бой. Мы в этом вместе, всю дорогу… по крайней мере, до рассвета’. Пекарня New World Saigon в Гарден-Гроув работала в большом промышленном здании из наклонного бетона, окруженном парковкой с асфальтовым покрытием. Здание было выкрашено в белый цвет, на нем простыми печатными буквами персикового цвета было написано название компании. Строгий вид здания смягчался только парой фикусов и двумя кустами азалий, которые обрамляли вход в офисы компании спереди. Без указателя прохожий мог подумать, что компания занимается литьем пластмасс под давлением, розничной сборкой электроники или другим легким производством. По указанию Томми Дел объехал здание с тыльной стороны. В этот поздний час парадные двери были заперты, и входить приходилось через кухню. Задняя парковка была заставлена машинами сотрудников и более чем сорока крупными грузовиками для доставки. ‘Я представляла себе пекарню для мамы и папы", - сказала Дел. ‘Да, именно такой она была двадцать лет назад. У них по-прежнему есть две розничные точки, но отсюда они поставляют хлеб и выпечку на множество рынков и ресторанов, и не только во вьетнамские рестораны, в округе ориндж, а также в Лос-Анджелесе. ’ ‘Это маленькая империя", - сказала она, припарковывая фургон, гася фары и заглушая двигатель. ‘Несмотря на то, что они стали такими большими, они сохраняют качество - вот почему они выросли в первую очередь’. ‘Похоже, ты ими гордишься’. ‘Так и есть’. ‘Тогда почему ты тоже не занимаешься семейным бизнесом?’ ‘Я не мог дышать’. ‘ Ты имеешь в виду жар духовок? ‘Нет’. Аллергия на пшеничную муку?’ Он вздохнул. ‘Хотел бы я. Это упростило бы отказ. Но проблема была в ... слишком большом количестве традиций’. ‘Ты хотела попробовать радикально новые подходы к выпечке?’ Он тихо рассмеялся. ‘Ты мне нравишься, Дел’. ‘Взаимно, мальчик с тофу’. ‘Даже если ты немного сумасшедший’. ‘Я самый здравомыслящий человек, которого ты знаешь’. ‘Это была семья. Вьетнамские семьи иногда так крепко связаны, так структурированы, родители такие строгие, традиции такие ... такие похожие на цепи’. ‘Но ты тоже по этому скучаешь’. ‘Не совсем’. ‘Да, это так", - настаивала она. ‘В тебе есть глубокая печаль. Часть тебя потеряна’. ‘Не потеряно’. ‘Определенно’. ‘Ну, может быть, в этом и заключается взросление - терять части себя, чтобы ты мог стать чем-то большим, другим, лучше’. Она сказала: ‘То, что внутри куклы, тоже становится больше и отличается’. ‘Твоя точка зрения?’ ‘Отличаться - не всегда значит быть лучше’. Томми встретился с ней взглядом. В тусклом свете ее голубые глаза были такими темными, что с таким же успехом могли быть черными, и их было еще труднее прочесть, чем обычно. Он сказал: ‘Если бы я не нашел другой способ, тот, который сработал для меня, я бы умер внутри - больше, чем сейчас, потеряв некоторую степень связи с семьей’. ‘Тогда ты поступил правильно’. ‘Было это или нет, но я это сделал, и дело сделано’. ‘Расстояние между тобой и ними - это пропасть, а не разрыв. Ты можешь преодолеть его’. ‘Не совсем", - не согласился он. ‘На самом деле, это вообще не расстояние по сравнению со световыми годами, которые мы все прошли от Большого взрыва, со всеми миллиардами миль, которые мы преодолели с тех пор, как были всего лишь первичной материей’. ‘ Не веди себя со мной снова странно, Дел. ‘ Что странного? ‘ Я здесь азиат. Если кто-то и должен быть загадочным, так это я.’ ‘Иногда, ’ сказала Деливеранс Пейн, - ты слушаешь, но просто не слышишь’. ‘ Это то, что сохраняет мне рассудок. ‘ Вот из-за этого у тебя и будут неприятности. ‘ Пойдем, навестим моего брата. Когда они торопливо пробирались под дождем между двумя рядами грузовиков, Дел спросила: ‘Как, по-вашему, Gi сможет вам помочь?’ ‘Ему приходилось иметь дело с бандами, так что он о них знает’. ‘Банды?’ ‘Дешевые мальчики. Мальчики Помоны. В своем роде’. Пекарня New World Saigon работала в три восьмичасовые смены. С восьми утра до четырех часов дня отец Томми был менеджером смены, одновременно ведя корпоративные дела из своего главного офиса. С четырех часов до полуночи старший из братьев Фан, Тон Тхат, был главным пекарем и начальником смены, а с полуночи до восьми утра эти же должности исполнял Ги Мин. Организованные банды, занимавшиеся вымогательством, были активны круглосуточно. Но когда они использовали саботаж, чтобы добиться своего, они предпочитали прикрытие глубокой темноты, что означало, что Джи, в силу того, что он работал в кладбищенскую смену, был на дежурстве во время некоторых из самых неприятных столкновений. В течение многих лет все трое мужчин работали семь дней в неделю, по пятьдесят шесть часов каждый, потому что большинству клиентов пекарни ежедневно требовались свежие продукты. Когда одному из них требовался выходной, двое других делили свое время между собой и работали по шестьдесят четыре часа в неделю без жалоб. Американцы вьетнамского происхождения с предпринимательскими наклонностями были одними из самых трудолюбивых людей в стране, и их никогда нельзя было обвинить в неспособности нести свой собственный вес. Иногда, однако, Томми задавался вопросом, многие ли из поколения Тона и Ги - бывших беженцев, детей на лодках, мотивированных к успеху ранними воспоминаниями о бедности и терроре в Юго-Восточной Азии, - проживут достаточно долго, чтобы уйти на пенсию и наслаждаться миром, который они с таким трудом заслужили. Семья наконец-то начала обучать двоюродного брата - родившегося в АМЕРИКЕ сына младшей сестры матери Томми - работать начальником смены на основе ротации, что позволило бы всем на руководящем уровне работать примерно по сорок часов в неделю и, наконец, вести нормальную жизнь. Они сопротивлялись приглашению кузена, потому что слишком долго упрямо ждали, когда Томми вернется в семью и сам возьмется за эту работу. Томми подозревал, что его родители верили, что в конце концов его захлестнет чувство вины, когда он будет наблюдать, как его отец и братья работают до полусмерти, чтобы сохранить все основные руководящие посты в ближайшей семье. Действительно, он жил с таким чувством вины, что ему снились сны, в которых он сидел за рулем автомобиля с отцом и братьями в качестве пассажиров, и он безрассудно сбросил его с высокого утеса, убив их всех, а сам чудом остался жив. Сны, в которых он летел на самолете, наполненном его семьей, потерпел крушение и ушел единственным выжившим, его одежда была красной от их крови. Сны, в которых водоворот затягивал ночью их маленькую лодку в Южно-Китайском море, топя всех, кроме самого младшего и легкомысленного из всех фанов, его самого, сына, который был острее змеиного зуба. Однако он научился жить с чувством вины и сопротивляться желанию отказаться от своей мечты стать писателем. Теперь, когда они с Дел вошли в заднюю дверь пекарни "Новый мир Сайгона", Томми был в замешательстве. Одновременно он чувствовал себя как дома, но ступил на опасную почву. Воздух благоухал свежеиспеченным хлебом, коричневым сахаром, корицей, пекарским сыром, горьким шоколадом и другими дразнящими ароматами, которые труднее распознать в ароматном меланже. Это был запах его детства, и он погрузил его в чувственную реку чудесных воспоминаний, потоки образов из прошлого. Это был также запах будущего, который, однако, он решительно отверг, и под этим аппетитным вкусом Томми уловил приторную сладость, которая в силу самой своей интенсивности со временем подавит аппетит, вызовет тошноту и оставит язык способным различать только горечь в любом вкусе. Около сорока сотрудников в белой униформе и белых кепках усердно работали в большом главном помещении - кондитеры, пекари хлеба, помощники пекарей, мальчики-уборщики - среди сборочных столов, тестомесильных машин, варочных панелей и духовок. жужжание лопастей миксера, звяканье ложек и металлических лопаток, скрежет противней и противней для печенья, передвигаемых по противням, приглушенный рев газового пламени в полых стальных корпусах коммерческих печей с минимальной изоляцией: этот шум был музыкой для Томми, хотя, как и все остальное в этом месте, он обладал двумя противоречивыми качествами - веселой и притягательной мелодией, но зловещим скрытым ритмом. Горячий воздух сразу прогнал ночную прохладу и дождь. Но почти сразу Томми почувствовал, что воздух слишком горячий, чтобы дышать с комфортом. ‘Который из них твой брат?’ Спросила Дел. ‘Наверное, он в кабинете начальника смены’. Томми понял, что Дел снял шляпу Санты. ‘Спасибо, что не надел эту дурацкую шляпу’. Она достала его из кармана своей кожаной куртки. ‘Я сняла его только для того, чтобы дождь не испортил его’. ‘Пожалуйста, не надевай это, не смущай меня", - сказал он. ‘У тебя нет чувства стиля’. ‘Пожалуйста. Я хочу, чтобы мой брат относился ко мне серьезно’. ‘Разве твой брат не верит в Санту?’ ‘Пожалуйста. Моя семья - очень серьезные люди’. ‘Пожалуйста, пожалуйста", - передразнила она его, но дразняще и беззлобно. ‘Может быть, им следовало стать смертниками, а не пекарями’. Томми ожидал, что она наденет легкомысленную красно-фланелевую шапочку с характерным вызовом, но она засунула ее обратно в карман куртки. ‘Спасибо", - с благодарностью сказал он. ‘Отведите меня к мрачному и лишенному чувства юмора Ги Мин Фану, печально известному активисту, выступающему против Санты’. Томми провел ее вдоль стены главного помещения, между заставленным оборудованием полом для выпечки и дверями из нержавеющей стали, ведущими к ряду холодильников и кладовых. Помещение было ярко освещено рядами подвесных люминесцентных ламп, и все было почти так же тщательно вымыто, как в операционной больницы. Он не посещал пекарню по меньшей мере четыре года, за это время ее бизнес вырос, поэтому он не узнал многих сотрудников кладбищенской смены. Все они оказались вьетнамцами, и подавляющее большинство были мужчинами. Большинство из них были настолько сосредоточены на своей работе, что не заметили посетителей. Те немногие, кто поднимал глаза, как правило, сосредотачивались на Дель Пейн и уделяли Томми лишь скудное внимание. Даже промокшая - опять же - и перепачканная, она была привлекательной женщиной. В своей мокрой облегающей белой униформе и черной кожаной куртке она излучала неотразимую таинственность. Он был рад, что на ней не было шапочки Санты. Это было бы слишком необычно, чтобы игнорировать это даже для полной комнаты трудолюбивых вьетнамцев, зацикленных на своей работе. Все бы уставились на нее. Кабинет менеджера находился в правом переднем углу помещения, на четыре ступеньки выше основного этажа. Две стены были стеклянными, так что начальник смены мог видеть всю пекарню, не вставая из-за стола. Чаще всего Джи сидел бы на полу, работая локоть к локтю с пекарями и их подмастерьями. Однако в данный момент он сидел за своим компьютером, спиной к стеклянной двери на верхней площадке лестницы. Судя по таблицам данных на мониторе, Томми решил, что его брат составляет компьютерную модель химического состава нового рецепта. Очевидно, какое-то тесто не выходило из духовки должным образом, и они не смогли определить проблему на полу, руководствуясь чисто пекарским чутьем. Джи не обернулся, когда вошли Томми и Дел, закрыв за собой дверь. ‘ Минутку, - сказал он, и его пальцы запорхали по клавиатуре компьютера. Дел толкнула Томми локтем и показала ему красную фланелевую шапочку, наполовину торчавшую у нее из кармана. Он нахмурился. Она ухмыльнулась и убрала кепку. Когда Джи закончил печатать, он развернулся на стуле, ожидая увидеть сотрудника, и широко раскрытыми глазами уставился на своего брата. ‘Томми!’ В отличие от своего брата Тона, Ги Мин был готов использовать американское имя Томми. ‘ Сюрприз, ’ сказал Томми. Ги поднялся со своего стула, на его лице появилась улыбка, но затем он осознал, что человек с Томми тоже не был сотрудником. Когда он полностью переключил свое внимание на Дела, его улыбка застыла. ‘ Счастливого Рождества, ’ сказал Дел. Томми захотелось заклеить ей рот скотчем, не потому, что ее приветствие было совершенно неуместным - в конце концов, до Рождества оставалось всего семь недель, а в супермаркетах уже продавались украшения, - а потому, что она почти рассмешила его, а смех не помог ему убедить Джи в серьезности их бедственного положения. ‘Джи, ’ сказал Томми, ‘ я хотел бы познакомить тебя с моей подругой. Мисс Дель Пейн’. Ги вежливо склонил к ней голову, и она протянула руку, и Ги пожал ее после недолгого колебания. ‘Мисс Пейн’. ‘Очарована", - сказала она. ‘Ты ужасно мокрая", - сказал ей Джи. ‘Да. Мне это нравится", - сказал Дел. ‘Что, простите?’ ‘Бодрит", - сказала она. ‘После первого часа шторма, прошедший дождь смыл все загрязнения из воздуха, и вода стала такой чистой, такой здоровой, полезной для кожи. ’ ‘Да", - сказал Джи, выглядя ошеломленным. ‘Полезно и для волос’. Томми подумал: "Пожалуйста, Боже, не дай ей предупредить его о раке простаты". При росте пять футов семь дюймов Джи был на три дюйма ниже Томми и, хотя физически был таким же подтянутым, как и его брат, у него было круглое лицо, совершенно непохожее на лицо Томми. Когда он улыбался, он был похож на Будду, и в детстве некоторые члены семьи называли его ‘маленький Будда’. Его улыбка, хотя и натянутая, оставалась на лице до тех пор, пока он не отпустил руку Дел и не посмотрел вниз на лужи дождевой воды, которые они с Томми оставили на полу его офиса. Когда он поднял взгляд и встретился с глазами Томми, тот больше не улыбался и совсем не был похож на Будду. Томми захотелось обнять своего брата. Он подозревал, что Джи ответит на его объятия после минутной скованности. Однако ни один из них не смог проявить привязанность первым - возможно, потому, что они оба боялись отказа. Прежде чем Джи успел заговорить, Томми поспешно сказал: ‘Брат, мне нужен твой совет’. ‘Мой совет?’ Взгляд Джи был обескураживающе прямым. ‘Мой совет много не значил для тебя в течение многих лет’. ‘У меня большие неприятности’. Ги взглянул на Дела. Она сказала: ‘Проблема не во мне’. Очевидно, Джи усомнился в этом утверждении. ‘На самом деле, ’ сказал Томми, ‘ она спасла мне жизнь сегодня вечером’. Лицо Ги оставалось мрачным. Начиная беспокоиться, что он не сможет установить эту связь, Томми обнаружил, что бормочет: ‘Правда, она это сделала, она спасла мне жизнь, просто рисковала собой ради меня, совершенно незнакомого человека, из-за меня разбили ее фургон, из-за нее я вообще стою здесь, так что я был бы признателен, если бы вы пригласили нас присесть и...’ ‘Совершенно незнакомый человек?’ Спросил Джи. Томми так стремительно рванулся вперед, что потерял нить сказанного и не понял реакции своего брата. ‘А?’ ‘Совершенно незнакомый человек?’ повторил Джи. ‘Ну да, примерно полтора часа назад, и все же она рисковала своей жизнью...’ ‘Он имел в виду, ’ объяснила Дел Томми, - что думал, что я твоя девушка’. Томми почувствовал, как его лицо заливает румянец, горячий, как сталь в печи. мрачное выражение лица Джи слегка прояснилось при мысли о том, что это не та долгожданная блондинка, которая разобьет сердце маме Фан и навсегда разделит семью. Если Дел не встречалась с Томми, то все еще оставался шанс, что самый молодой и непокорный из мальчиков Фан однажды все-таки поступит правильно и возьмет в жены прелестную вьетнамскую девушку. ‘Я не его девушка", - сказала Дел Джи. Ги, казалось, хотел, чтобы его убедили. Дел сказал: ‘Мы никогда не встречались. На самом деле, учитывая, что ему не нравится мой вкус в шляпах, я не понимаю, как мы вообще могли бы встречаться. Я не смогла бы пойти на свидание ни с одним мужчиной, который критиковал бы мой вкус в выборе шляп. Девушка должна где-то подвести черту. ’ ‘Шляпы?’ растерянно переспросил Ги. ‘ Пожалуйста, - сказал Томми, обращаясь скорее к Делу, чем к Джи, ‘ мы можем просто сесть и поговорить об этом? ‘О чем?’ Спросил Джи. ‘О том, что кто-то пытался меня убить, вот о чем!’ Ошеломленный, Ги Минь Фан сидел спиной к компьютеру. Взмахом руки он указал на два стула по другую сторону своего стола. Томми и Дель сели, и Томми сказал: ‘Кажется, у меня неприятности с вьетнамской бандой’. ‘Который?’ Спросил Ги. ‘Я не знаю. Не могу в этом разобраться. Как и Сэл Делано, мой друг из газеты, а он эксперт по бандам. Я надеюсь, вы узнаете их методы, когда я расскажу вам, что они сделали. ’ Ги был одет в белую рубашку. Он расстегнул левую манжету, закатал рукав и показал Дэлу нижнюю сторону своего мускулистого предплечья, на котором был длинный уродливый красный шрам. ‘Тридцать восемь швов", - сказал ей Джи. ‘Какой ужас", - сказала она, уже не легкомысленно, а искренне обеспокоенно. ‘Эти никчемные подонки ползают вокруг, говоря, что вы должны заплатить им, чтобы они оставались в бизнесе, страховые взносы, а если вы этого не сделаете, то вы и ваши сотрудники можете пострадать, попасть в аварию, или какая-нибудь техника может сломаться, или ваше заведение может загореться однажды ночью ’. ‘Полиция...’ ‘Они делают все, что в их силах, но часто это ни к чему не приводит. И если вы будете платить бандам столько, сколько они просят, они будут хотеть все больше и больше, как политики, пока в один прекрасный день вы не начнете получать от своего бизнеса меньше, чем они. И вот однажды ночью они пришли, их было человек десять, те, кто называет себя Быстрыми парнями, все с ножами и ломами, перерезали наши телефонные линии, чтобы мы не могли вызвать полицию, полагая, что они могут просто пройти по этому месту и крушить все подряд, пока мы будем убегать и прятаться. Но позвольте мне сказать вам, что мы застали их врасплох, и некоторые из нас пострадали, но парни из банды пострадали еще больше. Многие из них родились здесь, в Штатах, и они думают, что они крутые, но они не знают страданий. Они не знают, что значит "крутые". ’ Не в силах больше подавлять свою истинную натуру, Дел не удержалась и сказала: ‘Никогда не стоит выступать против кучки разъяренных пекарей’. ‘Что ж, Быстрые парни теперь это знают", - сказал Джи с предельной серьезностью. Томми сказал Дэлу: ‘Джи было четырнадцать, когда мы сбежали из Вьетнама. После падения Сайгона коммунисты считали молодых мужчин, подростков потенциальными контрреволюционерами, наиболее опасными гражданами для нового режима. Ги и Тона - это мои старшие братья - арестовывали несколько раз и каждый раз держали под стражей неделю или две для допроса о предполагаемой антикоммунистической деятельности. Допрос был эвфемизмом для обозначения пыток. ’ В четырнадцать? Потрясенно спросила Дел. Ги пожал плечами. ‘Меня пытали, когда мне было двенадцать. Тони, моему брату, в первый раз было четырнадцать’. ‘Полиция каждый раз их отпускала, но потом мой отец узнал из надежного источника, что Джи и Тона должны были арестовать и отправить на север страны в лагерь перевоспитания. Рабский труд и идеологическая обработка. Мы вышли в море на лодке с тридцатью другими людьми за ночь до того, как их должны были увезти. ’ ‘Некоторые из наших сотрудников старше меня", - сказал Джи. ‘Им пришлось гораздо хуже ... дома’. Дел повернулась на своем стуле, чтобы посмотреть на мужчин в пекарне, все они казались обманчиво обычными в своих белых фуражках и белой униформе. ‘Ничто никогда не бывает тем, чем кажется", - сказала она мягко, задумчиво. Обращаясь к Томми, Джи сказал: ‘С чего бы бандам охотиться за тобой?’ ‘Может быть, что-то из того, что я написал, когда еще работал в газете’. ‘Они не читают’. ‘Но так и должно быть. Другой причины нет’. ‘Чем больше ты пишешь о том, какие они плохие, тем больше им понравится, если они это прочитают", - сказал Джи, все еще сомневаясь. ‘Им нужен образ плохого мальчика. Они процветают на этом. Так что же они тебе сделали?’ Томми взглянул на Дела. Она закатила глаза. Хотя Томми намеревался рассказать Джи все до мельчайших подробностей о странных событиях этой ночи, ему вдруг расхотелось рисковать недоверием и презрением своего брата. Джи был гораздо меньшим традиционалистом и более понимающим, чем Тон или их родители. Возможно, он даже позавидовал смелому восприятию Томми всего американского и много лет назад, возможно, втайне лелеял подобные мечты для себя. Тем не менее, с другой стороны, верный сын в полном вьетнамском смысле этого слова, он не одобрял путь, который выбрал Томми. Даже для Джи выбор себя, а не семьи, в конечном счете, был непростительной слабостью, и его уважение к младшему брату в последние годы неуклонно снижалось. Теперь Томми был удивлен тем, как отчаянно он хотел избежать дальнейшего падения в глазах Джи. Он думал, что научился жить с неодобрением своей семьи, что они больше не смогут причинять ему боль, напоминая, как сильно он их разочаровал, и что то, что они думают о нем, менее важно, чем то, каким человеком он себя считает. Но он ошибался. Он все еще жаждал их одобрения и был в панике от перспективы того, что Джи отвергнет историю о кукле как бред одурманенного наркотиками разума. Семья была источником всех благословений - и домом для всех печалей. Если это не было вьетнамской поговоркой, то должно было быть. Он мог бы рискнуть заговорить о демоне в любом случае, если бы пришел сюда один. Но присутствие Дель Пейна уже настроило Джи против него. Поэтому Томми тщательно подумал, прежде чем заговорить, а затем спросил: ‘Ги, ты когда-нибудь слышал о Черной Руке?’ Джи посмотрел на руки Томми, словно ожидая услышать, что он заразился каким-то отвратительным венерическим заболеванием, поражающим верхние конечности, если не от этой блондинки, которая была почти незнакомкой, то от какой-то другой блондинки, которую он знал гораздо лучше. ‘Ла Мано Нера’, - сказал Томми. "Черная рука". Это была тайная мафиозная организация шантажистов и убийц. Когда они отмечали вас за убийство, они иногда предупреждали вас, посылая белый лист бумаги с отпечатком руки, сделанным черными чернилами. Просто чтобы напугать тебя до чертиков и заставить немного помучиться, прежде чем они тебя наконец прикончат. ’ ‘Это нелепый детективный материал", - категорично заявил Ги, закатывая рукав своей белой рубашки и застегивая манжету. ‘Нет, это правда’. ‘Быстрые парни, Дешевые парни, парни из Натона, Водолазы и им подобные - они не посылают черную руку первыми", - заверил его Джи. ‘Нет, я понимаю, что это не так. Но ты когда-нибудь слышал о какой-нибудь банде, которая посылает ... что-то еще в качестве предупреждения?’ ‘ Что еще?’ Томми заколебался, поерзал на стуле. ‘Ну ... скажи, как кукла’. Нахмурившись, Джи спросил: ‘Куколка?’ тряпичная кукла.’ Джи посмотрел на Дэла в поисках объяснения. ‘Уродливая маленькая тряпичная кукла", - сказала она. ‘С посланием на листке бумаги, приколотом к его руке", - объяснил Томми. ‘Что это было за сообщение?’ ‘Я не знаю. Это было написано по-вьетнамски’. ‘Когда-то ты умел читать по-вьетнамски", - напомнил ему Ги тоном, полным неодобрения. ‘Когда я был маленьким", - согласился Томми. ‘Не сейчас’. ‘Дай мне посмотреть на эту куклу", - сказал Ги. ‘Это... ну, сейчас у меня этого нет. Но у меня есть записка’. Какое-то мгновение Томми не мог вспомнить, куда он спрятал сообщение, и потянулся за бумажником. Вспомнив, он сунул два пальца в карман фланелевой рубашки и вытащил промокшую записку, встревоженный ее состоянием. К счастью, похожая на пергамент бумага имела высокое содержание масла, что не позволило ей полностью раствориться в кашицу. Когда Томми осторожно развернул его, он увидел, что три столбца идеограмм все еще видны, хотя и сильно выцвели и смазались. Ги принял записку и держал ее на сложенной чашечкой ладони, как будто обеспечивал насест для усталой и нежной бабочки. ‘Чернила потекли’. ‘Ты не можешь это прочесть?’ ‘Нелегко. Так много идеограмм похожи, но с одним небольшим отличием. Не то что английские буквы, слова. Каждое небольшое отличие в росчерке пера может придать совершенно новый смысл. Мне пришлось бы высушить это, использовать увеличительное стекло и изучить. ’ Наклонившись вперед в своем кресле, Томми спросил: "Сколько времени потребуется, чтобы расшифровать это - если сможешь?’ Пару часов, если смогу. Ги поднял взгляд от записки. ‘Ты не сказал мне, что они с тобой сделали’. ‘Вломился в мой дом, разгромил его. Позже... столкнул меня с дороги, и машина дважды перевернулась’. ‘Ты не пострадал?’ ‘Утром у меня будет адски болеть, но я вышел из машины без пореза’. ‘Как эта женщина спасла тебе жизнь?’ ‘Del,’ said Del. Джи сказал: ‘Прошу прощения?’ ‘Меня зовут Дел’. ‘Да", - сказал Джи. Обращаясь к Томми, он спросил: ‘Как эта женщина спасла тебе жизнь?’ ‘Я выскочил из машины как раз вовремя, прежде чем она загорелась. Потом… они погнались за мной и...’ ‘Они? Эти гангстеры?’ ‘Да", - солгал Томми, уверенный, что каждый обман был очевиден для Ги Мина. ‘Они погнались за мной, и я убежал, и как раз в тот момент, когда они могли бы прижать меня окончательно, Дэл подъехала на своем фургоне и забрала меня оттуда’. ‘Ты не обращался в полицию?’ ‘Нет. Они не смогут защитить меня’. Ги кивнул, нисколько не удивленный. Как и большинство вьетнамцев его поколения, он не до конца доверял полиции даже здесь, в Америке. У них на родине, до падения Сайгона, полиция была в основном коррумпированной, а после прихода к власти коммунистов она стала еще хуже - садистами-мучителями и убийцами, получившими лицензию режима на совершение любых злодеяний. Даже более двух десятилетий спустя, находясь за полмира от этой неспокойной страны, Джи Эм с опаской относилась ко всем представителям власти в форме. ‘Есть крайний срок, - сказал Томми, - поэтому действительно важно, чтобы ты как можно скорее выяснил, что говорится в этой записке’. ‘Крайний срок?’ Тот, кто отправил куклу, также отправил мне сообщение с помощью компьютера. В нем говорилось: “Крайний срок - рассвет. Тик-так”. ‘Гангстеры используют компьютеры?’ - недоверчиво переспросил Джи. - В наши дни все так делают, - сказал Дел. Томми сказал: ‘Они хотят добраться до меня до восхода солнца. и из того, что я видел до сих пор, они не остановятся ни перед чем, чтобы придерживаться этого графика. ’ ‘Что ж, - сказал Джи, - ты можешь остаться здесь, пока я работаю над сообщением, пока мы не разберемся с этим - чего они хотят или почему они хотят заполучить тебя. Между тем, здесь никто не сможет причинить тебе вреда, по крайней мере, когда все эти мужчины лежат на полу, чтобы поддержать тебя. ’ Томми покачал головой и поднялся со стула. ‘Я не хочу рисовать этих… этих гангстеров здесь’. Дел тоже поднялась на ноги и подошла к нему. ‘Я не хочу причинять тебе неприятности, Джи’. ‘Мы можем справиться с ними, как раньше’. Томми был уверен, что кондитеры New World Saigon Bakery смогут выстоять против любой группы человеческих головорезов. Но если бы он решил раскрыться, чтобы добраться до Томми, демон-из-куклы был бы так же равнодушен к бейкерам, как и к пулям. Он прорезал бы их, как циркулярная пила свадебный торт, особенно если бы вырос и продолжил свою очевидную эволюцию во все более свирепые хищные формы. Он не хотел, чтобы кто-то пострадал из-за него. Он сказал: ‘Спасибо, Джи. Но я думаю, мне лучше продолжать двигаться, чтобы они не смогли меня найти. Я позвоню вам через пару часов, чтобы узнать, смогли ли вы перевести записку. ’ Ги поднялся со стула, но не вышел из-за стола. ‘Вы пришли за советом, вы сказали, а не просто для того, чтобы перевести это сообщение. Что ж, мой совет ... тебе безопаснее доверять семье.’ ‘Я действительно верю в тебя, Джи’. - Но ты больше доверяешь незнакомцу, ’ многозначительно сказал Ги, хотя и не смотрел на Дела. ‘Мне грустно слышать это от тебя, Джи’. ‘Мне грустно это говорить", - ответил его брат. Ни один из них не придвинулся ни на дюйм к другому, хотя Томми почувствовал желание, не уступающее его собственному. Лицо Джи было хуже, чем сердитым, хуже, чем жестким. Оно было спокойным, почти безмятежным, как будто Томми больше не мог тронуть его сердце, к лучшему это или к худшему. ‘Я позвоню тебе, - наконец сказал Томми, - через пару часов’. Они с Дел вышли из офиса и спустились по ступенькам в огромную пекарню. Томми чувствовал себя глубоко сбитым с толку, мелочным, упрямым, глупым, виноватым и несчастным - всеми эмоциями, которые легендарный частный детектив Чип Нгуен никогда не испытывал и никогда не был способен испытывать. Ароматы шоколада, корицы, коричневого сахара, мускатного ореха, дрожжевого теста и горячей лимонной глазури больше не привлекали. Действительно, его чуть не стошнило от вони. Сегодня вечером в пекарне пахло потерей, одиночеством и глупой гордостью. Когда они с Дел проходили мимо холодильных камер и кладовых, направляясь к задней части здания и двери, через которую они вошли, она сказала: ‘Что ж, спасибо, что подготовил меня’. ‘Для чего?’ ‘За великолепный прием, который я получил’. ‘Я рассказывал тебе, как это было у меня и нашей семьи’. ‘В твоих словах это прозвучало как натянутые отношения между тобой и ними. Это больше похоже на Капулетти, Монтегю, Хэтфилдов и Маккоев, собранных вместе и названных Фан.’ ‘Это не так драматично", - не согласился он. "Мне это показалось довольно драматичным, тихим, но драматичным, как будто вы оба тикали и могли взорваться в любую секунду’. На полпути через комнату от кабинета начальника смены Томми остановился, обернулся и посмотрел назад. Джи стоял у одного из больших окон в этом управленческом насесте и наблюдал за ними. Томми поколебался, поднял руку и помахал. Когда Джи не помахал в ответ, вонь из пекарни, казалось, усилилась, и Томми быстрее зашагал к заднему выходу. Удлиняя шаг, чтобы не отставать от него, Дель Пейн сказала: "Он думает, что я вавилонская шлюха’. ‘Он этого не делает’. ‘Да, это так. Он не одобряет меня, даже если я спас тебе жизнь. Сильно не одобряет. Он думает, что я суккуб, злая белая искусительница, которая ведет тебя прямо в огненную яму вечного проклятия.’ ‘Что ж, тебе повезло. Только представь, что бы он подумал, если бы ты надела шляпу Санты’. ‘Я рад видеть, что у тебя все еще есть чувство юмора по поводу этих семейных дел’. ‘Я не знаю", - хрипло сказал он. ‘А что, если бы я была такой?’ - спросила она. ‘Было что?’ Злая белая соблазнительница.’ ‘О чем ты говоришь?’ Они дошли до заднего выхода, но она положила руку на плечо Томми, останавливая его прежде, чем он успел открыть дверь. "Ты бы не поддался искушению?’ ‘Ты чокнутый’. Она притворилась обиженной. ‘Это не такой лестный ответ, как я надеялась’. ‘Вы забыли, в чем тут проблема?’ ‘Что это за проблема?’ - спросила она. Раздраженный, он сказал: ‘Остаться в живых’. Конечно, конечно. Кукольная крыса-змея -шустрая маленькая монстричковая штучка. Но послушай, Томми, ты довольно привлекательный парень, несмотря на все твои сердитые взгляды, всю твою глубокую тоску, всю твою игру в мистера Загадочный Восток. Девушка может влюбиться в тебя, но если бы она влюбилась, был бы ты доступен? ’ ‘Нет, если я умру’. Она улыбнулась. ‘Это определенно да’. Он закрыл глаза и сосчитал до десяти. Когда ему было четыре, Дел спросил: ‘Что ты делаешь?’ ‘Считаю до десяти’. ‘Почему?’ ‘Чтобы успокоиться’. ‘Какой у тебя номер?’ ‘Шесть’. ‘Какой сейчас номер?’ ‘Семь’. ‘Какой сейчас номер?’ ‘Восемь’. Когда он открыл глаза, она все еще улыбалась. ‘Я действительно возбуждаю тебя, не так ли?’ ‘ Ты меня пугаешь. ‘Зачем пугать?’ ‘Потому что, как нам удастся не дать этой сверхъестественной штуке убить нас, если ты будешь продолжать так себя вести?’ ‘В какую сторону?’ Он глубоко вздохнул, хотел что-то сказать, но решил, что адекватного ответа нет, шумно выдохнул и сказал только: ‘Вы когда-нибудь были в лечебнице?’ ‘Считается ли почтовое отделение?’ Пробормотав проклятие по-вьетнамски, первые слова, которые он произнес на этом языке по крайней мере за двадцать лет, Томми толкнул металлическую дверь. Он шагнул под пронизывающий ветер и дождь - и тут же пожалел об этом. В пекарской жаре ему стало тепло впервые с тех пор, как он выбрался из разбитого "Корветта", и его одежда начала высыхать. Теперь он снова мгновенно промерз до костей. Дел последовал за ним в грозу, восторженный, как любой ребенок. ‘Эй, ты когда-нибудь видел Джина Келли в "Поющих под дождем"?" ‘Не начинай танцевать", - предупредил он. ‘Тебе нужно быть более непосредственным, Томми’. ‘Я очень спонтанный", - сказал он, опустив голову, чтобы капли дождя не попадали в глаза. Он наклонился навстречу ветру и направился к потрепанному, ярко раскрашенному фургону, стоявшему под высоким фонарным столбом. ‘Ты спонтанна, как скала’. Шлепая по лужам глубиной по щиколотку, дрожа, балансируя на скользком пути жалости к себе, он не потрудился ответить. ‘Томми, подожди", - сказала она и снова схватила его за руку. Повернувшись к ней лицом, холодный, мокрый и нетерпеливый, он потребовал: ‘Что теперь?’ ‘Это здесь’. ‘А?’ Больше не кокетливая и не легкомысленная, настороженная, как олень, почуявший волка в подлеске, она смотрела мимо Томми: ‘Это’. Он проследил за направлением ее взгляда. ‘ Где? ‘В фургоне. Ждет нас в фургоне’. ПЯТЬ Маслянисто-черный дождь на мгновение вспыхнул ярко, как расплавленное золото, в свете ламп, залил фургон, а затем снова собрался черной лужицей вокруг шин. ‘Где?’ Спросил Томми, смаргивая попадающий в глаза дождь, изучая темноту за лобовым стеклом фургона в поисках какого-нибудь признака демона. ‘Я его не вижу’. ‘Я тоже", - сказала она. ‘Но это действительно там, в фургоне. Я это чувствую’. ‘Ты вдруг стал экстрасенсом?’ ‘Не вдруг", - сказала она хриплым голосом, как будто сон одолевал ее. ‘У меня всегда была сильная интуиция, очень надежная’. В тридцати футах от них фургон "Форд" стоял точно так же, как и тогда, когда они оставили его, чтобы зайти в пекарню. Томми не чувствовал того, что чувствовал Дел. Он не ощущал вокруг машины никакой зловещей ауры. Он посмотрел на Дел, которая пристально смотрела на фургон. Дождь струился по ее лицу, капал с кончика носа и с кончика подбородка. Ее глаза не мигали, и она, казалось, погружалась в транс. Ее губы начали шевелиться, как будто она что-то говорила, но с нее не сорвалось ни звука. ‘Del?’ Через мгновение ее беззвучно шевелящиеся губы издали бессловесное бормотание, а затем она начала шептать: ‘Ожидание... холодно как лед... темно внутри... темная холодная штука... тик-так... тик-так...’ Он снова переключил свое внимание на фургон, и теперь он, казалось, вырисовывался так же зловеще, как катафалк. Страх Дела заразил его, и его сердце бешено забилось, когда он был переполнен ощущением надвигающегося нападения. Женский шепот растворился в шелесте дождевых капель, падающих на покрытый лужами тротуар. Томми наклонился ближе. Ее голос был гипнотически зловещим, и он не хотел пропустить ничего из того, что она сказала. Тик-так ... теперь намного больше ... змеиная кровь и речная грязь… слепые глаза видят ... мертвое сердце бьется… потребность… потребность… потребность питаться .... Томми не был уверен, что напугало его больше в данный момент: фургон и совершенно чужеродное существо, которое, возможно, пряталось в нем, или эта странная женщина. Внезапно она вышла из своего гипнотического состояния. ‘Нам нужно убираться отсюда. Давай возьмем одну из этих машин’. ‘Машина сотрудника?’ Она уже отходила от фургона, среди более чем тридцати транспортных средств, принадлежавших работникам пекарни "Новый мир Сайгон". Опасливо оглянувшись на фургон, Томми поспешил за ней. ‘Мы не можем этого сделать’. ‘Конечно, мы можем’. ‘Это воровство’. Это выживание, ’ сказала она, подергав дверцу синего "Шевроле", которая была заперта. ‘Давай вернемся в пекарню’. ‘Крайний срок - рассвет, помнишь?’ - сказала она, переходя к белой "Хонде". ‘Это не будет ждать вечно. Это придет за нами’. Она открыла водительскую дверь "Хонды", зажегся верхний свет, и она скользнула за руль. В замке зажигания не болталось ключей, поэтому она пошарила одной рукой под сиденьем, чтобы проверить, не оставил ли их там владелец. Стоя у открытой дверцы "Хонды", Томми сказал: ‘Тогда давай просто уйдем отсюда’. ‘Пешком мы далеко не уйдем, прежде чем он нас настигнет. Мне придется подключить этот ящик к электросети’. Наблюдая, как Дел вслепую нащупывает провода зажигания под приборной панелью, Томми сказал: ‘Ты не можешь этого сделать’. "Присматривай за моим "фордом"". Он оглянулся через плечо. ‘Что я ищу?’ ‘Движение, странная тень, что угодно’, - нервно сказала она. ‘У нас мало времени. Разве ты этого не чувствуешь?’ Если не считать проливного дождя, вокруг фургона Дела все еще царила ночь. ‘Давай, давай", - пробормотала Дел себе под нос, возясь с проводами, и тут двигатель "Хонды" заработал. Желудок Томми перевернулся от этого звука, потому что он, казалось, все быстрее скатывался по смазанному склону к гибели - если не от рук демона, то от своих собственных действий. ‘Быстрее, садись", - сказала Дел, отпуская ручной тормоз. ‘Это угон автомобиля", - возразил он. ‘Я ухожу, войдешь ты или нет’. ‘Мы могли бы сесть в тюрьму’. Она захлопнула водительскую дверцу, заставив его отступить назад, с дороги. Под высокой натриевой лампой тихий фургон казался пустынным. Все двери оставались закрытыми. Самой примечательной вещью в нем была фреска в стиле ар-деко. Его зловещая аура уже поблекла. Томми позволил себе заразиться истерикой Дел. Теперь оставалось взять себя в руки, подойти к фургону и показать ей, что это безопасно. Дел включила передачу и поехала вперед. Быстро шагнув перед машиной и хлопнув ладонями по капоту, Томми преградил ей путь, вынудив остановиться. ‘Нет. Подожди, подожди.’ Она включила задний ход и начала выезжать с парковочного места. Томми обежал машину со стороны пассажирского сиденья, догнал ее, распахнул дверцу и запрыгнул внутрь. ‘Ты можешь просто подождать секунду, ради Бога?’ ‘Нет", - сказала она, притормаживая и переключаясь на задний ход. Когда она нажала на акселератор, машина рванула вперед через парковку, и дверца рядом с Томми захлопнулась. Дождь ненадолго ослепил их, пока Дел не нашел выключатель стеклоочистителей на лобовом стекле. ‘Ты не продумываешь это до конца", - возразил он. ‘Я знаю, что делаю’. Двигатель взревел, и из-под шин брызнули огромные струи воды. - А что, если нас остановят копы? Томми волновался. ‘Они этого не сделают’. ‘ Они так и сделают, если ты будешь продолжать так вести машину. В конце большого здания, перед тем как завернуть за угол, Дел резко затормозил. Машина взвизгнула, вильнув рыбьим хвостом, когда полностью остановилась. Посмотрев в зеркало заднего вида, она сказала: ‘Посмотри назад’. Томми повернулся на своем сиденье. ‘Что?’ ‘ В фургоне. Под высоким фонарным столбом капли дождя танцевали на пустом тротуаре. На мгновение Томми показалось, что он смотрит не туда. Позади пекарни было еще три фонарных столба. Но фургона ни под одним из них тоже не было. ‘Куда он делся?’ спросил он. ‘Может быть, в переулок, или, может быть, за другую сторону здания, или, может быть, сразу за теми грузовиками. Я не могу понять, почему он не поехал сразу за нами ’. Она поехала вперед, завернула за угол, вдоль стены пекарни, к фасаду. Сбитый с толку, Томми спросил: ‘Но кто же им управляет?’ ‘Не кто. А что’. ‘Это смешно", - сказал он. ‘Теперь он намного больше’. ‘Так и должно было быть. Но все же...’ - "Все изменилось’. ‘И у него есть водительские права, да?’ ‘Это сильно отличается от того, что ты видел раньше’. ‘Да? На что это похоже сейчас?’ ‘Я не знаю. Я этого не видел’. ‘Опять интуиция?’ ‘Да. Я просто знаю ... это по-другому’. Томми попытался представить себе чудовищное существо, чем-то похожее на одного из древних богов из старого рассказа Х. П. Лавкрафта, с выпуклым черепом, рядом злобных маленьких алых глазок на лбу, всасывающей дырой вместо носа и злобным ртом, окруженным кольцом извивающихся щупалец, удобно устроившееся за рулем фургона, возящееся неуклюжим щупальцем с регуляторами обогревателя, нажимающее кнопки селектора радио в поисках какого-нибудь старомодного рок-н-ролла и проверяющее перчатку коробку, чтобы посмотреть, нет ли в ней мятных леденцов для дыхания. ‘ Смешно, ’ повторил он. ‘Лучше пристегнись", - сказала она. ‘Возможно, нас ждет тряская поездка’. Пока Томми пристегивал ремень безопасности на груди, Дел быстро, но осторожно выехал из тени пекарни и пересек парковку перед домом. Очевидно, она ожидала, что фургон в стиле ар-деко вылетит из ночи и врежется в них. Из-за засорения мусором ливневой канализации на выезде со стоянки образовалось небольшое озеро. Листья и бумажный мусор кружились по неровной поверхности. Дэл сбросил скорость и повернул направо, на улицу, через грязную воду. Их машина была единственной в поле зрения. ‘Куда он делся?’ Дель Пейн удивился. ‘Почему, черт возьми, он не преследует нас?’ Томми взглянул на свои светящиеся наручные часы. Одиннадцать минут второго. Дел сказала: ‘Мне это не нравится’. Тик-так. В полумиле от пекарни "Нью Уорлд Сайгон", в украденной "Хонде", Томми нарушил молчание, которое длилось три квартала. ‘Где ты научился заводить машину?’ ‘Меня научила моя мама’. ‘Твоя мама’. ‘Она классная’. ‘Тот, кто любит скорость, гоняет на обычных машинах и мотоциклах’. ‘Да. Это та самая. Единственная мама, которая у меня есть’. ‘Кто она - водитель для мафии?’ ‘В молодости она была балериной.’ ‘Конечно. Все артисты балета могут подключить машину’. ‘Не все’, - не согласилась Дел. "После того, как она стала балериной", "Она вышла замуж за папу". ‘И что он делает?’ Посмотрев в зеркало заднего вида на предмет каких-либо признаков преследователя, Дел сказала: ‘Папа играет в покер с ангелами’. ‘Ты снова меня теряешь’. ‘Он умер, когда мне было десять’. Томми пожалел о принятом саркастическом тоне. Он почувствовал себя грубым и бесчувственным. Смутившись, он сказал: ‘Прости. Это тяжело. Всего десять’. ‘Мама застрелила его’. онемев, сказал: ‘Твоя мать - балерина’. ‘К тому времени уже бывшая балерина’. ‘ Она застрелила его? ‘Ну, он попросил ее об этом’. Томми кивнул, чувствуя себя глупо из-за того, что пожалел о своем сарказме. Он с комфортом вернулся к нему: "Конечно, он это сделал’. ‘Она не смогла отказаться’. ‘Это супружеский долг в вашей религии, не так ли? Убивать своего супруга по его просьбе?’ ‘Он умирал от рака", - сказал Дел. Томми снова почувствовал себя наказанным. ‘Господи, прости меня’. ‘Рак поджелудочной железы, один из самых порочных’. ‘Бедный ты ребенок’. Они больше не находились в промышленном районе. Вдоль широкого проспекта тянулись торговые предприятия. Салоны красоты. видеомагазины. Магазины электроники со скидками, мебели со скидками и стеклянной посуды со скидками. За исключением редких кафе "7-Eleven" или "двадцать четыре часа в сутки", все заведения были закрыты и погружены в темноту. Дел сказал: "Когда боль стала такой сильной, что папа больше не мог концентрироваться на картах, он был готов уйти. Он любил карты, и без них он просто не чувствовал, что у него есть какая-то цель". ‘Карты?’ ‘Я же говорил тебе - папа был профессиональным игроком в покер’. ‘Нет, ты сказал, что теперь он играет в покер с ангелами’. ‘Ну, зачем бы ему играть с ними в покер, если бы он не был профессиональным игроком в покер?’ ‘Очко принято", - сказал Томми, потому что иногда ему хватало ума понять, когда он потерпел поражение. Папа объездил всю страну, играя в игры с высокими ставками, в основном нелегальные, хотя он играл и во многие легальные игры в Вегасе. Фактически, он дважды выигрывал чемпионат мира по покеру. Мы с мамой повсюду сопровождали его, так что к тому времени, когда мне исполнилось десять, я видел большую часть этой страны три раза или больше. ’ Желая просто держать рот на замке, но слишком очарованный, чтобы сопротивляться, Томми сказал: ‘Так твоя мать застрелила его, да?’ ‘Он был в больнице, к тому времени ему было уже очень плохо, и он знал, что его никогда не выпишут’. ‘Она застрелила его прямо там, в больнице?’ ‘Она приставила дуло пистолета к его груди, очень осторожно расположив его прямо над сердцем, и папа сказал ей, что любит ее больше, чем любой мужчина когда-либо любил женщину прежде, и она сказала, что любит его и увидит его с другой стороны, а затем она нажала на спусковой крючок, и он умер мгновенно ’. Ошеломленный Томми сказал: ‘Тебя там не было в тот момент, не так ли?’ ‘Боже, нет. Как ты думаешь, что за человек мама? Она бы никогда не заставила меня пройти через что-то подобное". ‘Прости. Я должен был...’ ‘Она рассказала мне все об этом час спустя, перед тем как копы приехали к дому, чтобы арестовать ее, и она отдала мне израсходованный патрон от пули, из-за которой он был убит’. Дел сунула руку под свою мокрую форменную блузку и выудила золотую цепочку. Кулон, подвешенный на конце цепочки, представлял собой пустую латунную гильзу от снаряда. ‘Когда я держу это, - сказала Дел, обхватывая рукой гильзу, ‘ я чувствую любовь - невероятную любовь - которую они испытывали друг к другу. Разве это не самая романтичная вещь на свете?’ ‘Никогда", - сказал Томми. Она вздохнула и снова спрятала кулон под блузку. ‘Если бы только папа не заболел раком, пока я не достигла половой зрелости, тогда ему не пришлось бы умирать’. Какое-то время Томми изо всех сил пытался понять это, но наконец спросил: ‘Половое созревание?’ ‘Ну, этому не суждено было сбыться. Судьба есть судьба", - загадочно сказала она. В полуквартале впереди них, на дальней стороне широкой улицы, полицейская патрульная машина как раз начинала сворачивать с западного направления на парковку у ночной закусочной. ‘Копы", - сказал Томми, указывая. ‘Я вижу их’. ‘Лучше притормози’. ‘Я действительно спешу вернуться к себе домой’. ‘Ты превышаешь скорость на двадцать миль’. ‘Я беспокоюсь за Скути’. - Мы в угнанной машине, ’ напомнил он ей. Они пронеслись мимо полицейской машины, не сбавляя скорости. Томми повернулся на сиденье, чтобы посмотреть в заднее стекло. ‘Не беспокойся о нем, - сказал Дел, - он не придет за нами’. Патрульная машина затормозила, когда они пронеслись мимо нее. ‘Кто такой Скути?’ Спросил Томми, все еще наблюдая за патрульной машиной позади них. ‘Я тебе уже говорил. Моя собака. Ты что, никогда не слушаешь?’ После некоторого колебания патрульная машина продолжила въезжать на парковку у закусочной. Соблазн кофе и пончиков, очевидно, был сильнее, чем call of duty. Когда Томми вздохнул с облегчением и снова повернулся лицом вперед, Дел спросил: "Ты бы застрелил меня, если бы я тебя попросил?’ ‘Абсолютно’. Она улыбнулась ему. ‘Ты такой милый’. ‘Твоя мать попала в тюрьму?’ ‘Только до окончания судебного разбирательства’. ‘присяжные оправдали?’ ‘Да. Они совещались всего четырнадцать минут, и все они плакали как дети, когда старшина зачитывал приговор. Судья тоже плакал, и судебный пристав. В зале суда не было ни одного сухого глаза.’ ‘Я не удивлен", - сказал Томми. ‘В конце концов, это чрезвычайно трогательная история’. Он не был уверен, саркастичен он или нет. ‘Почему ты беспокоишься о Скути?’ ‘Знаешь, в моем фургоне разъезжает какая-то странная штука, так что, возможно, теперь она знает мой адрес и даже знает, как сильно я люблю своего Скути’. ‘Ты действительно думаешь, что он перестал преследовать нас только для того, чтобы пойти и убить твою собаку?’ Она нахмурилась. ‘Ты хочешь сказать, что это маловероятно?’ ‘Это я проклята, за мной это было послано’. неодобрительно взглянув на него, она сказала: ‘Ну, посмотри, кто внезапно превратился в мистера Эго. Ты же знаешь, что ты не центр вселенной.’ ‘Насколько это касается этого демона, так это я! Я - единственный смысл его существования!’ ‘Как бы то ни было, я не собираюсь рисковать своим Скути", - упрямо сказала она. ‘Дома ему безопаснее, чем с нами’. ‘Со мной ему безопаснее’. Она повернула на юг по бульвару Харбор. Даже в этот час и под дождем движение было непрерывным. ‘В любом случае, - сказала она, - насколько я вижу, у тебя нет никакого умного плана выживания, который мы могли бы привести в действие прямо сейчас’. ‘Я думаю, просто продолжай двигаться. Когда мы останавливаемся, твари легче нас найти’. ‘Ты не можешь знать этого наверняка’. ‘Знаешь, у меня тоже есть интуиция’. ‘Да, но по большей части это подделка’. ‘Это не так", - не согласился он. ‘У меня очень развита интуиция’. ‘Тогда зачем ты принесла эту дьявольскую куклу в свой дом?’ ‘Это действительно заставляло меня чувствовать себя неловко’. ‘Позже вы думали, что выбрались из своего дома чистыми. Вы не знали, что существо добралось автостопом до моторного отсека Corvette’. ‘Ни на чью интуицию нельзя положиться полностью’. ‘Теперь, милая, признай это. Там, в пекарне, ты бы села в фургон’. Томми предпочел не отвечать. Имея компьютер - или даже карандаш и бумагу - и достаточно времени, он мог бы придумать ответ, опровергающий ее, унижающий логикой, проницательностью и ослепительным остроумием. Но у него не было ни компьютера, ни (с рассветом, неумолимо приближавшимся к ним с теперь уже черного востока) достаточно времени, так что ему пришлось избавить ее от мучительного опыта своей разрушительной вербальной виртуозности. Дел успокаивающе сказал: ‘Мы остановимся у меня ровно на столько, чтобы забрать Скути, а потом снова отправимся в путь, покружим вокруг, пока не придет время позвонить твоему брату и узнать, смог ли он перевести записку’. Гавань ньюпорта, где находится одна из крупнейших армад частных яхт в мире, была окружена с севера изгибом континентальной береговой линии, а с юга полуостровом длиной в три мили, который простирался с запада на восток и отделял сотни охраняемых лодочных причалов от волн Тихого океана. Дома на береговой линии и на пяти островах внутри гавани были одними из самых дорогих в южной Калифорнии. Дель жила не в менее дорогом доме в одном из не имеющих выхода к морю кварталов полуострова Бальбоа, а в элегантном трехэтажном современном доме с видом на гавань. Когда они подъехали к месту, Томми наклонился вперед, изумленно уставившись в лобовое стекло. Поскольку она оставила свой открыватель гаражных ворот в фургоне, Дел припарковала украденную "Хонду" на улице. Полиция пока не стала бы ее искать - по крайней мере, до смены в пекарне. Томми продолжал смотреть сквозь пелену дождя после того, как Дел выключил дворники на лобовом стекле. В ослепительном свете ландшафтного освещения, которое освещало куин-палмс, он мог видеть, что каждый уголок дома был мягко закруглен. Окна из патинированной меди были прямоугольными с радиусными углами, а белая штукатурка была покрыта полотенцем так гладко, что казалась гладкой, как мрамор, особенно когда намокла от дождя. Это было похоже не столько на дом, сколько на маленький, изящно оформленный круизный лайнер, севший на мель. ‘Ты здесь живешь?’ удивленно спросил он. ‘Да’. Она открыла свою дверь. ‘Пошли. Скути интересуется, где я. Он беспокоится обо мне’. Томми вышел из "хонды" и последовал за ней под дождем к воротам с одной стороны дома, где она ввела серию цифр - код снятия с охраны - на клавиатуре системы безопасности. ‘Арендная плата, должно быть, астрономическая", - сказал он, встревоженный мыслью, что она, возможно, вообще не арендатор, а живет здесь с мужчиной, которому принадлежит это место. ‘Никакой арендной платы. Никакой ипотеки. Это мое", - сказала она, отпирая ворота ключами, которые выудила из сумочки. Закрывая за ними тяжелые ворота, Томми увидел, что они сделаны из патинированных геометрических медных панелей разной формы, фактуры и глубины. Получившийся узор в стиле ар-деко напомнил ему фреску на ее фургоне. Следуя за ней по выложенной бледным кварцитом дорожке, на которой вкрапления слюды мерцали, как алмазная крошка, в свете низких дорожных фонарей, он сказал: "Но это, должно быть, стоило целое состояние’. ‘ Конечно, ’ весело сказала она. Дорожка вела в романтический внутренний дворик, вымощенный тем же кварцитом, укрытый пятью более ярко освещенными королевскими пальмами, смягченный клумбами папоротника и наполненный ароматом цветущего ночью жасмина. Сбитый с толку, он сказал: ‘Я думал, вы официантка’. ‘Я уже говорила тебе раньше - быть официанткой - это то, чем я занимаюсь. Я художница’. ‘Ты продаешь свои картины?’ ‘Пока нет’. ‘Ты заплатил за это не из чаевых’. ‘Это точно", - согласилась она, но никаких объяснений не предложила. В одной из комнат на первом этаже, выходящей окнами во внутренний двор, тепло горели лампы. Когда Томми последовал за Делом к входной двери, окна потемнели. ‘Подожди’, - настойчиво прошептал он. ‘Свет’. ‘Все в порядке’. ‘Может быть, эта штука добралась сюда раньше нас’. ‘Нет, это просто Скути играет со мной", - заверила она его. ‘Собака может выключать свет?’ Она хихикнула. ‘Подожди, сейчас увидишь’. Она открыла входную дверь и, войдя в фойе, сказала: ‘Зажги свет’. В ответ на ее голосовую команду зажглись потолочный светильник и два бра. ‘Если бы моего мобильного телефона не было в фургоне, - сказала она, - я могла бы заранее позвонить на домашний компьютер и включить любую комбинацию освещения, спа, музыкальную систему, телевизор. Заведение полностью автоматизировано. Я также настроил программное обеспечение, чтобы Скути мог включать свет в любой комнате одним лаем и выключать двумя. ’ ‘И ты мог бы научить его этому?’ Спросил Томми, закрывая за собой дверь и запирая ее на засов большим пальцем. ‘Конечно. В остальном он никогда не лает, чтобы не сбить систему с толку. Бедняжка, он здесь один по вечерам часами. У него должна быть возможность сделать так, чтобы было темно, если он хочет вздремнуть, и светло, если он чувствует себя одиноким или напуганным. ’ Томми ожидал, что собака будет ждать у двери, но ее не было видно. ‘Где он?’ ‘Прячется", - сказала она, кладя сумочку на столик в фойе со столешницей из черного гранита. "Он хочет, чтобы я его нашла’. ‘Собака, которая играет в прятки?’ ‘Без рук играть в скрэббл слишком неприятно’. Мокрые ботинки Томми хлюпали и скрипели по натертому травертином полу. ‘Мы устраиваем беспорядок’. ‘Это не чернобыль’. ‘А?’ ‘Это уберется’. В одном конце просторного фойе была приоткрыта дверь. Дел подошел к ней, оставляя мокрые отпечатки обуви на мраморе. ‘Мой непослушный маленький меховой комочек в дамской комнате?’ - спросила она раздражающе милым, заискивающим тоном. ‘Хммм? Мой плохой мальчик прячется от своей мамочки? Мой плохой мальчик прячется в дамской комнате?’ Она открыла дверь, вручную включила свет, но собаки там не было. ‘Я так и думала", - сказала она, ведя Томми в гостиную. ‘Это было слишком просто. Хотя иногда он знает, что все просто, потому что это не то, чего я ожидала. Горит свет’. Большая гостиная с полом из травертина была обставлена диванами и креслами J. Robert Scott, обитыми платиновыми и золотистыми тканями, светлыми столами из экзотических пород дерева и бронзовыми лампами в стиле ар-деко в виде нимф, держащих светящиеся хрустальные шары. Огромный персидский ковер отличался таким замысловатым рисунком и был такого мягкого цвета, словно изысканно выцветшего от времени, что, должно быть, принадлежал к антиквариату. Голосовая команда Дэла включила подсветку, которая была достаточно низкой, чтобы свести к минимуму отражение на стеклянной стене и позволить Томми видеть внутренний дворик и лодочный причал. Он также мельком увидел приглушенные дождем огни гавани. Скути не было в гостиной. Его не было ни в кабинете, ни в столовой. Пройдя вслед за Делом через вращающуюся дверь, Томми оказался на большой стильной кухне с прозрачными шкафчиками из клена и столешницами из черного гранита. ‘О, его тоже здесь нет", - сказала Дел, снова воркуя, как будто разговаривала с ребенком. ‘Где могут быть мои Скути-вутумы? Он выключил свет и быстро, как кролик, побежал наверх?’ Томми был прикован к настенным часам с зеленым неоновым ободком. Было 1:44 ночи. Время поджимало, так что демон наверняка преследовал их со все возрастающей яростью. ‘Давай найдем эту чертову собаку и поскорее уберемся отсюда", - нервно сказал он. Указывая на высокую узкую секцию шкафов, рядом с которой стоял Томми, Дел сказал: ‘Принеси мне оттуда метлу, будь добр, пожалуйста’. ‘Метла?’ ‘Это кладовка для метел’. Томми открыл дверь. В кладовку для метел втиснулось огромное полуночно-черное существо с оскаленными зубами и вывалившимся толстым розовым языком, и Томми рванулся назад, поскользнулся в собственных мокрых отпечатках обуви и упал на задницу, прежде чем понял, что это не демон пялится на него. Это была собака, огромный черный лабрадор. Дел радостно рассмеялась и захлопала в ладоши. ‘Я знала, что ты там, маленький непослушный меховой комочек!’ Скути ухмыльнулся им. ‘Я знала, что ты хорошенько напугаешь Томми", - сказала она собаке. ‘Да, как раз то, что мне было нужно", - сказал Томми, поднимаясь на ноги. Тяжело дыша, Скути выбрался из шкафа. Пространство было таким узким, а собака такой большой, что это было похоже на пробку, вылетающую из винной бутылки, и Томми почти ожидал услышать хлопок. ‘Как он туда попал?’ Томми удивился. Яростно виляя хвостом, Скути направилась прямо к Делу и опустилась на колени, чтобы погладить его и почесать за ушами. ‘Он скучал по мамочке, не так ли? Хммммм? Ему было одиноко, моему пушистому малышу, моему милашке Скути?’ ‘Он не мог войти туда и развернуться", - сказал Томми. ‘Не хватало места’. ‘Он, наверное, въехал в нее задом", - сказал Дел, обнимая Скути. ‘Собаки не въезжают задом во что-либо не больше, чем мотоциклы. Кроме того, как он закрыл дверь после того, как был там?’ ‘Она закрывается сама по себе", - сказал Дел. Действительно, дверь кладовки медленно закрылась после того, как лабрадор выбрался из заточения на кухню. ‘Хорошо, но как он вообще его открыл?’ Томми настаивал. ‘Открыл его лапой. Он умный’. ‘Зачем ты его этому научил?’ ‘Научить его чему?’ ‘Поиграть в прятки’. ‘Я его не учил. Ему всегда нравилось это делать’. ‘Это странно’. Дел поджала губы и издала звуки поцелуя. Собака поняла намек и начала вылизывать ей лицо. ‘Это отвратительно", - сказал Томми. Хихикая, Дел сказала: "У него рот чище, чем у тебя". ‘Я серьезно в этом сомневаюсь’. Словно цитируя медицинский журнал, она отстранилась от Лабрадора и сказала: "Химический состав слюны собаки делает ее рот враждебной средой для целого спектра бактерий, которые вредны для людей’. ‘Чушь собачья’. ‘Это правда’. Обращаясь к Скути, она сказала: ‘Он просто ревнует, потому что хочет лизнуть меня в лицо’. Смущенный, покрасневший, Томми посмотрел на настенные часы. ‘Ладно, собака у нас, так что давай выбираться отсюда’. Поднимаясь на ноги и направляясь к выходу из кухни, а собака следовала за ней по пятам, Дел сказала: ‘Униформа официантки не подходит для девушки, находящейся в бегах. Дай мне пять минут, чтобы переодеться, надеть джинсы и свитер, а потом мы можем расходиться. ’ ‘Нет, послушай, чем дольше мы остаемся на одном месте, тем быстрее оно нас найдет’. В поезде - женщина, собака и мужчина - они пересекали обеденный зал, когда Дел сказала: ‘Расслабься, Томми. Времени всегда достаточно, если ты думаешь, что оно есть’. ‘Что это значит?’ ‘Чего бы вы ни ожидали, это то, что будет, поэтому просто измените свои ожидания’. ‘Я тоже не знаю, что это значит’. ‘Это значит то, что это значит", - сказала она, снова став загадочной. В гостиной он сказал: ‘Черт возьми, подожди минутку!’ Дел повернулась, чтобы посмотреть на него. Собака повернулась, чтобы посмотреть на него. Томми вздохнул и сдался. ‘Ладно, переодевайся. Но поторопись’. Дел сказала собаке: ‘Оставайся здесь и познакомься с Туонг Томми’. Затем она вышла в фойе и поднялась по лестнице. Скути склонил голову набок, изучая Томми так, словно он был странной и забавной формой жизни, которую никогда раньше не видел. ‘Твой рот не чище моего", - сказал Томми. Скути навострил одно ухо. ‘Ты меня слышал", - сказал Томми. Он пересек гостиную, подошел к большим стеклянным раздвижным дверям и посмотрел в сторону гавани. Большинство домов на дальнем берегу были темными. Там, где горели причальные и ландшафтные фонари, в сотнях футов над черной водой мерцали приглушенные отблески золотого, красного и серебряного света. Через несколько секунд Томми почувствовал, что за ним наблюдают - не кто-то снаружи, а кто-то внутри. Он обернулся и увидел собаку, которая пряталась за диваном, выставив наружу только голову и наблюдая за ним. ‘Я вижу тебя", - сказал Томми. Скути откинул голову назад, скрывшись из виду. Вдоль одной стены располагался красивый развлекательный центр и библиотечный блок, сделанный из дерева, с которым Томми был незнаком. Он подошел посмотреть поближе и обнаружил, что красивые зерна похожи на волнистые ленты, которые, казалось, колыхались, когда он поворачивал голову из стороны в сторону. Он услышал шум позади себя и понял, что Скути зашевелился, но отказался отвлекаться от осмотра развлекательного центра. Глубина глянцевого лака была поразительной. Откуда-то из глубины комнаты донесся звук пердежа. ‘Плохая собака", - сказал он. Звук повторился. Наконец Томми обернулся. Скути сидел на задних лапах в одном из кресел, уставившись на Томми, навострив оба уха, и держал во рту большой резиновый хот-дог. Когда он прикусил игрушку, она снова издала тот звук. Возможно, резиновый хот-дог когда-то издавал писк или свист, но теперь от него исходило только отвратительное газообразование. Взглянув на часы, Томми сказал: ‘Давай, Дел’. Затем он подошел к креслу, стоявшему прямо напротив того, в котором сидела собака, и между ними был только кофейный столик. Кресло было обито кожей цвета морской волны, так что он не думал, что его влажные джинсы повредят ему. Они со Скути уставились друг на друга. Глаза лабрадора были темными и проникновенными. ‘Ты странный пес", - сказал Томми. Скути снова укусил хот-дог, издав при этом блатной звук. ‘Это раздражает’. Скути погрыз игрушку. ‘Не надо’. Еще один фальшивый пердеж. ‘Я тебя предупреждаю’. собака снова укусила игрушку, еще раз и в третий. ‘Не заставляй меня отбирать это у тебя", - сказал Томми. Скути уронил хот-дог на пол и дважды гавкнул. Комната погрузилась в темноту, и Томми испуганно вскочил со стула, прежде чем вспомнил, что два лая на близком расстоянии были сигналом, приказывающим компьютеру выключить свет. Пока Томми вскакивал на ноги, Скути в темноте пересекал кофейный столик. Собака прыгнула, и Томми отбросило назад, в кожаное кресло. Собака облепила его со всех сторон, дружелюбно пофыркивая, нежно облизывая лицо, облизывая руки, когда он поднимал их, чтобы прикрыть лицо. ‘Прекрати, черт возьми, прекрати, отстань от меня’. Скути сполз с колен Томми на пол, но ухватился за каблук его правого ботинка и начал теребить его, пытаясь завладеть им. Не желая пинать дворняжку, боясь причинить ей боль, Томми наклонился, пытаясь ухватить ее за массивную голову. Портупея внезапно соскользнула у него с ноги. ‘Ах, черт’. Он услышал, как Скути торопливо удаляется в темноте с ботинком. Поднявшись на ноги, Томми сказал: ‘Свет!’ В комнате по-прежнему было темно, и тогда он вспомнил полную команду. ‘ Включить свет! - крикнул я. Скути исчез. Из кабинета, примыкающего к гостиной, донесся одинокий лай, и за открытой дверью появился свет. ‘ Они оба сумасшедшие, - пробормотал Томми, обходя кофейный столик и беря резиновую косточку со второго кресла. В дверях кабинета появился Скути, без туфли. Когда он увидел, что его заметили, он отступил. Хромая через гостиную в кабинет, Томми сказал: ‘Может быть, собака не всегда была сумасшедшей. Может быть, она свела его с ума, так же как рано или поздно сведет с ума меня’. Когда он вошел в кабинет, то обнаружил собаку, стоящую на письменном столе цвета выбеленной вишни. Дворняжка выглядела как абсурдно большой декоративный аксессуар. ‘Где мой ботинок?’ Скути склонил голову набок, как бы спрашивая: "Какой ботинок?" Держа игрушечный хот-дог, Томми сказал: ‘Я вынесу это на улицу и выброшу в гавань’. Скути заскулил, не сводя своих проникновенных глаз с игрушки. ‘Уже поздно, я устал, мой "Корвет" взорвался, за мной гонится какая-то чертова тварь, так что я не в настроении для игр’. Скути просто снова заскулил. Томми обошел стол в поисках своего ботинка. Сидевший на столе Скути повернулся, с интересом наблюдая за ним. ‘Если я найду его без твоей помощи, ’ предупредил Томми, ‘ тогда я не отдам хот-дог обратно’. ‘Нашел что?’ Спросила Дел с порога. Она переоделась в синие джинсы и клюквенно-красный свитер с черепаховым вырезом, а в руках держала два больших пистолета. ‘Что это, черт возьми, такое?’ Спросил Томми. Взвесив оружие в правой руке, она сказала: ‘Это короткоствольный помповый дробовик "Моссберг" 12-го калибра с пистолетной рукояткой. Отличное оружие для самообороны’. Она подняла пистолет, который держала в левой руке. "Эта красавица - "Дезерт Игл".Пистолет "Магнум" 44-го калибра, израильского производства. Это настоящий взломщик дверей. Пара выстрелов из этой крошки остановит атакующего быка.’ ‘Ты часто сталкиваешься с атакующими быками?’ ‘Или что-то в этом роде’. ‘Нет, серьезно, зачем ты держишь такую тяжелую артиллерию?’ "Я уже говорил тебе раньше - у меня насыщенная событиями жизнь’. Он вспомнил, как легко она отмахнулась от повреждения своего фургона ранее вечером: это связано с территорией. И когда он забеспокоился о том, что дождь испортит обивку, она пожала плечами и сказала: "Повреждения бывают часто"… Я научилась с этим мириться. Томми ощутил сатори, внезапное глубокое озарение, надвигающееся подобно приливной волне, и, затаив дыхание, ждал, когда оно захлестнет его. Эта женщина была не той, кем казалась. Он думал о ней как об официантке, но обнаружил, что она художница. Тогда он думал о ней как о начинающей художнице, которая работала официанткой, чтобы платить за квартиру, но жила в доме стоимостью в несколько миллионов долларов. Ее эксцентричность и привычка пересыпать разговор загадочной болтовней и непоследовательностями убедили его в том, что у нее в черепе расшаталось несколько винтиков, но теперь он подозревал, что худшей ошибкой, которую он мог бы совершить с ней, было бы списать ее со счетов как слабоумную. В ней были глубины, которые он только начинал постигать, и в этих глубинах плавали какие-то странные рыбы, которые удивили бы его больше, чем все, что он видел до сих пор. Он вспомнил другой фрагмент их разговора, и, казалось, в нем появился новый смысл: Реальность - это восприятие. Восприятие меняется. Реальность изменчива. Итак, если под ‘реальностью’ вы подразумеваете надежно осязаемые объекты и неизменяемые события, то такого понятия не существует. Я объясню как-нибудь, когда у нас будет больше времени. Он чувствовал, что каждое ее сумасбродное заявление на самом деле и вполовину не было таким сумасбродным, каким казалось. Даже в ее самых легкомысленных заявлениях таилась неуловимая правда. Если бы он мог просто отстраниться от нее, отбросить в сторону представление о ней, которое у него уже сформировалось, он увидел бы ее совершенно иначе, чем сейчас. Он подумал о рисунках М. К. Эшера, которые играли с перспективой и ожиданиями зрителя, так что сцена могла показаться всего лишь чередой лениво падающих листьев, пока внезапно человек не увидел ее заново как косяк быстро плавающих рыб. За первой картинкой была скрыта другая. Внутри Дель Пейн был скрыт другой человек - кто-то с секретом, - который был скрыт за странным образом, который она проецировала. сатори, приливная волна откровения, нарастала, нарастала, нарастала - и затем начала отступать, не принося ему понимания. Он слишком сильно напрягся. Иногда просветление приходило только тогда, когда его не искали и не приветствовали. Дел стояла в дверном проеме между кабинетом и гостиной, держа в каждой руке по пистолету, и так прямо смотрела Томми в глаза, что он наполовину заподозрил, что она знает, о чем он думает. Нахмурившись, он спросил: ‘Кто ты, Дель Пейн?’ ‘ Кто такой любой из нас? ’ возразила она. ‘Не начинай это снова’. ‘Не начинать что?’ ‘Это непостижимое дерьмо’. ‘Я не понимаю, о чем ты говоришь. Что ты делаешь с резиновым хот-догом Скути?’ Томми уставился на лабрадора на столе. ‘Он взял мой ботинок’. Предостерегающим тоном она сказала собаке: ‘Скути?’ Дворняжка встретила ее взгляд почти вызывающе, но затем опустила голову и заскулила. ‘ Плохой Скути, ’ сказала она. ‘ Отдай Томми его ботинок. ’ Скути изучающе посмотрел на Томми, затем пренебрежительно фыркнул. ‘ Отдай Томми его ботинок, ’ твердо повторил Дел. Наконец собака спрыгнула со стола, подошла к пальме в горшке в углу комнаты, сунула голову за горшок с селадоном и вернулась со спортивной туфлей в зубах. Он бросил его на пол к ногам Томми. Когда Томми наклонился, чтобы поднять свой ботинок, пес положил на него лапу - и уставился на резиновый хот-дог. Томми поставил хот-дог на пол. Пес посмотрел на хот-дог, а затем на руку Томми, которая была всего в нескольких дюймах от игрушки. Томми убрал руку. Лабрадор взял хот-дог ртом - и только тогда убрал лапу с ботинка. Он прошлепал в гостиную, покусывая игрушку, чтобы издать пукающий звук. Задумчиво глядя вслед Скути, Томми спросил: ‘Где ты взял эту дворняжку?’ ‘В приюте’. ‘Я в это не верю’. ‘Во что тут не верить?’ Из гостиной доносилась настоящая симфония метеоризма резиновых хот-догов. ‘Я думаю, ты взял его в цирке’. ‘Он умен", - согласилась она. ‘Где ты его на самом деле раздобыл?’ ‘В зоомагазине’. ‘Я тоже в это не верю’. ‘Надень свою туфлю, - сказала она, - и давай убираться отсюда’. Он доковылял до стула. ‘Что-то странное в этой собаке’. ‘Ну, если ты так хочешь знать, - легкомысленно сказала Дел, ‘ я ведьма, а он мой фамильяр, древнее сверхъестественное существо, которое помогает мне творить магию’. Развязывая узел на шнурке, Томми сказал: "Я бы скорее поверил в это, чем в то, что вы нашли его в приюте. В нем есть демоническая сторона’. ‘О, он просто немного ревнует", - сказала Дел. ‘Когда он узнает тебя получше, ты ему понравишься. Вы двое отлично поладите’. Засовывая ногу в ботинок, Томми спросил: ‘А как насчет дома? Как ты можешь позволить себе это место?’ ‘Я богатая наследница", - сказала она. Он завязал шнурок и поднялся на ноги. ‘Наследница? Я думал, твой отец был профессиональным игроком в покер’. ‘Он был. Чертовски хорошим человеком. И он разумно вложил свой выигрыш. Когда он умер, он оставил состояние стоимостью в тридцать четыре миллиона долларов’. Томми уставился на нее с разинутым ртом. ‘Ты серьезно, не так ли?’ ‘Когда это не так?’ ‘В этом-то и вопрос, хорошо’. ‘Ты знаешь, как пользоваться помповым ружьем?’ ‘Конечно. Но оружие это не остановит’. Она протянула ему "Моссберг". ‘Они могут замедлить действие - как твой пистолет. А в этих гораздо больше силы удара. Давай, отправимся в путь. Я думаю, ты прав насчет того, что мы в безопасности, только когда мы в движении. Отбой. ’ Следуя за ней к выходу из теперь уже темного кабинета, Томми сказал: ‘Но… ради Бога, если ты уже мультимиллионерша, почему ты работаешь официанткой?’ ‘Чтобы понять’. ‘Понять что?’ Направляясь в фойе, она сказала: ‘Выключите свет’, - и гостиная погрузилась во тьму. ‘Чтобы понять, на что похожа жизнь обычного человека, твердо стоять на ногах’. ‘Это смешно’. ‘В моих картинах не было бы души, если бы я не проводила часть своей жизни так, как это делает большинство людей’. Она открыла дверцу шкафа в прихожей и сняла с вешалки синюю нейлоновую лыжную куртку. ‘Труд, тяжелая работа, находится в центре жизни большинства людей’. ‘Но большинству людей приходится работать. Тебе нет. Так что, в конце концов, если это только твой выбор, как ты можешь по-настоящему понять необходимость, которую ощущают остальные из нас?’ ‘Не будь злым’. ‘Я не придираюсь’. ‘Так и есть. Мне не нужно быть кроликом и позволять разрывать себя на куски, чтобы понять, что чувствует бедный кролик, когда голодная лиса гонится за ним по полю’. ‘На самом деле, я подозреваю, что нужно быть кроликом, чтобы действительно познать такой ужас’. Натягивая лыжную куртку, она сказала: ‘Ну, я не кролик, никогда не была кроликом и не собираюсь им становиться. Что за абсурдная идея’. ‘Что?’ ‘Если ты хочешь узнать, на что похож этот ужас, тогда ты становишься кроликом’. Сбитый с толку, Томми сказал: ‘Я потерял нить разговора, из-за того, как ты все перевираешь. Ради бога, мы говорим не о кроликах. ‘Ну, мы, конечно, говорили не о белках’. Пытаясь вернуть дискуссию в нужное русло, он спросил: ‘Вы действительно художник?’ Разбирая другие пальто в шкафу, она спросила: ‘У кого-нибудь из нас действительно что-то есть?’ Раздраженный предпочтением Дела говорить криптограммами, Томми позволил себе одну из них: ‘Мы - что угодно в том смысле, что мы - это все’. ‘Наконец-то ты сказал что-то разумное’. ‘У меня есть?’ Позади Томми, словно в качестве комментария, Скути откусил резиновый хот-дог: ттххххххтт. ‘ Боюсь, ни один из моих пиджаков тебе не подойдет, ’ сказала Дел. ‘ Со мной все будет в порядке. Мне и раньше было холодно и мокро.’ На столе с гранитной столешницей в фойе, рядом с сумочкой Дела, лежали две коробки с боеприпасами: патроны для "Дезерт Игл" и гильзы для "Моссберга" 12-го калибра, который носил Томми. Она положила пистолет и начала набивать полдюжины карманов лыжной куртки запасными патронами для обоих видов оружия. Томми изучал картину , висевшую над столом: смелое произведение абстрактного искусства в основных цветах. Это ваши картины на стенах?’ ‘Это было бы безвкусно, тебе не кажется? Я храню все свои холсты в своей студии, наверху’. ‘Я бы хотел их увидеть’. ‘Я думал, ты торопишься’. Томми почувствовал, что картины были ключом, который откроет тайны этой странной женщины —ттхххххххххх- и ее странной собаки. Что-то в ее стиле или предмете стало бы для него откровением, и, увидев, что она нарисовала, он достиг бы сатори, которое ускользало от него раньше. ‘Это займет всего пять минут", - настаивал он. Продолжая распихивать по карманам запасные патроны, она сказала: ‘У нас нет пяти минут’. ‘Трое. Я действительно хочу увидеть твои картины.’ ‘ Мы должны выбираться отсюда. ‘ Почему ты вдруг стал таким уклончивым? - спросил он. Застегивая карман, набитый гильзами от дробовика, она сказала: ‘Я не уклоняюсь’. "Да, это ты. Что, черт возьми, ты там рисовал? ‘Ничего’. ‘ Почему ты вдруг так разнервничался? ‘Я не такой’. ‘Это странно. Посмотри мне в глаза, Дел.’ ‘ Котята, ’ сказала она, избегая его взгляда. ‘ Котята? ‘Это то, что я рисовал. Глупое, безвкусное, сентиментальное дерьмо. Потому что я на самом деле не очень талантлив. Котята с большими глазами. Грустные маленькие котята с большими печальными глазами и счастливые маленькие котята с большими смеющимися глазами. И идиотские сцены с собаками, играющими в покер, собаками в боулинг. Вот почему я не хочу, чтобы ты их видел, Томми. Мне было бы неловко.’ ‘Ты лжешь’. ‘Котята", - настаивала она, застегивая другой карман. - Я так не думаю. ’ Он направился к лестнице. ‘ Мне нужно всего две минуты. Она схватила "Дезерт Игл"."Магнум" 44-го калибра со столика в фойе, повернулась к нему и направила оружие ему в лицо. "Остановись на месте’. ‘Господи, Дел, этот пистолет заряжен’. ‘Я знаю’. ‘Не направляй это на меня’. ‘Отойди от лестницы, Томми’. Теперь в ней не было ничего легкомысленного. Она была холодной и деловой. ‘Я бы никогда не направил это на тебя", - сказал он, указывая на дробовик в своей правой руке. ‘Я знаю", - решительно сказала она, но оружие не опустила. Дуло "Дезерт Игл" находилось всего в десяти дюймах от Томми и было на одной линии с его переносицей. Он смотрел на нового Избавителя Пейна. Стальной. Его сердце стучало так сильно, что сотрясалось все его тело. ‘Ты не выстрелишь в меня". ‘Я так и сделаю", - сказала она с такой ледяной убежденностью, что в ее словах нельзя было усомниться. ‘Просто чтобы помешать мне увидеть кое-какие картины?’ ‘Ты еще не готов их увидеть", - сказала она. ‘Значение... когда-нибудь ты захочешь, чтобы я их увидел’. ‘Когда придет время’. Во рту у Томми так пересохло, что ему пришлось сглотнуть немного слюны, чтобы развязался язык. ‘Но я никогда их не увижу, если ты вышибешь мне мозги’. ‘Хорошее замечание", - сказала она и опустила пистолет. ‘Тогда я прострелю тебе ногу’. Пистолет был нацелен ему в правое колено. ‘Один выстрел этого монстра оторвет мне всю чертову ногу’. ‘В наши дни делают отличные протезы конечностей’. ‘Я бы истек кровью до смерти’. ‘Я знаю, как оказать первую помощь’. ‘Ты полный придурок, Дел’. Он имел в виду то, что сказал. В той или иной степени она, должно быть, была психически неуравновешенной, хотя ранее она сказала ему, что была самым здравомыслящим человеком, которого он знал. Независимо от того, какие тайны она хранила, какие тайны хранила, ничто из того, что она в конечном счете ему открыла, никогда не будет достаточно оправдывающим, чтобы доказать, что ее поведение было обоснованным и логичным. Тем не менее, хотя она и пугала его, она была невероятно привлекательной. Томми задавался вопросом, что говорит о его собственном здравомыслии признание того, что его так сильно привлекает эта безнадежная история. Он хотел поцеловать ее. Невероятно, но она сказала: ‘Кажется, я собираюсь влюбиться в тебя, Туонг Томми. Так что не заставляй меня оторвать тебе ногу’. Изумленный до краскости, противоречивый, как никогда прежде, Томми неохотно отвернулся от лестницы и прошел мимо Дела к входной двери. Она выследила его с помощью "Дезерт Игл". ‘Хорошо, хорошо, я подожду, пока ты не будешь готова показать их мне", - сказал он. Наконец она опустила оружие. ‘Спасибо’. ‘Но, - сказал он, ‘ когда я, наконец, увижу их, лучше бы они, черт возьми, стоили ожидания’. ‘Просто котята", - сказала она и улыбнулась. Он был удивлен, что ее улыбка все еще может согревать его. Несколько секунд назад она угрожала застрелить его, но он уже почувствовал приятное покалывание, когда она одарила его улыбкой. ‘Я такой же сумасшедший, как и ты", - сказал он. ‘Тогда у тебя, вероятно, есть все необходимое, чтобы продержаться до рассвета’. Перекинув сумочку через плечо, она сказала: ‘Пошли’. ‘Зонтики?’ - удивился он. ‘Трудно одновременно обращаться с зонтиком и дробовиком’. ‘Верно. У тебя есть еще одна машина, кроме фургона?’ ‘Нет. У моей мамы есть все машины, целая коллекция. Если мне нужно что-то помимо фургона, я беру это у нее. Так что нам придется воспользоваться "Хондой". " - Угнанная ‘Хонда", - напомнил он ей. ‘Мы не преступники. Мы просто позаимствовали это’. Когда Томми открыл входную дверь, он сказал: ‘Выключи свет", - и фойе погрузилось в темноту. ‘Если нас остановит коп на нашей угнанной "Хонде", ты пристрелишь его?" ‘Конечно, нет", - сказала она, следуя за ним и Скути во двор, - "это было бы неправильно’. ‘Это было бы неправильно?’ Сказал Томми, все еще способный удивляться ей. ‘Но было бы правильно застрелить меня?’ ‘прискорбно, но верно", - подтвердила она, запирая дверь. ‘Я тебя совсем не понимаю’. ‘Я знаю", - сказала она, засовывая ключи в сумочку. Томми взглянул на светящийся циферблат своих часов. Шесть минут третьего. Тик-так. Пока они были в доме, ветер полностью стих, но сила шторма не уменьшилась. Хотя ни гром, ни молния не тревожили ночь в течение нескольких часов, водопады все еще обрушивались с расколотого неба. Королевские пальмы безвольно свисали, с кончиков каждой травинки, с каждой веточки стекала капелька дождя. Под безжалостными ударами дождя пышные папоротники поникли почти на грани смиренной прострации, их кружевные ушки мерцали тысячами и тысячами капелек, которые при слабом ландшафтном освещении казались инкрустациями драгоценных камней. Скути шел впереди, ступая по неглубоким лужам во дворе. На кварцитовой брусчатке вокруг плещущих лап собаки поблескивали крупинки слюды, как будто ее когти выбивали искры из камня. Этот призрачный огонь отмечал и его путь по дорожке рядом с домом. Медные панели в стиле ар-деко холодили руку Томми, когда он открывал калитку на улицу. Петли заскрипели, как тихие шепчущие голоса. На тротуаре перед домом Скути резко остановился, поднял голову и навострил уши. Он уронил свой резиновый хот-дог и тихо зарычал. потревоженный собакой, Томми поднял дробовик, сжимая его обеими руками. ‘Что это?’ Спросила Дел. Она держала калитку открытой позади них, чтобы она не захлопнулась, автоматически запершись и не помешав им отступить, если им понадобится вернуться в дом. Если не считать плеска воды, на освещенной фонарями улице было тихо. Все дома были темными. НЕТ движение приближалось либо с востока, либо с запада. Ничто не двигалось, кроме дождя и тех вещей, которым дождь мешал. Белая "Хонда" стояла в пятнадцати футах справа от Томми. Кто-то мог притаиться с дальней стороны, ожидая, когда они подойдут ближе. Однако Скути не заинтересовалась "Хондой", а Томми был склонен доверять чувствам лабрадора больше, чем своим собственным. Внимание пса было приковано к чему-то прямо через дорогу. Сначала Томми не увидел ничего угрожающего - или даже из ряда вон выходящего. Во время грозы спящие дома сбились в кучу, и в черноте их слепых окон не было видно ни единого бледного лица страдающего бессонницей соседа. Пальмы, фикусы и пологие морковные деревья торжественно стояли под безветренным ливнем. В конусе янтарного света, отбрасываемого уличным фонарем, струйки дождя срывались с катушки ночи наверху, сплетаясь в поток, который почти переливался через желоб. Затем Скути напрягся, прижал уши к черепу и снова зарычал, и Томми заметил человека в плаще с капюшоном. Парень стоял возле одного из больших морковных деревьев через дорогу, за пределами самой яркой части света, падающего от уличного фонаря, но все еще слабо освещенный. ‘Что он делает?’ Спросила Дел. Хотя Томми не мог видеть затененного лица незнакомца, он сказал: ‘Наблюдает за нами". Голос Дел звучал так, словно она увидела что-то еще, что удивило ее: ‘Томми...?‘ Он взглянул на нее. Она указала на восток. В полуквартале отсюда, на дальней стороне улицы, у обочины был припаркован ее потрепанный фургон. Что-то во внушительной фигуре под морковным деревом было анахроничным - как будто он шагнул через искривление времени, из средневекового мира в конец двадцатого века. Затем Томми понял, что источником этого впечатления был плащ с капюшоном, потому что он напоминал монашескую рясу с капюшоном. - Давай доберемся до "Хонды", ’ сказал Дел. Однако, прежде чем они успели направиться к машине, наблюдатель отошел от морковного дерева в свет уличного фонаря. Его лицо оставалось скрытым под капюшоном, как будто он был Смертью, занятой своими ночными сборами тех бедных душ, которые погибли во сне. Тем не менее, каким бы безликим он ни был, незнакомец показался Томми до боли знакомым. Для высоких. Грузный. То, как он двигался. Он был тем добрым самаритянином, которого видели ранее ночью, человеком, который неуклюже спустился по набережной с бульвара Макартура и пересек грязное поле, где потерпел крушение "Корвет". Он приближался к пылающей машине, когда Томми развернулся и побежал от охваченного огнем демона. ‘Посмотрим, чего он хочет", - сказал Дел. ‘Нет’. Как существо-из-куклы могло теперь ездить верхом на Самаритянине, или прятаться внутри него, или выдавать себя за него - это было загадкой, которую Томми был не в состоянии постичь. Но толстяка на том грязном поле больше не существовало; его либо зарезали и сожрали, либо завоевали и контролировали. В этом Томми был уверен. ‘Это не человек", - сказал он. Самаритянин тяжело двигался в свете лампы. Рычание Скути переросло в рычание. Самаритянин сошел с тротуара и зашлепал по глубокой, быстро текущей воде в канаве. ‘Возвращайся’, - настойчиво сказал Томми. ‘Возвращайся в дом, внутрь’. Хотя его рычание было угрожающим и он, казалось, был готов к нападению, Скути не нуждался в дальнейших поощрениях, чтобы отступить. Он резко развернулся, пронесся мимо Томми и пронесся через ворота, которые Дел держал открытыми. Дел последовал за собакой, и Томми тоже попятился через ворота, держа "Моссберг" перед собой. Когда патинированная медная панель закрылась, Томми увидел самаритянина посреди улицы, который все еще направлялся к ним, но не переходил на бег, как будто был уверен, что им не убежать. Ворота с лязгом закрылись. Электрический замок безопасности сэкономил бы не более полминуты, потому что самаритянин смог бы перелезть через барьер без особых проблем. дородному мужчине больше не мешало бы его далеко не атлетическое телосложение. Он обладал бы всей силой и ловкостью сверхъестественного существа, которое заявило на него права. Когда Томми добрался до внутреннего двора, Дел был у главного входа в дом. Он был удивлен, что она смогла так быстро выудить ключи из сумочки и открыть дверь. Очевидно, Скути уже был внутри. Следуя за Делом в дом, Томми услышал, как на улице загремела калитка. Он закрыл дверь, нащупал кнопку большим пальцем и задвинул засов. ‘ Оставь свет выключенным. ‘Это дом, а не крепость", - сказал Дел. ‘ Ш-ш-ш, ’ предостерег Томми. Единственными звуками, доносившимися со двора, были плеск дождя по кварцитовым плитам, журчание дождя в водосточных трубах, шлепанье дождя по пальмовым листьям. Дел настаивал: ‘Томми, послушай, мы не можем рассчитывать защищать это место как крепость’. Промокший и продрогший в очередной раз, уставший от бега, набравшийся храбрости от мощи "Моссберга" и пистолета для выбивания дверей, который носила Дел, Томми заставил ее замолчать. Он вспомнил давнюю ужасную ночь в Южно-Китайском море, когда выжить удалось только после того, как беженцы на лодке перестали пытаться убежать от тайских пиратов и дали отпор. Боковые фонари шириной двенадцать дюймов и высотой шесть футов располагались по бокам входной двери. Сквозь эти запятнанные дождем стекла Томми смог разглядеть небольшую часть внутреннего двора: влажно мерцающий свет, полосы тьмы, которые были пальмовыми листьями. Течение времени, казалось, приостановилось. Никакого тика. Нет такта. Он так крепко сжимал дробовик, что у него заболели руки, а мышцы на предплечьях начали подергиваться. Вспоминая зеленый глаз рептилии на разорванном хлопчатобумажном личике куклы, он боялся снова встретиться с демоном, теперь, когда тот был уже не просто десяти дюймов ростом. Движущаяся тень, быстрая, текучая и менее геометрическая, чем те, что отбрасывают пальмы и папоротники, скользнула по одному из стекол. Толстяк не постучал, не позвонил в звонок, не оставил записки и тихо не ушел, потому что он больше не был добрым самаритянином. Он ударил в дверь, которая сильно затряслась в своей раме, ударил в нее еще раз с такой силой, что петли заскрипели, а механизм замка издал полуразвалившийся дребезжащий звук, и ударил в третий раз, но дверь все еще держалась. Бешено колотящееся сердце Томми пронесло его через темный вестибюль и пригвоздило к стене напротив двери. Хотя боковые фонари были слишком узкими, чтобы пропустить толстяка, он ударил кулаком по одному из них. По травертиновому полу зазвенели осколки стекла. Томми нажал на спусковой крючок. Из дула "Моссберга" вырвалось пламя, и оглушительный грохот выстрелов отразился от стен фойе. Хотя раненый Самаритянин отшатнулся от разбитого фонаря, он не закричал от боли. Он больше не был мужчиной. Боль ничего для него не значила. Ее голос был глухим и странным в дрожащем эхе взрыва, Дел крикнула: ‘Нет, Томми, нет, это место - просто ловушка! Давай!’ Толстяк снова с огромной силой ударил в дверь. Засов со скрежетом ударился о ударную пластину, и визг ломающегося металла вырвался из измученных петель, а дерево раскололось с сухим треском. неохотно Томми пришлось признать, что это не Южно-Китайское море и что их бесчеловечный противник не так уязвим, как простой тайский пират. Толстяк снова ударил в дверь. Она долго не выдержит. Томми последовал за Дел через темную гостиную, видя ее только потому, что ее силуэт вырисовывался на фоне стеклянной стены, выходящей на огни гавани. Даже в полумраке она знала это место достаточно хорошо, чтобы не натыкаться на мебель. Одна из больших раздвижных стеклянных дверей была уже открыта, когда они подошли к ней. Очевидно, Скути откатил ее в сторону, потому что ждал их во внутреннем дворике. Томми удивлялся, как пес, даже такой умный, каким он был, смог совершить такой подвиг. Затем он услышал, как с грохотом распахнулась входная дверь на другом конце дома, и этот ужасный звук выбил из него все любопытство. По какой-то причине Томми подумал, что Дел намеревался сбежать по воде, через гавань на дальний берег. Но обратный отсвет от фонаря на пирсе, который падал на ее промокший от дождя флаг, был достаточно ярким, чтобы показать, что у ее частного причала не было пришвартовано ни одной лодки. На пустом стапеле была только черная вода в дождевых разводах. ‘Сюда", - сказала она, торопясь не к гавани, а налево через внутренний дворик. Затем он ожидал, что она еще раз повернет налево, на служебный проезд между своим домом и соседним, снова выйдет на улицу, к "Хонде", и попытается скрыться до того, как Самаритянин найдет их. Но когда она не выбрала этот маршрут, он понял, почему она избегала его. Проход был узким, по бокам от него стояли два дома, в дальнем конце были ворота; как только они вошли в него, их возможности были бы опасно ограничены. Дома вдоль гавани располагались близко друг к другу на узких участках, потому что земля, на которой они стояли, была чрезвычайно ценной. Чтобы сохранить многомиллионные виды, границы собственности между внутренними двориками соседей и задними дворами были очерчены не высокими стенами и не густой листвой, а низкими кустарниками, или ящиками для плантаторов, или заборами высотой всего в два-три фута. Скути перепрыгнул через стену кашпо высотой в фут, увитую виноградной геранью. Дел и Томми последовали за ним в кирпичный внутренний дворик соседнего дома в стиле Кейп-Код. При свете охранного фонаря на соседнем причале можно было разглядеть садовую мебель из тикового дерева без подушек, оставленную на зиму на непогоду, терракотовые горшки, полные стеблевых первоцветов, и массивную встроенную площадку для барбекю, теперь закрытую специальным виниловым дождезащитным козырьком. Они перепрыгнули через низкую живую изгородь из терновника, которая ограничивала еще одну линию собственности, пробрались через грязную цветочную клумбу, пересекли еще один внутренний дворик позади дома из камня и красного дерева, который, казалось, был вдохновлен Фрэнком Ллойдом Райтом, и перелезли через еще один терновник, который цеплялся за штанины джинсов Томми, прокалывал носки и прокалывал кожу на лодыжках. Когда они направлялись на запад вдоль полуострова, пробегая мимо задней части мрачного дома в испанском колониальном стиле с глубокими балконами на трех уровнях, грозная собака, загнанная в узкий проход между домами, начала свирепо лаять на них и бросаться на ограничительные ворота. В голосе гончей слышалось такое же желание рвать и убивать, как у любой немецкой овчарки или добермана, когда-либо обучавшихся в гестапо. Впереди послышался еще более громкий лай других собак, ожидавших их приближения. Томми не осмеливался оглянуться, опасаясь, что Самаритянин следует за ним по пятам. Мысленным взором он увидел пять толстых пальцев, бледных и холодных, как у трупа, которые тянулись к нему в нескольких дюймах от его затылка. За трехэтажным ультрасовременным домом, сплошь состоящим из углового стекла и облицовки из полированного известняка, загорелись ослепительные ряды прожекторов, очевидно, сработавшие от детекторов движения в системе безопасности, которая была более агрессивной, чем что-либо другое, защищающее другие дома. Шок от этого внезапного взгляда заставил Томми пошатнуться, но он сохранил равновесие и продолжал сжимать дробовик. Задыхаясь, он бросился вперед вместе с Дел через массивную каменную балюстраду и оказался в неосвещенном внутреннем дворике дома в средиземноморском стиле, где в гостиной светился телевизор и откуда испуганный старик смотрел на них, когда они пробегали мимо. Ночь, казалось, была наполнена бесчисленным лаем собак, все близко, но вне поля зрения, как будто они падали вместе с дождем, спускаясь с черного неба, чтобы вскоре стаями обрушиться со всех сторон. За три дома от ультрасовременного здания с прожекторами луч большого фонаря внезапно выхватил из темноты и дождя Дэла и остановился на нем. Человек за фонарем крикнул: ‘Остановись там!’ Без всякого предупреждения из темноты выскочил другой парень и огорошил Томми, как будто они были профессиональными футболистами, а это был Суперкубок. Они оба поскользнулись и полетели вниз на скользком бетонном настиле, и Томми приземлился так сильно, что у него перехватило дыхание. Он врезался в несколько шезлонгов, которые опрокинулись со звоном стальных труб. Перед его глазами заплясали звездочки, и он треснул левым локтем прямо по локтевому нерву - так называемой забавной кости, - вызвав болезненное покалывание по всей длине руки. Человеку с фонариком Дель Пэйн сказал: ‘Отвали, придурок, у меня пистолет, отвали, отвали!’ Томми понял, что выронил "Моссберг". Несмотря на онемевшую боль в левой руке, громко хрипя, пытаясь набрать в легкие немного воздуха, он встал на четвереньки. Он отчаянно пытался найти оружие. Безрассудный нападающий лежал лицом вниз и стонал, очевидно, в еще худшей форме, чем Томми. Что касается Томми, то этот тупой сукин сын заслуживал сломанной ноги, двух переломанных конечностей и, возможно, перелома черепа для пущей убедительности. Сначала он предположил, что эти мужчины - копы, но они не представились полицейскими, и теперь он понял, что они, очевидно, жили здесь и воображали себя прирожденными героями, готовыми сразиться с парой убегающих грабителей. Когда Томми проползал мимо стонущего мужчины, он услышал, как Дел сказал: ‘Убери этот чертов свет из моих глаз прямо сейчас, или я выстрелю в него и заберу тебя вместе с ним’. Мужество другого потенциального героя поколебалось, как и его фонарик. По счастливой случайности нервный луч задрожал по внутреннему дворику, обнажив дробовик. Томми подполз к "моссбергу". Человек, который напал на него, сумел сесть. Он что-то выплевывал - возможно, зубы - и ругался. Ухватившись за другой столик в патио, Томми поднялся на ноги как раз в тот момент, когда Скути начал громко и настойчиво лаять. Томми взглянул на восток и увидел толстяка через два дома от себя, силуэт которого вырисовывался на ярком фоне прожекторов ультрасовременного дома. Когда Самаритянин помчался к ним, перепрыгнув через низкий забор на территорию соседнего дома, он уже не был ни в малейшей степени неуклюжим, а был грациозен, как пантера, несмотря на свои габариты, его плащ развевался за спиной, как плащ-накидка. Яростно рыча, Скути двинулся наперерез толстяку. ‘Скути, нет!’ Закричал Дел. Приняв стойку стрелка так естественно, как будто она родилась с оружием в руках, она открыла огонь из Desert Eagle, когда Самаритянин перемахнул через живую изгородь и ворвался в этот внутренний дворик, где им, по-видимому, предстояло дать свой последний бой. Она выпустила три пули, казалось, со спокойной обдуманностью. Равномерно рассчитанные по времени выстрелы были такими оглушительными, что Томми подумал, что отдача мощного пистолета собьет ее с ног, но она стояла прямо. Она была отличным стрелком, и все три пули, казалось, попали в цель. При первом ударе Самаритянин остановился, как будто врезался лоб в кирпичную стену, а при втором ударе его наполовину оторвало от земли и отбросило назад, а при третьем ударе он развернулся, покачнулся и чуть не упал. Герой с фонариком отбросил его в сторону и упал на палубу, чтобы уйти с линии огня. Зубоскал все еще сидел на растекшемся бетоне, по-детски раскинув ноги и прижав руки к голове. Очевидно, он застыл от ужаса. Отойдя от столика в патио к Делу и Скути, Томми не сводил глаз с раненого Самаритянина, который был наполовину отвернут от них, получившего три пули из "Магнума" 44-го калибра, который покачнулся, но не упал, совсем не упал. Сделал. Нет. Бросил. Капюшона на голове толстяка больше не было, но темнота по-прежнему скрывала половину его лица. Затем он медленно повернулся к Томми и Дэл, и хотя черты его лица оставались неясными, его необычные глаза остановились на них и на рычащем Лабрадоре. Это были лучистые, зеленые, нечеловеческие глаза. Рычание Скути перешло в хныканье, и Томми точно знал, что он чувствует. С восхитительным спокойствием, сделанным из более твердого материала, чем Томми или Скути, Дел отбивал удар за ударом с "Дезерт Игл". Взрывы прогремели над гаванью и эхом отразились от дальнего берега, и они все еще отдавались эхом туда-сюда после того, как она разрядила магазин. Казалось, что каждая пуля попадала в толстяка, потому что он дергался, дергался, сгибался пополам, но затем выпрямлялся, как будто в ответ на попадание другой пули, вращался, как марионетка, взмахивая конечностями, и, наконец, упал. Он приземлился на бок, подтянув колени в позе эмбриона, и морозный луч фонарика потенциального героя, который валялся во внутреннем дворике, осветил одну из белых рук самаритянина с толстыми пальцами. Он казался мертвым, но, конечно же, им не был. ‘ Давай выбираться отсюда, ’ сказал Дел. Скути уже перепрыгивал через живую изгородь на задний двор следующего дома к западу. Рев "Магнума" 44-го калибра был настолько устрашающим, что большинство лающих собак вдоль гавани умолкли, больше не стремясь покидать свои загоны. В серебристом луче фонарика пухлая белая рука самаритянина лежала сложенной чашечкой ладонью вверх, наполняясь дождем. Затем она дернулась, и бледная плоть покрылась пятнами и потемнела. ‘О, черт", - сказал Томми. Невероятно, но пальцы превратились в лопатообразные щупальца, а затем в заостренные пальцы насекомых со зловещими хитиновыми крючками на каждом суставе. Вся затененная масса павшего самаритянина, казалось, смещалась, пульсировала. Менялась. ‘Насмотрелась, вали отсюда", - заявила Дел и поспешила за Скути. Томми собрался с духом, чтобы подойти к существу и выстрелить из дробовика в упор ему в мозг. Однако к тому времени, когда он доберется до зверя, тот, возможно, преобразится настолько радикально, что у него не останется ничего, что можно было бы назвать головой. Кроме того, интуитивно он знал, что никакое количество выстрелов из "Моссберга" - или любого другого пистолета - не уничтожит его. ‘Томми!’ Дел отчаянно звал с внутреннего дворика соседнего дома. ‘Беги, убирайся отсюда", - посоветовал Томми домовладельцу, который лежал ничком на бетонном настиле. Мужчина, казалось, был травмирован всей этой стрельбой, сбит с толку. Он начал подниматься на колени, но потом, должно быть, заметил дробовик, потому что взмолился: ‘Нет, не надо, Господи, не надо", - и снова прижался к палубе. ‘Беги, ради Бога, беги, пока оно не оправилось от уколов", - убеждал Томми второго мужчину, зубоскала, который продолжал сидеть в оцепенении. ‘Пожалуйста, беги’. Следуя собственному совету, он последовал за Делом, благодарный за то, что не сломал ногу, когда на него напали. вдалеке завыла сирена. Когда Томми, Дел и пес были в двух шагах от места столкновения, один из потенциальных героев закричал в ночи позади них. Томми резко затормозил на вымощенном плиткой патио дома в стиле тюдор и посмотрел в сторону криков. Из-за дождя и мрака мало что можно было разглядеть. Тени метались на фоне огней охраны ультрасовременного дома дальше на востоке. Некоторые из них были определенно странными тенями, огромными и быстрыми, зазубренными и дрожащими, но он потакал бы своему воспаленному воображению, если бы утверждал, что видел чудовище ночью. Теперь кричали двое мужчин. Ужасные крики. Кровь стыла в жилах. Они визжали так, как будто им вырывали конечность за конечностью, разрезали, разрывали на части. Демон не допустил бы никаких свидетелей. Возможно, до Томми донесся звук, о котором он знал только подсознательно, ненасытное чавканье или, возможно, какие-то душераздирающие крики двух мужчин отозвались в нем на примитивном уровне и пробудили расовые воспоминания о доисторической эпохе, когда люди были легкой добычей более крупных зверей, но каким-то образом он знал, что их не просто убивали; их пожирали. Когда полиция прибудет, они, возможно, мало что найдут от жертв в том патио. Возможно, ничего, кроме небольшого количества крови - и даже не крови после еще нескольких минут очищающего дождя. Двое мужчин, казалось бы, исчезли. Желудок Томми скрутило от тошноты. Если бы его руку все еще не покалывало от удара по забавной косточке, если бы мышцы и суставы не болели от падения и не горели от усталости, если бы он не дрожал от холода, он мог бы подумать, что ему приснился кошмар. Но он испытывал достаточно дискомфорта и боли, чтобы ему не нужно было щипать себя, чтобы определить, проснулся ли он. Ночь прорезала не одна сирена, и они быстро приближались. Скути побежал, Дел побежал, Томми побежал еще раз, когда один из мужчин перестал кричать, утратив способность кричать, а затем крики второго мужчины тоже стихли, и ни одна собака больше не лаяла, все смолкло из-за запаха чего-то потустороннего, в то время как гавань постепенно наполнялась прибывающим приливом, а земля неумолимо приближалась к рассвету. ШЕСТЬ Под крышей безмолвной и неподвижной карусели, среди табуна разноцветных лошадей, застывших на середине галопа, Томми и Дел нашли двухместную колесницу с вырезанными по бокам орлами. Они были рады укрыться от дождя и получить возможность, пусть и краткую, отдохнуть. Обычно карусель по периметру была закрыта, когда ею не пользовались, но этой ночью она была открыта непогоде. Скути тихо крался среди лошадей, кружа вокруг возвышения, очевидно, на посту часового, готовый предупредить их, если демон приблизится в своем самаритянском обличье или любом другом. Развлекательная зона Бальбоа, возможно, являющаяся центром важного туристического бизнеса пен-инсулы, простиралась на несколько кварталов вдоль Эджуотер-авеню, пешеходного торгового центра, который не пропускал автотранспорт к западу от Мейн-стрит. Многочисленные сувенирные лавки, пиццерии, киоски с мороженым, рестораны, салун "Бальбоа", аркады с видеоиграми, пинболом и ски-боллом, пункты проката лодок, бамперных автомобилей, колесо обозрения, карусель, на которой сидели Томми и Дель, Лазертаг, доки различных компаний, предлагающих туристические круизы с гидом, и другие развлечения выстроились вдоль Эджуотер, откуда между аттракционами на северной стороне открывается вид на великолепную гавань и ее острова. Весной, летом и осенью - или в любой теплый зимний день - туристы и любители солнца прогуливались по этой набережной, отдыхая от тихоокеанского прибоя и пляжей на противоположной стороне узкого полуострова сула. Молодожены, пожилые пары, эффектного вида молодые женщины в бикини, стройные и загорелые молодые люди в шортах и дети гуляли-катались-на роликах среди ветеранов в инвалидных колясках и младенцев в колясках, наслаждаясь блеском солнечного света на воде, поедая рожки мороженого, жареную кукурузу из Каунтри Корн, фруктовое мороженое, печенье. Смех и веселая болтовня смешивались с музыкой, доносившейся с карусели, стуком лодочных моторов и непрекращающимся ринг-бип-понг-бопом из игровых залов. В половине третьего, этим ненастным ноябрьским утром, Зона развлечений была пуста. Единственными звуками были звуки дождя, который глухо барабанил по крыше карусели, стучал по медным шестам внешнего круга лошадей, стучал по гирляндам мягких виниловых вымпелов и моросил по листьям королевских пальм вдоль набережной со стороны гавани. Это была одинокая музыка, унылый и лишенный мелодии гимн отчаяния. Магазины и другие достопримечательности были закрыты ставнями и погружены во тьму, если не считать редких фонарей охраны. Летними вечерами, дополненными неоновыми и искрящимися огнями тиволи на аркадах и аттракционах, старинные бронзовые фонарные столбы с матовыми стеклянными шарами - некоторые круглые, большинство в форме урн с навершиями - создавали привлекательное и романтическое сияние; тогда все мерцало, включая огромное зеркало, которым была гавань, и мир становился искрящимся, искрящимся. Но теперь свет ламп был странно тусклым, холодным, слишком слабым, чтобы предотвратить давящую тяжесть ноябрьской ночи, нависшую над Зоной развлечений. Извлекая из кармана своей лыжной куртки гильзу от дробовика, Дел произнесла шепотом, который не был слышен за пределами карусели: ‘Вот. Я думаю, ты выпустил только один патрон’. ‘Да", - сказал Томми, подражая ее мягкому тону. ‘Держи его полностью заряженным’. ‘Бедные чертовы парни", - посетовал он, вставляя патрон в обойму "Моссберга". ‘Какие ужасные смерти’. ‘Это не твоя вина", - сказала она. ‘Их бы там не было, этой штуки бы там не было, если бы меня там не было’. ‘Это расстраивает", - согласилась она. ‘Но ты всего лишь пытался остаться в живых, спасался бегством, а они вмешались’. ‘Все еще’. ‘Очевидно, они были помечены для неестественного извлечения’. ‘Извлечение?’ ‘Из этого мира. Если бы существо в толстяке не добралось до них, то они были бы захвачены каким-нибудь другим необычным способом. Например, самовозгоранием. Или встречей с ликантропом’. ‘ Ликантроп? Оборотень? Он был не в состоянии сейчас смириться с ее странностями, поэтому сменил тему. ‘ Где, черт возьми, ты научился так стрелять? Снова твоя мать? ‘Папа. Он учил маму и меня, хотел, чтобы мы были готовы ко всему. Пистолеты, револьверы, винтовки, дробовики. Я могу обращаться с УЗИ так, словно родился с ним, и... - "Узи’? ‘Да. И когда дело доходит до... ‘Пистолеты-пулеметы?’ ‘... когда дело доходит до метания ножей... ‘Метание ножей?’ Переспросил Томми и понял, что повысил голос. ‘- Я достаточно хороша, чтобы организовать сценическое представление и зарабатывать этим на жизнь в Вегасе или даже в цирке, если бы мне когда-нибудь пришлось", - продолжала Дел вполголоса, расстегивая другой карман и доставая оттуда горсть патронов для Desert Eagle. ‘К сожалению, я и вполовину не так хорош в фехтовании, как хотелось бы, хотя признаю, что отлично владею арбалетом’. ‘Он умер, когда тебе было десять", - сказал Томми. ‘Значит, он научил тебя всему этому, когда ты был совсем маленьким?’ ‘Да. Мы отправлялись в пустыню недалеко от Вегаса и выбивали дерьмо из пустых бутылок из-под газировки, консервных банок, постеров со старыми киношными монстрами вроде Дракулы и существа из Черной лагуны. Это было очень весело.’ ‘Во имя Всего святого, к чему он тебя готовил?’ ‘Свидания’. ‘Встречаешься?’ ‘Это была его шутка. На самом деле он готовил меня к необычной жизни, которая, как он знал, у меня будет’. ‘Откуда он мог знать?’ Вместо того, чтобы ответить на вопрос, Дел сказала: ‘Но правда в том, что благодаря обучению, которое дал мне папа, я никогда не ходила на свидание с парнем, который меня запугивал, у меня никогда не было проблем’. ‘Думаю, что нет. Я думаю, тебе нужно встречаться с Ганнибалом Лектером, чтобы чувствовать себя неловко ’. Вставляя последние два патрона в магазин 44-го калибра, она сказала: ‘Я все еще скучаю по папе. Он действительно понимал меня, а это удается немногим’. ‘Я пытаюсь", - заверил ее Томми. Проходя мимо по своим обязанностям часового, Скути подошел к Дел, положил голову ей на колени и захныкал, как будто услышал сожаление и чувство потери в ее голосе. Томми сказал: ‘Как маленькая девочка могла держать в руках такое ружье и стрелять из него? Отдача...’ ‘О, конечно, мы начали с пневматической винтовки, пневматического пистолета, а затем 22-го калибра", - сказала она, вставляя заряженный магазин в израильский пистолет. ‘Когда мы тренировались с винтовками или дробовиками, папа обнимал меня за плечи, приседал сзади, чтобы поддержать, и держал пистолет рядом со мной. Он всего лишь знакомил меня с более мощным оружием, чтобы я чувствовал себя комфортно с ним с раннего возраста, не боялся его, когда придет время по-настоящему взяться за него. Он умер до того, как я по-настоящему освоился с более серьезными вещами, и тогда мама продолжила уроки. ’ ‘Жаль, что у него так и не нашлось времени научить тебя делать бомбы", - сказал Томми с притворным испугом. ‘Я спокойно отношусь к динамиту и большинству пластиковых взрывчатых веществ, но они действительно не особенно полезны для самообороны’. ‘Был ли ваш отец террористом?’ ‘Дальше некуда. Он считал всю политику глупостью. Он был мягким человеком’. ‘Но у него просто обычно было немного динамита, чтобы попрактиковаться в изготовлении бомб’. ‘Обычно нет’. ‘Как раз на Рождество, да?’ ‘По сути, я изучал взрывчатку не для того, чтобы делать бомбы, а для того, чтобы обезвреживать их, если понадобится’. ‘Задача, с которой мы все сталкиваемся примерно каждый месяц’. ‘Нет, - сказала она, ‘ мне пришлось сделать это всего дважды’. Томми хотелось верить, что она шутит, но он решил не спрашивать. Его мозг был перегружен новыми открытиями о ней, и из-за его нынешней усталости у него не было ни энергии, ни умственных способностей обдумывать еще больше ее сбивающих с толку откровений. ‘А я думал, что моя семья странная’. ‘Каждый считает свою семью странной, ’ сказал Дел, почесывая Скути за ушами, ‘ но просто, поскольку мы ближе к людям, которых любим, мы склонны смотреть на них через увеличительное стекло, через более толстую линзу эмоций, и преувеличиваем их эксцентричность’. ‘Не в случае с твоей семьей", - сказал он. ‘С лупой или без лупы, это странный клан’. Скути вернулся к своему патрулю, тихо пробираясь сквозь неподвижную толпу деревянных лошадок. Застегивая молнию на кармане, из которого она достала патроны, Дел сказала: ‘Насколько я понимаю, у вашей семьи может быть предубеждение против блондинок, но когда они увидят, как много я могу предложить, я научусь им нравиться’. Благодарный за то, что она не могла видеть, как он краснеет в этом полумраке, Томми сказал: ‘Не обращай внимания на опыт обращения с оружием. Ты умеешь готовить? В моей семье это большое дело’. Ах, да, семья сражающихся пекарей. Что ж, я многому научился у своих родителей. Папа выиграл несколько призов на конкурсах по приготовлению чили по всему Техасу и Юго-западу, а мама окончила Cordon Bleu.’ ‘Это было, когда она была балериной?’ ‘Сразу после’. Он посмотрел на часы - 2:37. ‘Может быть, нам лучше снова тронуться в путь’. вдалеке зазвучала еще одна сирена. Дел слушал достаточно долго, чтобы убедиться, что сирена приближается, а не отдаляется. ‘Давайте немного подождем. Нам придется найти новые колеса и снова отправиться в путь, но я не хочу заводить машину по горячим следам, когда улицы здесь кишат полицейскими. ’ ‘Если мы слишком долго будем стоять на одном месте ...’ ‘Какое-то время все будет в порядке. Хочешь спать?’ ‘Не смог бы заснуть, даже если бы попытался’. ‘Глаза чешутся и горят?’ ‘Да’, - сказал он. ‘Но со мной все будет в порядке’. ‘ У тебя так сильно болит шея, что ты едва можешь держать голову, ’ сказала она, как будто могла почувствовать его дискомфорт. ‘Я достаточно бдителен. Не беспокойся обо мне", - сказал он и одной рукой сжал свой затылок, как будто мог избавиться от боли. Она сказала: ‘Ты устала до мозга костей, бедняжка. Отвернись от меня немного. Позволь мне поработать над тобой.’ ‘Поработать надо мной?’ ‘Подвигай немного задницей, тофу-бой, давай", - сказала она, подталкивая его бедром. Колесница была узкой, но он смог повернуться достаточно, чтобы позволить ей помассировать ему плечи и заднюю часть шеи. Ее тонкие руки были на удивление сильными, но, хотя временами она сильно нажимала, это скорее облегчало, чем причиняло боль. Вздохнув, он сказал: ‘Кто тебя этому научил?’ ‘Это просто то, что я знаю. Нравится моя живопись’. С минуту они оба молчали, если не считать случайных стонов Томми, когда пальцы Дела нащупывали еще один натяжной моток и медленно разматывали его. Старательный Скути прошел мимо на краю платформы, черный, как сама ночь, и молчаливый, как дух. Проводя большими пальцами вверх и вниз по затылку Томми, Дел спросила: ‘Тебя когда-нибудь похищали инопланетяне?’ ‘О боже’. ‘Что?’ ‘Ну вот, мы снова начинаем’. ‘Ты хочешь сказать, что у тебя есть?’ ‘Тебя похитили? Конечно, нет. Я имею в виду, ты снова становишься странным’. ‘Вы не верите во внеземной разум?’ ‘Я верю, что вселенная настолько велика, что в ней должно быть множество других разумных видов’. ‘Так что же здесь странного?’ ‘Но я не верю, что они проделали весь путь через галактику, чтобы похищать людей, поднимать их в летающие тарелки и исследовать их гениталии’. ‘Они исследуют не только гениталии’. ‘Я знаю, я знаю. Иногда похищенных везут в Чикаго на пиво и пиццу’. Она легонько, наказывающе шлепнула его по затылку. ‘Ты саркастичен’. ‘Немного’. ‘Тебе это не идет’. ‘Послушайте, инопланетный вид, значительно более разумный, чем мы, существа, на миллионы лет более развитые, чем мы, вероятно, вообще не проявили бы к нам никакого интереса - и уж точно не были бы заинтересованы настолько, чтобы тратить столько рабочей силы на преследование кучки обычных граждан ’. Массируя голову, Дел сказал: ‘Лично я верю в похищения инопланетянами’. ‘Я не удивлен’. ‘Я думаю, они беспокоятся о нас’. ‘инопланетяне?’ ‘Совершенно верно’. ‘С чего бы им беспокоиться о нас?’ ‘Мы такой проблемный вид, такие сбитые с толку, склонные к саморазрушению. Я думаю, инопланетяне хотят помочь нам достичь просветления’. ‘Изучая наши гениталии? Тогда эти парни, сидящие у ринга в клубах, где танцуют обнаженной натурой, хотят только помочь девушкам на сцене достичь просветления’. Стоя у него за спиной, она дотронулась до его лба, рисуя пальцами легкие круги на нем. ‘Ты такой мудрый парень’. ‘Я пишу детективные романы’. ‘Может быть, тебя даже похитили", - сказала она. ‘Только не я’. ‘Ты бы все равно не запомнил’. ‘Я бы запомнил", - заверил он ее. ‘Нет, если инопланетяне этого не хотели’. ‘ Просто случайный выстрел в темноте, но держу пари, ты думаешь, что тебя похитили. Она перестала массировать его лоб и снова повернула его лицом к себе. Ее бормотание перешло в одобрительный шепот: ‘Что, если я скажу тебе, что было несколько ночей, когда у меня были пропущенные часы, белые пятна, когда я просто отключалась, впадала в состояние фуги или что-то в этом роде? Все похищенные сообщают об этих пропавших часах, эти дыры в их памяти, где их опыт похищения был стерт или подавлен. ’ ‘Дел, дорогая, милая чокнутая Дел, пожалуйста, не обижайся, пожалуйста, пойми, что я говорю это с любовью: я бы не удивился, узнав, что у тебя пропадает пара таких часов каждый день недели ’. Озадаченная, она сказала: ‘С чего бы мне обижаться?’ ‘Не бери в голову’. ‘В любом случае, у меня они бывают не каждый день недели - только один или два дня в году’. ‘А как же призраки?’ спросил он. - А что насчет них? ‘Ты веришь в привидения?’ ‘Я даже встречала нескольких", - радостно сказала она. ‘А как насчет целительной силы кристаллов?’ Она покачала головой. ‘Они не могут исцелять, но они могут сфокусировать вашу психическую силу’. ‘внетелесные переживания’? ‘Я уверена, что это можно сделать, но я слишком люблю свое тело, чтобы хотеть оставить его даже на короткое время’. ‘Удаленный просмотр’? ‘Это просто. Выбери город’. ‘Что?’ ‘Назови город’. ‘Фресно", - сказал он. С искрящейся уверенностью она сказала: ‘Я могла бы описать любую комнату в любом здании во Фресно - где, кстати, я никогда в жизни не была - и если бы мы поехали туда завтра, вы бы увидели, что все именно так, как я сказала’. ‘А как насчет Большой ноги?’ Она прикрыла рот рукой, чтобы подавить смешок. ‘Ты такой болван, Туонг Томми. Биг Фут - это чушь собачья, придуманная таблоидами, чтобы продавать газеты доверчивым дуракам. ’ Он поцеловал ее. Она тоже поцеловала его. Она поцеловала его лучше, чем его когда-либо целовали раньше. У нее был талант к этому, как к метанию ножей. Когда Томми наконец отстранился от нее, он сказал: ‘Я никогда не встречал никого, даже отдаленно похожего на тебя, Деливеранс Пейн, и я не уверен, хорошо это или плохо’. ‘Одно можно сказать наверняка. Если бы из горящей машины тебя подобрала любая другая женщина, ты бы не прожил и вполовину так долго’. Это было неоспоримой правдой. Ни одна другая женщина - ни один другой человек, - которых он когда-либо встречал, не отреагировала бы с таким хладнокровием, когда демон врезался в окно и присосался к стеклу своими отвратительными присосками. Никто другой не смог бы проделать трюк за рулем, необходимый для отделения отвратительного чудовища от фургона - и, возможно, никто другой, даже увидев это существо, не воспринял бы историю Томми о дьявольской кукле так однозначно. ‘Есть такая вещь, как судьба", - сказала она ему. ‘Я полагаю, что такое возможно’. ‘Есть. Судьба. Однако она не высечена на камне. На духовном уровне, совершенно бессознательно, мы сами создаем свои судьбы’. Недоумение и радость переполнили Томми, и он почувствовал себя ребенком, который только начинает разворачивать чудесный подарок. ‘Для меня это звучит не так уж безумно, как это было бы час или два назад’. ‘Конечно, это не так. Я подозреваю, что, пока я не смотрел, я сделал тебя своей судьбой, и мне начинает казаться, что ты сделала меня своей’. У Томми не было ответа на это. Его сердце бешено колотилось. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Даже если бы перед ним была компьютерная клавиатура и время подумать, ему было бы нелегко облечь эти новые чувства в слова. Внезапно его радостное настроение и ощущение надвигающегося транса испарились, когда странное ощущение скольжения поползло вверх по впадине его позвоночника. Он вздрогнул. ‘Холодно?’ - спросила она. ‘Нет’. Как это иногда бывает на побережье, температура воздуха достигла минимума после полуночи; она снова поднималась. Море было эффективным теплоотводом, который накапливал солнечное тепло в течение теплого дня и постепенно отдавал его с наступлением темноты. По спине снова побежали мурашки, и Томми сказал: ‘Это просто странное ощущение.. ‘Оооо, мне нравятся странные ощущения’. ‘... может быть, предчувствие’. ‘Предчувствие? Ты становишься все интереснее с каждым мгновением, Туонг Томми. Предчувствие чего?’ Он с беспокойством оглядел мрачные фигуры карусельных лошадок. ‘Я ... не совсем ... знаю… Затем он внезапно осознал, что его шея и плечи больше не болят. Головная боль тоже прошла. Пораженный, он сказал: ‘Это был невероятный массаж’. ‘Не за что’. На самом деле, ни в одной мышце его тела не было боли, даже в тех, которые он повредил, когда на него напали на бетонном патио. Ему тоже не хотелось спать, и его глаза больше не чесались и не жгло, как раньше. Действительно, он чувствовал себя бодрым, энергичным и лучше, чем до начала всей этой погони. Хмуро посмотрев на Дэла в полумраке, он сказал: ‘Эй, как...’ Скути прервал его, просунув голову между ними и испуганно заскуливая. ‘ Приближается, ’ сказал Дел, поднимаясь с колесницы. Томми схватил "моссберг" с пола карусели. Дел уже протискивался между лошадьми, используя их как прикрытие, но придвигаясь ближе к краю платформы, чтобы лучше видеть набережную. Томми присоединился к ней позади огромного черного жеребца с оскаленными зубами и дикими глазами. Стоя почти на месте и совершенно неподвижно, как охотничья собака в поле, где в кустах заметили фазана, Скути смотрел на восток вдоль освещенной фонарями Эджуотер-авеню, мимо стоявших на якоре прокатных лодок и Оригинальных круизов по гавани в направлении пляжа Бальбоа. Если бы не его меньшие размеры, он мог бы быть одним из вырезанных животных, которые в паническом бегстве ждут солнечного света и всадников, которые придут вместе с ним. - Давай выбираться отсюда, ’ прошептал Томми. ‘Подожди’. ‘Почему?’ ‘Я хочу разглядеть это получше", - сказала она, указывая на уличный фонарь в виде трех шаров, мимо которого должен был пройти толстяк. Ее слова были почти такими же слабыми, как выдохи. ‘У меня нет желания видеть это лучше’. ‘В любом случае, у нас есть оружие. Мы можем снова все разрушить’. ‘На этот раз нам может не повезти’. ‘Скути может попытаться направить его по ложному пути’. ‘Ты имеешь в виду увести его от нас?’ Дел не ответил. Навострив уши, с высоко поднятой головой, Скути явно был готов сделать все, что от него потребует хозяйка. Может быть, собаке удастся убежать от этого существа. Хотя существо, выдававшее себя за дородного Самаритянина, очевидно, было сверхъестественным существом, бессмертным и в конечном счете неудержимым, оно тоже казалось связанным некоторыми законами физики, вот почему сильный удар крупнокалиберных боеприпасов мог остановить его, сбить с ног, задержать; следовательно, не было причин предполагать, что оно могло двигаться так же быстро, как Скути, который был меньше ростом, ниже земли и создан природой для скорости. ‘Но собака не уведет это существо", - прошептал Томми. ‘Дэл, собака его не интересует. Теперь ему нужен только я ... и, может быть, ты’. ‘ Тише, ’ сказала она. В зимнем свете матовых шариков на ближайшей лампе падающий дождь казался мокрым снегом. Бетонная дорожка блестела, как будто покрытая льдом. За пределами света дождь потемнел до тусклого серебра, а затем стал пепельно-серым, и из серости появился толстяк, медленно идущий по центру пустынной набережной. Скути рядом с Томми дернулся, но не издал ни звука. Держа дробовик обеими руками, Томми пригнулся пониже за карусельным жеребцом. безветренной ночью он смотрел на набережную за постоянно развевающимся на ветру хвостом резной лошади. На другом конце скачущего жеребца Дел тоже съежилась, наблюдая за самаритянином из-под шеи лошади. Подобно дирижаблю, медленно приближающемуся к своей стоянке, толстяк продвигался так, словно плыл, а не шел, не издавая звуков плеска по покрытому лужами тротуару. Томми почувствовал, что ночь становится все холоднее, как будто демон двигался в облаках холода, достаточно мощных, чтобы ослабить эффект медленного высвобождения из гавани накопленного за день тепла. Сначала самаритянин был всего лишь серой массой в серой пелене дождя, но затем его изображение прояснилось, когда он вышел на свет лампы. Оно было немного больше, чем раньше, но не таким большим, каким должно было быть, если бы действительно сожрало двух человек, каждый клочок плоти и осколок кости. Понимая, насколько абсурдно пытаться рационализировать биологию сверхъестественного существа, Томми снова задался вопросом, не покинул ли его рассудок этой ночью. На самаритянине все еще был плащ, хотя этот предмет одежды был проколот и порван, очевидно, в результате выстрела. Капюшон был смят на затылке, и голова была открыта. Лицо существа было человеческим, но нечеловечески жестким и, возможно, уже не способно на более мягкие выражения, и на расстоянии глаза тоже казались человеческими. Скорее всего, это было круглое, как луна, лицо толстяка, который остановился, чтобы оказать помощь на месте крушения "Корвета". Однако разум и душа толстяка давно исчезли, а существо, принявшее его облик, было воплощением такой чистой ненависти и дикости, что это не могло помешать его истинной природе проступать даже сквозь мягкие черты лица, хорошо подходящего для улыбок и смеха. Когда существо приблизилось к декабрьскому бледному свету, не более чем на сорок футов, Томми увидел, что оно отбрасывает три отчетливые тени, хотя он мог бы ожидать, что, подобно вампиру, оно не отбросит ни одной. На мгновение он подумал, что тени - это причудливый эффект трех шаров на старом уличном фонаре, но затем заметил, что они тянутся по мокрому тротуару под углами, не связанными с источником освещения. Когда он вернул свое внимание к лицу существа, он увидел, как изменились его пухлые черты. На округлом теле появилось гораздо более худощавое и совершенно другое лицо; нос стал более ястребиным, линия подбородка выпятилась, а уши плотнее прижались к черепу. Мокрая от дождя копна густых черных волос собралась в ровные светлые локоны. Затем третье лицо сменило второе: лицо мужчины чуть постарше с коротко подстриженными седыми волосами и квадратными чертами типичного армейского сержанта-строевика. Наблюдая, как вновь появляется круглое, как луна, лицо Самаритянина, Томми заподозрил, что два других лица принадлежали тем невезучим людям, которых это существо незадолго до этого зарезало во внутреннем дворике за домом на берегу Гавани. Он вздрогнул - и испугался, что демон услышит стук его зубов даже на расстоянии сорока футов, даже сквозь завесу дождя. Чудовище шагнуло в центр светового потока от лампы, где и остановилось. В одно мгновение его глаза были темными и человеческими, а в следующее - сияюще-зелеными и неземными. Поскольку бок Скути был прижат к левой ноге Томми, он почувствовал, как собака вздрогнула. Из центра набережной существо осмотрело Зону развлечений вокруг нее, начав с карусели, которая была приподнята на два фута над общественным проходом и частично ограждена низким зеленым кованым забором. Ужасные глаза, по-змеиному яркие и по-змеиному злобные, казалось, были устремлены на Томми, и он чувствовал адский голод зверя. Старая карусель была заполнена тенями, которые превосходили числом всадников, десятилетиями восседавших на ее хвостатых скакунах, так что казалось маловероятным, что Томми, Дэла и Скути можно было увидеть в таком мрачном укрытии, пока они оставались неподвижными. И все же ненавистный демон смотрел на мир необычными глазами, и Томми убедился, что он заметил его так же легко, как если бы он стоял на полуденном солнце. Но взгляд существа соскользнул с него. Демон посмотрел на Бэй Бургер на западе, затем посмотрел на север через набережную, на темное колесо обозрения и лодочную компанию Fun Zone. Он знает, что мы рядом", - подумал Томми. Напротив приподнятой карусели росли пышные пальмы, украшавшие открытую обеденную террасу с видом на лодочные причалы и гавань за ними. Повернувшись спиной к лошадям, демон медленно осмотрел неподвижные столы, скамейки, мусорные контейнеры, пустые велосипедные стойки и деревья с каплями. На террасе два дополнительных фонаря с тремя шарами отбрасывали больше ледяного света, который, казалось, в эту странную ночь освещал меньше, чем следовало бы. Однако местность была достаточно хорошо освещена, чтобы существо с первого взгляда поняло, что его добыча там не прячется. Тем не менее, он потратил чрезмерно много времени, изучая террасу, как будто сомневался в собственных глазах, как будто думал, что Томми и Дел способны, подобно хамелеонам, принимать визуальный характер любого фона и эффективно исчезать. Наконец зверь снова посмотрел вдоль набережной на запад, а затем снова сосредоточился на карусели. Его сияющий взгляд лишь на мгновение скользнул по затененным лошадям, прежде чем он повернулся и посмотрел на восток, туда, откуда пришел, как будто подозревал, что миновал их укрытие. Оно казалось сбитым с толку. На самом деле, его разочарование было почти осязаемым. Существо чувствовало, что они близко, но не могло уловить их запах - или какой-то более экзотический след, который оно отслеживало. Томми понял, что задерживает дыхание. Он выдохнул и медленно вдохнул через открытый рот, наполовину уверенный, что даже слишком резкий вдох мгновенно привлечет внимание охотника. Учитывая, что существо проследило за ними много миль через округ до пекарни "Новый мир Сайгон", а позже снова нашло их в доме Дела, его нынешняя неспособность обнаружить их всего с расстояния сорока футов сбивала с толку. Существо повернулось к карусели. Томми снова затаил дыхание. Самаритянин со змеиными глазами поднял свои пухлые руки и описал кругами своими приплюснутыми ладонями в наполненном дождем воздухе, словно вытирая грязное оконное стекло. Ищу экстрасенсорные впечатления, какой-нибудь знак о нас, пытаюсь получить более четкое представление", - подумал Томми. Он крепче сжал "Моссберг". Круг за кругом, круг за кругом двигались бледные стрелки, как тарелки радара, ищущие сигналы. Тик. Так. Томми почувствовал, что их время и удача стремительно на исходе, что нечеловеческие чувства демона могут настигнуть их в любую секунду. Выплывая из ночи над гаванью, хлопая крыльями, воздушная, как ангел, но быстрая, как вспышка света, большая чайка пронеслась мимо бледных рук демона и по дуге взмыла в темноту, из которой появилась. Самаритянин опустил руки. Чайка снова резко снизилась, рассекая крыльями холодный воздух и дождь в захватывающем дух исполнении изящных фигур высшего пилотажа. Сияющий, как преследующий дух в морозно-белом свете, он снова пронесся мимо поднятых рук демона, а затем по спирали взмыл в небо. Существо, похожее на самаритянина, посмотрело на птицу, повернувшись, чтобы понаблюдать, как она кружит по небу. Происходило что-то важное, что-то таинственное и глубокое, чего Томми не мог постичь. Он взглянул на Дел, ожидая ее реакции, но ее внимание по-прежнему было приковано к демону, и он не мог видеть ее лица. Рядом с Томми, прижавшись боком к его ноге, дрожал лабрадор. Чайка сделала круг над гаванью и снова спикировала на Зону развлечений. Пролетев всего в нескольких футах над поверхностью набережной, он проплыл мимо демона и исчез между магазинами и аркадами на востоке. Самаритянин со змеиными глазами пристально смотрел вслед чайке, явно заинтригованный. Его руки висели по бокам, и он постоянно сжимал свои пухлые ладони в кулаки, как будто отрабатывал избыток энергии ярости и разочарования. Сверху, с запада, рядом с остановившимся колесом обозрения, послышалось хлопанье множества крыльев - это восемь или десять чаек спустились стаей. Демон развернулся к ним лицом. Выйдя из крутого пике всего в нескольких футах над землей, чайки устремились за первой птицей, кружа прямо к демону, а затем разделились. разделились на две группы, которые пронеслись вокруг него, исчезая на востоке по Эджуотер-авеню. Никто из них не каркнул и не завизжал в своей характерной манере; если не считать рассекающего воздух свиста их крыльев, они пролетели в жуткой тишине, Очарованный, любопытный, самаритянин повернулся на восток, чтобы посмотреть, как они удаляются. Оно сделало шаг вслед за ними, еще шаг, но затем остановилось. В зимнем свете фонарей падал белый дождь со снегом. Демон сделал еще один шаг на восток. Остановился. Стоял, покачиваясь. В близлежащих доках лодки поскрипывали от прилива, и фал звякал о стальную мачту. Самаритянин снова обратил свое внимание на карусель. С запада донесся барабанный бой, отличный от шума дождя и более громкий, чем он сам. Зверь повернулся к колесу обозрения, запрокинув морду, вглядываясь в бездонное черное небо, подняв пухлые белые руки, как будто то ли ища источник барабанного боя, то ли готовясь отразить нападение. Из клубящейся тьмы над гаванью снова появились птицы, не просто восемь или десять, а сотня птиц, двести, триста, чайки, голуби, воробьи, дрозды, вороны и ястребы, даже несколько огромных и поразительно доисторического вида голубых цапель, с открытыми клювами, но не издающих ни звука, река из перьев и маленьких блестящих глаз, льющихся через колесо обозрения вдоль набережной, разделяющихся на два потока, чтобы миновать демона, а затем объединяющихся в единую бурлящую массу и исчезающих на восток, между магазинами и аркадами, а они все приближались, еще сотня а затем сотня позади них, и сотни спускаются по дуге вслед за ними, как будто небо навсегда извергнет птиц, барабанный стук бешеных крыльев отражается от каждой твердой поверхности с такой устрашающей громкостью, что напоминает грохот товарного поезда при землетрясении средней силы. На карусели Томми почувствовал вибрацию крыльев, волны давления на свое лицо и на свои изумленные глаза, и его барабанные перепонки начали трепетать в такт, что ему показалось, будто сами крылья, а не просто их звук, звучат у него в ушах. Во влажном воздухе витал слабый аммиачный запах влажных перьев. Он вспомнил кое-что, сказанное Дэлом ранее ночью: Мир полон странностей, Разве вы не смотрели ‘Секретные материалы’? Хотя зрелище птиц оставило Томми столь же невежественным, сколь и изумленным, он подозревал, что Дел понимает, что происходит, что то, что было глубочайшей тайной для него, для нее было так же ясно, как дождевая вода. Когда вокруг демона закружилась, казалось бы, бесконечная стая, он отвернулся от колеса обозрения и уставился на восток, туда, где птицы исчезали в ночи за павильоном Бальбоа. Он заколебался. Сделал шаг в том направлении. Остановился. Сделал еще шаг. Словно, наконец, истолковав появление крылатых как знак, который он не мог игнорировать, зверь перешел на бег, привлеченный птицами в ночи впереди него, ободренный птицами, проносящимися мимо с обеих сторон от него, преследуемый птицами позади него. Порванный плащ хлопал, как огромные изодранные крылья, но самаритянин оставался прикованным к земле, уносимый на восток птицами и птичьими тенями. Примерно в течение минуты после того, как самаритянка скрылась из виду, птицы продолжали спускаться с грозового неба над колесом обозрения на западе, плыть по Эджуотер-авеню мимо карусели и исчезать на востоке. Постепенно стая редела, пока в ней не осталось нескольких черных дроздов, двух чаек и одной голубой цапли высотой не менее трех футов. Черные дрозды резко прервали свой беспорядочный полет на восток, закружились по спирали над обеденной террасой, словно сражаясь друг с другом, а затем упали на набережную, где запорхали по мокрому бетону, словно оглушенные. Две чайки приземлились на тротуар, попятились вперед, шлепнулись на бок, пронзительно закричали, вскочили на ноги и, покачиваясь, стали ходить кругами, мотая головами, явно ошеломленные и сбитые с толку. длинноногая и неуклюжая на вид, гигантская голубая цапля, тем не менее, была грациозным существом - за исключением этого случая. Он проковылял с променада на обеденную террасу, петляя между стволами пальм, изгибая свою длинную шею, как будто мышцы были настолько ослаблены, что он не мог держать голову высоко, в общем, вел себя так, словно был нетрезв. Один за другим дрозды перестали хлопать крыльями по бетону, вскочили на лапки, встряхнулись, расправили крылья и взмыли в воздух. К паре чаек вернулось самообладание. Они тоже поднялись в воздух и исчезли в глубоком черном небе над гаванью. Восстановив равновесие, цапля запрыгнула на один из столов на обеденной террасе и встала прямо, высоко подняв голову, осматривая ночь со всех сторон, словно удивляясь, что оказалась в этом месте. Затем он тоже улетел. Томми сделал глубокий прохладный вдох, выдохнул и сказал: ‘Что, черт возьми, это было?’ ‘ Птицы, ’ сказал Дел. ‘Я знаю, что это были птицы, даже слепой понял бы, что это птицы, но что они делали?’ Собака встряхнулась, заскулила и подошла к Дел, потираясь о нее, словно ища утешения. ‘Хороший Скути", - сказала она, наклоняясь, чтобы почесать пса за ушами. ‘Он был таким тихим, таким неподвижным. Он хороший малыш, он и есть, мамин маленький Скути-вутумс. ’ Скути радостно завилял хвостом и фыркнул. Томми Дел сказал: ‘Нам лучше убираться отсюда’. ‘Ты не ответил на мой вопрос’. ‘У тебя так много вопросов", - сказала она. ‘Сейчас только об этом, о птицах’. Встав рядом с собакой, она спросила: "Тебе станет лучше, если я тоже почешу тебя за ушами?’ ‘Дэл, черт возьми!’ ‘Это были просто птицы. Чем-то взволнованные’. ‘Более того", - не согласился он. ‘Все больше, чем кажется, но нет ничего столь загадочного, как кажется’. ‘Мне нужен реальный ответ, а не метафизика’. ‘Тогда ты мне скажешь’. ‘Что, черт возьми, здесь происходит, Дел, во что я вляпался, что все это значит?’ Вместо ответа она сказала: ‘Это может вернуться. Нам лучше поторопиться’. Расстроенный, он последовал за ней и Скути с карусели под дождь. Они спустились по ступенькам на Эджуотер-авеню, по которой слетелись тысячи птиц. В конце стены и у железных перил, которые ограничивали возвышение, на котором стояла карусель, они остановились и осторожно выглянули вдоль Зоны Развлечений, на восток, туда, где исчез демон. Зверя нигде не было видно. Все птицы тоже исчезли. Скути вывел их на набережную. Несколько десятков перьев разных оттенков прилипли к мокрому бетону или плавали в лужах. В противном случае было бы легко поверить, что птицы были ненастоящими, а феноменальной и фантасмагорической иллюзией. ‘Сюда", - сказала Дел и быстро направилась на запад, в противоположном направлении от того, в котором скрылась самаритянка. ‘Ты ведьма?’ Спросил Томми. ‘Конечно, нет’. ‘Это подозрительно’. ‘Что?’ - спросила она. ‘Такой прямой ответ. Ты никогда их не даешь’. ‘Я всегда даю прямые ответы. Ты просто не слушаешь их должным образом’. Когда они проходили между игровой комнатой Fun Zone и лодочной компанией Fun Zone, между печеньем миссис Филдс и заброшенным колесом обозрения, Томми раздраженно сказал: ‘Дел, я слушал весь вечер, но так и не услышал ничего вразумительного’. ‘Это только доказывает, какие у тебя плохие уши. Тебе лучше записаться на прием к хорошему сурдологу. Но ты определенно целуешься намного лучше, чем слышишь, тофу-бой’. Он забыл тот поцелуй, которым они обменялись на карусели. Как он вообще мог забыть тот поцелуй? Даже после внезапного появления самаритянки, сопровождаемой удивительной стаей птиц, как он мог забыть тот поцелуй? Теперь его губы горели при воспоминании о ее губах, и он ощущал сладость ее шныряющего языка, как будто он все еще был у него во рту. Ее упоминание о поцелуе лишило его дара речи. Возможно, таково было ее намерение. Сразу за колесом обозрения на пересечении Эджуотер-авеню и Палм-стрит Дел остановился, словно не зная, в какую сторону идти. Прямо впереди Эджуотер все еще был пешеходной набережной, хотя они приближались к концу Зоны развлечений. Палм-стрит поворачивает слева. Хотя парковка на ней запрещена, улица была открыта для движения автотранспорта, поскольку заканчивалась у трапа, ведущего на паром Бальбоа. В этот час на Палме не было движения транспорта, потому что паром был закрыт на ночь. На причальном стапеле у подножия трапа тихо поскрипывал один из трехвагонных паромов баржевого типа, покачиваясь во время прилива. Они могли повернуть налево на Палм-стрит и выйти из Зоны развлечений на следующую улицу к югу, которая называлась Бэй-авеню. В непосредственной близости это была нежилая улица, но они все равно могли найти припаркованную машину или две, которые Дэл мог бы отключить. Томми мыслил как вор. Или, по крайней мере, он мыслил как ученик вора. Возможно, блондинки - по крайней мере, эта блондинка - во всех отношениях оказывали на него тлетворное влияние, какими их всегда считала его мать. Ему было все равно. Он все еще ощущал вкус поцелуя. Впервые он почувствовал себя таким же жестким, приспосабливающимся и обходительным, как его детектив Чип Нгуен. За Бэй-авеню начинался бульвар Бальбоа, главная магистраль полуострова. Поскольку полиция, без сомнения, все еще сновала с места стрельбы дальше на восток, Томми и Дел были бы слишком заметны на хорошо освещенном бульваре, где в этот час они, вероятно, были бы единственными пешеходами. Скути зарычал, и Дел сказал: ‘Это возвращается’. На мгновение Томми не понял, что она имела в виду, а потом понял слишком хорошо. Подняв дробовик, он развернулся лицом на восток. Насколько хватало глаз, набережная была пустынна, и даже ночью, под дождем, он мог видеть дальше карусели и до павильона Бальбоа у входа в Зону развлечений. ‘Он еще не знает точно, где мы находимся, - сказала она, - но он возвращается этим путем’. ‘Опять интуиция?’ - саркастически спросил он. ‘Или что там еще. И я не думаю, что мы сможем убежать от этого пешком ’. ‘Итак, нам нужно найти машину", - сказал он, все еще наблюдая за восточным концом Зоны развлечений, ожидая, что к ним мчится Самаритянин, разъяренный, без птиц. ‘Машина, нет. Это слишком опасно. Это означает выезд на бульвар, где полицейский может пройти мимо, увидеть нас и подумать, что мы подозрительные’. ‘Подозрительно? Что подозрительного в двух вооруженных до зубов людях и большой странной черной собаке на улице в три часа ночи в разгар грозы?’ ‘ Мы украдем лодку, ’ сказал Дел. Ее заявление отвлекло его внимание от променада. ‘Лодка?’ ‘Это будет весело", - сказала она. Они со Скути уже были в пути, и Томми еще раз взглянул на восток вдоль пустынной зоны развлечений, прежде чем броситься вслед за женщиной и собакой. За входным пандусом на паром располагалась компания Balboa Boat Rentals, предлагавшая туристам разнообразные парусные ялики, небольшие моторные лодки и каяки. Томми не умел ходить под парусом, не был уверен, что сможет управлять моторной лодкой, и ему не нравилось плавать на каяке по темной, залитой дождем гавани. ‘Я бы предпочел машину’. Дел и Скути пробежали мимо закрытого пункта проката и вышли на открытую набережную. Они прошли между двумя темными зданиями и направились к набережной. Томми последовал за ними через ворота и по пирсу. Хотя на нем были ботинки на резиновой подошве, пропитанные дождем доски были скользкими. Они находились в том, что казалось небольшой пристанью для яхт, где можно было арендовать место для причала, хотя некоторые доки к западу, очевидно, были частными. Вереница лодок - несколько коммерческих для вечеринок, несколько чартерных рыболовецких судов и несколько частных судов, достаточно больших, чтобы их можно было классифицировать как полноценные яхты, - бежали бок о бок под проливным дождем, тускло освещенные фонарями охраны пирса. Дел и Скути поспешили вдоль причала, обслуживающего несколько причалов, осмотрели с десяток лодок, прежде чем остановиться у изящного белого двухпалубного крейсера. ‘Это вкусно", - сказала она, когда Томми присоединился к ним. ‘Ты шутишь? Ты собираешься взять это? Это грандиозно!’ ‘Не такой уж большой. Блюуотер 563, длина пятьдесят шесть футов, ширина четыре подростковых фута’. ‘Мы не справимся с этим - как мы вообще сможем с этим справиться? - нам нужна целая команда, чтобы справиться с этим, - пробормотал Томми, желая, чтобы его голос не звучал так панически. ‘Я прекрасно с этим справлюсь", - заверила она его со своим обычным энтузиазмом. ‘Эти яхты Bluewater милые, действительно милые, почти такие же легкие, как вождение автомобиля’. ‘Я умею водить машину, но не могу управлять ни одним из этих’. ‘ Подержи это. ’ Она протянула ему "Магнум" 44-го калибра и двинулась вдоль выступа причала, к которому был привязан "Блюуотер". Следуя за ней, он сказал: ‘Дел, подожди’. Сделав короткую паузу, чтобы отвязать носовой канат от причальной скобы, она сказала: ‘Не волнуйся. Осадка этого малыша составляет менее двух футов, профиль, снижающий парусность, а кормовые секции корпуса практически плоские...’ ‘С таким же успехом ты мог бы снова говорить о похищениях инопланетянами’. ‘- два глубоких, широко расположенных кармана для пропеллеров дают ему гораздо больше рычагов поворота", - продолжила она, передавая три линя поменьше и направляясь в заднюю часть судна, где отвязала кормовой линь от другого причального кнехта, свернула его и забросила на борт. ‘У тебя отличная эффективность с этой милашкой. Двадцать одна тонна, но я сделаю пируэт’. ‘Двадцать одна тонна", - беспокоился он, следуя за ней обратно к миделю. "Куда ты планируешь это доставить - в Японию?’ ‘Нет, это каботажный крейсер. Вы бы не хотели заходить на нем слишком далеко в открытое море. В любом случае, мы просто направляемся через гавань на остров Бальбоа, где полиция не так взволнована. Там мы сможем взять машину незамеченными. ’ Когда Дел расстегнула свою лыжную куртку и сняла ее, Томми спросил: ‘Это пиратство?’ - Нет, если на борту никого нет. Обычная кража, ’ бодро заверила она его, протягивая ему свою куртку. ‘Что ты делаешь?’ Я собираюсь заняться лодкой, так что вы - наша единственная линия обороны. Карманы куртки полны запасных патронов. Они могут тебе понадобиться. Расположитесь на носовой палубе, и если эта чертова штука появится, сделайте все необходимое, чтобы она не попала на борт. Чувствуя, как по коже у него поползли мурашки, Томми оглянулся на другой конец причала, вдоль пирса и на восток, к воротам, через которые они вышли из Зоны развлечений. Самаритянина еще не было видно. ‘Уже близко", - заверила она его. Ее голоса больше не было рядом с ним, и когда он повернулся к ней, то увидел, что она уже поднялась на борт яхты через щель в перилах левого борта. Скути тоже был на борту и поднимался по ступенькам левого борта на открытую верхнюю палубу. ‘А как насчет этих линий?’ Спросил Томми, указывая на три причальных шпала, которые она не отдала. ‘Пружина вперед, затем пружина назад и линия груди. Я позабочусь о них. Ты просто займи позицию на носу’. Он засунул Desert Eagle за пояс джинсов, молясь Богу, чтобы не споткнуться, не упасть и случайно не лишиться своего мужского достоинства. Накинув куртку Дела поверх дробовика в левой руке, он ухватился за поручни правой рукой и подтянулся на борт. Когда он двинулся вперед, его посетило другое беспокойство, и он повернулся к Дэлу. ‘Эй, тебе не нужны ключи или что-нибудь еще, чтобы завести машину?’ ‘Нет’. ‘Ради бога, это не может быть похоже на подвесной мотор с натянутым шнуром’. ‘У меня есть свои способы", - заверила она его. Несмотря на глубокий мрак, он мог видеть, что ее улыбка была еще более загадочной, чем любая из тех, которыми она одаривала его раньше. Она наклонилась к нему, легко поцеловала в губы, а затем сказала: ‘Поторопись’. Он прошел вперед, на открытую носовую палубу. В передней части яхты он ступил в слегка углубленный колодец, в котором была установлена якорная лебедка. Он уронил куртку, которая никуда не делась, потому что весила около десяти фунтов со всеми патронами в карманах. Со вздохом облегчения оттого, что его не кастрировали, он осторожно вытащил пистолет из-за пояса и положил поверх куртки, где мог легко достать его, если возникнет необходимость. залитые дождем доки по-прежнему были пустынны. Фал глухо позвякивал о мачту парусника. Причальные катки скрипели и скрежетали по бетонным сваям, а застрявшие резиновые кранцы скрипели между корпусом лодки и причалом. Вода была маслянисто-черной и имела слабый солоноватый запах. В детективных романах, которые он писал, это была холодная, мутная, хранящая секреты вода, в которую злодеи иногда сбрасывали закованных в цепи жертв в бетонных ботинках. В книгах других авторов такая вода была домом для больших белых акул, гигантских кальмаров-убийц и морских змей. Он оглянулся на темные окна закрытой нижней палубы, расположенные сразу за его спиной, гадая, куда делась Дел. Небольшая верхняя палуба начиналась дальше за кормой, и когда он поднял на нее взгляд, мягкий янтарный свет появился на лобовом стекле того, что могло быть верхним постом управления. Затем он мельком увидел Дэл, когда она скользнула за руль и посмотрела на приборы. Когда Томми снова проверил доки, на них ничего не двигалось, хотя он бы не удивился, увидев полицейских, охранников порта, береговой охраны, агентов ФБР и так много других сотрудников того или иного правоохранительного ведомства, что самаритянин, если бы он появился, не смог бы проложить себе дорогу через толпу. Сегодня вечером он, вероятно, нарушил больше законов, чем за все предыдущие тридцать лет, вместе взятые. Два дизельных двигателя "Блюуотер" пыхтели, кашляли, а затем с сильным рокотом включились. Передняя палуба завибрировала под ботинками Томми. Он снова посмотрел в сторону штурвала на верхней палубе и увидел рядом с Делом голову Скути с навостренными ушами. Лабрадор, по-видимому, стоял, положив передние лапы на приборную доску, а Дел гладил его по большой голове, как бы говоря: "Хороший пес". По какой-то причине, которую он не мог понять, Томми это напомнило о стае птиц. Он также перенесся во внутренний двор дома Дела, когда они вошли с улицы в сопровождении преследующего их самаритянина, и ранее запертая входная дверь, казалось, открылась прежде, чем она смогла до нее добраться. Внезапно он почувствовал, что снова балансирует на грани сатори, но затем этот момент прошел, не принеся ему просветления. На этот раз, когда он обратил свое внимание на доки, он увидел, как существо, похожее на самаритянина, пронеслось через ворота у дамбы, не более чем в двухстах футах от него, плащ развевался за ним, как плащ-накидка, птицы больше не ослепляли его, глаза были устремлены на добычу. ‘Вперед, вперед!’ Томми подгонял Дэла, когда яхта начала отходить назад от своего слипа. Демон спустился к причалу и помчался на запад вдоль основания дамбы, минуя все лодки, которые отвергла Дел. Стоя в якорном колодце, Томми держал "Моссберг" обеими руками, надеясь, что существо никогда не подойдет достаточно близко, чтобы потребовалось воспользоваться дробовиком. Яхта была на полпути от причала и с каждой секундой двигалась все быстрее. Томми услышал глухой стук собственного сердца, а затем он услышал еще более громкий стук: глухой гул шагов демона по доскам причала. Яхта прошла три четверти пути от причала, и волны черной воды накатывались на то место, где она только что стояла, ударяя о причал. Скользя по мокрым доскам, толстяк, который-не-был-толстяком, достиг верхней части пролива и рванулся на палец левого борта, отчаянно пытаясь поймать их, прежде чем они полностью развернутся и войдут в канал. Зверь был достаточно близко, чтобы Томми мог разглядеть его сияющие зеленые глаза на бледном лице самаритянина, такие же невероятные и пугающие в облике толстяка, как и у тряпичной куклы. "Блууотер" развернулся на всем пути от слипа, сильно вспенивая воду, теперь украшенную гирляндами фосфоресцирующей пены. Демон подбежал к концу пальца прохода по левому борту как раз в тот момент, когда яхта отчалила. Он не остановился, а перепрыгнул шестифутовый промежуток между концом причала и лодкой, врезался в кафедру всего в трех футах перед Томми и вцепился в перила обеими руками. Когда существо попыталось перелезть через перила и подняться на борт, Томми выпустил пулю из дробовика в упор ему в лицо, вздрогнув от рева и струи пламени, вырвавшейся из дула "Моссберга". В перламутровом свете ходовых огней он увидел, как лицо толстяка исчезло во взрывной волне, и его затошнило от отвращения к ужасному зрелищу. Но самаритянин не отпускал перила кафедры. Он должен был оторваться от полученного мощного удара, но "безжалостное чудовище" все еще висело на носу и продолжало пытаться втащить себя на носовую палубу. Из сырой, сочащейся массы разорванной плоти, оставленной выстрелом из дробовика, чудесным образом появилось блестящее белое лицо толстяка, совершенно неповрежденное, и зеленые змеиные глаза открылись, сияющие и свирепые. Толстогубый рот широко раскрылся, на мгновение беззвучно разинув рот, а затем самаритянин закричал на Томми. пронзительный голос даже отдаленно не походил на человеческий, скорее на электронный визг, чем на звук животного. Вернувшись к вере своей юности, умоляя Святую Деву, Матерь Божью, спасти его, Томми загнал еще один патрон в казенник, выстрелил, снова включил помпу и выпустил третий патрон, оба с расстояния всего в три фута. Руки на перилах больше не были человеческими. Они превратились в хитиновые клешни с зазубренными краями и были сжаты так сильно, что казалось, что трубка из нержавеющей стали действительно сгибается в хватке существа. Томми прицелился, выстрелил, прицелился, нажал на спусковой крючок, прокачал, нажал на спусковой крючок, а потом понял, что стреляет всухую. Магазин "Моссберга" был пуст. Снова взвизгнув, зверь подтянулся повыше на перилах кафедры, когда нос яхты развернулся задним ходом влево и отошел от причала. Томми уронил разряженный дробовик, схватил "Дезерт Игл", поскользнулся и упал навзничь. Он приземлился на носовую палубу, не снимая ног с якорного колодца. На пистолете были капли дождя. Его руки были мокрыми и дрожали. Но он не выронил оружие, когда приземлился. Перелезая через перила и торжествующе вопя, Самаритянин со змеиными глазами навис над Томми. Круглое, лунно-бледное лицо раскололось от подбородка до линии роста волос, как будто это был вовсе не череп, а натянутая сосисочная кожура, и половинки раздвоенного лица отделились друг от друга, с безумными зелеными глазами, выпученными по обе стороны, а из внезапной раны выросла непристойная масса извивающихся, сегментированных, глянцево-черных щупалец, тонких, как плети, примерно двух футов длиной, и возбужденных, как придатки кальмара в неистовом голодании. У основания извивающихся щупалец было влажное всасывающее отверстие, полное лязгающих зубов. Два, четыре, пять, семь раз Томми выстрелил из "Магнума" 44-го калибра. Пистолет дернулся в его руках, и отдача пронзила его с такой силой, что задрожал позвоночник. На таком близком расстоянии ему не нужно было быть таким первоклассным стрелком, каким был Дел, и каждый выстрел, казалось, попадал точно в цель. Существо содрогнулось от ударов и отлетело назад, перевалившись через ограждение кафедры. Клешни замахали руками, вцепились, и одна из них крепко сомкнулась на стальной трубе. Затем восьмой и девятый выстрелы достигли своей цели, и одновременно секция перил подалась с лязгом, похожим на удар гонга, и чудовище рухнуло назад в гавань. Томми вскарабкался на поврежденные перила, поскользнулся, чуть не провалился в щель, крепко ухватился одной рукой за прочно закрепленную секцию и стал искать в черной воде какие-нибудь признаки существа. Оно исчезло. Он не верил, что оно действительно исчезло. Он с тревогой осматривал воду, ожидая, когда самаритянин всплывет на поверхность. Теперь яхта двигалась вперед, на восток вдоль канала, мимо других лодок на причалах и маленькой пристани. В гавани действовало ограничение скорости, но Дел ему не подчинялась. Двигаясь на корму вдоль короткой носовой палубы, держась за поручни правого борта, Томми осматривал воду с той стороны, но вскоре район, где исчезло существо, остался далеко позади и быстро удалялся. Кризис не закончился. Угроза не исчезла. Он не собирался совершать ошибку, делая еще одну передышку. Он не был в безопасности до рассвета. Если тогда. Он вернулся к кафедре, чтобы забрать дробовик и лыжную куртку, полную патронов. Его руки тряслись так сильно, что он дважды ронял "Моссберг". Яхта двигалась достаточно быстро, чтобы создать собственный ветер в безветренную ночь. Хотя струйки дождя по-прежнему падали ровно, как нити занавеса из стеклянных бусин, скорость, с которой лодка неслась вперед, создавала впечатление, что капли яростный шторм швыряет в Томми. Захватив оба пистолета и лыжную куртку, он отступил по узкому проходу по левому борту и поспешно поднялся по крутой лестнице на верхнюю палубу. В кормовой части верхней палубы под открытым небом имелся встроенный стол для обедов на свежем воздухе и огромная приподнятая площадка для принятия солнечных ванн по всей корме. По правому борту закрытая лестница вела на нижнюю палубу. Скути стоял на площадке для принятия солнечных ванн, глядя вниз на пенистый след, тянувшийся за кормой. Он был так же сосредоточен на бурлящей воде, как на дразнящемся коте, и даже не взглянул на Томми. Верхний рулевой пост на верхней палубе имел жесткую крышу и лобовое стекло, но задняя его часть должна была быть открыта в хорошую крейсерскую погоду. В настоящее время сшитый на заказ виниловый кожух крепился к несущей задней части хардтопа, образуя своего рода защищенную от непогоды кабину, но Дэл расстегнул центральное вентиляционное отверстие, чтобы получить доступ к колесу. Томми протиснулся сквозь незакрепленные створки в тусклый свет, исходивший только от панели управления. Дел сидел в кресле капитана. Она отвела взгляд от залитого дождем лобового стекла. ‘Хорошая работа’. ‘Я не знаю", - озабоченно сказал он, кладя пистолеты на консоль позади нее. Он начал расстегивать карманы лыжной куртки. ‘Это все еще где-то там’. ‘Но сейчас мы обгоняем его, в движении и в безопасности’. ‘Да, может быть", - сказал он, добавляя девять патронов в магазин "Дезерт Игл", пополняя его на тринадцать патронов так быстро, как только могли справиться с патронами его дрожащие руки. ‘Сколько времени нужно, чтобы пересечь гавань?’ Резко и умело повернув "Блууотер" влево, она сказала: ‘Мы начинаем пробег прямо сейчас. Едем так быстро, что мне придется немного сбросить газ, но все равно это займет минуты две. ’ В разных точках центра широкой гавани группы лодок покачивались на постоянных причалах, серые силуэты во мраке, которые эффективно разделяли водное пространство на каналы. Но, насколько можно было разглядеть из-за дождя, их судно было единственным, кто в настоящее время прокладывал путь. Дел сказал: ‘Проблема в том, что, когда мы доберемся до острова Бальбоа, мне нужно будет найти свободный слип, подходящий причал, к которому можно пришвартоваться, а это может занять некоторое время. Слава Богу, сейчас прилив, а у этой малютки такая низкая осадка, потому что мы можем проскользнуть практически куда угодно. ’ Перезаряжая "Моссберг", он спросил: "Как ты запустил двигатели без ключей?’ ‘Подключил присоску по горячим следам’. ‘Я так не думаю’. ‘Нашел ключ’. ‘Чушь собачья’. ‘Что ж, - беззаботно сказала она, - это твой выбор’. Снаружи, на открытой верхней палубе, Скути начал яростно лаять. Желудок Томми нервно затрепетал, а сердце наполнилось ужасом. ‘Господи, ну вот, мы уже начинаем’. Вооруженный дробовиком и пистолетом, он протиснулся сквозь виниловые откидные створки в ночь и дождь. Скути все еще бдительно стоял на площадке для принятия солнечных ванн, глядя вниз на бурлящую волну. Полуостров Бальбоа быстро удалялся. Томми быстро прошел мимо обеденного стола и обитой тканью скамейки в виде подковы, окружавшей его, к платформе, на которой стояла собака. По внешнему краю площадки для принятия солнечных ванн не было перил, только низкая стенка, и Томми не хотел рисковать, стоя на ней и, возможно, переваливаясь через корму. Он, извиваясь, прополз вперед на животе по мокрой брезентовой подстилке рядом с лабрадором и уставился вниз, на бурный след. В темноте он не смог разглядеть ничего необычного. Собака залаяла еще яростнее, чем когда-либо. ‘В чем дело, парень?’ Скути взглянул на него и заскулил. Он мог видеть кильватерный след, но не корму лодки, которая была утоплена под верхней палубой. наклонившись вперед, вытянув верхнюю часть тела над низкой стенкой солнечной палубы, Томми, прищурившись, посмотрел вниз и обратно на нижнюю часть яхты. Под Томми, за закрытой первой палубой, находилась кормовая палуба типа заднего крыльца. Над ней нависала площадка для принятия солнечных ванн, на которой он лежал, и поэтому она была в значительной степени скрыта. Толстяк без плаща выбирался из гавани и перебирался через перила кормовой палубы. Он исчез под навесом, прежде чем Томми успел выстрелить в него. Собака вскарабкалась к закрытому люку в верхней части лестницы сразу по правому борту платформы для принятия солнечных ванн. Присоединившись к Лабрадору, Томми опустил пистолет. Держа "Моссберг" в одной руке, он открыл люк. Маленький огонек загорелся у подножия ступенек из литого стекловолокна, показывая, что самаритянин уже карабкается наверх. Его змеиные глаза вспыхнули, и он завизжал на Томми. Схватив дробовик обеими руками, Томми разрядил в зверя весь магазин. Он ухватился за перила и цепко держался, но последние два взрыва вырвали его и швырнули к подножию лестницы. Тварь выкатилась из лестничного колодца снова на кормовую палубу и скрылась из виду. неукротимое существо было бы оглушено, как и раньше. Однако, судя по опыту, оно не надолго вышло бы из строя. На ступеньках даже не было крови. Казалось, что он поглощает картечь и пули, не нанося никаких серьезных ран. Бросив дробовик, Томми достал пистолет 44-го калибра. Тринадцать патронов. Этого могло бы хватить, чтобы сбросить зверя с лестницы еще дважды, но тогда не было бы времени перезаряжать. Дел появилась рядом с ним, выглядя изможденной и более обеспокоенной, чем раньше. ‘Отдай мне пистолет", - настойчиво сказала она. ‘Кто за рулем?’ ‘Я заблокировал штурвал. Отдай мне пистолет и иди вперед, вниз по левому трапу на носовую палубу’. ‘Что ты собираешься делать?’ - спросил он, не желая оставлять ее здесь, даже если бы у нее был "Дезерт Игл". - Я разведу огонь, ’ сказала она. ‘Что?’ ‘Ты сказал, что огонь отвлек его’. Он вспомнил восхищенных мини-родственников на пылающем "Корвете", потерявших все ощущения, кроме танцующих языков пламени. ‘Как ты собираешься разжечь огонь?’ ‘Доверься мне’. ‘Но...’ Внизу выздоровевшая самаритянка взвизгнула и рухнула на дно лестничного пролета. ‘Отдай мне этот чертов пистолет!’ - прорычала она и практически вырвала его из рук Томми. "Дезерт Игл" дернулся в ее руках - один, два, три, четыре раза, - и рев эхом отозвался в ответ с лестничной клетки, как пушечный залп. Визжа, плюясь, шипя, существо снова рухнуло на кормовую палубу. Обращаясь к Томми, Дел крикнул: ‘Вперед, черт возьми, вперед!’ Он, спотыкаясь, прошел по открытой верхней палубе к левому трапу дальше по носу, рядом со штурманским постом. За его спиной раздались новые выстрелы. На этот раз зверь вернулся к ней быстрее, чем раньше. Держась за перила, он спустился по открытой лестнице левого борта, по которой поднимался ранее. Внизу узкий огражденный перилами проход вел на нос, но не вел обратно на корму, так что не было простого пути, по которому самаритянин мог пробраться к нему прямо с кормовой палубы - если только он не ворвался на закрытую нижнюю палубу, неистовствовал в каютах и не набросился на него через окно. Наверху и за кормой снова раздались выстрелы, и резкий звук разнесся по черной воде, так что казалось, будто Ньюпорт вступил в войну с соседней Корона-дель-Мар. Томми добрался до носовой палубы, где всего несколько минут назад он выступил против самаритянина, когда тот впервые попытался проникнуть на борт судна. Впереди, ночью, замаячил остров Бальбоа. ‘Срань господня", - сказал Томми, в ужасе от того, что должно было произойти. Они приближались к острову Бальбоа на значительной скорости, по такой прямой и верной траектории, как будто их направляли лазерным лучом. С заблокированным рулем и включенными дросселями они проедут между двумя большими частными доками и протаранят морскую стену, которая окружает остров. Он повернулся, намереваясь вернуться к штурвалу и заставить Дела изменить курс, но остановился в изумлении, увидев, что кормовая часть яхты уже охвачена пламенем. Оранжевые и синие языки пламени взметнулись в ночь. Переливаясь отблесками огня, падающий дождь был похож на россыпь тлеющих углей из небесного пламени. Скути прошел по проходу по левому борту на носовую палубу. Дел был прямо за лабрадором. ‘Эта чертова штука на лестнице, сгорает в экстазе, как ты и сказал. Жутко, как в аду’. ‘Как тебе удалось так быстро все поджечь?’ Томми требовал ответа, вполголоса, чтобы его услышали сквозь барабанный бой дождя и рев двигателей. ‘ Дизельное топливо, ’ сказала она, тоже повысив голос. ‘Где ты взял дизельное топливо?’ ‘На борту шестьсот галлонов’. ‘Но где-то в баках’. ‘Больше нет’. ‘И дизельное топливо горит не так сильно’. ‘Поэтому я использовал бензин’. ‘А?’ ‘Или напалм’. ‘Ты снова лжешь мне!’ - кипятился он. ‘Ты делаешь это необходимым’. ‘Я ненавижу это дерьмо’. ‘ Сядь на палубу, ’ велела она. ‘Это так безумно!’ ‘Сядь и ухватись за перила’. ‘Ты какая-то сумасшедшая амазонская ведьма гонзо или что-то в этом роде’. ‘Как скажешь. Просто приготовься, потому что мы разобьемся, а ты же не хочешь, чтобы тебя выбросило за борт’. Томми посмотрел в сторону острова Бальбоа, который был четко очерчен уличными фонарями вдоль дамбы и темными очертаниями домов за ней. ‘Боже милостивый’. ‘Как только мы сядем на мель, - сказала она, - вставай, сходи с лодки и следуй за мной". Она прошла к правому борту носовой палубы, села, вытянув ноги перед собой, и ухватилась правой рукой за поручни. Скути забрался к ней на колени, и она обняла его левой рукой. Следуя примеру Дела, Томми сел на палубу лицом вперед. У него не было собаки, которую можно было бы обнять, поэтому он обеими руками вцепился в поручень по левому борту. Изящная и стремительная яхта неслась сквозь дождливую тьму навстречу судьбе. Если бы дэл поджег топливные баки, двигатели бы не работали. Не так ли? Не думай, просто держись. Возможно, огонь возник из того же места, что и бурлящая стая птиц. Что было - где? Просто держись. Он ожидал, что лодка взорвется под ним. Он ожидал, что пылающая самаритянка стряхнет с себя свой восторг и, все еще пылая, прыгнет на него. Он закрыл глаза. Просто держись. Если бы он просто пошел домой к своей матери поесть кукурузного тай-кама и жареных овощей с соусом Нуок Мам, его, возможно, не было бы дома, когда раздался звонок в дверь, возможно, он никогда бы не нашел куклу, возможно, сейчас он был бы в постели, мирно спал и видел сны о Стране Блаженства на вершине легендарной горы Пхи-Лай, где все были бессмертны, прекрасны и безумно счастливы двадцать четыре часа в сутки, где все жили в совершенной гармонии и никогда никому не сказали ни единого дурного слова и никогда не страдали от кризиса идентичности. Но, нееет, этого ему было недостаточно. Нееет, ему пришлось оскорбить свою мать и заявить о своей независимости, отправившись вместо этого в закусочную за чизбургерами, чизбургерами и картошкой фри, чизбургерами и картошкой фри, луковыми кольцами и шоколадным молочным коктейлем, мистер Большая шишка с собственным телефоном в машине и своим новым Corvette, заинтригованный блондинкой-официанткой, флиртующий с ней, в то время как мир был полон красивых, умных и очаровательных вьетнамских девушек - которые, возможно, были самыми милыми женщинами в мире, - которые никогда тебе не звонили ‘ мальчик с тофу: "никогда не заводил машины с электроприводом, не подумайте, что они были похищены инопланетянами, не угрожали прострелить вам голову, когда вы хотели посмотреть на их картины, никогда не крали яхты и не поджигали их, великолепные вьетнамские женщины, которые никогда не говорили загадками, никогда не говорили таких вещей, как "реальность такова, какой вы ее себе представляете", не имели никакого опыта обращения с метательными ножами, их отцы не учили их пользоваться взрывчаткой, не носили пули, убивающие отцов, в качестве подвесок на ожерельях, не бегали с большими черными умными собаками из ада с пукающими резиновыми хот-догами. Он не мог пойти домой и есть кукурузу, ему пришлось писать дурацкие детективные романы вместо того, чтобы стать врачом или пекарем, и теперь в качестве расплаты за свой эгоизм, высокомерие и упрямую решимость стать тем, кем он никогда не сможет стать, он собирался умереть. Просто держись. Он собирался умереть. Просто держись. Вот и наступил долгий сон, долгое прощание. Подождите. Он открыл глаза. Не следовало этого делать. Остров Бальбоа, где ни одно строение не было выше трех этажей, где половину домов составляли бунгало и коттеджи, казался таким же большим, как возвышающийся Манхэттен. яростно вращая винтами, пятидесятишестифутовая, весело сверкающая яхта Bluewater вошла на остров во время экстремально высокого прилива, опустившись менее чем на два фута, практически скользя, как катер для гонок на сигаретах, ради Бога, несмотря на свои размеры, прошла между двумя доками (один из которых уже был украшен к Рождеству) и ударилась о массивную железобетонную дамбу с колоссальным треском, который заставил Томми вскрикнуть от страха и который разбудил бы мертвого, если бы, возможно, кто-нибудь из них не пострадал. этой ночью островитяне погибли во сне. У ватерлинии корпус, хотя и такой же прочный, как и все остальные, был смят и разорван в носовой части. Удар резко замедлил ход яхты, но дизельные двигатели были такими мощными, а винты обеспечивали такую огромную тягу, что судно рванулось вперед, стремясь взобраться на дамбу, перевалив через ее вершину, накренившись на носу, вверх, над широкой общественной набережной, опоясывающей остров, вверх, как будто оно могло вырваться из гавани и проплыть мимо фасада одного из больших домов, выстроившихся вдоль береговой линии острова. Затем, наконец, он, содрогнувшись, остановился, надежно закрепленный на дамбе и сильно отягощенный тоннами морской воды, хлынувшей через разбитый корпус в нижние трюмы. Томми отлетел от палубы и ударился боком о низкий подоконник по левому борту, но он крепко держался за поручни, хотя в какой-то момент ему показалось, что его левая рука будет вывихнута в плечевом суставе. Однако он выбрался из-под обломков без серьезных травм, и когда яхта полностью успокоилась, он отпустил поручни, поднялся на корточки и боком пополз по носу к Дэлу. К тому времени, как он добрался до нее, она была уже на ногах. ‘Давай убираться отсюда к черту’. Корма яхты горела ярче, чем когда-либо. Огонь распространялся вперед, и за окнами кают нижней палубы виднелись языки пламени. Жуткий и леденящий душу вой раздался из глубины потрескивающего пламени. Это мог быть выброс пара или пение гидравлической жидкости по пробитому стальному трубопроводу - или мурлыканье восхищенного демона. Носовая палуба была наклонена на три или четыре градуса, потому что лодка стояла на дамбе. Они поднялись на холм к кафедре, которая выступала из воды и была подвешена над пустынной пешеходной набережной. По всей недавно погрузившейся в сон набережной в близко расположенных домах начали мигать огни. Скути помедлил у проема в ограждении кафедры, но лишь на мгновение, затем спрыгнул на бетонную площадку на островной стороне дамбы. Дел и Томми последовали за ним. От кафедры до тротуара было около десяти футов перепада. Пес помчался на запад по набережной, как будто знал, куда идет. Дел последовал за Лабрадором, а Томми последовал за Делом. Он оглянулся один раз и, несмотря на все возмутительные происшествия этой ночи, которые должны были приучить его к зрелищу, его охватил благоговейный трепет при виде огромной лодки, балансирующей на дамбе, нависающей над общественным тротуаром, словно это был Ковчег, выброшенный на берег после Великого потопа. Когда в окнах верхнего этажа начали появляться встревоженные лица, но еще до того, как распахнулись парадные двери, до того, как в ночи раздались испуганные голоса, Томми, Дел и собака нашли ближайшую улицу, ведущую прочь от здания. Они направились к центру острова. Хотя Томми время от времени оглядывался через плечо, ожидая увидеть толстяка со змеиными глазами или чего похуже, ни одно существо, окутанное огнем, не преследовало их. СЕМЬ Сотни домов теснились на небольших участках на острове Бальбоа, и из-за нехватки места в гаражах обе стороны узких улочек были заставлены припаркованными автомобилями местных жителей и гостей города. Покупая комплект колес для кражи, Дел столкнулась с огромным разнообразием вариантов. Однако вместо того, чтобы остановиться на "Бьюике" или "Тойоте", ее привлекла пожарно-красная Ferrari Testerosa. Они стояли под маскирующими ветвями старого подокарпуса, пока она любовалась спортивной машиной. ‘Почему не тот Гео?’ Спросил Томми, указывая на автомобиль, припаркованный перед Ferrari. ‘ С географией все в порядке, но это не круто. "Феррари" - это круто.’ ‘ Это стоит столько же, сколько дом, ’ возразил Томми. ‘ Мы на это не купимся. ‘Я остро осознаю, что мы делаем’. ‘ Мы просто позаимствовали его. ‘ Мы его крадем, ’ поправил он. ‘ Нет. Плохие парни крадут вещи. Мы не плохие парни. Мы хорошие парни. Следовательно, мы не можем его украсть.’ ‘На самом деле, это защита, которая могла бы сработать с калифорнийскими присяжными", - кисло сказал он. ‘Ты посторожи, пока я посмотрю, не заперта ли она’. ‘Почему бы не уничтожить машину подешевле?’ - возразил он. - А кто сказал что-нибудь о его уничтожении? ‘ Ты придирчива к технике, ’ напомнил он ей. С дальнего конца острова доносились сирены пожарных машин. Над силуэтами плотно стоящих домов ночное небо на юге осветилось заревом горящей яхты. ‘Будь начеку", - повторила она. Улица была пустынна. Вместе со Скути она сошла с тротуара и смело направилась к водительскому сиденью "Феррари". Она подергала дверь, и она оказалась незапертой. ‘Сюрприз, сюрприз", - пробормотал Томми. Скути вошел в машину впереди нее. Ferrari тронулась с места, как только Дел уселась за руль и захлопнула водительскую дверь. Двигатель работал достаточно мощно, чтобы гарантировать, что машина взлетит, если Дел решит, что она хочет, чтобы она полетела. ‘Ровно две секунды. Настоящий мастер-преступник", - пробормотал себе под нос Томми, подходя к машине и открывая другую дверцу. ‘Скути готов разделить с нами пассажирское сиденье’. ‘Он милый", - сказал Томми. После того, как собака выскочила под дождь, Томми забрался в машину с низкой посадкой. Он поборол искушение закрыть дверцу, прежде чем дворняжка сможет вернуться. Скути сидел, положив свой зад на колени Томми, задние лапы на сиденье, а передние - на приборную панель. ‘Обними его", - сказала Дел, включая фары. ‘Что?’ ‘Чтобы он не вылетел через лобовое стекло, если мы внезапно остановимся". ‘Я думал, ты не собираешься разбивать машину’? ‘Никогда не знаешь, когда тебе вдруг придется остановиться’. Томми обнял лабрадора. ‘Куда мы идем?’ ‘ Мамин дом, ’ сказала Дел. ‘Как далеко это?’ ‘Максимум пятнадцать минут. Может быть, десять у этого малыша’. Скути повернул голову, встретился взглядом с Томми, лизнул Его от подбородка до лба, а затем снова повернулся к форварду. ‘Поездка будет долгой", - сказал Томми. ‘Он решил, что ты ему нравишься’. ‘Я польщен’. ‘Так и должно быть. Он не лижет кого попало’. Скути фыркнул, как бы подтверждая это утверждение. Когда Дел отъехала на "Феррари" от тротуара на улицу, она сказала: ‘Мы оставим этот ящик у мамы, и она может распорядиться, чтобы его привезли сюда. Мы позаимствуем одну из ее машин на остаток ночи.’ ‘У тебя понимающая мать’. ‘Она просто персик’. ‘Как тебе удалось так быстро завести машину?’ спросил он. ‘Ключи были в нем’. С большой собакой на коленях Томми не мог видеть большую часть улицы перед ними, но он определенно мог видеть замок зажигания, в который не был вставлен ключ. ‘Где они сейчас?’ - спросил он. ‘Где что?’ ‘ Ключи? - спросил я. ‘Какие ключи?’ ‘Те, с которыми ты завел машину’. ‘Я подключила его по сети", - сказала она, ухмыляясь. ‘Это началось, когда ты закрывал свою дверь’. ‘Я могу перегревать провода одной рукой’. ‘Ровно через две секунды?’ ‘Круто, да?’ Она повернула налево, на разделенную улицу, которая вела к Марин-авеню, главной улице острова. ‘Мы так промокли, что портим обивку’, - беспокоился он. ‘Я вышлю владельцу чек’. ‘Я серьезно. Это дорогая обивка’. ‘Я тоже серьезно. Я вышлю ему чек. Ты такой приятный человек, Томми. Такой прямой стрелок. Мне это в тебе нравится’. замигали аварийные маячки, полицейская машина впереди вывернула из-за угла и проехала мимо них, без сомнения направляясь к горящей лодке. ‘Как ты думаешь, сколько это стоит?’ Спросил Томми. ‘Тысячи баксов должно хватить, чтобы покрыть это’. ‘За целую яхту?’ ‘Я думал, ты имеешь в виду повреждение обивки. "Блууотер" стоил около семисот пятидесяти тысяч". ‘Эти бедные люди’. ‘Какие люди?’ ‘Бедные люди, чью лодку ты разгромил. Им ты тоже собираешься выписать чек?’ ‘Не обязательно. Это моя лодка’. Он уставился на нее, разинув рот. С тех пор как столкнулся с Деливеранс Пейн, выражение "разинув рот" стало его самым распространенным выражением. Остановившись на перекрестке Марин-авеню, она улыбнулась ему и сказала: ‘Он принадлежит ей только с июля’. Ему удалось разжать челюсть, чтобы спросить: ‘Если это ваша лодка, почему она не была пришвартована у вашего дома?’ ‘Он такой большой, что загораживает мне обзор. Поэтому я арендую этот слип там, где он был привязан’. Скути несколько раз постучал лапой по приборной панели, как бы выражая свое нетерпение поскорее тронуться в путь. Томми сказал: "Значит, ты взорвал свою собственную лодку’. Поворачивая налево на Марин-авеню, которая была коммерческим центром острова, Дел сказал: ‘Я ее не взрывал. У тебя склонность к преувеличениям, Томми. Надеюсь, твои детективные романы не полны гипербол. ’ ‘Ладно, ты подожгла это’. ‘Большая разница, я думаю. Взорвать, поджечь - вот большая разница’. ‘При таких темпах даже твоего наследства надолго не хватит’. ‘О, ты такой болван, Томми. Знаешь, я не каждый день поджигаю яхты’. ‘Интересно’. ‘Кроме того, у меня никогда не будет проблем с деньгами". ‘Ты тоже фальшивомонетчик?’ ‘Нет, глупышка. Папа научил меня играть в покер, и я играю даже лучше, чем он’. ‘Ты жульничаешь?’ ‘Никогда! Карты священны’. ‘Я рад слышать, что ты считаешь что-то священным’. ‘Я думаю, что многие вещи священны", - сказала она. ‘Нравится правда?’ С застенчивым видом она ответила: ‘Иногда’. Они добирались до конца Марин-авеню. Мост через обратный канал на материк находился менее чем в квартале впереди. Он сказал: ‘Правда - как ты завел эту машину?’ ‘Разве я не говорил? Ключи были в замке зажигания’. ‘Это одна из вещей, которые ты сказал. Как ты устроил пожар на лодке?’ ‘Это был не я. Это была корова миссис О'Лири, которая опрокинула фонарь’. Скути издал странный пыхтящий звук. Томми мог бы поклясться, что это был собачий смех. Еще один полицейский крейсер появился на арочном мосту впереди них, въезжая на остров с материковой части. ‘Правда - откуда взялись птицы?’ Спросил Томми. ‘Ну, это вечная загадка, не так ли: что появилось раньше, курица или яйцо?’ Встречная патрульная машина остановилась у подножия моста и посветила на них фарами. ‘Думает, что мы можем быть плохими парнями", - сказал Дел. ‘О, нет’. ‘Расслабься’. Дел остановилась рядом с патрульной машиной. Томми сказал: "Не превращай его в кошку, или ворону, или еще во что-нибудь". ‘Я думал - гусь’. Электрическое стекло с урчанием опустилось. Полицейский уже опустил стекло. Его голос звучал удивленно, когда он сказал: ‘Дэл?’ ‘Привет, Марти!’ ‘Я не знал, что это ты", - сказал полицейский, улыбаясь ей из-за руля своей патрульной машины. ‘Новая машина?’ ‘Тебе нравится?’ ‘Настоящая красавица. Твоя или твоей мамы?’ ‘Ты же знаешь маму’. ‘Не нарушай никаких ограничений скорости’. ‘Если я это сделаю, ты лично отшлепаешь меня?’ Марти, коп, рассмеялся. ‘Я был бы рад’. ‘Что за шум?’ Невинно спросил Дел. ‘Ты не поверишь. Какой-то дурак на большой скорости врезал чертову лодку в дамбу’. ‘Должно быть, на борту была отличная вечеринка. Почему меня никогда не приглашают на отличные вечеринки?’ Очевидно, не заинтересованный Томми, Марти сказал: ‘Привет, Скути’. Вытянув свою массивную голову, чтобы посмотреть мимо Дела в боковое окно, лабрадор ухмыльнулся, высунув язык. Марти сказал Дэлу: "Скажи своей маме, что мы будем ждать ее в той машине’. ‘Возможно, ты ее и не увидишь, - сказал Дел, - но ты точно услышишь звуковой удар’. Смеясь, Марти уехал, а Дел продолжил движение по мосту, через запасной канал, к материковой части. Томми сказал: "Что произойдет, когда он обнаружит, что яхта на волнорезе твоя?’ ‘Он не узнает. Он не на мое имя. Он зарегистрирован на нашу оффшорную корпорацию’. ‘оффшорная корпорация? Как далеко отсюда? Марс?’ ‘Большой Кайман, в Карибском море’. ‘Что произойдет, когда об угоне этой машины сообщат?’ ‘Этого не будет. Мама прикажет вернуть ее, пока ее не хватились’. ‘Пахнет скути’. ‘Это всего лишь его мокрое пальто’. ‘Лучше бы так и было", - сказал Томми. ‘Правда - это была просто случайность, что ты проезжал мимо той пустой стоянки, когда я откатил "Корвет", или ты знал, что я там буду?’ ‘Конечно, я не знал. Однако, как я уже сказал, мы явно предназначены друг другу судьбой’. ‘Боже, ты приводишь в бешенство!’ Сказал Томми. ‘Ты же не это имел в виду’. ‘Да, хочу’. ‘Бедный сбитый с толку Томми’. ‘Приводит в бешенство’. На самом деле, ты хотел сказать "интересный". ‘Приводящий в бешенство’. ‘Интересно. На самом деле, ты очарована мной’. Он вздохнул. ‘А ты нет?’ - поддразнила она. ‘Очарован’. Он снова вздохнул. Разве нет? ’ настаивала она. ‘Да’. ‘Ты такой милый’, - сказала она. ‘Такой милый мужчина’. ‘Хочешь, я пристрелю тебя?’ ‘Пока нет. Подожди, пока я умру’. ‘Это будет нелегко’. Мать Дэя жила в частном охраняемом поселке на холме с видом на ньюпорт-Бич. караульное помещение было отделано пестрой штукатуркой пастельных тонов, с деревянными панелями из литого камня и монетами из литого камня по углам, и стояло под несколькими огромными, театрально подсвеченными фониксовыми пальмами. Поскольку на ветровом щитке Ferrari не было наклейки "местный житель", молодому охраннику пришлось открыть дверь сторожки и высунуться наружу, чтобы спросить, к кому пришел Дэл. Когда он впервые появился, у него было вялое лицо и сонные глаза, но в тот момент, когда он увидел ее, его лицо напряглось, а глаза заблестели. ‘Мисс Пейн!’ ‘Привет, Микки’. ‘Новая машина?’ Она сказала: ‘Возможно. Мы проводим тест-драйв’. Охранник вышел из сторожки под дождь и наклонился к открытому окну Дел, чтобы быть на одном уровне с ней. ‘Настоящая машина’. ‘Моя мама могла бы отправить его на луну’. ‘Если бы у нее было это, - сказал охранник, - обществу пришлось бы установить лежачих полицейских размером с мусорные баки, чтобы замедлить ее движение’. - Как поживает Эмми? Хотя на Микки не было плаща, он, казалось, не обращал внимания на ливень, как будто Дэл настолько полностью завладел его сознанием, что у него просто не было способности замечать ненастную погоду - или что-либо еще, если уж на то пошло. Томми точно знал, что чувствовал бедняга. ‘Эмми великолепна", - сказал Микки. ‘Она в полной ремиссии’. ‘Это замечательно, Микки’. ‘Врачи не могут в это поверить’. ‘Я же говорил тебе не терять надежды, не так ли?’ ‘Если анализы будут такими же чистыми, как сейчас, они, вероятно, выпишут ее из больницы примерно через три дня. Я просто молюсь Богу, чтобы ей никогда… никогда не пришлось… возвращаться ’. ‘С ней все будет в порядке, Микки’. ‘Это так мило с твоей стороны навестить ее таким образом’. ‘О, я обожаю ее, Микки. Она настоящий ангел. Это совсем не проблема’. ‘Она высокого мнения о вас, мисс Пейн. Ей очень понравился сборник рассказов, который вы ей принесли". Глядя мимо Дела, он сказал: ‘Привет, Скути’. Лабрадор фыркнул. Дел сказал: ‘Микки, это мой друг, Томми Тофу’. Микки сказал: ‘Рад познакомиться с вами, мистер Тофу’. Переводя взгляд с Дела на собаку, Томми сказал: ‘Аналогично. Ты промокнешь, Микки’. ‘Правда?’ ‘Да, это ты", - сказала Дел. ‘Тебе лучше вернуться в дом, дорогая. Скажи Эмми, что я увижусь с ней послезавтра. И после того, как она немного выпишется из больницы и наберет вес, возможно, она сможет приехать в мою студию на полуострове и позировать мне. Я бы хотел написать ее портрет. ’ ‘О, ей бы это понравилось, мисс Пейн. Когда ее портрет будет готов, она почувствует себя принцессой’. Мокрый Микки вернулся в сторожку, а Дел поднял стекло машины. Перед ними откатились в сторону массивные железные ворота, украшенные позолоченными шарами, пропуская их в частное сообщество. Когда Дел вел "Феррари" через открытые ворота, Томми спросил: ‘Кто такая Эмми?’ ‘Его маленькая девочка. Восьми лет, хорошенькая, как пуговица’. ‘У нее полная ремиссия от чего?’ ‘Рак’. ‘Это тяжело - восьми лет от роду и поражен раком. ‘Теперь с ней все будет в полном порядке. Правда, она будет Скути-вутумс?’ Лабрадор наклонился, чтобы ткнуться носом ей в шею, и она хихикнула. Они ехали по извилистым улочкам, вдоль которых стояли огромные дома, окруженные глубокими и пышно озелененными участками. ‘Мне жаль, что нам приходится будить твою маму в половине четвертого утра", - сказал Томми. ‘Ты просто такой восхитительно внимательный и вежливый’, - сказала Дел, протягивая руку, чтобы ущипнуть его за щеку. ‘Но не волнуйся. Мама не спит и занята’. ‘Она любительница ночных развлечений, да?’ ‘Она работает круглосуточно. Она никогда не спит’. ‘Никогда?’ ‘Ну, не после Тонопы’, - поправил Дел. ‘Тонопа, Невада?’ ‘Вообще-то, за пределами Тонопы, рядом с Грязевым озером’. ‘Грязевое озеро? О чем ты говоришь?’ ‘Это было двадцать восемь лет назад’. ‘Двадцать восемь лет?’ ‘Примерно. Мне двадцать семь’. ‘Твоя мать не спала с тех пор, как ты родился?’ ‘Тогда ей было двадцать три’. ‘Всем нужно поспать", - сказал Томми. ‘Не все. Ты не спал всю ночь. Тебе хочется спать?’ ‘ Я был там раньше, но... ‘Вот мы и приехали", - радостно сказала она, сворачивая за угол и въезжая в тупик. В конце короткой улочки стояла пальмовая роща, а за ними каменная стена поместья, освещенная ландшафтным освещением, таким слабым, что Томми не всегда мог различить источник. В стене были вделаны высокие бронзовые ворота с двухдюймовыми квадратными штакетинами. В литой заглушке глубиной восемнадцать дюймов по верху ворот было что-то похожее на иероглифы. По сравнению с массивным порталом главные ворота общины выглядели как сооружение из фольги. Дел остановилась, опустила стекло и нажала кнопку вызова на домофоне, вмонтированном в каменный столб. Из динамика раздался торжественный мужской голос с британским акцентом. ‘Кто звонит, пожалуйста?’ ‘Это я, Маммингфорд’. ‘Доброе утро, мисс Пейн", - произнес голос по внутренней связи. Ворота тяжело отворились. ‘Маммингфорд?’ Спросил Томми. Открывая окно, Дел сказала: ‘Дворецкий’. ‘Он на дежурстве в этот час?’ ‘ Кто-то всегда на дежурстве. Вообще-то Маммингфорд предпочитает ночную смену, потому что здесь обычно интереснее, ’ объяснила Дел, проезжая через арку ворот. ‘Что это за иероглифы на воротах?’ Там написано: “Тотошка, мы больше не в Канзасе”. ‘Я серьезно’. ‘Я тоже". У мамы есть причудливая сторона". оглянувшись на ворота, когда они проходили сквозь стену, Томми спросил: ‘На каком языке это написано?’ ‘Большая куча", - сказал Дел. ‘Это что, язык?’ ‘Нет, это название дома. Смотри’. Особняк Пейнов, занимавший примерно три акра земли за стеной поместья, был, без сомнения, самым большим в округе. Это была огромная, раскинувшаяся, безумно романтическая средиземноморская вилла с глубокими лоджиями за колоннадами, арками над арками, решетчатыми панелями, усыпанными белыми цветами ночного жасмина, балконными балками, затененными решетками, стонущими под тяжестью красно-цветущей бугенвиллеи, колокольнями и куполами, таким количеством переходящих друг в друга черепичных крыш, что Томми можно было бы смотреть сверху вниз на целую итальянскую деревню, а не на отдельное строение. Сцена была так искусно и романтически освещена, что вполне могла бы стать самой безумно богато украшенной декорацией в самом маниакально экстравагантном мюзикле Эндрю Ллойда Уэббера, который когда-либо создавал исключительный британский гений бродвейского китча. Подъездная дорожка слегка спускалась к просторной, вымощенной камнем автомобильной площадке, в центре которой стоял четырехъярусный фонтан с пятнадцатью мраморными девами в тогах в натуральную величину, льющими воду из ваз. Направляясь на Ferrari вокруг удивительного памятника к входной двери, Дел сказала: ‘Мама хотела построить более современное здание, но в архитектурных рекомендациях сообщества указано Средиземноморье, а у архитектурного комитета было очень узкое определение этого слова. Она была так разочарована процессом утверждения, что спроектировала самый нелепо преувеличенный средиземноморский дом, который когда-либо видел мир, думая, что они будут потрясены и пересмотрят ее предыдущие планы, но им это понравилось. К тому времени это показалось ей хорошей шуткой, поэтому она построила это место. ’ ‘Она придумала все это в шутку?’ ‘Моя мама просто клевая. В любом случае, некоторые люди в этом районе дали имена своим домам, поэтому мама назвала это место Великой кучей’. Она припарковалась перед арочным портиком, поддерживаемым мраморными колоннами, украшенными резными виноградными лозами и гроздьями винограда. Теплый янтарный и розовый свет, казалось, сиял за каждым скошенным стеклом каждого освинцованного окна в доме. ‘У нее что, вечеринка в такое время?’ Вечеринка? Нет, нет. Ей просто нравится, чтобы место было освещено, как, по ее словам, “круизный лайнер в темном море”. ‘Почему?’ ‘Чтобы напомнить себе, что все мы - пассажиры в бесконечном и волшебном путешествии’. ‘Она действительно это сказала?’ ‘Разве это не прекрасная мысль?’ Сказал Дел. ‘Она очень похожа на твою мать’. Дорожка перед домом из известняка была выложена мозаичными узорами, созданными терракотовой и желтой керамической плиткой. Скути бежал впереди них, виляя хвостом. Богато украшенное обрамление у двери высотой двенадцать футов состояло из шестнадцати искусно вырезанных в известняке сцен, на каждой из которых был изображен монах с нимбом в разных позах, но всегда с одним и тем же блаженным выражением лица, окруженный радостной толпой улыбающихся и прыгающих животных с их собственными нимбами - собак, кошек, голубей, мышей, коз, коров, лошадей, свиней, верблюдов, цыплят, уток, енотов, сов, гусей, кроликов. ‘Святой Франциск Ассизский разговаривает с животными", - сказал Дел. ‘Это старинные резные работы неизвестного скульптора, вывезенные из итальянского монастыря пятнадцатого века, который был в основном разрушен во время Второй мировой войны’. ‘Это тот же монашеский орден, который создает все эти рисунки Элвиса на бархате?’ Улыбнувшись ему, она сказала: ‘Ты понравишься маме’. Массивная дверь из красного дерева распахнулась, когда они подошли к ней, и на пороге появился высокий седовласый мужчина в белой рубашке, черном галстуке, черном костюме и начищенных до зеркального блеска черных ботинках. Пушистое белое пляжное полотенце было аккуратно перекинуто через его левую руку, как официант может нести льняное барное полотенце, чтобы завернуть бутылку шампанского. С сильным британским акцентом он сказал: ‘Добро пожаловать в Великую кучу’. ‘Мама все еще заставляет тебя так говорить, Маммингфорд?’ ‘Мне это никогда не надоест, мисс Пейн’. ‘Маммингфорд, это мой друг, Томми Фан’. Томми был удивлен, услышав, что она правильно произносит его имя. ‘Для меня большая честь познакомиться с вами, мистер Фан", - сказал Маммингфорд, слегка кланяясь в пояс и отступая от дверного проема. ‘Спасибо", - сказал Томми, кивая в ответ на поклон и почти придавая словам четкий британский акцент. Скути вошел в дверь первым. Маммингфорд отвел собаку в сторону, опустился на одно колено и начал вытирать дворняжку и промокать лапы пляжным полотенцем. Когда Дел закрыл дверь, Томми сказал: ‘Боюсь, мы промокли не меньше Скути. Мы собираемся устроить беспорядок’. ‘Увы, это так", - сухо сказал Маммингфорд. ‘Но я вынужден терпеть мисс Пейн до такой степени, что не обязан терпеть собаку". И ее друзьям тоже нравится терпение.’ ‘Где мама?’ Спросила Дел. ‘Она ждет вас в музыкальной комнате, мисс Пейн. Я пришлю его кусочки, чтобы он присоединился к вам, как только он прилично высохнет’. Скути улыбался из-под капюшона из белого хлопка, наслаждаясь своим обтиранием. ‘Мы не можем надолго задержаться", - сказал Дел дворецкому. ‘Мы в бегах из-за кукольного монстра-змеи-крысы. Но не могли бы мы, пожалуйста, выпить кофе и принести поднос с выпечкой на завтрак?’ ‘Мигом, мисс Пейн’. ‘Ты такой милый, Маммингфорд’. ‘Это крест, который я несу", - сказал Маммингфорд. Пол большого зала, по меньшей мере, сто футов длиной, был выложен полированным черным гранитом, по которому их мокрые ботинки на резиновой подошве скрипели при каждом шаге. Белые стены были увешаны огромными холстами без рам: абстрактное искусство, полное движения и цвета, каждая деталь освещалась точно до краев холста проекционными лампами на потолке, так что казалось, что искусство светится изнутри. Потолок был обшит панелями из полос полированной стали, чередующихся с полосами из матовой стали. Двойная ниша обеспечивала непрямое освещение сверху, а дополнительное непрямое освещение лилось на уровень пола из углубления в плинтусе из черного гранита. Почувствовав изумление Томми, Дел сказала: ‘Мама построила дом снаружи, чтобы угодить общественному архитектурному комитету, но внутри он современный, как космический корабль, и средиземноморский, как Coca-Cola’. Музыкальная комната находилась на две трети пути по главному коридору, слева. Дверь, покрытая черным лаком, вела в комнату, пол в которой был выложен полированным белым известняком, украшенным изящно изогнутыми морскими окаменелостями. Потолок и стены с шумоподавлением были обиты, а затем укреплены угольно-серой тканью, как будто это была студия звукозаписи, а непрямое освещение было спрятано за перегородками. Комната была огромной, примерно сорок на шестьдесят футов. В центре лежал изготовленный на заказ ковер размером двадцать на тридцать с геометрическим рисунком в полудюжине тонко различающихся оттенков серого и золотого. В центре ковра стояли черный кожаный диван и четыре черных кожаных кресла, расставленных для беседы вокруг массивного журнального столика прямоугольной формы, облицованного паркетом из квадратов искусственной слоновой кости. Хотя сотня любителей музыки могла бы собраться в зале для фортепианного концерта, пианино предоставлено не было. Музыка - "Лунная серенада’ Гленна Миллера - звучала не из ультрасовременной развлекательной системы. Динамики объемного звучания тоже. Вместо этого он исходил от того, что казалось маленьким настольным радиоприемником в стиле ар-деко, стоявшим в центре кофейного столика из искусственной слоновой кости, в конусе света от галогенной лампы на потолке. Жестяное звучание с заметными помехами наводило на мысль, что радио фактически представляло собой кассетный или CD проигрыватель, загруженный одной из тех аутентичных радиопрограмм, которые были записаны в прямом эфире на танцевальном вечере в сороковых годах. Мать Дела сидела в одном из кресел с закрытыми глазами, улыбаясь так же блаженно, как святой Франциск на резьбе из известняка вокруг входной двери, покачивая головой из стороны в сторону в такт музыке, отбивая такт похлопыванием руками по подлокотникам кресла. Хотя ей было всего пятьдесят, она выглядела по меньшей мере на десять лет моложе: довольно эффектная женщина, не блондинка, как Дел, а с оливковой кожей, черными как смоль волосами, тонкими чертами лица и лебединой шеей. Она напомнила Томми прекрасную актрису из старого фильма "Завтрак у Тиффани"... Одри Хепберн. Когда Дел убавила громкость радио, миссис Пейн открыла глаза. Они были такими же синими, как у Дел, и даже глубже. Ее улыбка стала шире. ‘Боже мой, дорогой, ты выглядишь как дохлая крыса’. Она поднялась со стула и посмотрела на Томми. ‘И ты тоже, молодой человек’. Томми был удивлен, увидев, что миссис Пейн была одета в ао дайс - струящийся шелковый ансамбль из туники и брюк, похожий на те, что иногда носила его собственная мать. Дел сказала: ‘Образ в виде утонувшей крысы - это просто последняя новинка, очень шикарная’. ‘Тебе не следует шутить о таких вещах, дорогая. Мир и так достаточно уродлив в наши дни’. ‘Мам, я хочу представить тебе Томми Фана’. ‘Рад познакомиться с вами, миссис Пейн’. Взяв его протянутую руку обеими руками, мать Дела сказала: ‘Зови меня Джулией’. ‘Спасибо тебе, Джулия. I’m-’ ‘Или Розалин’. ‘Что, простите?’ ‘Или Вайнона’. ‘Вайнона?’ ‘Или даже Лилит. Все эти имена мне очень нравятся’. Не зная, как реагировать на ее предложение назвать четыре имени, Томми сказал: ‘На тебе красивое платье’. ‘Спасибо, дорогая. Оно прелестное, не правда ли? И такое удобное. В Гарден-гроув есть очаровательная леди, которая шьет их вручную’. ‘Я думаю, моя мать может купить у той же женщины’. Дел сказала: ‘Мам, Томми - тот самый’. Джулия Розалин Вайнона Лилит Пейн - или как там ее звали - подняла брови. ‘Неужели он?’ Абсолютно, ’ сказал Дел. Миссис Пейн отпустила руку Томми и, не обращая внимания на его мокрую одежду, обняла его, крепко прижала к себе и поцеловала в щеку. ‘Это чудесно, просто чудесно’. Томми не был уверен, что происходит. Отпустив его, миссис Пейн повернулась к дочери, и они обнялись, засмеялись, чуть ли не подпрыгивали, как пара возбужденных школьниц. ‘У нас была самая чудесная ночь", - сказала Дел. Ее мать сказала: ‘Расскажи мне, расскажи мне’. ‘Я поджег яхту и врезался на ней в дамбу острова Бальбоа’. Миссис Пейн ахнула и прижала руку к груди, словно пытаясь успокоить сердце. ‘Избавление, как волнующе! Ты должна рассказать мне все об этом’. ‘Томми покатал свой новый "Корвет"". Миссис Пейн смотрела на него широко раскрытыми глазами, явно обрадованная, с чем-то, что можно было бы назвать восхищением. ‘Прокатил новый "Корвет"?" ‘Я этого и не планировал", - заверил он ее. ‘Сколько раз ты это провернул?’ По крайней мере, дважды.’ А потом, ’ сказал Дел, ‘ все загорелось!’ И все это за одну ночь! ’ воскликнула миссис Пейн. ‘ Садитесь, садитесь, мне нужны все подробности. ‘Мы не можем оставаться надолго", - сказал Томми. ‘Мы должны продолжать двигаться...’ ‘Здесь мы будем в безопасности некоторое время", - сказал Дел, плюхаясь в одно из просторных кожаных кресел. Когда миссис Пейн вернулась на свой стул, она сказала: ‘Мы бы выпили кофе - или бренди, если вам нужно’. ‘Маммингфорд уже приносит кофе и пирожные", - сказал Дел. Скути вошла в комнату и направилась прямо к миссис Пейн. Она была такой миниатюрной, а кресло было таким широким, что хватило места и ей, и лабрадору. Собака свернулась калачиком, положив свою массивную черную голову ей на колени. ‘Скути-вутумам тоже весело?" - спросила миссис Пейн, поглаживая дворняжку. Указав на радио, она сказала: ‘О, это прекрасный номер’. Хотя громкость была невелика, она смогла распознать мелодию. Арти Шоу, “Начинай бегинку”. Дел сказала: ‘Мне это тоже нравится. Кстати, мама, это не просто сжигание яхт и машин. В этом замешана организация’. ‘Сущность? Это становится все лучше и лучше’, - сказала миссис Пейн. "Что это за сущность?’ ‘Ну, я еще не опознала ее, у меня не было времени из-за всей этой беготни и погони’, - сказала Дел. ‘Но начиналось это как кукла дьявола с приколотой к руке запиской с проклятием’. Обращаясь к Томми, миссис Пейн спросила: ‘Тебе доставили эту куклу?’ ‘Да. Я...’ ‘Кем?’ ‘Это оставили у меня на пороге. Я думаю, вьетнамские банды - "И ты подобрал это и принес в свой дом?’ ‘Да. Я думал...’ Миссис Пейн прищелкнула языком и погрозила ему пальцем. ‘Дорогой мальчик, тебе не следовало приносить это в свой дом. В подобной ситуации сущность не может стать одушевленной и причинить вам вред, если вы не пригласите ее переступить ваш порог. ’ - Но это была всего лишь маленькая тряпичная кукла... ‘Да, конечно, маленькая тряпичная кукла, но это уже не то, что сейчас, не так ли?’ Взволнованно наклонившись вперед в своем кресле, Томми сказал: ‘Я поражен, что ты так легко принимаешь все это’. ‘А почему бы и нет?’ - спросила миссис Пейн, явно удивленная его заявлением. ‘Если Дел говорит, что есть сущность, то я уверена, что она есть. Дел не дурак’. Маммингфорд вошел в музыкальную комнату, толкая перед собой чайную тележку, нагруженную фарфором, серебряным кофейником и выпечкой. Своей матери Дел сказала: ‘Томми страдает от избытка скептицизма. Например, он не верит в похищения инопланетянами’. ‘Они настоящие", - с улыбкой заверила Томми миссис Пейн, как будто ее подтверждения странных убеждений Дела было достаточно, чтобы он сам принял их. ‘ Он не верит в привидения, ’ сказала Дел. ‘Настоящий", - сказала миссис Пейн. ‘Или ликантропия’. ‘Настоящий’. ‘Или удаленный просмотр’. ‘Настоящий’. От их прослушивания у Томми закружилась голова. Он закрыл глаза. ‘Хотя он и верит в Большие ноги", - поддразнила Дел. ‘Как странно", - сказала миссис Пейн. ‘Я не верю в Большие ноги", - поправил Томми. Он услышал дьявольщину в голосе Дел, когда она сказала: ‘Ну, это не то, что ты сказал раньше’. ‘Большая нога’, - сказала Джулия Розалин Вайнона Лилит Пейн, - "это не что иное, как бульварный мусор’. ‘Вот именно", - сказал Дел. Томми пришлось открыть глаза, чтобы принять чашку кофе от внешне невозмутимого Маммингфорда. Из старинного на вид радиоприемника, стоявшего на кофейном столике из искусственной слоновой кости, донесся голос диктора, который определил, что трансляция ведется в прямом эфире из сказочного бального зала Empire, где "Гленн Миллер и его биг-бэнд выводят звезд на сцену, когда они играют", после чего последовала реклама сигарет Lucky Strike. Дел сказал: ‘Если Томми сможет продержаться до рассвета, значит, проклятие не сработает, и с ним все в порядке. Или, по крайней мере, мы так думаем’. ‘Чуть больше полутора часов", - сказала миссис Пейн. ‘Как вы думаете, каковы его шансы выкарабкаться?’ ‘ Шестьдесят на сорок, ’ сказал Дел. взволнованный Томми спросил: ‘Что? Шестьдесят на сорок?’ ‘Что ж, - сказал Дел, - это моя честная оценка’. ‘Который из шестидесяти? Шестьдесят процентов вероятности, что меня убьют, или шестьдесят процентов вероятности, что я останусь в живых?’ ‘ Что ты будешь жить, ’ весело сказала Дел. ‘Меня это не утешает’. ‘Да, но мы неуклонно улучшаем эти шансы с каждой минутой, милая’. ‘Все равно это нехорошо", - сказала миссис Пейн. ‘Это ужасно", - расстроенно сказал Томми. ‘Это просто догадка, ’ рискнул Дель, ‘ но я не думаю, что Томми планируется неестественное извлечение. Он чувствует, что у него судьба на всю жизнь с естественным уходом’. Томми понятия не имел, о чем она говорит. Обращаясь к нему успокаивающим тоном, миссис Пейн сказала: ‘Ну, Томми, дорогой, даже если случится худшее, смерть не окончательна. Это всего лишь переходный этап.’ - Ты уверен в этом, не так ли? ‘О, да. Я чаще разговариваю с Недом по вечерам, чем нет’. ‘Кто?’ ‘ Папа, ’ уточнила Дел. ‘Он появляется в шоу Дэвида Леттермана", - сказала миссис Пейн. Маммингфорд передал серебряный поднос с выпечкой сначала Дэлу, который взял пухлую булочку с корицей и орехами пекан, а затем Томми. Хотя изначально Томми выбрал обычный маффин с отрубями, он передумал и попросил шоколадный круассан. Если ему оставалось жить всего полтора часа, беспокоиться об уровне холестерина казалось бессмысленным. Пока Маммингфорд щипцами для выпечки перекладывал круассан на тарелку, Томми попросил мать Дела уточнить: ‘Ваш покойный муж появляется в шоу Дэвида Леттермана?’ ‘Это ночное ток-шоу’. ‘Да, я знаю’. ‘Иногда Дэвид объявляет гостя, но вместо кинозвезды, певца или кого бы то ни было, выходит мой Нед и садится в кресло для гостей. Затем вся программа замирает, как будто время остановилось - Дэвид, публика и группа застыли на месте - и Нед заговаривает со мной. ’ Томми попробовал свой шоколадный круассан. Он был восхитителен. ‘Конечно, - сказала миссис Пейн, - это показывают только по моему личному телевидению, не по всей стране. Я единственный, кто видит Неда.’ С набитым круассаном ртом Томми кивнул. Мать Дела сказала: ‘У Неда всегда был стиль. Он никогда бы не согласился связаться со мной через поддельного медиума-цыгана на сеансе или через спиритическую доску, ничего более банального и безвкусного, чем это. ’ Томми попробовал кофе. Он был слегка приправлен ванилью. Превосходный. ‘О, Маммингфорд, - сказал Дел, - чуть не забыл - на подъездной дорожке стоит украденный "Феррари"". ‘Что бы вы хотели с этим сделать, мисс Пейн?’ ‘Не могли бы вы вернуть его на остров Бальбоа в течение часа? Я могу точно сказать вам, где он был припаркован’. ‘Да, мисс Пейн. Я только подолью всем кофе, а потом займусь этим’. Когда мать Дела начала кормить Скути кусочками круллера, она спросила: "Дел, какую машину ты бы хотел, чтобы тебе пригласили из гаража?’ Дел сказал: "Судя по тому, как проходит эта ночь, все, на чем мы поедем, может оказаться на свалке. Так что это не должна быть одна из твоих самых ценных машин’. ‘Ерунда, дорогая. Тебе должно быть удобно’. ‘Ну, мне нравится "Ягуар два плюс два". ‘Это прекрасная машина", - согласилась миссис Пейн. ‘У него есть мощность и маневренность, которые нам нужны для такой работы", - сказал Дел. ‘Я сейчас же распоряжусь, чтобы его принесли к входной двери", - сказал Маммингфорд. ‘Но прежде чем ты это сделаешь, не могла бы ты, пожалуйста, принести телефон?’ Спросила Дел. ‘Конечно, мисс Пейн", - сказал дворецкий и удалился. Доев круассан, Томми встал со стула, подошел к чайному столику и выбрал датский сыр. Он решил сосредоточиться на еде и даже не пытаться участвовать в разговоре. Обе женщины сводили его с ума, а жизнь была слишком короткой, чтобы позволить им расстраивать его. На самом деле, если верить надежным источникам, вероятность того, что жизнь действительно чертовски коротка, составляла сорок процентов. Улыбнувшись Дэл, улыбнувшись ее матери, Томми вернулся на свой стул с датским блюдом. По радио, на пониженной громкости, передавали ‘Нитку жемчуга’ Гленна Миллера. Мать Дела сказала: ‘Мне следовало приказать вам, дети, переодеться в халаты сразу же, как вы приехали. Тогда мы могли бы бросить вашу одежду в сушилку. К настоящему времени она была бы сухой и теплой’. ‘Мы снова промокнем, только когда будем уходить", - сказал Дел. ‘Нет, дорогая. Дождь прекратится через четыре минуты’. Дел пожал плечами. ‘У нас все будет в порядке’. Томми откусил кусочек датского печенья и посмотрел на часы. ‘Расскажи мне больше об этом существе", - попросила миссис Пейн. ‘Как оно выглядит, каковы его возможности’. ‘Боюсь, с этим придется подождать, мам. Мне нужно срочно в ванную, а потом нам лучше бежать’. ‘Пока ты там, причеши волосы, дорогая. Они растрепались, когда высохли’. Дэл вышел из комнаты, и, наверное, секунд десять Джулия Розалин Вайнона Лилит и большая черная собака смотрели на Томми, пока он ел датское печенье. Потом миссис Пейн сказала: ‘Значит, ты тот самый’. Томми проглотил полный рот печенья. ‘ Что это значит - тот самый? ‘Ну, конечно, дорогой мальчик, это означает именно то, что написано. Ты тот самый ’. ‘Тот самый’. ‘Да, тот самый’. ‘Тот самый. В этом есть что-то зловещее’. Она казалась искренне сбитой с толку. ‘Зловещая?’ ‘Что-то вроде термина, который могло бы использовать какое-нибудь затерянное племя вулканопоклонников с островов Южного моря перед тем, как бросить деву марию в огненную яму’. Миссис Пейн рассмеялась с явным удовольствием. ‘О, ты прелесть. Чувство юмора совсем как у Неда’. ‘Я серьезно’. ‘Это делает все еще смешнее’. ‘Расскажи мне о ... той единственной", - настаивал он. ‘Ну, конечно, Избавление просто означало, что ты единственный для нее. Тот самый. Тот, с кем она должна провести остаток своей жизни ’. Томми почувствовал, как горячий румянец поднимается быстрее, чем ртуть в термометре, залитом августовским солнцем. Очевидно, Джулия Розалин Вайнона Лилит заметила, как он покраснел, потому что сказала: ‘Боже мой, вы самый милый молодой человек’. Скути фыркнул, словно соглашаясь. Покраснел так ярко, что начал потеть, Томми отчаянно хотелось сменить тему. ‘Значит, ты не спал с Мад-Лейк’. Миссис Пейн кивнула. ‘К югу от Тонопы’. ‘Двадцать семь лет без сна’. ‘Почти двадцать восемь, с той ночи, когда было зачато мое Рождение’. ‘Ты, должно быть, устал’. ‘Вовсе нет", - сказала она. ‘Сон мне сейчас не нужен. Это выбор, и я просто не хочу им заниматься, потому что это скучно’. ‘Что случилось на Мад-Лейк?’ - Разве Дэл тебе не сказал? ‘Нет’. ‘Что ж, - сказала миссис Пейн, - тогда уж точно не мое дело этим заниматься. Я расскажу ей об этом в удобное для нее время’. Маммингфорд вошел в комнату с портативным телефоном, по просьбе Дела, и положил его на кофейный столик. Он ретировался без комментариев. В конце концов, ему пришлось иметь дело с украденным Ferrari. Томми посмотрел на часы. ‘Лично я, Томми, дорогой, думаю, что твои шансы дожить до рассвета равны ста процентам’. ‘Что ж, Розалин, если у меня ничего не получится, я навещу тебя на шоу Дэвида Леттермана’. ‘Я была бы в восторге от этого!" - сказала она и захлопала в ладоши, чтобы выразить свое удовольствие от этой мысли. По радио биг-бэнд Гленна Миллера играл ‘Американский патруль’. Запив остатки датского сыра остатками кофе, Томми спросил: ‘Это твоя любимая музыка?’ ‘О, да. Это музыка, которая могла бы спасти нашу планету - если бы ее можно было спасти одной музыкой’. ‘Но ты же дитя пятидесятых’. ‘Рок-н-ролл", - сказала она. ‘Да. Я люблю рок-н-ролл. Но это музыка, которая привлекает галактику’. Он задумался над этими четырьмя словами: Обращение ко всей галактике.’ ‘Да. Как никто другой’. ‘Ты так похожа на свою дочь", - сказал он. Сияя, миссис Пейн сказала: ‘Я тоже люблю тебя, Томми’. ‘Итак, вы собираете старые радиопрограммы’. ‘Собирать?’ - спросила она, сбитая с толку. Он указал на радиоприемник на кофейном столике. ‘Это кассетный проигрыватель, или сейчас они выпускают эти предметы коллекционирования на компакт-дисках?’ ‘Нет, дорогая, мы слушаем оригинальную программу вживую’. ‘Прямой эфир на пленке’. ‘Просто живи’. ‘Гленн Миллер погиб во время Второй мировой войны’. ‘Да, ’ сказала миссис Пейн, ‘ в тысяча девятьсот сорок пятом. Я удивлена, что кто-то в вашем возрасте помнит его - или когда он умер’. ‘Музыка в стиле свинг такая американская", - сказал Томми. ‘Я люблю все американское, правда люблю’. ‘Это одна из причин, по которой тебя так сильно тянет к Дэл", - счастливо сказала она. ‘Deliverance - это так по-американски, так открыто для возможностей’. ‘Вернемся к Гленну Миллеру, если можно. Он умер более пятидесяти лет назад’. ‘Так грустно", - признала миссис Пейн, поглаживая Скути. ‘Ну что ж’. Она подняла брови. ‘О, я вижу твое замешательство’. ‘Только одна маленькая часть этого’. ‘Прости, дорогая?’ На данный момент никто из живущих не способен осознать огромные масштабы моего замешательства, ’ заверил ее Томми. ‘Правда? Тогда, возможно, ваша диета неполноценна. Возможно, вы не получаете достаточного количества комплекса витаминов группы В.’ ‘Да?’ ‘Наряду с витамином Е, - объяснила миссис Пейн, ‘ хорошая добавка с комплексом витаминов группы В может улучшить умственные процессы’. ‘Я думал, ты собираешься посоветовать мне есть тофу’. ‘Полезно для простаты’. ‘Гленн Миллер", - напомнил ей Томми, указывая на рацию, по которой все еще передавали ‘Американский патруль’. ‘Позвольте мне прояснить это небольшое недоразумение", - сказала она. ‘Мы слушаем эту передачу в прямом эфире, потому что мое радио обладает возможностями транстемпоральной настройки’. ‘трансвременной’. ‘Да, в разное время. Ранее я слушал Джека Бенни вживую. Он был невероятно забавным человеком. Сегодня нет никого похожего на него’. ‘Кто продает радиоприемники с возможностью транстемпоральной настройки, Вайнона? Сирс?’ ‘Правда? Я так не думаю. Что касается того, откуда у меня мое маленькое радио, я должен позволить Deliverance объяснить. Ты же знаешь, это связано с Мад-Лейк’. ‘трансвременное радио’, - задумчиво произнес Томми. ‘Думаю, я предпочитаю верить в Big foot’. ‘Это невозможно", - неодобрительно сказала миссис Пейн. ‘Почему бы и нет? Теперь я верю в дьявольских кукол и демонов’. ‘Да, но они настоящие’. Томми снова посмотрел на свои наручные часы. ‘Все еще идет дождь’. Она склонила голову набок и прислушалась к слабой барабанной дроби дождя по хорошо утепленной крыше Большого Дома, и Скути тоже склонил голову набок. Через мгновение она сказала: ‘Да, это так. Такой успокаивающий звук’. ‘Ты сказал Дэлу, что дождь прекратится через четыре минуты. Ты был так точен в этом’. ‘Да, это так’. ‘Но дождь все еще идет". ‘Еще четырех минут не прошло’. Томми постучал по своим часам. Она сказала: ‘Дорогой, твои часы ошибаются. Сегодня их пришлось сильно поколотить’. Томми поднес наручные часы к уху, прислушался и сказал: ‘Тик-так’. ‘ Еще десять секунд, ’ сказала она. Он пересчитал их, затем посмотрел на нее и печально улыбнулся. Дождь продолжал лить. Через пятнадцать секунд дождь резко прекратился. Улыбка Томми исчезла, и вернулась улыбка миссис Пейн. ‘Ты опоздал на пять секунд", - сказал он. ‘Я никогда не утверждал, что я Бог, дорогая’. ‘За кого ты себя выдаешь, Лилит?’ Она поджала губы, обдумывая его вопрос, а затем сказала: ‘Просто бывшая балерина со значительным количеством обогащающего и необычного опыта’. Откинувшись на спинку кресла, Томми сказал: ‘Я больше никогда не собираюсь сомневаться в женщинах Пейн’. ‘Это мудрое решение, дорогая’. ‘Какое мудрое решение?’ Спросила Дел, вернувшись. Миссис Пейн сказала: ‘Он решил никогда не сомневаться в женщинах Пейн’. ‘Никогда не сомневаться в женщине Пейн, - сказал Дел, - это не просто мудро. Это необходимое условие выживания’. ‘Хотя я продолжаю думать о самке богомола-охотника", - сказал Томми. ‘Как же так?’ ‘После того, как она спаривается, она откусывает голову своему партнеру и съедает его живьем’. Миссис Пейн сказала: "Я думаю, вы обнаружите, что женщины племени Пейн обычно довольствуются чашкой чая и булочкой’. Указав на портативный телефон на кофейном столике, Дел спросила: ‘Ты звонил, Томми?’ ‘Какой звонок?’ ‘Твой брат’. Он совершенно забыл о Джи. Дел протянула ему телефон, и он набрал номер бэк-офиса в пекарне "Новый мир Сайгона". Наклонившись вперед в своем кресле, чтобы не потревожить Скути, миссис Пейн выключила трансвременное радио, заставив замолчать группу Гленна Миллера в середине ‘Маленького коричневого кувшина’. Джи ответил после второго гудка и, услышав голос Томми, сказал: "Я ожидал, что ты позвонишь час назад’. ‘Меня задержало крушение яхты’. ‘Чем?’ ‘Вы перевели записку?’ Ги Мин поколебался, а затем спросил: ‘Ты все еще с той блондинкой?’ ‘Да’. ‘Лучше бы тебя с ней не было’. Томми посмотрел на Дела и улыбнулся. Обращаясь к Джи, он сказал: ‘Ну, вот и я’. ‘Она - плохая новость, Томми’. ‘Больше похоже на страницы комиксов’. ‘Что?’ ‘Если бы Джеффри Дамер был карикатуристом’. Джи молчал. Это было молчание замешательства, с которым Томми был слишком хорошо знаком. Томми спросил: ‘Ты смог перевести записку?’ ‘Высохло не так хорошо, как я надеялся. Я не могу дать тебе полный перевод этого, но я понял достаточно, чтобы напугать себя. За тобой охотится не какая-нибудь банда, Томми’. ‘Кто?’ ‘Я не уверен. Что тебе нужно сделать, так это немедленно пойти навестить маму’. Томми удивленно моргнул и поднялся с кресла. Его руки внезапно стали липкими от пота, вызванного чувством семейной вины. ‘Мама?’ ‘Чем дольше я работал над запиской, тем больше она меня беспокоила...’ ‘Мама?’ ‘- и в конце концов я позвонила ей за советом.’ ‘Ты разбудила маму?’ - недоверчиво спросил он. ‘Когда я рассказал ей о записке, насколько смог понять, она тоже испугалась’. Нервно расхаживая взад-вперед, поглядывая на Дел и ее мать, Томми сказал: ‘Я действительно не хотел, чтобы мама знала об этом, Джи’. ‘Она понимает старый мир, Томми, и эта штука больше принадлежит Старому Миру, чем этому’. ‘Она скажет, что я пил виски ...’ ‘Она ждет тебя, Томми’. ‘- как мой сумасшедший детектив’. У него пересохло во рту. ‘Ждешь меня?’ ‘У тебя не так много времени, Томми. Я думаю, тебе лучше добраться туда как можно быстрее. Я действительно думаю, что тебе лучше. Быстро. Но не бери блондинку ’. ‘Я должен’. ‘Она - плохая новость, Томми’. Томми взглянул на Дел. Она определенно не выглядела как плохая новость. Она причесалась. Ее улыбка была милой. Она подмигнула ему. ‘ Плохие новости, ’ повторил Джи. ‘Мы уже были на этой странице раньше, Джи’. Джи вздохнул. ‘Ну, по крайней мере, будь немного снисходительнее к маме. У нее был ужасный день’. ‘Моя жизнь была не совсем легкой’. ‘Май сбежала’. Май была их младшей сестрой. ‘Сбежала?’ Томми был как громом поражен. ‘Сбежала с кем?’ Волшебник.’ ‘Какой волшебник?’ Ги вздохнул. ‘Никто из нас не знал, что она встречается с магом’. ‘Я впервые слышу, что она встречается с каким-то магом", - сказал Томми, стремясь доказать, что его нельзя обвинить в соучастии в поразительном поступке его сестры, проявившей независимость. Бывшая балерина, которая не спала со времен Мад-лейк, сказала из своего кресла: ‘Волшебник - как романтично’. Джи сказал: ‘Его зовут Роланд Айронрайт’. ‘Звучит не по-вьетнамски’. ‘Это не так’. ‘О Боже’. Томми слишком легко мог представить, в каком настроении будет кипеть его мать, когда он появится на пороге ее дома с Дель Пейн. Джи сказал: ‘Он часто выступает в Вегасе. Они с Мэй сели в самолет до Вегаса и поженились, а мама узнала об этом только сегодня вечером, не говорила мне об этом, пока я не позвонил ей некоторое время назад, так что будь с ней помягче. ’ Томми охватили угрызения совести. ‘Я должен был пойти на ужин, взять с собой камеру’. ‘Иди, Томми", - сказал Джи. ‘Возможно, она сможет тебе помочь. Она сказала поторопиться’. ‘Я люблю тебя, Джи’. ‘Ну, конечно... Я люблю тебя, Томми’. ‘Я люблю Тона и Мэй, маму и папу, правда люблю, я так сильно люблю всех вас... но я должен быть свободным ’. ‘Я знаю, братишка. Я знаю. Послушай, я позвоню маме и скажу ей, что ты уже в пути. А теперь поторапливайся, твое время почти вышло!’ Когда Томми повесил трубку, он увидел, что мать Дела вытирает слезы из уголков глаз. С дрожью в голосе она сказала: ‘Это так трогательно. Я не была так тронута с похорон Неда, когда Фрэнк Синатра произнес надгробную речь’. Дел подошла к креслу матери и положила руку на плечо пожилой женщины. ‘Сейчас, сейчас. Все в порядке, мам’. Обращаясь к Томми, миссис Пейн сказала: ‘Фрэнк был таким красноречивым. Разве он не был красноречив, Дэл?’ ‘Как всегда, ’ сказал Дел, ‘ он был классным актером’. ‘Даже мои полицейские были тронуты до слез", - сказала миссис Пейн. ‘Конечно, мне пришлось присутствовать на похоронах в компании этих двух дюжих охранников, потому что я была арестована за убийство’. ‘Я понимаю", - заверил ее Томми. ‘Я никогда не держала на них зла за это", - сказала миссис Пейн. ‘Они знали, что я выстрелил Неду в сердце, и не могли видеть в этом ничего, кроме убийства, они были так слепы к правде, но в конце концов все закончилось хорошо. В любом случае, эти два дорогих полицейских были так тронуты всеми теми прекрасными словами, которые Фрэнк сказал о Неде, а потом, когда он начал петь “Это был очень хороший год”, они просто не выдержали и разрыдались, как дети. Я разрешила им поделиться моей маленькой пачкой бумажных салфеток. ’ Не зная, что сказать в утешение, Томми не мог придумать ничего, кроме: ‘Такая трагедия - умереть таким молодым’. ‘О, ’ сказала мать Дела, ‘ Нед был не так уж молод. Мне было шестьдесят три, когда я его застрелила’. Очарованный этой необычной семьей, даже когда его личные часы рока быстро приближались к роковому часу, Томми произвел несколько быстрых мысленных подсчетов. "Если бы он умер восемнадцать лет назад, когда Дэлу было десять... тебе тогда было бы тридцать два. А ему было шестьдесят три?’ Подталкивая Скути к полу и вставая с кресла, Джулия Розалин Вайнона Лилит сказала: ‘Это был роман в мае-декабре. Мне было двадцать, когда мы встретились, а ему за пятьдесят, но с первого момента, как я увидела Неда, я поняла, что он тот самый. Я не была обычной молодой девушкой, дорогой Томми. О, я был отчаянно изголодан по опыту, по знаниям. Я хотел пожирать жизнь. Мне нужен был мужчина постарше, который был рядом, который все видел, кто мог бы научить меня. Нед был великолепен. Под пение Элвиса “Blue Hawaii” - у бедняжки была сильная простуда, но он все равно пришел петь - мы поженились в часовне в Вегасе, через девятнадцать часов после знакомства, и ни на минуту не пожалели об этом. В наш медовый месяц мы прыгнули с парашютом в сердце джунглей Кампече на полуострове Юкатан, захватив с собой только два острых ножа, моток веревки, карту, компас и бутылку хорошего красного вина, и всего за пятнадцать дней благополучно добрались до цивилизации, влюбленные еще безумнее, чем когда-либо. ’ ‘Ты, конечно, был прав", - сказал Томми Делу. ‘Твоя мать - классная’. Лучезарно улыбнувшись своей дочери, выглядевшей так непохожей на мать Томми на своем помосте, Вайнона сказала: ‘Избавление, ты действительно сказала это обо мне, дорогая?’ Две женщины обнялись. Затем Томми обнял мать Дела и сказал: ‘Надеюсь, ты пригласишь меня как-нибудь вечером посмотреть шоу Дэвида Леттермана’. ‘Конечно, дорогой мальчик. И я надеюсь, что ты проживешь достаточно долго, чтобы иметь возможность увидеть это’. ‘Теперь, ’ сказал Дел Томми, ‘ моя очередь познакомиться с твоей мамой’. Миссис Пейн проводила их из музыкальной комнаты через большой холл к входной двери. "Ягуар 2 + 2" ждал снаружи ноябрьской ночью, теперь уже без осадков. Когда Томми открыл дверь со стороны пассажира и выдвинул сиденье вперед, Скути забрался на заднее сиденье. Когда Дел обошла машину и села со стороны водителя, миссис Пейн крикнула своей дочери от входной двери "Большой кучи": "Когда ты откусишь ему голову и съешь его живьем, постарайся сделать это быстро и безболезненно. Он такой милый мальчик.’ Томми встретился взглядом с Дел через крышу машины. Дел сказал: "Это закончится прежде, чем ты поймешь, что происходит. Я обещаю’. ВОСЕМЬ В доме Фанов в Хантингтон-Бич мать Томми ждала на подъездной дорожке. Хотя тучи на ночном небе начали рассеиваться, на ней были резиновые сапоги по щиколотку, черные брюки, дождевик и пластиковый шарф от дождя. Ее способность предсказывать погоду была не такой впечатляющей, как у миссис Пейн. Дел осталась за рулем с включенным двигателем. Выбираясь из "ягуара", Томми сказал: "Мам, я не..." Перебивая его, она сказала: ‘Садись на заднее сиденье. Я сажусь впереди с ужасной женщиной ’. Когда он заколебался, она сказала: ‘Иди, иди, глупый мальчишка, до рассвета осталось меньше часа’. Томми забрался на заднее сиденье вместе со Скути. Когда его мать села рядом с Делом и захлопнула пассажирскую дверцу, Томми наклонился сзади и сказал: ‘Мам, я бы хотел познакомить тебя с Деливеранс Пейн. Дел, это...’ Сердито посмотрев на Дела, его мать сказала: ‘Ты мне не нравишься’. ухмыляясь, Дел сказал: ‘Правда? Ты мне уже очень нравишься’. ‘Пошли", - сказала мать Томми. Пятясь на улицу, Дел спросила: ‘Куда?’ ‘Езжай налево. Просто езжай, я скажу тебе, когда повернешь. Я говорю, ты спас Томми жизнь’. ‘Она не раз спасала мне жизнь’, - сказал Томми. ‘Она...’ ‘Не думай, что ты спасла жизнь моему сыну, значит, ты мне нравишься", - предупредила дэла мать Томми. ‘Чуть раньше я чуть не пристрелил его’. ‘Это правда?’ ‘Верно", - подтвердил Дел. ‘Ну ладно, может, ты бы мне немного понравился", - проворчала мать Томми. Оглянувшись на Томми, Дел сказал: ‘Она классная’. ‘Джи говорит, что ты совершенно незнаком Томми’. ‘Подавала ему ужин часов десять назад, но по-настоящему познакомилась с ним меньше шести часов назад", - подтвердила Дел. ‘Подали ужин?’ ‘Я официантка’. ‘Он ест чизбургеры?’ ‘Их было двое’. ‘Глупый мальчишка. Ни с кем не встречаешься?’ ‘Томми и я? Нет, мы никогда не встречались’. ‘Хорошо. Не надо. Здесь поверни направо’. ‘Куда мы идем?’ Спросил Томми. ‘Парикмахер’. ‘Мы идем в парикмахерскую? Зачем?’ ‘Подожди, вот увидишь", - сказала его мать. Затем, обращаясь к Делу: "Он плохой мальчик, разобью тебе сердце’. ‘Мама!’ - сказал он, оскорбленный. ‘Ты не разобьешь мне сердце, если я не буду с ним встречаться", - сказала Дел. ‘Умная девочка’. Скути протиснулся мимо Томми и просунул свою большую голову на переднее сиденье, подозрительно принюхиваясь к новому пассажиру. Повернувшись на своем сиденье, мать Томми встретилась с собакой лицом к лицу. Скути ухмыльнулся, высунув язык. ‘Не люблю собак", - сказала она. ‘Грязные животные, вечно облизываются. Будешь лизать меня, лишишься языка’. Скути все еще ухмылялся ей и медленно придвинул голову ближе, принюхиваясь, несомненно, на грани облизывания. Оскалив зубы на лабрадора, мать Томми издала низкий горловой предупреждающий звук. Пораженный, Скути дернулся, попятился, но затем оскалил зубы и зарычал в ответ. Его уши прижались к черепу. Мать Томми еще сильнее оскалила зубы и издала рычание, более злобное, чем у собаки. Скулив, Скути отступил, свернувшись калачиком в углу заднего сиденья. ‘В следующем квартале поверните налево’. Надеясь расположить к себе Томми, он сказал: "Мам, мне было так жаль слышать о Мэй. Что на нее нашло, что она сбежала с волшебником?’ Сердито глядя на Томми в зеркало заднего вида, она сказала: ‘Брат был плохим примером. Молодую девушку погубил плохой пример брата, будущее разрушено плохим примером брата’. ‘Кто бы это мог быть из братьев?’ насмешливо спросила Дел. Томми сказал: ‘Мам, это нечестно’. ‘Да, - сказала Дел, - Томми никогда не сбегал с фокусником’. Она перевела взгляд с улицы на Томми. ‘Э-э ... а ты, мальчик с тофу?’ Мама Фан сказала: ‘Брак уже заключен, будущее блестящее, а теперь хороший вьетнамский мальчик остался без невесты’. ‘Брак по договоренности?’ Дел изумился. ‘Мальчик Нгуен, славный мальчик’, - сказала мать Томми. ‘Чип Нгуен?’ Дел удивился. Мать Томми зашипела от отвращения. ‘Не глупый детектив гоняется за блондинками, стреляет во всех подряд’. ‘Нгуен - вьетнамский эквивалент Смита", - сказал Томми Дэлу. ‘Так почему же ты не позвонил своему детективу Чипу Смиту?’ ‘Наверное, мне следовало это сделать’. ‘Я скажу тебе, почему ты этого не сделал", - сказал Дел. ‘Ты гордишься своим наследием’. "Он ссыт на наследие", - сказала мать Томми. ‘Мама!’ Томми был так потрясен ее речью, что у него сжалось в груди, и ему пришлось с трудом перевести дыхание. Она никогда не употребляла нецензурных выражений. То, что она сделала это сейчас, было доказательством большего гнева, чем она когда-либо проявляла прежде. Дел сказал: ‘На самом деле, миссис Фан, вы неправильно поняли Томми. Семья для него очень важна. Если бы вы дали ему шанс...’ ‘Разве я сказал, что ты мне не нравишься?’ ‘Кажется, ты упоминал об этом", - сказал Дел. ‘Чем больше ты говоришь, тем меньше мне это нравится". ‘Мама, я никогда раньше не видел, чтобы ты кому-то грубила - никому, кроме членов семьи’. ‘Просто смотри. Поверни налево, девочка’. Когда Дел следовала инструкциям, мать Томми издала дрожащий вздох сожаления. "Мальчик для Май, а не глупый Чип Нгуен. У этого Нгуен Хуу Вана, семьи, занимающейся пончиковым бизнесом, много пончиковых магазинов. Идеально подходит для Май. Могло бы быть много внуков, таких же хорошеньких, как Май. Теперь странные дети-волшебники.’ ‘Разве не в этом все дело?’ Спросила Дел. ‘Что ты говоришь?’ "Странные дети-волшебники". Если и есть три слова, которые вкратце описывают, какой должна быть жизнь, то это “странные дети-волшебники”. Жизнь не должна быть слишком предсказуемой. Она должна быть полна случайностей и тайн. Новые люди, новые пути, новые надежды, новые мечты, всегда с уважением к старым путям, всегда построенным на традициях, но всегда новым. Это то, что делает жизнь интересной.’ ‘Чем больше ты говоришь, тем меньше мне это нравится". ‘Да, ты сказал’. ‘Но ты не слушаешь’. ‘Это моя вина", - сказал Дел. ‘Не слушаю’. ‘Нет, всегда говорю. Я слушаю, но и сам всегда говорю’. Томми свернулся калачиком на заднем сиденье, в углу напротив собаки, понимая, что не может участвовать в этом разговоре. Его мать сказала Дэлу: "Не сможешь слушать, если будешь говорить’. ‘Чушь собачья’. ‘У тебя плохие новости’. ‘Я - погода", - сказал Дел. ‘Что скажешь?’ ‘Ни хорошо, ни плохо. Просто есть’. ‘Торнадо просто есть. Но плохо". "Я бы предпочел заниматься погодой, а не геологией", - сказал Дел. "Что это значит?’ ‘Лучше быть торнадо, чем горой камней’. ‘Торнадо приходят и уходят. Гора всегда рядом’. ‘Гора не всегда там’. ‘Гора всегда здесь", - настаивала матушка Фан. Дел покачала головой. ‘Не всегда’. ‘Куда это делось?’ Произнося элан в единственном числе, Дел сказал: ‘Солнце взрывается, становится новой звездой, и земля уносится прочь’. ‘ Ты сумасшедшая женщина. ‘ Подожди около миллиарда лет и увидишь. Томми и Скути встретились взглядами. Всего несколько минут назад он бы не поверил, что когда-либо мог чувствовать такое родство с лабрадором, как сейчас. Дел сказала матери Томми: ‘И когда гору сдует ветром, возникнут огненные торнадо. Гора исчезнет, но торнадо все еще будет бушевать.’ ‘ Ты такой же, как чертов фокусник. ‘Спасибо. Миссис Фан, это похоже на игру в "камень и ножницы", - сказал Дел. ‘Торнадо побеждают камень, потому что торнадо - это страсть". ‘Торнадо - это просто горячий воздух’. ‘Холодный воздух’. ‘Во всяком случае, воздух". Взглянув в зеркало заднего вида, Дел сказал: ‘Эй, ребята, за нами следят’. Они находились на жилой улице, обсаженной фикусами. Дома были аккуратными, но скромными. Томми сел и выглянул в заднее стекло каплевидной спортивной машины. Позади них, не более чем в двадцати футах, маячил массивный трактор Peterbilt с прицепом, похожий на джаггернаута. ‘Что он делает в жилом районе в такой поздний час?’ Томми задумался. ‘Убиваю тебя", - сказал Дел, вдавливая педаль газа. Громадина грузовика ускорилась, чтобы соответствовать их темпу, и в желтом свете натриевых уличных фонарей, мерцающем на его лобовом стекле, был виден дородный самаритянин за рулем, с бледным лицом и широкой улыбкой, хотя они были недостаточно близко, чтобы разглядеть зелень его глаз. ‘Этого не может быть", - сказал Томми. ‘Есть", - сказал Дел. ‘Боже, как бы я хотел, чтобы мама была здесь’. ‘У тебя есть мама?" Спросила мама Томми. ‘На самом деле, - сказал Дел, - я вылупился из яйца насекомого. Я был простой личинкой, а не ребенком. Вы правы, миссис Фан, у меня не было матери.’ ‘Ты умная девушка’. ‘Спасибо’. ‘Это умница", - сказала ему мать Томми. Приготовившись к удару, он сказал: ‘Да, я знаю’. Взревев двигателем, грузовик рванулся вперед и врезался в их задний бампер. "Ягуар" вздрогнул и вильнул вдоль улицы. Дел боролась с рулем, который дергался влево и вправо, но она сохраняла контроль. ‘Ты можешь обогнать его", - сказал Томми. ‘Ради бога, он "Питербилт", а ты "Ягуар"." ‘У него есть преимущество в том, что он сверхъестественное существо", - сказал Дел. ‘Обычные правила дорожного движения здесь неприменимы’. "Питербилт" снова врезался в них, и задний бампер "Ягуара" оторвался, с лязгом проехав через улицу во двор бунга-лоу в стиле "ремесленник". ‘В следующем квартале поверни направо", - сказала мама Томми. Ускоряясь, ненадолго увеличивая дистанцию между ними и Peterbilt, Дэл ждал до последнего возможного момента, чтобы совершить поворот. Она проскользнула через него, первой въезжая на нью-стрит, шины взвизгнули и задымились, и машину занесло в штопор. С резким тявканьем, более подходящим собаке в четверть его роста, Скути слетел с заднего сиденья и рухнул на пол. Томми думал, что они покатятся. Это было похоже на бросок. Теперь у него был опыт в перекате, и он знал, каково это на предпоследнем повороте, непосредственно перед началом броска, и это определенно было похоже на то. Однако под руководством Дела "Ягуар" цепко держался за тротуар и с визгом резко остановился, выйдя из полного разворота на триста шестьдесят градусов. Неглупая собака, Скути, желая избежать того, чтобы ее снова сбросили с сиденья, ждала на полу, пока Дел нажала ногой на акселератор. Только после того, как машина рванулась вперед, он вскарабкался рядом с Томми. Выглянув в заднее стекло, Томми увидел, как "Питербилт" резко затормозил на улице, которую они покинули. Даже превосходные навыки вождения сверхъестественного существа - есть ли у них в Аду шоссе, где демоны с заданиями в районе Лос-Анджелеса могли практиковаться? - не смогли заставить огромный грузовик совершить такой резкий и внезапный поворот. Базовая физика все еще применялась. Самаритянин пытался только остановить транспортное средство. С заблокированными шинами Peterbilt промчался мимо перекрестка и скрылся в следующем квартале. Томми молился, чтобы это был складной нож. На переднем сиденье, когда "Ягуар" разогнался до семидесяти, матушка Фан сказала: ‘Девочка, ты водишь машину, как сумасшедший детектив-маньяк из книжек’. ‘ Спасибо, ’ сказала Дел. Матушка Фан достала что-то из своей сумочки. Томми не мог толком разглядеть, что она держала в руке, но услышал серию характерных электронных звуков. ‘Что ты делаешь, мама?’ ‘Звоню заранее’. ‘Что у тебя там?’ ‘Сотовый телефон", - беспечно ответила она. Удивленный, он спросил: ‘У вас есть сотовый телефон?’ ‘Почему бы и нет?’ ‘Я думал, сотовые телефоны предназначены для больших шишек". ‘Больше нет. У каждого есть по одному’. ‘Да? Я думал, что пользоваться телефоном и водить машину слишком опасно’. Закончив набирать номер, она объяснила: ‘Я не за рулем. Еду верхом’. Дэл сказал: ‘Ради всего святого, Томми, ты говоришь так, словно живешь в средние века’. Он выглянул в заднее стекло. В полном квартале позади них на улице, которую они покинули, появился "Питербилт", который сдал задним ходом. Он не перевернулся. Кто-то, должно быть, ответил на звонок матушки Фан, потому что она представилась и заговорила по телефону по-вьетнамски. Менее чем в полутора кварталах позади них "Питербилт" вырулил на перекресток. Томми взглянул на часы. ‘ Во сколько рассвет? ‘Я не знаю", - сказал Дел. ‘Может быть, полчаса, может быть, сорок минут’. ‘Ваше утро было бы известно с точностью до минуты, до секунды’. ‘Возможно", - согласился Дел. Хотя Томми не мог понять ничего, кроме отдельных слов из того, что говорила его мать, он не сомневался, что она была в ярости на человека на другом конце провода. Он поморщился от ее тона и почувствовал облегчение от того, что на него не обрушился ее гнев. Позади них догонял "Питербилт". Он сократил отставание всего до блока. Томми обеспокоенно позвал: ‘Дел?’ ‘Я вижу это", - заверила она его, посмотрев в боковое зеркало и затем прибавив скорость, хотя они и так ехали опасно быстро для уличных условий этого жилого района. С последним взрывом ругательств на вьетнамском мать Томми выключила сотовый телефон. "Глупая женщина", - сказала она. ‘ Отдохни, ’ посоветовал Дел. ‘Только не ты", - сказала матушка Фан. ‘Ты плохой, злой, опасный, но не глупый’. ‘ Спасибо, ’ сказал Дел. ‘Я имею в виду Квай. Глупая женщина’. Томми сказал: ‘Кто?’ ‘Миссис Куай Транг Дай’. ‘Кто такой Куай Транг Дай?’ ‘Глупая женщина’. ‘Кроме того, что она глупая женщина, кто она такая?’ ‘Парикмахер’. Томми сказал: "Я все еще не понимаю, зачем мы идем в парикмахерскую’. - Тебе нужно подстричься, ’ сказал ему Дел. Двигатель "Ягуара" ревел так громко, что матушке Фан пришлось повысить голос, чтобы ее услышали. ‘Она не только парикмахер. Она друг. Каждую неделю играйте в маджонг с ней и другими дамами, а иногда и в бридж.’ ‘Мы собираемся позавтракать и поиграть в маджонг", - сказал Дел Томми. Матушка Фан сказала: "Примерно моего возраста, но по-другому’. ‘В чем разница?’ Спросил Томми. ‘Ты такой старомодный, застрявший во Вьетнаме, не можешь приспособиться к новому миру, никогда не хочешь, чтобы что-то менялось". ‘О, да, я понимаю", - сказал Томми. ‘Она совершенно не похожа на тебя, мама’. Он повернулся на своем сиденье, чтобы с тревогой выглянуть в заднее стекло. Грузовик приближался к ним, примерно в двух третях квартала от них. ‘Куай’, - сказала мама Фан, - "не из Сайгона, как наша семья, не родилась в городе. Она из стикс, деревни нигде на реке Ксан недалеко от границы с Лаосом и Камбоджей. Все джунгли там, на реке Ксан. Некоторые люди там странные, обладают странными знаниями. ’ ‘Что-то вроде питтсбурга", - сказал Дел. ‘Что за странное знание?’ Спросил Томми. ‘Магия. Но не такая, как магия глупого Роланда Айронрайта, который вытаскивает кроликов из шляп, а Май считает умной’. ‘ Магия, ’ тупо произнес Томми. ‘Эта магия похожа на приготовление зелья для завоевания любви девушки, создание обаяния для успеха в бизнесе. Но бывает и хуже ’. ‘Чем хуже?’ ‘Разговариваешь с мертвецами’, - зловеще сказала матушка Фан, - "узнаешь секреты о стране мертвых, заставляешь мертвецов ходить и работать как рабов’. "Питербилт" отстал от них на полквартала. По мере приближения рев его двигателя становился громче, чем у "Ягуара". Дел толкала "Ягуар" так сильно, как только осмеливалась, но продолжала терять почву под ногами. Мать Томми сказала: ‘Магия реки Ксан вызывает духов из темного подземного мира, накладывает проклятие на врагов колдуна’. ‘Эта река Ксан определенно является частью планеты, находящейся под влиянием злых внеземных сил", - заявил Дел. ‘Куай Транг Дай знает эту магию", - сказала матушка Фан. ‘Как заставить мертвеца выкапываться из могилы и убивать того, кто приказал убивать. Как использовать лягушачьи гонады в зелье, чтобы превратить сердце и печень врага в грязь. Как наложить проклятие на женщину, которая спит с вашим мужем, чтобы она родила ребенка с человеческой головой, телом собаки и руками омара.’ ‘И ты играл в маджонг с этой женщиной!’ Возмущенный Томми потребовал ответа. ‘Иногда играй в бридж", - сказала матушка Фан. ‘Но как ты мог общаться с этим монстром?’ ‘Будь почтителен, мальчик. Будь старше на много лет, заслужи уважение. Она не чудовище. Если не считать этой глупости, которую она вытворяет с тряпичной куклой, она милая леди ’. ‘Она пытается убить меня!’ ‘Я не пытаюсь тебя убить’. ‘Она пытается убить меня’. ‘Не кричи и не сходи с ума, как детектив-маньяк в нетрезвом состоянии". ‘Она пытается убить меня!’ ‘Она просто пытается напугать тебя, чтобы ты, возможно, более уважительно относился к вьетнамским обычаям’. Позади них существо, похожее на самаритянина, протрубило в воздушный рожок Peterbilt: три длинных сигнала, радостно возвещая, что оно приближается к цели. ‘Мама, это существо уже убило трех невинных прохожих сегодня вечером, и оно, черт возьми, убьет меня, если сможет’. Мать Томми с сожалением вздохнула. ‘Куай Транг Дай не всегда так хороша в магии, как она думает’. ‘Что?’ ‘Вероятно, сделать тряпичную куклу с одним недостающим ингредиентом, вызвать демона из подземного мира одним неправильным словом. Ошибка’. ‘Ошибка?’ ‘Каждый когда-нибудь совершает ошибку’. Дел сказала: ‘Вот почему они делают ластики’. ‘Я убью эту миссис Дэй, клянусь", - объявил Томми. ‘Не будь глупой", - сказала матушка Фан. ‘Куай Транг Дай, милая леди, ты не убиваешь хорошую леди’. ‘Она не очень приятная леди, черт возьми!’ Дэл неодобрительно сказал: ‘Томми, я никогда не слышал, чтобы ты был таким осуждающим’. - Я убью ее, ’ вызывающе повторил Томми. Матушка Фан говорила: ‘Куи никогда не использует магию для себя, не обогащается с помощью магии, усердно работает парикмахером. Используй магию только один или два раза в год, чтобы помогать другим’. ‘Ну, мне все это точно не помогло", - сказал Томми. ‘А, ’ понимающе сказал Дел, ‘ понятно’. Томми сказал: ‘Что? Что ты видишь?’ Снова зазвучал звуковой сигнал "Питербилта". Обращаясь к матери Томми, Дел спросила: ‘Ты собираешься сказать ему?’ ‘Ты мне не нравишься", - напомнила ей матушка Фан. ‘Ты просто еще недостаточно хорошо меня знаешь’. ‘Никогда не узнаю тебя лучше’. ‘Давай пообедаем и посмотрим, как все пройдет’. Почти ослепленный внезапным озарением, Томми яростно заморгал и сказал: ‘Мама, Боже милостивый, ты попросила этого монстра, эту чокнутую женщину из "Болл Дай", сделать эту тряпичную куклу?" ‘Нет!’ - сказала его мать. Она повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, когда он наклонился вперед с заднего сиденья. ‘Никогда. Иногда ты легкомысленный сын, не станешь доктором, не будешь работать в пекарне, голова полна глупых мечтаний, но в душе ты неплохой мальчик, никогда не был плохим мальчиком.’ Он был действительно тронут тем, что она сказала. На протяжении многих лет она редко хвалила его с помощью пипетки; поэтому, услышав ее признание, что он, хотя и легкомысленный, на самом деле не злой мальчик… что ж, это было все равно, что получать ложечку, чашку, миску материнской любви. Куай Транг Дай и другие дамы, мы играем в маджонг. Мы играем в карты. Пока мы играем, мы разговариваем. Поговорите о том, чей сын примкнул к банде, чей муж неверен. Поговорите о том, что делают дети, какие милые вещи говорят внуки. Я говорю о тебе, о том, как ты становишься так далек от семьи, от того, кто ты есть, теряешь корни, пытаешься быть американцем, но никогда не сможешь, в конечном итоге потеряешься. ’ ‘ Я американец, ’ сказал Томми. ‘ Этого никогда не может быть, ’ заверила она его, и ее глаза были полны любви и страха за него. Томми охватила ужасная печаль. Его мать имела в виду, что она никогда не сможет почувствовать себя полноценной американкой, что она потеряна. У нее отняли родину, и она была перенесена в мир, в котором она никогда не могла чувствовать себя полностью родной и желанной, хотя это была такая великолепная земля огромного изобилия, гостеприимства и свободы. Американская мечта, которую Томми с такой страстью стремилась осуществить в полной мере, была достижима для нее лишь в ограниченной степени. Он прибыл на эти берега достаточно молодым , чтобы полностью переделать себя; но она навсегда сохранит в своем сердце Старый Мир, его удовольствия и красоту, усиленные временем и расстоянием, и эта ностальгия была меланхолическим наваждением, от которого она так и не смогла полностью пробудиться. Поскольку она не могла стать американкой в душе, ей было трудно - если не невозможно - поверить, что ее дети могут так преобразиться, и она беспокоилась, что их устремления приведут только к разочарованию и горечи. ‘Я американец", - мягко повторил Томми. ‘Я не просила глупую Куай Транг Дай делать тряпичную куклу. Это была ее собственная идея напугать тебя. Я услышала об этом всего один-два часа назад’. ‘Я тебе верю", - заверил ее Томми. ‘Хороший мальчик’. Он протянул руку на переднее сиденье. Мать схватила его за руку и сжала ее. ‘Хорошо, что я не такая сентиментальная, как моя мать", - сказала Дел. ‘Я бы так разревелась, что не смогла бы вести машину’. Интерьер Jaguar был наполнен светом фар от Peterbilt, стоявшего позади него. Проревел звуковой сигнал, проревел снова, и "Ягуар" завибрировал от звуковой атаки. У Томми не хватило смелости оглянуться назад. ‘Всегда беспокоюсь о тебе", - сказала миссис Фан, повышая голос, чтобы перекрыть громкий, как у авиалайнера, рев двигателя грузовика. ‘Никогда не вижу проблем с Мэй, милая Мэй, всегда такая тихая, всегда такая послушная. Теперь мы умираем, и ужасный фокусник в Вегасе смеется над глупой старой вьетнамской матерью и делает странных детей-фокусников с испорченной дочерью ’. ‘Жаль, что Нормана Рокуэлла нет в живых", - сказал Дел. ‘Он мог бы сделать из этого такую замечательную картину’. ‘Мне не нравится эта женщина", - сказала матушка Фан Томми. ‘Я знаю, мам’. ‘У нее плохие новости. Ты уверен, что она совершенно незнакомая?’ ‘Познакомился с ней только сегодня вечером’. ‘Ты с ней не встречаешься?’ ‘Никогда не встречался’. ‘На следующем углу поверни налево", - сказала матушка Фан Делу. ‘Ты шутишь?’ Сказал Дел. ‘На следующем углу поверните налево. Мы почти у дома Куай Транг Дай’. ‘Я должен сбавить скорость, чтобы пройти поворот, и если я сбавлю скорость, демон миссис Дай переедет прямо через нас’. ‘Веди машину получше", - посоветовала матушка Фан. Дел уставилась на нее. ‘Послушайте, леди, я автогонщик мирового класса, выступал по всему миру. Никто не водит лучше меня. За исключением, может быть, моей матери". Протягивая сотовый телефон, матушка Фан сказала: ‘Тогда позвони маме, послушай, что она скажет делать’. С мрачным лицом Дел сказал: ‘Приготовьтесь’. Томми отпустил руку матери, откинулся на спинку сиденья и нащупал ремень безопасности. Он запутался. Скути укрылся на полу перед своим сиденьем, прямо за спиной Дела. Не сумев распутать ремень достаточно быстро, чтобы спастись, Томми последовал примеру собаки, съежившись на полу между передним и задним сиденьями со своей стороны автомобиля, чтобы не оказаться выброшенным на колени матери, когда произойдет окончательная авария. Дел затормозил "Ягуар". Ревущий "Питербилт" протаранил их сзади, не сильно, и откатился назад. Дел снова нажал на тормоза. Шины взвизгнули, и Томми почувствовал запах горелой резины. "Питербилт" врезался в них сильнее, чем раньше, и листовой металл заскрипел, а "Ягуар" задрожал, как будто вот-вот разлетится на части, как заводные часы, и Томми ударился головой о спинку переднего сиденья. Машина была настолько залита светом фар грузовика, что Томми отчетливо видел морду лабрадора через пол от себя. Скути ухмылялся. Дел снова затормозил, резко вильнул вправо, но это был всего лишь ложный маневр, направленный на то, чтобы увести Peterbilt в неправильном направлении, потому что грузовик не мог маневрировать так же быстро, как легковой автомобиль. Затем она резко повернулась влево, как велела матушка Фан. Томми ничего не мог видеть с высоты своего собачьего полета, но он знал, что Дэл не смог полностью убраться с пути грузовика, потому что, когда они поворачивали налево, их снова ударили, только в крайнюю заднюю часть автомобиля, но ударили с огромной силой, от удара у Томми зазвенело в ушах и задрожала каждая кость, а "Ягуар" завертелся. Они совершили один полный оборот, затем другой, возможно, третий, и Томми почувствовал себя так, словно его засунули в сушилку для белья промышленных размеров. Шины зацокали по асфальту, шины взорвались, остатки резины громко шлепнулись в отверстия под крыльями, и стальные обода колес заскрежетали по асфальту. Куски автомобиля оторвались, застучали по ходовой части и исчезли. Но "Ягуар" не перевернулся. Он вышел из штопора, дребезжаще подпрыгивая, кренясь, как стреноженная лошадь, но на всех четырех колесах. Томми выбрался из тесного пространства между передними и задними сиденьями, вскарабкался наверх и выглянул в заднее окно. Собака присоединилась к нему у окна, прижавшись ухом к уху. Как и прежде, "Питербилт" проскочил перекресток. ‘ И как тебе такое вождение? - спросила Дел. Мама Фан сказала: ‘Ты больше никогда не получишь страховку’. Рядом с Томми заскулил Лабрадор. Даже Деливеранс Пейн не смог бы выжать из "Ягуара" хоть какую-то скорость в его нынешнем изношенном состоянии. Спортивный автомобиль пыхтел вперед, громко дребезжа, шипя, постукивая, кренясь и рыская, извергая пар, истекая жидкостями - как один из тех пикапов-колымаг, на которых всегда ездят комические деревенщины в фильмах. Позади них огромный "Питербилт" вырулил задним ходом на перекресток, через который их только что перебросило. ‘У нас по меньшей мере две продувшиеся шины, - сказал Дел, - и давление масла быстро падает’. ‘Недалеко", - сказала мать Томми. ‘Дверь гаража открыта, ты въезжаешь, все в порядке’. ‘Какая дверь гаража?’ Спросила Дел. ‘Гаражная дверь в доме Куая’. ‘О, да, ведьма-парикмахер’. ‘Она не ведьма. Просто приехала с реки Ксан, кое-чему научилась, когда была девочкой’. ‘Извини, если я тебя обидел", - сказал Дел. ‘Вон, видишь, два дома впереди справа, горят огни. Дверь гаража открыта, ты въезжаешь, затем закрываешь дверь, все в порядке’. Водитель-демон переключил передачу, и "Питербилт" выехал на улицу позади них. Его фары скользнули по заднему стеклу, по Томми. Скути снова заскулил. Он лизнул Томми в лицо, то ли чтобы успокоить его, то ли попрощаться. Повернувшись лицом вперед, вытирая собачью слюну со щеки, Томми сказал: ‘Как я могу быть в безопасности? Еще не рассвело. Тварь увидит, куда мы попали’. ‘Я не могу пойти туда", - сказала его мать. ‘Говорю тебе, он проедет прямо через дом", - предсказал он. ‘Нет. Куай - это тот, кто сделал куклу, называемую духом из подземного мира, поэтому ему не позволено причинять ей вред. Не может войти в дом, если Куай Транг Дай сама не сделает приглашения.’ ‘При всем моем уважении, мам, я не думаю, что мы можем рассчитывать на то, что демоны будут настолько вежливы’. ‘Нет, твоя мама, наверное, права", - сказал Дел. ‘сверхъестественный мир действует по своим собственным законам, примерно так же, как мы действуем по законам физики’. Когда внутри машины снова стало светло от света фар сзади, Томми сказал: ‘Если эта чертова штука въедет на чертовом грузовике в чертов дом и убьет меня, кому мне жаловаться - Альберту Эйнштейну или папе римскому?’ Дел свернул направо на подъездную дорожку, и машина, скрипя-лязгая-лязгая, покачиваясь-вкатилась-раскачиваясь-вздымаясь, в открытый, освещенный гараж. Когда она затормозила, двигатель кашлянул и заглох. Задняя ось сломалась, и задняя часть "Ягуара" рухнула на пол гаража. За их спинами опустилась большая дверь. Мать Томми вылезла из машины. Когда он последовал за ней, то услышал визг пневматических тормозов Peterbilt. Судя по звуку, грузовик подъехал к обочине и остановился перед домом. Стройная, похожая на птичку вьетнамка ростом с двенадцатилетнюю девочку, с лицом, сладким, как ирисный пудинг, стояла у внутренней двери между гаражом и домом. На ней был розовый спортивный костюм и спортивные туфли. Матушка Фан коротко поговорила с этой женщиной по-вьетнамски, а затем представила ее как Куай Транг Дай. Миссис Дай выглядела удрученной, когда столкнулась с Томми. ‘Прошу прощения за ошибку. Ужасная глупая ошибка. Чувствую себя глупой, никчемной, невежественной старой дурой, хочу броситься в яму с речными гадюками, но здесь нет ни ямы, ни гадюк ’. Ее темные глаза наполнились слезами. ‘Так сильно хочу броситься в яму’. ‘Ну что, - сказал Дел Томми, ‘ ты собираешься ее убить?’ ‘Может, и нет’. ‘Слабак’. Снаружи "Питербилт" все еще работал на холостом ходу. Сморгнув слезы, миссис Дай повернулась к Дел, оглядела ее с ног до головы и подозрительно спросила: ‘Кто вы?’ ‘Совершенно незнакомый человек’. Миссис Дэй вопросительно подняла бровь, глядя на Томми. ‘Это правда?’ ‘ Верно, ’ сказал Томми. ‘ Не встречаешься? ’ спросил Куай Транг Дай. ‘ Все, что я о нем знаю, - это его имя, - сказал Дел. ‘ И в половине случаев у нее это получается неправильно, ’ заверил Томми миссис Дэй. Он взглянул на большую дверь гаража, уверенный, что двигатель грузовика снаружи внезапно заработает... ‘ Послушай, мы действительно здесь в безопасности? ‘ Здесь безопасно. Безопаснее в доме, но…‘ Миссис Дай покосился на Дела, словно не желая допускать к себе этого очевидного растлителя вьетнамской молодежи мужского пола. - Думаю, я мог бы найти несколько гадюк, - обратился Дел к Томми, - если ты согласишься выкопать яму. Матушка Фан заговорила с Куи Транг Дай по-вьетнамски. Парикмахерша-ведьма виновато опустила глаза, кивнула и, наконец, вздохнула. ‘Хорошо. Заходи внутрь. Но я слежу за чистотой в доме. Собака на мели?’ ‘Он не был сломан, но я его починила", - сказала Дел. Она подмигнула Томми. ‘Не смогла удержаться’. Миссис Дай провела их в дом, через прачечную, кухню и столовую. Томми заметил, что на каблуках ее кроссовок были установлены светодиоды, которые последовательно мигали справа налево, якобы в целях безопасности для любителей спорта, которые занимались спортом ночью, хотя эффект создавала обувь с элементами Вегаса. В гостиной миссис Дай сказала: ‘Мы ждем здесь рассвета. Злой дух должен уйти на рассвете, все будет в порядке’. Гостиная отражала историю Вьетнама как оккупированной территории: сочетание простой китайской и французской мебели с двумя предметами современной американской обивки. На стене над диваном висела картина, изображающая Святое Сердце Иисуса. В углу стояло буддийское святилище; на ярко-красном алтаре были разложены свежие фрукты, а в керамических подсвечниках торчали палочки благовоний, одна из которых была зажжена. Миссис Дай сидела в огромном черном китайском кресле с мягким сиденьем, обитым бело-золотой парчой. Кресло было таким большим, что миниатюрная женщина в розовом платье казалась еще более похожей на ребенка, чем когда-либо; ее сверкающие туфельки не доставали до пола. Сняв пластиковый дождевик, но не пальто, матушка Фан устроилась в кресле в стиле бергкре, положив сумочку на колени. Томми Дель сидела на краю дивана, и Scootie сел на пол перед ними, с интересом осматривая с матерью Пхань Миссис Дай снова мать городе. Снаружи двигатель Peterbilt все еще работал на холостом ходу. Томми мог видеть часть грузовика, все его ходовые огни горели, через одно из окон, расположенных по обе стороны от входной двери, но он не мог разглядеть кабину водителя или самаритянина. Взглянув на свои наручные часы, миссис Дай сказала: "Двадцать две минуты до рассвета, тогда никому не о чем беспокоиться, все счастливы", - с опаской взглянув на матушку Фан, - ‘никто больше не сердится на друзей. Кто-нибудь любит чай?’ Все вежливо отказались от чая. ‘Не стоит создавать проблем", - сказала миссис Дэй. И снова все вежливо отказались. После недолгого молчания Дел сказал: ‘Итак, ты родился и вырос на реке Ксан’. Миссис Дай просветлела. ‘О, это такая красивая земля. Ты там бывал?’ ‘Нет, - сказал Дел, - хотя я всегда хотел поехать’. ‘Прекрасно, прекрасно", - восхищалась миссис Дай, хлопая в ладоши. ‘Джунгли такие зеленые и темные, воздух тяжелый, как пар, и наполнен запахом чего-то растущего, дышать трудно из-за вони чего-то растущего, так много цветов и змей, красно-золотой туман по утрам, пурпурный туман в сумерках, пиявки толстые и длинные, как хот-доги’. Томми пробормотал: ‘прелестно, прелестно, когда все воскрешенные мертвецы работают рабами на рисовых полях’. ‘Извините, пожалуйста", - сказала миссис Дай. Сердито посмотрев на Томми, его мать сказала: ‘Будь уважителен’. Когда Томми отказался повторяться, Дел сказал: ‘Миссис Дай, когда вы были девочкой, вы когда-нибудь замечали что-нибудь странное в небе над рекой Ксан?’ ‘Странный’? ‘Странные объекты’. ‘В небесах?’ ‘Возможно, аппарат в форме диска’. Озадаченная миссис Дай спросила: ‘Тарелки в небе?’ Томми показалось, что он услышал что-то снаружи. Возможно, это захлопнулась дверь грузовика. Слегка меняя тему, Дел спросила: ‘В деревне, где вы выросли, миссис Дай, были ли какие-нибудь легенды о низкорослых гуманоидных существах, живущих в джунглях?’ ‘Короткий что?’ - спросила миссис Дай. ‘Около четырех футов ростом, серая кожа, головы луковицеобразные, огромные глаза, действительно завораживающие глаза’. Куай Транг Дай посмотрел на маму Фан в поисках помощи. ‘Она сумасшедшая", - объяснила мама Фан. ‘Жуткие огни в ночи, - сказал Дел, - пульсирующие огни с непреодолимой притягательностью? Что-нибудь подобное есть на берегах Ксана?’ ‘Ночью в джунглях очень темно. Ночью в деревне очень темно. Электричества нет’. ‘В твоем детстве, ’ допытывался Дел, ‘ ты помнишь какие-нибудь периоды отсутствия времени, необъяснимые провалы в памяти, состояния фуги?’ В Замешательстве, Госпожа Дай могу только сказать, все не как чашечка горячего чаю? Без сомнения, разговаривая сама с собой, но, казалось, обращаясь к Скути, Дел сказала: ‘Черт возьми, эта река Ксан - главный центр злого внеземного влияния’. На крыльце раздались тяжелые шаги. Томми напрягся, ждал, и когда раздался стук в дверь, он резко вскочил с дивана. ‘Не открывайте дверь", - посоветовала миссис Дай. "Да, - сказал Дел, ‘ это может быть та чертовски агрессивная продавщица Amway’. Скути осторожно подкрался к входной двери. Он понюхал порог, уловил запах, который ему не понравился, заскулил и поспешил обратно к Дэлу. Стук раздался снова, громче и настойчивее, чем раньше. Повысив голос, миссис Дай сказала: "Вы не можете войти". Тут же демон постучал снова, так сильно, что дверь затряслась, а засов загремел по запорной пластине. ‘Уходи", - сказала миссис Дай. Томми она сказала: ‘Всего восемнадцать минут, потом все будут счастливы’. Матушка Фан сказала: ‘Сядь, Туонг. Ты просто заставляешь всех нервничать’. Томми не мог оторвать глаз от входной двери, пока движение у одного из боковых окон не привлекло его внимание. Толстяк со змеиными глазами заглянул в них. ‘У нас даже нет оружия", - волновался Томми. ‘Не нужно оружия", - сказала мама Фан. ‘Есть Куай Транг Дай. Сядь и наберись терпения’. Существо, похожее на самаритянина, подошло к окну с другой стороны входной двери и жадно уставилось на Томми через это стекло. Оно постучало костяшками пальцев по стеклу. Обращаясь к Делу, Томми повторил: ‘У нас нет оружия’. ‘У нас есть миссис Дай", - сказал Дел. ‘Ты всегда можешь схватить ее за лодыжки и использовать как дубинку’. Куай Транг Дай погрозил пальцем самаритянину и сказал: ‘Я создал тебя, и я говорю тебе убираться, так что теперь ты уходишь’. Демон отвернулся от окна. Его шаги прогрохотали по крыльцу и вниз по ступенькам. ‘Ну вот, ’ сказала матушка Фан, ‘ теперь сядь, Туонг, и веди себя прилично’. Дрожа, Томми сел на диван. ‘Это действительно прошло?’ ‘Нет", - сказала миссис Дай. ‘Теперь все ходят по дому, проверяют, не забыла ли я и не оставила ли дверь или окно открытыми’. Томми снова вскочил. ‘Есть ли шанс, что ты это сделал?’ ‘Нет. Я не дурак’. ‘Ты уже совершила одну большую ошибку", - напомнил ей Томми. ‘Туонг!’ Матушка Фан ахнула, потрясенная его грубостью. ‘Что ж, - сказал Томми, - она это сделала. Она совершила одну ужасную ошибку, так почему бы не совершить другую?’ Миссис Дай надулась и сказала: "Одна ошибка, и мне придется извиняться всю оставшуюся жизнь?’ Чувствуя, что его череп может взорваться от напора тревоги, Томми схватился руками за голову. ‘Это безумие. Этого не может быть’. ‘Это происходит", - сказала миссис Дай. ‘Это, должно быть, кошмар’. Другим женщинам Дел сказала: ‘Он просто не готов к этому. Он не смотрит "Секретные материалы"". ‘Вы не смотрите секретные материалы?’ Удивленно спросила миссис Дай. Сокрушенно качая головой, матушка Фан сказала: ‘Наверное, смотрю ненужное детективное шоу вместо хорошей образовательной программы’. Откуда-то из глубины дома доносились звуки самаритянина, который стучал в окна и проверял дверные ручки. Скути прижался к Дел, а она гладила и успокаивала его. Миссис Дай сказала: ‘У нас будет небольшой дождик, а?’ ‘К тому же так рано для сезона", - сказала матушка Фан. ‘Напоминает мне дождь в джунглях, такой сильный’. ‘Нам нужен дождь после прошлогодней засухи’. ‘Уверен, в этом году засухи не будет’. Дел сказал: ‘Миссис Дай, в вашей деревне во Вьетнаме фермеры когда-нибудь обнаруживали круги на полях, необъяснимые впадины на своих полях? Или большие круглые углубления, куда что-то могло упасть на рисовых полях?’ Наклонившись вперед на своем стуле, матушка Фан сказала госпоже Дай: ‘Туонг не хочет верить, что демон стучит в окно у него перед носом, хочет думать, что это просто дурной сон, но тогда он поверит, что Биг Фут реален’. ‘Большая нога"? - переспросила миссис Дай и прижала руку к губам, чтобы подавить смешок. Самаритянин снова взбежал по ступенькам на крыльцо. Он появился в окне слева от двери, его глаза были свирепыми и сияющими. Миссис Дай посмотрела на свои наручные часы. ‘Хорошо выглядишь’. Томми стоял неподвижно, дрожа всем телом. Матушке Фан, миссис - Мне очень жаль насчет Мэй, - сказал Дай. ‘Разобьешь мамино сердце", - сказала мать Томми. ‘Она будет жить, чтобы сожалеть", - сказала миссис Дай. ‘Я так стараюсь научить ее правильно’. ‘Она слабая, но умная волшебница’. ‘Туонг подает плохой пример сестре", - сказала матушка Фан. ‘Мое сердце болит за вас", - сказала миссис Дай. Буквально вибрируя от напряжения, Томми сказал: ‘Мы можем поговорить об этом позже, если будет "позже"?" От зверя у окна донесся пронзительный, улюлюкающий вопль, который больше походил на электронный, чем на животный голос. Встав со своего стула в стиле шинуазри, миссис Дай повернулась к окну, уперла руки в бедра и сказала: ‘Прекрати это, ты, плохая вещь. Ты разбудишь соседей’. Существо замолчало, но уставилось на миссис Дай почти с такой же ненавистью, с какой оно смотрело на Томми. Внезапно круглое, как луна, лицо толстяка разделилось посередине от подбородка до линии роста волос, как это было, когда существо перелезало через носовое ограждение яхты в гавани ньюпорта. Половинки его морды отделились друг от друга, зеленые глаза теперь вылезли по бокам черепа, а из глубокой раны в центре морды торчало множество тонких, как плети, сегментированных черных усиков, которые извивались вокруг всасывающего отверстия, заполненного скрежещущими зубами. Когда зверь прижался мордой к окну, усики бешено заскользили по стеклу. ‘Тебе меня не напугать", - презрительно сказала миссис Дай. ‘Застегни молнию и уходи’. Извивающиеся усики втянулись в череп, и разорванный лик вновь превратился в лицо толстяка - хотя и с зелеными глазами демона. ‘Видишь ли, ’ сказала матушка Фан Томми, все еще спокойно сидя с сумочкой на коленях и положив руки на сумочку. "Не нужно оружие, когда ешь Куай Транг Дай’. ‘Впечатляет", - согласился Дел. У окна, с явным разочарованием, самаритянка издала умоляющий, полный нужды мяук. Миссис Дай сделала три шага к окну, на каблуках ее туфель вспыхнули огоньки, и помахала зверю тыльной стороной ладоней. ‘ Кыш, ’ нетерпеливо сказала она. ‘Кыш, кыш’. Это было больше, чем самаритянин мог вынести, и он разбил окно толстым кулаком. Когда осколки стекла каскадом посыпались в гостиную, миссис Дай отступила на три шага, наткнувшись на стул в китайском стиле, и сказала: ‘Это нехорошо’. ‘Это нехорошо?’ Томми почти прокричал. "Что значит "это нехорошо"?" Вставая с дивана, Дел сказала: "Я думаю, она имеет в виду, что мы отказались от последней чашки чая, которую у нас когда-либо будет шанс выпить’. Матушка Фан поднялась с бергкре. Она быстро заговорила с Куи Транг Дай по-вьетнамски. Не сводя глаз с демона у разбитого окна, миссис Дай ответила по-вьетнамски. Наконец, выглядя расстроенной, матушка Фан сказала: ‘О боже’. Тон, которым мать произнесла эти два слова, подействовал на Томми так же, как подействовал бы на него ледяной палец, проведенный по позвоночнику. Стоявшее у окна существо-самаритянин сначала, казалось, было шокировано собственной смелостью. В конце концов, это были священные владения ведьмы-парикмахера, которая вывела их из Ада - или откуда угодно, маги реки Ксан призывали подобных существ. Он в изумлении уставился на несколько зазубренных осколков стекла, которые все еще торчали из оконной рамы, без сомнения, удивляясь, почему его немедленно не сбросили обратно в сернистые камеры подземного мира. Миссис Дай посмотрела на свои наручные часы. Томми тоже проконсультировался со своим. Тик-так. Наполовину рыча, наполовину нервно поскуливая, самаритянин пролез через разбитое окно в гостиную. ‘Лучше держаться вместе", - сказала миссис Дай. Томми, Дел и Скути вышли из-за кофейного столика, плотной группой присоединившись к его матери и миссис Дай. Толстяк со змеиными глазами больше не носил плаща с капюшоном. Пожар на яхте должен был сжечь всю одежду, но, как ни странно, пламя опалило только ее одежду, как будто ее невосприимчивость к огню в какой-то степени распространялась на одежду, которую она носила. Черные ботинки с крыльями были сильно поцарапаны и залеплены грязью. Грязные и мятые брюки, столь же растрепанные и разорванные пулями рубашка, жилет и пиджак от костюма, едкий запах дыма, исходивший от существа, в сочетании с его гардениево-белой кожей и нечеловеческими глазами придавали ему все очарование ходячего трупа. полминуты или больше демон стоял в нерешительности и явном беспокойстве, возможно, ожидая наказания за нарушение неприкосновенности дома миссис Дай. Тик-так. Затем оно встряхнулось. Его пухлые ручки сжались в кулаки, расслабились, снова сжались в кулаки. Оно облизнуло губы толстым розовым языком - и завизжало на них. Крайний срок - рассвет. Небо за окнами все еще было темным, хотя, возможно, скорее угольно-серым, чем черным. Тик-так. Миссис Дай напугала Томми, поднеся левую руку ко рту и свирепо укусив самую мясистую часть ладони, ниже большого пальца, до крови. Она шлепнула его окровавленной рукой по лбу на манер целителя, выбивающего болезнь из кающегося страдальца. Когда Томми начал вытирать кровь, миссис Дай сказала: ‘Нет, уходи. Я в безопасности от демона, потому что я призываю тряпичную куклу. Он не может причинить мне вреда. Если ты пахнешь, как я, пахнешь, как моя кровь, он не может знать, кто ты на самом деле, думать, что ты я, тогда и тебе не причинит вреда.’ Когда Самаритянка приблизилась, миссис Дай размазала свою кровь по лбу Дела, по лбу матушки Фан и, после недолгого колебания, по голове Скути. ‘Не шевелись", - приказала она им настойчивым шепотом. ‘Не шевелись, тише’. Ворча и шипя, существо приблизилось на расстояние фута от группы. Его зловонное дыхание было отвратительным, пахло мертвой горелой плотью, свернувшимся молоком и прогорклым луком - как будто в другой жизни он съел сотни чизбургеров и страдал несварением желудка даже в Аду. С влажным потрескивающим звуком пухлые белые ручки превратились в зазубренные клешни, предназначенные для эффективного рубления и раздирания. Когда сияющие зеленые глаза остановились на глазах Томми, казалось, что они смотрят сквозь него, как будто зверь считывал его личность по штрих-коду его души. Томми оставался неподвижен. Молчал. Демон понюхал его, но не так, как фыркающая свинья наслаждается восхитительной вонью своих помоев, а как мастер-винодел с изысканно чувствительным носом, который пытается выделить и идентифицировать каждый из множества тонких ароматов, исходящих от бокала прекрасного бордо. Зашипев, зверь повернулся, чтобы обнюхать Дэла, задержавшись на нем меньше, чем на Томми. Затем миссис Дай. Затем матушка Фан. Когда существо наклонилось, чтобы понюхать Скути, лабрадор ответил тем же. Очевидно, озадаченный запахом болезни, исходящим от всех них, демон обошел группу, ворчит, бормочет себе под нос на каком-то незнакомом языке. Как один, без необходимости обсуждать это, Томми, три женщины и собака встали по кругу, чтобы обратить свои измазанные кровью лица к самаритянину, который рыскал в поисках добычи. Когда они полностью развернулись на триста шестьдесят градусов и вернулись туда, откуда начали, существо снова сосредоточилось на Томми. Он наклонился ближе, пока их лица не оказались всего в трех дюймах друг от друга, и принюхался. понюхал. понюхал. С отвратительным хлюпающим звуком нос толстяка расширился и потемнел, превратившись в чешуйчатую морду рептилии с широкими ноздрями. Он вдохнул медленно и глубоко, задержал дыхание, выдохнул, вдохнул еще медленнее и глубже, чем раньше. змееглазая тварь открыла пасть и завизжала на Томми, но, хотя его сердце забилось быстрее, Томми не вздрогнул и не вскрикнул. Наконец демон выдохнул свой сдерживаемый вздох, обдав лицо Томми потоком зловонного дыхания, от которого ему захотелось выблевать кофе и выпечку, которые он съел во время остановки в "Большой куче". Чудовище прошаркало к бержеру, где сидела мать Томми, и сбросило ее сумочку на пол. Оно успокоилось и сложило свои смертоносные клешни на коленях - и через мгновение они снова превратились в руки толстяка. Томми боялся, что его мать отойдет от группы, возьмет свою сумочку и ударит ею демона по голове. Но с несвойственной ей робостью она оставалась такой же неподвижной и безмолвной, как миссис Дай дал указания. Неуклюжее существо, похожее на самаритянина, причмокнуло губами. Он устало вздохнул. Лучистые зеленые глаза превратились в обычные карие глаза убитого самаритянина. Демон посмотрел на свои наручные часы. Тик-так. Зевая, он моргнул, глядя на группу людей, стоявших перед ним. Зверь наклонился вперед в бергкре, схватил свою правую лапу обеими руками и поднес ее к морде, демонстрируя невозможную двуручность. Его пасть приоткрылась от уха до уха, как у крокодила, и он начал засовывать себе в пасть ступню, а затем и тяжелую лапу. Томми взглянул на окна. бледно-розовый свет разлился, как тусклый румянец, по лику неба на востоке. Как будто это было не твердое существо, а сложная скульптура оригами, демон продолжал сворачиваться сам в себя, становясь все меньше и меньше - пока, с мерцанием, скрывавшим окончательную трансформацию, он снова не стал всего лишь тряпичной куклой, точно такой, какой она была, когда он нашел ее на пороге своего дома, безвольной фигуркой из белого хлопка, со всеми нетронутыми черными стежками. Указывая на розовое небо за окнами, миссис Дай сказала: ‘День обещает быть прекрасным’. ДЕВЯТЬ Бумажными полотенцами и водой из-под крана они смыли кровь со своих лбов. Две вьетнамские женщины сидели за кухонным столом. Наложив целебную припарку, которую волшебница-парикмахерша хранила в холодильнике, матушка Фан примотала марлевый тампон к укушенной руке госпожи Дай. ‘Тебе точно не больно?’ ‘Хорошо, хорошо", - сказал Куай Транг Дай. ‘Заживет быстро, без проблем’. тряпичная кукла лежала на столе. Томми не мог оторвать от него глаз. ‘Что в этой чертовой штуковине?’ ‘Сейчас?’ - спросила миссис Дай. ‘В основном только песок. Немного речной грязи. Змеиная кровь. Еще кое-что, о чем тебе лучше не знать’. ‘Я хочу уничтожить это’. ‘Сейчас я не могу причинить тебе вреда. В любом случае, разбирать - это моя работа", - сказала миссис Дай. ‘Нужно действовать по правилам, иначе волшебство не отменится’. ‘Тогда разбери это прямо сейчас’. ‘Придется подождать до полудня, когда солнце будет высоко, ночи на другом конце света, и тогда магия будет отменена’. - Это вполне логично, ’ сказал Дел. Вставая из-за стола, миссис Дай сказала: ‘Теперь готовы к чаю?’ ‘Я хочу увидеть, как его расчленят, как все, что внутри, будет выброшено на ветер", - сказал Томми. ‘Не могу смотреть", - сказала миссис Дай, доставая чайник из одного из шкафчиков. ‘Волшебство должна творить одна волшебница, чтобы никто другой его не видел’. ‘Кто сказал?’ ‘Мертвые предки реки Ксан устанавливают правила, а не я’. ‘Сядь, Туонг, перестань волноваться, выпей чаю", - сказала матушка Фан. ‘Ты заставляешь миссис Дай думать, что ты ей не доверяешь". "Ты заставляешь миссис Дай думать, что ты ей не доверяешь’. Взяв Томми за руку, Дел сказал: ‘Можно тебя на минутку?’ Она вывела его из кухни в столовую, и Скути последовал за ними. Она сказала шепотом: ‘Не пей чай’. ‘Что?’ ‘Возможно, есть не один способ вернуть заблудшего сына в лоно семьи’. ‘В какую сторону?’ ‘Зелье, смесь экзотических трав, щепотка речной грязи - кто знает?’ прошептала Дел. Томми оглянулся через открытую дверь. На кухне его мать раскладывала печенье и ломтики торта, пока миссис Дай заваривала чай. - Может быть, - прошептала Дел, ‘ миссис Дай была слишком увлечена тем, чтобы привести тебя в чувство и вернуть в семью. Возможно, она начала с радикального подхода, с куклы, когда чашка хорошего чая имела бы больше смысла. ’ На кухне миссис Дай расставляла чашки и блюдца на столе. Кукла дьявола все еще лежала там, наблюдая за приготовлениями своими вышитыми крестиком глазами. Томми зашел на кухню и сказал: ‘Мам, я думаю, нам лучше уйти’. Оторвав взгляд от пирога, который она нарезала, матушка Фан сказала: ‘Сначала выпей чаю и откуси кусочек, а потом иди’. ‘Нет, я хочу уйти сейчас’. ‘Не будь грубой, Туонг. Пока мы пьем чай и перекус, я звоню твоему отцу. Когда мы закончили, он заехал, отвез нас домой, прежде чем пойти работать в пекарню’. ‘Мы с Дел сейчас уходим", - настаивал он. ‘Никакой машины", - напомнила она ему. ‘Машина этой сумасшедшей женщины просто валяется в гараже’. ‘Питербилт" припаркован вон там, у обочины. Двигатель все еще работает на холостом ходу’. Матушка Фан нахмурилась. ‘Грузовик украден’. ‘Мы вернем его", - сказал Томми. ‘ А как насчет мусорной машины в гараже? - спросила миссис - Спросил Дэй. ‘ Маммингфорд пришлет кого-нибудь за этим, ’ сказал Дел. ‘Кто?’ ‘Завтра’. Томми, Дел и Скути вошли в гостиную, где стекло из разбитого окна хрустело и звенело под их ботинками. Госпожа Дай и матушка Фан последовали за ними. Когда Томми отпер и открыл входную дверь, его мать спросила: ‘Когда я снова тебя увижу?’ ‘Скоро", - пообещал он, следуя за Делом и Скути на крыльцо. ‘Приходи сегодня на ужин. У нас есть com tay cam, твоя любимая’. ‘Звучит заманчиво. Ммммм, не могу дождаться’. Миссис Дай и матушка Фан тоже вышли на крыльцо, и парикмахер спросила: "Мисс Пейн, в какой день у вас день рождения?’ ‘Канун Рождества’. ‘Это правда?’ Спускаясь по ступенькам крыльца, Дел сказала: ‘Тридцать первое октября’. ‘Какая правда?’ - спросила миссис Дэй немного чересчур нетерпеливо. ‘Четвертое июля", - сказала Дел. А Томми она сказала вполголоса: "Им всегда нужен день рождения, чтобы произнести заклинание’. Выходя на крыльцо, когда Дел подошла к дорожке, миссис Дай сказала: "У вас красивые волосы, мисс Пейн. Мне нравится делать такие красивые прически’. ‘Значит, ты можешь зафиксировать это?’ Дел задавалась вопросом, продолжая идти к "Питербилту". ‘Миссис Дай - замечательный гениальный парикмахер", - сказала матушка Фан. ‘С ней ты выглядишь лучше, чем когда-либо". ‘Я позвоню, чтобы договориться о встрече", - пообещала Дел, обходя грузовик и направляясь к водительской двери. Томми открыл пассажирскую дверь в кабину грузовика, чтобы собака могла запрыгнуть внутрь. Его мать и миссис Дай стояли бок о бок на ступеньках крыльца, его мать в черных брюках и белой блузке, миссис Дай в розовом спортивном костюме. Они помахали рукой. Томми помахал им в ответ, забрался в кабину грузовика рядом с собакой и захлопнул дверцу. Дел уже была за рулем. Она включила передачу. Когда Томми снова взглянул на дом, миссис Дай и его мать помахали ему. Он снова помахал в ответ. Когда Дел отъезжал от дома, Томми жалобно сказал: ‘Что же мне теперь делать? Я люблю свою маму, правда люблю, но я никогда не стану пекарем, или врачом, или кем-то еще, кем она хочет меня видеть, и я не могу провести остаток своей жизни в страхе выпить чаю или ответить на звонок в дверь. ’ ‘Все будет хорошо, мальчик с тофу’. ‘Все никогда не будет в порядке", - не согласился он. ‘Не будь негативным. Негативное мышление разрушает сказку космоса. Немного негатива, потакающего своим желаниям, может показаться невинным удовольствием, но оно может вызвать торнадо в канзасе или снежную бурю в пенсильвании. ’ Скути лизнул Томми в лицо, и он не сопротивлялся. Он знал, что тот был в искреннем отчаянии, когда обнаружил, что находит утешение в внимании собаки. ‘Я точно знаю, что нам нужно сделать", - сказала она. ‘О, да? Что?’ ‘Ты знал это с тех пор, как мы поцеловались на карусели’. ‘Какой поцелуй’. ‘Итак, для начала нам нужно слетать в Вегас и пожениться - если ты не против сделать мне предложение’. Скути выжидающе посмотрел на него. Томми был удивлен, услышав ее предложение, но он не удивился, услышав свой голос: ‘Деливеранс Пейн, дочь Неда Розалин и Джулии Вайноны Лилит, ты выйдешь за меня замуж?’ ‘Чтобы остановить меня, потребуется нечто гораздо большее, чем кукольная змея-крысоловка-шустрое маленькое чудовище’. ‘У тебя красивая улыбка", - сказал он. ‘Ты тоже’. На самом деле, он не улыбался. Он ухмылялся как дурак. Томми рассчитывал сесть на коммерческий рейс из аэропорта Джона Уэйна в Лас-Вегас, но у матери Дела был самолет Learjet, который был готов к полету с уведомлением за пятнадцать минут. Дел был квалифицированным пилотом. ‘Кроме того, ’ сказала она, когда они прошли последний квартал до аэропорта от заброшенного "Питербилта", - я думаю, чем скорее мы свяжем себя узами брака, тем лучше - в отношении любой миссис Возможно, Дай имеет в виду. Женатые, мы увеличиваем наши психические ресурсы в геометрической прогрессии. У нас больше сил сопротивляться. ’ Несколько минут спустя, когда они садились в частный самолет, Дел сказала: ‘В любом случае, я хочу посмотреть, сможем ли мы побить рекорд моей мамы. Она вышла замуж за папу через девятнадцать часов после знакомства с ним’. Посмотрев на часы, что-то прикидывая, Томми сказал: "Ты подала мне ужин примерно... двенадцать часов назад’. ‘Мы справимся. Ты устала, дорогая?’ ‘Будь я проклят, если не чувствую себя полностью отдохнувшим. И я всю ночь не сомкнул глаз’. ‘Возможно, тебе это больше никогда не понадобится", - сказала она. ‘Спать - это такая пустая трата времени’. Томми сидел в кресле второго пилота, в то время как Скути развалился в пассажирском салоне. Они полетели на восток, навстречу утреннему солнцу, где небо было уже не розовым, а таким же голубым, как глаза Деливеранс Пейн. Их номер в отеле Mirage был одним из нескольких просторных и роскошно обставленных номеров. они не сдавались обычным клиентам, а были зарезервированы для бесплатного предоставления хайроллерам, которые регулярно проигрывали состояния в казино внизу. Хотя ни Дел, ни Томми не собирались ставить на кон ни одного доллара, имя Пейна вызвало реакцию не менее щедрую и экспансивную, чем была бы оказана арабскому принцу с чемоданами, полными наличных. Спустя восемнадцать лет после его смерти Нед Пейн оставался легендарным игроком в покер, и привязанность руководства отеля к матери Дела была очевидна из их многочисленных запросов о состоянии ее здоровья, ее текущей деятельности и вероятности ее приезда в гости в ближайшее время. Даже Скути приветствовали восторженными возгласами, гладили, тыкались носом и разговаривали детским лепетом. В дополнение к огромным вазам со свежими цветами, которые наполняли своим ароматом каждую из семи комнат люкса, здесь были стратегически расставлены посеребренные вазы с собачьим печеньем. Магазин одежды в торговом зале отеля прислал двух продавцов с тележками, нагруженными одеждой. В течение девяноста минут после прибытия Томми и Дел приняли душ, вымылись шампунями и выбрали свои свадебные наряды. На нем были черные мокасины с кисточками, черные носки, темно-серые брюки, синий блейзер, белая рубашка и галстук в синюю полоску. ‘ Ты выглядишь очень опрятно, ’ одобрительно сказала Дел. На ней были белые туфли на каблуках, облегающее фигуру белое шелковое платье с белым кружевом на шее и манжетах длинных рукавов, а в волосах - две белые орхидеи. ‘Ты выглядишь как невеста", - сказал он. ‘Только без вуали’. ‘Не хотел бы прятать это лицо", - сказал он. ‘Ты такой милый’. Как раз в тот момент, когда они были готовы покинуть отель и отправиться в часовню, прибыл мэр города Лас-Вегас с конвертом, в котором лежали их лицензии. Это был высокий, представительного вида мужчина с серебристыми волосами, одетый в дорогой синий костюм, на мизинце у него было кольцо в пять карат. ‘Дорогая девочка, ’ сказал мэр, целуя Дел в лоб, - ты самое очаровательное создание, которое я когда-либо видел. Как Ингрид?’ ‘Она великолепна", - сказал Дел. ‘Она недостаточно часто приезжает в город. Ты передашь ей, что я тоскую по ней?’ ‘Ей будет так приятно узнать, что о ней помнят’. ‘Она более чем запоминающаяся. Она незабываема’. Дел сказала: ‘Ну, я раскрываю здесь секрет, но я уверена, что у тебя будет возможность рассказать ей все самому’. Майор обнял Томми, как будто они были отцом и сыном. ‘Это великий день, великий день’. ‘Благодарю вас, сэр’. Мэр обратился к Дэлу: ‘Дорогая, я полагаю, ты заказала лимузин’. ‘Да, это ждет’. ‘Тогда просто задержись здесь на две минуты, чтобы я мог спуститься вниз и убедиться, что полицейский эскорт тоже готов’. ‘Ты настоящее сокровище", - сказала Дел, целуя его в щеку. Мэр удалился, и Томми спросил: ‘Кто такая Ингрид?’ Рассматривая себя в украшенном мрамором зеркале фойе, Дел сказала: ‘Так некоторые люди называют мою мать’. ‘Конечно. Она будет очень расстроена, что ее не было на свадьбе?’ ‘О, она здесь", - радостно сказала Дел. Все еще способный удивляться, Томми спросил: ‘Как?’ ‘Я позвонил ей, как только мы прилетели, перед тем как принять душ, и она прилетела на другом самолете’. Спускаясь в лифте, Томми сказал: ‘Как тебе удалось организовать все это так быстро?’ ‘Ты так долго выбирала свой гардероб, - сказала она, - что у меня было время сделать несколько звонков’. Огромный черный лимузин ждал перед отелем, в тени портика. Маммингфорд стоял рядом с ним. Он прилетел из Ньюпорт-Бич вместе с Ингрид. ‘Мисс Пейн, - сказал он, ’ позвольте мне выразить свои наилучшие пожелания большого счастья’. ‘Спасибо тебе, Маммингфорд’. ‘Мистер Фан, - сказал дворецкий, ‘ приношу вам свои поздравления. Вы счастливый молодой человек’. ‘Спасибо тебе, Маммингфорд. Я думаю, мне более чем повезло. Я благословлен. И сбит с толку’. ‘Я сам, ’ сказал Маммингфорд, - пребываю в состоянии постоянного замешательства с тех пор, как пришел работать к миссис Пейн. Разве это не восхитительно?’ Часовня Вечного блаженства, одна из самых хорошо оборудованных свадебных лавок Лас-Вегаса, была украшена таким количеством сотен красных и белых роз, что Томми испугался приступа сенной лихорадки. Он стоял у ограждения алтаря, стараясь не ерзать, глупо улыбаясь, потому что вокруг было полно людей, улыбающихся ему. Часовня, предназначенная в первую очередь для того, чтобы стать подходящим квазирелигиозным местом для импульсивных пар из других штатов, прибывших в Вегас в одиночку или с несколькими машинами друзей, вмещала всего шестьдесят человек. Несмотря на столь короткое уведомление о церемонии, друзья семьи Пейн заполнили скамьи до отказа, и еще тридцать человек стояли в боковых проходах. Сидевший по правую руку от Томми Роланд Айронрайт, маг, сказал: ‘Расслабься. Жениться совсем несложно. Я сам сделал это восемнадцать часов назад в этой самой комнате’. В сопровождении оркестра из девяти человек Фрэнк спел "Я держу мир на ниточке" так, как только Фрэнк когда-либо умел это петь, в то время как миссис Пейн напоследок оглядела Дэла в вестибюле в задней части часовни. Затем оркестр заиграл ‘А вот и невеста’. Скути вошел из вестибюля, неся во рту букет цветов, который он поднес Томми. Позади Скути стояла Мэй, сестра Томми, сияющая, какой он ее никогда не видел. Она несла белую корзинку, полную лепестков роз, которые она рассыпала по ковру, когда приближалась. Появилась Дел, и все сидящие в часовне поднялись, чтобы просиять ей, когда она приблизилась к алтарю. Каким-то образом Фрэнку удалось добавить дополнительные слова к песне "Here Comes the Bride", добавив такие строки, как "она выглядит такой заводной, как будто вышла из фильма", не умаляя красоты и торжественности произведения. Действительно, если уж на то пошло, его версия чрезвычайно обогатила старый стандарт, и он звучал на пятьдесят лет моложе своих лет, не как певец на закате своей жизни, а как молодой свингер времен братьев Дорси и Дюка Эллингтона. Когда Томми вручил букет Дел и взял ее за руку, чтобы отвести к алтарю, его сердце наполнилось любовью. Священник, к счастью, был скор в исполнении своих священных обязанностей, и именно тогда, когда это было необходимо, Роланд Айронрайт разрезал свежий апельсин и достал обручальное кольцо из сердцевины плода. После того, как священник объявил их мужем и женой в 11:34 утра, менее чем через восемнадцать часов после их первой встречи, Томми и Деливеренс предались еще одному поцелую потрясающей силы, всего второму в их жизни, и зрители радостно зааплодировали. Со своего места перед группой Фрэнк крикнул матери Дела: ‘Эй, Шейла, ты замечательная телка, подойди сюда и исполни этот номер со мной!’ Мать дэла присоединилась к нему, и они с помощью общего микрофона исполнили в быстром темпе песню "I've Got You Under My Skin’, которая послужила молитвой. Стоя в очереди на прием, Дел напомнил всем о приеме в большом бальном зале отеля Mirage в семь часов вечера. Это обещало стать вечеринкой года. Когда они со Скути снова остались одни на заднем сиденье лимузина, возвращаясь в отель, Дел спросил Томми: ‘Ты еще не устал?’ ‘Я этого не понимаю, но у меня такое чувство, будто я только что проснулся после самого долгого сна в истории. Во мне столько энергии, что это абсурдно’. ‘ Прелестно, ’ сказала она, прижимаясь к нему. Он обнял ее, внезапно взволнованный ее теплом и изысканным совершенством, с которым ее гибкое тело прижималось к его телу. ‘Мы не вернемся в отель", - сказала она ему. ‘Что? Почему бы и нет?’ ‘Я сказал Маммингфорду отвезти нас в аэропорт. Мы немедленно вылетаем обратно в округ Ориндж’. ‘Но я подумал… Я имею в виду... разве мы не собираемся… О, Дел, я хочу побыть с тобой наедине’. ‘Я не собираюсь просить тебя о сексе, пока ты не узнаешь все мои секреты", - сказала она. ‘Но я хочу довести дело до конца", - сказал он. ‘Я хочу подвести итоги этим утром, как можно скорее, прямо здесь, в лимузине!’ ‘Ты съел слишком много тофу?’ - кокетливо спросила она. ‘Если мы вернемся в округ ориндж, то пропустим нашу собственную вечеринку этим вечером’. ‘Это меньше часа полета в одну сторону. У нас будет, может быть, часа два работы, когда мы доберемся туда. Мы успеем вернуться с запасом времени ’. Она положила руку ему на колени. ‘Со временем достигнем совершенства’. В своем доме на полуострове Бальбоа Дел повела Томми наверх, в студию, где она создавала свои картины. Холсты были развешаны со всех сторон, а другие стояли стопками у одной стены, всего по меньшей мере сотня. Большинство из них представляли собой чрезвычайно странные пейзажи мест, которые никогда не могли существовать в этом мире, сцены такой ошеломляющей красоты, что при виде их у Томми на глаза навернулись слезы. ‘Я нарисовала это с помощью дистанционного просмотра, - сказала она, - но когда-нибудь я надеюсь побывать там’. ‘Где?’ ‘Я расскажу тебе позже’. Восемь картин отличались от всех остальных. Это были портреты Томми, выполненные с фотографическим реализмом, равным тому, с которым были написаны пейзажи. Изумленно моргая, он спросил: ‘Когда ты это сделал?’ ‘За последние два года. Именно столько времени ты снился мне. Я знал, что ты - моя единственная, моя судьба, и вот вчера вечером ты просто зашел в ресторан и заказал два чизбургера.’ Гостиная в доме Фан в Хантингтон-Бич была удивительно похожа на гостиную в доме Дай, хотя мебель была несколько дороже. На одной стене висела картина с изображением Иисуса, открывающая Его Священное Сердце, а в углу стояла буддийская святыня. Матушка Фан сидела в своем любимом кресле с отвисшей челюстью и бледная, восприняв известие о свадьбе так, словно ее ударили по лицу сковородкой. Скути утешающе лизнул ей руку, но она, казалось, не замечала собаки. Дел сидела на диване рядом с Томми, держа его за руку. ‘Во-первых, миссис Фан, я хочу, чтобы вы поняли, что семьи Пейн и Фан могли бы стать самым замечательным сочетанием семей, которое только можно себе представить, потрясающим союзом талантов и сил, и мы с мамой готовы принять всех вас как родных. Я хочу, чтобы мне дали шанс полюбить тебя, мистера Фана и братьев Томми, и я хочу, чтобы все вы научились любить меня. ’ ‘Ты крадешь моего сына", - сказала матушка Фан. ‘Нет, - сказал Дел, - я украл "Хонду", а позже "Феррари", а потом мы позаимствовали "Питербилт", который украл демон, но я не крал твоего сына. Он отдал мне свое сердце по собственной воле. Теперь, прежде чем ты скажешь еще что-нибудь опрометчивое, о чем потом можешь пожалеть, позволь мне рассказать тебе о моей матери и обо мне. ’ ‘У тебя плохие новости’. Проигнорировав оскорбление, Дел сказала: ‘Двадцать девять лет назад, когда мои мама и папа ехали из Вегаса на турнир по покеру в Рино по живописному маршруту, они были похищены инопланетянами с пустынного участка шоссе возле Мад-Лейк в Неваде’. Пристально глядя на Дел, в голове у него звенело, как гонг, от вспомнившихся фраз из разговора, которые казались чистым безумием, когда она их произносила, Томми сказал: ‘К югу от Тонопы’. ‘Все верно, дорогой", - сказала Дел. Матери Томми она сказала: ‘Их отвезли на материнский корабль и обследовали. Видите ли, им было позволено помнить все это, потому что инопланетяне, которые их похитили, были хорошими инопланетянами. К сожалению, большинство похищений совершается злыми инопланетянами, чьи планы на эту планету крайне гнусны, вот почему они блокируют воспоминания похищенных о том, что произошло. ’ Матушка Фан сердито посмотрела на Томми. ‘Ты груб с миссис Дай, даже не остался на чай, сбежал и женился на сумасшедшей’. Она обнаружила, что Скути лижет ее руку, и прогнала его. ‘Ты хочешь лишиться языка, грязный пес?’ ‘Так или иначе, на корабле-носителе, зависшем над Мад-лейк, - продолжал Дел, - инопланетяне взяли яйцеклетку моей матери, сперму папы, добавили немного собственного генетического колдовства и имплантировали матери эмбрион, которым был я. Я дитя звезд, миссис Фан, и моя миссия здесь - выявлять ущерб, нанесенный некоторыми другими инопланетянами, что часто включает в себя обучение таких людей, как миссис Фан. Дай исполнить злое моджо - и все исправить. Из-за этого я веду насыщенную событиями жизнь и часто бываю одинокой. Но, наконец, я больше не одинока, потому что у меня есть Томми. ’ ‘Мир полон прелестных вьетнамских девушек, - сказала ему мать Томми, - а ты убегаешь с сумасшедшей блондинкой-маньячкой". ‘Когда я достигла половой зрелости, - сказала Дел, - я начала приобретать различные экстраординарные способности, и, полагаю, с годами я смогу приобретать еще больше’. Томми сказал: "Так вот что ты имел в виду, когда сказал, что смог бы спасти своего отца, если бы он не заболел раком до того, как ты достиг половой зрелости’. Сжимая его руку, Дел сказала: ‘Все в порядке. Судьба есть судьба. Смерть - это всего лишь фаза, просто переход между этим и высшим существованием.’ ‘Шоу Дэвида Леттермана’. Ухмыляясь, Дел сказала: ‘Я люблю тебя, любитель тофу’. Матушка Фан сидела с каменным лицом, как памятник на острове Пасхи. ‘И Эмми, маленькая девочка ... Дочь охранника в сторожке у ворот’, - сказал Томми. ‘Ты вылечил ее’. ‘И сделал тебе массаж на карусели, который означает, что тебе больше никогда не понадобится спать’. Он поднес руку к затылку, и когда его сердце забилось быстрее от возбуждения, он вспомнил покалывание ее пальцев, когда они ощупывали его уставшие мышцы. Она подмигнула. ‘Кто хочет спать, когда мы могли бы использовать все это время для совокупления?’ ‘Я не хочу, чтобы ты был здесь", - сказала матушка Фан. Снова повернувшись к своей свекрови, Дел сказала: ‘Когда инопланетяне вернули маму и папу на то шоссе к югу от Тонопы, они послали одного из своих в качестве охранника в виде собаки’. Томми думал, что ничто на свете не могло бы отвлечь его внимание от Дела в этот момент, но он повернул голову к Скути так быстро, что чуть не получил пощечину. Собака ухмыльнулась ему. ‘ Скути, - объяснил Дел, - обладает большими способностями, чем я... ‘Стая птиц, которая отвлекла демона", - сказал Томми. ‘- и с вашего позволения, миссис Фан, я попрошу его провести небольшую демонстрацию, чтобы подтвердить то, что я вам сказал’. ‘Безумный американский маньяк-блондин-лунатик", - настаивала матушка Фан. Лабрадор запрыгнул на кофейный столик, навострив уши, вилял хвостом и так пристально смотрел на матушку Фан, что она в тревоге откинулась на спинку кресла. Над головой собаки в воздухе образовалась сфера мягкого оранжевого света. Он повисел так мгновение, но когда Скути дернул одним ухом, свет отвернулся от него и закружился по комнате. Когда он миновал открытую дверь, дверь захлопнулась. Когда он проходил мимо закрытой двери, дверь распахнулась. Все окна поднялись, как будто их подняли невидимые руки, и в гостиную ворвался ароматный ноябрьский воздух. Часы перестали тикать, загорелись незажженные лампы, и телевизор включился сам по себе. Сфера света вернулась к Скути, на мгновение зависла над его головой, а затем исчезла. Теперь Томми знал, как Дел завела яхту без ключей и как она подключила "Феррари" ровно за две секунды. Черный лабрадор слез с кофейного столика и подошел к своей хозяйке, положив голову ей на колени. Обращаясь к матери Томми, Дел сказал: "Мы бы хотели, чтобы вы, мистер Фан, братья Томми и их жены, все его племянницы пришли на нашу вечеринку сегодня вечером в Лас-Вегасе и отпраздновали нашу свадьбу. Мы не можем вместить вас всех в LearJet, но мама арендовала 747-й, который сейчас стоит наготове в аэропорту, и если вы поторопитесь, вы все сможете быть там с нами сегодня вечером. Мне пора бросить работу официантки и заняться своей настоящей работой. У нас с Томми будет насыщенная жизнь, миссис Фан, и мы хотели бы, чтобы все вы были частью этого. ’ Томми не смог прочесть череду мучительных эмоций, промелькнувших на лице его матери. Сказав свою реплику, Дел погладила Скути, почесала его за ушами и что-то одобрительно пробормотала ему: ‘О, он хороший парень, мой милый Скути-вутумс’. Через некоторое время матушка Фан поднялась со стула. Она подошла к телевизору и выключила его. Она подошла к буддийскому святилищу в углу, чиркнула спичкой и зажгла три палочки благовоний. Возможно, две или три минуты выживший в Сайгоне и Южно-Китайском море стоял, уставившись на святилище, вдыхая тонкий и ароматный дым. Дэл похлопал Томми по руке. Наконец его мать отвернулась от святилища, подошла к дивану и встала над ним, нахмурившись. ‘Туонг, ты не будешь доктором, когда захочешь им стать, не будешь пекарем, когда захочешь им стать, не будешь писать истории о глупом детективе, напившемся виски, не будешь придерживаться старых обычаев, даже не вспомнишь, как говорят на языке Страны Чаек и Лис, купишь Corvette и будешь любить чизбургеры больше, чем com tay cam, забудешь свои корни, захочешь стать тем, кем никогда не сможешь стать... все плохо, все плохо. Но у тебя лучший брак, который когда-либо заключал какой-либо парень в мировой истории, так что, я думаю, это должно что-то значить. ’ В половине пятого того же дня Томми, Дел и Скути вернулись в свой номер в отеле "Мираж". Скути устроился в своей спальне, чтобы похрустеть собачьими котлетами и посмотреть по телевизору старый фильм Богарта и Бэколла. Томми и Дель достигли совершенства. После этого она не откусила ему голову и не сожрала его живьем. В тот вечер на приеме мистер Синатра назвал маму Фан ‘Великой старой бабой’, Мэй танцевала со своим отцом, Тон впервые в жизни напился, Шейла Ингрид Джулия Розалин Вайнона Лилит отзывалась на три других имени, а Дэл прошептал Томми, когда они исполняли фокстрот: ‘Это реальность, тофу мэн, потому что реальность - это то, что мы носим в наших сердцах, и мое сердце полно красоты только для тебя’. СЛУГИ СУМЕРЕК ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ВЕДЬМА И все мы, другие дети, когда ужин готов, Мы сидим у кухонного очага. и получает самое настоящее удовольствие Список лучших сказок о ведьмах о которых рассказывает Энни, И "Проглотитель", который тебя достает Если ты не будешь осторожен! — Маленькая сиротка Энни Джеймс Уиткомб Райли …Пыльная Ведьма подошла, что-то бормоча. Мгновение спустя, подняв глаза, Уилл видел ее. Не мертвую! Подумал он. Увезенную, избитую, падающую, да, но теперь вернулись, и безумные! Господи, да, безумные, ищут специально меня! — Что-то Злое Приходит Этим Путем. Рэй Брэдбери 1 Все началось при солнечном свете, а не темной и ненастной ночью. Она не была готова к тому, что произошло, не была настороже. Кто бы мог ожидать неприятностей в такой прекрасный воскресный день, как этот? Небо было ясным и голубым. Было удивительно тепло для конца февраля даже в южной Калифорнии. Дул нежный ветерок, благоухающий зимними цветами. Это был один из тех дней, когда всем, казалось, суждено жить вечно. Кристин Скавелло отправилась в South Coast Plaza в Коста-Меса за покупками и взяла с собой Джоуи. Ему понравился большой торговый центр. Он был очарован ручьем, который протекал через одно крыло здания, по центру общественной набережной и над пологим водопадом. Его также заинтриговали сотни деревьев и растений, которые росли в помещении, и он был прирожденным любителем наблюдать за людьми. Но больше всего ему понравилась карусель в центральном дворе. В обмен на одно катание на карусели он радостно и тихо ходил за Кристиной по пятам, пока та два-три часа ходила по магазинам. Джоуи был хорошим ребенком, лучшим. Он никогда не ныл, не закатывал истерик и не жаловался. Запертый в доме долгим дождливым днем, он мог развлекать себя час за часом и ни разу не заскучал, не стал беспокойным или раздражительным, как это сделало бы большинство детей. Кристине Джоуи иногда казался маленьким старичком в маленьком теле шестилетнего мальчика. Иногда он говорил самые поразительно взрослые вещи, и обычно у него было терпение взрослого, и он часто был мудрее своих лет. Но в другое время, особенно когда он спрашивал, где его папа или почему его папа ушел - или даже когда он не спрашивал, а просто стоял с вопросом, мерцающим в его глазах, - он выглядел таким невинным, хрупким, таким душераздирающе уязвимым, что ей просто хотелось схватить его и обнять. Иногда объятия были не просто выражением ее любви к нему, но и уклонением от темы, которую он поднял. Она так и не нашла способа рассказать ему о его отце, и ей хотелось, чтобы он просто оставил эту тему, пока она не будет готова поднять ее. Он был слишком мал, чтобы понять правду, а она не хотела лгать ему - во всяком случае, не слишком откровенно - или прибегать к жеманным эвфемизмам. Он спросил о своем отце всего пару часов назад, по дороге в торговый центр. Она сказала: "Дорогой, твой папа просто не был готов к ответственности за семью". "Я ему не понравилась?" "Он даже не знал тебя, так как же ты мог ему не нравиться? Он ушел до твоего рождения". "О, да? Как я мог родиться, если бы его здесь не было?" - скептически спросил мальчик. "Это то, чему вы научитесь на уроках полового воспитания в школе", - сказала она, забавляясь. "Когда?" "О, я думаю, еще лет через шесть-семь". "Это долго ждать". Он вздохнул." Держу пари, я ему не понравился, и именно поэтому он ушел". Нахмурившись, она сказала: "Выбрось эту мысль из головы, сладкая. Это я не понравилась твоему папочке ". "Ты? Ты ему не понравилась?" "Это верно". Джоуи молчал квартал или два, но, наконец, сказал: "Парень, если ты ему не нравился, он, должно быть, был просто тупицей". Затем, очевидно почувствовав, что тема разговора смущает ее, он сменил тему. Маленький старичок в маленьком теле шестилетнего мальчика. Дело в том, что Джоуи появился на свет в результате короткого, страстного, безрассудного и глупого романа. Иногда, оглядываясь назад, она не могла поверить, что была настолько наивна. или так отчаянно пыталась доказать свою женственность и независимость. Это были единственные отношения в жизни Кристины, которые квалифицировались как "интрижка", единственный раз, когда она была увлечена. Ради этого мужчины, ни ради кого другого ни до, ни после, только ради этого мужчины она отбросила свою мораль, принципы и здравый смысл, прислушиваясь только к настоятельным желаниям своей плоти. Она говорила себе, что это Роман с большой буквы "Р", не просто любовь, а Большая Любовь, даже Любовь с Первого взгляда. На самом деле она просто была слабой, уязвимой и стремилась выставить себя дурой. Позже, когда она поняла, что мистер Чудесная лгала ей и использовала ее с холодным, циничным пренебрежением к ее чувствам, когда она обнаружила, что отдалась мужчине, который совершенно не уважал ее и у которого отсутствовало даже минимальное чувство ответственности, ей было очень стыдно. В конце концов она поняла, что наступил момент, когда стыд и раскаяние стали потаканием своим желаниям и почти такими же прискорбными, как грех, вызвавший эти эмоции, поэтому она оставила этот неприятный эпизод позади и поклялась забыть его. За исключением того, что Джоуи продолжал спрашивать, кто был его отец, где был его отец, почему его отец ушел. И как ты рассказал шестилетнему ребенку о своих либидозных побуждениях, предательстве собственного сердца и своей прискорбной способности время от времени выставлять себя полным дураком? Если это и возможно, то она не видела способа. Ей просто нужно было подождать, пока он не станет достаточно взрослым, чтобы понять, что взрослые иногда могут быть такими же тупыми и сбитыми с толку, как маленькие дети. До тех пор она ставила его в тупик расплывчатыми ответами и увертками, которые не удовлетворяли ни одного из них. Она только хотела, чтобы он не выглядел таким потерянным, таким маленьким и уязвимым, когда спрашивал о своем отце. Ей захотелось плакать. Ее преследовала уязвимость, которую она видела в нем. Он никогда не болел, был чрезвычайно здоровым ребенком, и она была благодарна за это. Тем не менее, она всегда читала журнальные и газетные статьи о детских болезнях, не только о полиомиелите, кори и коклюше - он был привит от них и от многого другого, - но и об ужасных, калечащих, неизлечимых болезнях, часто редких, хотя и не менее пугающих своей редкостью. Она запомнила первые признаки сотни экзотических заболеваний и всегда была настороже, чтобы выявить эти симптомы у Джоуи. Конечно, как и любой активный мальчик, он получил свою долю порезов и ушибов, и вид его крови всегда пугал ее до чертиков, даже если это была всего лишь одна капля из неглубокой царапины. Ее беспокойство о здоровье Джоуи было почти навязчивой идеей, но она никогда не позволяла этому перерасти в навязчивую идею, поскольку он знал о психологических проблемах, которые могли развиться у ребенка с чрезмерно заботливой матерью. В тот воскресный февральский день, когда смерть внезапно подошла и ухмыльнулась Джоуи, она была не в форме вирусов и бактерий, о которых беспокоилась Кристина. Это была просто пожилая женщина с жидкими седыми волосами, бледным лицом и серыми глазами оттенка грязного льда. Когда Кристина и Джоуи вышли из торгового центра через универмаг "Буллок", было пять минут четвертого. Солнце отражалось от автомобильного хрома и лобового стекла от одного конца широкой парковки до другого. Их серебристо-серый "Понтиак Жар-берд" стоял в ряду прямо перед дверями "Буллока", двенадцатый автомобиль в очереди, и они почти дошли до него, когда появилась пожилая женщина. Она вышла из-за "Жар-птицы" и белого фургона "Форд" прямо у них на пути. Сначала она не казалась угрожающей. Конечно, она была немного странной, но ничего хуже этого не было. Ее густая седая грива до плеч казалась растрепанной ветром, хотя по стоянке гулял лишь легкий ветерок. Ей было за шестьдесят, возможно, даже чуть за семьдесят, на сорок лет старше Кристины, но на ее лице не было глубоких морщин, а кожа была гладкой, как у младенца; у нее была неестественная отечность, которая часто ассоциировалась с инъекциями кортизона. Заостренный нос. Маленький рот, толстые губы. Круглый подбородок с ямочкой. На ней было простое бирюзовое ожерелье, зеленая блузка с длинными рукавами, зеленая юбка, зеленые туфли. На ее пухлых руках было восемь колец, все зеленого цвета: бирюза, малахит, изумруды. Неброский зеленый цвет наводил на мысль о какой-то униформе. Она подмигнула Джоуи, усмехнулась и сказала: "Боже мой, разве ты не красивый молодой человек?" Кристина улыбнулась. Непрошеные комплименты от незнакомцев не были чем-то новым для Джоуи. С его темными волосами, ярко-голубыми глазами и правильными чертами лица он был поразительно красивым ребенком. "Да, сэр, обычная маленькая кинозвезда", - ответила пожилая женщина. "Спасибо", - сказал Джоуи, покраснев. Кристин пригляделась к незнакомке поближе, и ей пришлось пересмотреть свое первоначальное впечатление о бабушкиности. На сильно помятой юбке старухи были крупинки ворса, на блузке - два маленьких пятна от еды, а на плечах - россыпь перхоти. Ее чулки сбились на коленях, а на левом была прореха. Она держала тлеющую сигарету, и пальцы ее правая рука пожелтела от никотина. Она была из тех людей, от которых дети никогда не должны принимать конфеты, печенье или любое другое угощение - не потому, что она была из тех, кто травит или растлевает детей (чего она не делала), а потому, что она была из тех, кто держит грязную кухню. Даже при ближайшем рассмотрении она не казалась опасной, просто неопрятной. Наклонившись к Джоуи, ухмыляясь ему сверху вниз, не обращая никакого внимания на Кристину, она спросила: "Как вас зовут, молодой человек? Вы можете сказать мне свое имя?" "Джоуи", - застенчиво сказал он. "Сколько тебе лет, Джоуи?" "Шестеро". "Всего шесть, а уже достаточно хорошенький, чтобы заставить дам падать в обморок! " Джоуи заерзал от смущения и явно хотел броситься к машине. Но он остался на месте и вел себя вежливо, так, как учила его мать. Пожилая женщина сказала: "Ставлю доллар против пончика, что знаю твой день рождения". "У меня нет пончика", - сказал Джоуи, восприняв пари буквально, торжественно предупредив ее, что он не сможет расплатиться, если проиграет. "Разве это не мило?" сказала ему пожилая женщина. "Так идеально, удивительно мило. Но я знаю. Ты родился в канун Рождества". "Нет", - сказал Джоуи. " Второе февраля". "Второе февраля? О, перестань шутить со мной, - сказала она, по-прежнему игнорируя Кристину, по-прежнему широко улыбаясь Джоуи и погрозив ему пожелтевшим от никотина пальцем. - Совершенно верно, ты родился двадцать четвертого декабря. Кристине стало интересно, к чему клонит пожилая женщина. Джоуи сказал: "Мам, ты скажи ей. Второе февраля. Она должна мне доллар?" "Нет, она тебе ничего не должна, милый", - сказала Кристина. "Это было ненастоящее пари". "Что ж, - сказал он, - если бы я проиграл, я все равно не смог бы дать ей ни одного пончика, так что, думаю, ничего страшного, если она не даст мне ни доллара". Наконец пожилая женщина подняла голову и посмотрела на Кристину. Кристина начала улыбаться, но остановилась, увидев глаза незнакомца. Они были жесткими, холодными, злыми. Это были не глаза бабушки и не глаза безобидной старушки-коноплянки. В них была сила, а также упрямство и непреклонная решимость. Женщина больше не улыбалась. также. Что'.9 здесь происходит? Прежде чем Кристина успела заговорить, женщина сказала: "Он родился в канун Рождества, не так ли? Хммм? Не так ли?" Она говорила с такой настойчивостью, с такой силой, что брызнула слюной в Кристину. Она тоже не стала дожидаться ответа, а поспешила продолжить: "Ты лжешь насчет второго февраля. Вы просто пытаетесь спрятаться, вы оба, но я знаю правду. Я знаю. Тебе меня не одурачить. Не я." Внезапно она все-таки показалась мне опасной. Кристина положила руку на плечо Джоуи и подтолкнула его обогнуть старуху к машине. Но женщина отступила в сторону, преграждая им путь. Она помахала сигаретой перед Джоуи, свирепо посмотрела на него и сказала: "Я знаю, кто ты. Я знаю, кто ты, все о тебе, абсолютно все. Лучше в это поверить. О, да, да, я знаю, да." Сумасшедшая, подумала Кристина, и ее желудок скрутило. Господи. Сумасшедшая пожилая леди, из тех, кто может быть способен на все. Боже, пожалуйста, позволь ей быть безвредной. Выглядя сбитым с толку, Джоуи попятился от женщины, схватил мать за руку и крепко сжал. "Пожалуйста, уберитесь с нашего пути", - сказала Кристина, стараясь сохранять спокойный и рассудительный тон голоса, очень желая не вступать в конфликт. Старуха отказывалась двигаться. Она поднесла сигарету к губам. Ее рука дрожала. Держа Джоуи за руку, Кристина попыталась обойти незнакомца. Но женщина снова преградила им путь. Она нервно затянулась сигаретой и выпустила дым из ноздрей. Она не сводила глаз с Джоуи. Кристина оглядела парковку. Несколько человек выходили из машины через два ряда от нас, а двое молодых людей были в конце этого ряда, направляясь в другую сторону, но никого не было достаточно близко, чтобы помочь, если сумасшедшая женщина впадет в буйство. Бросив сигарету, тяжело дыша, выпучив глаза, похожая на большую злобную жабу, женщина сказала: "О, да, я знаю твои уродливые, порочные, отвратительные секреты, ты, маленькая мошенница". Сердце Кристины бешено заколотилось. "Убирайтесь с нашего пути", - резко сказала она, больше не пытаясь сохранять спокойствие - или даже будучи способной сохранять его. " Ты не сможешь одурачить меня своей игрой..." Джоуи начал плакать. — и твоя фальшивая привлекательность. Слезы тоже не помогут. " В третий раз Кристина попыталась обойти женщину и снова была заблокирована. Лицо ведьмы окаменело от гнева." Я точно знаю, кто ты, маленькое чудовище". Кристина толкнула старуху, и та отшатнулась назад. Таща Джоуи за собой, Кристин поспешила к машине, чувствуя себя так, словно попала в ночной кошмар, движущийся в замедленной съемке. Дверь машины была заперта. Она постоянно запирала дверь на ключ. Она пожалела, что в кои-то веки не была беспечной. Пожилая женщина юркнула за ними, крича что-то, чего Кристина не могла расслышать, потому что ее уши были заполнены бешеным стуком сердца и плачем Джоуи. "Мама!" Джоуи едва не вырвался у нее из рук. Старуха вцепилась когтями в его рубашку. "Отпусти его, будь ты проклят!" Сказала Кристина. "Признайся!" - взвизгнула на него старуха. "Признайся, кто ты такой!" Кристина снова толкнула его. Женщина не отпускала меня. Кристина ударила ее открытой ладонью сначала по плечу, затем по лицу. Пожилая женщина отшатнулась назад, и Джоуи увернулся от нее, и его рубашка порвалась. Каким-то образом, даже трясущимися руками, Кристина вставила ключ в замок, открыла дверцу машины и втолкнула Джоуи внутрь. Он перебрался на пассажирское сиденье, а она села за руль и с огромным облегчением захлопнула дверцу. Заперла ее. Пожилая женщина заглянула в окно со стороны водителя." Послушай меня!" - крикнула она." Послушай!" Кристин вставила ключ в замок зажигания, включила его, надавила на акселератор. Двигатель взревел. Молочно-белым кулаком сумасшедшая стукнула по крыше машины. Снова. И снова. Кристина включила передачу и выехала задним ходом с парковки, двигаясь медленно, не желая причинять боль пожилой женщине, просто желая убраться от нее подальше. Сумасшедший последовал за ними, шаркая ногами, согнувшись, держась за дверную ручку и свирепо глядя на Кристину. " Он должен умереть. Он должен умереть ". Всхлипывая, Джоуи сказал: "Мама, не позволяй с ней знакомиться". "Она не получит тебя, милый", - сказала Кристина, во рту у нее так пересохло, что она едва могла произносить слова. Мальчик прижался к запертой двери своего дома, из глаз текли слезы, но они были широко открыты и не отрывались от перекошенного лица длинноволосой гарпии в окне его матери. Все еще двигаясь задним ходом, Кристина немного ускорилась, вывернула руль и чуть не врезалась задним ходом в другую машину, которая медленно ехала вдоль ряда. Другой водитель нажал на клаксон, и Кристина остановилась как раз вовремя, резко взвизгнув тормозами. "Он должен умереть!" - закричала старуха. Она ударила ребром бледного кулака в окно почти так сильно, что стекло разбилось. Этого не может быть, подумала Кристина. Не в солнечное воскресенье. Не в мирной Коста-Месе. Старуха снова ударила в окно. "Он должен умереть!" Слюна забрызгала стекло. Кристин включила передачу и тронулась с места, но пожилая женщина удержала ее. Кристин прибавила скорость. Женщина все еще держалась за ручку двери, соскальзывала, бежала, спотыкаясь, вместе с машиной, десять футов, двадцать, тридцать футов, быстрее, еще быстрее. Господи, неужели она была человеком? Где такая пожилая женщина нашла в себе силы и упорство, чтобы вот так держаться? Она смотрела в боковое окно, и в ее глазах была такая свирепость, что Кристину не удивило бы, если бы, несмотря на ее рост и возраст, ведьма оторвала дверцу. Но в конце концов она отпустила его с воплем гнева и разочарования. В конце ряда Кристина повернула направо. Она тоже вела машину быстро пересекли парковку, и меньше чем через минуту они были уже далеко от торгового центра, на Бристоль-стрит, направляясь на север. Джоуи все еще плакал, хотя и тише, чем раньше. "Все в порядке, милая. Теперь все в порядке. Она ушла". Она выехала на бульвар Макартура, повернула направо, проехала три квартала, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида, чтобы проверить, нет ли за ними слежки, хотя знала, что шансов на это мало. Наконец она подъехала к обочине и остановилась. Ее трясло. Она надеялась, что Джоуи не заметит. Достав бумажный носовой платок из маленькой коробочки на консоли, она сказала: "Вот тебе, милый. Вытри глаза, высморкайся и будь храброй ради мамочки. Все в порядке?" "Хорошо", - сказал он, принимая салфетку. Вскоре он успокоился. "Чувствуешь себя лучше?" спросила она. "Да. Вроде того. "Испугался?" "Я был". "Но не сейчас?" Он покачал головой. "Знаешь, - сказала Кристина, - она действительно не имела в виду все те гадости, которые наговорила тебе". Он озадаченно посмотрел на нее. Его нижняя губа дрожала, но голос звучал ровно." Тогда зачем она это сказала, если не имела этого в виду?" "Ну, она ничего не могла с собой поделать. Она была больной леди". "Ты имеешь в виду. например, заболел гриппом?" "Нет, милая. Я имею в виду. психически больной. неуравновешенный. "Она была настоящей Сумасшедшей, да?" Он позаимствовал это выражение у Вэла Гарднера, делового партнера Кристины. Она впервые услышала, как он произносит его, и ей стало интересно, какие другие, менее социально приемлемые слова он мог почерпнуть из того же источника. "Она действительно была сумасшедшей, мам? Она была сумасшедшей?""Психически неуравновешенной, да". Он нахмурился. Она сказала: "От этого не становится легче понять, да?" "Нет. Потому что что на самом деле означает сумасшествие, если оно не означает быть запертым в резиновой комнате? И даже если она была сумасшедшей старухой, почему она так разозлилась на меня? А? Я даже никогда ее раньше не видел. " "Ну что ж". Как вы объясните психотическое поведение шестилетней девочке? Она не могла придумать, как это сделать, не будучи до смешного упрощенной; однако в данном случае упрощенный ответ был лучше, чем никакого. "Может быть, у нее когда-то был собственный маленький мальчик, которого она очень любила, но, возможно, он не был таким хорошим маленьким мальчиком, как ты. Возможно, он вырос очень плохим и совершил много ужасных вещей, которые разбили сердце его матери. Что-то подобное могло. немного вывести ее из равновесия ". "Так что теперь, возможно, она ненавидит всех маленьких мальчиков, знает она их или нет". сказал он. "Да, возможно". "Потому что они напоминают ей ее собственного маленького мальчика? в этом дело"? "Это верно". Он на мгновение задумался об этом, затем кивнул. " Да. Я вроде как понимаю, как это могло быть ". Она улыбнулась ему и взъерошила его волосы ". Эй, вот что я тебе скажу - давай заедем в "Баскин-Роббинс" и купим рожок мороженого. Я думаю, что их вкус месяца - это арахисовое масло и шоколад. Это одна из твоих любимых песен, не так ли?" Он был явно удивлен. Она не одобряла слишком большое количество жиров в его рационе и тщательно планировала его питание. Мороженое было редким лакомством. Он воспользовался моментом и сказал: "Можно мне одну ложечку этого и одну ложечку лимонного крема?" "Две ложки?" "Сегодня воскресенье", - сказал он. "В прошлый раз, когда я смотрел, воскресенье не было таким уж особенным. Каждую неделю появляется один из них. Или это изменилось, пока я не обращал внимания? " "Ну. но. видишь ли, я только что заставил Его скривить лицо, напряженно размышляя. Он пошевелил губами, как будто жевал ириску, затем сказал: "У меня только что был... травматический опыт". "Травматический опыт?" "Да. Вот и все". Она моргнула, глядя на него. "Откуда ты взял такое громкое слово? О. Конечно. Не бери в голову. Вэл." По словам Валери Гарднер, которая увлекалась театральностью, просто вставать по утрам было травмирующим опытом. У Вэл было около полудюжины травмирующих событий каждый день - и она преуспевала в них. "Итак, сегодня воскресенье, и у меня был этот травмирующий опыт, - сказал Джоуи, - и я думаю, может быть, мне лучше съесть две ложки мороженого, чтобы загладить свою вину. Ты знаешь?" "Я знаю, что мне лучше не слышать о другом травмирующем опыте по крайней мере десять лет". "А как насчет мороженого?" Она посмотрела на его порванную рубашку." Две ложки", - согласилась она. "Вау! Это какой-то потрясающий день, не так ли? Настоящая "Луни Тьюн" и мороженое с двойным соусом!" Кристин никогда не переставала поражаться стойкости детей, особенно стойкости этого ребенка. Мысленно он уже преобразовал встречу со старухой, превратил ее из момента ужаса в приключение, которое было не совсем - но почти - таким же приятным, как посещение кафе-мороженого. "Ты тот еще ребенок", - сказала она. "Ты просто замечательная мама". Он включил радио и радостно подпевал музыке всю дорогу до "Баскин-Роббинс". Кристина то и дело поглядывала в зеркало заднего вида. За ними никто не следовал. Она была уверена в этом. Но все равно продолжала проверять. 2 После легкого ужина за кухонным столом с Джоуи Кристина направилась к своему столу в гостиной, чтобы разобраться с бумагами. Она и Вэл Гарднер владели магазином изысканной кухни Wine & Dine в Ньюпорт-Бич, где продавали изысканные вина, фирменные блюда со всего мира, высококачественную кухонную утварь и немного экзотическую технику, такую как макаронницы и кофемашины expresso. Магазин работал шестой год и был прочно основан; фактически, он приносил значительно большую прибыль, чем Кристина или Вэл когда-либо смели надеяться, когда впервые открыли свои двери для бизнеса. Этим летом они планировали открыть вторую торговую точку, а в следующем году - третий магазин в Западном Лос-Анджелесе. Их успех был захватывающим и отрадным, но бизнес требовал от них все большего количества времени. Это был не первый вечер выходного дня, который она проводила за бумажной работой. Она не жаловалась. До Wine & Dine она работала официанткой шесть дней в неделю, совмещая две работы одновременно: четырехчасовую смену на обед в закусочной и шестичасовую смену на ужин в умеренно дорогом французском ресторане Chez Lavelle. Поскольку она была вежливой и внимательной официанткой, которая работала изо всех сил, чаевые были хорошими в закусочной и превосходными в Chez Lavelle, но через несколько лет работа отупела и состарила ее: шестидесятичасовая рабочая неделя; помощники официанта, которые часто приходили на работу под таким кайфом от наркотиков, что ей приходилось оплачивать их. для них и выполняли две работы вместо одной; развратные парни, которые обедали в закусочной и которые могли быть грубыми, несносными и пугающе настойчивыми, но которым приходилось отказывать с кокетливым добродушием ради бизнеса. Она провела на ногах так много часов, что в свой выходной день ничего не делала, только сидела, подняв ноющие ноги на пуфик, и читала воскресные газеты, уделяя особое внимание финансовому разделу, мечтая однажды обзавестись собственным бизнесом. Но из-за чаевых и из-за того, что она жила экономно - даже обходилась без машины в течение двух лет, - ей в конце концов удалось отложить достаточно, чтобы оплатить недельный круиз в Мексику на борту роскошного лайнера "Принцесса ацтеков", и накопить достаточно денег, чтобы обеспечить половину наличных, на которые они с Вэл открыли свой магазин изысканной кухни. И круиз, и магазин радикально изменили ее жизнь. И если проводить слишком много вечеров за бумажной работой было лучше, чем работать официанткой, то это было неизмеримо лучше, чем два года ее жизни, предшествовавшие работе в закусочной и Chez Lavelle. Потерянные годы. Вот как она думала о том времени, теперь уже далеком прошлом: унылые, жалкие, печальные и глупые Потерянные годы. По сравнению с тем периодом ее жизни бумажная волокита была удовольствием, усладой, настоящим карнавалом веселья… Она провела за своим столом больше часа, когда поняла, что Джоуи был исключительно тихим с тех пор, как она вошла в кабинет. Конечно, он никогда не был шумным ребенком. Часто он часами играл один, почти не издавая ни звука. Но после нервирующей встречи со старухой сегодня днем Кристина все еще немного нервничала, и даже эта совершенно обычная тишина вдруг показалась странной и угрожающей. Она не то чтобы испугалась. Просто встревожилась. Не случилось ли что-нибудь с Джоуи. Она отложила ручку и выключила тихо жужжащую арифмометр. Она прислушалась. Ничего. В эхо-камере памяти она могла слышать голос старой женщины: Он должен умереть, он должен умереть. Она встала, вышла из кабинета, быстро пересекла гостиную, спустилась по коридору в спальню мальчика. Дверь была открыта, свет горел, и он был там, в безопасности, играя на полу с их собакой Брэнди, милым и бесконечно терпеливым золотистым ретривером. "Привет, мам, хочешь поиграть с нами в "Звездные войны"? Я Хан Соло, а Брэнди - мой приятель, Чубакка Вуки. Ты могла бы быть принцессой, если хочешь ". Брэнди сидела посреди пола, между кроватью и раздвижными дверцами шкафа. На нем была бейсбольная чашка с надписью "ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕДАЯ", а по бокам от нее торчали его длинные пушистые уши. Джоуи также пристегнул к дворняжке патронташ с пластиковыми пулями и кобуру с пластиковым пистолетом футуристического вида. Тяжело дыша, с блестящими глазами, Брэнди воспринимал все происходящее как должное; казалось, он даже улыбался. "Из него получается отличный вуки", - сказала Кристина. "Хочешь поиграть?" "Извини, шкипер, но у меня ужасно много работы. Я просто зашел узнать. все ли с тобой в порядке". "Ну, случилось то, что нас чуть не испарил боевой крейсер империи", - сказал Джоуи. " Но сейчас мы в порядке". Брэнди фыркнула в знак согласия. Она улыбнулась Джоуи." Берегись Дарта Вейдера". "О, да, конечно, всегда. Мы очень осторожны, потому что знаем, что он где-то в этой части галактики ". "Увидимся через некоторое время". Она сделала всего один шаг к двери, прежде чем Джоуи сказал: "Мам? Ты боишься, что эта сумасшедшая старуха снова появится? Кристина повернулась к нему. "Нет, нет, - сказала она, хотя именно это было у нее на уме ". Она не может знать, кто мы и где живем ". Глаза Джоуи были даже более яркого голубого оттенка, чем обычно; они без колебаний встретились с ее собственными глазами, и в них было беспокойство. "Я сказал ей свое имя, мама. Помнишь? Она спросила меня, и я назвал ей свое имя." "Только твое имя". Он нахмурился." Это сделал я?" "Ты только что сказал:"Джоуи". "Да. Это верно ". "Не волнуйся, милая. Ты никогда ее больше не увидишь. С этим все кончено. Она была просто грустной старой женщиной, которая..." "А как насчет нашего номерного знака?" "Что насчет этого?" "Ну, видишь ли, если у нее есть номер, может быть, есть какой-то способ им воспользоваться. Чтобы узнать, кто мы такие. Как иногда делают в детективных шоу по телевизору ". Такая возможность привела ее в замешательство, но она сказала: "Я сомневаюсь в этом. Я думаю, только полицейские могут выследить владельца машины по номеру ". "Но, может быть", - обеспокоенно сказал мальчик. "Мы отъехали от нее так быстро, что у нее не было времени запомнить номер. Кроме того, у нее была истерика. Она недостаточно ясно соображала, чтобы разглядеть номер машины. Как я уже говорил тебе, со всем этим покончено. Правда. Хорошо?" Он поколебался мгновение, затем сказал: "Хорошо. Но, мам, я тут подумал. " "Что?" "Эта сумасшедшая старая леди. могла ли она быть. ведьмой?" Кристина чуть не рассмеялась, но увидела, что он говорит серьезно, и подавила все признаки своего веселья, напустив на себя трезвый вид. выражение, которое соответствовало серьезному выражению его лица, и говорило: "О, я уверен, что она не была ведьмой". "Я не имею в виду Метлу Хильду. Я имею в виду настоящую ведьму. Настоящей ведьме не понадобился бы номер нашей лицензии, понимаешь? Ей бы ничего не понадобилось. Она бы нас вынюхала. Во всей вселенной нет места, где ты мог бы спрятаться, когда за тобой охотится ведьма. Ведьмы обладают магической силой. " Он либо уже был уверен, что старуха - ведьма, либо быстро убеждал себя в этом. В любом случае, он напрасно пугал себя, потому что, в конце концов, они действительно никогда ее больше не увидят. Кристина вспомнила, как та странная женщина цеплялась за машину, дергая ручку запертой двери, не отставая от них, когда они отъезжали, выкрикивая безумные обвинения в их адрес. Ее глаза и лицо излучали одновременно ярость и пугающую силу, из-за чего казалось, что она действительно способна остановить Жар-Птицу голыми руками. Ведьма? То, что ребенок мог думать, что обладает сверхъестественными способностями, было, конечно, понятно. "Настоящая ведьма", - повторил Джоуи с дрожью в голосе. Кристина понимала, что ей нужно было сразу же пресечь этот ход мыслей, пока он не стал одержим ведьмами. В прошлом году, почти два месяца, он был уверен, что волшебная белая змея, похожая на ту, которую он видел в кино, прячется в его комнате, ожидая, когда он уснет, чтобы выскользнуть и укусить его. Ей приходилось сидеть с ним каждый вечер, пока он не засыпал. Часто, когда он просыпался посреди ночи, ей приходилось относить его в свою постель, чтобы успокоить. Он пережил историю со змеей в тот же день, когда она решила отвести его к детскому психологу; позже она отменила встречу. По прошествии нескольких недель, когда она была уверена, что упоминание о змее не заставит его снова заняться этим, она спросила, что с ней случилось. Он выглядел смущенным и сказал: "Это было всего лишь воображение, мама. Я точно вел себя как глупый маленький ребенок, да?" Он больше никогда не упоминал о белой змее. Он обладал здоровым, буйным воображением, и именно от нее зависело обуздать его, когда оно выходило из-под контроля. Как сейчас. Хотя она должна была положить конец этим ведьмовским штучкам, она не могла просто сказать ему, что ничего подобного не существует. Если бы она попробовала такой подход, он подумал бы, что она просто нянчится с ним. Ей пришлось бы согласиться с его предположением о существовании ведьм, а затем использовать логику ребенка, чтобы заставить его понять, что пожилая женщина на парковке никак не могла быть ведьмой. Она сказала: "Ну, я могу понять, как вы могли удивиться тому, что она ведьма. Фух! Я имею в виду, она действительно выглядела немного так, как и должна выглядеть ведьма, не так ли?" "Больше, чем немного". "Нет, нет, совсем чуть-чуть. Давайте будем справедливы к бедной старой леди". "Она выглядела точь-в-точь как злая ведьма", - сказал он. " Точно. Не так ли, Брэнди?" Пес фыркнул, как будто понял вопрос и был полностью согласен со своим молодым хозяином. Кристина присела на корточки, почесала собаку за ушами и сказала: "Что ты знаешь об этом, мохнатая морда? Тебя там даже не было". Брэнди зевнула. Обращаясь к Джоуи, Кристина сказала: "Если ты действительно об этом подумаешь, она не так уж сильно была похожа на ведьму". "Ее глаза были жуткими, - настаивал мальчик, - они вылезали у нее из орбит, как обычно. Ты их видел, какие-то дикие, Боже, а ее вьющиеся волосы были совсем как у ведьмы". "Но у нее же не было большого горбатого носа с бородавкой на кончике, не так ли?" "Нет", - признался Джоуи. "И она не была одета в черное, не так ли?" "Нет. Но все в зеленом", - сказал Джоуи, и по его тону было ясно, что наряд пожилой женщины показался ему таким же странным, как и Кристине. "Ведьмы не носят зеленого. На ней также не было высокой остроконечной черной шляпы. Он пожал плечами. "И с ней не было кошки", - добавила Кристина. "И что?" "Ведьма никогда никуда не выходит без своего кота". "Она этого не делает?" "Нет. Это ее фамильяр". "Что это значит?" "Фамильяр ведьмы - это ее контакт с дьяволом. Именно через фамильяра, через кота, дьявол наделяет ее магическими способностями. Без кошки она просто уродливая старуха." "Ты имеешь в виду, что кот наблюдает за ней и следит, чтобы она не сделала чего-нибудь такого, что не понравилось бы дьяволу?" "Это верно". "Я не видел никакого кота", - сказал Джоуи, нахмурившись. "Не было никакой кошки, потому что она не была ведьмой. Тебе не о чем беспокоиться, милая". Его лицо просветлело." Боже, какое облегчение! Если бы она была ведьмой, она могла бы превратить меня в жабу или что-то в этом роде ". "Что ж, жизнь жабы, возможно, не так уж плоха", - поддразнила она." Ты мог бы весь день сидеть на листьях кувшинок, просто расслабляясь". "Жабы едят мух, - сказал он, скривившись, - а я терпеть не могу есть телятину". Она рассмеялась, наклонилась вперед и поцеловала его в щеку. "Даже если бы она была ведьмой, - сказал он, - со мной, вероятно, все было бы в порядке, потому что у меня есть Бренди, а Бренди и близко не подпустила бы ни одну старую кошку". "Ты можешь положиться на Бренди", - согласилась Кристин. Она посмотрела на собаку с лицом клоуна и сказала: "Ты заклятый враг всех кошек и ведьм, не так ли, мохнолицый?" К ее удивлению, Брэнди вытянул морду вперед и лизнул ее под подбородком. "Фу", - сказала она. "Без обид, мохнатая морда, но я не уверена, что целовать тебя лучше, чем есть мух". Джоуи хихикнул и обнял собаку. Кристин вернулась в кабинет. Гора бумаг, казалось, выросла еще больше, пока ее не было. Не успела она устроиться в кресле за письменным столом, как зазвонил телефон. Она подняла трубку. "Алло?" Никто не ответил. "Алло?" повторила она. "Ошиблись номером", - тихо сказала женщина и повесила трубку. Кристина положила трубку и вернулась к работе. Она даже не подумала позвонить. 3 Ее разбудил лай Брэнди, что было необычно, потому что Брэнди почти никогда не лаяла. Затем она услышала голос Джоуи. "Мама! Иди скорее! Мамочка!" Он не просто звал ее, он звал ее. Когда она откинула одеяло и встала с кровати, то увидела светящиеся красные цифры на цифровом будильнике. Было 1:20 ночи. Она бросилась через комнату, через открытую дверь, в холл, направилась к комнате Джоуи, щелкая по пути выключателями. Джоуи сидел в кровати, прижимаясь спиной к изголовью, как будто пытался пройти сквозь него и волшебным образом проскользнуть в стену за ним, где он мог бы спрятаться. В его руках были скрученные комки простыни и одеяла. Его лицо было бледным. Брэнди стоял у окна, положив передние лапы на подоконник. Он лаял на что-то в ночи за стеклом. Когда Кристина вошла в комнату, собака перестала лаять, подошла к кровати и вопросительно посмотрела на Джоуи, словно ища совета. "Кто-то был там, - сказал мальчик. - Заглядывал внутрь. Это была та сумасшедшая пожилая леди". Кристина подошла к окну. Света было мало. Желтоватый свет уличного фонаря на углу не достигал так далеко. Хотя небо украшала луна, это было не полнолуние, и оно отбрасывало лишь слабый молочный свет, который покрывал инеем тротуары, серебрил припаркованные вдоль улицы машины, но раскрывал лишь некоторые из ночных тайн. По большей части лужайка и кустарник были погружены в глубокую темноту. "Она все еще там?" Спросил Джоуи. "Нет", - сказала Кристина. Она отвернулась от окна, подошла к нему, села на край его кровати. Он все еще был бледен. Его трясло. Она сказала: "Милый, ты уверен..." "Она была там!" "Что именно ты видел?" "Ее лицо". "Старуха?" "Да". "Ты уверен, что это была она, а не кто-то другой?" Он кивнул. "Она". "Там так темно. Как ты мог видеть достаточно хорошо, чтобы...", "Я увидел кого-то в окне, просто тень в лунном свете, а потом я включил свет, и это была она. Я мог видеть. Это была она". "Но, милая, я просто не думаю, что она каким-либо образом могла последовать за нами. Я знаю, что она этого не делала. И она никак не могла узнать, где мы живем. Во всяком случае, не так скоро." Он ничего не сказал. Он просто уставился на свои сжатые в кулаки руки и медленно отпустил простыню и одеяло. Его ладони вспотели. Кристина сказала: "Может быть, тебе это приснилось, а?" Он энергично замотал головой. Она сказала: "Иногда, когда ты просыпаешься от кошмара, всего на несколько секунд ты можешь быть в некотором замешательстве относительно того, что реально, а что всего лишь часть сна. Знаешь? Все в порядке. Время от времени это случается с каждым." Он встретился с ней взглядом." Все было не так, мам. Брэнди начала лаять, а потом я проснулся, и у окна стояла сумасшедшая старуха. Если это был просто сон. тогда на кого лаял Брэнди? Он не лает только для того, чтобы услышать себя. Никогда не лает. Ты же знаешь, какой он. " Она уставилась на Брэнди, которая плюхнулась на пол рядом с кроватью, и ей снова стало не по себе. Наконец она встала и подошла к окну. В ночи было много мест, где власть тьмы была крепкой, мест, где бродяга мог спрятаться и переждать. "Мама?" Она посмотрела на него. Он сказал: "Это не так, как раньше". "Что ты имеешь в виду?" " Это не воображаемая белая змея под моей кроватью. Это настоящие вещи. Клянусь сердцем, я надеюсь умереть ". Внезапный порыв ветра пронесся по пещерам и затряс расшатанный водосточный желоб. "Пойдем", - сказала она, протягивая ему руку. Он выбрался из постели, и она отвела его на кухню. Брэнди последовала за ним. Он на мгновение задержался в дверном проеме, его пушистый хвост колотил по обоим косякам, затем вошел и свернулся калачиком в углу. Джоуи сидел за столом в своей синей пижаме с красной полосой на груди - надписью "ПАТРУЛЬ САТУРНА". Он с тревогой поглядывал на окна над раковиной, пока Кристин звонила в полицию. Двое полицейских стояли на крыльце и вежливо слушали, пока Кристина, стоя в открытой входной двери рядом с Джоуи, рассказывала им свою историю - то немногое, что можно было рассказать. Младший из двух мужчин, офицер Статлер, сомневался и быстро пришел к выводу, что бродяга был всего лишь призраком воображения Джоуи, но мужчина постарше, офицер Темплтон, выразил им презумпцию невиновности. По настоянию Темплтона они со Статлером потратили десять минут на то, чтобы обыскать территорию с фонариками на длинной рукоятке, прощупать кустарник, обойти дом, проверить гараж и даже заглянуть во дворы соседей. Они никого не нашли. Возвращаясь к входной двери, где ждали Кристина и Джоуи, Темплтон, казалось, был несколько менее готов поверить в их историю, чем несколько минут назад." Что ж, миссис Скавелло, если эта пожилая женщина и была где-то здесь, то сейчас ее нет. Либо она ничего особенного не замышляла. или, может быть, она испугалась, когда увидела патрульную машину. Возможно, и то, и другое. Скорее всего, она безобидна." "Безобидная? Она определенно не казалась безобидной сегодня днем в "Саут Кост Плаза", - сказала Кристин. - Она показалась мне достаточно опасной ". "Ну. Он пожал плечами." Ты знаешь, как это бывает. Пожилая леди. может быть, немного дряхлый. говорит то, чего на самом деле не имела в виду ". "Я не думаю, что это так". Темплтон не смотрел ей в глаза. "Итак, если ты увидишь ее снова или у тебя возникнут какие-либо другие проблемы, обязательно позвони нам". "Ты уходишь?" "Да, мэм". "Ты больше ничего не собираешься делать?" Он почесал в затылке." Не вижу, что еще мы можем сделать. Ты сказал, что не знаешь имени этой женщины и где она живет, поэтому мы не можем пойти и поболтать с ней. Как я уже сказал, если она появится снова, ты позвонишь нам, как только заметишь ее, и мы вернемся. " Кивнув головой, он повернулся и пошел по дорожке в сторону улицы, где ждал его напарник. Минуту спустя, когда Кристин и Джоуи стояли у окон гостиной, наблюдая за отъезжающей патрульной машиной, мальчик сказал: "Она была там, мама. Правда, правда. Это не похоже на змею." Она поверила ему. То, что он увидел в окне, могло быть плодом его воображения или образом, оставшимся от ночного кошмара, но это было не так. Он видел то, что думал, что видел: саму старуху во плоти. Кристина не знала, почему она была так уверена в этом, но она была. Абсолютно уверена. Она предоставила ему возможность провести остаток ночи в ее комнате, но он был полон решимости проявить храбрость. "Я буду спать в своей постели", - сказал он." Бренди будет там. Бренди почует приближение этой старой ведьмы за милю. Но. не могли бы мы, типа, оставить лампу включенной?" "Конечно", - сказала она, хотя только недавно отучила его от необходимости пользоваться ночником. В его комнате она плотно задернула шторы, не оставив даже узкой щелки, через которую кто-то мог бы его увидеть. Она подоткнула одеяло, поцеловала его на ночь и оставила на попечение Брэнди. Вернувшись в свою постель с выключенным светом, она уставилась в темный потолок. Она не могла уснуть. Она все время ожидала внезапного звука - разбитого стекла, взломанной двери, - но ночь оставалась спокойной. Только февральский ветер, время от времени налетавший сильными порывами, нарушал ночную тишину. В своей комнате Джоуи выключил лампу, которую его мать оставила включенной для него. Темнота была абсолютной. Брэнди запрыгнул на кровать, где ему никогда не полагалось быть (одно из маминых правил: "ничего не делать в постели"), но Джоуи не оттолкнул его. Бренди успокоилась, и ей были рады. Джоуи слушал, как ночной ветер принюхивается и облизывает дом, и это звучало как живое существо. Он натянул одеяло до самого носа, как будто это был щит, который мог защитить его от любого вреда. Через некоторое время он сказал: "Она все еще где-то там". Пес поднял свою квадратную голову. "Она ждет, Брэнди". Собака приподняла одно ухо. "Она вернется". Пес зарычал у него в горле. Джоуи положил руку на своего пушистого спутника." Ты тоже это знаешь, не так ли, мальчик? Ты знаешь, что она где-то там, не так ли?" Брэнди тихо замычала. Стонал ветер. Мальчик прислушался. Нилит приближался к рассвету. 4 Посреди ночи, не в силах уснуть, Кристина спустилась в комнату Джоуи, чтобы взглянуть на него. Лампа, которую она оставила гореть, теперь была выключена, и в спальне царила гробовая тьма. На мгновение от страха у нее перехватило дыхание. Но когда она включила свет, то увидела, что Джоуи в постели, спит, в безопасности. Брэнди тоже уютно устроился в постели, но проснулся, когда она включила свет. Он зевнул, облизнулся и бросил на нее взгляд, полный собачьей вины. "Ты знаешь правила, пушистая задница", - прошептала она. " На пол". Брэнди встала с кровати, не разбудив Джоуи, прокралась в ближайший угол и свернулась калачиком на полу. Он застенчиво посмотрел на нее. "Хороший пес", - прошептала она. Он завилял хвостом, подметая ковер вокруг себя. Она выключила свет и направилась обратно в свою комнату. Она прошла всего пару шагов, когда услышала движение в комнате мальчика, и поняла, что это Брэнди возвращается в постель. Однако сегодня вечером ее не особо волновало, попадет ли собачья шерсть на простыни и одеяла. Сегодня вечером единственное, что, казалось, имело значение, это то, что Джоуи в безопасности. Она вернулась в свою постель и урывками дремала, ворочаясь с боку на бок и что-то бормоча во сне, пока ночь клонилась к рассвету. Ей приснилась старая женщина с зеленым лицом, зелеными волосами и длинными зелеными ногтями, которые злобно загибались в острые когти. Наконец наступило утро понедельника, и оно было солнечным. Чертовски солнечным. Она проснулась рано, и свет, пробивающийся через окна ее спальни, заставил ее вздрогнуть. Ее глаза были зернистыми, чувствительными, налитыми кровью. Она долго принимала горячий душ, чтобы немного смыть усталость, затем надела на работу темно-бордовую блузку, простую серую юбку и серые туфли-лодочки. Подойдя к зеркалу в полный рост на двери ванной, она критически осмотрела себя, хотя разглядывание своего отражения всегда смущало ее. В ее застенчивости не было никакой тайны; она знала, что ее смущение было результатом того, чему ее научили в течение Потерянных Лет, между ее восемнадцатилетием и двадцатилетием. В тот период она изо всех сил старалась отбросить все тщеславие и большую часть своей индивидуальности, потому что серолицее единообразие было тем, чего от нее тогда требовали. Они ожидали, что она будет скромной, скромничающей и невзрачной. Любая забота о ее внешности, любая малейшая гордость за свою внешность привели бы к немедленному дисциплинарному взысканию со стороны ее начальства. Хотя она оставила те мрачные одинокие годы и события позади, они все еще оказывали на нее неизгладимое влияние, которое она не могла отрицать. Теперь, почти в качестве проверки того, насколько полно она одержала победу над Потерянными Годами, она поборола смущение и решительно изучила свое отражение в зеркале со всем тщеславием, какое только могла вызвать в душе, наполовину очищенной от него. У нее была хорошая фигура, хотя у нее и не было такого тела, которое, демонстрируемое в бикини, могло бы когда-либо продать миллион постеров в стиле пин-ап. У нее были стройные ноги хорошей формы. Ее бедра расклешились в самый раз, и она была почти слишком узкой в талии, хотя из-за этой узости ее бюст - который был всего лишь средним - казался больше, чем был на самом деле. Иногда ей хотелось быть такой же пышногрудой, как Вэл, но Вэл говорила, что очень большая грудь - это скорее проклятие, чем благословение, что это все равно что таскать за собой пару седельных сумок, и что иногда по вечерам у нее болели плечи от этой ноши. Даже если то, что сказала Вэл, было правдой, а не просто невинной ложью, рассказанной из сочувствия к тем, кто менее богат, Кристин, тем не менее, хотела бы, чтобы у нее были большие сиськи, и она знала, что это желание, это безнадежное тщеславие были вопиющей реакцией на - и неприятием - всего, чему ее научили в том сером и унылом месте, где она жила в возрасте от восемнадцати до двадцати лет. К этому моменту ее лицо раскраснелось, но она заставила себя постоять перед зеркалом еще минуту, пока не убедилась, что ее волосы должным образом причесаны и макияж нанесен равномерно. Она знала, что была хорошенькой. Не красавицей. Но у нее был хороший цвет лица, изящный подбородок и линия подбородка, красивый нос. Ее лучшей чертой были глаза, большие, темные и ясные. Ее волосы тоже были темными, почти черными. Вэл сказала, что в любой день променяла бы свои большие сиськи на такие волосы, но Кристина знала, что это всего лишь разговоры. Конечно, ее волосы хорошо смотрелись в хорошую погоду, но как только влажность поднималась выше определенной отметки, они становились либо гладкими, либо пушистыми и вьющимися, и тогда она становилась похожа либо на Вампиршу, либо на Джина Шалита. Наконец, яростно покраснев, но чувствуя, что одержала победу над чрезмерным самоуничижением, которое вбивали в нее много лет назад, она отвернулась от зеркала. Она пошла на кухню, чтобы приготовить кофе и тосты, и обнаружила Джоуи уже за столом для завтрака. Он не ел, просто сидел, отвернувшись от нее, и смотрел в окно на залитую солнцем лужайку за домом. Достав бумажный фильтр из коробки и поместив его в корзину для капельниц, Кристина спросила: "Что я могу предложить вам на завтрак, шкипер?" Он не ответил. Насыпая ложкой кофе в фильтр, она сказала: "Как насчет хлопьев и тостов с арахисовым маслом? Английские маффины? Может быть, тебе даже хочется яичницу". Он по-прежнему не отвечал. Иногда - не часто - он мог быть капризным по утрам, но его всегда можно было подразнить и заставить настроение улучшилось. По натуре он был слишком мягким, чтобы долго оставаться угрюмым. Включив капельницу и налив в нее воды, она сказала: "Хорошо, если ты не хочешь хлопьев, тостов или яиц, может быть, я могла бы приготовить шпинат, брюссельскую капусту и брокколи. Они все твои любимые, не так ли?" Он не попался на удочку. Просто смотрел в окно. Не двигаясь. Молчат. "Или я мог бы положить один из твоих старых ботинок в микроволновку и приготовить его для тебя вкусным и нежным ". Как насчет этого? Нет ничего вкуснее старого ботинка на завтрак. Мммммммм! Действительно липнет к ребрам ". Он ничего не сказал. Она достала тостер из шкафа, поставила его на столешницу, включила в розетку - и вдруг поняла, что мальчик не просто капризничает. Что-то было не так. Глядя ему в затылок, она спросила: "Милый?" Он издал жалкий, сдавленный звук. "Дорогая, что случилось?" Наконец он отвернулся от окна и посмотрел на нее. Его взъерошенные волосы спадали на глаза, в которых застыло затравленное выражение, настолько суровое для шестилетнего ребенка, что сердце Кристины забилось быстрее. На его щеках блестели яркие слезы. Она быстро подошла к нему и взяла за руку. Было холодно. "Милая, что это? Скажи мне". Он вытер покрасневшие глаза свободной рукой. Из носа у него текло, и он промокнул это рукавом. Он был таким бледным. Что бы ни было не так, это была не просто стандартная жалоба, не обычная детская травма. Она это почувствовала, и у нее пересохло во рту от страха. Он попытался заговорить, не смог выдавить ни слова, указал на кухонную дверь, сделал глубокий прерывистый вдох, начал дрожать и, наконец, сказал: "П-п-веранда". "А как насчет крыльца?" Он не мог сказать ей. Нахмурившись, она подошла к двери, поколебалась, открыла ее. Она ахнула, потрясенная зрелищем, которое ее ожидало. Бренди. Его пушистое золотистое тело лежало на краю крыльца, рядом со ступеньками. Но его голова была прямо перед дверью, у ее ног. Собака была обезглавлена. 5 Кристин и Джоуи сидели на бежевом диване в гостиной. Мальчик больше не плакал, но все еще выглядел ошеломленным. Полицейский, заполнявший протокол, офицер Уилфорд, сидел в одном из кресел эпохи королевы Анны. Он был высоким и крепким, с грубыми чертами лица, кустистыми бровями, аурой суровой самодостаточности: человек, который, вероятно, чувствовал себя как дома только на улице, особенно в лесах и горах, на охоте и рыбалке. Он примостился на самом краешке стула и держал блокнот на коленях - забавно чопорная поза для мужчины его комплекции; очевидно, он беспокоился о том, чтобы не помять или не испачкать мебель. "Но кто выпустил собаку?" поинтересовался он, задав все остальные вопросы, которые пришли ему в голову. "Никто", - сказала Кристина." Он вышел сам. В нижней части кухонной двери есть портал для домашних животных". "Я видел это", - сказал Уилфорд." Недостаточно большое для собаки такого размера". "Я знаю. Он был здесь, когда мы покупали дом. Брэнди почти никогда им не пользовался, но если он очень хотел выбраться, и если рядом не было никого, кто мог бы его выпустить, он мог опустить голову, ползти на животе и протиснуться в эту маленькую дверцу. Я все собирался закрыть его, потому что боялся, что он может застрять. Если бы только я закрыл его, он, возможно, был бы еще жив ". "Ведьма забрала его", - тихо сказал Джоуи. Кристина обняла своего сына. Уилфорд сказал: "Так ты думаешь, может быть, они использовали мясо или собачьи бисквиты, чтобы выманить его наружу?" "Нет", - непреклонно сказал Джоуи, отвечая за свою мать, явно оскорбленную предположением, что к смерти собаки привел порыв обжорства." Брэнди отправился туда, чтобы защитить меня. Он знал старая ведьма все еще околачивалась поблизости, и он пошел за ней, но случилось то, что... она добралась до него первой." Кристина понимала, что предложение Уилфорда, вероятно, было правильным объяснением, но она также знала, что Джоуи было бы легче смириться со смертью Брэнди, если бы он мог поверить, что его собака погибла за благородное дело. Она сказала: "Он был очень храбрым псом, очень храбрым, и мы гордимся им". Уилфорд кивнул." Да, я уверен, у вас есть все основания гордиться. Это чертовски обидно. Золотистый ретривер - такая красивая порода. Такая нежная мордочка и милый нрав. " "Ведьма добралась до него", - повторил Джоуи, словно оцепенев от этого ужасного осознания. "Может быть, и нет", - сказал Уилфорд." Может быть, это была не старуха". Кристина нахмурилась, глядя на него. "Ну, конечно, так оно и было". "Я понимаю, насколько неприятным был вчерашний инцидент на South Coast Plaza", - сказал Уилфорд." Я понимаю, что вы склонны связывать старую женщину с этим делом с собакой. Но нет ни веских доказательств, ни реальной причины думать, что они связаны. Возможно, было бы ошибкой предполагать, что это так." "Но старуха была у окна Джоуи прошлой ночью", - раздраженно сказала Кристин." Я вам это говорила. Я рассказала и полицейским, которые были здесь прошлой ночью. Неужели никто не слушает? Она была у окна Джоуи, смотрела на него, а Брэнди лаяла на нее. " "Но когда ты туда добрался, ее уже не было", - сказал Уилфорд. "Да", - сказала Кристина. " Но..." Улыбнувшись Джоуи, Уилфорд сказал: "Сынок, ты абсолютно уверен, что это была та пожилая леди, которая стояла у твоего окна?" Джоуи энергично кивнул. " Да. Ведьма". "Потому что, видите ли, когда вы подняли глаза и заметили кого-то в окне, для вас было бы совершенно естественно решить, что это старуха. В конце концов, она уже сильно напугала тебя днем, так что ты думал о ней. Затем, когда вы включили свет и мельком увидели, кто это был там, у окна, возможно, лицо старухи так прочно запечатлелось в вашем сознании, что вы бы увидели ее, кто бы это ни был на самом деле." Джоуи моргнул, не в силах уследить за рассуждениями полицейского. Он просто упрямо повторял про себя: "Это была она. Ведьма". Обращаясь к Кристине, офицер Уилфорд сказал: "Я был бы склонен думать, что бродяга был тем, кто позже убил собаку, но что это была не пожилая женщина, которая была бродягой. Видите ли, почти всегда, когда собаку травят - а это случается чаще, чем вы думаете, - это не дело рук какого-то совершенно незнакомого человека. Это кто-то в квартале от дома, где жила собака. Сосед. Я полагаю, что какой-то сосед рыскал вокруг, ища собаку, а вовсе не вашего маленького мальчика, когда Джоуи увидел их в окне. Позже они нашли собаку и сделали то, зачем пришли." "Это смешно", - сказала Кристина." У нас здесь хорошие соседи. Никто из них не стал бы убивать нашу собаку." "Такое случается постоянно", - сказал Уилфорд. "Не в этом районе". "В любом районе", - настаивал Уилфорд." Лающие собаки день за днем, ночь за ночью. они немного сводят некоторых людей с ума ". "Брэнди почти никогда не лаяла". "Ну, теперь "почти никогда" для тебя может показаться кому-то из твоих соседей "все время"." "Кроме того, Бренди не был отравлен. Это было чертовски жестоко. Ты видел. Безумно жестоко. Ни один сосед не стал бы этого делать ". "Вы были бы удивлены, узнав, на что способны соседи", - сказал Уилфорд. "Иногда они даже убивают друг друга. В этом нет ничего необычного. Мы живем в странном мире". "Ты ошибаешься", - горячо сказала она." Это была старая женщина. Собака и лицо в окне - они оба были связаны с той старой женщиной". Он вздохнул." Возможно, ты прав". "Я прав". "Я всего лишь предложил нам держать наши умы открытыми", - сказал он. "Хорошая идея", - многозначительно сказала она. Он закрыл свой блокнот." Что ж, думаю, у меня есть все необходимые подробности ". Кристина встала, когда офицер поднялся со стула. Она спросила: "Что теперь?" "Мы, конечно, подадим рапорт, включая ваше заявление, и дадим вам номер открытого дела". "Какой номер открытого дела?" "Если случится что-нибудь еще, если эта пожилая женщина появится снова, вы сообщите номер дела, когда будете звонить нам, и офицеры, ответившие на ваш звонок, узнают историю до того, как доберутся сюда; они будут знать, что искать по дороге, так что, если, возможно, женщина уйдет до их приезда, они заметят ее мимоходом и смогут остановить ". "Почему они не дали нам номер дела после того, что произошло прошлой ночью?" "О, они не стали бы открывать файл только ради одного сообщения о грабителе", Уилфорд объяснил. " Прошлой ночью, видите ли, не было совершено никакого преступления - по крайней мере, насколько мы могли судить. Никаких доказательств какого-либо преступления. Но это. немного хуже ". "Немного хуже?" - спросила она, вспомнив отрезанную голову Брэнди, мертвые стеклянные глаза, пристально смотрящие на нее. "Неудачный выбор слов", - сказал он." Мне жаль. Просто по сравнению со многими другими вещами, которые мы видим на этой работе, мертвая собака не так..." "Хорошо, хорошо", - сказала Кристина, все больше не в силах скрывать свой гнев и нетерпение." Ты позвонишь нам и дашь номер открытого дела. Но что еще ты собираешься делать?" Уилфорд выглядел смущенным. Он расправил свои широкие плечи и почесал свою толстую шею ". Описание, которое вы нам дали, - это единственное, на что мы можем опереться, и это не так уж много. Мы пропустим это через компьютер и попробуем вернуться к названию. Машина выдаст имя любого, у кого раньше были проблемы с нами и кто соответствует по крайней мере семи из десяти основных критериев стандартного физического сравнения. Затем мы сделаем снимки любых других фотографий, которые есть у нас в файлах. Возможно, компьютер выдаст нам несколько имен, и у нас будут фотографии не одной пожилой женщины. Тогда мы принесем все фотографии сюда, чтобы вы могли их изучить. Как только вы скажете нам, что мы нашли ее. что ж, тогда мы сможем пойти поговорить с ней и выяснить, в чем дело. Видите ли, это действительно не безнадежно, миссис Скавелло." "Что, если у нее раньше не было с тобой неприятностей и у тебя нет на нее досье?" Направляясь к входной двери, Уилфорд сказал: "У нас есть соглашения об обмене данными со всеми полицейскими учреждениями в округах Ориндж, Сан-Диего, Риверсайд и Лос-Анджелес. Мы можем связаться с их компьютерами через наши собственные. Мгновенный доступ. Они называют это каналом передачи данных. Если она есть в каком-либо из их файлов, мы найдем ее так же быстро, как если бы она была в нашем собственном. " "Да, конечно, но что, если у нее никогда и нигде не было неприятностей?" Встревоженно спросила Кристина. Открывая входную дверь, Уилфорд сказал: "О, не волнуйся, возможно, мы что-нибудь придумаем. Мы почти всегда так делаем". "Этого недостаточно", - сказала она, и она сказала бы это, даже если бы поверила ему, чего она не сделала. Они бы ничего не выяснили. "Мне очень жаль, миссис Скавелло, но это лучшее, что мы можем сделать". "Дерьмо". Он нахмурился." Я понимаю ваше разочарование, и я хочу заверить вас, что мы не будем откладывать это в долгий ящик и забывать об этом. Но мы не можем творить чудеса ". "Дерьмо". Он нахмурился еще сильнее. Его кустистые брови сошлись в одну густую линию. "Леди, это не мое дело, но я не думаю, что вам следует употреблять подобные слова в присутствии вашего маленького мальчика ". Она изумленно уставилась на него. Изумление сменилось гневом. "Да? А ты кто - рожденный свыше христианин?" "На самом деле, да. И я считаю, что для нас чрезвычайно важно подавать нашим детям хороший пример, чтобы они росли по образу и подобию Божьему. Мы должны..." - Я в это не верю, - сказала Кристина. - Ты хочешь сказать, что я подаю плохой пример, потому что использовала слово из четырех букв, безобидное слово..." "Слова не безобидны. Дьявол соблазняет и убеждает словами. Слова - это... "А как насчет примера, который ты подаешь моему сыну? А? Каждым своим поступком ты учишь его, что полиция на самом деле никого не может защитить, что они на самом деле никому не могут помочь, что они не могут сделать ничего большего, чем прийти позже и собрать осколки ". "Я бы хотел, чтобы ты не смотрел на это с такой точки зрения", - сказал Уилфорд. "Как, черт возьми, еще я могу это увидеть?" Он вздохнул. " Мы сообщим вам номер дела". Затем он отвернулся от двери, от нее и Джоуи, и чопорно двинулся по дорожке. Через мгновение она поспешила следом за ним, догнала его, положила руку ему на плечо." Пожалуйста". Он остановился, повернулся к ней. Его лицо было жестким, глаза холодными. Она сказала: "Мне жаль. Мне действительно жаль. Я просто в смятении. Я не знаю, что и думать. Внезапно я не знаю, куда обратиться ". "Я понимаю", - сказал он, как говорил пару раз раньше, но на его каменном лице не было понимания. Оглянувшись, чтобы убедиться, что Джоуи все еще стоит в дверях, все еще слишком далеко, чтобы услышать, она сказала: "Прости, что я сорвалась на тебе. И я думаю, ты права насчет того, что я слежу за своей речью в присутствии Джоуи. Большую часть времени я действительно слежу за этим, поверь мне, но сегодня я не могу мыслить здраво. Эта сумасшедшая женщина сказала мне, что мой маленький мальчик должен был умереть. Так она сказала. Он должен был умереть, сказала она. И теперь пес мертв, бедный старый пушистик. Боже, мне очень нравился этот пес. Он мертв и исчез, и Джоуи увидел лицо в окне посреди ночи, и внезапно мир перевернулся с ног на голову, и я боюсь, действительно боюсь, потому что я думаю, что каким-то образом эта сумасшедшая женщина последовала за нами, и я думаю, что она собирается это сделать или, по крайней мере, попытается это сделать, попытается убить моего маленького мальчика. Я не знаю почему. Этому не может быть причины. Ни одной причины, которая имела бы какой-либо смысл. Но это не имеет никакого значения, не так ли? Не в наши дни. В наши дни газеты полны историй о панках, растлителях малолетних и сумасшедших всех мастей, которым не нужна причина, чтобы делать то, что они делают ". Уилфорд сказал: "Миссис Скавелло, пожалуйста, вы должны держать себя в руках. Вы ведете себя мелодраматично. Я бы не сказал, что истерично, но определенно мелодраматично. Все не так плохо, как ты изображаешь. Мы приступим к работе над этим, как я тебе и говорил. А пока доверьтесь Богу, и с вами все будет в порядке, с вами и вашим мальчиком." Она не смогла бы достучаться до этого человека. Никогда. Даже через миллион лет. Она не могла заставить его почувствовать ее ужас, не могла заставить его понять, что это будет значить для нее, если она потеряет Джоуи. В конце концов, это было безнадежно. Она едва держалась на ногах. Все силы покинули ее. Он сказал: "Я, конечно, рад слышать, что ты говоришь, что будешь следить за своими выражениями в присутствии мальчика. Последние пару поколений в этой стране мы растили асоциальных сопляков-всезнаек, которые ничего не уважают. Если мы хотим, чтобы у нас когда-нибудь было хорошее, мирное, боголюбивое и богобоязненное общество, то мы должны воспитывать их правильным примером ". Она ничего не сказала. Ей казалось, что она стоит здесь с кем-то из другой страны - может быть, даже с другой планеты, - кто не только не говорит на ее языке, но и не имеет возможности учиться. Он никак не мог понять ее проблем, оценить ее беспокойство. Во всех отношениях, которые имели значение, их разделяли тысячи миль, и между ними не было дороги. Суровые глаза Уилфорда загорелись страстью истинно верующего человека, когда он сказал: "И я также рекомендую тебе не разгуливать без лифчика в присутствии мальчика, такой, какая ты сейчас. Женщина, сложенная как ты, даже в такой свободной блузке, как эта, определенным образом поворачивается или растягивается. так и должно быть. возбуждает." Она уставилась на него, не веря своим глазам. На ум пришло несколько едких замечаний, любое из которых остановило бы его насмерть, но по какой-то причине она, казалось, не могла произнести ни слова. Конечно, ее сдержанность была отчасти результатом того, что у нее была мать, по сравнению с которой генерал Джордж Паттон выглядел бы мягкосердечным, мать, которая настаивала на хороших манерах и неизменной вежливости. Были также уроки Церкви, глубоко укоренившиеся в ней, которые гласили, что ты должен подставлять другую щеку. Она говорила себе, что освободилась от всего этого, оставила это далеко позади, но теперь ее неспособность поставить Уилфорда на место была неоспоримым доказательством того, что, к ее ужасу, она все еще в какой-то степени была пленницей своего прошлого. Уилфорд продолжал что-то бормотать, не обращая внимания на ее ярость ". Может быть, мальчик даже не замечает этого сейчас, но через пару лет он точно заметит, а у мальчика не должно быть такого рода мысли о его собственной матери. Вы бы направили его по пути дьявола ". Если бы она не была такой слабой, если бы на нее не давило ужасное осознание их с Джоуи беспомощности, Кристина рассмеялась бы ему в лицо. Но прямо сейчас в ней не было смеха. Уилфорд сказал: "Ну, тогда ладно. Я буду говорить с вами. Доверьтесь Богу, миссис Скавелло. Доверьтесь Богу". Ей было интересно, что бы он сказал, если бы она сказала ему, что это не миссис Скавелло. Что бы он сделал, если бы она сказала ему, что Джоуи родился вне брака, незаконнорожденный ребенок? Работал бы он над этим делом чуть менее рьяно? Был бы он вообще обеспокоен сохранением жизни незаконнорожденного маленького мальчика? Будь прокляты все лицемеры. Она хотела ударить Уилфорда, пинать его и еще раз ударить и выместить на нем свое раздражение, но она только смотрела, как он садится в патрульную машину, где его ждал напарник. Он оглянулся на нее, поднял руку и коротко помахал ей через окно. Она вернулась к входной двери. Джоуи ждал ее. Она хотела сказать ему что-нибудь ободряющее. Он выглядел так, словно нуждался в этом. Но даже если бы она смогла найти нужные слова, она не смогла бы обмануть его, произнеся их. Прямо сейчас, пока они не поняли, что, черт возьми, происходит, вероятно, лучше было бояться. Если бы он был напуган, он был бы осторожен, бдителен. Она чувствовала приближение катастрофы. Была ли она мелодраматична? Нет. Джоуи тоже чувствовал, что это приближается. Она могла видеть ужасное предвкушение в его глазах. 6 Она вошла в дом, закрыла дверь и заперла ее. Она взъерошила волосы Джоуи." Ты в порядке, милый?" "Я буду скучать по Брэнди", - сказал он дрожащим голосом, пытаясь быть храбрым маленьким человеком, но не совсем преуспевая. "Я тоже", - сказала Кристина, вспомнив, как забавно Брэнди выглядела в роли Вуки Чубакки. Джоуи сказал: "Я думал. "Что?" "Может быть, это была бы хорошая идея. " Да?" ". хорошая идея поскорее завести другую собаку". Она опустилась до его уровня ". Знаешь, это очень зрелая идея. Я думаю, это очень мудро." "это не значит, что я хочу забыть Бренди". "Конечно, нет". "Я никогда не смогу забыть его". "Мы всегда будем помнить Брэнди. Он всегда будет занимать особое место в наших сердцах", - сказала она." И я уверена, что он понял бы, если бы мы сразу же завели другую собаку. На самом деле, я уверен, что именно этого бы он хотел, чтобы мы сделали ". "Значит, я все еще буду под защитой", - сказал Джоуи. "Это верно. Брэнди хотела бы, чтобы ты был защищен". На кухне зазвонил телефон. "Вот что я тебе скажу, - сказала она, - я просто отвечу на звонок, а потом мы договоримся о похоронах Брэнди". Телефон зазвонил снова. "Мы найдем милое кладбище домашних животных или что-нибудь в этом роде и предадим Брэнди земле со всеми подобающими почестями". "Я бы хотел этого", - сказал он. Телефон зазвонил в третий раз. Направляясь на кухню, она сказала: "Тогда позже мы поищем щенка". Она подняла трубку как раз в тот момент, когда раздался пятый звонок ". Алло?" Одна женщина спросила: "Ты участвуешь в этом?" "Прошу прощения?" спросила женщина."Ты часть этого - или ты не знаешь, что происходит?" Хотя голос был смутно знакомым, Кристина сказала: "Я думаю, вы ошиблись номером". "Вы мисс Скавелло, не так ли?" "Да. Кто это?" "Я должен знать, участвуешь ли ты в этом. Ты один из них? Или ты невиновен? Я должен знать. " Внезапно Кристина узнала этот голос, и холодок пробежал у нее по спине. Старуха сказала: "Ты знаешь, кто твой сын на самом деле? Ты знаешь, что в нем за зло? Ты знаешь, почему он должен умереть? " Кристина швырнула трубку. Джоуи последовал за ней на кухню. Он стоял по эту сторону двери в столовую, грызя ноготь большого пальца. В своей полосатой рубашке, джинсах и несколько поношенных кроссовках он выглядел трогательно маленьким, беззащитным. Телефон зазвонил снова. Не обращая на это внимания, Кристина сказала: "Давай, шкипер. Останься со мной. Держитесь поближе ко мне." Она вывела его из кухни, через столовую и гостиную, наверх, в хозяйскую спальню. Он не спросил, что случилось. По выражению его лица она подумала, что он, вероятно, знал. Телефон продолжал звонить. В спальне она выдвинула верхний ящик комода, порылась под стопкой сложенных свитеров и достала зловещего вида пистолет, селективный Astra Constable двойного действия.Пистолет 32 калибра с курносым стволом. Она купила его много лет назад, еще до рождения Джоуи, когда начала жить одна, и научилась им пользоваться. Пистолет дал ей столь необходимое чувство безопасности - как и сейчас, в очередной раз. Телефон звонил и звонил. Когда Джоуи появился в ее жизни, особенно когда он начал ходить, она боялась, что в своем неуемном любопытстве он найдет оружие и поиграет с ним. Защита от грабителей нужно было взвесить с учетом более вероятной - и более пугающей - возможности того, что Джоуи может навредить себе. Она разрядила пистолет, положила пустой магазин в ящик комода, а сам пистолет спрятала под свитерами в шкафу для одежды, и, к счастью, с тех пор он ей ни разу не понадобился. До сих пор. Пронзительный телефонный звонок с каждой минутой становился все громче и раздражительнее. С пистолетом в руке Кристина подошла к комоду и нашла пустой магазин. Она поспешила к шкафу, где на верхней полке, в самой глубине, хранилась коробка с патронами. Дрожащими и неуклюжими пальцами она вставляла патроны в магазин, пока он не наполнился, затем с силой вдавила его в приклад пистолета, чтобы зафиксировать его на месте. Джоуи зачарованно наблюдал за происходящим широко раскрытыми глазами. Наконец телефон перестал звонить. Внезапная тишина была подобна удару. Она ненадолго ошеломила Кристину. Джоуи заговорил первым. Все еще грызя ноготь большого пальца, он сказал, "Это была ведьма по телефону?" Не было смысла скрывать это от него и не было смысла говорить ему, что старуха на самом деле не была ведьмой ". Да. Это была она ". "Мамочка. Мне страшно". Последние несколько месяцев, с тех пор как он преодолел свой страх перед воображаемой белой змеей, которая потревожила его сон, он звал ее "Мама" вместо "Мамочки", потому что он пытался быть более взрослым. Его обращение к "Мамочке" было показателем того, насколько сильно он был напуган. "Все будет хорошо. Я не позволю ничему случиться с. любой из нас. Если мы просто будем осторожны, с нами все будет в порядке ". Она все ожидала услышать стук в дверь или увидеть лицо в окне. Откуда звонила старуха? Сколько времени ей потребуется, чтобы добраться сюда теперь, когда копы ушли, теперь, когда у нее есть прямой шанс напасть на Джоуи? "Что мы будем делать?" спросил он. Она положила заряженный пистолет на высокий шкаф с шестью выдвижными ящиками и вытащила два чемодана из задней части шкафа." Я собираюсь собрать по сумке для каждого из нас, а потом мы убираемся отсюда." "Куда мы идем?" Она бросила один из чемоданов на свою кровать и открыла его." не знаю наверняка, милая. Куда угодно. Наверное, в отель. Мы поедем туда, где эта сумасшедшая старая карга не сможет нас найти, как бы она ни старалась ". "Тогда что?" Складывая одежду в открытый чемодан, она сказала: "Тогда мы найдем кого-нибудь, кто сможет нам помочь… действительно поможет нам". "Не похожи на копов?" "Не такие, как копы". "Кто?" "Я не уверен. Может быть… частный детектив. "Как Магнум по телевизору?" "Может быть, не совсем как Магнум", - сказала Кристина. "Тогда, например, кто?" "Нам нужна крупная фирма, которая сможет предоставить нам телохранителей и все остальное, пока они выслеживают ту старую женщину. Первоклассная организация". "Как в тех старых фильмах?" "Что это за старые фильмы?" "Ты знаешь. Когда у них действительно серьезные проблемы, и они говорят: "Мы наймем Пинкелтона". " "Пинкертон", - поправила она. - Да. Что-то вроде Пинкертона. Я могу позволить себе нанимать таких людей, и, клянусь Богом, я собираюсь их нанять. Мы не собираемся быть просто легкой добычей, как это сделали бы копы ". "Я бы чувствовал себя в большей безопасности, если бы мы просто пошли и наняли Магнума", - сказал Джоуи. У нее не было времени объяснять шестилетнему ребенку, что Магнум на самом деле не частный детектив. Она сказала: "Что ж, возможно, ты прав. Может быть, мы наймем Магнума." "Да?" "Да. Я "Он хорошо справится, - трезво сказал Джоуи. - Он всегда справляется". По ее указанию Джоуи взял пустой чемодан и направился в свою комнату. Она последовала за ним, неся чемодан, который уже упаковала, и пистолет. Она решила, что сначала они не поедут в отель. Они отправятся прямиком в детективное агентство и не будут тратить время на разборки с этим. Во рту у нее было сухо, как наждачная бумага. Сердце бешено колотилось. Она тяжело и учащенно дышала" ' В ее сознании возникло ужасное видение, образ окровавленного и обезглавленного тела, распростертого на заднем крыльце. Но в этом видении она увидела не Брэнди в кровавых руинах. Это был Джоуи. 7 Чарли Харрисон гордился своими достижениями. Он начинал с нуля, всего лишь бедным ребенком из захудалой части Индианаполиса. Теперь, в тридцать шесть лет, он был владельцем процветающего бизнеса - полноправным владельцем после ухода на пенсию основателя компании Харви Клемета - и жил хорошей жизнью в южной Калифорнии. Если он еще и не был точно на вершине мира, то прошел по крайней мере восемьдесят процентов пути туда, и вид с его нынешней высоты был вполне удовлетворительным. Офис Клемет-Харрисон и отдаленно не походил на захудалые кварталы частных детективов из романов и фильмов. Эти номера, расположенные на пятом этаже пятиэтажного здания на тихой улице в Коста-Меса, были комфортабельно и со вкусом оформлены. Приемная произвела хорошее первое впечатление на новых клиентов. Она была устлана роскошным ковром, а стены обтянуты тонкой травяной тканью. Мебель была новой - и к тому же не из низшей линейки производителя. Стены были украшены не только дешевыми гравюрами; там были три полуграфа Эйвинда Эрла стоимостью более полутора тысяч долларов каждая. Личный кабинет Чарли был даже несколько просторнее приемной, но в нем не было того тяжеловесного и торжественного вида, который предпочитают адвокаты и многие другие профессионалы. Панели из беленого дерева доходили до середины стен. На окнах были ставни из выбеленного дерева, современный письменный стол от Henredon, кресла, обтянутые воздушным зеленым принтом от Brunschwig & Fils. На стенах висели две большие, наполненные светом картины Мартина Грина, изображающие подводные сцены эфирной растительной жизни, грациозно колышущиеся в таинственных течениях и приливах. Несколько крупных растений, в основном папоротники и пото, свисали с потолка или стояли на подставках из розового дерева. Эффект был почти субтропический, но прохладный и насыщенный. Но когда Кристин Скавелло вошла в дверь, Чарли внезапно почувствовал, что комната была прискорбно неадекватной. Да, оно было легким, хорошо сбалансированным, дорогим и по-настоящему изысканным; тем не менее, оно казалось безнадежно тяжелым, неуклюжим и даже кричащим по сравнению с этой поразительной женщиной. Выйдя из-за своего стола, он сказал: "Мисс Скавелло, я Чарли Харрисон. Я так рад с вами познакомиться". Она приняла его руку и сказала, что тоже рада с ним познакомиться. Ее волосы были густыми, блестящими, темно-темно-каштановыми, почти черными. Ему хотелось запустить в них пальцы. Ему хотелось зарыться лицом в ее волосы и вдыхать их запах. Непривычный к такой сильной и немедленной реакции на кого бы то ни было, Чарли взял себя в руки. Он посмотрел на нее более пристально, как можно более бесстрастно. Он сказал себе, что она не идеальна, и уж точно не потрясающе красива. Хорошенькая, да, но не сногсшибательная. Ее лоб был несколько высоковат, скулы казались немного тяжеловатыми, а нос слегка вздернут. Тем не менее, запыхавшись и заискивающе, что было на него не похоже, он сказал: "Я приношу извинения за состояние офиса", - и был удивлен и встревожен, услышав от себя такое заявление. Она выглядела озадаченной." Почему ты должен извиняться? Это прекрасно ". Он моргнул." Ты действительно так думаешь?" "Абсолютно. Это неожиданно. Совсем не так, как я представлял себе офис частного детектива. Но это просто делает его еще более интересным, притягательным ". Ее глаза были огромными и темными. Ясный, прямой взгляд. Каждый раз, когда он встречался с ними взглядом, у него на мгновение перехватывало дыхание. "Сделал это сам", - сказал он, решив, что комната, в конце концов, выглядит не так уж плохо." Не пользовался услугами декоратора". "У тебя настоящий талант к этому". Он указал ей на стул и, когда она села, заметил, что у нее красивые ноги и идеальной формы лодыжки. Но я видел другие ноги, такие же красивые, другие лодыжки такой же формы", - подумал он с некоторым замешательством, и я никогда раньше не был охвачен этим юношеским желанием, не чувствовал такого смехотворно внезапного всплеска гормонального фона. Либо он был более возбужден, чем думал, либо реагировал не только на ее внешность. Возможно, ее привлекательность заключалась не только в том, как она ходила, пожимала руки и держалась (с легким, грациозным минимумом движений), и в ее голосе (мягком, землистом, женственном, но и в том, как она встретила его взгляд (прямо), но и в том, как она выглядела. Несмотря на обстоятельства, при которых он встретил ее, несмотря на тот факт, что у нее была серьезная проблема, из-за которой она, должно быть, беспокоилась, она обладала необычайным внутренним спокойствием, которое заинтриговало его. Это тоже не совсем объясняет ситуацию, подумал он. С каких это пор мне когда-либо хотелось прыгнуть в постель к женщине из-за ее необычайного внутреннего спокойствия? Ладно, значит, он не сможет проанализировать это чувство, пока нет. Ему просто придется смириться с этим и попытаться понять позже. Подойдя к своему столу, усаживаясь, он сказал: "Возможно, мне не следовало говорить вам, что я интересуюсь дизайном интерьера. Возможно, это действительно неподходящий образ для частного детектива". "Напротив, - сказала она, - это говорит мне о том, что вы наблюдательны, проницательны, возможно, довольно чувствительны, и у вас отличный нюх на детали. Это те качества, на которые я бы надеялся в любом человеке вашей профессии." "Верно! Совершенно верно", - сказал он, сияя от восторга, услышав ее одобрение. Его охватило почти непреодолимое желание поцеловать ее в лоб, глаза, переносицу, кончик носа, щеки, подбородок и, наконец, в ее скульптурно очерченные губы. Но все, что он сделал, это сказал: "Итак, мисс Скавелло, что я могу для вас сделать?" Она рассказала ему о старухе. Он был шокирован, заинтригован и полон сочувствия, но ему также было не по себе, потому что никогда не знаешь, чего ожидать от таких взбалмошных типов, как эта пожилая женщина. Случиться может все, что угодно, и, вероятно, так и будет. Более того, он знал, как трудно было выследить любого виновника такого рода иррационального преследования и разобраться с ним. Он предпочитал людей с четкими, понятными мотивами. Понятные мотивы сделали возможным его направление работы: жадность, похоть, зависть, ревность, месть, любовь, ненависть - они были сырьем для его индустрии. Благодарите Бога за слабости и несовершенства человечества, ибо в противном случае он остался бы без работы. Ему также было не по себе, потому что он боялся, что может подвести Кристину Скавелло, и если он подведет ее, она навсегда уйдет из его жизни. И если бы она ушла из его жизни навсегда, ему пришлось бы довольствоваться только мечтами о ней, а он был просто чертовски стар для мечтаний такого рода. Когда Кристина закончила пересказывать события сегодняшнего утра - убийство собаки, звонок от пожилой женщины - Чарли спросила: "Где сейчас твой сын?" "Я в вашей комнате ожидания". "Все в порядке. Там он в безопасности". "Я не уверен, что он где-то в безопасности. "Расслабься. Это не конец света. Это действительно не так". Он улыбнулся ей, чтобы показать, что это еще не конец света. Он хотел заставить ее улыбнуться ему в ответ, потому что был уверен, что улыбка сделает ее милое лицо еще красивее, но, казалось, на ней не было улыбки. Он сказал: "Хорошо, насчет этой пожилой женщины. Вы дали мне довольно подробное описание ее внешности ". Он делал заметки, пока она говорила. Теперь он взглянул на них." Но есть ли в ней что-нибудь еще, что могло бы помочь нам установить личность?" "Я рассказал тебе все, что помню". "А как насчет шрамов? У нее были какие-нибудь шрамы?" "Нет". "Она носила очки?" "Нет". "Вы сказали, что ей было под шестьдесят или чуть за семьдесят..." "Да". ", - но на ее лице почти не было морщин." "Это верно". "Неестественно гладкие, немного припухшие, как ты сказал". "Ее кожа, да. У меня была тетя, которая делала инъекции кортизона от артрита. Ее лицо было похоже на лицо этой женщины ". "Так ты думаешь, ее лечат от какой-то формы артрита?" Кристина пожала плечами." Я не знаю. Может быть". "Была ли на ней медный браслет или какие-нибудь медные кольца?" "Медь"? "Конечно, это всего лишь сказка жен, но многие люди думают, что медные украшения помогают от артрита. У меня тоже была тетя с артритом, и она носила медное ожерелье, по два медных браслета на каждом запястье, пару медных колец и даже медный браслет на лодыжке. Она была худенькой женщиной, похожей на птичку, отягощенной убогими на вид украшениями, и она клялась ими, говорила, что это пошло ей на пользу, но ей никогда не становилось легче, и она никогда не испытывала облегчения от боли ". "У этой женщины не было никаких медных украшений. Как я уже сказал, много других украшений, но ничего медного". Он уставился в свои записи. Затем: "Она не сказала тебе своего имени ..." "Нет". "— но на ней была монограмма, может быть, такая, как на блузке..." "Нет". — или на одном из ее колец были написаны ее инициалы?" "Я так не думаю. Если и были, я не заметил". "И ты не видел, откуда она взялась?" "Нет". "Если бы мы знали, из какой машины она вышла ..." "Понятия не имею. Мы были почти у нашей машины, и она только что вышла из-за нее ". "Что за машина была припаркована рядом с вашей?" Она нахмурилась, пытаясь вспомнить. Пока она размышляла, Чарли изучал ее лицо, выискивая недостатки. Ничто в этом мире не было свободно от несовершенств. У всего есть по крайней мере один изъян. Даже у бутылки Lafite Rothschild могла быть плохая пробка или слишком много дубильной кислоты. Даже у Rolls Royce не было безупречной покраски. Чашки с арахисовым маслом, приготовленные Ризом, были, несомненно, вкусными, но от них толстеешь. Однако, как бы внимательно он ни изучал лицо Кристин Скавелло, он не мог найти в нем ничего плохого. О, да, конечно, вздернутый нос, и тяжелые скулы, и слишком высокий лоб, но в ее случае это не показалось ему недостатком; это было просто. ну, отклонения от обычного определения красоты, незначительные отклонения, которые придали ей характер, ее собственный облик И что, черт возьми, со мной не так? он задавался вопросом. Я должен перестать мечтать о ней, как влюбленный школьник. С одной стороны, ему нравилось то, что он чувствовал; это было свежее, волнующее чувство. С другой стороны, ему это не нравилось, потому что он этого не понимал, а хотеть понимать все было в его натуре. Вот почему он стал детективом - чтобы находить ответы, понимать. Она моргнула и посмотрела на него. "Я помню. Это была не машина, припаркованная рядом с нами. Это был фургон ". "Обшитый панелями фургон? Какого типа?" Я белый". "Я имею в виду, какой марки?" Она снова нахмурилась, пытаясь вспомнить. "Старые или новые?" спросил он. "Новые. Чистые, сверкающие". "Вы заметили какие-нибудь вмятины, царапины?" "Нет. И это был Брод". "Хорошо. Очень хорошо. Ты знаешь, в каком году?" "Нет". "Это был прогулочный автомобиль, не так ли? С одним из тех круглых окон сбоку или, может быть, с нарисованной фреской?" "Нет. Очень утилитарно. Похоже на фургон, который кто-то использовал бы для работы". "Сбоку было название компании?" "Нет". "На нем нарисовано какое-нибудь послание?" "Нет. Оно было просто белым". "А как насчет номера машины?" "Я этого не видел". "Вы проходили мимо задней части фургона. Вы заметили, что это был "Форд". Номерной знак должен был быть прямо там". "Наверное. Но я не смотрел на это". "Если возникнет необходимость, мы, вероятно, сможем вытянуть это из вас с помощью гипноза. По крайней мере, теперь у нас есть с чего начать". "Если она выбралась из фургона". "Для начала, мы предположим, что это сделала она". "И это, вероятно, ошибка". "А может быть, это и не так". "Она могла появиться откуда угодно на парковке". "Но поскольку нам нужно с чего-то начинать, мы могли бы также начать с фургона", - терпеливо сказал он. "Возможно, она приехала совсем из другого ряда машин. Возможно, мы просто теряем время. Я не хочу терять время. Она не тратит время впустую. У меня ужасное предчувствие, что у нас не так уж много времени." Ее нервные, суетливые движения переросли в неконтролируемую дрожь, сотрясавшую все ее тело. Чарли понял, что она сохраняла самообладание лишь с немалыми усилиями. "Полегче, - сказал он. - Теперь полегче. Все будет хорошо. Мы не позволим, чтобы с Джоуи что-нибудь случилось". Она была бледна. Ее голос дрожал, когда она заговорила: "Он такой милый. Он такой милый маленький мальчик. Он центр моей жизни. центр всего. Если с ним что-нибудь случится. " "С ним ничего не случится. Я тебе это гарантирую". Она начала плакать. Она не рыдала, не стенала и не впадала в истерику. Она просто делала глубокие, прерывистые вдохи, и ее глаза наполнились слезами, а по щекам потекли слезы. Отодвинув свой стул от стола, вставая, желая утешить ее, чувствуя себя неловко и неадекватно, Чарли сказал: "Я думаю, тебе нужно выпить". Она покачала головой. "Это поможет", - сказал он. "Я мало пью", - сказала она дрожащим голосом, и слезы полились из нее еще обильнее, чем раньше. "Только один глоток". "Слишком рано", - сказала она. "Уже половина двенадцатого. Почти время обеда. Кроме того, это лекарство". Он подошел к бару, который стоял в углу у одного из двух больших окон. Он открыл нижние дверцы, достал бутылку Chivas Regal и один стакан, поставил их на отделанную мрамором стойку, налил две унции скотча. Когда он закрывал бутылку, он случайно выглянул в окно рядом с собой - и замер. Белый фургон Ford, чистый и сверкающий, без рекламы на нем, был припаркован через дорогу. Глядя поверх верхушек самых верхних листьев огромной финиковой пальмы, которая поднималась почти до окна его пятого этажа, Чарли увидел мужчину в темной одежде, прислонившегося к борту фургона. Совпадение. Мужчина, казалось, ел. Просто рабочий остановился в тихом переулке, чтобы перекусить пораньше. Вот и все. Конечно, это не могло быть чем-то большим. Совпадение. А может, и нет. Мужчина внизу, похоже, также наблюдал за фасадом этого здания. Похоже, он перекусывал и одновременно вел наблюдение. За эти годы Чарли участвовал в десятках засад. Он знал, как выглядит засада, и эта, черт возьми, выглядела именно так, хотя и была немного очевидной и дилетантской. Позади него Кристина спросила: "Что-то не так?" Он был удивлен ее проницательностью, тем, насколько остро она настроена на него, тем более что она все еще была сильно взволнована, все еще плакала. Он сказал: "Надеюсь, ты любишь скотч". Он отвернулся от окна и отнес напиток ей. Она приняла его без дальнейших протестов. Она держала стакан обеими руками, но все равно не могла унять дрожь. Она довольно изящно пригубила виски. Чарли сказал: "Выпей это сразу. Два глотка. Запусти это в себя, там это может принести пользу". Она сделала, как он сказал, и он мог сказать, что она действительно мало пила, потому что она поморщилась от горечи скотча, хотя "Чивас" был, пожалуй, самым вкусным напитком, когда-либо выпускавшимся на винокурне. Он взял у нее пустой стакан, отнес его обратно к бару, сполоснул в маленькой раковине и поставил на сушилку. Он снова выглянул в окно. Белый грузовик все еще стоял там. Таким же был и мужчина в темных брюках и рубашке, доедавший свой ланч с нарочитой небрежностью. Вернувшись к Кристине, Чарли спросил: "Чувствуешь себя лучше?" На ее лицо вернулся румянец. Она кивнула." Прости, что я так разозлилась на тебя". Он присел наполовину на край своего стола, поставив одну ногу на пол. Он улыбнулся ей." Тебе не за что извиняться. Большинство людей, если бы они были так напуганы, как вы, вошли бы в дверь, бессвязно всхлипывая, и они все еще продолжали бы бессвязно всхлипывать. Ты держишься довольно хорошо." "Я не чувствую, что держусь на ногах." Она достала из сумочки носовой платок и высморкалась." Но, наверное, ты прав. Одна сумасшедшая старуха - это еще не конец света." "Совершенно верно". "С одной сумасшедшей старой леди не так уж трудно иметь дело". "Это дух", - сказал он. Но он подумал: одна сумасшедшая старуха? Тогда кто тот парень с белым грузовиком? 8 Грейс Спайви сидела на жестком дубовом стуле, ее льдисто-серые глаза сияли в полумраке. Сегодня был красный день в мире духов, один из самых красных дней, которые она когда-либо знала, и она была одета полностью в красное, чтобы гармонировать с ним, точно так же, как вчера она была одета полностью в зеленое, когда мир духов переживал зеленую фазу. Большинство людей не осознавали, что мир духов вокруг них день ото дня меняет цвет; конечно, большинство людей не могли видеть сверхъестественное царство так ясно, как Грейс могла видеть его, когда по-настоящему старалась; фактически, большинство из них вообще не могли его видеть, так что они никак не могли понять манеру Грейс одеваться. Но для Грейс, которая была экстрасенсом и медиумом, было важно находиться в гармонии с цветом мира духов, ибо тогда ей было легче получать ясновидящие видения как прошлого, так и будущего. Эти видения были посланы ей добрыми духами и передавались на ярко окрашенных лучах энергии, лучах, которые сегодня были всех оттенков красного. Если бы она попыталась объяснить это большинству людей, они бы сочли ее сумасшедшей. Несколько лет назад ее собственная дочь отправила Грейс в больницу для психиатрического обследования; но Грейс выскользнула из этой ловушки, отреклась от своей дочери и с тех пор была более осторожной. Сегодня на ней были темно-красные туфли, темно-красная юбка и более светло-красное. двухцветная блузка в полоску. Все ее украшения были красного цвета: двойная нитка малиновых бус и соответствующие браслеты на каждом запястье; фарфоровая брошь, яркая, как огонь; два кольца с рубинами; одно кольцо с четырьмя ослепительными овалами из полированного камелия; четыре других кольца из дешевого красного стекла, киноварной эмали и алого фарфора. Все камни в ее кольцах, будь то драгоценные, полудрагоценные или поддельные, сверкали в мерцающем свете свечей. Дрожащее пламя, пляшущее на концах фитилей, заставляло странные тени извиваться по стенам подвала. Комната была большой, но казалась маленькой, потому что конфеты были сгруппированы в одном ее конце, и три четверти помещения находились вне досягаемости их непостоянного янтарного света. Всего было одиннадцать свечей, толстых и белых, каждая вставлена в медный подсвечник с декоративным кожухом для капельниц, и каждый медный подсвечник крепко держал один из последователей Грейс, все они с нетерпением ждали, когда она заговорит. Из одиннадцати человек шестеро были мужчинами и пятеро - женщинами. Некоторые были молодыми, некоторые среднего возраста, некоторые старыми. Они сидели на полу, образовав полукруг вокруг стула, на котором сидела Грейс, их лица блестели и странно искажались в трепещущем, мерцающем, сверхъестественном сиянии. Эти одиннадцать человек не составляли всего числа ее последователей. Более пятидесяти других находились в комнате наверху, с нетерпением ожидая услышать, что произойдет во время этого сеанса. И более тысячи других были в других местах, в сотне разных, занятых работой, которую им поручила Грейс. Однако эти одиннадцать человек у ее ног были ее самыми доверенными, ценными и способными помощниками. Они были теми, кем она больше всего дорожила. Она даже знала и помнила их имена, хотя в последнее время ей было нелегко запоминать имена (как и многое другое), не так легко, как это было до того, как ей был дан Дар. Дар заполнил ее, заполнил разум и вытеснил так много вещей, которые она когда-то считала дарованными, таких как способность запоминать имена и лица. И способность следить за временем. Она больше никогда не знала, который час; даже когда она смотрела на часы, это часто не имело для нее никакого значения. Секунды, минуты, часы и дни теперь казались смехотворно произвольными измерениями времени; возможно, они все еще были полезны обычным мужчинам и женщинам, но она в них больше не нуждалась. Иногда, когда ей казалось, что прошел всего день, она обнаруживала, что не хватает целой недели. Это было пугающе, но и удивительно волнующе, потому что заставляло ее постоянно осознавать, что она особенная, что она Избранная. Дар также вытеснял сон. Иногда ночами она вообще не спала. В большинстве ночей она спала один час, никогда больше двух, но, похоже, ей больше не требовался сон, так что не имело значения, как мало она спала. Дар вытеснял все, что могло помешать великой и священной работе, которую она должна была выполнить. Тем не менее, она запомнила имена этих одиннадцати человек, потому что они были самыми чистыми членами ее паствы. Они были лучшими из лучших, во многом незапятнанными душами, которые были наиболее достойны выполнения стоящих перед ними сложных задач. В подвале был еще один мужчина. Его звали Кайл Барлоу. Ему было тридцать два, но выглядел он старше - старше, мрачнее, подлее и опаснее. У него были прямые каштановые волосы, густые, но без блеска. Его высокий лоб заканчивался тяжелым выступом кости, под которым глубоко посаженные карие глаза были настороженными и проницательными. У него был большой нос, но в нем не было царственности или гордости; он был сломан не один раз и был шишковатым. Его скулы и челюсть были тяжелыми, грубо очерченными, как костяная пластина, из которой был вырезан его лоб. Хотя черты его лица были по большей части чрезмерно крупными и некрасивыми, его губы были тонкими, и они были настолько бескровными и бледными, что казались еще тоньше, чем были на самом деле; в результате его рот казался не более чем разрезом на лице. Он был необычайно крупным мужчиной ростом шесть футов и одиннадцать дюймов, с бычьей шеей, широкими плечами, мускулистой грудью и задним проходом. Он выглядел так, словно мог разорвать человека пополам - и как будто он часто делал именно это, исключительно ради удовольствия. Фактически, за последние три года, с тех пор как Кайл стал одним из последователей Грейс, а затем членом ее ближайшего окружения, а затем ее самым доверенным помощником, он ни на кого не поднял руку. До того, как Грейс нашла и спасла его, он был угрюмым, вспыльчивым и жестоким человеком. Но те времена прошли. Грейс смогла заглянуть за неприступную внешность Кайла Барлоу, мельком увидела добрую душу, которая скрывалась за ней. Да, он сбился с пути, но он был полон желания (даже если сам этого не осознавал). чтобы вернуться на добрый и праведный путь. Все, что ему было нужно, это чтобы кто-то указал ему путь. Грейс указала ему, и он последовал. Теперь его огромные, мощные руки и мраморно-твердые кулаки не причинили бы вреда ни одному добродетельному мужчине или женщине, но поразили бы только тех, кто был врагами Бога, и даже тогда, только когда Благодать велела ему покарать их. Грейс узнавала врагов Бога, когда видела их. Способность распознать безнадежно испорченную душу в первое мгновение после встречи с ней - это была лишь малая часть Дара, которым Бог наградил ее. Грейс обычно хватало одной доли секунды зрительного контакта, чтобы определить, был ли человек привычно грешен и не подлежит искуплению. У нее был Дар. Никто другой. Только она, Избранная. Она слышала зло в голосах нечестивцев; она видела зло в их глазах. От нее было не спрятаться. Некоторые люди, получив Дар, усомнились бы в нем, задались бы вопросом, не ошибаются ли они или даже сошли с ума. Но Грейс никогда не сомневалась в себе и не ставила под сомнение свое здравомыслие. Никогда. Она знала, что она особенная, и она знала, что всегда была права в этих вопросах, потому что Бог сказал ей, что она была права. Быстро приближался день, когда она, наконец, призовет Кайла (и некоторых других), чтобы уничтожить многих из этих учеников сатаны. Она укажет на злодеев, и Кайл уничтожит их. Он был бы Божьим молотом. Каким чудесным был бы этот день! Сидя в подвале своей церкви, на жестком дубовом стуле, перед самым сокровенным кругом верующих, Грейс дрожала от предвкушения удовольствия. Было бы так прекрасно, так приятно наблюдать, как крепкие мышцы большого человека напрягаются, и снова напрягаются, и снова сжимаются, когда он навлекает гнев Божий на неверных и сатанистов. Скоро. Время приближалось. Я. Теперь пламя свечей замерцало, и Кайл тихо спросил: "Ты готова, мать Грейс?" "Да", - сказала она. Она закрыла глаза. Какое-то мгновение она ничего не видела, только темноту, но затем она быстро установила контакт с миром духов, и перед ее глазами появились огни, всплески, загогулины, фонтаны, пятна и перемещающиеся-вздымающиеся-корчащиеся формы света, некоторые яркие, некоторые тусклые, естественно, всех оттенков красного, потому что они были духами и спектральными энергиями, и это был красный день на их плане существования. Это был самый красный день, который Грейс когда-либо знала. Духи окружали ее со всех сторон, и она двигалась среди них, как будто уплывала в мир, нарисованный на обратной стороне ее собственных век. Сначала она плыла медленно. Она почувствовала, как ее разум и дух отделяются от тела, постепенно оставляя плоть позади. Она все еще осознавала временной план, в котором существовало ее тело - запах подгоревших конфет, жесткий дубовый стул под ней, случайный шорох или бормотание одного из ее учеников, - но в конце концов все это исчезло. Она ускорялась до тех пор, пока не стала мчаться, затем летать, затем взмывать ввысь сквозь залитую светом пустоту, все быстрее и быстрее, с волнующей, тошнотворной, то ужасающей скоростью И Внезапной неподвижностью. Она была глубоко в мире духов, висела неподвижно, словно астероид, подвешенный в отдаленном уголке космоса. Она больше не могла видеть, слышать, обонять или осязать мир, который оставила позади. Сквозь бесконечную ночь красноватые духи всех описаний двигались во всех направлениях, некоторые быстро, некоторые медленно, некоторые целенаправленно, а некоторые беспорядочно, навстречу приключениям и священным поручениям, которые Грейс не могла даже начать постигать. Грейс думала о мальчике, Джоуи Скавелло. Она знала, кем он был на самом деле, и знала, что он должен был умереть. Но она не знала, пришло ли время избавиться от него. Она совершила это путешествие в мир духов с единственной целью - узнать, когда и как ей следует поступить с мальчиком. Она надеялась, что ей прикажут убить его. Она так сильно хотела убить его. 9 Двойной глоток "Чивас Регал", казалось, успокоил Кристину Скавелло, хотя и не полностью. Она наконец откинулась на спинку стула, и ее руки больше не были сцеплены вместе, но она все еще была напряжена и заметно дрожала. Чарли продолжал сидеть на краю своего стола, поставив одну ногу на пол." По крайней мере, пока мы не узнаем, кто эта пожилая женщина и что за человек, с которым мы имеем дело, я думаю, нам следует приставить к Джоуи двух вооруженных телохранителей круглосуточно ". "Хорошо. Сделай это". "Мальчик ходит в школу?" "Дошкольное учреждение. Следующей осенью он пойдет в обычную школу". "Мы не будем пускать его в детский сад, пока все не уляжется". "Это просто так не пройдет", - раздраженно сказала она. "Ну, конечно, я не имел в виду, что мы собирались просто переждать. Я хотел сказать, что мы не будем пускать его в детский сад, пока не положим этому конец". "Двух телохранителей будет достаточно?" "На самом деле, их будет шестеро. Три пары работают в восьмичасовые смены". "Тем не менее, в каждую смену будет только двое мужчин, и я..." "С этим справятся двое. Они хорошо обучены. Однако все это может обойтись довольно дорого. Если..." "Я могу себе это позволить", - сказала она. "Мой секретарь может выдать вам гонорарную ведомость..." "Все, что потребуется. Я могу заплатить". "А как же твой муж?" "А что насчет него?" "Ну, и что он думает обо всем этом?" "У меня нет мужа". "Ох. Мне жаль, если..." "Не нуждаюсь в сочувствии. Я не вдова, и я тоже не была разведена". В этом была прямота, которую он увидел в ней, этот отказ быть уклончивым был освежающим. " Я никогда не был женат ". "А", - сказал он. Хотя Чарли был уверен, что в его голосе не прозвучало ни малейшей нотки неодобрения, Кристина напряглась, как будто он оскорбил ее. С внезапным, иррациональным, тихим, но твердым, как сталь, гневом, который поразил его, она сказала: "Что ты пытаешься мне сказать? Что вы должны одобрить мораль вашего клиента, прежде чем браться за дело?" Он уставился на нее, изумленный и сбитый с толку резкой переменой ее отношения." Ну, конечно, нет! Я только...", "Потому что я не собираюсь сидеть здесь, как преступник на суде ..." "Подожди, подожди, подожди. Что случилось? Ха? Что я сказал? Боже мой, почему меня должно волновать, были вы женаты или нет?" "Прекрасно. Рад, что ты так считаешь. Итак, как ты собираешься разыскать эту старуху?" Гнев, подобный тлеющему огню, оставался в ее глазах и голосе. Чарли не мог понять, почему она была такой чувствительной и защищалась из-за отсутствия у ее сына законного отца. Да, это было прискорбно, и она, вероятно, хотела, чтобы ситуация была иной. Но в наши дни это действительно не было ужасным социальным клеймом. Она вела себя так, как будто жила в 1940-х, а не в 80-х. "Я действительно это имею в виду", - сказал он." Мне все равно". "Потрясающе. Поздравляю с твоим непредубеждением. Если бы это зависело от меня, ты бы получил Нобелевскую премию за гуманизм. Теперь мы можем оставить эту тему?" Что, черт возьми, с ней не так? задавался он вопросом. Он был рад, что у нее нет мужа. Неужели она не чувствует его интереса к ней, Неужели она не видит сквозь его непроницаемое профессиональное поведение? Неужели она не понимала, как добралась до него? У большинства женщин есть шестое чувство к такого рода вещам. Он сказал: "Если я буду давить на тебя неправильно или что-то в этом роде, я могу передать это дело одному из моих младших помощников ..." "Нет, я..." "Они все вполне надежные, способные. Но уверяю вас, я не хотел принижать или высмеивать вас - или что бы вы там, черт возьми, ни думали, я сделал. Я не такой, как тот коп сегодня утром, который отчитал тебя за использование слов из четырех букв." "Офицер Уилфорд". "Я не такой, как Уилфорд. Со мной легко. Хорошо? Перемирие?" Она поколебалась, затем кивнула. Скованность покинула ее. Гнев угас и сменился смущением. Она сказала: "Извините, что я накинулась на вас, мистер Харрисон..." "Зовите меня Чарли. И вы можете наброситься на меня в любое время ". Он улыбнулся. " Но мы должны поговорить об отце Джоуи, потому что, возможно, он связан с этим ". "Со старухой?" "Может быть". "О, я в этом сомневаюсь". "Может быть, он хочет получить опеку над своим сыном". "Тогда почему бы просто не подойти и не спросить?" Чарли пожал плечами." Люди не всегда подходят к проблеме с логической точки зрения". Она покачала головой. "Нет. Это не ... отец Джоуи. Насколько я знаю, он даже не знает о существовании Джоуи. Кроме того, та пожилая женщина говорила, что Джоуи должен был умереть." "Я все еще думаю, что мы должны рассмотреть эту возможность и поговорить о его отце, даже если это причиняет тебе боль. Мы не можем оставить ни одну возможность неисследованной ". Она кивнула." Просто дело в том..... когда я забеременела Джоуи, это почти уничтожило Эвелин ..... мою мать. Она так многого от меня ожидала Она заставила меня чувствовать себя ужасно виноватой, заставила меня погрязнуть в чувстве вины ". Она вздохнула. " Думаю, из-за того, как моя мать обращалась со мной, я все еще чрезмерно чувствительна к Джоуи. незаконнорожденность." "Я понимаю". "Нет. Ты этого не сделаешь. Ты не можешь". Он ждал и слушал. Он был хорошим и терпеливым слушателем. Это было частью его работы. Она сказала: "Эвелин. Мама. не очень любит Джоуи. Не хотят иметь с ним много общего. Она обвиняет его в незаконнорожденности. Иногда она даже обращается с ним так, как будто. как будто он злой, или порочный, или что-то в этом роде. Это неправильно, это ненормально, это не имеет смысла, но это так похоже на маму - винить его за то, что моя жизнь сложилась не совсем так, как она планировала для меня ". "Если ей активно не нравится Джоуи, возможно ли, что за этим делом со старухой стоит твоя мать?" спросил он. Эта мысль явно поразила ее. Но она покачала головой. "Нет. Конечно, нет. Это не в стиле Эвелин. Она прямолинейна. Она говорит тебе то, что думает, даже если знает, что причинит тебе боль, даже если знает, что каждое ее слово будет подобно гвоздю, вонзающемуся в тебя. Она бы не стала просить своих друзей приставать к моему мальчику. Это нелепо ". "Возможно, она не замешана напрямую. Но, возможно, она рассказывала о тебе и Джоуи другим людям, и, возможно, эта пожилая женщина в торговом центре была одной из таких людей. Возможно, твоя мать говорила несдержанные вещи о мальчике, не понимая, что эта пожилая женщина неуравновешенна, не понимая, что пожилая женщина неправильно воспримет то, что сказала твоя мать, воспримет это слишком буквально и действительно будет действовать в соответствии с этим. " Нахмурившись, Кристина сказала: "Возможно". "Я знаю, это притянуто за уши, но это возможно". "Хорошо. Да. Я полагаю, что так". "Итак, расскажи мне о своей матери". "Уверяю вас, она не могла быть замешана в этом". "Все равно расскажи мне", - уговаривал он. Она вздохнула и сказала: "Она леди-дракон, моя мать. Ты не можешь понять, и я действительно не могу заставить тебя понять, потому что тебе пришлось жить с ней, чтобы узнать, на что она похожа. Она держала меня под каблуком. запуганный. запугиваемый. все эти годы. " все эти годы. Ее разум против ее воли вернулся к реальности, и она почувствовала давление на грудь, и ей стало трудно дышать, поскольку преобладающим чувством, связанным с ее детством, было удушье. Она увидела беспорядочный викторианский дом в Помоне, который перешел от ее бабушки Джаветти к Эвелин, где они жили с тех пор, как Кристине исполнился год, где Эвелин жила до сих пор, и воспоминание об этом было неприятным грузом. Хотя она знала, что это белый дом с бледно-желтой отделкой и навесами, с очаровательным пряничным орнаментом и множеством окон, пропускающих солнце, мысленным взором она всегда видела его погруженным в тень, с голыми по случаю Хэллоуина деревьями, теснящимися вплотную к нему, под угрожающим серо-черным небом. Она слышала монотонное тиканье напольных часов в гостиной, вездесущий звук, который в те дни, казалось, всегда насмехался над ней, постоянно напоминая о том, что страдания ее детства растянулись почти на вечность и будут счет шел на миллионы и миллионы свинцовых секунд. Она снова могла видеть в каждой комнате тяжелые, перегруженные мебелью предметы, придвинутые слишком близко друг к другу, и она предположила, что ее память сделала тиканье часов громче и раздражающе назойливее, чем оно было на самом деле, и что в действительности мебель не была такой большой, неуклюжей, уродливой и темной, какой она была в воспоминаниях. Ее отец, Винсент Скавелло, нашел этот дом, эту жизнь такими же угнетающими, какими они были в памяти Кристины, и он покинул их, когда ей было четыре, а ее брату Тони - одиннадцать. Он так и не вернулся, и она больше никогда его не видела. Он был слабым человеком с комплексом неполноценности, а Эвелин заставляла его чувствовать себя еще более неполноценным, потому что она устанавливала для всех такие высокие стандарты. Ничто из того, что он делал, не могло удовлетворить ее. Ничто из того, что кто-либо делал, особенно Кристин или Тони, не было и вполовину так хорошо, как Эвелин ожидала от них. Из-за того, что он не смог оправдать ее ожиданий, у Винсента появились проблемы с алкоголем, и это только заставило ее придираться к нему еще больше, и в конце концов он просто ушел. Два года спустя он был мертв. В некотором смысле он покончил с собой, хотя и не таким драматичным образом; это был просто случай вождения в нетрезвом виде; он лоб в лоб врезался в опору моста на скорости семьдесят миль в час. Эвелин вышла на работу на следующий день после ухода Винсента, не только содержала свою семью, но и хорошо справлялась с этим, соответствуя своим собственным высоким стандартам. Это еще больше ухудшило положение Кристины и Тони ". Ты должен быть лучшим в том, что делаешь, а если ты не лучший, то вообще нет смысла этим заниматься ", - говорила Эвелин, по крайней мере, тысячу раз. У Кристины сохранилось одно особенно четкое воспоминание о целом напряженном вечере, проведенном за кухонным столом, после того, как Тони принес домой табель с двойкой по математике, провал, который, по мнению Эвелин, никоим образом не смягчался тем фактом, что он получил пятерки по всем остальным предметам. Это было бы достаточно плохо, но в тот же день директор школы сделал ему мягкий выговор за курение в туалете для мальчиков. Это был первый раз, когда он попробовал сигарету, и она ему не понравилась, и он не собирался курить снова; это был просто эксперимент, вряд ли это было необычно для четырнадцатилетнего мальчика, но Эвелин была в ярости. В тот вечер лекция продолжалась почти три часа, Эвелин попеременно расхаживала по комнате, сидела за столом, обхватив голову руками, кричала, плакала, умоляла, колотила кулаками по столу." Ты Джаветти, Тони, больше Джаветти, чем Скавелло. Может, ты и носишь фамилию своего отца, но, клянусь Богом, в тебе больше моей крови; должно быть. Мне было невыносимо думать, что половина твоей крови принадлежит бедному слабаку Винсенту, потому что, если бы это было правдой, Бог знает, что стало бы с тобой. Я этого не потерплю! Я этого не допущу! Я стараюсь изо всех сил, чтобы дать тебе каждый шанс, каждую возможность, и я не позволю тебе плевать мне в лицо, а это и есть бездельничать в школе, бездельничать на уроке математики - это все равно что плюнуть мне в лицо!" Гнев сменился слезами, и она встала из-за стола, вытащила горсть бумажных салфеток из коробки на кухонной стойке, шумно высморкалась." Что хорошего в том, что я беспокоюсь о тебе, беспокоюсь о том, что с тобой происходит? Тебе все равно. В тебе есть несколько капель крови твоего отца, крови этого бездельника, и требуется всего несколько капель, чтобы заразить тебя. Как болезнь. Болезнь Скавелло. Но ты также Джаветти, а Джаветти всегда усерднее работают и учатся, что единственно правильно, единственно уместно, потому что Бог не хотел, чтобы мы бездельничали и пропивали свою жизнь, как некоторые, которых я мог бы упомянуть. Ты должен учиться как в школе, и даже если тебе не нравится математика, ты должен просто усерднее работать, пока не достигнешь в ней совершенства, потому что математика нужна тебе в этом мире, а твой отец, да помилует его Бог, плохо разбирался в цифрах, и я не позволю тебе быть таким, как бедный слабый Винсент; это меня пугает. Я не хочу, чтобы мой сын был бездельником, и, боюсь, я вижу в тебе бездельника, как и в твоем отце, слабость в тебе. Теперь ты тоже Джаветти, и не забывай об этом. Джаветти всегда делают все возможное, и их лучшее всегда настолько хорошо, насколько это может сделать кто-либо другой, и не говори мне об этом ты и так тратишь большую часть своего времени на учебу, и не рассказывай мне о своей работе по выходным в продуктовом магазине. Работа идет тебе на пользу. Я нашел тебе эту работу, потому что ты показываешь мне подростка, у которого нет работы на полставки, а я покажу тебе будущего бездельника. Почему, даже с твоей работой, учебой и тем, чем ты здесь занимаешься, у тебя все равно должно быть много свободного времени, слишком много, слишком много. Возможно, вам стоит даже поработать ночь или две в течение недели на рынке. Всегда есть больше времени, если вы хотите его найти; Бог создал весь мир в шесть дней, и не говори мне, что ты не Бог, потому что, если бы ты слушал уроки катехизиса, ты бы знал, что ты создан по Его образу и подобию, и помнил, что ты Джаветти, что означает, что ты был создан по Его образу в чуть большей степени, чем некоторые другие люди, которых я мог бы назвать, например, Винсент Скавелло, но я не буду. Посмотри на меня! Я работаю весь день, но и для тебя готовлю вкусную еду, и с Кристин я содержу этот большой дом в безупречном состоянии, абсолютно в безупречном, Бог мне свидетель, и хотя иногда я могу устать и чувствую, что просто не могу продолжать, я продолжаю, ради тебя, ради тебя я продолжаю, и твоя одежда всегда хорошо отглажена - не так ли? - и твои носки всегда заштопаны - Скажи мне, тебе когда-нибудь приходилось носить носок с дыркой! — так что, если я сделаю все это, не упаду замертво и даже не пожалуюсь, тогда ты сможешь стать таким сыном, которым я буду гордиться, и, клянусь Богом, ты будешь! А что касается тебя, Кристин. " Эвелин никогда не переставала читать им лекции. Всегда, каждый день, праздники, дни рождения - не было дня, свободного от ее лекций. Кристина и Тони сидели взаперти, не смея ответить, потому что это вызывало самое испепеляющее презрение и худшее наказание - и поощряло еще больше поучений. Она безжалостно давила на них, требовала максимально возможных достижений во всем, что они делали, что не обязательно было плохо; возможно, это было даже хорошо для них. Однако, когда они действительно получали наилучшие оценки из возможных, получали высшую награду, поднимались на первые места в своих секциях школьного оркестра, когда они делали все это и даже больше, гораздо больше, это никогда не удовлетворяло их мать. Лучшего было недостаточно для Эвелин. Когда они добились лучшего, достигли вершины, она отчитала их за то, что не достигли этого раньше, поставила перед ними новые цели и предположила, что они испытывают ее терпение и у них не хватает времени, чтобы заставить ее гордиться ими. Когда она чувствовала, что лекций недостаточно, она использовала свое главное оружие - слезы. Она плакала и винила себя в их неудачах. "Вас обоих ждет плохой конец, и это будет моя вина, полностью моя вина, потому что я не знал, как достучаться до вас, как заставить вас понять, что важно. Я недостаточно сделал для тебя, я не знал, как помочь тебе побороть кровь Скавелло, которая есть в тебе, и я должен был знать, должен был сделать лучше. Какая я хорошая мать? Никуда не гожусь, совсем не мать." столько лет назад. Но казалось, что это было вчера. Кристина не могла рассказать Чарли Харрисону все о своей матери и о том клаустрофобном детстве в темных комнатах, тяжелой викторианской мебели и тяжелом викторианском чувстве вины, потому что ей потребовались бы часы, чтобы объяснить. Кроме того, она не искала жалости, и по натуре она была не из тех, кто делится интимными подробностями своей жизни с другими - даже с друзьями, не говоря уже о незнакомцах вроде этого мужчины, каким бы милым он ни был. Она лишь несколькими предложениями упомянула о своем прошлом, но по выражению его лица она подумала, что он почувствовал и понял больше, чем она ему сказала; возможно, боль от этого была в ее глазах и лице, которые легче читались, чем она предполагала. "Те годы были хуже для Тони, чем для меня", - сказала она детективу." Главным образом потому, что, помимо всего остального, чего Айлин ожидала от него, она также хотела, чтобы он был священником. В ее поколении Джаветти родили двух священников, и они были самыми почитаемыми членами семьи. " В дополнение к традиции Джаветти служить Церкви, Эвелин была религиозной женщиной, и даже без этой семейной истории она подтолкнула бы Тони к священничеству. Она тоже добилась успеха, потому что он сразу из приходской школы поступил в семинарию. У него не было выбора. К тому времени, когда ему исполнилось двенадцать, Эвелин промыла ему мозги, и он уже не мог представить себя кем-либо, кроме священника. "Эвелин ожидала, что Тони станет приходским священником", - сказала Кристина Чарли Харрисону." Может быть, в конечном итоге монсеньором, возможно, даже епископом. Как я уже говорила, у нее были высокие стандарты. Но когда Тони принял постриг, он попросил назначить его на миссионерскую работу, и он был назначен - в Африку. Мама была так расстроена! Видите ли, в Церкви, как и в правительстве, вы обычно продвигаетесь по иерархической лестнице в значительной степени благодаря проницательному политиканству. Но ты не можешь постоянно присутствовать в коридорах власти, когда ты застрял в какой-то отдаленной африканской миссии. Мать была в ярости ". Детектив спросил: "Он выбрал миссионерскую работу, потому что знал, что она будет против этого?" "Нет. Проблема была в том, что мать видела в священстве для Тони способ прославить ее и семью. Но для Тони священство было возможностью служить. Он серьезно относился к своим обетам ". "Он все еще в Африке?" "Он мертв". Пораженный Чарли Харрисон сказал: "Ох. Мне очень жаль. Я..." "Это не недавняя потеря", - заверила она его. "Одиннадцать лет назад, когда я была выпускницей средней школы, Тони был убит террористами, африканскими революционерами. Какое-то время мама была безутешна, но постепенно ее горе уступило место болезненному гневу. На самом деле она была зла на Тони за то, что он дал себя убить - как будто он сбежал, как до него мой отец. Она заставила меня почувствовать, что я должна компенсировать то, как папа и Тони подвели ее. В моем собственном горе, смятении и вине… Я сказала, что хочу стать монахиней, а Эвелин… Мама ухватилась за эту идею. Итак, после окончания средней школы, по ее настоянию, я ушла в монастырь… и это была катастрофа. " Прошло так много времени, но она все еще живо помнила, как чувствовала себя в одеянии послушницы, когда впервые надела его: неожиданный вес; удивительно грубая текстура черной ткани; то, как она постоянно цеплялась струящимися юбками за дверные ручки, мебель и все остальное, мимо чего проходила, непривычная к такой объемной одежде. Быть запертой в этой почтенной униформе, спать в узкой каменной каморке на простой раскладушке, день за днем проводить в унылых и аскетично обставленных стенах монастыря - все это осталось с ней, несмотря на все ее попытки забыть. Те потерянные годы были так похожи на удушающую жизнь в викторианском доме в Памоне, что, подобно мыслям о детстве, любое воспоминание о днях в монастыре могло давить ей на грудь и затруднять дыхание. "Монахиня?" Переспросил Чарли Харрисон, не в силах скрыть своего удивления. "Монахиня", - сказала она. Чарли попытался представить себе эту яркую, чувственную женщину в одеянии монахини. Он просто не мог этого сделать. Его воображение взбунтовалось. По крайней мере, он понимал, почему она излучала необычайное внутреннее спокойствие. Два года в женском монастыре, два года долгих ежедневных занятий медитацией и молитвой, два года изоляции от бурных потоков повседневной жизни должны были возыметь длительный эффект. Но ничто из этого не объясняло, почему она вызвала в нем такое мгновенное, сильное влечение или почему он чувствовал себя похотливым подростком в ее обществе. Это все еще оставалось тайной - приятной тайной, но, тем не менее, тайной. Она сказала: "Я держалась два года, пытаясь убедить себя, что у меня есть призвание в сестричестве. Ничего хорошего. Когда я ушла из монастыря, Эвелин была раздавлена. Вся ее семья подвела ее. Затем, пару лет спустя, когда я забеременела Джоуи, Эвелин пришла в ужас. Ее единственная дочь, которая могла бы быть монахиней, вместо этого оказалась распущенной женщиной, матерью-одиночкой. Она взвалила вину на меня, поглотила меня в ней." Она опустила глаза, на мгновение остановилась, чтобы взять себя в руки, и ждала. Он умел ждать так же хорошо, как и слушать. Наконец она сказала: "К тому времени я была отпавшей католичкой. Я в значительной степени утратил свою религию ... или был изгнан из нее. Я больше не ходила на мессу. Но я все еще была достаточно католичкой, чтобы ненавидеть саму идею аборта. Я сохранила Джоуи и никогда не жалела об этом ". "Твоя мать никогда не меняла своего мнения?" "Нет. Мы разговариваем друг с другом, но между нами огромная пропасть. И у нее не будет много общего с Джоуи ". "Это очень плохо". "По иронии судьбы, почти с того дня, как я забеременела, моя жизнь круто изменилась. С тех пор все становилось все лучше и лучше. Я все еще носила Джоуи, когда начала бизнес с Вэлом Гарднером и основала Wine & Dine. К тому времени, когда Джоуи исполнился год, я уже содержал свою мать. Я добилась большого успеха, и для нее это совершенно не имеет значения; для нее этого недостаточно, не тогда, когда я могла бы стать монахиней, и не тогда, когда я мать-незамужняя. Она до сих пор взваливает на меня вину каждый раз, когда я ее вижу." "Что ж, теперь я могу понять, почему ты так болезненно относишься к этому". "Настолько чувствительные, что. когда вчера все это началось со старухой. ну, в глубине души я вроде как задавался вопросом, может быть, так и должно было быть ". "Что ты имеешь в виду?" "Может быть, мне суждено потерять Джоуи. Может быть, это неизбежно. Даже. предопределено." "Я тебя не понимаю". Она заерзала, умудрившись выглядеть сердитой, удрученной, испуганной и смущенной одновременно. Она откашлялась, сделала глубокий вдох и сказала: "Ну, э-э, может быть. просто может быть. это Божий способ наказать меня за неудачу в качестве монахини, за то, что я разбила сердце моей матери, за то, что отдалилась от Церкви после того, как когда-то была так близка к ней ". , но это так. " "Смешно?" предположила она. "Ну, да". Она кивнула." Я знаю". "Бог не злопамятен". "Я знаю", - застенчиво сказала она." Это глупо. Нелогично. Просто глупо. И все же ... это гложет меня. Иногда глупости могут быть правдой ". Она вздохнула и покачала головой." Я горжусь Джоуи, отчаянно горжусь, но я не горжусь тем, что я мать-одиночка ". "Ты собирался рассказать мне об отце ... на случай, если он может иметь к этому какое-то отношение. Как его звали?" "Он сказал мне, что его зовут Люк - на самом деле Люциус-Андер". "Под чем?" "Это была его фамилия. Ундер. Люциус Ундер, но он сказал мне называть его Люком". "Под. Это необычное название". "Это вымышленное имя. Вероятно, он думал о том, как снять с меня нижнее белье, когда придумывал его", - сердито сказала она, а затем покраснела. Очевидно, она была смущена этими личными откровениями, но она продолжала идти вперед ". Это произошло на борту круизного лайнера в Мексику, одной из тех любовных экскурсий на лодке ". Она невесело рассмеялась, когда заговорила о любви в этом контексте."После того, как я покинула общину сестер и несколько лет проработала официанткой, эта поездка стала первым удовольствием, которое я себе подарила, - всего в нескольких часах езды от Лос-Анджелеса я встретила мужчину, очень красивого. очаровательный. Сказал, что его зовут Люк. Одно привело к другому. Должно быть, он увидел, насколько я уязвима, потому что напал на меня, как акула. Видите ли, я была тогда совсем другой, такой робкой, совсем маленькой бывшей монахиней, девственницей, совершенно неопытной. Мы провели вместе пять дней на том корабле, и я думаю, что большую их часть провели в моей каюте. в постели. Несколько недель спустя, когда я узнала, что беременна, я попыталась связаться с ним. Я не искал поддержки, вы понимаете. Я просто подумал, что он имеет право знать о своем сыне ". Еще один кислый смешок. " Он дал мне адрес и номер телефона, но они были фальшивыми. Я подумывал разыскать его через круизную компанию, но это было бы слишком. унизительно ". Она печально улыбнулась." Поверь мне, с тех пор я вела скромную жизнь. Даже до того, как я узнала, что беременна, я чувствовала себя. запятнанной этим мужчиной, этой безвкусной интрижкой на корабле. Я не хотел чувствовать себя так снова, поэтому так и было. ну, не совсем сексуальная затворница. но осторожная. Может быть, это во мне говорит бывшая монахиня. И это определенно бывшая монахиня во мне, которая чувствует, что я должна быть наказана, что, возможно, Бог накажет меня через Джоуи ". Он не знал, что ей сказать. Он привык обеспечивать своим клиентам физический, эмоциональный и ментальный комфорт, но духовный комфорт был не тем, что он знал, как обеспечить. "Я немного помешана на этой теме", - сказала она." И я, вероятно, немного сведу тебя с ума всеми своими переживаниями. Я всегда боюсь, что Джоуи заболеет или пострадает в результате несчастного случая. Я говорю не только об обычной материнской заботе. Иногда. Я почти одержим беспокойством о нем. И вот вчера появляется эта старая карга и говорит мне, что мой маленький мальчик злой, говорит, что он должен умереть, бродит по дому посреди ночи, убивает нашу собаку. Ну, Боже, я имею в виду, она кажется такой безжалостной, такой неотвратимой." "Это не так", - сказал Чарли. "Итак, теперь, когда ты кое-что знаешь об Эвелин. моя мать. ты все еще думаешь, что она могла быть замешана в этом?" "Не совсем. Но все же возможно, что пожилая женщина услышала, как твоя мать говорила о тебе, говорила о Джоуи, и поэтому она зациклилась на тебе ". "Я думаю, что это, вероятно, была просто чистая случайность. Мы оказались не в том месте не в то время. Если бы мы вчера не были в торговом центре, если бы это была какая-то другая женщина со своим маленьким сыном, эта старая карга зациклилась бы на них." "Я думаю, ты прав", - сказал он. Он встал из-за стола. "Но не беспокойся об этом сумасшедшем человеке", - сказал он. "Мы найдем ее". Он подошел к окну. "Мы положим конец этому преследованию", - сказал он. "Вот увидишь". Он выглянул из-за верхушки финиковой пальмы. Белый фургон все еще был припаркован на другой стороне улицы. Мужчина в темной одежде все еще стоял, прислонившись к переднему крылу, но он больше не обедал. Он просто ждал там, скрестив руки на груди и скрестив лодыжки, наблюдая за главным входом в здание. "Подойди сюда на минутку", - сказал Чарли. Кристина подошла к окну. "Может быть, это тот самый фургон, который был припаркован рядом с вашей машиной в торговом центре? " "Да. Один такой". "Но может ли это быть тот же самый?" "Ты думаешь, за мной следили сегодня утром?" "Ты бы заметил, если бы был там?" Она нахмурилась." Я была в таком состоянии ... такая нервная, расстроенная… Я мог бы и не догадаться, что за мной следят, если бы это было сделано хотя бы с некоторой осмотрительностью." "Тогда это мог быть тот же самый фургон". "Или просто совпадение". "Я не верю в совпадения". "Но если это тот же фургон, если за мной следили, тогда кто этот человек, прислонившийся к нему?" Они были слишком высоко над незнакомцем, чтобы как следует разглядеть его лицо. С такого расстояния они мало что могли рассказать о нем. Он мог быть старым, молодым или среднего возраста. "Может быть, он муж старухи. Или ее сын", - сказал Чарли. "Но если он преследует меня, то он должен быть таким же сумасшедшим, как и она". "Вероятно". "Вся семья не может быть сумасшедшей". "Это не запрещено законом", - сказал он. Он подошел к своему столу и позвонил по внутреннему телефону Генри Рэнкину, одному из своих лучших людей. Он рассказал Рэнкину о фургоне на другой стороне улицы. " Я хочу, чтобы вы прошли мимо него, запомнили номер машины и взглянули вон на того парня, чтобы позже узнать его. Посмотрите все, что сможете, не привлекая к себе внимания. Обязательно приходите и уходите через черный ход и обойдите весь квартал, чтобы он понятия не имел, откуда вы пришли." "Не парься", - сказал Рэнкин. "Как только у вас будет номер, позвоните в автоинспекцию и узнайте, у кого он зарегистрирован". "Да, сэр". "Тогда докладывайте мне". "Я сейчас ухожу". Чарли повесил трубку. Он снова подошел к окну. Кристина сказала: "Будем надеяться, что это просто совпадение". "Напротив, давайте надеяться, что это тот же фургон. Это лучшая зацепка, о которой мы могли мечтать ". "Но если это тот же фургон, и если тот парень с ним..." "Он согласен с этим, все в порядке". " — тогда не только пожилая женщина представляет угрозу для Джоуи. Их всего двое." "Или даже больше". "А?" "Возможно, есть еще один или два, о которых мы не знаем". Мимо окна пролетела птица. Пальмовые листья колыхались на не по сезону теплом ветерке. Солнечный свет серебрил стекла машин, припаркованных на улице. Незнакомец ждал у фургона. Кристина спросила: "Что, черт возьми, происходит?" 10 В подвале без окон одиннадцать свечей сдерживали навязчивые тени. Единственным шумом было все более затрудненное дыхание матери Грейс Спайви по мере того, как она все глубже погружалась в транс. Одиннадцать учеников не издавали ни звука. Кайл Барлоу тоже был молчалив и совершенно неподвижен, хотя ему было неудобно. Дубовый стул, на котором он сидел, был слишком мал для него. В этом не было вины стула, на котором мог бы разместиться любой другой человек в комнате. Но Барлоу был таким большим, что ему казалось, что большая часть мебели была спроектирована и изготовлена для использования гномами. Ему нравились мягкие кресла с глубокими сиденьями и старомодными спинками, но только если крылья были достаточно широкими, чтобы вместить его широкие плечи. Ему нравились кровати королевских размеров, кресла Lay-Z-Boy и старинные ванны на когтистых ножках, которые были такими большими, что не заставляли его сидеть, подтянув ноги, как будто он был ребенком, принимающим ванну в тазу. Его квартира в Санта-Ане была обставлена по его размерам, но когда его не было дома, он обычно чувствовал себя неуютно в той или иной степени. Однако по мере того, как мать Грейс все глубже погружалась в свой транс, Барлоу все больше хотелось услышать, какое послание она принесет из мира духов, и постепенно он перестал замечать, что, казалось, сидит на детском стульчике в игровой комнате. Он обожал мать Грейс. Она рассказала ему о наступлении Сумерек, и он поверил каждому слову. Сумерек. Да, в этом был смысл. Миру давно пора было принять Ти. Предупредив его о том, что это надвигается, попросив его о помощи, чтобы подготовить человечество к этому, Мать Грейс дала ему возможность искупить свою вину, пока не стало слишком поздно. Она спасла его тело и душу. До встречи с ней он провел большую часть своих двадцати девяти лет в целеустремленном стремлении к саморазрушению. Он был пьяницей, дебоширом в баре, наркоманом, насильником, даже убийцей. Он был неразборчив в связях, каждую неделю спал по крайней мере с одной новой женщиной, большинство из которых были наркоманками, проститутками или и тем и другим вместе. Он семь или восемь раз заболевал гонореей, дважды - сифилисом, и было удивительно, что он не заболевал обеими болезнями чаще. В редких случаях он был достаточно трезв и с ясной головой, чтобы испытывать отвращение или даже страх от своего образа жизни. Но он рационализировал свое поведение, сказав себе, что ненависть к самому себе и антиобщественное насилие были просто естественной реакцией на бездумную, а иногда и преднамеренную жестокость, с которой большинство людей относились к нему. Для всего мира он был уродом, неуклюжим гигантом с неандерталоидным лицом, которое отпугнуло бы медведя гризли. Маленькие дети обычно боялись его. Люди всех возрастов пялились, кто открыто, а кто исподтишка. О. некоторые даже смеялись над ним, когда думали, что он не смотрит, шутили о нем за его спиной. Обычно он делал вид, что не осознает этого - если только не был в настроении ломать руки и надирать задницы. Но он всегда осознавал, и это причиняло боль. Некоторые подростки были хуже всех, особенно некоторые девочки, которые открыто хихикали над ним; время от времени, когда они были на безопасном расстоянии, они даже дразнили его. Он никогда не был никем иным, как аутсайдером, отверженным и одиноким. В течение многих лет его жестокую и саморазрушительную жизнь было легко оправдать самому себе. Горечь, ненависть и ярость казались необходимой броней против жестокости общества. Без его безрассудного пренебрежения к личному благополучию и без его усердно взращиваемой жажды мести он чувствовал бы себя беззащитным. Мир настаивал на том, чтобы сделать из него изгоя, настаивал на том, чтобы видеть в нем либо семифутового шута с обезьяньим лицом, либо угрожающего монстра. Что ж, он не был шутом, но он был не прочь сыграть для них монстра; он был не прочь показать им, каким злобным, шокирующе чудовищным он может быть, когда действительно приложит к этому все усилия. Они сделали его тем, кем он был. Он не отвечал за свои преступления. Он был плохим, потому что они сделали его плохим. Большую часть своей жизни он говорил себе именно это. Пока он не встретил мать Грейс Спайви. Она показала ему, каким жалеющим себя негодяем он был. Она заставила его увидеть, что его оправдания греховному поведению были жалкими и неубедительными. Она научила его, что изгой может обрести силу, мужество и даже гордость из своего положения. Она помогла ему увидеть сатану внутри себя и помогла ему изгнать дьявола. Она помогла ему понять, что его огромная сила и исключительный талант к разрушению должны быть использованы только для того, чтобы наводить ужас и карать врагов Бога. Сейчас, сидя перед матерью Грейс, погруженной в транс, Кайл Барлоу смотрел на нее с безоговорочным обожанием. Он не видел, что ее нестриженая грива седых волос была вьющейся, завязанной в узел и слегка сальной; для него, в мерцающем золотом свете, ее сияющие волосы были священным нимбом, обрамляющим ее лицо, нимбом. Он не заметил, что ее одежда сильно помялась; он не заметил нитей, ворсинок, перхоти и пятен от еды, которые украшали ее. Он видел только то, что хотел видеть, а он хотел видеть спасение. Она застонала. Ее веки затрепетали, но не открылись. Все еще сидя на полу и неподвижно держа свечи, одиннадцать учеников внутреннего совета напряглись, но никто из них не произнес ни слова и не издал ни звука, который мог бы разрушить хрупкие чары. "О Боже", - сказала мать Грейс, как будто она только что увидела что-то потрясающее или, возможно, ужасающее." О Боже, о Боже, о Боже!" Она вздрогнула. Ее передернуло. Она нервно облизнула губы. На ее лбу выступил пот. Она дышала тяжелее, чем раньше. Она задыхалась, открыв рот, как будто тонула. Затем она втянула воздух сквозь стиснутые зубы с холодным шипящим звуком. Барлоу терпеливо ждал. Мать Грейс подняла руки, хватаясь за пустой воздух. Ее кольца блеснули в свете свечей. Затем ее руки упали обратно на колени, затрепетали, как умирающие птицы, и замерли. Наконец она заговорила слабым, напряженным, дрожащим голосом, в котором едва можно было узнать ее собственный." Убей его". "Кто?" Спросил Барлоу. "Мальчик". Одиннадцать учеников зашевелились, многозначительно посмотрели друг на друга, и движение их свечей заставило тени изгибаться, хлопать крыльями и смещаться по всей комнате. "Ты имеешь в виду Джоуи Скавелло?" Спросил Барлоу. "Да. Убей его", - сказала мать Грейс с большого расстояния. "Сейчас". По причинам, которых не понимали ни Барлоу, ни мать Грейс, он был единственным человеком, который мог общаться с ней, когда она была в трансе. Если бы с ней заговорили другие, она бы их не услышала. Она была их единственным контактом с миром духов, единственным каналом передачи всех сообщений с другой стороны, но именно Барлоу своими осторожными и терпеливыми расспросами убедился, что эти сообщения всегда были ясными и полностью подробными. Больше, чем что-либо другое, именно эта функция, этот драгоценный дар убедили его в том, что он один из избранных Богом людей, как и говорила мать Грейс. "Убей его. убей его", - тихо пропела она скрипучим голосом. "Вы уверены, что этот мальчик тот самый?" Спросил Барлоу. "Да". "Сомнений нет?" "Никто". "Как его можно убить?" Лицо матери Грейс теперь было вялым. На ее обычно лишенной складок коже появились морщины. Ее бледная плоть свисала, как сморщенная, безжизненная ткань. "Как мы можем уничтожить его?" Барлоу снова задал вопрос. Ее рот широко открылся. Дыхание с хрипом вырывалось из горла. Слюна заблестела в уголке ее губ, набухла и медленно потекла на подбородок. "Мать Грейс?" Подтолкнул Барлоу. Ее голос был еще слабее, чем раньше: "Убей его... любым способом, который ты выберешь". "С пистолетом, ножом? Огонь?" "Любое оружие… сработает… но только если… ты начнешь действовать быстро". "Как скоро?" "Время на исходе. День ото дня… он становится ... все могущественнее… менее уязвимы." "Когда мы убьем его, есть ли ритуал, которому мы должны следовать?" Спросил Барлоу. "Только это... когда-то мертвое… его сердце. "А как же его сердце?" "Должно быть… вырезано", - сказала она, ее голос стал несколько сильнее, резче. "А потом?" "Это будет черно". "Его сердце будет черным?" "Как уголь. И гнилой. И ты увидишь. Она выпрямилась на своем стуле. Пот стекал по ее лицу со лба. Крошечные капельки пота выступили на верхней губе. Словно пара подстреленных мотыльков, ее белые руки затрепетали на коленях. Румянец вернулся к ее лицу, хотя глаза оставались закрытыми. Она больше не пускала слюни, но слюна все еще блестела у нее на подбородке. "Что мы увидим, когда вырежем ему сердце?" Спросил Барлоу. "Черви", - сказала она с отвращением. "В сердце мальчика?" "Да. И жуки. Извивающиеся". Несколько учеников перешептывались друг с другом. Это не имело значения. Теперь ничто не могло потревожить транс матери Грейс. Она была полностью захвачена им, захвачена своими видениями. Наклонившись вперед в своем кресле, уперев большие руки в мясистые бедра, Барлоу сказал: "Что нам делать с сердцем, когда мы вырежем его из него?" Она так сильно прикусила губу, что он испугался, что у нее пойдет кровь. Она снова подняла сведенные судорогой руки и помахала ими в пустом воздухе, как будто могла выжать ответ из любого. Затем: "Погрузи сердце в "Во что?" Спросил Барлоу. "Чаша со святой водой". "Из церкви?" "Да. Вода останется прохладной,… но сердце… закипит, превратится в темный пар... и испарится". "И тогда мы можем быть уверены, что мальчик мертв?" "Да. Мертв. Мертв навсегда. Не может вернуться через другое воплощение". "Значит, есть надежда?" Спросил Барлоу, едва осмеливаясь поверить, что это так. "Да", - хрипло сказала она. " Надежда". "Хвала Господу", - сказал Барлоу. "Хвала Богу", - сказали ученики. Мать Грейс открыла глаза. Она зевнула, вздохнула, моргнула и в замешательстве огляделась вокруг." Где это? Что случилось? Я весь покрылся испариной. Я пропустил шестичасовые новости? Я не должен пропустить шестичасовые новости. Я должен знать, чем занимались люди Люцифера. " "До полудня осталось всего несколько минут, - сказал Барлоу. - До шестичасовых новостей еще несколько часов". Она уставилась на него тем знакомым затуманенным взглядом, которым всегда отмечала свое возвращение из глубокого транса. "Ты шлюха? Я тебя знаю? Не думаю, что знаю". "Я Кайл, мать Грейс". "Кайл?" - спросила она так, словно никогда о нем не слышала. В ее глазах появился подозрительный блеск. "Просто расслабься, - сказал он. - Расслабься и подумай об этом. У тебя было видение. Ты вспомнишь его через мгновение. Оно вернется к тебе ". Он протянул обе свои большие мозолистые руки. Иногда, когда она выходила из транса, она была настолько напугана и потерянна, что нуждалась в дружеском контакте. Обычно, когда она сжимала его руки, она черпала из его огромного запаса физической силы и вскоре приходила в себя, как будто он был батарейкой, к которой она прикасалась. Но сегодня она отстранилась от него. Она нахмурилась. Она вытерла влажный от слюны подбородок. Она огляделась вокруг, на свечи, на учеников, явно сбитая ими с толку. "Боже, я так хочу пить", - сказала она. Один из учеников поспешил принести ей выпить. Она посмотрела на Кайла." Чего ты от меня хочешь? Зачем ты привел меня сюда?" "К тебе все вернется", - терпеливо сказал он, ободряюще улыбаясь. "Мне не нравится это место", - сказала она тонким и ворчливым голосом. "Это твоя церковь". "Церковь?" "Подвал вашей церкви". "Здесь темно", - захныкала она. "Здесь ты в безопасности". Она надулась, как ребенок, затем нахмурилась, а затем сказала: "Мне не нравится темнота. Я боюсь темноты". Она обхватила себя руками. "Зачем ты держишь меня здесь, в темноте?" Один из учеников встал и включил свет. Остальные задули свечи. "Церковь?" Снова спросила мать Грейс, глядя на обшитые панелями стены подвала и открытые потолочные балки. Она изо всех сил пыталась разобраться в своей ситуации, но все еще была дезориентирована. Барлоу ничем не мог ей помочь. Иногда ей требовалось целых десять минут, чтобы избавиться от замешательства, которое всегда сопровождало путешествие в мир духов. Она встала. Барлоу тоже встал, возвышаясь над ней. Она сказала: "Мне очень сильно хочется пописать. Очень сильно". Она поморщилась и положила руку на живот. " Неужели здесь негде пописать? А? Мне нужно пописать." Барлоу подозвал Эдну Ванофф, невысокую полную женщину, которая была членом внутреннего совета, и Эдна повела мать Грейс в туалет в дальнем конце подвала. Старую женщину шатало; при ходьбе она опиралась на Эдну и продолжала в замешательстве озираться по сторонам. Громким голосом, разнесшимся по всей комнате, мать Грейс сказала, "О, боже, мне так сильно хочется в туалет, что, кажется, я сейчас лопну". Барлоу устало вздохнул и сел на слишком маленький и жесткий деревянный стул. Самым трудным для него - и для других учеников - понять и принять было странное поведение матери Грейс после видения. В такие моменты она совсем не казалась великим духовным лидером. Вместо этого она казалась не более чем одурманенной, сумасшедшей старухой. Самое большее, через десять минут она пришла бы в себя, как делала это всегда; вскоре она стала бы той же сильной, с острым умом и ясными глазами женщиной, которая обратила его от греховной жизни. Тогда никто не усомнился бы в ее проницательности, силе и святости; никто не усомнился бы в истинности ее возвышенной миссии. Однако, всего на эти несколько сбивающих с толку минут, хотя он уже много раз видел ее в таком удручающем состоянии и знал, что это ненадолго, Барлоу, тем не менее, почувствовал себя неловко, его затошнило от неопределенности. Он сомневался в ней. И ненавидел себя за сомнения. Он предположил, что Бог заставил мать Грейс пройти через эти прискорбные, недостойные периоды дезориентации именно с целью испытать веру ее последователей. Это был Божий способ убедиться, что с матерью Грейс остались только самые преданные ученики, тем самым обеспечив сильную церковь в предстоящие трудные дни. И все же, каждый раз, когда она была в таком состоянии, Барлоу был сильно потрясен тем, как она выглядела и вела себя. Он взглянул на членов внутреннего совета, которые все еще сидели на полу. Все они выглядели обеспокоенными, и все они молились. Он решил, что они молятся о силе не сомневаться в матери Грейс так, как сомневался в ней он. Он закрыл глаза и тоже начал молиться. Им понадобятся все силы, вера и уверенность, которые они смогут найти в себе, потому что убить мальчика будет нелегко. Он не был обычным ребенком. Мать Грейс непреклонно дала это понять. Он будет обладать собственной устрашающей силой, и, возможно, он даже сможет уничтожить их в тот момент, когда они посмеют поднять на него руку. Но ради блага всего человечества они должны были попытаться убить его. Барлоу надеялся, что мать Грейс позволит ему нанести смертельный удар. Даже если это означало его собственную смерть, он хотел быть тем, кто на самом деле пустил мальчику кровь, потому что тот, кто Убивший мальчика (или погибший при попытке) был уверен в месте на Небесах, поближе к престолу Божьему. Барлоу был убежден, что это правда. Если бы он использовал свою огромную физическую силу и сдерживаемую ярость, чтобы напасть на этого злого ребенка, он загладил бы вину за все те случаи, когда он причинял вред невинным в те дни, когда мать Грейс не обратила его. Сидя на жестком дубовом стуле с закрытыми глазами и молясь, он медленно сжал свои большие руки в кулаки. Его дыхание участилось. Нетерпение проявлялось в сгорбленных плечах и напряжении мышц шеи и челюстей. Дрожь прошла по его телу. Ему не терпелось выполнить Божью работу. 11 Менее чем через двадцать минут после его ухода Генри Рэнкин вернулся в офис Чарли Харрисона с отчетом Департамента автотранспорта о номерном знаке белого фургона. Рэнкин был невысоким мужчиной ростом пять футов три дюйма, стройным, с атлетической грацией и осанкой. Кристине стало интересно, был ли он когда-нибудь жокеем. Он был хорошо одет в черные мокасины Bally, светло-серый костюм, белую рубашку и синий вязаный галстук, а в нагрудном кармане пиджака лежал аккуратно сложенный синий носовой платок. Он совсем не походил на представление Кристины о частном детективе. После того, как Рэнкина представили Кристине, он вручил Чарли лист бумаги и сказал: "Согласно DMV, фургон принадлежит типографии под названием The True Word". Если подумать, Чарли Харрисон тоже не очень походил на частного детектива. Она ожидала, что частный детектив должен быть высоким. Чарли не был таким низкорослым, как Генри Рэнкин, но ему было всего около пяти футов десяти дюймов или пяти футов одиннадцати дюймов. Она ожидала, что частный детектив должен быть сложен как грузовик, выглядеть так, словно он может протаранить кирпичную стену. Чарли был худощавым, и хотя он выглядел так, словно мог достаточно хорошо позаботиться о себе, он никогда бы не пробил стену, кирпичную или какую-то другую. Она ожидала, что частный детектив покажется ей по крайней мере немного опасным, с жестоким выражением в глазах и, возможно, с плотно сжатыми, жестокими губами. Чарли казался умным, деловитым, способным - но не опасным. У него было ничем не примечательное, хотя в целом красивое лицо, обрамленное густыми светлыми волосами, которые были аккуратно причесаны. Его глаза были его лучшей чертой, серо-зеленые, ясные, прямые; это были теплые, дружелюбные глаза, но в них не было жестокости, по крайней мере, такой, которую она могла заметить. Несмотря на то, что ни Чарли, ни Рэнкин не были похожи ни на Магнума, ни на Сэма Спейда, ни на Филипа Марлоу, Кристина чувствовала, что пришла по адресу. Чарли Харрисон был дружелюбен, владел собой, говорил просто. Он ходил, поворачивался и выполнял каждую задачу с необычной экономией движений, и его жесты тоже были аккуратными. Он излучал ауру компетентности и надежности. Она подозревала, что он редко, если вообще когда-либо, не справлялся со своей работой хорошо. С ним она чувствовала себя в безопасности. Немногие люди оказывали на нее такое влияние. Чертовски немногие. Особенно мужчины. В прошлом, когда она полагалась на мужчин, ее вера не всегда - или даже обычно - была прочной. Однако инстинкт подсказывал ей, что Чарли Харрисон отличается от большинства других мужчин и что она не пожалеет о том, что доверилась ему. Чарли поднял глаза от бумаги, которую дал ему Рэнкин. "Правдивое слово, да? Что-нибудь об этом есть в наших файлах?" "Ничего". Чарли посмотрел на Кристину." Ты когда-нибудь слышала о них?" "Нет". "У вас когда-нибудь были какие-нибудь брошюры, канцелярские принадлежности или что-нибудь еще, напечатанное для вашего магазина деликатесов?" " Конечно. Но это не тот принтер, которым мы пользуемся". "Хорошо, - сказал Чарли, - нам придется выяснить, кому принадлежит компания, попытаться получить список их сотрудников, начать проверять каждого". "Сойдет", - сказал Генри Рэнкин. Обращаясь к Кристине, Чарли сказал: "Возможно, вам придется поговорить об этом со своей матерью, мисс Скавелло". "Я бы предпочла не делать этого", - сказала она." Только если это не станет абсолютно необходимым". "Что ж ..... хорошо. Но, вероятно, это станет необходимым. А пока ..... ты можешь с таким же успехом продолжать работать. Нам потребуется некоторое время, чтобы разобраться в этом." "А как же Джоуи?" "Он может остаться здесь со мной сегодня днем", - сказал Чарли." Я хочу посмотреть, что произойдет, если ты уйдешь без мальчика. Парень в фургоне последует за вами - или он подождет, пока Джоуи выйдет? Кто из вас интересует его больше всего?" Он будет ждать Джоуи, мрачно подумала Кристин. Потому что он хочет убить именно Джоуи. Шерри Ордуэй, секретарша в "Клемет-Харрисон", задавалась вопросом, не совершили ли они с Тедом, ее мужем, ошибку. Шесть лет назад, после трех лет брака, они решили, что на самом деле не хотят детей, и Теду сделали вазэктомию. Не имея детей, они могли позволить себе дом получше, мебель получше и машину получше, и они могли свободно путешествовать, а вечера всегда были мирными и идеально подходили для того, чтобы свернуться калачиком с книгой - или друг с другом. Большинство их друзей были связаны семьями, и каждый раз, когда Шерри и Тед видели, как чей-то ребенок ведет себя грубо или откровенно недоброжелательно, они поздравляли себя с мудростью избегать родительских обязанностей. Они наслаждались своей свободой, и Шерри никогда не жалела, что осталась бездетной. До сих пор. Пока она отвечала на телефонные звонки, печатала письма и занималась подшивкой документов, она наблюдала за Джоуи Скавелло и начала немного желать Оуста, чтобы он принадлежал ей. Он был таким хорошим ребенком. Он сидел в одном из кресел в зоне ожидания, казавшийся рядом с ней карликом, не доставая ногами до пола. Он говорил, когда к нему обращались, но никого не перебивал и не привлекал к себе внимания. Он листал какие-то журналы, рассматривал картинки и тихонько напевал себе под нос, и он был, пожалуй, самым милым существом, которое она когда-либо видела. Она только что закончила печатать письмо и украдкой наблюдала за мальчиком, который, сильно нахмурившись и прикусив язык, проверял узлы на шнурках своих кроссовок и завязывал один из них. Она уже собиралась спросить его, не хочет ли он еще один ее Спасательный круг с ирисками, когда зазвонил телефон. "Клемет-Харрисон", - сказала Шерри. Одна женщина спросила: "Джоуи Скавелло там? Он всего лишь маленький мальчик, ему шесть лет. По нему невозможно скучать, если он там; он такой обаятельный". Удивленная тем, что кто-то позвал мальчика, Шерри заколебалась. "Это его бабушка", - сказала женщина." Кристин сказала мне, что приведет Джоуи в ваш офис". "О. Его бабушка. Ну да, конечно, они сейчас здесь. Миссис Скавелло в данный момент находится в кабинете мистера Харрисона. Она недоступна, но я уверен... "Ну, на самом деле я хочу поговорить с Джоуи. Он тоже заодно с мистером Харрисоном?" "Нет. Он прямо здесь, со мной". "Как вы думаете, я могла бы поговорить с ним минутку?" спросила женщина." Если вас это не затруднит". "О, это не проблема..." "Я не буду надолго задерживать твою линию". "Конечно. Одну минуту", - сказала Шерри. Она убрала телефон от лица и сказала: "Джоуи? Это тебя. Твоя бабушка". "Бабушка?" переспросил он и, казалось, был поражен. Он подошел к столу. Шерри дала ему телефон, и он поздоровался, но больше ничего не сказал. Он напрягся, его маленькая ручка так сильно сжала телефонную трубку, что костяшки пальцев, казалось, вот-вот проткнут кожу, которая их обтягивала. Он стоял там, широко раскрыв глаза, и слушал. Кровь отхлынула от его лица. Его глаза наполнились слезами. Внезапно, со вздохом и дрожью, он швырнул трубку. Шерри подпрыгнула от неожиданности." Джоуи? Что случилось?" Его губы стали мягкими и трепетными. "Джоуи?“ "Это была... она. "Твоя бабушка". "Нет. П-ведьма". "Ведьма?" "Она сказала… что собирается... с-с-вырезать мое сердце". Чарли отправил Джоуи с Кристин в свой кабинет, закрыл за ними дверь и остался в гостиной допрашивать Шерри. Она выглядела обезумевшей ". Я не должна была позволять ей разговаривать с ним. Я и не подозревал... "Это была не твоя вина", - сказал Генри Рэнкин. "Конечно, это было не так", - сказал ей Чарли. "Что за женщина..." "Это то, что мы пытаемся выяснить", - сказал Чарли." Я хочу, чтобы вы подумали о звонке и ответили на несколько вопросов". "Было сказано не так уж много". "Она утверждала, что является его бабушкой?" "Да". "Она сказала, что она миссис Скавелло?" "Ну. нет. Она не назвала своего имени. Но она знала, что он был здесь со своей матерью, а я никогда не подозревал. Я имею в виду, ну, она говорила как бабушка ". "На что именно был похож ее голос?" Спросил Генри. "Боже, я не знаю. очень приятный голос", - сказала Шерри. "Она говорит с акцентом?" Спросил Чарли. "Нет". "Не обязательно, чтобы у него был действительно заметный акцент, чтобы помочь нам", Генри сказал: " Почти все говорят, по крайней мере, с каким-то мягким акцентом". "Ну, если это и было там, я этого не заметила", - сказала Шерри. "Ты слышал что-нибудь на заднем плане?" Спросил Чарли. "Например, что?" "Слышен какой-нибудь шум?" "Нет". "Если бы она звонила, например, из уличного телефона-автомата, то был бы слышен шум движения, какой-нибудь уличный шум". "Ничего подобного не было". "Какие-нибудь звуки, которые могли бы помочь нам определить, из какого места она звонила?" "Нет. Только ее голос", - сказала Шерри." У нее был такой приятный голос". 12 После своего видения мать Грейс отпустила всех своих учеников, кроме Кайла Барлоу и Эдны Ванофф. Затем, воспользовавшись телефоном в церковном подвале, она позвонила в детективное агентство, куда уехали Джоуи Скавелло и его мать, и коротко переговорила с мальчиком. Кайл не был уверен, что видит в этом смысл, но мать Грейс была довольна. "Убить его недостаточно", - сказала она." Мы также должны запугать и деморализовать его. Через мальчика мы вселим страх и отчаяние в самого сатану. Мы заставим дьявола, наконец, понять, что Добрый Господь никогда не позволит ему править землей, и тогда он окончательно откажется от своих планов и надежд на славу ". Кайлу нравилось слышать, как она так говорит. Когда он слушал мать Грейс, он знал, что был жизненно важной частью самых важных событий в мировой истории. От благоговения и смирения у него подкосились колени. Грейс провела Кайла и Эдну в дальний конец подвала, где в обшитой деревянными панелями стене была хитроумно замаскированная дверь. За дверью находилась комната размером двадцать на двадцать шесть футов. Там было полно оружия. В начале своей миссии мать Грейс получила видение, в котором ее предупредили, что, когда она вернется, она должна быть готова защищать себя не только молитвой. Она действительно очень серьезно отнеслась к этому видению. Это был не единственный арсенал церкви. Кайл бывал здесь много раз раньше. Ему нравилась прохлада комнаты, слабый запах оружейного масла. Больше всего он получал удовольствие от осознания того, что ужасное разрушение спокойно ждало на этих полках, подобно злобному джинну в бутылке, которому нужна была только рука, чтобы вытащить пробку. Кайлу нравилось оружие. Ему нравилось снова и снова вертеть пистолет в своих огромных руках, ощущая заключенную в нем силу, как слепой чувствует значение строк Брайля. Иногда, когда его сон был особенно глубоким и темным, ему снилось, что он держит обеими руками большой пистолет и направляет его на людей. Это был "Магнум"357 калибра, с каналом ствола, который казался таким же большим, как у пушки, а когда он ревел, это было похоже на рев дракона. Каждый раз, когда она брыкалась в его руках, это доставляло ему огромное удовольствие. Некоторое время он беспокоился об этих ночных фантазиях, потому что думал, что это означает, что дьявол, в конце концов, не был изгнан из него. Но он пришел к пониманию, что люди из снов были врагами Бога и что ему было полезно фантазировать об их уничтожении. Кайлу было предназначено стать инструментом божественного правосудия. Так сказала ему Грейс. Теперь, в оружейной, мать Грейс подошла к полкам вдоль стены слева от двери. Она достала коробку, открыла ее, достала завернутый в пластик револьвер, который лежал внутри, и положила оружие на рабочий стол. Пистолет, который она выбрала, был "Смит и Вессон".Специальное блюдо "38 вождей", с коротким стволом, в котором было много шуток. Она взяла с полки еще одно, вынула его из коробки и положила рядом с первым. Эдна Ванофф извлекла оружие из пластиковой упаковки. Еще до того, как закончится день, мальчик будет мертв, и, возможно, его уничтожит одно из этих двух видов оружия. Мать Грейс сняла с одной из полок дробовик "Ремингтон" 20-го калибра и положила его на рабочий стол. Волнение Кайла росло. 13 Джоуи сидел в кресле Чарли за большим письменным столом, потягивая кокаколу, которую Чарли налил ему. Кристина снова оказалась в кресле клиента. Она была потрясена. Пару раз Чарли видел, как она зажимала ноготь в зубах и почти грызла его, прежде чем поняла, что будет грызть акрил. Он был расстроен тем, что до них дозвонились и побеспокоили здесь, в его офисах. Они пришли к нему за помощью, за защитой, и теперь оба снова были напуганы. Сидя на краю своего стола и глядя на Джоуи, он сказал: "Если ты не хочешь говорить о телефонном звонке, я пойму. Но я действительно хотел бы задать тебе несколько вопросов". Своей матери Джоуи сказал: "Я думал, мы собирались нанять Магнума". Кристина сказала: "Дорогой, ты забыл, что "Магнум" на Гавайях". "О, да. Боже, это верно", - сказал мальчик. Он выглядел обеспокоенным ". Магнум был бы лучшим, кто смог бы нам помочь. " Какое-то мгновение Чарли не понимал, о чем говорит мальчик, но потом вспомнил телешоу и улыбнулся. Джоуи сделал большой глоток кока-колы, изучая Шафли поверх края стакана. Наконец он сказал: "Я думаю, с тобой все будет в порядке". Чарли чуть не рассмеялся." Ты не пожалеешь, что пришел к нам, Джоуи. Итак,… что сказала тебе женщина по телефону?" " - сказала она. "Ты не сможешь спрятаться от меня". " Чарли услышал страх в голосе мальчика и быстро сказал, "Ну, насчет этого она ошибается. Если нам нужно спрятать тебя от нее, мы можем. Не беспокойся об этом. Что еще она сказала? " "Она сказала, что знает, кто я такой". "Как ты думаешь, что она имела в виду под этим?" Мальчик выглядел озадаченным." Я не знаю". "Что еще она сказала?" " Она сказала. она бы вырезала мое сердце". Кристин издала сдавленный звук. Она встала, нервно сжимая свою сумочку." Думаю, мне следует куда-нибудь увести Джоуи". "Может быть, со временем", - успокаивающе сказал Чарли." Но не сейчас". "Я думаю, сейчас самое время. Пока ... ничего не случилось. Мы могли бы поехать в Сан-Франциско. Или дальше. Я никогда не был на Карибах. Это хорошее время года для Карибского бассейна, не так ли? " "Дай мне по крайней мере двадцать четыре часа", - сказал Чарли. "Да? Двадцать четыре часа? А что, если эта ведьма догонит нас? Нет. Мы должны уехать сегодня." "И как долго ты собираешься отсутствовать?" Спросил Чарли. "Неделя? Месяц? Год?" "Двух недель должно быть достаточно. Ты найдешь ее через две недели". "Не обязательно". "Тогда как долго?" Понимая и сочувствуя беспокойству Кристины, желая быть нежным с ней, зная, что вместо этого ему придется быть прямолинейным, Чарли сказал, "Очевидно, у нее какая-то фиксация на Джоуи, какая-то одержимость им. Это Джоуи, так сказать, поддерживает ее мотор в рабочем состоянии. Без него рядом она могла бы наставь ей рога. Она может испариться из-за нас. Мы можем никогда не найти ее, если Джоуи не будет здесь, чтобы вытащить ее. Ты собираешься уехать в отпуск навсегда? " "Вы хотите сказать, что намерены использовать моего сына в качестве приманки?" "Нет. Не совсем. Мы бы никогда не отправили его прямо в пасть ловушки. Мы будем использовать его скорее как приманку." " Это возмутительно!" "Но это единственный способ заполучить ее. Если его не будет рядом, у нее не будет причин показываться ". Он подошел к Кристине и положил руку ей на плечо ". Его всегда будут охранять. Он будет в безопасности. " "Черта с два он это сделает". "Я клянусь тебе..." "У вас уже есть номер машины", - сказала она. "Этого может оказаться недостаточно. Это может ни к чему не привести". "У вас есть название компании, которой это принадлежит. Истинное слово". "Этого тоже может оказаться недостаточно. И если этого недостаточно, если это никуда нас не приведет, тогда Джоуи должен быть рядом, чтобы у старой женщины была причина рискнуть разоблачением ". "Похоже, это мы рискуем". "Доверься мне", - тихо сказал он. Она встретилась с ним взглядом. Он сказал: "Садись. Давай. Дай мне шанс. Позже, если я увижу какие-либо признаки - малейшие признаки - того, что мы, возможно, не сможем справиться с ситуацией, я отправлю тебя и Джоуи из города на некоторое время. Но, пожалуйста. не сейчас. II Она посмотрела мимо него на своего сына, который поставил свой стакан с кока-колой и сидел на краешке большого кресла Чарли. Она, казалось, поняла, что ее страх напрямую передался мальчику, и она села и взяла себя в руки, как просил Чарли. Он снова присел на край своего стола." Джоуи, не беспокойся о ведьме. Я знаю, как обращаться с ведьмами. Оставь беспокойство мне. Итак. вы разговаривали по телефону, и она сказала, что хочет уйти. порезал тебя. Что она сказала после этого?" Мальчик сморщил лицо, пытаясь вспомнить." Ничего особенного. просто что-то о некоторых судьях". "Судьи"? "Да. Она сказала что-то вроде… Бог хочет, чтобы она привела ко мне нескольких судей". "Осуждение?" Спросил Чарли. "Да", - сказал мальчик." Она сказала, что приведет ко мне этих людей из Джуда. Она сказала, что Бог не позволит мне сбежать от нее ". Он посмотрел на свою мать." Почему Бог хочет, чтобы эта старая ведьма заполучила меня?" "Он не хочет, чтобы она заполучила тебя, милый. Она лгала. Она сумасшедшая. Бог не имеет к этому никакого отношения." Нахмурившись, Чарли сказал: "Возможно, окольным путем Он так и делает. Когда Генри сказал, что фургон принадлежит типографии под названием "Истинное слово ", я подумал, может быть, это религиозная типография. "Истинное слово" - имеется в виду святое слово, Священное Писание, Библия. Возможно, перед нами религиозный фанатик". "Или двое", - сказала она, взглянув в окно, очевидно, вспоминая человека с белым фургоном. Или больше, чем двое", - с тревогой подумал Чарли. За последние пару десятилетий, когда стало модным не доверять и принижать все институты общества (как будто в их создании вообще не было мудрости), возникло множество религиозных культов, стремящихся заполнить вакуум власти. Некоторые из них были честными, искренними отпрысками старейших религий, а некоторые представляли собой сумасшедшие организации, созданные на благо своих основателей, чтобы обогатить их или распространить свое евангелие безумия, насилия и фанатизма. Калифорния была более терпима к необычным и противоречивым взглядам, чем любой другой штат в союзе; поэтому в Калифорнии было больше культов, как хороших, так и плохих, чем где-либо еще. Было бы неудивительно, если бы по какой-то странной причине один из этих культов отправился на поиски козлов отпущения или жертвоприношений и остановился на невинном шестилетнем мальчике. Безумие, да, но не особенно удивительное. Чарли надеялся, что это не было объяснением того, что случилось со Скавелло. Ни с кем не было труднее иметь дело, чем с религиозным фанатиком, выполняющим священную миссию. Затем, когда Чарли отвернулся от Кристины, когда он снова посмотрел на мальчика, произошло нечто странное. Что-то пугающее. На мгновение гладкая юная кожа мальчика, казалось, стала полупрозрачной, затем почти полностью прозрачной. Невероятно, но под кожей был виден череп. Чарли мог видеть впалые темные глазницы, пристально смотрящие на него. Вон корчатся глубоко в этих кальцинированных ямах. Костлявая улыбка. Зияющие черные дыры там, где должен был быть нос. Лицо Джоуи все еще было там, хотя и походило на расплывчатую фотографию, наложенную на лицо скелета. Предчувствие смерти. Потрясенный Чарли встал и закашлялся. Краткое видение покинуло его почти так же быстро, как и появилось, промелькнув перед ним не более чем на долю секунды. И он сказал себе, что это было его воображение, хотя ничего подобного с ним раньше не случалось. Ледяная змея страха свернулась у него в животе. Просто воображение. Не видение. Не было таких вещей, как видения. Чарли не верил в сверхъестественное, в экстрасенсорные явления или во всю эту чушь. Он был разумным человеком и гордился своей твердой, надежной натурой. Чтобы скрыть свое удивление и страх, но также и выбросить из головы это ужасное зрелище, он сказал: "Э-э, хорошо, тогда, я думаю, теперь тебе стоит просто продолжать работать, Кристина. Насколько ты можешь, постарайся вести себя так, как будто это обычный день. Я знаю, это будет нелегко. Но ты должен заниматься своим бизнесом и своей жизнью, пока мы разбираемся с этим за тебя. Генри Рэнкин пойдет с тобой. Я уже говорил с ним об этом ". "Ты имеешь в виду. он пойдет со мной в качестве телохранителя?" "Я знаю, что он невелик ростом, - сказал Чарли, - но он эксперт по боевым искусствам, и у него есть оружие, и если бы мне пришлось выбирать кого-то из своих подчиненных, кому я мог бы доверить свою жизнь, я думаю, это был бы Генри". "Я уверен, что он компетентен. Но на самом деле мне не нужен телохранитель. Я имею в виду, что женщине нужен Джоуи". "И добраться до тебя - это косвенный способ добраться до него", - сказал Чарли "Генри идет с тобой". "А как же я?" Спросил Джоуи. "Я пойду в детский сад?" Он посмотрел на свои часы с Микки Маусом." Я уже опаздываю". "Сегодня никакого детского сада", - сказал Чарли. - "Ты останешься со мной". "Да? Я собираюсь помочь тебе провести кое-какое расследование?" Чарли улыбнулся. " Конечно. Мне бы не помешал смышленый молодой ассистент". "Вау! Ты слышишь его, мам? Я буду как Магнум". Кристина заставила себя улыбнуться, и, хотя улыбка была фальшивой, она сделала ее лицо красивее, чем когда-либо. Чарли страстно желал увидеть, как ею овладеет настоящая, теплая, неподдельная улыбка. Она поцеловала своего сына на прощание, и Чарли видел, что ей было трудно, даже больно оставлять мальчика при таких обстоятельствах. Он проводил ее до двери, в то время как Джоуи позади них снова взял свою кока-колу. Она сказала: "Должна ли я вернуться сюда после того, как уйду с работы?" "Нет. Мы приведем его в магазин в… сколько… пять часов? " "Все будет в порядке". "Тогда вы с Джоуи отправитесь домой с телохранителями. Они останутся на ночь. Двое из них в доме с тобой. И я, вероятно, оставлю человека на улице, чтобы он присматривал за людьми, которым не место по соседству ". Чарли открыл дверь между своим кабинетом и приемной, но внезапно Джоуи окликнул свою мать, и она обернулась. "А как насчет собаки?" - спросил мальчик, вставая и выходя из-за стола Чарли. "Мы поищем кого-нибудь завтра, милая". В течение последних нескольких минут мальчик не был заметно напуган. Теперь он снова стал напряженным и беспокойным." Сегодня, - сказал он. - Ты обещал. Ты сказал, что сегодня мы заведем другую собаку ". "Милая...', "Мне нужно завести собаку сегодня, пока не стемнело", - жалобно сказал мальчик. " Я просто должен, мама. Я должен". "Я могу сводить его купить собаку", - сказал Чарли. "Тебе нужно поработать", - сказала она. "Это не операция "дыра в стене", дорогая леди. У меня есть прислуга, чтобы прооперировать ноги. На данный момент моя работа - присматривать за Джоуи, и если завести ему собаку - часть заботы о нем, то я отведу его завести собаку. Без проблем. Есть ли какой-нибудь зоомагазин, который вы бы предпочли?" "Мы купили бренди в приюте, - сказал Джоуи. - Спасли его от верной смерти". "Правда?" Удивленно спросил Чарли. "Да. Они собирались усыпить Брэнди. Только это был не просто сон, понимаешь. Что это было ... ну, это был сон, да, но это было намного хуже, чем просто сон ". "Я могу отвести его в приют", - сказал Чарли Кристине. "Мы спасем еще одного!" Сказал Джоуи. "Если вас это не слишком затруднит", - сказала Кристина. "Звучит забавно", - сказал Чарли. Она посмотрела на него с явной благодарностью, и он подмигнул ей, и на этот раз она улыбнулась наполовину настоящей улыбкой, и Чарли захотелось поцеловать ее, но он этого не сделал. "Не немецкая овчарка", - сказала Кристин." Они меня немного пугают. И не боксер". "А как насчет немецкого дога?" Спросил Чарли, поддразнивая ее." Или, может быть, Святого?" Бернард или доберман?" "Да!" Взволнованно сказал Джоуи. " Доберман!" "Как насчет большой, свирепой овчарки с зубами длиной в три дюйма?" Сказал Чарли. "Ты неисправим", - сказала Кристина, но снова улыбнулась, и это была та улыбка, которую он так старался вызвать. "Мы заведем хорошую собаку", - сказал Чарли. "Не волнуйся. Поверь мне". "Может быть, я назову его Плутоном", - сказал Джоуи. Чарли посмотрел искоса." Почему ты хочешь называть меня Плутоном? " Джоуи хихикнул." Не ты. Новая собака". "Плутон", - сказал Чарли, обдумывая это." Неплохо". На этот единственный сияющий миг показалось, что в мире все в порядке. Казалось, что смерти не существует. И впервые Чарли почувствовал, что они трое каким-то образом принадлежат друг другу, что их судьбы связаны, что у них есть нечто большее, чем просто отношения "клиент-исследователь". Это было приятное, теплое чувство. Жаль, что оно не могло длиться долго. 14 Два револьвера и два дробовика лежали на рабочем столе в оружейной. Все четыре вида оружия были заряжены. Коробки с запасными патронами стояли рядом с огнестрельным оружием. Мать Грейс отправила Эдну Ванофф с другим поручением. Они с Кайлом были одни. Кайл поднял дробовик." Я возглавлю атаку". "Нет", - сказала мать Грейс. "Нет? Но ты всегда говорил мне, что мне будет позволено..." "Мальчика будет нелегко убить", - сказала мать Грейс. "И что?" "Он не совсем человек. В его жилах течет демоническая кровь". "Он меня не пугает", - сказал Кайл. "Он должен. Его силы велики и растут с каждым днем". "Но за мной стоит сила Всемогущего Бога". "Тем не менее, эта первая атака почти наверняка провалится". "Я готов умереть", - сказал он. "Я знаю, дорогой мальчик. Я знаю. Но я не должен рисковать потерять тебя в самом начале этой битвы. Ты слишком ценен. Ты мое связующее звено между этим миром и царством духов". "Я тоже молот", - раздраженно сказал он. "Я осознаю твою силу". Она забрала у него дробовик и вернула его на стол. Он чувствовал ужасную потребность нанести удар по чему-нибудь - при условии, что он наносил удар во имя Бога, конечно. Ему больше не нужно было причинять боль и разрушения невинным только ради удовлетворения этого. Те дни ушли навсегда. Но он страстно желал быть солдатом Бога. Его грудь сжалась, а желудок скрутило от желания. Он с нетерпением ждал сегодняшней атаки. Предвкушение истрепало ему нервы." Молот Бога", - напомнил он ей. "И со временем ты будешь использован", - заверила она его. "Когда?" "Когда есть реальный шанс уничтожить ребенка". "А? Если нет шансов уничтожить его сегодня ночью, тогда зачем преследовать маленького ублюдка? Почему бы не подождать?" "Потому что, если нам повезет, мы можем, по крайней мере, причинить ему боль, поранить его", - сказала мать Грейс." И это поколеблет его уверенность. Прямо сейчас маленький зверек верит, что мы никогда по-настоящему не причиним ему вреда. Если он начнет думать, что уязвим, то станет еще более уязвимым. Сначала мы должны ослабить его уверенность в себе. Ты видишь?" Кайл неохотно кивнул. "И если нам очень повезет, - сказала Грейс, - если Бог с нами, а дьявол застигнут врасплох, мы, возможно, сможем убить мать. Тогда мальчик останется один. Собака уже ушла. Если убрать и мать, у мальчика никого не останется, и его уверенность рухнет, и он станет чрезвычайно уязвимым ". "Тогда позволь мне убить мать", - взмолился Кайл. Она улыбнулась ему и покачала головой." Дорогой мальчик, когда Бог захочет, чтобы ты стал Его молотом, я скажу тебе. До тех пор ты должен быть терпеливым ". Чарли стоял у окна с мощным биноклем, который одновременно служил камерой. Он сфокусировал взгляд на человеке, стоявшем у белого фургона на улице внизу. Незнакомец был около шести футов ростом, худой, бледный, с плотно сжатым ртом, узким носом и густыми темными бровями, которые срослись в центре его лица. У него был напряженный вид, и он не мог держать руки на месте. Одной рукой он потянул за воротник рубашки. Другой рукой он пригладил волосы, затем ущипнул себя за мочку уха. Почесал подбородок. Снял ворсинку с куртки. Снова пригладил волосы. Он никогда бы не сошел за обычного рабочего, неторопливо делающего обеденный перерыв. Чарли сделал несколько его снимков. Когда Кристин Скавелло и Генри уехали на серой "Жар-птице" женщины, наблюдатель почти забрался в фургон, чтобы последовать за ними. Но он колебался, озадаченно оглядывался по сторонам и, наконец, решил остаться там, где был. Джоуи стоял рядом с Чарли. Он был достаточно высок, чтобы видеть в окно." Он ждет меня, да?" "Похоже на то". "Почему бы нам не пойти туда и не пристрелить его?" Спросил Джоуи. Чарли рассмеялся. "Не могу же я повсюду стрелять в людей. Во всяком случае, не в Калифорнии. Может быть, если бы это был Нью-Йорк ". "Но ты частный детектив", - сказал Джоуи. - "Разве у тебя нет лицензии на убийство?" "Это Джеймс Бонд". "Ты тоже его знаешь?" Спросил Джоуи. "Не совсем. Но я знаю его брата", - сказал Чарли. "Да? Я никогда не слышал о его брате. Как его зовут?" "Муниципальный залог", - сказал Чарли. "Это странное название", - сказал Джоуи, не поняв шутки. Ему всего шесть, напомнил себе Чарли. Иногда малыш вел себя так, как будто был на несколько лет старше, и выражался с ясностью, которой не ожидаешь от дошкольника. Мальчик снова выглянул в окно. На мгновение он замолчал, пока Чарли делал две последние фотографии человека в белом фургоне, а затем сказал: "Я не понимаю, почему мы не можем застрелить его. Он бы застрелил меня, если бы у него была такая возможность." "О, я не думаю, что он действительно зашел бы так далеко", - сказал Чарли, пытаясь отговорить мальчика пугать самого себя. Но с невозмутимостью и твердостью голоса, которые, учитывая обстоятельства, были не по годам, Джоуи сказал: "О, да. Он бы это сделал. Он бы застрелил меня, если бы это сошло ему с рук. Он бы застрелил меня и вырезал мое сердце, вот что бы он сделал ". Пятью этажами ниже наблюдатель пригладил волосы бледной рукой с длинными пальцами. ЧАСТЬ ВТОРАЯ: НАПАДЕНИЕ Приближается ли конец света? Это тот дьявол, жужжание которого они слышат? Это звонят колокола судного дня? Это тот Дьявол, которого они слышат поющим? Или их мрачные страхи преувеличены? Неужели эти глашатаи конца света сошли с ума? Те, кто боится прихода всех Адов это те, кого самих следует опасаться. — Книга подсчитанных печалей Фанатик делает то, что, по его мнению, повелевает Господь сделал бы, если бы знал факты по этому делу. — Финли Питер Дуэйн 15 Wine & Dine располагалась в привлекательном, высококлассном торговом центре из кирпича и древесины, в полуквартале от яхтенной гавани Ньюпорт-Бич. Даже в понедельник в магазине было оживленно: постоянный поток покупателей проходил через отдел импортных продуктов и почти столько же - через винный отдел. В любой момент в отделе посуды находилось по меньшей мере два или три человека, которые осматривали кастрюли и сковородки, импортные машины для приготовления мороженого, кухонные комбайны и другие кухонные инструменты. Во второй половине дня, в дополнение к еде, вину и небольшим кулинарным принадлежностям, Кристина, Вэл и их продавщица Тэмми продали две первоклассные машины для приготовления пасты, дорогой набор столовых приборов, один кухонный гарнитур, красивую медную подогревательницу для буфета с тремя отделениями для сервировки и оригинальную медно-латунную кофеварку для приготовления капучино по цене девятьсот долларов. Хотя дела магазина шли необычайно хорошо почти с того дня, как они открыли двери, и хотя фактически он стал прибыльным на третьей неделе работы (неслыханная ситуация для нового бизнеса), Кристина по-прежнему каждый день удивлялась и радовалась тому, что кассовый аппарат продолжал звонить. Шесть с половиной лет надежной прибыльности все еще не заставили ее богохульствовать по поводу успеха. Из-за шума и суеты Wine & Dine день понедельника пролетел намного быстрее, чем она думала, когда неохотно оставляла Джоуи с Чарли Харрисоном. Сумасшедшая старуха, конечно, была где-то на задворках ее сознания. Несколько раз она вспоминала обезглавленный труп Брэнди на заднем крыльце, и на несколько минут чувствовала слабость и сухость во рту. А Генри Рэнкин был вездесущ, помогал упаковывать покупки, приклеивал ценники на некоторые новые товары, помогал им везде, где мог, притворяясь служащим, но тайно присматривая за покупателями, готовый схватиться с одним из них, если Кристине будет угрожать опасность. Тем не менее, несмотря на кровавые образы собаки, которые преследовали ее, и несмотря на постоянное напоминание об опасности, которую провоцировало присутствие Генри, часы пролетали незаметно, и было облегчением быть чем-то занятым. Вэл Гарднер тоже помогла. С некоторыми опасениями Кристина рассказала ей о ситуации, хотя ожидала, что Вэл будет донимать ее вопросами весь день и к пяти часам сведет с ума. Вэл, казалось, преуспевала в малейших невзгодах, утверждая, что она "травмирована". даже из-за таких незначительных неудач, как протекший кран в ванной или натянутые чулки. Вэл находила драму и даже трагедию в насморке или сломанном ногте, но она никогда по-настоящему не расстраивалась и не впадала в депрессию из-за каких-либо мелких поворотов судьбы, которые привели к ее театральности; ей просто нравилось быть героиней своей собственной мыльной оперы, драматизировать свою жизнь, делая ее более яркой для себя. И если бы у нее временно не было травм, которые могли бы скрасить ее день, она могла бы справиться с проблемами своих друзей, взяв их на себя, как если бы она была комбинацией Дорогой Эбби и Атласа с целым миром на своих плечах. Но она была женщиной с благими намерениями, с хорошим чувством юмора, честной, трудолюбивой. И теперь, к некоторому удивлению Кристины, Вэл оказалась достаточно чувствительной, чтобы не зацикливаться на сумасшедшей женщине и угрозах жизни Джоуи; она придержала язык, хотя ее, должно быть, грызли тысячи вопросов. В пять часов появился Чарли Харрисон с Джоуи и двумя парнями, которые выглядели так, словно направлялись на кастинг для нового фильма "Геркулес". Это были телохранители, которые должны были дежурить до тех пор, пока в полночь их не сменит другая команда. Первым был Пит Локберн, ростом шесть футов три дюйма, с вьющимися светлыми волосами, серьезным лицом и настороженными глазами. Плечи его пиджака выглядели так, словно были набиты парой железнодорожных шпал, но под ними был всего лишь сам Пит. Другим был Фрэнк Рейтер, чернокожий мужчина, такой же грозный, как Локберн, красивый, с самыми большими руками, которые Кристина когда-либо видела. И Локберн, и Рейтер были опрятно одеты в костюмы и галстуки, оба говорили тихо и вежливо, но при этом вы почему-то никогда не приняли бы их за баптистских служителей или руководителей рекламных отделов. Они выглядели так, словно боролись с медведями гризли и ломали пополам взрослые дубы, просто чтобы поддерживать форму. Вэл изумленно уставилась на них, и когда она повернулась к Кристине, на ее лице появилось новое выражение беспокойства." О, Крис, детка, послушай, я думаю, может быть, это действительно не приходило мне в голову, пока здесь не появилась твоя армия. Я имею в виду, это действительно серьезно, не так ли? " "Действительно серьезно", - согласилась Кристина. Двумя мужчинами, которых Грейс выбрала для этой миссии, были Пэт О'Хара и Кевин Баумберг. О'Хара был двадцатичетырехлетним ирландцем, крепышом, слегка полноватым, перешедшим из католицизма. Баумберг был невысоким, коренастым мужчиной с густой черной бородой. Он оставил всю жизнь, посвященную иудаизму, а также семью и процветающий ювелирный магазин, чтобы помочь матери Грейс подготовить мир к Сумеркам, пришествию Антихриста. Она выбрала их для покушения, потому что они символизировали две важные вещи: всеобщую привлекательность ее послания и братство всех хороших людей, которое было единственной силой, имевшей шанс отсрочить или предотвратить конец света. Через несколько минут после пяти часов О'Хара и Баумберг вынесли пару пакетов с бельем из подвала церкви в Анахайме. Они поднялись по бетонным ступенькам на щебеночную парковку. Ранняя зимняя ночь, плывущая по небу подобно огромной черной армаде, уже оттеснила большую часть света к западному горизонту. С моря набежало несколько угрожающих облаков, и воздух был прохладным и влажным. О'Хара и Баумберг положили пакеты с бельем в багажник белого седана Chrysler, принадлежавшего церкви. В сумках были два дробовика, два револьвера и патроны, которые были благословлены матерью Грейс. Напряженные, напуганные, поглощенные мыслями о смертности, ни один из мужчин не испытывал желания разговаривать. В молчании они выехали со стоянки на улицу, где внезапно налетевший ветер зашевелил деревья у обочины и унес сухие листья по водосточным желобам. 16 Пока Тэмми разбиралась с последними посетителями дня, Чарли спросил Кристину: "Какие-нибудь проблемы? Кто-нибудь доставлял неприятности?" "Нет. Это было мирно". Генри Рэнкин сказал: "Что ты раскопал в "Истинном Слове"?" "Это займет слишком много времени, чтобы рассказывать тебе", - сказал Чарли." Я хочу отвезти Кристин и Джоуи домой, убедиться, что их дом в безопасности, устроить их на ночь. Но я привел твою машину. Это снаружи, а на переднем сиденье есть копия файла на сегодняшний день. Вы можете прочитать его позже и проникнуться ". "Я тебе еще нужен сегодня вечером?" Спросил Генри. "Нет", - сказал Чарли. И Джоуи сказал: "Мам, пойдем. Пойдем к машине. Я хочу показать тебе кое-что действительно классное". "Через секунду, милая". Хотя и Локберн, и Рейтер были, по крайней мере физически, из тех мужчин, о которых мечтает большинство женщин, Вэл Гарднер едва удостоила кого-либо из них вторым взглядом. Она нацелилась на Чарли, как только он закончил разговор с Генри Рэнкином, и усилила свое обаяние до тех пор, пока оно не стало горячим, как газовая горелка. "Я всегда хотела познакомиться с детективом", - сказала Вэл, затаив дыхание." Должно быть, это такая захватывающая жизнь". "На самом деле, обычно это скучно", - сказал Чарли. "Большая часть нашей работы - это исследования или слежки, час за часом.час скуки". "Но время от времени. " - поддразнила Вэл. "Ну, конечно, время от времени устраиваются фейерверки". "Держу пари, это те моменты, ради которых ты живешь", - сказала Вэл. "Никто не предвкушает, что муж выстрелит в него или ударит по лицу в ходе неприятного бракоразводного процесса". "Ты просто скромничаешь", - сказала Вэл, погрозив ему пальцем и подмигнув так мило, как только умела. И она определенно знает, как это делается, подумала Кристин. Вэл была чрезвычайно привлекательной женщиной с каштановыми волосами, сияющими зелеными глазами и потрясающей фигурой. Кристин позавидовала ее пышной внешности. Хотя несколько мужчин говорили Кристине, что она красива, она никогда по-настоящему не верила тем, кто делал комплименты. Она никогда не была привлекательной в глазах своей матери; на самом деле, ее мать называла ее "некрасивым" ребенком, и хотя она знала, что стандарты ее матери были абсурдно высоки и что мнения ее матери не всегда были рациональными или справедливыми, Кристина по-прежнему считала себя довольно миловидной женщиной, в самом скромном смысле, больше подходящей для роли монахини, чем сирены. Иногда, когда Вэл была одета во все свое лучшее и кокетничала, Кристина чувствовала себя рядом с ней мальчишкой. Обращаясь к Чарли, Вэл сказал: "Держу пари, ты из тех мужчин, которым нужно немного опасности в своей жизни, чтобы придать ей остроты, из тех мужчин, которые знают, как справляться с опасностью". "Боюсь, ты романтизируешь меня", - сказал Чарли. Но Кристина видела, что ему нравится внимание Вэл. Джоуи сказал: "Мама, пожалуйста, пойдем. Выйди к машине. У нас есть собака. Настоящая красавица. Иди посмотри на него". "Из приюта?" Кристин спросила Чарли, вмешиваясь в игру Вэл. "Да", - сказал он." Я пытался уговорить Джоуи купить стодвадцатифунтового мастифа по кличке Киллер, но он меня не послушал". Кристина ухмыльнулась. "Пойдем, посмотри на него, мам", - сказал Джоуи. " Пожалуйста". Он взял ее за руку и потянул за собой, подталкивая к двери. "Ты не против закрыться одна, Вэл?" Спросила Кристина. "Я не одна. У меня есть Тэмми", - сказала Вэл. " Ты иди домой ". Она с тоской посмотрела на Чарли, явно желая, чтобы у нее было больше времени поработать над ним. Затем, обращаясь к Кристине: "И если ты не хочешь приходить завтра, не беспокойся об этом". "О, - сказала Кристина, - я буду здесь. Это поможет скоротать день. Я бы сошел с ума, если бы не смог поработать сегодня днем. " "Приятно было познакомиться с тобой", - сказал Чарли Вэл. "Надеюсь увидеть тебя снова", - сказала она, одарив его улыбкой в сто киловатт. Пит Локберн и Фрэнк Рейтер вышли из магазина первыми, осматривая набережную перед рядами магазинов, подозрительно изучая парковку. Кристин чувствовала себя неловко в их компании. Она не считала себя настолько важной персоной, чтобы нуждаться в телохранителях. Присутствие этих двух наемников заставляло ее чувствовать себя неловко и странно претенциозно, как будто она важничала. Снаружи небо на востоке было черным. Над головой оно было темно-синим. На западе, над океаном, был яркий оранжево-желто-красно-бордовый закат, освещавший зловещую гряду надвигающихся грозовых облаков. Хотя день был теплым для февраля, воздух уже был прохладным. Позже станет совсем холодно. В Калифорнии теплый зимний день не был редким подарком природы, но щедрость природы редко распространялась на зимние ночи. Темно-зеленый "Шевроле", автомобиль компании "Клемет-Харрисон", был припаркован рядом с "Файрбердом" Кристины. На заднем сиденье сидела собака, которая смотрела на них из окна, и когда Кристина увидела это, у нее перехватило дыхание. Это был Бренди. Секунду или две она стояла в шоке, не в силах поверить своим глазам. Потом она поняла, что это, конечно, не Брэнди, а другой золотистый ретривер, практически того же размера, возраста и окраса, что и Брэнди. Джоуи побежал вперед и распахнул дверь, и собака выскочила наружу, издав короткий, глубокий, радостный лай. Он обнюхал ноги мальчика, а затем подпрыгнул, положив лапы ему на плечи, чуть не сбив его с ног. Джоуи засмеялся, взъерошив шерсть собаки." Разве он не опрятный, мам? Разве он не великолепен?" Она посмотрела на Чарли, чья ухмылка была почти такой же широкой, как у Джоуи. Все еще находясь в тридцати футах от мальчика, вне пределов его слышимости, она тихо, с явным раздражением произнесла: "Тебе не кажется, что какая-нибудь другая порода была бы лучшим выбором?" Чарли, казалось, был сбит с толку ее обвиняющим тоном." Ты имеешь в виду, что это слишком велико? Джоуи сказал мне, что он был того же размера, что и собака. ты проиграл." "Не только одинакового размера. Это одна и та же собака". "Ты хочешь сказать, что Брэнди была золотистым ретривером?" "Разве я тебе не говорил?" "Ты никогда не упоминал об этой породе". "О. Ну, разве Джоуи не упоминал об этом?" "Он не сказал ни слова". "Эта собака - точная копия Бренди", - обеспокоенно сказала Кристин." Я не уверена, что это такая уж хорошая идея - психологически, я имею в виду". Повернувшись к ним, держа ретривера за ошейник, Джоуи доверился своей интуиции, когда сказал: "Мам, знаешь, как я назову его? Бренди! Второе - Бренди!" "Я понимаю, что ты имеешь в виду", - сказал Чарли Кристине. "Он пытается отрицать, что Брэнди когда-либо убивали, - сказала она, - а это нездорово". Когда на парковке зажглись натриевые лампы, отбрасывающие желтоватый свет в сгущающиеся сумерки, она подошла к своему сыну и склонилась рядом с ним. Собака обнюхала ее, оценивая, склонила голову набок, посмотрела на нее, словно пытаясь понять, как она вписывается в общество, и, наконец, положила лапу ей на ногу, словно ища у нее заверений в том, что она будет любить его так же сильно, как и его новый молодой хозяин. Чувствуя, что уже слишком поздно забирать собаку обратно и заводить другую породу, с несчастьем осознавая, что Джоуи уже привязался к животному, она решила, по крайней мере, помешать ему называть собаку Бренди." Дорогая, я думаю, было бы неплохо придумать другое название." "Я люблю бренди", - сказал он. "Но повторное использование этого имени равносильно оскорблению первого Бренди". "Это так?" "Как будто ты пытаешься забыть наш Бренди". "Нет!" - яростно сказал он." Я никогда не смогу забыть". Слезы снова навернулись на его глаза. "У этой собаки должно быть свое имя", - мягко настаивала она. "Мне действительно нравится название Брэнди". "Давай. Придумай другое имя". "Ну что ж". "Как насчет. Принц. "Фу. Но может быть. Рэнди. Она нахмурилась и покачала головой." Нет, милый. Подумай о чем-нибудь другом. Что-то совершенно другое. Как насчет. что-то из "Звездных войн"? Разве не здорово было бы завести собаку по кличке Чубакка?" Его лицо просветлело." Да! Чубакка! Это было бы здорово ". Словно поняв каждое слово, словно выражая одобрение, собака гавкнула один раз и лизнула Кристине руку. Чарли сказал: "Хорошо, давай посадим Чубакку в твою "Жар-птицу". Я хочу убраться отсюда. Ты, Джоуи и я поедем в "Шевроле", а Фрэнк поведет машину. Пит поедет за нами на твоей машине вместе с Чубаккой. И, кстати, у нас все еще есть компания." Кристина посмотрела в направлении, указанном Чарли. Белый фургон стоял в дальнем конце парковки, наполовину в желтоватом свете от высоких фонарных столбов, наполовину в тени. Водителя не было видно за черным лобовым стеклом, но она знала, что он был там и наблюдал. 17 Опустилась ночь. Грозовые тучи все еще надвигались с запада. Они были чернее самой ночи. Они быстро закрыли звезды. О'Хара и Баумберг медленно ехали в белом "Крайслере", разглядывая ухоженные дорогие дома по обе стороны улицы. О'Хара был за рулем, и его руки то и дело соскальзывали с руля, потому что его прошиб холодный пот. Он знал, что является представителем Бога в этом вопросе, потому что мать Грейс сказала ему об этом. Он знал, что то, что он делает, было хорошо, правильно и абсолютно необходимо, но он все еще не мог представить себя убийцей, святым или кем-то еще. Он знал, что Баумберг чувствует то же самое, потому что бывший ювелир дышал слишком быстро для человека, который еще не приложил никаких усилий. Те несколько раз, когда Баумберг говорил, его голос был дрожащим и более высоким, чем обычно. У них не было сомнений ни в своей миссии, ни в матери Грейс. Они оба глубоко и непоколебимо верили в старуху. Они оба сделают то, что им скажут. О'Хара знал, что мальчик должен умереть, и он знал почему, и он верил в причину. Убийство этого конкретного ребенка его не взволновало. Он знал, что Баумберг чувствует то же самое. Они были мокрыми от пота и нервничали просто потому, что были напуганы. Несколько домов на обсаженной деревьями улице были темными, и один из них мог послужить их цели. Но был ранний вечер, и многие люди все еще возвращались с работы. О'Хара и Баумберг не хотели выбирать дом, вламываться внутрь, а затем быть обнаруженными и, возможно, пойманными в ловушку каким-нибудь парнем, возвращающимся домой с портфелем в одной руке и китайской едой навынос в другой. О'Хара был готов убить мальчика, его мать и любых телохранителей, нанятых для защиты мальчика, потому что все они были на службе у Люцифера. Грейс убедила его в этом. Но О'Хара не был готов убить ни в чем не повинного прохожего, случайно оказавшегося у него на пути. Поэтому им пришлось бы тщательно выбирать дом. То, что они искали, было местом, где на крыльце были сложены газеты за несколько дней, или где почтовый ящик был переполнен, или где был какой-то другой признак того, что жильцов не было дома. Это должно было быть в этом квартале, и они, вероятно, не нашли бы то, что искали. В этом случае им пришлось бы перейти к другому плану атаки. Они почти дошли до северного конца квартала, когда Баумберг сказал, "Вот. Что насчет того места?" Это был двухэтажный испанский дом со светло-бежевой штукатуркой и черепичной крышей, наполовину скрытый большими деревьями, зарослями вероники и рядами азалий. Уличный фонарь освещал вывеску компании по продаже недвижимости, которая стояла на лужайке, рядом с тротуаром. Дом был выставлен на продажу, и ни в одной из его комнат не горел свет. "Может быть, там никого нет", - сказал Баумберг. "Не повезло", - сказал О'Хара. "На это стоит взглянуть". "Думаю, да". О'Хара проехал до следующего квартала и припарковался у обочины. С сумкой, которую он упаковал в церкви, он вышел из машины, проводил Баумберга до испанского дома, поспешил по дорожке, окаймленной цветущими бегониями, и остановился у закрытого входа в атриум. Здесь они были в глубокой тени. О'Хара был уверен, что с улицы их не заметят. Холодный ветер шумел в ветвях бенджамина и шелестел блестящими листьями вероники, и О'Харе казалось, что сама ночь наблюдает за ними с враждебными намерениями. Могло ли быть так, что какая-то демоническая сущность последовала за ними и сейчас находится с ними, как дома, в этих тенях, эмиссар сатаны, ожидающий, чтобы застать их врасплох и разорвать на куски? Мать Грейс сказала, что сатана сделает все, что в его силах, чтобы сорвать их миссию. Грейс видела это. Грейс знала. Грейс говорила правду. Благодать была правдой. С колотящимся сердцем Пэт О'Хара слепо вглядывался в самые непроницаемые уголки тьмы, ожидая мельком увидеть какое-нибудь притаившееся чудовище. Но он не увидел ничего необычного. Баумберг отошел от кованых железных ворот атриума на лужайку, затем на клумбу с азалиями и бегониями с темными листьями, которые в полумраке казались совершенно черными. Он заглянул в окно и тихо сказал: "Штор нет. и я не думаю, что там вообще есть какая-нибудь мебель." О'Хара подошел к другому окну, прижался лицом к стеклу, прищурился и обнаружил те же признаки пустоты. "Бинго", - сказал Баумберг. Они нашли то, что искали. Вход на заднюю лужайку со стороны дома также был закрыт, но эти ворота не были заперты. Когда Баумберг толкнул их, кованый барьер завизжал на несмазанных петлях. "Я вернусь к машине и возьму пакеты с бельем", - сказал Баумберг и выскользнул за черные шторы ночи. О'Хара не думал, что разделяться - хорошая идея, но Баумберг ушел прежде, чем он успел возразить. Одному было сложнее сдерживать страх, а страх был пищей дьявола. Зверя привлек страх. О'Хара оглядел пульсирующую тьму и сказал себе помнить, что его вера - это его броня. Ничто не может причинить ему вреда, пока он доверяет броне своей веры в Благодать и Бога. Но это было нелегко. Иногда он тосковал по дням, предшествовавшим его обращению, когда он не знал о приближении Сумерек, когда он не осознавал, что сатана разгуливает по земле и что родился Антихрист. Он пребывал в блаженном неведении. Единственными вещами, которых он боялся, были копы, тюремный срок и рак потому что рак убил его старика. Теперь он боялся всего от заката до рассвета, потому что именно в темные часы зло было самым смелым. В эти дни его жизнь определялась страхом, и временами бремя правды матери Грейс было почти непосильным. Все еще неся дорожную сумку авиакомпании, О'Хара направился к задней части дома, решив не дожидаться Баумберга. Он покажет дьяволу, что его не запугать. 18 Джоуи хотел ехать впереди с Питом Локберном, с которым он без умолку и энтузиазма болтал всю дорогу домой. Кристина сидела на заднем сиденье вместе с Чарли, который время от времени оборачивался, чтобы посмотреть в заднее стекло. Фрэнк Рейтер следовал за Кристиной на "Понтиаке Файрберд", а через несколько машин позади Рейтера за ними продолжал следовать белый фургон, который было легко опознать даже ночью, потому что одна из его фар была немного ярче другой. Чарли сказал: "Я не могу понять этого парня. Неужели он настолько туп, что думает, что мы его не замечаем? Он действительно думает, что ведет себя осторожно?" "Может быть, ему все равно, увидим мы его или нет", - сказала Кристин." Им так кажется. высокомерны." Чарли отвернулся от заднего стекла и вздохнул." Наверное, ты прав". "Что ты узнал о типографии "Истинное слово"?" Спросила Кристина. "Как я и подозревал, The True Word печатает всевозможные религиозные материалы - буклеты, памфлеты, трактаты. Они принадлежат Церкви Сумерек". "Никогда о них не слышала", - сказала Кристина." Какой-то безумный культ?" "Насколько я могу судить, да. Совершенно идиотский кекс". "Должно быть, это не большая группа, иначе я бы, вероятно, слышал о них". "Не большие, но богатые", - сказал Чарли." Их, может быть, тысяча". "Опасны?" "Они не были вовлечены ни в какие большие неприятности. Но потенциал есть, фанатизм есть. У нас была стычка с ними по поручению другого клиента. Около семи месяцев назад. Жена этого парня сбежала, присоединилась к секте, забрав с собой двоих их детей - трех- и четырехлетнего. Эти сумеречные чудаки не сказали ему, где его жена, не позволили ему увидеться с детьми. Полиция не слишком помогла. Никогда не бывают замешаны в таких делах. Все так беспокоятся о попрании религиозных свобод. Кроме того, детей никто не похищал; они были со своей матерью. Мать может забрать своих детей, куда ей заблагорассудится, при условии, что она не нарушает соглашение об опеке в ситуации развода, чего в данном случае не было. В любом случае, мы нашли детей, забрали их и вернули отцу. Мы ничего не могли поделать с женой. Она оставалась в культе добровольно ". "Они живут общиной? Как те люди в Джонстауне несколько лет назад?" "У некоторых из них есть. У других есть собственные дома и квартиры - но только если мать Грейс позволит им эту привилегию ". "Кто такая матушка Грейс?" Он открыл портфель, достал оттуда конверт и фонарик. Он протянул ей конверт, включил свет и сказал: "Взгляни". В конверте лежала глянцевая бумага размером восемь на десять. Это была фотография пожилой женщины, которая приставала к ним на парковке. Даже на черно-белой фотографии, даже в двух измерениях глаза старухи были страшными; в них горел безумный блеск. Кристин вздрогнула. 19 Вдоль задней части дома располагались окна в столовую, кухню, уголок для завтрака и семейную комнату. Пара французских дверей вела в семейную комнату. О'Хара попробовал открыть их, хотя был уверен, что они будут заперты; так оно и было. Внутренний дворик был пуст. Никаких цветочных горшков. Никакой садовой мебели. Бассейн был осушен, возможно, для перекраски. Стоя у французских дверей, О'Хара смотрел на дом к северу от этого. Шестифутовая стена из шлакоблоков отделяла это поместье от следующего; поэтому он мог видеть только второй этаж того, другого дома. Было темно. На юге, за другой стеной, виднелся второй этаж другого дома, но этот был залит светом. По крайней мере, никто не выглядывал ни в одно из окон. Задняя часть участка также была обнесена стеной, но дом в той стороне, очевидно, был одноэтажным, поскольку его не было видно из внутреннего дворика, на котором стоял О'Хара. Он достал фонарик из дорожной сумки авиакомпании и использовал его, чтобы осмотреть стекла во французских дверях и в одном из окон. Он двигался быстро, боясь быть замеченным. Он искал провода, токопроводящую сигнальную ленту и фотоэлектрические элементы - все, что указывало бы на то, что дом был оборудован охранной сигнализацией. Это был район, где около трети домов были подключены к сети. Он не нашел никаких указаний на то, что это место было частью той трети. Он выключил фонарик, порылся в летной сумке и достал компактное электронное устройство на батарейках размером с небольшой транзисторный радиоприемник. От одного его конца отходил провод длиной восемнадцать дюймов, заканчивающийся присоской размером с крышку банки из-под майонеза. Он прикрепил присоску к стеклу в одной из французских дверей. И снова у него возникло жуткое ощущение, что на него надвигается что-то опасное, и холодок пробежал по его спине, когда он повернулся, чтобы заглянуть на окутанный тенью задний двор. Ветер шумел в густых, немного ломких листьях огромного фикуса, шипел в листьях двух пальм и заставлял кусты поменьше раскачиваться и трепетать, как живые. Но именно пустой бассейн привлек внимание О'Хары и стал причиной его страха. Ему внезапно пришла в голову мысль, что что-то большое и отвратительное прячется в бассейне, притаилось в этой бетонной яме, прислушивается к нему, выжидая подходящего момента, чтобы сделать свой ход. Нечто, возникшее из тьмы. Нечто, поднявшееся из глубин Ада. Что-то послано, чтобы помешать им убить мальчика. За мириадами звуков, производимых ветром, ему показалось, что он слышит зловещий, мокрый, скользящий звук, доносящийся из бассейна, и внезапно его пробрал холод до костей. Баумберг вернулся с двумя пакетами для белья, напугав О'Хару. "Ты тоже это чувствуешь?" Спросил Баумберг. "Да", - сказал О'Хара. "Это где-то там. Сам Зверь или один из его посланников". "В бассейне", - сказал О'Хара. Баумберг уставился на черную яму в центре лужайки. Наконец он кивнул." Да. Я чувствую это. Там, внизу, в бассейне ". Это может только навредить нам, если мы начнем сомневаться в силе матери Грейс защитить нас, сказал себе О'Хара. Это может остановить нас, только если мы потеряем нашу веру или позволим нашему страху перед этим захлестнуть нас. Именно это сказала им мать Грейс. Мать Грейс никогда не ошибалась. О'Хара снова повернулся к французским дверям. Присоска все еще была прочно прикреплена к одному из стекол. Он включил маленькое устройство, к которому была подсоединена присоска, и в центре корпуса прибора загорелся покрытый стеклом циферблат. Устройство представляло собой детектор звуковых волн, который сообщал им, оборудован ли дом беспроводной системой сигнализации, которая защищала помещения, обнаруживая движение. Подсвеченный циферблат не двигался, что означало отсутствие какой-либо радиоволновой активности в гостиной, за французскими дверями. До того, как мать Грейс обратила его в свою веру, О'Хара был занятым профессиональным взломщиком, и он был чертовски хорош в своем ремесле. Поскольку Грейс имела склонность к поиску новообращенных среди тех, кто больше всего отпал от Бога, Церковь Сумерек могла использовать множество навыков и знаний, недоступных обычной церкви, члены которой принадлежали к законопослушным слоям населения. Иногда это было благословением. Он снял присоску со стекла, выключил волновой детектор и вернул его в дорожную сумку. Он достал рулон скотча и ножницы. Он отрезал несколько полосок скотча и приклеил их к оконному стеклу, ближайшему к дверной ручке. Когда стекло было полностью закрыто, он сильно ударил по нему кулаком. Стекло разбилось, но беззвучно, и все фрагменты прилипли к ленте. Он вытащил фрагменты из рамы, отложил их в сторону, просунул руку внутрь, нащупал засов, отпер его, открыл дверь. Теперь он был почти уверен, что сигнализации нет, но ему нужно было проверить еще кое-что. Он опустился на колени во внутреннем дворике, перегнулся через порог и оторвал ковер от ленты. Под ковром не было сигнального коврика, только обычная стеганая обивка. Он вернул ковер на место. Они с Баумбергом вошли в дом, прихватив с собой пакеты с бельем и дорожную сумку. О'Хара закрыл и запер французские двери. Он посмотрел на лужайку за домом. Теперь там было тихо. "Этого больше нет", - сказал Баумберг. "Нет", - сказал О'Хара. Баумберг вгляделся через неосвещенную гостиную в зону для завтрака и темную кухню за ней. Он сказал: "Теперь это внутри, с нами". "Да", - сказал О'Хара. Он почувствовал враждебное присутствие в доме в тот момент, когда они переступили порог. "Я бы хотел, чтобы мы могли включить немного света", - смущенно сказал Баумберг. "Предполагается, что в доме никого нет. Соседи могли заметить огни и, возможно, вызвать полицию". Наверху, в комнате на верхнем этаже, скрипнула половица. До обращения в веру матери Грейс, в те дни, когда он был вором, пробиравшимся по дороге в ад, О'Хара решил бы, что скрип - это просто звук оседания, один из многих бессмысленных звуков, которые издает пустой дом, когда суставы расширяются и сжимаются в ответ на влажность - или ее отсутствие - в воздухе. Но сегодня вечером он знал, что это не успокаивающий звук. Старые друзья О'Хары и некоторые члены его семьи говорили, что он стал параноиком с тех пор, как присоединился к Церкви Сумерек. Они просто не понимали. Его поведение казалось параноидальным только потому, что он увидел правду так, как учила мать Грейс, и его старые друзья и семья не были спасены. Его глаза открылись; их глаза все еще были слепы. Над головой снова раздался скрип. "Наша вера - это щит", - дрожащим голосом сказал Баумберг." Мы не смеем сомневаться в этом". "Мать снабдила нас доспехами", - сказал О'Хара. Криииииааак. "Мы делаем Божью работу", - сказал Баумберг, бросая вызов темноте, заполнившей дом. О'Хара включил фонарик, прикрывая его одной рукой, чтобы света было ровно столько, чтобы они могли ориентироваться, но недостаточно, чтобы их заметили снаружи. Баумберг последовал за ним к лестнице и поднялся на второй этаж. 20 "Ее зовут Грейс Спайви", - сказал Чарли, когда их машина двигалась сквозь все более ветреную февральскую ночь. Кристина не могла оторвать глаз от фотографии. Черно-белый взгляд пожилой женщины был странно гипнотическим, и от него, казалось, исходило холодное излучение. На переднем сиденье Джоуи разговаривал с Питом Локберном о фильме Стивена Спилберга "Инопланетянин", который Джоуи смотрел четыре раза и который Локберн, казалось, смотрел гораздо чаще. Голос ее сына звучал откуда-то издалека, как будто он был на далекой горе, уже потерянный для нее. Чарли выключил фонарик. Кристина вздохнула с облегчением, когда тень упала на фотографию, разрушив сверхъестественное влияние, которое она на нее оказывала. Она положила фотографию в конверт, а конверт вернула Чарли." Она глава этого культа?" "Она - культ. Это в первую очередь культ личности. В ее религиозном послании нет ничего особенного или уникального; все дело в том, как она его передает. Если с Грейс что-нибудь случится, ее последователи уйдут, и церковь, вероятно, рухнет. " "Как такая сумасшедшая старуха может привлечь хоть каких-то последователей? Она определенно не показалась мне харизматичной. " "Но это так", - сказал Чарли." Я сам никогда с ней не разговаривал, но Генри Рэнкин разговаривал. Он вел тот случай, о котором я упоминал, с двумя маленькими детьми, мать которых взяла их с собой в секту. И он сказал мне, что Грейс обладает определенным неоспоримым магнетизмом, очень сильной личностью. И хотя ее послание не особенно ново, оно драматично и волнующе, как раз то, на что определенный тип людей отреагировал бы с энтузиазмом ". "В чем ее послание?" "Она говорит, что мы живем в последние дни мира". "Каждый религиозный псих отсюда до штата Мэн в то или иное время делал это заявление". "Конечно". "Значит, за этим должно быть что-то еще. Что еще она говорит?" Чарли колебался, и она почувствовала, что он боится рассказывать ей остальное. "Чарли?" Он вздохнул." Грейс говорит, что Антихрист уже родился". "Я тоже это слышал. Есть один культ, который утверждает, что Антихрист - это король Испании ". "Это что-то новенькое для меня". "Другие говорят, что Антихрист будет человеком, который возглавит российское правительство после нынешнего премьера". "Звучит немного разумнее, чем возлагать вину на короля Испании". "Я не удивлюсь, если где-нибудь существует культ, который считает Берта Рейнольдса, Стивена Кинга или Родни Дэнджерфилда Антихристом". Чарли не улыбнулся ее маленькой шутке." Мы живем в странные времена ", - сказал он. "Мы приближаемся к концу тысячелетия", - сказала Кристина. "По какой-то причине из-за этого с деревьев срываются все орехи. Говорят, что в прошлый раз, когда приближался 1000 год, существовали всевозможные причудливые культы, упадок и насилие, связанные со страхами людей перед концом света. Я предполагаю, что так и будет, когда мы приблизимся к 2000 году. Черт возьми, это уже началось ". "Конечно, так и есть", - тихо сказал он. Она поняла, что он все еще не рассказал ей всего, во что, по словам Грейс Спайви, верила. Даже в тусклом свете, проникавшем через окна машины, она видела, что он глубоко встревожен. "Ну?" она подтолкнула его. "Грейс говорит, что мы находимся в Сумерках, в тот период, когда сын сатаны берет власть над землей и правит тысячу лет. Насколько хорошо вы знаете Библию, особенно пророчества? " "Когда-то я была очень хорошо знакома с этим, - сказала она. - Но не сейчас. На самом деле, я почти ничего не помню." "Вступайте в клуб. Но из того, что я понял из проповеди Грейс Спайви, Библия говорит, что Антихрист будет править тысячу лет, принося человечеству неописуемые страдания, после чего произойдет битва Армагеддон, и Бог, наконец, снизойдет, чтобы навсегда уничтожить сатану. Она говорит, что Бог дал ей последний шанс избежать тысячелетнего владычества дьявола. Она говорит, что Он приказал ей попытаться спасти человечество, организовав церковь праведных людей, которые остановят Антихриста прежде, чем он достигнет власти. " "Если бы я не знал, что есть люди - фанатичные и, возможно, опасные люди, - которые верят в подобную чушь, я бы счел это забавным. И как, по их мнению, их маленькая группа праведников собирается бороться с устрашающей силой сатаны, если вы вообще верите в устрашающую силу сатаны?" "Чего я не знаю. Но, насколько мне известно, их боевые планы - тайна, известная только тем, кто стал членами церкви. Но я подозреваю, что знаю, что у них на уме ". "И что же это такое?" Он поколебался. Затем: "Они намерены убить его". "Антихрист?" "Да". "Вот так просто?" "Я не думаю, что они думают, что это будет легко". "Я бы сказала, что нет!" Сказала Кристин, улыбаясь, несмотря на ситуацию." Какой дьявол позволил бы с легкостью убить себя? В любом случае, логика здесь непоследовательна. Антихрист был бы сверхъестественной фигурой. Сверхъестественные существа не могут быть убиты. " "Я знаю, что у римского католицизма есть традиция обосновывать пункты доктрины с помощью логических процессов", - сказал Чарли. " Святой Например, Фома Аквинский и его труды. Но эти люди, с которыми мы имеем дело, - маргиналы. Фанатики. Последовательность логики - это не то, чего религиозные фанатики требуют друг от друга ". Он вздохнул. В любом случае, если предположить, что вы верите во всю эту мифологию, представленную Библией - и интерпретированную Грейс, - возможно, это не такая уж паршивая логика. В конце концов, предполагалось, что Иисус был сверхъестественным существом, сыном Божьим, но он был убит римлянами. " "Это другое дело", - сказала она." Согласно истории Христа, это была Его миссия, Его предназначение, Его судьба - позволить убить Себя, чтобы спасти нас от худших последствий наших грехов. Верно? Но я вряд ли думаю, что Антихрист был бы таким же альтруистом ". "Ты снова мыслишь логически. Если ты хочешь понять Грейс и Церковь Сумерек, ты должен оставить логику позади ". "Хорошо. Так кого же она называет Антихристом?" "Когда мы забрали тех двух маленьких детей из культа", - сказал Чарли, "Грейс все еще не опознала Антихриста. Она еще не нашла его. Но теперь я думаю, что, возможно, она это сделала ". "И что? Кто?" Спросила Кристина, но прежде чем Чарли успел ответить, ответ поразил ее с силой удара кувалдой. На переднем плане Джоуи все еще разговаривал с Питом Локбамом, не обращая внимания на разговор между его матерью и Чарли Харрисоном. Тем не менее, Кристина понизила голос до шепота." Джоуи? Боже мой, неужели эта сумасшедшая женщина думает, что мой маленький мальчик - антихрист? " "Я бы почти поспорил на это". Кристина могла слышать полный ненависти голос старухи, поднимающийся из темного омута памяти: "Он должен умереть; он должен умереть". "Но почему он? Почему Джоуи? Почему она не зациклилась на каком-нибудь другом ребенке?" "Может быть, все так, как ты сказал: ты просто оказался не в том месте не в то время", - сказал Чарли. "Если бы какая-нибудь другая женщина с другим ребенком была на парковке South Coast Plaza в то же время в прошлое воскресенье, Грейс сейчас охотилась бы за другим маленьким мальчиком вместо Джоуи". Кристина знала, что он, вероятно, прав, но от этой мысли у нее закружилась голова. Это было глупое, жестокое, злобное безумие. В каком мире они жили, если невинный поход за покупками в торговый центр делал их достойными мученичества? "Но. как нам вообще остановить ее?" Спросила Кристина. "Если она действительно прибегнет к насилию, мы предотвратим это. Если мы не сможем предотвратить это, тогда. что ж, мы уничтожим ее людей прежде, чем они тронут Джоуи. О юридической ответственности не может быть и речи. Вы наняли нас для своей защиты, и у нас есть законное разрешение прибегнуть к насилию, если это необходимо и неизбежно, для выполнения наших обязательств. " "Нет. Я имею в виду. как нам переубедить ее? Как нам заставить ее признать, что Джоуи всего лишь маленький мальчик? Как нам заставить ее уйти?" "Я не знаю. Я бы предположил, что такой фанатик настолько целеустремлен, насколько это вообще возможно. Я не думаю, что было бы легко заставить ее изменить свое мнение о чем-либо, не говоря уже о чем-то столь важном для нее, как это." "Но ты сказал, что у нее тысяча подписчиков". "Может быть, даже несколько больше, чем сейчас". "Если она продолжит посылать их за Джоуи, мы не сможем убить их всех. Рано или поздно один из них преодолеет нашу защиту." "Я не позволю этому затянуться", - заверил он ее." Я не собираюсь давать им много шансов навредить Джоуи. Я заставлю Грейс передумать, отступить, уйти." " Как?" "Я пока не знаю". Образ гарпии на парковке вернулся к Кристине - растрепанные ветром волосы, выпученные глаза, одежда в ворсистых пятнах и пятнах от еды - и она почувствовала, как ее охватывает отчаяние. "Нет никакого способа переубедить ее". "Есть способ, - настаивал Чарли. - Я найду его". "Она никогда не остановится". "Утром у меня назначена встреча с отличным психологом. Доктор Дентон Бут. Он особенно интересуется психологией культов. Я собираюсь обсудить с ним этот случай, дать ему наш профиль Грейс, попросить его поработать с нами, чтобы найти ее слабое место ”. Кристина не видела многообещающего в таком подходе. Но тогда она не видела многообещающего ни в одном подходе. Чарли взял ее за руку, когда машина мчалась сквозь ветреную темноту." Я тебя не подведу". Но впервые она задалась вопросом, были ли его обещания пустыми. 21 На втором этаже пустого дома О'Хара и Баумберг стояли у окон в большой хозяйской спальне. Они все еще ощущали угрожающее присутствие злой сущности, наблюдающей за ними. Они пытались игнорировать это, твердо придерживаясь своей веры и решимости выполнить задание, данное им матерью Грейс. Снаружи задний двор был погружен во тьму, продуваемый усиливающимся ветром. Отсюда, сверху, они могли видеть бассейн. Ни один зверь не притаился в этой бетонной впадине. Не сейчас. Теперь он был в доме вместе с ними. За этим участком был еще один Зев и еще один дом, просторный, одноэтажный, в стиле ранчо, с черепичной крышей и собственным бассейном. В бассейне была вода, и его дно подсвечивалось мерцающим сине-зеленым драгоценным камнем в форме почки. О'Хара достал из дорожной сумки, стоявшей у его ног, ночной бинокль. Они использовали доступный свет, чтобы получить улучшенное изображение темного пейзажа. Через них у него был довольно хороший обзор всех объектов недвижимости, которые примыкали к задней части участков вдоль этой улицы. Эти дома выходили окнами на другую улицу, параллельную этой. "Где находится Скавелло?" Спросил Баумберг. О'Хара медленно повернулся направо, глядя дальше на север." Не на дом за этим. Следующий, с прямоугольным бассейном и качелями ". "Я не вижу никаких качелей", - сказал Баумберг. О'Хара протянул ему бинокль ". Слева от бассейна. Детские качели и тренажерный зал в джунглях. " "Всего в двух дверях отсюда", - сказал Баумберг. "Да". "Свет не горит". "Их еще нет дома". "Может быть, они не вернутся домой". "Они придут", - сказал О'Хара. "А если они этого не сделают?" "Мы отправимся на их поиски". "Где"?" "Туда, куда нас пошлет Бог". Баумберг кивнул. О'Хара открыл одну из сумок для белья и достал дробовик. 22 Когда они свернули в квартал, где жила Кристина, и оказались в пределах видимости ее дома, Чарли сказал: "Видишь тот фургон?" На другой стороне улицы у обочины был припаркован пикап. К кузову грузовика был прикреплен каркас автофургона. Это был самый обычный турист; она заметила это, но не придала этому значения. Внезапно это показалось мне зловещим. "Это тоже они?" - спросила она. "Нет. Это мы, - сказал Чарли. - У меня там есть человек, который следит за каждым автомобилем, проезжающим по улице. У него есть камера с инфракрасной пленкой, так что он может записывать номера машин даже в темноте. У него также есть портативный телефон, так что он может позвонить вам домой, в полицию или срочно связаться со мной." Пит Локберн припарковал зеленый "Шевроле" перед домом Скавелло, в то время как Фрэнк Рейтер завел "Файрберд" Кристины на подъездную дорожку. Белый фургон "Форд", следовавший за ними, проехал мимо. Они молча смотрели, как водитель завел машину в следующий квартал, нашел место для парковки и выключил фары. "Любители", - презрительно сказал Пит Локберн. "Высокомерные ублюдки", - сказала Кристина. Рейтер выбрался из "Жар-птицы", оставив в ней собаку, и подошел к их машине. Когда Чарли опустил окно, чтобы поговорить с Фрэнком, он попросил у Кристины ключи от дома. Когда она достала их из сумочки, он отдал их Фрэнку ". Посмотри на это место. Убедись, что там тебя никто не ждет. " "Хорошо", - сказал Фрэнк, расстегивая пиджак, чтобы обеспечить быстрый доступ к оружию в наплечной сумке. Он направился по дорожке к входной двери. Пит вышел из "Шевроле" и встал рядом с ним, осматривая окутанную ночью улицу. Он тоже оставил пальто расстегнутым. Джоуи спросил: "Это здесь появляются плохие парни?" "Давай надеяться, что нет, милая". Здесь было много деревьев и не так много уличных фонарей, и Чарли начал чувствовать себя неловко из-за того, что сидит здесь, на обочине, поэтому он тоже вышел из "Шевроле", предупредив Кристину и Джоуи оставаться на месте. Он стоял со своей стороны машины, спиной к Питу Локберну, принимая на себя ответственность за подходы в его сторону. Время от времени из-за угла выезжала машина, въезжала в квартал, проезжала мимо или сворачивала на подъездную дорожку к другому дому. Каждый раз, когда Чарли видел новую пару фар, он напрягался и засовывал правую руку под пальто, на рукоятку револьвера в наплечной кобуре. Ему было холодно. Он пожалел, что не захватил с собой пальто. На западе неба тускло пульсировала молния. Отдаленный раскат грома заставил его вспомнить о товарных поездах, которые с грохотом проезжали мимо убогого домика, в котором он вырос, в Индиане, в том, что теперь казалось другим столетием. По какой-то причине эти поезда никогда не были символом свободы и бегства, какими они могли бы быть для других мальчиков в его ситуации. Юному Чарли, лежащему на узкой кровати в своей узкой комнате и пытающемуся забыть последнюю вспышку пьяного насилия своего отца, звук этих поездов всегда напоминал ему, что он живет не по ту сторону путей. Грохочущие колеса были голосом бедности, звуком нужды, страха и отчаяния. Он был удивлен, что этот низкий раскат грома мог с такой тревожащей ясностью воспроизвести грохот колес того поезда. Не менее удивительным было и то, что воспоминание о тех поездах могло пробудить детские страхи и вызвать в памяти ощущение попадания в ловушку, которое было неотъемлемой частью его юности. В этом отношении у него было много общего с Кристин. Его детство было омрачено физическим насилием, ее - психологическим. Они оба жили под властью кулака, один в прямом, другой в переносном смысле, и в детстве они чувствовали себя в ловушке, страдали клаустрофобией. Он посмотрел вниз, на боковое окно "Шевроле", и увидел, что Джоуи смотрит на него. Он подал знак поднятым большим пальцем. Мальчик улыбнулся в ответ. Будучи объектом жестокого обращения в детстве, Чарли был особенно чувствителен к детям, ставшим жертвами насилия. Ничто так не злило его, как взрослые, которые избивали детей. Преступления против беззащитных детей вызывали у него холодное, сальное, болезненное чувство и наполняли ненавистью и мрачным отчаянием, которые ничто другое не могло породить. Он не позволит им причинить вред Джоуи Скавелло. Он бы не подвел мальчика. Он не посмел потерпеть неудачу, потому что, потерпев неудачу, он, скорее всего, не смог бы жить с самим собой. Казалось, прошло довольно много времени, прежде чем Фрэнк вернулся. Он все еще был настороже, но немного более расслаблен, чем когда заходил внутрь. "Приберитесь, мистер Харрисон. Я тоже заглянул на задний двор. Вокруг никого". Они завели Кристину, Джоуи и Чубакку внутрь, окружая женщину и мальчика на ходу, не оставляя четкой линии огня. Кристина сказала, что у нее все получилось, но Чарли не ожидал увидеть такой большой, хорошо обставленный дом. В гостиной был огромный камин, окруженный резной каминной доской, и дубовые книжные полки по углам. Огромный китайский ковер стал центром внимания для приятного сочетания восточного и европейского антиквариата и высококачественных антикварных репродукций. Вдоль одной стены располагалась восьмипанельная ширма ручной работы из розового дерева с двойным триптихом, изображающим водопад, мост и древнюю японскую деревню, выполненную из искусно подогнанных кусков мыльного камня. Джоуи захотел пойти в свою комнату и поиграть со своей новой собакой, и Фрэнк Рейтер пошел с ним. По предложению Чарли Пит Локберн обошел дом снизу доверху и обратно, проверяя, заперты ли все двери и окна, задернуты ли все шторы, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Кристина сказала: "Думаю, мне лучше посмотреть, что я смогу найти на ужин. Наверное, хот-доги. Это единственное, чего у меня вдоволь ". "Не беспокойся", - сказал Чарли." У меня есть человек, который привезет много еды на вынос в семь часов". "Ты думаешь обо всем". "Будем надеяться, что это так". 23 О'Хара навел бинокль на окно верхнего этажа дома Скавелло, затем на следующее окно, и еще на одно, в конце концов осмотрев и первый этаж. В каждой комнате горел свет, но все портьеры были плотно задернуты. "Может быть, она пришла домой, но отправила мальчика на ночь куда-нибудь в другое место". Сказал Баумберг. "Мальчик там", - сказал О'Хара. "Откуда ты знаешь?" "Разве ты не чувствуешь его там?" Баумберг, прищурившись, посмотрел в окно. "Почувствуй его", - сказал О'Хара приглушенным и испуганным голосом. Баумберг нащупал осознание того, что так напугало его напарника. "Тьма, - сказал О'Хара. - Почувствуй особую тьму мальчика, ужасную тьму, которая окутывает его, как туман океан". Баумберг напряг свои чувства. "Зло", - сказал О'Хара, его голос понизился до хриплого шепота." Почувствуй это". Баумберг приложил руки к прохладному стеклу, прижался к нему лбом и пристально посмотрел на дом Скавелло. Через некоторое время он действительно почувствовал это, как и сказал О'Хара. Темнота. Зло. Оно изливалось из этого дома, как атомная радиация из блока плутония. Она струилась сквозь ночь, сквозь стекло перед Баумбергом, заражая его, злобная энергия, которая не производила ни тепла, ни света, которая была мрачной, черной и ледяной. О'Хара резко опустил бинокль, отвернулся от окна и повернулся спиной к дому Скавелло, как будто исходящая от него злая энергия была выше его сил. "Пора", - сказал Баумберг, беря дробовик и револьвер. "Нет, - сказал О'Хара. - Позволь им освоиться. Позволь им расслабиться. Дай им шанс ослабить бдительность". "Когда?" "Мы выйдем отсюда в. половина девятого. 24 6:45 вечера. Кристина наблюдала, как Чарли отключил телефон в ее кабинете и заменил его устройством, которое он принес с собой. Оно выглядело как нечто среднее между телефоном, автоответчиком и электронным калькулятором размером с портфель. Чарли поднял трубку, и Кристина услышала гудок, хотя находилась в нескольких футах от него. Положив трубку на рычаг, он сказал: "Если кто-нибудь позвонит, мы придем сюда, чтобы ответить". "Это будет записывать разговор?" "Да. Но в первую очередь это телефон для отслеживания. Это что-то вроде оборудования, которое есть у полиции, когда звонишь по их номеру экстренной помощи." 64911?" "Да. Когда вы звоните в 911, они знают, с какого номера и адреса вы звоните, потому что, как только они снимают трубку и устанавливают с вами соединение, эта информация распечатывается на их конце провода ". Он указал на нечто, похожее на короткую чистую ленту для счетной машины, которая торчала из гнезда устройства, которое он положил на ее стол." У нас будет такая же информация о каждом, кто позвонит сюда ". "Итак, если позвонит эта Грейс Спайви, у нас будет не только запись ее голоса, но и доказательства, что звонок был сделан с ее телефона - или с того, который принадлежит ее церкви". "Да. Вероятно, это не будет приемлемо в качестве судебного доказательства, но это должно заинтересовать полицию, если мы сможем доказать, что она угрожала Джоуи ". 7:00 вечера. Еду на вынос доставили точно в назначенный час, и Кристина заметила, что Чарли был втайне доволен тем, насколько расторопным оказался его слуга. Они впятером ели за обеденным столом - говяжьи ребрышки, курицу-гриль, печеный картофель и капустный соус, - пока Чарли рассказывал забавные истории о делах, которыми занималось его агентство. Джоуи слушал, как завороженный, хотя не всегда понимал или ценил детали анекдотов. Кристина наблюдала, как ее сын наблюдает за Чарли. Пылинка острее, чем когда-либо, осознала, чего не хватало мальчику из-за отсутствия отца или какой-либо другой авторитетной фигуры мужского пола, которой он мог бы восхищаться и у которой он мог бы учиться. Чубакка, новый пес, поел с блюда в углу комнаты, затем потянулся и положил голову на лапы, ожидая Джоуи. Очевидно, он принадлежал к семье, которая заботилась о нем и хорошо обучала его. Он собирался быстро и легко вписаться. Кристину все еще смущало его сходство с Брэнди, но она начинала думать, что это все равно сработает. В 7:20 прерывистый, отдаленный звук грома внезапно стал громче. Взрыв расколол ночное небо, и окна задребезжали. Кристина от неожиданности выронила вилку. На мгновение ей показалось, что за домом взорвалась бомба. Когда она поняла, что это всего лишь гром, она почувствовала себя глупо, но, взглянув на остальных, поняла, что они тоже были ненадолго поражены шумом. Несколько крупных дождевых капель ударили по крыше, по окнам. В 7:35 Фрэнк Рейтер закончил есть и встал из-за стола, чтобы совершить полный обход дома, повторно осмотрев все двери и окна, которые Пит проверил ранее. Шел легкий, но непрекращающийся дождь. В 7:47, покончив с едой, Джоуи предложил Питу Локберну сыграть в "Старую деву", и Пит согласился. Они отправились в комнату мальчика, пес резво и нетерпеливо трусил за ними. Фрэнк пододвинул стул к одному из окон гостиной и стал изучать залитую дождем улицу через узкую щель в портьерах. Чарли помог Кристине собрать бумажные тарелки и салфетки, которые они отнесли на кухню, где шум дождя был громче, отражаясь от покрытия патио в задней части дома. "Что теперь?" Спросила Кристина, запихивая тарелки в мусорное ведро. "Мы переживем ночь". "Тогда?" "Если старуха не позвонит сегодня вечером и не сообщит нам что-нибудь, что можно использовать против нее, то завтра я поговорю с доктором Бутом, психологом, о котором я упоминал. Он проявляет особый интерес к религиозным неврозам и психозам. Он разработал несколько успешных процедур депрограммирования для реабилитации людей, которым промыли мозги некоторые из этих странных культов. Он знает, как мыслят лидеры этих культов, так что, возможно, он сможет помочь нам найти слабое место Грейс Спайви. Я также собираюсь попытаться поговорить с самой женщиной, лицом к лицу ". "Как ты собираешься это устроить?" "Позвоните в Церковь Сумерек и попросите о встрече с ней". "Ты думаешь, она действительно увидит тебя?" Он пожал плечами." Смелость этого может заинтриговать ее". "Разве мы не можем пойти в полицию прямо сейчас?" "С помощью чего?" "У вас есть доказательства, что за Джоуи и мной следят". "Преследовать кого-либо - это не преступление". "Эта женщина-Спайви позвонила в ваш офис и угрожала Джоуи". "У нас нет никаких доказательств, что это была Грейс Спайви. И только Джоуи слышал угрозу". "Может быть, если мы объясним копам, почему эта сумасшедшая считает Джоуи Антихристом..." " Это всего лишь теория". "Ну ... может быть, мы могли бы найти кого-то, кто раньше принадлежал к культу, кого-то, кто покинул его, и тогда они смогли бы обосновать эту антихристовскую чушь". "Люди не покидают Церковь Сумерек", - сказал Чарли. "Что ты имеешь в виду?" "Когда нас наняли, чтобы вытащить этих двух маленьких детей из культа, мы сначала решили откопать кого-нибудь, кто был последователем Грейс Спайви, но больше таковым не был, кого-нибудь, кто разочаровался и мог бы сказать нам, где могут быть дети и как нам лучше всего их похитить. Но мы не смогли найти никого, кто ушел бы из церкви. Как только они присоединяются, кажется, что они преданы делу на всю жизнь ". "Всегда найдется несколько недовольных, разочарованных..." "Только не с Церковью Т." "Какую власть над ними имеет эта сумасшедшая старуха?" "Твердый, как железо, и тугой, как тиски", - сказал Чарли. Молния пульсировала так ярко, что ее было видно сквозь крошечные промежутки между планками штор Levolor. Прогремел гром, отразившись от окон, и дождь хлынул сильнее, чем когда-либо. В 8:15, дав несколько заключительных инструкций Локберну и Рейтеру, Чарли ушел. Он настоял, чтобы Кристина заперла за ним дверь еще до того, как он сойдет с крыльца. Она отдернула занавеску на окне рядом с дверью и смотрела, как он спешит к зеленому "Шевроле", шлепая по темным лужам, подгоняемый влажным ветром, врываясь в густые ночные тени, которые, казалось, хлопали и колыхались, как черные шторы. Фрэнк Рейтер предложил ей отойти от окна, и она последовала его совету, хотя и неохотно. Так или иначе, пока она все еще могла видеть Чарли Харрисона, она чувствовала себя в безопасности. Но в тот момент, когда она опустила занавеску и отвернулась от окна, сокрушительное осознание уязвимости Джоуи (и своей собственной) охватило ее. Она знала, что Пит и Фрэнк были хорошо обучены, компетентны и заслуживали доверия, но ни один из них не давал ей того чувства безопасности, которое она получала от Чарли. 8:20. Она пошла в комнату Джоуи. Они с Питом сидели на полу, играя в Старую деву. "Эй, мам, я выигрываю", - сказал Джоуи. "Он настоящий карточный акула", - сказал Пит." Если это когда-нибудь дойдет до ребят в офисе, я никогда этого не забуду". Чубакка лежал в углу, наблюдая за своим хозяином, высунув язык. Кристина почти могла поверить, что Чубакка на самом деле Брэнди, что обезглавливания никогда не было, что Пит и Фрэнк были всего лишь парой друзей семьи, что это был всего лишь обычный тихий вечер дома. Почти. Но не совсем. Она вошла в свой кабинет и села за письменный стол, глядя на два закрытых окна и слушая шум дождя. Это звучало так, словно тысячи людей пели так далеко, что вы не могли разобрать их слов, а могли слышать только мягкий, смешанный гул множества пылких голосов. Она пыталась работать, но не могла сосредоточиться. Она взяла с полки книгу, легкий роман, но даже на нем не смогла сосредоточить свое внимание. На мгновение она подумала, не позвонить ли матери. Ей нужно было плечо, на котором можно выплакаться. Но, конечно, Эвелин не обеспечила бы ей утешения и сочувствия, в которых она нуждалась. Она хотела бы, чтобы ее брат был все еще жив. Она хотела бы позвонить ему и попросить побыть с ней. Но Тони ушел навсегда. Ее отец тоже ушел навсегда, и хотя она едва знала его, сейчас она скучала по нему так, как никогда раньше. Если бы только Чарли был здесь. Несмотря на Фрэнка, Пита и неназванного мужчину, наблюдавшего за домом из фургона снаружи, она чувствовала себя ужасно одинокой. Она уставилась на телефон-трейсер на своем столе. Ей хотелось, чтобы сумасшедшая старуха позвонила и пригрозила Джоуи. У I & ast было бы достаточно улик, чтобы заинтересовать полицию. Но телефон не зазвонил. Единственными звуками были звуки бури. В 8:40 Фрэнк Рейтер вошел в кабинет, улыбнулся ей и сказал, "Не обращайте на меня внимания. Просто совершаю обход". Он подошел к первому окну, отодвинул штору, проверил замок, секунду вглядывался в темноту, затем позволил шторе упасть на место. Как и Пит Локберн, Фрэнк снял пиджак и закатал рукава рубашки. Под левой рукой у него висела наплечная кобура. Рукоятка его револьвера на мгновение осветилась и тускло блеснула. На мгновение Кристине показалось, что из-за какого-то необъяснимого смешения фантазии и реальности она попала в ловушку гангстерского фильма 30-х годов. Фрэнк отдернул портьеру на втором окне - и вскрикнул от удивления. Выстрел из дробовика был громче, чем грохот сражающихся армий грозы. Окно взорвалось внутрь. Кристина вскочила, когда на нее обрушился ливень из стекла и крови. Прежде чем он успел дотянуться до своего пистолета, сила взрыва сбила Фрэнка с ног и отбросила назад. Стул Кристины с грохотом опрокинулся. Телохранитель рухнул поперек стола перед ней. Его лица не было. Пули из дробовика превратили его череп в кровавые руины. Снаружи стрелявший выстрелил снова. Случайные пули попали в потолочный светильник, превратив его в пыль, обрушив еще больше стекла, немного штукатурки и темноту. Настольная лампа уже упала на пол, когда Фрэнк Рейтер ударился о нее. В комнате было темно, если не считать скудного света, проникавшего через открытую дверь из холла. Разорванные в клочья драпировки подхватил навязчивый порыв ветра. Разорванные фрагменты налетали друг на друга, трепетали и кружились в воздухе, как истлевшие погребальные одежды ожившего трупа в карнавальном доме смеха. Кристина услышала чей-то крик, подумала, что это Джоуи, поняла, что это женщина, а затем обнаружила, что это ее собственный голос. Шквал дождя ворвался сквозь ленточные шторы. Но дождь был не единственным, что пыталось проникнуть внутрь. Убийца Фрэнка Рейтера также карабкался через разбитое окно. Кристина убежала. 25 В накаленной адреналином, опаленной страхом лихорадке, похожей на сон, с настойчивым, но странно замедленным ощущением кошмара, Кристина выбежала из своего кабинета в гостиную. Короткое путешествие заняло всего несколько секунд, но казалось, что расстояние от одного конца ее дома до другого составляло сотню миль, и что прошли часы, пока она в панике переходила из одной комнаты в другую. Она знала, что не спит, но ей казалось, что она спит. Это была реальность, но все же нереальная. Когда она добралась до гостиной, Пит Локбам и Джоуи как раз входили со стороны спальни мальчика. В руке Локберна был револьвер. Чубакка шел за ними, прижав уши, опустив хвост, громко лая. Выстрелом из дробовика выбило замок из входной двери. Когда еще летели щепки, в дом ворвался мужчина. Он присел на корточки в прихожей, которая вела в гостиную, держа перед собой дробовик, с широко раскрытыми глазами, с лицом, белым от гнева или ужаса, или от того и другого вместе, - неуместно заурядный мужчина, невысокий и крепкий, с густой черной бородой, украшенной драгоценными камнями дождевых капель. Он первым увидел Кристину и направил на нее свое оружие. Джоуи закричал. Сильный, оглушительный взрыв потряс комнату, и Кристина была уверена, что это последние миллисекунды ее жизни. Но ранен был незваный гость. На его рубашке расцвел уродливый кроваво-красный цветок. Пит Локберн выстрелил первым. Теперь он выстрелил снова. Из плеча незваного гостя брызнула кровь. Дробовик незнакомца выпал у него из рук, и он отшатнулся назад. Третий выстрел Локберна попал ему в шею, сбив его с ног. Уже мертвый, он был отброшен к маленькому столику в фойе; его голова откинулась назад, ударившись о зеркало над столом, разбив его, а затем он рухнул окровавленной кучей. Когда Джоуи бросился в объятия Кристины, она крикнула Локбэму: "Там еще один мужчина! Кабинет..." Слишком поздно. Стрелок, убивший Фрэнка Рейтера, уже был в гостиной. Локбам развернулся. Быстро, но недостаточно. Грохнул дробовик. Пита Локберна унесло ветром. Хотя он был их собакой меньше суток, Чубакка знал, кому следует быть преданным. Рыча, оскалив зубы, он прыгнул на стрелка, укусил его за левую ногу, глубоко вонзил клыки и крепко держал. Мужчина вскрикнул, поднял дробовик и ударил тяжелым прикладом по золотистой голове ретривера. Собака.взвизгнула и свалилась в кучу. "Нет!" - сказал Джоуи, как будто потеря второго питомца была хуже, чем перспектива его собственной резни. Всхлипывая от боли, явно напуганный, стрелок сказал: "Боже, помоги мне, Боже, помоги мне", - и направил 20-градусный пистолет на Кристину и Джоуи. Она увидела, что он, как и бородатый мужчина, на самом деле не казался сумасшедшим, дегенератом или злым. Свирепый ужас, охвативший его, был самой необычной чертой в нем. В остальном он был вполне обычным человеком. Молодой, чуть за двадцать. Слегка полноватый. Светлокожий, с несколькими веснушками и мокрыми от дождя рыжеватыми волосами, прилипшими к голове. Именно его заурядность делала его таким пугающим; если этот человек мог стать безмозглым убийцей под влиянием Грейс Спайви, то старая женщина могла развратить кого угодно; никому нельзя было доверять; любой мог оказаться убийцей в ее плену. Он нажал на спусковой крючок. Раздался только сухой щелчок. Он забыл, что обе бочки были пусты. Скуля и визжа, как будто это ему грозила опасность, убийца пошарил в кармане куртки и достал пару патронов к дробовику. С силой и проворством, порожденными ужасом, Кристина подхватила Джоуи на руки и побежала, но не к входной двери и на улицу за ней, потому что они наверняка погибли бы там, а к лестнице и хозяйской спальне, где она оставила свою сумочку - сумочку, в которой носила свой собственный пистолет. Джоуи отчаянно цеплялся за нее, и казалось, он вообще ничего не весил; на мгновение ею овладела нечеловеческая сила, и ступеньки подкашивались под ее быстрыми ногами. Затем, почти на самом верху, она споткнулась, чуть не упала, схватилась за перила и закричала от отчаяния. Но хорошо, что она споткнулась, потому что в тот же момент стрелок внизу открыл огонь, разрядив оба ствола. Две волны картечи ударили в перила наверху лестницы, разнеся дубовые перила в щепки, сорвав штукатурку со стены, задув потолочный светильник наверху, в том самом месте, где она была бы, если бы не оступилась. Пока убийца перезаряжал оружие в очередной раз, Кристина бросилась вперед, в холл наверху. На мгновение она заколебалась, прижимая к себе Джоуи, покачиваясь, дезориентированная. Это был ее собственный дом, более знакомый ей, чем любое другое место в мире, но сегодня вечером он был чужим; углы, пропорции и освещение в комнатах казались неправильными, непохожими. Коридор, например, казался бесконечно длинным, с искаженными стенами, как проход в карнавальном лабиринте. Она моргнула и попыталась подавить бешено колотящуюся панику, которая искажала ее восприятие; она поспешила вперед и добралась до двери главной спальни. Позади нее, с лестницы, донесся звук шагов убийцы, который мчался за ней, придерживая укушенную ногу. Она вошла в спальню, захлопнула за собой дверь, заперла ее на задвижку, опустила Джоуи на пол. Ее сумочка лежала на ночном столике. Она схватила его как раз в тот момент, когда убийца подошел к двери и дернул ручку. Ее пальцы были слишком лихорадочными; на мгновение она не смогла расстегнуть молнию. Затем она открыла сумочку, держа в руке пистолет. Джоуи забился в угол, рядом со старшим мальчиком. Он съежился, пытаясь стать еще меньше, чем был. Дверь спальни задрожала и частично растворилась в порыве ветра. картечь. С правой стороны открылась дыра. Одна петля была вырвана из рамы; она взмыла в воздух, отскочила от стены и с грохотом ударилась о крышку комода. Держа пистолет обеими руками, с болью осознавая, что держит его неуверенно, Кристина направилась к двери. Еще один взрыв разрушил замок, и дверь распахнулась внутрь, повиснув только на одной петле. Молодой рыжеволосый убийца стоял в дверях, выглядя еще более напуганным, чем чувствовала Кристина. Он что-то бессмысленно бормотал. Его руки дрожали сильнее, чем у нее. Из одной его ноздри свисали сопли, но он, казалось, не замечал этого. Она направила на него пистолет и нажала на спусковой крючок. Ничего не произошло. Предохранитель был включен. Убийца, казалось, был поражен, обнаружив ее вооруженной. Его дробовик снова был пуст. Он бросил его и вытащил револьвер из-за пояса брюк. Она услышала свой собственный голос: "Нет, нет, нет, нет, нет", - нараспев, полный чистого страха, когда она нащупывала два предохранителя пистолета. Она отстрелила их обоих, нажала на спусковой крючок снова, и снова, и снова. Грохот ее собственного выстрела, эхом отражавшийся от стен вокруг нее, был самым приятным звуком, который она когда-либо слышала. Злоумышленник упал на колени, когда пули вонзились в него, затем растянулся лицом вниз. Револьвер выпал из его безвольной руки. Джоуи плакал. Кристин осторожно приблизилась к телу. Кровь пропитала ковер вокруг него. Одной ногой она толкнула мужчину. Он был мертвым грузом. Она подошла к двери, заглянула в темный холл, который был усеян обломками лестничных перил и осколками стекла от светильника, разбитого дробью. Ковер был залит кровью из прокушенной ноги мертвого стрелка; он оставил след на верхней площадке лестницы. Она прислушалась. Внизу никто не двигался и не разговаривал. Не было слышно шагов. Неужели убийц было всего двое? Она задумалась, сколько у нее осталось патронов. В магазине было десять. Она думала, что выпустила пять. Осталось пять. Рыдания Джоуи стихли." М-мама?" "Ш-ш-ш", - сказала она. Они оба прислушались. Ветер. Гром. Дождь барабанит по крыше, по окнам. Четверо мужчин мертвы. Осознание этого поразило ее, и она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Дом превратился в загон для бойни, в кладбище. Поднятая ветром ветка дерева заскребла по дому. Внутри воцарилась гробовая тишина. Наконец она посмотрела на Джоуи. Он был выбелен добела. Его волосы падали на лицо. Его глаза выглядели затравленными. В момент ужаса он прикусил губу, и струйка крови проложила изогнутый красный шов по его подбородку, вдоль линии подбородка и частично вниз по шее. Как всегда, она была шокирована видом его крови. Однако, учитывая, что с ним чуть не случилось, эта травма могла быть домашней. Кладбищенская тишина утратила свою холодную хватку ночи. Снаружи, вдоль улицы, послышались крики, не гневные, а со страхом и любопытством, поскольку соседи наконец отважились выйти из своих домов. Вдалеке раздался вой сирены. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ГОНЧИЕ У сатаны нет ни одного наемного помощника; в Оппозиции работает миллион человек. — Марк Твен Гончие, гончие наступают ему на пятки. Гончие, гончие! Он чувствует дыхание смерти. — Книга подсчитанных печалей 26 Пока власти занимались своей работой, Кристина и Джоуи ждали на кухне, потому что это была одна из немногих комнат в доме, которая не была забрызгана кровью. Кристина никогда раньше не видела столько полицейских в одном месте. Ее дом был переполнен людьми в форме, детективами в штатском, полицейскими лаборантами, полицейским фотографом, коронером и его помощником. Поначалу она приветствовала представителей закона, потому что их присутствие, наконец, дало ей чувство безопасности. Но через некоторое время она задумалась, не может ли один из них быть последователем Матери Грейс и Церкви Сумерек. Эта идея не казалась надуманной. На самом деле, логичным предположением было то, что воинствующий религиозный культ, преисполненный решимости навязать свои взгляды обществу в целом, придаст особое значение внедрению своих людей в различные правоохранительные органы и обращению в свою веру тех, кто уже работал в этом качестве. Она вспомнила офицера Уилфорда, возрожденного христианина, который не одобрял ее язык и манеру одеваться, и подумала, не была ли Грейс Спайви средней женой его "возрождения". Паранойя. Но, учитывая ситуацию, возможно, некоторая степень паранойи не была признаком психического заболевания; возможно, наоборот, это было благоразумно, необходимо для выживания. Пока дождь продолжал барабанить по окнам, а снаружи в ночи грохотал гром, она настороженно наблюдала за полицейскими, с подозрением относясь к каждому необычному движению. Она поняла, что не сможет прожить остаток своей жизни, не доверяя никому; это потребовало бы постоянной бдительности и такого уровня напряжения, которое полностью истощило бы ее физическую, эмоциональную и ментальную энергию. Это было бы все равно, что жить на волоске от смерти. На данный момент, однако, она не могла расслабиться; она оставалась настороже, ее мышцы были наполовину напряжены, готовые броситься на любого, кто сделает угрожающее движение в сторону Джоуи. И снова ее удивила стойкость мальчика. Когда полиция впервые прибыла, он, казалось, был в шоке. Его глаза были остекленевшими, и он не хотел или не мог говорить. Вид такого количества кровавого насилия и угрозы смерти оставили в нем след, который какое-то время казался тревожно глубоким. Она знала, что этот опыт оставит шрам на всю жизнь; от этого никуда не деться. Но какое-то время она боялась, что душераздирающие события последних двух часов приведут его в оцепенение или спровоцируют какую-нибудь другую опасную форму психологической абстиненции. Но в конце концов он справился с этим, и она подбодрила его, купив игру Pac-Man на батарейках и поиграв в нее с ним. Электронная музыкальная тема Pac-Man и пищащие звуки, издаваемые желтым кругом, пожирающим печенье на игровом поле, создавали причудливый контрапункт мрачности убийства и серьезности расследования, проводимого вокруг них отделом по расследованию убийств. Выздоровлению Джоуи также способствовало чудесное выздоровление Чубакки после удара по голове, нанесенного одним из убийц прикладом дробовика. Собака потеряла сознание, и с ее головы была немного содрана кожа, но легкое кровотечение прекратилось в ответ на давление, которое Кристин оказала антисептическими прокладками. Признаков сотрясения мозга не было. Теперь пес был почти как новенький, и он оставался рядом с ними, лежа на полу у кресла Джоуи, время от времени вставая и глядя на игру Pac-Man, наклоняя голову, пытаясь понять, что это за шумное устройство. Она больше не была так уверена, что сильное сходство этой собаки с Брэнди было чем-то плохим. Чтобы пережить ужас и суматоху, Джоуи нуждался в напоминаниях о более спокойных временах, и ему нужно было ощущение преемственности, которое, подобно мосту, позволило бы ему пересечь этот период хаоса с сохранением рассудка. Чубакка, во многом из-за своего сходства с Бренди, мог выполнять обе эти функции. Чарли Харрисон заходил на кухню каждые десять-пятнадцать минут, проверяя их и двух новых телохранителей, которых он приставил к ним. Один человек, Джордж Суортхаут, сидел на высоком табурете у кухонного телефона, пил кофе, наблюдая за Джоуи, за полицейскими, которые входили и выходили, наблюдая за Кристин, когда она наблюдала за полицией. Другой, Винс Филдс, был снаружи, во внутреннем дворике, охраняя задний подход к дому. Было маловероятно, что кто-то из людей Грейс Спайви предпримет вторую атаку, пока дом кишит полицейскими, но полностью исключать такую возможность было нельзя. В конце концов, миссии камикадзе пользовались определенной популярностью у религиозных фанатиков. Во время каждого своего визита на кухню Чарли шутил с Джоуи, играл в Pac-Man, чесал за ушами Чубакки и делал все возможное, чтобы поднять настроение мальчика и отвлечь его от резни в остальной части дома. Когда полиция захотела допросить Кристину, Чарли остался с Джоуи и отослал ее в другую комнату, чтобы мальчику не пришлось выслушивать такие ужасные разговоры. Они тоже хотели допросить Джоуи, но Чарли справился с их допросом мальчика и свел его к минимуму. Кристина поняла, что ему было не легко быть такой опорой, таким источником хорошего настроения; он потерял двух своих людей, не только сотрудников, но и друзей. Она была благодарна за то, что он, казалось, был полон решимости скрыть свой собственный ужас, напряжение и горе ради Джоуи. В одиннадцать часов, как раз когда Джоуи устал от Pac-Man, вошел Чарли, придвинул стул к кухонному столу, сел и сказал: "Те чемоданы, которые ты упаковал сегодня утром ..." "Все еще в моей машине". "Я прикажу положить их в мою. Иди, собери все, что тебе еще может понадобиться. скажи. неделя. Мы уедем отсюда, как только ты будешь готов ". "Куда мы идем?" "Я бы предпочел не говорить тебе прямо сейчас. Нас могут подслушать". Рассматривал ли он также возможность того, что один из людей Грейс Спли мог работать полицейским? Кристина не была уверена, улучшила ли ее самочувствие его паранойя или ухудшила. Джоуи сказал: "Мы собираемся спрятаться где-нибудь в укрытии?" "Да", - сказал Чарли. " Это именно то, что мы собираемся сделать". Джоуи нахмурился." У ведьмы есть магический радар. Она найдет нас". "Не туда, куда я тебя веду", - сказал Чарли." У нас была больная, которая наложила заклинание на это место, чтобы она не могла его обнаружить". "Да?" Сказал Джоуи, зачарованно наклоняясь вперед." Ты знаешь болящего? " "О, не волнуйся, он хороший парень", - сказал Чарли." Он не занимается черной магией или чем-то подобным". "Ну, конечно", - сказал мальчик." Я бы не подумал, что частный детектив будет работать со злобным болящим". У Кристины была сотня вопросов к Чарли, но она не думала, что это хорошая идея - задавать какой-либо из них в присутствии Джоуи и, возможно, нарушать его хрупкое равновесие. Она поднялась наверх, где коронер наблюдал за выносом тела рыжеволосого убийцы, и собрала еще один чемодан. Внизу, в комнате Джоуи, она упаковала для него второй чемодан, затем, после недолгого колебания, запихнула несколько его любимых игрушек в другой пакет. Ее охватило и потрясло тревожное чувство, что она больше никогда не увидит этот дом. Кровать Джоуи, постеры "Звездных войн" на его стене, его коллекция пластиковых фигурок и космических кораблей казались слегка выцветшими, как будто их на самом деле здесь не было, как будто они были объектами на фотографии. Она дотронулась до столбика кровати, дотронулась до куклы инопланетянина, положила руку на прохладную поверхность классной доски, которая стояла в углу, и она могла чувствовать эти предметы под своими пальцами, но все равно, каким-то образом, они больше не казались реальными. Это было странное, холодное, зловещее чувство, которое оставило внутри нее пустоту. Нет, подумала она. Я вернусь. Конечно, вернусь. Но чувство потери не покидало ее, когда она выходила из комнаты своего сына. Чубакку вывели первым и посадили в зеленый "Шевроле". Затем, в дождевиках, в сопровождении Чарли и его людей, они вышли из дома, и Кристина вздрогнула, когда холодный, колючий дождь ударил ей в лицо. Их ждали репортеры, съемочная группа телевидения и фургон радиостанции, специализирующейся на новостях. Как только появились Кристин и Джоуи, включились мощные прожекторы камер. Репортеры толкали друг друга, чтобы занять лучшую позицию, и все они заговорили одновременно: "Миссис Скавелло..." — минутку, пожалуйста..., " — только один вопрос..." Она прищурилась, когда свет больно ударил ей в глаза. "кто мог захотеть убить тебя и..." — это дело о наркотиках... Она крепко держала Джоуи. Продолжала двигаться. ", - ты... "— не могли бы вы..." Микрофоны ощетинились на нее. "— у тебя есть..." - не могли бы Вы... Перед ней возник калейдоскоп странных лиц, некоторые из которых были в тени, некоторые неестественно бледные и яркие в свете задней панели камеры. "— расскажи нам, каково это - переживать..." Она мельком увидела знакомое лицо мужчины из "Десятичасовых новостей" KTLA. "— расскажи нам..." ',-что..." ,'-как...', 6 Я — почему...', "- террористы или кем бы они ни были?" Холодный дождь стекал за воротник ее пальто. Джоуи очень сильно сжимал ее руку. Репортеры пугали его. Ей хотелось закричать на них, чтобы они убирались, держались подальше, заткнулись. Они придвинулись ближе. Что-то невнятно бормотали ей. Она чувствовала себя так, словно пробиралась сквозь стаю голодных животных. Затем, в давке и гвалте, замаячило незнакомое и недружелюбное лицо: мужчина лет пятидесяти с седыми волосами и кустистыми седыми бровями. У него был пистолет. Нет! Кристина не могла отдышаться. Она чувствовала ужасную тяжесть в груди. Это не могло повториться. Не так скоро. Конечно, они не стали бы покушаться на убийство на глазах у всех этих свидетелей. Это было безумие. Чарли увидел оружие и оттолкнул Кристину и Джоуи с дороги. В тот же миг женщина-репортер тоже увидела угрозу и попыталась выбить пистолет из руки нападавшего, но на свою беду получила пулю в бедро. Безумие. Люди кричали, копы вопили, и все упали на мокрую от дождя землю, все, кроме Кристины и Джоуи, которые побежали к зеленому "Шевроле", сопровождаемые Винсом Филдсом и Джорджем Суортхаутом. Она была в двадцати футах от машины, когда что-то дернуло ее, и боль пронзила правый бок, чуть выше бедра, и она поняла, что в нее стреляли, но она не упала, даже не споткнулась на скользком от дождя тротуаре, просто бросилась вперед, хватая ртом воздух, сердце колотилось так сильно, что каждый удар причинял ей боль, и она держалась за Джоуи, не оглядывалась назад, не знала, преследует ли их стрелок, но услышала оглушительный залп выстрелов, а затем чей-то крик: "Дайте мне пистолет". скорая помощь!" Она задавалась вопросом, стрелял ли Чарли в нападавшего. Или вместо них застрелили Чарли? Эта мысль почти заставила ее остановиться, но они уже были у "Шевроле". Джордж Суортхаут рывком открыл заднюю дверцу машины и втолкнул их внутрь, где возбужденно лаял Чубакка. Винс Филдс подбежал к водительской двери. "На пол!" Крикнул Свартхаут. " Лежать!" И тут появился Чарли, навалившись на них, наполовину сверху, прикрывая их. Двигатель "Шевроле" взревел, и они с пронзительным визгом шин отъехали от тротуара, помчавшись по улице, прочь от дома, в ночь и дождь, в мир, который не мог бы быть более враждебным, даже если бы это была чужая планета в другой галактике. 27 Кайл Барлоу боялся сообщать эту новость матери Грейс, хотя и предполагал, что она уже узнала об этом через видение. Он вошел в заднюю часть церкви и некоторое время стоял там, заполняя дверной проем между притвором и нефом, его широкие плечи почти касались обоих косяков. Он черпал силы в гигантском медном кресте над алтарем, в библейских сценах, изображенных на витражах, в благоговейной тишине, в сладком запахе благовоний. Грейс сидела одна, с левой стороны церкви, на второй скамье спереди. Если она и слышала, как вошел Барлоу, то никак не показала, что знает о его присутствии. Она смотрела прямо перед собой, на крест. Наконец Барлоу прошел по проходу и сел рядом с ней. Она молилась. Он подождал, пока она закончит. Затем он сказал: "Вторая попытка тоже провалилась". "Я знаю", - сказала она. "Что теперь?" "Мы следуем за ними". "Где?" "Повсюду". Сначала она говорила тихо, шепотом, который он едва мог расслышать, но постепенно ее голос возвышался и набирал силу и убежденность, пока не отразился жутким эхом от затененных стен нефа." Мы не даем им ни мира, ни покоя, ни пристанища, ни пощады. Мы должны быть безжалостными, безжалостными, недремлющими, непоколебимыми. Мы будем гончими. Небесные псы. Мы будем наступать им на пятки, вцепимся в глотки и повергнем их на землю, рано или поздно, здесь или там, когда этого пожелает Бог. Мы победим. Я уверен в этом." Говоря это, она пристально смотрела на крест, но теперь перевела свои бесцветно-серые глаза на него, и, как всегда, он почувствовал, что ее взгляд проникает в самую суть его, в самую душу. Он сказал: "Что ты хочешь, чтобы я сделал?" "А пока иди домой. Спи. Готовься к утру ". "Разве мы не отправимся за ними снова сегодня вечером?" "Сначала мы должны найти их". "Как?" "Бог убьет. А теперь иди. Спи". Он встал и шагнул в проход." Ты тоже будешь спать? Тебе нужен отдых", - обеспокоенно сказал он. Ее голос снова превратился в пронзительный шепот, и в нем слышалась усталость. "Я не могу спать, дорогой мальчик. По часу за ночь. Затем я просыпаюсь, и мой разум наполняется видениями, посланиями от ангелов, контактами из мира духов, тревогами, страхами и надеждами, проблесками земли обетованной, сценами славы, ужасающим грузом ответственности, которую Бог возложил на меня ". Она вытерла рот тыльной стороной ладони рука ". Как бы я хотел выспаться, как я тоскую по сну, по избавлению от всех этих требований и тревог! Но Он преобразил меня так, что я могу функционировать без сна во время этого кризиса. Я снова не буду спать спокойно, пока этого не пожелает Господь. По причинам, которых я не понимаю, Он хочет, чтобы я бодрствовал, настаивает на этом, дает мне силы обходиться без сна, держит меня бдительным, почти слишком бдительным ". Ее голос дрожал, и Барлоу предположил, что дрожь вызвали благоговейный трепет и страх одновременно. "Говорю тебе, дорогой Кайл, быть инструментом Божьей воли одновременно и славно, и ужасно, чудесно и ужасающе, волнующе и утомительно". Она открыла сумочку, достала носовой платок и высморкалась. Внезапно она заметила, что носовой платок в коричневых и желтых пятнах, отвратительно завязан узлом и покрыт коркой засохших соплей. "Посмотри на это", - сказала она, указывая на носовой платок." Это ужасно. Раньше я была такой опрятной. Такой чистоплотной. Мой муж, благослови господь его душу, всегда говорил, что в моем доме чище, чем в операционной больницы. И я всегда очень заботилась о ухоженности; я хорошо одевалась. И я никогда бы не носила с собой такой отвратительный носовой платок, никогда, только не до того, как мне сделали Подарок и вытеснили столько обычных мыслей ". В ее серых глазах заблестели слезы ". Иногда. Мне страшно. благодарен Богу за этот Дар, да. благодарен за то, что я обрел но я боюсь того, что потерял. " Он хотел понять, каково ей, должно быть, быть инструментом Божьей воли, но он не мог постичь ее душевное состояние или могущественные силы, действующие внутри нее. Он не знал, что ей сказать, и был подавлен тем, что не мог утешить ее. Она сказала: "Иди домой, спи. Возможно, завтра мы убьем мальчика. 28 В машине, мчащейся по промокшим от дождя улицам, Чарли настоял на том, чтобы осмотреть рану Кристины, хотя она и сказала, что это несерьезно. Он с облегчением обнаружил, что она была права; ее всего лишь задело; пуля оставила неглубокую борозду длиной в два дюйма чуть выше бедра. Это была скорее ссадина, чем рана, в основном прижженная ударом пули; пули в ней не было, и было лишь незначительное кровотечение. Тем не менее, они остановились на круглосуточном рынке, где купили спирт, йод и бинты, и Чарли перевязал рану, пока Винс, сидевший за рулем, снова выводил их на дорогу. Они переходили с улицы на улицу, возвращались назад, кружили в пронизанной дождем темноте, как летающее насекомое, которое неохотно куда-либо светит из страха быть прихлопнутым, раздавленным. Они приняли все возможные меры предосторожности, чтобы за ними не следили, и прибыли на конспиративную квартиру в Лагуна-Бич почти к часу ночи. Это было на середине длинной улицы, откуда (при дневном свете) открывался вид на океан; маленькое заведение, почти в виде булочки, с двумя спальнями и одной ванной; причудливое, примерно сорокалетней давности, но прекрасно ухоженное, с решетчатым крыльцом, имбирными ставнями; увитое бугенвиллиями, которые росли по одной стене и почти по всей крыше. Дом принадлежал тете Генри Рэнкина, которая отдыхала в Мексике, и Грейс Спайви или кто-либо из Церкви Сумерек никак не могли знать об этом. Чарли пожалел, что они не пришли сюда раньше, что он никогда не позволял Кристине и Джоуи возвращаться в их собственный дом. Конечно, он никак не мог знать, что Грейс Спайви так скоро предпримет такие решительные и жестокие действия. Убить собаку - это одно, но отправить вооруженных дробовиками убийц в тихий жилой район. что ж, он и представить себе не мог, что она настолько сумасшедшая. Теперь он потерял двух своих людей, двух своих друзей. Эмоциональная кислота, частично горе, частично самобичевание, разъедала его. Он знал Пита Локберна девять лет, Фрэнка Рейтера - шесть, и они оба ему очень нравились . Хотя он знал, что не виноват в случившемся, он не мог не винить себя, он чувствовал себя настолько уныло, насколько только может чувствовать себя человек, не помышляющий о самоубийстве. Он пытался скрыть глубину своего горя и ярости, потому что не хотел еще больше расстраивать Кристину. Она была в отчаянии из-за убийств и, казалось, была полна решимости частично возложить на себя ответственность. Он попытался урезонить ее: Фрэнк и Пит знали, чем рискуют, когда брались за эту работу; если бы она не наняла Клемет Харрисон, тела, которые сейчас везут в морг, принадлежали бы ей и Джоуи, так что она поступила правильно, обратившись за помощью. Какие бы аргументы он ни приводил, она не могла избавиться от своего мрачного чувства ответственности. Джоуи заснул в машине, поэтому Чарли понес его сквозь косой дождь, сквозь моросящую ночную тишину Лагуна Хиллс, в дом. Он положил его на кровать в хозяйской спальне, и мальчик даже не пошевелился, только что-то тихо пробормотал и вздохнул. Вместе Чарли и Кристин раздели его и уложили под одеяло. "Думаю, не повредит, если он пропустит чистку зубов хотя бы один вечер". обеспокоенно сказала она. Чарли не смог подавить улыбку, и она увидела, как он улыбается, и, казалось, поняла, насколько иронично беспокоиться о кариесе всего через несколько часов после того, как мальчик сбежал от трех убийц. Она покраснела и сказала: "Я думаю, если Бог уберег его от пуль, Он убережет его и от кариеса, да?" "Это хорошая ставка". Чубакка свернулся калачиком на краю кровати и от души зевнул. У него тоже был тяжелый день. Винс Филдс подошел к двери и спросил: "Где вы хотите меня видеть, босс?" Чарли заколебался, вспомнив Пита и Фрэнка. Он поставил их на линию огня. Он не хотел ставить Винса тоже на линию огня. Но, конечно, с его стороны было нелепо так думать. Он не мог сказать Винсу спрятаться в глубине шкафа, где это было безопасно. Работа Винса заключалась в том, чтобы быть на линии огня в случае необходимости; Винс знал это, и Чарли знал это, и они оба знали, что работа Чарли - отдавать приказы, невзирая на последствия. Так чего же он ждал? Либо у вас хватило смелости пойти на риск в этой работе, либо вы этого не сделали. Он прочистил горло и сказал: "Эм. Я хочу, чтобы ты был прямо здесь, Винс. Сидя на стуле. Рядом с кроватью ". Винс сел. Чарли отвел Кристину в маленькую аккуратную кухню, где Джордж Суортхаут сварил большой кофейник кофе и налил по чашкам себе и Винсу. Чарли отправил Джорджа к окнам гостиной, чтобы тот следил за улицей, и налил немного кофе себе и Кристин. "Мириам - тетя Генри - любит бренди. Не хотите капельку в этот кофе?" "Возможно, это хорошая идея", - сказала Кристина. Он нашел бренди в шкафчике рядом с холодильником и разлил в обе чашки кофе. Они сидели друг напротив друга за маленьким столиком у окна, которое выходило на залитый дождем сад, где в данный момент цвели только тени. Он спросил: "Как твое бедро?" "Просто укол. "Уверены?" "Позитивно. Слушай, что теперь происходит? Полиция произведет аресты?" "Они не могут. Все нападавшие мертвы". "Но женщина, которая их послала, не мертва. Она соучастница покушения на убийство. Заговорщица. Она так же виновна, как и они ". "У нас нет доказательств, что их послала Грейс Спайви". "Если все трое являются членами ее церкви..." "Это была бы важная зацепка. Проблема в том, как нам доказать, что они были членами церкви?" "Полиция могла бы допросить их друзей, их семьи". "Что они бы определенно сделали. если бы могли найти своих друзей и семьи". "Что ты имеешь в виду?" "Ни у кого из этих троих вооруженных людей не было при себе документов. Ни бумажников, ни кредитных карточек, ни водительских прав, ничего". "Отпечатки пальцев. Разве их нельзя было идентифицировать по отпечаткам пальцев? " "Конечно, полиция будет следить за этим. Но если только эти люди не служили в армии, не имели судимостей или когда-то не работали в службе безопасности, где требовалось сдавать отпечатки пальцев, их отпечатков нигде не будет в досье. " "Значит, мы, возможно, никогда не узнаем, кем они были?" "Может быть, и нет. И пока мы не сможем их идентифицировать, нет никакого способа проследить их до Грейс Спайви ". Она нахмурилась, отпивая кофе с бренди, обдумывая ситуацию, пытаясь понять, что они могли упустить, пытаясь придумать способ связать убийц с Церковью Сумерек. Чарли мог бы сказать ей, что она зря тратит время, что Грейс Спайви была слишком осторожна, но она должна была прийти к такому выводу самостоятельно. Наконец она сказала: "Человек, который напал на нас перед домом. это он был за рулем фургона?" "Нет. Это не тот человек, за которым я наблюдал в бинокль". "Но если он был в том фургоне, даже в качестве пассажира, возможно, он все еще припаркован дальше по улице от моего дома". "Нет. Полиция искала его. Нигде по соседству нет белого фургона. Вообще ничего, что указывало бы на Истинное Слово или на Церковь Сумерек ". "А как насчет их оружия?" "Их тоже проверяют. Но я полагаю, что они были приобретены нелегально. Не будет никакого способа выяснить, кто их купил ". Ее лицо исказилось от разочарования, она сказала: "Но мы знаем, что Грейс Спайви угрожала Джоуи, и мы знаем, что один из ее людей следовал за нами в фургоне. После того, что произошло сегодня вечером, разве это не достаточная причина для копов, по крайней мере, пойти поговорить с ней? " "Да. И они это сделают". "Когда?" "Сейчас. Если они еще этого не сделали. Но она будет все отрицать". "Они будут следить за ней?" "Нет. В любом случае, в этом нет смысла. Они могли бы следить за ней, но они не могут следить за всеми, кто является членом ее церкви. Для этого потребовалось бы гораздо больше людей, чем у них есть. Кроме того, это было бы неконституционно ". "Тогда мы вернулись к тому, с чего начали", - сказала она несчастным голосом. "Нет. В конце концов, может быть, не сразу, но со временем один из этих безымянных мертвецов, или одно из их ружей, или фотографии, которые я сделал с человеком в фургоне, дадут нам конкретную связь с Грейс Спайви. Эти люди не идеальны. Где-то они упустили какую-то деталь, допустили ошибку, и мы воспользуемся этим. Они совершат и другие ошибки, и рано или поздно у нас будет достаточно доказательств, чтобы прижать их к ногтю." "Тем временем?" "Вам с Джоуи придется залечь на дно". "Здесь?" "На данный момент". "Они найдут нас". "Нет". "Они будут", - мрачно сказала она. "Даже полиция не знает, где ты". "Но твой народ знает". "Мы на вашей стороне". Она кивнула, но он видел, что ей все еще нужно что-то сказать, что-то, чего она действительно не хотела говорить, но и что-то, что она не могла сдержать. "Что это? О чем ты думаешь?" он подтолкнул. "Возможно ли, что один из ваших людей принадлежит к Церкви Сумерек?" Этот вопрос поразил его. Он лично отбирал своих людей, знал их, они ему нравились, он доверял им. "Невозможно". "В конце концов, ваше агентство сотрудничало со Спайви. Вы спасли этих двух маленьких детей из ее культа, забрали их у матери. Я бы подумал, что, возможно, Грейс Спайви опасалась бы вас, достаточно опасалась, чтобы внедрить кого-то в вашу организацию. Она могла бы обратить одного из ваших людей. " "Нет. Невозможно. В первый раз, когда она пыталась связаться с одним из них, он немедленно сообщал мне об этом ". "Может быть, это один из ваших новых сотрудников, кто-то, кто был учеником Спайви до того, как пришел к вам работать. Вы нанимали кого-нибудь нового с тех пор, как похитили тех детей?" "Несколько человек. Но наши сотрудники должны пройти тщательное расследование, прежде чем мы их наймем..." "Членство в церкви можно было бы скрывать, держать в секрете". ' "Это было бы трудно". "Я заметил, что ты перестал говорить "невозможно". Она заставляла его чувствовать себя неловко. Ему нравилось верить, что он всегда обо всем думал, был готов к любым непредвиденным обстоятельствам. Но он не подумал об этом, в первую очередь потому, что слишком хорошо знал свой народ, чтобы допустить мысль, что кто-то из них настолько слабоумен, чтобы присоединиться к сумасшедшему культу. С другой стороны, люди были странными, особенно в наши дни, и единственное, что в них могло вас удивить, - это то, что они никогда вас не удивляли. Он отхлебнул кофе и сказал: "Я попрошу Генри Рэнкина провести совершенно новые проверки всех, кто присоединился к нам после дела Спайви. Если что-то было упущено в первый раз, Генри найдет это. Он лучший из всех, кто здесь есть." "А ты уверен, что можешь доверять Хенти?" "Господи, Кристина, он мне как брат!" "Вспомни Каина и Авеля". "Послушай, Кристина, немного подозрительности, немного паранойи - это хорошо. Я поощряю это. Это делает вас более осторожными. Но вы можете зайти слишком далеко. Ты должен кому-то доверять. Ты не справишься с этим в одиночку. " Она кивнула, опустив взгляд на свой недопитый кофе с бренди. Ты прав. И я думаю, что с моей стороны не очень милосердно беспокоиться о том, насколько надежны твои люди, когда двое из них уже умерли за меня. " "Они умерли не за тебя", - сказал он. "Да, они это сделали". "Они всего лишь..." "Умерли за меня". Он вздохнул и больше ничего не сказал. Она была слишком чувствительной женщиной, чтобы не чувствовать некоторой вины перед Питом Локбамом и Фрэнком Рейтером. Ей просто придется разобраться во всем самой - так же, как и ему. "Хорошо", - сказала она. - "Итак, пока мы с Джоуи будем залегать на дно, что будешь делать ты?" "Прежде чем мы покинули ваш дом, я позвонил приходскому священнику в церкви". "Ее церковь?" "Да. Ее не было дома. Но я попросил ее секретаря назначить встречу на завтра. Я взял с нее обещание позвонить Генри Рэнкину сегодня вечером, независимо от того, насколько поздно, и сообщить ему, когда я должен быть там. " "Иду в логово льва". "Это не так драматично и опасно". "Чего ты ожидаешь добиться, поговорив с ней?" "Я не знаю. Но это кажется следующим логичным шагом". Она поерзала на стуле, взяла свой кофе, поставила его, не сделав ни глотка, и нервно прикусила нижнюю губу. "Я боюсь, что. "Что?" "Я боюсь, что если ты пойдешь к ней, она каким-то образом заставит тебя сказать ей, где мы". "Со мной не так-то просто", - сказал он. "Но она могла использовать наркотики, или пытки, или ..." "Поверь мне, Кристина, я могу постоять за себя, и я могу справиться с этой старой женщиной и ее сворой психов". Она долго смотрела на него. Ее глаза были завораживающе прекрасны. Наконец она сказала: "Ты сможешь. Я знаю это. Ты сможешь справиться с ними. Я очень верю в тебя, Чарли Харрисон. Это. инстинкт. Я хорошо отношусь к тебе. Я знаю, что ты способный. Я не сомневаюсь в тебе. На самом деле я не знаю. Но я все еще боюсь ". В 13.30 кто-то из Клемет-Харрисон подогнал серый "Мерседес" Чарли к дому в Лагуна-Бич, чтобы он мог сам доехать домой, когда будет готов. В 2.05, с затуманенными глазами и усталым лицом, он посмотрел на часы, сказал: "Ну, я, пожалуй, пойду", - и направился к раковине, чтобы сполоснуть свою кофейную чашку. Когда он поставил чашку сушиться на подставку и повернулся, она стояла у кухонного окна, рядом с дверью, и смотрела на темную лужайку. Она обхватила себя руками. Он пошел к ней." Кристина?" Она повернулась к нему лицом. "Ты в порядке?" спросил он. Она храбро кивнула." Просто озноб". Ее зубы стучали, когда она говорила. Повинуясь импульсу, он обнял ее. Без малейшего намека на сдержанность, она прижалась к нему, позволила обнять себя, положив голову ему на плечо. Затем ее руки тоже обвились вокруг него, и они сплелись, и ничего никогда не было лучше, чем обнимать ее. Ее волосы касались его щеки, ее руки лежали у него на спине, ее тело прижималось к нему, ее тепло пронизывало его, ее аромат наполнял его. В этих объятиях было возбуждающее качество нового и долгожданного опыта, и в то же время это было комфортное, знакомое совместное времяпрепровождение. Было трудно поверить, что он знал ее меньше одного дня. Казалось, он хотел ее гораздо дольше - и, конечно же, так оно и было, хотя до тех пор, пока он не увидел ее, он не знал, что именно ее хотел столько лет. Он мог бы поцеловать ее тогда. У него хватило желания и наглости взять ее за подбородок, приподнять ее лицо и прижаться губами к ней, и он знал, что она не будет сопротивляться, возможно, даже будет рада этому. Но он всего лишь обнял ее, потому что почувствовал, что сейчас не совсем подходящее время для обязательств, которые подразумевает страстный поцелуй. Теперь это был бы поцелуй, которого она искала отчасти из страха, отчасти из отчаянной потребности в том, чтобы ее успокоили. Когда он наконец поцеловал ее, он хотел, чтобы это было совсем по другим причинам: желание, привязанность, любовь. Он хотел, чтобы начало было идеальным для них. Когда она наконец отпустила его, то казалась смущенной. Она застенчиво улыбнулась и сказала: "Извини. Не хотела на тебя наезжать. Я должен быть сильным. Я знаю это. В этой ситуации нет места слабости ". "Ерунда", - мягко сказал он. - " Мне тоже нужны были объятия". "Ты это сделал?" "Время от времени каждому не помешал бы плюшевый мишка". Она улыбнулась ему. Ему не хотелось расставаться с ней. Всю дорогу до машины, когда ветер рвал его пальто, а дождь барабанил по непокрытой голове, ему хотелось развернуться, вернуться туда и сказать ей, что между ними происходит что-то особенное, что не должно происходить так быстро, что-то такое, что вы видели в кино, но никогда в реальной жизни. Он хотел рассказать ей сейчас, даже если сейчас было неподходящее время, потому что, несмотря на все свои успокаивающие речи, он не был уверен, что сможет справиться со Спайви и ее безумствами; существовала вероятность, какой бы ничтожной она ни была, что у него никогда не будет другого шанса, никогда больше не увидеть Кристин Скавелло. Он жил на холмах Северного Тэстина и был почти на полпути домой, прогуливаясь по пустынному участку бульвара Ирвин, думая о Фрэнке Рейтере и Пите Локберне, когда событий последних нескольких часов стало слишком много, и ему внезапно стало не хватать дыхания. Ему пришлось съехать на обочину и остановиться. По одну сторону дороги были апельсиновые рощи, по другую - земляничные поляны, а вокруг царила темнота. В этот час здесь не было никакого движения. Откинувшись на спинку сиденья, он уставился на забрызганное дождем лобовое стекло, где вода оставляла призрачные пятнистые узоры на обратной стороне от лучей его собственных фар, недолговечные узоры, стираемые метрономно стучащими дворниками. Было тревожно и удручающе осознавать, что человеческие жизни могли быть стерты так же внезапно и легко, как эти дождевые узоры на стекле. Он плакал. За все годы своей деятельности "Клемет-Харрисон" потерял при исполнении служебных обязанностей еще только одного человека. Он погиб в автомобильной катастрофе во время работы, хотя это не было связано с его заданием и с таким же успехом могло произойти в его свободное время. За эти годы в нескольких мужчин стреляли, в основном бывшие мужья, которые были полны решимости домогаться своих жен, несмотря на постановления суда, запрещающие им это делать; а в пару парней даже попали. Но до сих пор никто не был убит, ради Бога. Частный детективный бизнес был гораздо менее жестоким, гораздо менее опасным, чем его изображали по телевидению и в кино. Иногда вас немного избивали или приходилось избивать кого-то другого, и всегда существовал потенциал для насилия, но этот потенциал редко реализовывался. Чарли не боялся за себя, но он боялся за своих людей, людей, которые работали на него и полагались на него. Когда он взялся за это дело, возможно, он втянул их во что-то, чего не должен был втягивать. Возможно, подписавшись защищать Кристин и Джоуи, он также подписал смертный приговор себе и своим сообщникам. Кто знал, чего ожидать, когда имеешь дело с религиозными фанатиками? Кто знал, как далеко они зайдут? С другой стороны, все, кто работал с ним, знали о рисках, хотя обычно ожидали большего, чем эти. И что бы это было за детективное агентство, какими телохранителями они были бы, если бы отказались от первого по-настоящему неприятного дела, за которое взялись? И как он мог отказаться от своего слова, данного Кристин Скавелло? Он не смог бы встретиться с самим собой утром, если бы оставил ее беззащитной. Кроме того, он был более чем когда-либо уверен, что с иррациональной, но не совсем непроизвольной поспешностью влюбляется в нее. Несмотря на дождь, барабанивший по крыше, и стук дворников на ветровом стекле, ночью в гнетуще влажном автомобиле было невыносимо тихо; не хватало осмысленных звуков, только случайные шумы бури, которые самой своей случайностью напоминали ему о бездне хаоса, над которой разворачивалась его жизнь и все другие жизни. Это была мысль, на которой он предпочел не зацикливаться в данный момент. Он выехал обратно на дорогу, прибавил скорость и, подняв два столба брызг из глубокой лужи, направился к холмам, домой. 29 Кристина не ожидала, что сможет уснуть. Она вытянулась на кровати, где Джоуи лежал как каменный, но решила, что просто подождет с закрытыми глазами, отдыхая, пока он не проснется. Должно быть, она отключилась мгновенно. Однажды ночью она пришла в себя и поняла, что дождь прекратился. Тишина была глубокой. Джордж Суортхаут сидел в кресле в углу и читал журнал в мягком свете настольной лампы с перламутровым абажуром. Она хотела поговорить с ним, хотела узнать, все ли в порядке, но у нее не было сил сесть или даже заговорить. Она закрыла глаза и снова погрузилась во тьму. Она полностью проснулась около семи часов, чувствуя головокружение всего после четырех с половиной часов сна. Джоуи тихо похрапывал. Она оставила Джорджа присматривать за сыном, пошла в ванную и долго принимала горячий душ, морщась, когда вода попадала под повязку на бедре и вызывала жгучую боль в все еще заживающей ране. Она наконец вышла из душа, вытерлась насухо полотенцем, наложила новую повязку и уже натягивала одежду, когда почувствовала, что Джоуи в беде, прямо сейчас, ужасной беде; она чувствовала это нутром. Ей показалось, что она услышала его крик сквозь грохот вытяжного вентилятора в ванной. О Господи, нет. Его убивали там, в спальне, кромсал на куски какой-то библейский маньяк. Ее желудок сжался, а кожа покрылась гусиной кожей, и, несмотря на стонущий вентилятор в ванной, ей показалось, что она услышала что-то еще, глухой удар, удар дубинкой. Они, должно быть, тоже избивают его, наносят удары ножом, и у нее закупорились легкие, и она знала это, знала, что Джоуи мертв, Боже мой, и в дикой панике она застегнула молнию на джинсах, даже не успев застегнуть блузку, она, спотыкаясь, вышла из ванной, босиком, с мокрыми волосами, свисающими блестящими прядями. Она все вообразила. Мальчик был в безопасности. Он не спал, сидел в постели и с широко раскрытыми глазами слушал, как Джордж Суортхаут рассказывает ему историю о волшебном попугае и короле Сиама. Позже, обеспокоенная тем, что ее мать услышит об их проблемах в новостях или прочтет о них в газетах, она позвонила, но потом пожалела об этом. Эвелин выслушала все подробности, была должным образом шокирована, но вместо того, чтобы выразить сочувствие, она начала допрос, который удивил и разозлил Кристину. "Что вы сделали с этими людьми?" Эвелин хотела знать. "Какие люди?" "Люди в этой церкви". "Я ничего им не делал, мама. Они пытаются сделать это с нами. Ты разве не слышал, что я сказал?" "Они бы не стали придираться к тебе без причины", - сказала Эвелин. "Они сумасшедшие, мама". "Не могут же они все быть сумасшедшими, целая церковь, полная людей". "Ну, так и есть. Они плохие люди, мама, по-настоящему плохие люди". "Не могут же они все быть плохими. Это не нравится религиозным людям. Не могут же они все охотиться за тобой просто ради удовольствия." "Я сказал тебе, почему они охотятся за нами. У них есть эта сумасшедшая идея, что Джоуи..." "Это то, что ты мне сказал", - сказала Эвелин, - "но этого не может быть. Не совсем. Должно быть что-то еще. Должно быть что-то, что ты сделал, что разозлило их. Но даже если они злы, я уверен, что они не пытаются никого убить. " "Мама, я же говорил тебе, они пришли с оружием, и были убиты люди..." "Значит, люди, у которых было оружие, не были прихожанами церкви", - сказала Эвелин "Ты все неправильно понял. Это кто-то другой". "Мама, я все правильно понял. Я..." "Прихожане Церкви не пользуются оружием, Кристина". "Эти церковные люди так и делают". "Это кто-то другой", - настаивала Эвелин. "Но..." "У тебя зуб на религию", - сказала Эвелин." Всегда был. Зуб на Церковь". "Мама, я не держу на тебя зла..." "Вот почему вы так быстро обвиняете во всем религиозных людей, когда это явно работа кого-то другого, может быть, политических террористов, как это постоянно показывают в новостях, или, может быть, вы вовлечены в то, чем не должны заниматься, и теперь это выходит из-под контроля, что меня бы не удивило. Ты чем-то увлекаешься, Кристин, например наркотиками, из-за которых они всегда убивают себя, как ты видишь по телевизору, дилеры постоянно стреляют друг в друга - это что-то подобное, Кристин?" Ей показалось, что она слышит монотонное тиканье напольных часов на заднем плане. Внезапно ей стало трудно дышать. Разговор продолжался в том же духе, пока Кристина не смогла больше терпеть. Она сказала, что ей нужно идти, и повесила трубку, прежде чем ее мать успела возразить. Эвелин даже не сказала: "Я люблю тебя", или "будь осторожен", или "Я беспокоюсь о тебе", или "Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь". С таким же успехом ее мать могла быть мертва; их отношения определенно были такими. В половине восьмого Кристина приготовила завтрак для Джорджа, Винса, Джоуи и себя. Она намазывала маслом тосты, когда снова начался дождь. Утро было таким пасмурным, тучи такими низкими, свет таким тусклым и серым, что это могло быть скорее концом, чем началом дня, и дождь лил с этого мрачного неба с такой силой, что затоплял сточные канавы. Снаружи все еще клубился туман, и без солнца он, вероятно, продержался бы весь день, едва рассеялся и стал бы ослепительно густым сегодня вечером. Это было.время года, когда безжалостные вереницы штормов могут обрушиться на Калифорнию, надвигаясь с Тихого океана, обрушиваясь на прибрежные районы, пока ручьи не выйдут из берегов, водохранилища не выйдут из берегов, а склоны холмов не начнут сползать, со смертельной быстротой унося дома на дно каньонов. Судя по всему, прямо сейчас они, вероятно, находились в процессе того, чтобы попасть под один из этих штормовых поездов. Перспектива длительного периода плохой погоды сделала угрозу, исходящую от Церкви Сумерек, еще более пугающей. Когда вот так обрушивались зимние дожди, улицы были затоплены, автострады невероятно забиты, мобильность была ограничена, и Калифорния, казалось, съеживалась, горы сжимались к побережью, сжимая землю между ними. Когда сезон дождей был в самом разгаре, Калифорния приобрела клаустрофобный оттенок, о котором вы никогда не прочитаете в туристических брошюрах или не увидите на открытках. В такую погоду Кристина всегда чувствовала себя немного загнанной в ловушку, даже когда за ней не гнались хорошо вооруженные психи. Когда она отнесла тарелку с беконом и яйцами Винсу Филдсу, который стоял у входной двери, она сказала: "Вы, ребята, должно быть, устали. Как долго вы сможете продолжать в том же духе?" Он поблагодарил ее за еду, взглянул на часы и сказал: "Нам осталось идти всего около часа. К тому времени прибудет сменная команда". Конечно. Сменная команда. Новая смена. Это должно было быть очевидно для нее, но этого не было. Она привыкла к Винсу и Джорджу, научилась доверять им. Если бы кто-то из них был членом Церкви Сумерек, она и Джоуи были бы уже мертвы. Она хотела, чтобы они остались, но они не могли вечно бодрствовать и быть начеку. Глупо с ее стороны было этого не понимать. Теперь ей приходилось беспокоиться о новых мужчинах. Один из них, возможно, продал свою душу Грейс Спайви. Она вернулась на кухню. Джоуи и Джордж Суортхаут завтракали за полукруглым сосновым столом, на котором могли разместиться только три стула. Она села перед своей тарелкой, но внезапно ей больше не захотелось есть. Она поковырялась в еде и сказала: "Джордж, следующая смена телохранителей..." "Скоро будем здесь", - сказал он с набитым яичницей и тостом ртом. "Ты знаешь, кто такой Чарли. кого посылает мистер Харрисон? " "Ты имеешь в виду их имена?" "Да, их имена". "Нет. Это мог быть любой из нескольких парней. Почему?" Она не знала, почему ей стало бы легче, если бы она знала их имена. Она не была знакома с персоналом Чарли. Их имена ничего бы ей не сказали. Она не смогла бы определить, что это люди Грейс Спайви, просто по их именам. Она была неразумна. "Если вы знаете кого-нибудь из наших людей и предпочли бы, чтобы они работали здесь посменно, вам следует сказать мистеру Харрисону", - сказал Джордж. "Нет. Я никого не знаю. Я просто. ну. неважно. Это было не важно." Джоуи, казалось, почувствовал природу ее страха. Он перестал дразнить Чубакку кусочком бекона, положил маленькую ручку на руку Кристины, как бы успокаивая ее, как это делал Чарли, и сказал: "Не волнуйся, мама. Они будут хорошими парнями. Кого бы Чарли ни отправил, они будут действительно хороши ". "Самые лучшие", - согласился Джордж. Джорджу Джоуи сказал: "Эй, расскажи маме историю о говорящем жирафе и принцессе, у которой не было лошади". "Я сомневаюсь, что это в точности история твоей матери", - сказал Джордж, улыбаясь. "Тогда расскажи мне еще раз", - попросил Джоуи." Пожалуйста?" Пока Джордж рассказывал сказку, которая, казалось, была его собственным творением, внимание Кристины переключилось на дождливый день за окном. Где-то там приближались двое людей Чарли, и она все больше убеждалась, что по крайней мере один из них будет учеником Спайви. Паранойя. Она знала, что половина ее проблемы была психологической. Она напрасно волновалась. Чарли предупредил ее, чтобы она не сходила с ума. От нее не будет много пользы ни для Джоуи, ни для нее самой, если она начнет видеть бугименов в каждой тени. Это была просто проклятая паршивая погода, надвигающаяся на них, дождь и утренний туман, окутывающие их пеленой. Она чувствовала себя в ловушке, задыхалась, и ее воображение работало сверхурочно. Она знала обо всем этом. Это не имело значения. Она не могла отговорить себя от своего страха. Она знала, что произойдет что-то плохое, когда появятся эти двое мужчин. 30 В восемь часов утра во вторник Чарли встретился с Генри Рэнкином перед церковью Сумерек: строением в испанском стиле с витражными окнами, красной черепичной крышей, двумя колокольнями и широкими ступенями, ведущими к шести массивным резным дубовым дверям. Дождь косо барабанил в двери, стекал по ступенькам, образуя маслянистые лужи на потрескавшемся и покосившемся тротуаре. Двери нуждались в ремонте, а здание - в новой штукатурке; оно было обшарпанным и запущенным, но это соответствовало району, который десятилетиями приходил в упадок. Когда-то церковь была домом пресвитерианской конгрегации, которая бежала в десяти кварталах к северу, на новое место, где было не так много заброшенных магазинов, книжных лавок для взрослых, разоряющихся предприятий и разрушающихся домов. "Ты выглядишь измотанным", - сказал Генри. Он стоял у подножия церковных ступеней, держа в руках большой черный зонт, и хмурился, когда Чарли приближался под своим собственным зонтом. "Я лег спать только в половине четвертого", - сказал Чарли. "Я пытался перенести эту встречу на потом", - сказал Генри. "Это был единственный раз, когда она увидела нас". "Все в порядке. Если бы у меня было больше времени, я бы просто лежал там, уставившись в потолок. Полиция разговаривала с ней прошлой ночью?" Генри кивнул." Я разговаривал с лейтенантом Кареллой сегодня рано утром. Они допросили Спайви, и она все отрицала". "Они верят ей?" "Они подозрительны, хотя бы потому, что у них были свои проблемы со многими из этих культов". Каждый раз, когда по улице проезжала машина, ее шины шипели по мокрому асфальту с чем-то похожим на змеиную ярость. "Смогли ли они назвать имя кого-нибудь из тех троих мертвецов?" "Пока нет. Что касается оружия, серийные номера взяты из партии, которая была отправлена оптовиком из Нью-Йорка в сеть розничных магазинов спортивных товаров на юго-западе два года назад давно. Груз так и не прибыл. Угнан. Значит, это оружие было куплено на черном рынке. Невозможно отследить, кто его продал или приобрел. " "Они хорошо заметают свои следы", - сказал Чарли. Пришло время поговорить с Грейс Спайви. Он не ждал этого с нетерпением. У него не хватало терпения выслушивать психотическую болтовню, которой часто болтали эти культовые типы. Кроме того, после прошлой ночи все стало возможным; они могли даже рискнуть совершить убийство на пороге собственного дома. Он посмотрел на свою машину у обочины, где за рулем ждал один из его людей, Картер Рилбек. Картер подождет их и пошлет за помощью, если они не выйдут через полчаса. Кроме того, и Чарли, и Генри носили револьверы в наплечных кобурах. Дом священника находился слева от церкви, в стороне от улицы, за неухоженной лужайкой, между двумя коралловыми деревьями, нуждающимися в стрижке, в окружении кустарника, который не прореживали и не формировали месяцами. Как и церковь, дом священника находился в ремонте. Чарли предположил, что если вы действительно верите в неизбежность конца света - как утверждали эти сумеречники, - то вы не тратите время на такие тонкости, как садоводство и покраска домов. На крыльце дома священника скрипел пол, а дверной звонок издавал тонкий, резкий, неровный звук, скорее животный, чем механический. Занавеска, закрывавшая окно в центре двери, была резко отдернута в сторону. Полная женщина с румяным лицом и выпуклыми зелеными глазами долго смотрела на них, затем опустила занавеску на место, отперла дверь и провела их в унылый вестибюль. Когда дверь закрылась и хриплый голос шторма немного стих, Чарли сказал: "Меня зовут..." "Я знаю, кто вы", - коротко ответила женщина. Она повела их обратно по коридору в комнату справа, дверь в которую была приоткрыта. Она открыла дверь до упора и показала, что они могут войти. Она не пошла с ними, не объявила о них, просто закрыла за ними дверь, предоставив им самим представляться. Очевидно, обычная вежливость не была ингредиентом в причудливом рагу из христианства и пророчеств о конце света, которое приготовили для себя последователи Спайви. Чарли и Генри находились в комнате двадцати футов в длину и пятнадцати в ширину, скудно и дешево обставленной. Вдоль одной стены стояли картотечные шкафы. В центре стоял простой металлический стол, на котором лежали женская сумочка и пепельница, один металлический складной стул за столом и два стула перед ним. Больше ничего. Никаких драпировок на окнах. Ни столов, ни шкафов, ни безделушек. Ламп тоже не было, только потолочный светильник, отбрасывающий желтоватое свечение, которое, смешиваясь с серым штормовым светом, проникающим через высокие окна, придавало комнате мутный вид. Возможно, самым странным из всего было полное отсутствие предметов религиозного назначения: ни картин с изображением Христа, ни пластиковых статуэток библейских персонажей или ангелов, ни пробников для вышивания с религиозными посланиями, ни одного из священных предметов - или китча, в зависимости от вашей точки зрения, - которые вы ожидали найти среди фанатиков культа. Ни в коридоре, ни в одной из комнат, мимо которых они проходили, никого не было. Грейс Спайви стояла в дальнем конце комнаты, у окна, спиной к ним, и смотрела на дождь. Генри прочистил горло. Она не пошевелилась. - Миссис Спайви? - спросил Чарли. Наконец она отвернулась от окна и посмотрела на них. Она была одета во все желтое: бледно-желтую блузку, яркий шарф в желтый горошек, повязанный узлом на шее, темно-желтую юбку, желтые туфли. На каждом запястье у нее были желтые браслеты и полдюжины колец с желтыми камнями. Эффект был нелепый. Яркость ее наряда только подчеркивала бледность ее одутловатого лица, увядшую тусклость ее покрытой возрастными пятнами кожи. Она выглядела так, словно была одержима старческим капризом и думала о себе как о двенадцатилетней девочке, идущей на вечеринку по случаю дня рождения подруги. Ее седые волосы были растрепаны, но глаза были еще более дикими. Даже с другого конца комнаты эти глаза были приковывающими и странными. Она была странно напряженной, плечи напряжены, руки опущены по бокам, кисти сжаты в кулаки. "Я Чарльз Харрисон", - представился Чарли, потому что никогда раньше не встречался с этой женщиной, - "а это мой коллега, мистер Рэнкин". Шатаясь, как пьяница, она отошла на два шага от окна. Ее лицо исказилось, а белая кожа стала еще белее. Она вскрикнула от боли, чуть не упала, вовремя спохватилась и стояла, покачиваясь, как будто пол уходил у нее из-под ног. "Что-то не так?" Спросил Чарли. "Тебе придется помочь мне", - сказала она. Он не предполагал ничего подобного. Он ожидал, что она будет сильной женщиной с жизнерадостным, притягательным характером, способной брать на себя ответственность, которая с самого начала выведет их из равновесия. Вместо этого именно она была выведена из равновесия, причем в буквальном смысле. Теперь она стояла, частично согнувшись, как будто боль сгибала ее пополам. Она все еще была напряжена, и ее руки все еще были сжаты в кулаки. Чарли и Генри подошли к ней. "Помоги мне добраться до этого стула, пока я не упала", - слабо попросила она. " Это мои ноги". Чарли посмотрел на ее ноги и был потрясен, увидев на них кровь. Он взял ее за левую руку, а Генри за правую, и они почти донесли ее до стула, стоявшего за металлическим столом. Когда Чарли села, она заметила кровоточащие раны на переносице каждой ноги, чуть выше язычка каждой туфли, по две дырочки, как будто ее ударили не ножом, а чем-то с очень узким лезвием - возможно, ножом для колки льда. "Могу я вызвать вам врача?" спросил он, смущенный тем, что проявляет к ней такую заботу. "Нет, - сказала она. - Никакого доктора. Пожалуйста, сядьте". "Но..." "Со мной все будет в порядке. Я буду в порядке. Бог присматривает за мной, ты знаешь. Бог добр ко мне. Сядь. Пожалуйста." Сбитые с толку, они подошли к двум стульям по другую сторону стола, но прежде чем кто-либо из них успел сесть, пожилая женщина разжала сжатые в кулаки руки и поднесла к ним ладони. "Смотри", - сказала она требовательным шепотом." Взгляните на это! Взгляните на это!" Ужасное зрелище заставило Чарли не сесть. На каждой из ладоней женщины было по кровоточащему отверстию, такому же, как у нее на ногах. Когда он уставился на ее раны, кровь начала сочиться быстрее, чем раньше. Невероятно, но она улыбалась. Чарли взглянул на Генри и увидел в глазах своего друга тот же вопрос, который, как он знал, должен был быть в его собственных: что, черт возьми, здесь происходит? "Это для вас", - взволнованно сказала пожилая женщина. Она наклонилась к ним, протягивая руки через стол, протягивая к ним ладони, призывая их посмотреть. "Для нас?" Озадаченно переспросил Генри. "Что ты имеешь в виду?" Спросил Чарли. "Знак", - сказала она. "Знак? "Священный знак". Чарли уставилась на свои руки. "Стигматы", - сказала она. Иисус. Женщина принадлежала к учреждению. холодок усердно пробирался по позвоночнику Чарли и свернулся у основания шеи, взмахивая ледяным хвостом. "Раны Христа", - сказала она. Во что мы вляпались? Чарли задавался вопросом. Генри сказал: "Мне лучше вызвать врача". "Нет", - сказала она мягко, но властно. " Эти раны болят, да, но это приятная боль, приятная боль, очищающая боль, и они не заразятся; они хорошо заживут сами по себе. Неужели ты не понимаешь? Это раны, которые перенес Христос, отверстия, проделанные гвоздями, которыми Он был пригвожден к кресту. " Она сумасшедшая, подумал Чарли и с беспокойством посмотрел на дверь, гадая, куда подевалась женщина с красным лицом. Позвать еще каких-нибудь сумасшедших? Организовать отряд смерти? Человеческое жертвоприношение? У них хватило наглости назвать это христианством? "Я знаю, о чем ты думаешь", - сказала Грейс Спайви, ее голос становился все громче, сильнее." Ты не думаешь, что я похожа на пророка. Вы же не думаете, что Бог стал бы действовать через такую старую, безумно выглядящую женщину, как я. Но именно так Он и работает. Христос ходил с отверженными, дружил с прокаженными, проститутками, ворами, уродами и посылал их распространять Его слово. Ты знаешь почему? Ты знаешь? " Теперь она говорила так громко, что ее голос отражался от стен, и Чарли напомнил телевизионного евангелиста, который говорил в гипнотическом ритме и с проекцией хорошо обученного актера. "Ты знаешь, почему Бог выбирает самых невероятных посланников?" она потребовала ответа " Это потому, что Он хочет испытать вас. Любой может заставить себя поверить проповедям симпатичного мальчика-священника с лицом Роберта Редфорда и голосом Ричарда Бертона! Но только праведные, только те, кто действительно хочет верить в Слово. только те, у кого достаточно веры, распознают и принимают Слово независимо от посланника! " Ее кровь капала на стол. Ее голос звучал все громче, пока не завибрировал в оконном стекле. "Бог испытывает вас. Можете ли вы услышать Его послание независимо от того, что вы думаете о посланнике? Достаточно ли чиста ваша душа, чтобы позволить вам услышать? Или внутри тебя есть порча, которая делает тебя глухим?" И Чарли, и Генри потеряли дар речи. В ее тираде было что-то завораживающее, ошеломляющее и требующее внимания. "Слушай, слушай, слушай!" - настойчиво сказала она." Послушай, что я тебе скажу. Бог наслал на меня эти стигматы в тот момент, когда ты позвонил в дверь. Он дал вам знак, и это может означать только одно: вы еще не в рабстве у сатаны, и Господь дает вам шанс искупить свою вину. Очевидно, вы не понимаете, что такое эта женщина, что такое ее ребенок. Если бы вы знали и все еще защищали их, Бог не предлагал бы вам искупление. Ты знаешь, кто они? Ты знаешь?" Чарли прочистил горло, моргнул, освобождаясь от нечеткости, которая ненадолго повлияла на его мысли." Я знаю, что ты о них думаешь", - сказал Чарли. "Это не то, что я думаю. Это то, что я знаю. Это то, что Бог сказал мне. Мальчик - Антихрист. Мать - черная Мадонна". Чарли не ожидал от нее такой прямоты. Он был уверен, что она будет отрицать любой интерес к Джоуи, точно так же, как она отрицала это полиции. Он был поражен ее прямотой и не знал, что с этим делать. "Я знаю, что ты не записываешь этот разговор", - сказала она. "У нас есть приборы, которые обнаружили бы записывающее устройство. Я бы был предупрежден. Так что я могу говорить свободно. Мальчик пришел, чтобы править землей тысячу лет". "Он всего лишь шестилетний мальчик, - сказал Чарли, - как и любой другой шестилетний мальчик". "Нет", - сказала она, все еще поднимая руки, чтобы показать кровь, сочащуюся из ее ран." Нет, он больше, хуже. Он должен умереть. Мы должны убить его. Это Божья воля, Божья работа." "Ты же не можешь на самом деле иметь в виду..." Она прервала его. "Теперь, когда тебе рассказали, теперь, когда Бог разъяснил тебе правду, ты должен прекратить защищать их". "Они мои клиенты", - сказал Шафли." Я..." "Если вы будете упорствовать в их защите, вы прокляты", - обеспокоенно сказала пожилая женщина, умоляя их принять искупление. "У нас есть обязательства..." "Проклятый, разве ты не видишь? Ты будешь гнить в аду. Вся надежда потеряна. Вечность, проведенная в страданиях. Ты должен слушать. Ты должен учиться ". Он посмотрел в ее горящие глаза, которые бросали ему вызов с неистовой интенсивностью. Его жалость к ней была смешана с отвращением, которое делало его неспособным и нежелающим спорить с ней. Он понял, что приходить сюда было бессмысленно. Эта женщина была за пределами досягаемости разума. Теперь он боялся за Кристину и Джоуи больше, чем прошлой ночью, когда один из последователей Грейс Спайви стрелял в них. Она подняла свои кровоточащие ладони на дюйм или два выше." Этот знак для вас, чтобы убедить вас, что я, на самом деле, вестник, несущий истинное послание. Вы видите? Теперь ты веришь? Ты понимаешь?" Чарли сказал: "Миссис Спайви, вам не следовало этого делать. Никто из нас не легковерный человек, так что все это было напрасно". Ее лицо потемнело. Она снова сжала руки в кулаки. Чарли сказал: "Если ты использовал ржавый или грязный гвоздь, я надеюсь, ты немедленно пойдешь к своему врачу и подхватишь столбняк, 5hot. Это может быть очень серьезно". "Ты потерян для меня", - сказала она голосом таким же ровным, как стол, на который она опустила свои кровоточащие руки. "Я пришел сюда, чтобы попытаться урезонить вас", - сказал Чарли." Я вижу, что это невозможно. Поэтому просто позволь мне предупредить тебя..." "Теперь ты принадлежишь сатане. У тебя был шанс..." "— если ты не отступишь - "Я 6-и ты упустишь свой шанс..." "— если ты не оставишь Скавелло в покое..." ", - и теперь ты заплатишь ужасную цену!" "— Я разберусь с этим и буду держаться. Я буду продолжать в том же духе, несмотря ни на что, пока я не увижу, как тебя отдадут под суд, пока я не увижу, как твоя церковь лишится освобождения от налогов, пока все не узнают тебя таким, какой ты есть на самом деле, пока твои последователи не потеряют веру в тебя, и пока твой маленький безумный культ не будет сокрушен. Я серьезно. Я могу быть таким же неумолимым, как ты, таким же решительным. Я могу прикончить тебя. Остановись, пока у тебя есть шанс ". Она сердито посмотрела на него. Генри сказал: "Миссис Спайви, не могли бы вы положить конец этому безумию? " Она ничего не сказала. Она опустила глаза. "Миссис Спайви?" Ответа нет. Чарли сказал: "Давай, Генри. Давай выбираться отсюда". Когда они подошли к двери, она открылась, и в комнату вошел огромный мужчина, пригнув голову, чтобы не стукнуться о косяк. Его рост должен был составлять почти семь футов. У него было лицо из ночного кошмара. Он не казался реальным; только образы из фильмов подходили для его описания, подумал Чарли. Он был похож на монстра Франкенштейна с невероятно мускулистым телом Конана-Варвара, неуклюжего халка, порожденного плохим сценарием и низким бюджетом. Он увидел плачущую Грейс Спайви, и на его лице отразились отчаяние и ярость, от которых кровь Чарли превратилась в ледяную кашу. Великан протянул руку, схватил Чарли за пальто и почти оторвал его от пола. Генри выхватил пистолет, и Чарли сказал: "Держи его, держи", потому что, хотя ситуация была плохой, она не обязательно была смертельной. Большой человек спросил: "Что ты с ней сделал? Что ты сделал?" "Ничего", - сказал Чарли. - " Мы были..." "Отпусти их", - сказала Грейс Спайви." Дай им пройти, Кайл". Гигант колебался. Его глаза, похожие на жестких ярких морских существ, прячущихся глубоко под океанским шельфом, смотрели на Чарли с чистой злобной яростью, которая навеяла бы кошмары самому дьяволу. Наконец он отпустил Чарли и неуклюже направился к столу, за которым сидела женщина. Он заметил кровь на ее руках и повернулся обратно к Чарли. "Она сделала это с собой", - сказал Чарли, направляясь к двери. Ему не понравились льстивые нотки в собственном голосе, но в данный момент, казалось, в нем не было места для гордости. Поддаться мужскому порыву было бы неопровержимым доказательством слабоумия ". Мы ее не трогали ". "Отпусти их", - повторила Грейс Спайви. Низким, угрожающим голосом великан сказал: "Убирайся. Быстро". Чарли и Генри сделали, как им было сказано. Женщина с румяным лицом и зелеными глазами навыкате ждала у входа в дом священника. Когда они поспешили по коридору, она открыла дверь. Как только они ступили на крыльцо, она захлопнула за ними дверь и заперла ее. Чарли вышел под дождь, не раскрыв зонта. Он поднял лицо к небу. Дождь казался свежим и чистым, и он позволил ему хлестать по себе, потому что чувствовал себя запачканным безумием, царившим в доме. "Да поможет нам Бог", - дрожащим голосом произнес Генри. Они вышли на улицу. Грязная вода поднималась к верху желоба. Она образовала коричневое озеро по направлению к перекрестку, и кусочки мусора, словно флотилия крошечных лодочек, плавали по изрезанной ветром поверхности. Чарли обернулся и посмотрел на дом священника. Теперь его грязь и запустение казались чем-то большим, чем обычный городской упадок; гниль была отражением умов обитателей здания. В покрытых пылью окнах, в облупившейся краске, покосившемся крыльце и сильно потрескавшейся штукатурке он увидел не просто руины, но воплощение человеческого безумия в физическом мире. В детстве он прочитал много научной фантастики и до сих пор время от времени читает ее, так что, возможно, именно поэтому он подумал о Законе энтропии, который гласил, что вселенная и все вещи в ней движутся только в одном основном направлении - к распаду, коллапсу, растворению и хаосу. Церковь Сумерек, казалось, приняла энтропию как высшее выражение божественности, агрессивно пропагандируя безумие, неразумие и хаос, упиваясь ими. Он был напуган. 31 После завтрака Кристина позвонила Вэл Гарднер и паре других людей, заверила их, что с ней и Джоуи все в порядке, но никому из них не сказала, где она. Благодаря Церкви Сумерек она больше не полностью доверяла своим друзьям, даже Вэлу, и ее возмущало такое печальное развитие событий. К тому времени, как она закончила звонить по телефону, прибыли два новых телохранителя, чтобы сменить Винса и Джорджа. Один из них, Сэнди Брекенштейн, был высоким и худощавым, лет тридцати, с выступающим Адамовым яблоком; он напоминал Икабода Крейна из старой диснеевской мультсериальной версии "Легенды о Сонной лощине". Напарником Сэнди был Макс Стек, мужчина-бык с руками с большими суставами, массивной грудью, шеей почти такой же толщины, как его голова, и улыбкой милой, как у любого ребенка. Джоуи сразу же проникся симпатией к Сэнди и Максу и вскоре уже бегал взад-вперед из одного конца маленького дома в другой, пытаясь составить компанию им обоим, болтая без умолку, спрашивая их, каково это - быть телохранителем, рассказывая им свою очаровательно искаженную версию истории Джорджа Суортхаута о жирафе, который умел говорить, и принцессе, у которой не было лошади. Кристина не так быстро, как Джоуи, доверилась своим новым защитникам. Она была дружелюбной, но осторожной, наблюдательной. Она пожалела, что у нее нет собственного оружия. У нее больше не было пистолета. Полиция хранила его прошлой ночью, пока не убедилась, что он должным образом зарегистрирован. Она не могла взять нож из кухонного ящика и разгуливать с ним в руке; если Сэнди или Макс были последователями Грейс Спайви, нож мог не предотвратить насилие, а ускорить его. И если бы ни один из них не был Сумеречником, она бы только оскорбила и оттолкнула их таким открытым проявлением недоверия. Ее единственным оружием были осторожность и сообразительность, которые были бы не слишком эффективны, если бы она столкнулась лицом к лицу с маньяком с 357 магнумов. Однако, когда вскоре после девяти часов беда нанесла визит, она исходила не от Сэнди и не от Макса. На самом деле, именно Сэнди, наблюдавшая за происходящим со стула у окна гостиной, увидела, что что-то не так, и привлекла к этому их внимание. Когда Кристина вошла с кухни, чтобы спросить его, не хочет ли он еще кофе, она обнаружила, что он с видимым напряжением изучает улицу. Он поднялся со стула, наклонился ближе к окну и поднес бинокль к глазам. "Что это?" - спросила она." Кто там?" Он понаблюдал еще мгновение, затем опустил бинокль. "Может быть, никто". "Но ты думаешь, что есть". "Пойди скажи Максу, чтобы он внимательно следил за задней частью", - сказал Сэнди, и его кадык задрожал." Скажи ему, что один и тот же фургон проезжал мимо дома три раза". Ее сердцебиение ускорилось, как будто кто-то щелкнул выключателем. "Белый фургон?" "Нет", - сказал он. " Темно-синий "Додж" с изображением серфинга сбоку. Возможно, это ничего не значит. Просто кто-то, кто не знаком с окрестностями, пытается найти адрес. Но. В любом случае, лучше расскажи Максу." Она поспешила на кухню, которая находилась в задней части дома, и попыталась спокойно сообщить новость Максу Стеку, но ее голос дрожал, и она не могла контролировать свои руки, которые делали нервные, бессмысленные, как бабочки, движения в воздухе. Макс проверил замок на кухонной двери, хотя он проверял его сам, когда впервые заступил на дежурство. Он полностью закрыл жалюзи на одном окне. Он наполовину закрыл их на другом. Чубакка лежал в углу и дремал. Он поднял голову и фыркнул, почувствовав новое напряжение в воздухе. Джоуи сидел за столом у окна, выходящего в сад, и деловито заполнял мелками картинку в книжке-раскраске. Кристина отодвинула его от окна, отвела в угол, рядом с гудящим холодильником, подальше от линии огня. С короткой концентрацией внимания и эмоциональной адаптивностью шестилетнего ребенка он почти забыл об опасности, которая вынудила их прятаться в доме незнакомца. Теперь все это вернулось к нему, и его глаза расширились. "Ведьма идет?" "Вероятно, беспокоиться не о чем, милая". Она наклонилась, задрала его джинсы и заправила рубашку, которая наполовину выпала из-за пояса. От его страха у нее защемило сердце, и она поцеловала его в щеку. "Возможно, просто ложная тревога", - сказала она." Но люди Чарли не рискуют, ты же знаешь". "Они супер", - сказал он. "Это точно они", - сказала она. Теперь, когда все выглядело так, будто им, возможно, действительно придется рискнуть своими жизнями ради нее и Джоуи, она чувствовала себя виноватой за то, что относилась к ним с подозрением. Макс отодвинул маленький столик подальше от окна, чтобы ему не приходилось перегибаться через него, чтобы выглянуть наружу. Чубакка издал вопросительный скулящий звук в глубине горла и начал расхаживать по кругу, постукивая когтями по кухонному кафелю. Боясь, что собака встанет у Макса на пути в решающий момент, она позвала ее, а затем то же самое сделал Джоуи. Животное еще не могло выучить свое новое имя, но оно реагировало на тон голоса. Оно подошло к Джоуи и уселось рядом с ним. Макс заглянул в щель между двумя планками жалюзи и сказал: "Этот чертов туман определенно держится сегодня утром". Кристина поняла, что в тумане и затянутом дождем саду - с его азалиями, густым олеандром, верониками, миниатюрными апельсиновыми деревьями искусной формы, сиренью, беседкой, увитой бугенвиллиями, и другими кустарниками - кому-то будет легко подкрасться в опасной близости к дому, прежде чем его заметят. Несмотря на заверения матери, Джоуи поднял глаза к потолку, туда, где по крыше барабанил дождь, который был громким в этом одноэтажном доме, и сказал: "Ведьма идет. Она приближается." 32 Доктор Дентон Бут, психолог и психиатр, был живым доказательством того, что наследники Фрейда и Юнга тоже не знали ответов на все вопросы. Одна стена в кабинете Бута была увешана учеными степенями лучших университетов страны, наградами от его коллег из полудюжины профессиональных организаций и почетными докторскими степенями учебных заведений четырех стран. Он написал самый широко распространенный и высоко оцененный учебник по общей психологии за последние тридцать лет, и его положение одного из самых знающих экспертов в области аномальной психологии было неоспоримо. И все же Бут, несмотря на все его знания и опыт, не был лишен собственных проблем. Он был толстым. Не просто приятно пухлым. Толстым. Шокирующе, чудовищно толстым. Когда Чарли столкнулся с Дентоном Бутом (для друзей "Бу"), после того как не видел его несколько недель, он всегда был поражен необъятностью этого человека; казалось, он никогда не помнил его таким толстым. Рост Бута был пять футов и одиннадцать дюймов, как у Чарли, но он весил четыреста фунтов. Его лицо хорошо имитировало луну. Его шея была как столб. Его пальцы были похожи на сосиски. Сидя, он опрокидывал стулья. Чарли не мог понять, почему Бут, который мог выявлять и лечить неврозы даже у тех пациентов, которые были очень устойчивы к лечению, не мог справиться со своим собственным компульсивным перееданием. Это было озадачивающе. Но его необычный рост и психологические проблемы, лежащие в его основе, никак не изменили того факта, что он был восхитительным человеком, добрым, забавным и веселым. Хотя он был на пятнадцать лет старше Чарли и бесконечно образованнее, они поладили при первой встрече и дружили несколько лет, собираясь вместе за ужином раз или два в месяц, обмениваясь подарками на Рождество, прилагая усилия поддерживать связь, что иногда удивляло их обоих. Бу пригласил Чарли и Генри в свой кабинет, часть углового люкса в стеклянном высотном здании в Коста-Меса, и настоял на том, чтобы показать им свой последний антикварный банк. Он собирал анимированные банки с часовыми механизмами, которые превращали внесение каждой монеты в маленькое приключение. Их было по меньшей мере две дюжины, выставленных в разных точках офиса. Это было сложное изделие размером с хьюмидор для сигар; на крышке стояли раскрашенные вручную металлические фигурки двух бородатых золотоискателей, сидящих по бокам комично проработанного осла. Бу вложил четвертак в руку одному из старателей и нажал кнопку сбоку от банка. Рука старателя поднялась, протягивая монету второму старателю, но откидная голова осла опустилась, и его челюсти сомкнулись на четвертаке, который старатель отдал. Осел снова поднял голову, и четвертак выпал из его пищевода в банку под ним, в то время как оба старателя в смятении покачали головами. На седельных сумках осла было написано имя дяди Сэма. "Это было сделано в 1903 году. Насколько кому-либо известно, в мире всего восемь действующих моделей", - с гордостью сказал Бу." Фильм называется "Сборщик налогов", но я называю его "Во Вселенной ослов нет справедливости". " Чарли рассмеялся, но Генри выглядел озадаченным. Они переместились в угол комнаты, где большие удобные кресла были сгруппированы вокруг кофейного столика со стеклянной столешницей. Кресло Бу тихо застонало, когда он устроился в нем. Поскольку кабинет был угловым, в комнате было две наружные стены, которые в основном были стеклянными. Поскольку это здание стояло в стороне от других высотных сооружений в Коста-Месе, в стороне от одного из немногих оставшихся участков сельскохозяйственных угодий в этой части округа, снаружи, казалось, не было ничего, кроме серой пустоты, состоящей из клубящихся облаков, тонкой вуали затяжного тумана и дождя, который стекал по стеклянным стенам вертикальной рекой. Эффект был дезориентирующим, как будто офис Бутса существовал не в этом мире, а в альтернативной реальности, в другом измерении. "Вы говорите, это из-за Грейс Спайви?" Спросил Бут. Он проявлял особый интерес к религиозным психозам и написал книгу о психологии лидеров культов. Он нашел Грейс Спайви интригующей и намеревался включить главу о ней в свою следующую книгу. Чарли рассказал Бу о Кристине и Джоуи, об их встрече с Грейс в South Coast Plaza и покушениях на их жизни. Психолог, который не верил в серьезность с пациентами, который использовал льстивость и юмор как часть своей терапии, на лице которого редко появлялось хмурое выражение, теперь нахмурился. Он сказал: "Это плохо. Очень плохо. Я всегда знал, что Грейс - истинно верующая, а не просто мошенница, наживающаяся на религиозном рэкете ради денег. Она всегда была убеждена, что миру действительно приходит конец. Но я никогда не верил, что она так глубоко погрузилась в психотические фантазии ". Он вздохнул и посмотрел на шторм, открывающийся с его двенадцатого этажа ". Ты знаешь, она много рассказывает о своих видениях, использует их, чтобы довести своих последователей до безумия. Я всегда думала, что на самом деле у нее их нет, что она просто притворяется, что они у нее есть, потому что понимает, что это хороший инструмент для привлечения новообращенных и удержания учеников в узде. Используя видения, она может заставить Бога сказать ее людям делать то, чего она от них хочет, то, что они могли бы не принять, если бы не думали, что приказы исходят прямо с Небес ". "Но если она истинно верующая, - сказал Генри, - как бы она оправдала фальшивку перед самой собой?" "О, легко, легко", - сказал психолог, отводя взгляд от залитого дождем февральского утра." Она оправдывала это тем, что всего лишь рассказывала своим последователям то, что Бог сказал бы им в любом случае, если бы Он действительно являлся ей в видениях. Вторая возможность, которая вызывает большее беспокойство, заключается в том, что она действительно видит и слышит Бога." "Ты же не имеешь в виду буквально увидеть Его", - удивленно сказал Генри. "Нет, нет", - сказал Бу, махнув пухлой рукой. Он был агностиком, заигрывающим с атеизмом. Иногда он говорил Чарли, что, учитывая плачевное состояние мира, Бог, должно быть, находится в длительном отпуске в Албании, на Таити, в Кливленде или в каком-нибудь другом отдаленном уголке вселенной, где до Него просто не доходят новости. Он сказал: "Я имею в виду, что она видит и слышит Бога, но, конечно, Он всего лишь плод ее собственного больного ума. У психотиков, если они заходят достаточно далеко за черту, часто бывают видения, иногда религиозного характера, а иногда и нет. Но я бы никогда не подумал, что Грейс зашла так далеко за поворот ". Чарли сказал: "Она зашла так далеко, что там, где она сейчас, даже нет Тако Беллс". Бу рассмеялся, не так искренне, как хотелось бы Чарли, но он действительно рассмеялся, и это было лучше, чем хмурый вид, заставлявший Шафли нервничать. Бу не претендовал на свою профессию и не считал ничего святого; он с такой же вероятностью использовал термин "фруктовый пирог", как и "психически неуравновешенный". Он сказал, "Но если Грейс вообще сорвалась с якоря, тогда в этой ситуации есть что-то, что трудно объяснить". Чарли сказал Генри: "Он любит все объяснять. Прирожденный педант. Он объяснит вам, что такое пиво, пока вы будете пытаться его выпить. И не проси его объяснять смысл жизни, иначе мы останемся здесь до тех пор, пока наши пенсионные фонды не начнут окупаться ". Бут оставался нехарактерно серьезным ". Сейчас меня озадачивает не смысл жизни. Вы говорите, что Грейс зашла за угол, и это, безусловно, звучит так, как будто вы, возможно, правы. Но, видите ли, если она действительно верит во всю эту чушь об Антихристе и готова убить невинного ребенка, то она, очевидно, параноидальная шизофреничка с апокалиптическими фантазиями и манией величия. Но трудно представить, что кто-то в таком состоянии сможет функционировать как авторитетная фигура или вести дела своего культа ". "Возможно, культом управляет кто-то другой", - сказал Генри. "Может быть, теперь она просто номинальная фигура. Может быть, ее использует кто-то другой". Бут покачал головой." Чертовски сложно использовать параноидального шизофреника так, как ты предлагаешь. Они слишком непредсказуемы. Но если она действительно стала жестокой, начала действовать в соответствии со своими пророчествами о конце света, она не обязательно должна быть сумасшедшей. Может быть другое объяснение. " "Например?" Спросил Чарли. "Например. возможно, ее последователи разочаровались в ней. Возможно, культ разваливается, и она прибегает к таким радикальным мерам, чтобы оживить энтузиазм своих учеников и сохранить их верность ". "Нет", - сказал Чарли. " Она чокнутая". Он рассказал Бу о своей жуткой встрече с Грейс совсем недавно. Бут был поражен." Она действительно вбивала гвозди в свои руки? " "Ну, мы не видели, как она это делала", - признался Чарли." Возможно, кто-то из ее последователей орудовал молотком. Но она, очевидно, сотрудничала ". Бу пошевелился, и его стул заскрипел ". Есть и другая возможность. Спонтанное появление стигматов распятия на руках и ногах психотиков с комплексом религиозных преследований - явление редкое, но не совсем неслыханное. " Генри Рэнкин был поражен ". Вы хотите сказать, что они были настоящими.? Ты имеешь в виду… Это сделал с ней Бог?" "О, нет, я не имею в виду, что это было подлинное святое знамение или что-то в этом роде. Бог не имел к этому никакого отношения ". "Я рад слышать это от тебя", - сказал ему Чарли. " Я боялся, что ты внезапно настроишь меня на мистический лад. И если есть две вещи, которых я никогда бы от тебя не ожидал, то это, во-первых, увлечься мистикой по отношению ко мне, а во-вторых, стать балериной ". Обеспокоенное выражение на лице толстяка не смягчилось. Чарли сказал: "Господи, Бу, я уже напуган, но если ситуация так сильно беспокоит тебя, то я и вполовину не так напуган, как следовало бы". Бут сказал: "Я обеспокоен. Что касается феномена стигматов, есть некоторые свидетельства того, что в мессианском безумии психопат может осуществлять контроль над своим телом. над структурой тканей. почти, ну, психический контроль, который медицинская наука объяснить не может. Как те индийские святые, которые ходят по раскаленным углям или лежат на гвоздях и предотвращают травмы усилием воли. Раны Грейс были бы другой стороной этой медали ". Генри, который любил, чтобы все было разумно, упорядоченно и предсказуемо, который ожидал, что вселенная будет такой же опрятной и ухоженной, как его собственный гардероб, был явно встревожен разговорами об экстрасенсорных способностях. Он сказал: "Они могут заставить себя истекать кровью, просто думая об этом?" "Им, вероятно, даже не нужно думать об этом, по крайней мере, сознательно", - сказал Бу." Стигматы являются результатом сильного бессознательного желания быть религиозной фигурой или символом, заслуживать почитания или быть частью чего-то большего, чем "я", чего-то космического. " Он сложил руки на своем обширном животе." Например. что ты знаешь о предполагаемом чуде в Фатиме?" "Не так уж много", - сказал Чарли. "Дева Мария явилась там множеству людей, тысячам людей, - сказал Генри, - по-моему, в двадцатые годы". "Ошеломляющее и трогательное божественное посещение - или один из самых невероятных случаев массовой истерии и самовнушения, когда-либо зарегистрированных", - сказал Бу, явно отдавая предпочтение второму объяснению. "Сотни людей сообщили, что видели Деву Марию, и описали бурное небо, переливающееся всеми цветами радуги. Среди огромной толпы у двух человек появились стигматы распятия; руки одного мужчины начали кровоточить, а на ногах женщины появились дырки от гвоздей. Несколько человек утверждали, что у них спонтанно появились крошечные проколы в кольце вокруг головы, как будто от тернового венца. Задокументирован случай, когда зритель плакал кровавыми слезами; последующее медицинское обследование не показало ни каких-либо повреждений глаз, ни возможного источника крови. Короче говоря, разум по-прежнему в значительной степени представляет собой неизведанное море. Здесь есть тайны, - он постучал себя по голове толстым пальцем, - которые мы, возможно, никогда не поймем. Чарли вздрогнул. Было жутко думать, что Грейс так низко опустилась в безумии, что могла заставить свое тело самопроизвольно истекать кровью с единственной целью - воплотить в жизнь свои больные фантазии. "Конечно, - сказал Бу, - ты, вероятно, прав насчет молотка и гвоздей. Стигматы при самопроизвольном распятии встречаются редко. Грейс, вероятно, сделала это сама - или кто-то из ее людей сделал это." Дождь струился по стеклянным стенам, и жалкая мокрая черная птица подлетела совсем близко, пытаясь спастись от холодного ливня, затем метнулась прочь за мгновение до того, как влететь в окно. Обдумывая то, что Бут рассказал им о кровавых слезах и стигматах, нанесенных разумом, Чарли сказал: "Думаю, я наткнулся на смысл жизни". "Что это?" Спросил Бу. "Мы все просто актеры космического фильма ужасов в частном кинотеатре Бога". "Могло быть", - сказал Бу." Если вы почитаете Библию, то увидите, что Бог может придумать более ужасные наказания, чем когда-либо снились Тобу Хуперу, Стивену Спилбергу или Альфреду Хичкоку ". 33 Сэнди Брекенштейн разглядел в бинокль номерной знак в третий раз, когда мимо дома проезжал синий фургон "Додж" с фресками для серфинга. Пока Кристин Скавелло спешила на кухню, чтобы сообщить Максу о подозрительном автомобиле, Сэнди позвонила Джули Гетерс, полицейскому по связям с полицией в Клемет-Харрисон, и попросила ее узнать марку "Доджа". Пока он ждал ответа от Джули, он напряженно стоял у окна с биноклем в руке. Через пять минут фургон сделал четвертый заход, на этот раз направляясь вверх по склону. Сэнди взяла бинокль и смутно увидела двух мужчин за омытым дождем лобовым стеклом. Казалось, они особенно внимательно изучали этот дом. Затем они уехали. Сэнди почти пожалел, что они не припарковались у входа. По крайней мере, оттуда он мог присматривать за ними. Ему не нравилось, что они скрываются из виду. Пока Сэнди стоял у окна, покусывая губу и жалея, что не стал дипломированным бухгалтером, как его отец, Джули в штаб-квартире связалась с Департаментом автотранспорта, а затем с Управлением шерифа округа Ориндж. Благодаря компьютеризации в обоих агентствах информация была получена быстро, и она перезвонила Сэнди через двенадцать минут. Согласно DMV, синий фургон был зарегистрирован на имя Эмануэля Луиса Спадо из Анахайма. По данным офиса шерифа, который поделился данными "горячих точек" со всеми другими полицейскими ведомствами округа, г-н Спадо сообщил об угоне своего автомобиля сегодня в шесть часов утра. Как только Сэнди получил эту информацию, он пошел на кухню, чтобы поделиться ею с Максом, которому это было не менее неприятно. "Это проблема", - прямо сказал Макс. Кристин Скавелло, которая отвела своего сына с линии огня в угол у холодильника, сказала: "Но это не принадлежит церкви". "Да, но это мог быть кто-то из церкви, кто украл это", - сказала Сэнди. "Чтобы увеличить дистанцию между церковью и любым нападением, которое они могут совершить на нас здесь", - объяснил Макс. "Или это может быть просто совпадением, что кто-то в украденном фургоне проезжает по этой улице", - сказала женщина, хотя ее голос звучал так, как будто она в это не верила. "Никогда не встречал совпадения, которое бы мне понравилось", - сказал Макс, наблюдая за садом за домом. "Я тоже", - сказала Сэнди. "Но как они нашли нас?" Спросила Кристина. "Уму непостижимо", - сказала Сэнди. "Будь я проклят, если знаю", - сказал Макс." Мы приняли все меры предосторожности". Все они знали наиболее вероятное объяснение: у Грейс Спайви был информатор, внедренный в Клемет-Харрисон. Никто из них не хотел этого говорить. Такая возможность была слишком пугающей. "Что ты сказал им в штабе?" Спросил Макс. "Послать помощь", - сказала Сэнди. "Ты думаешь, нам следует подождать этого?" "Нет". "Я тоже. Мы здесь легкая добыча. Это место было хорошей идеей, только пока мы думали, что они его никогда не найдут. Теперь наш лучший шанс - убраться отсюда, пока они не поняли, что мы их заметили. Они не будут ожидать, что мы внезапно остановимся и уедем." Сэнди согласился. Он повернулся к Кристине." Надевайте пальто. Ты можешь взять только два чемодана, потому что тебе придется нести их оба. Мы с Максом не можем быть связаны багажом по дороге к машине; у нас должны быть свободны руки." Женщина кивнула. Она выглядела потрясенной. Мальчик был бледен и похож на воск. Даже собака, казалось, была встревожена; она понюхала воздух, склонила голову набок и издала странный скулящий звук. Сэнди и сам чувствовал себя не очень хорошо. Он знал, что случилось с Фрэнком Рейтером и Питом Локберном. 34 Гром сотряс стены за окнами. Дождь лил сильнее, чем когда-либо. Тепло струилось из вентиляционных отверстий на потолке, но Чарли не мог избавиться от холода, от которого у него стали липкими руки. Дентон Бут сказал: "Я разговаривал с людьми, которые знали Грейс до этого религиозного фанатизма. Многие из них упоминают, насколько близки были она и ее муж. Будучи замужем сорок четыре года, она боготворила этого мужчину. Ничто не было слишком хорошим для ее Альберта. Она содержала его дом именно таким, как ему нравилось, готовила только его любимые блюда, все делала так, как он предпочитал. Единственное, что она так и не смогла ему дать, было то, чего он хотел бы больше всего - сына. На его похоронах, когда она не выдержала, она повторяла снова и снова: "Я так и не подарила ему сына." Вполне возможно, что для Грейс ребенок мужского пола - любой ребенок мужского пола - является символом ее неспособности дать своему мужу то, чего он больше всего желал. Пока он был жив, она могла компенсировать эту неудачу, обращаясь с ним как с королем, но как только он ушел, у нее не было возможности искупить свое бесплодие, и, возможно, она начала ненавидеть маленьких мальчиков. Ненавидишь их, потом боишься, потом фантазируешь, что один из них - Антихрист, пришедший уничтожить мир. Это понятное, хотя и прискорбное развитие психоза ". Генри сказал: "Насколько я помню, они действительно удочерили дочь..." "Тот, кто отправил Грейс на психиатрическую экспертизу, когда впервые всплыла эта Сумеречная история", - сказал Чарли. "Да", - сказал Бу." Грейс продала свой дом, ликвидировала инвестиции и вложила деньги в эту церковь. Это было иррационально, и дочь была права, стремясь сохранить имущество своей матери. Но Грейс с честью прошла психиатрическую экспертизу..." "Как?" Чарли задумался. "Что ж, она была хитрой. Она знала, что ищет психиатр, и у нее было достаточно контроля над собой, чтобы скрыть все те установки и тенденции, которые вызвали бы тревогу ". "Но она ликвидировала собственность, чтобы основать церковь", - сказал Генри." Конечно, доктор мог видеть, что это не был поступок разумного человека. " "Напротив. При условии, что она понимала риск своих действий и твердо осознавала все возможные последствия, или, по крайней мере, до тех пор, пока она убеждала осматривающего врача, что у нее крепкая хватка, простого факта, что она хотела отдать все на Божью работу, было бы недостаточно, чтобы объявить ее умственно неполноценной. Вы знаете, у нас в этой стране есть свобода вероисповедания. Это важная конституционная свобода, и закон уважительно относится к ней в подобных случаях ". "Ты должен помочь мне, Бу", - сказал Чарли." Расскажи мне, что думает эта женщина. Дай мне разобраться с ней. Покажи мне, как отключить ее, как заставить ее изменить свое мнение о Джоуи Скавелло ". "Такого рода психопатическая личность не напугана, не шатается, не готова рухнуть. Как раз наоборот. У нее есть причина, в которую она верит, поддерживаемая манией величия, которая носит глубоко религиозный характер. что ж, несмотря на кажущееся обратное, она - скала, абсолютно устойчивая к давлению и стрессу. Она живет в реальности, которую сама создала для себя, и она сделала это так хорошо, что, вероятно, вы никак не сможете поколебать это, разрушить или заставить ее потерять веру в это ". "Ты хочешь сказать, что я не могу переубедить ее?" "Я бы подумал, что это невозможно". "Тогда как мне заставить ее отступить? Она слабак; должен быть простой способ справиться с ней". "Ты не слушаешь - или не хочешь слышать то, что я тебе говорю. Вы не должны совершать ошибку, предполагая, что только потому, что она психопатка, она уязвима. Такого рода психические проблемы несут в себе особую силу, способность противостоять отвержению, неудачам и всем формам стресса. Видите ли, Грейс развила свою психотическую фантазию с единственной целью - защитить себя от этих вещей. Это способ защитить себя от жестокости и разочарований жизни, и это чертовски хорошая броня ". Чарли сказал: "Ты хочешь сказать, что у нее нет слабостей?" "У всех есть слабости. Я просто говорю вам, что в случае Грейс найти их будет непросто. Мне нужно просмотреть мое досье на нее, немного подумать об этом… Дай мне хотя бы день." "Думай быстрее", - сказал Чарли, поднимаясь на ноги. - "У меня в затылке дышат несколько сотен религиозных фанатиков-убийц". У двери, когда они выходили из его кабинета, Бу сказал: "Чарли, я знаю, что иногда ты очень веришь в меня..." "Да, у меня из-за тебя комплекс Мессии". Проигнорировав шутку, все еще непривычно мрачный, Бу сказал: "Я просто не хочу, чтобы вы возлагали большие надежды на то, что я смогу придумать. На самом деле, возможно, я ничего не смогу придумать. Прямо сейчас я бы сказал, что есть только один ответ, один способ справиться с Грейс, если вы хотите спасти своих клиентов ". "Что это?" "Убей ее", - сказал Бу без улыбки. "Вы, конечно, не один из тех кровожадных психиатров, которые всегда хотят дать массовым убийцам второй шанс на жизнь. Где ты получил свою степень - в школе усмирения гуннов Аттилы?" Он очень хотел, чтобы Бу пошутил с ним. Мрачная реакция психиатра на историю о его встрече с Грейс этим утром была настолько не в его характере, что выбила Чарли из колеи. Ему нужно было посмеяться. Ему нужно было сказать, что где-то есть луч надежды. Трезвость серолицего Бу была едва ли не страшнее, чем яркие разглагольствования Грейс Спайви. Но Бу сказал: "Чарли, ты же знаешь меня. Ты же знаешь, я могу найти что-то смешное в чем угодно. В определенных ситуациях я посмеиваюсь над начальным слабоумием. Меня забавляют некоторые аспекты смерти, налогов, проказы, американской политики и рака. Известно, что я даже улыбался при повторных показах "Лавема и Ширли", когда мои внуки настаивали, чтобы я смотрела вместе с ними. Но я не вижу здесь ничего смешного. Ты мой дорогой друг, Чарли. Я боюсь за тебя." "Ты же на самом деле не хочешь сказать, что я должен убить ее". "Я знаю, что вы не могли совершить хладнокровное убийство", - сказал Бут." Но я боюсь, что смерть Грейс - единственное, что может отвлечь внимание этих культистов от ваших клиентов". "Так что было бы полезно, если бы я был способен на хладнокровное убийство". "Да. "Было бы полезно, если бы во мне была хоть капелька убийцы". "Да". "Иисус. "Сложное положение дел", - согласился Бу. 35 В доме не было гаража, только навес для машины, что означало, что им пришлось выставлять себя напоказ, садясь в зеленый "Шевроле". Сэнди это не нравилось, но другого выбора, кроме как оставаться в доме до прибытия подкрепления, не было, и внутренний голос подсказывал ему, что это было бы ошибкой. Он вышел из дома первым, через боковую дверь, ступив прямо под открытый навес для машины. Крыша не давала дождю падать прямо на него, а решетка, покрытая вьющейся жимолостью, не давала дождю проникать через длинную стену стойла, но холодный ветер гнал струи дождя через открытый конец конструкции и швырял их ему в лицо. Прежде чем дать сигнал Кристине и Джоуи выйти наружу, он прошел в конец гаража, на подъездную дорожку, потому что хотел убедиться, что перед домом никто не притаился. На нем было пальто, но он шел без зонта, чтобы держать руки свободными, и дождь бил по его непокрытой голове, жалил лицо, просачивался за воротник. Никого не было ни у входной двери, ни на дорожке, ни у кустарника, поэтому он перезвонил женщине, чтобы та села в машину к мальчику. Он сделал еще несколько шагов по подъездной дорожке, чтобы осмотреться вдоль улицы, и увидел синий фургон "Додж". Фургон был припаркован в полутора кварталах вверх по холму, на другой стороне улицы, лицом к дому. Как только он заметил его, фургон отъехал от тротуара и направился к нему. Сэнди оглянулась и увидела, что Кристин с двумя чемоданами в сопровождении собаки только что подошла к машине, где мальчик открыл для нее заднюю дверцу." Подождите!" - крикнул он им. Он оглянулся на улицу. Фургон теперь приближался быстро. Чертовски быстро. "В дом!" Крикнула Сэнди. Женщина, должно быть, была сильно взвинчена, потому что она даже не колебалась, не спросила, в чем дело, просто бросила чемоданы, схватила сына и направилась обратно тем же путем, каким пришла, к открытой двери, в которой сейчас стоял Макс. Остальное произошло за несколько секунд, но ужас исказил ощущение времени Сэнди Брекенштейн, так что казалось, будто минуты прошли в невыносимо продолжительной панике. Сначала фургон удивил его, развернувшись на противоположной стороне улицы и въехав на подъездную дорожку к дому, который находился через две двери от этого дома. Но на этом он не остановился. Он свернул с подъездной дорожки почти сразу же, как въехал, но не обратно на улицу, а на траву. Он с ревом пронесся по лужайке перед тем домом, направляясь в нашу сторону, вырывая траву, разбрасывая грязь и куски дерна на своем пути, давя цветы, опрокидывая купальню для птиц, двигатель ревел, шины на мгновение прокручивались, но затем снова вгрызались, устремляясь вперед с маниакальной целеустремленностью. Что за черт, пассажирская дверь фургона распахнулась, и мужчина с той стороны выбросился наружу, ударился о газон и покатился. Сэнди подумала о крысах, покидающих обреченный корабль. Фургон протаранил штакетник между лужайкой и соседним участком. Позади Сэнди Макс закричал: "Что происходит?" Теперь только один дом отделял Додж от этого поместья. Чубакка яростно лаял. Водитель прибавил газу. Фургон мчался быстро, как экспресс, как ракета. Намерение было ясным. Каким бы безумным это ни казалось, фургон собирался протаранить дом, в котором они прятались. "Убирайтесь!" Сэнди крикнула в ответ Кристине, Джоуи и Максу. "Вон из дома, прочь отсюда, быстро!" Макс выскочил из дома, и они втроем - вместе с собакой - побежали на задний двор, который был единственным путем, которым они могли пойти. Поднимаясь в гору, "Додж" вильнул, объезжая джакаранду в соседнем дворе, и врезался в забор между этим участком и тем. Сэнди уже отвернулся от фургона. Он уже бежал обратно вдоль стены дома. Позади него частокол подался со звуком, похожим на треск костей. Сэнди промчалась через навес, мимо машины, перепрыгивая через брошенные чемоданы, крича остальным, чтобы поторопились, ради Бога, поторопились, крича им, чтобы убирались с дороги, подгоняя их на лужайку за домом, а затем к задней ограде, за которой начинался узкий переулок. Но не успели они дойти до конца маленькой стоянки, как фургон с оглушительным грохотом врезался в дом. Долю секунды спустя оглушительный взрыв потряс окутанный дождем день, и на мгновение показалось, что рушится само небо, а земля яростно вздымается, падает. Фургон был под завязку набит взрывчаткой! Взрывная волна подхватила Сэнди и швырнула его, и он почувствовал, как волна горячего воздуха обрушилась на него, а затем он полетел через лужайку, через ряд азалий, врезался в дощатый забор у переулка, ударившись правым плечом, и он увидел огонь на том месте, где раньше был дом, огонь и дым, поднимающиеся ослепительным столбом, и повсюду летели обломки, их было много - куски каменной кладки, расщепленные доски, кровельная черепица, рейка и штукатурка, стекло, мягкая спинка кресла, которая протекала набивка, треснувшая крышка сиденья унитаза, диванные подушки, кусок коврового покрытия - и он опустил голову и помолился, чтобы его не ударило чем-нибудь тяжелым или острым. Когда на него посыпались обломки, он задался вопросом, выпрыгнул ли водитель фургона так же, как это сделал мужчина со стороны пассажира. Выпрыгнул ли он на свободу в последний момент - или он был настолько увлечен убийством Джоуи Скавелло, что остался за рулем, ведя "Додж" всю дорогу до дома? Возможно, сейчас он сидел среди обломков, с содранной с костей плотью, его костлявые руки все еще сжимали почерневший от огня руль. Взрыв был подобен гигантской руке, ударившей Кристину в спину. На короткое время оглушенная взрывом, она была отброшена от Джоуи, сбита с ног. Во временной, но жуткой тишине она катилась по грязной клумбе, сминая густые гроздья ярко-красных и фиолетовых нетерпеливок, ощущая вздымающиеся волны перегретого воздуха, которые, казалось, на мгновение испаряли падающий дождь. Она больно ударилась коленом о низкую кирпичную ограду, окружавшую посадочную площадку, почувствовала вкус грязи и остановилась, прислонившись к стене беседки, густо увитой бугенвиллеей. Все еще в тишине кедровая черепица, обломки штукатурки и неопознаваемый щебень посыпались на нее и на сад вокруг нее. Затем к ней начал возвращаться слух, когда тостер, которым она совсем недавно пользовалась, готовя завтрак, со звоном упал на траву и шумно запрыгал на некотором расстоянии, словно живое существо, волоча за собой шнур, как хвост. Невероятно тяжелый предмет, возможно, балка крыши или большой кусок каменной кладки, врезался в крышу похожей на туннель беседки длиной в десять футов, обрушив ее. Стена, к которой она прислонилась, прогнулась внутрь, и сорванные побеги бугенвиллии обвисли над ней, и она поняла, как близка была к гибели. "Джоуи!" - крикнула она. Он не ответил. Она оттолкнулась от разрушенной беседки, встала на четвереньки, затем, пошатываясь, поднялась на ноги. "Джоуи!” Ответа нет. Дурно пахнущий дым стелился по лужайке от разрушенного дома; в сочетании с затянувшимся туманом и проливным дождем это уменьшало видимость до нескольких футов. Она не могла видеть своего мальчика и не знала, куда смотреть, поэтому вслепую двинулась влево, чувствуя, что ей трудно дышать из-за едкого дыма и из-за собственной паники, которая словно тисками сдавливала ее грудь. Она наткнулась на опаленную и искореженную дверцу холодильника, протиснулась между двумя миниатюрными апельсиновыми деревцами, одно из которых было задрапировано скомканной простыней, и прошла через заднюю дверь дома, которая лежала плашмя на траве, в тридцати футах от каркаса, в котором она когда-то стояла. Она увидела Макса Стека. Он был жив, пытаясь выпутаться из колючих зарослей нескольких розовых кустов, среди которых его отбросило. Она прошла мимо него, все еще звоню Джоуи, по-прежнему не получаю ответа, а затем, среди всего прочего хлама, ее взгляд остановился на странном предмете, вызывающем нервозность. Это была инопланетная кукла Джоуи, одна из его любимых игрушек, которая осталась в доме. Взрывной волной кукле оторвало обе ноги и одну из рук. Его лицо было обожжено. Его круглое маленькое брюшко было вспорото, и из разреза торчала набивка. Это была всего лишь кукла, но почему-то она казалась предвестницей смерти, предупреждением о том, что она найдет, когда наконец найдет Джоуи. Она бросилась бежать, держась в поле зрения забора, кружа по территории, отчаянно разыскивая своего сына, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь, молясь, чтобы найти его целым, живым. "Джоуи!" Ничего. "Джоуи!" Ничего. Дым щипал ей глаза. Было трудно что-либо видеть. "Йооооеееей!" Затем она заметила его. Он лежал в задней части участка, возле ворот в переулок, лицом вниз на мокрой от дождя траве, неподвижный. Чубакка стоял над ним, утыкаясь носом в его шею, пытаясь добиться от него ответа, но мальчик не отвечал, не мог, просто лежал неподвижно, очень-очень неподвижно. 36 Она опустилась на колени и отодвинула собаку с дороги. Она положила руки на плечи Джоуи. На мгновение она побоялась перевернуть его, испугавшись, что у него разбито лицо или глаза выколоты летящими обломками. Всхлипывая и кашляя, когда очередная волна дыма вырвалась из горящих руин позади них, она, наконец, осторожно перевернула его на спину. На его лице не было никаких следов. Там были пятна грязи, но никаких порезов или видимых переломов, а дождь быстро смыл даже грязь. Крови она не увидела. Слава Богу. Его веки затрепетали. Открылись. Его глаза были расфокусированы. Он просто потерял сознание. Облегчение, охватившее ее, было настолько сильным, что она почувствовала себя бодрой, как будто парила в нескольких дюймах над землей. Она держала его, и когда его зрение наконец прояснилось, она проверила, нет ли у него сотрясения мозга, подняв три пальца перед его лицом и спросив, сколько он видел. Он моргнул и выглядел смущенным. "Сколько пальцев, милый?" повторила она. Он несколько раз хрипло выдохнул, выпуская дым из легких, затем сказал, "Трое. Три пальца". "И сколько их теперь?" Выбравшись из-под усыпанных шипами розовых кустов, Макс Стек присоединился к ним. Обращаясь к Джоуи, Кристина спросила: "Ты знаешь, кто я?" Он казался озадаченным, не потому, что ему было трудно найти ответ, а потому, что он не мог понять, почему она задает этот вопрос." Ты мама", - сказал он. "А как тебя зовут?" "Разве ты не знаешь моего имени?" "Я хочу посмотреть, знаешь ли ты это", - сказала она. "Ну, конечно, я это знаю", - сказал он." Джоуи. Джозеф. Джозеф Антени Скавелло". Сотрясения мозга нет. Почувствовав облегчение, она крепко обняла его. Сэнди Брекенштейн присел на корточки рядом с ними, выкашливая дым из легких. Его лоб был рассечен над левым глазом, и кровь заливала одну сторону лица, но он серьезно не пострадал. "Мальчика можно переместить?" Спросил Брекенштейн. "С ним все в порядке", - сказал Макс Стек. "Тогда давайте убираться отсюда. Они могут начать вынюхивать, не подействовала ли на нас взрывчатка". Макс отпер калитку и распахнул ее. Чубакка бросился в переулок, и остальные последовали за ним. Это был узкий переулок с задними дворами домов по обе стороны от него, а также гаражами тут и там и множеством мусорных баков, ожидающих вывоза. Здесь не было ни желобов, ни канализации, и вода струилась по ширине однополосного прохода, устремляясь к ливневым трубам у подножия холма. Пока они вчетвером плескались на середине мелкого ручья, пытаясь решить, в какую сторону идти, через две двери на холме открылись другие ворота, и из другого двора вышел высокий мужчина в желтом дождевике с капюшоном. Даже под дождем и в полумраке Кристина могла разглядеть, что у него в руке пистолет. Макс поднял свой револьвер, сжимая его обеими руками, и крикнул, "Брось это!" Но незнакомец открыл огонь. Макс тоже сделал три выстрела подряд, и он был гораздо лучшим стрелком, чем его враг. Потенциальный убийца был ранен в ногу и упал как раз в тот момент, когда звуки выстрелов разнеслись по склону холма. Он перекатился, шлепая по ручью, его желтый дождевик хлопал, как крылья огромной и ярко раскрашенной птицы. Он столкнулся с двумя мусорными баками, опрокинул их и наполовину скрылся под растущей горой мусора. Пистолет вылетел у него из руки и покатился по щебню. Они даже не стали дожидаться, чтобы посмотреть, жив этот человек или мертв. Поблизости могут быть и другие Сумеречники. "Давай убираться из этого района", - настойчиво сказал Макс." Подойди к телефону, позвони сюда, вызови подкрепление". Сэнди и Чубакка шли впереди, а Макс замыкал шествие, они побежали вниз по склону, немного поскальзываясь на скользком щебне, но избежав падения. Кристина пару раз оглянулась назад. Раненый мужчина так и не поднялся с помойки, в которую он приземлился. Никто их не преследовал. Пока. На первом же углу они повернули направо и помчались по плоской улице, пересекавшей склон холма, мимо испуганного почтальона, который отскочил у них с дороги. Поднялся свирепый ветер, словно бросаясь в погоню. Пока они бежали, раскачиваемые ветром деревья вокруг них раскачивались, ломкие ветви пальм громко хрустели, а пустая банка из-под газировки летела им по пятам. Через два квартала они покинули ровную улицу и свернули на другой проспект с крутым наклоном. Нависающие деревья образовывали туннель поперек дороги и усиливали сумрак бессолнечного дня, так что казалось, что наступил скорее вечер, чем утро. Дыхание застряло в горле Кристины. Ее глаза все еще щипало от дыма, который они оставили после себя, а сердце билось так сильно и быстро, что у нее болела грудь. Она не знала, сколько еще сможет пройти в таком темпе. Недалеко. Она была удивлена, что маленькие ножки Джоуи могут двигаться так быстро. Остальные из них не особо сдерживались из-за мальчика; он мог постоять за себя. Машина поднималась на холм, перед ней вспыхивали фары, прорезая редеющий туман и глубокие тени, отбрасываемые огромными деревьями. Кристина внезапно поняла, что за этими огнями стоят люди Грейс Спайви. Она схватила Джоуи за плечо и повернула его в другом направлении. Сэнди крикнул ей, чтобы она оставалась с ним, и Макс прокричал что-то, чего она не смогла разобрать, а Чубакка начал громко лаять, но она проигнорировала их. Разве они не видели приближения смерти? Она услышала, как позади нее стал громче мотор автомобиля. Он звучал дико, голодно. Джоуи споткнулся на наклонном участке тротуара, упал и заехал в чей-то палисадник. Она бросилась к нему, чтобы защитить от выстрелов, которые она ожидала услышать в любую секунду. Машина поравнялась с ними. Звук ее работающего двигателя заполнил мир. Она закричала: "Нет!" Но машина проехала мимо, не остановившись. В конце концов, это были не люди Грейс Спайви. Кристин чувствовала себя глупо, когда Макс Стек помогал ей подняться на ноги. Весь мир охотился не за ними. Так только казалось. 37 В центре Лагуна-Бич, на станции техобслуживания Arco, они укрылись от шторма и от учеников Грейс Спайви. После того, как Сэнди Брекенштейн показал менеджеру свою лицензию частного детектива и объяснил ситуацию, достаточную для того, чтобы заручиться сотрудничеством, им разрешили отнести Чубакку в сервисный отсек, при условии, что они надежно привязали его к стойке с инструментами. Сэнди не хотела выпускать собаку на улицу не только потому, что она промокла бы - она уже промокла и дрожала, - но и потому, что существовала вероятность, пусть и незначительная, что люди Спайви могут рыскать по городу, разыскивая их, и могут заметить собаку. Пока Макс оставался с Кристиной и Джоуи в задней части служебных помещений, подальше от дверей и окон, Сэнди воспользовался телефоном-автоматом в маленьком застекленном торговом зале. Он позвонил Клеметаррисон. Чарли не было в офисе. Сэнди поговорил с Шерри Ордуэй, секретаршей в приемной, и объяснил ей достаточно об их ситуации, чтобы она поняла всю серьезность ситуации, но он не сказал ей, где они находятся и по какому номеру с ними можно связаться. Он сомневался, что Шерри была осведомителем, который сообщал Церкви Т, но он не мог быть абсолютно уверен, кому она может быть предана. Он сказал: "Найди Чарли. Я буду говорить только с ним". "Но как он узнает, где тебя найти?" Спросила Шерри. "Я перезвоню через пятнадцать минут". "Если я не смогу дозвониться до него через пятнадцать минут ..." "Я буду перезванивать каждые пятнадцать минут, пока ты не закончишь", - сказал он и повесил трубку. Он вернулся во влажные служебные помещения, где пахло маслом, смазкой и бензином. "Тойота" трехлетней давности стояла на одной из двух гидравлических стоек, и мужчина с лисьим лицом в сером комбинезоне заменял глушитель. Сэнди сказала Максу и Кристине, что потребуется некоторое время, чтобы связаться с Чарли Харрисоном. Заправщик, молодой светловолосый парень, устанавливал новые шины на изготовленные на заказ хромированные диски, а Джоуи наблюдал, очарованный специализированными электроинструментами, очевидно, засыпая мужчину вопросами, но стараясь не беспокоить мужчину больше, чем несколькими из них. Бедный ребенок промок до нитки, был весь в грязи, но он не жаловался и не хныкал, как поступило бы большинство детей в подобных обстоятельствах. Он был чертовски хорошим парнем и, казалось, мог найти положительную сторону в любой ситуации; в данном случае возможность наблюдать за установкой шин, казалось, была достаточной компенсацией за испытание, через которое он только что прошел. Семь месяцев назад жена Сэнди, Мэриэнн, родила мальчика. Troy Franklin Breckenstein. Сэнди надеялся, что его сын окажется таким же воспитанным, как Джоуи Скавелло. Затем он подумал: если я собираюсь чего-то желать, может быть, мне лучше пожелать прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как растет Трой, независимо от того, хорошо он себя ведет или нет. По прошествии пятнадцати минут Сэнди вернулась в торговый зал напротив, подошла к телефону у автомата со сладостями и позвонила Шерри Ордуэй в штаб-квартиру. Она отправила звуковой сигнал Чарли на его страничку, но он еще не перезвонил. Дождь отскакивал от щебня перед вокзалом, и улица начала исчезать под глубокой лужей, а заправщик закончил еще одно колесо, и Сэнди нервничал еще больше, чем когда-либо, когда звонил в офис в третий раз. Шерри сказала: "Чарли в полицейской лаборатории с Генри Рэнкином, пытаются выяснить, обнаружили ли криминалисты что-нибудь об этих телах в доме Скавелло, что помогло бы ему связать их с Грейс Спайви". "Это звучит как рискованный шаг". "Я думаю, это лучшее, что у него есть", - сказала Шерри. Это были еще одни плохие новости. Она дала ему номер, по которому можно было связаться с Чарли, и он записал его в маленькую записную книжку, которую носил с собой. Он позвонил в лабораторию судебной экспертизы, попросил позвать Чарли и сразу же дал ему трубку. Он рассказал ему о нападении на дом Мириам Рэнкин, изложив это более подробно, чем Шерри Ордуэй. Чарли слышал самое худшее об этом от Шерри, но он все еще казался шокированным и встревоженным тем, как быстро Спайви обнаружил Скавелло. "С ними обоими все в порядке?" спросил он. "Грязные и мокрые, но невредимые", - заверила его Сэнди. "Итак, среди нас появился перебежчик", - сказал Чарли. "Похоже на то. Если только за вами не следили, когда вы покидали их дом прошлой ночью". "Я уверен, что это не так. Но, возможно, в машине, которую мы использовали, был жучок". "Могло быть". "Но, скорее всего, нет", - сказал Чарли." Мне неприятно это признавать, но у нас, вероятно, есть "крот" в нашей операции. Откуда ты звонишь?" Вместо того чтобы ответить ему, Сэнди спросила: "Генри Рэнкин с тобой?" "Да. Прямо здесь. Почему? Ты хочешь с ним поговорить?" "Нет. Я просто хочу знать, может ли он это слышать ". "Не с твоей стороны". "Если я скажу тебе, где мы, это останется при тебе. Только тебе". Сказал Сэнди. Он быстро добавил: "Не то чтобы у меня были основания подозревать Генри в том, что он - подставное лицо Спайви. У меня нет. Я доверяю Генри больше, чем кому-либо другому. Дело в том, что я на самом деле не доверяю никому, кроме тебя. Ты, я - и Макс, потому что, если бы это был Макс, он бы уже прикончил парня ". "Если у нас и есть плохое яблоко, - сказал Чарли, - то, скорее всего, это секретарь, или бухгалтер, или что-то в этом роде". "Я знаю", - сказала Сэнди." Но у меня есть ответственность перед женщиной и ребенком. И моя собственная жизнь здесь тоже на кону, пока я с ними ". "Скажи мне, где ты", - попросил Чарли." Я оставлю это при себе и приду один". Сэнди рассказала ему. "Такая погода. лучше дай мне сорок пять минут", - сказал Чарли. "Мы никуда не уйдем", - сказала Сэнди. Он повесил трубку и вышел в гараж, чтобы побыть с остальными. Вчера вечером, когда дожди начались в первый раз, был короткий период молний, но за последние двенадцать часов ни одной. Большинство штормов в Калифорнии были намного тише, чем в другие части страны. Молнии здесь не были обычным сопровождением дождей, и дико сильные электрические бури были редкостью. Но теперь, когда холмы стали опасно промокшими и нависла угроза оползней, когда улицы затопило, а береговая линия покрыта волнами, которые поднимались ветром почти вдвое выше обычных, Лагуна-Бич внезапно подвергся нападению яростных молний. Сопровождаемый раскатом грома, от которого сотряслись стены здания, где-то поблизости в землю вонзилась катастрофическая молния, и серый день ненадолго стал мерцающе ярким. С эффектом стробоскопа свет пульсировал сквозь открытые двери гаража и грязные высокие окна, привнося мгновение бешеной жизни в тени, которые секунду или две извивались и танцевали. За очередным ударом молнии последовал еще более сильный раскат грома, и незакрепленные окна задребезжали в своих рамах, а затем обрушился третий засов, и мокрый щебень перед станцией заблестел и вспыхнул яркими отблесками яркого гнева природы. Джоуи отошел от своей матери к открытым дверям гаражных отсеков. Он вздрагивал от раскатов грома, которые следовали за каждым ударом молнии, но, казалось, почти ничего не боялся. Когда небо на мгновение успокоилось, он оглянулся на свою мать и сказал: "Вау! Божий фейерверк, да, мам? Разве это не то, что ты сказала?" "Божий фейерверк", - согласилась Кристин." Лучше убраться оттуда". Еще одна молния прочертила дугу в небе, и день снаружи, казалось, подпрыгнул, когда по нему пронесся смертоносный поток. Этот был хуже всех остальных, и от него не только задребезжали окна и задрожали стены, но, казалось, задрожала и земля, и Сэнди даже почувствовал это на зубах. "Ух ты!" - сказал мальчик. "Милый, отойди от этой открытой двери", - сказала Кристина. Мальчик не двигался, и в следующее мгновение его силуэт очертила цепочка молний, гораздо более ярких и яростных, чем что-либо до сих пор, настолько ослепительных и шокирующих по своей силе, что заправщик был поражен настолько, что выронил гаечный ключ. Собака заскулила и попыталась спрятаться под стойкой с инструментами, а Кристина бросилась к Джоуи, схватила его и оттащила от открытой двери. "О, мам, это красиво", - сказал он. Сэнди попыталась представить, каково это - снова быть молодой, такой молодой, что ты еще не осознал, как много всего можно бояться в этом мире, такой молодой, что у слова "рак" нет определения, такой молодой, что ты по-настоящему не понимаешь значения смерти, или неизбежности налогов, или ужаса ядерной войны, или коварной природы склонной к образованию тромбов кровеносной системы человека. На что было бы похоже снова стать таким молодым, настолько молодым, что ты мог бы с восторгом наблюдать за грозовой молнией, не подозревая, что она может добраться до тебя и поджарить твои мозги за одну десятитысячную долю секунды? Сэнди уставилась на Джоуи Скавелло и нахмурилась. Он чувствовал себя старым, ему было всего тридцать два, но ужасно старым. Что беспокоило его, так это то, что он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь был таким молодым и свободным от страха, хотя, несомненно, он был так же невиновен в смерти, когда ему было шесть. Они говорили, что животные живут своей жизнью, не чувствуя своей смертности, и казалось ужасно несправедливым, что у людей нет такой же роскоши. Люди не могли избежать осознания своей смерти; сознательно или подсознательно, это было с ними каждый час, каждый день. Если бы Сэнди мог поговорить с этой религиозной фанатичкой, этой Грейс Спайви, он бы хотел знать, как она могла иметь такую веру - и преданность - Богу, который создал людей только для того, чтобы позволить им умирать тем или иным ужасным способом. Он вздохнул. Он становился нездоровым, и это было на него не похоже. В таком случае сегодня вечером ему понадобится больше, чем обычно, бутылки пива перед сном - около дюжины бутылок. И все же. он хотел бы задать этот вопрос Грейс Спайви. 38 Незадолго до полудня Чарли прибыл в Лагуна-Бич, где обнаружил Сэнди, Макса, Кристину, Джоуи и собаку, ожидающих его на станции техобслуживания. Джоуи подбежал к нему, встретил у дверей гаража и закричал: "Эй, Чарли, ты бы видел, как дом взорвался, прямо как в фильме о войне или что-то в этом роде!" Чарли подхватил его на руки. "Я ожидал, что ты разозлишься на нас за промах. Я думал, ты будешь настаивать на том, чтобы снова нанять Магнума ". "Черт возьми, нет", - сказал парень. "Ваши ребята были великолепны. В любом случае, откуда вы могли знать, что это превратится в фильм о войне?" В самом деле, как? Чарли отнес Джоуи в заднюю часть гаража, где остальные стояли в тени между полками с запасными частями и штабелями шин. Сэнди сказала ему, что с женщиной и мальчиком все в порядке, и, конечно, он поверил Сэнди, но его желудок окончательно скрутило только теперь, когда он увидел их собственными глазами. Волна облегчения, захлестнувшая его, была физической, а не только эмоциональной, и это напомнило ему - хотя он и не нуждался в напоминании, - насколько важными стали для него эти два человека за такой короткий промежуток времени. Они представляли собой жалкую группу, к настоящему времени изрядно высохшую, но помятую и в разводах грязи, с жидкими и спутанными волосами. Макс и Сэнди выглядели грубыми, злыми и опасными, из тех мужчин, которые обчистили бар, просто войдя в него. То, что сейчас она выглядела почти так же хорошо, как тогда, когда была вымыта, свежа и аккуратно ухожена, было данью красоте Кристины и показателем ее глубины. Чарли вспомнил, каково было обнимать ее прошлой ночью на кухне маленького домика Мириам Рэнкин, как раз перед тем, как уйти домой, и ему захотелось обнять ее снова, он почувствовал теплую, тающую потребность обнять ее, но на глазах у своих людей он ничего не мог сделать, кроме как опустить Джоуи, взять ее за руку обеими руками и сказать: "Слава Богу, с тобой все в порядке". Ее нижняя губа задрожала. На мгновение ей показалось, что она вот-вот прижмется к нему и заплачет. Но она взяла себя в руки и сказала: "Я продолжаю говорить себе, что это просто кошмар. но я не могу проснуться." Макс сказал: "Мы должны немедленно увести их отсюда, из Лагуны". "Я согласен", - сказал Чарли." Я отвезу их прямо сейчас, на своей машине. После того, как мы уйдем, вы двое позвоните в офис, скажите Шерри, где вы находитесь, и пришлите за ней машину. Возвращайтесь на холм к дому Мириам ... "От этого ничего не осталось", - сказала Сэнди. "Это был адский взрыв", - подтвердил Макс." Фургон, должно быть, был от стены до стены начинен взрывчаткой". "Возможно, от дома ничего не осталось, - сказал Чарли, - но копы и пожарные все еще там. Шерри связалась с полицией Лагуна-Бич, и я разговаривал с херон по телефону, когда ехал сюда. Сообщи копам, помоги им всем, чем сможешь, и узнай, что они придумали." "Они нашли парня в переулке, того, которого я застрелил?" Спросил Макс. "Нет", - сказал Чарли. " Он сбежал". "Он бы заставил туве ползти. Я прострелил ему ногу". "Потом он пополз, - сказал Чарли. - Или рядом был третий человек, который помог ему сбежать". "Третий?" переспросила Сэнди. "Да", - сказал Чарли." Шерри говорит, что второй мужчина оставался с фургоном всю дорогу до дома". "Иисус". "Они камикадзе", - дрожащим голосом сказала Кристина. "Должно быть, от него ничего не осталось, кроме множества маленьких кусочков", - сказал Макс и сказал бы больше, но Чарли остановил его, кивнув в сторону мальчика, который слушал, разинув рот. Они молчали, созерцая насильственную кончину водителя фургона. Дождь барабанил по крыше, как торжественные барабаны в похоронном кортеже. Затем механик включил электрический ключ, и все они подпрыгнули от внезапного лязгающего звука. Когда механик выключил гаечный ключ, Чарли посмотрел на Кристину и сказал: "Ладно, давай выбираться отсюда". Подозрительно изучая все, что двигалось в дождливый день, Макс и Сэнди сопроводили их к серому "Мерседесу", стоявшему перед станцией техобслуживания. Кристина села впереди с Чарли, а Джоуи устроился сзади с Чубаккой. Сидя за рулем и разговаривая с Сэнди и Максом через открытое окно, Чарли сказал: "Вы проделали чертовски хорошую работу". "Чуть не потеряли их", - сказала Сэнди, не обращая внимания на похвалу. "Суть в том, что ты этого не сделал", - сказал Чарли." И ты тоже в безопасности". Если бы кто-то из его людей погиб так скоро после смерти Пита и Фрэнка, он не был уверен, как бы он справился с этим. С этого момента только он мог знать, где находятся Кристин и Джоуи. Его люди будут работать над этим делом, пытаясь связать Церковь Сумерек с этими убийствами и покушениями на убийства, но только он будет знать местонахождение их клиентов, пока Грейс Спайви каким-то образом не будет остановлена. Таким образом, шпионы старой женщины не смогли бы найти Кристину и Джоуи, и Чарли не пришлось бы беспокоиться о потере еще одного мужчины. Он рисковал бы только своей жизнью. Он поднял стекло, запер все двери главным выключателем и уехал со станции технического обслуживания. Лагуна на самом деле была прекрасным, теплым, чистым, оживленным пляжным городком, но сегодня он казался унылым, окутанным дождем, серым туманом и грязью. Это навело Чарли на мысль о кладбищах, и, казалось, все сомкнулось вокруг них, как опускающаяся крышка гроба. Он вздохнул немного легче, когда они выехали из города и направились на север по шоссе Тихоокеанского побережья. Кристина повернулась и посмотрела на Джоуи, который тихо сидел на заднем сиденье машины. Бренди. нет, Чубакка лежал на сиденье, его большая пушистая голова покоилась на коленях мальчика. Джоуи вяло гладил собаку и смотрел в окно на океан, который был неспокойным и раскачивался ветром перед плотной стеной пепельно-серого тумана, двигавшегося к берегу на расстоянии полумили. Его лицо было почти невыразительным, почти пустым, но не совсем. Было какое-то едва уловимое выражение, чего она никогда раньше не видела на его лице, и она не могла его прочесть. О чем он думал? Что чувствовал? Она уже дважды спрашивала его, все ли с ним в порядке, и он отвечал утвердительно. Она не хотела его пилить, но волновалась. Она беспокоилась не только о его физической безопасности, хотя этот страх грыз ее. Она также беспокоилась о его психическом состоянии. Если бы он пережил безумный крестовый поход Грейс Спайви против него, какие эмоциональные шрамы остались бы у него на всю оставшуюся жизнь? Было невозможно, чтобы он прошел через все это незамеченным. Должны были возникнуть психологические последствия. Теперь он продолжал гладить собаку по голове, но гипнотически, как будто не вполне осознавая, что животное находится рядом с ним, и смотрел на океан за окном. Чарли сказал: "Полиция хочет, чтобы я вызвал вас для дальнейшего допроса " "Черт с ними", - сказала Кристина. "Теперь они более склонны помогать ..." "Потребовалось столько смертей, чтобы привлечь их внимание". "Не списывай их со счетов. Конечно, мы постараемся защитить тебя лучше, чем они, и, возможно, обнаружим что-нибудь, что поможет им обвинить Грейс Спайви во всем этом. Но теперь, когда они начали расследование убийства, они сделают большую часть работы, ведущей к обвинительным заключениям. Они будут теми, кто остановит ее ". "Я не доверяю копам", - решительно заявила она." У Спайви, вероятно, там есть свои люди". "Она не могла проникнуть во все полицейские силы страны. У нее не так уж много последователей." "Не все полицейские силы, - сказала Кристина. - Только те, что в городах, где она занимается сбором средств и ищет своих новообращенных". "Полиция Лагуна-Бич, конечно, тоже хочет поговорить с вами о том, что произошло этим утром". "Да и черт с ними тоже. Даже если никто из них не принадлежит к Церкви Сумерек, Спайви может ожидать, что я появлюсь в полицейском управлении; у нее могут быть люди, наблюдающие за нами, готовые прирезать нас, как только мы выйдем из машины. " Внезапно ей в голову пришла ужасная мысль, и она сказала: "Вы ведь не отвезете нас ни в какой полицейский участок, не так ли?" "Нет", - сказал он." Я только сказал, что они хотят поговорить с тобой. Я не сказал, что считаю это хорошей идеей ". Она откинулась на спинку сиденья. "Есть какие-нибудь хорошие идеи?" "Надо высоко держать подбородок". "Я имею в виду, что мы теперь будем делать? У нас нет одежды, ничего, кроме того, что у нас на спине. Моя сумочка и кредитные карточки. Это немного. Нам негде остановиться. Мы не осмеливаемся пойти к нашим друзьям или куда-либо еще, где нас знают. Они держат нас в бегах, как пару диких животных ". "Все не так уж плохо, - сказал он. - Преследуемые животные не могут позволить себе роскошь убегать на Mercedes Benz". Она оценила его попытку заставить ее улыбнуться, но не смогла найти в себе силы сделать это. Стук дворников по ветровому стеклу был похож на странное, нечеловеческое сердцебиение. Чарли сказал: "Я думаю, мы поедем в Лос-Анджелес. Церковь Сумерек проводит кое-какую работу в городе, но большая часть ее деятельности сосредоточена в округах Ориндж и Сан-Диего. В Лос-Анджелесе стало меньше людей Грейс, так что будет меньше шансов, что кто-нибудь случайно заметит нас. На самом деле, шансов почти нет вообще. " "Они повсюду", - сказала она. "Будьте оптимистичны, - сказал он. - Помните о маленьких ушках". Она оглянулась на Джоуи, и ее пронзил укол вины при осознании того, что она, возможно, пугает его. Но он, казалось, не обращал внимания на разговор на переднем сиденье. Он все еще смотрел в окно, но уже не на океан, а на множество магазинов вдоль шоссе в Корона-дель-Мар. "В Лос-Анджелесе мы купим чемоданы, одежду, туалетные принадлежности, все, что тебе понадобится". Сказал Чарли. "Тогда?" "Мы поужинаем". "Тогда?" "Найди гостиницу". "Что, если кто-то из ее людей работает в отеле?" "Что, если один из ее людей - мэр Пекина?" Сказал Чарли. "Нам тоже лучше не ехать в Китай". В конце концов, она нашла для него слабую улыбку. Это было немного, но это было все, на что она была способна, и она была удивлена, что смогла ответить даже настолько хорошо. "Мне очень жаль", - сказала она. "Для чего? Быть человеком? Быть человеком и бояться?" "Я не хочу впадать в истерику". "Тогда не делай этого". "не буду". "Хорошо. Потому что есть благоприятные события". "Например?" "Один из трех убитых прошлой ночью мужчин - рыжеволосый, которого вы застрелили, - опознан. Его зовут Пэт О'Хара. Они смогли установить его личность, потому что он профессиональный взломщик, в его послужном списке три ареста и одна судимость." "Взломщик?" переспросила она, сбитая с толку этим неожиданным появлением более обычного преступного элемента. "Копы постарались на большее, чем просто придумать ему имя. Они также могут связать его с Грейс". Она испуганно выпрямилась." Как?" "Его семья и друзья говорят, что он присоединился к Церкви Сумерек восемь месяцев назад". "Тогда вот оно!" - взволнованно сказала она." Это то, что им нужно, чтобы преследовать Грейс Спайви". "Ну, они, конечно, вернулись в церковь, чтобы снова поговорить с ней". "И это все? Просто поговорить с ней?" "На данный момент у них нет никаких доказательств..." "О'Хара был одним из ее друзей!" "Но нет никаких доказательств, что он действовал по ее указке. "Они все делают то, что она им говорит, именно то, что она им говорит". "Но Грейс утверждает, что ее церковь верит в свободу воли, что никто из ее народа не находится под большим контролем, чем католики или пресвитериане, и мозги им промыты не больше, чем любому еврею в любой синагоге". "Чушь собачья", - сказала она тихо, но с чувством. "Верно", - сказал он." Но чертовски трудно это доказать, особенно потому, что мы не можем дотянуться до кого-либо из бывших членов церкви, кто мог бы рассказать нам, на что это похоже там ". Часть ее возбуждения улетучилась." Тогда какая нам польза от того, что О'Хара идентифицирован как Сумеречник?" "Что ж, это придает некоторую обоснованность твоим заявлениям о том, что Грейс преследует тебя. Теперь копы относятся к твоей истории намного серьезнее, чем вначале, и это не повредит ". "Нам нужно нечто большее". "Есть кое-что еще". "Что?" "О'Хара - или, может быть, это был другой парень, который пришел с ним - оставил что-то возле вашего дома. Дорожная сумка авиакомпании. В ней были инструменты для взлома, но были и другие вещи. Большая пластиковая банка, полная бесцветной жидкости, которая оказалась обычной водой. Они не знают, зачем она там оказалась, какой цели должна была служить. Больше всего интереса вызвал маленький медный крестик и экземпляр Библии." "Разве это не доказывает, что они были там с какой-то сумасшедшей религиозной миссией?" "Это не доказывает, нет, но в любом случае интересно. Это еще один узел в петле палача, еще одна мелочь, которая помогает выстроить дело против Грейс Спайви ". "При таких темпах мы представим ее перед судом на рубеже веков", Кисло сказала Кристина. Теперь они ехали по бульвару Макартура, взбираясь и спускаясь с череды холмов, которые вели их мимо Острова Моды, мимо сотен домов стоимостью в миллионы долларов, болотистой заводи у залива Ньюпорт и полей высокой травы, которая гнулась под проливным дождем, а затем вставала торчком и колыхалась, когда неистовый штормовой ветер резко менял направление. Несмотря на то, что был полдень, у большинства машин на встречной полосе были включены фары. Кристина сказала: "Полиция знает, чему учит Грейс Спайви о пришествии Сумерек, конца света, Антихриста?" "Да. Они все это знают", - сказал Чарли. "Они знают, что она думает, что Антихрист уже среди нас?" "Да". "И они знают, что она провела последние несколько лет в его поисках?" "Да". "И что она намерена убить его, когда найдет?" "Она никогда не говорила так много ни в одной речи или в какой-либо религиозной литературе, которую она опубликовала". "Но именно этого она и добивается. Мы это знаем". "То, что мы знаем, и то, что мы можем доказать, - это две разные вещи". "Полиция должна быть в состоянии понять, что именно поэтому она зациклилась на Джоуи и ..." "Прошлой ночью, когда полиция допрашивала ее, она отрицала, что знала тебя и Джоуи, отрицала сцену на Саут-Кост-Плаза. Она говорит, что не понимает, что ты имеешь против нее, почему ты пытаешься очернить ее. Она сказала, что еще не нашла Антихриста и даже не думала, что была близка к этому. Они спросили ее, что бы она сделала, если бы когда-нибудь нашла его, и она сказала, что направила бы молитвы против него. Они спросили, попыталась бы она убить его, и она притворилась, что возмущена самой идеей. Она сказала, что она женщина Бога, а не преступница. Она сказала, что молитвы будет достаточно. Она сказала, что закует дьявола в цепи молитвами, свяжет его молитвами, загонит его обратно в Ад ничем, кроме молитвы ". "И, конечно, они ей поверили". "Нет. Сегодня утром я разговаривал с детективом, прочитал отчет об их встрече с ней. Они думают, что она неуравновешенна, возможно, опасна, и ее следует считать главной подозреваемой в покушениях на ваши жизни." Она была удивлена. Он сказал: "Видишь? Ты должен быть более позитивным. Кое-что происходит. Не так быстро, как вам хотелось бы, нет, потому что есть процедуры, которым должна следовать полиция, правила доказывания, конституционные права, которые должны соблюдаться... "Иногда кажется, что единственные люди, у которых есть конституционные права, - это преступники среди нас". "Я знаю. Но мы должны работать в рамках системы как можно лучше". Они миновали аэропорт округа Ориндж и выехали на автостраду Сан-Диего, направляясь на север, в сторону Лос-Анджелеса. Кристина оглянулась на Джоуи. Он больше не смотрел в окно и не гладил собаку. Он сидел, откинувшись в уголке заднего сиденья, с закрытыми глазами, открытым ртом, дыша тихо и глубоко. Движение машины убаюкало его. Обращаясь к Чарли, она сказала: "Что меня беспокоит, так это то, что, хотя нам приходится работать в рамках системы, медленно и осторожно, у этой Спайви-сучки нет никаких правил, сдерживающих ее. Она может двигаться быстро и быть жестокой. Пока мы будем осторожно обходить ее бои, она убьет нас всех." "Сначала она может самоликвидироваться", - сказал он. "Что ты имеешь в виду?" "Сегодня утром я ходил в церковь. Я встретил ее. Она совершенно не в себе, Кристин. Совершенно иррациональна. Трещит по швам". Он рассказал ей о своей встрече со старухой, о кровавых стигматах на ее руках и ногах. Если он намеревался успокоить ее, нарисовав Грейс Спайви в роли бормочущей сумасшедшей, балансирующей на грани срыва, то ему это не удалось. Интенсивность безумия старой женщины только усилила она кажется более угрожающей, более предсказуемой, более безжалостной, чем когда-либо. "Вы сообщили об этом копам?" Спросила Кристин." Вы сказали им, что она угрожала Джоуи вам в лицо?" " Нет. Это было бы просто мое слово против ее ". Он рассказал ей о своей беседе с Дентоном Бутом, своим другом-психологом ". Бу говорит, что психопат такого рода обладает удивительной силой. Он говорит, что мы не должны ожидать, что она упадет в обморок и решит эту проблему за нас - но тогда он ее не видел. Если бы он был там со мной и Генри, в ее кабинете, когда она подняла свои кровоточащие руки, он бы понял, что она больше не сможет сдерживаться. " "Были ли у него какие-нибудь предложения, какие-нибудь идеи о том, как остановить ее?" "Он сказал, что лучший способ - это убить ее", - сказал Чарли, улыбаясь. Кристина не улыбнулась. Он отвел взгляд от залитой дождем автострады достаточно надолго, чтобы оценить ее реакцию, затем сказал: "Конечно, Бу пошутила". "Был ли он на самом деле?" "Ну. нет. он вроде как это имел в виду. но он знал, что это не тот вариант, который мы могли бы всерьез рассматривать ". "Возможно, это единственный ответ". Он снова посмотрел на нее, его лоб наморщился от беспокойства." Надеюсь, ты шутишь". Она ничего не сказала. "Кристин, если бы ты смогла каким-то образом добраться до нее с помощью пистолета, если бы ты убила ее, ты бы оказалась только в тюрьме. Государство забрало бы у тебя Джоуи. Ты все равно потеряешь его. Убийство Грейс Спайви - это не выход. " Она вздохнула и кивнула. Она не хотела спорить об этом. Но она задавалась вопросом. Возможно, она окажется в тюрьме, и, возможно, они заберут у нее Джоуи, но, по крайней мере, он все еще будет жив. Когда Чарли свернул "Мерседес" с автострады на съезде с бульвара Уилшир в западной части Лос-Анджелеса, Джоуи проснулся, шумно зевнул и захотел узнать, где они находятся. "Вествуд", - сказал Чарли. "Я никогда не был в Вествуде", - сказал Джоуи. "Да?" Сказал Чарли. " Я думал, ты светский человек. Я думал, ты побывал везде." "Как я мог побывать везде?" спросил мальчик. " Мне всего шесть". "Достаточно взрослые, чтобы побывать везде", - сказал Чарли. "Да ведь к тому времени, когда мне исполнилось шесть, я проделал весь путь от своего дома в Индиане до Пеории". "Это ругательство?" подозрительно спросил мальчик. Чарли рассмеялся и увидел, что Кристина тоже смеется. "Пеория? Нет, это не ругательное слово; это место. Я думаю, ты все-таки не светский человек. Светский человек знал бы Пеорию так же хорошо, как Париж." "Мама, о чем он говорит?" "Он просто ведет себя глупо, милая". "Так я и думал", - сказал мальчик. "Многие детективы иногда ведут себя подобным образом. Джим Рокфорд тоже иногда бывает таким глупым". "Там я и подхватил это", - сказал Чарли." От старого доброго Джима Рокфорда". Они припарковали машину в подземном гараже рядом с Westwood Playhouse, через дорогу от Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и отправились за одеждой и всем необходимым в Westwood Village, переведя все на кредитные карточки. Несмотря на обстоятельства, несмотря на погоду, это была довольно приятная экскурсия. Перед всеми магазинами были навесы, и они всегда могли найти сухое место, чтобы привязать Чубакку, пока заходили внутрь посмотреть. Невероятный ливень, который был главной темой разговоров среди всех продавцов, помог объяснить помятый вид Джоуи и Кристины; никто не смотрел на них косо. Чарли отпускал шуточки по поводу одежды, которую они примеряли, а Джоуи зажал нос, как будто учуял резкий запах, когда Чарли притворился, что рассматривает ярко-оранжевую спортивную рубашку, и через некоторое время стало почти казаться, что они обычная семья на обычной прогулке в мире, где все религиозные фанатики были где-то на Ближнем Востоке, сражаясь за свою нефть и свои мечети. Было приятно думать, что они трое были единым целым, их связывали особые узы, и Чарли почувствовал еще один прилив той тоски по дому, которая никогда не охватывала его, пока он не встретил Кристин Скавелло. Они дважды возвращались к машине, чтобы положить свои покупки в багажник. Когда у Кристины и Джоуи появилось все необходимое, они зашли в пару магазинов, чтобы одеть и Чарли. Поскольку он не хотел рисковать возвращением в свой собственный дом, где за ним могли подцепить хвост, он купил чемодан, туалетные принадлежности и одежду на три дня. Несколько раз они видели на улице людей, которые, казалось, наблюдали за ними или проявляли другие подозрения, но в каждом случае опасность оказывалась воображаемой, и постепенно они немного расслаблялись. Они по-прежнему были настороже, но им больше не казалось, что за каждым углом прячутся вооруженные маньяки. Они закончили делать покупки как раз к закрытию магазинов, и к тому времени, когда нашли уютный ресторанчик - ничего особенного, но с большим количеством атласно выглядящего темного дерева и витражных окон, а в меню много вкусных блюд, таких как картофельные шкурки, фаршированные сыром и беконом, - было почти половина шестого. Для ужина было еще рано, но они еще не обедали и умирали с голоду. Они заказали напитки, а затем Кристина отвела Джоуи в дамскую комнату, где они обе немного вымылись и переоделись в новую одежду, которую купили. Пока они были таким образом заняты, Чарли воспользовался телефоном-автоматом, чтобы позвонить в офис. Шерри все еще сидела за своим столом и соединила его с Генри Рэнкином, который ждал его звонка, но у Генри было не так уж много новостей, чтобы сообщить их. По результатам лабораторных анализов полиция пришла к выводу, что в угнанном синем фургоне "Додж" перевозилась пара ящиков формованной пластиковой взрывчатки, используемой более чем одним родом войск вооруженных сил Соединенных Штатов, но они никак не могли установить, в какой момент это вещество было куплено или украдено. Тетя Генри Мириам, с которой связались в Мексике, была потрясена новостью о том, что ее дом пропал, но не винила Генри. Она, казалось, не была расположена рано возвращаться из своей поездки, отчасти потому, что все равно ничего не оставалось спасать из-под обломков, отчасти потому, что страховка покроет убытки, отчасти потому, что она всегда хорошо воспринимала плохие новости, но главным образом потому, что она встретила интересного мужчину в Акапулько. Его звали Эрнесто. Это были единственные недавние события. "Я буду заходить дважды в день, чтобы посмотреть, как продвигается дело, и внести свои предложения", - сказал Чарли. "Если у меня будут какие-нибудь новости о тете Мириам и Эместо, я приберегу их и для тебя". "Я был бы вам очень признателен". Они оба на мгновение замолчали, ни у кого из них не было настроения продолжать шутку. Наконец Генри сказал: "Ты думаешь, это разумно с твоей стороны попытаться защитить их всех в одиночку?" "Это единственный выход". "Мне трудно поверить, что Спайви кого-то сюда подсадил, но я рассматриваю каждого под микроскопом в поисках болезни. Если один из них Сумеречник, я его найду ". "Я знаю, что ты это сделаешь", - сказал Чарли. Он не собирался упоминать, что другой оперативник, Майк Спеклович, проверял Генри по приказу Чарли, в то время как Генри проверял всех остальных. Он чувствовал вину за это предательство доверия, хотя это было неизбежно. "Где ты сейчас?" Спросил Генри. "Австралийская глубинка", - сказал Чарли. "Что? О. Не мое дело, да?" "Мне очень жаль, Генри". "Все в порядке. Ты играешь так, как только можешь". Сказал Генри, но его голос звучал слегка уязвленным недоверием Чарли. Подавленный тем, что это дело разрушило столь ценный дух товарищества среди его сотрудников, Чарли повесил трубку и вернулся к столу. Официантка как раз ставила на стол его мартини с водкой. Он заказал еще одну порцию, даже не пригубив первую, затем взглянул на меню. Кристина вернулась из дамской комнаты в коричневых вельветовых джинсах и зеленой блузке, неся сумку, наполненную их старой одеждой и несколькими туалетными принадлежностями. На Джоуи были синие джинсы и ковбойская рубашка, которыми он особенно гордился. Их наряды нуждались в паровом утюге, но они были чище и свежее, чем та одежда, в которой они были с тех пор, как сбежали из обреченного дома Мириам Рэнкин в Лагуна-Бич. Действительно, несмотря на морщинки на блузке, Кристина выглядела не хуже, чем сногсшибательно, и сердце Чарли снова воспрянуло при виде нее. К тому времени, как они вышли из ресторана, захватив с собой два гамбургера для Чубакки, полностью опустилась ночь, и дождь прекратился. Моросил легкий дождик, и влажный воздух был удручающе тяжелым, но больше не казалось, что им следует начинать строить ковчег. Пес почуял запах бургеров, почувствовал, что они для него, и настоял на том, чтобы его покормили до того, как они вернутся в гараж. Он проглотил оба сэндвича прямо там, перед входом в ресторан, и Кристина сказала: "Знаешь, у него даже манеры Бренди". "Ты всегда говорила, что у Брэнди нет хороших манер", - напомнил ей Джоуи. "Именно это я и имею в виду". Теперь, когда шторм, казалось, утих, тротуары вдоль бульвара Вествуд заполнились студентами из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, направлявшимися на ужин или в кино, разглядывающими витрины и театралами, убивающими время перед тем, как отправиться в Театр. Калифорнийцы плохо переносят дождь или вообще не переносят его, и после такой грозы, как эта, они всегда вырываются наружу, стремясь побыть на свежем воздухе, в почти праздничном настроении. Чарли сожалел, что пришло время уезжать; Деревня казалась оазисом здравомыслия в безумном мире, и он был благодарен за предоставленную передышку. Когда они приехали сегодня днем, парковка была почти заполнена, и им пришлось оставить машину на самом нижнем уровне. Теперь, когда они спускались на лифте в нижнюю часть здания, все они были в лучшем расположении духа, чем могли бы представить всего несколько часов назад. Ничто так не убеждает вас в том, что Бог на Своих небесах и с миром все в порядке, как хорошая еда, пара напитков и несколько часов свободной прогулки по людным улицам без того, чтобы в вас стреляли. Но это было недолгое чувство. Оно закончилось, когда открылись двери лифта. Все лампы сразу за дверями были перегоревшими. На некотором расстоянии слева и справа горели огни, освещая ряды машин, серые бетонные стены и массивные колонны, поддерживающие крышу, но прямо перед лифтом царила темнота. Насколько вероятно, что три или четыре лампы погаснут одновременно? Этот тревожащий вопрос вспыхнул в голове Чарли в тот момент, когда двери открылись, и прежде чем он успел отреагировать, Чубакка начал лаять на тени за дверями. Пес был шокирующе свиреп, словно охваченный внезапной черной яростью, но все же он не выбежал из лифта, чтобы преследовать объект своего гнева, и это был верный признак того, что их там ждало что-то очень плохое. Чарли потянулся к пульту управления лифтом. Что-то со свистом влетело в кабину и врезалось в заднюю стенку в двух дюймах от головы Кристин. Пуля. Она проделала дыру в металлической панели. Звук выстрела прозвучал почти как запоздалая мысль. "Вниз!" Чарли закричал и нажал кнопку ЗАКРЫТИЯ ДВЕРИ, и еще один выстрел ударил в двери, когда они начали закрываться, и он нажал кнопку верхнего этажа, а Чубакка все еще лаял, и Кристин кричала, а затем двери полностью закрылись, и клетка была на подъеме, и Чарли показалось, что он услышал последний бесполезный выстрел, когда они поднимались из бетонных глубин. Убийцы не планировали, что собака отреагирует так быстро и шумно. Они ожидали, что Кристина и Джоуи выйдут из лифта, и не были готовы напасть на свою жертву в самой кабине. В противном случае выстрелы были бы сделаны более тщательно, и Джоуи или его мать - или оба - были бы уже мертвы. Если повезет, единственными стрелявшими будут те, кто находился на самом нижнем уровне гаража. Но если бы они предусмотрели этот непредвиденный случай, возможность того, что их жертва будет предупреждена и не выйдет из лифта, тогда они могли бы разместить других на верхнем этаже. Кабина может перестать подниматься на любом уровне, двери могут открыться, и там может ждать еще одна группа захвата. Но как они нашли нас? В отчаянии спросил себя Чарли, когда Кристин поднялась с пола. Во имя Христа, как? Он все еще упаковывал свой собственный пистолет, который взял с собой в Церковь Сумерек этим утром, и, вытащив его, прицелился в двери перед ними. Такси не останавливалось, пока не добралось до верхнего этажа гаража. Двери открылись. Желтоватый свет. Серые бетонные стены. Сверкающие машины, припаркованные в узких местах. Но никаких людей с оружием. "Давай!" сказал Чарли. Они побежали, потому что знали, что люди на нижнем этаже гаража, должно быть, быстро поднимаются за ними. 39 Они выбежали на Хилгард-авеню, затем за ее пределы, прочь от Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и коммерческого района Вествуд, в дорогой и тихий жилой район. Чарли радовался каждому собранию теней, но боялся пятен света, окружающих каждый уличный фонарь, потому что здесь они были единственными людьми на тротуарах, и их легко было заметить. Они несколько раз сворачивали, ища укрытия в лабиринте роскошно озелененных улиц для представителей высшего общества. Постепенно он начал думать, что они оторвались от своих преследователей, хотя и знал, что еще долго не будет чувствовать себя в полной безопасности. Хотя дождь утих, превратившись в легкий туман, и хотя все они были в дождевиках, к тому времени, как Чарли начал искать транспорт, они снова промокли и замерзли. Вдоль улицы были припаркованы автомобили, и он двинулся дальше по кварталу, под коралловыми деревьями и пальмами, с которых капала вода, украдкой пробуя двери, надеясь, что никто не наблюдает за ним ни из одного дома. Первые три машины были наглухо заперты, но водительская дверь четвертой, желтого "Кадиллака" двухлетней давности, открылась, когда он попробовал это сделать. Он жестом пригласил Кристину и Джоуи садиться в машину." Поторопитесь". Она спросила: "Ключи в нем?" "Нет". "Ты крадешь это или как?" "Да. Садись". "Я не хочу, чтобы ты нарушал закон и оказался в тюрьме из-за меня и..." "Садись! " - настойчиво сказал он. Обитая велюром скамейка впереди вмещала их троих, поэтому Кристин посадила Джоуи посередине, очевидно, боясь позволить ему забраться даже на заднее сиденье. Пес забрался на заднее сиденье, стряхивая дождь со своего пальто и обрызгивая всех подряд. В бардачке лежал маленький съемный фонарик, который шел в комплекте с автомобилем и хранился, за исключением случаев необходимости, в специально предназначенной нише, где его батарейки постоянно подзаряжались. Чарли воспользовался им, чтобы заглянуть под приборную панель, под руль, где он обнаружил провода зажигания. Он подключил "Кадиллак" к сети, и двигатель завелся без колебаний. Не более чем через две минуты после того, как он открыл дверцу машины, они отъехали от тротуара. Первый квартал он ехал без фар. Затем, уверенный, что они ушли незамеченными, он включил фары и направился в сторону бульвара Сансет. Кристина спросила: "Что, если нас остановят копы?" "Они этого не сделают. Владелец, вероятно, не сообщит о краже до утра. И даже если он обнаружит, что оно исчезло через десять минут, полиция какое-то время не будет в курсе дела." " Но они могут остановить нас за превышение скорости ..." "Я не собираюсь ускоряться". - или какое-нибудь другое нарушение правил дорожного движения..." "За кого ты меня принимаешь - за каскадера?" "Это ты?" Спросил Джоуи. "О, конечно, лучше, чем Эвелин Книвел", - сказал Чарли. "Кто?" - спросил мальчик. "Боже, я старею", - сказал Чарли. "Мы устроим автомобильную погоню, как по телевизору?" Спросил Джоуи. "Надеюсь, что нет", - сказал Чарли. "О, я бы с удовольствием", - сказал мальчик. Чарли посмотрел в зеркало заднего вида. Позади него стояли две машины. Он не мог сказать, какой марки они были и вообще что-либо о них. Это были просто пары фар в темноте. Кристина сказала: "Но рано или поздно машина окажется на горячих простынях..." "К тому времени мы где-нибудь припаркуем его и возьмем другую машину", - сказал Чарли. "Украсть еще одного?" "Я уверен, что не поеду в "Герц" или "Авис", - сказал он. - Арендованную машину можно отследить. Они могут найти нас таким образом". Господи, послушай меня, подумал он. Очень скоро я буду как Рэй Милланд в "Потерянных выходных", представляя угрозу в каждом углу, видя гигантских жуков, выползающих из стен. На следующем углу он повернул налево. То же самое сделали обе машины позади него. "Как они нашли нас?" Спросила Кристина. "Должно быть, они установили передатчик на мой "Мерседес"". "Когда бы они успели это сделать?" "Я не знаю. Может быть, когда я был в их церкви этим утром". "Но ты сказал, что оставил человека в своей машине, когда зашел туда, кого-то, кто мог позвать на помощь, если ты не вернешься, когда должен был". "Да. Картер Рилбек". "Значит, он должен был видеть, как они пытались установить передатчик". "Если, конечно, он не один из них", - сказал Чарли. "Как ты думаешь, он мог бы быть таким?" "Скорее всего, нет. Но, возможно, они установили "жучок" до этого. Как только они узнали, что ты нанял меня." В Хилгарде он повернул направо. То же самое сделали обе машины позади него. Обращаясь к Кристине, он сказал: "Или, может быть, Генри Рэнкин - сумеречник, и когда я некоторое время назад позвонил ему из ресторана, возможно, он отследил линию и узнал, где я был". "Ты сказал, что он тебе как брат". "Так и есть. Но Каин был Авелю как брат, да?" Он повернул налево на бульвар Сансет, теперь слева был Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, а справа - Бел Эйр на холмах. Только одна из машин последовала за ним. Она сказала: "Ты говоришь так, словно стал таким же параноиком, как и я". "Грейс Спайви не оставляет мне выбора". "Куда мы идем?" спросила она. "Еще дальше". "Где?" "Я пока не уверен". "Мы потратили все это время на покупку одежды и прочего, и теперь многое из этого стало единым целым", - сказала она. "Мы сможем снова одеться завтра". "Я не могу пойти домой; я не могу пойти на работу; я не могу укрыться ни у кого из моих друзей..." "Я твой друг", - сказал Чарли. "У нас сейчас даже машины нет", - сказала она. "Конечно, хотим". "Украденная машина". "У него четыре колеса, - сказал он. - Он ездит. Этого достаточно". "Я чувствую себя так, словно мы ковбои из одного из тех старых фильмов, где индейцы заманивают их в ловушку в каньоне и продолжают оттеснять все дальше и дальше к стене". "Вспомни, кто всегда побеждал в этих фильмах", - сказал Чарли. "Ковбои", - сказал Джоуи. "Совершенно верно". Ему пришлось остановиться на красный сигнал светофора, потому что, как назло, на другой стороне перекрестка остановилась полицейская машина. Ему не нравилось сидеть там, беззащитному. Он использовал зеркало заднего вида и боковое зеркало, чтобы следить за машиной, которая следовала за ними, боясь, что кто-нибудь выйдет из нее, пока они здесь обездвижены, - кто-нибудь с дробовиком. Усталым голосом, который встревожил Чарли, Кристина сказала: "Хотела бы я иметь твою уверенность". Я тоже", - с усмешкой подумал он. Сменился сигнал светофора. Он пересек перекресток. Позади него неизвестная машина немного сдала назад. Он сказал: "Утром все будет казаться лучше". "А где мы будем утром?" спросила она. Они дошли до перекрестка, где перед ними лежал бульвар Уилшир. Он повернул направо, к въезду на автостраду, и спросил: "Как насчет Санта-Барбары?" "Ты серьезно?" "Это не так уж далеко. Пара часов. Мы могли бы быть там к половине десятого, снять номер в отеле". Неизвестная машина тоже повернула направо в Уилшире и все еще была у него на хвосте. "Лос-Анджелес - большой город", - сказала она. - "Тебе не кажется, что мы были бы в такой же безопасности, прячась здесь?" "Вероятно, мы бы так и сделали", - сказал он." Но я не чувствовал бы себя в такой безопасности, и я должен поселить нас где-нибудь, что мне кажется правильным, чтобы я мог расслабиться и подумать о деле с более спокойной точки зрения. Я не могу нормально функционировать в постоянной панике. Они не ожидают, что мы будем находиться так далеко от моих операций, как Санта-Барбара. Они ожидают, что я буду болтаться поблизости, по крайней мере, так близко, как Лос-Анджелес, так что я знаю, что там мы будем в безопасности ". Он въехал на съезд с автострады Сан-Диего, направляясь на север. Посмотрел в зеркало заднего вида. Другой машины пока не увидел. Понял, что затаил дыхание. Она запротестовала." Вы не выторговывали столько хлопот, столько неудобств". "Конечно, я это сделал", - сказал он." Я преуспеваю в этом". "Конечно, знаешь". "Спроси Джоуи. Он все знает о нас, частных детективах. Он знает, что мы просто любим опасность ". "Они любят, мама", - сказал мальчик." Они любят опасность". Чарли снова посмотрел в зеркало заднего вида. Ни одна другая машина не выехала на автостраду позади него. За ними никто не следил. Они ехали на север в ночи, и через некоторое время снова пошел сильный дождь, и появился туман. Временами из-за тумана и дождя, которые скрывали пейзаж и дорогу впереди, казалось, что они едут вовсе не по реальному миру, а по какому-то призрачному царству духов и снов. 40 Квартира Кайла Барлоу в Санта-Ане была обставлена в соответствии с его размерами. Здесь были просторные кресла Lay-Z-Boy, большой секционный диван с глубоким сиденьем, прочные приставные столики и добротный кофейный столик, на который мужчина мог положить ноги, не опасаясь, что он рухнет. Он долго искал, в бесчисленное множество магазинов подержанной мебели, прежде чем он нашел круглый стол в обеденной нише; он был простым и несколько потрепанным, возможно, не слишком привлекательным, но он был немного выше большинства обеденных столов и давал ему необходимое пространство для ног. В ванной комнате стояла очень старая, очень большая ванна на ножках-когтях, а в спальне у него был большой комод, который он купил за сорок шесть долларов, и кровать королевских размеров с удлиненным матрасом, изготовленным на заказ, который подходил ему, хотя и не имел ни дюйма свободного места. Это было единственное место в мире, в котором он мог чувствовать себя по-настоящему комфортно. Но не сегодня вечером. Он не мог чувствовать себя комфортно, когда Антихрист был еще жив. Он не мог расслабиться, зная, что за последние двенадцать часов провалились две попытки покушения. Он прошелся из маленькой кухни в гостиную, в спальню, снова обратно в гостиную, останавливаясь, чтобы выглянуть в окно. Главная улица была зловеще освещена болезненно-желтыми уличными фонарями, а также красным, синим, розовым и фиолетовым неоном, которые сливались воедино, маскируя истинные цвета каждого объекта, придавая теням нечеткие электрические грани. Проезжающие машины выбрасывали фосфоресцирующие струи воды, которые падали обратно на тротуар, словно блестки из горного хрусталя. Затихающий дождь казался серебристым и расплавленным, хотя ночь была далеко не жаркой. Он пытался смотреть телевизор. Не смог им заинтересоваться. Он не мог усидеть на месте. Он сел, сразу же встал, сел на другой стул, встал, пошел в спальню, растянулся на кровати, услышал странный шум за окном, встал, чтобы посмотреть, понял, что это всего лишь дождевая вода, падающая через водосточную трубу, вернулся в постель, решил, что не хочет ложиться, вернулся в гостиную. Антихрист был все еще жив. Но это было не единственное, что заставляло его нервничать. Он пытался поверить, что больше его ничего не беспокоит, пытался притвориться, что беспокоится только о мальчике Скавелло, но в конце концов ему пришлось признаться себе, что его гложет другое. Старая потребность. Такая жестокая потребность. ПОТРЕБНОСТЬ. Он не хотел! Не имело значения, чего он хотел. Он не мог этого получить. Он не мог поддаться ПОТРЕБНОСТИ. Он не смел. Он упал на колени посреди гостиной и помолился Богу, чтобы тот помог ему противостоять присущей ему слабости. Он усердно молился, молился изо всех сил, со всем своим вниманием и преданностью, молился с такой усердной интенсивностью, что начал потеть. Он все еще испытывал старое, презренное, ужасающее желание покалечить кого-нибудь, колотить, выворачивать и царапать когтями, причинить кому-нибудь боль, убить. В отчаянии он встал и пошел на кухню, к раковине, и включил холодную воду. Он вставил пробку в сливное отверстие. Он достал из холодильника кубики льда и добавил их в растущий бассейн. Когда раковина была почти полна, он отвернул кран и опустил голову в ледяную воду, заставил себя оставаться там, затаив дыхание, погрузив лицо в воду, чувствуя, как покалывает кожу, пока, наконец, ему не пришлось вынырнуть, хватая ртом воздух. Он дрожал, и его зубы стучали, но он все еще чувствовал, как в нем нарастает насилие, поэтому он снова подставил голову, ожидая, пока его легкие не разорвутся, вынырнул, отплевываясь, и теперь он был холоден, его неудержимо трясло, но желание совершить насилие все еще неукротимо нарастало. Сатана был здесь сейчас. Должно быть. Сатана был здесь и ворошил старые чувства, тыча Кайла в них лицом, искушая его, пытаясь заставить его отказаться от своего последнего шанса на спасение. Я не буду! Он метался по квартире, пытаясь точно определить, где находится сатана. Он заглядывал в шкафы, открывал шкафчики, раздвигал портьеры, чтобы заглянуть за них. На самом деле он не ожидал увидеть сатану, но был уверен, что по крайней мере где-то почувствует присутствие дьявола, каким бы невидимым демон ни был. Но найти было нечего. Это означало только то, что дьявол был искусен в сокрытии себя. Когда он, наконец, перестал искать сатану, он был в ванной и мельком увидел себя в зеркале: глаза дикие, ноздри расширены, челюстные мышцы ходили ходуном, губы бескровные, кожа обтянута кривыми желтыми зубами. Он подумал о Призраке оперы. Он подумал о чудовище Франкенштейна и сотни других измученных, нечеловеческих лиц из сотни других фильмов, которые он видел в "Холодном театре". Мир ненавидел его, и он ненавидел мир, всех их, тех, кто смеялся, кто показывал пальцем, женщин, которые находили его отталкивающим, всех этих "Нет". Боже. Пожалуйста. Не дай мне думать об этих вещах. Отвлеки меня от этой темы. Помоги мне. Пожалуйста. Он не мог отвести взгляд от своего лица Бориса Карлоффа-Лона Чанейрхондо Хаттена, которое заполнило потемневшее от времени зеркало. Он никогда не пропускал эти старые фильмы ужасов, когда их показывали по телевизору. Много ночей он просиживал в одиночестве перед своим черно-белым телевизором, прикованный к жутким образам, и когда каждая картинка заканчивалась, он шел в ванную, к этому самому зеркалу, смотрел на себя и говорил себе, что он не такой уродливый, не такой пугающий, не такой плохой, как существа, которые выползли из первобытных болот, или пришли с того света, или сбежали из лабораторий безумных ученых. По сравнению с ними он был почти обычным человеком. В худшем случае, жалкие. Но он никогда не мог поверить себе. Зеркало не лгало. Зеркало показало ему лицо, созданное для ночных кошмаров. Он улыбнулся своему отражению в зеркале, пытаясь выглядеть дружелюбным. Результат был ужасен. Улыбка была плотоядной. Ни одна женщина никогда не получила бы его, если бы он не заплатил, и даже некоторые шлюхи отказали ему. Суки. Все они. Гнилые, вонючие, бессердечные суки. Он хотел причинить боль одному из них. Он хотел донести свою боль до одной из них, вбить свою боль в какую-нибудь женщину и оставить ее в ней, чтобы, по крайней мере, на короткое время в нем не было боли. Нет. Это была плохая мысль. Злая мысль. Помните мать Грейс. Помните о Сумерках, спасении и жизни вечной. Но он хотел. Он нуждался. Он оказался у двери своей квартиры, не имея возможности вспомнить, как он туда попал. Дверь была приоткрыта. Он направлялся на поиски проститутки. Или кого-нибудь, кого можно было бы избить. Или и то, и другое. Нет! Он захлопнул дверь, запер ее, прислонился к ней спиной и лихорадочно оглядел свою гостиную. Он должен был действовать быстро, чтобы спасти себя. Он проигрывал свою битву с искушением. Теперь он хныкал, содрогался и хныкал. Он знал, что через секунду или две снова откроет дверь и на этот раз уйдет, отправившись на охоту… В панике он бросился к маленькой книжной полке, вытащил один из вдохновляющих томов из своей коллекции, насчитывающей сотню подобных названий, вырвал пригоршню страниц и бросил их на пол, вырывал все новые и новые страницы, пока не остались только обложки книги, а затем разорвал и их. Приятно было что-то калечить. Он задыхался и дрожал, как лошадь, попавшая в беду, и он схватил другую книгу, разорвал ее на куски, разбросал обломки позади себя, схватил другую книгу, уничтожил ее, затем еще одну, еще. Когда он пришел в себя, то лежал на полу и тихо плакал. Вокруг него были свалены в кучу двадцать испорченных книг, тысячи вырванных страниц. Он сел, достал носовой платок, вытер глаза. Встал на колени. Его больше не трясло. Необходимость в этом отпала. Сатана проиграл. Кайл не поддался искушению, и теперь он знал, почему Бог хотел, чтобы такие люди, как он, сражались в битве Сумерек. Если Бог построил Свою армию исключительно из людей, которые никогда не грешили, откуда Он мог знать, что они смогут устоять перед мольбами дьявола? Но, выбирая таких людей, как я, подумал Кайл, людей, не сопротивляющихся греху, давая нам второй шанс на спасение, заставляя нас проявить себя, Бог приобрел армию закаленных солдат. Он поднял глаза к потолку, но не увидел его. Вместо этого он увидел небо за его пределами, заглянул в сердце вселенной. Он сказал: "Я достоин. Я выбрался из канализации греха и доказал, что никогда не скатлюсь обратно. Если Ты хочешь, чтобы я позаботился о мальчике вместо тебя, я достоин этого сейчас. Отдай мне мальчика. Отдай мне мальчика. Позволь мне. " Он снова почувствовал, как в нем поднимается ПОТРЕБНОСТЬ, желание душить, рвать и крушить, но на этот раз это были более чистые эмоции, чистое белое святое желание быть Божьим гладиатором. Ему пришло в голову, что Бог просит его сделать именно то, чего он больше всего хотел избежать. Он не хотел снова убивать. Он больше не хотел причинять вред людям. Он, наконец, обрел небольшую толику уважения к самому себе, наконец-то увидел смутную, но реальную возможность того, что однажды он сможет жить в мире со всем остальным миром - и теперь Бог хотел, чтобы он убивал, хотел, чтобы он использовал свою ярость против избранных целей. Почему? спросил он с внезапным, тихим страданием. Почему я должен быть единственным? Раньше я преуспевал в этой НУЖДЕ, но теперь это пугает меня, и это должно пугать меня. Почему меня должны использовать именно так; почему не каким-то другим способом? Это было то, что мать Грейс называла "неправильной мыслью", и он попытался выкинуть это из головы. Ты никогда так не бросал вызов Богу. Ты просто принимал то, чего Он хотел. Бог был загадочен. Иногда Он был резок, и ты не мог понять, почему Он требовал от тебя так многого. Например, почему Он хотел, чтобы ты убивал. или почему Он вообще сделал тебя уродом, когда с таким же успехом мог бы сделать тебя красивым. Нет. Это была скорее неправильная мысль. Кайл убрал потрепанные книги. Он налил стакан молока. Он сел за телефон. Он ждал, что Грейс позвонит и скажет, что пришло время ему стать Божьим молотом. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ПОГОНЯ Все, что обманывает, одновременно и очаровывает. — Платон Спасения нет Из объятий смерти, хотя ты и ведешь их дальше веселая погоня. Псы смерти наслаждайтесь погоней. Просто посмотрите на эту улыбку на морде каждой гончей. Погоня не может длиться долго; собак нужно кормить. Это сбудется с ужасающей скоростью. — Книга подсчитанных печалей 41 В Вентуре они бросили желтый кадиллак. Они искали по другой жилой улице, пока Чарли не нашел темно-синий Ford LTD, владелец которого был достаточно неразумен, чтобы оставить ключи в замке зажигания. Он проехал на "ЛТД" всего две мили, прежде чем снова остановиться на плохо освещенной парковке за кинотеатром, где снял номерные знаки и бросил их в багажник. Он снял номерные знаки с припаркованной неподалеку "Тойоты" и поставил их на ООО. Если немного повезет, владелец Toyota не заметит, что у него пропали номера, до завтра, возможно, позже. Как только он это заметит, он может не утруждать себя сообщением об инциденте в полицию, по крайней мере, не сразу. В любом случае, полиция не стала бы разыскивать украденные номера по горячим следам, как это было бы, если бы была украдена вся машина, не заставила бы каждого полицейского в штате искать только пару номерных знаков и вряд ли связала бы это маленькое преступление с более крупной кражей ООО. Они отнеслись бы к сообщению о краже тарелок просто как к случаю вандализма. Тем временем у украденной компании появятся новые бирки и новая личность, и она, по сути, перестанет быть популярной машиной. Они покинули Вентуру, направляясь на север, и добрались до Санта-Барбары в 9:50 Ночь на вторник. Санта-Барбара была одним из любимых мест отдыха Чарли, когда работа становилась невыносимой. Обычно он останавливался либо в отеле Biltmore, либо в гостинице Montecito. На этот раз, однако, он выбрал слегка обшарпанный мотель "Уайл-Ауэй Лодж" в восточном конце Стейт-стрит. Учитывая его хорошо известный вкус ко всему прекрасному в жизни, это было последнее место, где кто-либо стал бы его искать. Там была свободная мини-кухня, и Чарли воспользовался ею на неделю, записавшись в регистрационной книге на имя Еноха Флинта и заплатив вперед наличными, чтобы ему не пришлось показывать клерку кредитную карточку. В комнате были бирюзовые драпировки, ярко-оранжевый ковер и покрывала на кровати с ярким фиолетово-желтым рисунком; либо декоратор был ограничен ограниченным бюджетом и купил все, что было доступно в определенном ценовом диапазоне, либо он был слепым бенефициаром Закона о равных возможностях в сфере занятости. На двух кроватях размера "queen-size" матрасы были слишком мягкими и комковатыми. Диван, превращенный в третью кровать, которая выглядела еще менее удобной. Мебель была разномастной и часто используемой. В ванной комнате было пожелтевшее от времени зеркало, много потрескавшейся плитки на полу и астматически хрипящий вентилятор. В кухонном алькове, вне поля зрения из спальни, стояли четыре стула и стол, раковина с протекающим краном, видавший виды холодильник, плита, дешевые тарелки и еще более дешевое столовое серебро, а также электрическая кофеварка с бесплатными пакетами кофе, Sanka, сахаром и немолочными сливками. Это было немного, но чище, чем они ожидали. Пока Кристина укладывала Джоуи спать, Чарли сварил чайничек Санки. Когда она вошла на кухню несколько минут спустя, Кристина сказала, "Ммммм, пахнет божественно". Он налил им две чашки. "Как Джоуи?" "Он уснул еще до того, как я закончила укладывать его. Собака лежит с ним на кровати, и я обычно этого не допускаю, но, черт возьми, я считаю, что в любой день, который начинается с взрыва бомбы и после этого идет под откос, вам следует разрешить взять собаку к себе в постель ". Они сидели за кухонным столом у окна, из которого открывался вид на один конец парковки мотеля и небольшой бассейн, окруженный кованым железным забором, нуждающимся в покраске. Мокрый щебень и припаркованные машины были залиты оранжевым неоновым светом вывески мотеля. Гроза снова стихала. Кофе был вкусным, а беседа - приятной. Они говорили обо всем, что приходило в голову - политике, фильмах, книгах, любимых местах отдыха, работе, музыке, мексиканской кухне - обо всем, кроме Грейс Спайви и Сумерек. Казалось, у них было негласное соглашение игнорировать свои текущие обстоятельства. Они отчаянно нуждались в передышке. Но для Чарли их разговор был гораздо большим; это был шанс узнать больше о Кристине. С навязчивым любопытством влюбленного мужчины он хотел знать каждую деталь о ее существование, каждая мысль и мнение, какими бы приземленными они ни были. Возможно, он только льстил себе, но подозревал, что его романтический интерес к ней соответствовал ее интересу к нему. Он надеялся, что это так. Больше всего на свете он хотел, чтобы она хотела его. К полуночи он поймал себя на том, что рассказывает ей вещи, которые никогда никому раньше не рассказывал, вещи, которые давно хотел забыть. Он думал, что эти события утратили силу причинять ему боль, но, рассказывая о них, он понял, что боль была все это время. Он рассказал о бедности в Индианаполисе, когда зимой не всегда хватало еды или тепла, потому что чеки социального обеспечения использовались в первую очередь на вино, пиво и виски. Он говорил, что не может заснуть из-за страха, что крысы, наводнившие их полуразрушенную лачугу, заберутся к нему на кровать и начнут грызть его лицо. Он рассказал ей о своем пьяном, жестоком отце, который избивал его мать так регулярно, как будто это было обязанностью мужа. Иногда старик бил и своего сына, обычно когда тот был слишком пьян и нетвердо держался на ногах, чтобы причинить большой вред. Мать Чарли была слабой и глупой, со своим пристрастием к выпивке; она вообще не хотела ребенка и никогда не вмешивалась, когда ее муж бил Чарли. "Твои мать и отец все еще живы?" Спросила Кристина. "Слава Богу, нет! Теперь, когда у меня все хорошо, они бы разбили лагерь у моего порога, притворяясь, что были лучшими родителями, которые когда-либо были у ребенка. Но в этом доме никогда не было ни любви, ни привязанности ". "Ты прошел долгий путь вверх по служебной лестнице", - сказала Кристин. "Да. Особенно учитывая, что я не рассчитывал долго прожить ". Она смотрела на парковку и бассейн. Он тоже перевел взгляд на окно. Мир был таким тихим и неподвижным, что они, возможно, были единственными людьми в нем. Он сказал: "Я всегда думал, что мой отец рано или поздно убьет меня. Забавно, что даже тогда я хотел стать частным детективом, потому что видел их по телевизору - Ричарда Даймонда и Питера Ганна - и знал, что они никогда ничего не боялись. Я всегда всего боялся, и больше всего на свете я хотел не бояться." "И теперь, конечно, ты бесстрашен", - сказала она с иронией. Он улыбнулся." Как все просто, когда ты всего лишь ребенок". На стоянку въехала машина, и они оба смотрели на нее, пока не открылись дверцы и из них не вышла молодая пара с двумя маленькими детьми. Чарли налил им обоим еще "Санки" и сказал: "Раньше я лежал в постели, слушал крыс и молился, чтобы оба моих родителя умерли до того, как у них появится шанс убить меня, и я по-настоящему разозлился на Бога, потому что Он не ответил на эту молитву. Я не мог понять, почему Он позволил этим двоим продолжать травлю такого маленького ребенка, как я. Я не мог защитить себя. Почему Бог не защитил бы беззащитных? Потом, когда я стал немного старше, я решил, что Бог не может ответить на мои молитвы, потому что Бог был добрым и никогда никого не убивал, даже таких моральных уродов, как мои родители. Итак, я начал молиться просто о том, чтобы убраться из этого места. "Боже милостивый, это Чарли, и все, чего я хочу, это когда-нибудь выбраться отсюда и жить в приличном доме, иметь деньги и не бояться все время ". " Он внезапно вспомнил мрачно-комичный эпизод, о котором не вспоминал годами, и резко рассмеялся над этим странным воспоминанием. Она сказала: "Как ты можешь смеяться над этим? Хотя я знаю, что для него все обернулось довольно хорошо, я все еще чувствую себя ужасно из-за того маленького мальчика там, в Индианаполисе. Как будто он все еще там ". "Нет, нет. Просто. Я вспомнил кое-что еще, кое-что забавное в мрачном смысле этого слова. Через некоторое время, после того как я молился Богу, может быть, год, мне надоело, что на молитву требуется много времени, чтобы получить ответ, и я ненадолго перешел на другую сторону ". "Другая сторона"? Глядя в окно, как шквал дождя проносится сквозь темноту, он сказал: "Я читал эту историю о человеке, который продал свою душу дьяволу. Просто однажды он пожелал чего-то, в чем действительно нуждался, сказал, что продаст за это душу, и бац, появился дьявол с контрактом на подписание. Я решил, что дьявол гораздо более расторопен и эффективен, чем Бог, поэтому я начал молиться дьяволу по ночам ". "Я предполагаю, что он так и не появился с контрактом". "Нет. Он оказался таким же неэффективным, как Бог. Но потом однажды ночью мне пришло в голову, что мои родители наверняка окажутся в Аду, и если я продам свою душу дьяволу, то тоже окажусь в Аду, прямо там, со своими родителями, на всю вечность, и я был так напуган, что встал с кровати в темноте и изо всех сил помолился, чтобы Бог спас меня. Я сказал Ему, что понимаю, что у него накопилось большое количество молитв, на которые нужно ответить, и я сказал, что понимаю, что может потребоваться некоторое время, чтобы добраться до моей, и я пресмыкался, просил и умолял Его простить меня за то, что я сомневался в Нем. Наверное, я произвел какой-то шум, потому что моя мать зашла в мою комнату посмотреть, в чем дело. Она была такой пьяной, какой я ее никогда не видел. Когда я сказал ей, что разговариваю с Богом, она сказала: "Да? Что ж, скажи Богу, что твой папочка снова где-то гуляет со шлюхой, и попроси Его заставить член этого ублюдка отвалиться. " "Святые небеса", - сказала Кристина, смеясь, но потрясенная. Он знал, что она не была шокирована этим словом или его решением рассказать ей эту историю; вместо этого она была потрясена тем, что непринужденная грубость его матери рассказала о доме, в котором он вырос. Чарли сказал: "Мне было всего десять лет, но я всю свою жизнь прожил в худшей части города, и моих родителей никогда бы не спутали с Оззи и Харриет, так что даже тогда я знал, о чем она говорит, и подумал, что это самая смешная вещь, которую я когда-либо слышал. Каждую ночь после этого, когда я читал свои молитвы, рано или поздно я думал о том, что моя мать хотела, чтобы Бог сделал с моим отцом, и я начинал смеяться. Я не мог закончить молитву без смеха. Через некоторое время я просто вообще перестал разговаривать с Богом, и к тому времени, когда мне исполнилось двенадцать или тринадцать, я понял, что, вероятно, ни Бога, ни дьявола не существует, и что, даже если бы они были, ты должен сам создавать свою удачу в этой жизни ". Она рассказала ему больше о своей матери, монастыре, работе, которая была вложена в Wine & Dine. Некоторые из ее историй были почти такими же грустными, как моменты его юности, а другие были забавными, и все они были самыми захватывающими историями, которые он когда-либо слышал, потому что это были ее истории. Время от времени кто-нибудь из них говорил, что им нужно немного поспать, и они оба действительно были измотаны, но все равно продолжали разговаривать, выпив по две кружки Санки. К 18.30 утра Чарли понял, что непреодолимое желание узнать быть лучше друг друга было не единственной причиной, по которой они не хотели ложиться спать. Они тоже боялись спать. Они часто выглядывали в окно, и он понял, что они оба ожидали увидеть белый фургон Ford, въезжающий на парковку мотеля. Наконец он сказал: "Послушай, мы не можем бодрствовать всю ночь. Здесь они нас не найдут. Ни за что. Давай ляжем спать. Нам нужно отдохнуть перед тем, что впереди ". Она выглянула в окно. Она сказала: "Если мы будем спать посменно, один из нас всегда будет бодрствовать, чтобы нести охрану". "В этом нет необходимости. Они никак не могли последовать за НАМИ.,$ Она сказала: "Я заступлю в первую смену. Ты иди спать, а я разбужу тебя в. скажем, в половине пятого ". Он вздохнул. "Нет. Я совершенно не сплю. Ты спишь." "Ты разбудишь меня в половине пятого, чтобы я мог сменить тебя?" "Все в порядке". Они отнесли свои грязные кофейные чашки в раковину, сполоснули их, а затем каким-то образом обнялись и нежно поцеловались. Его руки двигались по ней, слегка лаская, и он был взволнован ее изысканной формой и текстурой. Если бы Джоуи не была в той же комнате, Чарли занялся бы с ней любовью, и это было бы лучшее, что у них обоих когда-либо было. Но все, что они могли сделать, это прижаться друг к другу на кухне, пока, наконец, разочарование не перевесило удовольствие. Затем она трижды поцеловала его, один раз глубоко и два раза легко в уголки рта, и отправилась спать. Когда погасили весь свет, он сел за стол у окна и стал наблюдать за парковкой. У него не было намерения будить Кристину в половине пятого. Через полчаса после того, как она легла в постель к Джоуи, когда Чарли был уверен, что она спит, он тихо подошел к другой кровати. Ожидая, когда его смоет сон, он снова подумал о том, что рассказывал Кристине о своем детстве, и впервые за более чем двадцать пять лет произнес молитву. Как и прежде, он молился о безопасности и избавлении маленького мальчика, хотя на этот раз это был не мальчик из Индианаполиса, которым он когда-то был, а мальчик из Санта-Барбары, который по воле случая стал объектом ненависти сумасшедшей старухи. Не дай Грейс Спайви сделать это, Боже. Не дай ей убить невинного ребенка во имя Тебя. Не может быть большего блавфея?(V) чем это. Если вы действительно существуете, если Вам действительно не все равно, то, несомненно, сейчас самое время сотворить одно из Ваших чудес. Пошлите стаю воронов выклевать глаза старухе. Пошлите поток крови, чтобы стереть ее в порошок. Что-нибудь. По крайней мере, сердечный приступ, инсульт, так что "я должен остановить ее. Слушая свою молитву, он понял, почему нарушил молчание между Богом и самим собой после всех этих лет. Это было потому, что впервые за долгое время, скрываясь от старухи и ее фанатиков, он чувствовал себя ребенком, неспособным справиться с ситуацией, нуждающимся в помощи. 42 Во сне Кайла Барлоу убивали, безликий противник несколько раз наносил ему удары ножом, и он знал, что умирает. и все же это не причинило ему боли, и он не испугался. Он не отступил, просто сдался, и в этом молчаливом согласии он обнаружил самое глубокое чувство покоя, которое когда-либо знал. Хотя его и убивали, это был приятный сон, а не кошмар, и часть его каким-то образом знала, что убивают не всего его. только плохая часть его, просто прежний Кайл, который ненавидел весь мир, и когда от этой части его наконец избавились. он был бы таким же, как все остальные, а это единственное, чего он когда-либо хотел в жизни. Быть таким же, как все остальные. Его разбудил телефон. Он нащупал его в темноте. "Алло?" "Кайл"? Мать Грейс. "Это я", - сказал он, и сон мгновенно рассеялся. "Многое произошло", - сказала она. Он посмотрел на подсвеченный циферблат часов. Было 4:06 утра. Он спросил: "Что? Что происходит?" "Мы выжигали неверных", - загадочно сказала она. "Я хотел быть там, если что-то должно было случиться". "Мы сожгли их и засолили землю, чтобы они не смогли вернуться", - сказала она, повысив голос. "Ты обещал мне. Я хотел быть там". "Ты мне не был нужен - до сих пор", - сказала мать Грейс. Он сбросил одеяло, сел на край кровати, ухмыляясь в темноту." Что ты хочешь, чтобы я сделал?" "Они забрали мальчика. Они пытаются спрятать его от нас, пока его силы не возрастут, пока он не станет неприкасаемым ". "Куда они его забрали?" Спросил Кайл. "Я не знаю наверняка. Что касается Вентуры. Это я знаю точно. Я жду новых новостей или видения, которое прояснит ситуацию. Тем временем мы отправляемся на север." "Кто?" "Ты, я, Эдна и еще шестеро или восемь человек". "За мальчиком?" "Да. Ты должен собрать кое-что из одежды и прийти в церковь. Мы уезжаем в течение часа." "Я буду там прямо сейчас", - сказал он. "Да благословит вас Бог", - сказала она и повесила трубку. Барлоу был напуган. Он вспомнил сон, вспомнил, как хорошо ему было в том сне, и ему показалось, что он знает, что это значит: он терял вкус к насилию, жажду крови. Но это было бесполезно, потому что теперь, впервые в его жизни, у него была возможность использовать свой талант к насилию в благих целях. Фактически, от этого зависело его спасение. Он должен убить мальчика. Это было правильно. Он не должен полностью утратить горькую ненависть, которая двигала им всю его жизнь. Час был поздний; приближались Сумерки. И теперь Грейс нуждалась в нем, чтобы стать Божьим молотом. 43 В среду утром дождь больше не шел, и небо было лишь наполовину затянуто облаками. Чарли встал первым, принял душ и готовил кофе к тому времени, как проснулись Кристина и Джоуи. Кристина, казалось, была удивлена, что они все еще живы. У нее не было халата, поэтому она завернулась в одеяло и вошла в кухню, выглядя как индийская скво. Прекрасная индийская скво ". Ты не разбудил меня для дежурства, - сказала она. "Это не морская пехота", - сказал Чарли, улыбаясь, полный решимости избежать паники, охватившей их вчера. Когда они были слишком взвинчены, они не действовали; они только реагировали. И именно такое поведение в конечном итоге привело бы их к гибели. Он должен был подумать; он должен был составить план. Он не смог бы сделать ни того, ни другого, если бы проводил все время, нервно оглядываясь через плечо. Здесь, в Санта-Барбаре, они были в безопасности, пока были хоть немного осторожны. "Но мы все спали в одно и то же время", - сказала Кристина. "Нам нужен был отдых". "Но я спал так крепко. они могли вломиться сюда, и первое, что я бы узнал об этом, была бы стрельба". Чарли, нахмурившись, огляделся." Где камера? Мы снимаем рекламу Sominex?" Она вздохнула, улыбнулась." Ты думаешь, мы в безопасности?" "Да". "Неужели?" "Мы пережили эту ночь, не так ли?" Джоуи вошел на кухню, босиком, в одних трусах, волосы взъерошены, лицо все еще отяжелевшее от сна. Он сказал: "Мне снилась ведьма". Чарли сказал: "Сны не могут причинить тебе вреда". Этим утром мальчик был мрачен. В его ярко-голубых глазах не было искорки. " Мне приснилось, что она использовала свою магию, чтобы превратить тебя в жука, а потом просто наступила на тебя ". "Сны ничего не значат", - сказал Чарли." Однажды мне приснилось, что я президент Соединенных Штатов. Но ты же не видишь, чтобы вокруг меня крутились люди из Секретной службы, не так ли?" "Она убивала. во сне она убила и мою маму", - сказал Джоуи. Кристина обняла его. "Чарли прав, милый. Сны ничего не значат". "Ничего из того, о чем я когда-либо мечтал, никогда не происходило", - сказал Чарли. Мальчик подошел к окну. Он уставился на парковку. Он сказал: "Она где-то там". Кристина посмотрела на Чарли. Он знал, о чем она думает. До сих пор мальчик был удивительно выносливым, оправлялся от любого потрясения, от любого ужаса и всегда мог еще раз улыбнуться. Но, возможно, он исчерпал свои ресурсы; возможно, он больше не собирался приходить в норму. Чубакка прокрался на кухню, остановился рядом с мальчиком и тихо зарычал. "Видишь?" Сказал Джоуи." Чубакка знает. Чубакка знает, что она где-то там". Обычная жизнерадостность мальчика исчезла. Было тревожно видеть его таким посеревшим и лишенным присутствия духа. Чарли и Кристина пытались поднять ему настроение шутками, но у него ничего из этого не получалось. Позже, в половине десятого, они позавтракали в соседнем кафе. Чарли и Кристина умирали с голоду, но им неоднократно приходилось уговаривать Джоуи поесть. Они сидели в кабинке у одного из больших окон, и Джоуи продолжал смотреть на небо, где несколько голубых полос казались ярко раскрашенными веревками, удерживающими вместе серые облака. Он выглядел таким мрачным, каким только может выглядеть шестилетний ребенок. Чарли удивлялся, почему глаза мальчика постоянно обращены к небу. Ожидал ли он, что ведьма приплывет сюда на своей метле? Да, на самом деле, вероятно, именно об этом он и беспокоился. Когда тебе было шесть лет, не всегда было возможно отличить реальную опасность от воображаемой. В том возрасте вы верили в монстра-который-живет-в-шкафу, и вы убеждены, что нечто еще более ужасное пряталось под вашей кроватью. Для Джоуи, вероятно, искать метлы в небе имело такой же смысл, как искать белые фургоны Ford на шоссе. Чубакку оставили в машине у кафе. Покончив с завтраком, они принесли ему яичницу с ветчиной, которую он с жадностью проглотил. "Вчера вечером были гамбургеры, сегодня утром - яичница с ветчиной". Сказала Кристина." Мы должны найти продуктовый магазин и купить немного настоящего собачьего корма, прежде чем этому псу придет в голову мысль, что он всегда будет так вкусно питаться ". Они снова отправились за одеждой и личными вещами в торговый центр недалеко от Ист Стейт стрит. Джоуи примерил кое-что из одежды, но вяло, без того энтузиазма, который проявлял вчера. Он мало говорил, совсем не улыбался. Кристина, очевидно, беспокоилась о нем. Чарли тоже. Они закончили делать покупки перед обедом. Последнее, что они купили, было маленькое электронное устройство в Radio Shack. Он был размером с пачку сигарет, продукт параноидальных 70-х и 80-х, у которого не нашлось бы покупателей в более доверчивую эпоху: детектор прослушивания, который мог сказать вам, прослушивается ли ваша телефонная линия с помощью записывающего устройства или какого-либо другого отслеживающего механизма. В телефонной будке возле бокового входа в Сирс Чарли отвинтил наушник от телефонной трубки, навинтив другой наушник, который шел в комплекте с детектором прослушивания. Он снял трубку, ключом от машины замкнул блокировку, которая делала невозможным междугородний звонок без помощи оператора, и набрал бесплатный номер Клемет-Харрисон в Коста-Месе. Если бы его оборудование показало прослушивание, он смог бы повесить трубку в первую долю секунды после установления соединения и, скорее всего, прервать линию еще до того, как кто-либо успел бы определить, что звонок был с другого кода города. Номер прозвенел дважды, затем на линии раздался щелчок. Счетчик в руке Чарли не показывал никаких признаков нажатия. Но вместо знакомого голоса Шерри Ордуэй на звонок ответила запись телефонной компании: "Номер, который вы набрали, больше не обслуживается. Пожалуйста, обратитесь к вашему справочнику за правильным номером или наберите оператора. Чарли повесил трубку. Попробовал еще раз. Он получил тот же ответ. С предчувствием беды, грызущей его, он набрал домашний номер Генри Рэнкина. Трубку сняли после первого гудка, и снова счетчик показал, что прослушивания нет, но на этот раз голос не был записан. "Алло?" Сказал Генри. Чарли сказал: "Это я, Генри. Я только что звонил в офис..." "Я ждал здесь, у телефона, полагая, что рано или поздно ты позвонишь мне", - сказал Генри." У нас проблемы, Чарли. У нас много проблем". Находясь за пределами кабинки, Кристина не могла слышать, что говорил Чарли, но она могла сказать, что произошло что-то плохое. Когда он наконец повесил трубку и открыл складную дверь, он был пепельно-бледен. "Что случилось?" спросила она. Он взглянул на Джоуи и сказал: "Все в порядке. Я разговаривал с Генри Рэнкином. Они все еще работают над этим делом, но пока ничего нового сообщить нельзя ". Он лгал ради Джоуи, но мальчик почувствовал это так же, как и Кристина, и спросил: "Что она теперь сделала? Что теперь сделала ведьма?" "Ничего", - сказал Чарли." Она не может нас найти, поэтому устраивает истерики там, в округе Ориндж. Вот и все". "Что такое истерика?" Спросил Джоуи. "Не беспокойся об этом. Мы в порядке. Все идет по плану. Теперь давай вернемся к машине, найдем супермаркет и закупимся продуктами ". Проходя по торговому центру под открытым небом и направляясь к машине, Чарли беспокойно оглядывался по сторонам с видимым напряжением, которого он не проявлял все утро. Кристина начала принимать на веру его заверения в том, что в Санта-Барбаре они в безопасности, но теперь страх выполз из ее подсознания и снова овладел ею. Как будто это было предзнаменованием новой опасности, погода снова ухудшилась. Небо начало затягиваться черными тучами. Они нашли супермаркет, и пока они делали покупки, Джоуи шел по проходам впереди них. Обычно он бежал впереди в поисках товаров из их списка покупок, стремясь помочь. Сегодня он двигался медленно и изучал полки без особого интереса. Когда мальчик был достаточно далеко, Чарли тихо сказал: "Прошлой ночью подожгли мой офис". "Сожжен?" Переспросила Кристин. Внезапно у нее возникло неприятное ощущение в животе." Ты имеешь в виду. сожжен?" Он кивнул, взял с полки пару банок мандариновых ломтиков и положил их в корзину для покупок." Все в… пропали... мебель, оборудование, все файлы… ушли ". Он сделал паузу, пока мимо них проезжали две женщины с тележками. Затем: "Папки находились в огнестойких шкафах, но кто-то все равно открыл ящики, вытащил все бумаги и облил их бензином". Потрясенная Кристина сказала: "Но в таком бизнесе, как ваш, разве у вас нет охранной сигнализации..." "Две системы, каждая независимая от другой, обе с резервными источниками питания на случай отключения электроэнергии", - сказал Чарли. "Но это звучит убедительно". "Предполагалось, что так и будет, да. Но ее люди каким-то образом справились". Кристине стало дурно." Ты думаешь, это была Грейс Спайви". "Я знаю, что это была Грейс. Вы не слышали всего, что произошло прошлой ночью. Кроме того, это должна была быть она, потому что в этом есть такая ярость, такая атмосфера отчаяния, и она, должно быть, сейчас зла и в отчаянии, потому что мы от нее ускользнули. Она не знает, куда мы ушли, не может дотянуться до Джоуи, поэтому наносит удары везде, где только может, размахивая руками в безумном исступлении ". Она вспомнила письменный стол Хенредона в его кабинете, картины Мартина Грина и сказала: "О, черт возьми, Чарли, мне так жаль. Из-за меня ты потерял свой бизнес и все свои... "Все это можно заменить", - сказал он, хотя она видела, что потеря встревожила его. "Важные файлы находятся на микрофильмах и хранятся в другом месте. Их можно воссоздать. Мы можем найти новые офисы. Страховка покроет почти все. Меня беспокоят не деньги и не неудобства. Дело в том, что, по крайней мере, в течение нескольких дней, пока Генри не наведет там порядок, мои люди не смогут следить за Грейс Спайви - и они не будут стоять у нас за спиной, поддерживая нас. Временно мы в значительной степени предоставлены сами себе." Это была тревожная мысль. Джоуи вернулся с банкой ананасовых колечек." Можно мне это, мам?" "Конечно", - сказала она, ставя банку в тележку. Если бы это вызвало улыбку на его маленьком угрюмом лице, она бы позволила ему купить целую упаковку "Миндальных утех" или что-нибудь другое, что ему обычно не разрешалось есть. Джоуи отправился на разведку оставшейся части прохода впереди. Обращаясь к Чарли, Кристина сказала: "Ты упомянул, что прошлой ночью произошло еще кое-что. IT Он поколебался. Он положил в тележку две банки яблочного пюре. Затем с выражением сочувствия и озабоченности сказал: "Ваш дом тоже был подожжен". Мгновенно, без сознательного намерения, она начала составлять список того, что потеряла, сентиментальных, а также по-настоящему ценных вещей, которые были украдены у нее в результате поджога: все детские фотографии Джоуи; восточный ковер за пятнадцать тысяч долларов в гостиной, который был первой дорогой вещью, которой она владела, ее первым жестом потакания своим желаниям после долгих лет самоотречения, которых требовала от нее мать; фотографии Тони, ее давно умершего брата; ее коллекция хрусталя Lalique. На какой-то ужасный момент она чуть не расплакалась, но затем вернулся Джоуи и сказал, что молочный отдел находится в конце этого прохода и что он хотел бы добавить немного творога к ананасовым кольцам. И Кристина поняла, что потеря восточных ковров, картин и даже старых фотографий не имела большого значения, пока у нее был Джоуи. Он был единственной незаменимой вещью в ее жизни. Больше не сдерживая слез, она велела ему принести творог. Когда Джоуи снова отошел, Чарли сказал: "Мой дом тоже". На мгновение она засомневалась, что поняла." Сгорела?" "На землю", - сказал он. "О боже мой". Это было уже слишком. Кристин чувствовала себя разносчицей чумы. Она навлекла беду на всех, кто пытался ей помочь. "Видишь ли, Грейс в отчаянии", - взволнованно сказал Чарли." Она не знает, куда мы делись, и она действительно думает, что Джоуи - антихрист, и она боится, что потерпела неудачу в своей Богом данной миссии. Она разъярена и напугана, и она наносит удар вслепую. Сам факт, что она сделала это, означает, что мы здесь в безопасности. Более того, это означает, что она быстро разрушает себя. Она зашла слишком далеко. Она переступила черту, очень, очень далеко. Копы не могут не связать эти три поджога с убийствами в вашем доме прошлой ночью и с бомбой в доме Мириам Рэнкин в Лагуне. Сейчас это самая громкая история в округе Ориндж, возможно, самая громкая история во всем штате. Она не может ходить вокруг да около, взрывая дома, сжигая их дотла. Ради всего святого, она принесла войну в округ Ориндж, и никто не собирается этого терпеть. Теперь копы обрушатся на нее сурово. Они собираются допросить ее и всех в ее церкви. Они изучат ее дела под микроскопом. Прошлой ночью она совершила ошибку; она оставила уличающие улики. Где-то. Каким-то образом. Копам нужна только одна маленькая ошибка. Они ухватятся за это и опровергнут ее алиби. С ней покончено. Это только вопрос времени. Все, что нам нужно сделать, это затаиться здесь на несколько дней, остаться в мотеле и ждать, пока Церковь Сумерек развалится на части ". "надеюсь, ты прав", - сказала она, но не собиралась тешить себя надеждами. Только не снова. Джоуи вернулся с творогом и некоторое время оставался рядом с ними, пока они не вошли в проход, где была небольшая секция игрушек, где он отошел, чтобы посмотреть на пластиковые пистолеты. Чарли сказал: "Мы закончим ходить по магазинам, купим кучу журналов, колоду карт, несколько игр, все, что нам понадобится, чтобы занять себя до конца недели. После того, как мы отнесем все обратно в комнату, я избавлюсь от машины... "Но я думал, что еще несколько дней это не появится ни на каких горячих страницах. Это то, что ты сказал." Он пытался не выглядеть мрачным, но не смог скрыть беспокойства ни на лице, ни в голосе. Он взял упаковку Oreos из отдела печенья и положил их в тележку. " Да, ну, по словам Генри, копы уже нашли желтый Кадиллак, который мы бросили в Вентуре, и они уже связали его с украденной ООО и пропавшими номерами. Они сняли отпечатки пальцев с "Кэдди", и поскольку мои отпечатки есть в файле с моей заявкой на лицензию частного детектива, они быстро установили связь. " "Но из того, что ты сказал, я не думал, что они когда-либо работали так быстро". "Обычно нет. Но нам немного не повезло". "Еще один?" "Этот кадиллак принадлежит сенатору штата. Полиция отнеслась к этому не так, как к обычному сообщению об угоне автомобиля ". "На нас наложено проклятие или что?" "Просто немного не повезло", - сказал он, но такое развитие событий явно его расстроило. Через проход от печенья стояли картофельные чипсы, кукурузные чипсы и другие закуски - как раз те продукты, от которых она старалась держать Джоуи подальше. Но теперь она положила в тележку картофельные чипсы, сырные слойки и фритос. Она сделала это отчасти потому, что хотела подбодрить Джоуи, но также и потому, что казалось глупым отказывать себе в чем-либо, когда времени, отпущенного им, могло быть очень мало. "Итак, теперь копы ищут не только ООО", - сказала она. "Они тоже ищут тебя". "Бывает и хуже", - сказал он, его голос был чуть громче шепота. Она уставилась на него, не уверенная, что хочет услышать то, что он хотел ей сказать. В течение последних двух дней у нее было ощущение, что все они зажаты в тиски. За последние несколько часов челюсти тисков немного ослабли, но теперь Грейс Спайви снова крепко поворачивала ручку. Он сказал: "Они нашли мой Мерседес в гараже в Вествуде. Их отправил туда телефонный звонок. В багажнике. они нашли мертвое тело". Ошеломленная, Кристина спросила: "Кто?" "Они еще не знают. Мужчина. Ему за тридцать. Документов нет. В него стреляли дважды". "Люди Спайви убили его и посадили в твою машину?" спросила она, не сводя глаз с Джоуи, пока он проверял игрушечные пистолеты в конце прохода. "Да. Я так и думаю. Может быть, он был в гараже, когда они напали на нас. Возможно, он видел слишком много и его пришлось устранить, и они поняли, что могут использовать его тело, чтобы навести полицию мне на хвост. Теперь Грейс разыскивает нас не только со своей тысячей или двумя тысячами последователей; каждый полицейский в штате помогает ей в поисках ". Теперь они стояли в тупике, разговаривая тихо, но сосредоточенно, больше не притворяясь, что их интересуют только продукты. "Но полиция, конечно же, не думает, что ты его убил". "Они должны предположить, что я каким-то образом замешан". "Но неужели они не поймут, что это связано с церковью, с той сумасшедшей женщиной..." "Конечно. Но они могут подумать, что парень в моем багажнике - один из ее людей и что я его устранил. Или даже если они заподозрят, что меня подставили, они все равно должны поговорить со мной. Они все еще должны выписать ордер на мой арест." Теперь за ними охотился весь мир. Это казалось безнадежным. Словно токсичный химикат, отчаяние проникло в ее кости, высасывая силы. Ей просто хотелось лечь, закрыть глаза и немного поспать. Чарли сказал: "Пошли. Давай закончим с покупками, отнесем все обратно в мотель, а потом бросим машину. Я хочу спрятаться внутри, пока какой-нибудь коп не заметил наши номерные знаки или не узнал меня ". "Как ты думаешь, полиция знает, что мы направились в Санта-Барбару после того, как покинули Вентуру?" "Они не могут знать наверняка. Но они должны были предположить, что мы бежали из Лос-Анджелеса, двигаясь на север, так что Санта-Барбара - хорошая ставка ". Пока они ходили взад и вперед по оставшимся проходам, выписывая покупки и расплачиваясь за них, Кристине стало трудно дышать. Она чувствовала себя так, словно на них был направлен прожектор. Она продолжала ждать сирен и сигналов тревоги. Джоуи стал еще более вялым и серьезным, чем раньше. Он чувствовал, что они что-то скрывают от него, и, возможно, было нехорошо скрывать правду, но она решила, что будет еще хуже сказать ему, что ведьма сожгла их дом дотла. Это убедило бы его, что они никогда не вернутся, никогда больше не вернутся домой, с чем, возможно, он не смог бы справиться. Это было почти больше, чем она могла вынести. Потому что, возможно, это была правда. Возможно, они никогда больше не смогут вернуться домой. 44 Чарли въехал на "ЛТД" на стоянку мотеля, припарковался на стоянке перед их квартирой - и увидел движение в маленьком окне кухоньки. Конечно, это могло быть плодом его воображения. Или это могла быть горничная. Он тоже так не думал. Вместо того, чтобы выключить двигатель, он немедленно включил задний ход и начал выезжать задним ходом с парковочного места. - Что случилось? - спросила Кристина. "Компания", - сказал он. "Что? Где?" На заднем сиденье голосом, в котором звучал ужас, Джоуи сказал, "Ведьма". Перед ними, когда они попятились назад, дверь в их подразделение начала открываться. Как, черт возьми, им удалось найти нас так быстро? Чарли недоумевал. Не желая тратить время, необходимое для разворачивания машины, он включил задний ход и быстро выехал на авеню перед мотелем. На улице появился белый фургон и подъехал к обочине, перекрыв выезд из "Уайлдауэр Лодж". Чарли увидел это в зеркале заднего вида и нажал на тормоза, чтобы не врезаться в машину. Он услышал стрельбу. Двое мужчин с автоматами вышли из номера мотеля. "Ложись!" Кристина оглянулась на Джоуи." Ложись на пол!" - сказала она ему. "Ты тоже", - сказал Чарли, снова нажимая на акселератор, потянув на себя руль, отъезжая от фургона позади них. Она пристегнула ремень безопасности и присела на корточки, держа голову ниже окон. Если бы пуля вошла в дверь, она все равно была бы убита. Чарли ничего не мог с этим поделать. Разве что убраться оттуда ко всем чертям. Чубакка залаял, и в закрытой машине этот звук раздирал уши. Чарли задним ходом пересекал стоянку, чуть не задел боком "Тойоту", задел угол кованого забора, окружавшего бассейн. Другого выхода на улицу не было, но ему было все равно. Он съедет сам. Он поехал задом наперед, по тротуару и через бордюр. Ходовая часть заскрежетала, и Чарли взмолился, чтобы топливный бак не был разорван, и "ЛТД" с грохотом рухнул на тротуар. Двигатель не заглох. Слава Богу. Его сердце колотилось так же быстро, как у седана "шестерка". люди и то, что я его устранил. Или даже если они заподозрят, что меня подставили, они все равно должны поговорить со мной. Они все равно должны выписать ордер на мой арест ". Теперь за ними охотился весь мир. Это казалось безнадежным. Словно токсичный химикат, отчаяние проникло в ее кости, высасывая силы. Ей просто хотелось лечь, закрыть глаза и немного поспать. Чарли сказал: "Пошли. Давай закончим с покупками, отнесем все обратно в мотель, а потом бросим машину. Я хочу спрятаться внутри, пока какой-нибудь коп не заметил наши номерные знаки или не узнал меня ". "Как ты думаешь, полиция знает, что мы направились в Санта-Барбару после того, как покинули Вентуру?" "Они не могут знать наверняка. Но они должны были предположить, что мы бежали из Лос-Анджелеса, двигаясь на север, так что Санта-Барбара - хорошая ставка ". Пока они ходили взад и вперед по оставшимся проходам, выписывая покупки и расплачиваясь за них, Кристине стало трудно дышать. Она чувствовала себя так, словно на них был направлен прожектор. Она продолжала ждать сирен и сигналов тревоги. Джоуи стал еще более вялым и серьезным, чем раньше. Он чувствовал, что они что-то скрывают от него, и, возможно, было нехорошо скрывать правду, но она решила, что будет еще хуже сказать ему, что ведьма сожгла их дом дотла. Это убедило бы его, что они никогда не вернутся, никогда больше не вернутся домой, с чем, возможно, он не смог бы справиться. Это было почти больше, чем она могла вынести. Потому что, возможно, это была правда. Возможно, они никогда больше не смогут вернуться домой. Чарли въехал на "ЛТД" на стоянку мотеля, припарковался на стоянке перед их квартирой - и увидел движение в маленьком окне кухоньки. Конечно, это могло быть плодом его воображения. Или это могла быть горничная. Он тоже так не думал. Вместо того, чтобы выключить двигатель, он немедленно включил задний ход и начал выезжать задним ходом с парковочного места. - Что случилось? - спросила Кристина. "Компания", - сказал он. "Что? Где?" На заднем сиденье голосом, в котором звучал ужас, Джоуи сказал, "Ведьма". Перед ними, когда они попятились назад, дверь в их подразделение начала открываться. Как, черт возьми, им удалось найти нас так быстро? Чарли недоумевал. Не желая тратить время, необходимое для разворачивания машины, он включил задний ход и быстро выехал на авеню перед мотелем. На улице появился белый фургон и подъехал к обочине, перекрыв выезд из "Уайлдауэр Лодж". Чарли увидел это в зеркале заднего вида и нажал на тормоза, чтобы не врезаться в машину. Он услышал стрельбу. Двое мужчин с автоматами вышли из номера мотеля. "Ложись!" Кристина оглянулась на Джоуи." Ложись на пол!" - сказала она ему. "Ты тоже", - сказал Чарли, снова нажимая на акселератор, потянув на себя руль, отъезжая от фургона позади них. Она пристегнула ремень безопасности и присела на корточки, держа голову ниже окон. Если бы пуля вошла в дверь, она все равно была бы убита. Чарли ничего не мог с этим поделать. Разве что убраться оттуда ко всем чертям. Чубакка залаял, и в закрытой машине этот звук раздирал уши. Чарли задним ходом пересекал стоянку, чуть не задел боком "Тойоту", задел угол кованого забора, окружавшего бассейн. Другого выхода на улицу не было, но ему было все равно. Он съедет сам. Он поехал задом наперед, по тротуару и через бордюр. Ходовая часть заскрежетала, и Чарли взмолился, чтобы топливный бак не был разорван, и "ЛТД" с грохотом рухнул на тротуар. Двигатель не заглох. Слава Богу. Его сердце колотилось так же быстро, как у седана "шестерка". в цилиндрах Чарли держал ногу на акселераторе, с ревом выезжая задним ходом на Стейт-стрит, шины визжали и дымились, он чуть не врезался в "фольксваген", который поднимался на холм, заставляя полдюжины других машин отчаянно тормозить и убираться с его пути. Белый фургон "Форд" отъехал от выхода из мотеля, который он блокировал, снова выехал на улицу и попытался их протаранить. Решетка радиатора грузовика выглядела как большая оскаленная пасть, акулья пасть, когда он надвигался на них. За лобовым стеклом были видны двое мужчин. Фургон задел правое переднее крыло ООО, и раздался мучительный скрежет рвущегося металла, звон разбитого стекла - правая фара автомобиля разлетелась вдребезги. "ЛТД" покачнулась от удара, и Джоуи вскрикнул, а собака заблеяла, и Чарли чуть не прикусил язык. Кристина начала подниматься, чтобы посмотреть, что происходит, и Чарли крикнул ей оставаться на месте, когда переключил передачу и поехал вперед, на восток по Стейт-авеню, широко огибая заднюю часть белого фургона. Оно попыталось протаранить его задним ходом, но он вовремя проскочил мимо. Он ожидал, что смятое крыло пробьет шину и в конечном итоге остановит их, но этого не произошло. Раздалось несколько лязгающих звуков, когда от машины отвалились обломки, но не было никакого скрежещущего звука, подобного тому, который издают проколотые шины или заблокированная ось. Он услышал еще несколько выстрелов. Пули с глухим стуком ударили в машину, но ни одна из них не попала в пассажирский салон. Затем LTD быстро тронулась с места, удаляясь из зоны досягаемости. Чарли так сильно скрипел зубами, что у него заболели челюсти, но он не мог остановиться. Впереди, на углу, на перекрестке, справа от них появился еще один белый фургон "Форд", быстро выезжающий из тени под огромным дубом. Господи, они повсюду! Новый фургон мчался к перекрестку, намереваясь заблокировать Чарли. Чтобы не мешать ему, он опрометчиво выехал на полосу встречного движения. "Мустанг" резко выехал из "ЛТД", а за "Мустангом" красный "Ягуар" перепрыгнул бордюр и влетел на парковку "Бургер Кинг", чтобы избежать столкновения. ООО добралось до перекрестка. Машина реагировала слишком вяло, хотя Чарли вдавил акселератор до упора. Справа все еще приближался второй фургон. Теперь он не мог блокировать его; для этого было слишком поздно, поэтому он собирался попытаться протаранить его. Чарли все еще ехал по встречной полосе. Водитель встречного "Понтиака" слишком резко затормозил, и его машину занесло. Она развернулась боком и понеслась прямо на них, настоящая джаггернаут. Чарли ослабил нажим на акселератор, но не нажал на тормоза, потому что он потерял бы гибкость, если бы полностью остановился, и только оттянул бы момент столкновения. За долю секунды он обдумал все возможные варианты. Он не мог свернуть налево на поперечную улицу, потому что она была забита машинами. Он не мог повернуть направо, потому что машина неслась на него с той стороны. Он не мог дать задний ход фургону, потому что позади него было много машин, и, кроме того, не было времени переключить передачу и дать задний ход. Он мог только идти вперед, когда "Понтиак" заскользил к нему, идти вперед и пытаться увернуться от несущейся стальной массы, которая внезапно стала огромной, как гора. Полоска резины оторвалась от одной из дымящихся шин "Понтиака" и взмыла в воздух, подобно летящей змее. В следующую долю секунды ситуация изменилась: "Понтиак" больше не надвигался на него сбоку, а продолжал поворачивать, поворачивать, поворачивать, пока не отклонился на сто восемьдесят градусов от своего первоначального положения. Теперь его задний конец был направлен на LTD, и, хотя он все еще скользил, это была меньшая мишень, чем раньше. Чарли вывернул руль вправо, затем снова влево, объезжая кренящийся "Понтиак", который с визгом пронесся мимо, имея в запасе не более дюйма. Фургон протаранил их. К счастью, он зацепил только последние пару дюймов LTD. Бампер был оторван с ужасающим звуком, и вся машина содрогнулась и была отброшена вбок на пару футов. Внезапно руль обрел собственный разум; он вырвался из рук Чарли, завертелся в его сцепленных руках, обжигая ладони, и он вскрикнул от боли, но снова ухватился за него. Чертыхаясь, смаргивая слезы боли, которые на мгновение затуманили его зрение, он снова направил машину на восток, нажал на акселератор и продолжил движение. Когда они были проехав перекресток, он свернул обратно на свою полосу движения. Он нажал на клаксон, призывая машины впереди убираться с его дороги. Второй белый фургон - тот, который оторвал им бампер, - выбрался из завала на перекрестке и последовал за ними. Сначала это были две машины позади них, потом одна; потом это было прямо за ООО. Когда стрельба стихла, Кристина и Джоуи снова сели. Мальчик посмотрел в заднее окно на фургон и сказал: "Это ведьма! Я вижу ее! Я вижу ее!" "Сядь и пристегни ремень безопасности", - сказал ему Чарли. - "Возможно, мы делаем несколько внезапных остановок и поворотов". Фургон был в тридцати футах позади, но приближался. Двадцать футов. Чубакка снова залаял. Пристегнутый ремнем безопасности, Джоуи крепко прижал собаку к себе и успокоил ее. Движение перед ними сужалось, замедляясь. Чарли взглянул в зеркало заднего вида. Фургон находился всего в пятнадцати футах позади них. Десять футов. "Они собираются протаранить нас, пока мы движемся", - сказала Кристина. Едва коснувшись тормозов, Чарли резко повернул машину вправо, на узкую поперечную улицу, оставляя позади оживленное движение и коммерческую застройку Стейт-стрит. Они находились в старом жилом районе: в основном бунгало, несколько двухэтажных домов, много зрелых деревьев, машины припаркованы с одной стороны. Фургон последовал за ними, но немного отстал, потому что не мог совершить поворот так быстро, как LTD. Он был не таким маневренным, как автомобиль. Именно на это Чарли и рассчитывал. На следующем углу он повернул налево, как можно меньше снижая скорость, чуть не поставив ООО на два колеса, чуть не потеряв управление в диком скольжении, но каким-то образом удержался, чуть не подрезав машину, припаркованную слишком близко к перекрестку. Через квартал он повернул направо, потом налево, потом направо, потом снова направо, петляя по узким улочкам, увеличивая расстояние между ними и фургоном. Когда они были уже не на один, а на два поворота впереди фургона, когда их преследователи больше не могли видеть, в какую сторону они поворачивают, Чарли перестал делать случайные повороты и начал с некоторой обдуманностью выбирать маршрут, улица за улицей, направляясь обратно в сторону Стейт, затем через главную магистраль на парковку другого торгового центра. "Мы здесь не остановимся?" Спросила Кристина. "Да". " "Но..." "Мы их потеряли". "На данный момент, может быть. Но они..." "Есть кое-что, что я должен проверить", - сказал Чарли. Он припарковался вне поля зрения транспорта на Стейт-стрит, между двумя более крупными автомобилями - кемпером и пикапом. Очевидно, когда второй белый фургон задел заднюю часть LTD, оторвав задний бампер, он также повредил выхлопную трубу и, возможно, глушитель. Едкий дым поднимался сквозь половицы в машину. Чарли сказал им опустить стекла на дюйм или два. Он не хотел глушить двигатель, если это было в его силах; он хотел быть готовым выехать в любой момент; но дым был слишком сильным, и ему пришлось заглушить машину. Кристина отстегнула свой ремень безопасности и повернулась к Джоуи." Ты в порядке, милый?" Мальчик не ответил. Чарли оглянулся на него. Джоуи ссутулился в углу. Его маленькие ручки были сжаты в кулаки. Его подбородок был опущен. В лице не было ни кровинки. Его губы дрожали, но он был слишком напуган, чтобы плакать, напуган до потери дара речи, парализованный страхом. По настоянию Кристины он наконец поднял глаза, и в них была затравленность, на сорок лет старше его юного лица. Чарли почувствовал себя больным, опечаленным и измученным при виде глаз мальчика и измученной души, которую они открывали. Он также был зол. У него возникло иррациональное желание прямо сейчас выйти из машины, прокрасться обратно на Стейт-стрит, найти Грейс Спайви и всадить в нее несколько пуль. Сука. Глупая, сумасшедшая, жалкая, ненавистная, бредящая, отвратительная старая сука! Собака тихо мяукнула, как будто понимая душевное состояние своего молодого хозяина. Мальчик издал похожий звук и перевел взгляд вниз, на собаку, которая положила голову ему на колени. Словно по волшебству, ведьма нашла их. Мальчик сказал, что от ведьмы не спрячешься, что бы ты ни делал, и теперь казалось, что он был прав. "Джоуи, - сказала Кристина, - с тобой все в порядке, милый? Поговори со мной, малыш. С тобой все в порядке?" Наконец мальчик кивнул. Но он все еще не хотел - или не мог говорить. И в его кивке не было убежденности. Чарли понимал, что чувствовал мальчик. Трудно было поверить, что всего за несколько минут все могло пойти так ужасно наперекосяк. В глазах Кристины стояли слезы. Чарли знал, о чем она думает. Она боялась, что Джоуи наконец сорвался. И, возможно, так оно и было. 45 Клубящиеся черно-серые тучи, наконец, выпустили на волю сдерживаемый шторм, который нарастал все утро. Дождь хлестал по парковке торгового центра и колотил по потрепанному зданию LTD. Молнии пульсировали на больших участках унылого неба. Хорошо, подумал Чарли, глядя на размытый водой мир. Гроза, особенно помехи, вызванные молнией, дали им немного больше укрытия. Им нужна была любая помощь, которую они могли получить. "Это должно быть здесь", - сказал он, открывая сумочку Кристины и вываливая содержимое на сиденье между ними. "Но я не понимаю, как это могло быть", - сказала она. "Это единственное место, где они могли его спрятать", - настаивал он, лихорадочно перебирая содержимое сумочки в поисках наиболее вероятного предмета, в котором мог быть спрятан крошечный передатчик." Это единственная вещь, которая сопровождала нас всю дорогу из Лос-Анджелеса, Мы оставили чемоданы и мою машину. это единственное место, где ее можно было спрятать ". "Но никто не мог завладеть моей сумочкой..." "Возможно, это было подложено пару дней назад, когда вы не были подозрительны или бдительны, до того, как началось все это безумие", - сказал он, понимая, что хватается за соломинку, пытаясь скрыть отчаяние в голосе, но не совсем преуспев. Если мы не случайно носим передатчик, подумал он, то как, черт возьми, они нашли нас так быстро? Как, черт возьми? Он посмотрел на парковку, повернулся и выглянул в заднее окно. Никаких белых фургонов. Пока. Джоуи смотрел в боковое окно. Его губы шевелились, но он не издавал ни звука. Он выглядел выжатым. Несколько дождевых капель косо упали через узкую щель в верхней части окна и ударили мальчика по голове, но он, казалось, этого не заметил. Чарли подумал о своем собственном несчастном детстве, об избиениях, которые он терпел от рук своего отца, о лишенном любви лице своей пьяницы-матери. Он подумал о других беспомощных детях по всему миру, которые стали жертвами, потому что были слишком малы, чтобы дать отпор, и новый мощный прилив гнева снова наполнил его энергией. Он взял зеленую малахитовую пудреницу из кучи вещей, которые были в сумочке Кристины, открыл ее, достал пуховку для пудры, достал кусочек пудры и бросил их в мусорный пакет, который висел на приборной панели. Он быстро осмотрел пудреницу, но не увидел в ней ничего необычного. Он пару раз ударил ею по рулю, разбил, осмотрел осколки, не увидел ничего подозрительного. Кристина сказала: "Если бы у нас был передатчик, что-то, что они смогли использовать, для этого нужен был бы мощный источник питания, не так ли?" "Батарейка", - сказал он, разбирая ее тюбик губной помады. "Но, конечно же, он не мог работать от такой маленькой батарейки". "Вы были бы удивлены, узнав, что стало возможным благодаря современным технологиям. Микроминиатюризация. Вы были бы удивлены. " Хотя все четыре окна были опущены на дюйм или два, впуская немного свежего воздуха, стекло запотело. Он не мог видеть парковку, и это вызывало у него беспокойство, поэтому он снова завел двигатель и включил дефростер, несмотря на выхлопные газы, которые просачивались из поврежденного глушителя и выхлопной трубы. В сумочке были золотая авторучка и шариковая ручка Cross. Он разобрал их на части. "Но как далеко может транслироваться нечто подобное?" Спросила Кристина. "Зависит от его утонченности". "Более конкретно?" "В паре миль". "И это все?" "Может быть, миль пять, если это было действительно хорошо". "Не до самого Лос-Анджелеса?" "Нет". Ни одна из ручек не была передатчиком. Кристина спросила: "Тогда как они нашли нас здесь, в Санта-Барбаре?" Пока он внимательно осматривал ее бумажник, фонарик, маленькую бутылочку экседрина и несколько других предметов, он сказал: "Возможно, у них есть контакты в различных полицейских ведомствах, и, возможно, они узнали об украденном Кэдди, обнаруженном в Вентуре. Возможно, они решили, что мы направляемся в Санта-Барбару, поэтому приехали сюда и начали разъезжать по округе, просто надеясь, что им повезет, просто разъезжая по улицам в своих фургонах, следя за приемниками, пока они не подъехали достаточно близко, чтобы уловить сигнал от передатчика ". "Но мы могли бы отправиться в сотню других мест", - сказала Кристин." Я просто не понимаю, почему они так быстро остановили свой выбор на Санта-Барбаре". "Возможно, они искали нас не только здесь. Возможно, у них были поисковые команды, работающие в Вентуре, Охае и дюжине других городов". "Каковы шансы, что они найдут нас, просто разъезжая по городу таких размеров, ожидая приема сигнала нашего передатчика?" "Нехорошо. Но это могло случиться. Должно быть, так и случилось. Как еще они могли нас найти?" "Ведьма", - сказал Джоуи с заднего сиденья." У нее есть. магические способности. ведьмовские способности. что-то в этом роде ". Затем он снова погрузился в угрюмое молчание, уставившись на дождь. Чарли был почти готов принять детское объяснение Джоуи. Старуха была нечеловечески безжалостна и, казалось, обладала сверхъестественным даром выслеживать свою добычу. Но, конечно, это была не магия. Этому было логическое объяснение. Скрытый миниатюрный передатчик имел наибольший смысл. Но было ли это передатчиком или чем-то еще, они должны разобраться в этом, применить разум и здравый смысл, пока не найдут ответ, иначе они никогда не потеряют старую суку и ее психов. На окнах не было стекол. Насколько Чарли мог видеть, на стоянке по-прежнему не было белых фургонов. Он просмотрел все, что было в сумочке, и не нашел электронного устройства, которое, как он был уверен, должно было там быть. Он начал осматривать саму сумочку, выискивая комочки на подкладке. "Я думаю, нам снова нужно двигаться", - нервно сказала Кристина. "Через минуту", - сказала Чарли, используя пилочку для ногтей, чтобы распороть хорошо сшитые швы на ручках своей сумочки. "Меня тошнит от выхлопных газов", - сказала она. "Открой свое окно еще немного". Он не нашел ничего, кроме ватной прокладки внутри ручек сумочки. "Передатчика нет", - сказала она. "Это все равно должен быть ответ". "Но если не в моей сумочке. то где? "Где-то", - сказал он, нахмурившись. "Ты сам сказал, что это должно быть в кошельке". "Я был неправ. Где-то в другом месте. " Он попытался подумать. Но он был слишком обеспокоен белыми фургонами, чтобы мыслить ясно. "Нам нужно двигаться", - сказала Кристина. "Я знаю", - сказал он. Он отпустил ручной тормоз, включил передачу и поехал прочь от торгового центра, шлепая по большим лужам. "Куда теперь?" Спросила Кристина. "Я не знаю". 46 Некоторое время они бесцельно колесили по Санта-Барбаре и соседнему Монтесито, в основном держась подальше от главных магистралей, кочуя из одного жилого района в другой, просто продолжая двигаться. Тут и там, на перекрестке, слияние переполненных сточных канав образовывало озеро, которое затрудняло проезд или делало его невозможным. Деревья, с которых капало, выглядели вялыми, промокшими. Под дождем и туманом все дома, независимо от цвета или стиля, казались серыми, унылыми. Кристина боялась, что у Чарли закончились идеи. Хуже того, она боялась, что у него закончились надежды. Он не хотел разговаривать. Он вел машину молча, угрюмо глядя на занесенные бурей улицы. До этого момента она не до конца осознавала, насколько сильно стала зависеть от его хорошего настроения, позитивного мировоззрения и бульдожьей решительности. Он был тем клеем, который держал ее вместе. Она никогда не думала, что скажет такое о мужчине, любом мужчине, но она должна была сказать это о Чарли: без него она была бы потеряна. Джоуи заговаривал, когда к нему обращались, но сказать ему было особо нечего, и голос его был слабым и далеким, как у призрака. Чубакка был в равной степени вялым и неразговорчивым. Они слушали радио, переключаясь с рок-станции на кантри-станцию, на ту, которая играла свинг и другой джаз. Музыка, независимо от типа, звучала плоско. Все рекламные ролики были нелепыми: когда ты убегал от своры сумасшедших, которые хотели убить тебя и твоего маленького мальчика, кого волновало, какая марка моторного масла, скотча, синих джинсов или туалетной бумаги лучше другой? Новости были о погоде, и ни одна из них не была хорошей: наводнение в полудюжине городов между Лос-Анджелесом. и Сан-Диего; высокие волны, разбивающиеся о жилые комнаты дорогих домов в Малибу; грязевые оползни в Сан Клементе, Лагуна-Бич, Пасифик-Палисейдс, Монтесито и пойнтах на север вдоль штормового побережья. Личный мир Кристины рухнул, и теперь весь остальной мир, казалось, твердо решил последовать ее примеру. Когда Чарли наконец перестал думать и заговорил, Кристина испытала такое облегчение, что чуть не заплакала. Он сказал: "Главное, что мы должны сделать, это уехать из Санта-Барбары, найти безопасное место, чтобы спрятаться, и залечь на дно, пока Генри не сможет восстановить функционирование организации. Мы ничего не сможем сделать, чтобы помочь себе, пока все мои люди не сосредоточатся на Грейс Спайви, оказывая давление на нее и на других в этой проклятой церкви ". "Так как же нам выбраться из города?" спросила она." Эта машина горячая". "Да. Кроме того, все разваливается". "Не украсть ли нам еще одну пару колес?" "Нет", - сказал он." Первое, что нам нужно, это наличные. У нас заканчиваются деньги, и мы не хотим везде пользоваться кредитными карточками, потому что это оставляет след. Конечно, не имеет значения, пользуемся ли мы здесь карточками, потому что они уже знают, что мы в Санта-Барбаре, поэтому мы начнем выдаивать из нашего пластика всю наличность ". Когда Чарли наконец перешел к делу, он двигался с поразительной скоростью. Сначала они зашли в телефонную будку, просмотрели "желтые страницы" и записали адреса ближайших офисов Wells Fargo и Security Pacific bank. В округе Ориндж у Чарли были свои счета в первом, у Кристины - во втором. В одном из офисов Security Pacific Кристина воспользовалась своей картой Visa, чтобы получить аванс наличными в размере тысячи долларов, что было максимально допустимым. В другом отделении она получила аванс в пятьсот долларов на свою карту Mastercard. В третьем отделении, используя свою карту American Express, она купила дорожные чеки номиналом в двадцать и сто долларов на две тысячи долларов. Затем, возле того же банка, она воспользовалась своей карточкой банкомата, чтобы получить больше наличных. Ей было разрешено снимать триста долларов за раз в компьютерной кассе, и ей было разрешено снимать такие суммы два раза в день. Таким образом, она смогла добавить шестьсот долларов к полутора тысячам сотен, которые получила от Visa и Mastercard. Подсчитав две тысячи дорожных чеков, она собрала банкноту в сорок одну сотню долларов. "Теперь давайте посмотрим, что я могу к этому добавить", - сказал Чарли, отправляясь на поиски офиса Wells Fargo. "Но этого должно хватить на некоторое время", - сказала она. "Не для того, что я имею в виду", - сказал он. "Что это у тебя на уме?" "Ты увидишь". Чарли всегда носил с собой незаполненный чек в бумажнике. В ближайшем отделении Wells Fargo, предъявив множество удостоверений личности и подробно поговорив с менеджером, он снял 7500 долларов из 8254 долларов со своего личного текущего счета. Он беспокоился, что полиция, возможно, сообщила его банку об ордере на его арест и что компьютер Wells Fargo прикажет любому кассиру позвонить властям в тот момент, когда он появится, чтобы снять деньги. Но удача была на его стороне. Копы действовали не так быстро, как Грейс Спайви и ее последователи. В других банках он получал авансы наличными по своим картам Visa, Mastercard, Carte Blanche и American Express. Дважды, путешествуя взад и вперед по городу, они видели полицейские патрульные машины, и Чарли пытался увернуться с их пути. Когда уклониться стало невозможно, он затаил дыхание, уверенный, что пришел конец, но их это не остановило. Он знал, что удача быстро покидает их. В любой момент полицейский мог заметить номер их машины - или люди Спайви снова могли выйти на контакт. Где был передатчик, если не в сумочке Кристины? Где-то должен был быть передатчик. Это было единственное объяснение. С каждой минутой его беспокойство росло, пока, наконец, он не обнаружил, что покрыт холодным потом. К вечеру они собрали сумму более четырнадцати тысяч долларов. Дождь все еще шел. Темнота сгущалась рано. "Вот и все", - сказала Кристина. "Даже если бы был какой-то способ выжать еще несколько сотен долларов, все банки закрыты. И что теперь?" Они остановились в небольшом торговом центре, где купили новую сумочку для Кристин, портфель, в котором Чарли мог носить аккуратные стопки наличных, которые они накопили, и газету. Заголовок в нижней половине первой полосы привлек его внимание: ЛИДЕР КУЛЬТА РАЗЫСКИВАЕТСЯ В СВЯЗИ С ПОДЖОГАМИ и ВЗРЫВАМИ. Он показал рассказ Кристине. Стоя под навесом перед магазином одежды, они прочитали статью от начала до конца, пока дождь шипел, стучал и булькал в сгущающихся сумерках. Их имена - и Джоуи - упоминались неоднократно, и в статье говорилось, что Шафли разыскивался для допроса в рамках расследования связанного с ним убийства, но, к счастью, фотографий не было. "Значит, полиция ищет не только меня", - сказал Чарли. "Они тоже хотят поговорить с Грейс Спайви. В любом случае, это некоторое утешение". "Да, но они ничего не смогут на нее повесить", - сказала Кристина." Она слишком скользкая, слишком умная." "Ведьма не боится копов", - мрачно сказал Джоуи. "Не будьте пессимистами", - сказал им Чарли. "Если бы вы видели ее с этими дырками в руках, если бы вы слышали, как она бредит, вы бы поняли, что она балансирует на грани. Меня бы не удивило, если бы она похвасталась тем, что сделала, когда копы заговорят с ней в следующий раз. " Кристина сказала: "Послушай, они, вероятно, ищут ее в округе Ориндж или, может быть, в Лос-Анджелесе, но не здесь. Почему бы нам не позвонить в полицию - анонимно, конечно - и не сказать им, что она где-то поблизости?" "Отличная идея", - сказал он. Он позвонил из телефона-автомата и был краток. Он поговорил с дежурным сержантом по фамилии Пуласки и рассказал ему, что инцидент в ложе "Уайл-Аут", произошедший ранее в тот же день, касался Грейс Спайви и Церкви Т. Он описал белые фургоны и предупредил Пуласки, что сумеречники вооружены автоматическим оружием. Он повесил трубку, не ответив ни на один из вопросов сержанта. Когда они снова оказались в машине, Чарли открыл газету с объявлениями и нашел раздел "Продается" под заголовком "Автомобили", - и начал читать. Дом был небольшим, но прекрасно ухоженным. Это было необычное для Калифорнии строение в стиле Кейп-Код, бледно-голубого цвета с белыми ставнями и белыми оконными рамами. Лампы в конце дорожки и на столбах крыльца были латунными корабельными фонарями с лампочками в форме пламени. Это выглядело как теплое, уютное убежище от бури и всех прочих превратностей судьбы. Чарли внезапно почувствовал тоску по собственному дому, вернувшемуся в Северный Тикстин. С запозданием он ощутил ужасное воздействие новостей, которые Генри сообщил ему этим утром: его дом, как и дом Кристины, сгорел дотла. Он сказал себе, что страховка покроет убытки. Он сказал себе, что нет смысла плакать из-за пролитого молока. Он сказал себе, что у него есть более важные причины для беспокойства, чем то, что он потерял при пожаре. Но теперь, что бы он ни говорил себе, он не мог развеять тупую боль, охватившую его сердце. Стоя здесь, в промозглой февральской темноте, под каплями дождевой воды, усталый и встревоженный, обремененный ответственностью за безопасность Кристины и Джоуи (сокрушительный груз, который с каждым часом становился все тяжелее), он испытывал острую тоску по своему любимому креслу, по знакомым книгам и мебели своей берлоги. Прекрати, сердито сказал он себе. Нет времени на сантименты или жалость к себе. Нет, если мы хотим остаться в живых. Его дом превратился в руины. Его любимым креслом был пепел. Его книги превратились в дым. Вместе с Кристиной, Джоуи и Чубаккой Чарли поднялся по ступенькам крыльца отеля Cape Cod F, - ,use и позвонил в колокольчик. Дверь открыл седовласый мужчина лет шестидесяти в коричневом кардигане. Чарли сказал: "Мистер Мэдиган? Я звонил некоторое время назад по поводу..." "Ты - Пол Смит", - сказал Мэдиган. "Да", - сказал Чарли. "Входите, входите. О, у вас есть собака. Что ж, просто привяжите ее там, на крыльце". Глядя мимо Мэдигана на светло-бежевый ковер в гостиной, Чарли сказал: "Боишься, что мы отследим твой ковер. Это тот самый универсал, что стоит на подъездной дорожке?" "Вот и все", - сказал Мэдиган. - Подожди минутку, я принесу ключи. Они молча ждали на крыльце. Дом стоял на холме над Санта-Барбарой. Внизу город мерцал в темноте, за завесами проливного дождя. Когда Мэдиган вернулся, на нем были плащ с капюшоном и высокие галоши. Янтарный свет ламп на крыльце смягчил морщины на его лице; если бы они снимали фильм и искали нежного дедушку, Мэдиган был бы идеальным кандидатом на роль. Он предположил, что Кристина и Джоуи - жена и сын Чарли, и выразил беспокойство по поводу того, что они оказались на улице в такую плохую погоду. "О, мы родом из Сиэтла", - солгала Кристин." Мы привыкли прятаться от такой погоды". Джоуи еще больше ушел в свой личный мир. Он не разговаривал с Мэдиганом, не улыбался, когда старик поддразнивал его. Однако, если вы не знали, каким общительным мальчиком он обычно был, его молчаливость и серьезность казались ничем иным, как застенчивостью. Мэдигану не терпелось продать Jeep wagon, хотя он и не осознавал, насколько очевидным было его стремление. Он думал, что ведет себя круто, но продолжал указывать на небольшой пробег (32 000 км), практически новые шины и другие привлекательные особенности. После того, как они немного поговорили, Чарли понял ситуацию этого человека. Мэдиган вышел на пенсию год назад и быстро обнаружил, что социального обеспечения и скромной пенсии недостаточно для поддержания образа жизни, который они с женой вели ранее. У них было две машины, лодка, джип-универсал и два снегохода. Теперь им приходилось выбирать между катанием на лодке и зимними видами спорта, поэтому они избавлялись от джипа и снегоходов. Мэдиган был озлоблен. Он долго жаловался на все налоги, которые правительство высасывало из его карманов, когда он был моложе. " Если бы они брали всего на десять процентов меньше, - сказал он, - у меня была бы пенсия, которая позволила бы мне жить как король всю оставшуюся жизнь. Но они взяли ее и просрали. Извините меня, миссис Смит, но именно это они и сделали: смыли это ". Единственным источником света были две лампы в гараже, но Чарли не увидел никаких видимых повреждений кузова на фургоне, никаких признаков ржавчины или небрежности. Двигатель заработал сразу, не шипел, не стучал. "Мы можем прокатиться на нем, если хочешь", - сказал Мэдиган. "В этом нет необходимости", - сказал Чарли." Давайте обсудим сделку". Выражение лица Мэдигана прояснилось." Проходи в дом". "Все еще не хочу искать твой ковер". "Мы войдем через кухонную дверь". Они привязали Чубакку к одному из столбов на заднем крыльце, вытерли ноги, стряхнули дождь с пальто и вошли внутрь. В бледно-желтой кухне было весело и тепло. Миссис Мэдиган чистила и резала овощи на разделочной доске рядом с раковиной. Она была седовласой, круглолицей, такой же типичной для Нормана Рокуэлла, как и ее муж. Она настояла на том, чтобы налить кофе Чарли и Кристине, и приготовила чашку горячего шоколада для Джоуи, который тоже не захотел ни говорить, ни улыбаться ей. Мэдиган запросил за джип на двадцать процентов больше, чем следовало, но Чарли согласился на эту цену без колебаний, и старик с трудом скрыл свое удивление. "Что ж. прекрасно! Если ты придешь завтра с кассовым чеком..." "Я бы хотел заплатить наличными и взять джип сегодня вечером", - сказал Чарли. "Наличными?" Удивленно переспросил Мэдиган." Ну... гм. Я думаю, это было бы нормально. Но документы ..." "Вы все еще что-нибудь должны банку, или у вас есть розовая квитанция?" "О, это бесплатно и понятно. У меня есть розовая карточка прямо здесь ". "Тогда мы сможем позаботиться о бумажной волоките сегодня вечером". "Вам придется пройти тест на выбросы, прежде чем вы сможете подать заявку на регистрацию на свое имя". "Я знаю. Я могу справиться с этим первым делом утром". "Но если возникнут какие-то проблемы..." "Вы честный человек, мистер Мэдиган. Я уверен, что вы продали мне первоклассную машину". "О, это так! Я хорошо о ней заботился". "Для меня этого достаточно". "Вам нужно будет поговорить со своим страховым агентом ..." "Я так и сделаю. Между тем, я прикрыт на двадцать четыре часа". Поспешность, с которой Чарли хотел действовать, в сочетании с предложением наличных на месте, не только удивила Мэдигана, но и вызвала у него беспокойство и некоторую подозрительность. Однако он ему платили на восемьсот или девятьсот больше, чем он ожидал получить, и этого было достаточно, чтобы гарантировать его сотрудничество. Пятнадцать минут спустя они уехали на джипе-фургоне, и ни Грейс Спайви, ни полиция никак не могли проследить за продажей, если они не потрудились подать заявление на регистрацию. Хотя дождь все еще шел, хотя время от времени слабые вспышки молний подсвечивали облака, ночь казалась менее угрожающей, чем до того, как они заключили сделку с Мэдиганом. "Почему это должен был быть джип?" Спросила Кристина, когда они выехали на автостраду и поехали на север по 101-й. "Там, куда мы направляемся, - сказал Чарли, - нам понадобится полный привод". "Где это?" "В конце концов. горы". "Почему?" "Я знаю место, где мы можем спрятаться, пока Генри или полиция не найдут способ остановить Грейс Спайви. Я совладелец домика в Сьеррах, недалеко от Тахо". " Это так далеко". "Но это идеальное место. Удаленное. Это своего рода соглашение о разделении времени с тремя другими владельцами. Каждый из нас проводит там несколько недель в году, и когда никто из нас им не пользуется, мы сдаем его в аренду. Предполагалось, что это лыжное шале, но в самый разгар зимы оно почти не заселено, потому что дорога к нему никогда не была заасфальтирована. Планировалось, что это будет первое из двадцати шале, и округ обещал проложить дорогу, но все сорвалось после того, как было построено первое. Итак, сейчас там все еще есть грунтовая дорога с одной полосой движения , которую никогда не вспахивали, и попасть туда зимой непросто. Неудачная инвестиция, как оказалось, но теперь, возможно, я оправдаю свои деньги ". "Мы продолжаем бежать, бежать. Я не привык убегать от проблем". "Но мы ничего не можем здесь сделать. Все зависит от Генри и других моих людей. Мы просто должны оставаться вне поля зрения, остаться в живых. И никто никогда не будет искать нас в горах." С заднего сиденья низким голосом, полным усталости и смирения, Джоуи сказал: "Ведьма это сделает. Она придет за нами. Она найдет нас. Мы не можем спрятаться от ведьмы." 47 Как обычно, Грейс не смогла подняться. После того, как они покинули Санта-Барбару и некоторое время ехали на север, десять человек в двух белых фургонах и одном синем "Олдсмобиле" наконец остановились в мотеле в Соледе. Они потеряли мальчика. Грейс была уверена, что он все еще направляется в северную часть штата - она чувствовала это нутром, - но она не знала, куда именно на север. Ей пришлось остановиться и ждать новостей - или святого руководства. Перед тем, как они зарегистрировались в мотеле, она попыталась ввести себя в транс, и Кайл сделал все, что мог, чтобы помочь ей, но она не смогла преодолеть барьер между этим миром и потусторонним. Что-то стояло на ее пути, стена, с которой она никогда раньше не сталкивалась, зловредная и сдерживающая сила. Она была уверена, что сатана был там, в задней части фургона, мешая ей войти в царство духов. Всех ее молитв было недостаточно, чтобы рассеять дьявола и приблизить ее к Богу, как она желала. Побежденные, они остановились на ночь в мотеле и вместе поужинали в кафе, большинство из них были слишком уставшими и напуганными, чтобы много есть или разговаривать. Затем они все разошлись по своим отдельным комнатам, как монахи по кельям, чтобы помолиться, подумать и отдохнуть. Но сон ускользал от Грейс. Ее кровать была твердой и удобной, но ее отвлекли голоса из царства духов. Хотя она и не была в трансе. они говорили с ней извне, выкрикивали предупреждения, которые она не могла до конца понять, задавали вопросы, которые она не могла до конца разглядеть. Это был первый раз с тех пор, как она получила Дар, когда она не могла общаться с миром духов, и она была одновременно разочарована и напугана. Она боялась, потому что знала, что это означало: власть дьявола на земле быстро возрастала, уверенность Зверя возросла до такой степени, что теперь он мог смело вмешиваться между Грейс и ее Богом. Сумерки наступали быстрее, чем ожидалось. Врата Ада распахнулись. Хотя она больше не могла понимать голоса духов, хотя их крики были приглушенными и искаженными, она уловила в каждом из них настойчивость и поняла, что впереди маячит бездна. Возможно, если бы она отдохнула, немного поспала, она была бы сильнее и лучше подготовлена, чтобы преодолеть барьер между этим миром и следующим. Но покоя не было. Не в эти отчаянные времена. За последние несколько дней она похудела на пять фунтов, и от недосыпа у нее щипало в глазах. Она жаждала сна. Но непостижимые голоса духов продолжали нападать на нее, непрерывным потоком, потоком посланий из другого мира. Их настойчивость заразила ее, поставила на грань паники. Время было на исходе. Мальчик становился все сильнее. Слишком мало времени, чтобы сделать все, что было необходимо. Слишком мало времени. Возможно, его вообще не будет. Она была ошеломлена не только голосами, но и видениями. Когда она лежала в своей постели, уставившись в темный потолок, тени внезапно ожили, и складки ночи превратились в кожистые черные крылья, и что-то отвратительное спустилось с потолка — нет! - упало на нее сверху, хлопая крыльями и шипя, плюя ей в лицо, что-то скользкое и холодное - о Боже, нет, пожалуйста! - с дыханием, пахнущим серой. Она давилась, брыкалась и пыталась позвать на помощь, но голос подвел ее так же, как она подвела Бога. Ее руки были скованы. Она брыкалась. Ее ноги были прижаты. Она корчилась. Она взбрыкнула. Жесткие руки схватили ее. Ущипнул ее. Ударил. Маслянистый язык лизнул ее лицо. Она увидела глаза, горящие багровым огнем, уставившиеся на нее сверху вниз, оскаленную пасть, полную злобно острых зубов, вздернутый нос, кошмарное лицо, которое было частично человеческим, частично свиным, частично напоминало морду летучей мыши. Наконец она смогла заговорить, но только шепотом. Она неистово выкрикнула несколько имен Бога, святых, и эти святые слова произвели эффект на демона-тень; он отпрянул от нее, и его глаза стали менее яркими, а зловоние от его дыхания исчезло, и, к счастью, он оторвался от нее, взмыл к потолку, улетел в темный угол комнаты. Она села. Отбросила скомканные покрывала. Вскарабкалась на край кровати. Потянулась к лампе на ночном столике. Ее руки дрожали. Ее сердце колотилось так сильно, что боль распространилась по всей груди, и казалось, что грудная кость вот-вот сломается. Она, наконец, включила прикроватную лампу. В комнате не было ни одного демона. Она включила другие лампы, пошла в ванную. Демона там тоже не было. Но она знала, что это было реально, да, ужасно реально, знала, что это не было просто воображением или безумием. О, да. Она знала. Она знала правду. Она знала ужасную правду, но чего она не знала, так это того, как она добралась из ванной до пола в изножье кровати королевских размеров, где и оказалась в следующий раз. Очевидно, она потеряла сознание в ванной и доползла до кровати. Но она ничего не могла вспомнить. Когда она пришла в себя, то лежала голая, на животе, тихо плача и царапая когтями ковер. Потрясенная, смущенная, сбитая с толку, она нашла свою пижаму и натянула ее - и обнаружила змею под кроватью. Шипение. Это был самый злобный звук, который она когда-либо слышала. Оно выскользнуло из-под кровати, большое, как удав, но с чрезвычайно злобной головой гремучей змеи, многогранными глазами насекомого и сочащимися ядом клыками величиной с крючковатые пальцы. Подобно змею в Эдемском саду, этот человек сказал: "Твой Бог больше не может защищать тебя. Твой Бог покинул тебя. Она отчаянно замотала головой: нет, нет, нет, нет! С тошнотворной извилистостью оно свернулось. Его голова приподнялась. Его пасть разинулась. Оно напало, укусив ее в шею, а затем, сама не зная, как она здесь оказалась, некоторое время спустя она обнаружила, что сидит на табурете перед зеркалом на туалетном столике, уставившись в собственные налитые кровью, водянистые глаза. Она вздрогнула. В ее глазах, даже в их плоском отражении, было что-то, чего она не хотела видеть, поэтому она посмотрела в другое место зеркала, на отражение своей морщинистой шеи, где ожидала найти метку змеи. Раны не было. Невозможно. Зеркало, должно быть, лжет. Она поднесла руку к горлу. Она также не почувствовала раны. И боли у нее не было. В конце концов, змея ее не укусила. И все же она помнила это так отчетливо. Она заметила перед собой пепельницу. Она была переполнена окурками. В правой руке она держала тлеющую сигарету. Она, должно быть, сидела здесь час или больше, постоянно курила, смотрела в зеркало - и все же ничего не могла вспомнить. Что с ней происходило? Она затушила сигарету, которую держала в руке, снова посмотрела в зеркало и была потрясена. Казалось, она увидела себя впервые за много лет. Она увидела, что ее волосы были растрепанными, вьющимися, спутанными, немытыми. Она увидела, какими запавшими были ее глаза, окруженные плотью, похожей на креп, которая имела нездоровый пурпурный оттенок. Ее зубы, Боже мой, выглядели так, словно их не чистили пару недель; они были желтыми, покрытыми налетом! В дополнение к изгнанию сна, Дар вытеснил из ее жизни многое другое; она осознавала это. Однако до сих пор она не осознавала так болезненно, что Дар - видения, трансы, общение с духами - заставил ее полностью пренебрегать личной гигиеной. Ее пижама была испачкана едой и сигаретным пеплом. Она подняла руки и посмотрела на них с изумлением. Ее ногти были слишком длинными, обломанными, грязными. На костяшках ее пальцев были следы грязи . Она всегда ценила чистоту, опрятность. Что бы сказал ее Альберт, если бы мог увидеть ее сейчас? На одно опустошающее мгновение она задумалась, права ли была ее дочь, отправив ее в больницу для психиатрического обследования. Она задавалась вопросом, была ли она, в конце концов, не провидицей, не подлинным религиозным лидером, а просто встревоженной старой женщиной, дряхлой, страдающей причудливыми галлюцинациями и бредом, ненормальной. Был ли мальчик Скавелло действительно Антихристом? Или просто невинным ребенком? Действительно ли наступали Сумерки? Или ее страх перед дьяволом был всего лишь безумной фантазией глупой старой женщины? Она внезапно, до дрожи в животе, уверилась, что ее "святая миссия" на самом деле была всего лишь крестовым походом жалкого шизофреника. Нет. Она яростно замотала головой. Нет! Эти презренные сомнения были посеяны сатаной. Это была ее Гефсимания. Иисус пережил муки сомнения в Гефсиманском саду, недалеко от Кедронского ручья. Ее Гефсимания находилась в более скромном месте: невзрачном мотеле в Соледе, Калифорния. Но для нее это был такой же важный поворотный момент, каким был для Него опыт Иисуса в саду. Она проходила испытание. Она должна держаться за свою веру как в Бога, так и в саму себя. Она открыла глаза. Снова посмотрела в зеркало. Она все еще видела безумие в своих глазах. Нет! Она схватила пепельницу и запустила ею в свое отражение, разбив зеркало. Стекло и окурки дождем посыпались на комод и пол вокруг него. Она сразу почувствовала себя лучше. В зеркале был дьявол. Она разбила стекло, и дьявольская власть овладела ею. Уверенность в себе снова нахлынула на нее. У нее была священная миссия. Она не должна потерпеть неудачу. 48 Чарли остановился в мотеле незадолго до полуночи. Им достался номер с двумя двуспальными кроватями. Они с Кристин спали по очереди. Хотя он был уверен, что за ними не могло быть слежки, хотя сегодня вечером он чувствовал себя в большей безопасности, чем прошлой ночью, теперь он верил, что за ними нужно следить постоянно. Джоуи спал урывками, неоднократно просыпаясь от кошмаров, дрожа в холодном поту. Утром он выглядел бледнее, чем когда-либо, и говорил еще меньше, чем раньше. Дождь перешел в легкую морось. Небо было низким, серым, унылым и зловещим. После завтрака, когда Чарли снова направил универсал на север, в сторону Сакраменто, Кристина ехала на заднем сиденье вместе с мальчиком. Она читала ему несколько книг рассказов и комиксов, которые они купили вчера. Он слушал, но не задавал вопросов, не проявлял особого интереса, никогда не улыбался. Она пыталась вовлечь его в карточную игру, но он не хотел играть. Чарли все больше беспокоился о Джоуи, все больше разочаровывался и злился. Он обещал защитить их и положить конец домогательствам Спайви. Теперь все, что он мог для них сделать, это помочь им бежать, поджав хвосты, навстречу неопределенному будущему. Даже Чубакка казался подавленным. Собака лежала в грузовом отсеке за задним сиденьем, редко шевелясь, лишь несколько раз приподнимаясь, чтобы выглянуть в одно из окон на день цвета сажи, затем снова заваливалась на спину и исчезала из виду. Они прибыли в Сакраменто до десяти часов утра, нашли большой магазин спортивных товаров и купили много вещей, которые им понадобятся для гор: утепленные спальные мешки на случай, если система отопления в домике окажется недостаточно мощной, чтобы полностью компенсировать зимние морозы; прочные ботинки; лыжные костюмы - белый для Джоуи, синий для Кристин, зеленый для Чарли; перчатки; затемненные очки для защиты от снежной слепоты; вязаные шапочки для катания на санях; снегоступы; непромокаемые спички в водонепроницаемых банках; топор; и множество других предметов. Он также купил дробовик Remington 30-го калибра и Winchester Model 100 автоматическая винтовка под патрон.308, которая была легким, но мощным оружием; он также запасся большим количеством боеприпасов. Он был уверен, что Спайви не найдет их в горах. Позитив. Но на всякий случай. После быстрого и раннего ланча в McDonalds Чарли подключил электронный детектор прослушивания к телефону-автомату и позвонил Генри Рэнкину. Линия не прослушивалась, и у Генри было немного новостей. Газеты округа Ориндж и Лос-Анджелеса все еще были полны материалов о Церкви Сумерек. Копы все еще искали Грейс Спайви. Они тоже все еще искали Чарли и теряли терпение; они начинали подозревать, что он не сдался полиции, потому что на самом деле был виновен в убийстве, о котором они хотели его допросить. Они не могли понять, что он избегает их, потому что у Спайви могли быть последователи в полицейском управлении; они отказывались даже рассматривать такую возможность. Тем временем Генри был занят тем, что ставил компанию на ноги и на данный момент разместил штаб-квартиру агентства в своем собственном доме. К завтрашнему дню они снова будут работать в полную силу над делом Спайви. На станции технического обслуживания они воспользовались комнатами отдыха, чтобы переодеться в купленную зимнюю одежду. Горы были недалеко. Чарли снова сел в джип-универсал и направился на восток, к Сьеррам, в то время как Кристина продолжала сидеть сзади, читая Джоуи, разговаривая с ним, изо всех сил пытаясь - но без особого успеха - вытащить его из его скорлупы. Дождь прекратился. Ветер крепчал. Позже начались шквалы снега. 49 Мать Грейс ехала в "Олдсмобиле". Восемь учеников следовали за ней в двух белых фургонах. Теперь они были на межштатной автомагистрали 5, в самом сердце фермерской местности Калифорнии, проезжая между огромными плоскими полями, где урожай процветал даже в середине зимы. Кайл Барлоу вел "Олдс", то встревоженный и раздражительный, то скучающий и сонный, иногда угнетенный скукой долгой дороги и серым от дождя пейзажем. Хотя источники информации церкви - в различных полицейских управлениях и других местах - не имели новостей о Джоуи Скавелло и его матери, они направились из Соледеда на север, потому что Грейс сказала, что мальчик и его защитники отправились в ту сторону. Она утверждала, что ночью получила видение. Барлоу был почти уверен, что у нее не было никакого видения и что она просто догадывалась. Он знал ее слишком хорошо, чтобы дать себя одурачить. Он понимал ее настроение. Если бы у нее действительно было видение, она была бы. в эйфории. Вместо этого она была угрюмой, молчаливой, мрачной. Он подозревал, что она в растерянности, но не хотел говорить им, что она больше не поддерживает контакт с миром духов. Он был обеспокоен. Если Грейс потеряла способность разговаривать с Богом, если она не могла отправиться на другую сторону, чтобы общаться с ангелами и с духами умерших, означало ли это, что она больше не была избранной посланницей Бога? Означало ли это, что ее миссия больше не получала Его благословения? Или это означало, что власть дьявола на земле выросла настолько сильно, что Зверь может встать между Грейс и Богом? Если последнее было правдой, то Сумерки были очень близки, и Антихрист вскоре явил бы себя, и началось бы тысячелетнее царствование зла. Он взглянул на Грейс. Она смотрела вперед, сквозь дождь, на прямое, как стрела, шоссе, погруженная в свои мысли. Она выглядела старше, чем на прошлой неделе. За несколько дней она постарела на десять лет. Она казалась определенно древней. Ее кожа выглядела безжизненной, хрупкой, серой. Серого цвета было не только ее лицо. Вся ее одежда тоже была серой. По причинам, которые Барлоу не до конца понимал, она всегда одевалась в однотонную одежду; он думал, что это имело религиозное значение, как-то связано с ее видениями, но он не был уверен. Он привык к ее однотонным костюмам, но это был первый раз, когда он видел ее в сером. Желтый, синий, огненно-красный, яблочно-красный, кроваво-красный, зеленый, белый, фиолетовый, фиалковый, оранжевый, розовый, розовый - да, она носила все это, но всегда ярких цветов, никогда ничего более мрачного, чем этот. Она не ожидала, что оденется в серое; этим утром, выйдя из мотеля, им пришлось пройтись по магазинам, чтобы купить ей серые туфли, серые брюки, серую блузку и свитер, потому что у нее не было серой одежды. Она была в большом отчаянии, почти в истерике, пока не переоделась в совершенно серый наряд." В мире духов серый день, - сказала она. - Вся энергия серая. Я не синхронизирован. Я не настроен, не на связи. Я должен войти в контакт! " Она тоже хотела украшения, потому что очень любила драгоценности, но найти серые кольца, браслеты и броши было нелегко. Большинство украшений были яркими. В конце концов ей пришлось довольствоваться всего лишь ниткой серых бус. Теперь было странно видеть ее без единого кольца на бледных, кожистых руках. Серый день в мире духов. Что это значило? Это было хорошо или плохо? Судя по поведению Грейс, это было плохо. Очень плохо. Время поджимало. Именно это Грейс сказала сегодня утром, но она не захотела вдаваться в подробности. Время было на исходе, и они заблудились, двигаясь на север только по наитию. Он был напуган. Он все еще беспокоился, что для него было бы ужасно убить кого-либо, что это было бы возвращением к его старым привычкам, даже если он делал это ради Бога. Он гордился собой за то, что сопротивлялся насильственным порывам, которые когда-то охватили его, гордился тем, как он начал хоть немного вписываться в общество, и он боялся, что одно убийство приведет к другому. Правильно ли было убивать - даже ради Бога? Он знал, что это неправильная мысль, но не мог от нее избавиться. И иногда, когда он смотрел на Грейс, у него возникала тревожная мысль, что, возможно, он все это время ошибался на ее счет, что, возможно, она не была посланницей Бога - и это была еще более неправильная мысль. Дело было в том. Грейс научила его, что существуют такие вещи, как моральные ценности, и теперь он не мог не применять их ко всему, что делал. В любом случае, если Грейс была права насчет мальчика - а она, несомненно, была права, - то время поджимало, но ничего не оставалось делать, кроме как ехать, ждать, пока она восстановит контакт с миром духов, и время от времени звонить в церковь в Анахайме, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь новости, которые могли бы помочь. Барлоу чуть сильнее надавил ногой на акселератор. Они уже перевалили за семьдесят, что, возможно, было примерно такой скоростью, с какой они должны были разгоняться под дождем, даже на этом длинном прямом шоссе. Но они были Избранными, не так ли? Бог присматривал за ними, не так ли? Барлоу ускорялся, пока стрелка спидометра не достигла 80. Два фургона ускорились позади него, оставаясь рядом. 50 Джип-универсал, как и обещал Мэдиган, был в прекрасном состоянии. Это не доставило им никаких хлопот, и в четверг днем они добрались до озера Тахо. Кристина устала, но Джоуи немного воспрянул духом. Он проявлял некоторый интерес к проплывающему мимо пейзажу, и это было долгожданной переменой. Он не казался счастливее, просто стал более бдительным, и она поняла, что до сегодняшнего дня он никогда раньше не видел снега, кроме как на журнальных картинках, по телевизору и в кино. В Тахо действительно было много снега. Деревья покрылись коркой снега, земля была покрыта им. Со стального неба посыпались свежие порывы ветра, и, согласно новостям по радио, ночью они должны были перерасти в сильный шторм. Озеро, которое пересекало границу штата, находилось частично в Калифорнии, а частично в Неваде. В калифорнийской части города Саут-Лейк-Тахо было великое множество мотелей - некоторые из них были на удивление убогими для такой прекрасной и относительно дорогой курортной зоны, - множество туристических магазинов, винных лавок и ресторанов. В Неваде было несколько крупных отелей, казино, азартные игры практически во всех формах, но не с таким блеском, как в Лас-Вегасе. Вдоль северного побережья было меньше застройки, и рукотворные сооружения были лучше интегрированы с сушей, чем вдоль южного берега. По обе стороны границы, и на севере, и на юге, были одни из самых красивых пейзажей на земле, то, что многие европейцы называют "Американской Швейцарией": заснеженные вершины, которые ослепляли даже в пасмурный день; обширные первозданные леса из сосен, елей, пихт и других вечнозеленых растений; озеро, которое в период отсутствия льда летом было самым чистым, прозрачным и красочным в мире, переливающееся голубизной и светящейся зеленью, озеро настолько чистое, что можно было видеть дно до самого горизонта. шестьдесят-восемьдесят футов вниз. Они остановились на рынке на северном побережье, большом, но простоватом здании, затененном тамараком и елями. У них все еще оставалась большая часть продуктов, которые они купили вчера в Санта-Барбаре, - то, что у них так и не было возможности положить в холодильник и шкафы в the Wile-Away Lodge. Они, конечно, избавились от скоропортящихся продуктов, и теперь запаслись ими: молоком, яйцами, сыром, мороженым и замороженными продуктами всех видов. По просьбе Чарли кассир упаковала замороженные продукты в прочную картонную коробку с крышкой, отдельно от товаров, которые не были заморожены. На парковке Чарли осторожно проделал несколько отверстий в коробке. Он купил на рынке нейлоновую бельевую веревку и с помощью Кристины продел веревку в отверстия, обмотал ее вокруг коробки и прикрепил к багажной полке на крыше джипа. Температура была ниже нуля; ничто, что несли на крыше, не могло оттаять по дороге в хижину. Пока они работали (а Чубакка с интересом наблюдал за ними из джипа), Кристина заметила, что многие машины на рыночной стоянке были оборудованы подставками для лыж. Она всегда хотела научиться кататься на лыжах. Она часто обещала себе, что однажды будет брать уроки у Джоуи, они вдвоем начнут учиться вместе, как только он станет достаточно взрослым. Это было бы весело. Теперь, вероятно, это была еще одна вещь, которую им никогда не удастся сделать вместе. Это была чертовски мрачная мысль. Нехарактерно мрачная. Она знала, что должна сохранять бодрость духа, хотя бы ради Джоуи. Он почувствовал бы ее пессимизм и уполз бы еще глубже в психологическую яму, которую, казалось, копал для себя, Но она не могла стряхнуть с себя уныние, которое давило на нее. Ее настроение упало, и, казалось, не было никакого способа снова поднять его на плаву. Она сказала себе наслаждаться свежим, чистым горным воздухом. Но он просто казался болезненно, пронизывающе холодным. Если поднимется ветер, погода станет невыносимой. Она сказала себе, что снег прекрасен и что она должна наслаждаться им. Он выглядел мокрым, холодным и отталкивающим. Она посмотрела на Джоуи. Он стоял рядом с ней, наблюдая, как Чарли завязывает последний узел на бельевой веревке. Он был больше похож на маленького старичка, чем на ребенка. Он не лепил снежок. Он не высовывал язык и не ловил снежинки. Он не бегал и не скользил по обледенелым участкам парковки. Он не сделал ничего из того, чего можно было ожидать от маленького мальчика, впервые в жизни ступившего на заснеженный ландшафт. Он просто устал, и я тоже, сказала себе Кристин. Это был долгий день. Ни у кого из нас не было спокойной ночи с прошлой субботы. Как только мы хорошенько поужинаем, как только каждый из нас проведет восемь часов в постели без кошмаров и не будет дюжину раз просыпаться от воображаемого звука шагов. тогда мы почувствуем себя лучше. Конечно, так и будет. Конечно. Но она не могла убедить себя ни в том, что завтра почувствует себя лучше, ни в том, что их обстоятельства улучшатся. Несмотря на все расстояние, которое они проехали, и удаленность гавани, к которой они направлялись, она не чувствовала себя в безопасности. Дело было не только в том, что там было несколько тысяч религиозных фанатиков, которые больше всего на свете хотели их смерти. Это было достаточно плохо. Но было также что-то странно удушающее в огромных деревьях, растущих со всех сторон и прижимающихся со всех сторон, что-то вызывающее клаустрофобию в том, как горы окружали их стеной, неопределимая угроза в резких тенях и сером зимнем свете этой высокой твердыни. Здесь она никогда не чувствовала бы себя в безопасности. Но дело было не только в горах. Она не чувствовала бы себя в большей безопасности нигде в другом месте. * * * * Они съехали с главной дороги, огибающей озеро, свернули на двухполосное асфальтовое покрытие, которое поднималось вверх по ряду крутых склонов, мимо дорогих домов и шале для отдыха, спрятавшихся среди густых массивных деревьев. Если бы в этих домах не было света, тепло сияющего в пурпурно-черных тенях под деревьями, вы бы не узнали, что большинство из них здесь. Даже на дневной стороне вечера здесь был необходим свет. По обе стороны дороги было много снега, и в некоторых местах новые заносы сократили движение до одной полосы. Не то чтобы вокруг было много других транспортных средств: они проехали всего два - еще один джип-универсал с плугом спереди и Toyota Land Rover. Ближе к концу асфальтированной дороги Чарли решил, что было бы неплохо надеть цепи на шины. Хотя недавно здесь прошел плуг, сугробы здесь были шире, чем на нижних склонах, и участки льда были больше. Он свернул на подъездную дорожку, которая проходила по склону горы и была ровной, остановился и снял цепи с заднего сиденья. Ему потребовалось двадцать минут, чтобы завершить работу, и он с сожалением осознал, как быстро исчезает солнечный свет из-за снежных облаков. Звеня цепями, они поехали дальше, и вскоре мощеная дорога закончилась однополосной грунтовой колеей. Первые полмили она тоже была перепахана, но из-за того, что была уже нижней дороги, ее, как правило, заносило быстрее. Тем не менее, медленно, но неуклонно джип карабкался вверх. Чарли не пытался поддержать разговор. Не было смысла прилагать усилия. С тех пор как они покинули Сакраменто ранее в тот же день, Кристина становилась все менее общительной. Теперь она была почти такой же молчаливой и замкнутой, как Джоуи. Он был встревожен произошедшей в ней переменой, но понимал, почему ей было трудно справиться с депрессией. Горы, которые обычно вызывали возвышающее чувство открытости и свободы, теперь казались парадоксально сдерживающими, гнетущими. Даже когда они проезжали по широкому лугу и деревья отступили с дороги, настроение пейзажа не изменилось. Кристина, вероятно, задавалась вопросом, не было ли приезд сюда серьезной ошибкой. Чарли тоже было интересно. Но больше идти было некуда. Поскольку люди Грейс искали их, а полиция разыскивала их по всей Калифорнии, неспособные доверять властям или даже собственным сотрудникам Чарли, у них не было особого выбора, кроме как залечь на дно в месте, где их никто не заметит, что означало место, где было мало людей. Чарли сказал себе, что они поступили мудрее всех, что они были осторожны при покупке джипа, что они хорошо все спланировали и действовали с завидной скоростью и гибкостью, что они контролируют свою судьбу. Вероятно, они пробудут здесь всего неделю или около того, пока Грейс Спайви не будет привлечена к ответственности либо его собственными людьми, либо полицией. Но, несмотря на то, что он говорил себе, ему казалось, что они вышли из-под контроля, убегая почти в панике. Гора казалась не убежищем, а ловушкой. Он чувствовал себя так, словно они вышли по сходням. Он попытался перестать думать об этом. Он знал, что поступает не совсем рационально. На данный момент его эмоции взяли верх. Пока он снова не сможет спокойно думать, лучше всего было как можно больше выбросить Грейс Спайви из головы. Вдоль грунтовой дороги было значительно меньше домов и хижин, чем вдоль мощеной дороги, а через треть мили их вообще не было видно. В конце первой полумили грунтовая дорога больше не была вспахана. Он исчез под слоем снега в несколько футов. Чарли остановил джип, нажал на ручной тормоз и заглушил двигатель. "Где хижина?" Спросила Кристина. "В полумиле отсюда". "Что теперь?" "Мы идем". "В снегоступах?" "Да. Вот почему мы их купили". "Я никогда раньше ими не пользовался". "Ты можешь научиться". "Джоуи...', "Мы понесем его по очереди. Тогда он сможет остаться в хижине, пока мы с тобой вернемся за..." "Остаться там одному?" "У него будет собака, и он будет в полной безопасности. Спайви не могла знать, что мы придем сюда; ее нигде нет поблизости". Джоуи не возражал. Казалось, он даже не слышал, о чем они говорили. Он смотрел в окно, но не мог ни на что смотреть, потому что стекло запотело от его дыхания. Чарли вышел из универсала и поморщился, когда зимний воздух ударил ему в лицо. С тех пор как они покинули рынок у озера, заметно похолодало. Снежинки были огромными и падали быстрее, чем раньше. Они спускались с опускающегося неба на легком переменчивом ветерке, который стал немного менее нежным, более настойчивым, даже когда он на мгновение остановился, чтобы оглядеть лес. Деревья на краю луга прижимались друг к другу плечами и, казалось, пригибались, готовые наброситься. Ему почему-то вспомнилась старая сказка "Красная шапочка". Он до сих пор помнил жуткую иллюстрацию в сборнике рассказов, который был у него в детстве, на картинке Рэд пробиралась через мрачный, населенный волками лес. Это навело его на мысль о Гензеле и Гретель, заблудившихся в лесу. И это навело его на мысль о ведьмах. Ведьмы, которые запекали детей в печах и съедали их. Господи, он никогда не осознавал, насколько ужасны некоторые сказки! Снежинки стали немного меньше и падали быстрее с каждой секундой. Тихо-тихо завыл ветер. Кристина была удивлена тем, как быстро она научилась ходить в громоздких снегоступах, и она поняла, насколько трудным - а возможно, и невозможным - было бы путешествие без них, особенно с тяжелыми рюкзаками, которые они несли. В некоторых местах ветер почти полностью вычистил луг, но в других местах, везде, где земля представляла хоть малейший бурелом, образовались сугробы глубиной восемь, десять или двенадцать футов, а то и еще глубже. И, конечно же, снег заполнил все овраги, ямы и впадины на земле. Если вы попытаетесь пересечь невидимую впадину без снегоступов, то можете обнаружить, что проваливаетесь в глубокий снежный колодец, выбраться из которого будет трудно или вообще невозможно. Серый послеполуденный свет, имевший сбивающий с толку искусственный оттенок, играл злые шутки со снежными бликами и тенями, создавая ложное ощущение расстояния и искажая очертания. Иногда из-за этого даже снежный гребень выглядел как впадина, пока она не добралась до него и не поняла, что должна карабкаться, а не спускаться, как ожидала. Джоуи было труднее приспособиться к снегоступам, чем ей, хотя у него была маленькая пара, подходящая для ребенка. Из-за того, что день быстро угасал, и из-за того, что они не хотели полностью разгружать джип в темноте, у них не было времени учить его ходить на снегоступах прямо сейчас. Чарли поднял его и понес. Чубакка был большой собакой, но все же достаточно легкой, чтобы не пробиться сквозь снежную корку. У него также был инстинкт избегать мест, где корка была тонкой или вообще отсутствовала, и он часто мог найти дорогу по самому глубокому снегу, переходя от одного продуваемого ветром места к другому. трижды он проваливался в воду; один раз ему удалось выкопать себе путь наверх самостоятельно, но дважды ему пришлось прибегать к помощи. Выйдя из брошенного джипа, они поднялись по склону на триста ярдов, пока не достигли конца луга. Они последовали по занесенной снегом дороге в лес, держа курс прямо вдоль вершины широкого хребта, справа от них была полоса леса, а слева - заросшая деревьями долина. Несмотря на то, что до наступления темноты оставался еще, возможно, час, долина переходила в оттенки серого, синего и фиолетового, наконец, в черноту, и внизу не было ни пятнышка света, поэтому она предположила, что там нет жилищ. К этому моменту она знала, что Чарли был значительно более грозным мужчиной, чем можно было предположить по его росту или внешнему виду, но, тем не менее, она была удивлена его выносливостью. Ее собственный рюкзак начинал казаться грузовиком с цементными блоками, но, хотя рюкзак Чарли был больше и тяжелее ее, его, казалось, это не беспокоило. Кроме того, он нес Джоуи без жалоб и остановился только один раз за первую четверть мили, чтобы опустить мальчика и облегчить сведенные судорогой мышцы. Через сотню ярдов дорога повернула в сторону от края долины, пересекая гору, а не поднимаясь в гору, но затем повернула и снова пошла вверх еще через пятьдесят ярдов. Деревья становились все гуще, больше и гуще, и местами укромная аллея была настолько погружена в тень, что с таким же успехом можно было предположить, что уже наступила ночь. Со временем они добрались до подножия другого луга, более широкого, чем тот, где они припарковали джип, и длиной около четырехсот ярдов. "Вот и хижина!" Сказал Чарли, слова вырывались из него клубами застывшего дыхания. Кристина этого не видела. Он остановился, снова опустил Джоуи на землю и указал. " Там. В дальнем конце, прямо перед линией деревьев. Рядом с ней ветряная мельница ". Сначала она увидела ветряную мельницу, потому что ее глаз уловил движение вращающихся лопастей. Это была высокая, похожая на скелет мельница, в ней не было ничего живописного, больше похожая на нефтяную вышку, чем на что-либо, что узнал бы голландец, очень деловая и несколько уродливая. И хижина, и мельница хорошо сливались с деревьями позади них, хотя она предполагала, что раньше днем они будут более заметны. "Ты не говорил мне, что здесь есть ветряная мельница", - сказала она. - "Это означает электрический свет?" "Конечно, помогает". Его щеки, нос и подбородок порозовели от холода, и он шмыгнул носом, чтобы избавиться от насморка." И побольше горячей воды ". "Электрическое отопление?" "Нет. Есть предел тому, что может дать энергетическая мельница. даже в таком ветреном месте, как это ". Застежка куртки на горле Джоуи была расстегнута, а шарф распущен. Кристин наклонилась, чтобы поправить его. Его лицо было скорее красным, чем розовым, а глаза слезились от холода. "Мы почти на месте, шкипер". Он кивнул. Отдышавшись, они снова начали подниматься в гору, причем Чубакка бежал впереди, как будто понимал, что хижина - их конечный пункт назначения. Дом был построен из красного дерева, слегка посеребрившегося в суровую погоду. Хотя крыша, покрытая кедровой дранкой, была крутой, на нее все равно налипло немного снега. Окна были покрыты инеем. На ступеньках переднего крыльца лежал снег. Они сняли снегоступы и перчатки. Чарли достал запасной ключ из хитроумно спрятанного углубления в одном из столбов крыльца. Когда он потянул дверь на себя, лед треснул, и замерзшие петли коротко взвизгнули. Они вошли внутрь, и Кристина была удивлена тем, насколько красивой оказалась хижина. Первый этаж состоял из одной огромной комнаты, дальний конец которой занимала кухня, длинный сосновый обеденный стол находился по эту сторону кухни, а за ним находилась гостиная с полированным дубовым полом, плетеными тряпичными ковриками, удобными темно-зелеными диванами и креслами, латунными лампами, обшитыми панелями стенами, драпировками в шотландскую клетку, в которых преобладал зеленый цвет, дополняющий диваны и стулья, и массивным каменным камином, почти таким же большим, как встроенный шкаф. Половина нижнего этажа была открыта до самого потолка второго этажа, и на нее выходила галерея. Наверху три закрытые двери вели в три другие комнаты: "Две спальни и ванную", - сказал Чарли. Обстановка была деревенской, но вполне цивилизованной. Выложенная плиткой площадка отделяла входную дверь от дубового пола гостиной, и именно там они сняли свои покрытые снежной коркой ботинки. Затем они совершили инспекционную экскурсию по хижине. На мебели было немного пыли, и в воздухе пахло плесенью. Электричества не было, потому что все выключатели были брошены в блок предохранителей, который находился в аккумуляторном отделении под ветряной мельницей, но Чарли сказал, что он выйдет туда и исправит ситуацию через несколько минут. Рядом с каждым из трех каминов - большим в гостиной и по одному камину поменьше в каждой из спален - лежали штабеля расколотых поленьев и растопки, которые Чарли использовал для разжигания трех костров. Все камины были оборудованы обогревателями, так что в каюте было достаточно тепло даже в самый разгар зимы. "По крайней мере, никто не вламывался и ничего не крушил", - сказал он. "Это проблема?" Спросила Кристина. "Не совсем. В теплое время года, когда дорога полностью открыта, здесь почти всегда кто-нибудь останавливается. Когда дорогу завалило снегом и здесь некому присматривать за этим местом, большинство потенциальных мародеров даже не подозревают, что так далеко в лесу есть хижина. И те, кто знает. что ж. они, вероятно, считают, что поход не стоит того немногого, что они могли бы унести с собой. Тем не менее, приезжая сюда в первый раз каждую весну, ты задаешься вопросом, не обнаружишь ли ты, что это место разрушено. " Огонь в камине разгорался вовсю, и вентиляционные отверстия обогревателя на каминной полке внизу извергали в большую главную комнату желанные потоки теплого воздуха. Чубакка уже устроился там у очага, положив голову на лапы. "И что теперь?" Спросила Кристина. Открыв один из рюкзаков и достав из него фонарик, Чарли сказал: "Теперь вы с Джоуи достаньте все из этих сумок, пока я схожу и посмотрю, не добыть ли нам немного электричества". Они с Джоуи отнесли рюкзаки на кухню, пока Чарли снова натягивал ботинки. К тому времени, как он отправился на мельницу, они уже раскладывали консервы по шкафам, и казалось, что они обычная семья на обычном лыжном отдыхе, готовящаяся к неделе веселья. Почти. Она пыталась привить Джоуи праздничное настроение, насвистывая веселые песенки, отпуская маленькие шуточки и притворяясь, что ей действительно понравится это приключение, но либо мальчик разгадал ее шараду, либо он даже не обращал на нее внимания, потому что редко отвечал и никогда не улыбался. Под монотонное жужжание пропеллеров ветряной мельницы над головой Чарли лопатой счищал снег с деревянных дверей, которые защищали ступени, ведущие вниз, в комнату под ветряной мельницей. Он спустился на два пролета лестницы, уходившей довольно глубоко в землю; батарейное отделение находилось ниже линии замерзания. Когда он достиг дна, то оказался в туманно-голубом мраке, который лишал белизны падающие вокруг него снежинки, так что они выглядели как кусочки серого пепла. Он достал фонарик из кармана пальто и включил его. Перед ним стояла тяжелая металлическая дверь. Ключ от каюты сработал и с этим замком, и через мгновение он оказался в аккумуляторном отсеке, где, казалось, все было в порядке: кабели; двадцать сверхмощных аккумуляторов с десятилетним сроком службы, выстроенных бок о бок на двух прочных скамьях; бетонный поддон, на котором хранилось все оборудование; стеллаж с инструментами. До него донесся неприятный запах, и он сразу понял причину этого, понял, что ему придется с этим бороться, но сначала он подошел к блоку предохранителей и перевел все выключатели из положения ВЫКЛ. во ВКЛ. После этого настенный выключатель у двери зажег две длинные люминесцентные лампы на потолке. Свет обнажил трех мертвых, гниющие мыши, одна в центре комнаты, две другие в углу у первой батарейной скамьи. Было необходимо оставлять здесь банки с отравленной приманкой, особенно зимой, когда мыши чаще всего приходили в поисках убежища, потому что, если предоставить грызунов самим себе, они съедали изоляцию со всех кабелей и проводников, оставляя разрушенной электрическую систему к приходу весны. Мышь, лежавшая посреди маленькой комнаты, была мертва уже давно. Процесс разложения в крошечном трупе в значительной степени прошел своим чередом. Там были кости, мех, обрывки кожистой оболочки, больше ничего. Двое в углу были более свежими жертвами. Маленькие тела были раздутыми и гниющими. В их глазницах кишели извивающиеся личинки. Они были мертвы всего несколько дней. Чувствуя тошноту, Чарли вышел на улицу, взял лопату, вернулся, собрал всех трех существ, отнес их в лес за мельницей и закинул на деревья. Даже когда он избавился от них, даже несмотря на то, что порывистый ветер поднимался по склону горы и очищал мир от грязи, Чарли не мог выбросить из ноздрей зловоние смерти. Как ни странно, запах оставался с ним всю обратную дорогу до аккумуляторной, где, конечно же, он все еще висел во влажном затхлом воздухе. У него не было времени на действительно тщательный осмотр оборудования, но он хотел быстро осмотреть его, чтобы убедиться, что мыши погибли до того, как нанесли какой-либо серьезный ущерб. Провода и тросы были слегка перегрызены в нескольких местах, но, похоже, не было никаких причин беспокоиться о том, что они потеряют свет из-за саботажа грызунов. Он почти убедился в целостности системы, когда услышал странный, угрожающий шум позади себя. 51 День растворялся в темноте. Краски исчезали из пейзажа, по которому они ехали, оставляя деревья, холмы и все остальное таким же серым, как поверхность шоссе. Кайл Барлоу включил фары и, ухмыляясь, склонился над рулем "Олдсмобиля". Теперь. Теперь у них было что-то реальное, за что можно было взяться. Теперь у них было надежное преимущество. Информация. Логичный план. Они больше не руководствовались интуицией и молитвой. Они больше не ехали вслепую, направляясь на север просто потому, что это казалось хорошей идеей. Они знали, где находится мальчик, где он должен быть. Теперь у них была цель, и теперь Барлоу снова начинал верить в лидерство матери Грейс. Она сидела рядом с ним, прислонившись к двери, ненадолго погрузившись в один из тех коротких, но глубоких снов, которые приходили к ней все реже. Хорошо. Ей нужен был отдых. Грядет конфронтация. Выяснение отношений. Когда они окажутся лицом к лицу с дьяволом, ей понадобится вся энергия, которую она сможет собрать. И если Грейс не была посланницей Бога, почему им была передана эта жизненно важная информация? Это доказывало, что она была права, имела добрые намерения, говорила правду и ее следует слушаться. На мгновение его сомнения отступили. Барлоу посмотрел в зеркало заднего вида. Два фургона все еще были позади него. Крестоносцы. Крестоносцы на колесах, а не верхом. 52 Когда Чарли услышал странные звуки позади себя, он принял защитную стойку и обернулся. Он ожидал увидеть Грейс Спайви, стоящую в дверях аккумуляторной комнаты, но источник шума был не человеческий. Это была крыса. Грязная тварь находилась между ним и дверным проемом, но он был уверен, что она появилась не из-за снега, потому что частью того, что он слышал, был глухой стук, который она издавала, выбираясь из-под какого-то механизма. Оно шипело, пищало, смотрело на него налитыми кровью глазами, словно угрожая помешать его побегу. Это была чертовски большая крыса, но, несмотря на ее размеры, которые указывали на то, что когда-то ее хорошо кормили, сейчас она не выглядела здоровой. Его шкура была не гладкой, а маслянистой, спутанной и тусклой. У его ушей было что-то темное и покрытое коркой, вероятно, кровь, а изо рта капала кровавая пена. Это был яд. Теперь, измученный болью и в бреду, это может быть смелый и злобный противник. И была еще одна, еще менее приятная возможность, которую следовало рассмотреть. Возможно, это был не яд. Возможно, пена у него изо рта была признаком бешенства. Могут ли грызуны переносить бешенство так же легко, как собаки и кошки? Каждый год в горах Калифорнии сотрудники государственной службы по борьбе с переносчиками обнаруживали несколько бешеных животных. Иногда часть государственных парков даже закрывалась до тех пор, пока не удавалось установить, была ли там эпидемия бешенства. Эта крыса, скорее всего, была поражена ядом, а не бешенством. Но если он ошибся, и если крыса укусила его. Он пожалел, что не принес лопату обратно в батарейное отделение после того, как избавился от трех дохлых мышей. У него не было никакого оружия, кроме револьвера, а он был слишком мощным для такой маленькой работы, как охота на фазана с ружьем. Он выпрямился, сидя на корточках, и его движение встревожило крысу. Оно набросилось на него. Он отскочил к стене. Оно приближалось быстро, с визгом. Если оно подбегало, его Леге бил ногой, ловя его прямо укрепленным носком ботинка. Удар ногой отбросил его через всю комнату, и он с воплем ударился о стену и упал на пол навзничь. Чарли добрался до двери и выскочил за нее прежде, чем крыса поднялась на ноги. Он поднялся по лестнице, взял лопату, прислоненную к основанию мельницы, и спустился обратно. Крыса была как раз за открытой дверью в батарейное помещение. Она издавала непрерывный грохот, воющий-шипящий-скулящий звук, от которого у Чарли пробирал до костей. Она снова бросилась на него. Он взмахнул лопатой, как молотком, ударил крысу еще раз, в третий раз, пока она не перестала издавать звуки, затем посмотрел на нее, увидел, что она дрожит, ударил еще раз, сильнее, и тогда она затихла, очевидно, мертвая, и он медленно опустил лопату, тяжело дыша. Как могла крыса такого размера проникнуть в закрытое аккумуляторное помещение? Мыши, да, это было понятно, потому что мышам требовалась лишь самая маленькая щель, чтобы проникнуть внутрь. Но эта крыса была крупнее дюжины мышей; для этого потребовалась бы дыра по крайней мере трех-четырех дюймов в диаметре, а поскольку потолок маленькой комнаты был из железобетона, а стены из шлакоблоков и строительного раствора, зверь никак не мог прогрызть вход. А дверь в комнату была металлической, нерушимой и неповрежденной. Мог ли он быть заперт прошлой осенью, когда здесь закрылись последние отдыхающие, или когда фирма по управлению недвижимостью решила "утеплить" коттедж? Нет. Он бы съел ядовитую приманку и был бы мертв несколько месяцев назад. Его недавно отравили; следовательно, он только недавно попал в аккумуляторную комнату. Он обошел комнату в поисках крысиного хода, но все, что он нашел, было парой маленьких щелей в ступке, куда могла пролезть мышь - но никогда ничего крупнее - после того, как впервые получила доступ к воздушному пространству между блоками двойной толщины. Это была тайна, и когда он стоял, уставившись на мертвую крысу, у него возникло жуткое чувство, что короткая и жестокая стычка между ним и этим отвратительным существом была чем-то большим, чем казалось, что это что-то значило, что крыса была символом чего-то. Конечно, он вырос в страхе перед крысами, которые наводнили лачугу, в которой он провел свое детство, поэтому они всегда будут оказывать на него сильное воздействие. И он не мог не вспомнить старые комиксы ужасов и фильмы ужасов, в которых были сцены на древних кладбищах с шныряющими крысами. Смерть. Это то, что крысы обычно символизировали. Смерть, разложение, месть гробницы. Так что, возможно, это было предзнаменование. Возможно, это было предупреждение о том, что смерть - в образе Грейс Спайви - придет за ними сюда, на гору, предупреждение, к которому нужно быть готовыми. Он встряхнулся. Нет. Он позволил своему воображению разыграться. Как в его офисе в понедельник, когда он посмотрел на Джоуи и подумал, что видит только голый череп там, где должно было быть лицо мальчика. Это было плодом воображения - и это тоже. Он не верил в такие вещи, как предзнаменования. Смерть не нашла бы их здесь. Грейс Спайви не узнала бы, куда они делись. Не смогла бы. Даже через тысячу лет. Джоуи не собирался умирать. Мальчик был в безопасности. Все они были в безопасности. Кристина не хотела оставлять Джоуи одного в домике, пока они с Чарли возвращались к джипу за новыми припасами. Она знала, что Грейс Спайви поблизости нет. Она знала, что в хижине безопасно, что ничего не случится за то короткое время, пока ее не будет. Тем не менее, она была в ужасе от того, что они найдут ее маленького мальчика мертвым, когда вернутся. Но Чарли не мог нести все сам; с ее стороны было неправильно ожидать, что он это сделает. И Джоуи не смогли пойти с нами, потому что он слишком сильно замедлил бы их сейчас, когда последние лучи дневного света быстро угасали, а шторм становился опасно свирепым. Она должна была уйти, а Джоуи остаться. Выбора не было. Она сказала себе, что, возможно, ему даже полезно ненадолго остаться наедине с Чубаккой, потому что это продемонстрировало бы их с Чарли уверенность в безопасности выбранного ими укрытия. Возможно, благодаря этому опыту он обретет некоторую уверенность в себе и надежду. И все же, после того, как она обняла его, поцеловала, успокоила и оставила на зеленом диване перед камином, она почти не могла найти в себе сил повернуться и уйти. Когда она закрыла дверь каюты и смотрела, как Чарли запирает ее, ее чуть не охватил страх, настолько сильный, что у нее заболел живот. Сходя с крыльца и спускаясь по заснеженным ступеням, она почувствовала ноющую слабость в ногах, которая почти выводила из строя. Каждый шаг из хижины был подобен шагу, сделанному на планете с гравитацией, в пять раз превышающей эту. Погода резко ухудшилась с тех пор, как они поднялись на гору с того места, где припарковали джип, и крайняя враждебность стихии постепенно начала занимать ее мысли и отодвигать страхи на задний план. Скорость ветра составляла двадцать-тридцать миль в час, временами порывы достигали по меньшей мере пятидесяти, он проносился по горе с визгом банши, сотрясая огромные деревья. Снежинки больше не были большими и пушистыми, они стали маленькими, гонимыми ветром и оседавшими на землю с поразительной скоростью. Они не носили ранее, по дороге в хижину, они надевали лыжные маски, но Чарли настоял, чтобы они надели их по пути вниз. И хотя поначалу она возражала, потому что в маске было душно, она была рада, что она у нее есть, потому что температура резко упала и теперь, должно быть, около нуля или ниже, даже без учета фактора холодного ветра. Несмотря на защиту маски, ледяные иглы ветра все еще умудрялись покалывать и неметь ее лицо; без нее она наверняка получила бы обморожение. Когда они добрались до универсала, дневной свет уже угасал, как будто мир находился в горшке, на который опустили гигантскую крышку. Шины джипа уже покрылись снегом, а замок был наполовину примерзшим и неподатливым, когда Чарли попробовал вставить в него ключ. Они набили свои рюкзаки банками и коробками с едой, консервированными спичками, патронами к оружию и другими вещами. Чарли повесил три туго скатанных спальных мешка на длинную бельевую веревку и обвязал один конец веревки вокруг талии, чтобы он мог тащить сумки за собой; они были легкими, сделаны из морозостойкого винила, который хорошо скользил по снегу, и он сказал, что уверен, что они не доставят ему особых хлопот. Она несла винтовку, которая была снабжена плечевым ремнем, а Чарли - дробовик. Ни один из них не мог взять в руки ни одного дополнительного предмета, не согнувшись под нагрузкой, но в универсале было еще больше. "Мы вернемся за этим", - сказал Чарли, крича, чтобы его услышали сквозь рев ветра. "Уже почти темно", - запротестовала она, осознав, как легко можно заблудиться ночью, в слепящую метель. "Завтра", - сказал он. - " Мы вернемся завтра". Она кивнула, и он запер джип, хотя плохая погода, несомненно, была достаточным сдерживающим фактором для воров. Ни один уважающий себя преступник, привыкший вести легкую жизнь за счет чужих трудов, не вышел бы на улицу в такую ночь, как эта. Они направились обратно к хижине, двигаясь со значительно меньшей скоростью, чем по пути вниз, замедленные весом того, что они несли, ветром, который обрушивался на них, и тем фактом, что теперь они поднимались, а не спускались. Ходить в снегоступах было на удивление легко - до сих пор. Когда они поднимались по первому лугу, мышцы на бедрах Кристины начали натягиваться, затем на икрах, и она знала, что утром у нее будет одеревенение и боль. Ветер взметнул снег, который уже лежал на земле, облачился в прозрачные плащи и мантии, которые хлопали и кружились, образовывая крутящиеся воронки, которые танцевали в сумерках. В быстро угасающем свете снежные дьяволы казались духами, холодными призраками, бродящими по пустынным просторам вершины мира. Холмы казались круче, чем когда они с Чарли впервые отправились в это путешествие с Джоуи и собакой. Ее снегоступы определенно были в два раза больше, чем тогда. и в десять раз тяжелее. Темнота опустилась, когда они были в лесу, еще до того, как добрались до верхнего луга. Им не грозила опасность заблудиться, потому что покрытая снегом земля имела слабое естественное свечение, а чистая полоса дороги обеспечивала безошибочный маршрут через густые деревья. Однако к тому времени, как они добрались до верхнего луга, ярость бури свела на нет преимущество легкого фосфоресцирования снега. Новый снегопад шел так сильно, а ветер поднимал такие густые облака старого снега, что, если бы в хижине не горел свет, они, без сомнения, были бы дезориентированы и подвергались серьезному риску бесцельного блуждания взад-вперед по кругу, пока не упали бы и не умерли менее чем в четырехстах ярдах от безопасности. Тусклое, рассеянное янтарное свечение в окнах каюты было долгожданным маяком. В тех случаях, когда вызванный штормом снег временно блокировал этот маяк, Кристине приходилось подавлять панику, останавливаться и ждать, пока она снова не увидит свою цель, потому что, когда она продолжала движение, не имея возможности разглядеть огни, она всегда отклонялась в неверном направлении на несколько шагов. Хотя она держалась поближе к Чарли, она часто не могла видеть и его; видимость иногда снижалась до двух-трех футов. Боль в мышцах ее ног усилилась, пульсация в плечах и спине стала невыносимой, а ночной холод каким-то образом пробрался сквозь все слои ее одежды, но, хотя она проклинала грозу, она также приветствовала ее. Впервые за несколько дней она начала чувствовать себя в безопасности. Это был не просто шторм; это была проклятая метель! Теперь они были отрезаны от мира. Изолированы. К утру их занесет снегом. Шторм был лучшей защитой, которая у них могла быть. По крайней мере, в течение следующего дня или около того Грейс Спайви не сможет связаться с ними, даже если каким-то чудом узнает об их местонахождении. Когда они наконец добрались до хижины, то обнаружили Джоуи в лучшем настроении, чем когда они уходили. На его лице снова появился румянец. Впервые за пару дней он был энергичным и разговорчивым. Он даже улыбнулся. Перемена в нем была поразительной и, на мгновение, загадочной, но затем стало ясно, что он черпал такое же утешение в буре, как и Кристин. Он сказал: "Теперь с нами все будет в порядке, да, мам? Ведьма не может летать на метле в метель, не так ли, а?" "Нет", - заверила его Кристин, снимая рюкзак, который она несла." Сегодня все ведьмы наказаны". "Правила FWA", - сказал Чарли. Джоуи вопросительно посмотрел на него." Что такое FWA?" "Федеральное управление ведьм", - сказал Чарли, стаскивая сапоги." Это правительственное агентство, выдающее лицензии ведьмам. " "У тебя должна быть лицензия, чтобы быть ведьмой?" спросил мальчик. Чарли изобразил удивление ". О, конечно, а ты что думал - ведьмой может быть кто угодно? Во-первых, когда девушка хочет стать ведьмой, она должна доказать, что в ней есть подлая жилка. Например, твоя мама никогда бы не прошла отбор. Тогда потенциальная ведьма должна быть уродливой, потому что ведьмы всегда уродливы, и если такая красивая леди, как твоя мама, хочет стать ведьмой, ей придется сделать пластическую операцию, чтобы сделать себя уродливой ". "Вау", - тихо сказал Джоуи, широко раскрыв глаза." Правда?" "Но это не самое худшее, - сказал Чарли. - Самое сложное, если ты хочешь стать ведьмой, - это найти эти высокие остроконечные черные шляпы". "Это так?" "Ну, просто подумай об этом разок. Ты ходила по магазинам со своей мамой, когда она покупала одежду. Ты когда-нибудь видела какие-нибудь из этих высоких остроконечных черных шляп в каких-либо магазинах, в которых ты когда-либо была?" Мальчик нахмурился, думая об этом. "Нет, у вас их нет", - сказал Чарли, таща один из тяжелых рюкзаков на кухню." Никто не продает эти шляпы, потому что никто не хочет, чтобы ведьмы постоянно появлялись в их магазинах. Ведьмы пахнут крыльями летучих мышей, хвостами тритонов, языком саламандры и всеми другими странными вещами, которые они всегда готовят в их котлах. Ничто не отпугнет покупателей лавочника быстрее, чем ведьма, от которой разит вареным свиным рылом." "Фу", - сказал Джоуи. "Совершенно верно", - сказал Чарли. Кристина была так счастлива и испытала облегчение, увидев, что Джоуи снова ведет себя как шестилетний ребенок, что ей было трудно сдержать слезы. Ей хотелось обнять Чарли, крепко прижать его к себе и поблагодарить за его силу, за то, как он обращается с детьми, просто за то, что он такой, какой есть. Снаружи выл, фыркал, выл и свистел ветер. Ночь окутала хижину. Ее украсил снег. В камине гостиной потрескивали большие поленья. Они вместе готовили ужин. Потом они сидели на полу в гостиной, где играли в Старую деву и крестики-нолики, а Чарли рассказывал анекдоты "тук-тук", которые Джоуи находил очень забавными. Кристин чувствовала себя уютно. В безопасности. 53 Магазин снегоходов в Саут-Лейк-Тахо уже собирался закрываться, когда прибыли Грейс Спайви, Барлоу и еще восемь человек. Они пришли с соседней улицы, где все купили лыжные костюмы и другую утепленную зимнюю одежду. Они переоделись в свою новую экипировку и теперь выглядели так, словно им самое место в Тахо. К удивлению и радости владельца Mountain Country Sportmobile - дородного мужчины по имени Орли Трит, который сказал, что друзья называют его "Скип", - они приобрели четыре Скиду и два специально разработанных бортовых прицепа для их перевозки. Большую часть разговора вели Кайи Барлоу и церковник по имени Джордж Вествек, потому что Вествек много знал о снегоходах, а Барлоу умел сбивать наилучшую возможную цену на все, что покупал. Его огромный рост, отталкивающая внешность и атмосфера едва контролируемой жестокости, конечно, давали ему преимущество в любых переговорах, но его навыки ведения переговоров не ограничивались запугиванием. У него была способность первоклассного бизнесмена распознавать сильные и слабости противника, его границы и намерения. Это было то, что он узнал о себе только после того, как Грейс обратила его от жизни, полной ненависти к себе и социопатического поведения, и это было открытие, которое было столь же отрадным, сколь и удивительным. Он был в вечном долгу перед матерью Грейс не только потому, что она спасла его душу, но и потому, что она предоставила ему возможность обнаружить и исследовать таланты, о которых без нее он никогда бы не узнал, что они есть в нем самом. Орли Трит, который был слишком мускулистым, чтобы носить такое мальчишеское прозвище, как "Скип", продолжал пытаться выяснить, кто они такие. Он продолжал задавать вопросы Грейс, Барлоу и другим, например, принадлежали ли они к какому-то клубу или все они были родственниками. Помня о том, что полиция все еще была заинтересована в разговоре с Грейс о некоторых недавних событиях в округе Ориндж, обеспокоенная тем, что кто-нибудь из учеников ненароком наговорит лишнего, Барлоу отправил всех, кроме Джорджа Вествека, осмотреть близлежащие мотели вдоль главной дороги и найти тот, в котором достаточно свободных мест, чтобы их разместить. Когда они заплатили за снегоходы пачками наличных, Трит недоверчиво уставился на их деньги. Барлоу увидел жадность в глазах этого человека и решил, что Трит уже придумал, как подправить свои бухгалтерские книги и спрятать эти деньги от Налогового управления. Несмотря на то, что его любопытство причиняло ему почти физическую боль, Трит перестал совать нос в их дела, потому что боялся сорвать сделку. Белые фургоны Ford не были оборудованы прицепными устройствами, но Трит сказал, что может организовать сварку за ночь. "Они будут готовы первым делом утром. скажем. в десять часов". "Раньше, - сказала Грейс. - Намного раньше. Мы хотим с рассветом перевезти это на северный берег". Трит улыбнулся и указал на окна демонстрационного зала, за которыми в натриевом свете огней автостоянки тяжело падал принесенный ветром снег ". Прогноз метеорологов - около восемнадцати дюймов. Штормовой фронт пройдет не раньше четырех или пяти часов завтра утром дорожные бригады не откроют шоссе вокруг северного побережья до десяти, даже одиннадцати часов. Вам, ребята, нет смысла начинать раньше. " Грейс сказала: "Если вы не сможете подготовить сцепные устройства для наших грузовиков и Скиду к отправке к половине пятого утра, сделка расторгается". Барлоу знал, что она блефует, потому что это было единственное место, где они могли достать необходимые им машины. Но, судя по измученному выражению лица Трита, он воспринял ее угрозу всерьез. Барлоу сказал: "Послушай, Скип, сварка займет всего пару часов. Мы готовы доплатить, чтобы сделать это сегодня вечером". "Но я должен подготовить Скиду и..." "Тогда подготовь их". "Но я как раз заканчивал работу, когда ты..." "Оставайтесь открытыми еще пару часов", - сказал Барлоу." Я знаю, что это неудобно. Я ценю это. Я действительно ценю. Но, Скип, как часто вы продаете четыре снегохода и два трейлера в одном ролике?" Трит вздохнул." Хорошо, все будет готово к отправке в половине пятого утра. Но ты никогда не доберешься до северного берега в этот час ". Грейс, Джордж Вествек и Барлоу вышли на улицу, где их ждали остальные. Эдна Ванофф выступила вперед и сказала: "Мы нашли мотель с достаточным количеством свободных комнат, чтобы принять нас, мать Грейс. Это всего в четверти мили отсюда по дороге. Мы можем легко дойти пешком". Грейс посмотрела в раннее ночное небо, прищурившись, когда снег ударил ей в лицо и заморозил брови. Длинные спутанные пряди мокрых вьющихся седых волос выбились из-под краев ее вязаной шапочки, которую она натянула на уши ". Сатана вызвал эту бурю. Он пытается задержать нас. Пытаются помешать нам добраться до мальчика, пока не станет слишком поздно. Но Бог поможет нам пройти через это ". 54 К половине десятого Джоуи уже спал. Они уложили его в постель на чистые простыни, под тяжелое сине-зеленое стеганое одеяло. Кристина хотела остаться с ним в спальне, хотя и не была готова ложиться спать, но Чарли хотел поговорить с ней и спланировать некоторые непредвиденные обстоятельства. Он сказал: "С тобой самим все будет в порядке, правда, Джоуи?" "Наверное, да", - сказал мальчик. Он выглядел крошечным, похожим на эльфа под огромным одеялом и с головой, опирающейся на огромную пуховую подушку. "Я не хочу оставлять его одного", - сказала Кристина. Чарли сказал: "Никто не сможет доставить его сюда, если они не поднимутся снизу, а мы будем внизу, чтобы остановить их". "Окно"... "Это окно на втором этаже. Им пришлось бы прислонить лестницу к дому, чтобы добраться до него, и я сомневаюсь, что они взяли бы лестницу с собой". Она нахмурилась, глядя в окно, в нерешительности. Чарли сказал: "Мы застряли здесь, Кристина. Послушай, какой ветер. Даже если бы они знали, что мы в этих горах, даже если бы они знали об этой конкретной хижине - чего они не знают, - они не смогли бы добраться сюда сегодня вечером." "Со мной все будет в порядке, мам", - сказал Джоуи." У меня есть Чубакка. И, как сказал Чарли, правила FWA запрещают ведьмам летать в шторм". Она вздохнула, подоткнула одеяло вокруг сына и поцеловала его на ночь. Джоуи тоже хотел поцеловать Чарли на ночь, что было для Чарли в новинку, и когда он почувствовал, как губы мальчика чмокнули его в щеку, его захлестнул поток эмоций: острое ощущение глубокой уязвимости ребенка; яростное желание защитить его; осознание чистоты привязанности ребенка; щемящее сердце впечатление невинности и милой простоты; трогательное и в то же время довольно пугающее осознание полного доверия к нему мальчика. Момент был таким теплым, таким обезоруживающим и удовлетворяющим, что Чарли не мог понять, как он мог дожить до тридцати шести лет, не обзаведясь собственной семьей. Возможно, это была его судьба - быть здесь, ожидая Кристину и Джоуи, когда они в нем нуждались. Если бы у него была своя семья, он не смог бы встать на стену ради Скавелло, как он это сделал; все эти недавние подвиги, выходящие за рамки служебного долга, достались бы одному из его людей, которые, возможно, не были такими умными или преданными делу, как Чарли. Когда Кристина вошла в его кабинет, он был потрясен ее красотой и ощущением, что им суждено было встретиться, так или иначе, что они нашли бы друг друга по-другому, если бы Грейс Спайви не свела их сейчас вместе. Их отношения казались… неизбежными. И теперь казалось столь же неизбежным и правильным, что он должен быть защитником Джоуи, что однажды он станет законным отцом ребенка, что каждый вечер он должен слышать, как этот маленький мальчик говорит: "Спокойной ночи, папочка", вместо "Спокойной ночи, Чарли". Судьба. Это было слово и концепция, над которыми он никогда особо не задумывался. Если бы кто-нибудь спросил его на прошлой неделе, верит ли он в судьбу, он, вероятно, ответил бы, что нет. Теперь казалось простой, естественной и неоспоримой истиной, что у всех мужчин и женщин есть предназначение, которое они должны исполнить, и что его предназначение связано с этой женщиной и этим ребенком. Они задернули тяжелые шторы на окне спальни и оставили включенной лампу с полотенцем, накинутым на абажур, чтобы смягчить свет. Джоуи заснул, пока они раскладывали полотенце. Чубакка тоже свернулся калачиком на кровати. Кристин тихим жестом велела собаке слезть, но та лишь скорбно уставилась на нее. Чарли прошептал, что Чубакка может оставаться там, где он был, и, наконец, они с Кристиной вышли из комнаты с преувеличенной осторожностью, оставив дверь приоткрытой на дюйм или два. Пока они спускались по лестнице, она пару раз оглянулась, как будто передумывая оставлять мальчика одного, но Чарли взял ее за руку и твердо повел к столу. Они сидели, пили кофе и разговаривали, пока ветер стонал в пещерах, а зернистый снег барабанил в окна или шипел по стеклу. Чарли сказал: "Теперь, когда гроза пройдет и дороги дальше вниз по горе откроются, я хочу сходить на рынок, воспользоваться телефоном-автоматом, позвонить Генри Рэнкину, узнать, в чем дело. Я буду заходить туда, по крайней мере, каждые два дня, может быть, даже каждый день, и когда я уйду, я думаю, вам с Джоуи следует спрятаться в батарейном отсеке, под ветряной мельницей. Это... "Нет", - быстро ответила она." Если ты спустишься с горы, мы пойдем с тобой". "Это станет утомительным, если придется делать это каждый день". "Я справлюсь с этим". "Но, может быть, Джоуи не сможет". "Мы не останемся здесь одни", - непреклонно заявила она. "Но пока нас ищет полиция, мы будем более заметны как группа, нам будет легче..." "Мы повсюду сопровождаем тебя", - сказала она." Пожалуйста. Пожалуйста". Он кивнул." Хорошо". Он достал карту, которую купил в магазине спортивных товаров в Сакраменто, расстелил ее на столе и показал ей путь к отступлению через черный ход, которым они воспользуются, если, несмотря ни на что, появятся люди Спайви и если у них будет достаточно времени для побега. Они поднимались дальше в гору, на вершину следующего хребта, поворачивали на восток, в долину, которая лежала в той стороне, находили ручей на дне долины и следовали по нему на юг, к озеру. Это было путешествие в четыре или пять миль, которые в заснеженной глуши показались бы сотней. Но на всем пути будут хорошие ориентиры, и шансов заблудиться будет мало, пока у них есть карта и компас. Постепенно их разговор отошел от Грейс Спайви, и они заговорили о себе, исследуя прошлое друг друга, симпатии и антипатии, надежды и мечты, узнавая друг друга лучше, чем у них была возможность сделать до сих пор. Со временем они отошли от стола, выключили весь свет и сели на большой диван перед каменным очагом, где только мягко мерцающий свет огня разгонял тени. Их беседа становилась все более интимной, и больше говорилось меньшим количеством слов, и, наконец, даже их молчание передавало богатство информации. Чарли не мог вспомнить свой первый поцелуй; он просто внезапно осознал, что они некоторое время прикасались и целовались со все возрастающим пылом, а затем его рука оказалась на ее груди, и он почувствовал сквозь блузку ее возбужденный сосок, горячий в центре его ладони. Ее язык двигался у него во рту, и он тоже был очень горячим, а ее губы пугали, и когда он коснулся ее лица кончиками пальцев, прикосновение было таким наэлектризованным, что казалось, будто от него должны исходить искры и дым. Он никогда не хотел и не нуждался ни в одной женщине на долю так сильно, как в Кристине, и, судя по тому, как ее тело выгибалось ему навстречу и как напрягались мышцы, она хотела и нуждалась в нем со страстью, равной его собственной. Он знал, что, несмотря на обстоятельства, несмотря на далеко не идеальное место для доверия, предоставленное судьбой, они займутся любовью сегодня вечером; это было неизбежно. Теперь ее блузка была расстегнута. Он приник ртом к ее груди. "Чарли. " - тихо сказала она. Он с любовью лизнул ее набухшие соски, сначала один, потом другой. "Нет", - сказала она, но она не оттолкнула его с какой-либо убежденностью, только нерешительно, желая, чтобы ее убедили. "Я люблю тебя", - сказал он искренне. Всего за несколько дней он влюбился в ее изящно сложенное лицо, в ее тело, в ее сложный ум и остроумие, в ее мужество перед лицом невзгод, в ее неукротимый дух, в то, как она ходила, в то, как развевались на ветру ее волосы… "Джоуи. " - сказала она. "Он спит". "Он может проснуться. Чарли поцеловал ее в шею, почувствовал биение ее пульса у своих губ. Ее сердце учащенно билось. Как и его. "Он может выйти на галерею… посмотреть вниз и увидеть нас", - сказала она. Он отвел ее подальше от света камина, к длинному глубокому дивану, который стоял под навесом галереи, вне поля зрения. Тени были глубокими и фиолетовыми. "Мы не должны", - сказала она, но продолжала целовать его шею, подбородок, губы, щеки и глаза." Даже здесь… если он проснется ". "Сначала он позовет нас", - сказал Чарли, задыхаясь, изнывая от желания." Он не просто спустится в темную гостиную." Она поцеловала его в нос, в каждый уголок рта, проложила цепочку поцелуев вдоль линии подбородка, поцеловала в ухо. Его руки скользили по ее телу, и он трепетал от ее идеальной формы и текстуры. Каждая сладкая вогнутость, каждый соблазнительный угол, округлость грудей и бедер, упругая плоскость живота, зрелость ягодиц, изящная округлость бедра и икры - все в ней казалось до миллиметра точным воплощением идеальной женственности. "Хорошо", - слабо сказала она." Но тихо. "Ни звука", - пообещал он. "Ни звука". "Ни единого слабого звука. Ветер стонал в окне над диваном, но он выражал свое собственное сильное наслаждение только мысленно. Неподходящий момент, смутно подумала она. Неподходящее место. Не то время. Не то все. Джоуи. Возможно. Проснись. Но хотя это и должно было иметь значение, казалось, что это не так уж много, недостаточно для того, чтобы она сопротивлялась. Он сказал, что любит ее, и она сказала, что любит его, и она знала, что они оба имели в виду именно это, что это было правдой, по-настоящему. Она не знала наверняка, как долго любила его, но если бы она хорошенько подумала об этом, то, вероятно, смогла бы точно зафиксировать момент, когда уважение, восхищение и привязанность превратились во что-то лучшее и более могущественное. В конце концов, она знала его всего несколько дней; за этот короткий промежуток времени нетрудно было определить момент зарождения любви. Конечно, в данный момент она не могла ни о чем серьезно или ясно думать; она была увлечена, хотя такое состояние было не в ее характере. Несмотря на их заверения в любви, не только любовь заставила ее отбросить осторожность и рискнуть быть подслушанной в разгар их страсти: это была хорошая, здоровая похоть. Она никогда не хотела мужчину так сильно, как хотела Чарли. Внезапно ей захотелось ощутить его внутри себя, она не могла дышать, пока он не овладел ею. Его тело было стройным, мускулы твердыми и четко очерченными; его скульптурные плечи, каменные бицепсы, гладкая широкая грудь - все в нем возбуждало ее до такой степени, какой она никогда раньше не возбуждалась. Каждый нерв в ее теле был во много раз чувствительнее, чем раньше; каждый поцелуй и прикосновение, каждое поглаживание, которое он принимал внутри нее, доставляли такое взрывное наслаждение, что граничило с болью, удивительным наслаждением, наслаждением, которое наполняло ее и вытесняло все остальное, все мысли, пока она бездумно не прильнула к нему, пораженная самозабвенностью, с которой обнимала его, неспособная понять или сопротивляться первобытной сексуальной лихорадке, которая овладела ею. Необходимость соблюдать тишину, клятва молчания оказали на удивление мощный эротический эффект. Даже когда Чарли достигла кульминации, он не закричал, но схватил ее за бедра и прижал к себе, выгнул спину и открыл рот, но оставался немым, и каким-то образом, сдерживая крик, он также сдерживал свою энергию и мужественность, потому что эрекция не исчезла ни на мгновение, и они остановились только для того, чтобы сменить позу, оставаясь слитыми воедино, но скользя по дивану, пока она не оказалась сверху, а затем она оседлала его с пневматической плавностью и извилистый ритм, не похожий ни на что, что он когда-либо знал прежде, и он потерял представление о времени и месте, растворился в мягкой, шелковистой, беззвучной песне плоти и движения. Никогда в жизни ей так не хватало самосознания во время занятий любовью. На долгие мгновения она забыла, где находится, даже кто она такая; она превратилась в животное, бездумно совокупляющийся организм, нацеленный на получение удовольствия, забывающий обо всем остальном. Только однажды гипнотический ритм их занятий любовью был прерван, и это было, когда ее внезапно пронзило чувство, что Джоуи спустился вниз и стоит в тени, наблюдая за ними, но когда она подняла голову с груди Чарли и огляделась, она не увидела ничего, кроме темных очертаний мебели, подсвеченных угасающим огнем, и она поняла, что ей это только показалось. Затем любовь-похоть-секс снова овладели ею с силой, которая была поразительной и даже пугающей, и она отдалась этому акту, была не в состоянии делать что-либо еще, была полностью потеряна. Прежде чем они закончили, Чарли пережила три оргазма, и он потерял счет тому, сколько раз она достигала оргазма, но ему не нужна была таблица показателей, чтобы знать, что ни один из них никогда не испытывал ничего подобного в прошлом. Когда все закончилось, он все еще дрожал и чувствовал себя одурманенным. Некоторое время они лежали молча, пока постепенно не услышали завывания ветра снаружи и не поняли, что угасающий огонь позволил холоду снова проникнуть в комнату. Затем они неохотно оделись и поднялись наверх, где приготовили для нее вторую спальню. "Я должна была бы переспать с Джоуи и уступить тебе эту кровать", - сказала она. "Нет. Ты только разбудишь его, если войдешь туда сейчас. Бедному ребенку нужен отдых". "Но где ты будешь спать?" спросила она. "В галерее". "На полу?" "Я положу спальный мешок наверху лестницы". На мгновение беспокойство сменило мечтательность в ее глазах." Я думал, ты сказал, что они никак не смогут добраться сюда сегодня вечером, даже если ..." Он приложил палец к ее губам." Нет никакого способа. Вообще никакого способа. Но Джоуи не следовало бы обнаруживать меня спящим в твоей постели утром, не так ли? И большинство диванов внизу слишком мягкие для сна. Так что, если я собираюсь воспользоваться спальным мешком, я мог бы с таким же успехом положить его наверху лестницы." "И держать пистолет на боку?" "Конечно. Хотя мне это и не понадобится. Ты же знаешь, я действительно не буду. Так что давай укутаемся". Когда она оказалась под одеялом, он поцеловал ее на ночь и, пятясь, вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. В галерее он посмотрел на часы и был поражен, увидев, как поздно. Могли ли они заниматься любовью почти два часа? Нет, конечно, нет. В их совокуплении было что-то пугающе, восхитительно животное; они предавались наслаждению с самозабвением и интенсивностью, которые крали смысл у времени, но он никогда не думал о себе как о неистовом жеребце, и он не мог поверить, что так ненасытно выступал так долго. И все же его часы никогда раньше не бежали быстро; конечно, они не могли прибавить час или больше всего за последние тридцать минут. Он осознал, что стоит там, один, за дверью ее спальни, ухмыляясь, как чеширский кот, полный самодовольства. Он развел огонь внизу, отнес спальный мешок на галерею и развернул его, выключил свет на лестничной площадке и забрался в спальный мешок. Он прислушивался к бушующей снаружи буре, но недолго. Сон нахлынул подобно огромному темному приливу. Во сне он укладывал Джоуи в постель, поправлял одеяло, взбивал подушку мальчика, и Джоуи хотел поцеловать его на ночь, и Чарли наклонился, но губы мальчика были твердыми и холодными на его щеке, и когда он посмотрел вниз, то увидел, что у мальчика больше не было лица, а только голый череп с двумя вытаращенными глазами, которые казались ужасно неуместными на этом в остальном каменном лице. Чарли почувствовал на своей щеке не губы, а бесплотный рот с холодными зубами. Он в ужасе отпрянул. Джоуи откинул одеяло и сел в кровати. Он был обычным маленьким мальчиком во всех отношениях, за исключением того, что у него был только череп вместо целой головы. Выпуклые глаза черепа уставились на Чарли, и маленькие ручки мальчика начали расстегивать его пижаму "Космических рейдеров", и когда показалась его маленькая грудь, она начала лопаться, и Чарли попытался повернуться и убежать, но не смог, не мог закрыть глаза, не мог отвести взгляд, мог только смотреть грудная клетка ребенка треснула, и из нее хлынула орда красноглазых крыс, похожих на ту, что была в батарейном отсеке, десять, затем сто, а затем тысяча крыс, пока мальчик не опорожнился и не рухнул грудой кожи, как сдувшийся воздушный шарик, а затем крысы бросились к Чарли — и он проснулся, весь в поту, задыхающийся, крик застыл у него в горле. Что-то удерживало его, сковывало руки и ноги, и на мгновение он подумал, что это крысы, что они последовали за ним из сна, и он в панике забился, пока не понял, что находится в спальном мешке на молнии. Он нащупал молнию, расстегнул сумку, высвободился и пополз, пока не добрался в темноте до стены, сел к ней спиной, прислушиваясь к своему громоподобному сердцебиению, ожидая, когда оно утихнет. Когда, наконец, он взял себя в руки, он зашел в комнату Джоуи, просто чтобы успокоиться. Мальчик мирно спал. Чубакка поднял свою мохнатую голову и зевнул. Чарли посмотрел на часы и увидел, что проспал около четырех часов. Приближался рассвет. Он вернулся в галерею. Он не мог перестать дрожать. Он спустился вниз и сварил кофе. Он пытался не думать об этом сне, но ничего не мог с собой поделать. Ему никогда прежде не снился такой яркий кошмар, и его сокрушительная сила заставила его поверить, что это был не столько сон, сколько опыт ясновидения, предзнаменование грядущих событий. Не то чтобы крысы собирались вырваться из Джоуи. Конечно, нет. Сон был символическим. Но он означал, что Джоуи умрет. Не желая верить в это, опустошенный самой мыслью о том, что он не сможет защитить мальчика, он, тем не менее, не мог отмахнуться от этого как от сна; он знал; он чувствовал это нутром: Джоуи умрет. Возможно, им всем суждено было умереть. И теперь он понимал, почему они с Кристиной занимались любовью с такой интенсивностью, с таким самозабвением и яростной животной потребностью. В глубине души они оба знали, что время на исходе, подсознательно они чувствовали приближение смерти и пытались отрицать это в самом древнем и фундаментальном из жизнеутверждающих ритуалов - церемонии плоти, танце, исполняемом лежа. Он встал из-за стола, оставил недопитый кофе и направился к входной двери. Он протер заиндевевшее стекло, пока не смог выглянуть на заснеженное крыльцо. Он почти ничего не мог разглядеть, только несколько кружащихся хлопьев и темноту. Самая сильная часть бури миновала. И Спайви был где-то там. Где-то. Вот что означал этот сон. 55 К рассвету буря утихла. Кристина и Джоуи встали рано. Мальчик был не таким оживленным, как прошлой ночью. На самом деле он снова погружался в уныние и, возможно, отчаяние, но он помог своей матери и Чарли приготовить завтрак и хорошо поел. После завтрака Чарли оделся и вышел на улицу, один, чтобы прицелиться в винтовку, которую он купил вчера в Сакраменто. За ночь выпало более фута свежего снега. Сугробы, подступавшие к хижине, были значительно выше, чем вчера, и пару окон первого этажа занесло. Ветви вечнозеленых растений опустились ниже под тяжестью только что выпавшего снега, и мир погрузился в такую тишину, что казался огромным кладбищем. День был холодный, серый, унылый. В данный момент не дул ветер. Он смастерил мишень из квадрата картона и двух отрезков бечевки. Он привязал мишень к стволу Дугласовой ели, которая стояла в нескольких ярдах ниже по склону от ветряной мельницы, затем отступил на двадцать пять ярдов и растянулся на животе в снегу. Используя один из свернутых спальных мешков в качестве импровизированной опоры для скамейки, он прицелился в центр мишени и сделал три выстрела, делая паузы между каждым выстрелом, чтобы убедиться, что перекрестие по-прежнему попадает в яблочко. Winchester Model 100 был оснащен 3-сильным телескопическим прицелом, который позволял видеть цель прямо перед ним. Он стрелял 180 пулями с мягким наконечником и видел, как каждая из них попадала точно в цель. Выстрелы разорвали утреннюю тишину по всей горе и эхом отразились от далеких долин. Он встал, подошел к мишени и измерил среднюю точку попадания, которая была центральной точкой трех попаданий. Затем он измерил расстояние от точки попадания до точки прицеливания (это было "яблочко", где он установил перекрестие), и эта цифра подсказала ему, какой степени регулировки требует прицел. Винтовка была наклонена низко и вправо. Он сначала скорректировал шкалу высоты, затем шкалу парусности, затем снова растянулся на снегу и выстрелил еще раз из трех. На этот раз он с удовлетворением увидел, что каждый выстрел попадает в центр мишени. Поскольку пуля летит не по прямой, а по изогнутой траектории, она дважды пересекает линию прицеливания - один раз при взлете и один раз при падении. С винтовкой и боеприпасами, которыми он пользовался, Чарли мог рассчитать, что любой выпущенный им снаряд сначала пересечет линию прицеливания примерно на расстоянии двадцати пяти ярдов, затем поднимется до высоты примерно в два с половиной дюйма от отметки на расстоянии ста ярдов, затем упадет и пересечет линию прицеливания во второй раз примерно на расстоянии двухсот ярдов. Таким образом, Винчестер теперь был на прицеле на расстоянии двухсот ярдов. Он не хотел никого убивать. Он надеялся, что убивать не потребуется. Но теперь он был готов. Кристина и Чарли надели снегоступы и рюкзаки и спустились с горы на нижний луг, чтобы закончить разгрузку джипа. Чарли нес винтовку, перекинутую через плечо. Она спросила: "Ты не ожидаешь неприятностей?" "Нет. Но какой смысл иметь пистолет, если я не всегда держу его под рукой?" Она чувствовала себя лучше, оставив Джоуи одного этим утром, чем прошлой ночью, но все равно была недовольна этим. Его приподнятое настроение продлилось недолго. Он снова замкнулся, ушел в свой собственный внутренний мир, и эта перемена была еще более пугающей, чем в прошлый раз, когда это произошло, потому что после его выздоровления вчера вечером она думала, что он навсегда вернулся к ним. Если он снова погрузится в молчание и отчаяние, возможно, он погрузится еще глубже, чем раньше, и, возможно, на этот раз он больше не выйдет. Некогда совершенно нормальный, общительный ребенок мог заболеть аутизмом, отрезав большую часть или вообще все взаимодействие с реальным миром. Она читала о таких случаях, но никогда не беспокоилась об этом так сильно, как о болезнях и несчастных случаях, потому что Джоуи всегда был таким открытым, радостным, общительным ребенком. Аутизм мог случиться с детьми других людей, но никогда с ее маленьким мальчиком-экстравертом. Но теперь. Этим утром он говорил мало. Он совсем не улыбался. Ей хотелось оставаться с ним каждую минуту, часто обнимать его, но она вспомнила, что то, что ее оставили на некоторое время одну прошлым вечером, убедило его, что ведьмы, в конце концов, не должно быть рядом. То, что он был предоставлен самому себе этим утром, могло бы снова оказать тот же благотворный эффект. Кристина не оглядывалась назад, когда они с Чарли направлялись вниз по склону, прочь от хижины. Если бы Джоуи наблюдал за происходящим из окна, он мог бы истолковать ответный взгляд как признак того, что она боится за него, и тогда ее собственный страх подпитал бы его. Ее дыхание приобрело морозную форму и окутало ее голову. Воздух был ужасно холодным, но поскольку ветра не было, им не нужно было надевать лыжные маски. Поначалу они с Чарли не разговаривали, просто шли, прокладывая путь по свежему мягкому снегу, время от времени проваливаясь в него, несмотря на кроссовки, в поисках более твердой корки, щурясь, потому что блеск снега утомлял глаза даже под таким бессолнечным небом, как это. Однако, когда они добрались до леса у подножия луга, Чарли сказал: "Эм. насчет прошлой ночи ..." "Сначала я", - быстро сказала она, говоря тихо, потому что воздух был таким тихим, что слышался не только крик, но и шепот." Я была вроде того. ну, я все утро был немного смущен." "О том, что произошло прошлой ночью?" "Да". "Ты сожалеешь, что это случилось?" "Нет, нет". "Хорошо. Потому что я уверен, что не сожалею". Она сказала: "Я просто хочу, чтобы ты знал… то, какой я была прошлой ночью… такие нетерпеливые… такие агрессивные ... такие. "Страстный?" "Это было больше, чем страсть, ты бы не сказал?" "Я бы сказал". "Боже мой, я был как… животное или что-то в этом роде. Я не мог насытиться тобой ". "Это было здорово для моего эго", - сказал он, ухмыляясь. "Я не знал, что твое эго было подавлено". "Не было. Но я также никогда не думал о себе как о Божьем даре женщинам " - Но после прошлой ночи ты веришь, да?" "Абсолютно". Пройдя двадцать ярдов по лесу, они остановились, посмотрели друг на друга и нежно поцеловались. Она сказала: "Я просто хочу, чтобы ты понял, что я никогда не была такой раньше". Он изобразил удивление и разочарование." Ты хочешь сказать, что не помешан на сексе?" "Только с тобой". "Наверное, это потому, что я - Божий дар женщинам". Она не улыбнулась." Чарли, для меня это важно - чтобы ты понял. Прошлой ночью. Я не знаю, что на меня нашло ". "Я вошел в тебя". "Будь серьезен. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты думал, что я была такой с другими мужчинами. Это не так. Никогда. Прошлой ночью я делала с тобой то, чего никогда раньше не делала. Я даже не знал, что могу это делать. Я действительно был как дикое животное. Я имею в виду. Я не ханжа, но... "Послушай, - сказал он, - если прошлой ночью ты была животным, то и я был зверем. На меня не похоже вот так полностью отказываться от контроля над собой, и уж точно не похоже на меня быть таким. что ж, требовательны. Грубо. Но меня не смущает то, каким я был, и тебя это тоже не должно смущать. В нас есть что-то особенное, что-то уникальное, и именно поэтому мы оба чувствовали, что можем отпустить то, что сделали. Временами это было, может быть, грубо, но в то же время потрясающе, не так ли? " "Боже, да". Они снова поцеловались, но это был короткий поцелуй, прерванный отдаленным рычанием-жужжанием. Чарли склонил голову набок, прислушиваясь. Звук становился все громче. "Самолет?" - спросила она, глядя на узкую полоску неба над обсаженной деревьями дорожкой. "Снегоходы", - сказал Чарли. - " Было время, когда горы всегда были тихими, безмятежными. Больше их нет. Эти проклятые снегоходы повсюду, как блохи на кошке". Рев двигателей становился все громче. "Они не заберутся так далеко?" - обеспокоенно спросила она. Возможно." "Звучит так, будто они почти настигли нас". "Вероятно, все еще довольно далеко. Здесь, наверху, звук обманчив; он разносится далеко ". " Но если мы наткнемся на снегоходы — " "Мы скажем, что снимаем коттедж. Меня зовут. Боб. ммм. Хендерсон. Ты Джейн Хендерсон. Мы живем в Сиэтле. Приехали сюда, чтобы немного покататься на беговых лыжах и просто отвлечься от всего этого. Поняли? " "Поняла", - сказала она. "Не упоминай Джоуи". Она кивнула. Они снова начали спускаться с холма. Звук двигателей снегоходов становился все громче, а затем оборвался один за другим, пока снова не осталась только глубокая обволакивающая тишина гор и мягкий хруст и поскрипывание снегоступов по снегу. Когда они достигли следующего просвета в линии деревьев, на вершине нижнего луга, они увидели четыре снегохода и восемь или десять человек, собравшихся вокруг джипа, почти в трехстах ярдах ниже. Они были слишком далеко, чтобы Кристина могла разглядеть, как они выглядят и даже были ли это мужчины или женщины; это были просто маленькие темные фигурки на фоне ослепительной белизны снежного поля. Универсал был наполовину занесен снегом, но незнакомцы деловито счищали его, пробуя двери. Кристина слышала слабые голоса, но не могла разобрать слов. В бодрящем холодном воздухе послышался звон бьющегося стекла, и она поняла, что это не обычные любители снегоходов. Чарли потянул ее назад, в темноту под деревьями, влево от тропы, и они оба чуть не упали, потому что снегоступы не были предназначены для уворачивания и бега. Они стояли под гигантским болиголовом. Его раскидистые ветви начинались примерно в семи футах над землей, отбрасывая тени и осыпая иголками тонкий слой снега, покрывавший землю под ним. Чарли прислонился к огромному стволу дерева и выглянул из-за него, мимо пары других болиголовов, между несколькими шишковатыми соснами, в сторону луга и джипа. Он расстегнул футляр для бинокля, который был прикреплен к его поясу, и достал бинокль. "Кто они?" Спросила Кристина, наблюдая, как Чарли наводит очки. Уверена, что она уже знала ответ на Свой вопрос, но не хотела в это верить, не имея сил поверить в это. "Не просто группа людей, которым нравятся зимние виды спорта, это точно. Они бы не стали разбивать стекла в брошенных машинах. " "Может быть, это кучка детей", - сказал он, все еще сосредотачиваясь." Просто вышли на поиски небольшой неприятности". "Никто не выходит в глубокий снег, не забирается так далеко в горы, просто нарываясь на неприятности", - сказала она. Чарли отошел на два шага от болиголова, держа бинокль обеими руками, вглядываясь вниз по склону. Наконец он сказал: "Я узнаю одного из них. Большой парень, который вошел в ее кабинет в доме священника, как раз когда мы с Генри уходили. Она называла его Кайлом. " "О Господи". В конце концов, гора была не убежищем, а тупиком. Ловушкой. Внезапно из-за одиночества заснеженных склонов и лесов их уединение в хижине показалось недальновидным, глупым. Это казалось такой хорошей идеей - убежать от людей, где их не заметят, но они также лишили себя всех шансов на помощь, от всех, кто мог бы прийти им на помощь, если бы на них напали. Здесь, на этих холодных возвышенностях, их можно было бы зарезать и похоронить, и никто, кроме их убийц, никогда не узнал бы, что с ними случилось. "Ты видишь. ее?" Спросила Кристина. "Спайви? Я думаю. да. единственная, кто все еще сидит в снегоходе. Я уверен, что это она ". : "Но как они могли найти нас?" "Кто-то, кто знал, что я был совладельцем хижины. Кто-то вспомнил об этом и рассказал людям Спайви ". "Генри Рэнкин?" : "Возможно. Очень немногие люди знают об этом месте". "Но все же ... так быстро!" Чарли сказал: "Их шесть ... семь ... девять. Нет. Десять. Их десять". Мы умрем, подумала она. И впервые с тех пор, как покинула монастырь, с тех пор, как потеряла свою религию, она пожалела, что полностью отвернулась от Церкви. Внезапно, по сравнению с безумием культовых верований Спайви, древние и сострадательные доктрины Римско-католической церкви показались ей неизмеримо привлекательными и утешительными, и она пожалела, что не может обратиться к ним сейчас, не чувствуя себя лицемеркой, пожалела, что не может молить Бога о помощи и просить Пресвятую Деву о ее божественном заступничестве. Но ты не мог просто отвергнуть Церковь, полностью вычеркнуть ее из своей жизни, а затем вернуться, когда тебе это было нужно, и ожидать, что тебя примут, не наложив предварительно епитимью. Бог нуждался в вашей вере как в хорошие, так и в плохие времена. Если бы она умерла от рук фанатиков Спайви, она сделала бы это без последней исповеди священнику, без последних обрядов или надлежащего погребения в освященной земле, и она была удивлена, что эти вещи имели для нее значение и казались важными после всех этих лет, в течение которых она недооценивала их ценность. Чарли положил бинокль обратно в футляр и захлопнул его. Он снял винтовку с плеча. Он сказал: "Ты возвращаешься в хижину. Как можно быстрее. Оставайся на деревьях, пока не достигнешь поворота тропы. После этого они не смогут увидеть тебя с нижнего луга. Оденьте Джоуи. Положите немного еды в свой рюкзак. Сделайте все возможное, чтобы подготовиться. "Ты остаешься здесь? Почему?" "Убить нескольких из них", - сказал он. Он расстегнул один из карманов своей утепленной куртки. Он был набит патронами. Когда в винтовке закончатся патроны, он сможет быстро перезарядить ее. Она колебалась, боясь оставить его. "Вперед!" - сказал он. "Скорее! У нас мало времени". С бешено колотящимся сердцем она кивнула, повернулась и пошла сквозь деревья, направляясь вверх по склону, шаркая ногами так быстро, как позволяли снегоступы, что было недостаточно быстро, постоянно поднимая руки, чтобы отодвинуть ветки со своего пути. Она была благодарна, что огромные деревья закрывали солнце и не было много подлеска, потому что он запутался бы в снегоступах, зацепился за ее лыжный костюм и удерживал ее спину. Для успешной стрельбы из винтовки требуются две вещи: максимально устойчивое положение стрелка и спуск спускового крючка точно в нужное время и с максимально легким нажимом. Очень немногие стрелки - охотники, военные, кто угодно - вообще хоть сколько-нибудь хороши. Слишком многие из них пытаются стрелять навскидку, когда есть более выгодная позиция, или они нажимают на спусковой крючок одним быстрым движением, которое полностью сбивает их прицел. Стрелок лучше всего стреляет из положения лежа, особенно когда он целится вниз по склону или в котловину. Сняв снегоступы, Чарли подошел к границе леса, к самому краю луга, и опустился на землю. Здесь снег был всего около двух дюймов глубиной, потому что ветер налетел на луг с запада и пронесся по земле, отогнав большую часть снега на восток, собрав его в сугробы вдоль этого края леса. В этом месте склон был крутым, и он смотрел вниз на людей внизу, которые все еще толпились вокруг джипа-универсала. Он поднял винтовку, положив ее на тыльную сторону ладони левой руки; его левая рука была согнута, и левый локоть находился прямо под винтовкой. В этом положении винтовка не раскачивалась, так как ее хорошо поддерживали кости предплечья, которые служили опорой между землей и оружием. Он прицелился в темную фигуру в переднем снегоходе, хотя были мишени и получше, потому что он был почти уверен, что это Грейс Спайви. Ее голова находилась над ветровым стеклом автомобиля, что позволяло беспокоиться еще об одной вещи: оргстекло не могло отразить выстрел. Если бы он смог убрать ее, остальные могли бы потерять чувство преданности и психологически разойтись. Для фанатика должно быть сокрушительно видеть, как его маленький жестяной Божок умирает прямо у него на глазах. Его палец в перчатке лежал на спусковом крючке, но ему не нравилось это ощущение, он не мог правильно его прочувствовать, поэтому он снял перчатку зубами, положил голый палец на спусковой крючок, и так стало намного лучше. Он расположил перекрестие в центре лба Грейс Спайви, потому что на таком расстоянии пуля прошла бы мимо линии прицеливания к тому времени, когда достигнет цели, и прошла бы примерно на дюйм ниже. Если повезет - прямо между глаз. Без удачи, но с мастерством, удар все равно попадет ей в лицо или горло. Несмотря на минусовую температуру, он вспотел. Под его лыжным костюмом пот стекал из подмышек. Вы могли бы назвать это самообороной? Ни у кого из них в тот момент не было при себе оружия. Его жизни не угрожала непосредственная опасность. Конечно, если он не уничтожит нескольких из них до того, как они подойдут ближе, они сокрушат его. И все же он колебался. Он никогда раньше не делал ничего подобного. хладнокровно. Тихий внутренний голос подсказывал ему, что, если он прибегнет к засаде такого рода, он будет ничем не лучше монстров, с которыми ему пришлось столкнуться. Но если бы он не прибегнул к этому, то в конце концов умер бы - как и Кристина и Джоуи. Перекрестие было на лбу Спайви. Чарли нажал на спусковой крючок, но не стал полностью нажимать за один рывок, потому что начальное давление немного отбросило бы винтовку от цели, поэтому он держал спусковой крючок в основном нажатым, на грани стрельбы, пока не вернул перекрестие прицела на цель, а затем, почти обдумав, но чисто быстрым нажатием, он нажал на последние несколько унций. Винтовка выстрелила, и он вздрогнул, но не в ожидании выстрела, а лишь запоздало отреагировав на него, и к этому времени было уже слишком поздно отклонять пулю, поскольку она уже вылетела из ствола. Вам следовало избегать упреждающего вздрагивания, и двухступенчатый рывок всегда немного обманывал подсознание, ровно настолько, чтобы дульный выстрел был легким сюрпризом. Был еще один сюрприз, неприятный, когда ему показалось, что он увидел, как Спайви наклонилась вперед в снегоходе, потянулась за чем-то, опустив голову, как раз в тот момент, когда он сделал снимок. Теперь, снова настроив оптический прицел, он не мог ее видеть, что означало либо то, что он попал в нее и она рухнула под ветровое стекло снегохода, либо то, что она действительно пригнулась в предпоследний момент, спасенная судьбой, и теперь приседала, уходя с линии огня. Он немедленно навел винтовку на одного из остальных. Мужчина, стоящий у джипа. Просто поворачивается в эту сторону в ответ на выстрел. Не одаренный мгновенной реакцией, сбитый с толку, не до конца осознающий опасность. Чарли выстрелил. На этот раз он был вознагражден зрелищем того, как его цель отлетела назад, растянувшись на снегу, мертвая или смертельно раненная. Двигаясь по опушке леса, Кристина достигла поворота на открытой местности и, оказавшись вне поля зрения тех, кто был внизу, выбралась на более легкую местность, когда услышала выстрел, а затем, секунду или две спустя, еще один. Она хотела вернуться к Чарли, хотела быть рядом и помогать ему, но знала, что ни черта не сможет для него сделать. У нее даже не было времени оглянуться. Вместо этого она удвоила свои усилия, выдыхая клубы пара, стараясь легко ступать по снегу, прорывая корку из-за своей спешки, отчаянно выискивая продуваемые ветром участки земли, где она могла бы быстрее двигаться. Но что, если что-то случилось с Чарли? Что, если он никогда не сможет воссоединиться с ней и Джоуи? Она не любила гулять на свежем воздухе. Она не знала бы, как выжить в этих зимних пустошах. Если бы им пришлось покинуть хижину без Чарли, они бы заблудились в дикой местности, либо умерли с голоду, либо замерзли до смерти. Затем, словно природа вознамерилась довести страх Кристины до остроты бритвы, словно в насмешливом ликовании, снова начали падать снежные хлопья. Когда первый человек был ранен и упал, большинство остальных нырнули в укрытие рядом с джипом, но двое мужчин направились к снегоходам, превратившись в идеальные мишени, и Чарли пристроился к одному из них. Этот выстрел тоже был метким, попав мужчине высоко в грудь, он полностью перекинул его через один из снегоходов, и когда его занесло в сугроб, он остался там неподвижным. Другой нэн упал, превратившись в трудную мишень. Чарли все равно выстрелил. Он не мог сказать, попал ли он в цель на этот раз, потому что его жертва теперь была скрыта насыпью снега. Он перезарядил оружие. Он задавался вопросом, были ли кто-нибудь из них охотниками или бывшими военными, достаточно сообразительными, чтобы точно определить его местоположение. Он подумывал о том, чтобы пройти вдоль линии деревьев, найти другую хорошую наблюдательную точку, и он знал, что тени под деревьями, вероятно, скроют его движение. Но у него было предчувствие, что большинство из них не имели опыта в такого рода делах, не были созданы для партизанской войны, поэтому он оставался там, где был, ожидая, когда кто-нибудь из них совершит ошибку. Ему не пришлось долго ждать. Один из тех, кто укрылся за джипом, оказался слишком любопытным для его же блага. Когда прошло полминуты без выстрелов, Троуз слегка огляделся, все еще оставаясь в полуприседе, готовый упасть, вероятно, решив, что полуприседание делает его непригодной мишенью, хотя на самом деле он давал Чарли достаточно места для прицеливания. Скорее всего, он также полагал, что сможет упасть плашмя и снова прижаться к земле при малейшем звуке, но он был ранен и мертв прежде, чем звук выстрела достиг бы его. Трое убиты. Осталось семеро. Шесть - если бы он также убил Спайви. Впервые в своей жизни Чарли Харрисон был рад, что служил во Вьетнаме. Прошло пятнадцать лет, но боевая хитрость не совсем покинула его. Он чувствовал скручивающий сердце ужас как охотника, так и преследуемой, боевой стресс, который не был похож ни на какой другой вид стресса, но он все еще знал, как использовать это напряжение, как воспользоваться этим стрессом, чтобы оставаться бдительным и сообразительным. Остальные оставались очень неподвижными, зарывшись в снег, прижимаясь к джипу и снегоходам. Чарли слышал, как они кричали друг другу, но никто из них больше не осмеливался пошевелиться. Он знал, что они будут скованы на пять или десять минут, и, возможно, ему стоит сейчас встать, вернуться в каюту и использовать это время. Но был шанс, что если он переждет их, то получит еще один точный выстрел в следующий раз, когда они вернут себе немного уверенности. В любом случае, на данный момент не было опасности потерять какое-либо преимущество, оставаясь на месте, поэтому он остался на опушке леса. Он снова перезарядил оружие. Он смотрел на них сверху вниз, восхищенный своей меткостью, но желая, чтобы это было не так так гордился этим, дико радовался, что уложил троих из них, но в то же время стыдился этого восторга. Небо выглядело твердым, металлическим. Падал легкий снежок. Ветра пока нет. Хорошо. Ветер мешал бы ему стрелять. Внизу люди Спайви замолчали. На гору вернулась сверхъестественная тишина. Время шло. Они боялись его там, внизу. Он смел надеяться. 56 В домике Кристин обнаружила Джоуи, стоящего в гостиной. Его лицо было пепельного цвета. Он слышал стрельбу. Он знал." Это она". "Милая, надевай свой лыжный костюм, ботинки. Мы скоро выходим". "Не так ли?" тихо сказал он. "Мы должны быть готовы уехать, как только появится Чарли". "Разве это не она?" "Да", - сказала Кристин. Слезы навернулись на глаза мальчика, и она обняла его. "Все будет хорошо. Чарли позаботится о нас". Она смотрела ему в глаза, но он не смотрел в ее. Он смотрел сквозь нее, в другой мир, отличный от этого, в свое собственное место, и от пустоты в его глазах у нее по спине пробежал холодок. Она надеялась, что он сможет одеться сам, пока она будет запихивать вещи в свой рюкзак, но он был на грани кататонии, просто стоял там с поникшим лицом и безвольными руками. Она схватила его лыжный костюм и одела его, натянув его поверх свитера и джинсов, которые он уже носил. Она натянула две пары толстых носков на его маленькие ножки, надела для него ботинки, зашнуровала их. Она положила его перчатки и лыжную маску на пол у двери, чтобы не забыть их, когда придет время уходить. Когда она пошла на кухню и начала выбирать еду и другие предметы для рюкзака, Джоуи последовал за ней, встал рядом она. Внезапно он стряхнул свой транс, и его лицо исказилось от страха, и он спросил: "Бренди? Где бренди?" "Ты имеешь в виду Чубакку, милая". "Бренди. Я имею в виду бренди!" Потрясенная Кристина перестала собирать вещи, наклонилась рядом с ним, приложила руку к его лицу. " Милый… не делай этого ... не волнуй так свою мамочку. Ты помнишь. Я знаю, что помнишь. Ты помнишь… Брэнди мертва." "Нет". - Ведьма... "Нет!" "— убили его". Он яростно замотал головой. "Нет. Нет! Бренди!" Он отчаянно звал свою мертвую собаку." Бренди! Браааннндеееее!" Она держала его. Он сопротивлялся." Милый, пожалуйста, пожалуйста ". В этот момент Чубакка прокрался на кухню, чтобы посмотреть, из-за чего весь переполох, и мальчик вырвался из рук Кристины, радостно схватил собаку, обнял пушистую голову. "Бренди! Видишь? Это Бренди. Он все еще здесь. Ты солгал. Бренди не пострадал. Бренди в порядке. В старом добром бренди нет ничего плохого ". На мгновение Кристина не могла дышать или двигаться, потому что боль сковала ее, не физическая боль, а эмоциональная, глубокая и горькая. Джоуи ускользал. Она думала, что он смирился со смертью Брэнди, что все это было улажено, когда она заставила его назвать собаку Чубакка вместо Брэнди Два. Но теперь. Когда она произнесла его имя, он не ответил и не посмотрел на нее, просто что-то бормотал и ворковал с собакой, гладил ее, обнимал. Она выкрикнула его имя, но он по-прежнему не отвечал. Она не должна была позволять ему держать этого двойника. Она должна была заставить его вернуть его в приют, должна была заставить его выбрать другую дворняжку, любую, только не золотистого ретривера. А может быть, и нет. Может быть, она ничего не смогла бы сделать, чтобы спасти его рассудок. Нельзя ожидать, что шестилетний ребенок будет держать себя в руках, когда весь его мир рушится вокруг него. Многие взрослые раскололись бы раньше. Хотя она пыталась притворяться, что это не так, эмоциональные и психические проблемы мальчика были неизбежны. Хороший психиатр смог бы ему помочь. Это то, что она сказала себе. Его уход от реальности не был постоянным. Она должна была верить, что это правда. Она должна была верить. Иначе не было смысла продолжать путь отсюда. Она жила ради Джоуи. Он был ее миром, ее смыслом. Без него… Хуже всего было то, что сейчас у нее не было времени обнять его и поговорить с ним, в чем он отчаянно нуждался, и в чем нуждалась она тоже. Но приближался Спайви, а время поджимало, поэтому ей пришлось проигнорировать Джоуи, отвернуться от него, когда он нуждался в ней больше всего, взять себя в руки и запихнуть вещи в рюкзак. Ее руки дрожали, а по лицу текли слезы. Она никогда не чувствовала себя хуже. Теперь, даже если Чарли спас Джоуи жизнь, она все равно может потерять своего мальчика и остаться лишь с живой, но пустой оболочкой от него. Но она продолжала работать, открывая дверцы шкафов в поисках вещей, которые им понадобятся, когда они отправятся в лес. Она была полна самой черной ненависти к Спайви и Церкви Сумерек. Она не просто хотела убить их. Сначала она хотела их помучить. Она хотела заставить старую суку кричать и молить о пощаде; отвратительную, грязную, прогнившую, сумасшедшую старую суку! Тихо, воркующе Джоуи сказал: "Бренди. Бренди. Бренди", - и погладил Чубакку. 57 Прошло семь минут, прежде чем кто-либо из людей Спайви осмелился подняться, чтобы проверить, смотрит ли Чарли все еще на них сверху. Он был, и он открыл огонь. Но, хотя это была та возможность, которой он ждал, он был небрежен, слишком напряжен и слишком нетерпелив. Он нажал на спусковой крючок вместо того, чтобы нажимать на него, отвел прицел от цели и промахнулся. Мгновенно раздался ответный огонь. Он полагал, что они вооружены, но до сих пор не был абсолютно уверен. Открылись два ружейных огня, и огонь был направлен в верхний конец луга. Но первые пули попали в лес в пятидесяти ярдах слева от него; он слышал, как они с треском ломаются среди деревьев. Следующие выстрелы прозвучали ближе, примерно в тридцати пяти ярдах, все еще слева от него, но бандиты продолжали стрелять, и выстрелы становились все ближе. Они в общих чертах знали, хотя и не точно, где он находится, и пытались вызвать реакцию, которая позволила бы точно определить его местоположение. Когда выстрелы раздались ближе, он пригнул голову, вжимаясь в редеющие тени на опушке леса. Он услышал, как пули пробивают ветви прямо над головой. Вокруг него дождем посыпались обрывки коры, пучок иголок и пара сосновых шишек, а несколько осколков даже упали ему на спину, но если стрелки внизу тоже надеялись на удачное попадание, их ждало разочарование. Огонь медленно перемещался вправо от него, что указывало на то, что они знали только о том, что выстрелы раздавались сверху, и не знали наверняка, в каком углу луга укрылся нападавший. Чарли поднял голову, снова поднял винтовку, приник глазом к оптическому прицелу - и, вздрогнув, обнаружил, что их стрельба преследовала и другую цель. Это предназначалось для того, чтобы прикрыть двух сумеречников, которые врассыпную бежали к лесу на восточном конце луга. "Черт! " - сказал он, быстро пытаясь нацелить удар на одного из двоих. Но они двигались быстро, несмотря на падающий снег, поднимая облака кристаллических хлопьев. Как только он навел перекрестие на одного из них, оба мужчины нырнули в темноту между деревьями и исчезли. Сумеречники внизу, у Джипа, прекратили стрельбу. Чарли гадал, сколько времени потребуется этим двоим в лесу, чтобы пробраться сквозь деревья и зайти ему за спину. Недолго. В этих лесах было не так уж много подлеска. Пять минут. Меньше. Он все еще мог нанести некоторый урон, даже если те, кто оставался на лугу, не показывались. Он поднес один из снегоходов к прицелу и выпустил две пули в его переднюю часть, надеясь раздробить что-нибудь жизненно важное. Если бы он мог отправить их пешком, он бы замедлил их, сделал погоню более честной. Он нацелился на другой снегоход, всадил две пули в двигатель. Третья машина была наполовину скрыта двумя другими, представляя меньшую мишень, и он выстрелил в нее пять раз, перезаряжая винтовку по мере необходимости, и вся его стрельба в конце концов позволила им засечь его. Они начали стрелять снизу, но на этот раз все выстрелы были в нескольких ярдах от него. Четвертый снегоход стоял позади джипа, вне пределов досягаемости, так что он больше ничего не мог сделать. " Он надел перчатку, которую снял несколько минут назад, затем пополз на животе глубже в лес, пока не нашел большой ствол болиголова, чтобы заслониться от летящих пуль. Он снял снегоступы раньше, когда ему нужно было лежать ничком, чтобы максимально использовать свою винтовку. Теперь он снова надел их, работая как можно быстрее, стараясь производить как можно меньше шума, внимательно прислушиваясь к любым звукам, издаваемым двумя мужчинами, идущими через восточный рукав леса. Он ожидал услышать или увидеть их к этому времени, но теперь понял, что они будут крайне осторожны. Они решили бы, что он видел, как они пробирались к деревьям, и были бы уверены, что он подстерегает их в засаде. И они знали, что ему нравится преимущество знакомства с местностью. Они двигались медленно, от одного укрытия к другому, тщательно изучая каждое дерево, скальное образование и впадину, которые лежали перед ними, опасаясь засады. Их может не быть здесь еще пять или даже десять минут, и как только они доберутся сюда , они потратят еще по меньшей мере десять минут, обыскивая местность, пока не будут уверены, что он отступил. Это дало ему, Кристине и Джоуи преимущество минут на двадцать-двадцать пять. Так быстро, как только мог, он двинулся через лес, направляясь к верхнему лугу и хижине. Снежные порывы все еще продолжались. Поднялся ветер. Небо потемнело и опустилось. Все еще было утро, но казалось, что уже далеко за полдень. Черт возьми, казалось, что было позже, намного позже; казалось, что наступил конец света. Чубакка остался рядом с Джоуи, как будто чувствовал, что он нужен своему молодому хозяину, но мальчик больше не обращал внимания на собаку. Джоуи был погружен во внутренний мир, не обращая внимания на этот. Закусив губу, подавляя беспокойство за сына, Кристина закончила запихивать провизию в свой рюкзак, сложила стопкой все, что должно было войти в рюкзак Чарли, и зарядила дробовик к тому времени, как он вернулся в хижину. Его лицо раскраснелось от холодного воздуха, а брови побелели от снега, но на мгновение его глаза были самым холодным в нем. "Что случилось?" спросила она, когда он прошел через гостиную к обеденному столу, оставляя за собой комки тающего снега. "Я разнес их в пух и прах. Ради бога, как уток в бочке". Помогая ему снять рюкзак и расставляя его на столе, она спросила: "Все они?" "Нет. Я либо убил, либо тяжело ранил троих человек. И я мог бы прикончить четвертого, но я сомневаюсь в этом ". Она начала лихорадочно запихивать вещи в водонепроницаемый виниловый пакет. " Спайви?" "Я не знаю. Может быть. Может быть, я ударил ее. Я не знаю". "Они все еще идут?" "Так и будет. У нас есть, может быть, минут двадцать форы". Пачка была наполовину полной. Она остановилась, держа в руке банку спичек. Пристально глядя на него, она спросила: " Чарли? Что случилось?" Он вытер тающий снег, стекающий струйками с его бровей. "Я… Я никогда не делал ничего подобного. Это была... резня. На войне, конечно, но тогда все было по-другому. Это была война. "Так же и это". "Да. Наверное, да. За исключением… тех случаев, когда я снимал их. Мне это нравилось. И даже на войне мне это никогда не нравилось ". "В этом нет ничего плохого", - сказала она, продолжая запихивать вещи в рюкзак." После того, через что они заставили нас пройти, я бы тоже хотела пристрелить парочку из них. Боже, хотела бы я когда-нибудь!" Чарли посмотрел на Джоуи." Надевай перчатки и маску, шкипер". Мальчик не ответил. Он стоял у стола с бесстрастным лицом и мертвыми глазами. "Джоуи?" Спросил Чарли. Мальчик никак не отреагировал. Он смотрел на руки Кристин, когда она запихивала различные предметы во второй рюкзак, но, похоже, на самом деле не наблюдал за ней. "Что с ним не так?" Спросил Чарли. "Он. он просто. ушел", - сказала Кристин, сдерживая слезы, которые она только недавно смогла побороть. Чарли подошел к мальчику, взял его рукой за подбородок, приподнял его голову. Джоуи поднял глаза, посмотрел на Чарли, но не на него, и Чарли заговорил с ним, но безрезультатно. Мальчик улыбнулся неопределенной, лишенной юмора, жуткой улыбкой, но даже она предназначалась не Чарли; это было что-то, что он видел или о чем думал в мире, куда он попал, что-то, что находилось за световые годы от него. Слезы в уголках глаз мальчика блеснули искорки, но жуткая улыбка не сошла с его лица, и он не всхлипнул и не издал ни звука. "Черт возьми", - тихо сказал Чарли. Он обнял мальчика, но Джоуи не ответил. Затем Чарли взял первый рюкзак, который уже был полон, просунул руки в лямки, водрузил его на место и застегнул на груди. Кристина закончила со вторым пакетом, убедилась, что все клапаны надежно закреплены, и взяла эту ношу на себя. Чарли надел на Джоуи перчатки и лыжную маску. Мальчик практически не помогал. Взяв заряженный дробовик, Кристина вышла вслед за Чарли, Джоуи и Чубаккой из хижины. Прежде чем закрыть дверь, она заглянула внутрь. В камине полыхала куча поленьев. Одна из медных ламп была включена, отбрасывая круг мягкого янтарного света. Кресла и диваны выглядели удобными и соблазнительными. Она задавалась вопросом, сядет ли она когда-нибудь снова в кресло, увидит ли когда-нибудь электрический свет. Или она умрет сегодня ночью там, в лесу, в могиле из занесенного снегом снега? Она закрыла дверь и повернулась лицом к серой, холодной твердыне гор. Неся Джоуи, Чарли повел Кристину вокруг хижины в лес позади нее. Пока они не скрылись за деревьями, он продолжал нервно оглядываться на открытый луг позади них, ожидая увидеть людей Спайви, появившихся в дальнем его конце. Чубакка держался в нескольких ярдах впереди них, каким-то шестым чувством угадывая направление. Он немного боролся со снегом, пока не добрался до нетронутой земли в лесу, а затем с жадной резвостью понесся вперед, не встречая препятствий среди камней, поваленного дерева или чего-либо еще. На опушке леса было немного кустарника, но потом деревья сомкнули ряды, и кустарник исчез. Суша поднялась, и земля стала каменистой и труднопроходимой, за исключением неглубокого канала, который весной, вероятно, заполнялся стоками от тающего снежного покрова, стекающими с больших возвышенностей. Они оставались в проливе, направляясь на северо-запад, именно в этом направлении им и нужно было идти. Их снегоступы были пристегнуты к рюкзакам, потому что в течение следующих нескольких часов они будут в основном под огромными деревьями, где снежный покров был не особенно глубоким. На самом деле, местами ветви густо разросшихся вечнозеленых растений были так плотно переплетены, что земля под ними была голой или практически такой. Тем не менее, снега выпало достаточно, чтобы они могли оставить четкий след. Он мог бы остановиться и попытаться замести их следы, но не стал утруждать себя. Пустая трата времени. Знаки, которые он оставил бы, пытаясь стереть их следы, были бы такими же очевидными, как и сами следы, потому что ветер не мог набирать силу в самой глубокой части леса, по крайней мере, не здесь, на уровне пола, и он не смягчил бы и не стер бы следы от кустарника. Им оставалось только продолжать двигаться вперед и надеяться оторваться от своих преследователей. Возможно, позже, если и когда они пересекут какие-либо участки открытой местности, усиливающийся ветер будет достаточно сильным, чтобы помочь им выбраться, затруднив проход. если. Если они когда-нибудь проберутся через эту часть леса на участок открытой местности. Если их не схватят гончие Спайви в ближайшие полчаса или сорок пять минут. если. В лесу было темно, и вскоре они обнаружили, что узкие отверстия для глаз в лыжных масках еще больше ограничивают их обзор. Они спотыкались, потому что не видели всего на своем пути, и в конце концов им пришлось снять маски. Воздух ниже нуля обжигал их, но им оставалось только терпеть. Чарли остро осознал, что их преимущество над людьми Спайви уменьшается. Они были в хижине почти пять минут. Так что теперь они опережали стаю всего на пятнадцать минут, может быть, даже меньше. И поскольку он не мог двигаться так быстро, как хотел, неся Джоуи, Чарли почти не сомневался, что их отрыв опасно сокращается с каждой минутой. Местность поднималась все круче; ему стало тяжелее дышать, и он почувствовал, как Кристин тяжело дышит у него за спиной. Его икры и бедра были скрючены и уже начинали болеть, а руки устали от бремени мальчика. Удобный канал начал изгибаться на восток, а это был не тот путь, которым им нужно было идти. Он по-прежнему направлялся больше на север, чем на восток, так что они могли продолжать следовать за ним некоторое время, но вскоре ему придется опустить мальчика, чтобы сделать его путь был значительно менее гостеприимной местностью. Если бы они собирались сбежать, Джоуи пришлось бы идти самому. Но что, если бы он не пошел? Что, если бы он просто стоял там, уставившись пустыми глазами? 58 Грейс скорчилась внутри снегохода, оставаясь вне линии огня, хотя ее старые кости протестовали против такого стесненного положения. Это был черный день в мире духов. Этим утром, обнаружив это тревожное развитие событий, она подумала, что не сможет одеться в гармонии со спектральными энергиями. У нее не было черной одежды. До этого никогда не было черного дня. Никогда. К счастью, у Лоры Панкен, одной из ее учениц, был черный лыжный костюм, и они были почти одного размера, поэтому Грейс сменила свой серый костюм на черный наряд Лоры. Но сейчас она почти жалела, что общается со святыми и душами умерших. Спектральные энергии, исходящие от них, были одинаково тревожащими, с оттенком страха. Грейс также подверглась нападению ясновидящих образов смерти и проклятия, но они пришли не от Бога; у них был другой источник, привкус серы. С помощью эмоционально тревожащих видений сатана пытался разрушить ее веру, терроризировать ее. Он хотел, чтобы она повернулась, убежала, отказалась от миссии. Она знала, что задумал Отец Лжи. Она знала. Иногда, когда она смотрела на лица окружающих ее людей, она видела не их настоящие лица, а вместо этого гниющую ткань и кишащую личинками плоть, и ее потрясали эти видения смертности. Дьявол, столь же мудрый, сколь и злой, знал, что она никогда не поддастся искушению, поэтому он пытался сокрушить ее веру молотком страха. Это не сработало бы. Никогда. Она была сильной. Но сатана продолжал пытаться. Иногда, когда она смотрела на грозовое небо, она видела что-то в облаках: ухмыляющиеся козлиные головы, чудовищные свиные морды с торчащими клыками. В шуме ветра тоже слышались голоса. шипящие, зловещие голоса давали ложные обещания, говорили неправду, говорили об извращенных удовольствиях, и их гипнотические описания этих невыразимых действий были богаты образами мутантной красоты зла. Пока она сидела на корточках в снегоходе, прячась от стрелка в верхней части луга, Грейс внезапно увидела дюжину огромных тараканов, каждый размером с ее ладонь, которые ползали по полу машины, по ее ботинкам, в нескольких дюймах от ее лица. Она чуть не подпрыгнула от отвращения. Этого и добивался дьявол; он надеялся, что она станет лучшей мишенью и облегчит Чарли Харрисону эту работу. Она с трудом сглотнула, подавившись отвращением, и осталась зажатой в тесном пространстве. Она увидела, что у каждого таракана была человеческая голова вместо головы насекомого. Их крошечные лица, наполненные болью, отвращением к себе и ужасом, смотрели на нее, и она знала, что это были проклятые души, которые ползали по Аду, пока несколько мгновений назад сатана не перенес их сюда, чтобы показать ей, как он пытал своих подданных, доказать, что его жестокость не имеет границ. Она была так напугана, что чуть не потеряла контроль над своим мочевым пузырем. Глядя на жуков с человеческими лицами, она должна была удивляться, как Бог мог допустить существование Ада. Это то, что дьявол хотел, чтобы она сделала. ДА. Она должна была задаться вопросом, действительно ли, допуская жестокость сатаны, Бог Сам был жесток. Предполагалось, что она усомнится в добродетели своего Создателя. Это видение должно было вселить отчаяние и страх глубоко в ее сердце. Затем она увидела, что у одного жука было лицо ее покойного мужа Альберта. Нет. Альберт был хорошим человеком. Альберт не попал в ад. Это была ложь. Крошечное личико поднялось, крича, но не издавая ни звука. Нет. Альберт был милым человеком, безгрешным, святым. Альберт в аду? Альберт проклят навечно? Бог не сделал бы такого. Она с нетерпением ждала возможности снова оказаться с Альбертом на Небесах, но если бы Альберт пошел другим путем. Она чувствовала, что балансирует на грани безумия. Нет. Нет, нет, нет. Сатана лгал. Пытался свести ее с ума. Ему бы это понравилось. О, да. Если бы она была сумасшедшей, она не смогла бы служить своему Богу. Если бы она даже усомнилась в своем здравомыслии, она бы также усомнилась в своей миссии, своем Даре и своих отношениях с Богом. Она не должна сомневаться в себе. Она была в здравом уме, а Альберт был на Небесах, и ей пришлось подавить все сомнения, полностью отдаться слепой вере. Она закрыла глаза и не хотела смотреть на тварей, ползающих по ее ботинкам. Она чувствовала их даже сквозь тяжелую кожу, но стиснула зубы, прислушивалась к ружейной стрельбе и молилась, и когда в конце концов открыла глаза, тараканов уже не было. Какое-то время она была в безопасности. Она оттолкнула дьявола. Ружейный огонь тоже прекратился. Теперь Пирс Морган и Денни Роджерс, двое мужчин, которых послали в лес, чтобы обойти Чарли Харрисона сзади, окликнули его с верхнего конца луга. Путь был свободен. Харрисон ушел. Грейс выбралась из снегохода и увидела Моргана и Роджерса на вершине луга, они махали руками. Она повернулась к телу Карла Рейни, первого застреленного мужчины. Он был мертв, в его груди зияла большая дыра. Ветер засыпал снегом его раскинутые руки. Она опустилась на колени рядом с ним. В конце концов Кайл пришел к ней." О'Коннер тоже мертв. И Джордж Вествек ". Его голос дрожал от гнева и горя. Она сказала: "Мы знали, что некоторые из нас будут принесены в жертву. Их смерти были не напрасны". Остальные собрались вокруг: Лора Панкен, Эдна Ванофф, Берт Талли. Они выглядели такими же злыми и решительными, как и испуганными. Они не повернулись бы и не убежали. Они верили. Грейс сказала: "Карл Рейни. сейчас на Небесах, в объятиях Бога. Как и они. " Ей было трудно вспомнить первые няньки для О'Коннер и Вествека, она колебалась, в очередной раз желая, чтобы Подарок не вытеснил так много всего остального из ее головы ". Как и они. Джордж Вествек и. Ken. Ken. uh. Кевин Кевин О'Коннер. все на небесах". Постепенно снег окутал тело Рейни саваном. "Мы похороним их здесь?" Спросила Лора Панкен. "Земля замерзла", - сказал Кайл. "Оставьте их. Нет времени на похороны", - сказала Грейс." Антихрист в пределах нашей досягаемости, но его сила растет с каждым часом. Мы не можем медлить". Два Скиду вышли из строя. Грейс, Эдна, Лора и Берт Талли ехали в оставшихся двух, в то время как Кайл следовал за ними пешком до вершины луга, где ждали Морган и Роджерс. Печаль пронзила Грейс. Трое мужчин мертвы. Они двинулись вперед, продвигаясь рывками, только когда путь впереди был разведан, опасаясь нарваться на очередную засаду. Поднялся ветер. Снежные хлопья стали гуще. Небо приобрело все оттенки смерти. Скоро она встретится лицом к лицу с ребенком, и ее предназначение исполнится. ЧАСТЬ ПЯТАЯ: УБИЙСТВО Мор, болезни и война обитают в этом жалком месте. И ничто не длится вечно; это правда, с которой мы должны столкнуться. Мы тратим огромное количество энергии и времени замышляют смерть друг для друга. Никто и нигде не может быть в безопасности. Не отец, не ребенок и не мать. — Книга подсчитанных печалей Клянусь покалыванием в моих больших пальцах, что-то злое приходит этим путем. — Макбет, Уильям Шекспир Ничто так не печалит Бога, как смерть ребенка. — Доктор Том Дули 59 Кристина сказала: "Это хорошо. Это мой мальчик", - когда Джоуи последовал за Чарли вверх по деревьям, направляясь к широкому углублению в склоне, на полпути к линии гребня. Она боялась, что он не сможет ходить самостоятельно, а просто будет стоять, как зомби. Но, возможно, он не был настолько оторван от реальности, каким казался; он не разговаривал, не встречался с ней взглядом, казался оцепеневшим от страха, но, очевидно, он все еще был достаточно созвучен этому миру, чтобы понимать, что должен продолжать двигаться, чтобы избежать встречи с ведьмой. Его маленькие ножки не были сильными, и громоздкий лыжный костюм немного мешал ему, а почва местами была очень крутой, но он продолжал идти, хватаясь за камни и несколько зарослей редкого кустарника, чтобы удержаться на ногах и подтянуться. Он шел со все возрастающим трудом, в некоторых местах ползал, и Кристине, следовавшей за ним, часто приходилось поднимать его через поваленное дерево или помогать перебираться по скользкому, покрытому коркой льда выступу скалы. Они не могли двигаться с мальчиком так быстро, как могли бы без него, но, по крайней мере, они преодолевали какую-то территорию; если бы им пришлось нести его, они были бы полностью остановлены. Часто Чубакка двигался впереди них, вприпрыжку карабкаясь по лесистым склонам, как будто он был вовсе не собакой, а волком, чувствующим себя как дома в этих первобытных краях. Часто ретривер останавливался над ними и оглядывался, тяжело дыша, с почти комичным выражением лица, приподняв одно ухо. И мальчик, увидев его, казалось, воспрянули духом и двинулись вперед с новыми усилиями, поэтому Кристина предположила, что должна быть благодарна животному за то, что оно было с ними, даже если его сходство с Брэнди могло способствовать ухудшению психики Джоуи. Действительно, она начала беспокоиться о шансах собаки на выживание. Да, ее шерсть была тяжелой, но шелковистой, не похожей на густой мех волка или любого другого животного, обитающего в этих краях. Снег уже примерз к кончикам длинных волосков на его боках и брюхо, а также часть хвоста и пушистые кончики ушей. Казалось, что ему еще не надоело или слишком холодно, но как он будет себя чувствовать через час? Через два часа? Подушечки его лап также не были созданы для этой пересеченной местности. В конце концов, это был домашний питомец, привыкший к легкой жизни в пригороде. Скоро его ноги покроются синяками и порезами, он начнет прихрамывать и вместо того, чтобы мчаться вперед, будет отставать. Если Чубакка не сможет выжить, если бедный пес умрет здесь, что это сделает с Джоуи? Убить его? Возможно. Или отправить его безвозвратно далеко в его собственный тихий внутренний мир. В течение пары минут Кристина слышала отдаленное рычащее жужжание внизу и позади них, и она знала, что это, должно быть, снегоходы с ревом въезжают на верхний луг, приближаясь к хижине. Этот мрачный факт, должно быть, тоже проник сквозь туман в сознании Джоуи, потому что в течение нескольких минут он делал галантные усилия, двигался быстрее, цепляясь когтями и карабкаясь вверх. Однако, когда звук снегоходов стих, исчезла и его энергия, и он возобновил более медленный, более напряженный темп. Они добрались до уступа в горном хребте и остановились, чтобы перевести дух, но никто из них не произнес ни слова, потому что разговор требовал энергии, которую они могли бы найти лучшее применение. Кроме того, говорить было не о чем, кроме того, как скоро их могут поймать и убить. В нескольких ярдах от них что-то оторвалось от опутанного виноградной лозой корявого кизила и понеслось по лесной подстилке, напугав их. Чарли снял с плеча винтовку. Чубакка напрягся и коротко, резко тявкнул. Это был всего лишь серый лис. Он исчез в тени. Кристина предположила, что это был след дичи, белки, снежного кролика или чего-то в этом роде. Жизнь здесь, наверху, зимой, должно быть, тяжелая. Однако ее симпатии были не на стороне лисы, а на стороне добычи. Она знала, каково это, когда на тебя охотятся. Чарли снова закинул винтовку за плечо, и они снова начали карабкаться. Выше уступа, на последнем склоне перед линией хребта, деревья поредели, а на земле было больше снега, хотя и не настолько, чтобы потребовались снегоступы. Чарли нашел оленью тропу, которая вела по маршруту наименьшего сопротивления к плоской вершине хребта. Там, где тропа неизбежно проходила по глубокому снегу, который мог бы доставить Джоуи неприятности, олени расчистили дорогу - со времени последней сильной бури их здесь, должно быть, прошли десятки, они утрамбовывали снег копытами, - и мальчик смог двигаться дальше, лишь слегка поскальзываясь. Чубакка пришел в возбуждение от запаха оленя, который прошел этот путь до них, заскулил и зарычал где-то в глубине горла, но не залаял. Она поняла, что он ни разу не залаял с тех пор, как покинул хижину. Даже когда лиса испугала его, он издал лишь тихий звук, который не мог быть разнесен далеко, как будто он почувствовал, что лай послужил бы маяком для ведьмы. А может быть, у него просто не хватало энергии лазать и лаять одновременно. Каждая ступенька вверх не только отдаляла их от преследователей, но и, казалось, уводила в худшую погоду. Казалось, что зима была географической реальностью, а не атмосферным состоянием, реальным местом, а не временем года, и они все глубже погружались в ее холодное царство. Небо, казалось, было всего на несколько дюймов выше верхушек деревьев. Шквальный ветер сменился сильным снегопадом, который косо падал между соснами и елями. К тому времени, как они достигли вершины хребта, где вообще не было деревьев, Кристина увидела, что надвигается новая буря и что, судя по этой ранней стадии, она будет еще хуже, чем вчерашняя. Температура была значительно ниже нуля, и ветер начал подниматься из долин, подгоняемый повышением температуры, дуя сильнее и порывистее, даже когда они стояли там, пытаясь отдышаться. Через пару часов гора превратится в белый ад. И теперь они остались без теплого убежища в хижине. Чарли не сразу повел их вниз, в следующую долину. Он повернулся и, стоя на краю хребта, задумчиво посмотрел назад, туда, откуда они пришли. Что-то было у него на уме, какой-то план. Кристина могла сказать это наверняка, и она надеялась, что это был хороший план. Они были в меньшинстве и безоружны. Им нужно было быть чертовски умными, если они хотели победить. Она наклонилась к Джоуи. У него текло из носа, слизь примерзла к верхней губе и к одной щеке. Она вытерла его лицо рукой в перчатке, очищая его как могла, и поцеловала в каждый его глаз, прижимая его к себе, так, чтобы он стоял спиной к ветру. Он ничего не сказал. Его глаза смотрели сквозь ее, как и раньше. Грейс Спайви, я убью тебя, подумала Кристина, оглядываясь назад, туда, откуда они пришли, в лес. За то, что ты сделала с моим маленьким мальчиком, я разнесу твою чертову башку. Прищурившись от пронизывающего ветра, бросавшего снег в лицо, Чарли осмотрел вершину хребта и решил, что это самое подходящее место для засады. Это было длинное безлесное пространство, простиравшееся примерно с севера на юг, в некоторых местах узкое до пятнадцати футов, в других - шириной до тридцати футов, в основном очищенное от снега штормами, которые разрушали его открытые контуры. Скальные образования, сглаженные и высеченные веками ветра, вздымались по всему гребню, обеспечивая множество превосходных укрытий, из которых он мог наблюдать за восходящими Сумеречниками. В данный момент не было никаких признаков присутствия людей Спайви. Конечно, он не мог видеть особенно далеко в тенистом лесу. Хотя деревья не росли так густо на склоне непосредственно под ним, как на более низких холмах, тем не менее они, казалось, смыкались стеной не более чем в ста-ста двадцати ярдах ниже. За этой точкой могла приближаться целая армия, и он не смог бы ее увидеть. А ветер, свистевший и стонавший на вершине хребта, вызывал громкое шипение и шорох в ветвях огромных деревьев, заглушая любые звуки, которые могли издавать преследователи. Однако Чарли инстинктивно чувствовал, что культисты отстают по меньшей мере на двадцать минут, а может быть, и дальше. Взбираясь на вершину хребта, Чарли был уверен, что они теряют драгоценное время. Но теперь он вспомнил, что банда Спайви будет подниматься осторожно, опасаясь новой засады, по крайней мере, первую четверть или полмили, пока к ним не вернется уверенность. Кроме того, они, вероятно, остановились, чтобы заглянуть в хижину, и потратили там впустую несколько минут. У него было достаточно времени, чтобы устроить для них небольшую приветственную вечеринку. Он подошел к Кристине и Джоуи и опустился на колени рядом с ними. Мальчик все еще был отстраненным, почти оцепеневшим, даже не подозревая о том, что собака ласково трется о его ногу. Обращаясь к Кристине, Чарли сказал: "Мы спустимся в следующую долину, насколько сможем пройти за пять минут, найдем для тебя место, где ты сможешь немного укрыться от непогоды. Тогда я сразу вернусь сюда и буду ждать их." "Нет". "Я должен быть в состоянии подстрелить хотя бы одного, прежде чем они нырнут в укрытие". "Нет", - сказала Кристина, непреклонно качая головой." Если ты собираешься ждать их здесь, мы подождем вместе с тобой". "Невозможно. Как только я закончу съемки, я хочу иметь возможность быстро убраться отсюда, убежать. Если ты здесь со мной, нам придется действовать медленно. Мы потеряем слишком много наших преимуществ в борьбе с ними." "Я не думаю, что нам следует расставаться". "Это единственный выход". "Это пугает меня". "Я должен продолжать отбиваться от них, если смогу". Она прикусила губу." Это все еще пугает меня". "Для меня это не будет опасно". "Черта с два, этого не произойдет". "Нет. Правда. Я буду над ними, когда начну стрелять. Я буду хорошо замаскирован. Они не узнают, откуда ведется огонь, пока не станет слишком поздно, пока я не выйду. У меня будут все преимущества." "Может быть, они даже не последуют за нами сюда". "Они будут". "Это нелегкий поход". "Мы сделали это. Они тоже могут". "Но Спайви - старая женщина. Она не способна на такие вещи". "Значит, они оставят ее в хижине с парой охранников, а остальные придут за нами. Я должен усложнить им задачу, Кристин. Я должен убить их всех, если смогу. Клянусь тебе, засада не будет опасной. Я пристрелю одного или двух из них и ускользну прежде, чем у них даже появится шанс определить мое местоположение и открыть ответный огонь." Она ничего не сказала. "Пошли", - сказал он." Мы теряем время". Она поколебалась, кивнула и встала. "Пойдем". Она была чертовски хорошей женщиной. Он знал не так уж много мужчин, которые зашли бы так далеко без жалоб, как это сделала она, и он не думал, что знает какую-либо другую женщину, которая согласилась бы остаться одной посреди этого замерзшего леса при таких обстоятельствах, независимо от того, насколько необходимой могла быть разлука. В ней было столько же эмоциональной силы и стабильности, сколько и красоты. Недалеко к северу от линии хребта он нашел место, где продолжалась оленья тропа, и они спустились по ней в следующую долину. Тропинка делала два поворота, чтобы избежать самых крутых склонов и в полной мере воспользоваться самыми дружелюбными очертаниями местности. Чарли надеялся провести их большую часть пути до самого дна, прежде чем повернуть назад, чтобы устроить ловушку для людей Спайви. Однако через пять минут, поскольку оленья тропа увеличивала расстояние и облегчала спуск, они не достигли дна долины, не прошли даже половины пути. Он нашел место, где тропа поворачивала за угол и проходила мимо скалистого выступа, создавая защищенную лощину, не полноценную пещеру, но почти лучшую вещь, защищающую от ветра и небольшого количества снега, просеянного сквозь деревья. В дальнем конце ниши, напротив поворота тропы, склон холма выступал вперед, образуя стену, так что естественное убежище было огорожено с трех из четырех его сторон. "Подождите меня здесь", - сказал Чарли." Лучше обломайте несколько сухих веток к центру вон той большой ели и разведите костер". "Но ты уйдешь всего лишь. сколько. на двадцать или двадцать пять минут? Не похоже, что стоит тратить усилия на разведение костра только на такое время". "Мы переезжаем с тех пор, как покинули хижину", - сказал он. "Мы постоянно вырабатываем тепло тела. Но, сидя здесь неподвижно, вы начнете больше замечать холод". "Мы одеты в утепленные..." "Не имеет значения. Тебе, вероятно, все равно понадобится огонь. Если ты этого не сделаешь, это сделает Джоуи. У него нет физических возможностей взрослого ". "Хорошо. Или ... мы могли бы продолжать двигаться, направляясь вниз по оленьей тропе, пока вы нас не догоните ". "Нет. В этих лесах слишком легко заблудиться. На тропе могут быть ветки. Ты можешь даже пройти мимо одного из них, не заметив его, но я могу увидеть его, и тогда я не буду точно знать, в какую сторону ты пошел." Она кивнула. Он сказал: "Разведи костер здесь, на тропе, но сразу за выступом. Так дым не будет скапливаться под тобой, но ты все равно сможешь чувствовать тепло". "Разве они не увидят дым?" Спросила Кристина. "Нет. Они все еще за хребтом, и оттуда не видно неба ". Он быстро отстегнул снегоступы от своего рюкзака. "В любом случае, не имеет значения, увидят ли они это. Я буду между вами и ними, и я надеюсь вырубить хотя бы одного из них, может быть, двоих, и заставить их затаиться хотя бы на десять минут. К тому времени, как они снова возьмутся за дело, этот костер погаснет, и мы будем внизу, в долине." Он поспешно снял рюкзак, бросил его, оставив при себе только винтовку и полные карманы патронов. " Теперь мне нужно вернуться туда ". Она поцеловала его. Джоуи, казалось, не знал о его уходе. Он направился обратно тем же путем, которым они пришли, по узкой оленьей тропе, не то чтобы бегом, но торопясь, потому что подъем должен был занять больше времени, чем спуск, а у него не было много времени, чтобы тратить его впустую. Оставить Кристину и Джоуи одних в лесу было самым трудным поступком, который он когда-либо делал. Джоуи и Чубакка ждали под скалистым выступом, пока Кристина ходила на деревья собирать сухостой для костра. Под огромными раскидистыми ветвями, которые были зелеными и здоровыми, близко к стволам, вечнозеленые растения давали много сухих веток, густо усыпанных старыми сосновыми шишками и хрустящими коричневыми иголками, из которых получился бы отличный трут. Все они были сухими, потому что верхние, живые ветви удерживали снег далеко вверху. Кроме того, под тяжестью этих согнутых снегом верхних ветвей треснула и раскололась сухая древесина под ними, так что ей было относительно легко выдернуть и отломать необходимую ей растопку. Она быстро собрала их в большую кучу. В короткие сроки, с помощью капельки жидкости для зажигалок и одной спички, она добилась сильного пожара перед тупиком, где укрылись она, Джоуи и собака. Как только она почувствовала тепло огня, она поняла, насколько глубоко холод пробрал ее до костей, несмотря на всю зимнюю одежду, которую она носила, и она знала, что было бы опасно ждать здесь, неподвижно, без огня. Джоуи прислонился спиной к каменной стене и уставился на огонь с отсутствующим выражением лица, его глаза были похожи на два плоских овала из полированного стекла, в которых не было ничего, кроме отражения прыгающих языков пламени. Собака успокоилась и начала вылизывать одну лапу, потом другую. Кристина не была уверена, были ли у него просто ушибы или порезы на лапах, но она видела, что ему немного больно, хотя он и не скулил. Камень вокруг них начал поглощать тепло от костра, и поскольку ветер не проникал в тупик, вскоре воздух стал на удивление теплым. Сидя рядом с Джоуи, Кристина сняла перчатки, расстегнула молнию на одном из карманов своей утепленной куртки и достала коробку патронов для дробовика. Она открыла коробку и положила ее рядом с пистолетом, который уже был заряжен. Это было на случай, если Чарли никогда не вернется. и на случай, если вернется кто-то другой. 60 К тому времени, как Чарли добрался до вершины аттракциона, ему не хватало дыхания, а колющая боль ритмично отдавалась в бедрах и икрах. Его спина, плечи и шея болели так, словно к нему все еще был привязан тяжелый рюкзак, и ему неоднократно приходилось перекладывать винтовку из руки в руку, потому что мышцы обеих рук тоже устали и болели. Он не был в плохой форме; там, в округе Ориндж, когда жизнь была нормальной, он ходил в спортзал два раза в неделю и каждое второе утро пробегал пять миль. Если он начал уставать, что должны чувствовать Кристин и Джоуи? Даже если бы он смог убить еще пару фанатиков Спайви, сколько еще Кристин и Джоуи смогут продержаться? Он попытался выбросить этот вопрос из головы. Он не хотел думать об этом, потому что подозревал, что ответ не будет обнадеживающим. Пригнувшись, потому что ветер вдоль хребта усилился настолько, что он шатался, он пересек узкое каменистое плато. Снег валил теперь так густо, что на безлесной вершине видимость ограничивалась пятнадцатью-двадцатью ярдами, а при порывах ветра - значительно меньшей. Он никогда в жизни не видел такого снега; казалось, что он падает не просто хлопьями, а холодно сваренными скоплениями хлопьев, комками и комьями. Если бы он точно не знал, куда идет, он мог бы потерять ориентацию, мог бы потратить драгоценное время, барахтаясь взад и вперед по гребню, но он безошибочно добрался до нагромождения сглаженных непогодой валунов вдоль гребня и плюхнулся на живот в месте, которое выбрал ранее. Здесь он мог лежать на самом краю склона, в промежутке между двумя бугристыми выступами в длинном ряду гранитных образований, и смотреть прямо вниз на извилистый участок оленьей тропы, по которой они с Кристиной и Джоуи поднимались и по которой, несомненно, поднимутся сумеречники. Он медленно продвинулся вперед, вгляделся в деревья и был поражен движением чуть более чем в сотне ярдов внизу. Он быстро вскинул винтовку, посмотрел в оптический прицел и увидел двух человек. Иисус. Они уже были здесь. Но только двое? Где были остальные? Он увидел, что эта пара движется к слепому пятну на тропе, и решил, что они, должно быть, последние в отряде. Остальные, опередившие этих двоих, уже скрылись за поворотом и вскоре снова появятся выше по тропинке. Из двоих, кто был в поле зрения, первый был среднего роста, в темной одежде. Вторым был поразительно высокий мужчина в синем лыжном костюме, поверх которого на нем была коричневая парка с капюшоном, его лицо обрамляла меховая оторочка. Гигант в парке, должно быть, тот самый человек, которого Чарли видел в кабинете священника Спайви, монстр Кайл. Чарли вздрогнул. От Кайла у него мурашки бежали по коже ничуть не меньше, чем от матери Грейс. Чарли ожидал, что ему придется ждать здесь некоторое время, минут десять или даже дольше, прежде чем они появятся в поле зрения, но теперь они были почти над ним. Они, должно быть, карабкаются без остановки, не разведывая путь впереди, безрассудные, не боящиеся засады. Если бы он добрался сюда на пару минут медленнее, то наткнулся бы прямо на них, когда они переваливали через гребень. Оленья тропа повернула за угол. Двое Сумеречников скрылись из виду за скалой, окруженной переплетенными соснами и елями. С бешено колотящимся сердцем он перевел взгляд на то место, где тропа выходила из-за деревьев. Он увидел открытый участок примерно в восемь ярдов, на котором он мог прицелиться в свои цели. Расстояние между ним и ними составляло всего около семидесяти ярдов, что означало, что каждая пуля при попадании будет иметь высоту примерно в один и три четверти дюйма, поэтому ему нужно было целиться в нижнюю часть груди, чтобы всадить пулю в сердце. В зависимости от того, насколько близко друг к другу находились ублюдки, целых трое из них могли переместиться в эту свободную зону, прежде чем первый приблизится к следующей слепой зоне. Но он не думал, что сможет подстрелить всех троих, отчасти потому, что каждый из них будет мешать другому; одна цель должна была упасть, чтобы дать ему хорошую очередь по следующей. Они также были уверены, что бросятся в укрытие, когда первый выстрел прогремит по лесу. Он мог бы сбить второго во время этой безумной попытки найти укрытие, но третий был бы скрыт прежде, чем он успел бы сориентироваться. Он надеялся на двоих. Первый появился, выйдя из тени в серый поток света, который падал в просвет между деревьями. Он навел перекрестие на цель и увидел, что это женщина. Довольно симпатичная молодая женщина. Он заколебался. Появился второй сумеречник, и Чарли навел прицел на эту цель. Другая женщина, менее симпатичная и не такая молодая, как первая. Очень умно. Они ставили женщин первыми в надежде сорвать засаду. Они рассчитывали на то, что у него есть угрызения совести по поводу убийства женщин, угрызений совести, которых у них не было. Это было почти забавно. Они были прихожанами церкви и верили, что являются посланниками Бога, а он - неверующим, но при этом не видели противоречия в том факте, что его моральный кодекс может быть более требовательным и неприкосновенным, чем у них. Их план тоже мог бы сработать, если бы он не служил во Вьетнаме. Но пятнадцать лет назад он потерял двух близких друзей, сам чуть не погиб, когда деревенская женщина с улыбкой подошла поприветствовать их, а затем взорвала себя, когда они остановились, чтобы поговорить с ней. Это были не первые фанатики, с которыми ему приходилось иметь дело, хотя остальные руководствовались политикой, а не религией. На самом деле никакой разницы. И политика, и религия иногда могут быть ядом. И он знал, что бессмысленная ненависть и жажда насилия, которыми заражен истинно верующий человек, могут превратить женщину в бешеную убийцу, такую же смертоносную, как и любой мужчина с миссией. Узаконенное безумие и дикость не знали гендерных ограничений. Ему нужно было подумать о Джоуи и Кристине. Если бы он пощадил этих женщин, они убили бы женщину, которую он любил, и ее сына. Они и меня убьют", - подумал он. Его отталкивала необходимость застрелить ее, но он снова перевел взгляд на первую женщину, прицелившись перекрестием ей в грудь. Выстрелили. Ее сбило с ног и отбросило с оленьей тропы. Замертво она врезалась в колючие ветви черной ели, обрушив небольшую снежную лавину с ее ветвей себе на голову. Затем произошла плохая вещь. Кристина только что подбросила еще дров в костер и снова устроилась рядом с Джоуи под навесом скалы, когда услышала первый винтовочный выстрел, эхом разнесшийся по лесу. Чубакка поднял голову, навострив уши. Примерно через секунду после первого прозвучали другие выстрелы, но они были сделаны не из винтовки Чарли. Раздавался непрерывный грохот выстрелов, громовое металлическое "ай-ай-ай-ай-ай", которое она узнала по старым фильмам, леденящий кровь голос автоматического оружия, возможно, пулемета. Это был холодный, уродливый, ужасающий звук, наполнявший лес, и она подумала, что, если бы Смерть смеялась, именно так бы он звучал. Она знала, что Чарли в беде. Чарли даже не успел прицелиться для второго выстрела, как застрекотал пулемет, напугав его до чертиков. На мгновение грохот автоматной очереди эхом отозвался в сотне точек вдоль горы, и было трудно сказать, откуда он доносился. Но события последних нескольких дней показали, что его с таким трудом приобретенные военные навыки не были забыты, и он быстро определил, что стрелявший был не на склоне ниже, а на гребне вместе с ним, к северу от его позиции. Они послали вперед разведчика, и разведчик расставил ловушку. Крепко прижимаясь к земле, пытаясь слиться с камнем, Чарли задавался вопросом, почему ловушка не сработала раньше. Почему его не застрелили в тот момент, когда он поднялся на вершину хребта? Возможно, разведчик был невнимателен и смотрел не в ту сторону. Или, возможно, сильный снегопад сомкнулся вокруг Чарли как раз в нужное время, предоставив ему временный плащ-невидимку. Во всяком случае, это, вероятно, было частью объяснения, потому что он помнил особенно сильный и кружащийся снежный шквал как раз в тот момент, когда перевалил через гребень. Пулемет на мгновение замолчал. Он услышал серию металлических звуков и скрежещущий звук и решил, что стрелок заменяет пустой магазин оружия. Прежде чем Чарли успел подняться и посмотреть, мужчина снова начал стрелять. Пули рикошетили от валунов, среди которых укрылся Чарли, разбрызгивая осколки гранита, и он понял, что ни один из других выстрелов не был произведен с такой близостью. Стрелок всаживал снаряды в скалы к северу от Чарли. Теперь пронзительный вой рикошетов отдалился на юг вдоль линии хребта, и он знал, что Сумеречник стрелял вслепую, не уверенный в местоположении своей цели. В конце концов, был шанс, что Чарли удастся выбраться с хребта живым. Он подобрал под себя ноги, по-прежнему прячась за валунами и пригибаясь. Он немного прошаркал вокруг, пока не оказался лицом к северу. Наводчик прекратил огонь. Он просто остановился, чтобы изучить местность, переместившись на другую позицию? Или он снова менял магазины? Если имело место первое, то человек все еще был вооружен и опасен; если второе, то он был временно беззащитен. Чарли не мог слышать звуков, которые он слышал, когда меняли магазин раньше, но он не мог сидеть здесь на корточках и ждать вечно, поэтому он все равно вскочил, прямо вверх, и всего в двадцати футах от него в снегу стоял его заклятый враг. Это был мужчина в коричневых утепленных брюках и темной парке, не менявший магазин автомата, но прищурившийся на гребень плато за спиной Чарли - пока Чарли не появился и не привлек его внимание. Он закричал и направил дуло автомата на Чарли. Но на стороне Чарли был элемент неожиданности, и он пропустил раунд первым. Удар пришелся Сумеречнику в горло. Мужчина, казалось, сделал огромный прыжок назад, вскинув свое автоматическое оружие прямо вверх и выпустив бесполезную очередь в заснеженное небо, после чего рухнул на землю. Его шея была разорвана, спинной мозг перерезан, а голова почти оторвана. Смерть наступила мгновенно. И в тот момент, когда Смерть охватила пулеметчика, когда звук выстрела Чарли разрезал холодный воздух, он увидел, что на гребне холма, в тридцати футах позади первого и справа, у скалистого гребня, находится второй человек. У этого человека была винтовка, и он выстрелил, как только Чарли осознал опасность. Словно под ударом кувалды, Чарли развернуло и сбило с ног. Он сильно ударился о землю и залег за валунами, вне поля зрения стрелка, вне линии огня, в безопасности, но ненадолго. Его левая рука, левое плечо и левая сторона груди внезапно стали холодными, очень холодными и онемели. Хотя боли пока не было, он знал, что его ударили. Сильный удар. Это было плохо. 61 Крики вывели Кристину из тупика, мимо догорающего костра, на тропу. Она посмотрела вверх, на горный хребет. Конечно, она не могла видеть всю вершину стены долины. Это было слишком далеко. Снег и деревья закрывали ей обзор. Крики продолжались и продолжались. Боже, это было ужасно. Несмотря на расстояние и приглушающий эффект леса, это был ужасный, леденящий кровь вопль боли и ужаса. Она вздрогнула, и не из-за холодного воздуха. Это было похоже на Чарли. Нет. Она дала волю своему воображению. Это мог быть кто угодно. Звук был слишком далеким, слишком искаженным деревьями, чтобы она могла сказать, что это был Чарли. Это продолжалось с полминуты, а может, и дольше. Казалось, прошел час. Кем бы он ни был, он кричал там, наверху, изо всех сил, один крик накладывался на другой, пока ей не захотелось кричать тоже. Затем все стихло, как будто у крикуна внезапно стало недостаточно энергии, чтобы выразить словами свою агонию. Чубакка вышел на тропу и посмотрел вверх, на вершину долины. Воцарилась тишина. Кристина ждала. Ничего. Она вернулась в защищенную нишу, где в оцепенении сидел Джоуи, и взяла дробовик. Это была рана в плечо. Серьезная. Вся его рука онемела, и он не мог пошевелить рукой. Чертовски серьезная. Возможно, смертельная. Он не узнает, пока не сможет снять куртку и их нижнее белье и взглянуть на это - или пока не начнет терять сознание. Если бы он потерял сознание на этом пронизывающем холоде, он бы умер, независимо от того, пришли ли Сумеречники, чтобы прикончить его. Как только Чарли понял, что в него попали, он закричал, не потому, что боль была такой сильной (потому что боли еще не было), и не потому, что он был напуган (хотя он был чертовски напуган), а потому, что он хотел, чтобы человек, который в него стрелял, знал, что в него попали. Он закричал так, как мог бы закричать человек, наблюдающий, как его собственные внутренности вываливаются из тяжелой раны в животе, закричал, как будто знал, что умирает, и с криком перевернулся на спину, растянулся плашмя на снегу, оттолкнул винтовку в сторону, потому что от нее было мало толку теперь, когда у него больше не было двух здоровых рук. Он расстегнул молнию на куртке, вытащил револьвер из наплечной кобуры. Держа пистолет в здоровой правой руке, он поджал эту руку под себя, так что его тело скрывало оружие. Его бесполезная левая рука была вытянута вдоль тела, кисть повернута ладонью вверх, безвольная. Он начал перемежать свои крики отчаянными хриплыми звуками; затем он позволил крикам стихнуть, хотя и вложил в них еще более ужасный стон. Наконец он замолчал. Ветер на мгновение стих, словно сотрудничая с Чарли. На горе воцарилась гробовая тишина. Он услышал движение за валунами, которые скрывали его от стрелка. Сапоги ступают по свободному от снега камню. Несколько быстрых шагов. Затем настороженная тишина. Затем еще несколько шагов. Он рассчитывал, что этот человек будет любителем, как тот парень с автоматом. Профессионал будет стрелять, когда он выйдет из-за гранитной формации. Но любитель захотел бы поверить крикам, поздравил бы себя с удачным убийством и был бы уязвим. Шаги. Ближе. Теперь совсем близко. Чарли широко раскрыл глаза и уставился прямо в серое небо. Скальное образование убирало часть падающего снега с его пути, но хлопья все равно падали ему на лицо, на ресницы, и ему потребовалась вся его сила воли, чтобы не моргать. У него отвисла челюсть, но он задержал дыхание, потому что оно могло подняться морозным шлейфом и таким образом выдать его. Прошла секунда. Пять секунд. Десять. Примерно через полминуты ему понадобится дышать. Его глаза начали слезиться. Внезапно это показалось плохим планом. Глупым. Он собирался умереть здесь. Он должен был придумать что-то лучшее, более умное. Затем появился Сумеречник, обходя гранитный выступ. Чарли пристально смотрел в небо, притворяясь мертвым; поэтому он не мог видеть, как выглядит незнакомец; он осознавал его лишь краем глаза. Но он был уверен, что его выступление в роли трупа было убедительным, и так и должно было быть, потому что он щедро выставил свою собственную кровь в качестве декорации. Стрелок подошел ближе, встал прямо над ним, глядя сверху вниз и ухмыляясь. Чарли приходилось напрягаться, чтобы не фокусироваться на нем, приходилось продолжать смотреть прямо сквозь него. Это было нелегко. Взгляд естественно притягивался к движению. У незнакомца все еще была винтовка, и он все еще был на ногах, лучше вооружен и проворнее Чарли. Если бы он понял, что Чарли все еще жив, он мог бы закончить работу за долю секунды. Удар. Еще один. Иррационально Чарли подумал: "Он услышит мое сердце!" Этот иррациональный ужас породил более реальный страх - возможность того, что стрелявший увидит, как бьется пульс у Чарли на шее или виске. Чарли почти запаниковал от этой мысли, почти растрогался. Но он понял, что его пальто и прикрепленный к нему капюшон скрывают как шею, так и виски; его не выдаст собственный пульсирующий приток крови. Затем Т прошел мимо него к краю хребта и крикнул вниз своим собратьям-церковникам, стоявшим на склоне ниже. "Я поймал его! Я поймал сукина сына!" В тот момент, когда внимание стрелка было отвлечено, Чарли слегка перекатился влево, высвобождая правую руку, которая была у него под ягодицами, и поднял револьвер. Сумеречник ахнул и начал поворачиваться. Чарли выстрелил в него дважды. Один раз в бок. Один раз в голову. Мужчина перемахнул через край, проломился через кустарник, покатился вниз между деревьями и остановился, прислонившись к широкому стволу сосны, замертво, не успев даже закричать. Перевернувшись на живот, Чарли подтянулся к краю гребня и посмотрел вниз. Несколько человек Спайви вышли из укрытия в ответ на торжествующий крик стрелка. Очевидно, не все из них понимали, что их враг все еще жив. Скорее всего, они подумали, что два последующих выстрела были сделаны их собственным человеком, чтобы убедиться, что Чарли мертв, и, вероятно, решили, что тело, упавшее с гребня, принадлежало Чарли. Они больше не ныряли в укрытие, пока он не крикнул, "Ублюдки", - и выпустил две пули из револьвера. Затем, подобно стае крыс, почуявших кошку, они юркнули в безопасные темные места. Он выпустил оставшиеся два патрона в револьвере, не ожидая ни в кого попасть, даже не прицеливаясь, намереваясь только напугать их и заставить на некоторое время затаиться. "Я прикончил их обоих!" - крикнул он." Они оба мертвы. Как получилось, что они оба мертвы, если Бог на вашей стороне?" Никто внизу не ответил. Крики сбили его с толку. Он подождал мгновение, сделав несколько глубоких вдохов, не желая, чтобы они услышали слабость в его голосе. Затем он снова крикнул: "Почему бы тебе не встать и не позволить Богу остановить пули, когда я буду стрелять в тебя?" Ответа нет. "Это бы что-то доказывало, не так ли?" Ответа нет. Он сделал несколько долгих, медленных вдохов. Он попытался согнуть левую руку, и пальцы шевельнулись, но они все еще были онемевшими и негнущимися. Размышляя, достаточно ли он убил их, чтобы заставить повернуть назад, он немного подсчитал. Он убил двоих на вершине хребта, одного на тропе, троих внизу, на лугу, где они сгрудились вокруг джипа и снегоходов. Шестеро убитых. Шестеро из десяти. Скольких это оставило в лесу под ним? Трое? Ему показалось, что он видел там еще троих: еще одну женщину, Кайл, и мужчину, который был перед Кайлом, ближе к концу очереди. Но разве хотя бы один из них не остался бы с матерью Грейс? Конечно, она не осталась бы одна в хижине. И она не смогла бы подняться сюда, в такой трудный поход. Хотела бы она? Или она была там, среди деревьев, прямо сейчас, всего в шестидесяти или семидесяти ярдах от нас, притаившись в тени, как злобный старый тролль? "Я собираюсь подождать прямо здесь", - крикнул он. Он выудил с полдюжины патронов из кармана куртки и, поскольку у него была только одна здоровая рука, перезарядил револьвер. "Рано или поздно вам придется пошевелиться", - крикнул им Чарли. - "Вам придется размять мышцы, иначе у вас начнутся судороги". Его голос звучал жутко в снежной тишине". У тебя начнутся судороги, и ты медленно начнешь замерзать до смерти." Обезболивающий шок от ранения начал проходить. Его нервы начали реагировать, и первая тупая боль пронзила плечо и руку. "В любое время, когда вы будете готовы, - крикнул он, - давайте проверим вашу веру. Давайте посмотрим, действительно ли вы верите, что Бог на вашей стороне. В любое время, когда вы будете готовы, просто встаньте и позвольте мне выстрелить в вас, и давайте посмотрим, отведет ли Бог пули в сторону ". Он подождал полминуты, пока не убедился, что они не собираются отвечать, а затем убрал револьвер в кобуру и отошел от гребня. Они не узнают, что он ушел. Они могли подозревать, но не могли быть уверены. Их прижмут к земле на полчаса, может быть, дольше, прежде чем они, наконец, решатся рискнуть продолжить восхождение. По крайней мере, он молил Бога, чтобы они это сделали. Ему нужна была каждая минута, которая у него была. С быстро усиливающейся тупой болью в плече он прополз на брюхе всю плоскую вершину хребта, двигаясь как искалеченный краб, и не вставал, пока не добрался до места, где земля шла под уклон и оленья тропа уводила за деревья. Когда он попытался подняться, то обнаружил, что ноги у него на удивление ослабли; они подогнулись под ним, и он рухнул обратно на землю, подергивая раненой рукой - Господи! — и почувствовал, как большая черная волна с ревом надвигается на него. Он затаил дыхание, закрыл глаза и подождал, пока волна схлынет, отказываясь быть унесенным ею. Боль больше не была притупляющей; это была жгучая, грызущая боль, как будто живое существо вонзилось ему в плечо и теперь прогрызало себе путь наружу. Было достаточно плохо, когда он лежал совершенно неподвижно, но малейшее движение делало его в десять раз хуже. Однако он не мог просто лежать здесь. Несмотря на боль, он должен был встать и вернуться к Кристине. Если ему суждено умереть, он не хотел оставаться один в этом лесу, когда придет его время. Господи, это было непростительно негативное мышление, не так ли? Не следует думать о смерти. Мысль - отец поступка, верно? Боль была сильной, но это не означало, что рана смертельна. Он зашел так далеко не для того, чтобы так легко сдаться. Шанс был. Шанс есть всегда. Он всю свою жизнь был оптимистом. Он пережил двух жестоких, пьяных родителей. Он пережил бедность. Он пережил войну. Он переживет и это, черт возьми. Он сполз с плато на оленью тропу. Сразу за краем гребня он ухватился за ветку ели и, наконец, выпрямился, опираясь на ствол дерева для опоры. У него не кружилась голова, и это был хороший знак. После того, как он сделал несколько глубоких вдохов и минуту постоял, прислонившись к дереву, его ноги стали менее ватными. Боль от раны не утихала, но он обнаружил, что постепенно привыкает к ней; он должен был либо приспособиться, либо избежать ее, потеряв сознание, что было роскошью, которую он не мог себе позволить. Он отошел от дерева, стиснув зубы, когда огонь в его плече разгорелся немного сильнее, и он спустился по оленьей тропе, двигаясь быстрее, чем думал, что сможет, хотя и не так быстро, как спускался в первый раз, когда с ним были Кристин и Джоуи. Он спешил, но в то же время был осторожен, боясь поскользнуться, упасть и еще больше повредить плечо и руку. Если бы он упал на левый бок, то, вероятно, потерял бы сознание от последующего взрыва боли, а затем, возможно, не пришел бы в себя до тех пор, пока люди Спайви не встали бы над ним, тыча в него стволом пистолета. В шестидесяти или семидесяти ярдах ниже гребня он понял, что ему следовало захватить пулемет с собой. Возможно, на теле мертвого стрелка была пара запасных магазинов с патронами. Это немного уравняло бы шансы. С пулеметом он мог бы устроить еще одну засаду и на этот раз уничтожить их всех. Он остановился и оглянулся, раздумывая, не вернуться ли ему за оружием. Поднимающаяся тропа позади него выглядела круче, чем он ее помнил. На самом деле восхождение оказалось таким же сложным, как самый сложный подъем на Эвересте. Он задышал тяжелее, просто глядя на нее. Пока он изучал ее, тропинка, казалось, становилась еще круче. Черт возьми, она выглядела вертикальной. У него не было сил возвращаться, и он проклинал себя за то, что не подумал о пулемете, пока был там, наверху; он понял, что у него не такая ясная голова, как он думал. Он продолжал спускаться. Чуть дальше по тропе лес, казалось, закружился вокруг него. Он остановился и широко расставил ноги, как будто мог остановить карусель деревьев, просто упершись пятками. Он притормозил, но полностью остановить это не смог, поэтому в конце концов продолжил осторожно, переставляя одну ногу за другой с размеренной неторопливостью пьяницы, пытающегося доказать копу свою трезвость. Ветер усилился и поднял настоящий шум в кронах огромных деревьев. Некоторые из самых высоких скрипели, когда более тонкие части их стволов раскачивались под непостоянными порывами. Древесные ветви застучали друг о друга, и встряхнутые вечнозеленые иголки защелкали-зашуршали-зашипели. Скрип становился все громче, пока не зазвучал так, словно открывались тысячи дверей на несмазанных петлях, и щелканье, шорох и шипение тоже становились громче, оглушительными, пока шум не стал болезненным, пока ему не показалось, что он находится внутри барабана, и он пошатнулся, споткнулся, чуть не упал, осознав, что большая часть звука исходит не от ветра в деревьях, а от его собственного тела, осознал, что слышит рев собственной крови в ушах, а сердце колотится все быстрее и быстрее. Затем лес снова начал вращаться, и, вращаясь, он стягивал тьму с неба, как нить с катушки, все больше и больше тьмы, и теперь кружащийся лес казался не каруселью, а ткацким станком, сплетающим нити тьмы в черную ткань, и ткань вздымалась вокруг него, накрывала его, и он не мог видеть, куда идет, снова споткнулся и Больно упал! Яркий взрыв. Тьма. Чернота. Глубже ночи. Тишина. Он ползал в кромешной тьме, отчаянно разыскивая Джоуи. Он должен был как можно скорее найти мальчика. Он узнал, что Чубакка был не обычной собакой, а роботом, зловещей конструкцией, напичканной взрывчаткой. Джоуи не знал правды. Вероятно, в эту минуту он играл с собакой. В любую секунду Спайви мог нажать на поршень, собака взорвалась бы, и Джоуи был бы мертв. Он пополз к серому пятну в темноте, а затем оказался в спальне и увидел Джоуи, сидящего в постели. Чубакка тоже был там, сидел прямо, как человек, держа нож в одной лапе и вилку в другой. Мальчик и собака оба ели стейк. Чарли спросил: "Ради Бога, что ты ешь?" И мальчик ответил: "Это вкусно". Чарли встал на ноги рядом с кроватью и забрал мясо у мальчика. Собака зарычала. Чарли сказал: "Разве ты не видишь? Мясо было отравлено. Они отравили тебя." "Нет, - сказал Джоуи, - это вкусно. Тебе стоит попробовать". "Яд! Это яд!" Затем Чарли вспомнил о взрывчатке, которая была спрятана в собаке, и начал предупреждать Джоуи, но было слишком поздно. Раздался взрыв. За исключением того, что взорвалась не собака. Это был Джоуи. Его грудь распахнулась, и из нее хлынула стая крыс, совсем как та крыса в батарейном отсеке под ветряной мельницей, и они бросились на Чарли. Он отшатнулся назад, но они поднялись по его ногам. Они были повсюду вокруг него, десятки крыс, и они укусили его, и он упал, увлекаемый их множеством, и из него хлынула кровь, и это была холодная кровь, холодная вместо теплой, и он закричал — и проснулся, давясь. Он почувствовал холодную кровь на своем лице, вытер ее и посмотрел на свою руку. На самом деле это была не кровь, а снег. Он лежал на спине посреди оленьей тропы, глядя на деревья и на клочок серого неба, с которого с бешеной скоростью падал снег. Со значительным усилием он сел. Его горло было полно мокроты. Он закашлялся и сплюнул. Как долго он был без сознания? Невозможно сказать наверняка. Насколько он мог видеть, тропа, ведущая к гребню хребта, была пустынна. Люди Спайви еще не пришли за ним. Он не мог отсутствовать долго. Боль в его руке и плече послала ищущие щупальца по спине и груди, вверх по шее, в череп. Он попытался поднять руку и добился некоторого успеха, и он мог немного пошевелить рукой, не усугубляя боль. Он подполз к ближайшему дереву и попытался подтянуться, но у него это не получилось. Он подождал мгновение, попробовал еще раз, и снова потерпел неудачу. Кристина. Джоуи. Они рассчитывали на него. Какое-то время ему придется ползти. Просто пока у него не иссякнут силы. Он попробовал это, стоя на четвереньках, перенося большую часть своего веса на правую руку, но требуя некоторой помощи от левой, и, к своему удивлению, смог передвигаться в приличном темпе. Там, где угол наклона позволял ему воспользоваться помощью силы тяжести, он соскальзывал вниз по тропе, иногда на четыре-пять ярдов, прежде чем остановиться. Он не был уверен, как далеко ему нужно пройти, прежде чем достичь скалистого выступа, под которым он оставил Кристину и Джоуи. Это могло быть за следующим поворотом - или в сотнях ярдов отсюда. Он потерял способность оценивать расстояние. Но он не потерял чувства направления, поэтому пополз вниз, ко дну долины. Через несколько минут или секунд он понял, что потерял свою винтовку., вероятно, она слетела у него с плеча, когда он падал. Он должен вернуться за ним. Но, возможно, он соскользнул с тропы, в какой-нибудь подлесок или в нагромождение камней. Его может быть нелегко найти. У него все еще был его револьвер. И у Кристины был дробовик. Этого оружия должно было быть достаточно. Он прополз дальше по тропе и подошел к поваленному дереву, которое преградило ему путь. Он не помнил, чтобы это было здесь раньше, хотя могло быть, и он задавался вопросом, не свернул ли он где-нибудь не туда. Но в первых двух поездках он не заметил никаких ответвлений на тропе, так как же он мог ошибиться? Он прислонился к бревну — и оказался в кабинете дантиста, пристегнутый ремнями к креслу. У него выросло сто зубов в левом плече и руке, и, как назло, все они нуждались в обработке корневых каналов. Дантист открыла дверь и вошла, и это была Грейс Спайви. У нее была самая большая и отвратительная дрель, которую он когда-либо видел, и она даже не собиралась использовать ее для зазубрин в его плече; она собиралась просверлить дыру прямо в его сердце — и его сердце бешено колотилось, когда он проснулся и обнаружил, что привалился к упавшему бревну. Кристина. Джоуи. Не подведи их. Он перелез через бревно, сел на него, подумал, не рискнуть ли попробовать идти, передумал и снова опустился на колени. Он пополз. Через некоторое время его руке стало лучше. Он казался мертвым. Так было лучше. Боль утихла. Он пополз. Если бы он остановился на мгновение, свернулся калачиком и закрыл глаза, боль бы совсем прошла. Он знал, что так и будет. Но он пополз. Ему хотелось пить и было жарко, несмотря на холодный воздух. Он остановился, зачерпнул немного снега и положил в рот. У него был медный, отвратительный привкус. Он все равно сглотнул, потому что в горле у него было такое ощущение, будто оно горит, а отвратительный на вкус снег был, по крайней мере, прохладным. Теперь все, что ему было нужно, прежде чем снова двинуться в путь, - это минутка отдыха. День выдался неярким; тем не менее, серый свет, пробивающийся сквозь деревья, резал глаза. Если бы он мог просто закрыть их на мгновение, отгородиться от серого сияния на несколько секунд … 62 Кристина не хотела оставлять Джоуи и Чубакку одних под навесом, но у нее не было выбора, потому что она знала, что Чарли в беде. Ее беспокоила не только продолжительная стрельба. Отчасти это были крики, которые некоторое время назад прекратились, а отчасти тот факт, что он так долго медлил. Но в основном это было просто предчувствие. Назовем это женской интуицией: она знала, что нужна Чарли. Она сказала Джоуи, что не пойдет далеко, просто пройдет вверх по тропе ярдов сто или около того, чтобы посмотреть, нет ли там каких-нибудь признаков Чарли. Она обняла мальчика, спросила, все ли с ним будет в порядке, подумала, что он кивнул в ответ, но не смогла добиться от него никакой другой реакции. "Никуда не уходи, пока меня не будет", - сказала она. Он не ответил. "Не смей уходить отсюда. Понял?" Мальчик моргнул. Он по-прежнему не смотрел на нее. "Я люблю тебя, милая". Мальчик снова моргнул. "Ты присматривай за ним", - сказала она Чубакке. Собака фыркнула. Она взяла дробовик и вышла на тропу, мимо угасающего костра. Она оглянулась. Джоуи даже не смотрел на нее. Он стоял, прислонившись к каменной стене, ссутулив плечи, опустив голову, положив руки на колени, уставившись в землю перед собой. Боясь оставить его, но также боясь, что Чарли нуждается в ней, она повернулась и направилась вверх по оленьей тропе. Тепло от костра пошло ей на пользу. Ее кости и мышцы уже не казались такими затекшими, как некоторое время назад; при ходьбе не было такой сильной боли. Деревья защищали ее от большей части ветра, но она знала, что он дует неистово, потому что он издавал дикий и омерзительный звук, проносясь сквозь самые высокие ветви. В тех местах, где лес расступался, открывая клочья свинцового неба, снег валил так густо и быстро, что казался почти дождем. Она прошла не более восьмидесяти ярдов, обогнув два изгиба тропы, когда увидела Чарли. Он лежал лицом вниз посреди тропы, голова повернута набок. Нет. Она остановилась в нескольких футах от него. Она боялась подойти ближе, потому что знала, что найдет. Он был неподвижен. Мертвы. О, Иисус, он был мертв. Они убили его. Она любила его, а он любил ее, и теперь он умер за нее, и ее тошнило от одной мысли об этом. Мрачные, угрюмые краски дня просачивались в нее, и она наполнялась холодной серостью, цепенящим отчаянием. Но горе также должно было дать место страху, потому что теперь она и Джоуи были предоставлены сами себе, и она не думала, что без Чарли они выберутся из гор. По крайней мере, живыми. Его смерть была предзнаменованием их собственной судьбы. Она изучила лес вокруг и решила, что осталась наедине с телом. Очевидно, Чарли был ранен на вершине хребта и сумел добраться сюда своим ходом. Фанатики Спайви, по-видимому, все еще находились по другую сторону хребта. А может быть, он убил их всех. Перекинув ремень дробовика через плечо, она подошла к нему, неохотно рассматривая его поближе, не уверенная, что у нее хватит сил взглянуть в его холодное мертвое лицо. Она опустилась на колени рядом с ним и поняла, что он дышит. У нее самой перехватило дыхание, а сердце, казалось, пропустило удар или два. Он был жив. Без сознания, но живы. Чудеса действительно происходили. Она хотела рассмеяться, но подавила это желание, суеверно боясь, что боги будут недовольны ее радостью и, в конце концов, заберут у нее Чарли. Она прикоснулась к нему. Он что-то пробормотал, но не пришел в себя. Она перевернула его на спину, и он что-то проворчал ей, не открывая глаз. Она увидела разорванное плечо его куртки и поняла, что в него стреляли. Вокруг раны к разорванной ткани прилипли комки темной и замерзшей крови. Это было плохо, но, по крайней мере, он не был мертв. "Чарли?" Когда он не ответил, она коснулась его лица и снова произнесла его имя, и, наконец, его глаза открылись. На мгновение они были не в фокусе, но затем он перевел взгляд на нее и моргнул, и она увидела, что он в сознании, вялый и, возможно, с затуманенной головой, но не в бреду. "Потерял это", - сказал он. "Что?" "Винтовка". "Не беспокойся об этом", - сказала она. "Убили троих из них", - хрипло произнес он. "Хорошо". "Где они?" обеспокоенно спросил он. "Я не знаю". "Должно быть, где-то рядом". "Я так не думаю". Он попытался сесть. Очевидно, темный поток боли пронзил его, потому что он поморщился и задержал дыхание, и на мгновение ей показалось, что он снова потеряет сознание. Он был слишком бледен, мертвенно-бледен. Он сжимал ее руку, пока боль немного не утихла. Он сказал: "Идут еще другие", - и на этот раз ему удалось сесть, когда он попытался. "Ты можешь двигаться?" "Слабые". "Мы должны выбираться отсюда". "Был... ползучим. "Ты можешь идти?" "Не в одиночку". "Если ты положишься на меня?" "Может быть". Она помогла ему подняться на ноги, оказала поддержку и побудила спуститься по тропинке. Сначала они продвигались медленно, останавливаясь, затем пошли немного быстрее, пару раз поскользнулись и чуть не упали, но в конце концов добрались до выступа. Джоуи никак не отреагировал на их появление. Но когда Кристина помогала Чарли спуститься на землю, Чубакка подошел, виляя хвостом, и лизнул Чарли в лицо. Каменные стены поглотили много тепла от костра, от которого теперь остались лишь тлеющие угольки, и тепло исходило от камня во все стороны. "Мило", - сказал Чарли. Его голос был слишком мечтательным, чтобы подойти Кристине. "Голова кружится?" спросила она. "Немного". "Диззи?" "Было. Не сейчас". "Затуманенное зрение?" "Ничего подобного". Она сказала: "Я хочу увидеть эту рану", - и начала снимать с него куртку. "Нет времени", - сказал он, положив руку на ее руку, останавливая ее от ухаживания за ним. "Я быстро разберусь с этим". "Нет времени!" он настаивал. "Послушай, - сказала она, - прямо сейчас, со всей той болью, которую ты испытываешь, ты не можешь двигаться быстро". "Проклятая черепаха". "И ты теряешь свою силу". "Чувствую себя. маленьким ребенком". "Но у нас есть довольно обширная аптечка первой помощи, так что, возможно, мы сможем подлатать тебя и немного облегчить боль. Тогда, возможно, ты сможешь встать на ноги и двигаться быстрее. Если это так, мы будем чертовски рады, что нашли для этого время." Он подумал об этом, кивнул." Хорошо. Но ... держи ухо востро. Они могут быть ... недалеко ". Она сняла с него стеганую куртку, расстегнула рубашку, стянула ее с раненого плеча, затем расстегнула и оттянула верх его утепленного нижнего белья, которое было липким от крови и пота. В нем была уродливая дыра, высоко в левой части груди, чуть ниже плечевых костей. При виде этого у нее возникло ощущение, что у нее в животе извиваются живые змеи. Самое сильное кровотечение прекратилось, но плоть непосредственно вокруг раны распухла и приобрела зловещий оттенок красного. Дальше от раны цвет кожи становился фиолетовым, а затем мертвенно-белым. "Много крови?" спросил он. "Так и было". "Сейчас?" "Все еще немного кровоточит". "Брызжущий?" "Нет. Если бы была задета артерия, ты бы уже был мертв ". "Повезло", - сказал он. "Очень". Выходное отверстие покрывало его спину. Плоть выглядела так же плохо с этой стороны, и ей показалось, что она увидела осколки кости в разорванном и окровавленном мясе. "Пуля не в тебе", - сказала она. "Это плюс". Аптечка первой помощи была в его рюкзаке. Она достала ее, открыла маленькую бутылочку с раствором борной кислоты и влила в рану. На мгновение оно сильно вспенилось, но не обжигало, как йод или Мертиолат; со слегка мечтательным, отрешенным видом Чарли наблюдал, как оно пузырится. Она поспешно набрала немного снега в жестяную кружку и поставила ее растапливать на горячие угли догоравшего костра. Он преодолел свою мечтательность, тряхнул головой, как бы прогоняя ее, и сказал "Поторопись". "Делаю все, что в моих силах", - сказала она. Когда борная кислота закончила действовать, она быстро присыпала входную и выходную раны желтоватым порошком антибиотика, затем мягким белым обезболивающим порошком. Теперь кровотечения почти не было. Снимает перчатки, чтобы она могла работая быстрее и качественнее, она использовала ватные диски, марлевые подушечки и рулон марли шириной в два дюйма, чтобы сделать неудовлетворительную и несколько любительскую повязку, но она закрепила ее таким количеством белой клейкой ленты, что знала, что она останется на месте. "Послушайте!" сказал он. Она была очень неподвижна. Они прислушались, но слышался только шум ветра в деревьях. "Не они", - сказала она. "Пока нет". "Чубакка предупредит нас, если кто-нибудь придет". Собака вольготно лежала рядом с Джоуи. Ледяной воздух уже высосал накопленное в камне тепло. В укрытой нише под скалистым выступом снова становилось холодно. Чарли сильно трясло. Она поспешно одела его, застегнула молнию на его куртке, натянула капюшон и завязала его под подбородком, затем набрала полную чашку растаявшего снега из тлеющих углей. В аптечке первой помощи был тайленол, который был недостаточно сильным обезболивающим для его нужд, но это было все, что у них было. Она дала ему две таблетки, поколебалась, затем третью. Сначала у него были небольшие проблемы с глотанием, и это беспокоило ее, но он сказал, что это просто у него пересохли рот и горло, и к тому времени, когда он принял третью таблетку, ему, казалось, стало лучше. Он не смог бы нести свой рюкзак; им пришлось бы бросить его. Она вытряхнула несколько предметов из своей сумки, чтобы поместить в нее аптечку первой помощи, закрепила все клапаны. Она просунула руки в петли, застегнула последнюю лямку на груди. Ей не терпелось поскорее тронуться в путь. Ей не нужны были наручные часы, чтобы знать, что время на исходе. 63 Кайл Барлоу был крупным мужчиной, но не лишенным грации. Он мог двигаться незаметно и уверенно, когда хотел этого. Через несколько минут после того, как Харрисон убил Денни Роджерса и сбросил его тело с гребня хребта, Барлоу осторожно выбрался из зарослей сухого кустарника, где он прятался, и проскользнул по склону к месту, где тени лежали, как замерзшие озера ночи. Из тени он по-кошачьи метнулся к огромному поваленному дереву, а оттуда к зазубренному выступу скалы, торчащему из склона холма. Он не поднимался и не спускался по склону, двигался только вбок, прочь от территории, над которой господствовал Харрисон, оставляя остальных прижатыми к земле, но, если повезет, ненадолго. Еще через десять минут, когда он был уверен, что находится вне поля зрения Харрисона, Барлоу стал менее осмотрительным, смело бросился вверх по склону к гребню и переполз через него. Он прошел через щель между двумя скальными образованиями и встал на плоской, продуваемой ветром вершине хребта. У него был "Смит-и-Вессон"357-го калибра "Магнум" в наплечной кобуре. Он расстегнул молнию на куртке достаточно надолго, чтобы достать револьвер. Снег валил так сильно, что он не мог видеть дальше, чем на двадцать футов, иногда даже не так далеко. Ограниченная видимость его не беспокоила. На самом деле, он считал, что это дар Божий. Он уже знал место, с которого Харрисон стрелял по ним; ему не составило бы никакого труда найти его. Но тем временем снег скроет его от Харрисона - если детектив все еще на гребне, что было сомнительно. Он двинулся на юг, прямо навстречу бушующему ветру. Он обжигал и немел его лицо, заставлял щуриться. Его глаза слезились, а из носа текло. Но это не могло сбить его с ног; гораздо легче было бы повалить одно из массивных деревьев вдоль линии хребта. В пятидесяти ярдах он нашел тело Моргана Пирса. Вытаращенные, но невидящие глаза не выглядели человеческими, потому что их окружали молочно-белые катаракты, которые на самом деле были тонкими пленками обезумевшего льда. Брови, ресницы и усы были покрыты инеем. Ветер старательно набивал снегом углы, образованные руками, ногами и согнутой шеей мертвеца. Барлоу был удивлен, увидев, что Харрисон не взял "Узи" Пирса, компактный пистолет израильского производства. Он подобрал его, надеясь, что он не пострадал от снега. Он решил, что лучше не полагаться на "Узи", пока у него не будет возможности протестировать его, поэтому перекинул его через плечо и держал 357-й калибр в правой руке. Держась поближе к гранитным выступам вдоль восточного гребня хребта, он подкрался к тому месту, откуда Харрисон стрелял в них, откуда он сбросил Денни Роджерса со склона. Выставив перед собой .357, Барлоу осторожно обогнул валун, который образовывал северную стену насеста Харрисона, и не удивился, обнаружив, что детектив исчез. Укромный уголок между скальными образованиями был несколько защищен от ветра, поэтому немного снега осело и осталось внутри ниши. На снегу поблескивала латунь: несколько израсходованных патронов. Барлоу также заметил кровь на камнях, которые образовывали стены этого защищенного пространства: темные, застывшие пятна на сероватом граните. Он наклонился и уставился на патроны, торчащие из устланного белым мукой пола. Он смахнул мягкий, сухой слой свежих хлопьев, выпавших за последние полчаса или около того, отодвинул в сторону израсходованные патроны и обнаружил еще больше крови на более старом слое снега под ними. Кровь Денни Роджерса? Или это была часть вины Харрисона? Возможно, Роджерс ранил ублюдка. Он отвернулся от восточного гребня, перешагнул через узкую вершину хребта и начал искать место, где оленья тропа продолжалась в следующую долину. Поскольку Антихрист и его стражи зашли по тропе так далеко, логично было предположить, что они продолжат следовать по ней вниз по дальней стороне хребта. Свежевыпавший снег не прилипал к продуваемому ветрами плато, но он скапливался у самого края гребня, где ветер дул не так сильно и где кустарник и камни давали ему заносы, на которых он мог накапливаться, и он закрывал вход на оленью тропу. Он чуть не сбился с тропы, ему пришлось пробираться через сугробы, но затем он увидел следы оленей и человеческие ноги на более скудном снежном ковре под деревьями. Он спустился по склону на несколько ярдов, пока не нашел то, на что надеялся: пятна крови. Это никак не могла быть кровь Денни Роджерса. Теперь сомнений не осталось: Харрисон был ранен. 64 Чарли был впечатлен, но не удивлен тем, как быстро и уверенно Кристина взяла руководство на себя. Она вывела их на тропу и снова направила вниз, в долину. Джоуи и Чубакка последовали за ними. Мальчик ничего не сказал, шаркая ногами, как будто чувствовал, что они напрасно тратят время, пытаясь сбежать. Но он не остановился, не отступил, остался рядом. Пес понял намек своего хозяина и молча побрел вперед, опустив голову и опустив глаза. Чарли ожидал услышать крики на тропе позади них. С каждой минутой он все больше убеждался, что вот-вот начнется стрельба. Но падал снег, завывал ветер, деревья скрипели и шелестели, а люди Спайви не появлялись. Должно быть, он чертовски здорово напугал их своей последней засадой. Они, должно быть, оставались там, где он их оставил, по меньшей мере полчаса, боясь выползти из укрытия, а когда начали двигаться, то, должно быть, с особой осторожностью поднялись на вершину хребта. Было бы слишком надеяться, что они сдались и повернули назад. Они никогда не сдадутся. В любом случае, он узнал о них достаточно много. Дентон Бут, его толстый друг-психолог, был прав: только смерть остановит эту породу фанатиков. Спускаясь по нижней половине стены долины, оленья тропа стала более извилистой, чем раньше. Они не собирались достигать дна так быстро, как ожидали. В течение первых двадцати минут Чарли не нуждался в особой помощи. По большей части путь был пологим и нетребовательным. Несколько раз ему приходилось хвататься за дерево или опираться одной рукой на каменный столб, чтобы сохранить равновесие, и дважды, когда местность становилась слишком крутой, он опирался на Кристину, но не висел на ней постоянно. На самом деле у него все получилось значительно лучше, чем он думал, когда они начинали. Хотя тайленол и порошок антибиотика ослабили боль в его плече и руке, она все еще была сильной. На самом деле, даже смягченный наркотиками, он был настолько сильным, что ожидал, что это выведет его из строя, но он обнаружил, что переносит боль лучше, чем думал; он приспосабливался к ней, скрежеща зубами в кальциевый песок и прорезая постоянные морщины агонии на лице, но приспосабливался. Однако через двадцать минут его силы начали убывать, и он все чаще нуждался в помощи Кристины. Они достигли дна долины через двадцать пять минут, к этому времени у него снова начало слегка кружиться голова. Пять минут спустя, когда они подошли к краю широкого луга, где два молота снега и ветра обрушивались на землю, ему пришлось остановиться и отдохнуть, все еще находясь под защитой леса. Он сел под сосной и прислонился к стволу. Джоуи сидел рядом с ним, но ничего не сказал, даже не заметил его присутствия. Чарли был слишком утомлен, чтобы пытаться добиться от мальчика хоть слова или улыбки. Чубакка облизал свои лапы. Они немного кровоточили. Кристина тоже села и достала карту, которую Чарли расстелил вчера на столе в хижине, когда настоял на том, чтобы показать ей, как они выберутся из гор, если появятся люди Спайви и попытаются загнать их в угол. Господи, какой невероятной казалась такая ситуация тогда и какой ужасно неизбежной она казалась сейчас! Кристине приходилось снова и снова складывать карту, сохраняя ее маленькой, пока она ее изучала, потому что ветер время от времени вырывался с луга и бушевал между деревьями, достигая некоторого расстояния в густом лесу, чтобы шлепать, тыкать и хватать все на своем пути. За пределами леса на дне долины бушевала жестокая снежная буря. Ветер дул с юго-запада, ревя, как экспресс, от одного конца долины до другого, гоня перед собой снежные хлопья. Снег был таким густым, что большую часть времени можно было видеть только примерно треть пути через луг, где мир, казалось, заканчивался глухой белой стеной. Но иногда ветер стихал на несколько секунд или ненадолго менял направление, и сотни непрозрачных снежных завес трепетали и раздвигались в одно мгновение, и вдалеке можно было разглядеть еще больше деревьев, теснящихся на другой стороне луга, а затем дальнюю стену несколько узкой долины, а за ней еще один далекий гребень хребта, где лед и скалы сияли, как хром, даже в сумраке без солнца. Согласно карте, небольшой ручей прорезал середину луга и тянулся по всей долине. Она подняла голову, прищурилась на белый водоворот за лесом, но не смогла разглядеть там ручей, даже когда снег расступился. Она решила, что все замерзло и покрыто снегом. Если бы они пошли вдоль ручья (вместо того, чтобы пересекать луг в следующий рукав леса), то в конце концов добрались бы до верхнего конца узкой лощины, которая спускалась к озеру, потому что это была высокогорная долина, которая направлялась на юго-запад, и они все еще были далеко над Тахо. Вчера, когда Чарли впервые достал карту, он сказал, что они пойдут по этому маршруту, если им придется покинуть хижину и отправиться в дикие места, но это было до того, как в него выстрелили. Отсюда до цивилизации было три или четыре мили пешком, не обескураживающе долгий путь - если вы были в хорошей физической форме. Однако теперь, когда он был ранен и слаб, а также с приближением полномасштабной снежной бури, не было абсолютно никакой надежды спуститься к озеру этим путем. В их обстоятельствах три или четыре мили были путешествием столь же эпичным, как путешествие по Китаю. Она отчаянно искала на карте какой-нибудь другой выход или какое-нибудь указание на убежище, и, несколько раз сверившись с ключом, чтобы расшифровать символы картографа, она обнаружила пещеры. Они находились на той же стороне долины, в полумиле к северо-востоку отсюда. Судя по карте, пещеры были достопримечательностью для тех отважных туристов, которым были интересны древние индийские настенные росписи и у которых была мания коллекционирования наконечников стрел. Кристина не могла определить, была ли это всего лишь одна или две маленькие пещеры или их разветвленная сеть, но она решила, что они, по крайней мере, достаточно велики, чтобы служить местом, где можно спрятаться как от фанатиков Спайви, так и от убийственной погоды. Она придвинулась ближе к Чарли, склонила голову к его голове, чтобы ее было слышно сквозь какофонию ветра, и рассказала ему, что у нее на уме. Он был полностью согласен, и его уверенность в ее плане придала ей еще больше веры в него. Она перестала беспокоиться о том, было ли мудрым решением отправиться в пещеры, и начала беспокоиться о том, смогут ли они добраться туда во время шторма. "Мы могли бы пойти на северо-восток через лес, следуя вдоль основания стены долины, - сказала она Чарли, - но тогда остался бы след". "Принимая во внимание, что, если бы мы вышли на луг, прежде чем направиться в долину, если бы мы отправились туда по открытому месту, буря в мгновение ока замела бы наши следы". "Да". "Люди Спайви потеряли бы нас прямо здесь", - сказал он. "Совершенно верно. Конечно, чтобы добраться до пещер, нам пришлось бы снова углубиться в леса дальше на север, но нет ни единого шанса на миллион, что они снова возьмут наш след. Во-первых, они будут ожидать, что мы направимся вниз по долине, на юго-запад, к озеру, потому что цивилизация находится в том направлении. ' "Верно". Он облизал потрескавшиеся губы." К северо-востоку от нас вообще нет ничего, кроме. еще большей пустыни". "Они же не будут искать нас в этом районе, правда?" Спросила Кристина. "Я сомневаюсь в этом", - сказал он." Давайте двигаться". "Гулять там под открытым небом, под ветром и снегом. это будет нелегко", - сказала она. "Со мной все в порядке. Я справлюсь". Он не выглядел так, как будто мог это сделать. Он не выглядел так, как будто мог даже встать. Его глаза были водянистыми и налитыми кровью. Его лицо было изможденным и шокирующе бледным, а губы бескровными. "Но ты должен. присматривай за Джоуи", - сказал Чарли. "Лучше отрежьте кусок веревки. посадите его на привязь". Это было хорошее предложение. В лучшие моменты на открытом поле видимость составляла всего дюжину ярдов, а когда усиливался ветер и валил снег, снижалась до менее чем четырех ярдов. Для Джоуи было бы легко отклониться на несколько шагов от курса, и как только они были бы разделены, им было бы трудно, если не невозможно, снова найти друг друга. Она отрезала кусок веревки от катушки, висевшей на ее рюкзаке, и сделала привязь, которая позволяла мальчику играть шесть футов; она связала их, талия к талии. Чарли несколько раз нервно оглядывался назад, туда, откуда они пришли. Кристину больше беспокоил тот факт, что Чубакка тоже наблюдал за тропой, по которой они пришли. Он все еще лежал, все еще относительно спокойно, но его уши навострились, и он тихо рычал где-то в глубине горла. Она помогла Чарли и Джоуи надеть лыжные маски, потому что они могли понадобиться им сейчас, независимо от того, ограничивали ли их зрение отверстия для глаз. Она надела свою собственную маску, надела капюшон, туго затянула шнурок под подбородком. Джоуи поднялась без предупреждения. Она решила, что это хороший знак. Он все еще казался потерянным, отстраненным, незаинтересованным в том, что происходило вокруг него, но, по крайней мере, на подсознательном уровне он знал, что пришло время уходить, а это означало, что он не был полностью недосягаем. Кристина помогла Чарли подняться на ноги. Он выглядел плохо. Эти последние полмили до пещер должны были стать для него сущей пыткой. Но больше они ничего не могли сделать. Держа одну руку на здоровой руке Чарли, готовая оказать поддержку, если ему это понадобится, привязанная к Джоуи, она вывела их на луг. Ветер был неистовым зверем. Температура воздуха была по меньшей мере двадцать градусов ниже нуля. Снежинки больше не были настоящими хлопьями; они превратились в крошечные хрустальные шарики, которые с резким тиканьем отскакивали от утепленной одежды Кристины. Если в Аду было холодно, а не жарко, то именно таким он и должен быть. 65 Пепел и наполовину сгоревшие черные браны были всем, что осталось от костра, который недавно бушевал посреди оленьей тропы. Кайл Барлоу пнул обугленные обломки, разбрасывая их. Он шагнул под скальный выступ и посмотрел на брошенный рюкзак. В одном углу скальной ниши были обрывки бумаги, обертки от расфасованных марлевых бинтов. "Ты был прав", - сказал Берт Талли." Этот человек пострадал". "Настолько плохо, что он больше не может нести свой рюкзак", - сказал Барлоу, отворачиваясь от брошенного снаряжения. "Но я все еще не уверен, что мы должны идти за ним, только вчетвером". Сказал Тхлли." Нам нужно подкрепление". "У нас нет времени охотиться за ними", - сказал Кайл Барлоу. "Но он. он убил стольких из нас". "Ты что, начинаешь желтеть из-за нас?" "Нет, нет", - сказал Талли, но он выглядел испуганным. "Теперь ты солдат, - сказал Барлоу. - Под защитой Бога". "Я знаю. Просто. этот парень. Харрисон. он чертовски хорош". "Не так хорош, как был до того, как Денни застрелил его". "Но он застрелил Денни! Должно быть, у него все еще много возможностей". Кайл нетерпеливо сказал: "Ты видел место дальше по тропе, где он упал. Там было больше крови, когда она подошла и помогла ему". "Но подкрепление..." "Забудь об этом", - сказал Кайл, протискиваясь мимо него. У него тоже были свои сомнения, и он задавался вопросом, не был ли он резок с Бертом только для того, чтобы выбросить из головы собственные сомнения. Эдна Ванофф и мать Грейс ждали на тропе. Старуха выглядела неважно. Ее глаза были налиты кровью, глубоко запали, полуприкрытые черной от сажи плотью, окружавшей их. Она стояла, ссутулив плечи, согнувшись в талии, само воплощение изнеможения. Барлоу был поражен, что она зашла так далеко. Он хотел, чтобы она осталась в хижине с охраной, но она настояла на том, чтобы отправиться с ними дальше в горы. Он знал, что она была энергичной женщиной, обладавшей значительной для своего возраста силой и выносливостью, но он был удивлен ее неослабевающим продвижением по лесу. Иногда им приходилось помогать ей преодолевать трудные места, а однажды он даже пронес ее ярдов на тридцати или около того, но по большей части она справлялась сама. "Как давно они покинули это место?" Спросила его Грейс таким же надтреснутым и бескровным голосом, как и ее губы. "Трудно сказать. Огонь холодный, но в такую погоду угли остынут очень быстро ". Берт Тли сказал: "Если Харрисон так тяжело ранен, как мы думаем, у них не может быть хорошего времени. Мы, должно быть, приближаемся к ним. Мы можем позволить себе двигаться медленно, быть осторожными и быть уверенными, что не попадем в очередную засаду." Грейс сказала: "Нет, если они близко, давайте поторопимся, покончим с этим". Она повернулась, сделала один шаг, споткнулась и упала. Барлоу поднял ее на ноги. " Я беспокоюсь о тебе, мама". Она сказала: "Я в порядке". Но Vanoff Эдна сказала: "Мама, ты посмотри… отжатой." "Может быть, нам стоит отдохнуть здесь несколько минут", - сказал Берт. "Нет!" - сказала мать Грейс. Ее налитые кровью глаза пронзили их, каждого по очереди." Не несколько минут. Даже не одну минуту. Мы не смеем давать мальчику ни секундой больше, чем необходимо. Я уже говорил тебе с каждой секундой его жизни сила увеличивается. Я говорил тебе тысячу раз!" Барлоу сказал: "Но, мама, если с тобой что-нибудь случится, остальные из нас не смогут жить дальше". Он вздрогнул от пронизывающей силы ее глаз. И теперь ее голос обладал особым качеством, которое проявлялось в нем только тогда, когда у нее были видения, пронзительным резонансом, который вибрировал в его костях: "Если я потерплю неудачу, ты должен идти дальше. Ты пойдешь дальше. Это богохульство - говорить, что ты верен мне, а не Богу. Ты будешь идти до тех пор, пока твои собственные ноги не откажут, пока ты не сможешь проползти еще один фут. И тогда вы все равно пойдете дальше, или Бог не пожалеет вас. Никакой жалости и пощады. Если вы подведете Его в этом, Он позволит призвать ваши души в армии Ада ". Некоторых людей не поколебало, когда мать Грейс заговорила с ними подобным образом. Некоторые не услышали ничего, кроме разглагольствований старого дурака. Некоторые убежали, как будто она угрожала им. Некоторые засмеялись. Но Кайл Барлоу всегда был унижен. Он все еще был очарован ее голосом. Но буду ли я очарован и послушен, когда она, наконец, прикажет мне убить мальчика? Или я буду сопротивляться насилию, которое раньше мне нравилось? Неправильная мысль. Они покинули скалистый выступ и направились по оленьей тропе: Барлоу впереди, Эдна Ванофф второй, матушка Грейс третьей, а Берт Талли замыкал шествие. Вой ветра казался громким демоническим голосом, и для Барлоу он был постоянным напоминанием о злобных силах, которые даже сейчас замышляли захватить контроль над землей. 66 Кристина начинала думать, что они никогда не выберутся с луга живыми. Это было хуже, чем снежная буря. Было темно, дул такой сильный ветер, что в тропическом климате он был бы ураганом, а снег валил так сильно и так быстро, что она не могла видеть дальше, чем на два-три фута впереди. Мир исчез; она двигалась по кошмарному пейзажу без деталей, миру, состоящему исключительно из снега и серого света; она не могла видеть леса ни с какой стороны. Она не всегда могла видеть Джоуи, когда он доходил до конца веревки. Это было ужасно. И хотя свет был серым и рассеянным, там это был всепроникающий яркий свет, от которого у нее горели глаза, и она поняла, что угроза снежной слепоты была очень реальной. Что бы они сделали, если бы им пришлось пробираться на ощупь через луг, ничего не видя, в поисках северо-восточного конца долины, руководствуясь одним лишь инстинктом? Она знала ответ: они умрут. Она останавливалась через каждые тридцать шагов, чтобы посмотреть на компас, пряча его в руках в перчатках, и хотя она старалась всегда двигаться по прямой, несколько раз она обнаруживала, что они движутся в неправильном направлении, и ей приходилось корректировать их курс. Даже если бы они не были дезориентированы и не заблудились, они могли бы погибнуть здесь, если бы не двигались достаточно быстро, потому что было холоднее, чем она когда-либо думала, что это может быть, настолько холодно, что она не удивилась бы, если бы внезапно застыла прямо посреди шага. Она ужасно беспокоилась за Джоуи, но он оставался на ногах и тащился рядом с ней еще долго после того, как она ожидала, что он упадет. Его квазикататоническая замкнутость, по иронии судьбы, пошла ему на пользу в этих обстоятельствах; отключившись от реального мира, он меньше страдал от холода и ветра, чем мог бы быть в противном случае. Тем не менее, со временем стихии возьмут с него свое. Вскоре ей придется увести его с луга в сравнительное укрытие леса, независимо от того, доберутся они до района, в котором были расположены пещеры, или нет. Чарли жилось хуже, чем мальчику. Он часто спотыкался, пару раз упал на колени. Через пять минут он время от времени опирался на Кристину в поисках поддержки. Через десять минут она была нужна ему больше, чем время от времени. Через пятнадцать он нуждался в ее поддержке постоянно, и они замедлились до чуть большего, чем перетасовка. Она не могла сказать ни ему, ни Джоуи, что скоро отправится в лес, потому что ветер делал разговор невозможным. Когда она поворачивалась лицом к ветру, ее слова застревали у нее в горле, даже когда она произносила их, а когда она отворачивалась от него, ее слова рвались, как хрупкая ткань, и рассыпались бессмысленными слогами. На долгие минуты она теряла Чубакку из виду и несколько раз была уверена, что больше никогда не увидит пса, но он всегда появлялся снова, перепачканный и явно слабый, но живой. Его мех покрылся ледяной коркой, и когда он появился из бурлящих снежных рек, он казался призраком, вернувшимся с другой стороны могилы. Ветер почти очистил обширные участки луга от снега, оставив лишь несколько хорошо утрамбованных дюймов в некоторых местах, но сугробы скапливались даже у самых маленьких буреломов и заполняли овраги и впадины, создавая ловушки, которые невозможно было увидеть или избежать. Они оставили снегоступы Чарли вместе с его рюкзаком, отчасти потому, что раненое плечо не позволяло ему больше носить их, а отчасти потому, что он больше не был достаточно уверен в себе, чтобы пользоваться ими. В результате она и Джоуи не могли использовать свои снегоступы, чтобы перебраться через сугробы, потому что им приходилось следовать маршрутом, который Чарли мог согласовать с ними. Временами она внезапно обнаруживала, что увязает в снегу по колено, затем до середины бедра и становится все глубже, и ей приходилось возвращаться и искать обходной путь, что было нелегко, когда она, черт возьми, не могла видеть, куда идет. Иногда она наступала в ямы, занесенные снегом; без всякого предупреждения, переходя от одного шага к другому, она оказывалась по пояс в воде. Она боялась, что где-нибудь на лугу может быть резкий обрыв или действительно глубокая воронка. Карстовые воронки не были редкостью в такой горной местности, как эта; они прошли несколько ранее днем, казавшихся бездонными, некоторые из них были древними и окружены сглаженным водой известняком. Если она сделает один неверный шаг и провалится в снег с головой, Чарли, возможно, не сможет вытащить ее снова, даже если она при этом не сломает ногу. По той же причине она не была уверена, что сможет вытащить их из подобной ловушки, если они попадут в нее. Она была так обеспокоена этой опасностью, что остановилась и отвязала привязь от своей талии. Она боялась утащить Джоуи с собой в пропасть. Она намотала леску на правую руку; она всегда могла отпустить ее, позволить ей распутаться, если она действительно попадется в ловушку. Она сказала себе, что с нами никогда не случается то, чего мы боимся больше всего, что нас всегда огорчает что-то другое, что-то совершенно неожиданное - как случайная встреча Грейс Спайви с ними на парковке South Coast Plaza в прошлое воскресенье днем. Но когда они углубились на луг, когда она была почти готова снова повести их обратно в восточный лес, в конце концов случилось худшее. Чарли только что обрел новые резервы сил и отпустил ее руку, когда она ступила ногой в неожиданно глубокий снег и поняла, что нашла именно то, чего боялась. Она попыталась броситься назад, но с самого начала она наклонялась вперед, согнутая ветром, и ее инерция была направлена только вперед, и она не смогла вовремя изменить равновесие. Издав громкий крик, который ветер смягчил до тихого вскрика, она упала в снег с головой, ударившись о дно восемью футами ниже, рухнув ничком, с болезненно подвернутой левой ногой. Она подняла глаза и увидела, что снег оседает над ней. Он заполнял дыру, которую она проделала, провалившись в нее. Ее собирались похоронить заживо. Она читала в газетах статьи о рабочих, похороненных заживо, задушенных или раздавленных насмерть, в провалившихся канавах, не глубже этого. Конечно, снег был не таким тяжелым, как грязь или песок, поэтому она не была бы раздавлена, и она смогла бы продраться сквозь него, и даже если бы ей не удалось выбраться полностью, она все равно смогла бы дышать под снегом, потому что он не был таким плотным и удушающим, как земля, но осознание этого не уменьшило ее паники. Она вскочила на ноги через мгновение после удара о дно, несмотря на боль в ноге, и вцепилась когтями в твердую опору, за скрытую сторону оврага или ямы, в которую она ступила. Но она не смогла его найти. Просто снег. Мягкий, податливый снег, раздражающе невещественный. Она все еще кричала. Комок снега попал ей в открытый рот, заставив ее задохнуться. Яма оседала над ней со всех сторон, стекая вокруг нее, до плеч, затем до подбородка, Господи, и она продолжала стряхивать снег со своей головы, отчаянно пытаясь сохранить лицо и руки свободными, но снег сомкнулся над ней быстрее, чем она успела его откопать. Сверху появилось лицо Чарли. Он лежал на земле, перегнувшись через край обрыва, и смотрел на нее сверху вниз. Он что-то кричал. Она не могла понять, что он говорит. Она отбивалась от снега, но он наваливался на нее все большим каскадом, сыплющимся из сугроба со всех сторон, пока, наконец, ее ноющие руки не оказались практически прижатыми к бокам. Нет! И все же снег проваливался внутрь, снова до ее подбородка, до рта. Она сжала губы, закрыла глаза, уверенная, что полностью погружается, что это накроет ее с головой, что Чарли никогда не сможет вытащить ее, что это будет ее могилой. Но затем обвал прекратился еще до того, как она уткнулась носом в землю. Она открыла глаза, посмотрела со дна белой воронки вверх, на Чарли. Снежные стены были неподвижны, но в любой момент они могли задрожать и продолжить рушиться на нее. Она была напряжена, боялась пошевелиться, тяжело дышала. Джоуи. А как насчет Джоуи? Она отпустила привязь (и Джоуи), как только почувствовала, что падает в пропасть. Она надеялась, что Чарли остановил Джоуи до того, как он тоже скатился с обрыва. В своем состоянии, подобном трансу, мальчик не обязательно остановился бы только потому, что она ушла под воду. Если бы он упал в сугроб, они, вероятно, никогда бы его не нашли. Снег накрыл бы его, и они не смогли бы найти его, прислушиваясь к его крикам, не при этом воющем ветре, не тогда, когда его крики были бы заглушены несколькими футами снега. Она бы не поверила, что ее сердце может биться так быстро и сильно, не разорвавшись. Наверху Чарли протянул вниз здоровую руку с раскрытой ладонью, делая пальцами приглашающий жест. Если бы она высвободила руки из снега, который теперь придавил их, она могла бы схватить его, и вместе они попытались бы вытащить ее из ямы. Но, высвободив руки, она могла спровоцировать еще одну лавину, которая накроет ее голову слоем снега в пару футов. Она должна была быть осторожной, двигаться медленно и обдуманно. Она покрутила правой рукой взад-вперед под снегом, убирая с нее снег, создавая углубление, затем повернула ладонь вверх и вцепилась в материал пальцами, разрыхляя его, позволяя ему соскользнуть обратно в углубление под ее рукой, и за считанные секунды проделала туннель на поверхность. Она просунула руку в туннель, и она появилась в поле зрения, свободная от кончиков пальцев до локтя. Она вытянула руку и схватила протянутую Чарли руку. Может быть, у нее все-таки получится. Она высвободила другую руку и схватила Чарли за запястье. Снег вокруг нее сдвинулся. Совсем чуть-чуть. Чарли начал тянуть, и она с трудом поднялась. Белые стены снова начали обваливаться. Снег засасывал ее, как зыбучий песок. Ее ноги оторвались от земли, когда Чарли поднял ее, и она оттолкнулась, отчаянно ища стену оврага, ударилась о нее, попыталась упереться в нее ногами и использовать это, чтобы подтянуться к вершине. Он отступил назад, подтягивая ее еще выше. Для него это, должно быть, было агонией, поскольку напряжение передавалось через его здоровую руку и плечо в раненое, высасывая последние силы, которые у него оставались. Но это сработало. Слава Богу. Засасывающий снег отпускал ее. Теперь она была достаточно высоко, чтобы рискнуть ухватиться за руку Чарли только одной рукой, в то время как другой ухватилась за край оврага. Лед и промерзшая земля подались под ее цепкими пальцами, но она ухватилась снова, и на этот раз за что-то твердое. Благодаря Чарли и твердой земле, за которую можно было цепляться, она смогла подтянуться и перевернуться на спину, задыхаясь, скуля, с пугающим ощущением, что она вырывается из холодной пасти живого существа и ее чуть не сожрал зверь, состоящий изо льда и снега. Внезапно она поняла, что дробовик, который вылетел у нее из плеча, когда она попала в ловушку, соскользнул или ремень порвался. Он, должно быть, все еще в яме. Но дыра за ней закрылась, когда Чарли вытащил ее наружу. Оно было потеряно. Это не имело значения. Люди Спайви не стали бы преследовать их в такую метель. Она встала на четвереньки и поползла прочь от снежной ловушки, ища Джоуи. Он был там, на земле, свернувшись калачиком на боку, в позе эмбриона, подтянув колени и опустив голову. Чубакка был с ним, как будто знал, что мальчик нуждается в его тепле, хотя животному, казалось, нечего было ему дать. Его пальто было покрыто коркой снега и льда, а на ушах был лед. Он посмотрел на нее проникновенными карими глазами, полными замешательства, страдания и страха. Ей было стыдно, что она отчасти винила его в уходе Джоуи и в том, что она хотела бы никогда его не видеть. Она положила одну руку на его большую голову, и, несмотря на свою слабость, он нежно потерся о нее носом. Джоуи был жив, в сознании, но сильно пострадал. Попавший снег забил его лыжную маску. Если она в ближайшее время не вытащит его с этого ветра, он обморозится. Его взгляд был еще более отстраненным, чем раньше. Она пыталась заставить его встать, но он не мог. Хотя она была измучена и дрожала, хотя ее левая нога все еще болела после падения, ей придется нести его. Она достала из кармана компас, изучила его и повернулась лицом на восток-северо-восток, к участку леса, где должны были быть пещеры. Она могла видеть всего на пять или шесть футов, а затем шторм опустился, как тяжелая драпировка. Удивленная собственной выносливостью, она подхватила Джоуи на руки и держала его обеими руками. Материнский инстинкт требовал спасти своего ребенка, чего бы это ни стоило для нее самой, и ее материнское отчаяние высвободило последний скудный запас адреналина. Чарли встал рядом с ней. Он был на ногах, но выглядел плохо, почти так же ужасно, как Джоуи. "Нужно убираться в лес!" - крикнула она." Подальше от этого ветра!" Она не думала, что он мог услышать ее, не из-за шторма банши, воющего на лугу, но он кивнул, как будто понял ее намерение, и они двинулись в полумрак, полагаясь на компас, который приведет их к сравнительному укрытию из гигантские деревья, передвигающиеся с преувеличенной осторожностью, чтобы не угодить в очередную снежную ловушку. Кристина оглянулась на Чубакку. Пес поднялся, чтобы последовать за ней, но со скрипом. Даже если бы он смог подняться на ноги, не было почти никаких шансов, что он доберется с ними до деревьев. Вероятно, это будет последний проблеск, который она когда-либо увидит; буря поглотит его точно так же, как заполненная снегом яма пыталась поглотить ее. Каждый шаг был тяжелым испытанием. Ветер. Снег. Жестокий холод. Умереть было бы легче, чем жить дальше. Эта мысль напугала ее и придала силы сделать еще несколько шагов. Одно хорошо: не было никаких сомнений в том, что их след будет полностью стерт. Свирепый арктический ветер и снегопады лишат фанатиков Спайви возможности преследовать их. Снег падал с неба, как будто его вываливали из огромных бункеров, падал простынями и комьями. Еще один шаг. Еще один. Ветер словно облачил их в доспехи, снег прилип к их рукам и ногам, спинам и груди, пока их одежда не стала того же цвета, что и пейзаж вокруг них. Что-то впереди. Темная фигура. Оно материализовалось во время бури, затем было скрыто еще более яростным снежным шквалом. Оно появилось снова. На этот раз они не исчезли. И еще одно. Огромные сгустки тьмы, призрачные образования, поднимающиеся за снежными завесами. Постепенно они становились четче, четче очерченными. ДА. Дерево. Несколько деревьев. Они углубились в лес по меньшей мере на пятьдесят ярдов, прежде чем нашли место, где переплетающиеся ветви вечнозеленых растений были настолько густыми над головой, что не пропускали значительное количество снега. Видимость улучшилась. Они также были свободны от жестоких кулаков ветра. Кристина остановилась, поставила Джоуи на землю, сняла с него облепленную снегом лыжную маску. Ее сердце сжалось, когда она увидела его лицо. 67 Кайл Бафлоу, Берт Талли и Эдна Ванофф собрались вокруг Грейс на опушке леса, под последним из вечнозеленых растений. Ветер лизал их с луга, словно изголодавшись по их теплу. Сняв перчатки, Грейс вытянула руки ладонями к лугу за деревьями, получая экстрасенсорные впечатления. Остальные молча ждали, пока она решит, что делать дальше. Снаружи, на открытой местности долины, грозовая метель была подобна бесконечной цепи взрывов динамита, непрерывный рев, яростные волны ветра были похожи на сотрясения, снег был густым, как дым. Погода была подходящей для конца света. "Они пошли этим путем", - сказала мать Грейс. Барлоу уже знал, что их жертва покинула лес здесь, поскольку их следы говорили ему об этом. В каком направлении они направились после того, как вышли на открытое место, было другим вопросом; хотя они ушли отсюда совсем недавно, их следы не сохранились далеко за пределами леса. Он ждал, что мать Грейс скажет ему что-то, чего он сам не мог понять. Обеспокоенно изучая покрытое снегом поле перед ними, Берт Талли сказал: "Мы не можем выйти туда. Мы там умрем". Внезапно Грейс опустила руки и попятилась с луга дальше к деревьям. Они двинулись вместе с ней, встревоженные выражением ужаса на ее лице. "Демоны", - хрипло произнесла она. "Где?" Спросила Эдна. Грейс дрожала ". Там, снаружи "Во время шторма?" Спросил Барлоу. "Сотни. тысячи. ждут нас. прячутся в сугробах. ждут, чтобы восстать ..... и уничтожить нас ". Барлоу посмотрел на открытые поля. Он не видел ничего, кроме снега. Он пожалел, что у него нет подарка матери Грейс. Поблизости были злые духи, но он не мог их обнаружить, и это заставляло его чувствовать себя пугающе уязвимым. "Мы должны подождать здесь, - сказала Грейс, - пока буря не утихнет". Берт Талли явно испытал облегчение. - Но мальчик... - начал Барлоу. "Становится сильнее", - признала Грейс. "А Сумерки?" "Приближается". "Если мы подождем..." "Мы можем опоздать", - сказала она. Барлоу сказал: "Разве Бог не защитит нас, если мы пойдем на луг? Разве мы не вооружены Его мощью и милосердием?" "Мы должны ждать", - был единственный ответ, который она ему дала. " И молиться". Тогда Кайл Барлоу понял, насколько на самом деле было поздно. Так поздно, что они должны быть бдительнее, чем когда-либо прежде. Так поздно, что они больше не могли быть смелыми. Теперь сатана присутствовал в этом мире так же сильно и реально, как Сам Бог. Возможно, чаша весов еще не склонилась в сторону дьявола, но равновесие было хрупким. 68 Кристина сняла с мальчика покрытую коркой льда лыжную маску, и Чарли пришлось отвести взгляд от лица ребенка, когда оно было открыто. Я подвел их", - подумал он. Отчаяние захлестнуло его и вызвало слезы на глазах. Он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву. Он тоже прислонил голову к стволу и закрыл глаза. сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь, пытаясь мыслить позитивно, пытаясь убедить себя, что все будет хорошо, но безуспешно. Он всю свою жизнь был оптимистом, и это недавнее знакомство с потрясающим душу сомнением было опустошающим. Тайленол и обезболивающий порошок лишь незначительно уменьшили его боль, но даже это минимальное облегчение постепенно исчезало. Боль в его плече снова набирала силу и, как и раньше, начала расползаться наружу, по груди, вверх по шее и в голову. Кристина мягко и ободряюще разговаривала с Джоуи, хотя ей, должно быть, хотелось расплакаться при виде него, как это сделал Чарли. Он собрался с духом и снова посмотрел на мальчика. Лицо ребенка было красным, бугристым и сильно деформированным из-за крапивницы, вызванной сильным холодом. Его закрытые глаза были почти заплывшими; их края были покрыты клейким веществом, похожим на слизь, и ресницы были покрыты тем же веществом. Его ноздри были в основном раздуты, поэтому он дышал ртом, а губы потрескались, распухли и кровоточили. Большая часть его лица была гневно-красной, но два пятна на щеках и одно на кончике носа были серо-белыми, что могло указывать на обморожение, хотя Чарли молил Бога, чтобы это было не так. Кристина посмотрела на Чарли, и ее собственное уныние было очевидно в ее обеспокоенных глазах, если не в ее голосе. " Ладно. Мы должны двигаться дальше. Нужно вытащить Джоуи из этого холода. Мы должны найти эти пещеры." "Я не вижу никаких признаков их присутствия", - сказал Чарли. "Они должны быть где-то рядом", - сказала она." Тебе нужна помощь, чтобы встать?" "Я могу это сделать", - сказал он. Она подняла Джоуи. Мальчик не держался за нее. Его руки безвольно свисали. Она взглянула на Чарли. Чарли вздохнул, ухватился за дерево и с трудом поднялся на ноги, весьма удивленный, когда ему удалось взобраться до конца. Но еще больше он удивился, когда секундой позже появился Чубакка, закутанный в снег и лед, с низко опущенной головой - ходячее воплощение несчастья. Когда Чарли в последний раз видел собаку на лугу, он был уверен, что животное упадет и погибнет во время бури. "Боже мой", - сказала Кристина, когда увидела собаку, и она выглядела такой же пораженной, как и Чарли. Это важно, подумал Чарли. Собака выкарабкалась - это значит, что мы все выживем. Он очень хотел в это поверить. Он изо всех сил пытался убедить себя. Но они были далеко от дома. Судя по тому, как складывались их дела, Кристина полагала, что они не смогут найти пещеры и будут просто бродить по лесу, пока не упадут от усталости и холода. Но судьба наконец-то припасла им немного удачи, и они нашли то, что искали, менее чем за десять минут. Деревья поредели по соседству с пещерами, потому что местность стала чрезвычайно каменистой. Она поднималась неровными каменными ступенями, горбами, бугорками, уступами и отступами. Поскольку деревьев было меньше, сюда занесло больше снега, а у основания склона и во многих местах выше образовались внушительные сугробы, где можно было укрыться за уступом или более узким выступом. Но ветра тоже стало больше, он со свистом срывался с верхушек окружающих деревьев, и большие участки скал были очищены от снега. Она могла видеть темные входы в три пещеры в нижних слоях, куда они с Чарли могли бы забраться, и было еще с полдюжины других пещер, видимых в верхних слоях, но до них было недосягаемо. Возможно, здесь были и другие отверстия, теперь закрытые и спрятанные, потому что эта часть стены долины казалась переплетением туннелей, гротов и каверн. Она отнесла Джоуи к нагромождению валунов у подножия склона и опустила его на землю, защищая от ветра. Чубакка, прихрамывая, последовал за ними и устало опустился рядом со своим хозяином. Было удивительно, что пес проделал весь этот путь, но было ясно, что он не сможет пройти дальше. С благодарным вздохом и вздохом боли Чарли опустился на землю рядом с Джоуи и собакой. Его вид напугал Кристину не меньше, чем измученное лицо Джоуи. Его налитые кровью глаза горели, как два раскаленных угля на лице. Она боялась, что останется здесь одна с телами двух единственных людей, которых она любила, смотрительницей пустынного кладбища, которое в конечном итоге станет местом ее последнего упокоения. "Я посмотрю в этих пещерах", - сказала она Чарли, крича, чтобы его услышали теперь, когда они снова были более или менее на открытом месте." Я посмотрю, что для нас лучше". Он кивнул, но Джоуи никак не отреагировала и, отвернувшись от них, стала карабкаться по каменистой местности к первому темному просвету на склоне. Она не была уверена, была ли эта часть стены долины известняковой или гранитной, но это не имело значения, потому что, не будучи спелеологом, она в любом случае не знала, из какой породы получаются самые безопасные пещеры. Кроме того, даже если бы они были небезопасны, ей пришлось бы ими воспользоваться; больше ей некуда было идти. В первой пещере был низкий, узкий вход. Она достала фонарик из рюкзака и вошла в ту дыру в земле. Она была вынуждена ползти на четвереньках, и в некоторых местах проход был достаточно узким, чтобы потребовалось немного проворства. Через десять или двенадцать футов туннель открылся в комнату примерно пятнадцати футов в длину, с низким потолком, едва достаточным, чтобы позволить ей встать. Она была достаточно большой, чтобы вместить их, но далека от идеала. Другие проходы вели из комнаты вглубь холма, возможно, в более просторные помещения, но ни один из них не был достаточного диаметра, чтобы пропустить ее. Она снова вышла на ветер и снег. Вторая пещера тоже не подходила, но третья была настолько близка к идеалу, насколько она могла ожидать найти. Первоначальный проход был достаточно высоким, чтобы ей не пришлось ползти, чтобы войти, и достаточно широким, чтобы ей не пришлось протискиваться. У входа был небольшой сугроб, но она преодолела его без труда. На глубине пяти футов в склоне холма проход резко поворачивал направо, а еще через шесть футов так же резко поворачивал обратно налево - двойное сражение, которое не позволило ветру проникнуть внутрь. Первая камера была около двадцати футов в ширину и тридцати или тридцати пяти футов в длину, высотой от двенадцати до пятнадцати футов в ближнем конце, с гладким полом, стенами, которые в некоторых местах были потрескавшимися и зазубренными, а в других - сглаженными водой. Справа от нее находилась еще одна комната. Она была меньше, с более низким потолком. Там было несколько сталактитов и сталагмитов, которые выглядели так, словно были сделаны из расплавленного серого воска, и в нескольких местах они сходились в середине комнаты, образуя опустошенные осами колонны. Она посветила фонариком вокруг, увидела проход в дальнем конце второй комнаты и догадалась, что он ведет еще в третью пещеру, но это было все, что ей нужно было знать. В первой комнате было все, что им требовалось. Ближе к задней части пол поднимался, а потолок опускался, и на последних пяти футах пол резко поднимался, образуя выступ глубиной пять футов и шириной двадцать футов, всего на четыре фута ниже потолка. Исследуя эту приподнятую нишу с помощью фонарика, Кристина обнаружила отверстие шириной в два фута в скале над ней, уходящее в темноту, и она поняла, что нашла огромный природный камин с собственным дымоходом. Дыра, должно быть, вела в другую пещеру дальше по склону холма, и либо эта камера, либо другая за ней в конечном счете выходили наружу; дым естественным образом поднимался к далекому обещанию открытого воздуха. Очень важно было развести огонь. Они не взяли с собой свои спальные мешки, потому что такие громоздкие предметы замедлили бы их продвижение, а также потому, что они рассчитывали добраться до озера до наступления темноты, и в этом случае им не понадобились бы спальные мешки. Снежная буря и пулевое отверстие в плече Чарли кардинально изменили их планы, и теперь, когда не было спальных мешков, защищающих от ночного холода и помогающих сохранить тепло тела, был необходим костер. Она не беспокоилась о том, что дым выдаст их местоположение. Лес скроет его, и как только он поднимется над деревьями, он затеряется в белых кружащихся юбках бури. Кроме того, фанатики Спайви почти наверняка ищут на юго-западе, в конце долины, ведущей к цивилизации. Комната могла похвастаться еще одной особенностью, которая поначалу добавляла ей привлекательности. Одну стену украшал рисунок высотой в семь футов - индейский тотем медведя, возможно, гризли. Оно было выгравировано на камне какой-то едкой желтой краской. Это было либо грубо, либо сильно стилизовано; Кристина недостаточно разбиралась в индейских тотемах, чтобы провести тонкое различие. Все, что она знала наверняка, это то, что подобные рисунки обычно приносили удачу обитателям пещеры; изображение медведя предположительно олицетворяло реального духа, который обеспечивал защиту. Поначалу это казалось благом. Она, Чарли и Джоуи нуждались во всей возможной защите. Но когда она на мгновение остановилась, чтобы рассмотреть серно-желтого медведя, у нее возникло ощущение, что в нем есть что-то угрожающее. Это, конечно, было нелепо, свидетельствовало о ее шатком душевном состоянии, потому что это был не что иное, как рисунок на камне. Тем не менее, поразмыслив, она решила, что предпочла бы другую унылую серую стену вместо тотема. Но она не собиралась искать другую пещеру только потому, что ей не нравилось убранство этой. Природный камин с лихвой перевешивал художественный вкус предыдущих обитателей. С костром для тепла и света пещера обеспечила бы почти такое же укрытие, как и хижина, которую они оставили позади. Конечно, это было бы не так удобно, но в данный момент она беспокоилась не столько о комфорте, сколько о том, чтобы сохранить жизнь своему сыну Чарли и себе самой. Несмотря на каменный пол, который служил стулом и кроватью, Чарли был в восторге от пещеры, и в данный момент она казалась такой же роскошной, как любой гостиничный номер, который он когда-либо занимал. Просто укрыться от ветра и снега было ни с чем не сравнимым благословением. Больше часа Кристина собирала сухостой и хрустящие вечнозеленые ветки, чтобы развести костер и поддерживать его до утра. Она возвращалась в пещеру снова и снова с охапками дров, делая одну кучу для бревен и более крупных кусков дерева, другую для мелочей, которые могли бы послужить трутом. Чарли восхищался ее энергией. Могла ли такая выносливость проистекать исключительно из материнского инстинкта сохранения жизни своего отпрыска? Казалось, другого объяснения не было. Она должна была рухнуть давным-давно. Он знал, что должен выключать фонарик каждый раз, когда она выходит на улицу, и включать его снова только для того, чтобы она могла видеть, когда войдет с дровами, потому что он боялся, что батарейки сядут. Но он все равно оставил его гореть, потому что боялся, что Джоуи плохо отреагирует на то, что его погрузили в полную темноту. Мальчик был в плохом состоянии. Его дыхание было затруднено. Он лежал неподвижно, молча, рядом с такой же истощенной собакой. Прислушиваясь к прерывистому дыханию Джоуи, Чарли сказал себе, что обнаружение пещеры было еще одним хорошим знаком, признаком того, что их удача улучшается, что через день или два они восстановят свои силы, а затем направятся к озеру. Но другой, более мрачный голос внутри него задавался вопросом, не была ли пещера на самом деле гробницей, и хотя он не хотел рассматривать эту удручающую возможность, он не мог отмахнуться от нее. Он также прислушивался к журчанию воды в соседней комнате. Холодные каменные стены и пустоты усиливали скромный звук и делали его одновременно зловещим и странным, как механическое сердцебиение или, возможно, постукивание когтистого пальца по листу стекла. Огонь отбрасывал мерцающий оранжевый свет на тотем желтого медведя, заставляя его мерцать, и на серые каменные стены. От пылающей кучи дров исходило долгожданное тепло. Естественный дымоход работал так, как надеялась Кристина, поднимая дым в более высокие пещеры, оставляя воздух в них чистым. На самом деле, высушивающее действие огня частично удалило влагу из воздуха и устранило большую часть слегка неприятного запаха плесени, который витал в сырой комнате с тех пор, как она впервые вошла. Некоторое время они просто нежились в тепле, ничего не делая, ничего не говоря, даже стараясь не думать. Со временем Кристина сняла перчатки, опустила капюшон куртки, затем, наконец, сняла саму куртку. Пещера была не совсем обжаренной, и по ней гуляли сквозняки из соседних пещер, но ее фланелевой рубашки и длинного утепленного нижнего белья теперь было достаточно. Она также помогла Чарли и Джоуи снять куртки. Она дала Чарли еще лиленола. Она сняла его повязку, присыпала еще порошкообразных антибиотиков и еще немного обезболивающего. Он сказал, что ему не было сильно больно. Она знала, что он лжет. Крапивница, от которой страдал Джоуи, начала, наконец, отступать. Опухоль спала, и его изуродованное лицо медленно приобрело надлежащие пропорции. Его ноздри открылись, и ему больше не нужно было дышать ртом, хотя он продолжал слегка хрипеть, как будто в легких был какой-то затор. Пожалуйста, Боже, только не пневмония", - подумала Кристина. Его глаза открылись шире, но они по-прежнему были пугающе пустыми. Она улыбнулась ему, скорчила пару забавных рожиц, пытаясь добиться от него реакции, но все безрезультатно. Насколько она могла судить, он даже не видел ее. Чарли не думал, что проголодался, пока Кристина не начала разогревать фасоль и венские сосиски в алюминиевой кастрюле, которая была частью их компактного кухонного набора. От аромата у него потекли слюнки, в животе заурчало, и внезапно его затрясло от голода. Однако, как только он начал есть, он быстро насытился. Его желудок раздулся, и ему становилось все труднее глотать. Сам процесс жевания усиливал боль в его голове, которая усиливалась по линиям боли в шее и доходила до раны на плече, делая эту боль еще сильнее. В конце концов еда потеряла вкус и показалась горькой. Он съел примерно четверть того, что, как ему казалось, он мог съесть поначалу, и даже такая скудная еда плохо ложилась в его желудок. "Ты не можешь записать больше?" Спросила Кристина. "Я выпью еще позже". "Что случилось?" "Ничего". "Тебя тошнит?" "Нет, нет. Я в порядке. Просто устал". Она некоторое время молча изучала его, и он заставил себя улыбнуться ради нее, и она сказала: "Что ж, как только ты будешь готов на большее, я разогрею его". Пока трепещущий огонь заставлял тени прыгать по стенам, Чарли наблюдал, как она кормит Джоуи. Мальчик хотел есть и мог глотать, но ей приходилось разминать сосиски и фасоль и ложкой запихивать их ему в рот, как будто она кормила младенца, а не шестилетнего ребенка. Мрачное чувство неудачи снова охватило Чарли. Мальчик сбежал из невыносимой ситуации, из мира чистой враждебности, в фантазию, которая казалась ему более подходящей. Как далеко он ушел в свой внутренний мир? Слишком далеко, чтобы когда-либо вернуться? Джоуи больше не хотел есть. Его мать была недовольна тем, как мало он съел, но она не могла заставить его проглотить еще хоть один кусочек. Она тоже покормила пса, и аппетит у него был лучше, чем у его хозяина. Чарли хотел сказать ей, что они не могут тратить еду на Чубакку. Если за этим штормом последует другой, если погода не прояснится в течение нескольких дней, им придется сократить рацион то немногое, что у них осталось, и они пожалеют о каждом кусочке, который был отдан собаке. Но он знал, что она восхищается мужеством и настойчивостью животного, и она чувствовала, что его присутствие помогло Джоуи не соскользнуть в глубокую кататонию. У него не хватило духу сказать ей, чтобы она перестала кормить его. Не сейчас. Пока нет. Подождите до утра. Возможно, к тому времени погода изменится, и, возможно, они направятся на юго-запад, к озеру. На мгновение дыхание Джоуи участилось; его хрипы стали тревожно громкими и неровными. Кристина быстро изменила положение ребенка, используя свою сложенную куртку, чтобы поддержать его голову. Это сработало. Хрипы стихли. Наблюдая за мальчиком, Чарли подумал: Тебе так же больно, как и мне, малыш? Боже, я надеюсь, что нет. Ты этого не заслуживаешь. Чего ты действительно заслуживаешь, так это лучшего телохранителя, чем я, и это уж точно. Собственная боль Чарли была намного сильнее, чем он показывал Кристине. Новая доза тайленола и порошкообразного анестетика помогли, но не так сильно, как первая доза. Боль в плече и руке больше не казалась живым существом, пытающимся прогрызть себе путь наружу. Теперь ему казалось, что маленькие человечки с другой планеты вселились в него, ломая его кости на все более мелкие осколки, разрывая сухожилия, разрезая мышцы и заливая все вокруг серной кислотой. То, что они хотели сделать, это постепенно опустошить его, использовать кислоту, чтобы выжечь все внутри него, пока не останется только кожа, а затем они надуют безвольный и пустой мешок из кожи и выставят его в музее в их собственном мире. Во всяком случае, так я себя чувствовал. Не очень хорошо. Совсем нехорошо. Позже Кристина вышла ко входу в пещеру, чтобы растопить немного снега для питьевой воды, и обнаружила, что наступила ночь. Они не могли слышать ветра из пещеры, но он все еще бушевал. Из темноты падал косой снег, и холодный, неспокойный воздух с арктической яростью колотил по стене долины. Она вернулась в пещеру, поставила кастрюлю со снегом к огню, чтобы растопить, и немного поговорила с Чарли. Его голос был слабым. Ему было больнее, чем он хотел, чтобы она знала, но она позволила ему думать, что он обманывает ее, потому что она ничего не могла сделать, чтобы ему было комфортнее. Меньше чем через час, несмотря на боль, он уже спал, как и Джоуи и Чубакка. Она сидела между своим сыном и мужчиной, которого любила, спиной к огню, глядя в переднюю часть пещеры, наблюдая за тенями и отблесками пламени, танцующими неистовый гавот на стенах. Одной частью своего сознания она прислушивалась к необычным звукам, а другой частью следила за дыханием мужчины и мальчика, боясь, что один из них может внезапно перестать дышать. Заряженный револьвер был у нее на боку. К своему ужасу, она узнала, что в карманах куртки Чарли больше не было запасных патронов. Коробка с патронами была в его рюкзаке, который они бросили у скалистого выступа, где она перевязывала ему плечо. Она была зла на себя за то, что забыла об этом. Винтовка и дробовик исчезли. Пистолет был их единственной защитой, и у нее было всего шесть патронов, которые были в нем. На стене светился тотемный медведь. В 8:10, когда Кристина закончила подливать масла в огонь, Чарли застонал во сне и откинул голову на подушку, которую она сделала из его сложенного пиджака. Его прошиб жирный пот. Прикосновения руки к его лбу было достаточно, чтобы сказать ей, что у него жар. Она некоторое время наблюдала за ним, надеясь, что он успокоится, но ему становилось только хуже. Его стоны перешли в тихие вскрики, затем менее тихие. Он начал что-то лепетать. Иногда это была бессловесная бессмыслица. Иногда он выплевывал слова и бессвязные, бессмысленные предложения. Наконец он так разволновался, что она достала из бутылочки еще две таблетки тайленола, налила полную чашку воды и попыталась разбудить его. Хотя сон, казалось, не приносил ему утешения, поначалу он не приходил в себя, а когда наконец открыл глаза, они были затуманенными и расфокусированными. Он был в бреду и, казалось, не знал, кто она такая. Она заставила его принять таблетки, и он жадно проглотил воду, запивая их. Он снова заснул, когда она отняла чашку от его губ. Некоторое время он продолжал стонать и что-то бормотать, и хотя он сильно вспотел, его тоже начала бить дрожь. Его зубы стучали. Она пожалела, что у них нет одеял. Она подбросила еще дров в костер. В пещере было относительно тепло, но она решила, что сейчас не может быть слишком жарко. Около 10:00 Чарли снова притих. Он перестал трясти головой, перестал потеть и мирно спал. По крайней мере, она сказала себе, что он уснул. Но она боялась, что это может быть кома. Что-то пискнуло. Кристина схватила револьвер и вскочила на ноги, как будто этот писк был криком. Джоуи и Чарли спали безмятежно. Она внимательно прислушалась, и писк раздался снова, на этот раз не один короткий звук, а целая серия писков, пронзительное, хотя и отдаленное чириканье. Это был не звук камня, земли или воды, не мертвый звук. Что-то еще, что-то живое. Она взяла фонарик. Сердце бешено колотилось, держа револьвер перед собой, она двинулась на звук. Казалось, он доносился из пещеры, которая примыкала к этой. Какими бы тихими они ни были, пронзительные крики, тем не менее, у нее встали дыбом волосы на затылке, потому что они были такими жуткими, чуждыми. У входа в следующую комнату она остановилась, посветив вперед лучом фонарика. Она увидела похожие на воск сталактиты и сталагмиты, влажные каменные стены, но ничего необычного. Теперь звуки, казалось, доносились откуда-то издалека, из третьей пещеры или даже четвертой. Когда Кристина наклонила голову и прислушалась внимательнее, она внезапно поняла, что слышит. Летучие мыши. Их было много, судя по их крикам. Очевидно, они всегда гнездились в другой комнате, в другом месте горы, всегда входили и выходили другим путем, потому что здесь не было никаких их следов, ни трупов летучих мышей, ни помета. Хорошо. Она была не против делить с ними пещеры, при условии, что они будут жить по соседству. Она вернулась к Чарли и Джоуи и села между ними, отложила пистолет в сторону, выключила фонарик. Затем она задалась вопросом, что произойдет, если появятся люди Спайви, заблокируют вход в эту пещеру и не оставят им другого выбора, кроме как направиться глубже в гору в поисках другого выхода, черного хода в безопасность. Что, если бы она, Чарли и Джоуи были вынуждены перебегать из пещеры в пещеру и в конце концов им пришлось бы пройти через ту комнату, в которой гнездились летучие мыши? Там, вероятно, было бы по колено в дерьме летучих мышей, и сотни - может быть, тысячи - их висели бы над головой, и у нескольких из них или даже у всех могло быть бешенство, потому что летучие мыши были отличными переносчиками бешенства. Остановите это! сердито сказала она себе. У нее и так было достаточно поводов для беспокойства. Сумасшедшие Спайви. Джоуи. Рана Чарли. Погода. Долгое путешествие обратно к цивилизации. Она не могла добавить летучих мышей в список. Это было безумие. Был только один шанс из миллиона, что им когда-нибудь придется подойти ближе к летучим мышам. Она попыталась расслабиться. Она подбросила еще дров в огонь. Писк прекратился. В пещерах снова воцарилась тишина, если не считать затрудненного дыхания Джоуи и потрескивания костра. Ее начинало клонить в сон. Она перепробовала все, что только могла придумать, чтобы не заснуть, но сон продолжал одолевать ее. Она боялась позволить себе пойти ко дну. Джоуи могло стать хуже, пока она дремала. Или она могла понадобиться Чарли, а она бы не знала. Кроме того, кто-то должен стоять на страже. Люди Спайви могут прийти ночью. Нет. Буря. Ведьмам не разрешалось летать на метлах в такие бури, как эта. Она улыбнулась, вспомнив, как Чарли шутил с Джоуи. Мерцающий свет костра завораживал. В любом случае, кто-то должен стоять на страже. Просто немного вздремну. Ведьмы..... Кто-то ..... должен был. Это был один из тех кошмаров, в которых она знала, что спит, знала, что происходящее нереально, но что это не сделало его менее пугающим. Ей приснилось, что все пещеры в стене долины соединены в сложный лабиринт, и что Грейс Спайви и ее религиозные террористы проникли в эту конкретную пещеру из других помещений дальше по склону холма. Ей приснилось, что они готовили человеческое жертвоприношение, и этой жертвой был Джоуи. Она пыталась убить их, но каждый раз, когда она стреляла в одного из них, труп разделялся на двух новых фанатиков, так что, убивая их, она только увеличивала их число. Она становилась все более неистовой и напуганной, ее все больше превосходили числом, пока все пещеры в пределах стены долины не заполонили люди Спайви, похожие на полчища крыс или тараканов. И затем, осознав, что это ей снится, она начала подозревать, что последователи Грейс Спайви были не только в пещерах сна, но и в реальных пещерах реального мира за пределами сна, и они совершали человеческое жертвоприношение как в кошмаре, так и наяву, и если она не проснется и не остановит их, они убьют Джоуи по-настоящему, убьют его, пока она спит. Она изо всех сил пыталась освободиться от железной хватки сна, но не могла этого сделать, не могла проснуться, и теперь во сне они собирались перерезать мальчику горло. А наяву, по ту сторону мечты? 69 Когда Кристина проснулась утром, Джоуи ел шоколадку и гладил Чубакку. Она мгновение наблюдала за ним и поняла, что по ее щекам текут слезы. Однако на этот раз она плакала, потому что была счастлива. Казалось, он возвращается из своего добровольного психологического изгнания. К тому же он был в лучшей физической форме. Возможно, с ним все будет в порядке. Слава Богу. Отек сошел с его лица, сменившись улучшенным, хотя и не совсем здоровым цветом, и у него больше не было проблем с дыханием. Его глаза по-прежнему были пустыми, и он по-прежнему был замкнутым, но далеко не таким отстраненным и жалким, каким был вчера. Тот факт, что он пошел к запасам, порылся в них и нашел конфеты для себя, обнадеживал. И он, по-видимому, подбросил дров в костер, потому что тот ярко горел, хотя после того, как за ним не ухаживали всю ночь, он должен был остыть до горки горячих углей. Она подползла к нему и обняла его, и он тоже обнял ее, хотя и слабо. Он ничего не говорил, его нельзя было подкупить, поддразнить или поощрить произнести хоть одно слово. И он по-прежнему избегал смотреть ей прямо в глаза, как будто не совсем осознавал, что она здесь, с ним; однако у нее было ощущение, что, когда она отворачивалась от него, его пронзительно-голубые глаза обращались к ней и теряли свой слегка затуманенный и мечтательный вид. Она не была уверена. Она не могла поймать его на этом. Но она смела надеяться, что он возвращается к ней, медленно нащупывая свой путь назад от грани аутизма, и она знала, что не должна торопить его или давить на него слишком сильно. Чубакка не так оживился, как его молодой хозяин, хотя выглядел немного менее слабым и жилистым, чем прошлой ночью. Пес, казалось, становился здоровее и энергичнее, даже когда Кристина наблюдала, как мальчик гладит его, реагируя на каждое похлопывание, царапину и поглаживание, как будто маленькие ручки Джоуи обладали целительной силой. Иногда в отношениях между детьми и их животными возникало удивительное, таинственное, глубокое взаимопонимание, мгновенная связь. Джоуи держал свой шоколадный батончик перед собой, вертел его взад-вперед и, казалось, разглядывал. Он неопределенно улыбнулся. Кристина никогда ничего так не хотела, как увидеть его улыбку, и улыбка появилась на ее собственном лице в знак сочувствия к нему. Чарли, вздрогнув, проснулся у нее за спиной, и она подошла к нему. Она сразу увидела, что, в отличие от Джоуи и собаки, ему не стало лучше. Бред оставил его, но во всех других отношениях его состояние ухудшилось. Его лицо было цвета и текстуры хлебного теста, жирное от пота. Его глаза, казалось, провалились обратно в череп, как будто поддерживающие кости и ткани под ними смялись под тяжестью того, что он увидел. Сильная дрожь сотрясала его, и временами она перерастала в неистовую дрожь, отделявшую всего один шаг от конвульсий. Он был частично обезвожен из-за лихорадки. Его язык прилип к небу, когда он попытался заговорить. Она помогла ему сесть и приняла еще Тайленола, запив чашкой воды. " Лучше?" "Немного", - сказал он, говоря чуть громче шепота. "Как тебе боль?" "Повсюду", - сказал он. Думая, что он смущен, она сказала: "Я имею в виду боль в твоем плече". "Да. Вот что ..... Я имею в виду. Этого больше нет ..... только в моем плече. Такое ощущение, что ..... теперь это повсюду..... через меня. с головы до ног..... повсюду. Который час?" Она посмотрела на часы." Боже мой! Семь тридцать. Должно быть, я проспала несколько часов, не шевельнувшись ни на дюйм, и на этом жестком полу". "Как Джоуи?" "Посмотрите сами". Он повернул голову и посмотрел как раз в тот момент, когда Джоуи скармливал Чубакке последний кусочек шоколада. Кристина сказала: "Я думаю, он поправляется". "Слава Богу". Пальцами она откинула влажные волосы Чарли со лба. Когда они занимались любовью в хижине, она подумала, что он, безусловно, самый красивый мужчина, которого она когда-либо знала. Она была в восторге от очертаний каждого мужского мускула и кости. И даже сейчас, когда он был сморщенным, бледным и слабым, он казался ей красивым: его лицо было таким чувствительным, глаза такими заботливыми. Ей хотелось лечь рядом с ним, обнять его, крепко прижать к себе, но она боялась причинить ему боль. "Ты можешь что-нибудь съесть?" спросила она. Он покачал головой. "Ты должен, - сказала она. - Ты должен набраться сил". Он моргнул слезящимися глазами, словно пытаясь прояснить зрение. "Может быть, позже. Это так. все еще идет снег?" "Я еще не выходил на улицу этим утром". "Если все прояснится ... вы должны немедленно уехать… без меня". "Чепуха". "В это время года… погода может проясниться только на… день… или даже всего ... несколько часов. Ты должен ... воспользоваться хорошей погодой… как только она наступит… выбраться из гор ... до следующего шторма ". "Не без тебя". "Не могу ходить", - сказал он. "Ты даже не пытался". "Не могу. Вряд ли… могу говорить". Даже попытки вести беседу ослабляли его. С каждым словом его дыхание становилось все более затрудненным. Его состояние пугало ее, и мысль о том, чтобы оставить его одного, казалась бессердечной. "Ты не мог бы разводить огонь здесь в одиночку", - запротестовала она. "Конечно. Подведи меня… поближе к нему. На расстоянии вытянутой руки. И накапливай… дров хватит… на пару дней. Со мной все будет… в порядке." "Вы не сможете приготовить и разогреть себе еду ..." "Оставь мне пару… батончики". "Этого недостаточно". Он нахмурился на нее и на мгновение сумел придать своему голосу больше громкости, придав ему стальной тон: "Ты должна идти без меня. Это единственный выход, черт возьми. Так будет лучше для тебя и Джоуи ... и для меня тоже, потому что я ... не собираюсь выбираться отсюда… без помощи медицинской эвакуационной команды ". "Хорошо", - сказала она." Хорошо". Он поник, измученный этой короткой речью. Когда он заговорил снова, его голос был не просто шепотом, а дрожащим шепотом, который иногда совсем замирал на концах слов. " Когда ты спустишься ... к озеру… ты сможешь отправить помощь обратно… для меня." "Ну, это все спорно, пока я не узнаю, утих шторм или нет", - сказала она." Я лучше пойду посмотрю". Когда она начала подниматься, мужской голос окликнул их из устья пещеры, за двойной перегородкой входного прохода: "Мы знаем, что ты там! Тебе не спрятаться от нас! Мы знаем! " Гончие Спайви нашли их. 70 Действуя инстинктивно, не задумываясь об опасности своих действий, Кристина схватила заряженный револьвер и побежала через пещеру к Z-образному проходу, который вел наружу. "Нет!" Сказал Чарли. Она проигнорировала его, дошла до первого поворота коридора, повернула направо, не проверяя, есть ли там кто-нибудь, увидела только близкие каменные стены и расплывчатое пятно серого света на следующем повороте, за которым лежал последний прямой отрезок туннеля, а затем открытый склон холма. Она бросилась вперед с безрассудной самонадеянностью, потому что, вероятно, это было последнее, чего люди Спайви ожидали от нее, но также и потому, что она не могла поступить иначе; она не полностью контролировала себя. Сумасшедшие, злобные, тупые ублюдки выгнали ее из дома и пустили в бега, загнали в угол здесь, в яме под землей, а теперь они собирались убить ее ребенка. Невидимый человек снова крикнул: "Мы знаем, что ты там!" Она никогда раньше в своей жизни не впадала в истерику, но сейчас у нее была истерика, и она знала это, ничего не могла с этим поделать. На самом деле, ее не волновало, что у нее была истерика, потому что было приятно, чертовски приятно просто отпустить, поддаться слепой ярости и дикому желанию пролить их кровь, заставить их почувствовать немного боли и страха. С тем же иррациональным пренебрежением к опасности, которое она продемонстрировала, завернув за первый слепой угол в проходе, она теперь повернула за второй, и перед ней был последний отрезок туннеля, затем открытый воздух и силуэт фигуры в сером утреннем свете, мужчины в парке с надвинутым на голову капюшоном. В руках у него была винтовка - нет, пулемет, - но он целился более или менее в землю, а не прямо вперед, в туннель, потому что он не ожидал, что она бросится прямо на него и превратится в такую легкую мишень, даже через миллион лет, но это было именно то, что она делала, как сумасшедший камикадзе, и к черту последствия. Она застала его врасплох, и когда он начал поднимать дуло автомата, чтобы прикрыть ее, она выстрелила один, два, три раза, каждый раз попадая в него, потому что он был так близко, что промахнуться по нему было почти невозможно. Первый выстрел потряс его, казалось, сбил с ног, второй отбросил назад, а третий сбил с ног. Автомат вылетел у него из рук, и на мгновение у Кристины появилась надежда завладеть им, но к тому времени, как она вышла из пещеры, это невероятно желанное оружие с грохотом скатывалось по каменистому склону. Она увидела, что снег перестал падать, что ветер больше не дул и что на склоне позади человека, которого она убила, были три человека. Один из троих, невероятно крупный мужчина слева от нее, уже нырнул в укрытие, реагируя на выстрелы, которые ранили его приятеля, хотя первое тело только что ударилось о землю, отскочило и еще не успокоилось. Двое других Сумеречников были не так быстры, как великан. Невысокая коренастая женщина стояла прямо перед Кристиной, не более чем в десяти-двенадцати футах, представляя собой идеальную мишень, и Кристина рефлекторно сделала выстрел, и эта женщина тоже упала, ее лицо взорвалось, как проколотый воздушный шарик, наполненный красной водой. Хотя Кристина прошла по проходу и вышла из пещеры в тишине, теперь она начала кричать, безудержно, выкрикивая в их адрес оскорбления, крича так громко, что у нее заболело горло и голос сорвался, а затем закричала еще громче. Она использовала слова, которых никогда раньше не употребляла, и была потрясена тем, что услышала из своих собственных уст, но не могла остановиться, потому что ее ярость свела ее к нечленораздельным звукам и бессмысленным ругательствам. И когда она закричала во все горло, даже когда увидела, как лицо коренастой женщины взорвалось, Кристина повернулась к третьему Сумеречнику, тому, что был справа от нее, в двадцати футах, и она сразу увидела, что это Грейс Спайви. "Ты!" - закричала она, ее истерика усилилась при виде старой карги." Ты! Ты сумасшедшая старая сука!" Как у женщины ее возраста могло хватить выдержки карабкаться по этим хребтам и сражаться с подтачивающей жизнь погодой высоких Сьерр? Придало ли ей сил безумие? Да, вероятно. Ее безумие блокировало все сомнения, всю усталость, точно так же, как оно защитило ее от боли, когда она прокалывала себе руки и ноги, чтобы изобразить стигматы распятия. Да поможет нам Бог", - подумала Кристина. Ведьма стояла неподвижно, непреклонная, высокомерная, вызывающая, словно провоцируя Кристину нажать на курок, и даже с такого расстояния Кристина чувствовала странную и приковывающую силу взгляда старой женщины. Невосприимчивая к гипнотическому воздействию этого безумного взгляда, она выстрелила, револьвер дернулся в ее руках. Она промахнулась, хотя расстояние было невелико, снова нажала на спусковой крючок, была удивлена, когда промахнулась во второй раз с такого близкого расстояния, попробовала выстрелить в третий раз, но обнаружила, что у нее закончились патроны. О, Господи. Больше нет пуль. Нет другого оружия. Господи. Ничего, кроме ее голых рук. Ладно, я могу это сделать, я могу сделать это голыми руками, хорошо, я 71 задушу эту суку, 171 оторву ей чертову голову. Рыдая, проклиная, визжа, подгоняемая сокрушительной волной ужаса, она направилась к Спайви. Но другой Сумеречник, великан, начал стрелять в нее из-за нескольких валунов, где он укрылся. Выстрелы взрывались, а затем рикошетили от камней вокруг нее с пронзительным воем. Она почувствовала, как пули рассекают воздух рядом с ее головой. Она поняла, что не сможет помочь Джоуи, если та умрет, поэтому остановилась и повернулась обратно к пещере. Еще один выстрел. От удара вверх полетели острые осколки камня. Она была почти в истерике, но вся эта маниакальная энергия внезапно была перенаправлена, прочь от ярости и кровожадности, к инстинкту самосохранения. Услышав выстрелы позади себя, она, спотыкаясь, вернулась в пещеру. Великан покинул свое укрытие и последовал за ней. Пули ударили в камень рядом с ней, и она ожидала, что одна попадет в спину. Затем она прошла через вход в пещеры, в первый отрезок Z-образного прохода, вне поля зрения стрелка, и подумала, что находится в безопасности. Но одна последняя пуля срикошетила за углом первого отрезка туннеля и попала ей в правое бедро, сбив ее с ног. Она упала, тяжело приземлившись на плечо, и увидела, как тьма тянется к ней. Отказываясь поддаваться ошеломляющему эффекту шока, последовавшего за ударом, хватая ртом воздух, отчаянно отгоняя наплывающую тьму, которая скопилась у нее перед глазами, Кристина потащилась по проходу. Она не думала, что они пойдут прямо за ней. Они не могли знать, что у нее только один пистолет или что у нее закончились патроны. Они были бы осторожны. Но они придут. Осторожно. Медленно. Недостаточно медленно. Они были безжалостны, как отряд в вестерне. Обливаясь потом, несмотря на холодный воздух, тяжело дыша и волоча ногу, как будто это был кусок бетона, она забралась в пещеру, где Чарли и Джоуи ждали в прыгающем свете костра. "О Боже, в тебя стреляли", - сказал Чарли. Джоуи ничего не сказал. Он стоял у выступа, на котором горел костер, и пульсирующий свет придавал его лицу кровавый оттенок. Он сосал большой палец, наблюдая за ней огромными глазами. "Неплохо", - сказала она, стараясь, чтобы они не увидели, как она напугана. Она прислонилась к стене, стоя на одной ноге. Она положила руку на бедро и почувствовала липкую кровь. Она отказывалась смотреть на это. Если бы оно сильно кровоточило, ей понадобился бы жгут. Но у нее не было времени на оказание первой помощи. Если бы она остановилась, чтобы наложить жгут, Спайви или великан могли просто войти и вышибить ей мозги. У нее пока не кружилась голова, и ей больше не грозила неминуемая опасность потерять сознание, но она начинала чувствовать слабость. Она все еще держала пустой, бесполезный пистолет. Она уронила его. "Боль?" Спросил Чарли. "Нет". Это было правдой; в данный момент она почти не чувствовала боли, но знала, что она скоро придет. Снаружи великан кричал: "Отдай нам мальчика! Мы оставим тебя в живых, если ты просто отдашь нам мальчика". Кристина проигнорировала его. "Я поймала двух ублюдков", - сказала она Чарли. "Сколько их осталось?" спросил он. "Еще двое", - сказала она, не вдаваясь в дополнительные подробности, не желая, чтобы Джоуи знал, что Грейс Спайви была одной из этих двоих. Чубакка поднялся на ноги и глухо зарычал. Кристина была удивлена, что пес смог встать, но он был далек от выздоровления; он выглядел больным и пошатывающимся. Он не смог бы долго сражаться или защитить Джоуи. Она заметила нож из столового набора, который лежал между Джоуи и Чарли в дальнем конце комнаты. Она попросила Джоуи принести это ей, но он только неподвижно смотрел и не поддавался уговорам помочь. "Патронов больше нет?" Спросил Чарли. "Никого". Снаружи: "Отдайте нам мальчика!" Чарли попытался приблизиться к ножу, но он был слишком слаб и слишком измучен болью, чтобы выполнить эту задачу. Усилие заставило его захрипеть, и хрипение переросло в мучительный кашель, и кашель оставил его обмякшим от изнеможения - и с кровавой слюной на губах. У Кристины было неистовое ощущение, что время утекает, как песок, сыплющийся со дна воронки. "Дайте нам Антихриста!" Хотя Кристина не могла двигаться быстро, она начала пробираться в другой конец комнаты, держась за стену и опираясь на нее, подпрыгивая на здоровой ноге. Если бы она смогла добраться до ножа, а затем вернуться в этот конец комнаты, она могла бы подождать по эту сторону прохода, за углом, и, когда они войдут, она, возможно, смогла бы броситься вперед и заколоть одного из них. Она наконец добралась до припасов, наклонилась и подняла нож - и поняла, какое короткое у него лезвие. Она снова и снова вертела его в руке, пытаясь убедить себя, что это именно то оружие, которое ей нужно. Но ему пришлось бы пробить парку и одежду под ней, прежде чем нанести какой-либо ущерб, а этого было недостаточно. Если бы у нее был шанс нанести удар по их лицам. но у них должно было быть оружие, и у нее не было большой надежды провести успешную лобовую атаку. Черт возьми. Она с отвращением отбросила нож. "Огонь", - сказал Чарли. Сначала она ничего не поняла. Он поднес руку ко рту и вытер кровавую слюну, которую продолжал кашлять. "Огонь. Это ... хороший… оружие." Конечно. Огонь. Лучше, чем нож с коротким лезвием. Внезапно она подумала о чем-то, что, если использовать в сочетании с горящей головней, было бы почти так же эффективно, как пистолет. В ее раненой ноге начала пульсировать тупая боль в такт учащенному пульсу, но она стиснула зубы и присела рядом с кучей припасов. Наклоняться было нелегко, сложный и болезненный маневр, и она боялась снова вставать, даже несмотря на то, что у нее была стена, к которой она могла прислониться. Она порылась в вещах, которые вчера вытащила из рюкзака, и через несколько секунд нашла банку с жидкостью для зажигалок, которую они купили на случай, если у них возникнут проблемы с разжиганием огня в камине в хижине. Она спрятала банку в правом кармане своих брюк. Когда она встала, каменный пол покатился под ней. Она ухватилась за край приподнятого очага и подождала, пока пройдет головокружение. Она повернулась к костру, выхватила горящую ветку из-под двух больших поленьев, боясь, что она затухнет, когда она вынет ее из огня, но ветка продолжала гореть ярким факелом. Джоуи не двигался и не говорил, но наблюдал с интересом. Он зависел от нее. Теперь его жизнь была полностью в ее руках. Она уже довольно давно не слышала никаких криков снаружи. Эта тишина была нежелательной. Это могло означать, что Спайви и великан были на пути внутрь, уже в Z-образном проходе. Она отправилась в обратный путь по комнате, мимо Чарли, к проходу, через который в любой момент могли появиться Демоны, выбрав длинный путь, потому что в ее состоянии это было безопаснее. Она мучительно осознавала, сколько драгоценных секунд тратит впустую, но не могла рисковать и идти прямо через комнату, потому что, упав, могла потерять сознание или погасить факел. Она держала горящую головню в левой руке, опираясь другой о стену и прихрамывая прыгала, потому что хромала быстрее, осмеливаясь немного использовать поврежденную ногу, хотя боль пронзила ее всю, когда она перенесла большой вес на правую ногу. И хотя боль все еще пульсировала в унисон с ее учащенным пульсом, она больше не была тупой; это была жгучая, колющая, щиплющая, скручивающая боль, которая усиливалась с каждым ударом ее сердца. Она на мгновение задумалась, сколько крови теряет, но сказала себе, что это не имеет значения. Если бы она не теряла много, то, возможно, смогла бы дать последний бой сумеречникам. Если она теряла слишком много крови, если кровь текла из крупной вены или била струей из поврежденной артерии, проверять это было бесполезно, в любом случае, потому что жгут не спас бы ее, по крайней мере, здесь, за много миль от ближайшей медицинской помощи. К тому времени, как она добралась до дальнего конца зала и остановилась рядом с входом в туннель, у нее кружилась голова и ее подташнивало. Она подавилась и почувствовала вкус рвоты в горле, но ей удалось проглотить ее. Колеблющийся свет огня, падающий на стены, придавал пещере ощущение аморфности, как будто размеры и контуры помещения находились в состоянии постоянного изменения, как будто камень был вовсе не камнем, а каким-то странным пластиком, который непрерывно плавился и преобразовывался: стены то отступали, то приближались, слишком близко, теперь снова отодвинуто; там, где раньше была вогнутость, внезапно появилась выпуклость скалы; потолок выпирал вниз, пока почти не коснулся ее головы, затем резко вернулся на прежнюю высоту; пол взбивался и поднимался, а затем соскользнул вниз, пока не показалось, что он полностью уйдет у нее из-под ног. В отчаянии она закрыла глаза, крепко их сжала, закусила губу и глубоко дышала, пока не почувствовала себя менее слабой. Когда она снова открыла глаза, комната была твердой, неизменной. Она чувствовала себя относительно стабильно, но знала, что это хрупкая стабильность. Она прижалась к стене, к неглубокому углублению сбоку от прохода. Держа фонарик в левой руке, правой она пошарила в кармане и достала баллончик с жидкостью для зажигалок. Взяв его тремя пальцами и ладонью, она большим и указательным пальцами открутила колпачок, открывая жесткую пластиковую насадку. Она была готова. У нее был план. Хороший план. Это должно было быть хорошо, потому что это был единственный план, который она могла придумать. Большой человек, вероятно, первым вошел бы в пещеру. У него был бы пистолет, вероятно, та же полуавтоматическая винтовка, из которой он стрелял снаружи. Оружие выставлялось перед ним, направленное прямо вперед, на уровне пояса. В этом и заключалась проблема: облить его до того, как он успеет направить дуло на нее и нажать на спусковой крючок. Что он мог сделать за - сколько?может быть, за две секунды. Может быть, за одну. Элемент неожиданности был ее лучшей и единственной надеждой. Он мог ожидать стрельбы, ножей, но не этого. Если бы она брызнула на него жидкостью для зажигалок в тот момент, когда он появился, он мог бы быть достаточно напуган, чтобы потерять целую секунду времени на реакцию, мог бы потерять еще секунду или около того в шоке, когда почувствовал запах жидкости и понял, что его обрызгали чем-то легковоспламеняющимся. Этого времени ей хватило бы, чтобы разжечь в нем огонь. Она затаила дыхание и прислушалась. Ничего. Даже если бы она не запачкала кожу гиганта горючим, а только облила его парку, он почти наверняка в ужасе и панике выронил бы винтовку и принялся хлопать по огню. Она сделала глубокий вдох, задержала его, снова прислушалась. По-прежнему ничего. Если бы она смогла брызнуть ему в лицо, то не только паника заставила бы его выронить пистолет. Его сотрясала сильная боль, когда его кожа покрывалась волдырями и шелушилась, а огонь пожирал его глаза. Дым поднимался от ее факела и веером стелился по потолку, пытаясь вырваться из сдерживающей скалы. В другом конце комнаты Чарли, Джоуи и Чубакка молча ждали. Усталый пес откинулся на задние лапы. Давай, Спайви! Давай, черт бы тебя побрал. Кристина не была безоговорочно уверена в своей способности эффективно использовать жидкость для зажигалок и факел. Она полагала, что в лучшем случае был только один шанс из десяти, что у нее все получится, но она хотела, чтобы они все равно пришли, прямо сейчас, чтобы она могла покончить с этим. Ожидание было хуже, чем неизбежная конфронтация. Что-то хрустнуло, Кристина подпрыгнула, но это был всего лишь огонь в другом конце комнаты, ветка, рассыпавшаяся в пламени. Вперед. Она хотела заглянуть за угол, в проход, и положить конец этому напряжению. Она не осмеливалась. Она потеряла бы преимущество внезапности. Ей показалось, что она слышит тихое тиканье своих часов. Должно быть, это было плодом воображения, но звук все равно отсчитывал секунды: тик, тик, тик. Если бы она облила здоровяка и подожгла его, не попав под пулю, ей пришлось бы разобраться со Спайви. У старой женщины наверняка было собственное оружие. Тик, тик. Если бы сумка была прямо за спиной великана, возможно, вспышка огня и все эти крики привели бы ее в замешательство. Пожилая женщина могла быть настолько сбита с толку, что Кристин смогла бы нанести еще один удар жидкостью для зажигалок. Тик, тик. Естественный дымоход отводил дым от основного очага, но дым от факела Кристины поднимался к потолку и образовывал ядовитое облако. Теперь облако медленно опускалось в комнату, загрязняя воздух, которым им приходилось дышать, цепляясь за каждое блуждающее течение, но удаляясь недостаточно быстро. Вонь еще не была сильной, но через несколько минут они начнут задыхаться. В пещерах гуляли такие сквозняки, что было мало шансов задохнуться, хотя испытание дымом только еще больше ослабило бы их. И все же она не могла погасить факел; это было ее единственное оружие. Лучше бы что-нибудь случилось поскорее, подумала она. Чертовски скоро. Тик, тик, тик. Отвлеченная проблемой дыма и воображаемым, но, тем не менее, сводящим с ума звуком ускользающего времени, Кристина почти не отреагировала на важный звук, когда он раздался. Одиночный щелчок, скребущий звук. Это прошло до того, как Кристина поняла, что это, должно быть, Спайви или большой человек. Она ждала, напряженная, высоко подняв факел, выставив перед собой банку с жидкостью для зажигалок, держа пальцы наготове, чтобы нажать на стенки контейнера и накачать его. Снова скребущие звуки. Тихий металлический звук. Кристина наклонилась вперед из неглубокой впадины, в которой она нашла убежище, молясь, чтобы ее больная нога выдержала - и внезапно поняла, что звуки исходили не из Z-образного прохода, а из комнаты, которая примыкала к этой, из глубины холма. Она заметила в соседней пещере свет фонарика под колпаком, луч которого пронзил сталактит. Затем он мигнул и погас. Нет. Это было невозможно! Она увидела движение на границе тьмы, там, где другая пещера соединялась с этой. Невероятно высокий, широкоплечий, отвратительно уродливый мужчина выступил из мрака на границу колеблющегося света костра, в двенадцати или четырнадцати футах от Кристины. Слишком поздно она поняла, что Спайви приближается к ним через сеть пещер, а не через более легко защищаемый входной туннель. Но как? Откуда они могли знать, какие пещеры ведут к этой? Были ли у них карты пещер? Или они полагались на удачу? Как им могло так повезти? Это было безумие. Это было несправедливо. Кристина сделала шаг вперед, один шаг, два, выходя из тени, в которой она пряталась. Великан увидел ее. Он поднял свою винтовку. Она брызнула в него жидкостью для зажигалок. Он был слишком далеко. Горючая жидкость образовала дугу в семь или восемь футов, но затем закруглилась и брызнула на каменный пол в двух или трех футах от него. Должно быть, ему сразу стало ясно, что она не стала бы нападать с таким примитивным оружием, если бы у нее не было больше патронов к пистолету. "Брось это", - холодно сказал он. Ее великий план внезапно показался жалким, глупым. Джоуи. Он зависел от нее. Она была его последней защитой. Она, пошатываясь, подошла на шаг ближе. "Брось это! " Прежде чем он успел выстрелить, ее больная нога подкосилась. Она упала. С отчаянием и тоской, тяжело повисшими на одном слове, Чарли произнес: "Кристина!" Банка с жидкостью для зажигалок покатилась по полу, прочь от нее, Чарли и Джоуи, и остановилась в недоступном углу. Она приземлилась на раненое бедро и закричала, когда в ее ноге разорвалась ручная граната боли. Как раз в тот момент, когда она падала, факел выпал у нее из рук и приземлился на след жидкости, которую она брызнула в огромного, уродливого мужчину. Линия огня взметнулась вверх, на мгновение наполнив пещеру ослепительным светом, затем затрепетала и погасла, никому не причинив вреда. Рыча, оскалив зубы, Чубакка бросился на здоровяка, но пес был слишком слаб, чтобы действовать эффективно. У него отвисла челюсть от парки, но гигант поднял полуавтоматическую винтовку обеими руками и ударил ее прикладом в череп собаки. Чубакка издал короткий, резкий вопль и рухнул к ногам гиганта, то ли без сознания, то ли мертвый. Кристина цеплялась за сознание, хотя волны тьмы захлестывали ее. Ухмыляясь, как существо из старого фильма о Франкенштейне, здоровяк вошел в комнату. Кристина увидела, как Джоуи забился в угол в дальнем конце пещеры. Она подвела его. Нет! Должно быть что-то, что она могла бы сделать, Иисус, какие-то решительные действия, которые она все еще могла предпринять, что-то, что кардинально поменяло бы местами, что-то, что спасло бы их. Должно быть что-то. Но она ничего не могла придумать. 71 Огромный мужчина шагнул дальше в пещеру. Это было чудовище, которого Чарли встретил в доме священника Спайви, великан с перекошенным лицом. Того, кого ведьма назвала Кайлом. Наблюдая, как Кайл с важным видом входит в комнату, и наблюдая, как Кристина съеживается от гротескного незваного гостя, Чарли в равной степени испытывал страх и отвращение к самому себе. Он боялся, потому что знал, что умрет в этой промозглой и одинокая дыра, и он ненавидел себя за свою слабость, некомпетентность и неэффективную работу. Его родители были слабыми и неэффективными, погрузились в алкогольный туман, чтобы утешить себя в своей неспособности справиться с жизнью, и с самого раннего возраста Чарли пообещал себе, что никогда не будет таким, как они. Он всю жизнь учился быть сильным, всегда сильным. Он никогда не отступал перед вызовом, в основном потому, что его родители всегда отступали. И он редко проигрывал битвы. Он ненавидел проигрывать, его родители были неудачниками, не он, не Чарли Харрисон из "Клемет-Харрисон". Неудачники были слабы телом, разумом и духом, а слабость была величайшим грехом. Но он не мог отрицать своих нынешних обстоятельств; невозможно было избежать того факта, что сейчас он был наполовину парализован болью, слаб, как котенок, и изо всех сил пытался сохранить сознание. От правды было никуда не деться, она заключалась в том, что он привел Кристину и Джоуи в это место и в это состояние, пообещав, что поможет им, и его обещание оказалось пустым звуком. Они нуждались в нем, а он ничего не мог для них сделать, и теперь он собирался закончить свою жизнь, предав тех, кого любил, что не сильно отличало его от его отца-алкоголика и его охваченной ненавистью пьяницы матери. Часть его знала, что он был слишком строг к себе. Он сделал все, что мог. Никто не смог бы сделать больше. Но он всегда был слишком строг к себе, и он не смягчится сейчас. Важно было не то, что он собирался сделать, а то, что он фактически сделал. И то, что он сделал, - это поставил их лицом к лицу со Смертью. Позади Кайла из арочного прохода между этой комнатой и следующей вышла еще одна фигура. Женщина. На мгновение она скрылась в тени, затем проявилась в оранжевом свете костра в стиле Хэллоуина. Грейс Спайви. Чарли с усилием повернул затекшую шею, моргнул, чтобы прояснить затуманенное зрение, и посмотрел на Джоуи. Мальчик стоял в углу, спиной к стене, опустив руки вдоль туловища и сильно упираясь ладонями в камень позади себя, как будто он мог силой воли проникнуть внутрь скалы и выбраться из этой комнаты. Его глаза, казалось, вылезли из орбит. На его лице блестели слезы. Не было никаких сомнений в том, что его вытащили из фантазии, в которую он пытался убежать, без сомнения, теперь его внимание было полностью завладено клянусь этим миром, леденящей реальностью ненавистного присутствия Грейс Спайви. Чарли попытался поднять руки, потому что, если бы он мог поднять руки, он мог бы сесть, а если бы он мог сесть, он мог бы встать, а если бы он мог стоять, он мог бы драться. Но он не мог поднять руки, ни одну из них, ни на дюйм. Спайви сделал паузу, чтобы посмотреть сверху вниз на Кристину. "Не причиняйте ему вреда", - сказала Кристин, опустившись до мольбы." Ради Бога, не причиняйте вреда моему маленькому мальчику". Спайви не ответила. Вместо этого она повернулась к Чарли и медленно прошаркала через комнату. В ее глазах были маниакальная ненависть и триумф. Чарли был в ужасе и отвращении от того, что он увидел в этих глазах, и он отвернулся от нее. Он лихорадочно искал что-нибудь, что могло бы их спасти, оружие или план действий, который они упустили из виду. Внезапно он почувствовал уверенность, что выход все еще есть, что они, в конце концов, не обречены. Это было не просто принятие желаемого за действительное, и это был не просто лихорадочный сон. Он лучше разбирался в своих чувствах; он доверял своим предчувствиям, и это предчувствие было таким же реальным и надежным, как и все, что у него когда-либо было. Выход все еще был. Но где, как, что? Когда Кристина посмотрела в глаза Грейс Спайви, ей показалось, что ледяная рука пронзила ее грудь и ледяной хваткой сжала сердце. Какое-то мгновение она не могла моргнуть глазами, не могла сглотнуть, не могла дышать, не могла думать. Старуха была сумасшедшей, да, буйно помешанной, но в ее глазах была сила, извращенная сила, и теперь Кристина увидела, как Спайви могла бы привлечь и удержать новообращенных в свой безумный крестовый поход. Затем ведьма отвернулась от нее, и Кристина снова смогла дышать, и она снова почувствовала пугающую боль в ноге. Спайви остановился перед Чарли и уставился на него сверху вниз. Она намеренно игнорирует Джоуи, подумала Кристина. Он - причина, по которой она проделала весь этот путь и рисковала быть застреленной, причина, по которой она пробиралась в эти горы сквозь две снежные бури, а теперь она игнорирует его, просто чтобы насладиться моментом, насладиться триумфом. Кристина питала черную ненависть к Спайви, но теперь она была чернее черного. Это вытеснило все остальное из ее сердца; всего на несколько секунд это вытеснило даже ее любовь к Джоуи и стало всепоглощающим. Затем сумасшедшая повернулась к Джоуи, и ненависть в Кристине отступила, превратившись в противоречивые волны любви, ужаса, раскаяния. и ужас охватил ее. Ее охватило и кое-что еще: возрождающееся чувство, что еще можно что-то сделать, чтобы поставить Спайви и великана на колени, если только она сможет мыслить ясно. Наконец Грейс оказалась лицом к лицу с мальчиком. Она почувствовала темную ауру, которая окружала его и исходила от него, и очень испугалась, потому что могла опоздать. Возможно, власть Антихриста стала слишком сильной, и, возможно, ребенок теперь был неуязвим. По его лицу текли слезы. Он все еще притворялся обычным шестилетним ребенком, маленьким, испуганным и беззащитным. Неужели он действительно думал, что она будет обманута его поступком, что у него вообще есть хоть какой-то шанс посеять в ней сомнения в такой поздний час? У нее и раньше бывали моменты сомнений, как в том мотеле в Соледеде, но те периоды слабости были недолгими, и теперь все было позади. Она сделала несколько шагов к нему. Он попытался еще дальше втиснуться в угол, но его уже так плотно втиснули в стык каменных стен, что он казался почти вылепленным из них мальчиком. Она остановилась, когда была всего в шести или восьми футах от него, и сказала, "Вы не унаследуете землю. Ни на тысячу лет, ни даже на одну минуту. Я пришел, чтобы остановить вас". Ребенок не ответил. Она почувствовала, что его силы еще не стали слишком сильны для нее, и ее уверенность возросла. Он все еще боялся ее. Она добралась до него вовремя. Она улыбнулась." Ты действительно думал, что сможешь убежать от меня?" Его взгляд скользнул мимо нее, и она поняла, что он смотрит на побитую собаку. "Твой охотничий пес тебе сейчас не поможет", - сказала она. Его начало трясти, и он шевелил губами, пытаясь заговорить, и она могла видеть, как он произносит слово "Мамочка", но он был не в состоянии издать ни малейшего звука. Из ножен, прикрепленных к ее поясу, она достала охотничий нож с длинным лезвием. Он был остро заточен и заточен так, что стал острым, как бритва. Кристина увидела нож и попыталась вскочить с пола, но дикая боль в ноге помешала ей, и она рухнула обратно на камень как раз в тот момент, когда великан повернул дуло винтовки, чтобы прикрыть ее. Обращаясь к Джоуи, Спайви сказал: "Меня выбрали для этой задачи из-за того, что я посвятил себя Альберту все эти годы, потому что я знал, как отдавать себя полностью, без ограничений. Вот как я посвятил себя этой святой миссии - без оговорок и колебаний, вкладывая каждую унцию своей силы и мощи воли. У тебя никогда не было ни малейшего шанса сбежать от меня.,$ Отчаянно пытаясь достучаться до Спайви, пытаясь тронуть ее на эмоциональном уровне, Кристина сказала: "Пожалуйста, послушай, пожалуйста, ты ошибаешься, все неправильно. Он просто маленький мальчик, мой маленький мальчик, и я люблю его, а он любит меня ". Она что-то бормотала, внезапно став нечленораздельной, и была в ярости на себя за то, что не смогла найти слов, которые убедили бы." О Боже, если бы ты только могла увидеть, какой он милый и любящий, ты бы поняла, что он тебя смущает. Ты не можешь забрать его у меня. Это было бы так. неправильно. " Не обращая внимания на Кристину, разговаривающую с Джоуи, Спайви протянул нож и сказал, "Я провел много часов, молясь над этим клинком. И однажды ночью я увидел, как дух одного из ангелов Всемогущего Бога спустился с небес через окно моей спальни, и этот дух все еще пребывает здесь, в этом освященном инструменте, и когда он вонзится в тебя, это будет не просто лезвие, разрывающее твою плоть, но и ангельский дух ". Женщина была совершенно безумна, и Кристина знала, что апелляция к логике и разуму была бы столь же безнадежна, как и апелляция к эмоциям, но она все равно должна была попробовать. С растущим отчаянием она сказала: "Подожди! Послушай. Ты ошибаешься. Разве ты не понимаешь? Даже если Джоуи был тем, о ком ты говоришь - а это не так, это просто безумие - но даже если бы он был, даже если Бог хотел его смерти, тогда почему Бог не уничтожил его? Если бы Он хотел смерти моего маленького мальчика, почему бы Ему не поразить его молнией, или раком, или позволить, чтобы его сбила машина? Богу не понадобились бы вы, чтобы иметь дело с Антихристом ". На этот раз Спайви ответила Кристине, но не повернулась к ней лицом; пристальный взгляд пожилой женщины оставался прикованным к Джоуи. Она говорила с пугающей горячностью, ее голос поднимался и опускался, как у палаточного возрожденца, но с большей энергией, чем у любого Элмера Гэнтри, с бешеным возбуждением, которое превращало некоторые слова в звериное рычание, и с нарастающей экзальтацией, которая придавала другим фразам певучесть. Эффект был ужасающим и гипнотическим, и Кристин вообразила, что это было то же самое таинственное, мощное воздействие, которое Гитлер и Сталин оказывали на толпы: "Когда зло предстает перед нами, когда мы видим его в действии в этом беспокойном мире, мы не можем просто упасть на колени и умолять Бога избавить нас от него. Зло и мерзкие искушения - это испытание нашей веры и добродетели, вызов, с которым мы должны сталкиваться каждый день нашей жизни, чтобы доказать, что мы достойны спасения и вознесения на Небеса. Мы не можем ожидать, что Бог снимет с нас ярмо, потому что это ярмо, которое мы сами на себя взвалили в первую очередь. Наша священная обязанность - противостоять злу и восторжествовать над ним самостоятельно, с теми ресурсами, которые дал нам Всемогущий Бог. Именно так мы зарабатываем место по правую руку от Него, в компании ангелов ". Наконец пожилая женщина отвернулась от Джоуи и посмотрела на Кристину, и ее взгляд был более тревожным, чем когда-либо. Она продолжила свою речь: "И вы демонстрируете свое собственное невежество и вопиющее неверие, когда приписываете рак, смерть и другие несчастья нашему Господу, Богу Неба и земли. Это был не Он, кто принес зло на землю и поразил человечество десятью тысячами бедствий. Именно сатана, отвратительный змей, и именно Ева в благословенном саду мира принесли знание о грехе, смерти и отчаянии тысяче последующих поколений. Мы сами навлекли на себя зло, и теперь, когда высшее зло бродит по земле в теле этого ребенка, мы обязаны справиться с ним сами. Это испытание из испытаний, и надежда всего человечества зависит от нашей способности выдержать его!" Ярость старухи лишила Кристину дара речи, лишила надежды. Спайви снова повернулся к Джоуи и сказал: "Я чувствую запах твоего гниющего сердца. Я чувствую твое сияющее зло. Это холод, который проникает прямо в мои кости и вибрирует там. О, я знаю тебя, все в порядке. Я знаю тебя. " Борясь с паникой, которая угрожала сделать ее такой же эмоционально и умственно неполноценной, как и физически беспомощной, Кристина ломала голову над планом, идеей. Она была готова попробовать все, каким бы бессмысленным это ни казалось, все, что угодно, но она ничего не могла придумать. Она увидела, что, несмотря на свое состояние, Чарли принял сидячее положение. Каким бы слабым он ни был, измученный болью, любое движение, должно быть, было для него тяжелым испытанием. Он бы не стал подниматься без причины, не так ли? Возможно, он продумал план действий, который продолжал ускользать от Кристин. Это то, во что она хотела верить. Это то, на что она надеялась всем сердцем. Спайви поменяла хватку на ноже, направив рукоятку в сторону уродливого великана. Пришло время, Кайл. Внешность мальчика обманчива. Он выглядит маленьким и слабым, но он будет сильным, он будет сопротивляться, и хотя я Избранный, физически я не силен, больше нет. Это зависит от тебя ". Странное выражение появилось на лице Кайла. Кристина ожидала увидеть выражение триумфа, рвения, маниакальной ненависти, но вместо этого он появился. не обеспокоенный, не смущенный, а немного того и другого. и нерешительные. Спайви сказал: "Кайл, пришло время тебе стать Божьим молотом". Кристина вздрогнула. Она поползла по полу к великану, настолько напуганная, что могла не обращать внимания на боль в ноге. Она схватилась за подол его парки, надеясь вывести его из равновесия, опрокинуть и отобрать у него пистолет - безнадежный план, учитывая его размеры и силу, но у нее даже не было возможности попробовать, потому что он замахнулся на нее прикладом своего ружья точно так же, как замахнулся им на собаку. Он врезался ей в плечо, отбросив ее назад, на бок, и весь воздух был выбит из ее легких. Она судорожно вдохнула, приложила руку к поврежденному плечу и заплакала. С огромным усилием, почти теряя сознание от боли, Чарли сел, потому что подумал, что мог бы взглянуть на ситуацию по-другому с новой позиции и, возможно, наконец, найти решение, которое они упустили из виду. Однако он все еще не мог придумать ничего, что могло бы их спасти. Кайл забрал нож у Грейс и отдал ей винтовку. Старуха отступила с пути великана. Кайл снова и снова вертел нож в руке, глядя на него со слегка озадаченным выражением лица. Лезвие блеснуло в гоблинском свете костра. Чарли попытался взобраться на пятифутовый выступ, который образовывал очаг, с намерением схватить горящее полено и бросить его. Краем глаза Спайви увидела, как он борется с мертвым весом собственного изуродованного тела, и направила на него винтовку. С таким же успехом она могла бы избавить себя от лишних хлопот; у него все равно не хватило бы сил добраться до огня. Кайл Барлоу посмотрел на нож в своей руке, затем на мальчика, и он не был уверен, что напугало его больше. Он и раньше пользовался ножами. Он резал людей и раньше, даже убивал их. Это было легко, и он выплеснул часть ярости, которая периодически накапливалась в нем, как струя пара в котле. Но он уже не был тем человеком, которым был тогда. Теперь он мог контролировать свои эмоции. Наконец-то он понял себя. Прежний Кайл ненавидел всех, кого встречал, знал он их или нет, потому что они неизбежно отвергали его. Но новый Кайл понял, что его ненависть причинила ему больше вреда, чем кому-либо другому. На самом деле, теперь он знал, что его не всегда отвергали из-за его уродства, но часто из-за его угрюмости и гнева. Грейс дала ему цель и принятие, и со временем он открыл для себя привязанность, а вслед за привязанностью появились первые признаки способности любить и быть любимым. И теперь, если он воспользуется ножом, если он убьет мальчика, он, возможно, неминуемо скатится обратно в те глубины, из которых выбрался. Он боялся ножа. Но он тоже боялся мальчика. Он знал, что Грейс обладает психической силой, потому что видел, как она делала то, чего не смог бы сделать ни один обычный человек. Следовательно, она, должно быть, была права, когда сказала, что мальчик был Антихристом. Если бы ему не удалось убить демонического ребенка, он подвел бы Бога, Грейс и все человечество. Но разве его не просили отдать свою душу, чтобы обрести спасение? Убить, чтобы получить благословение? Был ли в этом смысл? "Пожалуйста, не причиняйте вреда моему маленькому мальчику. Пожалуйста", - сказала Кристин Скавелло. Кайл посмотрел на нее сверху вниз, и его затруднение усилилось. Она не была похожа на темную Мадонну, за которой стояла сила сатаны. Она была ранена, напугана, молила о пощаде. Он причинил ей боль и почувствовал укол вины за причиненный вред. Почувствовав неладное, мать Грейс позвала: "Кайл?" кивнув мальчику, Кайл отвел руку с ножом назад, чтобы вложить всю силу своих мышц в первый удар. Если бы он сделал последние несколько шагов на корточках, низко взмахнул ножом и вонзил лезвие в кишки мальчика, все было бы кончено через несколько секунд. Ребенок все еще плакал, и его ярко-голубые глаза были прикованы к острию ножа в руке Кайла. Его лицо исказилось в жалкую маску ужаса, и по всей его бледной коже выступил пот. Его маленькое тело было слегка согнуто, словно в ожидании грядущей боли. "Ударь его!" - приказала мать Грейс. Вопросы проносились в голове Кайла. Как Бог может быть милостив и все еще заставлять меня нести бремя моего чудовищного лица? Какой бог позволил бы мне спастись от бессмысленной жизни, полной насилия, боли и ненависти, только для того, чтобы заставить меня убивать снова? Если Бог правит миром, почему Он допускает столько страданий, боли и невзгод? И что может быть хуже, если правит сатана? "Дьявол заронил сомнение в твой разум!" Сказала Грейс. "Вот откуда это исходит, Кайл. Не изнутри тебя! От дьявола!" "Нет", - сказал он ей." Ты научила меня всегда думать о том, чтобы поступать правильно, заботиться о том, чтобы поступать правильно, и теперь я собираюсь уделить тебе минутку, всего минуту, чтобы подумать!" "Не думай, просто делай!" - сказала она. "Или убирайся с моего пути и дай мне воспользоваться этим пистолетом. Как ты можешь подвести меня сейчас? После всего, что я сделала, как ты можешь подвести?" Она была права. Он был обязан ей всем. Он бы до сих пор торговал наркотиками, жил в канаве, снедаемый ненавистью, если бы не она. Если он подведет ее сейчас, где же его честь, его благодарность? Подведя ее, разве он не вернулся бы к своей прежней жизни почти так же уверенно, как если бы воспользовался ножом, как она требовала? "Пожалуйста", - сказала Кристин Скавелло." О Боже, пожалуйста, не причиняй вреда моему ребенку". "Отправь его обратно в Ад навсегда!" Крикнула Грейс. Кайлу казалось, что его разрывают на части. Он выносил моральные суждения и ценностные решения всего несколько лет, недостаточно долго, чтобы это стало бессознательной привычкой, недостаточно долго, чтобы легко справиться с подобной дилеммой. Он понял, что по его щекам текут слезы. Взгляд мальчика оторвался от острия клинка. Кайл встретился взглядом с ребенком и был потрясен им. "Убей его!" Сказала Грейс. Кайла сильно трясло. Мальчика тоже трясло. Их взгляды не просто встретились, но. слились. Кайлу показалось, что он видит не только своими глазами, но и глазами мальчика. Это было почти волшебное сопереживание, как будто он был одновременно и самим собой, и ребенком, и нападавшим, и жертвой. Он чувствовал себя большим и опасным. и в то же время маленьким и беспомощным. У него внезапно закружилась голова, и он почувствовал все большее замешательство. На мгновение его зрение расплылось. Затем он увидел - или вообразил, что увидел, - себя, нависшего над ребенком, буквально увидел себя с точки зрения мальчика, как если бы он был Джоуи Скавелло. Это был ошеломляющий момент озарения, странный и дезориентирующий, почти опыт ясновидения. Взглянув на себя глазами мальчика, он был потрясен своей внешностью, дикостью на собственном лице, безумием этого нападения. По его спине пробежал холодок, и он не мог перевести дыхание. Это нелестное видение самого себя было психическим эквивалентом удара молотком с шаровой головкой, психологически приводящего в сотрясение мозга. Он моргнул, и момент озарения прошел, и он снова стал самим собой, хотя и с ужасным головная боль и затяжное головокружение. Наконец, он знал, что должен делать. К удивлению Кристины, великан отвернулся от Джоуи и бросил нож в пламя позади Чарли. Искры и тлеющие угли взлетели вверх, как рой светлячков. "Нет!" - закричала Грейс Спайви. "Я устал убивать", - сказал здоровяк, слезы обильно текли по его щекам, смягчая жесткий и опасный взгляд, подобно тому, как дождь, барабанящий по оконному стеклу, размывает и смягчает вид за окном. "Нет", - повторил Спайви. "Это неправильно", - сказал он. "Даже если я делаю это для тебя. это неправильно". "Дьявол вложил эту мысль тебе в голову", - предупредила старуха. "Нет, мать Грейс. Ты положила это туда". "Дьявол!" - отчаянно настаивала она." Дьявол положил это туда!" Великан колебался, вытирая лицо своими большими руками. Кристина, затаив дыхание, наблюдала за противостоянием одновременно с надеждой и страхом. Если бы это франкенштейновское создание действительно восстало против своего хозяина, он мог бы стать грозным союзником, но в данный момент он не казался достаточно стабильным, чтобы вывести их из кризиса. Хотя он и выбросил нож, он казался смущенным, в ментальном и эмоциональном смятении и даже слегка нетвердо держался на ногах. Когда он поднес руки к голове и прищурился сквозь слезы, казалось, ему было больно, почти как если бы его подвергли черному удару. В конце концов, он может в любой момент наброситься на Джоуи и убить его. "Дьявол заронил это сомнение в твой разум", - настаивала Грейс Спайви, надвигаясь на гиганта и крича на него. "Дьявол, дьявол, дьявол!" Он отнял мокрые от слез руки от лица и, моргая, посмотрел на старуху." Если это был дьявол, то он не так уж плох. Не так уж плох, если он хочет, чтобы я больше никогда не убивал ". Он, пошатываясь, направился к проходу, который вел из пещер, остановился со своей стороны и устало прислонился к стене, как будто ему нужно было немного прийти в себя после какой-то изнурительной работы. "Тогда я сделаю это", - яростно сказала Спайви. Она сжимала полуавтоматическую винтовку за плечевой ремень. Теперь она взяла ее обеими руками". Ты мой Иуда, Кайл Барлоуз. Иуда. Ты подвел меня. Но Бог не подведет меня. И я не подведу Бога так, как это сделали вы, нет, не я, не Избранные, только не я!" Кристина посмотрела на Джоуи. Он все еще стоял в углу, прислонившись спиной к камню, теперь его руки были подняты, маленькие бледные ладони распластаны и вывернуты наружу, словно защищаясь от пуль, которыми Грейс Спайви собиралась выпустить в него. Его глаза были огромными и испуганными и были устремлены на старуху, как будто она загипнотизировала его. Кристине хотелось крикнуть ему, чтобы он бежал, но это было бессмысленно, потому что Спайви стоял у него на пути и наверняка остановил бы его. Кроме того, куда он мог пойти? Снаружи, на минусовом воздухе, где он быстро сдохнет от холода? Глубже в пещерах, куда Спайви легко последует и вскоре найдет его? Он был в ловушке, маленький и беззащитный, ему негде было спрятаться. Кристина посмотрела на Чарли, который плакал от отчаяния из-за собственной неспособности помочь, и попыталась броситься на Грейс Спайви, но ее подвели раненая нога и поврежденное плечо, и, наконец, в отчаянии она оглянулась на Кайла и сказала: "Не позволяй ей этого делать! Ради Бога, не позволяй ей причинить ему боль!" Гигант только глупо моргал, глядя на Кристину. Казалось, он был в шоке и не в состоянии вырвать винтовку из рук Спайви. "Пожалуйста, пожалуйста, останови ее", - умоляла его Кристина. "Ты заткнись!" Предупредила Грейс, делая угрожающий шаг к Кристине. Затем, обращаясь к Джоуи, она сказала: "И не пытайся смотреть на меня такими глазами. Со мной это не сработает. Ты не сможешь добраться до меня таким образом, ни в коем случае, только не до меня. Я могу сопротивляться ". У старой женщины возникли некоторые трудности с тем, чтобы понять, как стрелять из пистолета, и когда она, наконец, выпустила патрон, он пролетел высоко, врезался в стену над головой Джоуи, почти ударившись о потолок, взрывная волна отдавалась взад и вперед в этом ограниченном пространстве, одно оглушительное эхо накладывалось на другое. Оглушительный шум и отдача застали Спайви врасплох, заставив вздрогнуть ее хрупкое тело. Она отступила на два шага назад, снова выстрелила, сама того не желая, и вторая пуля ударилась в потолок и срикошетила по комнате. Джоуи кричал. Кристина кричала, ища, что бы бросить, оружие, каким бы грубым оно ни было, но ничего не могла найти. Боль в раненой ноге была подобна болту, приковавшему ее к камню, и она могла только в отчаянии колотить рукой по полу. Пожилая женщина надвинулась на Джоуи, неловко держа винтовку, хотя на этот раз с явной решимостью довести дело до конца. Но что-то было не так. У нее либо закончились патроны, либо пистолет заклинило, потому что она начала яростно бороться с оружием. Когда затихло эхо второго выстрела, из глубины горы донесся таинственный звук, усиливающий сумятицу, поднимающийся из других пещер, странный и пугающий грохот, который Кристина почти могла, но не совсем распознать. Пистолет разрядился. Спайви удалось извлечь израсходованный патрон, который застрял в патроннике. Латунный цилиндр взмыл в воздух, отразив свет камина, и упал на пол со слабым звоном. Вика-вика-вика-вика: Странный, кожистый, хлопающий звук приближался, приближаясь из глубины горы. Прохладный воздух вибрировал от этого. Спайви наполовину отвернулась от Джоуи, чтобы посмотреть на вход в соседнюю пещеру, через которую они с великаном вошли несколько минут назад. "Нет!" - сказала она, и, казалось, знала, что за этим последует. И в этот момент Кристина тоже все поняла. Летучие мыши. Оглушительный, хлопающий крыльями, кружащийся торнадо летучих мышей. Мгновение спустя они роем хлынули из соседних пещер в эту комнату, их было сто, двести, больше, они поднимались к сводчатому потолку, визжа, усердно работая кожистыми крыльями, мечась взад и вперед, бурлящее множество неистово кружащихся теней в верхней части света от костра. Старуха уставилась на них. Она что-то говорила, но ее слова потонули в барабанном реве роя. Все, как одна, летучие мыши перестали кричать. Теперь звучало только шуршание-шипение крыльев. Их молчание было настолько неестественным, что казалось хуже, чем их крики. Нет, подумала Кристин. О, нет! Под покровом этого пугающего сборища маниакальная самоуверенность Спайви пошатнулась. Она дважды выстрелила в кошмарную стаю, совершив бессмысленное и, по сути, опасное нападение. Спровоцированные стрельбой или по иным мотивам, летучие мыши спикировали вниз, как будто они были единым существом, облаком крошечных черных машин для убийства, сплошь из когтей и зубов, и набросились на Грейс Спайви. Они вцепились в ее утепленный лыжный костюм, запутались в волосах, вонзили в нее когти и повисли на ней. Она, пошатываясь, пересекла пещеру, размахивая руками и кружась, как будто исполняла жуткий танец или как будто думала, что сможет взлететь вместе с ними. Визжа, давясь рвотой, она столкнулась с одной стеной, отскочила от нее, а звери все еще цеплялись за нее, метались, кусали. Кайл Барлоу сделал два неуверенных шага к ней, остановился, выглядя не столько испуганным, сколько сбитым с толку. Кристин не хотела смотреть, но ничего не могла с собой поделать. Она была прикована к месту ужасной битвой. Казалось, что на Спайви было одеяние, состоящее из сотен развевающихся черных лоскутов. Ее лицо полностью скрывалось под этой изодранной тканью. Если бы не хлопанье, царапанье и тиканье их крыльев, летучие мыши сохраняли свою жуткую тишину, хотя теперь они двигались еще более неистово, со злыми намерениями. Они разорвали ее на куски. 72 Наконец летучие мыши успокоились. Спайви тоже был неподвижен. Примерно на минуту летучие мыши превратились в живой черный погребальный саван, покрывающий тело, слегка колышущийся, как шелестящая на ветру ткань. С каждой секундой их неестественное молчание становилось все более примечательным и нервирующим. Они не совсем выглядели, вели себя или казались обычными летучими мышами. Помимо поразительной своевременности их появления и целенаправленности их атаки, у них было качество - аура, - которая была необъяснимо странной. Кристина увидела, как некоторые из маленьких, темных, злобных голов поднялись, повернулись влево, вправо и снова влево, алые глаза моргали, и казалось, что они ждут приказа от вожака своей стаи. Затем, как будто приказ был отдан голосом, который могли слышать только они, они поднялись как один, внезапно развевающимся облаком, и улетели обратно в другие пещеры. Кайл Барлоу и Чарли ошеломленно молчали. Кристина не хотела смотреть на мертвую женщину. И она не могла отвести взгляд от своего сына. Он был жив - невероятно, удивительно, чудесным образом жив. После всего ужаса и боли, через которые они прошли, после того, как смерть казалась неизбежной, ей было трудно поверить, что эта отсрочка в последнюю минуту реальна. Иррационально она чувствовала, что если отведет взгляд от Джоуи, хотя бы на мгновение, он будет мертв, когда она снова оглянется, и их необыкновенное спасение окажется иллюзией, сном. Больше всего на свете ей хотелось обнять его, прикоснуться к его волосам, к его лицу, крепко обнять, почувствовать биение его сердца и тепло его дыхания на своей шее. Но ее травмы помешали ей подойти к нему, и он, казалось, находился в состоянии шока, из-за которого временно забыл о ней. Далеко в других пещерах летучие мыши, должно быть, начали возвращаться на свои привычные насесты, потому что они снова запищали, словно соревнуясь друг с другом за привилегированные позиции. От их жутких звуков, которые вскоре снова сменились тишиной, Кристину пробрал озноб, озноб, который усилился, когда она увидела, как ее наполовину загипнотизированный сын наклонил голову, словно понимая пронзительный язык этих кошмарных существ. Он был тревожно бледен. Его рот изогнулся в том, что казалось неопределенной улыбкой, но затем Кристина решила, что на самом деле это была гримаса отвращения или ужаса, вызванная сценой, свидетелем которой он только что стал и которая повергла его в этот полупаралитический ступор. По мере того, как возобновившиеся крики летучих мышей постепенно затихали, Кристину охватывал страх, хотя и не из-за того, что случилось с Грейс Спайви. И она не боялась, что летучие мыши вернутся и снова будут убивать. На самом деле, каким-то образом она знала, что они этого не сделают, и именно это невозможное знание пугало ее. Она не хотела задумываться, откуда оно взялось, размышлять просто о том, как она узнала. Она не хотела думать о том, что это могло означать. Джоуи был жив. Все остальное не имело значения. Звук выстрела привлек внимание летучих мышей, и по счастливой случайности - или по милости Божьей - они ограничились нападением на Грейс Спайви. Джоуи был жив. Живы. Она почувствовала, как слезы радости внезапно навернулись ей на глаза. Джоуи был жив. Она должна сосредоточиться на этом чудесном повороте судьбы, потому что именно отсюда начиналось их будущее, и она была полна решимости, что это будет светлое будущее, полное любви и счастья, без печали, без страха и, прежде всего, без сомнений. Сомнения могут снедать вас, разрушать счастье, превращать любовь в горечь. Сомнение могло встать даже между матерью и ее горячо любимым сыном, создав непреодолимую пропасть, и она просто не могла допустить, чтобы это произошло. Тем не менее, непрошеное воспоминание пришло к ней. Вторник, Лагуна-Бич, служебный отсек станции Arco, где они ждали Чарли после того, как едва избежали взрыва бомбы, уничтожившей дом Мириам Рэнкин; она, Джоуи и двое телохранителей стояли у штабелей шин, а мир снаружи был охвачен яростной электрической бурей, такой мощной, что, казалось, она предвещала конец света; Джоуи шел к открытым дверям гаража, завороженный молниями, одной разрушительной вспышкой за другой, чего Кристин раньше не видела, особенно в южной Калифорнии, где молнии были настолько сильными, что казалось, это был сигнал к концу света; Джоуи шел к открытым дверям гаража, зачарованный молниями, одной разрушительной вспышкой за другой, непохожими ни на что, что Кристина видела раньше, особенно в южной Калифорнии, где молнии были необычно; Джоуи смотрел на это без страха, как будто это был всего лишь фейерверк, как будто ... как будто он знал, что это не причинит ему вреда. Как будто это был знак? Как будто сверхъестественная свирепость шторма была каким-то посланием, которое он понял и из которого черпал надежду? Нет. Чепуха. Ей пришлось выкинуть такие глупые мысли из головы. Это было как раз то сумасшествие, которым можно заразиться просто от общения с такими, как Грейс Спайви. Боже мой, эта старуха была подобна переносчику чумы, распространяя иррациональность, заражая всех своими параноидальными фантазиями. Но что насчет летучих мышей? Почему они прилетели именно в нужный момент? Почему они напали только на Грейс Спайви? Прекрати, сказала она себе. Ты просто. создаешь что-то из ничего. Летучие мыши прилетели, потому что их напугали первые два выстрела, которые сделала старая женщина. Звук был таким громким, что напугал их, вывел наружу. А потом. когда они добрались сюда. ну, она выстрелила в них и разозлила. ДА. Конечно. Так оно и было. За исключением. Если первая пара выстрелов напугала летучих мышей, почему третий и четвертый выстрелы не напугали их снова? Почему они не улетели? Почему они напали на нее и избавились от нее так ... удобно? Нет. Чепуха. Джоуи уставился в пол, все еще анемично бледный, но он начал выходить из своего полукататонического состояния. Он нервно грыз один палец, очень похожий на маленького мальчика, который знал, что сделал что-то, что расстроит его мать. Через несколько секунд он поднял голову, и его глаза встретились с глазами Кристины. Он попытался улыбнуться сквозь слезы, но его рот все еще был мягким и отвисшим от потрясения, от страха. Он никогда не выглядел более милым и так нуждающимся в материнской любви, и от его слабости и уязвимости у нее защемило сердце. Его зрение было затуманено болью, он ослаб от инфекции и потери крови, Чарли задавался вопросом, не произошло ли все, что произошло в пещере, на самом деле только в его воспаленном воображении. Но летучие мыши были настоящими. Их кровавое дело рук лежало всего в нескольких футах от нас, это неоспоримо. Он уверял себя, что странное нападение на Грейс Спайви имело рациональное, естественное объяснение, но его не совсем убедили собственные заверения. Возможно, летучие мыши были бешеными; это могло бы объяснить, почему они не убежали от звука выстрела, а, наоборот, были привлечены им, поскольку все бешеные животные особенно чувствительны к яркому свету и громким звукам и их легко разозлить. Но почему они кусали и царапали только Грейс, оставив нетронутыми Джоуи, Кристину, Барлоу и самого Чарли? Он посмотрел на Джоуи. Мальчик вышел из своего квазиаутичного транса. Он переместился к Чубакке. Он стоял на коленях рядом с собакой, всхлипывая, желая прикоснуться к неподвижному животному, но боялся, делая руками небольшие жесты беспомощности. Чарли вспомнил, как в прошлый понедельник в своем офисе он посмотрел на Джоуи и увидел череп без плоти вместо лица. Это было краткое видение, длившееся всего мгновение ока, и он отогнал воспоминание о нем на задворки своего сознания. Если он вообще беспокоился об этом, то только потому, что думал, что это может означать, что Джоуи умрет; но он на самом деле не верил в видения или откровения ясновидения, поэтому не сильно волновался. Теперь он задавался вопросом, было ли видение реальным. Возможно, это не означало, что Джоуи умрет; возможно, это означало, что Джоуи был смертью. Конечно, такие мысли были доказательством только серьезности его лихорадки. Джоуи был Джоуи - ничего больше, ничего хуже, ничего странного. Но Чарли помнил также крысу в батарейном погребе и сон, который приснился ему позже той же ночью, в котором крысы - вестники смерти - вываливались из груди мальчика. Это безумие, сказал он себе. Я слишком долго был детективом. Я больше никому не доверяю. Теперь я ищу обман и коррупцию даже в самых невинных сердцах. Гладя собаку, Джоуи начал говорить, слова вырывались группами, прерывистыми рыданиями: "Мама, он умер? Чубакка мертв? Умер. тот плохой человек. он убил Чубакку? " Чарли посмотрел на Кристину. Ее лицо было мокрым от слез, а глаза наполнились новым потоком. Казалось, она на время потеряла дар речи. Противоречивые эмоции боролись за обладание ее прекрасным лицом: ужас от кровавой смерти Спайви, удивление от того, что они сами выжили, и радость при виде ее невредимого ребенка. Видя ее радость, Чарли устыдился того, что относился к мальчику с подозрением. И все же. он был детективом, а работа детектива - быть подозрительным. Он внимательно наблюдал за Джоуи, но не заметил сияющего зла, о котором говорил Спайви, не почувствовал, что находится в присутствии чего-то чудовищного. Джоуи все еще был шестилетним мальчиком. Все еще симпатичным ребенком с милой улыбкой. Все еще способным смеяться и плакать, беспокоиться и надеяться. Чарли видел, что случилось с Грейс Спайви, но он ни в малейшей степени не боялся Джоуи, потому что, черт возьми, он не мог просто так внезапно начать верить в дьяволов, демонов и Антихриста. У него всегда был непрофессиональный интерес к науке, и он сам с детства был сторонником космической программы; он всегда верил, что логика, разум и наука - светский эквивалент христианской Святой Троицы - однажды решат все проблемы человечества. проблемы и все тайны существования, включая источник и смысл жизни. И наука, вероятно, тоже могла бы объяснить, что здесь произошло; биолог или зоолог, обладающий специальными знаниями о летучих мышах, скорее всего, счел бы их поведение вполне нормальным. Пока Джоуи продолжал склонившись над Чубаккой, гладя его и плача, собачий хвост зашевелился, затем прошелся по полу. Джоуи закричал: "Мама, смотри! Он жив!" Кристина увидела, как Чубакка скатился с боку, поднялся на ноги, встряхнулся. Он казался мертвым. Теперь у него даже не кружилась голова. Он вскочил на задние лапы, положил передние на плечи своего молодого хозяина и начал лизать Джоуи в лицо. Мальчик хихикнул и взъерошил шерсть пса." Как дела, Чубакка? Хороший пес. Старый добрый Чубакка". Чубакка? Кристин задумалась. Или бренди? Люди Спайви обезглавили Брэнди и похоронили с почестями на прекрасном кладбище домашних животных в Анахайме. Но если они сейчас вернутся на это кладбище и вскроют могилу, что они найдут? Ничего? Пустой деревянный ящик? Воскрес ли Брэнди и попал ли он в приют как раз вовремя, чтобы Чарли и Джоуи снова усыновили его? Чушь, сердито сказала себе Кристин. Ненужная мысль. Глупая. Но она не могла выбросить эти болезненные мысли из головы, и они привели к другим иррациональным соображениям. Семь лет назад. человек на круизном лайнере. Люциус Андер. Люк. Кем он был на самом деле? Кем он был раньше? Нет, нет, нет. Невозможно. Она зажмурилась и поднесла руку к голове. Она так устала. Истощена. У нее не было сил сопротивляться этим лихорадочным размышлениям. Она чувствовала себя зараженной безумием Спайви, у нее кружилась голова, она была отключена, что-то вроде того, что должны чувствовать жертвы малярии. Люк. Годами она пыталась забыть его; теперь она пыталась вспомнить. Ему было около тридцати, худощавый, мускулистый. Светлые волосы, слегка выгоревшие на солнце. Ясные голубые глаза. Бронзовый загар. Белые, идеально ровные зубы. Заискивающая улыбка, непринужденные манеры. Он был очаровательным, но не особенно оригинальным сочетанием утонченности и простоты, светскости и невинности, приятным собеседником, который знал, как добиться от женщин того, чего он хотел. Ради Бога, она думала о нем как о серфере; именно таким он и казался, воплощением молодого калифорнийского серфера. Даже несмотря на то, что ее силы уходили из-за раны и у нее все больше кружилась голова, даже несмотря на то, что из-за истощения и потери крови у нее помутился рассудок, что сделало ее очень восприимчивой к безумным обвинениям Спайви, она не могла поверить, что Люк был сатаной. Дьявол в обличье мальчика-серфингиста? Это было слишком банально, чтобы быть правдоподобным. Если бы сатана был реален, если бы он хотел сына, если бы он хотел, чтобы она родила этого сына, почему бы ему просто не прийти к ней ночью в своем настоящем обличье? Она не смогла бы устоять перед ним. Почему бы ему не взять ее прямо сейчас, сильно хлопая крыльями и хлеща хвостом? Люк пил пиво, и у него была страсть к картофельным чипсам. Он помочился, принял душ и почистил зубы, как любой другой человек. Иногда его разговоры были откровенно скучными, тупыми. Разве дьявол, по крайней мере, не был бы неизменно остроумен? Конечно, Люк был Люком, ни больше, ни меньше. Она открыла глаза. Джоуи хихикал и обнимал Чубакку, такой счастливый. Такой обычный. Конечно, подумала она, дьявол мог получать извращенное удовольствие, используя меня, особенно меня, для вынашивания своего ребенка. В конце концов, она была бывшей монахиней. Ее брат был священником - и мучеником. Она отступила от своей веры. Она была девственницей, когда отдалась мужчине на круизном лайнере. Разве она не была идеальным средством, с помощью которого дьявол мог высмеять первое непорочное зачатие? Безумие. Она ненавидела себя за то, что сомневалась в своем ребенке, за то, что вообще верила лепету Спайви. И все же. разве вся ее жизнь не изменилась к лучшему, как только она забеременела мальчиком? Она была необычайно здоровой - ни простуд, ни головных болей - счастливой и успешной в бизнесе. Как будто она была. благословенна. Наконец, убедившись, что с его собакой все в порядке, Джоуи высвободился из объятий Чубакки и подошел к Кристине. Потирая покрасневшие глаза, шмыгая носом, он спросил: "Мам, все кончено? С нами все будет в порядке? Я все еще боюсь. " Она не хотела смотреть ему в глаза, но, к своему удивлению, не нашла в них ничего пугающего, ничего, от чего у нее кровь застыла бы в жилах. Бренди. нет, Чубакка подошел к ней и потерся носом о ее руку. "Мамочка, - сказал Джоуи, опускаясь на колени рядом с ней, - мне страшно. Что они с тобой сделали? Что они сделали? Ты собираешься умереть? Не умирай, пожалуйста, не умирай, мамочка, пожалуйста." Она поднесла руку к его лицу. Он был напуган, дрожал. Но это было лучше, чем аутистический транс. Он скользнул к ней, и после секундного колебания она обняла его здоровой рукой. Ее Джоуи. Ее сын. Ее ребенок. Ощущение того, что он прижимается к ней, было чудесным, неописуемо прекрасным. Контакт был лучше любого лекарства, потому что он оживил ее, прояснил голову и рассеял болезненные образы и безумные страхи, которые были извращенным наследием Грейс Спайви. Обнимая своего ребенка, чувствуя, как он прижимается к ней, нуждаясь в любви и утешении, она излечилась от безумной заразы Спайви. Этот мальчик был плодом ее чрева, жизнью, которую она подарила миру, и для нее не было ничего дороже, чем он был - и всегда будет. Кайл Барлоу сполз на пол, прислонившись спиной к стене, и закрыл лицо руками, чтобы не смотреть на отвратительные останки матери Грейс. Но собака подошла к Кайлу, ткнулась в него носом, и Кайл поднял глаза. Дворняжка лизнула его в лицо; ее язык был теплым, а нос холодным, как язык и нос любой собаки. У него было клоунское лицо. Как он мог когда-либо вообразить, что такая собака - гончая из Ада? "Я любил ее как мать, и она изменила мою жизнь, поэтому я оставался с ней, даже когда она пошла не так, испортилась, даже когда она начала. совершать по-настоящему безумные поступки", - сказал Кайл, пораженный звуком собственного голоса, удивленный тем, что сам объясняет свои действия Кристин Скавелло и Чарли Харрисону." У нее была. эта сила. Не отрицаю этого. Она была. как в фильмах… ясновидящей. Понимаешь? Экстрасенсом. Вот как она могла следовать за тобой и мальчиком… не потому, что Бог направлял ее. и не потому, что мальчик был сыном сатаны ... а потому, что она была просто ... ясновидящий ". Это было не то, что он знал, пока не услышал, как произносит это сам. На самом деле, даже сейчас он, казалось, не знал, что собирается сказать, пока слова не исходили от него самого. "У нее были видения. Думаю, они не были религиозными, как я думал. Не от Бога. На самом деле нет. Возможно, она знала это с самого начала. Или, может быть, она неправильно поняла. Возможно, она действительно верила, что разговаривает с Богом. Я не думаю, что она хотела сделать что-то плохое, вы знаете. Она могла неправильно истолковать свои видения, не так ли? Но есть большая разница между тем, чтобы быть экстрасенсом и быть Жанной д'Аре, да? Большая разница. " Чарли слушал, как Кайл Барлоу борется со своей совестью, и его странным образом успокаивал глубокий, полный раскаяния голос уродливого гиганта. Успокаивающий эффект был частично вызван тем фактом, что Барлоу помогал им понять эти недавние события в менее фантастическом свете, чем тот, который проливал Армагеддон; он показывал им, что это может быть паранормальным явлением, не будучи сверхъестественным или катастрофическим. Но Чарли также был тронут и расслаблен странными, мягкими, рокочущими тонами и интонациями голоса большого человека, легкой дымкой в воздухе и каким-то неопределимым качеством света или тепла, которые сделали его восприимчивым к этому сообщению, как объект гипноза восприимчив к внушениям всех видов. Кайл сказал: "Мать Грейс хотела как лучше. Она просто запуталась ближе к концу. Запуталась. И, помоги мне Бог, я согласился с ней, хотя у меня были сомнения. Чуть не зашел слишком далеко. Почти. Помоги мне Боже. чуть не применил нож к тому маленькому мальчику. Видишь, что это такое. Я думаю, может быть, твой Джоуи. может быть, у него есть свои собственные экстрасенсорные способности. Понимаешь? Вы когда-нибудь замечали это? Есть какие-нибудь признаки? Я думаю, он, должно быть, немного похож на саму мать Грейс, немного ясновидящий или что-то в этом роде, даже если он этого не знает, даже если сила еще не стала очевидной. и это было то, что она почувствовала в нем. но она неправильно поняла это. Должно быть, так и есть. Это должно все объяснить. Бедная Грейс. Бедная, милая Грейс. У нее были добрые намерения. Ты можешь в это поверить? У нее были добрые намерения, и у меня тоже, и у всех в церкви тоже. У нее были добрые намерения ". Чубакка оставил Кайла и подошел к Чарли, и тот позволил собаке нежно обнюхать себя. Он заметил кровь у него в ушах и кровь, покрывающую шерсть на ушах, что означало, что Барлоу очень сильно ударил его прикладом винтовки, действительно ужасно сильно, и все же он, казалось, полностью выздоровел. Несомненно, у него было сильное сотрясение мозга. И все же у него не было головокружения или дезориентации. Собака посмотрела ему в глаза. Чарли нахмурился. "Она хотела как лучше. Она хотела как лучше", - сказал Кайл, закрыл лицо руками и заплакал. Обнимая свою мать, Джоуи сказал: "Мамочка, он меня пугает. О чем он говорит? Он пугает меня. " "Все в порядке", - сказала Кристина. "Он пугает меня". "Все в порядке, шкипер". К удивлению Чарли, Кристина нашла в себе силы сесть и отступить назад на пару футов, пока не прислонилась к стене. Она казалась слишком измученной, чтобы двигаться, даже говорить. Ее лицо тоже выглядело лучше, не такое бледное. Все еще шмыгая носом, вытирая его рукавом, вытирая глаза маленьким кулачком, Джоуи спросил: "Чарли? Ты в порядке?" Хотя Спайви и ее люди больше не представляли никакой угрозы, Чарли все еще был совершенно уверен, что умрет в этой пещере. Он был в плохом состоянии, и пройдут часы, прежде чем можно будет вызвать помощь и добраться до них. Так долго он не протянет. Тем не менее, он попытался улыбнуться Джоуи и таким слабым голосом, что сам испугался, сказал: "Я в порядке". Мальчик оставил свою мать и пришел к Чарли. Он сказал: "Магнум не смог бы справиться лучше, чем ты". Джоуи сел рядом с Чарли и положил на него руку. Чарли вздрогнул, но все было в порядке, совершенно в порядке, а затем на пару минут он потерял сознание, или, возможно, просто заснул. Когда Чарли пришел в себя, Джоуи снова был со своей матерью, а Кайл Барлоу, казалось, собирался уходить." Что случилось?" Спросил Чарли. " Что сейчас происходит?" Кристина явно испытала облегчение, увидев его снова в сознании. Она сказала: "Мы с тобой ни за что не сможем выбраться отсюда на ногах. Нас придется нести на носилках. мистер Барлоу отправляется за помощью." Барлоу ободряюще улыбнулся. Это было жуткое выражение на его жестоком лице." Снег перестал падать, и ветра нет. Если я останусь на лесных тропах, то смогу добраться до цивилизации за несколько часов. Может быть, мне удастся доставить сюда горноспасательную команду до наступления темноты. Я уверен, что смогу. " "Ты берешь Джоуи с собой?" Спросил Чарли. Он заметил, что его голос стал громче, чем раньше; разговор не требовал таких усилий, как несколько минут назад ". Вы вытаскиваете его оттуда?" "Нет", - ответила Кристин." Джоуи останется с нами". "Я буду двигаться быстрее без него", - сказал Барлоу." Кроме того, вам двоим нужно, чтобы он время от времени подбрасывал дрова в огонь". Джоуи сказал: "Я позабочусь о них, мистер Барлоу. Вы можете на меня рассчитывать. Чубакка и я." Собака тихонько гавкнула один раз, словно подтверждая обещание мальчика. Барлоу одарил мальчика еще одной кривоватой улыбкой, и Джоуи ухмыльнулся ему в ответ. Джоуи принял обращение великана со значительно большей готовностью, чем Чарли, и его доверие, казалось, было взаимным и обоснованным. Барлоу покинул их. Некоторое время они сидели молча. Они даже не взглянули на труп Грейс Спайви, как будто это было всего лишь еще одно каменное образование. Стиснув зубы, готовясь к мучительному и, скорее всего, бесплодному испытанию, Чарли попытался принять сидячее положение. Хотя раньше у него было недостаточно сил, чтобы сделать это, теперь задача показалась ему удивительно легкой. К его большому удивлению, боль от пулевого ранения в плечо резко утихла и теперь представляла собой лишь тупую боль, которую он мог переносить без особых проблем. Его другие травмы обеспечили определенный дискомфорт, но они не были столь надоедливым или, как истощив свою энергию, как это было. Он чувствовал что-то. обновленной. и он знал, что сможет держаться за жизнь до тех пор, пока прибыла команда спасателей и доставила их с горы в больницу. Он задавался вопросом, чувствовал ли он себя лучше из-за Джоуи. Мальчик подошел к нему, положил на него руку, и он проспал пару минут, а когда пришел в сознание, то был ... частично исцелен. Это была одна из способностей ребенка? Если так, то это была несовершенная сила, потому что Чарли не был полностью или даже в основном исцелен; пулевое ранение не затянулось; его синяки и рваные раны не исчезли; он чувствовал себя лишь немного лучше. Само несовершенство целительной силы - если она вообще существовала - казалось, говорило в пользу экстрасенсорного объяснения, предложенного им Барлоу. Неадекватность этого указывала на то, что это была сила, о которой Джоуи не подозревал, паранормальная способность, выраженная совершенно бессознательным образом. Что означало, что он был просто маленьким мальчиком с особым даром. Потому что, если бы он был Антихристом, он обладал бы неограниченной и чудесной силой, и он быстро и полностью исцелил бы и свою мать, и Чарли. Разве нет? Конечно. Конечно, он бы так и сделал. Чубакка вернулся к Чарли. В ушах собаки все еще виднелась запекшаяся кровь. Чарли пристально посмотрел ему в глаза. Он погладил его. Пулевое ранение в ноге Кристины перестало кровоточить, и боль в ней утихла. Голова у нее была ясной. С каждой минутой она все больше ценила их выживание, которое было (как она теперь понимала) заслугой не вмешательства сверхъестественных сил, а их невероятной решимости и выносливости. К ней вернулась уверенность, и она снова начала верить в будущее. На несколько минут, когда она была истекающей кровью и беспомощной, когда Спайви нависал над Джоуи, Кристина поддалась нехарактерному для нее отчаянию. Она была в таком мрачном настроении, что, когда разъяренные летучие мыши отреагировали на стрельбу и напали на Спайви, Кристина даже на мгновение задумалась, был ли Джоуи, в конце концов, тем, кем его обвинил Спайви. Боже мой! Теперь, когда Барлоу уже мчался за помощью, когда боль прошла, когда крепла вера в то, что они с Чарли выживут, наблюдая за Джоуи , который неуклюже подбрасывал несколько веток в костер, она не могла представить, как ею могли овладеть такие темные и глупые страхи. Она была так измучена, так слаба и так подавлена, что восприняла безумное послание Спайви. Хотя момент истерии прошел и равновесие восстановилось, она похолодела от осознания того, что даже она была, пусть и ненадолго, благодатной почвой для безумия Спайви. Как легко это могло случиться: одна сумасшедшая распространяет свой бред среди легковерных, и вскоре возникает истеричная толпа или, в данном случае, культ, полагающий, что им движут лучшие намерения и, следовательно, защищенный от сомнений стальной самоуверенностью. Она поняла, что зло таилось не в ее маленьком мальчике, а в фатальном влечении человечества к простым, пусть и иррациональным ответам. С другого конца комнаты Чарли спросил: "Ты доверяешь Барлоу?" "Я думаю, да", - сказала Кристина. "Он может еще раз передумать по пути вниз". "Я думаю, он пришлет помощь", - сказала она. "Если он передумает насчет Джоуи, ему даже не придется возвращаться. Он мог бы просто оставить нас здесь, позволить холоду и голоду сделать всю работу за него." "Держу пари, он вернется", - сказал Джоуи, отряхивая свои маленькие ручки после того, как подбросил веток в костер." Я думаю, что он, в конце концов, один из хороших парней. Не так ли, мама? Тебе не кажется, что он один из хороших парней?" "Да", - сказала Кристин. Она улыбнулась." Он один из хороших парней, милый". "Как и мы", - сказал Джоуи. "Такие же, как мы", - сказала она. Несколько часов спустя, но задолго до наступления темноты, они услышали вертолет. "На вертолете будут лыжи, - сказал Чарли. - Они приземлятся на лугу, и оттуда войдет команда спасателей". "Мы возвращаемся домой?" Спросил Джоуи. Кристина плакала от облегчения и счастья." Мы едем домой, милый. Тебе лучше надеть куртку и перчатки, начинай одеваться". Мальчик подбежал к куче утепленной спортивной одежды в углу. Обращаясь к Чарли, Кристина сказала: "Спасибо тебе". "Я подвел тебя", - сказал он. "Нет. В конце нам немного повезло… Нерешительность Барлоу, а затем "летучие мыши ". Но мы бы не зашли так далеко, если бы не ты. Ты был великолепен. Я люблю тебя, Чарли ". Он не решался ответить тем же, потому что любое ее объятие было также объятием мальчика; от этого никуда не деться. И ему было не совсем комфортно с этим мальчиком, хотя он изо всех сил пытался поверить, что объяснение Барлоу было правильным. Джоуи, нахмурившись, подошел к Кристине. Завязки на его капюшоне были слишком свободными, и он не мог развязать неуклюжий узел, в который сам его завязал. "Мамочка, зачем им понадобилось вот так затягивать шнурок у меня под подбородком?" Улыбаясь, Кристина помогла ему. "Я думала, ты действительно преуспеваешь в завязывании шнурков". "Я такой и есть", - гордо ответил мальчик." Но они должны быть у меня на ногах". "Что ж, боюсь, мы не можем считать тебя большим мальчиком, пока ты не научишься завязывать шнурок на ботинке, куда бы они его ни засунули". "Боже. Тогда, я думаю, я никогда не стану большим мальчиком ". Кристина закончила завязывать шнурок на капюшоне." О, однажды ты этого добьешься, милый". Чарли наблюдал, как она обнимает своего сына. Он вздохнул. Он покачал головой. Он откашлялся. Он сказал: "Я тоже люблю тебя, Кристина. Правда люблю". Два дня спустя, в больнице в Рино, после того, как он выдержал внимание бесчисленных врачей и медсестер, после нескольких бесед с полицией и одного с представителем прессы, после долгих телефонных разговоров с Генри Рэнкином, после двух ночей столь необходимого медикаментозного сна, Чарли оставили без посторонней помощи на третью ночь. Ему было нетрудно уснуть, но он видел сны. Он мечтал заняться любовью с Кристиной, и это была не фантазия о сексе, а скорее воспоминание об их занятиях любовью в хижине. Он никогда не отдавался ей так полностью, как в ту ночь, и на следующий день она сделала все возможное, чтобы сказать ему, что сделала с ним то, чего никогда не собиралась делать с другим мужчиной. Теперь, во сне, они совокуплялись с тем же поразительным пылом и энергией, отбросив все запреты. Но во сне, как и наяву, было еще что-то… дикость в этом, что-то яростное и животное, как будто секс, который они разделяли, был чем-то большим, чем выражение любви или похоти, как будто это была церемония, соединение, которое каким-то образом полностью связывало его с Кристин, а следовательно, и с Джоуи. Когда Кристина оседлала его, а он, как бык, глубоко вошел в нее, пол под ними начал раскалываться - и тут мечта отделилась от реальности - и кушетка начала проскальзывать в расширяющийся проем, и хотя и он, и Кристина осознавали опасность, они ничего не могли с этим поделать, не могли прекратили свои спаривания даже для того, чтобы спасти себя, но продолжали прижиматься плотью к плоти, когда трещина в полу стала еще шире, когда они осознали что-то в темноте внизу, что-то, что жаждало их, и Чарли хотел отстраниться от нее, убежать, хотел закричать, но не мог, мог только вцепиться в нее и вонзиться в нее, когда кушетка провалилась в зияющую дыру, а пол каюты исчез над ними. И они упали... Он сел на больничной койке, тяжело дыша. Пациент на другой кровати тихо заворчал, но не очнулся от своего глубокого сна. В комнате было темно, если не считать маленького огонька в изножье каждой кровати и смутного отблеска луны в окне. Чарли откинулся на спинку кровати. Постепенно его учащенное сердцебиение и неистовое дыхание утихли. Он был мокрым от пота. Сон вернул все его сомнения относительно Джоуи. Вэл Гарднер прилетела из округа Ориндж и сегодня днем забрала Джоуи с собой домой, и Чарли было искренне жаль, что парень уезжает. Мальчик был таким милым, таким полным хорошего настроения и бессознательно забавных подшучиваний, что персонал больницы полюбил его всем сердцем, а его частые визиты помогли Чарли провести время быстрее и приятнее. Но теперь, благодаря своему кошмару, который был порожден его подсознанием, он снова пребывал в эмоциональном смятении. Чарли всегда считал себя хорошим человеком, человеком, который всегда поступал правильно, который пытался помочь невинным и наказать виновных. Вот почему он хотел провести свою жизнь, играя мистера частного детектива. Сэм Спейд, Филип Марлоу, Лью Арчер, Чарли Харрисон: высокоморальные люди, достойные восхищения, может быть, даже герои. Итак. Ну и что, если? Что, если Джоуи вызвал тех летучих мышей? Что, если Чубакка был Брэнди, дважды умершим и оба раза воскрешенным своим хозяином? Что, если Джоуи был не столько ничего не подозревающим экстрасенсом, как верил Барлоу, и больше ... больше демоном, как утверждал Спайви? Сумасшедший. Но что, если? Что должен был сделать хороший человек в таком случае? Каков был правильный курс действий? Недели спустя, воскресным апрельским вечером, Чарли отправился на кладбище домашних животных, где была похоронена Брэнди. Он пришел после закрытия, задолго до наступления темноты, и прихватил с собой кирку и лопату. Маленькая могила с надгробием находилась прямо на вершине холма, там, где и сказала Кристина, между двумя индийскими лаврами, где трава казалась серебристой в свете луны в три четверти. БРЕНДИ ЛЮБИМАЯ СОБАКА ДОМАШНЕЕ ЖИВОТНОЕ И ДРУГ Чарли стоял рядом с сюжетом, уставившись на него, на самом деле не желая продолжать, но понимая, что у него нет выбора. Он не успокоится, пока не узнает правду. На ночном кладбище, полном вечно спящих кошек, собак, хомяков, попугаев, кроликов и морских свинок, было неестественно тихо. Легкий ветерок был прохладным. Ветви деревьев слегка шевелились, но лишь с редким шелестом. Он неохотно снял свою легкую куртку, отложил фонарик в сторону и принялся за работу. Пулевое ранение в его плече зажило хорошо, быстрее, чем ожидали врачи, но он еще не вернулся в форму, и его мышцы начали болеть от тяжелой работы. Внезапно его лопата издала глухой стук, когда ударилась о крышку добротного, хотя и незаконченного соснового ящика без украшений, расположенного чуть более чем в двух футах под землей. Несколько минут спустя он полностью обнажил гроб; в лунном свете он был виден как бледный, неразрезанный прямоугольник, окруженный черной землей. Чарли знал, что кладбище предлагает два основных способа захоронения: с гробом или без. В любом случае животное заворачивали в ткань и засовывали в холщовый мешок на молнии. Очевидно, Кристина и Джоуи выбрали полное лечение, и один из этих пакетов на молнии теперь лежал в этой коробке. Но были ли в сумке остатки Бренди - или она была пуста? Он не почувствовал запаха разложения, но этого следовало ожидать, если холщовый мешок был влагостойким и плотно запечатанным. Он на мгновение присел на край могилы, притворившись, что ему нужно перевести дыхание. На самом деле, он просто оттягивал момент. Он боялся открывать собачий ларец не потому, что его тошнило от мысли обнаружить кишащего личинками золотистого ретривера, а потому, что его тошнило от мысли, что его не удастся обнаружить. Может быть, ему стоит остановиться прямо сейчас, снова засыпать могилу и уйти. Возможно, не имело значения, кем был Джоуи Скавелло. В конце концов, были те богословы, которые утверждали, что дьявол, будучи падшим ангелом и, следовательно, добрым по своей сути, ни в какой степени не был злом, а просто отличался от Бога. Он внезапно вспомнил кое-что, что прочитал в колледже, строчку из Сэмюэля Батлера, свою любимую: "Апология дьявола" - следует помнить, что мы слышали только одну сторону дела. Бог написал все книги. Ночь пахла влажной землей. Луна наблюдала. Наконец он снял крышку с маленькой шкатулки. Внутри был мешок на молнии. Он нерешительно растянулся на земле рядом с могилой, запустил в него руку и положил ее на мешок. Он играл в жуткую игру в жмурки, исследуя контуры предмета внутри, и постепенно убедил себя, что это труп собаки размером с взрослого золотистого ретривера. Хорошо. Этого было достаточно. Вот доказательство, в котором он нуждался. Бог знает, почему он решил, что ему это нужно, но вот оно здесь. Он чувствовал, что он был существом. ему было приказано открыть правду; им двигало не только любопытство, но и навязчивое влечение, которое, казалось, исходило извне, мотивирующее побуждение, которое кто-то мог бы назвать рукой Бога, подталкивающей его вперед, но которое он предпочитал не анализировать и не определять. Последние несколько недель были сформированы этим желанием, внутренним голосом, заставлявшим его совершить путешествие на кладбище домашних животных. Наконец он уступил, посвятил себя этому глупому плану, и то, что он нашел, было не доказательством заговора исчадий ада, а, напротив, просто свидетельством его собственной глупости. Хотя на кладбище домашних животных его никто не видел, он покраснел от смущения. Брэнди не вернулась из могилы. Чубакка был совершенно другой собакой. Было глупо подозревать обратное. Это было достаточным доказательством невиновности Джоуи; не было смысла открывать пакет и заставлять себя смотреть на отвратительные останки. Он задавался вопросом, что бы он сделал, если бы могила была пуста. Пришлось бы ему тогда убить мальчика, уничтожить Антихриста, спасти мир от Армагеддона? Что за полная чушь. Он не смог бы сделать ничего подобного, даже если бы Бог явился ему в развевающихся белых одеждах, с огненной бородой и с приказом о смертной казни, написанным на каменных табличках. Его собственные родители были растлителями малолетних, а он - жертвой. Это было единственное преступление, которое больше всего возмутило его - преступление против ребенка. Даже если бы могила была пуста, даже если бы эта пустота убедила его, что Спайви был прав насчет Джоуи, Чарли не смог бы пойти за мальчиком. Он не смог превзойти своих собственных больных родителей, убив ребенка. Возможно, какое-то время он смог бы смириться с содеянным, потому что был бы уверен, что Джоуи был больше, чем просто маленьким мальчиком, на самом деле он был злым существом. Но время шло, и возникали сомнения. Он начал бы думать, что необъяснимое поведение летучих мышей ему померещилось, и пустая могила имела бы меньшее значение, а все остальные знаки и предзнаменования казались бы самообманом. Он начинал убеждать себя, что Джоуи не демон, а всего лишь одаренный, не обладающий сверхъестественными способностями, а просто экстрасенсорными способностями. Он неизбежно пришел бы к выводу, что не убил ничего дурного, что уничтожил особенного, но совершенно невинного ребенка. И тогда, по крайней мере для него, Ад на земле в любом случае стал бы реальностью. Он лежал лицом вниз на прохладной, влажной земле. Он уставился в собачью могилу. Завернутый в холст комок был обрамлен светлыми сосновыми досками. Это был совершенно черный сверток, в котором могло быть что угодно, но его руки подсказали ему, что в нем была собака, так что открывать его не было необходимости, вообще никакой. На язычке молнии сумки отразился лунный луч. Его серебристый отблеск был подобен единственному холодному пристальному глазу. Даже если бы он открыл сумку и нашел там только камни, или даже если бы он нашел что-то похуже, что-то невообразимо ужасное, что было бы неопровержимым доказательством сернистого происхождения Джоуи, он не смог бы действовать как Божий мститель. Чем он был обязан богу, который изначально допустил столько страданий в мире? Как насчет его собственных страданий в детстве, ужасного одиночества, побоев и постоянного страха, которые он перенес? Где был тогда Бог? Могла ли жизнь стать намного хуже только потому, что в божественной монархии произошли перемены? Он вспомнил механический банк монет Дентона Бутса: во Вселенной Ослов нет справедливости, Возможно, перемены восстановили бы справедливость. Но, конечно, он все равно не верил, что миром правят Бог или дьявол. Он не верил в божественные монархии. Что делало его присутствие здесь еще более нелепым. Язычок молнии блеснул. Он перевернулся на спину, чтобы не видеть блеска молнии. Он встал на ноги, поднял крышку гроба. Он поставит ее на место, засыплет могилу, пойдет домой и отнесется к этой ситуации разумно. Он колебался. Черт возьми. Проклиная собственное принуждение, он опустил крышку. Вместо этого он сунул руку в могилу и вытащил мешок. Он расстегнул молнию по всей длине мешка, и тот издал звук, похожий на жужжание насекомого. Его трясло. Он откинул погребальную ткань. Он включил фонарик и ахнул. Какого черта?.. дрожащей рукой он направил луч фонарика на маленькое надгробие и в дрожащем свете еще раз прочитал надпись, затем еще раз осветил содержимое сумки. Какое-то мгновение он не знал, что и думать о своем открытии, но постепенно туман замешательства рассеялся, и он отвернулся от могилы, от разлагающегося трупа, издававшего отвратительное зловоние, и подавил желание основательно заболеть. Когда тошнота прошла, он начал трястись, но скорее от смеха, чем от страха. Он стоял там, в ночной тишине, на холме на кладбище домашних животных, взрослый мужчина, побывавший в причудливых тисках детского суеверия, чувствуя себя объектом космической шутки, хорошей шутки, которая чертовски его пощекотала, хотя и заставила почувствовать себя полным ослом. Собака на могиле Брэнди была ирландским сеттером, а не золотистым ретривером, и вообще не Брэнди, что означало, что люди, ответственные за это место, облажались по-королевски, похоронили Брэнди в могиле Брэнди. ошиблись могилой и по незнанию посадили сеттера в эту яму. Одна собака, завернутая в холст, похожа на другую, и путаница гробовщика казалась не только понятной, но и неизбежной. Если гробовщик был небрежен или, что более вероятно, время от времени прикладывался к бутылке, велика вероятность того, что множество собак на кладбище были похоронены не под теми надгробиями. В конце концов, похороны семейной собаки были не таким серьезным делом, как похороны бабушки или тети Эммы; меры предосторожности были не такими тщательными. Не совсем! Чтобы найти истинное место упокоения Брэнди, ему придется установить личность сеттера и разграбить вторую могилу, и, глядя на сотни и сотни невысоких надгробий, он понимал, что это невыполнимая задача. Кроме того, это не имело значения. Ошибка владельца похоронного бюро для домашних животных была подобна выплеску холодной воды в лицо; это привело Чарли в чувство. Он внезапно увидел себя пародией на героя одного из старых комиксов ужасов E.C., бродящего по кладбищу в погоне за. За чем? Собакой Дракулой? Он так сильно смеялся, что ему пришлось сесть, прежде чем он упал. Они говорили, что Господь действует таинственными путями, так что, возможно, дьявол тоже действует таинственными путями, но Чарли просто не мог поверить, что дьявол был таким таинственным, таким утонченным, таким изощренно изворотливым, таким откровенно глупым, чтобы запутать путь к могиле Брэнди, устроив путаницу в морге кладбища домашних животных. Такой дьявол мог попытаться купить душу человека, предложив ему целое состояние в бейсбольных карточках, и такого демона нельзя было принимать всерьез. Как и почему он воспринял это так серьезно. Была ли религиозная мания Грейс Спайви подобна заразе? Подхватил ли он легкий случай лихорадки конца света? Его смех оказал очищающее действие, и к тому времени, когда он прошел, он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние недели. Лезвием лопаты он затолкал мертвую собаку и холщовый мешок обратно в могилу. Он накрыл гроб крышкой, засыпал яму землей, утрамбовал ее, начисто вытер лезвие лопаты о траву и вернулся к своей машине. Он не нашел того, что ожидал, и, возможно, он даже не нашел правды, но он более или менее нашел то, что надеялся найти - выход, приемлемый ответ, то, с чем он мог жить, отпущение грехов. Начало мая в Лас-Вегасе было приятным временем, летняя жара все еще была впереди, но холодные зимние ночи остались в прошлом еще на год. Теплый сухой воздух унес все воспоминания, которые еще оставались о кошмарной погоне в Высоких Сьеррах. В первую среду утром месяца Чарли и Кристина должны были обвенчаться в великолепной безвкусной часовне для несектарских бракосочетаний по соседству с казино, что чрезвычайно позабавило их обоих. Они рассматривали свою свадьбу не как торжественное событие, а как начало радостного приключения, которое лучше всего начинать со смеха, а не с помпой и обстоятельствами. Кроме того, как только они решили пожениться, им внезапно стало неистово хотеться это сделать, и никакое другое место, кроме Вегаса, с его либеральными законами о браке, не могло уложиться в их график. Они приехали в Вегас накануне вечером и сняли небольшой номер в отеле Bally's Grand, и в течение нескольких часов город, казалось, посылал им знамения, указывающие на счастливое совместное будущее. По дороге на ужин Кристина опустила четыре четвертака в игровой автомат, и хотя это был первый раз, когда она играла в него, она сорвала джекпот в тысячу долларов. Позже они сыграли немного в блэкджек и выиграли еще почти по тысяче каждый. Утром, выходя из кофейни после превосходного завтрака, Джоуи нашел серебряный доллар, который кто-то обронил, и, насколько он мог судить, его удача намного превзошла удачу его матери и Чарли: "Целый доллар!" Они взяли Джоуи с собой, потому что Кристина не могла оставить его одного. Их недавнее испытание, близкая потеря мальчика, все еще тяжело давили на нее, и когда он пропал из виду более чем на пару часов, она занервничала. " Со временем, - сказала она Чарли, - я смогу немного расслабиться. Но не сейчас. Со временем мы сможем уйти вместе, только вдвоем, и оставить Джоуи с Вэл. Я обещаю. Но не сейчас. Не совсем еще. Итак, если ты хочешь выйти за меня замуж, тебе придется взять моего сына с собой в свадебное путешествие. Как тебе это для романтики?" Чарли не возражал. Мальчик ему нравился. Джоуи был хорошим компаньоном, хорошо воспитанным, любознательным, ярким и ласковым. Джоуи был шафером на церемонии и был в восторге от своей роли. Он хранил кольцо с суровой торжественностью и в нужный момент подарил его Чарли с такой широкой и теплой улыбкой, что она грозила расплавить золото, в которое был оправлен бриллиант. Когда это было официально, когда они покинули часовню под звуки песни Уэйна Ньютона "Joy to the World", они решили отказаться от бесплатного лимузина и вернуться в отель пешком. День был теплым, голубым, ясным (если не считать нескольких рассеянных белых облаков) и прекрасным, несмотря на шум бульвара Лас-Вегас, теснившегося с обеих сторон. "А как же свадебный обед?" Спросил Джоуи, пока они шли. "Я"Ты позавтракал всего два часа назад", - сказал Чарли. "Я взрослеющий мальчик". "Верно”. "Что, по-твоему, будет хорошим свадебным обедом?" Спросила Кристина. Джоуи несколько секунд обдумывал это, затем сказал: "Биг-маки и Баскин-Роббинс!" "Ты знаешь, что с тобой происходит, когда ты съедаешь слишком много биг-маков?" Спросила Кристин. "Что?" - спросил мальчик. "Ты вырастешь и будешь похож на Рональда Макдональда". "Совершенно верно", - сказал Чарли." Большой красный нос, забавные оранжевые волосы и большие красные губы". Джоуи хихикнул." Боже, хотел бы я, чтобы здесь был Чубакка". "Я уверена, что Вэл хорошо о нем заботится, милая". "Да, но он пропускает все шутки". Они прогуливались по тротуару, Джоуи шел между ними, и даже в этот час несколько больших вывесок и шатров мигали. "Я тоже вырасту с большими смешными ногами клоуна?" Спросил Джоуи. "Абсолютно", - сказал Чарли." Размер двадцать восьмой". "Которые сделают невозможным вождение автомобиля", - сказала Кристина. "Или танцевать", - сказал Чарли. "Я не хочу танцевать", - сказал Джоуи." Мне не нравятся девушки". "О, через несколько лет они тебе понравятся", - сказала Кристина. Джоуи нахмурился." Так говорит Чубакка, но я просто в это не верю ". "О, так Чубакка разговаривает, не так ли?" Поддразнила Кристина. "Ну что ж". "И все же он большой знаток девушек!" "Ну, ладно, если ты хочешь придать этому большое значение, - сказал Джоуи, - должен признать, я просто притворяюсь, что он говорит". Чарли рассмеялся и подмигнул своей новой жене поверх головы их сына. Джоуи сказал: "Эй, если я съем слишком много биг-маков, у меня тоже вырастут большие смешные руки клоуна?" "Ага", - сказал Чарли." Значит, ты не сможешь сам завязывать шнурки на ботинках". "Или ковырять в носу", - сказала Кристин. "Я все равно не ковыряюсь в носу", - возмущенно сказал мальчик. "Знаешь, что Вэл сказала мне о ковырянии в носу?" "Нет. Что тебе сказал Вэл?" Спросила Кристина, и Чарли увидел, что она немного боится ответа, потому что мальчик всегда учился у Вэл неправильному языку. Джоуи прищурился от солнца пустыни, словно пытаясь точно вспомнить, что сказал Вэл. Затем: "Она сказала мне, что единственные люди, которые ковыряются в носу, - это бомжи, Looney Tunes, агенты налоговой службы и ее бывший муж". Чарли и Кристин посмотрели друг на друга и рассмеялись. Было так приятно смеяться. Джоуи сказал: "Эй, ребята, если вы хотите побыть, ну, знаете. ммм. одни. тогда вы можете оставить меня в игровой комнате отеля. Я не возражаю. Там здорово смотрится. У них есть всякие классные игры и прочее. Эй, может быть, вы, ребята, хотите сыграть еще в карты или в те игровые автоматы, на которых мама заработала деньги прошлой ночью. " "Я думаю, мы, вероятно, бросим играть, пока у нас все впереди, дорогая". "О, - сказал мальчик, - я думаю, тебе стоит поиграть, мама! Держу пари, ты выиграешь. Ты выиграешь намного больше. Правда. Я знаю, что выиграешь. Я просто знаю, что выиграешь." Солнце выглянуло из-за одного из рассеянных белых облаков, и его свет в полную силу упал на тротуар, заискрился на хроме и стеклах проезжающих машин, заставил шикарные отели и казино выглядеть ярче и чище, чем они были на самом деле, и заставил сам воздух фантастически мерцать. Все закончилось при солнечном свете, а не темной и ненастной ночью. Дин Кунц Голос ночи Слабый холодный страх разливается по моим венам. — ШЕКСПИР Посвящается старым друзьям - Гарри и Диане Рекард, Энди и Энн Уикстром, которые, как вино, становятся лучше год от года ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1 “Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал?” Спросил Рой. Колин нахмурился. “Например, что?” Двое мальчиков находились на высоком холме в северной части города. За ним простирался океан. “Что угодно”, - сказал Рой. “Ты когда-нибудь вообще кого-нибудь убивал?” “Я не понимаю, что ты имеешь в виду”, - сказал Колин. Далеко на залитой солнцем воде большой корабль двигался на север, в сторону далекого Сан-Франциско. Ближе к берегу стояла платформа для бурения нефтяных скважин. На пустынном пляже стая птиц безжалостно копалась во влажном песке в поисках своего обеда. “Ты, должно быть, кого-то убил”, - нетерпеливо сказал Рой. “А как насчет жуков?” Колин пожал плечами. “Конечно. Комары. Муравьи. Мухи. Ну и что?” “Как тебе это понравилось?” “Например, что?” “Убиваю их”. Колин пристально посмотрел на него, наконец покачал головой. “Рой, иногда ты довольно странный”. Рой ухмыльнулся. “Тебе нравится убивать жуков?” Неловко спросил Колин. “Иногда”. “Почему?” “Это настоящий поппер”. Все, что Рой считал забавным, все, что приводило его в восторг, он называл “поппером”. “Что тебе понравится?” Спросил Колин. “То, как они хлюпают”. “Ага”. “Вы когда-нибудь отрывали ноги у богомола и смотрели, как он пытается ходить?” Спросил Рой. “Странно. Действительно странно”. Рой повернулся к настойчиво бушующему морю и встал вызывающе, уперев руки в бедра, как будто бросал вызов набегающему приливу. Для него это была естественная поза; он был прирожденным бойцом. Колину было четырнадцать лет, столько же, сколько Рою, и он никогда ничему и никому не бросал вызов. Он плыл по течению жизни, плыл туда, куда она его несла, не оказывая сопротивления. Давным-давно он узнал, что сопротивление причиняет боль. Колин сидел на вершине холма, в скудной сухой траве. Он восхищенно посмотрел на Роя. Не отрывая взгляда от моря, Рой спросил: “Ты когда-нибудь убивал что-нибудь крупнее жуков?” “Нет”. “Я сделал это”. “Да?” “Много раз”. “Кого ты убил?” Спросил Колин. “Мыши”. “Эй, ” сказал Колин, внезапно вспомнив, “ мой отец однажды убил летучую мышь”. Рой посмотрел на него сверху вниз. “Когда это было?” “Пару лет назад, в Лос-Анджелесе. Мои мама и папа тогда еще были вместе. У нас был дом в Вествуде ”. “Это там, где он убил летучую мышь?” “Да. Должно быть, кто-то из них жил на чердаке. Один из них забрался в спальню моих родителей. Это случилось ночью. Я проснулся и услышал, как кричит моя мама ”. “Она действительно была напугана, да?” “В ужасе”. “Я бы очень хотел, чтобы я это видел”. “Я побежал по коридору посмотреть, в чем дело, и увидел, что эта летучая мышь носится по их комнате”. “Она была обнажена?” Колин моргнул. “Кто?” “Твоя мать”. “Конечно, нет”. “Я подумал, может быть, она спала голой, и ты ее видел”. “Нет”, - сказал Колин. Он почувствовал, что краснеет. “На ней неглиже?” Спросил Рой. “Я не знаю”. “Ты не знаешь” “Я не помню”, - смущенно сказал Колин. “Если бы я был тем, кто видел ее, - сказал Рой, - я бы точно запомнил”. “Ну, я думаю, на ней было неглиже”, - сказал Колин. “Да. Теперь я вспомнил”. На самом деле, он не мог вспомнить, была ли на ней пижама или меховое манто, и он не понимал, почему это имело значение для Роя. “Ты мог видеть сквозь него?” Спросил Рой. “Видеть сквозь что?” “Ради бога, Колин! Ты мог видеть сквозь ее неглиже?” “Зачем мне этого хотеть?” “Ты что, идиот?” “С чего бы мне хотеть стоять и глазеть на собственную маму?” “Она так сложена, вот почему”. “Ты, должно быть, шутишь!” “Классные сиськи”. “Рой, не будь смешным”. “Потрясающие ноги”. “Откуда тебе знать?” “Видел ее в купальнике”, - сказал Рой. “Она хитрая”. “Она кто?” “Сексуальный”. “Она моя мать!” “Ну и что?” “Иногда я задумываюсь о тебе, Рой”. “Ты безнадежен”. “Я? Боже”. “Безнадежно”. “Я думал, мы говорим о летучей мыши”. “Так что же случилось с летучей мышью?” “Мой папа взял метлу и подбросил ее в воздух. Он продолжал бить по ней, пока она не перестала визжать. Мальчик, ты бы слышал, как она визжала ”. Колин вздрогнул. “Это было ужасно”. “Кровь?” “А?” “Было ли там много крови?” “Нет”. Рой снова посмотрел на море. Казалось, история о летучей мыши не произвела на него впечатления. Теплый ветерок шевелил волосы Роя. У него были густые золотистые волосы и добродушное веснушчатое лицо, которые вы видели в телевизионной рекламе. Он был крепким мальчиком, сильным для своего возраста, хорошим спортсменом. Колину хотелось, чтобы он был похож на Роя. Когда-нибудь, когда я разбогатею, думал Колин, я войду в кабинет пластического хирурга, возможно, с миллионом долларов наличными и фотографией Роя. Я полностью переделаю себя. Полностью преображусь. Хирург изменит мои каштановые волосы на светло-желтые. Он скажет, что мне больше не нужно это худое, бледное лицо, не так ли? Не могу винить тебя. Кому бы это понравилось ? Давайте сделаем это красиво. Он позаботится и о моих ушах. Они не будут такими большими, когда он закончит. И он вылечит эти проклятые глаза. Мне больше не придется носить очки с толстыми стеклами. И он скажет: Хочешь, я добавлю тебе кучу мышц к груди, рукам и ногам? Без проблем. Проще простого. И тогда я не просто буду выглядеть как Рой; я буду таким же сильным, как Рой, и я смогу бегать так же быстро, как Рой, и я ничего не буду бояться, ничего на свете. Да. Но я лучше пойду в этот офис с двумя миллионами. Все еще наблюдая за продвижением корабля по морю, Рой сказал: “Убивал и более крупных существ”. “Больше, чем мыши?” “Конечно”. “Например, что?” “Кошка”. “Ты убил кошку?” “Это то, что я сказал, не так ли?” “Зачем ты это сделал?” “Мне было скучно”. “Это не причина”. “Нужно было чем-то заняться”. “Боже”. Рой отвернулся от моря. “Что за чушь”, - сказал Колин. Рой присел на корточки перед Колином, встретившись с ним взглядом. “Это был поппер, действительно потрясающий поппер”. “Поппер? Весело? Почему убийство кошки должно быть забавным?” “Почему бы это не было весело?” Спросил Рой. Колин был настроен скептически. “Как ты его убил?” “Сначала я посадил его в клетку”. “Что это за клетка?” “Большая старая птичья клетка, около трех квадратных футов”. “Где ты раздобыл такую штуку?” “Это было в нашем подвале. Давным-давно у моей матери был попугай. Когда он умер, она не завела новую птицу, но и клетку не выбросила”. “Это был твой кот?” “Не-а. Принадлежал каким-то людям дальше по улице”. “Как его звали?” Рой пожал плечами. “Если бы на самом деле существовала кошка, ты бы запомнил ее имя”, - сказал Колин. “Флаффи. Его звали Флаффи”. “Звучит правдоподобно”. “Это правда. Я положила его в клетку и поработала над ним мамиными вязальными спицами”. “Работал над этим?” “Я потыкал в него пальцем через решетку. Господи, ты бы слышал это!” “Нет, спасибо”. “Это был проклятый бешеный кот. Он плевался, визжал и пытался вцепиться в меня когтями”. “Значит, ты убил его вязальными спицами”. “Не-а. Иглы просто разозлили его”. “Не могу себе представить, почему”. “Позже я принес с кухни длинную обоюдоострую вилку для мяса и разделался с ней”. “Где были твои родители во время всего этого?” “Они оба на работе. Я похоронил кошку и смыл всю кровь, прежде чем они вернулись домой”. Колин покачал головой и вздохнул. “Что за чушь собачья”. “Ты мне не веришь?” “Ты никогда не убивал никакой кошки”. “Зачем мне выдумывать подобную историю?” “Ты пытаешься понять, сможешь ли ты вызвать у меня отвращение. Ты пытаешься сделать так, чтобы меня затошнило”. Рой ухмыльнулся. “Ты заболел?” “Конечно, нет”. “Ты выглядишь какой-то бледной”. “Ты не можешь заставить меня заболеть, потому что я знаю, что этого не было. Не было никакой кошки”. Взгляд Роя был острым и требовательным. Колину показалось, что он чувствует, как они пронизывают его, как кончики вилки для мяса. “Как давно ты меня знаешь?” Спросил Рой. “С того дня, как мы с мамой переехали сюда”. “Сколько это продлится?” “Ты знаешь. С первого июня. Месяц”. “За все это время я хоть раз солгал тебе? Нет. Потому что ты мой друг. Я бы не стал лгать другу ”. “Ты не совсем лжешь. просто вроде как играешь в игру”. “Я не люблю игры”, - сказал Рой. “Но тебе очень нравится шутить”. “Сейчас я не шучу”. “Конечно, это так. Ты меня подставляешь. Как только я скажу, что верю в кошку, ты будешь смеяться надо мной. Я на это не куплюсь ”. “Что ж, - сказал Рой, - я пытался”. “Ха! Ты меня подставлял!” “Если это то, что ты хочешь думать, я не против”. Рой ушел. Он остановился в двадцати футах от Колина и снова повернулся лицом к морю. Он смотрел на туманный горизонт, как будто был в трансе. Колину, который был любителем научной фантастики, казалось, что Рой находится в телепатической связи с чем-то, что скрывается далеко в глубокой, темной, бурлящей воде. “Рой? Ты пошутил насчет кота, не так ли?” Рой повернулся, мгновение холодно смотрел на него, затем ухмыльнулся. Колин тоже ухмыльнулся. “Да. Я так и знал. Ты пытался выставить меня дураком”. 2 Колин растянулся на спине, закрыл глаза и некоторое время жарился на солнце. Он не мог перестать думать о коте. Он пытался вызвать в воображении приятные образы, но каждый из них тускнел и сменялся видением окровавленного кота в птичьей клетке. Его глаза были открыты, мертвые, но настороженные глаза. Он был уверен, что кошка ждала, когда он подойдет слишком близко, ждала шанса ударить острыми, как бритва, когтями. Что-то ударило его по ноге. Он вздрогнул и сел. Рой уставился на него сверху вниз. “Который час?” Колин моргнул и посмотрел на свои наручные часы. “Почти час дня”. “Давай. Вставай”. “Куда мы идем?” “Пожилая леди работает днем в сувенирном магазине”, - сказал Рой. “Мой дом в нашем полном распоряжении”. “Что делать у тебя дома?” “Есть кое-что, что я хочу тебе показать”. Колин встал и отряхнул песок со своих джинсов. “Хочешь показать мне, где ты закопал кота?” “Я думал, ты не веришь в кошку”. “Я не знаю”. “Тогда забудь об этом. Я хочу показать тебе поезда”. “Какие поезда?” “Ты увидишь. Это настоящий поппер”. “Мчаться в город?” Спросил Колин. “Конечно”. “Вперед!” Крикнул Колин. Как обычно, Рой добежал до своего велосипеда первым. Он был в пятидесяти ярдах от него, мчась навстречу ветру, прежде чем Колин нажал ногой на педаль. Машины, фургоны, кемперы и громоздкие дома на колесах боролись за место на двухполосном асфальте. Колин и Рой ехали по промасленной насыпи. Большую часть года на Сивью-роуд было очень мало движения. Все, кроме местных жителей, пользовались межштатной автомагистралью, которая проходила в обход Санта-Леоны. Во время туристического сезона город был переполнен отдыхающими, которые ехали слишком быстро и безрассудно. Казалось, их преследовали демоны. Они все были так взволнованы, так спешили расслабиться, расслабиться, расслабиться. Колин съехал с последнего холма на окраину Санта-Леоны. Ветер бил ему в лицо, трепал волосы и уносил прочь выхлопные газы автомобиля. Он не смог подавить усмешку. Его настроение было выше, чем за долгое, долгое время. Ему было чему радоваться. Впереди его ждали еще два месяца яркого калифорнийского лета, два месяца свободы до начала занятий в школе. И теперь, когда отца не стало, он больше не боялся каждый день возвращаться домой. Развод родителей все еще беспокоил его. Но распавшийся брак был лучше громких и ожесточенных споров, которые в течение нескольких лет были ежевечерним ритуалом. Иногда во сне Колин все еще слышал выкрикиваемые обвинения, нехарактерную для него нецензурную брань, которую его мать использовала в пылу драки, неизбежный звук удара отца, а затем плач. Независимо от того, насколько тепло в его спальне, он всегда мерз, когда просыпался от этих кошмаров - замерзший, дрожащий, но весь в поту. Он не чувствовал близости со своей матерью, но жизнь с ней была намного приятнее, чем была бы жизнь с его отцом. Его мать не разделяла и даже не понимала его интересов - научной фантастики, комиксов ужасов, историй об оборотнях и вампирах, фильмов о монстрах, - но она никогда не запрещала ему заниматься ими, что пытался делать его отец. Однако самая важная перемена за последние месяцы, то, что сделало его самым счастливым, не имело никакого отношения к его родителям. Это был Рой Борден. Впервые в жизни у Колина появился друг. Он был слишком застенчив, чтобы легко заводить друзей. Он ждал, что к нему придут другие дети, хотя и понимал, что им вряд ли будет интересен худой, неуклюжий, близорукий, зацикленный на книгах мальчик, который плохо общается, не любит спорт и много смотрит телевизор. Рой Борден был уверенным в себе, общительным и популярным. Колин восхищался им и завидовал ему. Почти любой мальчик в городе гордился бы тем, что был лучшим другом Роя. По причинам, которые Колин не мог понять, Рой выбрал его. Посещать места с кем-то вроде Роя, доверять кому-то вроде Роя, когда кто-то вроде Роя доверяет ему - это был новый опыт для Колина. Он чувствовал себя жалким нищим, чудесным образом попавшим в милость великого князя. Колин боялся, что все закончится так же внезапно, как и началось. Эта мысль заставила его сердце учащенно забиться. В одно мгновение у него пересохло во рту. До того, как он встретил Роя, одиночество было всем, что он когда-либо знал; следовательно, оно было терпимым. Однако теперь, когда он испытал товарищество, возвращение к одиночеству было бы болезненным, опустошающим. Колин добрался до подножия длинного холма. Проехав один квартал, Рой свернул направо на углу. Внезапно Колину показалось, что другой парень может сбежать от него, исчезнуть в переулке и прятаться от него вечно. Это была безумная мысль, но он не мог от нее избавиться. Он наклонился вперед, к рулю. Подожди меня, Рой. Пожалуйста, подожди! Он отчаянно крутил педали, пытаясь догнать. Завернув за угол, он с облегчением увидел, что его друг не исчез. На самом деле Рой притормозил; он оглянулся. Колин помахал рукой. Их разделяло всего тридцать ярдов. На самом деле они больше не участвовали в гонках, потому что оба знали, кто победит. Рой повернул налево, на узкую жилую улочку, по бокам которой росли финиковые деревья. Колин последовал за ним сквозь пушистые тени, отбрасываемые колеблемыми ветром пальмовыми листьями. Разговор, который состоялся у него с Роем на холме, теперь эхом отдавался в голове Колина: Ты убил кошку? Это то, что я сказал, не так ли? Зачем ты это сделал? Мне было скучно. По меньшей мере дюжину раз за последнюю неделю Колин чувствовал, что Рой испытывает его. Он был уверен, что ужасная история о коте была всего лишь последним испытанием, но он не мог представить, что Рой хотел, чтобы он сказал или сделал. Прошел он его или провалился? Хотя он и не знал, каких ответов от него ожидают, он инстинктивно понимал, почему его проверяют. Рой владел чудесным - или, возможно, ужасным - секретом, которым ему не терпелось поделиться, но он хотел быть уверен, что Колин достоин этого. Рой никогда не говорил о тайне, ни единым словом, но она читалась в его глазах. Колин мог видеть это, смутные очертания, но не детали, и ему стало интересно, что бы это могло быть. 3 В двух кварталах от своего дома Рой Борден повернул налево, на другую улицу, подальше от дома Борденов, и на мгновение Колину снова показалось, что другой мальчик пытается оторваться от него. Но Рой свернул на подъездную дорожку в середине квартала и припарковал свой мотоцикл. Колин остановился рядом с ним. Дом был аккуратным и белым, с темно-синими ставнями. Двухлетняя Honda Accord была припаркована в открытом гараже лицом наружу, и мужчина, склонившись под поднятым капотом, что-то ремонтировал. Он находился в тридцати футах от Колина и Роя и не сразу осознал, что у него есть компания. “Что мы здесь делаем?” Спросил Колин. “Я хочу, чтобы ты познакомился с тренером Молиноффом”, - сказал Рой. “Кто?” “Он тренирует футбольную команду юниорской команды университета”, - сказал Рой. “Я хочу, чтобы ты с ним познакомился”. “Почему?” “Ты увидишь”. Рой подошел к мужчине, который работал под капотом "Хонды". Колин неохотно последовал за ним. Он не очень умел знакомиться с людьми. Он никогда не знал, что сказать или как себя вести. Он был уверен, что всегда производил ужасное первое впечатление, и боялся сцен, подобных этой. Тренер Молинофф оторвал взгляд от двигателя "Хонды", услышав приближение мальчиков. Это был высокий, широкоплечий мужчина с песочного цвета волосами и серо-голубыми глазами. Он улыбнулся, увидев Роя. “Привет, как дела, Рой?” “Тренер, это Колин Джейкобс. Он новенький в городе. Переехал из Лос-Анджелеса. Осенью он пойдет в Центральную школу. В том же классе, что и я ”. Молинофф протянул большую мозолистую руку. “Действительно рад с вами познакомиться”. Колин неловко принял приветствие, его собственная рука исчезла в медвежьей хватке Молиноффа. Пальцы тренера были слегка жирными. Обращаясь к Рою, Молинофф спросил: “Ну, как тебе лето, дружище?” “Пока все шло нормально”, - сказал Рой. “Но в основном я просто убиваю время, ожидая начала предсезонных тренировок в конце августа”. “У нас будет потрясающий год”, - сказал тренер. “Я знаю это”, - сказал Рой. “Ты держишь себя в руках так же хорошо, как и в прошлом году, - сказал Молинофф, - и тренер Пеннеман, возможно, даст тебе немного времени в четвертой четверти в матчах ”Юниверсити" позже в этом сезоне". “Ты действительно так думаешь?” Спросил Рой. “Не смотри на меня так широко раскрытыми глазами”, - сказал Молинофф. “Ты лучший игрок в юниорской команде университета, и ты это знаешь. В ложной скромности нет добродетели, дружище.” Рой и тренер начали обсуждать футбольную стратегию, а Колин просто слушал, не в силах внести свой вклад в разговор. Он никогда не проявлял особого интереса к спорту. Если его спрашивали о какой-либо легкой атлетике, он всегда говорил, что спорт ему наскучивает и что он предпочитает увлекательные книги и фильмы. По правде говоря, хотя романы и фильмы доставляли ему бесконечное удовольствие, иногда ему хотелось, чтобы он также мог разделить особый дух товарищества, которым, казалось, наслаждались спортсмены между собой. Для такого мальчика, как он, мир спорта был интригующим и гламурным со стороны; однако он не тратил много времени на мечты об этом, поскольку полностью осознавал, что природа дала ему меньше необходимого оборудования для успешной карьеры в спорте. С его близоруким зрением, тощими ногами и тонкими руками он никогда не был бы так увлечен спортом, как в тот момент - слушателем, наблюдателем, но никогда не участником. Молинофф и Рой несколько минут говорили о футболе, а затем Рой спросил: “Тренер, а как насчет менеджеров команды?” “А что насчет них?” Спросил Молинофф. “Ну, в прошлом году у вас были Боб Фримонт и Джим Сафинелли. Но родители Джима переехали в Сиэтл, и Боб собирается стать одним из менеджеров университетской команды в следующем сезоне. Итак, тебе нужна пара новых парней ”. “У тебя есть кто-то на примете?” Спросил Молинофф. “Да”, - сказал Рой. “Как насчет того, чтобы дать Колину шанс?” Колин удивленно моргнул. Тренер оценивающе посмотрел на него. “Ты знаешь, о чем идет речь, Колин?” “Ты получаешь собственную куртку команды”, - сказал Рой Колину. “Ты сидишь с игроками на скамейке запасных в каждой игре. И ты сможешь ездить с нами на автобусе команды на все игры за городом ”. “Рой рисует только радужную часть картины”, - сказал тренер. “Это всего лишь преимущества работы менеджером. У тебя тоже будут обязанности. Например, собирать и упаковывать форму для стирки. И позаботиться о запасе полотенец. Тебе придется научиться делать игрокам хороший массаж шеи и плеч. Ты будешь выполнять мои поручения. Много других вещей. Ты возьмешь на себя значительную долю ответственности. Думаешь, ты справишься с этим? ” Внезапно, впервые в своей жизни, Колин смог представить себя изнутри, а не снаружи, вращающимся в нужных кругах, общающимся с некоторыми из самых популярных ребят в школе. В глубине души он знал, что менеджер команды - это прославленный мальчик-посыльный, но он выбросил все негативные мысли из головы. Важной вещью - невероятной вещью - было то, что он станет частью мира, который раньше был совершенно недосягаем для него. Игроки приняли бы его; по крайней мере, в какой-то степени, он был бы одним из парней. Одним из парней! Его мысленный образ жизни менеджера команды был ослепительным, чрезвычайно привлекательным, поскольку он всю свою жизнь был изгоем. Он не мог до конца поверить, что это действительно происходит с ним. “Ну что?” Спросил тренер Молинофф. “Как ты думаешь, из тебя получился бы хороший менеджер команды?” “Он был бы идеален”, - сказал Рой. “Я бы, конечно, хотел попробовать”, - сказал Колин. У него пересохло во рту. Молинофф уставился на Колина, его серо-голубые глаза что-то вычисляли, взвешивали, осуждали. Затем он взглянул на Роя и сказал: “Я думаю, ты бы не рекомендовал никого, кто был бы полным ничтожеством”. “Колин подходит для этой работы”, - сказал Рой. “Очень надежный”. Молинофф снова посмотрел на Колина, наконец кивнул. “Хорошо. Ты менеджер команды, сынок. Приходи с Роем на первую тренировку. Это двадцатое августа. И будьте готовы усердно работать!” “Да, сэр. Благодарю вас, сэр”. Направляясь с Роем к велосипедам в конце подъездной дорожки, Колин чувствовал себя выше и сильнее, чем всего несколько минут назад. Он ухмылялся. “Тебе понравится путешествовать в автобусе команды”, - сказал Рой. “Мы вдоволь посмеемся”. Когда Колин садился на свой байк, он сказал: “Рой, я ... ну, … Я думаю, ты самый лучший друг, о котором только может мечтать парень ”. “Эй, я сделал это не столько для тебя, сколько для себя”, - сказал Рой. “Эти поездки на игры за город иногда могут быть скучными. Но когда мы с тобой вместе едем в автобусе, скучно не будет ни минуты. А теперь пошли. Поехали ко мне. Я хочу показать тебе эти поезда ”. Он нажал на педали. Следуя за Роем по затененному деревьями, залитому солнцем тротуару, приподнятый и несколько ошеломленный, Колин задавался вопросом, была ли работа менеджера команды тем делом, для которого Рой его проверял. Это был секрет, который Рой скрывал всю прошлую неделю? Колин некоторое время думал об этом, но к тому времени, как он добрался до дома Борденов, он решил, что Рой скрывает что-то еще, что-то настолько важное, что Колин до сих пор не доказал, что достоин это услышать. 4 Они вошли в дом Борденов через кухонную дверь. “Мама?” Позвал Рой. “Папа?” “Я думал, ты сказал, что их нет дома”. “Просто проверяю. Я должен быть уверен. Если они поймают нас ...” “Застукали нас за чем?” “Я не должен возиться с поездами”. “Рой, я не хочу неприятностей с твоими родителями”. “Мы не будем. Подожди здесь”. Рой поспешил в гостиную. “Есть кто дома?” Колин бывал здесь всего два раза, и, как и прежде, он был поражен тем, насколько безупречно все было. Кухня сияла. Пол был недавно вымыт и натерт воском. Столешницы сияли почти как зеркала. Никакая грязная посуда не ждала мытья; на столе не было оставленных без внимания крошек; и в раковине не было ни единого расплывчатого пятна. Посуда не висела на настенных полках; все кастрюли, сковородки, ложки и половники были спрятаны в выдвижных ящиках и непыльных шкафчиках. Миссис Борден, по-видимому, не ценила безделушки, потому что на стенах не было ни единой декоративной тарелки, или мемориальной доски, или мудрого предмета, вышитого вручную, ни подставки для специй, ни календаря, вообще никакого беспорядка - и не было ощущения, что это место, где настоящие люди готовят настоящую еду. Дом выглядел так, словно миссис Борден проводила все свое время, выполняя сложную серию операций по уборке - сначала соскабливала, затем скребла, затем скребла, затем мыла, ополаскивала, полировала, полировала - почти так же, как краснодеревщик шлифует кусок дерева, начиная с грубой наждачной бумаги и постепенно доводя дело до мельчайших зерен. Собственная мать Колина не содержала грязную кухню. Отнюдь. У них была уборщица. Она приходила два раза в неделю, чтобы помочь содержать все в порядке. Но их жилище выглядело иначе. По словам Роя, миссис Борден отказалась рассматривать кандидатуру уборщицы. Она не думала, что у кого-то еще в мире могут быть такие высокие стандарты, как у нее. Ее не устраивал опрятный дом; она хотела, чтобы он был стерильным. Рой вернулся на кухню. “Здесь никого нет. Давай немного поиграем с паровозиками”. “Где они?” “В гараже”. “Чьи они?” “Голос старика”. “И ты не должен к ним прикасаться?” “Пошел он к черту. Он никогда не узнает”. “Я не хочу, чтобы твои родители злились на меня”. “Ради Бога, Колин, как они вообще собираются это узнать?” “Это и есть секрет?” Рой начал отворачиваться. Теперь он оглянулся. “Какой секрет?” “У тебя есть один. Ты почти готов взорваться от этого”. “Откуда ты знаешь?” “Я вижу ... как ты себя ведешь. Ты проверял меня, можешь ли доверить мне секрет”. Рой покачал головой. “Ты довольно умен”. Колин смущенно пожал плечами. “Нет, ты действительно такой. Ты почти читаешь мои мысли”. “Значит, ты испытывал меня”. “Да”. “Эта дурацкая чушь о коте...” “...было правдой”. “О, конечно”. “Лучше поверь в это”. “Ты все еще испытываешь меня”. “Может быть”. “Значит, есть какой-то секрет?” “Очень большой”. “Поезда?” “Нет. Это всего лишь крошечная часть всего”. “Итак, что там дальше?” Рой ухмыльнулся. Что-то в этой усмешке, что-то странное в этих ярко-голубых глазах заставило Колина захотеть отступить от другого мальчика. Но он не дрогнул. “Я расскажу тебе все об этом”, - сказал Рой. “Но только когда я буду готов”. “Когда это будет?” “Скоро”. “Ты можешь доверять мне”. “Только когда я буду готов. А теперь пошли. Тебе понравятся поезда”. Колин последовал за ним через кухню и через белую дверь. За ней были две короткие ступеньки, а затем гараж - и модель железной дороги. “Вау!” “Разве это не поппер?” “Где твой отец паркует машину?” “Всегда на подъездной дорожке. Здесь нет места”. “Когда он успел раздобыть все это?” “Начал коллекционировать, когда был ребенком”, - сказал Рой. “Он добавлял к этому каждый год. Это стоит больше пятнадцати тысяч долларов”. “Пятнадцать тысяч! Кто заплатит столько денег за кучу игрушечных поездов?” “Люди, которые должны были жить в лучшие времена”. Колин моргнул. “Что?” “Так говорит мой старик. Он говорит, что люди, которым нравятся модели железных дорог, созданы для того, чтобы жить в лучшем, более чистом, приятном и организованном мире, чем тот, который мы имеем сегодня ”. “Что это должно означать?” “Будь я проклят, если знаю. Но это то, что он говорит. Он может целый час разглагольствовать о том, насколько лучше был мир, когда были поезда, но не самолеты. Он может надоесть тебе до смерти ”. Поезд стоял на платформе высотой по пояс, которая почти заполняла гараж на три машины. С трех сторон места хватало только для ходьбы. На четвертой стороне, где располагалась консоль главного управления, стояли два табурета, узкий верстак и шкаф для инструментов. На этой платформе был создан блестяще продуманный, невероятно детализированный миниатюрный мир. Там были горы и долины, ручьи, реки и озера, луга, усеянные миниатюрными полевыми цветами, леса, где из тени между деревьями выглядывали пугливые олени, деревни, фермы, аванпосты, реалистичные маленькие человечки, занятые сотней домашних дел, масштабные модели автомобилей, грузовичков, автобусов, мотоциклов, велосипедов, аккуратные домики со штакетниками, четыре изысканно выполненных железнодорожных вокзала - один в викторианском стиле, один швейцарский, один итальянский, один испанский - и магазины, церкви и школы. Узкоколейные железнодорожные пути пролегали повсюду - вдоль рек, через города, через долины, по склонам гор, через эстакады и разводные мосты, к станциям и обратно, вверх и вниз, взад и вперед по изящным петлям и прямым путям, крутым поворотам, подковам и развилкам. Колин медленно обошел дисплей, изучая его с нескрываемым благоговением. Иллюзия не была разрушена внимательным осмотром. Даже с расстояния всего в один дюйм сосновые леса выглядели настоящими; каждое дерево было великолепно обработано. Дома были завершены до мельчайших деталей, вплоть до струй дождя, в некоторых из них были исправные окна, дорожки из отдельных камней и телевизионные антенны, закрепленные тонкими растяжками. Автомобили были не просто игрушечными. Это были тщательно обработанные, крошечные, но в остальном точные копии полноразмерных автомобилей; и за исключением тех, что были припаркованы вдоль улиц и на подъездных дорожках, все они могли похвастаться водителем, иногда пассажирами, а иногда и домашней собакой или кошкой на заднем сиденье. “Сколько всего этого твой отец построил сам?” Спросил Колин. “Все, кроме поездов и нескольких моделей автомобилей”. “Это фантастика”. “На строительство одного из этих маленьких домиков уходит целая неделя, иногда дольше, если это действительно что-то особенное. Он провел месяцы на каждой из этих железнодорожных станций”. “Как давно он закончил это?” “Это не закончено”, - сказал Рой. “Это никогда не будет закончено - пока он не умрет”. “Но это никак не может стать больше”, - сказал Колин. “Для этого больше нет места”. “Не больше, просто лучше”, - сказал Рой. В его голосе появились новые нотки, твердость, лед; его зубы были почти плотно сжаты, но он все еще улыбался. “Старик продолжает улучшать планировку. Все, что он делает, когда приходит домой с работы, - это возится с этой чертовой штукой. Я не думаю, что он даже больше не тратит время на то, чтобы трахнуть старушку ”. Подобные разговоры смутили Колина, и он ничего не ответил на них. Он считал себя значительно менее искушенным, чем Рой, и изо всех сил старался изменить себя к лучшему всеми доступными ему способами; однако он просто не мог привыкнуть к крепким ругательствам и разговорам о сексе. Горячий румянец и внезапная толщина языка и горла были неконтролируемы. Он чувствовал себя по-детски глупо. “Он прячется здесь каждую чертову ночь”, - сказал Рой, все еще используя свой новый, холодный голос. “Он даже иногда ужинает здесь. Он такой же псих, как и она”. Колин много читал о многих вещах, но лишь немного о психологии. Тем не менее, продолжая восхищаться миниатюрами, он понял, что бескомпромиссное внимание к деталям было выражением того же фанатичного стремления к опрятности и порядку, которое было так очевидно в бесконечной борьбе миссис Борден за поддержание чистоты в доме, подобной операционной в больнице. Он задавался вопросом, действительно ли родители Роя были сумасшедшими. Конечно, они не были парой буйнопомешанных; они не подлежали сертификации. Они не зашли так далеко, чтобы сидеть по углам, разговаривая сами с собой и поедая мух. Может быть, просто немного сумасшедшие. Совсем чуть-чуть чокнутые. Возможно, со временем им становилось бы намного хуже, они становились бы все безумнее и безумнее, пока через десять или пятнадцать лет они не стали бы есть мух. Об этом определенно было бы о чем подумать. Колин решил, что если они с Роем станут друзьями на всю жизнь, он будет торчать в доме Роя только еще десять лет. После этого он сохранял дружбу с Роем, но избегал мистера и миссис Борден, чтобы, когда они окончательно сойдут с ума, не смогли наложить на него руки и заставить есть мух или, что еще хуже, зарубить топором. Он знал все о сумасшедших убийцах. Он видел фильмы о них. Псих. Смирительная рубашка. Что случилось с Бэби Джейн? И с парой десятков других тоже. Может быть, сотня. Единственное, что он узнал из этих фильмов, это то, что сумасшедшие предпочитали беспорядочные убийства. Они использовали ножи, косы, топоры. Вы никогда не поймаете ни одного из них, прибегающего к чему-то бескровному, вроде яда, газа или удушающей подушки. Рой сел на один из табуретов перед пультом управления. “Сюда, Колин. Отсюда ты сможешь увидеть больше, чем где-либо еще”. “Я не думаю, что мы должны возиться с этим, если твой отец этого не хочет”. “Ради бога, ты можешь расслабиться?” Со странной смесью нежелания и приятного предвкушения Колин сел на второй табурет. Рой осторожно повернул диск на панели перед собой. Он был подключен к реостату, и верхний свет в гараже медленно потускнел. “Это как театр”, - сказал Колин. “Нет”, - сказал Рой. “Это больше похоже на… Я Бог”. Колин рассмеялся. “Да. Потому что ты можешь делать это днем или ночью в любое время, когда захочешь”. “И гораздо больше, чем это”. “Покажи мне”. “Через минуту. Я не стану делать так, чтобы было совсем темно. Не полная ночь. Слишком плохо видно. Я сделаю так, чтобы был ранний вечер. Сумерки ”. Затем Рой щелкнул четырьмя выключателями, и по всему миниатюрному миру зажегся свет. В каждой деревне уличные фонари отбрасывали на тротуар под собой опалесцирующие лужи. В большинстве домов желтое, теплое и гостеприимное сияние оживляло окна. В некоторых домах даже были фонари на крыльцах и маленькие фонарные столбы в конце дорожек, как будто ожидались гости. Церкви отбрасывают на землю вокруг себя красочные узоры из цветного стекла. На нескольких крупных перекрестках светофоры постепенно меняли цвет с красного на зеленый, затем с янтарного на зеленый и снова на зеленый. В одной деревушке кинотеатр пульсировал множеством крошечных огоньков. “Фантастика!” Сказал Колин. Когда Рой рассматривал макет, выражение его лица и поза были странными. Его глаза превратились в узкие щелочки; губы были плотно сжаты. Его плечи были расправлены, и он был явно напряжен. “В конце концов, - сказал Рой, - старик собирается установить в автомобили работающие фары. И он проектирует насос и дренажную систему, которые позволят воде течь через реки. Там даже будет водопад.” “Похоже, твой отец интересный парень”. Рой не ответил. Он уставился на маленький мир перед собой. В дальнем левом углу платформы на запасных путях ждали распоряжений четыре поезда. Два были грузовыми, а два - только для пассажиров. Рой щелкнул другим переключателем, и один из поездов ожил. Он тихо загудел; в вагонах замерцали огни. Колин наклонился вперед в предвкушении. Рой щелкнул переключателями, и поезд, пыхтя, выехал со станции. Когда он приближался к ближайшему городу, там, где рельсы пересекала улица, вспыхивали красные сигнальные огни; над проезжей частью были опущены шлагбаумы в черно-белую полоску. Поезд набрал скорость, громко засвистел, проезжая деревню, поднялся по небольшому склону, исчез в туннеле, снова появился на дальнем склоне горы, ускорился, пересек эстакаду, набрал еще большую скорость, выехал на прямую, теперь уже по-настоящему движущуюся, с яростным грохотом, со свистом колес обогнул широкую дугу, сделал более крутой поворот с опасным наклоном и поехал быстрее, быстрее, быстрее. “Ради бога, не разрушай это”, - нервно сказал Колин. “Это именно то, что я собираюсь сделать”. “Тогда твой отец узнает, что мы были здесь”. “Нет. Не беспокойся об этом”. Поезд промчался через швейцарский вокзал, не сбавляя скорости, дико тряхнуло на грани катастрофы, когда он перестроился, с ревом промчался по туннелю и выехал на прямую, с каждой секундой набирая скорость. “Но если поезд сломается, твой отец...” “Я не нарушу этого. Расслабься”. Прямо на пути движения поезда начал подниматься подъемный мост. Колин стиснул зубы. Поезд достиг реки, пронесся под поднятым мостом и сошел с рельсов. Миниатюрный локомотив и два вагона оказались в канале, а все остальные вагоны сошли с рельсов в коротком снопе искр. “Боже”, - сказал Колин. Рой соскользнул со своего стула и отправился на место аварии. Он наклонился и внимательно осмотрел обломки. Колин присоединился к нему. “Все испорчено?” Рой не ответил. Он прищурился через крошечные окна в поезде. “Что ты ищешь?” Спросил Колин. “Тела”. “Что?” “Мертвые люди”. Колин, прищурившись, вгляделся в одну из упавших машин. В ней не было людей - то есть, не было фигурок. Он посмотрел на Роя. “Я не понимаю”. Рой не отрывал взгляда от поезда. “Понять что?” “Я не вижу никаких ”мертвых людей".’ Медленно переходя от вагона к вагону, вглядываясь в каждый из них, почти зачарованный, Рой сказал: “Если бы это был настоящий поезд, полный людей, который сошел с рельсов, пассажиров выбросило бы со своих мест. Они бы разбили головы об окна и поручни. В итоге они бы свалились большой спутанной кучей на полу. Там были бы сломанные руки, ноги, выбитые зубы, изрезанные лица, выбитые глаза, кровь повсюду .... Вы могли бы услышать их крики за милю. Некоторые из них тоже были бы мертвы.” “И что?” “Итак, я пытаюсь представить, как бы это выглядело там, если бы это было реально”. “Почему?” “Это меня интересует”. “Что делает?” “Идея”. “Идея настоящего крушения поезда?” “Да”. “Разве это не своего рода ненормально?” Рой наконец поднял голову. Его глаза были пустыми и холодными. “Ты сказал ‘болен’?” “Ну,” - смущенно сказал Колин, - “я имею в виду... находить удовольствие в боли других людей...” “Ты думаешь, это необычно?” Колин пожал плечами. Он не хотел спорить. “В других частях света, - сказал Рой, - люди ходят на бои быков, и в глубине души большинство из них надеется, что увидят, как забодают матадора. Они всегда видят, как быку больно. Им это нравится. И чертовски много людей ходят на автогонки только для того, чтобы посмотреть на крутые разгоны ”. “Это другое дело”, - сказал Колин. Рой ухмыльнулся. “О, неужели? Как?” Колин долго думал об этом, пытаясь найти слова, чтобы выразить то, что он интуитивно считал правдой. “Ну, … во-первых, матадор знает, когда выходит на арену, что ему может быть больно. Но люди едут домой на поезде ... ничего не ожидая ... не напрашиваясь на неприятности ... и тогда это случается .... Это трагедия ”. Рой рассмеялся. “Ты знаешь, что значит ‘лицемер’?” “Конечно”. “Ну, Колин, мне неприятно это говорить, потому что ты мой хороший друг, мой настоящий хороший друг. Ты мне очень нравишься. Но насколько это возможно, ты лицемер. Ты думаешь, что я болен, потому что меня интересует идея крушения поезда, но на самом деле ты тратишь большую часть своего свободного времени, посещая фильмы ужасов или смотря их по телевизору, или читая книги о зомби, оборотнях, вампирах и других монстрах ”. “Какое это имеет отношение к чему-либо?” “Эти истории наполнены убийствами!” Сказал Рой. “Смерть. Убийства. Это практически все, о чем они. В этих историях людей кусают, царапают, разрывают на части и рубят топорами. И ты их любишь!” Колин поморщился при упоминании топоров. Рой наклонился ближе. В его дыхании чувствовался аромат жевательной резинки Juicy Fruit. “Вот почему ты мне нравишься, Колин. Мы с тобой похожи. У нас есть кое-что общее. Вот почему я хотел предложить тебе должность менеджера команды. Чтобы мы могли тусоваться вместе во время футбольного сезона. Мы оба умнее других людей. Мы оба учимся в школе на среднем уровне, даже не пытаясь. Каждому из нас проходили тесты на IQ, и каждому из нас говорили, что он гений или что-то около того. Мы видим вещи глубже, чем большинство детей, и даже глубже, чем чертовски много взрослых. Мы особенные. Очень особенные люди ”. Рой положил руку Колину на плечо и встретился с ним взглядом, казалось, он смотрел не только на него, но и глубоко в него и, в конечном счете, сквозь него. Колин не мог отвести взгляд. “Нас обоих интересуют важные вещи”, - сказал Рой. “Боль и смерть. Вот что интригует тебя и меня. Большинство людей думают, что смерть - это конец жизни, но мы знаем другое, не так ли? Смерть - это не конец. Это центр. Это центр жизни. Все остальное вращается вокруг нее. Смерть - это самая важная вещь в жизни, самая интересная, самая загадочная, самая волнующая вещь в жизни”. Колин нервно откашлялся. “Я не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь”. “Если ты не боишься смерти, ” сказал Рой, “ тогда ты ничего не можешь бояться. Когда ты учишься побеждать самый большой страх, ты одновременно побеждаешь и все страхи поменьше, не так ли?” “Я... Я думаю, что да”. Рой говорил театральным шепотом для пущей выразительности, говорил с поразительной интенсивностью, пылко. “Если я не боюсь смерти, то никто не сможет причинить мне боль. Никто. Ни мой старик, ни старуха. Никто. Никогда больше, пока я жив. ” Колин не знал, что сказать. “Ты боишься смерти?” Спросил Рой. “Да”. “Ты должен научиться не быть таким”. Колин кивнул. Во рту у него пересохло. Сердце бешено колотилось, и он почувствовал легкое головокружение. “Знаешь, что тебе нужно сделать в первую очередь, чтобы преодолеть свой страх смерти?” Спросил Рой. “Нет”. “Познакомься со смертью”. “Как?” “Убивая тварей”, - сказал Рой. “Я не могу этого сделать”. “Конечно, ты можешь”. “Я мирный ребенок”. “В глубине души каждый из нас убийца”. “Только не я”. “Дерьмо”. “И тебе того же”. “Я сам знаю”, - сказал Рой. “И я знаю тебя”. “Ты знаешь меня лучше, чем я сам себя знаю?” “Да”. Рой ухмыльнулся. Они уставились друг на друга. В гараже было тихо, как в нетронутой египетской гробнице. Наконец Колин сказал: “Ты имеешь в виду … как будто мы убили бы кошку?” “Для начала”, - сказал Рой. “Для начала? Что потом?” Рука Роя крепче сжала плечо Колина. “Тогда мы бы перешли к чему-то большему”. Внезапно Колин понял, что происходит, и расслабился. “Ты снова чуть не довел меня”. “Почти?” “Я знаю, что ты пытаешься сделать”. “А ты?” “Ты снова испытываешь меня”. “Это я?” “Ты подставляешь меня”, - сказал Колин. “Ты хочешь посмотреть, выставлю ли я себя дураком”. “Неправильно”. “Если бы я согласился убить кошку, чтобы что-то тебе доказать, ты бы покатился со смеху”. “Испытай меня”. “Ни за что. Я знаю твою игру”. Рой отпустил его плечо. “Это не игра”. “Тебе не нужно испытывать меня. Ты можешь доверять мне”. “В какой-то степени”, - сказал Рой. “Ты можешь полностью доверять мне”, - искренне сказал Колин. “Боже, ты самый лучший друг, который у меня когда-либо был. Я бы тебя не разочаровал. Я буду хорошо выполнять работу менеджера команды. Ты не пожалеешь, что порекомендовал меня тренеру. Ты можешь доверять мне в этом. Ты можешь доверять мне во всем. Так в чем же большой секрет?” “Пока нет”, - сказал Рой. “Когда?” “Когда ты будешь готов”. “Когда это будет?” “Когда я скажу, что ты есть”. “Боже”. 5 Мать Колина вернулась домой с работы в половине шестого. Он ждал в прохладной гостиной. Мебель была всех оттенков коричневого, а стены оклеены обоями из мешковины. Деревянные шторы закрывали окна. Освещение было непрямым, мягким и приятным для глаз. Это была спокойная комната. Он лежал на большом диване и читал последний выпуск своего любимого комикса "Невероятный Халк". Она улыбнулась ему, взъерошила волосы и сказала: “Какой у тебя был день, шкипер?” “Все было в порядке”, - сказал Колин, понимая, что на самом деле ей не нужны подробности, и она мягко оборвет его, когда он будет на середине рассказа. “Как прошел твой день?” он спросил. “Я обосрался. Будь добр, смешай мне водку с мартини так, как я люблю”. “Конечно”. “Лимонный сок”. “Я бы этого не забыл”. “Конечно, ты бы этого не сделал”. Он встал и пошел в гостиную, где был хорошо укомплектованный бар. Он терпеть не мог вкус крепких напитков, но быстро, с профессиональным мастерством смешал ее напиток; он делал это сотни раз. Когда он вернулся в гостиную, она сидела в большом шоколадно-коричневом кресле, поджав под себя ноги, откинув голову назад и закрыв глаза. Она не слышала, как он подошел, поэтому он остановился в дверях и некоторое время изучал ее. Ее звали Луиза, но все звали ее Уизи, это было что-то вроде детского имени, но оно ей подходило, потому что она выглядела как студентка колледжа. На ней были джинсы и синий свитер с коротким рукавом. Ее обнаженные руки были загорелыми и стройными. Ее волосы были длинными, темными, блестящими; и они обрамляли лицо, которое Колин внезапно счел симпатичным, действительно довольно красивым, хотя некоторые люди могли бы сказать, что рот у нее был слишком широкий. Когда он смотрел на нее, то начал понимать, что тридцать три - это на самом деле не старость, как он всегда думал. Впервые в жизни Колин осознал ее тело: полную грудь, узкую талию, округлые бедра, длинные ноги. Рой был прав: у нее потрясающая фигура. Почему я никогда не замечал этого раньше? Он тут же ответил сам себе: Потому что она моя собственная мать, ради Бога! Жар прилил к его лицу. Он подумал, не превращается ли он в какого-нибудь извращенца, и заставил себя перестать смотреть на ее хорошо набитый свитер. Он откашлялся и подошел к ней. Она открыла глаза, подняла голову, взяла мартини и сделала глоток. “Ммммм. Идеальный. Ты такая милая. ” Он сел на диван. Через некоторое время она сказала: “Когда я ввязалась в это дело с Паулой, я не понимала, что владелец бизнеса должен работать больше, чем его сотрудники”. “В галерее сегодня было много народу?” Спросил Колин. “У нас там было больше людей, чем вы найдете на автобусной станции. В это время года ожидается много посетителей, туристов, которые на самом деле ничего не собираются покупать. Они считают, что, поскольку они отдыхают в Санта-Леоне, у них есть право на несколько свободных часов от работы каждого лавочника ”. “Много картин продано?” Спросил Колин. “Удивительно, но мы продали довольно много копий. На самом деле, это лучший день за всю историю записи ”. “Это здорово”. “Конечно, это всего лишь один день. Учитывая, сколько мы с Паулой заплатили за галерею, у нас должно быть гораздо больше таких дней, если мы хотим держать голову над водой ”. Колин не мог придумать, что еще сказать. Она пригубила свой мартини. В горле у нее слегка дрогнуло, когда она сглотнула. Она выглядела такой изящной. “Шкипер, ты можешь сам приготовить себе ужин сегодня вечером?” “Разве ты не ешь дома?” спросил он. “В магазине все еще очень много народу. Я не могу оставить Паулу одну этим вечером. Я просто зашел домой, чтобы привести себя в порядок. Как бы меня ни пугала мысль об этом, через двадцать минут я вернусь к работе. ” “За последнюю неделю ты была дома ужинать только один раз”, - сказал он. “Я знаю, шкипер, и мне жаль об этом. Но я изо всех сил пытаюсь построить будущее для нас, для меня и для тебя. Ты понимаешь это, не так ли?” “Думаю, да”. “Это жестокий мир, детка”. “Я все равно не голоден”, - сказал Колин. “Я могу подождать, пока ты не вернешься домой после закрытия галереи”. “Ну, детка, я не сразу вернусь домой. Марк Торнберг попросил меня разделить с ним поздний ужин”. “Кто такой Марк Томберг?” “Художник”, - сказала она. “Вчера мы открыли выставку его работ. Фактически, около трети того, что мы продаем, - это его работы. Я хочу убедить его позволить нам быть его единственными представителями ”. “Куда он ведет тебя ужинать?” “Я думаю, мы едем в Маленькую Италию”. “Боже, какое милое местечко!” Сказал Колин, наклоняясь вперед на диване. “Можно мне прийти? Я не буду вам мешать. Тебе даже не пришлось бы заезжать сюда, чтобы забрать меня. Я могу поехать на своем велосипеде и встретить тебя там ”. Она нахмурилась и избегала его взгляда. “ Извините, шкипер. Это строго для взрослых. Мы будем много говорить о делах. “Я не буду возражать”. “Возможно, нет, но мы бы хотели. Послушай, почему бы тебе не сходить в кафе Чарли и не съесть один из тех больших чизбургеров, которые ты так любишь? И один из тех очень густых молочных коктейлей, которые нужно есть ложкой.” Он откинулся на спинку дивана, словно был воздушным шариком, который быстро сдулся. “Не дуйся”, - сказала она. “Тебе это не идет. Дуться - это для маленьких детей”. “Я не дуюсь”, - сказал он. “Все в порядке”. “Кафе Чарли”? - подсказала она. “Я думаю, что да. Конечно.” Она допила свой мартини и взяла сумочку. “Я дам тебе немного денег”. “У меня есть деньги”. “Так что я дам тебе еще немного. Теперь я успешная бизнесвумен. Я могу себе это позволить”. Она принесла ему пятидолларовую купюру, и он сказал: “Это слишком много”. “Остальное пустите по комиксам”. Она наклонилась, поцеловала его в лоб и ушла, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Несколько минут он сидел молча, уставившись на пятидолларовую купюру. Наконец он вздохнул, встал, достал бумажник и убрал деньги. 6 Мистер и миссис Борден разрешили Рою поужинать с Колином. Мальчики поели за стойкой в кафе "Чарли", наслаждаясь ни с чем не сравнимым ароматом булькающего жира и лука. Колин оплатил счет. Из закусочной они отправились в пинбол-зал игровых автоматов, который был одним из главных мест сбора молодежи в Санта-Леоне. Был вечер пятницы, и Яма была переполнена детьми, бросавшими монетки в автоматы для игры в пинбол и множество электронных игр. Половина посетителей знала Роя. Они окликнули его, и он перезвонил. “Хо, Рой!” “Хо, Пит!” “Привет, Рой!” “Что скажешь, Уолт?” “Рой!” “Рой!” “Сюда, Рой!” Они хотели вызвать его на игру, или рассказать ему анекдоты, или просто поговорить. Он останавливался то тут, то там на минуту или две за раз, но он не хотел играть ни с кем, кроме Колина. Они соревновались в пинболе для двух игроков, который был украшен рисунками с изображением большегрудых длинноногих девушек в откровенных бикини. Рой выбрал эту машину, а не машину с пиратами, монстрами или космонавтами; и Колин постарался не покраснеть. Колину обычно не нравились дешевые места для острых ощущений, такие как "Яма", и он избегал их. Те несколько раз, когда он отваживался побывать в одном из них, шум казался ему невыносимым. Звуки компьютерных судьи и робот противников — бип — бип — бип, понг-понг-понг, бомба-bompada — бомба, буянить — буянить — whooooooooop-вперемешку со смехом и девочек, счастливые крики, и половина-крикнул разговоров. Из-за непрекращающегося оглушительного шума у него началась клаустрофобия. Он всегда чувствовал себя пришельцем, существом из далекого мира, оказавшимся в ловушке на примитивной планете, окруженным толпой враждебных, визжащих, невнятно бормочущих, варварских, отвратительных туземцев. Но сегодня вечером он этого не чувствовал. Он наслаждался каждой минутой и знал почему. Благодаря Рою он больше не был испуганным гостем из космоса; теперь он был одним из местных. Благодаря своим густым желтым волосам, голубым глазам, мускулатуре и спокойной уверенности в себе Рой привлек девушек. Трое из них - Кэти, Лори и Джанет - собрались вокруг, чтобы посмотреть игру. Все они выглядели лучше, чем обычно: подтянутые, загорелые, жизнерадостные девочки-подростки в коротких топиках и шортах, с блестящими волосами, калифорнийским цветом лица, набухающей грудью и стройными ногами. Рой явно благоволил к Лори, в то время как Кэти и Джанет проявляли к Колину более чем мимолетный интерес. Он не думал, что он привлек их сам по себе. На самом деле, он был уверен, что это не так. У него не было иллюзий. До того, как такие девушки, как они, падали в обморок из-за таких парней, как он, солнце взошло бы на западе, у крошечных младенцев выросли бы бороды, а президентом был бы избран честный человек. Они флиртовали с ним, потому что он был другом Роя, или потому, что ревновали к Лори и хотели заставить Роя ревновать к ним. Какими бы ни были их причины, они сосредоточились на Колине, задавали вопросы, выводили его из себя, смеялись над его шутками, подбадривали, когда он выигрывал игру. До сих пор девушки никогда не тратили на него время. Его действительно не волновали их мотивы; он просто наслаждался всеобщим вниманием и молился, чтобы это никогда не заканчивалось. Он знал, что сильно покраснел, но странное оранжевое освещение зала обеспечивало ему прикрытие. Через сорок минут после того, как они вошли в Яму, они ушли, хором попрощавшись: “Пока, Рой; успокойся, Рой; увидимся, Рой”. Казалось, Рой хотел избавиться от них всех, включая Кэти, Лори и Джанет. Колин пошел неохотно. Снаружи вечерний воздух был мягким. Легкий бриз доносил слабый аромат моря. Полная тьма еще не опустилась. Санта-Леона лежала в дымчатых желтых сумерках, похожих на те, которые Рой создал ранее днем для миниатюрного мира в гараже Бордена. Их велосипеды были прикованы цепями к стойке на парковке за Ямой. Наклонившись и отстегивая свой байк, Рой спросил: “Тебе нравится Яма?” “Да”. “Я так и думал, что ты это сделаешь”. “Ты проводишь там много времени?” Спросил Колин. “Не-а. Ничего особенного”. “Я думал, ты завсегдатай”. Рой встал и вытащил свой велосипед из-под трубы. “Я почти никогда не езжу”. “Все знали тебя”. “Я знаю ребят, которые завсегдатаи. Но не я. Я не фанат игр. По крайней мере, не таких простых, как в the Pit”. Колин закончил снимать цепи со своего велосипеда. “Если тебе это не нравится, зачем мы приехали?” “Я знал, что тебе это понравится”, - сказал Рой. Колин нахмурился. “Но я не хочу делать то, что наскучит тебе”. “Мне не было скучно”, - сказал Рой. “Я был не против сыграть партию-другую. И я, конечно, был не против возможности посмотреть на Лори. У нее потрясающее маленькое тело, не так ли?” “Думаю, да”. “Ты догадываешься!” “Ну, конечно … у нее красивое тело”. “Я бы хотел поселиться между ее прелестных ножек на несколько месяцев”. “Казалось, тебе не терпелось поскорее уйти от нее”. “Минут через пятнадцать мне надоедает с ней разговаривать”, - сказал Рой. “Тогда как ты мог терпеть ее несколько месяцев?” “Мы бы не стали разговаривать”, - сказал Рой, злобно ухмыляясь. “О”. “Кэти, Джанет, Лори … все эти девушки - просто дразнилки ”. “Что ты имеешь в виду?” “Они никогда не выходят на улицу”. “Потушить что?” “Задница, ради Бога! Они никогда не выставляли никаких задниц, никогда, ни для кого”. “О”. “Лори трясет им в мою сторону, но если я на самом деле положу руку ей на грудь, она закричит так громко, что обрушится крыша ”. Колин покраснел и вспотел. “Ну, в конце концов, ей всего четырнадцать, не так ли?” “Достаточно взрослый”. Колину не понравилось направление, которое принял разговор. Он попытался вернуться в прежнее русло. “В любом случае, я хотел сказать следующее: с этого момента давай не будем делать ничего, что тебе наскучит”. Рой положил руку ему на плечо и нежно сжал. “Послушай, Колин, я твой друг или нет?” “Конечно, это так”. “Хороший друг должен быть готов составить тебе компанию, даже когда ты занимаешься тем, что тебе нравится, но, возможно, его это не так уж сильно волнует. Я имею в виду, я не могу ожидать, что всегда буду делать именно то, что мне нравится, и я не могу ожидать, что мы с тобой всегда будем хотеть делать одно и то же ”. “Нам нравятся одни и те же вещи”, - сказал Колин. “У нас одинаковые интересы”. Он боялся, что Рой внезапно поймет, насколько они разные, и уйдет, чтобы его больше никогда не видели. “Ты любишь фильмы ужасов”, - сказал Рой. “У меня нет никакого интереса к этому материалу”. “Ну, помимо этого одного обстоятельства...” “У нас есть и другие различия. Но суть в том, что если ты мой приятель, ты будешь делать со мной то, что мне хочется делать, но что тебе совсем не нравится. Так что это работает в обоих направлениях. ” “Нет, это не так, - сказал Колин, - потому что мне нравится делать все, что ты предлагаешь”. “Пока что”, - сказал Рой. “Но придет время, когда ты не захочешь делать что-то важное для меня, но ты сделаешь это, потому что мы друзья”. “Я не могу представить, что именно”, - сказал Колин. “Просто подожди”, - сказал Рой. “Ты увидишь. Рано или поздно, дружище, время придет”. Алый свет неоновой вывески the Pit преломлялся в глазах Роя, придавая им странный и несколько пугающий вид. Колин подумал, что они напоминают глаза вампира из фильма: стеклянные, красные, жестокие, два окна в душу, которая была испорчена постоянным удовлетворением неестественных желаний. (Но опять же, Колин думал об одном и том же каждый раз, когда видел глаза мистера Аркина, а мистер Аркин был всего лишь владельцем бакалейной лавки на углу; самый близкий человек мистеру Причиной неестественного желания Аркина была тяга к спиртному, а его красные глаза были не чем иным, как самым очевидным признаком почти непрерывного похмелья.) “Все равно, - сказал Колин Рою, - мне ненавистна мысль, что я надоедаю тебе...” “Мне не было скучно! Ты расслабишься? Я не против пойти в Яму, если ты этого хочешь. просто помни, что я сказал об этих девушках. Они будут немного цепляться за тебя. Время от времени они будут ‘случайно’ тереться о тебя своими маленькими упругими попками или, может быть, ’случайно’ задевать грудью твою руку. Но тебе никогда не будет с ними по-настоящему весело. Их представление о большой-пребольшой ночи состоит в том, чтобы прокрасться на парковку, спрятаться в тени и украсть поцелуи ”. Колин тоже так представлял себе большую-пребольшую ночь. На самом деле, это было его представление о рае на земле, но он не сказал об этом Рою. Они направились на велосипедах через стоянку к переулку. Прежде чем Рой успел взобраться на свой велосипед и крутануть педали, Колин набрался наглости сказать: “Почему я?” “А?” “Почему ты хочешь дружить со мной?” “Почему бы мне не подружиться с тобой?” “Я имею в виду, с таким никем, как я”. “Кто сказал, что ты никто?” “Я сделал это”. “Что это за штука такая - говорить о себе?” “В любом случае, я задавался этим вопросом целый месяц”. “Интересно, о чем? В твоих словах нет смысла”. “Мне было интересно, почему ты хочешь дружить с кем-то вроде меня”. “Что ты имеешь в виду? Что отличает тебя от других? У тебя проказа или что-то в этом роде?” Колин пожалел, что вообще поднял эту тему, но теперь, когда он это сделал, он, спотыкаясь, заговорил об этом. “Ну, ты знаешь, кто-то, кто обычно не очень популярен и, ты знаешь, не силен в спорте, ты знаешь, на самом деле не силен практически ни в чем и ... ну, ты знаешь”. “Перестань говорить ‘ты знаешь’, ” сказал Рой. “Я ненавижу это. Одна из причин, по которой я хочу с тобой дружить, это то, что ты умеешь говорить. Большинство здешних детей болтают без умолку весь день и никогда не используют больше двадцати слов. Два из которых ‘ты знаешь ’. Но у тебя действительно приличный словарный запас. Это освежает ”. Колин моргнул. “Ты хочешь быть друзьями из-за моего словарного запаса?” “Я хочу быть друзьями, потому что ты такой же умный, как и я. Большинство детей мне надоедают”. “Но ты могла бы подружиться с любым парнем в городе, с любым парнем твоего возраста, даже с кем-то на год или два старше тебя. Большинство тех парней в Яме ...” “Они придурки”. “Будь серьезен. Они одни из самых популярных парней в городе”. “Придурки, говорю вам”. “Не все из них”. “Поверь мне, Колин, всем им. Половина из них не может придумать другого способа хорошо провести время, кроме как курить травку, глотать таблетки или напиваться в стельку и блевать прямо на себя. Остальные хотят быть либо Джоном Траволтой, либо Донни Осмондом. Йех!” “Но ты им нравишься”. “Я всем нравлюсь”, - сказал Рой. “Я в этом уверен”. “Я бы очень хотел знать, как понравиться всем”. “Это просто. Тебе просто нужно знать, как ими манипулировать”. “Хорошо. Как?” “Оставайся рядом со мной достаточно долго, и ты научишься”. Вместо того, чтобы уехать от Ямы, они пошли по аллее, бок о бок, толкая свои велосипеды. Они оба знали, что нужно сказать еще кое-что. Они миновали живую изгородь из олеандров. Цветы слегка фосфоресцировали в сгущающихся сумерках, и Колин глубоко вдохнул их аромат. В ягодах олеандра содержится одно из самых смертоносных веществ, известных человеку. Колин видел старый фильм, в котором сумасшедший убил дюжину людей ядом, извлеченным из растения. Он не мог вспомнить название. Это был действительно немой фильм, даже хуже, чем "Годзилла против Кинг Конга", что означало, что это была одна из самых ужасных работ за всю историю кинематографа. После того, как они прошли почти квартал, Колин спросил: “Ты когда-нибудь употреблял наркотики?” “Однажды”, - сказал Рой. “Что это было?” “Окрошка. Через водопроводную трубу”. “Тебе это нравится?” “Одного раза было достаточно. А как насчет тебя?” “Нет”, - сказал Колин. “Наркотики пугают меня”. “Ты знаешь почему?” “Тебя могут убить”. “Смерть тебя не пугает”. “Это не так?” “Не так уж много”. “Смерть меня очень пугает”. “Нет”, - настаивал Рой. “Ты такой же, как я, в точности такой же, как я. Наркотики пугают тебя, потому что, если бы ты их употреблял, ты бы не мог себя контролировать. Тебе невыносима мысль о потере контроля над собой ”. “Ну, конечно, это часть дела”. Рой понизил голос, как будто боялся, что кто-нибудь подслушает, и заговорил быстро, проговаривая слова в своем стремлении произнести их. “Ты должен оставаться начеку, настороже. Всегда оглядывайся через плечо. Всегда защищай себя. Не теряй бдительности ни на секунду. Есть люди, которые воспользуются тобой в тот момент, когда увидят, что ты не полностью себя контролируешь. Мир полон таких людей. Почти все, кого ты встречаешь, такие. Мы животные в джунглях, и мы должны быть готовы сражаться, если хотим выжить ”. Рой вел свой мотоцикл, наклонив голову вперед, ссутулив плечи, мышцы на шее напряглись, как будто он ожидал, что кто-то сильно ударит его по затылку. Даже в быстро угасающем пурпурно-янтарном свете позднего вечера были видны внезапные капельки пота на его лбу и верхней губе, тускло поблескивающие драгоценными камнями. “Ты почти никому не можешь доверять, почти никому вообще. Даже люди, которым ты должен нравиться, могут отвернуться от тебя быстрее, чем ты думаешь. Даже друзья. Люди, которые говорят, что любят тебя, самые худшие, самые опасные, самые ненадежные из всех.” Он дышал тяжелее, говорил быстрее с каждым мгновением. “Люди, которые говорят, что любят тебя, набросятся на тебя, как только у них появится шанс. Ты всегда должна помнить, что они просто ждут возможности заполучить тебя. Любовь - это уловка. Прикрытие. Способ застать тебя врасплох. Никогда не теряй бдительности. Никогда. ” Он взглянул на Колина, и его глаза были дикими. “Ты думаешь, я бы набросился на тебя, солгал о тебе, донес на тебя твоим родителям и тому подобное?” “Не мог бы ты?” Спросил Рой. “Конечно, нет”. “Даже если бы твоя собственная шея тоже была в опасности, и единственный способ спастись - это донести на меня?” “Даже тогда”. “Что, если бы я нарушил какой-нибудь закон, какой-нибудь действительно серьезный закон, и копы охотились бы за мной и пришли к тебе с кучей вопросов?” “Я бы не стал доносить на тебя”. “Я надеюсь, что ты этого не сделаешь”. “Ты можешь доверять мне”. “Я надеюсь на это. Я действительно надеюсь на это”. “Тебе не нужно надеяться. Ты должен знать”. “Я должен быть осторожен”. “Должен ли я быть осторожен с тобой?” Рой ничего не сказал. “Должен ли я быть осторожен с тобой?” Снова спросил Колин. “Может быть. Да, может быть, тебе стоит. Когда я сказал, что мы все просто животные, просто кучка эгоистичных животных, я имел в виду и себя тоже ”. В глазах Роя было такое затравленное выражение, такое осознание боли, что Колину пришлось отвести взгляд. Он не знал, что вызвало обличительную речь Роя, но ему не хотелось развивать эту тему. Он беспокоился, что это приведет к ссоре и что Рой никогда больше не захочет его видеть; и он отчаянно хотел дружить с Роем до конца их жизни. Если он разрушит эти отношения, у него никогда не будет другого шанса стать лучшими друзьями с кем-то таким потрясающим, как Рой. Он был уверен в этом. Если он все испортит, ему придется снова стать одиночкой; и теперь, когда он испытал принятие, дружеское отношение и вовлеченность, он не думал, что сможет вернуться. Некоторое время они шли молча. Они пересекли оживленную боковую улицу под сенью дубов и вошли в другой квартал переулка. Постепенно необычайное напряжение, придававшее Рою вид разъяренной змеи, начало покидать его, к большому облегчению Колина. Рой поднял голову, опустил плечи и перестал дышать, как лошадь в конце восьмимесячного забега. Колин немного разбирался в скаковых лошадях. Его отец полдюжины раз водил его на ипподром, ожидая, что он будет впечатлен количеством поставленных денег и потной мужественностью этого вида спорта. Вместо этого Колин был в восторге от грации лошадей и говорил о них так, словно они были танцорами. Его отцу это не понравилось, и с тех пор он ездил на скачки один. Они с Роем дошли до другого угла, повернули налево, выезжая из переулка, и покатили на велосипедах по тротуару, увитому плющом. Похожие друг на друга оштукатуренные дома стояли по обе стороны улицы, укрывшись под множеством пальм, в окружении олеандров и нефритовых растений, драцен и шеффлеры, роз, кактусов, остролиста, папоротников и кустов пуансеттии - уродливые дома, ставшие элегантными благодаря пышной природной красоте Калифорнии. Наконец Рой заговорил. “Колин, ты помнишь, что я говорил о том, что парню иногда приходится делать то, что хочет его приятель, даже если ему самому это, возможно, действительно не нравится?” “Я помню”. “Это одно из настоящих испытаний дружбы. Ты согласен?” “Думаю, да”. “Ради Бога, неужели ты не можешь хотя бы раз в жизни иметь твердое мнение о чем-то? Ты никогда не говоришь категоричных "да" или "нет ". Ты всегда ‘строишь догадки ”. Уязвленный Колин сказал: “Хорошо. Я думаю, это настоящее испытание дружбы. Я согласен с тобой ”. “Ну, а что, если я скажу, что хочу убить кого-нибудь просто ради забавы и хочу, чтобы ты мне помогла”. “Ты имеешь в виду, как кошка?” “Я уже убил кошку”. “Да. Это было во всех газетах”. “Я это сделал. В клетке. Как я и сказал”. “Я просто не могу в это поверить”. “Зачем мне лгать?” “Хорошо, хорошо”, - сказал Колин. “Давай не будем снова повторять весь этот спор. Давай притворимся, что я проглотил твою историю - крючок, леску и грузило. Ты убил кошку в птичьей клетке. Так что дальше - собака?” “Если бы я захотел убить собаку, ты бы помог?” “Зачем тебе этого хотеть?” “Это может быть поппер”. “Боже”. “Ты бы помог убить его?” “Где бы ты взял собаку? Ты думаешь, общество защиты прав человека раздает их людям, которые хотят их помучить?” “Я бы просто украл первую попавшуюся дворняжку”, - сказал Рой. “Чье-то домашнее животное?” “Конечно”. “Как бы ты его убил?” “Пристрели его. Разнеси ему голову”. “И соседи не услышали бы?” “Сначала мы бы отправились в горы”. “Ты ожидаешь, что он будет просто позировать и улыбаться, пока мы его подключаем?” “Мы бы связали его и выстрелили в него дюжину раз”. “Где ты собираешься достать пистолет?” “А как же твоя мать?” Спросил Рой. “Ты думаешь, моя мать продает незаконное оружие из кухни или что-то в этом роде?” “Разве у нее нет собственного пистолета?” “Конечно. Их миллион. И танк, и базука, и ядерная ракета”. “Просто ответь на вопрос”. “Зачем ей пистолет?” “Сексуальная женщина, живущая одна, обычно имеет пистолет для защиты”. “Но она живет не одна”, - сказал Колин. “Ты забыл обо мне?” “Если бы какой-нибудь сумасшедший насильник захотел наложить лапу на твою маму, он бы переступил через тебя”. “Я крепче, чем кажусь”. “Будь серьезен. У твоей матери есть пистолет?” Колин не хотел признаваться, что в доме был пистолет. У него было предчувствие, что он избавит себя от многих неприятностей, если соврет. Но в конце концов он сказал: “Да. У нее есть пистолет.” “Ты уверен?” “Да. Но я не думаю, что она держит его заряженным. Она никогда не смогла бы ни в кого выстрелить. Мой отец любит оружие: следовательно, моя мать ненавидит его. И я тоже. Я не собираюсь одалживать у нее пистолет, чтобы совершить что-то безумное, например, застрелить соседскую собаку ”. “Ну, мы могли бы убить его каким-нибудь другим способом”. “Что бы мы сделали - укусили его?” В ветвях над ними запела ночная птица. Морской бриз был прохладнее, чем десять минут назад. Колин устал толкать мотоцикл, но он чувствовал, что Рою еще есть что сказать, и он хотел сказать это тихо, чего он не мог сделать, если бы они ехали верхом. Рой сказал: “Мы могли бы связать собаку и заколоть ее вилами”. “Боже”. “Это был бы поппер!” “Меня от тебя тошнит”. “Ты не мог бы мне помочь?” “Тебе не нужна моя помощь”. “Но это доказало бы, что ты не просто друг хорошей погоды”. После долгого молчания Колин сказал: “Я полагаю, если бы это было действительно важно для тебя, если бы тебе просто нужно было сделать это или умереть, я мог бы быть там, когда ты это сделал”. “Что ты подразумеваешь под ‘быть там’?” “Я имею в виду… Думаю, я мог бы посмотреть”. “Что, если бы я хотел, чтобы ты делал больше, чем просто смотрел?” “Например, что?” “Что, если я захочу, чтобы ты взял вилы и сам несколько раз ударил собаку?” “Иногда ты можешь быть действительно странным, Рой”. “Не могли бы вы заколоть его?” Рой настаивал. “Нет”. “Держу пари, ты мог бы”. “Я никогда не смог бы никого убить”. “Но ты мог бы посмотреть?” “Что ж, если это докажет тебе раз и навсегда, что я твой друг и что мне можно доверять...” Они вошли в круг света под уличным фонарем, и Рой остановился. Он ухмылялся. “Ты становишься лучше с каждым днем”. “О?” “Ты хорошо развиваешься”, - сказал Рой. “Это я?” “Вчера ты бы сказал, что не смог бы даже наблюдать, как убивают собаку. Сегодня ты говоришь, что мог наблюдать, но не мог участвовать. Завтра или послезавтра ты скажешь мне, что смог бы найти в себе силы взять вилы и сделать фарш из этой проклятой собаки.” “Нет. Никогда”. “И через неделю ты, наконец, признаешь, что тебе понравилось бы кого-нибудь убивать”. “Нет. Ты ошибаешься. Это глупо”. “Я прав. Ты такой же, как я”. “И ты не убийца”. “Я есмь”. “Ни за что на свете”. “Ты меня не знаешь”. “Ты - Рой Борден”. “Я имею в виду то, что внутри меня. Ты не знаешь, но ты узнаешь”. “Внутри тебя нет убийцы кошек и собак”. “Я убивал тварей крупнее кошки”. “Например, что?” “Как у людей”. “А потом, я полагаю, вы перешли к еще большим вещам - например, к слонам”. “Никаких слонов. только люди”. “Я думаю, что со слоном возникают проблемы с утилизацией трупа”. “Просто люди”. Еще одна ночная птица глухо закричала со своего насеста на соседнем дереве, а вдалеке выли друг другу две одинокие собаки. “Это нелепо”, - сказал Колин. “Нет, это правда”. “Ты пытаешься сказать мне, что убивал людей?” “Дважды”. “Почему бы не сто раз?” “Потому что это было всего дважды”. “Сейчас ты скажешь, что на самом деле ты восьминогое шестиглазое существо с Марса, замаскированное под человека”. “Я родился в Санта-Леоне”, - серьезно сказал Рой. “Мы всегда жили здесь, всю мою жизнь. Я никогда не был на Марсе”. “Рой, это становится скучным”. “О, это будет что угодно, только не скучно. Прежде чем закончится лето, ты и я вместе, мы собираемся кого-нибудь убить ”. Колин притворился, что обдумывает это. “Может быть, президент Соединенных Штатов?” “Просто кто-то здесь, в Санта-Леоне. Это будет настоящий поппер”. “Рой, ты мог бы с таким же успехом сдаться. Я не верю ни единому слову из этого и никогда не собираюсь в это верить”. “Ты поймешь. В конце концов ты поймешь”. “Нет. Это просто сказка, игра, своего рода испытание, которому ты меня подвергаешь. И я бы хотел, чтобы ты сказал мне, для чего меня проверяют ”. Рой ничего не сказал. “Что ж, насколько я могу видеть, ” сказал Колин, “ я прошел испытание, каким бы оно ни было. Я доказал тебе, что меня не проведешь. Я не куплюсь на твою дурацкую историю. Ты понимаешь?” Рой улыбнулся и кивнул. Он взглянул на часы. “Эй, чем ты хочешь заняться сейчас? Не хочешь сходить в ”Фэрмонт" и посмотреть фильм?" Колин был сбит с толку внезапной сменой темы и резко изменившимся отношением Роя. “Что такое ”Фэрмонт"?" “Фэрмонт Драйв-ин, конечно. Если мы проедем чертовски далеко по Ранч-роуд, а затем свернем обратно через холмы, то окажемся на склоне над Фэрмонтом. Мы можем сидеть там и смотреть фильм бесплатно ”. “Но ты можешь его услышать?” “Нет, но тебе не обязательно слушать фильмы, которые показывают в Fairmont”. “Что, черт возьми, они там играют - немые фильмы?” Рой был поражен. “Ты хочешь сказать, что прожил здесь целый месяц и не знаешь, что такое ”Фэрмонт"?" “Ты заставляешь меня чувствовать себя умственно отсталой”. “Ты действительно не знаешь?” “Ты сказал, что это был драйв-ин”. “Это нечто большее”, - сказал Рой. “Парень, тебя ждет сюрприз!” “Я не люблю сюрпризов”. “Давай. Пошли”. Рой забрался на свой велосипед и укатил прочь. Колин последовал за ним, сойдя с тротуара на улицу, от фонарного столба к фонарному столбу, через чередующиеся участки тени и света, изо всех сил перебирая ногами, чтобы не отставать. Когда они добрались до Ранч-роуд и направились на юго-восток, прочь от города, уличных фонарей больше не было, и они включили фары. Последние лучи солнца исчезли за западными краями высоко летящих облаков: наступила ночь. Цепи пологих, безлесных, черных как смоль холмов возвышались по обе стороны, вырисовываясь силуэтами на фоне серо-черного неба. Время от времени мимо них проезжала машина, но большую часть времени дорога была в их распоряжении. Колин не был в хороших отношениях с темнотой. Он так и не избавился от своего детского страха оставаться ночью одному - слабости, которая иногда приводила в смятение его мать и неизменно приводила в ярость его отца. Он всегда спал с включенным светом. И прямо сейчас он держался поближе к Рою, искренне опасаясь, что, если он отстанет, ему грозит крайняя опасность; что-то отвратительное, что-то нечеловеческое, что-то, прячущееся в непроницаемых тенях обочины, дотянется до него, схватит ужасными когтями размером с серп, оторвет от сиденья и сожрет живьем с громким хрустом костей и брызгами крови. Или еще хуже. Он был преданным поклонником фильмов ужасов и романов не потому, что в них рассказывалось о красочных мифах и было полно движения и волнения, а потому, что, по его мнению, в них раскрывалась отрезвляющая реальность, которую большинство взрослых отказывалось принимать всерьез. Оборотни, вампиры, зомби, разлагающиеся трупы, которые не хотели мирно покоиться в своих гробах, и сотни других адских созданий действительно существовали. Разумом он мог отмахнуться от них как от простых порождений фантазии, но в глубине души он знал правду. Они были где-то там. Нежить. Притаившаяся. Выжидающая. Затаившаяся. Голодная. Ночь была огромным, сырым подвалом, домом для того, что ползало, пресмыкалось и ускользало. У ночи были уши и глаза. У нее был ужасный, скрипучий старый голос. Если вы внимательно прислушаетесь, отбросив свои сомнения и сохраняя непредвзятость ума, вы сможете услышать ужасный голос ночи. Он шептал о могилах и гниющей плоти, демонах, призраках и болотных чудовищах. Он говорил о невыразимых вещах. Я просто обязан это прекратить, сказал он себе. Почему я все время так поступаю с собой? Боже. Он слегка приподнялся с велосипедного сиденья, чтобы лучше ориентироваться, и сильно нажал своими тонкими ногами на педали, решив держаться поближе к Рою. Его руки покрылись гусиной кожей. 7 С Ранч-роуд они свернули на грунтовую дорогу, которая была едва видна в лунном свете. Рой шел впереди. За вершиной первого холма дорога превратилась в узкую тропинку. Еще через четверть мили тропинка повернула на север, и они продолжили путь на запад, пробираясь на велосипедах по жесткой траве и песчаной почве. Меньше чем через минуту после того, как они съехали с тропинки, у Роя на велосипеде погасла фара. Колин сразу остановился, сердце бешено забилось, как у испуганного кролика в клетке. “Рой? Где ты? Что случилось? Что случилось, Рой?” Рой вышел из темноты в бледный веер света, который разлился перед велосипедом Колина. “Нам нужно пересечь еще два холма, прежде чем мы доберемся до драйв-ин. Нет смысла дальше возиться с велосипедами. Мы оставим их здесь и заберем на обратном пути ”. “Что, если кто-нибудь их украдет?” “Кто?” “Откуда мне знать? Но что, если кто-нибудь узнает?” “Международная банда похитителей велосипедов с агентами под прикрытием в каждом городе?” Рой покачал головой, не прилагая усилий, чтобы скрыть свое раздражение. “Ты беспокоишься о большем количестве проклятых вещей, чем кто-либо из тех, кого я когда-либо знал”. “Если бы кто-то их украл, нам пришлось бы идти пешком всю дорогу домой - пять или шесть миль, может быть, больше”. “Ради Бога, Колин, никто даже не знает, что велосипеды здесь! Никто их не увидит, не говоря уже о том, чтобы украсть”. “Ну, а что, если мы вернемся и не сможем найти их в темноте?” Спросил Колин. Рой поморщился, и вид у него был не просто отвращенный, но и демонический. Это была игра света; свет налобного фонаря освещал только резкие черты его лица, оставляя большую часть его в темноте, так что он выглядел искаженным, не похожим на человека. “Я знаю это место”, - нетерпеливо сказал Рой. “Я прихожу сюда постоянно. Поверь мне. Теперь ты пойдешь со мной? Мы пропускаем фильм”. Он повернулся и пошел прочь. Колин колебался, пока не понял, что если он не оставит мотоцикл, Рой бросит его. Он не хотел оставаться один у черта на куличках. Он положил велосипед на бок и выключил фонарь. Темнота окутала его. Внезапно он остро осознал тысячи жутких песен: непрекращающееся кваканье жаб. просто жабы? Возможно, что-то гораздо более опасное. Множество странных голосов ночи слились в визгливый хор. Страх захлестнул его, как желчь, вытекающая из проколотого кишечника. Мышцы его горла сжались. Ему было трудно глотать. Если бы Рой заговорил с ним, он не смог бы ответить. Несмотря на прохладный ветерок, он начал потеть. Ты больше не ребенок, сказал он себе. Не веди себя как ребенок. Ему отчаянно хотелось наклониться и снова включить фонарь на велосипеде, но он не хотел, чтобы Рой обнаружил, что он боится темноты. Он хотел быть похожим на Роя, а Рой ничего не боялся. К счастью, Колин был не совсем слеп. Фонарь на велосипеде был не очень мощным, и его глаза быстро приспособились к миру без него. Молочный лунный свет разливался по холмистой местности. Он видел, как Рой быстро взбирается по склону впереди. Колин попытался пошевелиться, но не смог. Казалось, его ноги весят по тысяче фунтов каждая. Что-то зашипело. Колин наклонил голову. Прислушался. Снова шипение. Громче. Ближе. Что-то прошуршало в траве в нескольких дюймах от его ноги, и Колин бросился наутек. Возможно, это была всего лишь безобидная жаба, но это дало ему необходимую мотивацию двигаться дальше. Он догнал Роя, и через несколько минут они достигли склона позади и выше Фэрмонта. Они спустились на половину холма и сели на землю, бок о бок в темноте. Внизу, в чаше въезда, припаркованные машины смотрели на запад. Перед ними был киноэкран, а за ним лежало главное шоссе, ведущее в Санта-Леону. На гигантском экране мужчина и женщина прогуливались по пляжу на закате. Хотя на склоне холма не было громкоговорителя и, следовательно, не было слышно ни звука, Колин видел крупным планом, что актеры оживленно разговаривают, и пожалел, что не умеет читать по губам. Через некоторое время Колин сказал: “Я начинаю думать, что это была глупая идея - проделать весь этот путь сюда, чтобы посмотреть фильм, который мы даже не можем услышать”. “Тебе не обязательно слушать это”, - сказал Рой. “Если мы его не слышим, как мы можем следовать сюжету?” “Люди едут в Фэрмонт не за сюжетом. Все, что они хотят здесь видеть, - это сиськи и задницы ”. Колин уставился на Роя, разинув рот. “О чем ты говоришь?” “У Fairmont хорошее расположение. Поблизости нет домов. С шоссе экран не виден. Поэтому они показывают мягкое порно ”. “Что они играют?” Спросил Колин. “Мягкий пом. Разве ты не знаешь, что это такое?” “Нет”. “Тебе предстоит многому научиться, дружище. К счастью, у тебя хороший учитель. А именно, я. Это порнография. Грязные фильмы”. “Т-ты имеешь в виду, что мы увидим, как люди… делают это?” Рой ухмыльнулся. В его зубах и глазах блеснул лунный свет. “Это то, что мы бы увидели, если бы это было жестко”, - сказал Рой. “Но это всего лишь мягкий материал”. “О”, - сказал Колин. Он не имел ни малейшего представления, что имел в виду Рой. “Итак, все, что мы видим, - объяснил Рой, - это обнаженные люди, притворяющиеся, что делают это”. “Они… действительно голые?” “Конечно”. “Не совсем голый”. “Полностью”. “Только не девушки”. “Особенно девушки”, - сказал Рой. “Обрати внимание на фильм, болван”. Колин посмотрел на экран, боясь того, что он может увидеть. Пара на пляже целовалась. Затем мужчина отступил назад, и женщина улыбнулась, и она ласкала себя, дразня его, а затем она потянулась за спину и расстегнула верх бикини, который был на ней, и позволила ему медленно сползти вниз по рукам, и внезапно показались ее обнаженные груди, большие, упругие и приподнятые, восхитительно покачивающиеся, и мужчина прикоснулся к ним- “Да, возьми ее. Возьми ее хорошенько”, - сказал Рой. — и мужчина погладил груди, сжал их, а женщина закрыла глаза и, казалось, вздыхала, а мужчина нежно теребил набухшие соски. Колин никогда в жизни не был так смущен. “Что за набор у нее”, - с энтузиазмом сказал Рой. Колину хотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно еще. Даже там, с велосипедами, в темноте, одному. “Разве у нее не потрясающий сет?” Колину захотелось забиться в какую-нибудь нору и спрятаться. “Тебе нравится этот набор?” Колин не мог говорить. “Хочешь пососать это?” Он хотел, чтобы Рой заткнулся. На экране мужчина наклонился и пососал грудь женщины. “Хочешь задушить себя в них?” Хотя фильм одновременно потряс и смутил Колина, он не мог отвести от него взгляд. “Колин? Привет, Колин!” “А?” “Что ты об этом думаешь?” “О чем?” “Ее декорации”. На экране мужчина и женщина бежали по пляжу к заросшему травой месту, где они могли прилечь. Ее груди подпрыгивали и раскачивались. “Колин? Ты разучился говорить?” “Почему ты хочешь поговорить об этом?” “Так будет веселее. У нас здесь нет звука, поэтому мы не можем слышать, как они говорят об этом”. Пара растянулась на траве, и мужчина снова целовал ее грудь. “Тебе нравятся ее колотушки?” “Господи, Рой”. “А ты?” “Я думаю”. “Ты догадываешься?” “Ну, конечно. Они милые”. “Какому парню не понравился бы этот набор?” Колин не ответил. “Может быть, они бы не понравились гомику”, - сказал Рой. “Они мне нравятся”, - еле слышно сказал Колин. “Что тебе нравится?” “Ты забыл, о чем мы говорили?” “Я хочу услышать, как ты это скажешь”. “Я уже говорил это. Они мне нравятся”. “Что тебе нравится?” Рой настаивал. На экране: возбужденные соски. “Что с тобой не так?” Спросил Колин. “Со мной все в порядке”. “Ты странный, Рой”. “Это ты боишься сказать это”. “Что сказать?” “Как ты их называешь?” “Боже”. “Как ты их называешь?” “Хорошо, хорошо. Если это заставит тебя заткнуться, я скажу это”. “Так скажи это”. “Мне нравится ее постановка”, - сказал Колин. “Ну вот. Теперь доволен?” Колин покраснел как сумасшедший. Он был рад, что было темно. “Скажи мне еще одно слово”, - попросил Рой. “А?” “Что-то еще, кроме ‘установить”. " “Может, ты отвалишь?” На экране: груди, мокрые от слюны. Рой положил руку ему на плечо и сжал, причинив небольшую боль. “ Еще одно слово. “Ты говоришь это. Кажется, ты знаешь все слова”. “И ты должен выучить их”. “Что такого особенного в том, чтобы говорить непристойности?” “Маленький Колин боится, что мама услышит его и вымоет ему рот с мылом?” “Не говори глупостей”, - сказал Колин, изо всех сил стараясь сохранить достоинство. “Итак, если ты не боишься мамочки, скажи мне еще одно слово. Посмотри туда, на экран, и скажи мне, что ты видишь такого, что тебе нравится”. Колин нервно откашлялся. “Ну,… Мне нравится ее грудь”. “Грудки? Господи, Колин! Грудки - это то, что бывает у курицы!” “Ну, женские тоже так называются”, - защищаясь, сказал Колин. “Может быть, врачи”. “От всех”. Рой крепче сжал руку Колина, впившись острыми ногтями в плоть. “Черт возьми, отпусти!” Сказал Колин. “Ты делаешь мне больно”. Он попытался вырваться, но не смог освободиться. Рой был очень силен. Лицо Роя было лишь частично видно в морозном лунном свете, но Колину не понравилось то немногое, что он смог разглядеть. Глаза были расширенными, пронзительными, лихорадочными; Колину показалось, что он чувствует исходящий от них жар. Губы Роя растянулись в невеселой усмешке, как будто он собирался зарычать, как атакующая собака. Из-за чего-то необычного в этих глазах, чего-то жуткого и могущественного, но не поддающегося определению, и из-за интенсивности, с которой говорил другой мальчик, Колин понял, что этот странный разговор имел огромное значение для Роя. Он не просто дразнил Колина; он бросал ему вызов. Это была битва желаний, и каким-то образом, который Колин не мог понять, исход определит их совместное будущее. Он также чувствовал, сам толком не понимая почему, что если он не выиграет этот конкурс, то будет сожалеть об этом всем сердцем. Рой сжал сильнее. Колин сказал: “Ааааа, боже. Пожалуйста, отпусти”. “Скажи мне еще одно слово”. “Какой в этом смысл?” “Скажи мне еще одно слово”. “Рой, ты делаешь мне больно”. “Скажи мне еще одно слово, и я отпущу тебя”. “Я думал, ты мой друг”. “Я самый лучший друг, который у тебя когда-либо будет”. “Если бы ты был моим другом, ты бы не причинил мне вреда”, - процедил Колин сквозь стиснутые зубы. “Если бы ты был моим другом, ты бы сказал это слово. Чего, черт возьми, тебе стоит это сказать?” “И чего тебе будет стоить, если я этого не скажу?” “Я думал, ты сказал, что я могу доверять тебе, что ты сделаешь все, что я захочу, как и подобает другу. Теперь ты даже не говоришь со мной об этом паршивом фильме”. “Хорошо, хорошо”, - сказал Колин. И он действительно чувствовал себя немного виноватым, потому что это была такая мелочь, которую Рой хотел от него получить. “Скажи ‘сиськи’ за меня”. “Сиськи”, - хрипло произнес Колин. “Скажи ‘молоток’ за меня”. “Колотушки”. “Скажи ‘сиськи’. “ “Сиськи”. “Скажи мне, что тебе нравятся ее сиськи”. “Мне нравятся ее сиськи”. Рой отпустил меня. “Это было так сложно?” Колин осторожно помассировал руку. “Эй, - сказал Рой, - не хотел бы ты использовать ее сиськи вместо наушников?” “Ты отвратителен”. Рой рассмеялся. “Спасибо”. “Я думаю, у тебя пошла кровь”. “Не будь ребенком. Я просто немного сжал. Вау! Посмотри на экран!” Мужчина стянул с девушки нижнюю половину бикини. Он ласкал ее обнаженные ягодицы, которые казались очень белыми на фоне загорелой спины и бедер, такими белыми, что походили на пухлые половинки светлого ореха, окруженные мягкой коричневой скорлупой. “Я мог бы съесть десять фунтов этой задницы на завтрак”, - сказал Рой. Мужчина на экране тоже был голым. Он растянулся на спине, а девушка оседлала его. “Они не покажут нам хорошую часть”, - сказал Рой. “Не в Fairmont. Они не покажут, как она это понимает”. Камера сосредоточилась на ее подпрыгивающей груди и великолепном лице, которое было искажено притворным экстазом. “Это делает тебя жестким?” Спросил Рой. “А?” “У тебя от этого встает?” “Ты странный”. “Ты тоже боишься этого слова?” “Я не боюсь никаких слов”. “Так скажи это”. “Боже”. “Скажи это”. “Возбужденный”. “У тебя есть такой?” Колина чуть не стошнило от смущения. “У тебя встал, дружище?” “Да”. “Знаешь, как это называется?” “Марвин”. Рой рассмеялся. “Это забавно. Очень быстро. Мне это нравится”. Одобрение другого мальчика было паллиативом. Страх Колина немного утих. “Ты действительно знаешь, как это называется?” Спросил Рой. “Пенис”. “Это так же плохо, как ‘грудь”.’ Колин ничего не сказал. “Скажи ‘петушок’ за меня”. Это сказал Колин. “Очень хорошо”, - сказал Рой. “Превосходно. Прежде чем фильм закончится, ты узнаешь все слова и будешь чувствовать себя с ними комфортно, как и я. Держись за меня, малыш, и я тебя правильно воспитаю. Эй, смотри! Посмотри, что он сейчас с ней делает! Смотри, Колин! Какой придурок! Смотри! ” Колину казалось, что он катается на скейтборде по длинному крутому склону, совершенно не контролируя себя. Но он смотрел. 8 Они вернулись в Санта-Леону в десять сорок пять и остановились на станции техобслуживания на Бродвее. Заведение было закрыто на ночь; свет горел только в автомате по продаже безалкогольных напитков. Рой порылся в кармане в поисках мелочи. “Что ты хочешь? Я покупаю”. “У меня есть немного денег”, - сказал Колин. “Ты купил ужин”. “Ну, … хорошо. Я буду виноградный”. Некоторое время они молчали, потягивая свои напитки. Наконец Рой сказал: “Это великолепная ночь, не так ли?” “Да”. “Тебе весело?” “Конечно”. “Я чертовски хорошо провожу время, и знаешь почему?” “Почему?” “Потому что ты здесь”, - сказал Рой. “Да, ” сказал Колин, переполненный самоуничижением, “ я всегда был душой вечеринки”. “Я серьезно”, - сказал Рой. “Парень не может и мечтать о лучшем друге, чем ты”. На этот раз причиной румянца Колина была не столько смущение, сколько гордость. “На самом деле, ” сказал Рой, “ ты мой единственный друг, и единственный друг, который мне нужен”. “У тебя сотни друзей”. “Они просто знакомые. Есть большая разница между друзьями и просто знакомыми. Пока ты не переехала в город, у меня долгое время не было друзей”. Колин не знал, говорит ли Рой правду или смеется над ним. У него не было опыта, по которому можно было бы судить, потому что никто другой никогда не разговаривал с ним так, как только что это сделал Рой. Рой отставил недопитую бутылку колы и достал из кармана перочинный нож. “Я думаю, пришло время для этого”. “Для чего?” Стоя в мягком свете автомата с газировкой, Рой раскрыл нож, приставил острие к мясистой части ладони и надавил достаточно сильно, чтобы выступила кровь: одна густая капля, похожая на малиновую жемчужину. Он сжимал крошечную ранку до тех пор, пока из нее не потекло еще больше крови и она не потекла по его руке. Колин был ошеломлен. “Зачем ты это сделал?” “Протяни свою руку”. “Ты с ума сошел?” “Мы сделаем это точно так же, как индейцы”. “Сделать что?” “Мы будем кровными братьями”. “Мы уже друзья”: “Быть кровными братьями намного лучше”. “О, да? Почему?” “Когда наша кровь смешается, мы станем как один человек. В будущем любые друзья, которых я заведу, автоматически станут твоими друзьями. А твои друзья будут моими. Мы всегда будем вместе, никогда не разлучимся. Враги одного будут врагами другого, так что мы будем вдвое сильнее и вдвое умнее, чем кто-либо другой. Мы никогда не будем сражаться в одиночку. Мы будем вдвоем против всего проклятого мира. И всему миру лучше быть настороже ”. “И все это только из-за кровавого рукопожатия?” Спросил Колин. “Важно то, что символизирует рукопожатие. Оно символизирует дружбу, любовь и доверие”. Колин не мог оторвать глаз от алой нити, пересекавшей ладонь и запястье Роя. “Дай мне свою руку”, - сказал Рой. Колин был взволнован тем, что они с Роем кровные братья, но в то же время он был брезглив. “Этот нож не выглядит чистым”. “Это так”. “Вы можете получить заражение крови от грязного пореза”. “Если бы был хоть какой-то шанс на это, стал бы я сначала резать себя?” Колин колебался. “Ради Бога, ” сказал Рой, “ дырка будет не больше булавочного укола. Теперь дай мне свою руку”. Колин неохотно протянул правую руку ладонью вверх. Он дрожал. Рой крепко схватил его и приставил острие лезвия к его коже. “Это займет всего секунду”, - заверил его Рой. Колин не осмеливался заговорить, опасаясь, что его голос сильно дрогнет. Боль была внезапной, острой, но не продолжительной. Колин прикусил губу, решив не закричать. Рой сложил нож и убрал его. Дрожащими пальцами Колин прижимал рану до тех пор, пока она не начала обильно кровоточить. Рой вложил свою окровавленную руку в руку Колина. Его пожатие было крепким. Колин сжал ее в ответ изо всех сил. Их влажная плоть издала едва слышный хлюпающий звук, когда они пожали друг другу руки. Они стояли перед заброшенной станцией техобслуживания, в прохладном ночном воздухе, пахнущем бензином, смотрели друг другу в глаза, вдыхали дыхание друг друга, чувствуя себя сильными, особенными и дикими. “Мой брат”, - сказал Рой. “Мой брат”. “Навсегда”, - сказал Рой. “Навсегда”. Колин изо всех сил сосредоточился на булавочном уколе в своей руке, пытаясь ощутить тот момент, когда кровь Роя впервые начала приливать к его собственным венам. 9 После импровизированной церемонии Рой вытер липкую руку о джинсы и взял недопитую пепси. “Что ты хочешь делать дальше?” “Уже больше одиннадцати”, - сказал Колин. “Через час ты превратишься в тыкву?” “Мне лучше пойти домой”. “Еще рано. “Если моя мама вернется, а меня там не будет, она будет волноваться”. “Из того, что ты мне рассказал, она не похожа на мать, которая слишком сильно беспокоится о ребенке”. “Я не хочу влипать в неприятности”. “Я думал, она пошла ужинать с этим парнем, Торнбергом”. “Это было около девяти часов”, - сказал Колин. “Возможно, она скоро вернется домой”. “Мальчик, какой же ты наивный”. Колин настороженно посмотрел на него. “Что это должно значить?” “Ее не будет дома еще несколько часов”. “Откуда ты знаешь?” “Примерно сейчас, - сказал Рой, - они поужинали и выпили бренди, и старина Томберг как раз укладывает ее в постель у себя дома”. “Ты не знаешь, о чем говоришь”, - смущенно сказал Колин. Но он помнил, как выглядела его мать, когда выходила из дома: свежая, подтянутая и красивая в облегающем платье с глубоким вырезом. Рой хитро посмотрел на него и подмигнул. “Ты думаешь, твоя мать девственница?” “Конечно, нет”. “Так она внезапно стала монахиней или что-то в этом роде?” “Боже”. “Признай это, дружище, твоя мать трахается со всеми подряд, как и все остальные”. “Я не хочу говорить об этом”. “Я бы чертовски хотел трахнуть ее”. “Прекрати это!” “Обидчивый, обидчивый”. “Мы кровные братья или нет?” Спросил Колин. Рой допил остатки своего безалкогольного напитка. “Какое это имеет отношение к делу?” “Если ты мой кровный брат, ты должен проявлять некоторое уважение к моей матери, как если бы она была твоей матерью”. Рой поставил пустую бутылку на стойку рядом с автоматом с газировкой. Он откашлялся и сплюнул на тротуар. “Черт возьми, я даже собственную мать не уважаю. Сука. Она настоящая стерва. И почему я должен относиться к твоей старушке как к какой-то богине, если ты не испытываешь к ней никакого уважения? ” “Кто сказал, что я этого не делаю?” “Я говорю, что ты этого не делаешь”. “Ты думаешь, что можешь читать мысли или что-то в этом роде?” “ Разве ты не говорил мне, что твоя старушка всегда проводила больше времени со своими подружками, чем с тобой? Она когда-нибудь была рядом, когда ты в ней нуждался? “У каждого есть друзья”, - слабо произнес Колин. “У тебя были друзья до того, как ты встретил меня?” Колин пожал плечами. “У меня всегда были свои хобби”. “А разве ты не говорил мне, что, когда она была замужем за твоим стариком, она уходила от него раз в месяц...” “Не так уж часто”. “... просто уходил на несколько дней за раз, даже на неделю или больше?” “Это потому, что он избил ее”, - сказал Колин. “Она взяла тебя с собой, когда уходила?” Колин допил свою виноградную содовую. “Она взяла тебя с собой?” Снова спросил Рой. “Обычно нет”. “Она оставила тебя там с ним”. “В конце концов, он мой отец”. “Мне кажется, он опасен”, - сказал Рой. “Он никогда не прикасался ко мне. Только к ней”. “Но он мог причинить тебе боль”. “Но он этого не сделал”. “Она не могла знать наверняка, что он сделает, когда оставила тебя с ним”. “Все получилось хорошо. Это все, что имеет значение”. “И теперь все ее время занято этой художественной галереей”, - сказал Рой. “Она работает каждый день и почти каждый вечер”. “Она строит будущее для себя и для меня”. Рой скорчил кислую гримасу. “Это ее оправдание? Это то, что она тебе говорит?” “Я думаю, это правда”. “Как трогательно. Строим будущее. Бедный, трудолюбивый Уизи Джейкобс. Это разбивает мне сердце, Колин. Это действительно так. Черт. Чаще всего она проводит ночи с кем-то вроде Томберга... “Это бизнес”. “...и у нее по-прежнему нет на тебя времени”. “Ну и что?” “Так что тебе стоит перестать беспокоиться о том, как попасть домой”, - сказал Рой. “Всем наплевать, дома ты или нет. Никому нет дела. Так что давай немного повеселимся”. Колин поставил свою пустую бутылку на полку. “Что будем делать?” “Давай посмотрим … Я знаю. Заведение Кингмана. Тебе понравится заведение Кингмана. Ты там уже был?” “Что это за место Кингмана?” Спросил Колин. “Это один из старейших домов в городе”. “Меня не очень интересуют достопримечательности”. “Это тот большой дом в конце Хоук-драйв”. “Жуткое старое место на вершине холма?” “Да. Никто не жил там уже двадцать лет”. “Что такого интересного в заброшенном доме?” Рой наклонился ближе и захихикал, как дьявол, гротескно скривил лицо, закатил глаза и драматично прошептал: “Там обитают привидения!” “В чем прикол?” “Без шуток. Говорят, там водятся привидения”. “Кто говорит?” “Все”. Рой снова закатил глаза и попытался подражать Борису Карлоффу. “Люди видели чрезвычайно странные вещи в Кингман Плейс”. “Например?” “Не сейчас”, - сказал Рой, понизив голос Карлоффа. “ Я расскажу тебе все об этом, когда мы туда доберемся. Когда Рой отвел свой велосипед от стены, Колин сказал: “Подожди минутку. Я думаю, ты серьезно. Ты хочешь сказать, что в этом доме действительно водятся привидения?” “Я думаю, это зависит от того, веришь ты в подобные вещи или нет”. “Люди видели там призраков?” “Люди говорят, что видели и слышали всевозможные безумные вещи в этом доме с тех пор, как там погибла семья Кингман”. “Умер?” “Они были убиты”. “Вся семья?” “Они все семеро”. “Когда это было?” “Двадцать лет назад”. “Кто это сделал?” “Отец”. “Мистер Кингман?” “Однажды ночью он сошел с ума и порубил всех на куски, пока они спали”. Колин с трудом сглотнул. “Порубил их на куски?” “С топором”. Снова топоры! Подумал Колин. На мгновение его желудок, казалось, был не частью его самого, а отдельным существом, живущим внутри него, потому что он скользил и влажно извивался взад-вперед, словно пытаясь выползти из него. “Я расскажу тебе все об этом, когда мы доберемся туда”, - сказал Рой. “Давай”. “Подожди минутку”, - нервно сказал Колин, чтобы потянуть время. “У меня грязные очки”. Он снял очки, достал из кармана носовой платок и тщательно протер толстые линзы. Он все еще мог видеть Роя довольно хорошо, но все, что находилось дальше пяти футов, было размытым. “Поторопись, Колин”. “Может быть, нам стоит подождать до завтра”. “Тебе понадобится так много времени, чтобы почистить свои чертовы очки?” “Я имею в виду, что при дневном свете мы сможем больше увидеть Кингман плейс”. “Мне кажется, гораздо интереснее смотреть на дом с привидениями ночью”. “Но ночью мало что видно”. Несколько секунд Рой молча смотрел на него. Затем: “Ты напуган?” “О чем?” “Призраки”. “Конечно, нет”. “Похоже на то”. “Ну, … знаешь, это действительно кажется немного глупым - бродить по такому месту в темноте, глубокой ночью”. “Нет. Я не знаю”. “Я говорю не о призраках. Я имею в виду, что один из нас обязательно пострадает, если мы будем шататься по старому полуразрушенному дому посреди ночи ”. “Ты напуган”. “Как в аду”. “Докажи, что это не так”. “Почему я должен что-то доказывать?” “Хочешь, чтобы твой кровный брат считал тебя трусом ?” Колин молчал. Он заерзал. “Давай!” Сказал Рой. Рой сел на велосипед и выехал с пустынной станции техобслуживания, направляясь на север по Бродвею. Он не оглянулся. Колин стоял у автомата с газировкой. Один. Ему не нравилось оставаться одному. Особенно ночью. Рой был в квартале от нас и все еще двигался. “Черт!” Сказал Колин. Он крикнул: “Подожди меня”, - и вскарабкался на свой велосипед. 10 Они поднялись на велосипедах по последнему крутому кварталу к полуразрушенному дому, который возвышался над ними. С каждым шагом тревога Колина росла. Это определенно выглядит как место с привидениями, подумал он. Кингман Плейс находился в черте города Санта-Леона, но при этом был отделен от остальной части города, как будто все боялись строить поблизости. Он стоял на вершине холма и владел пятью или шестью акрами. По крайней мере, половина этой земли когда-то была ухоженными садами, но давным-давно ее плохо засевали. Северная часть Хоук Драйв заканчивалась тупиком перед владениями Кингманов; фонарные столбы не доходили до конца улицы, так что старый особняк и его заросшая сорняками территория были окутанный самыми черными тенями, освещаемый только луной. На нижних двух третях холма, по обе стороны дороги, современные ранчо в калифорнийском стиле ненадежно прилепились к склонам, с удивительным терпением ожидая оползня или следующей ударной волны от разлома Сан-Андреас. Только Кингман-плейс занимал верхнюю треть холма, и казалось, что он ждал чего-то гораздо более страшного, чего-то гораздо более зловещего, чем землетрясение. Дом выходил окнами на центр города, который лежал под ним, и на море, которое ночью было видно только на негативе в виде огромного пространства без света. Дом представлял собой огромную беспорядочную развалину, эрзац-викторианскую постройку, со слишком большим количеством причудливых дымоходов и фронтонов, а также с вдвое большим количеством имбирного хлеба вокруг карнизов, окон и перил, чем требовал настоящий викторианец. Штормы сорвали черепицу с крыши. Часть декоративной отделки была сломана, а в нескольких местах она вообще обвалилась. Там, где ставни все еще сохранились, они часто висели под наклоном, на одном креплении. Белая краска выветрилась. Доски были серебристо-серыми, выбеленными солнцем и постоянным морским ветром, в пятнах от воды. Ступени парадного крыльца просели, а в перилах образовались щели. Половина окон была небрежно забита досками, но остальные были без защиты, поэтому разбиты вдребезги; лунный свет высвечивал зазубренные осколки стекла, похожие на прозрачные зубы, вгрызающиеся в пустую черноту там, где были заброшены камни. Однако, несмотря на свое ветхое состояние, Кингмен-плейс не производил впечатления руины; это не вызывало грусти в сердцах тех, кто смотрел на это, как многие некогда благородные, но ныне ветхие здания; каким-то образом оно казалось жизненно важным, живым ... даже пугающе живым. Если о доме можно сказать, что у него есть человеческое отношение, эмоциональный аспект, то этот дом был зол, очень зол. В ярости. Они припарковали свои велосипеды у главных ворот. Это была большая ржавая железная решетка с изображением солнечных лучей в центре. “Какое-то местечко, да?” Сказал Рой. “Да”. “Пойдем”. “Внутри?” “Конечно”. “У нас нет фонарика”. “Ну, по крайней мере, давай поднимемся на крыльцо”. “Почему?” Дрожащим голосом спросил Колин., “Мы можем заглянуть в окна”. Рой вошел в открытые ворота и направился по вымощенной битыми плитами дорожке, сквозь спутанные сорняки, к дому. Колин прошел за ним несколько шагов, затем остановился и сказал: “Подожди. Рой, подожди секунду”. Рой обернулся. “Что это?” “Ты бывал здесь раньше?” “Конечно”. “Ты был внутри?” “Однажды”. “Ты видел каких-нибудь призраков?” “Не-а. Я в них не верю”. “Но ты сказал, что люди видят здесь разные вещи”. “Другие люди. Не я”. “Ты сказал, что там водятся привидения”. “Я говорил тебе, что другие люди говорили, что здесь водятся привидения. Я думаю, они полны дерьма. Но я знал, что тебе понравится это место, ведь ты такой большой поклонник фильмов ужасов и всего такого ”. Рой снова зашагал по тропинке. Сделав еще несколько шагов, Колин сказал: “Подожди”. Рой оглянулся и ухмыльнулся. “Испугался?” “Нет”. “Ha!” “У меня просто есть несколько вопросов”. “Так что поторопись и спроси их”. “ Ты сказал, что здесь погибло много людей. “ Семь, ” сказал Рой. “ Шесть убийств, одно самоубийство. “ Расскажи мне об этом. За последние двадцать лет вполне реальная трагедия убийств Кингмана превратилась в сильно приукрашенную историю, жуткую легенду о Санта-Леоне, которую чаще всего вспоминают на Хэллоуин, состоящую из мифа и правды, возможно, первого больше, чем второго, в зависимости от того, кто ее рассказывал. Но основные факты дела были просты, и Рой придерживался их, когда рассказывал свою историю. Кингманы были богаты. Роберт Кингман был единственным ребенком Джудит и Большого Джима Кингманов; но мать Роберта умерла от обширного кровоизлияния во время родов. Уже тогда Большой Джим был богатым человеком, и с годами он становился все богаче. Он заработал миллионы на недвижимости в Калифорнии, фермерстве, правах на нефть и воду. Он был высоким мужчиной с бочкообразной грудью, как и его сын, и Большой Джим любил хвастаться, что к западу от Миссисипи нет никого, кто мог бы съесть больше стейка, выпить больше виски или заработать больше денег, чем он. Незадолго до двадцать второго дня рождения Роберта он унаследовал все состояние, когда Большой Джим, выпив слишком много виски, подавился большим, плохо прожеванным куском филе-миньон. Он проиграл это кулинарное состязание человеку, которому еще предстояло заработать миллион долларов на сантехнике, но который мог, по крайней мере, похвастаться тем, что пережил этот праздник. Роберт не унаследовал отцовского склонности к соперничеству в еде и напитках, но он унаследовал деловое чутье старика и, хотя был довольно молод, заработал еще больше на тех деньгах, которые были ему оставлены. Когда ему было двадцать пять, Роберт женился на женщине по имени Алана Ли, построил специально для нее викторианский дом на Хоук-Хилл и стал отцом нового поколения Кингманов. Алана была не из богатой семьи, но о ней говорили, что она самая красивая девушка в округе, с самым милым характером в штате. Дети появились быстро, пятеро из них за восемь лет - три мальчика и две девочки. Они были самой уважаемой семьей в городе, которой завидовали, но также любили и восхищались. Кингманы были прихожанами, дружелюбными, наделенными общительностью, несмотря на свое высокое положение, благотворительными, вовлеченными в жизнь своей общины. Роберт, очевидно, любил Алану, и все видели, что она обожает его; и дети отвечали на любовь, которую расточали им родители. Августовской ночью, за несколько дней до двенадцатой годовщины свадьбы Кингманов, Роберт тайно размолол две дюжины таблеток снотворного, которые врач прописал Алане от периодической бессонницы, и подсыпал порошок в напитки и еду, которыми его семья делилась перед сном, а также в различные продукты, которые употребляли проживающие в доме горничная, повар и дворецкий. Он не ел и не пил ничего, что загрязнил. Когда его жена, дети и слуги крепко спали, он вышел в гараж и принес топор, которым кололи дрова для девяти каминов особняка. Он пощадил горничную, повара и дворецкого, но больше никого. Сначала он убил Алану, затем двух своих маленьких дочерей, а затем трех сыновей. Каждый член семьи был убит одним и тем же отвратительно жестоким, кровавым способом: двумя резкими и мощными ударами лезвия топора, одним вертикальным и одним горизонтальным, в форме креста, либо на спине, либо на груди, в зависимости от положения, в котором каждый из них спал во время нападения. После этого Роберт посетил свои жертвы во второй раз и грубо обезглавил их всех. Он нес их окровавленные головы спустился вниз и разложил их в ряд на длинной каминной полке над камином в гостиной. Это была потрясающе ужасная картина: шесть безжизненных, забрызганных кровью лиц наблюдали за ним, как будто они были присяжными или судьями в Адском суде. Наблюдая за своей мертвой возлюбленной, Роберт Кингман написал короткую записку тем, кто найдет его и дело его маниакальных рук на следующее утро: “Мой отец всегда говорил, что я появился на свет в реке крови, крови моей умирающей матери. И теперь я скоро отправлюсь по другой такой реке ”. Написав это любопытное прощание, он загрузил.Он выстрелил из револьвера "Кольт" 38-го калибра , сунул дуло в рот, повернулся к потрясенным смертью лицам своей семьи и вышиб себе мозги. Когда Рой закончил рассказ, Колин промерз до костей. Он обхватил себя руками и сильно задрожал. “Кухарка проснулась первой”, - сказал Рой. “Она обнаружила кровь по всему коридору и лестнице, прошла по следам в гостиную и увидела головы на каминной полке. Она выбежала из дома, спустилась с холма, крича во всю глотку. Прошла почти милю, прежде чем ее кто-то остановил. Говорят, она чуть не сошла с ума из-за этого ”. Ночь казалась темнее, чем была, когда Рой начал рассказ. Луна казалась меньше и находилась дальше, чем раньше. На далеком шоссе большой грузовик переключил передачу и ускорился. Это прозвучало как крик доисторического животного. Во рту у Колина было сухо, как пепел. Он собрал достаточно слюны, чтобы заговорить, но голос у него был слабый. “Ради Бога, почему? Почему он убил их?” Рой пожал плечами. “Без причины”. “На это должна была быть причина”. “Если и был, то никто так и не понял этого”. “Возможно, он сделал какие-то неудачные инвестиции и потерял все свои деньги”. “Нет. Он оставил состояние”. “Может быть, его жена собиралась уйти от него”. “Все ее друзья говорили, что она была очень довольна своим браком”. Лай собаки. Свист поезда. Ветер шепчет в кронах деревьев. Скрытое движение невидимых вещей. Ночь говорила со всех сторон вокруг него. “Опухоль головного мозга”, - сказал Колин. “Многие люди думали то же самое”. “Держу пари, что так оно и есть. Держу пари, у Кингмана была опухоль мозга, что-то в этом роде, что-то, что заставляло его вести себя как сумасшедший ”. “В то время это была самая популярная теория. Но вскрытие не выявило никаких признаков заболевания мозга. Колин нахмурился. “Кажется, ты записал каждый факт по этому делу”. “Я знаю это почти так же хорошо, как если бы это случилось со мной”. “Но откуда вы знаете, что обнаружило вскрытие?” “Я читал об этом”. “Где?” - спросил я. “В библиотеке есть все предыдущие выпуски "News Register" Санта-Леоны на микрофильмах”, - сказал Рой. “Вы расследовали это дело?” “Да. Это именно то, что меня интересует. Помнишь? Смерть. Я очарован смертью. Как только я услышал историю Кингмана, мне захотелось узнать больше. Намного больше. Я хотел знать все до последней детали. Ты понимаешь? Я имею в виду, разве не было бы потрясающе оказаться в том доме в ту ночь, когда это случилось, просто наблюдать, просто спрятаться в уголке, в ту ночь, спрятаться и наблюдать, как он это делает, наблюдать, как он делает это со всеми ними, а затем и с самим собой? Подумай об этом! Кровь повсюду. Ты никогда в жизни не видел столько проклятой крови! Кровь на стенах, пропитанное и запекшееся постельное белье, скользкие лужи крови на полу, кровь на лестнице и забрызганная мебель.... И эти шесть голов на каминной полке! Господи, какой поппер! Какой потрясающий поппер!” “Ты снова ведешь себя странно”, - сказал Колин. “Хотели бы вы быть там?” “Нет, спасибо. И ты бы тоже не стал”. “Я бы, черт возьми, так и сделал!” “Если бы ты увидел всю эту кровь, тебя бы стошнило”. “Только не я”. “Ты просто пытаешься вывести меня из себя”. “Опять не так”. Рой направился к дому. “Подожди минутку”, - сказал Колин. На этот раз Рой не обернулся. Он поднялся по просевшим ступеням и вышел на крыльцо. Вместо того, чтобы оставаться в одиночестве, Колин присоединился к нему. “Расскажи мне о призраках”. “Иногда по ночам в доме горит странный свет. А люди, живущие дальше по склону, говорят, что иногда они слышат, как дети Кингманов кричат от ужаса и зовут на помощь ”. “Они слышат мертвых детей?” “Стонет и ведет себя как-то яростно”. Колин внезапно осознал, что стоит спиной к одному из разбитых окон первого этажа. Он отодвинулся от него. Рой мрачно продолжил: “Некоторые люди говорят, что видели духов, которые светятся в темноте, сумасшедших существ, безголовых детей, которые выходят на это крыльцо и бегают взад-вперед, как будто за ними кто-то гонится ... или что-то еще”. “Вау!” Рой рассмеялся. “То, что они, вероятно, видели, это кучку детей, пытающихся всех обмануть”. “Может быть, и нет”. “Что еще?” “Может быть, они видели именно то, о чем говорят”. “Ты действительно веришь в привидения”. “Я сохраняю непредубежденность”, - сказал Колин. “Да? Что ж, тебе лучше быть поосторожнее с тем, какой мусор попадает в него, иначе ты окажешься в открытой канализации ”. “Разве ты не умница”. “Все так говорят”. “И скромный”. “Все тоже так говорят”. “Боже”. Рой подошел к разбитому окну и заглянул внутрь. “Что ты видишь?” Спросил Колин. “Подойди и посмотри”. Колин подошел к нему и заглянул в дом. Через разбитое окно доносился затхлый, чрезвычайно неприятный запах. “Это гостиная”, - сказал Рой. “Я ничего не вижу”. “Это комната, где он разложил их головы в ряд на каминной полке”. “Какой камин? Там кромешная тьма”. “Через пару минут наши глаза привыкнут”. В гостиной что-то шевельнулось. Послышался тихий шелест, внезапный стук и звук чего-то устремившегося к окну. Колин отскочил назад. Он споткнулся о собственные ноги и с грохотом упал. Рой посмотрел на него и расхохотался. “Рой, там внутри что-то есть!” “Крысы”. “А?” “Просто крысы”. “В доме есть крысы?” “Конечно, это так, такое прогнившее старое место, как это. Или, может быть, мы слышали бродячую кошку. Возможно, и то, и другое - кошка гонялась за крысой. Одно я гарантирую: это был не какой-нибудь упырь или призрак. Ради бога, ты можешь расслабиться?” Рой снова повернулся к окну, прислонился к нему, склонив голову набок, прислушиваясь, наблюдая. Получив гораздо больший ущерб своей гордости, чем плоти, Колин быстро и проворно встал, но к окну не вернулся. Он стоял у шатких перил и смотрел на запад, в сторону города, затем на юг, вдоль Хоук-драйв. Через некоторое время он сказал: “Почему они не снесли это место? Почему они не построили здесь новые дома? Должно быть, это ценная земля ”. Не отводя взгляда от окна, Рой сказал: “Все состояние Кингмана, включая землю, отошло государству”. “Почему?” “Ни с той, ни с другой стороны семьи не было живых родственников, некому было наследовать”. “Что государство собирается делать с этим местом?” “За двадцать лет им удалось добиться абсолютного пшика, вообще ничего, большого нуля”, - сказал Рой. “Некоторое время ходили разговоры о продаже земли и дома на публичных торгах. Потом они сказали, что собираются сделать из этого карманный парк. Время от времени до вас все еще доходят слухи о парке, но ничего никогда не делается. А теперь, пожалуйста, заткнитесь на минутку. Думаю, мои глаза наконец начинают привыкать. Я должен сосредоточиться на этом ”. “Почему? Что там такого важного?” “Я пытаюсь разглядеть каминную полку”. “ Ты бывал здесь раньше, ” сказал Колин. “Ты уже видел это”. “Я пытаюсь представить, что это та ночь. Ночь, когда Кингман впал в неистовство. Я пытаюсь представить, на что это должно было быть похоже. Звук топора… Я почти слышу его… вжик-вжик, вжик-вжик ... и, может быть, пара коротких вскриков… его шаги, спускающиеся по лестнице… тяжелые шаги... кровь… вся эта кровь...” Голос Роя постепенно затих, как будто он загипнотизировал самого себя. Колин прошел в дальний конец крыльца. Доски скрипели под ногами. Он облокотился на шаткие перила и вытянул шею, чтобы заглянуть за стену дома. Он мог видеть только заросший сад в оттенках серого, черного и серебристого лунного света: трава высотой по колено; мохнатые живые изгороди; апельсиновые и лимонные деревья, пригибавшиеся к земле под тяжестью собственных необрезанных ветвей; раскидистые кусты роз, некоторые с бледными цветами, белыми или желтыми, которые в темноте выглядели как клубы дыма; и сотни других растений, которые были сплетены в единое, запутанное целое ткацким станком ночи. У него было ощущение, что кто-то наблюдает за ним из глубины сада. Что-то нечеловеческое. Не будь ребенком, подумал он. Там ничего нет. Это не фильм ужасов. Это жизнь. Он пытался стоять на своем, но вероятность того, что за ним наблюдают, стала несомненной, по крайней мере, в его собственном сознании. Он знал, что если простоит здесь еще немного, то наверняка будет схвачен существом с огромными когтями и утащен в густой кустарник, чтобы зверь на досуге обглодал его. Он отвернулся от сада и вернулся к Рою. “Ты готов идти?” Спросил Колин. “Я вижу всю комнату”. “В темноте?” “Я многое из этого вижу”. “Да?” “Я вижу каминную полку”. “Да?” “Там, где он выстроил головы в ряд”. Словно притянутый магнитом, который был сильнее его воли, Колин встал рядом с Роем, наклонился вперед и заглянул в дом Кингманов. Там было очень темно, но он смог разглядеть немного больше, чем видел некоторое время назад: странные формы, возможно, груды сломанной мебели и другого мусора; тени, которые, казалось, двигались, но, конечно же, это было не так; и беломраморную каминную доску над огромным камином, жертвенный алтарь, на котором Роберт Кингман принес в жертву свою семью. Внезапно Колин почувствовал, что это место, из которого он должен убраться немедленно, место, от которого он должен держаться подальше навсегда. Он знал это инстинктивно, на глубинном животном уровне; и, как если бы он был животным, волосы у него на затылке встали дыбом, и он тихо, непроизвольно зашипел сквозь оскаленные зубы. Рой сказал: “Уууууш-кусок!” 11 Полночь. Они проехали на велосипеде по Хоук-драйв до Бродвея и ехали по Бродвею, пока он не закончился на Палисейдс-лейн. Они остановились у деревянных ступенек, которые вели вниз, к общественному пляжу. На другой стороне узкой улочки элегантные старинные испанские дома выходили окнами на море. Ночь была тихой. Движения не было. Единственным звуком был ровный шум прибоя в пятидесяти футах под ними. Отсюда их пути разойдутся: дом Роя находился в нескольких кварталах к северу, а дом Колина - на юге. “Во сколько мы соберемся?” Спросил Рой. “Мы не будем. Я имею в виду, мы не можем”, - несчастно сказал Колин. “Мой папа приезжает из Лос-Анджелеса, чтобы взять меня на рыбалку со своими друзьями”. “Ты любишь рыбачить?” “Ненавижу это”. “Ты не можешь выбраться из этого?” “Ни за что. Он проводит со мной две субботы в месяц и каждый раз делает из этого большую постановку. Не знаю почему, но, думаю, для него это важно. Если бы я попытался отступить, он бы поднял ад ”. “Когда ты жила с ним, он проводил с тобой хотя бы два дня в месяц?” “Нет”. “Так скажи ему, чтобы он взял свою удочку и засунул ее себе в задницу. Скажи ему, что ты не пойдешь”. Колин покачал головой. “Нет. Это невозможно, Рой. Я просто не могу. Он подумает, что моя мама подговорила меня на это, и тогда между ними возникнут настоящие проблемы ”. “Какое тебе дело?” “Я в центре событий”. “Итак, давайте встретимся завтра вечером”. “Это тоже исключено. Я буду дома не раньше десяти часов”. “Я действительно думаю, что тебе следует сказать ему, чтобы он убирался восвояси”. “Мы встретимся в воскресенье”, - сказал Колин. “Приходи около одиннадцати. Мы поплаваем час перед обедом”. “Хорошо”. “Тогда мы можем делать все, что ты захочешь”. “Звучит заманчиво”. “Что ж... тогда увидимся”. “Подожди минутку”. “А?” “Когда-нибудь в ближайшее время, если я смогу устроить это для нас, ты хочешь получить кусочек?” “Кусочек чего?” “Кусок задницы”. “О”. “А ты?” Колин был смущен. “Где? Я имею в виду, кто?” “Ты помнишь тех девушек, которых мы видели сегодня вечером?” “На площадке для игры в пинбол?” “Не-а. Они просто дети. Дразнилки. Я же тебе говорил. Я говорю о реальных девушках, о тех, что в том фильме ”. “А что насчет них?” “Кажется, я знаю, где я могу раздобыть для нас что-то настолько же хорошее, девушку, похожую на одну из этих”. “Ты выпивал?” “Я серьезно”. “Я Колин”. “У нее красивое лицо”. “Кто?” “Девушка, которую, я думаю, мы сможем заполучить”. “Боже”. “И действительно большие сиськи”. “Действительно большой?” “Действительно”. “Такая же большая, как Ракель Уэлч?” “Больше”. “Большой, как метеозонды?” “Я серьезно. И у нее пара великолепных ног”. “Хорошо”, - сказал Колин. “Одноногие девушки меня никогда не возбуждают”. “Ты прекратишь это? Я же сказал тебе, что я серьезно. Она горячая штучка”. “Держу пари”. “Она действительно такая”. “Сколько ей лет?” “Двадцать пять или двадцать шесть”. “Прежде всего, - сказал Колин, - тебе придется наклеить накладные усы. Тогда ты можешь встать мне на плечи, и мы сможем надеть один костюм, всего один костюм, чтобы прикрыть нас обоих, чтобы она не поняла, что мы всего лишь пара.дети. Она подумает, что мы высокие, темноволосые, красивые мужчины ”. Рой нахмурился. “Я серьезно”. “Ты продолжаешь это говорить, но мне кажется, что это звучит не очень серьезно”. “Ее зовут Сара”. “Красивая двадцатипятилетняя девушка не заинтересуется ни тобой, ни мной”. “Может быть, не сразу”. “Ни за что на свете”. “Ее просто нужно немного убедить”. “Убеждать?” “Мы с тобой вместе сможем справиться с ней”. Колин уставился на него, разинув рот. “Ты хочешь попробовать?” Спросил Рой. “Ты говоришь о изнасиловании? ” “А что, если это так?” “Ты хочешь закончить свои дни в тюрьме?” “Она горячая штучка. Она стоит того, чтобы рискнуть”. “Никто не стоит того, чтобы из-за него садиться в тюрьму”. “Ты ее не видел”. “Кроме того, это неправильно”. “Ты говоришь как проповедник”. “Это ужасный поступок”. “Нет, если это приятно”. “Ей это будет неприятно”. “Она полюбит меня к тому времени, как я закончу с ней”. Сильно покраснев, Колин сказал: “Ты странный”. “Подожди, ты увидишь Сару”. “Я не хочу ее видеть”. “Ты захочешь ее, когда увидишь”. “Это все джайв”. “Подумай об этом”. По Палисейдс-лейн проехал фургон кремового цвета. На его боку была нарисована сцена пустыни, обрамленная ухмыляющимися черепами. Они услышали громкую рок-музыку и высокий, сладкий смех девушки. “Подумай об этом”, - снова сказал Рой. “Мне не нужно думать об этом”. “Красивые большие сиськи”. “Боже”. “Подумай об этом”. “Это прямо как в той истории о коте”, - сказал Колин. “Ты бы никогда не убил кошку и никого бы не изнасиловал”. “Если бы я знал, что это сойдет мне с рук, я бы, черт возьми, достал себе кусочек-другой этой Сары, и тебе лучше в это поверить, дружище”. “Я не знаю”. “Двоим из нас, работающим вместе, это могло сойти с рук. Легко. Действительно легко. Ты хотя бы подумаешь об этом пару дней?” “Сдавайся, Рой. Я знаю, ты меня разыгрываешь”. “Я серьезно”. Колин вздохнул, покачал головой, взглянул на часы. “Я не могу тратить время на выслушивание этой чуши. Уже поздно”. “Подумай об этом”. “Боже!” Рой улыбнулся. Странный металлический свет сыграл с ним злую шутку, превратив его зубы в клыки; холодный свет ртутного уличного фонаря окрашивал его зубы в бело-голубой цвет, затемнял и подчеркивал узкие промежутки между ними, делая их неровными и заостренными. По крайней мере, Колину показалось, что Рой надел набор зубов для костюмированной вечеринки - уродливые восковые протезы, которые можно купить в магазине новинок. “Мне нужно домой”, - сказал Колин. “Увидимся в воскресенье в одиннадцать?” “Конечно”. “Не забудь захватить свой купальник”. “Удачи тебе на рыбалке”. “Большой шанс”. Колин вскочил на свой велосипед, нажал ногами на педали и помчался на юг по Палисейдс-лейн. Когда ветер утихомирил его, когда безжалостный грохот прибоя эхом отдавался справа от него, и когда его страх остаться одному ночью вернулся, он услышал крик Роя позади себя: “Подумай об этом!” 12 Когда Колин приехал домой в половине первого, его мать еще не вернулась со свидания с Марком Торнбергом. Ее машины в гараже не было. В доме было темно и неприветливо. Он не хотел заходить внутрь один. Он смотрел на пустые окна, на пульсирующую темноту за стеклом, и подозревал, что там его что-то поджидает, какое-то кошмарное существо, намеревающееся сожрать его заживо. Прекрати, прекрати, прекрати! сердито сказал он себе. Там тебя ничего не ждет. Ничего. Не будь таким чертовски глупым. Повзрослей! Ты хочешь быть похожим на Роя, так что делай именно то, что сделал бы Рой, будь он здесь. Вальсируй прямо в дом, как сделал бы Рой. Сделай это. Сейчас. Вперед! Он выудил ключ из кашпо из красного дерева, стоявшего рядом с дорожкой. Его руки дрожали. Он вставил ключ в замок, поколебался, затем нашел в себе достаточно сил, чтобы открыть дверь. Он протянул руку внутрь и включил свет, но не переступил порог. В гостиной было пусто. Никаких монстров. Он подошел к углу дома, зашел за кусты и помочился. Он не хотел, чтобы ему приходилось пользоваться ванной, когда он войдет в дом. Что-то могло поджидать его там, за дверью, за занавеской в душе, возможно, даже в корзине для белья, что-то темное и быстрое, с дикими глазами, множеством зубов и острых, как бритва, когтей. Нужно перестать так думать! сказал он себе. Это безумие. Нужно прекратить это. Взрослые не боятся темноты. Если я в ближайшее время не преодолею этот страх, я окажусь в психушке. Боже. Он вставил ключ в замочную скважину и вошел в дом. Он пытался держаться с важным видом, как это сделал бы Рой; однако, как если бы он был гигантской марионеткой, ему нужны были веревочки мужества, чтобы держаться в позе героя, но все, что он смог найти в себе, - это тонкую ниточку храбрости. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он стоял совершенно неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь. Тикают. Старинные каминные часы. Стоны. Ветер стучит в окна. Больше ничего. Он запер за собой дверь. Сделал паузу. Прислушался. Тишина. Внезапно он промчался через гостиную, огибая мебель, ворвался в коридор на первом этаже, щелкнул выключателем там, не увидел ничего необычного, взбежал по лестнице, включил свет в холле второго этажа, вбежал в свою спальню, включил свет и там, почувствовал себя немного лучше, когда увидел, что по-прежнему один, рывком распахнул дверцу шкафа, не обнаружил ни оборотней, ни вампиров, прячущихся среди одежды, закрыл дверь спальни, запер ее, подпер стулом с прямой спинкой, задернул шторы на обоих окнах, чтобы никто не заметил. что ничто не может заглянуть в него, и рухнул на матрас, задыхаясь. Ему не нужно было заглядывать под кровать: это была платформа, построенная прямо на полу. Он будет в безопасности до утра - если, конечно, что-нибудь не сломает дверь, несмотря на стул, который был втиснут под ручку. Прекрати это! Он встал, разделся, надел голубую пижаму, поставил часы на половину седьмого, чтобы быть готовым к приходу отца, скользнул под простыню и взбил подушку. Когда он снял очки, комната расплылась по краям, но он обезопасил территорию, и ему не нужно было быть на 100 процентов бдительным. Он вытянулся на спине и долго лежал, прислушиваясь к звукам дома. Щелчок! Криииииааак ... Тихий стон, короткий скрежет, едва слышный писк. Просто обычные звуки дома. Звуки оседания. Не более того. Даже когда его мать была дома, Колин спал с ночником. Но сегодня вечером, если она не вернется до того, как он уснет, он оставит все лампы гореть. В комнате было светло, как в операционной, подготовленной к операции. Вид его имущества принес ему некоторое утешение. Две высокие полки были заполнены пятью сотнями книг в мягких обложках. Стены были украшены плакатами: Бела Лугоши в "Дракуле"; Кристофер Ли в "Ужасе Дракулы"; монстр в "Существе из Черной лагуны" ; Лон Чейни-младший в роли Человека-волка; монстр из "Чужого" Ридли Скотта; и жуткий постер ночного шоссе из "Близких контактов третьего рода". Его модели монстров, которые он смастерил сам из наборов, были расставлены на столе рядом с его рабочим столом. Пластиковый упырь вечно шатался по раскрашенному вручную кладбищу. Творение Франкенштейна стояло, раскинув пластмассовые руки, с лицом, застывшим в оскале чистой ненависти. Всего было около дюжины моделей. Многие часы, которые он потратил на их создание, были часами, в течение которых он смог подавить свой страх перед ночью и осознание ее зловещего голоса; пока он держал в руках эти пластиковые символы зла, он чувствовал себя их хозяином, и, что любопытно, он чувствовал превосходство над вполне реальными монстрами, которых они олицетворяли. Щелчок! Криииииааак… Через некоторое время он привык к звукам, издаваемым домом, и почти перестал слышать их. Вместо этого он услышал голос ночи, голос, который, казалось, больше никто не мог слышать. Он был здесь от заката до восхода солнца, постоянное присутствие зла, сверхъестественное явление, голос мертвых, которые хотели восстать из своих могил, голос дьявола. Он что-то безумно бормотал, кудахтал, хихикал, хрипел, шипел, бормотал о крови и смерти. Замогильными тонами он говорил о сыром и душном склепе, о мертвецах, которые все еще ходили, о плоти, изъеденной червями. Для большей части мира это был подсознательный голос, обращенный только к подсознанию; но Колин очень хорошо это осознавал. Ровный шепот. Иногда крик. Иногда даже громкий крик. Час дня. Где, черт возьми, была его мать? Тук-тук-тук! Что-то стучит в окно. Постукивай. Постукивай-постукивай. Постукивай-постукивай-постукивай-постукивай. Постукивай. Просто большой мотылек, бьющийся о стекло. Это было все. Это должно было быть так. Просто мотылек. Половина второго. Почти каждую ночь он проводил в одиночестве. Он не возражал ужинать в одиночестве. Ей приходилось много работать, и теперь, когда она снова была одна, она имела полное право встречаться с мужчинами. Но обязательно ли ей было оставлять его одного каждую ночь перед сном? Постукивай-постукивай. Снова мотылек. Тук-тук-тук. Он попытался отключиться от "мотылька" и подумать о Рое. Каким парнем был Рой. Каким замечательным другом. Каким по-настоящему потрясающим приятелем. Братья по крови. Он все еще чувствовал неглубокий укол в ладони; она слабо пульсировала. Рой был на его стороне, чтобы помочь, сейчас и навсегда, всегда или, по крайней мере, пока один из них не умрет. Вот что значит быть кровными братьями. Рой защитил бы его. Он подумал о своем лучшем друге, заклеил видения монстров образами Роя Бордена, заблокировал голос ночи воспоминаниями о голосе Роя и незадолго до двух часов ночи погрузился в сон. Но там были кошмары. 13 Будильник разбудил его в половине седьмого. Он встал с кровати и раздвинул шторы. Минуту или две он грелся в тусклых лучах раннего утреннего солнца, которое не имело голоса и не представляло угрозы. Двадцать минут спустя он принял душ и оделся. Он прошел по коридору к комнате своей матери и обнаружил, что дверь приоткрыта. Он легонько постучал, но ответа не последовало. Он приоткрыл дверь на несколько дюймов и увидел ее. Она была без сознания, лежала на животе, повернув к нему лицо; костяшки пальцев ее левой руки были прижаты к приоткрытому рту. Ее веки трепетали, как будто она видела сон; она дышала неглубоко и ритмично. За ночь простыня наполовину сползла с ее тела. Казалось, что она обнажена под тонким одеялом. Ее спина была обнажена, и он мог видеть лишь намек на ее левую грудь, волнующий намек на полноту там, где она была прижата к матрасу. Он уставился на гладкую плоть, надеясь, что она перевернется во сне и покажет весь мягкий белый шар целиком. — Она твоя собственная мать! Но она так устроена. — Закрой дверь. Может быть, она перевернется. — Ты не хочешь этого видеть. Черта с два я этого не сделаю. Переворачивайся! — Закрой дверь. Я хочу увидеть ее грудь. — Это отвратительно. Ее сиськи. — Боже. Я бы очень хотел прикоснуться к ним. — Ты с ума сошел? Прокрасться и дотронуться до них, не разбудив ее. — Ты превращаешься в извращенца. Обычного чертова извращенца. Тебе должно быть стыдно. Покраснев, он тихо закрыл дверь. Его руки были холодными и влажными от пота. Он спустился вниз и позавтракал: два печенья и стакан апельсинового сока. Хотя он пытался выбросить это из головы, он не мог думать ни о чем, кроме обнаженной спины Уизи и пухлых очертаний ее груди. “Что со мной происходит?” сказал он вслух. 14 Его отец приехал на белом "Кадиллаке" в 7:05, и Колин ждал его на обочине перед домом. Старик хлопнул его по плечу и сказал: “Как дела, Джуниор?” “Хорошо”, - сказал Колин. “Готовы поймать несколько крупных рыб?” “Я думаю”. “Сегодня они будут кусаться”. “Это они?” “Это то самое слово”. “От кого?” “От тех, кто знает”. “Рыба?” Его отец взглянул на него. “Что?” “Кто те, кто знает?” “Чарли и Ирв”. “Кто они?” “Ребята, которые управляют чартерной службой”. “О”. Иногда Колину было трудно поверить, что Фрэнк Джейкобс на самом деле его отец. Они были совсем не похожи. Фрэнк был крупным, поджарым, крепко сбитым мужчиной ростом шесть футов два дюйма, весом сто восемьдесят фунтов, с длинными руками и крупными кожистыми кистями. Он был отличным рыбаком, охотником со многими трофеями и высококвалифицированным лучником. Он был игроком в покер, завсегдатаем вечеринок, сильно пьющим, но не пьяницей, экстравертом, человеком из разряда мужественных. Колин восхищался некоторыми качествами своего отца; однако многое он просто терпел, а некоторые вещи вызывали гнев, страх и даже ненависть. Во-первых, Фрэнк обычно отказывался признавать свои ошибки, даже когда доказательства их были у него перед глазами. В тех редких случаях, когда он понимал, что не сможет избежать признания, он дулся, как избалованный ребенок, как будто с его стороны было крайне несправедливо нести ответственность за результаты своих собственных ошибок. Он никогда не читал книг или каких-либо журналов, кроме тех, что издавались для спортсменов, однако у него было непоколебимое мнение обо всем, от арабо-израильской ситуации до американского балета; и он упрямо, громогласно отстаивал свои неосведомленные взгляды, не прибегая к никогда не понимал, что выставляет себя дураком. Хуже всего было то, что он выходил из себя при малейшей провокации, но восстанавливал самообладание лишь с огромным усилием. Когда он был очень зол, он вел себя как разъяренный безумец: выкрикивал параноидальные обвинения, визжал, бил кулаками, ломал вещи. Он участвовал не в нескольких кулачных боях. И он был избивателем жен. Он также вел машину слишком быстро и безрассудно. Во время сорокаминутной поездки на юг, в Вентуру, Колин сидел прямой и напряженный, прижав руки к бокам, сжатые в кулаки, боясь смотреть на дорогу, но и боясь не смотреть. Он был поражен, когда они добрались до пристани живыми. Яхтой была Эрика Линн. Она была большой, белой и ухоженной, но от нее исходил неприятный запах, который, казалось, заметил только Колин - смесь паров бензина и вони дохлой рыбы. Чартерная группа состояла из Колина, его отца и девяти друзей его отца. Все они были высокими, загорелыми, сурового вида мужчинами, такими же, каким был Фрэнк, с такими именами, как Джек, Рекс, Пит и Майк. Когда "Эрика Линн" отчалила, маневрируя, вышла из гавани и направилась в открытое море, на палубе в кормовой части кабины пилота было подано что-то вроде завтрака. У них было несколько термосов с "кровавой Мэри", два вида копченой рыбы, нарезанный зеленый лук, ломтики дыни и мягкие булочки. Колин ничего не ел, потому что, как обычно, легкая морская болезнь овладела им в тот момент, когда лодка отошла от причала. По опыту он знал, что примерно через час с ним все будет в порядке, но пока он не научится ходить по морю, он не хотел рисковать едой. Он даже пожалел, что съел два печенья и апельсиновый сок, хотя это было час назад. В полдень мужчины поели сосисок и запили пивом. Колин откусил от булочки, выпил пепси и постарался ни у кого не путаться под ногами. К тому времени всем им стало ясно, что Чарли и Ирв ошибались. Рыба не клевала. Они начали день в погоне за мелководной дичью всего в паре миль от берега, но отмели казались пустынными, как будто все водные жители по соседству разъехались в отпуск. В половине одиннадцатого они отошли подальше, в более глубокую воду, где устроили ловлю более крупной дичи. Но рыба ничего из этого не ела. Сочетание высокой энергии, скуки, разочарования и чрезмерного количества алкоголя создавало взрывное настроение. Колин почувствовал приближение неприятностей задолго до того, как мужчины решили поиграть в свои опасные, жестокие и кровавые игры. После обеда они ловили блесну зигзагообразно - северо-запад, юг, северо-запад, юг - начиная в десяти милях от берега, неуклонно удаляясь все дальше. Они проклинали рыбу, которой там не было, и стоявшую жару. Они сняли рубашки и брюки, надели купальные костюмы, которые захватили с собой; солнце потемнело на их и без того загорелых телах. Они рассказывали грязные анекдоты и говорили о женщинах так, словно обсуждали относительные достоинства спортивных автомобилей. Постепенно они стали проводить больше времени за выпивкой, чем за просмотром своих реплик, запивая порции виски холодными банками Coors. Кобальтово-голубой океан был необычайно спокоен. Волны, казалось, были приручены нефтью; они плавно, почти вяло перекатывались под "Эрикой Линн". Мотор лодки издавал монотонный шум -чуга-чуга-чуга-чуга-чуга, - который в конце концов можно было не только услышать, но и почувствовать. Безоблачное летнее небо было голубым, как газовое пламя. Виски и пиво. Виски и пиво. Колин много улыбался, говорил, когда к нему обращались, но в основном просто старался быть незаметным. В пять часов появились акулы, и после этого день стал отвратительным. Десятью минутами ранее Ирв снова начал ловить рыбу, бросая в кильватер им ведра с вонючей измельченной наживкой, пытаясь привлечь крупную рыбу. Он проделывал то же самое полдюжины раз раньше, всегда безрезультатно; но даже под пристальными взглядами своих разочарованных клиентов он продолжал выражать уверенность в своих методах. Чарли был первым, кто заметил происходящее со своего места на мостике. Он крикнул им через громкоговоритель: “Акулы с носа, джентльмены. Примерно в ста пятидесяти ярдах”. Мужчины столпились у перил. Колин нашел местечко между отцом и Майком и втиснулся в него. “В ста ярдах отсюда”, - сказал Чарли. Колин прищурился, изо всех сил сосредоточившись на изменчивом пейзаже, но не смог обнаружить акул. Солнце поблескивало на воде. Казалось, что по поверхности моря извиваются миллионы и миллионы живых существ, но большинство из них были всего лишь лучиками света, танцующими от точки к точке на волнах. “Восемьдесят ярдов!” Раздался крик, когда несколько человек одновременно заметили акул. Мгновение спустя Колин увидел плавник. Затем другой. Еще два. По меньшей мере дюжина. Внезапно с одного из барабанов зазвучала строчка. “Кусочек!” сказал Пит. Рекс запрыгнул в установленное на палубе кресло за изогнутой и дергающейся удочкой. Пока Ирв пристегивал его, Рекс вытащил глубоководную оснастку из удерживавшей ее стальной скобки. “Черт возьми, акулы - это просто выброшенная рыба”, - презрительно сказал Джек. “Ты не получишь трофей за акулу, какой бы чертовски большой она ни была”, - сказал Пит. “Я знаю”, - сказал Рекс. “И я тоже не собираюсь есть эту чертову штуку. Но я чертовски уверен, что не позволю ублюдку уйти!” Кто-то заглотил наживку во второй строке и сбежал с ней. Майк заявил права на этот стул. Поначалу это было одно из самых захватывающих зрелищ, которые Колин когда-либо видел. Хотя он не в первый раз путешествовал на чартерном судне, он с благоговением наблюдал, как мужчины сражаются за свой улов. Они кричали и ругались, а остальные подгоняли их. Мускулы вздулись на их толстых руках. Вены вздулись на их шеях и висках. Они стонали, бились и держались, тянули и раскачивались, тянули и раскачивались. С них градом лился пот, и Ирв промокнул их лица белой тряпкой, чтобы пот не попадал им в глаза. “Держи леску натянутой!” “Не позволяй ему закинуть крючок!” “Прогони его еще немного”. “Утомь его”. “Он уже устал”. “Будь осторожен, они не перепутают провода”. “Прошло пятнадцать минут”. “Господи, Майк, маленькая старушка уже давно бы его поймала”. “Моя мать уже нашла бы его”. “Твоя мать сложена как Арнольд Шварценеггер”. “Он поднимает воду!” “Теперь ты поймал его, Рекс!” “Большой! Шесть футов или больше!” “И тот, другой. Вот он!” “Продолжай сражаться!” “Что, черт возьми, мы будем делать с двумя акулами?” “Придется их отпустить”. “Сначала убей их”, - сказал отец Колина. “Ты никогда не позволяешь акуле вернуться живой. Не так ли, Ирв?” “Верно, Фрэнк”. Отец Колина сказал: “Ирв, тебе лучше взять пистолет”. Ирв кивнул и поспешил прочь. “Какой пистолет?” Неловко спросил Колин. Он чувствовал себя неуютно рядом с огнестрельным оружием. “Они держат на борту револьвер 38-го калибра только для того, чтобы убивать акул”, - сказал его отец. Ирв вернулся с пистолетом. “Он заряжен”. Фрэнк взял его и встал у перил. Колину хотелось заткнуть уши пальцами, но он не посмел. Мужчины посмеялись бы над ним, а его отец разозлился бы. “Пока не вижу ни одной из тварей”, - сказал Фрэнк. Крепкие тела рыбаков блестели от пота. Каждый стержень, казалось, был согнут далеко за предел своей прочности, как будто его удерживало вместе не что иное, как неукротимая воля человека, который им управлял. Внезапно Фрэнк сказал: “Ты почти добился своего, Рекс! Я вижу его”. “Он уродливый сукин сын”, - сказал Пит. Кто-то еще сказал: “Он похож на Пита”. “Он прямо на поверхности”, - сказал Фрэнк. “У него недостаточно лески, чтобы снова забежать глубоко. Он выглядит измотанным”. “Я тоже”, - сказал Рекс. “Так ты, ради Бога, пристрелишь этого ублюдка?” “Подведи его немного ближе”. “Какого черта тебе нужно? Ты хочешь, чтобы я поставил его к стене и завязал глаза?” Все рассмеялись. Колин увидел скользкое, серое, похожее на торпеду существо всего в двадцати или тридцати футах от форштевня. Оно плыло прямо под волнами, темный плавник торчал в воздухе. Какое-то мгновение он был очень спокоен; затем начал дико раскачиваться, пытаясь освободиться от крючка. “Господи!” Сказал Рекс. “Это вырвет мне руки прямо из суставов”. Когда рыбу подплыли ближе, несмотря на ее яростную борьбу, она перекатилась с боку на бок, извиваясь на крючке, желая разорвать собственную пасть в клочья в надежде освободиться, но преуспела лишь в том, что загнала зазубренный крючок еще глубже. Его плоская, злобная голова поднялась из волнующегося моря, и на мгновение Колин уставился в яркий и очень чужой глаз, который сиял яростным внутренним светом и, казалось, излучал чистую ярость. Фрэнк Джейкобс стрелял из револьвера 38-го калибра. Колин увидел, как в нескольких дюймах позади головы акулы открылась дыра. Кровь и плоть разлетелись по воде. Все зааплодировали. Фрэнк выстрелил снова. Вторая пуля вошла на пару дюймов позади первой. Акула должна была быть мертва, но вместо этого, казалось, она вдохнула новую жизнь в пули. “Посмотри, какой ублюдочный удар!” “Ему не нравится эта зацепка”. “Пристрели его еще раз, Фрэнк”. “Ударь его прямо по голове”. “Выстрели ему в голову”. “Ты должен попасть акуле в голову”. “Между глаз, Фрэнк!” “Убей его, Фрэнк!” “Убей его!” Пена, плескавшаяся вокруг рыбы, когда-то была белой. Теперь она была розовой. Отец Колина дважды нажал на спусковой крючок. Большое ружье дернулось в его руках. Один выстрел прошел мимо, но второй попал жертве прямо в голову. Акула конвульсивно подпрыгнула, словно пытаясь подняться на борт лодки, и все на "Эрике Линн" вскрикнули от удивления; но затем она упала обратно в воду и была абсолютно неподвижна. Секунду спустя Майк вытащил свою добычу на поверхность, на расстояние удара, и Фрэнк выстрелил в нее. На этот раз его прицел был идеальным, и он прикончил акулу первым выстрелом. Морская пена была малиновой. Ирв бросился вперед с ножом для снастей и перерезал обе лески. Рекс и Майк рухнули в свои кресла, испытывая облегчение и, несомненно, боль с головы до ног. Колин наблюдал за мертвой рыбой, дрейфующей брюхом вверх по волнам. Без предупреждения море начало кипеть, как будто под ним разгорелось огромное пламя. Плавники появились повсюду, собравшись на небольшом участке непосредственно за кормой Эрики Линн: дюжина... две дюжины... пятьдесят акул или больше. Они яростно рубили своих мертвых товарищей, рвали мясо, как свое собственное, врезались друг в друга, дрались за каждый кусочек, взлетая, пикируя и нанося удары в бессмысленном, диком неистовстве поедания. Фрэнк разрядил револьвер в суматоху. Должно быть, он попал по крайней мере в одного из монстров, потому что суматоха стала значительно сильнее, чем была раньше. Колину хотелось отвести взгляд от этой бойни. Но он не мог. Что-то удерживало его. “Они каннибалы”, - сказал один из мужчин. “Акулы съедят все”. “Они хуже козлов”. “Рыбаки обнаружили в желудках акул несколько довольно странных вещей”. “Да. Я знаю парня, который нашел наручные часы”. “Я слышал, что кто-то нашел обручальное кольцо”. “Портсигар, полный затопленных сигар”. “Вставные челюсти”. “Редкая монета, стоящая небольшое состояние”. “Все неперевариваемое, что было на жертве или с собой, остается прямо там, в кишечнике акулы”. “Почему бы нам не вытащить одну из этих матерей и не посмотреть, что у нее в животе?” “Эй, это может быть интересно”. “Разрежь его прямо здесь, на палубе”. “Мог бы найти редкую монету и разбогатеть”. “Наверное, просто нашли много свежевыловленного мяса акулы”. “Может быть, а может и нет”. “По крайней мере, это хоть какое-то занятие”. “Ты прав. Это был адский день”. “Ирв, лучше снова сооруди один из этих стержней”. Они снова начали пить виски и пиво. Колин наблюдал. Джек сел на стул и через две минуты откусил кусочек. К тому времени, как он подвел акулу к борту, безумие кормления закончилось; стая отошла. Но безумие на борту "Эрики Линн" только начиналось. Отец Колина перезарядил револьвер 38-го калибра. Он перегнулся через перила и всадил две пули в огромную рыбу. “Прямо в голову”. “Немного взбодрил его гребаные мозги”. “У акулы мозг как горошина”. “Такой же, как у тебя?” “Эта тварь мертва?” “Не двигаюсь”. “Подними это”. “Давайте заглянем внутрь”. “Найди ту редкую монету”. “Или вставные челюсти”. Виски и пиво. Джек намотал столько лески, сколько смог. Мертвая акула билась о борт лодки. “Чертова штука длиной в десять футов”. “Никто не собирается вытаскивать этого ребенка наверх с помощью одного багра”. “У них есть лебедка”. “Это будет грязная работа”. “Возможно, это того стоит, если мы найдем ту редкую монету”. “Скорее всего, мы найдем монету у тебя в желудке”. С помощью пяти человек, двух канатов, трех гафелей и силовой лебедки им удалось поднять акулу из моря и перевалить через форштевень, а затем они потеряли контроль над ней за секунду до того, как она упала, так что она рухнула на палубу, после чего она неожиданно ожила, или, во всяком случае, наполовину ожила, потому что пули ранили ее и оглушили, но не убили, и зверь забился на палубе, и все отскочили назад, а Пит схватил багор, размахнулся и всадил крюк в морду акулы. голову, забрызгав кровью нескольких человек, и могучие челюсти щелкнули, пытаясь добраться до Пита, и другой человек бросился вперед с другим багром и вонзил длинный наконечник в глаз акулы, а третий багор попал в одно из пулевых ранений, и повсюду была кровь, так что Колин подумал об убийствах Кингмана, и все мужчины в купальниках были в пятнах и прожилках крови, и отец Колина крикнул всем отойти, и хотя Ирв сказал ему не стрелять в сторону палубы, отец Колина всадил еще один патрон в голову Пита. мозг акулы, и, наконец, он перестал двигаться, и все замерли очень возбужденные, говорящие и кричащие одновременно, они опустились в кровь, перевернули акулу и вспороли ей брюхо разделочным ножом, и белая плоть какое-то время сопротивлялась, но потом поддалась, и из длинной раны вывалилась гнилая, слизистая масса кишок и полупереваренной рыбы, и те, кто еще стоял, приветствовали их криками, в то время как те, кто стоял на коленях, рылись в отвратительной жиже в поисках мифической редкой монеты, обручального кольца, портсигара или вставной челюсти, смеялись и шутили, даже бросали в воду фальшивые зубы. горсти запекшейся крови друг на друга. Внезапно Колин нашел в себе силы двигаться. Он бросился к носу лодки, поскользнулся в крови, споткнулся, чуть не упал, восстановил равновесие. Когда он отошел как можно дальше от гуляк и как можно дальше вперед, он перегнулся через перила, и его вырвало за борт. К тому времени, как Колин закончил, его отец был рядом, возвышаясь над ним, само воплощение дикости: кожа, окрашенная кровью, волосы, спутанные от крови, дикие глаза. Его голос был мягким, но напряженным. “Что с тобой не так?” “Я был болен”, - слабо сказал Колин. “Просто болен. Теперь все кончено”. “Что, черт возьми, с тобой не так?” “Теперь я в порядке”. “Ты пытаешься смутить меня?” “А?” “В таком виде перед моими друзьями?” Колин уставился на него, не в силах понять. “Они подшучивают над тобой”. “Что ж...” “Они смеются над тобой”. У Колина закружилась голова. “Иногда я думаю о тебе”, - сказал его отец. “Я ничего не мог с этим поделать. Меня вырвало. Я ничего не мог сделать, чтобы остановить это”. “Иногда я задаюсь вопросом, мой ли ты сын”. “Я здесь. Конечно, я здесь”. Его отец наклонился ближе и изучающе посмотрел на него, как будто искал характерные черты старого друга или молочника. У него было зловонное дыхание. Виски и пиво. И кровь. “Иногда ты ведешь себя совсем не как мальчик. Иногда ты не выглядишь так, будто из тебя когда-нибудь выйдет мужчина”, - тихо, но настойчиво сказал его отец. “Я пытаюсь”. “Это ты?” “Я действительно такой”, - в отчаянии сказал Колин. “Иногда ты ведешь себя как анютины глазки”. “Мне очень жаль”. “Иногда ты ведешь себя как чертов педик”. “Я не хотел тебя смущать”. “Ты хочешь взять себя в руки?” “Да”. “Ты можешь взять себя в руки?” “Да”. “Ты можешь?” “Конечно, я могу”. “Ты сделаешь это?” “Конечно”. “Сделай это”. “Мне нужна пара минут...” “Сейчас! Сделай это сейчас!” “Хорошо”. “Возьми себя в руки” “Хорошо. Я в порядке”. “Ты дрожишь”. “Нет, это не так”. “Ты собираешься вернуться со мной?” “Все в порядке”. “Покажи этим парням, чей ты сын”. “Я твой сын”. “Ты должен доказать это, Джуниор”. “Я сделаю это”. “Ты должен предъявить мне доказательства”. “Можно мне пива?” “Что?” “Я думаю, может быть, это помогло бы”. “Помочь чему?” “Это могло бы заставить меня почувствовать себя лучше”. “Хочешь пива?” “Да”. “Вот это уже больше похоже на правду!” Фрэнк Джейкобс ухмыльнулся и взъерошил волосы своего сына окровавленной рукой. 15 Колин сидел на скамейке у стены хижины, потягивал холодное пиво и гадал, что будет дальше. Не найдя ничего интересного в желудке акулы, они выбросили мертвое животное за борт. Какое-то время оно плавало, затем внезапно затонуло или было утащено под воду кем-то с большим аппетитом. Залитые кровью люди выстроились вдоль поручней правого борта, пока Ирв поливал их из шланга морской водой. Они сняли свои купальники, которые пришлось выбросить, и намылились кусками зернистого желтого мыла, все время отпуская шуточки по поводу гениталий друг друга. Каждый получил по ведру пресной воды для ополаскивания. Пока они спускались вниз, чтобы обсохнуть и переодеться в уличную одежду, Ирв промыл палубу, смыв последние следы крови со шпигатов. Позже мужчины постреляли по тарелочкам. Чарли и Ирв всегда носили с собой на борту "Erica Lynn" два дробовика и гранатомет для стрельбы по мишеням, чтобы развлекать посетителей, когда рыба не клюет. Мужчины пили виски и пиво, стреляли по вращающимся дискам и напрочь забыли о рыбалке. Сначала Колин вздрагивал каждый раз, когда гремело оружие, но через некоторое время взрывы перестали его беспокоить. Еще позже, когда мужчинам наскучила стрельба по глиняным голубям, они открыли огонь по морским чайкам, которые ныряли за мелкой рыбой недалеко от Эрики Линн. Птицы никак не отреагировали на грохот дробовиков; они продолжали кормиться и издавать свои странные пронзительные крики, очевидно, не подозревая, что их убивают одну за другой. Бойня не вызвала у Колина отвращения, как это было бы раньше, и не привлекла его. Он вообще ничего не чувствовал, наблюдая за уносящимися птицами, и удивлялся своей неспособности отреагировать. Внутри у него было прохладно и совершенно спокойно. Выстрелили пушки, и чайки разлетелись в небе на части. Тысячи крошечных капелек крови брызнули вверх, как бусинки расплавленной меди, в золотистый воздух. В половине восьмого они попрощались с Чарли и Ирвом и отправились в портовый ресторан на ужин из стейка и лобстера. Колин умирал с голоду. Он с жадностью поглощал все, что было на его тарелке, не думая ни о выпотрошенной акуле, ни о чайках. Вскоре после позднего летнего заката отец отвез его домой. Как всегда, Фрэнк вел машину слишком быстро и совершенно не обращал внимания на других автомобилистов. В десяти минутах езды от Санта-Леоны Фрэнк Джейкобс перевел разговор с событий дня на более личные темы. “Ты счастлив, живя со своей матерью?” Этот вопрос поставил Колина в тупик. Он не хотел затевать спор. Он пожал плечами и сказал: “Наверное”. “Это не ответ”. “Я имею в виду, я думаю, что я счастлив”. “Ты не знаешь?” “Я достаточно счастлив”. “Она хорошо заботится о тебе?” “Конечно”. “Ты хорошо питаешься?” “Да”. “Ты все еще такая худая”. “Я очень хорошо ем”. “Она не очень хорошо готовит”. “У нее все хорошо”. “Она дает тебе достаточно денег на расходы?” “О да”. “Я мог бы посылать тебе что-нибудь каждую неделю”. “Мне это не нужно”. “Как насчет того, чтобы я посылал по десять долларов каждую неделю?” “Ты не обязан этого делать. У меня их много. Я бы просто потратил их впустую”. “Тебе нравится Санта-Леона”. “Все в порядке”. “Просто хорошо?” “Это действительно здорово”. “Ты скучаешь по своим друзьям из Вествуда?” “У меня там не было никаких друзей”. “Конечно, ты это сделал. Я видел их однажды. Тот рыжеволосый мальчик и...” “Это были просто ребята из школы. Знакомые”. “Тебе не обязательно держать язык за зубами ради меня”. “Я не такой”. “Знаю, ты скучаешь по ним”. “Я действительно не знаю”. Они свернули налево, обогнали грузовик, который уже превысил разрешенную скорость, и слишком быстро перестроились на правую полосу. Позади них водитель грузовика сердито высморкался. “Что, черт возьми, его гложет? Я оставил достаточно места, не так ли?” Колин ничего не сказал. Фрэнк отпустил педаль газа. Машина сбавила скорость с шестидесяти пяти до пятидесяти пяти миль в час. Грузовик снова заурчал. Фрэнк изо всех сил нажал на клаксон "Кадиллака", трубя по крайней мере минуту, чтобы показать другому водителю, что его не запугать. Колин с тревогой оглянулся. Большой грузовик был не более чем в четырех футах от их бампера. Его фары вспыхнули. “Ублюдок”, - сказал Фрэнк. “Кем, черт возьми, он себя возомнил?” Он сбросил скорость до сорока миль в час. Грузовик выехал на встречную полосу. Фрэнк резко развернул "Кадиллак" влево, перед грузовиком, блокируя его и удерживая скорость на сорока. “Ха! Это разозлит сукина сына! Это надерет ему задницу, не так ли?” Водитель грузовика снова воспользовался своим домом. Колин вспотел. Его отец наклонился вперед, вцепившись в руль руками, похожими на когти. Его зубы были оскалены; широко раскрытые глаза быстро переводили взгляд с дороги на зеркало и обратно. Он тяжело дышал, почти фыркал. Грузовик перестроился на правую полосу движения. Фрэнк снова быстро оборвал разговор. Наконец водитель грузовика, казалось, понял, что имеет дело либо с пьяницей, либо с психом, и что крайняя осторожность - лучший способ действий. Он сбросил скорость примерно до тридцати и неуклонно отставал. “Это проучит мудака. Неужели он думал, что эта чертова дорога принадлежит ему?” Выиграв битву, Фрэнк снова увеличил скорость до семидесяти, и они умчались в ночь. Колин закрыл глаза. Они проехали в молчании несколько миль, а потом Фрэнк сказал: “Учитывая, что все твои друзья там, в Вествуде, как ты смотришь на то, чтобы вернуться и жить со мной?” “Ты имеешь в виду все время?” “Почему бы и нет?” “Ну, … Я думаю, это было бы неплохо”, - сказал Колин, только потому, что знал, что это невозможно. “Я посмотрю, что можно сделать, Джуниор”. Колин взглянул на него с тревогой. “Но судья отдал маму под опеку. У тебя просто есть право на посещение”. “Может быть, мы сможем это изменить”. “Как!” “Есть несколько вещей, которые нам нужно было бы сделать, и пара из них были бы не совсем приятными”. “Например, что?” “Во-первых, ты должен быть готов выступить в суде и сказать, что тебе не нравится жить с ней ”. “Мне придется это сделать, прежде чем они внесут изменения?” “Я почти уверен, что ты бы так и сделал”. “ Полагаю, ты прав, ” уклончиво ответил Колин. Он немного расслабился, потому что не собирался говорить суду ничего подобного. “У тебя хватит мужества сделать это, не так ли?” “О, конечно”, - сказал Колин. Поскольку это могло бы помочь узнать стратегию противника, он сказал: “Что еще нам нужно было бы сделать?” “Что ж, нам придется показать, что она неподходящая мать”. “Но это не так”. “О, я не знаю. У меня есть предчувствие, что мы могли бы доказать обвинение в нарушении морали к удовлетворению любого судьи ”. “А?” “Эта арт-тусовка”, - угрюмо сказал Фрэнк. “Эти люди, с которыми она общается”. “А что насчет них?” “Ценности этих артистов отличаются от ценностей большинства людей. Они гордятся этим”. “Я не понимаю”. “Ну ... странная политика, атеизм, наркотики… оргии. Они часто спят с кем попало”. “Ты думаешь, мама...” “Мне неприятно это говорить”. “Тогда не делай этого”. “Ради тебя я должен рассмотреть такую возможность”. “Она... так не живет”, - сказал Колин, хотя и не был уверен, так это или нет. “Ты должен смотреть фактам жизни в лицо, Джуниор”. “Она этого не делает”. “Она человек. Она может тебя удивить. Она точно не святая”. “Я не могу поверить, что мы говорим об этом”. “Это стоит обдумать, стоит изучить, если это вернет тебя ко мне. Мальчику нужно, чтобы его отец был рядом, когда он растет. Ему нужен мужчина, который показал бы ему, как самому стать мужчиной ”. “Но как бы ты когда-нибудь доказал, что она ... делала подобные вещи?” “Частные детективы”. “Ты действительно нанял бы кучу частных детективов, чтобы следить за ней, куда бы она ни пошла?” “Я не хочу этого делать. Но это может оказаться необходимым. Это был бы самый быстрый и простой способ узнать о ней ”. “Не делай этого”. “Я бы сделал это только ради тебя”. “Тогда не делай этого”. “Я хочу, чтобы ты была счастлива”. “Я есмь”. “Ты был бы счастливее в Вествуде”. “Пожалуйста, папа, я не был бы счастлив, если бы ты спустил на нее свору собак”. Его отец нахмурился. “Собаки? Кто говорит о собаках? Послушай, эти детективы - профессионалы. Они не головорезы. Они бы не причинили ей вреда. Она бы даже не знала, что они наблюдают. ” “Пожалуйста, не делай этого”. Все, что сказал бы его отец, было: “Надеюсь, в этом нет необходимости”. Колин думал о возвращении в Вествуд, о жизни со своим отцом, и это было похоже на кошмарный сон без сна. 16 В одиннадцать часов утра в воскресенье появился Рой со своим купальником, завернутым в полотенце. “Где твоя мама?” “Она в галерее”. “В воскресенье?” “Семь дней в неделю”. “Я думал, что увижу ее в бикини”. “Не бойся”. Этот дом был тем, что специалисты по недвижимости называли “первоклассной арендуемой собственностью”. Помимо всего прочего, в нем была гостиная с огромным каменным камином, три большие ванные комнаты, изысканная кухня и сорокафутовый бассейн. С тех пор, как они переехали, они пользовались гостиной менее двух часов в неделю, потому что у них не было компании; они не принимали ночных гостей и у них не было причин пользоваться третьей ванной; а из всего навороченного оборудования на кухне они не пользовались ничем, кроме холодильника и двух конфорок на плите. Только бассейн стоил арендной платы. Колин и Рой пробежали наперегонки по всей длине бассейна, поиграли с внутренними трубками и надувными пластиковыми плотиками, поиграли в сбор монет со дна, поплескались и, наконец, выбрались на бетонную площадку, чтобы погреться на солнце. Это был первый раз, когда Колин плавал с Роем, первый раз, когда он увидел его без рубашки, и первый раз, когда он увидел ужасные отметины, которые уродовали спину Роя. Неровные полосы рубцовой ткани тянулись от правого плеча мальчика до левого бедра. Колин попытался сосчитать их - шесть, семь, восемь, возможно, целых десять. Трудно было быть уверенным, потому что в нескольких точках они сливались воедино. Там, где между уродливыми линиями была здоровая кожа, она была хорошо загорелой, но выступающие шрамы не выгорели на солнце; они были бледными и блестящими - гладкими в одних местах, бледными и сморщенными в других. • “Что с тобой случилось?” Спросил Колин. “А?” “Что случилось с твоей спиной?” “Ничего”. “А как насчет тех шрамов?” “Это ничего не значит”. “Ты не родился таким”. “Просто несчастный случай”. “Что за несчастный случай?” “Это было давным-давно”. “Ты попал в автомобильную аварию или что-то в этом роде?” “Я не хочу говорить об этом”. “Почему бы и нет?” Рой уставился на него. “Я сказал, что не хочу, блядь, говорить об этих гребаных шрамах!” “Хорошо. Конечно. Забудь об этом”. “Я тоже не обязан объяснять тебе никаких причин”. “Я не хотел совать нос не в свое дело”. “Ну, ты это сделал”. “Мне очень жаль”. “Да”. Рой вздохнул. “Я тоже”. Рой встал и отошел к дальнему концу бассейна. Он постоял там некоторое время, повернувшись спиной к Колину, уставившись в землю. Чувствуя себя глупо и неловко, Колин быстро скользнул в бассейн, как будто хотел спрятаться в прохладной воде. Он упорно плавал, пытаясь сбросить внезапный избыток нервной энергии. Пять минут спустя, когда Колин снова выбрался из бассейна, Рой все еще был в углу бетонной площадки, но теперь он присел на корточки. Он ковырялся во что-то в траве. “Что ты нашел?” Спросил Колин. Рой был так поглощен своим занятием, что не услышал вопроса. Колин подошел к нему и присел на корточки рядом. “Муравьи”, - сказал Рой. На краю бетонной площадки лежал холмик порошкообразной земли размером с чайную чашку. Вокруг и по нему сновали крошечные красные муравьи. Широко улыбаясь, Рой размазал насекомых по бетону. Дюжина. Две дюжины. Пока он убивал их, другие муравьи спустились с холма и бросились в его тень, как будто они внезапно осознали, что их предназначение - не бессмысленный труд в улье, а жертвенная смерть от рук бога-монстра, в миллион раз превосходящего их размерами. Время от времени Рой останавливался, чтобы взглянуть на жирные останки ржавого цвета, которые пачкали его пальцы. “Костей нет”, - сказал он. “Они превращаются в ничто, в маленькую капельку сока, потому что в них нет костей”. Колин наблюдал. 17 После того, как Рой раздавил великое множество муравьев и разбил их холм, они с Колином сыграли в водное поло сине-зеленым пляжным мячом. Рой выиграл. К трем часам дня бассейн им надоел. Они сменили купальники и сидели на кухне, поедая печенье с шоколадной крошкой и запивая лимонадом. Колин осушил свой бокал, пожевал кусочек льда и спросил: “Ты мне доверяешь?” “Конечно”. “Прошел ли я тест?” “Мы кровные братья, не так ли?” “Тогда скажи мне”. “Сказать тебе что?” “Ты знаешь. Большой секрет”. “Я уже говорил тебе”, - сказал Рой. “Ты это сделал?” “Я говорил тебе в пятницу вечером, после того, как мы покинули "Яму", перед тем, как мы отправились в ”Фэрмонт" на просмотр того порнофильма". Колин покачал головой. “Если ты и сказал мне, я не слышал”. “Ты слышал, но не хотел”. “Что это за двуличие?” Рой пожал плечами. Он поболтал льдом в своем стакане. “Расскажи мне еще раз”, - попросил Колин. “На этот раз я хочу услышать”. “Я убиваю людей”. “Боже. Это действительно твой большой секрет?” “Мне показалось, что это чертовски секретная информация”. “Но это неправда”. “Я твой кровный брат?” “Да”. “Лгут ли кровные братья друг другу?” “Они не должны были этого делать”, - признал Колин. “Хорошо. Если ты убивал людей, у них должны были быть имена. Как их звали?” “Стивен Роуз и Филип Пачино”. “Кто они были?” “Всего двое детей”. “Друзья?” “Они могли бы стать такими, если бы захотели”. “Зачем ты их убил?” “Они отказались быть со мной кровными братьями. После этого я не мог им доверять”. “Ты хочешь сказать, что убил бы меня, если бы я не хотел быть кровными братьями?” “Может быть”. “Чушь собачья”. “Если тебе приятно так думать”. “Где ты их убил?” “Прямо здесь, в Санта-Леоне”. “Когда?” “Я заполучил Фила прошлым летом, в первый день августа, на следующий день после его дня рождения, а летом позапрошлым я переспал со Стивом Роузом”. “Как?” Рой мечтательно улыбнулся и закрыл глаза, как будто заново переживал это в уме. “Я столкнул Стива со скалы в бухте Дремы. Он ударился о камни внизу. Вы бы видели, как он подпрыгивал. Когда его привезли на следующий день, он был в таком состоянии, что даже его старик не смог точно опознать ”. “А как насчет другого - Фила Пачино?” “Мы были у него дома, собирали модель самолета”, - сказал Рой. “Его родителей не было дома. У него не было ни братьев, ни сестер. Никто не знал, что я туда ездил. Это была прекрасная возможность, поэтому я брызнул ему на голову жидкостью для зажигалок и поджег его ”. “Боже”. “Как только я убедился наверняка, что он мертв, я убрался оттуда ко всем чертям. Весь дом сгорел дотла. Это был настоящий поппер. Пару дней спустя начальник пожарной охраны решил, что все началось с того, что Фил поиграл со спичками.” “Ты, конечно, рассказываешь хорошую историю”, - сказал Колин. Рой открыл глаза, но ничего не сказал. Колин отнес тарелки и стаканы в раковину, вымыл их и поставил на полку. Работая, он сказал: “Знаешь, Рой, с твоим воображением, может быть, тебе стоило бы писать страшилки, когда ты вырастешь. У тебя бы это здорово получилось”. Рой не сделал ни малейшего движения, чтобы помочь с уборкой. “Ты хочешь сказать, что все еще думаешь, что я играю с тобой в какую-то игру?” “Ну, ты придумал пару имен...” “Стив Роуз и Фил Пачино были реальными людьми. Вы можете убедиться в этом достаточно легко. Просто зайдите в библиотеку и просмотрите последние выпуски журнала News Register. Вы можете прочитать все о том, как они умерли ”. “Может быть, я так и сделаю”. “Может быть, тебе стоит”. “Но даже если бы этот Стив Роуз действительно упал со скалы в бухте Сэндмена, и даже если бы Фил Пачино сгорел заживо в собственном доме - это ничего бы не доказывало. Ровным счетом ничего. Оба они могли быть случайными. ” “Тогда зачем мне пытаться присвоить их заслуги?” “Чтобы твоя история о том, что ты убийца, казалась более реалистичной. Чтобы заставить меня поверить в это. Чтобы подставить меня для какой-нибудь шутки”. “Ты, конечно, можешь быть упрямой”, - сказал Рой. “Ты тоже можешь”. “Что нужно сделать, чтобы заставить тебя посмотреть правде в глаза?” “Я уже знаю правду”, - сказал Колин. Он закончил мыть посуду и вытер руки кухонным полотенцем в красно-белую клетку. Рой встал и подошел к окну. Он уставился на залитый солнцем бассейн. “Думаю, единственный способ убедить тебя - это убить кого-нибудь”. “Да”, - сказал Колин. “Почему бы тебе этого не сделать?” “Ты думаешь, я этого не сделаю”. “Я знаю, что ты этого не сделаешь”. Рой повернулся к нему. Солнечный свет струился через окно, окрашивая одну сторону лица Роя, оставляя одну сторону в тени и делая один его глаз еще более ярко-синим, чем другой. “Ты провоцируешь меня убить кого-то?” “Да”. “Тогда, если я это сделаю, - сказал Рой, “ половина ответственности ляжет на тебя”. “Хорошо”. “Вот так просто?” “вот так просто”. “Тебя не беспокоит, что ты можешь оказаться в тюрьме?” Спросил Рой. “Нет. Потому что ты этого не сделаешь”. “Есть ли кто-нибудь особенный, о ком ты хотел бы, чтобы я позаботился, кого ты хотел бы видеть мертвым?” Колин ухмыльнулся, потому что теперь он был уверен, что это всего лишь игра. “Никого конкретного. Любого, кого ты захочешь. Почему бы тебе не выбрать имя из телефонной книги?” Рой снова повернулся к окну. Колин прислонился к стойке и стал ждать. Через некоторое время Рой посмотрел на часы и сказал: “Мне пора домой. Мои родители собираются поужинать у моего дяди Марлона. Он настоящий засранец. Но я должен пойти с ними ”. “Подожди минутку, подожди минутку!” Сказал Колин. “Ты не сможешь так легко сменить тему. Ты не сможешь ускользнуть от нее. Мы говорили о том, кого ты собираешься убить”. “Я не пытался ускользнуть от этого”. “Ну?” “Мне нужно немного подумать об этом”. “Да”, - сказал Колин. “Уже лет пятьдесят”. “Нет. К завтрашнему дню я скажу тебе, кто это будет”. “Я не позволю тебе забыть”. Рой мрачно кивнул. “И как только я начну действовать, я не позволю тебе остановить меня”. 18 Уизи Джейкобс был назначен важный ужин в воскресенье вечером. Она дала Колину денег на еду в кафе Чарли, а также прочитала ему короткую лекцию о важности заказа чего-то более питательного, чем жирный чизбургер и картофель фри. По дороге на ужин Колин зашел в "Райн-Харт", большую аптеку в одном квартале от кафе. В "Райн-Харт" был большой отдел книг в мягких обложках. Колин просмотрел названия в бумажных карманах в поисках интересной научной фантастики и романов о сверхъестественном. Через некоторое время он понял, что симпатичная девушка примерно его возраста подошла к стеллажам в нескольких футах от него. Над сетчатыми карманами были две полки с книгами, и эти названия были расположены сбоку, а не так, чтобы были видны их обложки; она смотрела на них, склонив голову набок, чтобы можно было прочитать корешки. На ней были шорты, и на мгновение он уставился на ее прекрасные стройные ноги. У нее была изящная шея. Ее волосы были золотистыми. Она осознала, что он пристально смотрит на нее, подняла глаза и улыбнулась. “Привет”. Он тоже улыбнулся. “Привет”. “Вы друг Роя Бордена, не так ли?” “Откуда ты это знаешь?” Она снова склонила голову набок, как будто он был еще одной книгой на полке, и она читала ее название. Она сказала: “Вы двое почти как сиамские близнецы. Я почти никогда не вижу одного без другого.” “Теперь ты видишь меня”, - сказал он. “Ты новенькая в городе”. “Да. С первого июня”. “Как тебя зовут?” “Колин Джейкобс. А у тебя какой?” “Хизер”. “Это мило”. “Спасибо тебе”. “Что, Хизер?” “Обещай, что не будешь смеяться”. “А?” “Обещай, что не будешь смеяться над моим именем”. “С чего бы мне смеяться над твоим именем?” “Это Хизер Липшиц”. “Нет”, - сказал он. “Да. Было бы достаточно плохо, если бы это была Зельда Липшиц. Или Сэди Липшиц. Но Хизер Липшиц хуже, потому что эти два имени не сочетаются, а первое имя просто привлекает внимание к последнему. Ты не смеялся. ” “Конечно, нет”. “Большинство детей так и делают”. “Большинство детей глупы”. “Ты любишь читать?” Спросила Хизер. “Да”. “Что ты читаешь?” “Научная фантастика. Ты?” “Я прочту почти все. Я читал немного научной фантастики. Незнакомец в чужой стране”. “Это отличная книга”. “Ты видел ”Звездные войны?" спросила она. “Четыре раза. И шесть раз вступал в близкие схватки”. “Ты видел Инопланетянина?” “Да. Тебе нравятся подобные вещи?” “Конечно. Когда по телевизору показывают старый фильм Кристофера Ли, вы не сможете оторвать меня от съемочной площадки”, - сказала она. Он был поражен. “Тебе действительно нравятся фильмы ужасов?” “Чем страшнее, тем лучше”. Она посмотрела на свои наручные часы. “Ну, мне нужно вернуться домой к ужину. Было очень приятно поговорить с тобой, Колин”. Когда она начала отворачиваться, он сказал: “Э-э ... подожди секунду”. Она оглянулась на него, и он неловко переступил с ноги на другую. “Э-э... На этой неделе в ”Баронете" выходит новый фильм ужасов". “Я видел анонсы”. “Тебе это понравилось?” “Может быть”, - сказала она. “Не могли бы вы ... ну, … Я имею в виду ... вы думаете ...” Она улыбнулась. “Я бы хотела”. “Ты бы сделал это?” “Конечно”. “Ну... мне позвонить тебе или как?” “Позвони мне”. “Какой у тебя номер?” “Это есть в книге. Хотите верьте, хотите нет, но мы единственная семья Липшиц в городе”. Он ухмыльнулся. “Я позвоню тебе завтра”. “Хорошо”. “Если ты не против”. “Это прекрасно”. “Пока”. “До свидания, Колин”. Он смотрел, как она выходит из магазина. Его сердце бешено колотилось. Боже. С ним происходило что-то странное. Наверняка, наверняка. Он никогда раньше не мог так разговаривать с девушкой - или с девушкой, подобной этой. Обычно у него с самого начала заплетался язык, и весь разговор шел насмарку. Но не в этот раз. Он был вежлив. Ради Бога, он даже назначил ей свидание! Его первое свидание. С ним определенно что-то происходило. Но что? И почему? Несколько часов спустя, лежа в постели, слушая радиостанцию Лос-Анджелеса и не в силах заснуть, Колин думал обо всех замечательных новых событиях в своей жизни. С таким потрясающим другом, как Рой, на такой важной должности, как менеджер команды, и с такой красивой девушкой, как Хизер - чего еще он мог желать? Он никогда не был так доволен. Конечно, Рой был самой важной частью его новой жизни. Без Роя он никогда бы не привлек внимание тренера Молиноффа и никогда бы не получил работу менеджера юниорской университетской команды. И без освобождающего влияния Роя у него, скорее всего, никогда бы не хватило смелости пригласить Хизер на свидание. Более того - она, вероятно, даже не поздоровалась бы с ним, если бы он не был другом Роя. Разве это не было первым, что она ему сказала? Вы друг Роя Бордена, не так ли? Если бы он не был другом Роя, она, вероятно, даже не взглянула бы на него дважды. Но она посмотрела дважды. И она согласилась встречаться с ним. Жизнь была хороша. Он думал о странных историях Роя. Кот в птичьей клетке. Мальчик обжегся жидкостью для зажигалок. Он знал, что это всего лишь небылицы. Тесты. Рой проверял его на что-то. Он выбросил кошку и обожженного мальчика из головы. Он не собирался позволить этим глупым историям испортить его прекрасное настроение. Он закрыл глаза и представил себя танцующим с Хизер в великолепном бальном зале. На нем был смокинг. На ней было красное платье. Там была хрустальная люстра. Они так хорошо танцевали вместе, что, казалось, парили в воздухе. 19 Рано утром в понедельник Колин сидел за рабочим столом в своей спальне, собирая пластиковую модель Лона Чейни в роли Призрака оперы. Когда зазвонил телефон, ему пришлось побежать в комнату матери, чтобы ответить, потому что у него не было своего добавочного номера. Это был Рой. “Колин, ты должен немедленно приехать”. “Прийти куда?” “Мой дом”. Колин посмотрел на цифровые часы на прикроватной тумбочке: 1:05. Он сказал: “Мы должны были встретиться в два часа”. “Я знаю. Но ты должен прийти сейчас”. “Почему?” “Моих родителей нет дома, и здесь есть кое-что, что тебе обязательно нужно увидеть. Я не могу говорить об этом по телефону. Ты должен приехать сейчас, прямо сейчас, так быстро, как только сможешь. Поторопись!” Рой повесил трубку. Игра продолжается, подумал Колин. Десять минут спустя Колин позвонил в дверь дома Борденов. Дверь открыл Рой. Он был раскрасневшийся и взволнованный. “Что случилось?” Спросил Колин. Рой втащил его внутрь и захлопнул дверь. Они стояли в фойе. За дверью находилась безупречно убранная гостиная; изумрудно-зеленые шторы пропускали солнечные лучи и наполняли помещение холодным светом, от которого Колину казалось, что они находятся глубоко под водой. “Я хочу, чтобы ты хорошенько рассмотрел Сару”, - сказал Рой. “Кто?” “Я рассказывал тебе о ней в пятницу вечером, когда мы были на ступеньках пляжа в палисейдсе, как раз перед тем, как расстаться. Она девушка, которая выглядит достаточно хорошо, чтобы сняться в комедийном фильме, та, с кем, я думаю, мы сможем найти способ трахнуться ”. Колин моргнул. “Она у тебя здесь?” “Не совсем. Пойдем наверх. Ты увидишь”. Колин никогда раньше не был в спальне Роя, и это его удивило. Она не была похожа на детскую; на самом деле, она не была похожа на место, где кто-либо, будь то ребенок или взрослый, действительно жил. Ворс на ковре встал дыбом, как будто его пропылесосили всего несколько минут назад. Мебель из темной сосны была отполирована до блеска; Колин не мог разглядеть на ней ни царапины, но он мог видеть свое отражение. Ни пылинки. Ни копоти. Никаких отпечатков пальцев вокруг выключателя. Кровать была аккуратно застелена, линии прямые, а углы плотно заправлены, как на койке в армейской казарме. В дополнение к мебели там были большой красный словарь и одинаковые тома энциклопедии. Но больше ничего. Совсем ничего. Там не было ни безделушек, ни моделей самолетов, ни комиксов, ни спортивного инвентаря, ничего, что указывало бы на то, что у Роя были какие-то хобби или хотя бы какие-то нормальные человеческие интересы. Совершенно очевидно, что комната была отражением личности миссис Борден, а не ее сына. На взгляд Колина, самой странной вещью в этом месте было полное отсутствие украшений на стенах. Никаких картин. Никаких фотографий. Никаких плакатов. В фойе первого этажа, в гостиной и на стене вдоль лестницы висели пара работ маслом, акварель и несколько недорогих гравюр, но здесь стены были голыми и белыми. Колин чувствовал себя так, словно находился в монашеской келье. Рой подвел его к окну. Не более чем в пятидесяти футах от нас, на заднем дворе соседнего дома, загорала женщина. На ней было белое бикини, и она лежала на красном пляжном полотенце, перекинутом через раскладушку. Маленькие ватные подушечки прикрывали ее глаза от солнца. “Она действительно потрясающая задница”, - сказал Рой. Ее руки были опущены по бокам, ладони обращены вверх, словно в мольбе. Она была загорелой, худощавой и стройной. “Это Сара?” Спросил Колин. “Сара Каллахан. Она живет по соседству”. Рой поднял бинокль, который лежал на полу под окном. “Вот. Посмотри поближе”. “Что, если она увидит меня?” “Она этого не сделает”. Он поднес очки к глазам, навел их и нашел женщину. Если бы она действительно была так близко, как внезапно показалось, она бы почувствовала его дыхание на своей коже. Сара была прекрасна. Даже в состоянии покоя черты ее лица обещали большую чувственность. Ее губы были полными, спелыми; она облизнула их один раз, пока он наблюдал. Колина охватило странное чувство власти. Мысленно он прикасался и ласкал Сару Каллахан, но на самом деле она не осознавала этого. Биноклем были его губы, язык и пальцы, ощущающие и пробующие ее на вкус, исследующие ее, тайно нарушающие неприкосновенность ее тела. Он испытал легкую синестезию: волшебным образом его глаза, казалось, обладали иными чувствами, чем зрение. Глазами он вдыхал запах ее свежих, густых, желтых волос. Своими глазами он ощущал текстуру ее кожи, податливость ее плоти, мягкую округлость ее грудей и влажное тепло в мускусном сплетении ее бедер. Не отрывая глаз, он поцеловал ее вогнутый живот и почувствовал вкус соленых капелек пота, которые обвивали ее, как украшенный драгоценными камнями пояс. На мгновение Колину показалось, что он может сделать с ней все, что пожелает; у него был полный иммунитет. Он был человеком-невидимкой. “ Как тебе понравилось бы залезть к ней в трусики? Спросил Рой. Наконец Колин опустил бинокль. “Ты хочешь ее?” Спросил Рой. “А кто бы этого не сделал?” “Мы можем заполучить ее”. “Ты живешь во сне”. “Ее муж весь день на работе”. “И что?” “Она там почти совсем одна”. “ Что вы имеете в виду - ‘в значительной степени’? “У нее пятилетний ребенок”. “ Значит, она совсем не одна. “Малыш не доставит нам никаких хлопот”. Колин знал, что Рой снова играет в эту игру, но на этот раз решил подыграть. “Какой у тебя план?” “Мы просто подойдем и постучим в дверь. Она знает меня. Она откроет”. “А потом?” “Ты и я справимся с ней. Мы ворвемся внутрь, сбьем ее с ног. Я приставлю нож к ее горлу”. “Она будет кричать”. “Только не с ножом у ее горла”. “Она подумает, что ты блефуешь”. “Если она это сделает, ” сказал Рой, - я ее немного порежу, чтобы показать, что мы не шутим”. “А что насчет ребенка?” “Я буду держать Сару под контролем, так что ты сможешь поймать этого сопляка и связать его”. “Чем я его свяжу?” “Мы возьмем с собой какую-нибудь бельевую веревку”. “Что произойдет после того, как я уберу его с дороги?” Рой ухмыльнулся. “Тогда мы разденем ее, привяжем к кровати и используем”. “И ты думаешь, она никому не расскажет о том, что мы сделали?” “О, конечно, когда мы с ней закончим, нам придется ее убить”. “И ребенок тоже?” Спросил Колин. “Он мерзкий маленький сопляк. Больше всего на свете я хотел бы прихлопнуть его”. “Это плохая идея. Забудь об этом”. “Вчера ты подстрекаешь меня убить кого-то”, - сказал Рой. “И теперь эта мысль пугает тебя”. “Смотрите, кто говорит”. “Что ты имеешь в виду?” Колин вздохнул. “Ты защитил себя, придумав план, который вряд ли сработает. Ты решил, что я сбью это с толку, и тогда ты мог бы сказать: ‘Ну, я хотел доказать, что могу кого-то убить, но Колин струсил от меня ”. “Что не так с моим планом?” Требовательно спросил Рой. “Во-первых, ты живешь с ней по соседству”. “Ну и что?” “Копы сразу же заподозрят тебя”. “Я? Я всего лишь четырнадцатилетний ребенок”. “Достаточно взрослый, чтобы быть подозреваемым”. “Ты действительно так думаешь?” “Конечно”. “Ну, … вы могли бы предоставить мне алиби. Вы могли бы поклясться, что я был в вашем доме, когда ее убили ”. “Тогда они заподозрили бы нас обоих”. Долгое время Рой пристально смотрел на Сару Каллахан. Наконец он отвернулся от окна и начал расхаживать по комнате. “Что нам нужно было бы сделать, так это оставить улики, которые указывали бы в сторону от нас. Нам пришлось бы ввести их в заблуждение.” “Ты представляешь, какое у них лабораторное оборудование? Они могут отследить тебя по одному-единственному волоску, ниточке, почти по чему угодно”. “Но если бы мы могли прикончить ее таким образом, чтобы они никогда за миллион лет не подумали, что это сделали просто дети ...” “Как?” Рой продолжал расхаживать по комнате. “Мы бы обставили все так, будто ее убил какой-то буйнопомешанный, какой-то сексуальный маньяк. Мы бы ударили ее ножом сто раз. Мы бы отрезали ей уши. Мы бы тоже неплохо порезали это отродье и написали бы кровью на стенах множество безумных вещей ”. “Ты действительно отвратителен”. Рой перестал расхаживать по комнате и пристально посмотрел на него. “В чем дело? Ты неженка из-за крови?” Колина затошнило, но он постарался не показать этого. “Даже если бы ты смог таким образом ввести копов в заблуждение, в твоем плане слишком много других недостатков”. “Например, что?” “Кто-нибудь увидит, как мы входим в дом Каллаханов”. “Кто?” “Может быть, кто-то выносит мусор. Или кто-то моет окна. Или просто кто-то проезжает мимо на машине”. “Значит, мы воспользуемся задней дверью Каллаханов”. Колин выглянул в окно. “Мне кажется, эта стена идет по всему участку. Нам пришлось бы войти через парадную дорожку и обойти дом, чтобы добраться до задней двери”. “Не-а. Мы могли бы перелезть через стену за минуту”. “Если бы нас кто-нибудь увидел, они бы наверняка запомнили. Кроме того, как насчет отпечатков пальцев, когда мы войдем в дом?” “Мы, конечно, наденем перчатки”. “Ты хочешь сказать, что мы подойдем к двери в перчатках на девяностоградусной жаре, с кучей веревок и ножом - и она впустит нас, не задумываясь?” Рой терял терпение. “Когда она откроет дверь, мы будем действовать так быстро, что она не успеет понять, что что-то не так”. “Что, если она это сделает? Что, если она быстрее нас?” “Ее не будет”. “Мы, по крайней мере, должны рассмотреть такую возможность”, - настаивал Колин. “Хорошо. Я обдумал это и решил, что беспокоиться не о чем”. “Еще кое-что. Что, если она откроет внутреннюю дверь, но не штормовую?” “Тогда мы откроем штормовую дверь”, - сказал Рой. “В чем проблема?” “Что, если она заперта?” “Господи!” “Что ж, мы должны ожидать худшего”. “Ладно, ладно. Это плохая идея”. “Именно это я и сказал”. “Но я не сдаюсь”. “Я не хочу, чтобы ты сдавался”, - сказал Колин. “Я наслаждаюсь игрой”. “Рано или поздно я найду подходящую обстановку. Я найду кого-нибудь, кого мы сможем убить. Тебе лучше поверить в это ”. Некоторое время они по очереди наблюдали за Сарой Каллахан в бинокль. Ранее Колину не терпелось рассказать Рою о Хизер. Но теперь, по причинам, которые он не мог точно определить, он чувствовал, что время еще не пришло. На данный момент Хизер будет его маленьким секретом. Когда Сара Каллахан закончила загорать, Колин и Рой спустились в гараж и провели день понедельника с поездами. Рой создавал сложные аварии и возбужденно смеялся каждый раз, когда машины сходили с рельсов. В тот вечер Колин позвонил Хизер, и она согласилась на свидание в кино в среду. Они проговорили почти пятнадцать минут. Когда Колин наконец повесил трубку, он почувствовал, что его счастье было видимым светом, что оно исходило от него золотым нимбом; он сиял. 20 Колин и Рой провели часть вторника на пляже, загорая и наблюдая за девушками. Рой, казалось, потерял интерес к своей жуткой игре; он ни словом не обмолвился о том, что кого-то убьет. В половине третьего Рой встал и отряхнул песок с босых ног и обрезанных джинсов. Он решил, что пора возвращаться в город. “Я хочу заглянуть в галерею твоей матери”. Колин моргнул. “Зачем?” “Чтобы посмотреть на картины, конечно”. “Почему?” “Потому что я интересуюсь картинами, дурачок”. “С каких это пор?” “С тех пор как всегда”. “Ты никогда не упоминал об этом раньше”. “Ты никогда не спрашивал”, - сказал Рой. Они поехали на велосипедах обратно в город и припарковались на тротуаре перед галереей. В магазине было несколько обозревателей. Они медленно переходили от картины к картине. Деловая партнерша Уизи, Пола, сидела за большим антикварным столом в дальнем правом углу комнаты, где были написаны объявления о продажах. Это была худенькая веснушчатая женщина с блестящими каштановыми волосами и в больших очках. Уизи ходила среди обозревателей, предлагая ответить на любые вопросы, которые у них могли возникнуть о картинах. Увидев Колина и Роя, она направилась прямо к ним, натянуто улыбаясь. Колин было ясно, что, по ее мнению, пара рыжеватых, потных парней с голой грудью в обрезанных джинсах определенно не способствуют бизнесу. Прежде чем Уизи успел спросить их, чего они хотят, Рой указал на большую картину Марка Томберга и сказал: “Миссис Джейкобс, этот художник потрясающий. Он действительно такой. В его работах гораздо больше глубины, чем в двумерных материалах, которые рисуют большинство современных художников. Детали - это действительно нечто. Вау. Я имею в виду, это выглядит почти так, как будто он пытается адаптировать стиль старых фламандских мастеров к более современной точке зрения ”. Уизи был удивлен наблюдениями Роя. Колин тоже был удивлен. Более чем удивлен. Ошеломлен. Глубина? Двумерность? Фламандские мастера? Он изумленно уставился на Роя. “Ты интересуешься искусством?” Спросил Уизи. “О да”, - сказал Рой. “Я подумываю о специальности в области искусства, когда поступлю в колледж. Но до этого еще несколько лет”. “Ты рисуешь?” “Немного. В основном акварели. На самом деле я не очень хорош”. “Держу пари, ты скромничаешь”, - сказал Уизи. “В конце концов, ты, по-видимому, неплохо разбираешься в искусстве - и у тебя очень наметанный глаз. Вы проникли прямо в суть того, чего пытается достичь Марк Торнберг ”. “Я сделал это?” “Да. Это поразительно. Особенно для человека твоего возраста. Марк пытается использовать скрупулезность деталей и трехмерную технику фламандских мастеров и объединить эти качества с современной чувствительностью и современным сюжетом ”. Рой посмотрел на другие полотна Торнберг на ту же стену, как и первый, и он сказал: “Я думаю, что уловил след … Якоб Де Витт”. “Точно!” Изумленно воскликнул Уизи. “Марк - большой поклонник Девитта. У тебя действительно есть познания в искусстве. Ты совершенно незауряден”. Рой и Уизи переходили от одной картины Томберга к другой, проводя несколько минут перед каждой, обсуждая достоинства художника. Колин поплелся за ними, оставшись в стороне, смущенный своим невежеством - и сбитый с толку неожиданным опытом и блестящим восприятием Роя. В самый первый раз, когда Уизи встретила Роя, он произвел на нее благоприятное впечатление. Она сказала Колину об этом и предположила, что такой прекрасный мальчик, как Рой Борден, оказывает гораздо большее влияние, чем несколько книжных червей и отверженных в обществе, с которыми у него ранее были непрочные отношения. Казалось, она не знала, что он тоже был книжным червем и отверженным обществом и что ее слова задели его. Теперь она была заинтригована интересом Роя к изобразительному искусству. Колин видел восторг в ее глазах. Рой знала, как быть очаровательной, никогда не казаясь фальшивой, неискренней. Он мог завоевать одобрение практически любого взрослого - даже тех, кого втайне презирал. Во вспышке ревности Колин подумал: Она одобряет его больше, чем меня. То, как она смотрит на него! Смотрела ли она когда-нибудь на меня так? Черт возьми, нет. Сука! Сила его внезапного гнева удивила и привела в замешательство Колина. Пока Уизи и Рой смотрели на последнюю картину Торнберга, Колин изо всех сил пытался взять себя в руки. Несколько минут спустя, выйдя из галереи, когда они с Роем садились на велосипеды, Колин спросил: “Почему ты никогда не говорил мне, что интересуешься искусством?” Рой ухмыльнулся. “Потому что меня не интересует искусство. Это куча дерьма. Это чертовски скучно”. “Но все то, что ты там наговорил ...” “Я знал, что твоя пожилая леди встречается с этим Торнбергом и выставляет его картины в галерее. Я пошел в библиотеку, чтобы посмотреть, смогу ли я что-нибудь узнать о нем. В библиотеке есть подписка на несколько художественных журналов. California Artist опубликовал статью о Торнберге почти год назад. Я просто прочитал ее для справки. ” “Почему?” Озадаченно спросил Колин. “Чтобы произвести впечатление на твою мать”. “Почему?” “Потому что я хочу понравиться ей”. “Ты пошел на все эти неприятности только для того, чтобы понравиться моей матери? Это так важно для тебя?” “Конечно”, - сказал Рой. “Мы не хотим, чтобы у нее сложилось впечатление, что я оказываю на тебя плохое влияние. Она может запретить тебе больше видеться со мной”. “Почему она должна думать, что ты оказываешь плохое влияние?” “Иногда взрослым приходят в голову забавные идеи”, - сказал Рой. “Ну, она бы никогда не сказала мне не общаться с тобой. Она думает, что ты хорошо влияешь”. “Да?” “Да”. “Что ж, тогда мой маленький номер был просто дополнительной страховкой”. Рой быстро нажал на педали. Колин поколебался, затем последовал за ним. Он был уверен, что за “маленьким поступком” Роя стояло нечто большее, о чем мальчик был готов говорить. Но что? Чем на самом деле занимался Рой? 21 Уизи не смогла прийти домой во вторник вечером; она ужинала с деловым партнером. Она дала Колину денег, чтобы он снова поел в кафе Чарли, и Колин взял Роя с собой. После чизбургеров и молочных коктейлей Колин сказал: “Хочешь посмотреть фильм?” “Где?” - спросил я. “По телевизору показывают хорошую передачу”. “Что это?” “Тень Дракулы”. “Почему ты хочешь увидеть такой хлам?” “Это не мусор. Он получил хорошие отзывы”. “Вампиров не существует”, - сказал Рой. “Может быть. Может быть, и нет”. “Никаких "может быть". Определенно нет. Вампиры… это чушь собачья ”. “Но они годятся для фильмов ужасов”. “Скучно”, - сказал Рой. “Почему бы тебе не дать ему шанс?” Рой вздохнул и покачал головой. “Как ты можешь бояться того, чего не существует?” “Тебе просто нужно немного задействовать свое воображение”. “Зачем мне воображать страшные вещи, когда есть так много реальных вещей, которых стоит бояться?” Колин пожал плечами. “Хорошо. Значит, ты не хочешь смотреть фильм”. “Кроме того, у меня кое-что запланировано на потом”. “Что?” Спросил Колин. Рой бросил на него лукавый взгляд. “Ты увидишь”. “Не будь загадочным. Расскажи мне”. “В свое время”. “Когда?” “О... восемь часов”, - сказал Рой. “Что мы будем делать до тех пор?” Они проехали по Сентрал-авеню до гавани для мелких судов, оставили свои велосипеды на парковке и исследовали лабиринт прибрежных магазинов и развлекательных заведений. Они прогуливались сквозь толпы жужжащих туристов, высматривая хорошеньких девушек в шортах или бикини. Над заливом парили и пикировали морские чайки. С пронзительными, печальными криками они носились вверх и вниз, взад и вперед, сшивая воедино небо, землю и воду. Колин подумал, что гавань прекрасна. Заходящее солнце пробивалось сквозь рассеянные белые облака и, казалось, лежало на воде мерцающими бронзовыми лужицами. Семь маленьких лодок плыли строем, змеясь по защищенной воде к открытому морю. Вечер был пропитан тем особенным калифорнийским светом, который совершенно прозрачен, но в то же время кажется очень насыщенным, как будто вы смотрите на мир сквозь бесчисленные листы дорогого, тщательно отполированного хрусталя. В тот момент гавань казалась самым безопасным и гостеприимным местом на земле, но Колин был проклят способностью видеть, как все изменится к худшему всего за час или два. Мысленно он мог представить себе это ночью - толпы разошлись, магазины закрыты, и никакого света, кроме нескольких фонарей на пристани. В поздние часы единственным звуком был голос ночи: непрерывный плеск моря о темные сваи, поскрипывание пришвартованных лодок, зловещий шелест крыльев чаек, укладывающихся спать, и это вездесущий скрытый демонический шепот, который большинство людей не могли услышать. Он знал, что зло проникнет внутрь с угасанием света. В одиноких тенях что-то отвратительное поднималось из воды и хватало неосторожного прохожего; что-то скользкое и чешуйчатое; что-то с ужасным, ненасытным голодом; что-то с острыми, как бритва, зубами и мощными челюстями, способными разорвать человека на части. Не в силах избавиться от образа из фильма ужасов, Колин внезапно обнаружил, что больше не может наслаждаться окружающей красотой. Это было так, как если бы он смотрел на хорошенькую девушку и, против своей воли, видел в ней разлагающийся труп, которым она в конце концов станет. Иногда он задавался вопросом, не сошел ли он с ума. Иногда он ненавидел себя. “Уже восемь часов”, - сказал Рой. “Куда мы идем?” “Просто следуй за мной”. Во главе с Роем они проехали на велосипеде до восточного конца Сентрал-авеню, затем продолжили движение на восток по Санта-Леона-роуд. В холмах за городом они свернули на узкую грунтовую дорогу, проследовали по ней вниз по одному склону неглубокой лощины и вверх по другому. По обе стороны пыльной дороги полевые цветы сияли синим и красным пламенем в высокой сухой траве. Они приближались к закату; а так близко к морю сумеречный час длился больше пятнадцати минут. Ночь быстро заявляла свои права на сушу. Куда бы они ни направлялись, возвращаться им придется в темноте. И Колину это не понравилось. Снова оказавшись на возвышенности, они обогнули изгиб, который лежал в тени, отбрасываемой несколькими эвкалиптами. Местность заканчивалась в пятидесяти ярдах за поворотом, посреди автомобильного кладбища. “Дом отшельника Хобсона”, - сказал Рой. “Кто он?” “Раньше я жил здесь”. Одноэтажное обшитое вагонкой здание, скорее лачуга, чем жилой дом, возвышалось над двумя сотнями или более гниющих автомобилей, которые были разбросаны на нескольких акрах поросшей травой вершины холма. Они припарковали свои велосипеды перед хижиной. “Почему его называют ‘Отшельником’?” Спросил Колин. “Потому что таким он и был. Он жил здесь совсем один, и ему не нравились люди”. Четырехдюймовая сине-зеленая ящерица скользнула на покосившуюся ступеньку крыльца и преодолела половину ее ширины, затем замерла, уставив на мальчиков один молочно-белый глаз. “Для чего все эти машины?” Спросил Колин. “Когда он только переехал сюда, именно так он обеспечивал себя. Он скупал машины, побывавшие в серьезных авариях, и продавал запчасти ”. “Ты можешь зарабатывать на жизнь таким образом?” “Ну, он не хотел многого”. “Я вижу это”. Ящерица сошла со ступеньки на участок твердой, сухой земли. Она все еще была настороже. “Позже, - сказал Рой, - старый отшельник Хобсон унаследовал кое-какие деньги”. “Он был богат?” “Нет. Он получал ровно столько, чтобы продолжать жить здесь без торговли запасными частями. После этого он виделся с другими людьми всего раз в месяц, когда приезжал в город за припасами ”. Ящерица метнулась обратно к ступеньке, снова замерла, на этот раз отвернувшись от них. Рой двигался быстро. Глаза ящерицы смотрели назад, а также вбок и вперед, так что она увидела его приближение. Тем не менее, он поймал его за хвост, подержал и сильно ударил ногой по голове. Колин с отвращением отвернулся. “Какого черта тебе понадобилось это делать?” “Ты слышал, как он хрустнул?” “В чем был смысл?” “Это был поппер”. “Боже”. Рой вытер свой ботинок о траву. Колин откашлялся и спросил: “Где сейчас Затворник Хобсон?” “Мертв”. Колин подозрительно посмотрел на Роя. “Полагаю, ты собираешься заставить меня поверить, что ты убил и его тоже”. “Нет. Естественные причины. Четыре месяца назад”. “Тогда почему мы здесь?” “За крушение поезда”. “А?” “Иди посмотри, что я наделал”. Рой направился к ржавеющим автомобилям. Через мгновение Колин последовал за ним. “Скоро стемнеет”. “Это хорошо. Это прикроет наш побег”. “Убежать от чего?” “Место преступления”. “Какое преступление?” “Я же говорил тебе. Крушение поезда”. “О чем ты говоришь?” Рой не ответил. Они шли по траве высотой по колено. Рядом с заброшенным "юнкерсом", куда не могла дотянуться косилка и где Хермит Хобсон никогда не подстригал траву, трава была намного выше и гуще, чем в других местах. Вершина холма заканчивалась округлой точкой, чем-то похожей на нос корабля. Рой стоял на краю склона и смотрел вниз. “Именно там это и произойдет”. В восьмидесяти футах внизу железнодорожные пути огибали выступ холма. “Мы сойдем с рельсов на повороте”, - сказал Рой. Он указал на две параллельные ленты из тяжелого гофрированного листового металла, которые вели от путей вверх по склону и через гребень холма. “Хобсон был настоящим упаковщиком. Я нашел пятьдесят таких листов длиной в шесть футов в больших кучах хлама за его лачугой. Это была чертовски большая удача. Без них я бы не смог все это организовать ”. “Для чего они?” Спросил Колин. “Грузовик”. “Какой грузовик?” “Вон там”. Четырехлетний, потрепанный пикап "Форд" стоял примерно в тридцати футах от склона. Рифленые полосы вели к нему, затем под ним. У "Форда" не было шин; его покрытые ржавчиной колеса покоились на листовом металле. Колин присел на корточки рядом с грузовиком. “Как ты запихнул туда гофрированные панели?” “Я поднимал по одному колесу за раз с помощью домкрата, который нашел в одном из этих обломков”. “Зачем идти на все эти неприятности?” “Потому что мы не можем просто толкать грузовик по голой земле”, - сказал Рой. “Колеса зарылись бы в землю и остановили его”. Колин перевел взгляд с грузовика на вершину холма. “Позвольте мне прояснить ситуацию. Посмотрим, правильно ли я понимаю. Вы хотите толкать грузовик по этой проложенной вами колее, позволить ему скатиться вниз по склону, в бок поезда. ” “Да”. Колин вздохнул. “Что случилось?” Спросил Рой. “Еще одна проклятая игра”. “Никакой игры”. “Полагаю, я должен поступить так же, как поступил со схемой Сары Каллахан. Ты хочешь, чтобы я показал тебе дыры в ней, чтобы у тебя был предлог струсить”. “Какие дыры?” Рой бросил вызов. “Во-первых, поезд слишком чертовски большой и тяжелый, чтобы его мог пустить под откос такой маленький грузовик”. “Нет, если мы все сделаем правильно”, - сказал Рой. “Если все рассчитано точно по времени, если грузовик съезжает с откоса как раз в тот момент, когда поезд огибает поворот, машинист нажмет на тормоза. Когда он попытается остановить поезд на таком крутом повороте, он начнет трястись как сумасшедший. А потом, когда грузовик врежется в него, он скатится прямо с рельсов ”. “Я так не думаю”. “Ты ошибаешься”, - сказал Рой. “Есть довольно хороший шанс, что все произойдет именно так, как я говорю”. “Нет”. “Попробовать стоит. Даже если поезд не сойдет с рельсов, это напугает их до чертиков. В любом случае, это будет поппер”. “Есть кое-что еще, о чем ты не подумал. Этот грузовик стоит здесь уже пару лет. Колеса заржавели. Как бы сильно мы ни давили, они не повернутся”. “Ты снова ошибаешься”, - радостно сказал Рой. “Я думал об этом. За последние несколько лет дождей было не так уж много. Они не так уж сильно проржавели. Мне пришлось потратить несколько дней на работу над грузовиком, но теперь колеса повернутся сами за нас ”. Впервые Колин заметил темные маслянистые пятна на колесе рядом с собой. Он потянулся за ним и обнаружил, что оно было свежим, чрезмерно смазанным. Его рука осталась на нем со следами смазки. Рой ухмыльнулся. “Ты видишь еще какие-нибудь недостатки в плане?” Колин вытер руку о траву и встал. Рой тоже встал. “Ну?” Солнце только что село. Небо на западе было золотистым. “Когда ты думаешь это сделать?” Спросил Колин. Рой посмотрел на свои наручные часы. “Примерно через шесть или семь минут”. “Значит, поезд будет?” “Шесть ночей в неделю в это время здесь проходит пассажирский поезд. Я кое-что проверил. Он начинается в Сан-Диего, заканчивается в Лос-Анджелесе, продолжается в Сан-Франциско, а затем в Сиэтле, прежде чем отправиться обратно: я сидел на холме и смотрел его много ночей подряд. Это действительно трогательно. Это экспресс.” “Ты сказал, что время должно быть выбрано идеально”. “Так и будет. Или достаточно близко”. “Но независимо от того, насколько тщательно вы это спланировали, вы не можете ожидать, что железная дорога будет сотрудничать. Я имею в виду, поезда не всегда ходят вовремя”. “Обычно так и бывает”, - уверенно сказал Рой. “Кроме того, это не так уж важно. Все, что нам нужно сделать, это подтолкнуть грузовик ближе к краю, а затем подождать, пока поезд не подойдет почти вплотную. Когда мы увидим приближающийся локомотив, мы слегка подтолкнем грузовик, перевалим его через край, и он уедет: ” Колин закусил губу и нахмурился. “Я знаю, ты подстроил это так, что это невозможно сделать”. “Неправильно. Я хочу это сделать”. “Это игра. В плане есть большая дыра, и ты ожидаешь, что я ее найду”. “Никаких дырок”. “Должно быть, я что-то упускаю”. “Ты ничего не пропустил”. Каждое из передних колес разрушенного пикапа было прижато к деревянной колодке. Рой снял эти крепления и отбросил их в сторону. “В чем прикол?” Спросил Колин. “Мы должны двигаться”. “Должно быть, это какая-то шутка”. “У нас не так много времени”. Обе двери грузовика были сняты либо в результате столкновения, либо Хермитом Хобсоном. Рой подошел к открытому месту со стороны водителя, просунул руку внутрь и положил правую руку на руль. Он положил левую руку на дверной косяк, готовый толкнуть. “Рой, почему бы тебе не сдаться? Я знаю, что здесь должен быть подвох”. “Обойди с другой стороны и помоги”. Все еще пытаясь найти дыру, все еще гадая, что же он упустил из виду, все еще уверенный, что Рой сыграл с ним сложную шутку, Колин обошел грузовик и занял место с открытой пассажирской стороны. Рой посмотрел на него через кузов грузовика. “Положи обе руки на дверную раму спереди и толкни”. Колин сделал, как ему сказали, и Рой толкнул его с другой стороны. Грузовик не двигался с места. В чем шутка? “Он сидел здесь некоторое время”, - сказал Рой. “Он сам себе создал что-то вроде депрессии”. “Аааа”, - сказал Колин. “И, конечно, мы недостаточно сильны, чтобы вытолкнуть это наружу”. “Конечно, это так”, - сказал Рой. “Прижмись к нему спиной”. Колин напрягся. “Сильнее!” Сказал Рой. Она не выйдет из своей маленькой депрессии, подумал Колин. Он это знает. Именно так он и планировал. “Толкай!” Местность не была плоской. Она спускалась к краю холма. “Сильнее!” Твердая, обожженная солнцем земля помогла им, а рельсы из рифленого металла - нет. “Сильнее!” Им помогла недавняя смазка. “Сильнее!” Но больше всего им помогли пологий склон местности и сила тяжести. Грузовик тронулся с места. 22 Когда Колин почувствовал, что пикап движется, он в изумлении отскочил назад. Грузовик остановился с резким скрипом. “Зачем ты это сделал?” Требовательно спросил Рой. “У нас все шло своим чередом, ради всего святого! Почему ты остановился?” Колин посмотрел на него через открытую кабину грузовика. “Хорошо. Расскажи мне. В чем прикол?” Рой был зол. Его голос был жестким и холодным, и он подчеркивал каждое слово. “Вбей ... это ... в… свою… голову. Это… есть… не ... шутка!” Они смотрели друг на друга в быстро угасающем дымном свете сумерек. “Ты мой кровный брат?” Спросил Рой. “Конечно”. “Разве это не ты и я против всего мира?” “Да”. “Неужели кровные братья ничего не сделают друг для друга?” “Почти все, что угодно”. “Что угодно! Это должно быть что угодно! Никаких "если", "и" или "но". Только не с кровными братьями. Ты мой кровный брат?” “Я же сказал, что был, не так ли?” “Тогда толкай, черт возьми!” “Рой, это зашло слишком далеко”. “Он не уйдет достаточно далеко, пока не перевалит через край холма”. “Валять дурака подобным образом может быть опасно”. “У тебя есть бетон вместо мозгов?” “Мы можем случайно разбить поезд”. “Это не будет случайностью. Толкай!” “Ты победил. Я сдаюсь. Я больше не буду толкать ни грузовик, ни тебя. Ты выиграл игру, Рой”. “Что, черт возьми, ты со мной делаешь?” “Я просто хочу выбраться отсюда”. Голос Роя теперь звучал напряженно, почти истерично. Его глаза были дикими. Он впился взглядом в Колина через грузовик. “Ты поворачиваешься ко мне спиной?” “Конечно, нет”. “Предаешь меня?” “Послушай, я...” “Ты тоже обманщик? Ты такой же, как все остальные проклятые мошенники, предатели и лжецы?” “Рой...” “Разве ты не имел в виду то, что сказал мне?” Вдалеке сумерки прорезал свисток поезда. “Вот и все!” В отчаянии воскликнул Рой. “Машинист всегда дает свисток, когда пересекает Ранч-роуд. У нас всего три минуты. Помоги мне.” Даже в тусклом оранжево-фиолетовом свете Колин отчетливо видел ярость на лице Роя, безумие в его синих-преголубых глазах. Колин был потрясен. Он сделал еще один шаг назад, подальше от грузовика. “Ублюдок!” Сказал Рой. Он попытался самостоятельно столкнуть "Форд". Колин вспомнил, как Рой вел себя в гараже, когда они играли с поездами мистера Бордена. Как он крушил их с таким яростным ликованием. Как он заглядывал в окна сошедших с рельсов игрушечных вагонов. Как он представлял, что видит настоящие тела, настоящую кровь, настоящую трагедию - и каким-то образом находил удовольствие в этих болезненных фантазиях. Это была не игра. Это никогда не было игрой. Толкая, затем расслабляясь, толкая, затем расслабляясь, сохраняя жесткий, быстрый ритм, Рой раскачивал грузовик, пока внезапно не преодолел инерцию. Пикап тронулся. “Нет!” Сказал Колин. Гравитация снова помогла. Колеса грузовика поворачивались медленно, неохотно. Они визжали и поскрипывали. Металлические обода жестко скрежетали по тяжелым рифленым гусеницам. Но они повернулись. Колин обежал пикап, схватил Роя и оттащил его от грузовика. “Ты маленький подонок!” “Рой, ты не можешь!” “Оставь меня в покое!” Рой вырвался, оттолкнул Колина назад и вернулся к грузовику. Пикап прекратил движение в тот момент, когда Роя вытащили из него. Склон был недостаточно крутым, чтобы побудить "Форд" убежать. Рой снова раскачал ее. “Ты не можешь убить всех этих людей”. “Просто наблюдай за мной”. На этот раз грузовику потребовалось значительно меньше уговоров, чем в прошлый. Или, возможно, Рой нашел еще больше сил в своем безумии. Через несколько секунд "Форд" начал крениться. Колин прыгнул на него и оттащил от грузовика. Разъяренный, ругающийся, Рой повернулся и дважды ударил его кулаком в живот. Колин рухнул под ударами. Он отпустил Роя, с кляпом во рту, наклонился вперед, прогнулся, отшатнулся и упал. Боль была ужасной. Ему казалось, что кулаки Роя прошли сквозь него насквозь, оставив две большие дыры. Он не мог отдышаться. Его очки были сбиты. Он мог видеть только размытые очертания свалки. Кашляя, задыхаясь, все еще пытаясь дышать, он ощупывал траву вокруг себя, стремясь восстановить зрение. Рой кряхтел и бормотал что-то себе под нос, пытаясь сдвинуть пикап с места. Внезапно Колин услышал другой звук: ровное чука-чука-чука-чука-чука-чука-чука. Поезд. Вдалеке. Но не слишком далеко. Приближается. Колин нашел свои очки и надел их. Сквозь слезы он увидел, что грузовик все еще находится более чем в двадцати футах от края пропасти, и что Рой только начал приводить его в движение. Колин попытался встать. Он встал на колени, когда волна мучительной боли пронеслась по его внутренностям, обездвижив его. Грузовик находился не более чем в двадцати футах от края холма, медленно, но неумолимо набирая высоту. Судя по звуку, поезд достиг поворота в долине внизу. Грузовик находился в восемнадцати футах от края пропасти. Шестнадцать. Четырнадцать. Двенадцать. Затем он съехал с рифленой колеи; его колеса вгрызлись в сухую землю; и он не сдвинулся с места. Если бы они толкали с обеих сторон, если бы усилие было приложено равномерно, грузовик не отклонился бы от двух полос металла. Но поскольку все усилия были приложены с левой стороны, "Форд" неумолимо поворачивал вправо, и Рой недостаточно быстро повернул руль, чтобы скорректировать курс грузовика. Колин схватился за ручку дверцы полуразрушенного "Доджа", стоявшего рядом с ним, и с трудом поднялся на ноги. Его ноги дрожали. Оглушительный грохот рельсов наполнил ночь: какофонический рев, словно оркестр механизмов настраивал сам себя. Рой подбежал к краю холма. Он посмотрел вниз, на поезд, который Колин не мог видеть. Меньше чем через минуту шум пассажирского экспресса стих. Последний вагон скрылся за поворотом; он мчался прочь, в сторону Сан-Франциско. Негромкие звуки надвигающейся ночи донеслись до вершины холма. Некоторое время Колин был слишком ошеломлен, чтобы вообще что-либо слышать. Постепенно он снова начал воспринимать стрекотание сверчков, жаб, ветерок в кронах деревьев и биение собственного сердца. Рой закричал. Он посмотрел вниз на рельсы, которые теперь были пусты, поднял кулаки к небу и закричал, как животное в агонии. Он повернулся и направился к Колину. Их разделяло всего тридцать футов открытой местности. “Рой, я должен был это сделать”. “Я ненавижу тебя”. “На самом деле ты этого не делаешь”. “Ты такой же, как все остальные”. “Рой, ты бы сел в тюрьму”. “Я убью тебя”. “Но, Рой...” “Ты гребаный предатель!” Колин побежал. 23 Когда Колин бежал, спасая свою жизнь, он остро осознавал, что никогда не выигрывал забегов. У него были тонкие ноги; у Роя - мускулистые. Его запасы сил были ничтожно малы; энергия и мощь Роя были потрясающими. Колин не осмеливался оглянуться назад. Автомобильное кладбище представляло собой сложный лабиринт. Он бежал, пригнувшись, по извилистым, пересекающимся проходам, в полной мере используя прикрытие, предоставленное "юнкерсами". Он повернул направо, между выпотрошенными остовами двух "Бьюиков". Он бежал мимо огромных штабелей шин, мимо погнутых и проржавевших бамперов, мимо разбитых и проржавевших "Фордов", "Доджей", "Тойот", "олдсмобилей" и "Фольксвагенов". Он перепрыгнул через отключенную коробку передач, пробежал по разбросанным покрышкам, бросился на восток, к хижине отшельника Хобсона, которая находилась невероятно далеко, по крайней мере, в шестистах футах, а затем резко свернул на юг по узкому переулку, усеянному глушителями и фарами в сборе, которые были похожи на фугасы в высокой траве. Пройдя десять ярдов, он повернул на запад, ожидая, что в любую секунду на него нападут сзади, но, тем не менее, решил воздвигнуть между собой и Роем стену из обломков. Казалось, прошел час, но, вероятно, прошло не более двух минут, когда Колин понял, что не может бежать вечно и что он может быстро запутаться в направлениях и сломя голову врезаться в Роя на повороте или перекрестке. На самом деле Колин больше не был уверен, мчится ли он к месту, с которого началась погоня, или прочь от него. Он рискнул оглянуться через плечо и увидел, что чудесным образом остался один. Он остановился у покореженного "Кадиллака" и съежился в темноте вдоль его разрушенного бока. Последние несколько минут тусклого медного солнечного света почти не освещали открытые пространства между машинами. Пурпурно-черные бархатные тени лежали повсюду; и пока он наблюдал, они росли с невероятной скоростью, подобно кошмарному грибку, намеревающемуся покрыть всю планету. Колин был в ужасе от мысли оказаться в ловушке в темноте вместе с Роем. Но он также боялся угрожающих существ, которые могли скрываться на свалке ночью: странных зверей; монстров; кровососущих тварей; возможно, даже призраков людей, погибших в тех разбитых машинах. Прекрати! сердито подумал он. Это глупо. Это ребячество. Он должен был сосредоточиться на опасности, которая, как он знал, была где-то там. Рой. Он должен был спастись от Роя. Тогда он мог бы беспокоиться о других вещах. Думай, черт возьми! Он осознал свое шумное дыхание. Его тяжелое дыхание было бы слышно на довольно большом расстоянии в свежем ночном воздухе, и Рой смог бы уловить его. Ввиду своего шаткого положения Колин не мог быть спокоен, но с некоторым усилием ему удалось дышать спокойно. Он прислушался, не появится ли Рой. Ничего. Колин начал замечать мелочи маленького мира, в котором он съежился. "Кадиллак" был твердым и теплым у него за спиной. Трава была сухой и жесткой и пахла сеном. Тепло поднималось вверх по мере того, как земля отдавала накопленное солнце прохладной ночи. Когда с неба просочился последний луч света, тени на суше, казалось, закачались и задрожали, как темные массы водорослей на дне моря. Были слышны и посторонние звуки: пронзительный крик птицы, вороватое шуршание полевой мыши, вездесущие жабы и шум ветра в эвкалиптах, которые росли с трех сторон участка. Но Рой не издал ни звука. Был ли он все еще где-то там? Он ушел домой в ярости? Слишком нервничая, чтобы долго оставаться неподвижным, Колин приподнялся достаточно высоко, чтобы посмотреть через грязные окна "Кадиллака" на усеянное обломками поле за его пределами. Там было мало что видно. Машины быстро растворялись в расползающемся пятне ночи. Внезапно его внимание было отвлечено, поскольку он скорее почувствовал, чем услышал движение позади себя. Он развернулся, сердце бешено колотилось. Рой навис над ним, демонически ухмыляясь. Он держал монтировку так, словно это была бейсбольная бита. На мгновение ни один из них не пошевелился. Они были полностью скованы паутиной воспоминаний, приятных воспоминаний, которые были похожи на бесчисленные нити паутинного шелка. Они были друзьями, но теперь они были врагами. Перемена была слишком резкой, мотивация - слишком странной, чтобы кто-то из них мог разгадать ее значение. По крайней мере, так чувствовал Колин. И пока они смотрели друг на друга, он начал надеяться, что Рой поймет, насколько это безумно, и придет в себя. “Я твой кровный брат”, - тихо сказал Колин. Рой взмахнул монтировкой. Колин упал, чтобы избежать удара, и монтировка пробила бок "Кадиллака". Одним быстрым грациозным движением, не переставая визжать, как банши, Рой вытащил монтировку из окна, высоко поднял ее, как будто колол дрова, и опустил со всей силы. Колин откатился от "Кадиллака", кувыркаясь снова и снова по хрустящей траве, пока клуб опускался. Он услышал, как она с невероятной силой ударилась о землю там, где он был всего секунду назад, и он знал, что она размозжила бы ему череп, если бы он не выбрался из-под нее. “Сукин сын!” Сказал Рой. Колин откатился на пять или шесть ярдов и с трудом поднялся на ноги. Когда он поднялся, Рой бросился к нему и снова ударил монтировкой. Она рассекла воздух - вжик! — и промахнулся всего на несколько дюймов. Задыхаясь, Колин отшатнулся назад, стараясь держаться вне досягаемости Роя, и налетел на другую машину. “В ловушке”, - сказал Рой. “Поймал тебя в ловушку, маленький ублюдок”. Рой взмахнул дубинкой так быстро, что Колин почти не заметил ее приближения. Он пригнулся в последний момент, и железный прут просвистел у него над головой; он зазвенел, ударившись о автомобиль позади него. Громкий, резкий звук был похож на выстрел из винтовки, ударивший в огромный немелодичный колокол, и эхом разнесся по свалке. Железо ударило по машине с такой силой, что она вырвалась из рук Роя, унеслась в ночь и упала обратно на траву в нескольких ярдах от него. Рой закричал в агонии. Шок от удара передался через монтировку в его плоть. Он сжал одну обожженную руку другой и выругался во весь голос. Колин воспользовался кратковременным недееспособным состоянием Роя и убрался оттуда ко всем чертям. 24 В салоне "Шевроле" воняло. Было довольно много совершенно разных, неприятных запахов, и Колин смог представить источник некоторых из них, хотя и не всех. Старая смазка покрылась плесенью. Влажная обивка, покрытая плесенью. Гниющий ковер. Но один из запахов, который он не мог идентифицировать, был самым сильным из всех: странный аромат, похожий на запах жареной ветчины, сладкий в один момент, но прогорклый в следующий. Это заставило его задуматься, нет ли в машине мертвого животного, разлагающейся белки, мыши или крысы, усеянной извивающимися личинками, всего в дюймах от него в непроницаемой темноте. Временами образ истекающего кровью трупа становился настолько ярким в его сознании, что он давился от отвращения, хотя и понимал, что производимый им шум, каким бы тихим он ни был, может привлечь внимание Роя. Колин растянулся на заплесневелом заднем сиденье "Шевроле", на правом боку, лицом вперед, колени немного подтянуты, руки прижаты к груди, похожий на эмбриона, испуганный, вспотевший, но дрожащий, ищущий безопасности в глубокой тени, но с тревогой сознающий, что в этом месте настоящей безопасности не найти. Заднее стекло автомобиля и два задних боковых стекла были целы, но все переднее стекло отсутствовало. Время от времени в машину врывался ветерок, но это не освежало воздух; он лишь перемешивал запахи, пока они не становились гуще, еще более резкими, чем были раньше. Он напряженно прислушивался к любому звуку Роя, который мог донести ветерок, но долгое время на свалке стояла тишина. Наконец-то наступила ночь. На западном горизонте все следы солнца были затемнены. Осколок луны низко висел на востоке, но ее свет не проникал внутрь автомобиля. Лежа в темноте, Колину нечего было делать, кроме как думать, и он не мог думать ни о чем, кроме Роя. Колин больше не мог сопротивляться правде: это была не игра: Рой действительно был убийцей. Рой столкнул бы грузовик с холма. В этом нет никаких сомнений. Он бы разбил поезд. Он бы изнасиловал и убил Сару Каллахан, если бы Колин не нашел дыр в его плане. И, подумал Колин, он бы раскроил мне голову монтировкой, если бы я не убежал от него. В этом тоже не было ни малейших сомнений. Клятва кровного брата больше ничего не значила. Возможно, этого никогда и не было. Он предположил, что возможно даже, что Рой убил этих двух мальчиков, как он и утверждал: одного столкнул со скалы в бухте Дремы, другого облил жидкостью для зажигалок и поджег. Но почему? Правда была ясна, но ее истоки - нет. Правда не имела для него никакого смысла, и это пугало. Все факты были на виду; но факты были конечным продуктом длительного производственного процесса, и машины, которые их создали, были невидимы. Вопросы роились в голове Колина. Почему Рой хочет убивать людей? Получает ли он от этого удовольствие? Какого рода удовольствие, ради всего святого? Он сумасшедший? Почему он не похож на сумасшедшего, если он такой? Почему он выглядит таким нормальным? Он задавал себе эти вопросы и сотни других, но у него не было ответов. Колин ожидал, что мир будет простым и прямолинейным. Ему нравилось делить его на два лагеря: силы добра и силы зла. Таким образом, у каждого события, проблемы и решения явно были черная и белая стороны, и вы всегда точно знали, где вы находитесь. Он в значительной степени верил, что реальный мир похож на страну из "Властелина колец", где благословенные и проклятые разделены на две разные армии. Но независимо от того, как усердно он пытался это выяснить, независимо от того, под каким углом он это рассматривал, поведение Роя за последний месяц нельзя было назвать ни святым, ни полностью порочным. У Роя было много качеств, которым Колин завидовал, которыми восхищался и которые хотел приобрести; но Рой также был хладнокровным убийцей. Рой не был черным. Он не был белым. Он даже не был серым. Он был сотней, нет, тысячей оттенков серого, все кружилось, смешивалось и смещалось воедино, как тысяча столбов дыма. Колин не мог примирить свой взгляд на жизнь с внезапным открытием такого существа, как Рой. Бесконечные последствия ртутной морали Роя были пугающими. Это означало, что Колину придется пересмотреть все в своей уютной философии. Всех людей в его жизни придется вытащить из ячеек, в которые он их запихнул. Ему придется судить каждого из них снова, более тщательно, чем он делал это раньше, а затем ему придется расставить их по местам… Куда их девать? Если не было черно-белой системы, то не было и ячеек для бумаг. Если бы всегда не существовало четкого разделения между добром и злом, на людей нельзя было бы навесить ярлыки, вычеркнуть их из списка и забыть; и управлять жизнью было бы невыносимо трудно. Конечно, Рой мог быть одержим. Как только эта мысль пришла в голову Колину, он понял, что это ответ, и жадно ухватился за нее. Если Рой был одержим злым духом, он не был ответственен за чудовищные поступки, которые совершил. Сам Рой был добрым, но демон внутри него был злым. Да! Так оно и было! Это объясняло очевидное противоречие. Одержимый. Как девочка в The Exorcist. Или маленький мальчик в The Omen. Или, возможно, Рой был одержим инопланетянином, существом с другой планеты, сущностью, прилетевшей на землю с далеких звезд. Конечно. Должно быть, это оно. Это было лучшее, более научное, менее суеверное объяснение, чем первое. Не демон, а злое, инопланетное существо. Возможно, это было похоже на злодеев из старого фильма Дона Сигела "Вторжение похитителей тел". Или, что еще более вероятно, возможно, существо, которое держало Роя в своей власти, было паразитом из другой галактики, как в великом романе Хайнлайна "Хозяева кукол". Если это так, то есть шаги, которые он должен предпринять немедленно, не откладывая ни на минуту, пока еще есть шанс, каким бы ничтожным он ни был, спасти мир. Прежде всего, он должен был найти неопровержимые доказательства вторжения. Затем он должен был использовать эти доказательства, чтобы убедить других людей в существовании явной и реальной опасности. И, наконец, он должен был- “Колин!” Он дернулся, сел, охваченный ужасом, дрожа. На мгновение он был слишком потрясен, чтобы восстановить дыхание. “Привет, Колин!” Звук, с которым Рой окликнул его по имени, вернул его к реальности. “Колин, ты меня слышишь?” Роя поблизости не было. По крайней мере, в сотне ярдов. Кричал. Колин наклонился к переднему сиденью, всмотрелся сквозь пустую рамку лобового стекла, но ничего не смог разглядеть. “Колин, я совершил ошибку”. Колин ждал. “Ты меня слышишь?” Сказал Рой. Колин не ответил. “Я совершил очень глупый поступок”, - сказал Рой. Колин покачал головой. Он знал, что за этим последует, и был поражен, что Рой решился на что-то столь очевидное. “Я зашел в игре слишком далеко”, - сказал Рой. Это не сработает, подумал Колин. Ты меня не убедишь. Не сейчас. Больше не буду. “Наверное, я напугал тебя больше, чем хотел”, - сказал Рой. “Мне жаль. Мне действительно жаль”. “Боже”, - тихо сказал Колин самому себе. “На самом деле я не хотел крушить поезд”. Колин снова растянулся на сиденье, на боку, подтянув колени, в тени, пахнущей разложением. В течение нескольких минут Рой прокручивал в голове другие куплеты своей песни сирен, но в конце концов он понял, что Колина это не очарует. Рой не смог скрыть своего разочарования. С каждым явно неискренним увещеванием его голос становился все более напряженным. Наконец он взорвался: “Ты гнилой маленький подонок! Я найду тебя. Я доберусь до тебя своими руками. Я проломлю твою гребаную башку, ты, маленький сукин сын! Ты предатель!” Затем наступила тишина. Ветер, конечно. И сверчки, жабы. Но от Роя не было ни звука. Тишина действовала на нервы. Колин предпочел бы услышать, как Рой ругается, ревет и мечется по свалке в поисках его, потому что тогда он знал бы, где находится враг. Пока он прислушивался к голосу Роя, иногда сладкий, а иногда прогорклый запах ветчины стал сильнее, чем когда-либо, и он придумал ему жуткое объяснение. "Шевроле" попал в ужасную аварию; передняя часть была раздавлена и искорежена; лобового стекла не было; обе передние двери были погнуты - одна внутрь, другая наружу; рулевое колесо было сломано пополам, образовав полукруг, заканчивающийся зазубренными точками. Возможно (предположил Колин), водитель потерял руку в аварии. Возможно, оторванная кисть упала на пол. Возможно, она каким-то образом попала под сиденье, в укромное место, где до него нельзя было дотянуться или даже увидеть. Возможно, бригада скорой помощи искала ампутированный член, но не смогла его найти. Машину отбуксировали к дому Хермита Хобсона, и рука начала увядать и гнить. А потом... потом… О боже, а потом все стало совсем как в той истории 0'Henry, в которой испачканная кровью тряпка упала за радиатор и из-за уникальных химических и температурных условий обрела собственную жизнь. Колин вздрогнул. Вот что случилось с рукой. Он чувствовал это. Он знал это. Рука начала разлагаться, но затем сочетание сильной летней жары и химического состава грязи под сиденьем вызвало невероятные, зловещие изменения в мертвой плоти. Процесс разложения был остановлен, хотя и не обращен вспять, и рука наполнилась какой-то жуткой жизнью, зловещим периодом полураспада. И сейчас, прямо в эту минуту, он был в машине, в темноте, наедине с этой чертовой тварью. Она знала, что он здесь. Оно не могло видеть, слышать или обонять, но оно знало. Покрытая коричневыми, зелеными и черными пятнами, скользкая, покрытая мокнущими пустулами, рука, должно быть, даже сейчас высовывается из-под переднего сиденья и шарит по половицам. Если бы он нагнулся к полу, то нашел бы это, и оно схватило бы его. Его холодные пальцы сжались бы, как стальные клещи, и оно бы- Нет, нет, нет! Я должен прекратить это, сказал себе Колин. Что, черт возьми, со мной происходит? Рой был где-то там, охотился за ним. Он должен был прислушаться к Рою и быть готовым. Он должен был сосредоточиться. Рой был реальной опасностью, а не какой-то воображаемой бестелесной рукой. Словно в подтверждение совета, который дал себе Колин, Рой снова начал шуметь. Неподалеку хлопнула дверца машины. Мгновение спустя раздался звук открываемой другой ржавой двери; она заскрипела, когда сломалась печать, наложенная на нее временем. Через несколько секунд эта дверь тоже захлопнулась. Рой обыскивал машины. Колин сел, склонив голову набок. Еще одна проржавевшая дверь открылась с шумным протестом. Колин не смог разглядеть ничего важного через отсутствующее лобовое стекло. Он чувствовал себя запертым в клетке. В ловушке. Хлопнула третья дверь. Охваченный паникой, Колин скользнул влево, слез с заднего сиденья, перегнулся через переднее сиденье как можно дальше и высунул голову в переднее окно со стороны водителя. Свежий воздух, ударивший ему в лицо, был прохладным и пах морем даже так далеко от берега. Его глаза привыкли к ночи, и частичная луна отбрасывала ровно столько света, чтобы он мог видеть свалку на восемьдесят или сто футов вглубь. Рой был тенью среди теней, едва различимый, за четыре машины перед "Шевроле", в котором прятался Колин. Рой открыл дверцу другого "юнкерса", высунулся наружу, мгновение спустя вышел и захлопнул дверцу. Он направился к следующей машине, ближе к "Шевроле". Колин вернулся на заднее сиденье и быстро скользнул к двери справа. Он зашел с левой стороны, но сейчас там был Рой. Еще одна дверь с грохотом захлопнулась: ка-чан! Рой был всего в двух машинах от нас. Колин взялся за ручку, потом понял, что не знает, работает ли правая дверь. Он использовал только тот, что слева. Что, если эта дверь была заклинившей и производила много шума, но не открывалась? Рой нападет на дублера и заманит его сюда в ловушку. Колин поколебался, облизал губы. Он чувствовал себя так, словно ему захотелось пописать. Он поджал ноги. Ощущение все еще было там, и на самом деле становилось все хуже: теплая боль в пояснице. "Пожалуйста, Боже, - подумал он, - не заставляй меня писать". Не здесь. Не сейчас. Это, черт возьми, неподходящее место для этого! Ка-чанк! Рой был в одной машине от нас. Не было времени беспокоиться, сработает правая дверь или нет. У него не было выбора, кроме как попробовать и рискнуть. Он потянул за ручку. Она подалась. Он глубоко вздохнул, чуть не подавившись спертым воздухом, и одним сильным толчком распахнул дверь до упора. Он поморщился от громкого скребущего звука, который она издавала, но поблагодарил Бога за то, что она вообще функционировала. Отчаянно, неуклюже он выбрался из "Шевроле", не прилагая никаких усилий, чтобы вести себя тихо теперь, когда дверца предала его. Он сделал два шага, споткнулся о шарф, упал на колени, снова вскочил, как на пружинах, и бросился в темноту. “Эй!” Сказал Рой с дальней стороны машины. Внезапное взрывное движение застало его врасплох. “Эй, подожди минутку”. 25 Мчась на предельной скорости, Колин увидел шину за долю секунды до того, как она могла сбить его с ног. Он перепрыгнул через нее, перешагнул груду бамперов и побежал дальше по высокой траве. Он повернул налево и обогнул потрепанный фургон доставки "Додж", стоявший на брусчатке. После недолгого колебания и быстрого взгляда назад он опустился на землю и забрался под грузовик. Когда Колин скрылся из виду, Рой обошел фургон спереди и остановился, глядя в обе стороны. Когда он увидел, что эта аллея лабиринта пуста, он сплюнул на землю. “Черт”. Ночь была очень темной, но из своего укрытия под "Доджем" Колин мог видеть белые кроссовки Роя. Колин лежал на животе, его голова была повернута влево, правая щека прижата к земле; а Рой стоял не более чем в ярде от него. Он мог схватить другого мальчика за лодыжку и опрокинуть его. Но что потом? После минутной нерешительности Рой открыл дверцу фургона со стороны водителя. Когда он увидел, что внутри никого нет, он захлопнул дверцу и направился к задней части "Доджа". Колин неглубоко дышал ртом и жалел, что не может унять бешеный стук своего сердца. Если бы он издал хоть какой-нибудь звук, который мог услышать Рой, он бы умер за это. В задней части фургона доставки Рой открыл одну из двойных дверей. Когда он заглянул в задний отсек, то, очевидно, не смог рассмотреть каждый его уголок к своему удовлетворению, поскольку открыл и вторую дверь, затем забрался в грузовой отсек. Колин слушал, как он тычет пальцем в тени в металлическом ящике над головой. Он подумывал о том, чтобы вылезти из-под грузовика и быстро переползти в другое укрытие, но не думал, что у него будет достаточно времени, чтобы уйти незамеченным. Пока Колин оценивал свои шансы, Рой вышел из грузовика и закрыл двери. Возможность, если она когда-либо была, была упущена. Колин немного повернулся и посмотрел через плечо. Он увидел белые теннисные туфли и помолился, чтобы Рою не пришло в голову исследовать узкое пространство под "Доджем". Невероятно, но его молитвы были услышаны. Рой подошел к передней части грузовика, остановился, казалось, осматривая свалку со всех сторон, и сказал: “Где, черт возьми? ..” Он постоял там некоторое время, барабаня пальцами по крышке фургона, а затем пошел на север, пока Колин больше не мог видеть его обувь или слышать его шаги. Долгое время Колин лежал неподвижно. Он нашел в себе мужество снова нормально дышать, но все еще считал разумным вести себя как можно тише. Его положение улучшилось по крайней мере в одном отношении: воздух, циркулирующий под фургоном, не был таким затхлым и отвратительным, как в "Шевроле". Он чувствовал запах полевых цветов, дразнящий аромат золотарника и пыльный аромат выжженной травы. У него зачесался нос. Защекотало. К своему ужасу, он понял, что собирается чихнуть. Он прижал руку к лицу, зажал нос, но обнаружил, что не может остановить неизбежное. Он, как мог, приглушил шум и со страхом ждал, что его обнаружат. Но Рой не пришел. Очевидно, он был недостаточно близко, чтобы услышать. Колин провел еще пару минут под грузовиком, просто на всякий случай, затем выскользнул наружу. Роя не было видно, но он мог притаиться в любом из тысячи темных уголков, ожидая удара. Колин осторожно двинулся на восток через кладбище мертвой техники. Он бежал, пригнувшись, по открытому пространству, задерживался среди обломков, пока не убедился, что следующий незащищенный участок земли безопасен, затем бросился дальше. Когда он был в пятидесяти или шестидесяти ярдах от фургона доставки, где в последний раз видел Роя, он повернул на север, к хижине отшельника Хобсона. Если бы только он смог добраться до велосипедов, пока Рой искал его в другом месте, он смог бы сбежать. Он мог повредить велосипед Роя - погнуть колесо или что-то в этом роде, - а затем уехать самостоятельно, уверенный, что эффективного преследования не будет. Он добрался до края свалки и съежился рядом со сломанным универсалом, осматривая глубокие черные лужи, которые лежали вокруг лачуги Хобсона. Он увидел велосипеды у подножия покосившихся ступенек крыльца, лежащие бок о бок там, где трава была чахлой и все еще немного зеленой, но он не пошел прямо к ним. Рой мог ожидать, что он вернется в это место; он мог уже прятаться в этих тенях, напряженный, готовый наброситься. Колин пристально вглядывался в каждое проблемное место, выискивая движение или отблеск блуждающего лунного луча на фигуре, которой там не было. Со временем он смог разглядеть большинство темных карманов и определить, что они необитаемы. Но на нескольких небольших участках ночь, казалось, сгущалась, как речной ил; и в этих лужах она была слишком густой, чтобы глаз мог проникнуть сквозь нее. Наконец Колин решил, что возможность побега перевешивает риск пойти к велосипедистам и сделать из себя мишень. Он встал, вытер пот со лба и вышел на полосу открытой земли шириной в двадцать ярдов между свалкой и лачугой. В темноте ничего не двигалось. Сначала он продвигался медленно, затем все смелее и, наконец, пробежал последние десять ярдов. Рой запер их велосипеды вместе. Он использовал охраняемую парковочную цепь и висячий замок, чтобы привязать одно колесо своего велосипеда к колесу Колина. Колин потянул за цепочку и сердито дернул за задвижку замка, но его усилия были напрасны; устройство было тяжелым и прочным. Он не видел способа разобрать велосипеды, не зная комбинации от замка Роя. И он, конечно же, не мог использовать их в паре, даже если бы цепь была достаточно ослаблена, чтобы позволить им стоять на колесах и двигаться одновременно, чего не было. Удрученный, он поспешил обратно к универсалу, чтобы обдумать свои варианты. На самом деле у него было только два. Он мог попытаться добраться домой пешком - или продолжить играть с Роем в кошки-мышки в бесконечных коридорах свалки. Он предпочитал оставаться там, где был. Главной рекомендацией было то, что до сих пор он был жив. Если он продержится достаточно долго, его мать заявит о его пропаже. Возможно, она вернется домой не раньше часа или двух ночи, но сейчас, должно быть, уже за полночь. Он нажал кнопку на своих цифровых часах и был ошеломлен, увидев, как рано: без четверти десять. Он мог бы поклясться, что играл в эту опасную игру в прятки по меньшей мере три или четыре часа. Что ж, может быть, Уизи вернется домой пораньше. и если его не будет дома к полуночи, она позвонит родителям Роя и выяснят, что Роя тоже не было дома. Самое позднее к часу дня они вызовут полицию. Полиция немедленно начнет их искать и ... Да, но где начнут ли они поиски? Не здесь, на свалке. В городе. И не на пляже. Потом на близлежащих холмах. Завтра будет уже далеко за полдень, может быть, даже в четверг или пятницу, прежде чем они доберутся до Хермита Хобсона. Как бы сильно ему ни хотелось оставаться рядом с мириадами лазеек на покрытой щебнем вершине холма, он знал, что не сможет держаться подальше от Роя сорок восемь, тридцать шесть или даже двадцать четыре часа. Ему чертовски повезет, если он доживет до рассвета. Ему придется идти домой пешком. Конечно, он не мог вернуться тем путем, которым они пришли, потому что, если Рой заподозрит, что он покинул свалку, и придет искать его, была слишком велика опасность, что они встретятся на пустынном участке дороги. Велосипед почти не производил шума на асфальтированной поверхности, и Колин боялся, что не услышит приближения Роя вовремя, чтобы спрятаться. Ему предстояло пройти по суше, спуститься с холма к железнодорожным путям, по рельсам дойти до русла пересохшего ручья возле Ранч-роуд, затем добраться до Санта-Леоны. Этот маршрут будет более трудным, чем предыдущий, особенно в темноте, но он также может сократить расстояние с восьми миль до семи или даже шести. Колин с болью осознавал, что его планирование руководствовалось одним главным соображением: трусостью. Прячься. Беги. Прячься. Беги. Казалось, он не способен придумать никакой альтернативы этим слабым действиям и чувствовал себя ужасно неадекватным. — Так что оставайся здесь. Поменяйся Роем местами. Большой шанс. — Не убегай. Атакуй. Это приятная фантазия, но это невозможно. — Это не так. Стань агрессором. Удиви его. Он быстрее и сильнее меня. — Тогда будь хитрым. Расставь ловушку. Он слишком умен, чтобы попасться в любую ловушку, которую я могу расставить. — Как ты можешь знать, если не попытаешься? Я знаю. — Как? Потому что я - это я. А он - Рой. Колин быстро положил конец внутреннему диалогу, потому что это была пустая трата времени. Он слишком хорошо понимал себя. У него просто не было внутри себя силы или желания преобразиться. Прежде чем он попытается стать котом, его нужно было убедить, что нет абсолютно никакого смысла продолжать быть мышью. Это был один из тех мрачных и слишком частых моментов, когда он презирал себя. Останавливаясь через каждые несколько ярдов, чтобы осмотреть дорогу впереди, прежде чем двинуться дальше, Колин переползал от одной машины к другой. Он неуклонно продвигался к холму, где Рой пытался затолкать пикап "Форд" в поезд, потому что именно там ему легче всего было спуститься к железнодорожным путям. Ночь была слишком тихой. Каждый шорох его ботинок по хрупкой траве звучал как гром и, казалось, неминуемо обрушит на него Роя. В конце концов, однако, он никем не обнаруженный добрался до дальнего конца свалки. Открытое пространство перед ним между последней машиной и кромкой холма было шириной примерно сорок футов. В данный момент оно казалось длиной в милю. Луна светила беспрепятственно, и этот участок травы был залит слишком молочным светом, чтобы можно было пересечь его. Если бы за этим районом наблюдали, его заметили бы еще до того, как он преодолел четверть расстояния. К счастью, за последний час с океана накатили разрозненные, но плотные массы облаков. Каждый раз, когда их скопление закрывало луну, возникающая в результате темнота обеспечивала отличное укрытие. Он ждал одного из таких кратких затмений. Когда широкая полоса травы оказалась в тени, он подбежал так тихо, как только мог, на цыпочках, затаив дыхание, к краю, а затем перевалил через него. Склон холма был крутым, но не настолько, чтобы не подлежать обсуждению. Он быстро спускался, потому что другого пути не было; притяжение было непреодолимым. Он дико переступал с ноги на ногу, не контролируя себя, делая большие, неуклюжие шаги, и на полпути к подножию обнаружил, что внезапно танцует на оползне. Сухая песчаная почва провалилась под ним. Какое-то мгновение он катался по ней, как серфер на волне, но затем потерял равновесие, упал и прокатился последние двадцать футов. Он остановился в облаке пыли, распластанный на спине, на обочине железной дороги, положив одну руку поперек рельсов. Глупый. Глупый и неуклюжий. Глупый, неуклюжий идиот. боже. Несколько секунд он лежал неподвижно, немного запыхавшись, но удивленный тем, что ничего не болит. Его гордость была задета, конечно, но не что-либо другое. Пыль начала оседать. Когда он начал садиться, Рой окликнул его: “Кровный брат?” Колин недоверчиво покачал головой и посмотрел налево, направо, затем вверх. “Кровный брат, это ты?” Луна выплыла из-за облаков. В потоке бледного света Колин увидел Роя, который стоял на вершине восьмидесятифутового склона, вырисовываясь силуэтом на фоне неба, и смотрел вниз. Он не может видеть меня, сказал себе Колин. По крайней мере, он не может видеть меня так же ясно, как я вижу его. Он там, за его спиной небо; я здесь, в тени. “Это ты”, - сказал Рой. Он бросился вниз по склону холма. Колин встал, споткнулся о железнодорожные пути и поспешил на пустырь за ними. 26 Колин чувствовал себя ужасно уязвимым, когда мчался по полю. Насколько было видно при лунном свете, ему негде было укрыться. У него мелькнула безумная мысль, что в любую секунду на него обрушится гигантский ботинок, раздавив его, как будто он был насекомым, снующим по огромному кухонному полу. В сезон штормов дожди пропитывали склоны холмов, а затем стекали со склонов в естественные дренажные каналы, которые прорезают равнину к западу от железнодорожных путей. По крайней мере раз в зиму овраги переполнялись, и равнина превращалась в озеро, часть системы удержания воды, созданной в рамках окружного проекта по борьбе с наводнениями. Поскольку земля находилась под водой в среднем два месяца каждую зиму, на ней было очень мало растительности даже летом. Там были участки травы, которая едва держалась на иле, заросли полевых цветов, которые росли почти повсюду в Калифорнии, и колючего перекати-поля; но не было ни деревьев, ни густого подлеска, ни кустов, в которых Колин мог бы спрятаться. Он выбрался из голой земли так быстро, как только мог, спрыгнув в небольшое ущелье. Ущелье было пятнадцати-двадцати футов в ширину и более семи футов в глубину, с почти вертикальными стенами. Во время зимнего шторма это была бурная река, бурная, мутная и опасная, но сейчас в ней не было ни капли воды. Он рванул по прямой, боль пронзила икры и бок, легкие горели. Подъехав к широкому изгибу русла, он оглянулся впервые с тех пор, как пересек железнодорожные пути. Насколько он мог видеть, Рой еще не спустился в большую канаву в погоне за ним. Он был удивлен, что у него появилась такая обнадеживающая зацепка, и задался вопросом, возможно ли, что Рой не видел, куда он пошел. За поворотом, ища укрытия, он свернул во второстепенный водоток, ответвлявшийся от основного русла. В устье он был шириной около десяти футов, но стены быстро приближались друг к другу по мере продвижения к источнику. Пол неуклонно поднимался, пока глубина оврага не уменьшилась с семи до пяти футов. Когда он прошел не более ста ярдов, проход сузился до шести футов. Если бы он стоял прямо, его голова была бы выше уровня земли. В этом месте канал разделился на пару коротких тупиковых коридоров, которые уходили не более чем на четыре фута под поверхность поля. Он зашел в один из таких тупичков, втиснулся в него, крепко прижавшись плечами к песчаной насыпи. Он сел, подтянул колени к подбородку, обхватил их руками и попытался стать невидимым. — Гремучие змеи. О, боже. — Лучше подумай об этом. Нет. — Это страна гремучих змей. просто заткнись. — Что ж, так оно и есть. Они не выходят по ночам. — Худшие вещи всегда выходят наружу ночью. Это не гремучие змеи. — Откуда ты знаешь? Я прочитал это в книге. — Какая книга? Не могу вспомнить название. — Там не было никакой книги. /tMt заткнись. — Гремучие змеи повсюду. боже! Он присел на корточки в грязи, прислушиваясь к гремучим змеям, ожидая Роя; и прошло много времени, в течение которого его не беспокоили ни те, ни другие немезиды. Каждые несколько минут он проверял свои цифровые часы, и когда пробыл в канаве полчаса, решил, что пора уходить. Если бы Рой все это время обыскивал сеть дренажных каналов, он подошел бы достаточно близко, чтобы Колин заметил его, или, по крайней мере, издал бы какой-то шум вдалеке; но он этого не сделал. Очевидно, он отказался от преследования, возможно, потому, что потерял след Колина в темноте, не видел , в каком направлении тот ушел, и не имел четкого представления, где его искать. Если это правда, то это была огромная удача. Но Колин чувствовал, что будет слишком сильно давить на Судьбу, если останется там, где был, в этом гадючьем логове, надеясь навсегда укрыться от гремучих змей. Он выполз из траншеи, встал и осмотрел изуродованный, залитый лунным светом пейзаж. В пределах его ограниченного поля зрения не было никаких признаков присутствия Роя. Соблюдая крайнюю осторожность, снова и снова останавливаясь, чтобы прислушаться к ночи, Колин направился на юго-восток. Неоднократно в уголках его поля зрения возникало движение; но это всегда оказывалось комочком перекати-поля, несущимся по ветру. В конце концов он пересек равнину и снова добрался до железнодорожного полотна. Он находился по меньшей мере в четверти мили к югу от свалки и быстро начал увеличивать расстояние между собой и домом Отшельника Хобсона. Час спустя, когда он добрался до пересечения железнодорожных путей с Санта-Леона-роуд, он устал до костей. Во рту пересохло. Спина болела. Каждый мускул в его ногах был напряжен и пульсировал. Он подумывал о том, чтобы поехать по шоссе в город. Оно было заманчивым: довольно прямое, без ям, канав или препятствий, скрытых в его тени. Он уже сократил путь настолько, насколько это было возможно, перейдя по суше. С этого момента дальнейшее избегание дорог только продлит путешествие. Он сделал несколько шагов по асфальту, но снова понял, что не осмелится пойти легким путем. На него почти наверняка нападут прежде, чем он доберется до окраины города, где люди и огни сделают убийство более трудным делом, чем в безлюдной сельской местности. Путешествую автостопом. В этот час здесь нет движения. — Кто-нибудь обязательно придет. Да. Может быть, Рой. Он свернул с Санта-Леона-роуд. Он свернул на юго-запад от железнодорожной линии, пробираясь через заросли кустарника, где передвигались только он и перекати-поле. Через полмили он подошел к пересохшему руслу ручья, которое шло параллельно Ранчо-роуд. Его расширили и углубили в целях борьбы с наводнениями, и стены его были не земляными, а бетонными. Он спустился по одной из установленных на одинаковом расстоянии друг от друга служебных лестниц, и когда он встал на дно ручья, край был в двадцати футах над ним. Двумя милями дальше, в центре города, он поднялся по другой лестнице и перелез через ограждение. Он был на тротуаре вдоль Бродвея. Хотя час ночи быстро приближался, на улицах все еще были люди: несколько человек в проезжающих машинах; несколько человек в ночной закусочной; служащий на заправочной станции. Пожилой мужчина шел под руку с седовласой женщиной с лицом эльфа, а молодая пара прогуливалась мимо закрытых магазинов, рассматривая витрины, несмотря на поздний час. Колину захотелось броситься к ближайшему из них и выболтать секрет, историю безумия Роя. Но он знал, что они подумают, что он сумасшедший. Они не знали его, и они не знали Роя. Все это не имело смысла для незнакомцев. Он даже не был уверен, что это имело смысл для него. И даже если бы они поняли и поверили, они не смогли бы ему помочь. Его первым союзником должна была стать его мать. Когда она услышит факты, она вызовет полицию, и они отнесутся к ней гораздо быстрее и серьезнее, чем к четырнадцатилетнему мальчику. Он должен был вернуться домой и все рассказать Уизи об этом. Он поспешил по Бродвею в сторону Адамс-авеню, но, сделав всего несколько шагов, остановился, потому что внезапно понял, что последнюю часть своего путешествия ему придется проделать с той же осторожностью, с какой он проделывал его до сих пор. Рой, возможно, намеревался устроить ему засаду в нескольких футах от входной двери. На самом деле, теперь, когда он подумал об этом, он был уверен, что именно это и произойдет. Рой, скорее всего, затаился бы прямо через дорогу от дома Джейкобсов; половина этого квартала представляла собой небольшой парк со множеством укромных местечек, из которых он мог наблюдать за всей улицей. Как только он увидит Колина, приближающегося к дому, он двинется с места; он будет двигаться очень быстро. Всего на мгновение, словно проклятый видением ясновидящего, Колин увидел, как его валят дубинкой на землю, пронзают ножом, оставляют умирать в крови и боли в нескольких дюймах от безопасности, на пороге санктуария. Он стоял посреди тротуара, дрожа всем телом. Он стоял там довольно долго. — Пора двигаться, парень. Где? — Позвони Уизи. Попроси ее приехать за тобой. Она скажет мне идти пешком. Это всего лишь несколько кварталов. — Так скажи ей, почему ты не можешь ходить. Я не разговариваю по телефону. — Скажи ей, что Рой где-то там, ждет, чтобы убить тебя. Я не могу заставить его звучать правильно по телефону. — Конечно, ты можешь. Нет. Я должен быть там, когда расскажу ей. Иначе это прозвучит неправильно, и она подумает, что это шутка. Она разозлится. — Ты должен попытаться сделать это по телефону, чтобы она приехала за тобой. Тогда ты доберешься домой в целости и сохранности. Я не могу сделать это по телефону. — Какая альтернатива? В конце концов он вернулся на станцию техобслуживания у русла пересохшего ручья. В углу участка стояла телефонная будка. Он набрал номер и прослушал дюжину гудков. Ее еще не было дома. Колин швырнул трубку и вышел из будки, не взяв ни цента. Он стоял на тротуаре, прижав руки к бокам и ссутулив плечи. Ему хотелось ударить кого-нибудь. - Сучка. Она твоя мать. — Где, черт возьми, она? Это бизнес. — Что она делает? Это бизнес. — С кем она? Это всего лишь бизнес. — Держу пари. Служащий станции технического обслуживания начал закрываться на ночь. Ряды флуоресцентных ламп над насосами погасли. Колин шел на запад по Бродвею, через торговый район, просто коротая время. Он заглядывал в витрины магазинов, но ничего не видел. В десять минут второго он вернулся в телефонную будку. Он набрал свой домашний номер, подождал, пока он прозвенит пятнадцать раз, затем повесил трубку. — Бизнес в моей заднице. Она много работает. — В какой момент? Он стоял там несколько минут, держа одну руку на трубке, как будто ожидал звонка. — Она где-то развлекается. Это бизнес. Деловой ужин. — Так поздно? Долгий, поздний деловой ужин. Он снова набрал номер. Ответа нет. Он сел на пол кабинки, в темноте, и обхватил себя руками. — Она где-то шляется, когда я в ней нуждаюсь. Ты не знаешь наверняка. — Я знаю. Ты не можешь. — Посмотри правде в глаза. Она трахается, как и все остальные. Теперь ты говоришь как Рой. — Иногда в словах Роя есть смысл. Он сумасшедший. — Может быть, не обо всем. В половине второго он встал, опустил в трубку десятицентовик и снова позвонил домой. Телефон прозвенел двадцать два раза, прежде чем он повесил трубку. Теперь, возможно, безопасно идти домой. Не слишком ли поздно Рою нести вахту? Он был убийцей, но он также был четырнадцатилетним мальчиком; он не мог отсутствовать всю ночь. Его родители будут интересоваться, где он. Они могут даже вызвать полицию. У Роя были бы ужасные неприятности, если бы он отсутствовал всю ночь, не так ли? Может быть. А может и нет. Колин не был уверен, что Борденам действительно есть дело до того, что сделал Рой или что с ним случилось. Насколько Колин знал, они никогда не устанавливали правил для своего сына, кроме правила держаться подальше от поездов его отца. Рой делал практически все, что хотел, и когда хотел. Что-то было не так с семьей Борден. Отношения были странными, неопределимыми. У них не было традиционного соглашения между родителями и детьми. Колин встречался с мистером и миссис Борден всего дважды, но оба раза он чувствовал странность в них, в их отношении друг к другу и в их обращении с Роем. Мать, отец и сын казались незнакомцами. В том, как они разговаривали между собой, чувствовалась странная скованность, как будто они декламировали строки из сценария, который не очень хорошо выучили. Они были такими официальными. Они похоже… боятся друг друга. Колин был в курсе холодность в центре семьи, но он никогда не проводил много времени, переживая о нем. Однако теперь, когда он немного подумал об этом, он понял, что Бордены были похожи на людей, живущих в меблированных комнатах; они улыбались и кивали, проходя мимо в холле; они здоровались, когда встречались на кухне; но в остальном они вели отдельную, отстраненную жизнь. Он не знал, почему это было правдой. Случилось что-то, что отвратило их друг от друга. Он не мог представить, что бы это могло быть. Но он был уверен, что мистер и миссис Борден было бы все равно, если бы Рой отсутствовал до рассвета или даже исчез навсегда. Поэтому ему было небезопасно идти домой пешком. Рой будет ждать. Колин снова набрал номер и был удивлен, когда его мать ответила после второго гудка. “Мама, ты должна приехать и забрать меня”. “ Шкипер?” “Я буду ждать тебя в...” “Я думал, ты наверху, спишь”. “Нет. Я в...” “Я только что вошел. Я думал, ты дома. Что ты делаешь на улице в такой час?” “Это не моя вина. Я был...” “О, Боже мой, тебе было больно?” “Нет, нет. Я просто...” “Ты ранен”. “Нет, всего лишь несколько царапин и ушибов. Мне нужно...” “Что случилось? Что с тобой случилось?” “Если бы ты заткнулся и послушал, ты бы узнал”, - нетерпеливо сказал Колин. Она была ошеломлена. “Не огрызайся на меня. Не смей”. “Мне нужна помощь!” “Что?” “Ты должен мне помочь”. “У тебя неприятности?” “Действительно серьезные неприятности”. “Что, черт возьми, ты натворил?” “Дело не в том, что я сделал. Это...” “Где ты?” “Я здесь, в...” “Вас арестовали?” “Что?” “Это такого рода неприятности?” “Нет, нет. I‘m-” “Вы в полицейском участке?” “Ничего подобного. I‘m-” “Где ты?” “Возле закусочной на Бродвее”. “Какие неприятности ты устроил в закусочной?” “Дело не в этом. Я...” “Позвольте мне поговорить с кем-нибудь там”. “Кто? Что ты имеешь в виду?” “Позвольте мне поговорить с официанткой или еще с кем-нибудь”. “Я не в закусочной”. “Где ты, черт возьми?” “В телефонной будке”. “Колин, что с тобой такое?” “Я жду, когда ты придешь за мной”. “Ты всего в нескольких кварталах от дома”. “Я не могу идти. Он ждет меня по дороге”. “Кто?” “Он хочет убить меня”. Пауза. “Колин, возвращайся прямо домой”. “Я не могу”. “Сию минуту. Я серьезно”. “Я не могу”. “Я начинаю злиться, молодой человек”. “Рой пытался убить меня сегодня вечером. Он все еще где-то там, ждет меня ”. “Это не смешно”. “Я не шучу!” Еще одна пауза. “Колин, ты что-нибудь принял?” “А?” “Ты приняла таблетку или что-то в этом роде?” “Наркотики?” “Это сделал ты?” “Боже”. “Это сделал ты?” “Где я могу достать наркотики?” “Я знаю, что вы, дети, можете их получить. Это так же просто, как купить аспирин”. “Боже”. “В наши дни это большая проблема. Это все? Ты под кайфом и у тебя проблемы со спуском?” “Я? Ты действительно думаешь, что у меня с этим проблема?” “Если ты глотал таблетки...” “Если это то, что ты действительно думаешь...” “...или если ты был пьян...” “... тогда ты меня совсем не знаешь”. “-смешивать выпивку и таблетки...” “Если ты хочешь услышать об этом, ” резко сказал Колин, “ тебе придется взять машину и забрать меня”. “Не говори со мной таким тоном”. “Если ты не придешь, - сказал он, - тогда, наверное, я просто сгнию здесь”. Он швырнул трубку на рычаг и вышел из телефонной будки. “Черт!” Он пнул пустую банку из-под газировки, которая валялась рядом с дорожкой. Она крутанулась и с грохотом перелетела улицу. Он зашел в закусочную на Бродвее и встал у тротуара, глядя на восток, где Уизи завернула бы за угол, если бы потрудилась зайти за ним. Его неудержимо трясло от гнева и страха. Он чувствовал и что-то еще, что-то темное и опустошающее, что-то гораздо более тревожное, чем гнев, гораздо более изнуряющее, чем страх, что-то более уродливое, похожее на ужасное одиночество, но гораздо хуже, чем одиночество. Это было подозрение - нет, убеждение, - что его бросили, забыли и что никто в целом мире не заботился и никогда не будет заботиться о нем настолько, чтобы по-настоящему узнать, какой он и каковы его мечты. Он был изгоем, существом, каким-то образом сильно отличающимся от всех остальных людей, объектом презрения и насмешек, аутсайдером, которого втайне ненавидели и высмеивали все, кто встречал его, даже те немногие, кто заявлял, что любит его. Он почувствовал, что его сейчас вырвет. Пять минут спустя она поравнялась с ним в синем "Кадиллаке". Она перегнулась через переднее сиденье и открыла дверцу со стороны пассажира. Когда он увидел ее, он потерял контроль, который держал в себе с тех пор, как увидел кошмар в доме отшельника Хобсона. По его лицу текли слезы. К тому времени, как он сел в машину и закрыл дверцу, он рыдал как ребенок. 27 Она ему не поверила. Она отказалась вызывать полицию и не стала бы беспокоить Борденов звонком в такое время. В половине десятого следующего утра она разговаривала с Роем по телефону. Затем она поговорила с его матерью. Она настояла на уединении, так что Колин даже не слышал ее версию разговора. После разговора с Борденами она попыталась заставить Колина отказаться от своей истории. Когда он отказался, она пришла в ярость. В одиннадцать часов, после продолжительной ссоры, они с Колином отправились на свалку. Ни один из них не произнес ни слова во время поездки. Она припарковалась в конце грунтовой дорожки, рядом с лачугой. Они вышли из машины. Колину было не по себе. Отголоски ужаса прошлой ночи все еще звучали в его сознании. Его велосипед лежал у ступенек крыльца. Велосипеда Роя, конечно, не было. “Видишь ли”, - сказал он. “Я был здесь”. Она не ответила. Она развернула велосипед к задней части машины. Колин последовал за ней. “Все произошло именно так, как я сказал”. Она открыла багажник. “Помоги мне”. Они подняли велосипед в заднюю часть вагона, но он не помещался достаточно плотно, чтобы можно было закрыть и запереть отделение. Она нашла моток проволоки в наборе инструментов и использовала ее, чтобы привязать крышку багажника. “Разве велосипед ничего не доказывает?” Требовательно спросил Колин. Она повернулась к нему. “Это доказывает, что ты был здесь”. “Как я и сказал”. “Но не с Роем”. “Он пытался убить меня!” “Он говорит мне, что был дома прошлой ночью с половины десятого”. “Ну, конечно, именно это он бы тебе и сказал! Но...” “То же самое мне говорит и его мать”. “Это неправда”. “Вы называете миссис Борден лгуньей?” “Ну, она, вероятно, не знает, что лжет”. “Что это должно означать?” “Рой, вероятно, сказал ей, что он дома, в своей комнате, и она ему поверила”. “Она знает, что он был дома, не только потому, что он сказал ей об этом, но и потому, что она тоже была дома прошлой ночью”. “Но она действительно разговаривала с ним?” “Что?” “Прошлой ночью? Она разговаривала с ним? Или она просто предположила, что он был наверху, в своей комнате?” “Я не расспрашивал ее подробно о ...” “Она действительно видела его прошлой ночью?” “Колин...” “Если она на самом деле его не видела, - взволнованно сказал Колин, - она не может быть уверена, что он был там, в своей комнате”. “Это нелепо”. “Нет. Это не так. Они мало разговаривают друг с другом в этом доме. Они не обращают друг на друга внимания. Они не ищут друг друга, чтобы завязать разговор ”. “Она бы знала, что он там, когда заглянула бы пожелать спокойной ночи”. “Но это как раз то, что я пытаюсь тебе сказать. Она бы никогда этого не сделала. Она бы никогда не стала из кожи вон лезть, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Я это знаю. Я бы поспорил на это. Они ведут себя не так, как другие люди. В них есть что-то действительно странное. В этом доме что-то не так ”. “Как ты думаешь, что это?” - сердито спросила она. “Они пришельцы с другой планеты?” “Конечно, нет”. “Как в одной из тех дурацких книг, которые ты всегда читаешь?” “Нет”. “Должны ли мы позвать Бака Роджерса, чтобы он спас нас?” “Я просто… Я просто пытался сказать, что, похоже, они не любят Роя ”. “Это ужасные вещи, которые ты говоришь”. “Я почти уверен, что это правда”. Она изумленно покачала головой. “Тебе никогда не приходило в голову, что ты, возможно, слишком молод, чтобы полностью понять такое сложное чувство, как любовь, не говоря уже обо всех формах, которые оно может принимать? Боже мой, ты неопытный четырнадцатилетний мальчишка! Кто ты такой, чтобы судить Борденов за что-то подобное?” “Но если бы ты мог видеть, как они себя ведут. Если бы ты мог слышать, как они разговаривают друг с другом. И они никогда ничего не делают вместе. Даже мы делаем вместе больше, чем Бордены ”. “ ‘Даже мы’? Что ты хочешь этим сказать?” “Ну, мы не так уж много чего делаем вместе, не так ли? Я имею в виду как семья”. В ее глазах было что-то такое, чего он не хотел видеть. Он отвел взгляд. “На случай, если ты забыл, - сказала она, - я разведена с твоим отцом. А также на случай, если это каким-то образом вылетело у тебя из головы, это был горький развод. Ямы. Так чего же, черт возьми, ты ожидал? Как ты думаешь, нам троим стоит время от времени выезжать на пикники? ” Колин пошаркал ногами по траве. “Я имею в виду даже только тебя и меня. Нас двое. Мы не часто видимся друг с другом, а Бордены видят Роя еще реже”. “Ради бога, когда у меня будет время?” Он пожал плечами. “Я много работаю”, - сказала она. “Я знаю”. “Ты думаешь, мне нравится так усердно работать?” “ Похоже, что да. “Ну, а я нет”. “Тогда почему ...” “Я пытаюсь построить для нас будущее. Ты можешь это понять? Я хочу быть уверен, что нам никогда не придется беспокоиться о деньгах. Я хочу безопасности. Большая безопасность. Но ты этого не ценишь. “Да. Я знаю, что ты усердно работаешь”. “Если бы ты ценил то, что я делаю для нас, для тебя, то ты бы не пытался расстроить меня этой дерьмовой историей о том, что Рой пытался убить тебя и...” “Это не чушь собачья”. “Не употребляй это слово”. “ Какое слово? “Ты знаешь, что я имею в виду”. “Чушь собачья?” Она влепила ему пощечину. Потрясенный, он приложил руку к щеке. “Не ухмыляйся мне”, - сказала она. “Я не был таким”. Она отвернулась от него. Она сделала несколько шагов по траве и некоторое время смотрела на свалку. Он чуть не заплакал. Но он не хотел, чтобы она видела его плачущим, поэтому прикусил губу и сдержал слезы. Через некоторое время боль и унижение сменились гневом, и тогда ему больше не нужно было кусать губу. Когда она собралась с духом, то вернулась к нему. “Мне жаль”. “Все в порядке”. “Я вышел из себя, и это плохой пример для подражания”. “Это было не больно”. “Ты так сильно меня расстроил”. “Я не хотел”. “Ты расстраиваешь меня, потому что я знаю, что происходит”. Он ждал. “Ты приехал сюда прошлой ночью на своем велосипеде”, - сказала она. “Но не с Роем. Я знаю, с кем ты приехал”. Он ничего не сказал. “О, - сказала она, - я не знаю их имен, но я знаю, что это за дети”. Он моргнул. “О ком ты говоришь?” “Ты знаешь, о ком я говорю. Я говорю о других твоих друзьях, об этих умных ребятах, которых ты видишь сейчас на перекрестках, о панках на скейтбордах, которые пытаются столкнуть тебя в канаву, когда ты проходишь мимо них ”. “Ты думаешь, такие дети захотят иметь со мной что-то общее? Я один из тех, кого они выбросили бы в канаву”. “Ты уклоняешься от ответа”. “Я говорю правду. Рой был моим единственным другом”. “Чепуха”. “Я нелегко заводю друзей”. “Не лги мне”. Он молчал. “С тех пор, как мы переехали в Санта-Леону, - сказала она, - ты связался не с теми детьми”. “Нет”. “И прошлой ночью ты пришел сюда с некоторыми из них, потому что это, вероятно, популярное место - на самом деле, это просто идеальное место - чтобы улизнуть, покурить немного дури и заняться… всякими другими вещами”. “Нет”. “Прошлой ночью ты пришел сюда с ними, проглотил несколько таблеток - бог знает, что это было, - а потом отключился”. “Нет”. “Признай это”. “Это неправда”. “Колин, я знаю, что в основе своей ты хороший мальчик. У тебя никогда раньше не было неприятностей. Теперь ты совершил ошибку. Ты позволил другим детям сбить тебя с пути истинного ”. “Нет”. “Если ты просто признаешь это, если ты посмотришь правде в глаза, я не буду злиться на тебя. Я буду уважать тебя за то, что ты принимаешь лекарство. Я помогу тебе, Колин, если ты только дашь мне шанс.” “Дай мне шанс”. “Ты проглотил пару таблеток...” “Нет”. “... и на несколько часов ты действительно ушел, действительно не в себе”. “Нет”. “Когда ты наконец пришел в себя, ты понял, что побрел прочь, обратно в город, без своего велосипеда”. “Боже”. “Ты не был уверен, как вернуться сюда и найти свой велосипед. Твоя одежда была порвана, грязна, и был час ночи. Ты запаниковал. Ты не знал, как все это объяснить, поэтому выдумал эту глупую историю о Рое Бордене ”. “Ты будешь слушать?” Он едва мог удержаться, чтобы не закричать на нее. “Я слушаю”. “Рой Борден - убийца. Он...” “Ты разочаровываешь меня”. “Ради Бога, посмотри, кто я такой!” “Не говори так”. “Разве ты меня не видишь?” “Не кричи на меня”. “Разве ты не видишь, кто я такой?” “Ты мальчик, попавший в беду, и она становится все глубже”. Колин был в ярости на нее, потому что она заставляла его раскрываться так, как он никогда раньше не делал. “Я похож на одного из тех детей? Я похож на парня, с которым они хотя бы поздороваются? Они даже не потрудились бы плюнуть в меня. Для них я просто тощий, застенчивый, близорукий подонок ”. В уголках его глаз заблестели слезы. Он ненавидел себя за то, что не мог их сдержать. “Рой был моим лучшим другом. Он был единственным другом. Зачем мне выдумывать безумную историю только для того, чтобы втянуть его в неприятности?” “Ты был смущен и в отчаянии”. Она смотрела на него так, словно ее взгляд мог расколоть его и раскрыть правду, какой она ее себе представляла. “И, по словам Роя, ты злился на него за то, что он не пришел сюда с тобой и остальными”. Колин уставился на нее с разинутым ртом. “Ты хочешь сказать, что всю эту теорию ты узнала от Роя? Вся эта глупая история о том, что я принимаю наркотики, исходит от Роя?” “Я подозревал это прошлой ночью. Когда я упомянул об этом Рою, он сказал, что я был прав. Он сказал мне, что ты очень расстроилась из-за него, потому что он не пришел на вечеринку ...” “Он пытался убить меня!” “... и потому, что он не стал вкладывать никаких денег на покупку таблеток”. “Там не было никаких таблеток”. “Рой говорит, что были, и это многое объясняет”. “Он назвал хотя бы одного из этих диких наркоманов, с которыми я должен тусоваться?” “Они меня не касаются. Я беспокоюсь о тебе”. “Боже”. “Я беспокоюсь о тебе”. “Но не по той причине”. “Играть с наркотиками глупо и опасно”. “Я ничего не делал”. “Если ты хочешь, чтобы с тобой обращались как со взрослым, ты должен начать вести себя как взрослый”, - сказала она лекторским тоном, который разозлил его. “Взрослый человек признает свои ошибки. Взрослый человек всегда принимает последствия своих поступков”. “Не большинство взрослых, которых я вижу”. “Если ты будешь упорствовать в этой упрямой попытке...” “Как ты можешь верить ему, а не мне?” “Он очень милый мальчик. Он...” “Ты разговаривал с ним всего пару раз!” “Достаточно часто, чтобы понять, что он всесторонне развитый мальчик и очень зрелый для своего возраста”. “Это не так! Он совсем не такой. Он лжет!” “Его история, безусловно, звучит правдивее твоей”, - сказал Уизи. “И он производит на меня впечатление разумного мальчика”. “Ты думаешь, я неразумна?” “Колин, сколько ночей ты вытаскивал меня из постели, потому что был уверен, что по чердаку что-то ползает?” “Не так уж часто”, - пробормотал он. “Да. Так часто. Довольно часто. И было ли там когда-нибудь что-нибудь, когда мы смотрели?” Он вздохнул. “Был там?” - настаивала она. “Нет”. “Сколько ночей вы были абсолютно уверены, что что-то притаилось за пределами дома, пытаясь проникнуть к вам через окно?” Он не ответил. Она использовала свое преимущество. “И неужели уравновешенные мальчики тратят все свое время на создание пластиковых моделей киношных монстров?” “Ты поэтому мне не веришь? Потому что я смотрю много фильмов ужасов? Потому что я читаю научную фантастику?” “Прекрати это. Не пытайся заставить меня казаться простодушной”, - сказала она. “Дерьмо”. “Ты также подхватываешь сквернословие от этой толпы, с которой общаешься, и я этого не допущу”. Он ушел от нее на свалку. “Куда ты идешь?” Уходя, он сказал: “Я могу показать тебе доказательства”. “Мы уходим”, - сказала она. “Продолжай”. “Я должен был быть в галерее час назад”. “Я могу показать вам доказательства, если вы потрудитесь взглянуть на них”. Он шел через свалку к тому месту, где холм спускался к железнодорожным путям. Он не знал наверняка, следит ли она за ним, но старался вести себя так, как будто у него не было никаких сомнений на этот счет. Он верил, что оглядываться назад было бы признаком слабости, и чувствовал, что был слабаком слишком, черт возьми, долго. Прошлой ночью коллекция обломков корабля Отшельника Хобсона представляла собой зловещий лабиринт. Теперь, при ярком дневном свете, это было всего лишь печальное, очень печальное и одинокое место. Слегка прищурившись, можно было заглянуть сквозь мертвую и изрытую поверхность, сквозь жалкое настоящее и увидеть во всем этом сияющее прошлое. Когда-то машины были блестящими и красивыми. Люди вложили труд, деньги и мечты в эти машины, и все, что к этому привело: ржавчина. Когда он добрался до западного конца свалки, ему было трудно поверить в то, что он мог ясно видеть. Доказательство, которое он намеревался показать Уизи, исчезло. Полуразрушенный пикап все еще стоял в десяти футах от края, где Рой был вынужден оставить его, но рифленых металлических направляющих там больше не было. Хотя грузовик остановился, уткнувшись передними колесами в грязь, задние колеса остались прямо на рельсах. Колин отчетливо помнил это. Но теперь все четыре колеса стояли на голой земле. Колин понял, что произошло, и знал, что ему следовало этого ожидать. Прошлой ночью, когда он успешно спрятался от Роя в арройо к западу от железнодорожной линии, Рой не бросился сразу в город, чтобы ждать его дома, а, наконец, отказался от погони и вернулся сюда, чтобы стереть все следы своего плана по крушению поезда. Он увез все незакрепленные участки самодельной колеи, которую соорудил для грузовика. Затем он даже поднял домкратом задние колеса "Форда", чтобы извлечь последние два компрометирующих листа металла, которые были зажаты под ними. Трава за грузовиком, которая наверняка была примята, когда по ней проехал "Форд", теперь была почти такой же высокой и нетронутой, как трава по всем остальным сторонам "юнкерса"; она мягко колыхалась на ветру. Рою потребовалось время, чтобы разгрести его, тем самым удалив двойные следы от следа пикапа. При ближайшем рассмотрении Колин увидел, что упругие травинки получили незначительные повреждения. Несколько были сломаны. Еще несколько человек были согнуты. Некоторых прищемили. Но этих едва заметных признаков было бы недостаточно, чтобы убедить Уизи в правдивости его истории. Хотя "Форд" находился на двадцать футов ближе к вершине холма, чем любые другие обломки, он выглядел так, словно стоял на том же самом месте, нетронутый, много лет. Колин опустился на колени рядом с пикапом и потянулся за одним из ржавых колес. Он достал комок смазки. “Что ты делаешь?” Спросил Уизи. Он повернулся к ней и поднял свою жирную руку. “Это все, что я могу тебе показать. Он забрал все остальное, все другие доказательства”. “Что это?” “Жир”. “И что?” Это было безнадежно. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 28 В течение семи дней Колин оставался в доме. Ограничение свободы было частью его наказания. Его мать позаботилась о том, чтобы он перенес это заключение; она звонила домой шесть или восемь раз в день, проверяя, как он. Иногда между звонками проходило два или три часа, а иногда она звонила ему три раза за тридцать минут. Он не решался улизнуть. На самом деле, он никуда не хотел идти. Он хорошо привык к одиночеству, чувствовал себя комфортно и был доволен только своей собственной компанией. Большую часть его жизни его комната была самой большой частью его мира, и, по крайней мере, какое-то время она будет прекрасно служить ему всей вселенной. У него были его книги, комиксы ужасов, модели монстров и радио; он мог развлекать себя неделю, месяц или даже дольше. И он боялся, что, если он переступит порог, Рой Борден доберется до него. Уизи также ясно дал понять, что, когда он отбудет свой недельный срок, у него будет длительный испытательный срок. Оставшуюся часть лета он должен быть дома до наступления темноты. Он не сказал ей, что он чувствовал по этому поводу, когда она установила правило, но на самом деле он не думал об этом как о наказании. У него не было намерения куда-либо идти ночью. Пока Рой разгуливал на свободе, Колин со страхом смотрел на каждый закат, как на персонажа "Дракулы" Брэма Стокера. В дополнение к введению комендантского часа, Уизи лишил его пособия на один месяц. Это его тоже не беспокоило. У него был большой металлический банк в форме летающей тарелки, и он был полон монет и долларовых купюр, которые он скопил за последние два года. Его огорчал только тот факт, что ограничения помешают его ухаживанию за Хизер Липшиц. У него никогда не было девушки. Ни одна девушка никогда раньше им не интересовалась. Ни капельки. Теперь, когда у него наконец появился шанс с девушкой, он не хотел его портить. Он позвонил Хизер и объяснил, что был наказан и не сможет прийти на их свидание в кино. Он не сказал ей правды о том, почему его не пускали в дом; он не упомянул, что Рой пытался убить его. Она еще недостаточно хорошо знала его, чтобы поверить в такую дикую историю. Из всех людей в жизни Колина Хизер была единственной, чье мнение сейчас имело наибольшее значение; он не хотел, чтобы она считала его сумасшедшим. Когда он объяснил свою ситуацию, она отнеслась с пониманием, и они перенесли свидание на следующую среду, когда ему снова разрешат выйти из дома. Она даже не возражала против того, что им придется пойти на раннее представление и что ему придется быть дома засветло, чтобы соблюсти комендантский час, установленный его матерью. В течение двадцати минут они болтали о фильмах и книгах, и с ней было легче разговаривать, чем с любой другой девушкой, которую он когда-либо знал. Когда он повесил трубку, то чувствовал себя лучше, чем до того, как позвонил ей. По крайней мере, треть часа ему удавалось отодвигать мысли о Рое Бордене на задний план. Он звонил Хизер каждый день в течение недели, пока был под домашним арестом, и у них никогда не было недостатка в словах. Он узнавал о ней очень много нового, и чем больше он узнавал, тем больше она ему нравилась. Он надеялся, что производит на нее такое же хорошее впечатление, и ему не терпелось увидеть ее снова. Он ожидал, что Рой однажды днем появится у его двери или, по крайней мере, позвонит и осыплет угрозами; но дни проходили без происшествий. Он подумывал о том, чтобы проявить инициативу, просто посмотреть, что произойдет. Раз или два в день он поднимал телефонную трубку, но так и не смог набрать дальше первых трех цифр номера Бордена. Потом его всегда била дрожь, и он вешал трубку. Он прочел с полдюжины новых книг в мягкой обложке: научную фантастику, меч и колдовство, оккультные рассказы, материал, полный чудовищных злодеев, то, что ему нравилось больше всего. Но, должно быть, что-то было не так с сюжетами или со стилем прозы авторов, потому что он не испытывал от них того знакомого холодного трепета. Он перечитал несколько произведений, от которых у него волосы встали дыбом, когда он впервые столкнулся с ними пару лет назад. Он обнаружил, что все еще может оценить колорит и напряженность книги Хайнлайна "The Puppet Masters", но ужаса, который она с такой силой внушила ему, когда он впервые прочитал ее, больше не было. "Кто идет туда?" Джона Кэмпбелла и самые страшные истории Теодора Стерджена - Это и Плюшевый мишка профессора среди прочих - все еще наполнены богатым видением зла, но они больше не заставляли его оглядываться через плечо, когда он переворачивал страницы. У него были проблемы со сном. Если он закрывал глаза больше чем на минуту, то слышал странные звуки: тихие, но настойчивые шорохи, которые кто-то мог издавать, пытаясь проникнуть в спальню через запертую дверь или окно. Колин тоже слышал что-то на чердаке, что-то тяжелое, которое продолжало таскаться взад-вперед, как будто искало слабое место в потолке его спальни. Он думал о вещах, которые его мать говорила с таким презрением, и говорил себе, что на чердаке ничего нет; говорил себе, что это просто его разыгравшееся воображение, но, тем не менее, продолжал слышать это. После двух тяжелых ночей он поддался страху и читал до рассвета; затем, при раннем свете, он смог заснуть. 29 В среду утром, через восемь дней после событий на свалке Отшельника Хобсона, Колин больше не был ограничен в квартирах. Ему не хотелось покидать дом. Он изучал окружающую территорию через все окна первого этажа; и хотя он не мог обнаружить ничего необычного, его собственная лужайка перед домом показалась ему гораздо более опасной, чем любое поле боя в любой войне, которая когда-либо была, несмотря на отсутствие разрывов бомб и свиста пуль. — Рой не стал бы ничего предпринимать средь бела дня. Он сумасшедший. Откуда ты можешь знать, что он сделает? — Иди. Продолжай. Убирайся и делай то, что должен. Если он ждет… — Ты не можешь прятаться здесь до конца своей жизни. Он отправился в библиотеку. Пока он ехал на велосипеде по солнечным улицам, он то и дело оглядывался. Он был почти уверен, что Рой не следует за ним. Хотя Колин спал прошлой ночью всего три часа, он ждал у парадных дверей библиотеки, когда миссис Ларкин, библиотекарь, откроется для работы. С тех пор как они переехали в город, он ходил в библиотеку дважды в неделю, и миссис Ларкин быстро усвоила, что ему нравится. Когда она увидела его, стоящего на ступеньках, она сказала: “Мы получили новый роман Артура К. Кларка в прошлую пятницу”. “Это великолепно”. “Ну, я не положил это на полку сразу, потому что думал, что ты придешь в тот же день или, самое позднее, в субботу”. Он последовал за ней в большое, прохладное, оштукатуренное здание, в главную комнату, где их шаги заглушались гигантскими стопами книг и где в воздухе пахло клеем и пожелтевшей бумагой. “Когда вы не появились днем в понедельник, - сказала миссис Ларкин, - я почувствовала, что больше не могу держать книгу в руках. И теперь, разве вы не знаете, кто-то проверил это вчера за несколько минут до пяти пополудни. ” “Все в порядке”, - сказал Колин. “Большое спасибо, что думаешь обо мне”. Миссис Ларкин была приятной рыжеволосой женщиной со слишком узкими бровями, слишком большим подбородком, слишком маленькой грудью и слишком большим задом. Ее очки были такими же толстыми, как у Колина. Она любила книги и начитанных людей, и она нравилась Колину. “В основном я пришел воспользоваться одним из устройств для чтения микрофильмов”, - сказал он. “О, мне очень жаль, но у нас нет никакой научной фантастики на микрофильмах”. “Сегодня меня не интересует научная фантастика. Что я хотел бы увидеть, так это последние выпуски News Register в Санта-Леоне”. “Зачем?” Она скорчила гримасу, как будто откусила лимон. “Возможно, я веду себя как предатель моего родного города, когда я говорю об этом, но новость зарегистрировать только о скучных значение вы можете найти. Множество историй о распродажах выпечки и церковных собраниях, а также репортажи о заседаниях городского совета, на которых глупые политики часами спорят о том, должны ли они засыпать выбоины на Бродвее. ” “Ну,…Я вроде как с нетерпением жду начала занятий в сентябре”, - сказал Колин, задаваясь вопросом, прозвучало ли это для нее так же нелепо, как для него. “Сочинение песен на английском языке всегда доставляет мне немного хлопот, поэтому я люблю думать наперед”. “Я не могу поверить, что что-то в школе доставляет тебе неприятности”, - сказала миссис Ларкин. “В любом случае … У меня есть идея для эссе о лете в Санта-Леоне, не о моем лете, а о лете в целом и о лете исторически. Я хочу провести кое-какое исследование ”. Она одобрительно улыбнулась. “Вы амбициозный молодой человек, не так ли?” Он пожал плечами. “Не совсем”. Она покачала головой. “За все годы, что я здесь работаю, ты первый мальчик, который приехал на летние каникулы, чтобы подготовиться к школьным заданиям следующей осени. Я бы назвала это амбициозным. Я бы, конечно, так и сделал. И это тоже освежает. Сохраняй такое отношение, и ты пройдешь долгий путь в этом мире ”. Колин был смущен, потому что не заслуживал похвалы и потому что солгал ей. Он почувствовал, что краснеет, и внезапно понял, что это был первый раз, когда он покраснел за неделю, а может, и дольше, что было для него своего рода рекордом. Он подошел к микрофильм нише, и миссис Ларкин принес катушки пленки, которые содержатся на каждой странице Новости регистре для июня, июля и августа прошлого года, и за те же три месяца до этого. Она показала ему, как пользоваться машиной, смотрела через его плечо, пока не убедилась, что у него нет вопросов, затем оставила его за работой. Поднялся. Что-то поднялось. Джим Роуз? Артур Роуз? Майкл Роуз? Он запомнил фамилию, связав ее с цветком, но не мог точно вспомнить, как звали мальчика. Фил Пачино. Он запомнил эту песню, потому что она была похожа на Аль Пачино, киноактера. Он решил начать с Фила. Он разложил подшивки газет прошлого лета. Он предположил, что обе смерти станут новостью на первых полосах, поэтому просмотрел их, ища жирные заголовки. Он не мог вспомнить дату, указанную Роем. Он начал с июня и проработал до первого августа, прежде чем нашел статью. МЕСТНЫЙ МАЛЬЧИК ПОГИБАЕТ В ОГНЕ Он читал последний абзац статьи, когда почувствовал перемену в воздухе и понял, что Рой стоит у него за спиной. Он резко обернулся, вскакивая с вращающегося кресла, но Роя там не было. Там никого не было. Никого не было за рабочими столами. Никто не просматривал стопки документов. Миссис Ларкин не было за ее столом. Ему это показалось. Он сел и перечитал статью еще раз. Все было именно так, как сказал Рой. Дом Пачино сгорел дотла, сплошные убытки. Под обломками пожарные обнаружили почерневшее тело четырнадцатилетнего Филиппа Пачино. Колин почувствовал, как у него на лбу выступили капли пота. Он вытер лицо одной рукой и вытер руки о джинсы. Он с особой тщательностью просмотрел газеты за следующую неделю в поисках новых статей. Их было три. ОТЧЕТ НАЧАЛЬНИКА ПОЖАРНОЙ ОХРАНЫ ИГРА СО СПИЧКАМИ Согласно окончательному официальному заявлению, пожар вызвал Филип Пачино. Он играл со спичками возле верстака, на котором собирал модели самолетов. Очевидно, на скамейке было несколько легковоспламеняющихся предметов, в том числе несколько тюбиков и баночек с клеем, банка жидкости для зажигалок и открытая бутылка для снятия краски. Вторым продолжением был отчет о похоронах мальчика на двух страницах. История содержала слова благодарности от учителей Филипа, слезливые воспоминания его друзей и выдержки из надгробной речи. Статью, состоящую из трех колонок, возглавляла фотография скорбящих родителей. Колин прочитал это дважды с большим интересом, потому что одним из друзей Филипа Пачино, упомянутых в рассказе, был Рой Борден. Два дня спустя вышла длинная передовица, которая была нелицеприятной по стандартам News Register. ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ ТРАГЕДИИ, КТО НЕСЕТ ЗА ЭТО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ? Ни в одном из четырех материалов не было ни малейшего указания на то, что полиция или пожарная служба подозревали убийство или поджог. С самого начала они предположили, что это был несчастный случай, результат беспечности или подростковой глупости. Но я знаю правду", - подумал Колин. Он устал. Он просидел у устройства для чтения микрофильмов почти два часа. Он выключил аппарат, встал и потянулся. Библиотека больше не была в его распоряжении. Женщина в красном платье просматривала стеллажи с журналами. За одним из столов в центре зала пухлый лысеющий священник читал огромную книгу и усердно делал заметки. Колин подошел к одному из двух больших окон со средниками в восточной части комнаты и сел боком на подоконник двухфутовой глубины. Он задумчиво уставился сквозь пыльное стекло. За окном простиралось римско-католическое кладбище, а в дальнем конце кладбища церковь Скорбящей Богоматери приглядывала за останками своих вознесенных прихожан. “Привет всем”. Колин удивленно поднял глаза. Это была Хизер. “О, привет”, - сказал он. Он начал вставать. “Не переезжай из-за меня”, - сказала она мягким, как у библиотекаря, голосом. “Я не могу остаться надолго. Мне нужно выполнить кое-какие поручения для моей матери. Я просто зашел за книгой и увидел, что ты сидишь здесь.” На ней были темно-бордовая футболка и белые шорты. “Ты выглядишь потрясающе”, - сказал Колин, стараясь говорить так же тихо, как и она. Она улыбнулась. “Спасибо”. “Я действительно это имею в виду”. “Спасибо тебе”. “Абсолютно потрясающе”. “Ты ставишь меня в неловкое положение”. “Почему? Потому что я сказал, что ты выглядишь потрясающе?” “Ну... в каком-то смысле, да”. “Ты хочешь сказать, что тебе стало бы легче, если бы я сказал, что ты выглядишь ужасно?” Она застенчиво рассмеялась. “Нет. Конечно, нет. Просто… никто никогда раньше не говорил мне, что я потрясающе выгляжу ”. “Ты, должно быть, шутишь”. “Нет”. “Тебе никто никогда этого не говорил? Они что - все слепые или что-то в этом роде?” Она покраснела. “Ну, я знаю, что на самом деле я не такая уж потрясающая”. “Конечно, это так”. “У меня слишком большой рот”, - сказала она. “Нет, это не так”. “Да, это так. У меня широкий рот”. “Мне это нравится”. “И зубы у меня не самые лучшие”. “Они очень белые”. “И пара из них немного кривоваты”. “Не для того, чтобы кто-нибудь заметил”, - сказал Колин. “Я ненавижу свои руки”, - сказала она. “А? Почему?” “У меня такие короткие пальцы. У моей мамы длинные, элегантные пальцы. Но мои похожи на маленькие сосиски”. “Это глупо. У тебя красивые пальцы”. “А у меня узловатые колени”, - сказала она. “Твои колени идеальны”, - сказал он. “Просто послушай меня”, - нервно сказала она. “Парень наконец-то сказал, что я хорошо выгляжу, и я пытаюсь заставить его изменить свое мнение”. Колин был поражен, обнаружив, что даже такая хорошенькая девушка, как Хизер, может сомневаться в себе. Он всегда думал, что те дети, которыми он восхищался - золотистые, голубоглазые, с сильными конечностями калифорнийские мальчики и девочки, - были расой, стоящей выше всех остальных, превосходными созданиями, которые скользили по жизни с совершенной уверенностью в себе, с непоколебимым чувством ценности и цели. Он был одновременно рад и недоволен, обнаружив эту трещину в мифе. Он внезапно понял, что эти особенные, лучезарные дети на самом деле не сильно отличались от него, что они не были такими превосходящими, как он думал, и это открытие придало ему бодрости. С другой стороны, он чувствовал себя так, словно потерял что-то важное - приятную иллюзию, которая временами согревала его. “Ты ждешь Роя?” Спросила Хизер. Он беспокойно заерзал на своем сиденье на подоконнике. “Э-э ... нет. Я просто провожу кое-какие ... исследования”. “Я думал, ты смотришь в окно в поисках Роя”. “Просто отдыхаю. Делаю перерыв”. “Я думаю, это здорово, что он появляется каждый день”, - сказала она. “Кто?” “Рой”. “Появляется где?” “Там”, - сказала она, указывая на что-то за окном. Колин посмотрел через стекло, затем снова на девушку. “Ты хочешь сказать, что он ходит в церковь каждый день?” “Нет. Кладбище. Разве ты не знаешь об этом?” “Скажи мне”. “Ну,… Я живу в доме через дорогу. Тот белый с голубой отделкой. Видишь его?” “Да”. “В большинстве случаев, когда он приходит, я вижу его”. “Что он там делает?” “Он навещает свою сестру”. “У него есть сестра?” “Имел. Она мертва”. “Он не сказал ни слова”. Хизер кивнула. “Я не думаю, что ему нравится говорить об этом”. “Ни слова”. “Однажды я сказала ему, что это было действительно мило, знаешь, как он преданно остановился у ее могилы. Он разозлился на меня ”. “Он сделал это?” “Безумный, как ад”. “Почему?” “Я не знаю”, - сказала Хизер. “Сначала я подумала, может быть, он все еще чувствует боль от ее смерти. Я подумала, может быть, это все еще причиняет ему такую боль, что он не хочет говорить об этом. Но позже мне показалось, что он разозлился, потому что я застукал его за чем-то неправильным. Но он не делал ничего плохого. Это немного странно ”. Колин на мгновение задумался над этой новостью. Он уставился на солнечное кладбище. “Как она умерла?” “Я не знаю. Это случилось до меня. Я имею в виду, мы переехали в Санта-Леону только три года назад. Она умерла задолго до этого ”. Сестра. Мертвая сестра. Каким-то образом это стало ключом к разгадке. “Что ж, ” сказала Хизер, не подозревая о важности информации, которую она ему сообщила, “ мне пора идти. Моя мама дала мне список покупок. Она ожидает, что я вернусь со всем через час или около того. Ей не нравятся люди, которые опаздывают. Она говорит, что опоздание - признак неряшливого, эгоистичного человека. Увидимся в шесть часов.” “Мне жаль, что нам приходится идти на раннее шоу”, - сказал Колин. “Все в порядке”, - сказала она. “Это один и тот же фильм, независимо от того, в какое время его показывают”. “И, как я уже сказал, мне нужно быть дома к девяти часам или около того, пока окончательно не стемнело. Это настоящая обуза”. “Нет”, - сказала она. “Это тоже нормально. Ты не будешь наказан вечно. Комендантский час действует только месяц, верно? Не беспокойся об этом. Мы повеселимся. Увидимся позже ”. “Позже”, - сказал он. Он смотрел, как она пересекает тихую библиотеку. Когда она ушла, он снова перевел взгляд на кладбище. Мертвая сестра. 30 Колину не составило труда найти надгробную плиту; она была как маяк. Он был больше, блестяще и причудливее любого другого камня на кладбище. мистер и миссис Борден не пожалели на это средств. Это был очень сложный камень, выполненный из секций, выполненных как из гранита, так и из мрамора, соединенных друг с другом почти без швов. Каждый аспект его был искусно обработан и тщательно отполирован. Широкие скошенные буквы были глубоко врезаны в зеркальную поверхность мрамора с богатыми прожилками. БЕЛИНДА ДЖЕЙН БОРДЕН Судя по дате на табличке, она умерла более шести лет назад, в последний день апреля. Памятник в изголовье могилы, несомненно, был в несколько раз больше тела, которое он увековечил, поскольку Белинде Джейн было всего пять лет, когда ее опустили в землю. Колин вернулся в библиотеку и попросил у миссис Ларкин катушку с микрофильмом, на которой был шестилетней давности выпуск "Ньюс Реджистер" от 30 апреля. Эта история была на первой странице. Рой убил свою младшую сестру. Не убийство. Просто несчастный случай. Ужасный несчастный случай. Никто ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это. Восьмилетний мальчик находит ключи от машины своего отца на кухонном столе. Ему взбрело в голову прокатиться по кварталу. Это докажет, что он больше и лучше, чем кто-либо думает о нем. Это докажет, что он достаточно большой, чтобы играть с папиными поездами, или, по крайней мере, достаточно большой, чтобы сидеть рядом с папой и просто смотреть на поезда, чего ему делать нельзя, но чего он очень сильно хочет. Машина припаркована на подъездной дорожке. Мальчик кладет подушку на сиденье, чтобы видеть поверх руля. Но потом он обнаруживает, что не может дотянуться до тормоза или акселератора. Он ищет инструмент и рядом с гаражом находит бревно, кусок белой сосны размером два на два метра длиной в три фута, это как раз то, что ему нужно. Он прикидывает, что может использовать бревно, чтобы нажимать на педали, до которых не дотянутся его ноги. Одной рукой держаться за руль, а другой за руль. В машине он заводит двигатель и возится с переключением передач. Его слышит мать. Выходит из дома. Она успевает увидеть, как ее маленькая девочка идет за машиной. Она кричит и на мальчика, и на девочку, и каждый из них машет ей рукой. Мальчик, наконец, дает задний ход, когда мать бросается к нему, и в тот же миг он нажимает на акселератор деревянной палкой. Автомобиль едет задним ходом. Быстро. Просто отскакивает назад. Ударяет ребенка. Она тяжело падает. Падает с коротким криком. Шина врезается в ее хрупкий череп. Ее голова лопается, как наполненный кровью воздушный шарик. И когда мужчины в машине скорой помощи прибывают, они находят мать сидящей на лужайке, подбоченившись, с ничего не выражающим лицом, повторяющей одно и то же снова и снова снова. “Это просто выскочило. Просто открылось. Вот так. Ее маленькая головка. Это просто выскочило”. Щелкнуло. Поппер. Колин выключил магнитофон. Ему хотелось отключить свой разум. 31 Он вернулся домой за несколько минут до пяти часов. Минутой позже вошел Уизи. “Привет, шкипер”. “Привет”. “Хорошего дня?” “Все было в порядке”. “Что ты сделал?” “Не так уж много”. “Я бы хотел услышать об этом”. Он сел на диван. “Я ходил в библиотеку”, - сказал он. “В котором часу это было?” “Сегодня в девять утра”. “Тебя не было, когда я встал”. “Я пошел прямо в библиотеку”. “А после этого?” “Нигде”. “Когда ты вернулся домой?” “Только что”. Она нахмурилась. “Ты был в библиотеке весь день?” “Да”. “Давай же”. “Я был”. Она мерила шагами середину гостиной. Он растянулся на спине, на диване. “Ты меня злишь, Колин”. “Это правда. Мне нравится библиотека”. “Я снова ограничу тебя в посещении дома”. “Потому что я ходил в библиотеку?” “Не умничай со мной”. Он закрыл глаза. “Куда еще ты ходил?” Он вздохнул. “Я думаю, ты хочешь пикантную историю”, - сказал он. “Я хочу знать, где ты был сегодня”. “Ну, ” сказал он, “ я спустился на пляж”. “Ты держался подальше от этих детей, как я тебе говорил?” “Мне нужно было кое с кем встретиться на пляже”. “Кто?” “Наркоторговец, которого я знаю”. “Что?” “Он торгует из своего фургона на пляже”. “О чем ты говоришь?” “Я купил банку из-под майонеза, полную таблеток”. “О Боже мой”. “Потом я принес таблетки обратно сюда”. “Здесь? Где? Где они?” “Я разложил их по целлофановым упаковкам по десять штук”. “Где ты их спрятал?” “Я отвез их в город и продал в розницу”. “О Иисус. О Боже мой. Во что ты вляпался? Что с тобой не так?” “Я заплатил пять тысяч баксов за наркоту и продал ее за пятнадцать тысяч”. “А?” “С вас десять тысяч чистыми. Теперь, если я смогу получать такую большую прибыль каждый день в течение месяца, я смогу собрать достаточно денег, чтобы купить клипер и контрабандой перевезти тонны опиума с Востока ”. Он открыл глаза. У нее было красное лицо. “Что, черт возьми, на тебя нашло?” - требовательно спросила она. “Позвони миссис Ларкин”, - сказал он. “Возможно, она еще там”. “Кто такая миссис Ларкин?” “Библиотекарь. Она скажет вам, где я был весь день”. Уизи мгновение смотрела на него, затем пошла на кухню, чтобы воспользоваться телефоном. Он не мог в это поверить. Она действительно позвонила в библиотеку. Он был унижен. Когда она вернулась в гостиную, то сказала: “Ты весь день был в библиотеке”. “Да”. “Зачем ты это сделал?” “Потому что мне нравится библиотека”. “Я имею в виду, зачем ты выдумал эту историю о покупке таблеток на пляже?” “Я думал, это то, что ты хотел услышать”. “Я полагаю, ты думаешь, что это забавно”. “Отчасти забавно”. “Ну, это не так”. Она села в кресло. “Все разговоры, которые у меня были с тобой на прошлой неделе, - неужели ни один из них не запал тебе в душу?” “Каждое слово”, - сказал он. “Я говорил тебе, что если ты хочешь, чтобы тебе доверяли, ты должен заслужить это доверие. Если ты хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому, ты должен вести себя соответственно. Кажется, ты слушаешь, и я позволяю себе надеяться, что у нас что-то получается, а потом ты выкидываешь глупый трюк вроде этого. Ты понимаешь, что это значит для меня? ” “Думаю, что да”. “Этот детский поступок, который ты совершил, придумав эту историю о покупке таблеток на пляже… это только заставляет меня не доверять тебе еще больше ”. Некоторое время никто из них не произносил ни слова. Наконец Колин нарушил молчание. “Ты сегодня ужинаешь дома?” “Я не могу, шкипер. У меня есть...” “...деловое соглашение”. “Это верно. Но я приготовлю тебе ужин перед уходом”. “Не беспокойся”. “Я не хочу, чтобы ты ел всякую дрянь”. “Я сделаю бутерброд с сыром”, - сказал он. “Это ничуть не хуже всего остального”. “Выпей с ним стакан молока”. “Хорошо”. “Какие у тебя планы на вечер?” “О, я думаю, может быть, я пойду в кино”, - сказал он, намеренно не упоминая Хизер. “В каком театре?” “Баронет”. “Что играет?” “Фильм ужасов”. “Я бы хотел, чтобы ты перерос подобную чушь”. Он ничего не сказал. Она сказала: “Тебе лучше не забывать о комендантском часе”. “Я иду на раннее шоу”, - сказал Колин. “Оно заканчивается к восьми часам, так что я буду дома засветло”. “Я проверю, как ты”. “Я знаю”. Она вздохнула и встала. “Мне лучше принять душ и переодеться”. Она вышла в коридор, затем повернулась и снова посмотрела на него. “Если бы ты вел себя по-другому некоторое время назад, возможно, я не счел бы нужным проверять тебя”. “Извини”, - сказал он. И когда он остался один, он сказал: “Чушь собачья”. 32 Первое свидание Колина с Хизер было замечательным. Хотя фильм ужасов был не так хорош, как он надеялся, последние полчаса были очень страшными; Хизер была напугана больше, чем он, и она наклонилась к нему, взяла его за руку в темноте, ища утешения и безопасности. Колин чувствовал себя нехарактерно сильным и храбрым. Сидя в прохладном кинотеатре, в бархатных тенях, в бледном, мерцающем свете, отбрасываемом экраном, держа за руку свою девушку, он думал, что знает, каким должен быть рай. После фильма, когда солнце склонилось к Тихому океану, Колин проводил ее домой. Воздух с океана был сладким. Пальмы над головой покачивались и перешептывались. В двух кварталах от кинотеатра Хизер споткнулась о приподнятый кусок тротуара. Она не упала и даже не была близка к тому, чтобы потерять равновесие, но сказала: “Черт возьми!” Она покраснела. “Я такая чертовски неуклюжая”. “Они не должны допустить, чтобы тротуар так испортился”, - сказал Колин. “Кто-то может пострадать”. “Даже если бы они сделали его идеально прямым и гладким, я бы, вероятно, споткнулся об него”. “Почему ты так говоришь?” “Я такой недотепа”. “Нет, это не так”, - сказал он. “Да, это я”. Они снова двинулись в путь, и она сказала: “Я бы все отдала, чтобы быть хотя бы наполовину такой грациозной, как моя мать”. “Ты грациозна”. “Я недотепа. Видели бы вы мою маму. Она не ходит - она скользит. Если бы вы увидели ее в длинном платье, достаточно длинном, чтобы прикрыть ноги, вы бы подумали, что она на самом деле вообще не ходит. Вы бы подумали, что она просто плывет на воздушной подушке ”. С минуту они шли молча. Затем Хизер вздохнула и сказала: “Я разочаровываю ее”.. “Кто?” “Моя мать”. “Почему?” “Я им не соответствую”. “Что замышляешь?” “За нее”, - сказала Хизер. “Ты знал, что моя мать была мисс Калифорния?” “Ты имеешь в виду, как на конкурсе красоты?” “Да. Она выиграла. Она выиграла и много других конкурсов”. “Когда это было?” “Она была мисс Калифорния семнадцать лет назад, когда ей было девятнадцать”. “Вау!” Сказал Колин. “Это действительно что-то”. “Когда я была маленькой девочкой, она приглашала меня на множество детских конкурсов красоты”. “Да? Какие титулы ты выиграл?” “Никаких”, - ответила Хизер. “Мне трудно в это поверить”. “Это правда”. “Кем были судьи -слепыми? Давай, Хизер. Ты, должно быть, что-то выиграла”. “Нет, правда. Я никогда не занимал места выше второго. И обычно я был только третьим ”. “Обычно? Ты имеешь в виду, что в большинстве случаев ты занимал либо второе, либо третье место?” “Я четыре раза занимал второе место. Десять раз я занимал третье место. И пять раз я вообще не занимал места”. “Но это же фантастика!” Сказал Колин. “Ты попал в тройку лучших в четырнадцати попытках из девятнадцати!” “На конкурсе красоты, - сказала Хизер, - единственное, что имеет значение, - это быть № 1, завоевать титул. В детских конкурсах почти каждый время от времени становится № 2 или № 3.” “Твоя мать, должно быть, гордилась тобой”, - настаивал Колин. “Она всегда говорила, что расстроена, каждый раз, когда я занимал второе или третье место. Но у меня всегда складывалось впечатление, что на самом деле она была очень разочарована. Когда к десяти годам я не занял первого места, она перестала приглашать меня на конкурсы. Думаю, она решила, что я безнадежный случай ”. “Но ты отлично справился!” “Ты забываешь, что она была № 1”, - сказала Хизер. “Она была Мисс Калифорния. Не № 3 и не № 2. № 1”. Он восхищался этой милой девушкой, которая, казалось, не знала, насколько она по-настоящему красива. У нее был чувственный рот; она думала, что он просто слишком широкий. Ее зубы были ровнее и белее, чем у большинства детей; она думала, что они немного кривоваты. Ее волосы были густыми и блестящими; она думала, что они прямые и тусклые. Грациозная, как кошка, она называла себя недотепой. Она была девушкой, которая должна была быть полна уверенности в себе; вместо этого ее мучили сомнения в себе. Под своей сверкающей оболочкой она была такой же неуверенной и обеспокоенной жизнью, как и Колин; и внезапно он почувствовал себя очень защищенным по отношению к ней. “Если бы я был одним из судей, ” сказал он, “ ты бы выиграл все эти соревнования”. Она снова покраснела и улыбнулась ему. “Ты милый”. Мгновение спустя они добрались до ее дома и остановились в конце дорожки перед входом. “Знаешь, что мне в тебе нравится?” - спросила она. “Я ломал голову, пытаясь понять, что бы это могло быть”, - сказал он. “Ну, во-первых, ты не говоришь о тех вещах, о которых говорят все остальные парни. Кажется, все они думают, что парней не должно интересовать ничего, кроме футбола, бейсбола и автомобилей. Все это наводит на меня скуку. И, кроме того, ты не просто говоришь - ты слушаешь. Почти никто больше не слушает ”. “Что ж, - сказал он, - одна из вещей, которые мне в тебе нравятся, это то, что тебя не волнует, что я не такой, как другие мальчики”. Мгновение они застенчиво смотрели друг на друга, а потом она сказала: “Позвони мне завтра, хорошо?” “Я сделаю это”. “Тебе лучше вернуться домой. Ты же не хочешь рассердить свою маму”. Она робко поцеловала его в уголок рта, отвернулась и поспешила в дом. Несколько кварталов Колин брел, как лунатик, направляясь к дому в приятном оцепенении. Но внезапно он обратил внимание на темнеющее небо, расползающиеся лужи тени и подкрадывающийся ночной холод. Он не боялся нарушить комендантский час, не боялся своей матери. Но он боялся столкнуться с Роем после наступления темноты. Остаток пути домой он бежал. 33 В четверг утром Колин вернулся в библиотеку и продолжил просмотр микрофильмов местной газеты. Он изучал только две части каждого выпуска: первую полосу и список госпитализированных и выписанных. Тем не менее, ему потребовалось более шести часов, чтобы найти то, что он искал. Ровно через год после смерти своей младшей сестры Рой Борден был госпитализирован в больницу общего профиля Санта-Леоны. В однострочном уведомлении в выпуске News Register от 1 мая не упоминалась природа его болезни; однако Колин был уверен, что это связано со странным несчастным случаем, который Рой отказался обсуждать, с травмой, оставившей такое количество ужасных рубцов на его спине. Имя, стоявшее сразу после имени Роя в списке поступающих, было Хелен Борден. Его мать. Колин долго смотрел на эту строчку, размышляя. Из-за увиденных им шрамов он ожидал рано или поздно узнать имя Роя, но появление матери удивило его. Пострадали ли она и ее сын в результате одного и того же несчастного случая? Колин прокрутил пленку назад и внимательно просмотрел каждую страницу газетных выпусков от 30 апреля и 1 мая. Он искал статью об автомобильной катастрофе, или взрыве, или пожаре, о каком-нибудь несчастном случае, в котором были замешаны Бордены. Он ничего не нашел. Он снова прокрутил пленку вперед, закончил эту катушку и еще несколько, но обнаружил только два дополнительных фрагмента полезной информации, первый из которых был довольно загадочным. Через два дня после госпитализации в Санта-Леона-Хенераль миссис Борден перевели в более крупную больницу Святого Иосифа, расположенную в центре округа. Колину было интересно, почему ее перевезли, и он мог придумать только одну причину. Должно быть, она была настолько тяжело ранена, что нуждалась в особом уходе, в чем-то экзотическом, чего не мог обеспечить маленький Санта-Леона-Хенераль. Он больше ничего не узнал о миссис Борден, но узнал, что Рой провел в местной больнице ровно три недели. Каким бы ни был источник ран на его спине, они явно были довольно серьезными. Без четверти пять Колин закончил с микрофильмом и подошел к столу миссис Ларкин. “Только что вернули новый роман Артура К. Кларка”, - сказала она прежде, чем Колин успел заговорить. “Я уже проверила его для тебя”. На самом деле ему не нужен был роман прямо сейчас, но он не хотел показаться неблагодарным. Он взял его, осмотрел жакет спереди и сзади. “Большое спасибо, миссис Ларкин”. “Дай мне знать, что ты об этом думаешь”. “Я хотел спросить, не могли бы вы помочь мне найти пару книг по психологии”. “Что это за психология?” Он моргнул. “Их больше, чем один вид?” “Что ж, - сказала она, - в разделе “Общая тема" у нас есть книги по психологии животных, педагогической психологии, популярной психологии, промышленной психологии, политической психологии, психологии пожилых людей, молодежи, фрейдистской психологии, юнгианской психологии, общей психологии, психологии аномалий ...” “Аномальная психология”, - сказал Колин. “Да. Это то, о чем я должен узнать все. Но я также хочу пару общих книг, которые расскажут мне, как работает разум. Я имею в виду, я хочу знать, почему люди делают то, что они делают. Я хочу что-то, что охватывает основы. Что-то простое, для начинающих ”. “Я думаю, мы сможем найти то, что тебе нужно”, - сказала она. “Я был бы действительно признателен”. Когда он последовал за ней к стеллажам в дальнем конце комнаты, она спросила: “Это еще одна идея для школы?” “Да”. “Не является ли аномальная психология довольно тяжелым предметом для проекта в десятом классе?” “Это точно”, - сказал он. 34 Колин поужинал в одиночестве, в своей комнате. Он позвонил Хизер, и они договорились пойти на пляж в субботу. Он хотел рассказать ей о безумии Роя, но боялся, что она ему не поверит. Кроме того, он все еще не был достаточно уверен в их отношениях, чтобы сказать ей, что они с Роем теперь враги. Поначалу казалось, что ее влечет к нему, потому что они с Роем были друзьями. Потеряет ли она интерес, когда узнает, что он больше не приятель Роя? Он не был уверен, и он не хотел рисковать потерять ее. Позже он прочитал книги по психологии, которые выбрала для него миссис Ларкин. Он закончил оба тома к двум часам ночи. Некоторое время он сидел в постели, уставившись в одну точку и размышляя. Затем, морально истощенный, он заснул без кошмаров - и без единой мысли о монстрах на чердаке. В пятницу утром, прежде чем Уизи проснулся, он сходил в библиотеку, вернул книги по психологии и проверил еще три. “Хорош ли научно-фантастический роман?” - спросила миссис Ларкин. “Я еще не начинал”, - сказал Колин. “Может быть, сегодня вечером”. Из библиотеки он спустился в гавань. Он не хотел возвращаться домой, пока Уизи все еще был там; он не был готов выдержать еще один допрос. Он позавтракал за стойкой в прибрежном кафе. Позже он прогулялся до южного конца набережной, облокотился на перила и стал наблюдать за десятками крабов, которые загорали на камнях в нескольких футах внизу. В одиннадцать часов он отправился домой. Он вошел в дом запасным ключом, который хранился в вазоне из красного дерева возле входной двери. Уизи давно ушел; кофе в кофейнике остыл. Он достал из холодильника пепси и поднялся наверх с тремя книгами по психологии. В своей комнате, сидя на кровати, он сделал всего один глоток газировки и прочитал всего один абзац из первой книги, прежде чем почувствовал, что он не один. Он услышал приглушенный, скребущий звук. Что-то было в шкафу. — Нелепо. Я слышал это. — Тебе это показалось. Он прочитал две книги по психологии и знал, что, вероятно, виновен в переносе. Психологи так это называют: перенос. Он не мог встретиться лицом к лицу с людьми и вещами, которых он действительно боялся, не мог признаться в этих страхах самому себе, поэтому перенес тревогу на другие вещи, на простые вещи - даже простодушные, - такие как оборотни, вампиры и воображаемые монстры, которые прятались в шкафу. Это то, чем он занимался всю свою жизнь. Да, может быть, это и правда, подумал он. Но я уверен, что слышал, как что-то двигалось в шкафу. Он отодвинулся от изголовья кровати. Он затаил дыхание и внимательно прислушался. Ничего. Тишина. Дверца шкафа была плотно закрыта. Он не мог вспомнить, оставил ли он ее в таком виде. Вот! Снова. Тихий, скребущий звук. Он бесшумно соскользнул с кровати и сделал несколько шагов к двери в коридор, подальше от шкафа. Дверная ручка шкафа начала поворачиваться. Дверь приоткрылась на дюйм. Колин остановился. Он отчаянно хотел продолжать двигаться, но застыл на месте, как будто на него было наложено заклятие. Он чувствовал себя так, словно превратился в подопытную муху, пойманную в ловушку в воздухе, которая с помощью колдовства превратилась в твердый янтарь. Находясь в этой волшебной тюрьме, он наблюдал за оживающим кошмаром; он ошеломленно уставился на шкаф. Дверь внезапно широко распахнулась. Среди одежды не пряталось никакого монстра, ни оборотня, ни вампира, ни отвратительного бога-зверя из Х. П. Лавкрафта. Просто Рой. Рой выглядел удивленным. Он направился к кровати, думая, что там находится его добыча. Теперь он увидел, что Колин опередил его и был всего в нескольких шагах от открытой двери, ведущей в холл второго этажа. Рой остановился, и на мгновение они уставились друг на друга. Затем Рой ухмыльнулся и поднял руки, чтобы Колин мог увидеть, что он держит. “Нет”, - тихо сказал Колин. В правой руке Роя зажигалка. “Нет”. В его левой руке: баллончик с жидкостью для зажигалок. “Нет, нет, нет! Убирайся отсюда!” Рой сделал шаг к нему. Затем еще один. “Нет”, - сказал Колин. Но он не мог пошевелиться. Рой направил баллончик и надавил на него. Струя прозрачной жидкости описала дугу в воздухе. Колин нырнул влево, жидкость для зажигалок не попала в него, и он побежал. “Ублюдок!” Сказал Рой. Колин ворвался в открытую дверь и захлопнул ее. Как раз в тот момент, когда дверь закрывалась, Рой врезался с другой стороны. Колин бросился к лестнице. Рой рывком распахнул дверь и выбежал из спальни. “Эй!” Колин спустился по двум ступенькам за раз, но прошел только половину, когда услышал, как Рой с грохотом спускается за ним. Он ринулся дальше. Он перепрыгнул последние четыре ступеньки, оказался в холле первого этажа и подбежал к входной двери. “Попался!” Рой торжествующе крикнул позади него. “Попался, черт возьми!” Прежде чем Колин успел открыть оба замка на двери, он почувствовал, как что-то холодное и мокрое потекло по его спине. Он ахнул от неожиданности и повернулся к Рою. Жидкость для зажигалок! Рой снова брызнул на него, намочив спереди его тонкую хлопчатобумажную рубашку. Колин прикрыл глаза руками. Он подоспел как раз вовремя. Легковоспламеняющаяся жидкость плеснула ему на лоб, пальцы, нос и подбородок. Рой рассмеялся. Колин не мог дышать. Он задыхался от дыма. “Какой поппер!” Наконец-то банка с жидкостью для зажигалок опустела. Рой отбросил ее в сторону, и она со звоном покатилась по деревянному полу коридора. Кашляя, хрипя, Колин отнял руки от лица и попытался разглядеть, что происходит. Дым обжигал ему глаза; он снова закрыл их. Слезы сочились из-под его век. Хотя темнота всегда пугала его, она никогда не была такой ужасной, как сейчас. “Ты вонючий ублюдок”, - сказал Рой. “Теперь ты заплатишь за то, что набросился на меня. Теперь ты заплатишь. Ты сгоришь”. Задыхаясь, едва способный вдохнуть хоть немного воздуха, временно ослепленный, в истерике, Колин бросился на звук голоса другого мальчика. Он столкнулся с Роем, вцепился в него и не отпускал. Рой отшатнулся назад и попытался высвободиться, как будто он был загнанной в угол лисой, борющейся с решительным терьером. Он положил руки на подбородок Колина, попытался поднять и запрокинуть его голову, затем схватил его за горло и попытался задушить. Но они были лицом к лицу и слишком близко, чтобы Рой мог использовать достаточный рычаг воздействия для достижения эффекта. “Сделай это сейчас”, - прохрипел Колин сквозь едкий дым, заполнивший его нос, рот и легкие. “Сделай это ... и мы ... сгорим вместе”. Рой снова попытался сбросить его с себя. В процессе он споткнулся и упал. Колин пошел ко дну вместе с ним. Он крепко держался за Роя; от этого зависела его жизнь. Ругаясь, Рой бил его кулаками, бил по спине, бил по голове, дергал за волосы. Он даже выкручивал уши Колина до тех пор, пока не показалось, что они вылезут с корнем. Колин взвыл от боли и попытался отбиться. Но в тот момент, когда он отпустил Роя, чтобы ударить его, Рой откатился в сторону. Колин схватился за него и промахнулся. Рой с трудом поднялся на ноги. Он попятился к стене. Даже сквозь пелену жгучих слез, вызванных дымом, Колин мог видеть, что зажигалка все еще была в правой руке Роя. Рой щелкнул кремневым кругом большим пальцем. Искра не вспыхнула, но наверняка вспыхнет в следующий раз или через раз после этого. Обезумев, Колин бросился на другого парня, врезался в него и выбил зажигалку у него из руки. Он влетел через открытую арку в гостиную, где ударился о какой-то предмет мебели. “Ты подонок!” Рой оттолкнул его с дороги и побежал за зажигалкой. Не вдыхая ничего, кроме вонючего воздуха вокруг, Колин пьяно поплелся к входной двери. Он без труда отодвинул засов, но затем возился с неподатливой цепочкой безопасности, казалось, несколько часов. Казалось. Но, конечно, этого не могло быть. Вероятно, всего несколько секунд. Или, может быть, даже всего лишь доли секунды. У него не было реального чувства времени. Он кружился. Парил. Под кайфом от испарений. Ему хватало воздуха, чтобы не упасть в обморок, но не более того. Вот почему у него было так много проблем с цепочкой безопасности. У него кружилась голова. Цепочка безопасности, казалось, испарялась у него в пальцах, точно так же, как жидкость для зажигалок испарялась с его одежды, рук и лица. В ушах звенело. Цепочка безопасности. Сконцентрироваться на цепочке безопасности. Секунда за секундой его координация ухудшалась. Становилось неаккуратно. Проклятая цепочка безопасности. Все неряшливее и неряшливее. Тошнит и жжет. Скоро сгорит. Как факел. Проклятая, гребаная охранная цепь! Наконец, в порыве сосредоточенного усилия, он вырвал цепочку из паза и широко распахнул дверь. Ожидая, что за спиной в любую секунду вспыхнет пламя, он выбежал из дома, пересек улицу и остановился на краю небольшого парка. Удивительно приятный ветер окутал его и начал уносить пары прочь. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть себе некоторую трезвость. На противоположной стороне улицы из дома вышел Рой Борден. Он сразу заметил свою жертву и побежал вприпрыжку до конца дорожки, но не стал переходить проезжую часть. Он стоял там, уперев руки в бока, и смотрел на Колина. Колин уставился на него в ответ. У него все еще кружилась голова. Ему все еще было трудно дышать. Но он был готов звать на помощь и бежать изо всех сил, как только Рой сойдет с тротуара. Поняв, что игра проиграна, Рой ушел. В первом блоке он оглядывался полдюжины раз. Во втором блоке он оглянулся через плечо только дважды. В третьем квартале он вообще не оглядывался, а потом завернул за угол и исчез. По дороге в дом, сердитый на себя, Колин остановился у плантатора из красного дерева и взял ключ из-под плюща. Он был поражен, что оказался таким легкомысленным, таким глупым. За последний месяц он приводил Роя в дом полдюжины раз. Рой знал, где хранится запасной ключ, а Колин был достаточно неосторожен, чтобы оставить его там. Отныне он будет носить его с собой; и в дальнейшем он будет поддерживать свою оборону со значительно большим усердием, чем проявлял до сих пор. Он был на войне. Ни много ни мало. Он вошел внутрь и запер дверь. В дамской комнате в конце коридора он снял промокшую рубашку и бросил ее на пол. Он энергично вымыл руки, используя много ароматизированного мыла и горячую воду. Затем он несколько раз вымыл лицо. Хотя он все еще ощущал пары, самая сильная вонь исчезла. Его глаза перестали слезиться, и он снова смог нормально дышать. На кухне он направился прямо к телефону, но замешкался, положив руку на трубку. Он не мог позвонить Уизи. Единственным доказательством того, что Рой напал на него, была промокшая рубашка, но на самом деле это вообще не было доказательством. Кроме того, к тому времени, когда она вернулась домой, большая часть жидкости для зажигалок испарилась, не оставив пятен. Пустая банка валялась на полу в коридоре, и, вероятно, на ней повсюду были отпечатки пальцев Роя. Но, конечно, только у полиции было оборудование и опыт, чтобы проверить отпечатки пальцев и доказать, чьи они, и полиция никогда бы не приняла его историю всерьез. Уизи подумает, что он наглотался таблеток и все это ему привиделось, и у него снова будут неприятности. Если бы он объяснил ситуацию своему отцу и попросил о помощи, старик позвонил бы Уизи и потребовал рассказать, что происходит. Настаивая на объяснениях, она рассказывала ему кучу глупых историй о таблетках, травке и ночных вечеринках с наркотиками. Несмотря на то, что все, что она должна была бы сказать, было бы явным абсурдом, она убедила бы Фрэнка, потому что это были бы именно те вещи, которые он хотел бы услышать. Старик обвинил бы ее в пренебрежении родительскими обязанностями. Он был бы очень самоуверен. Он использовал бы ее неудачу как предлог, чтобы привлечь свою шайку голодных адвокатов. Телефонный звонок Фрэнку Джейкобсу неизбежно привел бы к новой битве за опеку, а это было последнее, чего Колин хотел. Единственными людьми, к которым он мог обратиться, были его бабушка и дедушка. Все четверо были живы. Родители его матери жили в Сарасоте, штат Флорида, в большом доме с белой штукатуркой, множеством окон и блестящими терраццо-полами. У родителей его отца была небольшая ферма в Вермонте. Колин не видел своих бабушку и дедушку три года, и он никогда не был близок ни с кем из них. Если бы он позвонил им, они бы позвонили Уизи. Его отношения с ними были не такими, чтобы они хранили для него секрет. И они, конечно же, не поехали бы через всю страну, чтобы встать на его сторону в этой маленькой войне, даже через миллион лет; это была несбыточная мечта. Хизер? Возможно, пришло время рассказать ей, попросить ее помощи и советов. Он не мог вечно скрывать свою разлуку с Роем. Но что она могла поделать? Она была стройной, довольно робкой девушкой, очень хорошенькой, милой и умной, но не очень-то годилась в такой драке, как эта. Он вздохнул. “Боже”. Он убрал руку с телефонной трубки. На земле не было никого, от кого он мог бы надеяться на помощь. Никого. Он был так одинок, как будто стоял на Северном полюсе. Совершенно, безответственно одинок. Но он привык к этому. Когда это вообще было по-другому? Он поднялся наверх. В прошлом, всякий раз, когда мир казался слишком суровым и трудным для управления, он просто отступал от него. Он спрятался со своими моделями монстров, коллекцией комиксов и полками с научной фантастикой и романами ужасов. Его комната была убежищем, эпицентром урагана, где буря не могла коснуться его, где о ней можно было даже забыть на некоторое время. Его комната всегда делала для него то же, что больница для больного человека и монастырь для монаха: она исцеляла его и давала ему почувствовать, что каким-то мистическим образом он был частью чего-то гораздо, гораздо более важного и лучше, чем повседневная жизнь. Его комната была наполнена магией. Это было его убежище и сцена, где он мог либо спрятаться от мира и от самого себя, либо разыграть свои фантазии перед аудиторией из одного человека. Его комната была местом, где он мог плакать, и игровой площадкой, церковью и лабораторией, хранилищем его мечтаний. Теперь это была просто комната, такая же, как любая другая. Потолок. Четыре стены. Пол. Окно. Дверь. Ничего больше. Просто еще одно место, где можно побыть. Когда Рой пришел сюда один, без приглашения, нежеланный, он разрушил хрупкие чары, которые делали это место уникальным. Он, несомненно, перерыл все ящики, книги и наборы моделей монстров, и, делая это, он также покопался в душе Колина, даже не осознавая этого. Своим грубым прикосновением он вытянул магию из всего, что находилось в комнате, подобно тому, как громоотвод вытягивает великолепные разряды энергии с неба и рассеивает их так широко по земле, что они вообще перестают существовать. Здесь больше не было ничего особенного, и ничто из этого никогда не будет особенным снова. Колин чувствовал себя изнасилованным; он чувствовал себя использованным и отвергнутым. Но Рой Борден украл гораздо больше, чем уединение и гордость; он также сбежал с тем, что осталось от шаткого чувства безопасности Колина. И даже более того, гораздо хуже того, он был похитителем иллюзий; он присвоил все те ложные, но удивительно утешительные верования, которые Колин так долго лелеял. Колин был подавлен, но он также осознавал странную новую силу, которая начинала сиять внутри него. Хотя всего несколько минут назад его чуть не убили, в этот момент он боялся меньше, чем когда-либо на своей памяти. Впервые в своей жизни он не чувствовал себя слабым или неполноценным. Он все еще оставался тем же второсортным физическим образцом, каким был всегда - худым, близоруким, с плохой координацией движений, - но внутри он чувствовал себя совершенно новым, свежим и способным на все. Он не плакал, и он гордился этим. В этот момент в нем не было места для слез; он был полон жажды мести. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 35 Остаток пятницы Колин провел в своей комнате. Он прочитал части из трех книг по психологии, которые принес домой из библиотеки, а некоторые страницы перечитывал по полдюжины раз. Когда он не занимался, он смотрел в стену, иногда по целому часу, просто думая. И планируя. Когда он рано утром следующего дня вышел из дома, небо было высоким, ярким и безоблачным. Он намеревался встретиться с Хизер в двенадцать часов, провести день на пляже и быть дома к ночи; тем не менее, он взял с собой фонарик. Он поехал на велосипеде на пляж, затем в гавань, хотя ни в одном из этих мест у него не было никаких неотложных дел. Он шел окольным путем к своей настоящей цели, чтобы убедиться, что за ним не следят. Он мог видеть, что Роя нет рядом с ним, но, возможно, мальчик наблюдал издалека в тот же мощный бинокль, который они использовали, когда шпионили за Сарой Каллахан. Из гавани Колин поехал на велосипеде в туристический информационный центр на северной окраине города. Удовлетворенный тем, что за ним нет хвоста, он, наконец, направился прямо на Хоук-драйв и Кингмен-плейс. Даже при ярком дневном свете заброшенный дом угрожающе вырисовывался на вершине холма. Колин приближался к нему с беспокойством, которое сменилось тихим страхом к тому времени, как он вошел в ворота и начал подниматься по дорожке, выложенной разбитыми плитами. Если бы он был государственным чиновником, отвечающим за собственность, или мэром Санта-Леоны, он бы призвал к полному и немедленному уничтожению этого места на благо общины. Он все еще думал, что дом излучает осязаемое зло, угрозу, которую можно чувствовать и видеть так же ясно, как калифорнийское солнце, которое сейчас слепило ему глаза и согревало лицо. Три большие черные птицы кружили над крышей и, наконец, уселись на трубу. Дом, казалось, был осознанным, бдительным, наполненным злобной жизненной силой. Обветренные серые стены выглядели шершавыми, больными, пораженными раком. Ржавые гвозди напоминали старые раны - стигматы. Солнечный свет, казалось, не мог проникнуть в таинственные пространства за отсутствующими оконными стеклами, и снаружи, по крайней мере, внутри особняка, казалось, сейчас было так же темно, как и в полночь. Колин поставил свой велосипед на траву, поднялся по покосившимся ступенькам крыльца и посмотрел в разбитое окно, где они с Роем стояли однажды ночью не так давно. При ближайшем рассмотрении Колин увидел, что в дом действительно проникает немного света. Гостиная была видна во всех деталях. Когда-то это, должно быть, служило клубом для группы мальчиков, потому что по голому, исцарапанному полу были разбросаны обертки от конфет, пустые банки из-под газировки и сигаретные окурки. Выцветшие и рваные Плейбой постер был размещен над камином, за тот же каминная полка, на которой г-н Кингман выстроил в ряд залитые кровью головы своей убитой семьи. Детей, которые использовали дом в качестве тусовки, не было здесь уже много месяцев - толстый, нетронутый слой пыли покрывал все. Парадный вход был не заперт, но проржавевшие петли заскрипели, когда Колин толкнул перекошенную дверь. Вокруг него ворвался ветер и поднял небольшое облачко пыли в фойе. Внутри воздух был сильно пропитан запахами плесени и сухой гнили. Бродя из комнаты в комнату, Колин видел, что вандалы поработали в каждом уголке огромного дома. Имена мальчиков, непристойные слова, грязные лимерики и грубые рисунки мужских и женских гениталий были нацарапаны везде, где была голая штукатурка или довольно простые обои. В стенах были пробиты рваные дыры - некоторые размером с ладонь, другие почти с дверь. Повсюду валялись груды штукатурки и расколотых досок. Когда Колин стоял совершенно неподвижно, в старом доме царила неземная тишина. Но когда он двигался, пораженная артритом конструкция отзывалась на каждый его шаг; суставы стонали со всех сторон от него. Несколько раз ему казалось, что он слышит, как кто-то подкрадывается к нему сзади, но когда он оглядывался, то всегда оказывался один. По большей части он бродил по руинам, не думая о призраках и монстрах. Он был удивлен и доволен своей новоприобретенной храбростью - и просто немного смущен этим. Всего несколько недель назад он отказался бы в одиночку переступить порог Кингмана, даже если бы на кону был приз в миллион долларов. Он находился в особняке более двух часов. Он не пропустил ни одной комнаты или даже чулана. В тех покоях, где все окна были заколочены, он пользовался фонариком, который захватил с собой. Большую часть времени он проводил на втором этаже, исследуя каждый уголок и планируя пару сюрпризов для Роя Бордена. 36 В конце концов, Хизер могла кое-что сделать, чтобы помочь ему. На самом деле, она была, пожалуй, самой важной частью плана мести, который он состряпал. Без ее содействия ему пришлось бы найти другой способ заполучить Роя. Колин не собирался, чтобы она сражалась на его стороне. Он не полагался на ее силу или ловкость. Он хотел использовать ее как приманку. Если бы она согласилась помочь ему, то оказалась бы в некоторой опасности. Но он был уверен, что сможет защитить ее. Он уже не был тем слабым и безрезультатным Колином Джейкобсом, который переехал в Санта-Леону в начале лета, и его новая агрессивность стала неожиданностью для Роя. Неприятный сюрприз. И неожиданность определенно была ему на руку. Хизер ждала на пляже, в тени пирса. На ней был цельный синий купальник. Ей не нравились костюмы-двойки, бикини или что-то в этом роде, потому что она считала, что выглядит в них недостаточно хорошо. Колин подумал, что она выглядела бы так же привлекательно, как любая другая девушка-подросток на пляже, лучше, чем многие из них, и сказал ей об этом. Он видел, что комплимент понравился ей, но было столь же очевидно, что на самом деле она в него не поверила. Они выбрали местечко на горячем песке, чтобы расстелить пляжные полотенца. Некоторое время они лежали на спине в дружеской тишине, греясь на солнце. Наконец Колин повернулся на бок, слегка приподнялся, опираясь на согнутый локоть, и сказал: “Насколько для тебя важно, что я друг Роя Бордена?” Она нахмурилась, но не открыла глаза и не отвернулась от солнца. “Что ты имеешь в виду?” “Насколько это важно?” он настаивал, его сердце начало бешено колотиться. “Почему это должно иметь для меня значение?” - спросила она. “Я не понимаю”. Колин глубоко вздохнул и ринулся вперед. “Я бы все еще нравился тебе, если бы я не был другом Роя?” Теперь она повернула к нему голову и открыла глаза. “Ты серьезно?” “Да”. Она перекатилась на бок и приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в лицо. Ветер шевелил ее волосы. “Ты хочешь сказать, что, возможно, ты думаешь, что я интересуюсь тобой только потому, что ты лучший друг школьной шишки?” Колин покраснел. “Ну...” “Ужасно об этом думать”, - сказала она, но в ее голосе не было злости. Он пожал плечами, смущенный, но все еще стремящийся услышать ее ответ. “И это оскорбительно”, - сказала она. “Прости”, - сказал он быстро, успокаивающе. “Я не это имел в виду. Просто… Я должен был спросить. Важно знать, если ты...” “Ты мне нравишься, потому что ты - это ты”, - сказала Хизер. “Я здесь прямо сейчас, потому что с тобой весело. Рой Борден не имеет к этому никакого отношения. На самом деле, я здесь, несмотря на то, что ты его приятель.” “А?” “Я один из немногих людей в школе, кому на самом деле все равно, что делает, говорит или думает Рой. Почти все хотят быть его друзьями, но меня не особенно волнует, знает ли он вообще о моем существовании”. Колин удивленно моргнул. “Тебе не нравится Рой?” Она поколебалась, затем сказала: “Он твой друг. Я не хочу говорить против него ”. “Но в том-то и дело, - взволнованно сказал Колин. “Он мне больше не друг. Он ненавидит меня”. “Что? Что случилось?” “Я расскажу тебе через минуту. Не беспокойся об этом. Я просто разрывался от желания рассказать кому-нибудь ”. Колин сел на своем пляжном полотенце. “Но сначала я должна узнать, что ты о нем думаешь. Я думала, он тебе понравился. Одной из первых вещей, которые ты мне сказала, было то, что ты видела меня с Роем. Поэтому я подумала...” “Мне просто было любопытно узнать о тебе и о нем”, - сказала она. “Ты не был похож на парня, который обычно общается с ним. И чем лучше я узнаю тебя, тем более странным это кажется.” “Скажи мне, почему он тебе не нравится”. Она тоже села. Океанский ветер был теплым и пахнущим солью. “Ну, - сказала она, - он мне не то чтобы не нравится. Не очень. Я имею в виду, не активно, не страстно или что-то в этом роде. На самом деле я недостаточно хорошо его знаю для этого. Но я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать, что никогда не смогу стать его фанатом. В нем есть что-то подлое ”. “Неряшливый?” “Это трудно выразить словами”, - сказала Хизер. “Но у меня всегда такое чувство, что Рой никогда не бывает ... искренним. Никогда. Ни в чем. Большую часть времени он, кажется, разыгрывает спектакль. По-видимому, никто другой этого никогда не замечает. Но у меня такое чувство, что он всегда манипулирует людьми, использует их так или иначе, а потом внутренне смеется над этим ”. “Да!” Сказал Колин. “О да! Именно. Это именно то, что он делает. И у него это хорошо получается. Не только с другими детьми. Он тоже может манипулировать взрослыми.” “Моя мама встречалась с ним однажды”, - сказала Хизер. “Я не думала, что она когда-нибудь перестанет говорить о нем. Она считала его таким очаровательным, таким вежливым”. “Моя мать тоже”, - сказал Колин. “Она предпочла бы иметь его сыном, чем меня”. “Так что же произошло?” Спросила Хизер. “Почему вы с Роем больше не друзья?” Он рассказал ей все, начиная с того дня, когда впервые встретил Роя. Он рассказал ей о коте в птичьей клетке. Об играх с электропоездами. История Роя об убийстве двух других мальчиков просто ради удовольствия. Желание Роя изнасиловать и убить Сару Каллахан, свою соседку. Кошмар на автомобильном кладбище отшельника Хобсона. Атака жидкостью для зажигалок. Он рассказал ей все, что узнал в библиотеке, всю историю ужасной смерти Белинды Джейн Борден в результате несчастного случая - и возможной госпитализации обоих, Роя и миссис Борден. Хизер слушала в ошеломленном молчании. Поначалу на ее лице отразилось сомнение, но постепенно скептицизм исчез и сменился выражением растущей, хотя и неохотной веры. Она была в ужасе, и когда Колин наконец закончил, она сказала: “Ты должен сообщить в полицию”. Он посмотрел на волнующееся море и небо с парящими чайками. “Нет”, - сказал он. “Они мне не поверят”. “Конечно, они согласятся. Ты убедил меня”. “Это другое дело. Ты такой же ребенок, как и я. Они взрослые. Кроме того, когда они позвонят моей матери, чтобы спросить, знает ли она что-нибудь об этом, она скажет им, что я лгу и что у меня проблемы с наркотиками. Бог знает, что они тогда со мной сделают ”. “Мы расскажем моим родителям”, - сказала Хизер. “На самом деле они не так уж плохи. Думаю, лучше ваших. Они действительно время от времени прислушиваются. Мы можем их убедить. Я знаю, что мы можем. ” Он покачал головой. “Нет. Рой очаровал твою мать раньше. Помнишь? Он очарует ее снова, если понадобится. Она поверит ему, а не нам. И если твои родители позвонят Уизи, чтобы обсудить это с ней, она убедит их, что я сумасшедший наркоман. Они разделят нас. Тебе не разрешат приближаться ко мне. Тогда, если Рой узнает, что ты мне веришь, он попытается убить нас обоих.” Некоторое время она молчала. Затем вздрогнула и сказала: “Ты прав”. “Да”, - сказал он несчастным голосом. “Что мы собираемся делать?” Он посмотрел на нее. “Ты сказала ‘мы”?" “Ну, конечно, я сказал ‘мы’. Что ты думаешь - что я повернусь к тебе спиной в такой момент? Ты не справишься с этим в одиночку. Никто не смог бы ”. Почувствовав облегчение, он сказал: “Я надеялся, что ты это скажешь”. Она потянулась и взяла его за руку. “У меня есть план”, - сказал он. “План для чего?” “За то, что поймал Роя в ловушку. В этом есть роль и для тебя”. “Что я должен сделать?” “Ты приманка”, - сказал Колин. Он рассказал ей о своем плане. Когда он закончил, она сказала: “Это умно”. “Это сработает”. “Я не уверен”. “Почему бы и нет?” “Потому что я не очень хорошая приманка”, - сказала она. “Тебе нужно использовать девушку, которую Рой нашел бы ... желанной ... сексуальной. Девушку, которую он хотел бы по-настоящему сильно”. Ее лицо покраснело. “Меня просто... недостаточно”. “Ты ошибаешься на этот счет”, - сказал Колин. “Тебя достаточно. Тебя более чем достаточно. Тебя предостаточно”. Она отвернулась от него, посмотрела на свои колени. “Красивые коленки”, - сказал Колин. “Шишковатый”. “Нет”. “Узловатый и красный”. “Нет”. Чувствуя, что это было то, чего она хотела от него, он положил руку ей на колено, передвинул ее на несколько дюймов вверх по бедру, затем снова вниз, мягко поглаживая. Она закрыла глаза, слегка дрожа. Он почувствовал, как откликается его собственное тело. “Это было бы опасно”, - сказала она. Он не мог солгать ей. Он не мог минимизировать риск только для того, чтобы заручиться ее сотрудничеством. “Да”, - сказал он. “Это было бы очень, очень опасно”. Она взяла горсть песка и позволила ему медленно просачиваться сквозь пальцы. Он нежно гладил ее колено, бедро. Он не мог поверить, что прикасается к ней вот так. Он смотрел на свою смелую руку с волнением и изумлением, как будто она обрела собственную волю. “С другой стороны, ” сказала она, “ у нас было бы преимущество планирования”. “И удивление”. “И пистолет”, - сказала она. “Да. И пистолет”. “Ты уверен, что сможешь достать пистолет?” “Положительно”. “Хорошо”, - сказала она. “Я сделаю это. Мы заманим его в ловушку. Вместе.” У Колина неприятно скрутило живот, вызванный странной смесью энергий: желания и страха в равной мере. “Колин?” “Что?” “Ты действительно думаешь, что меня ... достаточно?” “Да”. “ Хорошенькая? “Да”. Она заглянула глубоко в его глаза, а потом улыбнулась и, отвернувшись, уставилась на море. Ему показалось, что он увидел слезы в ее глазах. “Тебе лучше уйти сейчас”, - сказала она. “Почему?” “Будет лучше, если Рой не поймет, что мы с тобой знаем друг друга. Если он случайно увидит нас здесь вместе, возможно, позже он не попадется на эту уловку”. Она была права. Кроме того, ему нужно было кое-что сделать, подготовиться. Он встал и сложил пляжное полотенце. “Позвони мне сегодня вечером”, - сказала она. “Я сделаю это”. “И будь осторожен”. “Ты тоже”. “А Колин?” “Да?” “Я тоже думаю, что тебя достаточно. Тебя достаточно”. Он ухмыльнулся и попытался придумать, что бы такое сказать, но ничего не смог придумать, повернулся и помчался прочь, к велосипедному блокпосту на парковке. 37 План требовал одного дорогостоящего оборудования, и Колину пришлось собрать значительную сумму денег. Он вернулся домой с пляжа, поднялся в свою комнату и открыл большую металлическую банку в форме летающей тарелки. Он потряс ее; несколько туго сложенных банкнот и великое множество монет высыпались на покрывало. Он подсчитал все и обнаружил, что у него есть ровно семьдесят один доллар - это была примерно треть от того, что ему было нужно. Он несколько минут сидел на кровати, уставившись на деньги. Он обдумывал свои варианты. Наконец он подошел к шкафу и вытащил несколько больших коробок, наполненных комиксами, каждая в запечатанном пластиковом пакете на молнии, сохранившемся в отличном состоянии. Он перебрал их и вытащил несколько наиболее ценных изданий. В половине второго он отнес шестьдесят комиксов в "Дом Ностальгии" на Бродвее. Магазин обслуживал коллекционеров научной фантастики, детективов первого издания, комиксов и кассет со старыми радиопередачами. Мистер Плевич, владелец заведения, был высоким седовласым мужчиной с густыми усами. Он стоял, прижавшись своим большим животом к прилавку, и просматривал предложение Колина. “С-с-несколько действительно п-приятных вещей”, - сказал мистер Плевич. “Что ты можешь дать мне за них?” “Я п-п-не могу дать вам п-столько, сколько они стоят”, - сказал мистер Плевич. “Я п-должен оставить место для своей п-п-прибыли”. “Я понимаю”, - сказал Колин. “На самом деле, я бы не советовал продавать их сейчас. Это все выпуски mint c-condition f-f-first”. “Я знаю”. “Они уже п-стоят намного больше, чем вы п-заплатили за них в газетном киоске. Если вы подержите их у себя т-т-т-два года или около того, они, вероятно, т-утроятся в цене ”. “Да. Но мне нужны деньги сейчас. Они нужны мне прямо сейчас”. Мистер Плевич подмигнул ему. “У тебя есть п-п-девушка?” “Да. И у нее скоро день рождения”, - солгал Колин. “Ты б-б-пожалеешь. П-п-подружка рано или поздно п-п -уйдет, но п-п-хорошей книгой комиксов п-можно наслаждаться снова и снова ”. “Сколько?” “Я думал о ста д-д-долларах”. “Двести”. “Много т-слишком много. Ей н-н-н-не н-н-нужен такой дорогой п-п-подарок. Как насчет ста т-двадцати?” “Нет”. Мистер Плевич просмотрел пачку комиксов еще два раза, и они, наконец, остановились на ста сорока долларах наличными. Федеральный фонд Калифорнии находился на углу, в полуквартале от Дома Ностальгии. Колин отдал одной из кассирш монеты, которые были в его банке с летающими тарелками, а она дала ему несколько складных денег. Набив карманы 211 долларами, он отправился в Radio Shack на Бродвее и купил самый лучший компактный магнитофон, который только мог себе позволить. У него уже был кассетный магнитофон, но он был громоздким; и, кроме того, микрофон не улавливал ничего на расстоянии более трех-четырех футов. Тот, который он купил за 189,95 долларов на распродаже, на 30 долларов дешевле обычной цены, улавливал и четко записывал голоса на расстоянии до тридцати футов; по крайней мере, так сказал продавец. Кроме того, он был всего девяти дюймов в длину, пяти дюймов в ширину и всего трех дюймов в толщину; его можно было легко спрятать. Через несколько минут после того, как он вернулся домой и спрятал диктофон в своей комнате, его мать заглянула к нему ненадолго, чтобы переодеться для свидания. Она дала ему денег на ужин в кафе Чарли. Когда она ушла, он сделал бутерброд с сыром и запил его шоколадным молоком. После ужина он поднялся к себе в комнату и некоторое время экспериментировал с новым магнитофоном. Это была прекрасная машина. Несмотря на свои компактные размеры, он обеспечивал четкое и удивительно реалистичное воспроизведение его голоса. Как и было обещано, он был способен улавливать голоса на расстоянии до тридцати футов, но на максимальном расстоянии точность передачи была недостаточной для целей Колина. Он тестировал устройство снова и снова и пришел к выводу, что оно может записывать разговорный тон голоса только на расстоянии до двадцати пяти футов. Этого было достаточно. Он зашел в спальню своей матери и заглянул в прикроватные тумбочки, затем в комод. Пистолет был в ящике комода. Это был пистолет. Там было две предохранительные защелки, и когда вы их выключали, на иссиня-черном оружейном металле загоралась пара красных предупреждающих точек. Когда он рассказал Рою о пистолете, тот сказал, что тот, вероятно, даже не был заряжен. Но это было так. Он снова поставил оружие на предохранитель и вернул его на место; оно лежало на груде шелковых трусиков его матери. Он позвонил Хизер, и они снова обсудили план, ища потенциальные проблемы, которые они упустили из виду раньше. Схема все еще казалась работоспособной. “Завтра я поговорю с миссис Борден”, - сказал Колин. “Ты думаешь, это действительно необходимо?” “Да”, - сказал он. “Если я смогу заставить ее хоть немного открыться и записать это на пленку, это поможет подтвердить нашу историю”. “Но если Рой узнает, что ты разговаривал с ней, у него могут возникнуть подозрения. Он может понять, что что-то не так, и мы потеряем преимущество внезапности”. “Они плохо общаются в этой семье”, - сказал Колин. “Может быть, она даже не скажет Рою, что разговаривала со мной”. “И, может быть, она так и сделает”. “Мы должны рискнуть. Если она расскажет нам что-то, что поможет объяснить Роя, что-то, что объяснит его мотивацию, тогда нам будет легче заставить полицию поверить нам ”. “Ну, … хорошо”, - сказала Хизер. “Но позвони мне после того, как поговоришь с ней. Я хочу услышать все об этом”. “Я так и сделаю. А завтра вечером мы расставим ловушку для Роя”. Она помолчала мгновение. Затем спросила: “Так скоро?” “Больше нет причин ждать”. “Не помешало бы потратить лишний день или два, чтобы подумать об этом. Я имею в виду план. Может быть, в нем есть пробел. Может быть, мы что-то упускаем из виду”. “Мы не такие”, - сказал он. “Мы достаточно говорили об этом и думали об этом. Это сработает”. “Ну что ж, … все в порядке”. “Ты всегда можешь отказаться”, - сказал он. “Нет”. “Я не буду держать на тебя зла”. “Нет”, - сказала она. “Я собираюсь помочь тебе. Я нужна тебе. Мы сделаем это завтра вечером”. Несколько часов спустя Колин проснулся от кошмара, весь в поту и дрожа. Он не мог точно вспомнить, о чем был этот сон. Единственное, что он мог вспомнить, это то, что в нем была Хизер; ее крики разбудили его. 38 В половине двенадцатого утра в воскресенье Колин спустился в гавань и сел на скамейку на набережной, откуда ему были видны все подходы к магазину под названием "Ценные вещи". Это был сувенирный магазин, который уцелел за счет туристов. В "Заветных вещах" можно было купить открытки, лампы, сделанные из ракушек, пояса, сделанные из ракушек, пресс-папье, сделанное из ракушек, ракушки, сделанные из шоколада, футболки с якобы забавными лозунгами, книги о Санта-Леоне, свечи в форме знаменитой колокольни миссии Санта-Леона, фарфоровые тарелки, расписанные сценами Санта-Леоны, и множество другого бесполезного хлама. Мать Роя Бордена работала в магазине пять дней в неделю, включая воскресенья. Колин нес сложенную нейлоновую ветровку. В ней был спрятан новый магнитофон. Несмотря на сильный бриз, дувший с океана, день был слишком теплым для куртки, но Колин не думал, что миссис Борден заметит это. В конце концов, у нее не было причин подозревать его. Множество людей прогуливалось по набережной, разговаривая и смеясь, рассматривая витрины магазинов и поедая бананы в шоколаде; среди них были красивые длинноногие молодые девушки в шортах и бикини. Колин заставил себя не пялиться на них. Он не хотел отвлекаться, пропустить Хелен Борден, а потом подходить к ней в переполненном сувенирном магазине. Он заметил ее без десяти двенадцать. Это была худенькая, похожая на птичку женщина. Она шла быстрым шагом, высоко подняв голову, расправив плечи, очень деловая. Он сунул руку под сложенную ветровку и включил диктофон, затем встал и поспешил по широкому дощатому настилу. Он перехватил ее прежде, чем она добралась до Ценных вещей. “Миссис Борден?” Она резко остановилась при звуке своего имени и повернулась к нему. Она была явно озадачена. Она не узнала его. “Мы встречались дважды, - сказал он, - но каждый раз всего на минуту или две. Я Колин Джейкобс. Друг Роя”. “О. О да”. “Мне нужно с тобой поговорить”. “Я иду на работу”. “Это важно”. Она посмотрела на свои часы. “Очень, очень важно”, - сказал он. Она поколебалась, взглянула на сувенирный магазин. “Это касается вашей дочери”, - сказал он. Она резко повернула голову. “Это о Белинде Джейн”, - сказал он. Лицо Хелен Борден было хорошо загорелым. При упоминании имени ее умершей дочери загар остался, но кровь отхлынула от кожи под ним. Она внезапно стала выглядеть старой и больной. “Я знаю, как она умерла”, - сказал Колин. Миссис Борден ничего не сказала. “Рой рассказал мне об этом”, - солгал он. Женщина, казалось, замерзла. Ее глаза были холодными. “Мы часами говорили о Белинде”, - сказал Колин. Когда она заговорила, ее тонкие губы едва шевелились. “Это не твое дело”. “Рой сделал это моим бизнесом”, - сказал Колин. “Я не хотел об этом слышать. Но он поделился со мной секретами”. Она сердито посмотрела на него. “Ужасные тайны”, - сказал он. “О том, как умерла Белинда”. “Это не секрет. Я знаю, как она умерла. Я видел. Это был ... несчастный случай. Ужасный несчастный случай ”. “Так и было? Ты абсолютно уверен?” “О чем ты говоришь?” “Он рассказал мне эти секреты, заставил меня поклясться никогда никому не рассказывать. Но я не могу держать это в себе. Это слишком ужасно ”. “Что он тебе сказал?” “Почему он убил ее”. “Это был несчастный случай”. “Он планировал это месяцами”, - солгал Колин. Она внезапно взяла его за руку и повела по дощатому настилу к уединенной скамейке у перил. В той же руке он держал ветровку и боялся, что она обнаружит магнитофон. Она этого не сделала. Они сидели бок о бок, а море было у них за спиной. “Он сказал тебе, что убил ее?” “Да”. Она покачала головой. “Нет. Это должен был быть несчастный случай. Так и должно было быть. Ему было всего восемь лет ”. “Я думаю, может быть, некоторые дети рождаются плохими”, - сказал Колин. “Я имею в виду, ты знаешь, не так много. Всего несколько. Но время от времени, знаете, вы читаете об этом в газетах, о том, как какой-то молодой парень совершил хладнокровное убийство. Я думаю, может быть, знаете, примерно один из ста тысяч рождается извращенцем. Ты знаешь? Рожденный злом. И что бы ни делал такой ребенок, вы не можете винить в этом то, как его воспитали, или то, чему его научили, потому что, знаете ли, он был рожден таким, какой он есть ”. Она пристально смотрела на него, пока он продолжал бессвязно болтать, но он не был уверен, что она расслышала хоть слово из того, что он сказал. Когда он наконец остановился, она некоторое время молчала, а потом спросила: “Чего он от меня хочет?” Колин моргнул. “Кто?” “Рой. Почему он втянул тебя в это?” “Он этого не делал”, - запротестовал Колин. “Пожалуйста, не говорите ему, что я говорил с вами. Пожалуйста, миссис Борден. Если бы он знал, что я был здесь и рассказывал тебе это, он бы убил меня ”. “Смерть Белинды была несчастным случаем”, - сказала она. Но ее голос не звучал убежденным в этом. “Ты не всегда думал, что это было случайно”, - сказал он. “Откуда ты знаешь?” “Вот почему ты победил Роя”. “Я этого не делал”. “Он сказал мне”. “Он солгал”. “Вот где у него появились шрамы”. Она нервничала, суетилась. “Это было через год после смерти Белинды”. “Что он тебе сказал?” - спросила она. “Что ты избил его, потому что знал, что он убил ее намеренно”. “Он это сказал?” “Да”. Она слегка повернулась на скамейке, чтобы смотреть на море. “Я только что закончила мыть и натирать воском пол на кухне. Он был чист как стеклышко. Идеальный. Абсолютно безупречен. Ты мог бы есть с этого пола. Потом он вошел в грязных ботинках. Он издевался надо мной. Он не сказал ни слова, но когда я увидел, как он идет по этому полу в своих грязных ботинках, я понял, что он насмехается надо мной. Он убил Белинду, а теперь издевался надо мной, и в каком-то смысле одно казалось хуже другого. Я хотела убить его ”. Колин почти вздохнул с облегчением. Он не был уверен, что шрамы на спине своего сына нанесла миссис Борден. Он действовал, основываясь на догадке, и теперь, когда она подтвердилась, он чувствовал себя более уверенно в отношении остальной части своей теории. “Я знал, что он убил ее намеренно. Но они мне не поверили бы, ” сказала она. “Я знаю”. “Я всегда это знала. Не было случая, чтобы я этого не знала. Он убил свою младшую сестру ”. Сейчас она разговаривала сама с собой, глядя на море и в прошлое. “Когда я ударил его, я просто пытался заставить его признать правду. Она заслужила это, не так ли? Она была мертва, и она заслуживала наказания своего убийцы. Но они мне не поверили”. Ее голос затих, и она молчала так долго, что Колин, наконец, попытался снова разговорить ее. “Рой посмеялся над этим. Он подумал, что это забавно, что никто не воспринимает тебя всерьез ”. Ее не нужно было долго уговаривать. “Они сказали, что у меня нервный срыв. Отправили меня в окружную больницу. У меня была терапия. Они это так называли. Терапия. Как будто это я был сумасшедшим. Дорогой психиатр. Он обращался со мной, как с ребенком. Глупый человек. Я был там долгое время - пока не понял, что все, что мне нужно было сделать, это притвориться, что я ошибался насчет Роя ”. “Ты никогда не ошибался”. Она посмотрела на него. “Он сказал тебе, почему убил Белинду?” “Да”. “Какую причину он привел?” Колин беспокойно заерзал на скамейке, потому что у него не было ответа на ее вопрос, и он не хотел, чтобы она поняла, что он привлек ее внимание чередой лжи. Он вел ее за собой, пытаясь заставить ее сказать определенные вещи, которые он хотел бы записать на пленку. Она сказала некоторые из них, но не все. Он надеялся сохранить ее доверие до тех пор, пока не получит все, что ему нужно. К счастью, когда он заколебался, миссис Борден ответила на вопрос за него. “Это была ревность, не так ли? Он ревновал к моей маленькой девочке, потому что после того, как она родилась, он понял, что никогда по-настоящему не станет одним из нас ”. “Да. Это то, что он мне сказал, ” сказал Колин, хотя и не был уверен, что она имела в виду. “Это была ошибка”, - сказала она. “Нам никогда не следовало усыновлять его”. “Усыновлен?” “Он тебе этого не говорил?” “Ну... нет”. Он все испортил. Она бы удивилась, почему Рой раскрыл все остальное, каждый неприглядный секрет, но не этот. Тогда она поняла бы, что Рой ничего не рассказал ему о Белинде Джейн, что он лжет, что он играет с ней в странную игру. Но она удивила его. Она была так глубоко погружена в свои воспоминания и так сосредоточена на том факте, что ее сын признался в преднамеренном женоубийстве, что у нее не хватило присутствия духа рассмотреть любопытные пробелы в знаниях Колина. “Мы хотели ребенка больше всего на свете”, - сказала она, снова глядя на море. “Нашего собственного ребенка. Но врачи сказали, что мы никогда не сможем. Я виновата. Были… со мной что-то не так. Алекс, мой муж, был ужасно расстроен. Ужасно. Он так рассчитывал на собственного ребенка. Но врачи сказали, что это просто невозможно. Мы обошли полдюжины врачей, и все они сказали одно и то же. Это даже отдаленно невозможно. Из-за меня. Поэтому я уговорила его усыновить. Опять моя вина. Полностью моя вина. Это был неправильный поступок. Мы даже не знаем, кто такой Рой на самом деле родители были - или кем они были. Это беспокоит Алекса. Что за люди были у Роя? Что с ними было не так? Какие недостатки и болезни они передали ему? Было ужасной ошибкой взять его к себе. К тому времени, как ему исполнилось несколько месяцев, я поняла, что он нам не подходит. Он был хорошим ребенком, но Алекс к нему не привязался. Я так сильно хотела, чтобы у Алекса был ребенок, но он хотел ребенка с его собственной кровью в жилах. Это было очень важно для Алекса. Вы не можете себе представить, насколько важно. Приемный ребенок отличается от твоей плоти, говорит Алекс. Он говорит, что ты никогда не сможешь почувствовать себя так близко к нему, как к своей собственной крови. Он говорит, что это похоже на дрессировку опасного дикого животного с тех пор, как оно стало детенышем, и содержание его как домашнего любимца; просто никогда не знаешь, когда оно может наброситься на тебя, потому что в глубине души это совсем не похоже на то, что ты пытался из него сделать. И это была еще одна вещь, которую я сделала неправильно: привела в наш дом чужого ребенка. Незнакомца. И он отвернулся от нас. Я всегда делаю что-то не так. Я подвела Алекса. Все, чего он когда-либо хотел, - это иметь собственного ребенка. ” Когда Колин сидел на скамейке, ожидая ее появления, он ожидал, что ему будет трудно разговорить ее. Но он нажал на нужную кнопку. Она не затыкалась. Она все бубнила и бубнила, словно была Древним роботом "Маринер", машиной, которой есть что рассказать. И ему показалось, что она тоже была машиной, у которой осталось очень мало времени; под холодной маской деловой эффективности серьезные нестабильности вызывали много внутреннего жара. Слушая то, что она говорила, он также прислушивался к звуку снимаемых шестеренок, ломающихся главных пружин и хлопающих вакуумных ламп. “Рой был у нас два с половиной года, - сказала она, - когда я узнала, что у меня будет ребенок. Врачи ошибались на мой счет. Я чуть не умерла при родах, и после этого не было никаких сомнений, что она будет моей первой и последней, но она у меня была. Они были неправы. Несмотря на все их сложные тесты, консультации и заоблачные гонорары, каждый из них был неправ. Она была чудо-ребенком. Бог с самого начала хотел, чтобы у нас было невозможное, чудо-ребенок, это особое благословение, а я был слишком нетерпелив, чтобы ждать. У меня не было достаточной веры. Почти недостаточно. Я ненавижу себя за это. Я уговорила Алекса на удочерение. Потом появилась Белинда, та, которая должна была быть у нас. У меня не было веры. Итак, всего через пять лет ее забрали у нас. Рой забрал ее у нас. Ребенок, которого нам никогда не суждено было иметь, забрал того, кого послал нам Бог. Понимаешь?” Восхищение Колина сменилось смущением. Ему не нужно было или он не хотел слышать каждую грязную деталь. Он смущенно огляделся по сторонам, чтобы посмотреть, не может ли кто-нибудь подслушать, но рядом со скамейкой никого не было. Она отвернулась от моря и посмотрела ему в глаза. “Зачем ты пришел сюда, молодой человек? Почему ты рассказал мне тайну Роя?” Он пожал плечами. “Я подумал, тебе следует знать”. “Ты ожидал, что я что-то с ним сделаю?” “А ты разве не собираешься?” “Я хотела бы, чтобы я могла”, - сказала она с неподдельной злобой. “Но я не могу, если я начну рассказывать им, что он убил мою маленькую девочку, все будет как раньше. Они снова отправят меня в окружную больницу. “О”. Это было то, что он понял еще до того, как заговорил с ней. “Никто никогда не поверит мне, когда речь заходит о Рое”, - сказала она. “И кто тебе поверит? Я понял со слов твоей матери, что с наркотиками какие-то проблемы. “Нет. Это неправда”. “Кто поверит кому-либо из нас?” “Никто”, - сказал он. “ Что нам нужно, так это доказательства. “Да”. “Неопровержимое доказательство”. “Правильно”. “Что-нибудь осязаемое”, - сказала она. “Может быть ... если бы ты смог заставить его рассказать тебе все об этом снова ... о том, как он убил ее намеренно ... и, может быть, где-нибудь спрятал магнитофон ...” Колин поморщился при упоминании магнитофона. “Это мысль”. “Должен быть какой-то способ”, - сказала она. “Да”. “Мы оба подумаем об этом”. “Все в порядке”. “Подумай о том, как заманить его в ловушку”. “Хорошо”. “И мы встретимся снова”. “Мы сделаем это?” “Здесь”, - сказала она. “Завтра”. “Но...” “Против него всегда была только я”, - сказала она, наклоняясь ближе к Колину. Он чувствовал ее дыхание на своем лице. И еще он чувствовал его запах: мяты. “Но теперь есть ты”, - сказала она. “Теперь о нем знают два человека. Вместе мы сможем придумать способ заполучить его. Я хочу заполучить его. Я хочу, чтобы все знали, как он планировал убить мою маленькую девочку. Когда они узнают правду, как они могут ожидать, что я оставлю его в своем доме? Мы отправим его туда, откуда он пришел. Соседи не будут говорить. Как они могут, после того, как узнают, что он сделал? Я буду свободна от него. Я хочу этого больше всего на свете. Ее голос понизился до заговорщического шепота. “Ты будешь моим союзником, не так ли?” У него была безумная мысль, что она собирается пройти с ним ритуал кровного брата. “Правда?” - спросила она. “Хорошо”. Но он не собирался встречаться с ней снова; она была почти такой же страшной, как Рой. Она положила руку ему на щеку, и он начал отстраняться, прежде чем понял, что она всего лишь проявляет нежность. Ее пальцы были холодными. “Ты хороший мальчик”, - сказала она. “Ты поступил правильно, придя ко мне вот так”. Ему хотелось, чтобы она убрала свою руку. “Я всегда знала правду, - сказала она, - но какое облегчение, когда есть кто-то еще, кто знает. Ты будешь здесь завтра. В это же время”. Просто чтобы избавиться от нее, он сказал: “Конечно”. Она резко встала и пошла прочь, к Драгоценным Вещам. Колин смотрел ей вслед и думал, что она гораздо страшнее любого из монстров, которых он боялся в детстве и юности. Кристофер Ли, Питер Гашинг, Борис Карлофф, Бела Лугоши - никто из них никогда не изображал персонажа столь же леденящего душу, как Хелен Борден. Она была хуже, чем вурдалак или вампир, вдвойне опасна, потому что была так хорошо замаскирована. Она выглядела довольно заурядно, даже тускло, ничем не примечательная во всех отношениях, но внутри она была ужасным созданием. Он все еще чувствовал прикосновение ее ледяных пальцев к своему лицу. Он достал диктофон из кармана ветровки и выключил его. Невероятно, но ему было стыдно за себя за некоторые вещи, которые он сказал о Рое, и за то, как он так рьяно играл на ее ненависти к сыну. Это правда, что Рой был болен; это также правда, что он был убийцей; но это неправда, что он всегда был таким. Он не был, как сказал Колин, “рожден злом”. По сути, он был человеком не меньше, чем кто-либо другой. Он не убивал свою сестру хладнокровно, Судя по всем доказательствам, которые видел Колин, смерть Белинды Джейн была несчастным случаем. Болезнь Роя развилась после этой трагедии. Подавленный, Колин встал со скамейки и вышел на парковку. Он отстегнул свой велосипед от стойки безопасности. Он больше не хотел мстить Рою. Он просто хотел положить конец насилию. Он хотел получить доказательства, чтобы соответствующие власти поверили и действовали. Он устал. Хотя говорить им об этом было бессмысленно, хотя они никогда бы не поняли, мистер и миссис Борден тоже были убийцами. Они превратили Роя в одного из живых мертвецов. 39 Колин позвонил Хизер. “Ты разговаривал с матерью Роя?” - спросила она. “Да. И я получил больше, чем рассчитывал”. “Скажи мне”. “По телефону это слишком сложно. Ты должен прослушать запись”. “Почему бы тебе не принести это сюда? Мои родители уехали на весь день”. “Я буду там через пятнадцать минут”. “Не ходи через парадный вход”, - сказала она. “Рой просто может оказаться на кладбище через дорогу; никогда нельзя сказать наверняка. Сверни в переулок и проходи через задний двор”. Он убедился, что за ним никто не следит, и она ждала его во внутреннем дворике за домом. Они прошли в веселую желто-белую кухню, сели за стол и прослушали записанный на пленку разговор между ним и миссис Борден. Когда Колин наконец выключил магнитофон, Хизер сказала: “Это ужасно”. “Я знаю”. “Бедный Рой”. “Я знаю, что ты имеешь в виду”, - угрюмо сказал Колин. “Мне немного жаль, что я наговорил о нем гадостей. Он ничего не может поделать с тем, кто он есть, не так ли?” “Это повлияло на меня так же. Но мы не можем позволить себе испытывать к нему чрезмерную жалость. Пока нет. Мы не смеем. Мы должны помнить, что он опасен. Мы должны иметь в виду, что он с радостью убил бы меня - и изнасиловал, и убил бы тебя, - если бы думал, что это сойдет ему с рук ”. Глухо тикали кухонные часы. Хизер сказала: “Если бы мы прокрутили эту запись для полиции, это могло бы убедить их”. “О чем? О том, что Рой был жестоким ребенком? Что, возможно, он подвергался такому насилию, что вырос извращенцем? Да. Может быть, это убедило бы их в этом, хорошо. Но это ничего бы не доказало. Это не докажет, что Рой убил тех двух парней, или что он пытался прошлой ночью подорвать поезд, или что он пытается убить меня. Нам нужно нечто большее. Мы должны выполнить остальную часть плана ”. “Сегодня вечером”, - сказала она. “Да”. 40 Уизи вернулся домой в половине шестого, и они вместе рано поужинали. Она принесла продукты из гастронома: нарезанную ветчину, грудку индейки, сыр, салат из макарон, картофельный салат, большие маринованные огурцы с укропом и дольки чизкейка. Еды было много, но ни один из них почти ничего не ел; она всегда следила за своей фигурой, осознавая каждую лишнюю унцию, а Колин просто слишком беспокоился о предстоящей ночи, чтобы иметь большой аппетит. “Ты возвращаешься в галерею?” спросил он. “Примерно через час”. “Будешь дома в девять?” “Не бойся. Мы закрываемся в девять, подметаем пол, вытираем пыль с мебели и снова открываемся в десять ”. “Зачем?” “У нас частный показ нового артиста, только по приглашениям”. “В десять часов вечера?” “Предполагается, что это будет элегантное послеобеденное мероприятие. Гостям предложат на выбор бренди или шампанское. Как по-вашему, звучит шикарно?” “Я думаю”. Она намазала горчицей свою тарелку, свернула ломтик ветчины, обмакнула его в горчицу и изящно откусила. “Придут все наши лучшие местные посетители”. “Как долго это продлится?” “В полночь или около того”. “Ты вернешься домой после этого?” “Я ожидал этого”. Он попробовал чизкейк. “Не забывай о комендантском часе”, - сказала она. “Я не буду”. “Ты будешь дома до наступления темноты”. “Ты можешь доверять мне”. “Я надеюсь на это. Ради твоего же блага, я надеюсь на это”. “Позвони и проверь, если хочешь”. “Наверное, так и сделаю”. “Я буду здесь”, - солгал он. После того как она приняла душ, переоделась и ушла на вечер, он зашел в ее комнату и достал пистолет из ящика комода. Он положил его в маленькую картонную коробку. Он также положил в коробку магнитофон, два фонарика и бутылочку кетчупа. Он достал из бельевого шкафа кухонное полотенце и разрезал его пополам, вдоль. Он положил две полоски ткани к остальным вещам. Он сходил в гараж и снял со стены моток веревки, где он висел с тех пор, как они переехали в дом, и добавил его к свертку. Ему нужно было убить немного времени, прежде чем отправиться в дом Кингманов. Он пошел в свою комнату и попытался поработать над одной из своих моделей монстров. У него не получилось. Его руки не переставали дрожать. За час до наступления темноты он забрал коробку, в которой находились пистолет, магнитофон и другие предметы. Он вышел из дома и привязал посылку к багажнику на своем велосипеде. Он пошел окольным путем к заброшенному дому Кингманов в верхней части Хоук-драйв и был уверен, что за ним никто не следит. Хизер ждала прямо за входной дверью разрушенного особняка. Она вышла из тени, когда приехал Колин. На ней были короткие синие шорты и белая блузка с длинными рукавами, и она была прекрасна. Он положил велосипед на бок, подальше от посторонних глаз, в высокую сухую траву, и занес картонную коробку внутрь. Дом всегда был странным местом, но, возможно, в сумерках еще более странным, чем обычно. Косой медный солнечный свет струился сквозь несколько разбитых окон без ставней и придавал помещению несколько кровавый вид. Пылинки лениво кружились в угасающих лучах. В одном углу огромная паутина поблескивала, как хрусталь. Тени ползли, как живые существа. “Я выгляжу ужасно”, - сказала Хизер, как только он присоединился к ней в доме. “Ты выглядишь великолепно. Потрясающе”. “Мой шампунь не сработал”, - сказала она. “Мои волосы стали такими жесткими”. “У тебя красивые волосы. Очень красивые. О более красивых волосах и мечтать нельзя”. “Я его не заинтересую”, - сказала она, совершенно уверенная в этом. “Как только он увидит, что у вас здесь есть я, он просто повернется и уйдет”. “Не говори глупостей. Ты идеален. Абсолютно идеален”. “Ты действительно так думаешь?” “Я действительно хочу”. Он подарил ей теплый, нежный, затяжной поцелуй. Ее губы были мягкими, трепещущими. “Давай, ” мягко сказал он. “Мы должны расставить ловушку”. Он втягивал ее в чрезвычайно опасную ситуацию, использовал ее, манипулировал ею, подобно тому, как Рой манипулировал им, и он ненавидел себя за это. Но он не отменил это, пока еще было время. Она последовала за ним и, когда он начал подниматься по лестнице на второй этаж, спросила: “Почему бы не спуститься сюда?” Он остановился, повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. “Ставни упали или были сорваны почти со всех окон на первом этаже. Если бы мы устроили это там, внизу, свет был бы виден снаружи дома. Мы можем кого-нибудь привлечь. Другие дети. Они могут помешать нам до того, как мы добьемся от Роя того, чего хотим. В некоторых комнатах на втором этаже все еще есть ставни. ” “Если что-то пойдет не так, - сказала она, - нам было бы легче убежать от него, если бы мы были на первом этаже”. “Ничего плохого не случится”, - сказал он. “Кроме того, у нас есть пистолет. Помнишь?” Он похлопал по коробке, которую нес под правой рукой. Он снова начал подниматься по ступенькам и с облегчением услышал, что она следует за ним. В холле второго этажа было сумрачно, и комната, которая его интересовала, была темной, если не считать ниточек послеполуденного солнца по краям запертых ставен. Он включил один из фонариков. Он выбрал большую спальню слева от начала лестницы. Древние пожелтевшие обои отклеились от стен и длинными петлями свисали с потолка, как старые флажки, оставшиеся с праздника столетней давности. В комнате было пыльно и слегка пахло плесенью, но она не была завалена обломками, как многие другие помещения; там были только разбросанные куски обрешетки, несколько кусков штукатурки и пара обрывков обоев на полу вдоль дальней стены. Он передал Хизер фонарик и поставил коробку на пол. Он взял вторую лампу, включил ее и прислонил к стене так, чтобы луч падал на потолок и отражался обратно. “Это жуткое место”, - сказала Хизер. “Здесь нечего бояться”, - сказал Колин. Он достал магнитофон из коробки и поставил его на пол, у стены, которая была напротив двери. Он собрал немного обломков и аккуратно разложил их поверх маленькой машинки, оставив открытой только головку микрофона и спрятав даже ее в маленьком темном кармашке из спутанных обоев. “Это выглядит естественно?” спросил он. “Думаю, да”. “Посмотри на это повнимательнее”. Она так и сделала. “Все в порядке. Это не выглядит организованным”. “Вы совсем не видите диктофон?” “Нет”. Он достал второй фонарик и посветил им на кучу мусора, внимательно вглядываясь в отблеск металла или пластика, отражение, которое выдало бы фокус. “Хорошо”, - сказал он наконец, довольный своей работой. “Я думаю, это одурачит его. Он, вероятно, даже не посмотрит на это еще раз”. “Что теперь?” - спросила она. “Мы должны сделать так, чтобы ты выглядел так, будто с тобой немного побили”, - сказал Колин. “Рой не поверит ни единому слову, пока ты не будешь выглядеть так, будто сопротивляешься”. Он достал из коробки бутылочку с кетчупом. “Для чего это?” “Кровь”. “Ты серьезно?” “Я признаю, что это банально”, - сказал Колин. “Но это должно быть эффективно”. Он выдавил немного кетчупа на пальцы, затем искусно размазал его по ее левому виску, спутав ею золотистые волосы. Она вздрогнула. “Ага”. Колин отступил на пару футов и изучающе посмотрел на нее. “Хорошо”, - сказал он. “Сейчас немного слишком ярко. Слишком красный. Но когда оно немного подсохнет, оно должно выглядеть почти как настоящее ”. “Если бы мы действительно боролись, как ты собираешься ему сказать, тогда я была бы помятой и грязной”, - сказала она. “Правильно”. Она наполовину вытащила блузку из шорт. Она наклонилась, вытерла руки о покрытый пылью пол и оставила длинные следы сажи на шортах и блузке. Когда она встала, Колин критически оглядел ее, ища фальшивую ноту, пытаясь увидеть ее такой, какой ее увидел бы Рой. “Да. Так лучше. Но, может быть, еще кое-что могло бы помочь”. “Что это?” “Если бы рукав твоей блузки был порван”. Она нахмурилась. “Это одна из моих лучших блузок”. “Я заплачу за это”. Она покачала головой. “Нет. Я сказала, что помогу. Я в этом до конца. Давай. Порви это ”. Он дернул материал с обеих сторон ее левого плечевого шва, дернул раз, два, три. Наконец швы разошлись с противным звуком, и рукав обвис на ее руке, наполовину оторвавшись. “Да”, - сказал он. “Это точно делает свое дело. Ты очень, очень убедителен”. “Но теперь, когда я в таком беспорядке, захочет ли он иметь со мной что-нибудь общее?” “Забавно ...” Колин задумчиво посмотрел на нее. “Как ни странно, ты стала еще привлекательнее, чем была раньше”. “Ты уверен? Я имею в виду, я весь грязный. И я не был таким потрясающим, когда был чистым ”. “Ты выглядишь великолепно”, - заверил он ее. “В самый раз”. “Но если это сработает, он действительно должен захотеть ... ну, … он должен захотеть изнасиловать меня. Я имею в виду, у него никогда не будет шанса. Но он должен захотеть ”. Опять же, Колин остро осознавал опасность, которой он ее подвергал, и сам себе не очень нравился. “Есть еще одна вещь, которую я могу сделать, которая может помочь”, - сказала она. Прежде чем он понял, что она задумала, она схватила блузку спереди и сильно дернула ее. Пуговицы лопнули; одна из них ударила Колина по подбородку. Она полностью разорвала блузку, и на мгновение он увидел маленькую, красивую, трепещущую грудь и темный сосок, но затем половинки блузки снова частично сошлись, и он не смог разглядеть ничего, кроме мягкой, сладкой выпуклости плоти, которая отмечала начало ее грудей. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. Она сильно покраснела. Долгое время никто из них не произносил ни слова. Он облизал губы. В горле внезапно пересохло. Наконец, дрожа, она сказала: “Я не знаю. Может быть, не очень помогает то, что моя блузка немного расстегнута. Я имею в виду, мне особо нечего показывать ”. “Идеально”, - слабо произнес он. “Это идеальное прикосновение”. Он отвернулся от нее, подошел к картонной коробке и взял моток веревки. “Я бы хотела, чтобы мне не приходилось быть связанной”, - сказала она. “Другого выхода нет”, - сказал он. “Но на самом деле тебя не свяжут. Не туго. Веревку просто несколько раз обернут вокруг твоих запястий; там она не будет завязана узлом. Вы сможете освободить руки в мгновение ока. А там, где есть узлы, они будут из тех, что легко развязываются. Я покажу вам, как это сделать. Ты сможешь освободиться от веревок за пару секунд, если понадобится. Но тебе и не придется. Он не приблизится к тебе. Он не доберется до тебя своими руками. Все будет в порядке. У меня есть пистолет ”. Она села на пол, прислонившись спиной к стене. “Давай покончим с этим”. К тому времени, как он закончил привязывать ее, снаружи уже опустилась ночь, и не было даже ниточек света по распадающимся краям старых, расколотых ставен. “Пришло время позвонить”, - сказал Колин. “Я возненавижу одиночество в этом месте”. “Это займет всего несколько минут”. “Ты можешь оставить оба фонарика?” - спросила она. Он был тронут ее страхом; он знал, на что это похоже. Но он сказал: “Не могу. Мне понадобится один, чтобы входить в дом и выходить из него, не сломав шею в темноте ”. “Жаль, что ты не взял с собой троих”. “С одним тебе будет достаточно света”, - сказал он, зная, что это было бы жалко слабым утешением в этом жутком месте. “Возвращайся скорее”, - сказала она. “Я сделаю это”. Он встал и отошел от нее. В дверях он обернулся и посмотрел назад. Она была такой уязвимой, что он едва мог этого вынести. Он знал, что должен вернуться, снять с нее веревки и отправить домой. Но он должен был заманить Роя в ловушку, записать правду на пленку, и это был самый простой способ добиться этого. Он вышел из комнаты и спустился по лестнице на первый этаж, затем вышел из особняка через парадную дверь. План сработает. Это должно сработать. Если что-то пойдет не так, окровавленные головы его и Хизер могут оказаться на каминной полке в доме Кингманов. 41 Колин зашел в телефонную будку на станции техобслуживания, в четырех кварталах от особняка Кингмана. Он набрал номер Бордена. Ответил Рой. “Алло?” “Это ты, кровный брат?” Рой не ответил. “Я был неправ”, - сказал Колин. Рой молчал. “Я позвонил, чтобы сказать, что был неправ”. “В чем ты не прав?” “Все. О нарушении нашей клятвы кровного брата”. “Что тебе нужно?” Спросил Рой. “Я хочу снова стать друзьями”. “Ты мудак”. “Я серьезно. Я действительно хочу снова стать друзьями, Рой”. “Это невозможно”. “Ты умнее их всех”, - сказал Колин. “Ты умнее и жестче. Ты прав; они все - кучка придурков. Взрослые тоже. Ими легко манипулировать. Теперь я это вижу. Я не один из них. Я никогда им не был. Я такой же, как ты. Я хочу быть на твоей стороне ”. Рой снова замолчал. “Я докажу, что я на твоей стороне”, - сказал Колин. “Я сделаю то, что ты хотел сделать. Я помогу тебе убить кого-нибудь”. “Убить кого-нибудь? Колин, ты опять глотал таблетки? В твоих словах нет смысла”. “Ты думаешь, у меня есть кто-то, кто это подслушивает”, - сказал Колин. “Ну, я так не думаю. Но если ты беспокоишься о разговоре по телефону, тогда давай поговорим с глазу на глаз”. “Когда?” “Сейчас”. “Где?” - спросил я. “Дом Кингмана”, - сказал Колин. “Почему именно там?” “Это лучшее место”. “Я могу придумать что-нибудь получше”. “Не для того, что мы собираемся сделать. Это личное, и это то, что нам нужно”. “Ради чего? О чем ты говоришь?” “Мы собираемся трахнуть ее, а потом убить”, - сказал Колин. “Ты с ума сошел? Что это за разговоры?” “Нас никто не подслушивает, Рой”. “Ты сумасшедший”. “Она тебе понравится”, - сказал Колин. “Ты, должно быть, под кайфом”. “Она хитрая”. “Кто?” “Девушка, которую я нашел для нас”. “Ты подыскал девушку?” “Она не знает, что должно произойти”. “Кто она?” “Она - мое мирное предложение тебе”, - сказал Колин. “Какая девушка? Как ее зовут?” “Подойди и посмотри”. Рой не ответил. “Ты меня боишься?” Спросил Колин. “Черт возьми, нет”. “Тогда дай мне шанс. Давай встретимся в доме Кингмана”. “Ты и твои приятели-наркоманы, вероятно, подстерегаете меня”, - сказал Рой. “Вы планируете напасть на меня всей бандой?” Колин кисло рассмеялся. “Ты хорош, Рой. Ты действительно хорош. Вот почему я хочу быть на твоей стороне. Никто не умнее тебя”. “Ты должен перестать глотать таблетки”, - сказал Рой. “Колин, наркотики убивают. Ты погубишь себя”. “Так приди и поговори со мной об этом. Убеди меня пойти прямым путем”. “Мне нужно кое-что сделать для моего отца. Я не могу от этого отвертеться. Я не смогу уйти отсюда по крайней мере в течение часа”. “Хорошо”, - сказал Колин. “Уже почти четверть десятого. Мы встретимся в Кингман-плейс в десять тридцать”. Колин повесил трубку, открыл дверь телефонной будки и побежал изо всех сил. Он побежал обратно по крутому склону так быстро, как только мог, прижав руки к бокам. Он добрался до дома Кингманов, прошел через ворота, поднялся по дорожке. Оказавшись внутри, он поднялся по скрипучей лестнице и услышал, как Хизер нерешительно зовет его по имени, прежде чем добрался до второго этажа. Она все еще была в первой спальне слева, сидела так, как он ее оставил, обвязанная веревками, восхитительная. “Я боялась, что это был кто-то другой”, - сказала она. “Ты в порядке?” “Одного фонарика было недостаточно”, - сказала она. “Здесь было слишком темно”. “Прости”. “И я думаю, что в этом месте водятся крысы. Я слышал скребущиеся звуки в стенах”. “Нам не придется здесь долго оставаться”, - сказал он. Он наклонился над картонной коробкой и вытащил две длинные полоски кухонного полотенца, которые принес из дома. “Сейчас события развиваются быстро”. “Ты разговаривал с Роем?” “Да”. “Он идет?” “Он говорит, что у него есть дела для своего отца и он не может выйти из дома прямо сейчас. Он говорит, что не сможет прийти раньше половины одиннадцатого”. “Тогда не было необходимости связывать меня перед тем, как ты позвонил”, - сказала она. “Да, это было”, - сказал он. “Не распускайте веревки. Сейчас он в пути”. “Мне показалось, ты сказал, в десять тридцать”. “Он лгал”. “Откуда ты знаешь?” “Я просто знаю. Он пытается добраться сюда раньше меня и устроить ловушку. Он думает, что я такой же наивный, каким был раньше ”. “Колин … Мне страшно”. “Все будет хорошо”. “Будет ли это?” “У меня есть пистолет”. “Что, если тебе придется им воспользоваться?” “Мне не придется этого делать”. “Он может заставить тебя”. “Тогда я так и сделаю. Я воспользуюсь этим, если он вынудит меня”. “Но тогда ты был бы виновен...” “В целях самообороны”, - сказал Колин. “Ты можешь им воспользоваться?” “В целях самообороны. Конечно. Конечно”. “Ты не убийца”. “Я просто раню его, если понадобится”, - сказал он. “Теперь нам нужно поторопиться. Я должен заткнуть тебе рот кляпом. Это должно быть туго, если это будет выглядеть убедительно, но скажи мне, если я сделаю это слишком туго для комфорта ”. Он соорудил кляп из двух кусков кухонного полотенца, затем сказал: “Хорошо?” Она издала неразборчивый звук. “Покачай головой - да или нет. Это слишком туго?” Она покачала головой: нет. Он видел, что ее сомнения растут с каждой секундой; она жалела, что ввязалась в это дело. Неподдельный страх вспыхнул в ее глазах, но это было хорошо; это придавало ей вид беспомощной жертвы, которой она притворялась. Рой, обладающий инстинктами хитрого, злобного животного, мгновенно распознал бы ее ужас и был бы убежден им. Колин подошел к магнитофону, поднял кусок мусора, который прикрывал его, включил, аккуратно вернул камуфляж и снова посмотрел на Хизер. “Я выйду на верхнюю площадку лестницы, чтобы подождать его. Не волнуйся”. Он вышел из комнаты, прихватив пистолет, фонарик и картонную коробку, в которой теперь была только бутылка кетчупа. Он отнес кетчуп и коробку в другую комнату, затем поднялся на верхнюю площадку лестницы и выключил свет. В доме было очень темно. Он засунул пистолет за пояс, к пояснице, где Рой не мог его видеть. Он хотел казаться безоружным, беззащитным, чтобы затащить Роя наверх. Колин дышал шумно, практически задыхаясь, не потому, что был физически истощен, а потому, что боялся. Он сосредоточился на том, чтобы дышать спокойно, но это было нелегко. Что-то грохнуло внизу. Он затаил дыхание и прислушался. Еще один шум. Рой прибыл. Колин посмотрел на свои наручные часы. Прошло ровно пятнадцать минут с тех пор, как он вышел из телефонной будки. Все было именно так, как Колин сказал Хизер: Рой солгал, что не сможет прийти до половины одиннадцатого. Он просто хотел убедиться, что он первый человек в доме. Если для него собирались расставить ловушку, он намеревался быть там, в тени, и наблюдать, как она будет расставлена. Колин предвидел такое развитие событий, и это его радовало. Стоя в темном холле, он улыбался. Что-то шевельнулось в стене рядом с ним, и он подпрыгнул. Мышь. Ничего больше. Это был не Рой. Он все еще слышал Роя внизу. просто мышь. Может быть, крыса. В худшем случае, пара крыс. Беспокоиться не о чем. Но он знал, что ему лучше остерегаться чрезмерной самоуверенности, потому что если он этого не сделает, то еще до конца ночи станет всего лишь пищей для этих крыс. Послышались шаги. Фонарик, прикрытый рукой. Свет переместился к подножию лестницы. Рой приближался. Внезапно Колин почувствовал, что этот план был детским, глупым, наивным. Это никогда не сработает. Ни за что на свете. Они с Хизер собирались умереть. Он с трудом сглотнул и включил свой собственный фонарь, посветив вниз по ступенькам. “Привет, Рой”. 42 Рой остановился и направил свой фонарик на Колина. Несколько секунд они пристально смотрели друг на друга. Колин видел ненависть в глазах Роя и задавался вопросом, был ли его собственный страх столь же заметен. “Ты уже здесь”, - сказал Рой. “Девушка здесь, наверху”. “Нет никакой девушки”. “Приди и посмотри”. “Кто она?” “ Иди посмотри, ” сказал Колин. “В чем фокус?” “Его нет. Я сказал тебе по телефону. Я хочу быть на твоей стороне. Я пытался быть на их стороне. Это не сработало. Они мне не верят. Им на меня наплевать. Никому из них. Я ненавижу их. Их всех. Мою мать тоже. Ты был прав насчет нее. Она гребаная сука. Ты был прав насчет них всех. Они никогда мне не помогут. Никогда. Они мне совсем не нужны. И я не хочу убегать от тебя вечно. Я не хочу оглядываться через плечо всю оставшуюся жизнь. Тебя невозможно победить. Рано или поздно ты добьешься меня. Ты победитель. В конце концов, ты побеждаешь во всем. Теперь я это вижу. Я устал быть неудачником. Вот почему я хочу быть на твоей стороне. Я хочу победить. Я хочу поквитаться с ними, со всеми. Я сделаю все, что ты захочешь, Рой. Все, что угодно ”. “Итак, у тебя есть для нас девушка”. “Да”. “Как ты затащил ее туда?” “Я видел ее вчера”, - сказал Колин, стараясь казаться взволнованным, как будто он не продумал тщательно каждое слово из того, что собирался сказать. “Я ехал на велосипеде, просто катался, думал, пытался придумать какой-нибудь способ помириться с тобой. Я проходил здесь и увидел ее, сидящую на дорожке перед домом. У нее был планшет для рисования. Она интересуется искусством. Она рисовала особняк. Я остановился и поговорил с ней, и я узнал, что она работала над эскизами этого места в течение нескольких дней. Она сказала, что вернется сегодня вечером, чтобы нарисовать это место послеполуденными тенями. Я сразу понял, что она та, кого я искал. Я знал, что если отдам ее тебе, мы снова станем друзьями. Она чертовски хитрая, Рой. Она действительно нечто. Я устроил для нее ловушку. Теперь она здесь, в одной из спален, связанная и с кляпом во рту ”. “Вот так просто?” Спросил Рой. “А?” “Ты просто устроил ловушку и в одиночку связал ее и заткнул рот кляпом. Это было так просто?” “Черт возьми, нет!” Сказал Колин. “Это было совсем не просто. Мне пришлось ударить ее. Она потеряла сознание. Немного окровавила ее. Но я ее достал. Ты увидишь.” Рой смотрел на него снизу вверх, размышляя об этом, принимая решение либо остаться, либо уйти. Его ледяные глаза блестели в слабом, холодном свете. “Ты идешь?” Спросил Колин. “Или ты действительно боишься сделать это с ней?” Рой медленно поднялся по ступенькам. Колин попятился от верхней площадки лестницы к открытой двери комнаты, где ждала Хизер. Рой вышел в коридор второго этажа. Двух мальчиков разделяло не более пятнадцати футов. “Здесь”, - сказал Колин. Но Рой остался стоять у дальней стены и направился к двери комнаты, противоположной той, куда Колин хотел, чтобы он ушел. “Что ты делаешь?” Спросил Колин. “Я хочу посмотреть, кто еще здесь”, - сказал Рой. “Никто. Я же сказал тебе”. “Я хочу увидеть все своими глазами”. Не спуская глаз с Колина, Рой посветил фонариком в комнату напротив. Колин подумал о картонной коробке, которую он там оставил, и его сердце бешено заколотилось. Он знал, что уловка будет раскрыта и план провалится, если Рой увидит бутылку кетчупа. Но коробка, должно быть, не выглядела неуместно среди прочего хлама, усеявшего полы гниющего особняка, поскольку Рой не стал заходить в комнату, чтобы осмотреть ее. Он прошел дальше по коридору, чтобы посмотреть, пусто ли на втором этаже. Колин подождал в дверях, пока Рой не осмотрит все остальные комнаты. “Никто”, - сказал Рой. “Я говорю с тобой откровенно”. Рой направился к нему. Колин попятился в спальню и быстро подошел к Хизер. Он встал рядом с ней. Она выглядела так, словно вот-вот закричит, несмотря на кляп у нее во рту. Колину хотелось улыбнуться и успокоить ее, но он не осмеливался; Рой мог зайти внутрь и увидеть обмен репликами, и тогда он понял бы, что они в сговоре. Рой осторожно вошел. Тени заплясали в движущемся луче его фонарика. Увидев девушку, он удивленно остановился. Он был всего в пятнадцати футах от меня и загораживал единственный выход; это был момент истины. “Это что...?” “Да”, - хрипло сказал Колин. “Ты ее знаешь? Разве она не нечто?” Рой оглядел ее с растущим интересом. Колин заметил, что взгляд мальчика задержался на изгибе ее гладких икр, затем коленей, затем подтянутых бедер. С минуту Рой, казалось, не мог оторвать взгляда от этих стройных ног. Затем он, наконец, поднял глаза на ее испорченную блузку, на выпуклости грудей, которые частично просвечивали сквозь порванный материал. Он посмотрел на веревки, на кляп у нее во рту и в ее широко раскрытые испуганные глаза. Он видел, что она искренне напугана, и ее страх был ему приятен. Он улыбнулся и повернулся к Колину. “Ты сделал это”. Колин знал, что трюк сработал. Рой не мог представить, чтобы Колин и Хизер устроили ловушку в одиночку, без поддержки взрослых. Как только Рой увидел, что они одни в особняке, что в другой комнате их не ждет подкрепление, он был убежден. Тот Колин, которого он знал, был слишком большим трусом, чтобы попытаться сделать что-то подобное. Но того Колина, которого он знал, больше не существовало. Новый Колин был для него незнакомцем. “Ты действительно, действительно сделал это”, - сказал Рой. “Разве я тебе не говорил?” “Это кровь у нее на голове?” “Мне пришлось довольно сильно ударить ее. Некоторое время она была без сознания”, - сказал Колин. “Иисус”. “Теперь ты мне веришь?” “Ты действительно хочешь ее трахнуть?” Спросил Рой. “Да”. “Тогда убей ее?” “Да”. Хизер протестовала сквозь кляп, но ее голос был слабым и неразборчивым. “Как мы убьем ее?” Спросил Рой. “У тебя с собой перочинный нож?” “Да”. “Что ж, - сказал Колин, - у меня тоже есть свой”. “Ты имеешь в виду - ударить ее ножом?” “Точно так же, как ты поступил с кошкой”. “С перочинными ножами это займет много времени”. “Чем дольше, тем лучше - верно?” Рой ухмыльнулся. “Верно”. “Итак, мы снова друзья?” “Я думаю, так и есть”. “Кровные братья?” “Ну что ж, … все в порядке. Конечно. Ты искупил то, что сделал”. “Ты прекратишь попытки убить меня?” “Я бы никогда не причинил вреда кровному брату”. “Ты и раньше пытался причинить мне боль”. “Потому что ты перестал вести себя как кровный брат”. “Ты не сбросишь меня со скалы, как сбросил Стива Роуза?” “Он не был моим кровным братом”, - сказал Рой. “Ты не обольешь меня жидкостью для зажигалок и не подожжешь, как это сделал Фил Пачино?” “Он тоже не был моим кровным братом”, - нетерпеливо сказал Рой. “Ты пытался поджечь меня”. “Только тогда, когда я думал, что ты предал нашу клятву. Ты больше не хотел быть моим кровным братом, поэтому был честной добычей. Но теперь ты хочешь сдержать клятву, так что ты в безопасности. Я не причиню тебе вреда сейчас. Никогда. На самом деле, все как раз наоборот. Разве ты не видишь? Ты мой кровный брат. Я бы умер за тебя, если бы пришлось. ” “Хорошо”, - сказал Колин. “Но никогда больше не оборачивайся против меня, как ты делал раньше”, - сказал Рой. “Я думаю, кровному брату следует дать второй шанс. Но не третий”. “Не волнуйся”, - сказал Колин. “С этого момента мы вместе. Только мы вдвоем”. Рой снова посмотрел на Хизер и облизнул губы. Он положил руку на промежность и потер себя через джинсы. “Мы собираемся повеселиться, - сказал Рой, - и эта маленькая сучка - только начало всего этого. Вот увидишь, Колин. Теперь ты понимаешь. Ты понимаешь, что мы против них. Мы собираемся вдоволь посмеяться. Это будет настоящий поппер ”. Вспомнив о магнитофоне, с разрывающимся сердцем, когда Рой сделал шаг к Хизер, Колин сказал: “Если хочешь, как-нибудь ночью мы вернемся на свалку и столкнем этот старый грузовик на рельсы, под поезд”. “Не-а”, - сказал Рой. “Мы больше не можем этого делать. Не теперь, когда ты рассказала об этом своей старушке. Мы придумаем что-нибудь другое ”. Он сделал еще один шаг к Хизер. “Давай. Давай вытащим кляп у нее изо рта. У меня есть кое-что еще, что я жажду засунуть между ее прелестных губок”. Колин потянулся за спину и вытащил пистолет из-за пояса. “Не прикасайся к ней”. Рой даже не взглянул на него. Он двинулся к Хизер. Колин крикнул: “Я снесу тебе голову, сукин ты сын!” Рой был ошеломлен. Сначала он ничего не понял, но потом увидел, как Хизер сбрасывает веревки, стягивающие ее запястья, и понял, что его все-таки обманули. Кровь отхлынула от его лица, и он побелел от ярости. “Все это было записано”, - сказал Колин. “У меня есть запись. Теперь я смогу заставить кого-нибудь поверить мне”. Рой направился к нему. “Не двигайся!” Сказал Колин, направляя на него пистолет. Рой остановился. Хизер вытащила кляп. “Ты в порядке?” Спросил ее Колин. “Мне будет лучше, когда мы выберемся отсюда”, - сказала она. Обращаясь к Колину, Рой сказал: “Ты жуткий маленький ублюдок. У тебя кишка тонка стрелять в кого бы то ни было”. Размахивая пистолетом, Колин сказал: “Сделай еще один шаг, и ты поймешь, что ошибался”. Хизер застыла, выпутывая ноги из веревок. На мгновение все замолчали. Затем Рой сделал шаг вперед. Колин направил пистолет под ноги Рою и сделал предупредительный выстрел. Вот только пистолет не выстрелил. Он попробовал еще раз. Ничего. “Ты сказал мне, что пистолет твоей матери не был заряжен”, - сказал Рой. “Помнишь?” Его лицо исказила яростная ухмылка, похожая на оскал. Неистово, в отчаянии Колин снова нажал на спусковой крючок. Снова. Снова! По-прежнему ничего. Он знал, что пистолет заряжен. Он проверил. Черт возьми, он видел патроны! Затем он вспомнил о предохранителях. Он забыл их отключить. Рой бросился на него, и Хизер закричала. Прежде чем он успел щелкнуть двумя маленькими переключателями на пистолете, Колин оказался под большим парнем, и они снова и снова катались по толстому ковру пыли, и голова Колина сильно ударилась об пол, и Рой ударил его тыльной стороной ладони по лицу, замахнулся раз, два, три кулаками, похожими на мраморные глыбы, ударил Колина по ребрам, а затем в живот, выбив из него дух, и Колин попытался использовать пистолет как дубинку, но Рой схватил его за запястье и вырвал оружие у него из рук, применив это так, как Колин пытался это использовать, размахнулся, дважды ударил Колина по голове, и вокруг нахлынула чернота, гостеприимная, теплая, бархатистая, безмерно притягательная чернота. Колин понял, что еще один или два удара либо лишат его сознания, либо убьют, и тогда он уже ничем не сможет помочь Хизер. Оставалось только одно, что он мог сделать: он обмяк и притворился мертвым. Рой перестал избивать Колина и сел на него, задыхаясь. Затем, просто для пущей убедительности, он еще раз ударил Колина пистолетом по черепу. Боль вырвалась из левого уха Колина, прошла через щеку, в переносицу, как будто десятки острых игл вонзились ему в лицо. Он потерял сознание. 43 Он недолго был без сознания. Всего несколько секунд. Видение Хизер, непристойно придавленной Роем, промелькнуло в темноте, в которой дрейфовал Колин, и этот ужасный образ вытолкнул его из темноты. Хизер закричала, но ее крик был прерван звуком удара руки по лицу. Очков Колина не было. Все было размыто. Он сел, ожидая, что Рой прыгнет на него, и ощупал пол вокруг себя. Он нашел свои очки. Оправы были перекручены, но обе линзы были целы. Он надел их, согнув, чтобы они подошли по размеру. Хизер лежала на полу в другом конце комнаты, распластавшись на спине, а Рой сидел на ней верхом, отвернувшись от Колина. Ее блузка была расстегнута, а грудь обнажена. Рой пытался стянуть с нее шорты. Она сопротивлялась, и он ударил ее снова. Она заплакала. Пошатываясь, испытывая сильную боль, но придав силы собственному гневу, Колин бросился через комнату, схватил Роя за волосы и оттащил его от девушки. Они отшатнулись назад, затем повалились набок и откатились друг от друга. Рой вскочил на ноги и схватил Хизер, когда она бежала к двери. Он развернул ее лицом к выходу и толкнул к стене. Она споткнулась и упала на спрятанный магнитофон. Колин лежал на чем-то твердом и с острыми краями, и, несмотря на головокружение, ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что под ним был пистолет. Он вытащил его из-под себя, поднялся на колени и стал возиться с предохранителями, когда Рой снова двинулся к нему, и в его глазах вспыхнули искры боли. Рой рассмеялся со злобным восторгом. “Ты думаешь, я боюсь незаряженного пистолета? Господи, ты слабак! Я собираюсь размозжить тебе голову, маленький глупый подонок. Тогда я собираюсь трахнуть твою глупую подружку до тех пор, пока она не истечет кровью ”. “Ты грязный, прогнивший ублюдок!” Сказал Колин, сгорая от ярости, более яростной, чем он когда-либо мог себе представить. Он, пошатываясь, поднялся на ноги. “Прекрати. Стой там, где стоишь. Предохранитель был включен. Теперь он снят. Ты меня слышишь? Пистолет заряжен. И я им воспользуюсь. Клянусь Богом, я размажу твои кишки по стене!” Рой снова рассмеялся. “Колин Джейкобс, большой крутой убийца”. Он продолжал приближаться, ухмыляющийся, уверенный в себе. Колин проклял его и нажал на курок. Выстрел прозвучал оглушительно в закрытой ставнями комнате. Рой отшатнулся, но не потому, что в него попали. Он был только удивлен. Пуля прошла мимо него. Колин снова нажал на спусковой крючок. Второй выстрел тоже промахнулся, но Рой вскрикнул и умиротворяюще вскинул руки. “Нет! Подожди! Подожди минутку! Не надо!” Колин двинулся на него, Рой прижался к стене, и Колин снова нажал на курок. Он не смог остановиться. Он был горяч, раскален добела, сгорал от гнева, кипел, настолько горяч от ярости, что ему казалось, будто он начнет плавиться, течь, как лава, его сердце колотилось так сильно, что каждый удар был подобен взрыву вулкана. Он больше не был человеком, просто животным, дикарем, варваром, ведущим жестокую борьбу за территорию с другим мужчиной, вынужденным нападать до крови, движимый ужасающей, но непреодолимой примитивной жаждой доминировать, завоевывать, уничтожать. Третий выстрел задел правую руку Роя, а четвертая пуля попала ему прямо в правую ногу. Он рухнул, когда темная кровь внезапно запачкала его рукав и пропитала штанину джинсов. И впервые с тех пор, как Колин узнал его, Рой посмотрел - по крайней мере, в лицо - как ребенок, как ребенок, которым он был на самом деле. Его лицо было искажено выражением беспомощности, абсолютного ужаса. Колин возвышался над ним и навел прицел на переносицу Роя. Он почти нажал на спусковой крючок в последний раз. Но прежде чем он смог сделать этот последний шаг к полной дикости, он осознал, что в глазах Роя было нечто большее, чем страх. Он также увидел отчаяние. И жалкий, потерянный взгляд, глубокое и непреходящее одиночество. Хуже всего было то, что он видел, как часть Роя умоляла его сделать еще один выстрел; часть бедняги умоляла, чтобы его убили. Колин медленно опустил пистолет. “Я позову тебе помощь, Рой. Они вылечат ногу. И другие вещи тоже. Они помогут тебе с другими вещами. Психиатры. Хорошие врачи, Рой. Они помогут тебе выздороветь. Белинда была не твоей виной. Это был несчастный случай. Они помогут тебе понять это ”. Рой начал плакать. Он схватился за свою раздробленную ногу обеими руками и безудержно рыдал, стонал, причитал, раскачиваясь взад-вперед - либо потому, что шок прошел и рана причиняла ему боль ... либо потому, что Колин не избавил его от страданий. Колин не смог сдержать собственных слез. “О Боже, Рой, что они сделали с тобой. Что они сделали со мной. Что все мы делаем друг с другом каждый день, постоянно. Это ужасно. Почему? Ради бога, почему? Он швырнул пистолет через всю комнату; он с грохотом ударился о стену и упал на пол. “Послушай, Рой, я приеду навестить тебя”, - сказал он сквозь непрекращающиеся слезы. “В больнице. Потом, куда бы тебя ни забрали. Я всегда приду. Я не забуду, Рой. Никогда. Я обещаю. Я не забуду, что мы кровные братья”. Рой, казалось, не слышал. Он был погружен в собственную боль и мучения. Хизер подошла к Колину и осторожно коснулась рукой его разбитого лица. Он увидел, что она хромает. “Ты ушиблась?” “Ничего серьезного”, - сказала она. “Я подвернула лодыжку, когда упала. А как насчет тебя?” “Я буду жить”. “Твое лицо выглядит ужасно. Оно распухло в том месте, куда он ударил тебя пистолетом, и становится совсем темным”. “Это больно”, - признался он. “Но прямо сейчас мы должны вызвать скорую помощь для Роя. Мы не хотим, чтобы он истек кровью до смерти”. Он полез в карман джинсов и достал несколько монет. “Вот. Возьми это. На станции техобслуживания у подножия холма есть телефон-автомат. Позвони в больницу и полицию ”. “Тебе лучше уйти”, - сказала она. “Я протяну вечность с этой больной лодыжкой”. “Ты не против остаться здесь с ним?” Спросил Колин. “Теперь он безобиден”, - сказала она. “Ну что ж, … хорошо”. “Просто поскорее возвращайся”. “Я так и сделаю. И Хизер… Мне жаль”. “Для чего?” “Я сказал, что он никогда не доберется до тебя. Я подвел тебя”. “Он ничего мне не сделал”, - сказала она. “Ты защитил меня. Ты очень хорошо справился”. В ее глазах заблестели слезы. На мгновение они обнялись. “Ты такая красивая”, - сказал он. “Это я?” “Никогда не говори себе, что это не так. Никогда больше не думай, что ты уродина в любом смысле. Никогда. Скажи им всем, чтобы они шли к черту. Ты красивая. Помни это. Обещай мне, что ты будешь помнить это ”. “Хорошо”. “Обещай мне”. “Я обещаю”. Он пошел вызывать скорую помощь. Снаружи была очень темная ночь. Когда он спускался с длинного холма, направляясь к телефону на станции технического обслуживания, он понял, что больше не слышит голоса ночи. Слышались жабы, сверчки и отдаленный грохот поезда. Но то низкое, зловещее бормотание, которое, как ему всегда казалось, было там, этот звук сверхъестественных механизмов, выполняющих зловещую работу, исчезло. Пройдя еще несколько шагов, он понял, что голос ночи теперь звучит внутри него, и что, на самом деле, так было всегда. Это было внутри каждого, злобно нашептывая двадцать четыре часа в сутки, и самой важной задачей в жизни было игнорировать это, отгораживаться от этого, отказываться слушать. Он вызвал скорую помощь, затем полицию. Дверь В декабрь ЧАСТЬ ПЕРВАЯСЕРАЯ КОМНАТА СРЕДА 2:50 — 8:00 утра. 1 Закончив одеваться, Лора направилась к входной двери и успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как патрульная машина Департамента полиции Лос-Анджелеса подъезжает к тротуару перед домом. Она вышла на улицу, захлопнула за собой дверь и поспешила по дорожке. Хлесткие струи холодного дождя прибили ночь к городу. Она не позаботилась о зонтике. Она не могла вспомнить, в какой шкаф засунула его, и не хотела тратить время на его поиски. По темному небу прокатился гром, но она едва ли обратила внимание на эти зловещие раскаты. Для нее стук собственного сердца был самым громким шумом в ночи. Водительская дверь черно-белого автомобиля открылась, и из него вышел офицер в форме. Он увидел, что она приближается, вернулся, перегнулся через сиденье и открыл переднюю дверь со стороны пассажира. Она села рядом с ним, закрыла дверь. Холодной и дрожащей рукой она убрала влажную прядь волос с лица и заправила ее за ухо. В патрульной машине сильно пахло дезинфицирующим средством с ароматом сосны и слегка пахло рвотой. Молодой патрульный сказал: "Миссис Маккэффри?" "Да". "Я Карл Куэйд. Я отведу вас к лейтенанту Холдейну". - И к моему мужу, - с тревогой добавила она. "Я не знаю об этом". "Мне сказали, что они нашли Дилана, моего мужа". "Скорее всего, лейтенант Холдейн расскажет вам об этом". Она подавилась, поперхнулась, с отвращением покачала головой. Куэйд сказал: "Извините за вонь здесь. Ранее сегодня вечером арестовали парня за вождение в нетрезвом виде, и у него были свинячьи манеры". Ее желудок скрутило не от запаха. Ее затошнило, потому что несколько минут назад по телефону ей сказали, что ее мужа нашли, но не упомянули Мелани. И если Мелани не была с Диланом, то где она? Все еще числится пропавшей? Мертва? Нет. Немыслимо. Лора прижала руку ко рту, стиснула зубы, задержала дыхание, ожидая, пока утихнет тошнота. Она спросила: "Куда… куда мы идем?" "Дом в Студио Сити. Недалеко". "Это там они нашли Дилана?" "Если они сказали тебе, что нашли его, я думаю, это то самое место". "Как они его нашли? Я даже не знал, что вы его разыскиваете. В полиции мне сказали, что у них не было причин для участия… это не входило в их юрисдикцию. Я думала, что у меня больше нет шансов увидеть его… или Мелани снова.' "Вам придется поговорить с лейтенантом Холдейном". "Дилан, должно быть, ограбил банк или что-то в этом роде". Она не могла скрыть своей горечи. "Кражи ребенка у матери недостаточно, чтобы заинтересовать полицию". "Пристегните ремень безопасности, пожалуйста". Лора нервно теребила ремень безопасности, когда они отъезжали от тротуара, и Куэйд развернулся посреди пустынной, залитой дождем улицы. Она спросила: "А как же моя Мелани?" "Как тебе это?" "Моя дочь. С ней все в порядке?" "Извините. Об этом я тоже ничего не знаю". "Разве она не была с моим мужем?" "Я так не думаю". "Я не видел ее… почти шесть лет". "Спор об опеке?" - спросил он. "Нет. Он похитил ее". "Неужели?" "Ну, закон назвал это спором об опеке, но, насколько я понимаю, это чистое похищение". Гнев и обида овладели ею, когда она подумала о Дилане. Она пыталась преодолеть эти эмоции, пыталась не ненавидеть его, потому что у нее внезапно возникла безумная идея, что Бог наблюдает за ней, что Он осуждает ее, и что, если ее поглотит ненависть или будут зацикливаться на негативных мыслях, Он решит, что она недостойна воссоединения со своей маленькой девочкой. Сумасшедший. Она ничего не могла с собой поделать. Страх свел ее с ума. И это сделало ее такой слабой, что на мгновение у нее даже не хватило сил вздохнуть. Дилан. Лоре стало интересно, каково это - снова встретиться с ним лицом к лицу. Что он мог сказать ей такого, что объяснило бы его предательство, и что она могла сказать ему такого, чего было бы достаточно, чтобы выразить свое возмущение и боль? Она дрожала, но теперь ее начала сильно трясти. - Ты в порядке? - спросил Куэйд. "Да", - солгала она. Куэйд ничего не сказал. С включенными аварийными маячками, но без использования сирены, они мчались по пострадавшей от шторма западной части города. Когда они мчались по глубоким лужам, вода струилась с обеих сторон, жутко фосфоресцируя, словно пенистые белые занавески раздвигались, пропуская их. "Сейчас ей было бы девять лет", - сказала Лора. "Я имею в виду мою дочь. Я не могу дать вам более подробного описания, я имею в виду, что когда я видел ее в последний раз, ей было всего три. ' "Извините. Я не видел никакой маленькой девочки". "Светлые волосы. Зеленые глаза". Полицейский ничего не сказал. "Мелани, должно быть, с Диланом", - в отчаянии сказала Лора, разрываясь между радостью и ужасом. Она ликовала от перспективы снова увидеть Мелани, но боялась, что девочка мертва. Лоре так часто снилось, что она находит труп Мелани в том или ином ужасном состоянии. Теперь она подозревала, что повторяющийся кошмар оказался предзнаменованием. "Должно быть, она с Диланом. Именно там она была все эти годы, шесть долгих лет, так почему бы ей не быть с ним сейчас?' "Мы будем там через несколько минут", - сказал Куэйд. "Лейтенант Холдейн может ответить на все ваши вопросы". "Они бы не разбудили меня в половине третьего ночи, не вытащили бы в самый разгар шторма, если бы не нашли и Мелани. Конечно, они бы этого не сделали". Куэйд сосредоточился на вождении, и его молчание было хуже всего, что он мог бы ей сказать. Стучащие дворники не могли полностью очистить стекло. Стойкая жирная пленка искажала окружающий мир, поэтому Лауре казалось, что она едет во сне. Ее ладони вспотели. Она промокнула их о джинсы. Она почувствовала, как пот стекает из подмышек по бокам. Тошнотворный комок в животе скрутился туже. "Она ранена?" Спросила Лора. "Это все? Поэтому ты ничего не хочешь мне о ней рассказывать?" Куэйд взглянул на нее. "Правда, миссис Маккэффри, я не видел никакой маленькой девочки в доме. Я ничего от вас не скрываю". Лора откинулась на спинку сиденья. Она была на грани слез, но твердо решила не плакать. Слезы были бы признанием того, что она потеряла всякую надежду найти Мелани живой, а если она потеряет надежду (еще одна безумная мысль), то тогда она действительно может быть ответственна за смерть ребенка, потому что (что еще более безумно), возможно, дальнейшее существование Мелани было похоже на существование Тинкербелл в "Питере Пэне", поддерживаемое только постоянной и горячей верой. Она осознавала, что ею овладела тихая истерика. Идея о том, что дальнейшее существование Мелани зависит от веры ее матери и сдерживания слез, была солипсистской и иррациональной. Тем не менее, она цеплялась за эту идею, сдерживая слезы, призывая на помощь всю уверенность, на которую была способна. Монотонно стучали дворники на ветровом стекле, дождь глухо барабанил по крыше, шины шипели по мокрому асфальту, а Студио-Сити казался таким же далеким, как Гонконг. * * * Они свернули с бульвара Вентура в Студио-Сити, районе с разнородной архитектурой: испанские, кейп-кодские, тюдоровские, колониальные и постмодернистские дома теснились бок о бок. Он был назван в честь студии old Republic Studios, где до появления телевидения было снято множество малобюджетных вестернов. Большинство новых жителей Студио Сити были сценаристами, художниками, артистками, ремесленниками, музыкантами и мастерами всех мастей, беженцами из постепенно, но неизбежно приходящих в упадок районов, таких как Голливуд, которые теперь были вовлечены в битву за стиль жизни со старыми домовладельцами. Офицер Куэйд затормозил перед скромным домом на ранчо в тихом тупичке, обсаженном по-зимнему голыми коралловыми деревьями и индийскими лаврами с густой листвой. На улице скопилось несколько автомобилей, в том числе два седана Ford горчично-зеленого цвета, два других черно-белых и серый фургон с печатью города на дверце. Но внимание Лоры привлек другой фургон, потому что на двух задних дверцах красовалась эмблема "КОРОНЕР". О Боже, пожалуйста, нет. Лаура закрыла глаза, пытаясь поверить, что это все еще часть сна, от которого ее якобы пробудил телефонный звонок. Звонок из полиции на самом деле мог быть частью кошмара. В таком случае, Куэйд тоже был частью этого. И этого дома. Она проснется, и все это окажется нереальным. Но когда она открыла глаза, фургон коронера все еще был там. Окна дома были плотно занавешены, но весь фасад был залит резким светом переносных прожекторов. Серебристый дождь косо падал сквозь яркий свет, и дрожащие тени от колеблемого ветром кустарника ползли по стенам. Полицейский в форме и дождевике стоял у тротуара. Другой офицер стоял под крышей, нависавшей над территорией вокруг входной двери. Они были готовы отпугнуть любопытных соседей и других зевак, хотя плохая погода и поздний час, казалось, сделали свое дело за них. Куэйд вышел из машины, но Лора не могла пошевелиться. Он откинулся назад и сказал: "Это то самое место". Лора кивнула, но по-прежнему не двигалась. Она не хотела заходить внутрь. Она знала, что найдет. Мелани. Мертва. Куэйд подождал мгновение, затем обошел машину и открыл ее дверцу. Он протянул ей руку. Ветер швырял крупные капли холодного дождя мимо Куэйда, прямо в машину. Он нахмурился. "Миссис МаКкэффри? Вы плачете?" Она не могла отвести взгляда от фургона коронера. Когда он уедет с маленьким телом Мелани, он унесет и надежду Лоры, оставив ее с будущим, таким же мертвым, как и ее дочь. Голосом, не менее дрожащим, чем колеблемые ветром листья индийского лавра, она сказала: "Ты солгал мне". "А? Эй, нет, на самом деле, совсем нет". Она не смотрела на него. Выпустив воздух губами, издав странный лошадиный звук, который вряд ли соответствовал обстоятельствам, он сказал: "Ну, да, это дело об убийстве. У нас есть пара тел". Крик нарастал в ней, и когда она сдержала его, сдерживаемое давление вызвало болезненное жжение в груди. Куэйд быстро продолжил. "Но вашей маленькой девочки там нет. Ее нет среди убитых. Честно говоря, ее там нет. Лора наконец встретилась с ним взглядом. Он казался искренним. Сейчас не было смысла лгать ей, потому что она все равно скоро узнает правду, когда войдет внутрь. Она вышла из машины. Офицер Куэйд взял ее за руку и повел по дорожке к входной двери. Дождь барабанил так же торжественно, как барабаны в похоронном кортеже. 2 Охранник зашел внутрь за лейтенантом Холдейном. Лора и Куэйд ждали под навесом, укрываясь от сильнейших порывов ветра и дождя. Ночь пахла озоном и розами. Розовые кусты обвились вокруг опорных столбов вдоль фасада дома, а в Калифорнии большинство сортов цвели даже зимой. Цветы поникли, намокли и отяжелели под дождем. Холдейн прибыл без промедления. Он был высоким, широкоплечим, грубо скроенным, с короткими волосами песочного цвета и квадратным, привлекательным ирландским лицом. Его голубые глаза казались плоскими, как два овала из крашеного стекла, и Лора задумалась, всегда ли они так смотрели или сегодня вечером были плоскими и безжизненными из-за того, что он увидел в доме. На нем был твидовый спортивный пиджак, белая рубашка, галстук с ослабленным узлом, серые слаксы и черные мокасины. За исключением глаз, он выглядел как приятный, добродушный, непринужденный парень, и в его короткой улыбке была неподдельная теплота. "Доктор Маккэффри? Я Дэн Холдейн". "Моя дочь—" "Мы еще не нашли Мелани. "Она не...?" "Что?" "Мертв?" "Нет, нет. Боже мой, нет. Не твоя девушка. Я бы не привел тебя сюда, если бы это было так ". Она не почувствовала облегчения, потому что не была уверена, что верит ему. Он был напряжен, нервничал. В этом доме произошло что-то ужасное. Она была уверена в этом. И если они не нашли Мелани, почему они вытащили ее в такой час? Что было не так? Холдейн отпустил Карла Куэйда, который направился обратно под дождем к патрульной машине. - Дилан? Мой муж? - спросила Лора. Холдейн отвел от нее взгляд. "Да, мы думаем, что нашли его". "Он... мертв?" "Ну ... да. Очевидно, это он. У нас есть тело с его удостоверением личности, но мы еще не установили его личность. Нам понадобится проверка стоматологической карты или совпадение отпечатков пальцев, чтобы сделать вывод положительным. ' Известие о смерти Дилана на удивление мало повлияло на нее. Она не чувствовала потери, потому что шесть лет ненавидела его. Но и это ее не радовало: ни ликования, ни триумфа, ни удовлетворения, ни ощущения, что Дилан получил по заслугам. Он был объектом любви, потом ненависти, теперь безразличия. Она абсолютно ничего не чувствовала, и, возможно, это было самым печальным из всего. Ветер сменил направление. Ледяной дождь хлестал из-под навеса. Холдейн отвел Лору обратно в угол, так далеко, как только они могли отойти. Она задавалась вопросом, почему он не отвел ее внутрь. Должно быть, там было что-то, чего он не хотел, чтобы она видела. Что-то слишком ужасное, чтобы она могла это увидеть? Что, во имя Всего Святого, там произошло? "Как он умер?" - спросила она. "Убит". "Кто это сделал?" "Мы не знаем". "Застрелен?" "Нет. Его ... забили до смерти". "Боже мой". Она почувствовала тошноту. Она прислонилась к стене, потому что у нее внезапно ослабли ноги. "Доктор Маккэффри?" Обеспокоенный, он взял ее за руку, готовый оказать поддержку, если она в ней нуждается. "Я в порядке", - сказала она. "Но я ожидала, что Дилан и Мелани будут вместе. Дилан забрал ее у меня". "Я знаю". "Шесть лет назад. Он закрыл наши банковские счета, уволился с работы и сбежал. Потому что я хотела развода. И он не хотел делить опеку над Мелани ". "Когда мы ввели его имя в компьютер, он выдал нам вас целиком", - сказал Холдейн. "У меня не было времени изучать подробности, но я прочитал основные моменты на мобильном VDT в машине, так что я вроде как знаком с этим делом". "Он разрушил свою жизнь, отказался от карьеры и всего остального, чтобы иметь возможность удержать Мелани. Конечно, она все еще должна быть с ним", - раздраженно сказала Лора. "Она была. Она жила здесь с ним—" "Живешь здесь? Здесь? Всего в десяти-пятнадцати минутах от меня?" "Это верно". "Но я нанял частных детективов, нескольких из них, и никто не смог напасть на след—" "Иногда, - сказал Холдейн, - трюк с украденным письмом - лучший трюк из всех". "Я думал, может быть, они даже покинули страну, уехали в Мексику или еще куда—нибудь - и все это время они были прямо здесь". Ветер стих, и хлынул дождь, еще более сильный, чем раньше. Лужайка скоро превратится в озеро. "Здесь есть кое-какая одежда для маленькой девочки, - сказал Холдейн, - несколько книг, подходящих для ребенка ее возраста. В буфете есть коробка хлопьев Count Chocula, и я уверен, что никто из взрослых их не ел.' "Никто из них? Здесь было больше людей, чем просто Дилан и Мелани?" "Мы не уверены. У нас есть ... другие тела. Мы думаем, что один из них жил здесь, потому что там была мужская одежда двух размеров, часть из которых подошла бы вашему мужу, а часть - кому-то из других мужчин. ' "Сколько тел?" "Еще двое. Всего трое". "Избит до смерти?" Он кивнул. "И ты не знаешь, где Мелани?" "Пока нет". "Так может быть… тот, кто убил Дилана и остальных, забрал ее с собой". "Это возможно", - сказал он. Даже если Мелани еще не была мертва, она была заложницей убийцы. Возможно, не просто убийцы, а насильника. Нет. Ей было всего девять лет. Что могло понадобиться от нее насильнику? Она была едва ли старше ребенка. Конечно, в те дни это не имело никакого значения. Там были странные животные, монстры, которые охотились на детей, у которых был особый аппетит к маленьким девочкам. Она была намного холоднее, чем непрекращающийся зимний дождь. "Мы должны найти ее", - сказала Лора, и ее голос был тонким хрипом, который она даже не узнала. "Мы пытаемся", - сказал Холдейн. Теперь она видела сочувствие и сострадание в его голубых глазах, но не могла найти в нем утешения. "Я бы хотел, чтобы ты вошла со мной внутрь, - сказал он, - но должен предупредить тебя, что это не очень приятная сцена". "Я врач, лейтенант". "Да, но психиатр". "И врач. Все психиатры - врачи". "О, точно. Я не подумал". "Я полагаю, вы хотите, чтобы я опознал тело Дилана". "Нет. Я не собираюсь просить вас взглянуть на это. От этого не будет никакой пользы. Состояние… визуальная идентификация действительно невозможна. Я хочу, чтобы ты увидел кое-что еще, кое-что, что, я надеюсь, ты сможешь мне объяснить. "Что это?" "Что-то странное", - сказал он. "Что-то чертовски странное". 3 Все лампы и потолочные светильники в доме ярко горели. Лора моргала от яркого света, оглядываясь по сторонам. Гостиная была обставлена аккуратно, но без стиля. Секционный диван, покрытый ярким геометрическим рисунком, контрастировал с цветочными портьерами. Ковер был одного оттенка зеленого, стены - другого. Казалось, что только книжные шкафы и несколько сотен томов в них были собраны с неподдельным интересом и с особым вкусом. Остальная часть зала могла бы быть декорацией, наспех собранной театральной труппой с небольшим бюджетом. У холодного камина опрокинулась дешевая черная жестяная банка, и кованые инструменты рассыпались по белому кирпичу очага. Два лаборанта посыпали порошком открытые поверхности и снимали с них отпечатки пальцев. "Пожалуйста, ничего не трогай", - сказал Холдейн Лауре. "Если вам не нужно, чтобы я опознал Дилана —" "Как я уже сказал, от этого было бы мало толку". "Почему?" "Ничего, что можно было бы идентифицировать". "Конечно, тело не может быть в таком плохом состоянии ..." "Избит", - сказал он. "Лица не осталось. "Боже мой". Они стояли в фойе, у арки гостиной. Холдейн, казалось, так же неохотно вел ее вглубь дома, как и в первую очередь приводил ее внутрь. "Были ли у него какие-нибудь опознавательные знаки?" Спросил Холдейн. "Обесцвеченный участок кожи—" "Родимое пятно"? "Да". "Где?" "В середину его груди". Холдейн покачал головой. "Вероятно, это не поможет". "Почему бы и нет?" Он уставился на нее, затем отвел взгляд, уставившись в пол. "Я врач", - напомнила она ему. "У него была пробита грудная клетка". "Вломились?" "Да. Все ребра сломаны. Грудина разбита, как фарфоровая тарелка". "Разбита?" "Да. Тщательно подобранное слово, доктор Маккэффри. Не просто сломанный. Не просто сломанный или расколотый. Разбитый. Как будто он был сделан из стекла". "Это невозможно". "Видел это своими глазами. Лучше бы я этого не делал. "Но грудная кость прочная. Она и череп - самые близкие к броне части человеческого тела". "Убийца был большим, сильным сукиным сыном. Она покачала головой. "Нет. Вы могли бы раздробить грудину в автомобильной аварии, где действуют огромные силы, внезапные удары на скорости пятьдесят-шестьдесят миль в час, сокрушительные усилия и вес… Но это не могло произойти в результате избиения.' "Мы предполагаем, что это свинцовая труба или —" "Даже этого нет", - сказала она. "Разбита? Конечно, нет". Мелани, моя маленькая Мелани, Боже мой, что с тобой случилось, куда тебя забрали, увижу ли я тебя когда-нибудь снова? Она вздрогнула. - Послушайте, если вам не нужно, чтобы я опознала Дилана, тогда я не уверена, чем могу помочь... "Как я уже сказал, я хочу, чтобы ты кое-что увидел". "Что-то странное?" "Да". Тем не менее, он держал ее в фойе и даже, казалось, использовал свое тело, чтобы помешать ей заглянуть дальше в дом. Очевидно, он разрывался между потребностью в информации, которую она могла бы ему предоставить, и отчаянием от необходимости тащить ее через место таких кровавых убийств. "Я не понимаю", - сказала она. "Странно? Что?" Холдейн не ответил на вопрос. Он сказал: "Вы с ним работали в одной сфере". "Не совсем". "Он тоже был психиатром, не так ли?" "Нет. Психолог-бихевиорист. С особым интересом к модификации поведения". "А вы психиатр, доктор медицины". "Я специализируюсь на лечении детей". "Да, я понимаю. Разные области". "Очень". Он нахмурился. "Что ж, если вы посмотрите на его лабораторию, возможно, вы все же сможете рассказать мне, что там делал ваш муж". "Лаборатория? Он тоже здесь работал?" "В основном он работал здесь. Я не думаю, что он или ваша дочь вели здесь настоящую жизнь ". "Работаешь? Делаешь что?" "Какие-то эксперименты. Мы не можем этого понять". "Давайте посмотрим". - Здесь... беспорядок, - сказал он, внимательно изучая ее. "Я же сказал тебе — я врач". "Да, и я коп, а коп видит больше крови, чем врач, и это было так грязно, что меня затошнило". "Лейтенант, вы привели меня сюда, и теперь вы не избавитесь от меня, пока я не узнаю, что мой муж и моя маленькая девочка делали в этом доме". Он кивнул. "Сюда". Она последовала за ним мимо гостиной, прочь от кухни, в короткий коридор, где стройный, симпатичный латиноамериканец в темном костюме надзирал за двумя мужчинами, на форменных куртках которых по трафарету было написано "КОРОНЕР". Они укладывали труп в непрозрачный пластиковый мешок для трупов. Один из мужчин из офиса коронера застегнул молнию. Сквозь молочно-белый пластик Лаура видела только бугристую фигуру в форме человека, никаких деталей, кроме нескольких толстых пятен крови. Дилан? "Не ваш муж", - сказал Холдейн, словно прочитав ее мысли. "У этого вообще не было при себе никаких документов. Нам придется полностью положиться на проверку отпечатков пальцев". Еще больше крови было разбрызгано по стенам, растеклось лужей по полу, ее было много, так много, что это казалось ненастоящим, как сцена в дешевом фильме ужасов. По центру холла была проложена пластиковая дорожка, чтобы следователям и техникам не пришлось наступать в кровь и пачкать обувь. Холдейн взглянул на нее, и она постаралась не показать ему, как ей страшно. Была ли Мелани здесь, когда произошли убийства? Если она была там и если сейчас она была с мужчиной — или мужчинами, — которые сделали это, она тоже была обречена на смерть, потому что была свидетелем. Даже если бы она ничего не видела, убийца убил бы ее, когда ... покончил с ней. В этом нет сомнений. Он убил бы ее, потому что ему понравилось бы убивать ее. Судя по виду этого места, он был психопатом; нормальный человек не стал бы убивать с таким диким, разбрызгивающим кровь ликованием. Двое людей коронера вышли на улицу за носилками на колесиках, на которые можно было бы перенести тело. Стройный латиноамериканец в темном костюме повернулся к Холдейну. Его голос был на удивление глубоким: "Мы пропылесосили здесь, лейтенант, закончили с фотографиями, сняли все отпечатки, какие смогли, и все остальное. Мы вывозим эту жертву.' "Видишь что-нибудь особенное в предварительном экзамене, Джоуи?" Спросил Холдейн. Лора предположила, что Джоуи был полицейским патологоанатомом, хотя он был сильно потрясен для человека, который должен был привыкнуть к сценам насильственной смерти. Джоуи сказал: "Похоже, что почти каждая кость в теле была сломана по крайней мере по одному разу. Одна контузия поверх другой, сотни, невозможно сказать, сколько именно. Я уверен, что вскрытие покажет разорванные органы, поврежденные почки. - Он беспокойно взглянул на Лору, как будто не был уверен, что ему следует продолжать. Она сохраняла вежливое выражение профессионального интереса, которое, как она надеялась, не выглядело таким фальшивым и больным, каким казалось. Джоуи продолжил: "Раздробленный череп. Выбитые зубы. Один глаз был выбит из глазницы.' Лора увидела на полу, у плинтуса, каминную кочергу. "Это орудие убийства?" "Мы так не думаем", - сказал Холдейн. И Джоуи сказал: "Это было в руке того парня. Пришлось вырвать это у него из пальцев. Он пытался защититься". Уставившись на непрозрачный мешок для трупа, они погрузились во взаимное молчание. Непрерывный стук дождя по крыше был одновременно обыденным и странным звуком — как грохот открывающихся во сне огромных дверей, открывающих таинственный и неземной вид. Другие мужчины вернулись с носилками на колесиках. Одно из колес беспорядочно раскачивалось, как неисправная тележка в супермаркете: холодный, дребезжащий звук. Из короткого коридора вели три двери, по одной с каждой стороны и одна в конце. Все три были приоткрыты. Холдейн провел Лору вокруг трупа в комнату в конце коридора. Несмотря на теплый свитер и плащ на подкладке, ей было холодно. Замерзла. Ее руки были такими белыми, что казались мертвыми. Она знала, что включили отопление, потому что почувствовала, как теплый воздух вырывается из вентиляционных отверстий, когда проходила мимо них, поэтому она знала, что холод исходит изнутри нее. Когда-то эта комната была кабинетом, но теперь она превратилась в памятник разрушению и хаосу. Стальные картотечные ящики были вырваны из шкафов, поцарапаны и помяты, ручки откручены; содержимое было разбросано по полу. Тяжелый письменный стол из хрома и орехового дерева лежал на боку; две его металлические ножки были погнуты, а дерево потрескалось и раскололось, как будто по нему нанесли несколько ударов топором. Пишущую машинку швырнули об стену с такой силой, что несколько клавиш отломились и застряли в гипсокартонной доске. Повсюду были бумаги — отпечатанные на машинке листы, графики, страницы, покрытые цифрами и обозначениями, сделанными мелким аккуратным почерком, — многие из них были разорваны, скомканы или скомканы в тугие шарики. И кровь была повсюду: на полу, мебели, обломках, стенах, даже на потолке. В помещении стоял сырой, медный запах. "Господи", - сказала она. - То, что я хочу, чтобы ты увидела, находится в соседней комнате, - сказал он, ведя ее к двери в задней части разрушенного кабинета. Она заметила на полу два непрозрачных пластиковых мешка для трупов. Оглянувшись на нее, Холдейн снова сказал: "Следующая комната". Лоре не хотелось останавливаться, но она остановилась. Она не хотела смотреть вниз, на два закутанных тела, но посмотрела. Она сказала: "Это один из этих… Дилан?' Холдейн опередил ее. Теперь он вернулся к ней. "У этого было удостоверение Дилана Маккэффри", - сказал он, указывая. "Но вы не хотите его видеть". "Нет, - согласилась она, - не знаю. Она взглянула на другую сумку. "Кто это был?" "Согласно водительским правам и другим карточкам в его бумажнике, его звали Вильгельм Хоффриц". Она была поражена. Ее удивление, должно быть, было очевидным, потому что Холдейн спросил: "Вы его знаете?" "Он учился в университете. Один из ... коллег моего мужа". "Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе?" "Да. Дилан и Хоффриц провели ряд совместных исследований. У них были одни и те же ... навязчивые идеи". "Ощущаю ли я неодобрение?" Она ничего не сказала. - Вам не понравился Хоффриц? - настаивал Холдейн. "Я презирал его". "Почему?" "Он был самодовольным, самонадеянным, снисходительным, напыщенным, высокомерным человечком". "Что еще?" "Разве этого недостаточно?" "Ты не из тех женщин, которые легкомысленно используют слово "презирать", - сказал Холдейн. Когда она встретилась с его взглядом, то увидела острый и проницательный ум, которого раньше не замечала. Она закрыла глаза. Прямой взгляд Холдейна приводил в замешательство, но она не хотела смотреть куда-либо еще, потому что любое другое место наверняка было испачкано кровью. Она сказала: "Хоффриц верил в централизованное социальное планирование. Его интересовало использование психологии, наркотиков и различных форм подсознательного воздействия для реформирования и направления масс". Холдейн помолчал. Затем: - Контроль над разумом? "Это верно. Ее глаза все еще были закрыты, голова опущена. "Он был элитарным. Нет. Это слишком любезно. Он был тоталитарным. Из него вышел бы одинаково хороший нацист или коммунист. И тот, и другой. У него не было политики, кроме политики грубой силы. Он хотел контролировать. ' "Они проводят такого рода исследования в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе?" Она открыла глаза и увидела, что он не шутит. "Конечно. Это отличный университет, свободный университет. Нет никаких явных ограничений на направления, в которых могут развиваться исследования ученого — если он сможет собрать для этого финансирование. ' "Но последствия такого рода исследований ..." Кисло улыбнувшись, она сказала: "Эмпирические результаты. Прорывы. Развитие знаний. Вот что волнует исследователя, лейтенант. Не последствия". "Вы сказали, что ваш муж разделял навязчивую идею Хоффритца. Вы имеете в виду, что он был глубоко погружен в исследования приложений для контроля сознания?" "Да. Но он не был фашистом, как Вилли Хоффриц. Его больше интересовало изменение поведения криминальных личностей как средство снижения уровня преступности. По крайней мере, я думаю, что это то, что его интересовало. Об этом он говорил больше всего. Но чем больше Дилан увлекался каким-либо проектом, чем больше им был одержим, тем меньше он о нем говорил, как будто разговоры отнимали энергию, которую можно было бы лучше потратить на размышления и работу. ' "Он получал правительственные гранты?" "Дилан? ДА. И он, и Хоффриц.' "Пентагон?" "Возможно. Но он не был в первую очередь ориентирован на оборону. Почему? Какое это имеет отношение к делу?" Он не ответил. "Вы сказали мне, что ваш муж уволился из университета, когда сбежал с вашей дочерью". "Да" "Но теперь мы узнаем, что он все еще работал с Хоффрицем". "Хоффритца больше нет в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, не было ... три или четыре года, может быть, дольше". "Что случилось?" "Я не знаю", - сказала она. "Я просто слышала по слухам, что он занялся другими делами. И у меня было ощущение, что его попросили уйти". "Почему?" "Слух был ... каким-то нарушением профессиональной этики". "Что?" "Я не знаю. Спроси кого-нибудь в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе". "Вы не связаны с университетом?" "Нет. Я не занимаюсь исследованиями. Я работаю в детской больнице Святого Марка, и, кроме того, у меня небольшая частная практика. Возможно, если бы вы поговорили с кем-нибудь в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, вы смогли бы выяснить, что именно сделал Хоффриц, чтобы стать нежеланным гостем. ' Она больше не чувствовала себя больной, больше не обращала внимания на кровь. На самом деле, она едва замечала это. Было слишком много ужаса, чтобы переварить его; он парализовал разум. Один-единственный труп и одна-единственная капля крови оказали бы на нее более длительное воздействие, чем эта вонючая скотобойня. Она поняла, почему копы так быстро привыкают к сценам кровавого насилия; ты либо приспосабливаешься, либо сходишь с ума, а второго варианта на самом деле вообще не было. Холдейн сказал: "Я думаю, ваш муж и Хоффриц снова работали вместе. Здесь. В этом доме". "Что делаешь?" "Я не уверен. Вот почему я хотел, чтобы ты пришел сюда. Вот почему я хочу, чтобы ты посмотрел лабораторию в соседней комнате. Может быть, ты сможешь рассказать мне, что, черт возьми, происходило ". "Давайте посмотрим". Он колебался. "Есть только одна вещь". "Что?" "Ну, я думаю, ваша дочь была неотъемлемой частью их экспериментов". Лора уставилась на него. Он сказал: "Я думаю, они ... использовали ее". - Как? - прошептала она. "Это то, что вы должны мне сказать", - сказал детектив. "Я не ученый. Все, что я знаю, это то, что я прочитал в газетах. Но прежде, чем мы войдем туда, вы должны знать… мне кажется, что некоторые части этих экспериментов были ... болезненными.' Мелани, чего они хотели от тебя, что они с тобой сделали, куда они тебя увезли? Она глубоко вздохнула. Она вытерла влажные от пота руки о пальто. Она последовала за Холдейном в лабораторию. 4 Дэн Холдейн был удивлен тем, насколько хорошо эта женщина справлялась с ситуацией. Ладно, она была врачом, но большинство врачей не привыкли копаться в крови; на месте многочисленных жестоких убийств врачи могли сжаться и потерять контроль так же легко, как и любой обычный гражданин. Не только медицинское образование помогло Лоре Маккаффри пройти через это; она также обладала необычной внутренней силой, жесткостью и жизнестойкостью, которыми Дэн восхищался и которые он находил интригующими и привлекательными. Ее дочь пропала и, возможно, ранена, возможно, даже мертва, но пока она не получит ответы на важные вопросы о Мелани, она, клянусь Богом, ни в коем случае не сломается и не проявит слабости. Она ему нравилась. Она тоже была прелестна, хотя на ней не было никакой косметики, а ее каштановые волосы были влажными и вьющимися от дождя. Ей было тридцать шесть, но выглядела она моложе. Ее зеленые глаза были ясными, прямыми, проницательными и красивыми. И затравленными. Женщина была бы еще больше встревожена тем, что она увидела бы во временной лаборатории, а Дэну не нравилось приводить ее туда. Но это была главная причина, по которой он позвал ее посреди ночи. Хотя она не видела своего мужа шесть лет, никто не знал этого человека лучше, чем она. Поскольку она тоже была психиатром, возможно, она узнала бы природу экспериментов и исследований, которые проводил Дилан Маккэффри. И у Дэна было предчувствие, что он не раскроет эти убийства — или не найдет Мелани, — пока не выяснит, чем занимался Дилан Маккэффри. Лора последовала за ним в дверной проем. В серой комнате он наблюдал за ее лицом. На ее лице отразились удивление, озадаченность и неловкость. Гараж на две машины был закрыт и переделан в одну большую комнату без окон, безжалостно унылую. Серый потолок. Серые стены. Серый ковер. Люминесцентные потолочные светильники мягко светились за сероватыми пластиковыми панелями. Даже ручки на раздвижных серых дверцах шкафа были выкрашены в серый цвет. Хотя вентиляционные отверстия отопления изначально должны были быть из голого серого металла, они также были покрашены, очевидно, потому, что, будучи неокрашенными, они блестели. Не допускалось никаких цветных пятен или яркой отделки. Эффект был не просто холодным и институциональным, но и похоронным. Самым впечатляющим предметом оборудования в комнате был металлический резервуар, напоминающий старомодное железное легкое, хотя он был значительно больше. Он был выкрашен в тот же тускло-серый цвет, что и комната. От нее в пол вели трубы, а электрический кабель шел прямо к распределительной коробке на потолке. Три подвижные деревянные ступеньки обеспечивали доступ к приподнятому входному люку резервуара, который был открыт. Лора поднялась по ступенькам и заглянула внутрь. Дэн знала, что она найдет: невыразительный черный интерьер, едва освещенный скудным светом, проникающим через люк; звук воды, вызванный вибрациями, передаваемыми через ступеньки и в каркас резервуара; сыроватый запах с привкусом соли. "Знаешь, что это такое?" - спросил он. Она спустилась по трем ступенькам. "Конечно. Камера сенсорной депривации". "Что он с ней делал?" "Вы имеете в виду, каковы его научные применения?" Дэн кивнул. "Ну, вы наполняете его водой на несколько футов .... На самом деле, вы используете раствор десятипроцентного сульфата магния в воде для максимальной плавучести. Нагрейте его до девяноста трех градусов по Фаренгейту - температуры, при которой на плавающее тело меньше всего действует сила тяжести. Или, в зависимости от характера эксперимента, возможно, вы нагреваете его до девяноста восьми градусов, чтобы уменьшить разницу между температурой тела и температурой воды. Затем испытуемый — ' "Кто из нас человек, а не животное?" Она выглядела удивленной вопросом. Дэн Холдейн чувствовал себя ужасно недоучкой, но Лора не стала унижать его и не позволила ни малейшему нетерпению проскользнуть в ее тон, и он почти сразу снова почувствовал себя непринужденно. Она сказала: "Да. Человек. Не животное. В любом случае, когда вода готова, испытуемый раздевается, входит в камеру, закрывает за собой дверь и плавает в полной темноте, в полной тишине. "Почему?" "Лишить себя всякой сенсорной стимуляции. Без зрения. Без звука. Почти без вкуса. Минимальная стимуляция обоняния. Без ощущения веса, места или времени". "Но зачем кому-то понадобилось это делать?" "Ну, изначально, когда были использованы первые резервуары, они сделали это, потому что хотели выяснить, что произойдет, когда кто-то будет лишен почти всех внешних раздражителей". "Да? И что случилось?" "Не то, чего они ожидали. Никакой клаустрофобии. Никакой паранойи. Краткий миг страха, да, но потом… приятная временная и пространственная дезориентация. Ощущение замкнутости исчезло примерно через минуту. Некоторые испытуемые сообщили, что были уверены, что находятся не в маленькой камере, а в огромной, с бесконечным пространством вокруг них. Без каких-либо внешних стимулов разум обращается внутрь себя, чтобы исследовать совершенно новый мир внутренних стимулов. ' "Галлюцинации?" На мгновение ее беспокойство исчезло. Ее профессиональный интерес к функционированию человеческого разума стал очевиден, и Дэн мог видеть, что, если бы она выбрала карьеру преподавателя, она оказалась бы прирожденной учительницей. Ей явно доставляло удовольствие объяснять, проливать свет. Она сказала: "Да, иногда бывают галлюцинации. Но не пугающие или угрожающие галлюцинации, ничего подобного тому, что вы ожидаете от употребления наркотиков. Во многих случаях интенсивные и необычайно яркие сексуальные фантазии. И практически каждый предмет сообщает об обострении и прояснении мыслительных процессов. Некоторые предметы решали сложные задачи по алгебре и математическому анализу даже без бумаги и карандаша, задачи, которые обычно были бы им не по силам. Существует даже культовая система психотерапии, которая использует камеры депривации, чтобы побудить пациента сосредоточиться на направленном самоисследовании. ' Он сказал: "Судя по твоему тону, я думаю, что, возможно, ты этого не одобряешь". "Ну, я не то чтобы не одобряю", - сказала она. "Но если перед вами психически неуравновешенный человек, который уже чувствует себя брошенным на произвол судьбы и лишь наполовину контролирует себя… дезориентация в депривационной камере почти наверняка будет иметь негативные последствия. Некоторым пациентам нужна любая связь с физическим миром, любой внешний стимул, который они могут получить. Она пожала плечами. "Но, с другой стороны, может быть, я слишком осторожен, старомоден. В конце концов, они продавали эти штуковины для использования в частных домах, должно быть, за последние несколько лет было продано несколько тысяч штук, и наверняка несколькими из них пользовались неуравновешенные люди, но я не слышал, чтобы кто-то прошел весь путь "за поворотом из-за этого". "Должно быть, это дорого". "Танк? Уверен. Большинство единиц в частных домах - это ... новые игрушки для богатых, я полагаю". "Зачем кому-то покупать такую для своего дома?" "Помимо периода галлюцинаций и окончательной ясности мыслительных процессов, все сообщают, что были чрезвычайно расслаблены и оживлены сеансом в резервуаре. После того, как вы проведете час в плавании, ваши мозговые волны сравняются с волнами дзенского монаха в глубокой медитации. Назовите это способом медитации ленивого человека: не требуется учебы, не нужно изучать религиозные принципы или соблюдать их, простой способ уложить недельный отдых в пару часов. ' "Но ваш муж использовал это не только для того, чтобы расслабиться". "Я сомневаюсь в этом", - согласилась она. "Тогда чего конкретно он добивался?" "Я действительно не могу знать". Мука вернулась на ее лицо, в ее глаза. Дэн сказал: "Я думаю, это была не только его лаборатория, я думаю, это была и комната вашей дочери. Я думаю, она была здесь фактически заключенной. И я думаю, что она спала в этом резервуаре каждую ночь и, возможно, проводила в нем целые дни. ' "Дни? Нет. Это ... невозможно". "Почему это не так?" "Потенциал психологического ущерба, риски—" "Возможно, вашего мужа не волновал риск". - Но она была его дочерью. Он любил Мелани. Я отдаю ему должное. Он искренне любил ее.' - Мы нашли дневник, в котором ваш муж, по-видимому, отчитывается о каждой минуте, проведенной вашей дочерью за последние пять с половиной лет. Ее глаза сузились. "Я хочу это увидеть". Минутку. Я еще не изучал это внимательно, но я не думаю, что ваша дочь когда-либо выходила из этого дома за пять с половиной лет. Ни в школу. Ни к врачу. Не в кино, не в зоопарк или еще куда-нибудь. И даже если вы скажете, что это невозможно, я думаю, исходя из того, что я видел, что иногда она проводила в аквариуме по три-четыре дня, не выходя оттуда. ' "Но еда—" "Я не думаю, что ее кормили в то время". "Вода"— "Возможно, она выпила немного того, в чем плавала". "Ей пришлось бы облегчиться—" "Из того, что я видел, были моменты, когда ее, возможно, выводили всего на десять-пятнадцать минут, достаточно долго, чтобы сходить в ванную. Но в других случаях, я думаю, он вставил ей катетер, чтобы она могла помочиться в запечатанную банку для образцов, не вынимая ее из резервуара и не загрязняя воду, в которой плавала. ' Женщина выглядела потрясенной. Желая покончить с этим ради нее, а также потому, что его тошнило от этого места, Дэн отвел ее от резервуара к другому оборудованию. "Аппарат биологической обратной связи", - сказала она ему. "Он включает в себя ЭЭГ, электроэнцефалограф для мониторинга мозговых волн. Предположительно, это поможет вам научиться контролировать паттерны ваших мозговых волн и, следовательно, ваше душевное состояние. ' "Я знаю о биологической обратной связи". Он указал мимо этого аппарата. "А это?" Это был стул, с которого свисали кожаные ремни и провода, заканчивающиеся электродами. Лора Маккэффри осмотрела ее, и Дэн почувствовал ее растущее отвращение - и ужас. Наконец она сказала: "Устройство для лечения отвращения". "По-моему, это похоже на электрический стул". "Это. Не то, что убивает. Ток поступает от этих батарей, а не от розетки. А это, — она коснулась рычага сбоку от кресла, — регулирует напряжение. Вы можете вызвать что угодно - от покалывания до болевого шока. ' "Это стандартный метод психологического исследования?" "Боже мой, нет!" "Вы когда-нибудь раньше видели что-нибудь подобное в лаборатории?" "Однажды. Ну... дважды". "Где?" "Я когда-то знал одного довольно беспринципного психолога-анималиста. Он проводил с обезьянами тренировку отвращения к электрошоку". "Пытали их?" "Я уверен, что он так на это не смотрел". "Не все зоологи так поступают?" "Я сказал, что он был беспринципным. Послушай, я надеюсь, ты не один из тех новых луддитов, которые считают всех ученых дураками или монстрами". "Только не я. Когда я был ребенком, я никогда не пропускал мистера Волшебника по телевизору". Она выдавила слабую улыбку. "Не хотела огрызнуться на тебя". "Это понятно. Итак, вы сказали, что уже дважды видели одно из этих устройств. Что насчет второго раза?" Слабое сияние ее слабой улыбки внезапно погасло. "Я видела вторую на фотографии". "О?" "В книге о ... научных экспериментах в нацистской Германии". "Я понимаю". "Они использовали это на людях". Он колебался. Но это нужно было сказать. "Как и ваш муж". Лора Маккэффри смотрела на него не столько с недоверием, сколько с горячим желанием не верить. Ее лицо было цвета холодного пепла, выгоревшего дотла. Дэн сказал: "Я думаю, он посадил вашу дочь в это кресло—" "Нет". — и я думаю, что он, Хоффриц и Бог знает кто еще... "Нет". "... пытал ее", — закончил Дэн. "Нет". "Это есть в дневнике, о котором я тебе говорил". "Но—" "Я думаю, они использовали… то, что вы назвали терапией "отвращения", чтобы научить ее контролировать паттерны своих мозговых волн". Мысль о Мелани, привязанной к этому креслу, была настолько тревожащей, что Лора Маккэффри глубоко преобразилась под ее влиянием. Она больше не выглядела просто выгоревшей, не просто пепельной; теперь она была бледнее бледности, мертвенно-бледной. Ее глаза, казалось, глубже запали под череп и потеряли большую часть своего блеска. Ее лицо поникло, как размягчающийся воск. Она сказала: "Но ... но в этом нет смысла. Терапия отвращения - наименее вероятный способ научиться методам биологической обратной связи". Дэну захотелось обнять ее, прижать к себе, погладить по волосам, утешить. Поцеловать ее. Он нашел ее привлекательной с того момента, как увидел, но до сих пор не испытывал к ней никаких романтических чувств. И это было в порядке вещей, не так ли? Он всегда влюблялся в беспомощных котят, сломанных кукол, в тех, кто был потерян, слаб или попал в беду. И всегда заканчивал тем, что жалел, что вообще ввязался в это дело. поначалу Лора Маккаффри не привлекала его, потому что была уверенной в себе, самообладающей, полностью контролировавшей себя. Как только она начала колебаться, как только больше не могла скрывать свой страх и замешательство, его потянуло к ней. Ник Хэммонд, еще один детектив отдела по расследованию убийств и умник, обвинил Дэна в том, что у него инстинкт наседки, и в этом была доля правды. Что это со мной? недоумевал он. Почему я настаиваю на том, чтобы быть странствующим рыцарем, всегда ищущим девушку в беде? Я едва ли даже знаю эту женщину, и я хочу, чтобы она полностью полагалась на меня, возложила свои надежды и страхи на мои плечи. О, да, мэм, вы просто полагаетесь на Большого Дэна Холдейна, ни на кого другого; Большой Дэн поймает этих злобных злодеев и восстановит ваш разрушенный мир ради вас. Большой Дэн может это сделать, мэм, хотя в душе он все еще подросток-идиот. Нет. Не в этот раз. У него была работа, которую нужно было выполнить, и он бы ее выполнил, но отнесся бы к этому сугубо профессионально. Личные чувства не помешали бы. В любом случае, эта женщина не приветствовала бы отношений с ним. Она была более образованна, чем он. Намного стильнее. Она предпочитала бренди, в то время как он - исключительно пиво. Кроме того, ради бога, сейчас было не время для романтики. Она была слишком уязвима: она ужасно беспокоилась о своей дочери; ее мужа убили, и это, должно быть, оказало на нее свое влияние, даже если она давным-давно разлюбила этого парня. Что за мужчина мог думать о ней как о романтической перспективе в такое время? Ему было стыдно за себя. Но все же… Он вздохнул. "Что ж, как только вы изучите дневник вашего мужа, возможно, вы сможете доказать, что он никогда не сажал девушку в это кресло. Но я так не думаю". Она просто стояла там, выглядя потерянной. Он подошел к шкафу и открыл дверцы, обнажив несколько пар джинсов, футболок, свитеров и обуви, которые подошли бы девятилетней девочке. Все они были серыми. "Почему?" - спросил Дэн. "Что он надеялся доказать? Какого эффекта он добивался от девушки?" Женщина покачала головой, слишком расстроенная, чтобы говорить. "И вот еще что меня интересует", - сказал Дэн. "На все это, на шесть лет, ушло больше денег, чем у него было, когда он обчистил ваши совместные банковские счета и ушел от тебя. Намного больше. Тем не менее, он нигде не работал. Он никогда никуда не выходил. Возможно, Вильгельм Хоффриц давал ему деньги. Но, должно быть, были и другие, кто тоже вносил свой вклад. Кто? Кто финансировал эту работу?' "Понятия не имею". "И почему?" - удивился он. "И куда они увезли Мелани?" - спросила она. "И что они делают с ней сейчас?" 5 Кухня была не то чтобы грязной, но и не чистой. Стопки грязной посуды заполняли раковину. Крошки валялись на столе, который стоял у единственного окна в комнате. Лора села за стол и смахнула несколько крошек. Ей не терпелось взглянуть на журнал экспериментов Дилана с Мелани. Холдейн не был готов отдать его ей. Он держал ее — книгу размером с бухгалтерскую книгу в переплете из искусственной коричневой кожи - и расхаживал по кухне, пока говорил. Дождь барабанил в окно и струился по стеклу. Когда случайный отблеск молнии освещал ночь и проходил через окно, он ненадолго отбрасывал случайные водяные блики со стекла на стены, отчего комната казалась аморфной и полупрозрачной, как мираж. "Я хочу узнать гораздо больше о вашем муже", - сказал Холдейн, расхаживая по комнате. "Например, что?" "Например, почему ты решила развестись с ним". "Это имеет отношение к делу?" "Могло бы быть". "Как?" "Во-первых, если в деле замешана другая женщина, то, возможно, она сможет рассказать нам больше о том, что он здесь делал. Возможно, она даже сможет сказать нам, кто его убил ". "Не было никакой другой женщины". "Тогда почему ты решила развестись с ним?" "Просто дело было в том, что… Я его больше не любила". "Но когда-то ты любила его". "Да. Но он был не тем мужчиной, за которого я вышла замуж". "Как он изменился?" Она вздохнула. "Это не так. Он никогда не был тем мужчиной, за которого я вышла замуж. Я только думала, что он такой. Позже, по прошествии времени, я понял, насколько глубоко я его неправильно понимал с самого начала.' Холдейн перестал расхаживать по комнате, прислонился к стойке, скрестив руки на груди, все еще держа в руках журнал регистрации. "Как же вы могли его неправильно понять?" "Ну ... во-первых, ты должна кое-что понять обо мне. В старших классах школы и колледжа я никогда не была особенно популярной девушкой. У меня никогда не было никаких свиданий ". "Мне трудно в это поверить". Она покраснела. Она хотела бы контролировать это, но не смогла. "Это правда. Я была сокрушительно застенчивой. Избегала парней. Избегала всех. Близких подруг у меня тоже никогда не было". "Тебе никто не говорил о правильном ополаскивателе для рта и шампуне от перхоти?" Она улыбнулась его попытке успокоить ее, но ей никогда не было удобно говорить о себе. "Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнавал меня получше, потому что думал, что я им не понравлюсь, а я не мог вынести отказа". "Почему ты должен им не нравиться?" "О,… потому что я не была бы достаточно остроумной, или достаточно яркой, или достаточно красивой, чтобы подойти им ". "Ну, я не могу сказать, остроумен ты или нет, но тогда Дэвиду Леттерману было бы трудно придумать остроту в этом месте. Но ты явно умен. В конце концов, ты получила докторскую степень. И я не понимаю, как ты могла смотреть в зеркало и думать, что ты не такая красивая.' Она подняла взгляд от покрытого крошками стола. Взгляд лейтенанта был прямым, привлекательным, теплым, хотя и не дерзким и не наводящим на размышления. Его поведение было просто поведением полицейского, делающего замечание, констатирующего факт. И все же, под этим внешним профессионализмом, в глубине души, она чувствовала, что его влечет к ней. Его интерес вызывал у нее беспокойство. Смущенная, изучая неясные серебристые следы дождя на черном окне, она сказала: "Тогда у меня был ужасный комплекс неполноценности". "Почему?" "Мои родители". "Разве так не всегда бывает?" "Нет. Не всегда. Но в моем случае ... в основном моя мать". "Какими были твои родители?" "Они не имеют никакого отношения к этому делу", - сказала она. "В любом случае, они оба уже ушли". "Скончался?" "Да". "Мне очень жаль". "Не нужно быть таким. Я не такой". "Я понимаю". Это было жестоко с ее стороны. Она с удивлением поняла, что не хотела, чтобы он плохо думал о ней. С другой стороны, она не была готова рассказать ему о своих родителях и детстве без любви, которое ей пришлось пережить. "Но насчет Дилана ..." - начала она, а затем не была уверена, на чем остановилась. Холдейн сказал: "Вы рассказывали мне, почему недооценили его с самого начала. "Видишь ли, я так хорошо отбивалась от людей, так хорошо отталкивала всех и держалась уютно в своей раковине, что никто никогда не подходил ко мне близко. Особенно мальчики ... или мужчины. Я знала, как быстро отключать их. До Дилана. Он не сдавался. Он продолжал приглашать меня на свидания. Неважно, как часто я отказывала ему, он возвращался. Моя застенчивость не остановила его. Грубость, безразличие, холодный отказ — ничто не остановило бы его. Он преследовал меня. Никто никогда не преследовал меня раньше. Не так, как Дилан. Он был неумолим. Одержим. Но ни в коем случае не пугающим, не таким одержимым. То, как он пытался произвести на меня впечатление, то, что он делал, было банально. В то время я знал, что это было банально, но все равно это было эффективно. Он прислал цветы, еще цветы, конфеты, еще больше цветов, даже огромного плюшевого мишку.' - Плюшевый мишка для молодой женщины, работающей над докторской диссертацией? - спросил Холдейн. "Я же говорил тебе, что это банально. Он написал стихи и подписал их "Тайный поклонник". Может быть, банально, но для двадцатишестилетней женщины, которую почти не целовали, и которая, как ожидалось, останется старой девой, это было опьяняюще. Он был первым человеком, который заставил меня почувствовать себя ... особенной. ' "Он сломал твою защиту". "Черт возьми, меня просто унесло прочь". Когда она говорила об этом, то особое время и чувство вернулись к ней с пугающей яркостью и силой. Вместе с воспоминаниями пришла печаль о том, что могло бы быть, чувство утраченной невинности, которое было почти ошеломляющим. "Позже, после того, как мы поженились, я узнала, что страсть и пыл Дилана предназначались не только мне. О, не то чтобы там были другие женщины. Их не было. Но он преследовал все свои интересы так же пылко, как преследовал меня. Его исследования в области модификации поведения, его увлечение оккультизмом, его любовь к быстрым машинам — он вкладывал во все эти занятия столько же страсти и энергии, сколько вложил в наше ухаживание.' Она вспомнила, как беспокоилась о Дилане - и о том влиянии, которое его требовательный характер мог оказать на Мелани. Отчасти она попросила развода, потому что была обеспокоена тем, что Дилан заразит Мелани своим обсессивно-компульсивным поведением. "Например, он разбил изысканный японский сад позади нашего дома, и это занимало каждую его свободную минуту в течение многих месяцев. Он был фанатично настроен сделать его совершенным. Каждое растение и цветок, каждый камень на каждой дорожке должны были быть идеальным образцом. Каждое дерево бонсай должно было иметь такие же изысканные пропорции и такую же творческую и гармоничную форму, как в книгах о классическом восточном ландшафтном дизайне. Он ожидал, что я буду так же увлечен этим проектом — каждым проектом — как и он. Но я не мог этого сделать. Не хотел этого. Кроме того, он был настолько фанатичен в совершенстве во всех вещах, что практически все, что вы делали с ним, рано или поздно превращалось из удовольствия в каторгу. Он был обсессивно-компульсивным человеком, не похожим ни на кого другого, с кем я когда-либо сталкивался, целеустремленным человеком, и хотя он с диким энтузиазмом относился ко всему, на самом деле он ничему из этого не получал удовольствия, никакой радости, потому что для радости просто не было времени. ' "Звучит так, будто быть замужем за ним было бы утомительно", - сказал Холдейн. "Боже, да! Через пару лет его волнение по поводу происходящего перестало быть заразительным, потому что оно было непрерывным и всеобщим, а ни один здравомыслящий человек не может постоянно жить в лихорадочном состоянии. Он перестал интриговать и бодрить. Он ... утомлял. Сводил с ума. Ни минуты расслабления или покоя. К тому времени я получал степень по психиатрии, проходил психоанализ, что является обязательным требованием для любого, кто собирается заниматься психиатрической практикой, и, наконец, я понял, что Дилан был неуравновешенным человеком, не просто энтузиастом, не просто сверхуспевающим, но страдающим тяжелой формой обсессивно-компульсивных расстройств. Я пыталась убедить его пройти анализ, но у него не было никакого энтузиазма. В конце концов, я сказала ему, что хочу развестись. Он так и не дал мне времени на оформление документов. На следующий день он снял деньги с наших общих банковских счетов и уехал с Мелани. Я должна была это предвидеть. ' "Почему?" "Он был так же одержим Мелани, как и всем остальным. В его глазах она была самым красивым, замечательным, умным ребенком, который когда-либо ходил по земле, и он всегда заботился о том, чтобы она была идеально одета, идеально ухожена, идеально вела себя. Ей было всего три года, но он уже учил ее читать, пытался научить французскому. Всего три. Он сказал, что все обучение дается легче всего самым маленьким. И это правда. Но он делал это не для Мелани. О, нет. Ни в малейшей степени не для нее. Он беспокоился о себе, о том, чтобы у него был идеальный ребенок, потому что ему была невыносима мысль, что его маленькая девочка будет кем угодно, только не самым красивым, умным и ослепительным ребенком, которого кто-либо когда-либо видел.' Они молчали. Дождь стучал в окно, барабанил по крыше, журчал в водосточных желобах. Наконец Холдейн тихо произнес: "Такой человек, как этот, мог бы..." "Мог бы экспериментировать на собственной дочери, мог бы подвергнуть ее пыткам того или иного рода, если бы думал, что улучшает ее. Или если бы он стал одержим серией экспериментов, для которых требовался ребенок в качестве объекта ". "Господи", - сказал Холдейн тоном, в котором было отчасти отвращение, отчасти шок, отчасти жалость. К своему удивлению, Лора расплакалась. Детектив подошел к столу. Он выдвинул стул и сел рядом с ней. Она промокнула глаза бумажной салфеткой. Он положил руку ей на плечо. "Все будет хорошо". Она кивнула и высморкалась. "Мы найдем ее", - сказал он. "Боюсь, мы этого не сделаем". "Мы сделаем это". "Боюсь, она мертва". "Ее там нет". "Я боюсь". "Не бойся". "Ничего не могу с собой поделать". "Я знаю". * * * В течение получаса, пока лейтенант Холдейн занимался делами в другом месте дома, Лора изучала рукописный дневник Дилана, который на самом деле был просто журналом, в котором подробно описывалось, как проходили дни Мелани. К тому времени, когда детектив вернулся на кухню, Лора оцепенела от ужаса. "Это правда", - сказала она. "Они здесь по меньшей мере пять с половиной лет, пока он ведет этот дневник, и Мелани, насколько я вижу, ни разу не выходила из дома". "И она каждую ночь спала в камере сенсорной депривации, как я и думал?" "Да. Вначале по восемь часов в сутки. Потом восемь с половиной. Потом девять. К концу первого года она проводила в камере по десять часов ночью и по два часа каждый день.' Она закрыла книгу. Вид аккуратного почерка Дилана внезапно привел ее в ярость. "Что еще?" Спросил Холдейн. "Первым делом с утра она провела час в медитации". "Медитируешь? Такая маленькая девочка? Она даже не знала значения этого слова ". "По сути, медитация - это не что иное, как перенаправление ума вовнутрь, отгораживание от материального мира, поиск покоя во внутреннем одиночестве. Я сомневаюсь, что он обучал Мелани дзен-медитации или какому-либо другому бренду с солидным философским или религиозным подтекстом. Вероятно, он просто учил ее сидеть спокойно, обратиться внутрь себя и ни о чем не думать. ' "Самогипноз". "Это другое название". "Почему он хотел, чтобы она это сделала?" "Я не знаю". Она встала со стула, нервная и возбужденная. Ей хотелось двигаться, пройтись, дать выход бешеной энергии, которая бурлила в ней. Но кухня была слишком маленькой. Она была в конце его, в пяти шагах. Она направилась к двери в холл, но остановилась, когда поняла, что не может пройти через весь дом, мимо тел, через кровь, вставая на пути людей коронера и полиции. Она прислонилась к столешнице, положив ладони на ее край, яростно надавливая, как будто каким-то образом могла избавиться от своей нервной энергии, излучая ее на эту керамическую поверхность. "Каждый день, - сказала она, - после медитации Мелани проводила несколько часов, изучая техники биологической обратной связи". "Сидя на электрическом стуле?" "Я думаю, что да. Но ..." - Но? - настаивал он. "Но я думаю, что кресло использовалось не только для этого. Я думаю, его также использовали, чтобы обезопасить ее от боли". "Сказать это еще раз?" "Я думаю, Дилан использовал электрический шок, чтобы научить Мелани, как заглушать боль, как терпеть ее, не обращать на нее внимания, как это делают восточные мистики, как это делают йоги". "Почему?" "Может быть, потому, что позже способность отключаться от боли помогла бы ей пережить более длительный сеанс в камере сенсорной депривации". "Значит, я был прав насчет этого?" "Да. Он постепенно увеличивал время ее пребывания в аквариуме, пока на третий год она иногда не оставалась на плаву по три дня. На четвертый год - по четыре и пять дней за раз. Совсем недавно… буквально на прошлой неделе он поместил ее в резервуар для семидневного сеанса. "Катетеризирован?" "Да. И под капельницей. Внутривенно. Он кормил ее глюкозой капельно, чтобы она не слишком похудела и не обезвоживалась". "Бог на небесах". Лора ничего не сказала. Она чувствовала, что вот-вот снова расплачется. Ее подташнивало. В глазах у нее были слезы, а лицо казалось жирным. Она подошла к раковине и включила холодную воду, которая пролилась на стопки грязной посуды. Она наполнила сложенные чашечкой руки, ополоснула лицо. Она достала несколько бумажных полотенец из настенного диспенсера и вытерлась. Она чувствовала себя не лучше. Холдейн задумчиво сказал: "Он хотел обезболить ее, чтобы ей было легче переносить длительные сеансы в резервуаре". "Возможно. Не могу быть уверен". "Но что такого болезненного в том, чтобы быть в резервуаре? Я думал, что никаких ощущений вообще не было. Это то, что ты мне сказал ". "Нет ничего болезненного в сеансе нормальной продолжительности. Но если вас продержат в аквариуме несколько дней, ваша кожа сморщится, потрескается. Образуются язвы". "Ах". "А тут еще этот чертов катетер. В твоем возрасте ты, наверное, никогда не был настолько серьезно болен, чтобы страдать недержанием и нуждаться в катетере". "Нет. Никогда". "Ну, видишь ли, через пару дней мочеиспускательный канал обычно раздражается. Это больно". "Я бы предположил, что так оно и есть". Ей очень хотелось выпить. Обычно она не любила пить. Время от времени бокал вина. Редкий мартини. Но сейчас ей хотелось напиться. Он сказал: "Так что же он задумал? Что он пытался доказать? Почему он заставил ее пройти через все это?" Лора пожала плечами. "У вас должна быть какая-то идея". "Вообще никаких. В дневнике не описаны эксперименты и ни единым словом не упоминаются его намерения. Это просто запись ее занятий с каждым элементом оборудования, почасовое резюме каждого из ее дней здесь. ' "Вы видели бумаги в его кабинете, разбросанные по всему полу. Они должны быть более подробными, чем дневник. Из них можно будет узнать больше". "Может быть". "Я просмотрел несколько, но не смог уловить в них особого смысла. Много технического языка, психологического жаргона. Для меня греческий. Если я сделаю с них фотокопии, упаковаю копии в коробку и отправлю вам через пару дней, не могли бы вы просмотреть их, посмотреть, сможете ли вы привести их в порядок и сможете ли вы чему-нибудь научиться из них? ' Она колебалась. "Я... я не знаю. Меня чуть не стошнило, когда я просматривала дневник". "Разве ты не хочешь знать, что он сделал с Мелани? Если мы найдем ее, ты должен будешь знать. Иначе у тебя не будет особых шансов справиться с той психологической травмой, от которой она страдает". Это было правдой. Чтобы обеспечить надлежащее лечение, ей пришлось бы погрузиться в кошмар своей дочери и сделать его своим собственным. "Кроме того, - сказал Холдейн, - в этих бумагах могут быть зацепки, которые помогут нам определить, с кем он работал, кто мог его убить. Если мы сможем это выяснить, то, возможно, также выясним, у кого сейчас Мелани. Если вы порыетесь в бумагах вашего мужа, то, возможно, обнаружите крупицу информации, которая поможет нам найти вашу маленькую девочку. ' "Хорошо", - устало сказала она. "Когда все будет упаковано, пришлите вещи ко мне домой". "Я знаю, это будет нелегко". "Чертовски верно". "Я хочу знать, кто финансировал пытки маленькой девочки во имя научных исследований", - сказал он тоном, который показался Лауре исключительно жестким и мстительным для беспристрастной службы закона. "Я очень сильно хочу знать". Он собирался сказать что-то еще, но его прервал офицер в форме, вошедший из холла. "Лейтенант?" "В чем дело, Фил?" "Ты ищешь во всем этом маленькую девочку, не так ли?" "Да". Фил сказал: "Ну, они нашли одного". Сердце Лоры, казалось, сжалось так сильно, как кулак: в груди образовался комок боли. В ее голове возник срочный вопрос, но она не смогла озвучить его, потому что у нее, казалось, перехватило горло. "Сколько вам лет?" - спросил Холдейн. Это был не тот вопрос, который Лаура хотела, чтобы он задал. "По их подсчетам, восемь или девять", - сказал Фил. "Получить описание?" Спросил Холдейн. Это тоже был неправильный вопрос. "Каштановые волосы. Зеленые глаза", - сказал патрульный. Оба мужчины повернулись к Лоре. Она знала, что они уставились на ее собственные каштановые волосы и зеленые глаза. Она попыталась заговорить. По-прежнему немая. "Жив?" - спросил Холдейн. Это был вопрос, который Лора не могла заставить себя задать. "Да", - сказал человек в форме. "Черно-белая команда нашла ее в семи кварталах отсюда". Горло Лоры открылось, и язык перестал прилипать к небу. - Жива? - спросила она, боясь поверить в это. Офицер в форме кивнул. "Да. Я уже сказал. Живой". "Когда?" - спросил Холдейн. "Примерно девяносто минут назад". Его лицо покраснело от гнева, Холдейн сказал: "Никто мне не говорил, черт возьми". "Они были просто на обычном патрулировании, когда заметили ее", - сказал Фил. "Они не знали, что она может быть связана с этим делом. Всего несколько минут назад". - Где она? - требовательно спросила Лора. "Вэлли Медикал". "В больницу?" Ее сжатое сердце начало колотиться, как кулак, о грудную клетку. "Что с ней? Она ранена? Насколько серьезно?" "Не пострадала", - сказал офицер. "Насколько я понимаю, они нашли ее бродящей по улице, э-э, голой, в оцепенении". "Голая", - слабо сказала Лора. Страх перед растлителями малолетних вернулся и ударил по ней так же сильно, как удар молотка. Она прислонилась к стойке и вцепилась в ее край обеими руками, стараясь не рухнуть на пол. Выпрямившись, пытаясь сделать глубокий вдох, но не в состоянии сделать ничего, кроме неглубоких глотков воздуха, она спросила: "Голая?" "И вся в замешательстве, не в состоянии говорить", - сказал Фил. "Они подумали, что у нее шок или, возможно, под действием наркотиков, поэтому срочно доставили ее в "Вэлли Медикал"". Холдейн взял Лору за руку. "Пойдем. Пойдем". "Но..." "Что случилось?" Она облизнула губы. - А что, если это не Мелани? Я не хочу тешить себя надеждами, и тогда... "Это она", - сказал он. "Мы потеряли девятилетнюю девочку здесь, и они нашли девятилетнюю девочку в семи кварталах отсюда. Вряд ли это совпадение". "Но что, если..." "Доктор Маккэффри, что случилось?" "Что, если это еще не конец кошмара?" "А?" "Что, если это только начало?" "Ты спрашиваешь меня, думаю ли я, что ... после шести лет этой пытки ..." - Как ты думаешь, она может быть еще нормальной маленькой девочкой? - хрипло спросила Лора. "Не ожидай худшего. Всегда есть причина надеяться. Ты не будешь знать наверняка, пока не увидишь ее, не поговоришь с ней". Она непреклонно покачала головой. "Нет. Не может быть нормальной. Не после того, что с ней сделал ее отец. Не после многих лет вынужденной изоляции. Она, должно быть, очень больная маленькая девочка, глубоко встревоженная. Нет ни единого шанса на миллион, что она будет нормальной. ' "Нет", - мягко сказал он, очевидно, чувствуя, что пустые заверения только разозлят ее. "Нет, она не будет уравновешенной, здоровой маленькой девочкой. Она будет потеряна, больна, напугана, возможно, замкнется в своем собственном мире, может быть, вне досягаемости, может быть, навсегда. Но есть одна вещь, о которой ты не должен забывать. ' Лора встретилась с ним взглядом. "Что это?" "Ты нужен ей". Лора кивнула. Они покинули забрызганный кровью дом. Ночью хлестал дождь, и, подобно щелчку кнута, по небу разразился гром. Холдейн посадил ее в седан без опознавательных знаков. Он прикрепил съемный аварийный маячок к краю крыши автомобиля. Они подъехали к "Вэлли Медикал" с мигалкой и воющей сиреной, а шины выбрасывали воду с шипящим звуком, от которого казалось, что сам мир сдувается. 6 Врачом отделения неотложной помощи был Ричард Пантанджелло. Он был молод, с густыми каштановыми волосами и аккуратно подстриженной рыжеватой бородой. Он встретил Лору и Холдейн у стойки регистрации и провел их в палату для девочек. Коридоры были пустынны, за исключением нескольких медсестер, скользивших по ним, как призраки. В 4:10 утра в больнице было неестественно тихо. Пока они шли, доктор Пантанджелло говорил тихим голосом, почти шепотом. "У нее не было ни переломов, ни рваных ран, ни ссадин. Одна контузия, синяк на правой руке, прямо над веной. Судя по виду, я бы сказал, что это была игла для внутривенной капельницы, которая была введена недостаточно умело. ' "Она была в оцепенении?" - спросил Холдейн. "Не совсем оцепенение", - сказал Пантанджелло. "На самом деле никакого замешательства. Она была больше похожа на человека в трансе. Никаких признаков травмы головы, хотя она либо не могла, либо не хотела говорить с того момента, как ее привезли. ' Подражая спокойному тону врача, но не в силах скрыть тревогу в голосе, Лора спросила: "А как насчет ... изнасилования?" "Я не смог найти никаких признаков того, что над ней надругались". Они завернули за угол и остановились перед комнатой 256. Дверь была закрыта. "Она там", - сказал доктор Пантанджелло, засовывая руки в карманы своего белого лабораторного халата. Лаура все еще обдумывала, как Пантанджелло сформулировал свой ответ на ее вопрос об изнасиловании. "Вы не нашли никаких признаков жестокого обращения, но это не то же самое, что сказать, что она не была изнасилована". "Никаких следов спермы во влагалищных путях", - сказал Пантанджелло. "Никаких синяков или кровотечений на половых губах или стенках влагалища". "Которая должна была быть у такого маленького ребенка, если бы к ней приставали", - сказал Холдейн. "Да. И ее девственная плева цела", - сказал Пантанджелло. "Значит, ее не насиловали", - сказал Холдейн. Мрачность овладела Лаурой, когда она увидела печаль и жалость в кротких карих глазах врача. Голосом столь же печальным, сколь и тихим, Пантанджелло сказал: "Она не подвергалась обычному половому акту, нет. Мы можем это исключить. Но… ну, я не могу сказать наверняка. - Он откашлялся. Лаура видела, что этот разговор был почти таким же тяжелым испытанием для молодого доктора, как и для нее. Она хотела сказать ему, чтобы он прекратил, но ей нужно было все это услышать, нужно было знать, и это была его работа - сказать ей. Он закончил прочищать горло и продолжил с того места, на котором остановился. "Я не могу с уверенностью сказать, что не было орального совокупления". Бессловесный звук горя сорвался с губ Лауры. Холдейн взял ее за руку, и она слегка прислонилась к нему. Он сказал: "Полегче. Теперь полегче. Мы даже не знаем, Мелани это или нет". "Так и есть", - мрачно сказала она. "Я уверена, что так и есть". Она хотела увидеть свою дочь, жаждала увидеть ее. Но она боялась открыть дверь и войти в комнату. Ее будущее ждало за этим порогом, и она боялась, что это будущее будет наполнено только эмоциональной болью, отчаянием. Медсестра прошла мимо, не взглянув на них, демонстративно избегая их взгляда, не обращая внимания на трагедию. "Мне жаль", - сказал Пантанджелло. Он вынул руки из карманов своего лабораторного халата. Он хотел утешить ее, но, казалось, боялся прикоснуться к ней. Вместо этого он поднял руку к стетоскопу, висевшему у него на шее, и рассеянно поиграл с ним. "Посмотри, если это тебе поможет… ну, по-моему, к ней не приставали. Я не могу это доказать. Я просто чувствую это. Кроме того, крайне необычно, когда к ребенку пристают без синяков, порезов или каких-либо видимых повреждений. Тот факт, что на ней нет отметин, как правило, указывает на то, что к ней не прикасались. На самом деле, я бы поставил на это. Он улыбнулся ей. По крайней мере, она подумала, что это была улыбка, хотя это больше походило на гримасу. "Я бы поставил на это год своей жизни". Сдерживая слезы, Лора сказала: "Но если к ней не приставали, почему она разгуливала голой по улице?" Ответ на этот вопрос пришел ей в голову, когда она говорила. Дэну Холдейну это тоже пришло в голову. Он сказал: "Она, должно быть, находилась в камере сенсорной депривации, когда убийца — или убийцы - вошли в тот дом. Она должна была быть голой в резервуаре. "Сенсорная депривация?" Спросил Пантанджелло, подняв брови. Холдейну Лора сказала: "Возможно, именно поэтому ее не убили вместе со всеми остальными. Возможно, убийца не знал, что она была там, в резервуаре". "Возможно", - сказал Холдейн. С быстро растущей надеждой Лора сказала: "И она, должно быть, выбралась из резервуара после ухода убийцы. Если бы она увидела тела… всю кровь… это было бы так травмирующе. Это, несомненно, объяснило бы ее ошеломленное состояние. ' Пантанджелло с любопытством посмотрел на лейтенанта Холдейна. "Это, должно быть, странное дело". "Очень", - сказал детектив. Внезапно Лора больше не боялась открывать дверь в комнату Мелани. Она начала толкать ее внутрь. Доктор Пантанджелло остановил ее, положив руку ей на плечо: "Еще кое-что". Лора с опаской ждала, пока молодой врач подыскивал наименее болезненные слова, чтобы сообщить последние плохие новости. Она знала, что они будут плохими. Она видела это по его лицу, потому что он был слишком неопытен, чтобы сохранять подобающе вежливое выражение профессиональной отстраненности. Он сказал: "Это состояние, в котором она находится… Раньше я называл это "трансом". Но это не совсем верно. Это почти кататония. Это состояние очень похоже на то, что вы иногда наблюдаете у детей-аутистов, когда они переживают свои самые пассивные настроения. ' У Лауры пересохло во рту, как будто последние полчаса она ела песок. Кроме того, в нем чувствовался металлический привкус страха. "Скажите это, доктор Пантанджелло. Не стесняйся в выражениях. Я сам врач. Психиатр. Что бы вы ни хотели мне сказать, я справлюсь с этим. ' Теперь он говорил быстро, слова текли слитно, стремясь сообщить плохие новости и покончить с этим, он сказал: "Аутизм, психические расстройства в целом, это действительно не моя область. Очевидно, это больше ваша. Так что мне, наверное, вообще не стоит ничего говорить об этом. Но я хочу, чтобы вы были готовы, когда войдете туда. Ее замкнутость, ее молчание, ее отстраненность — что ж, я не думаю, что это состояние пройдет быстро или легко. Я думаю, она прошла через что-то чертовски травмирующее, и она обратилась внутрь себя, чтобы убежать от воспоминаний. Чтобы вернуть ее обратно, потребуется ... огромное терпение. ' "А может быть, она никогда не вернется?" - спросила Лора. Пантанджелло покачал головой, потеребил свою рыжевато-каштановую бороду, потянул за стетоскоп. "Нет, нет, я этого не говорил". "Но это то, о чем ты думал". Его молчание стало ранящим подтверждением. Лора наконец толкнула дверь и вошла в комнату, доктор и детектив последовали за ней. Дождь барабанил в единственное окно. Звук был похож на неистовое биение крыльев ночных птиц о стекло. Далеко в ночи, в направлении невидимого океана, дважды, трижды сверкнула молния, а затем погасла во тьме. Из двух кроватей та, что ближе к окну, была пуста, и эта половина комнаты была темной. Над первой кроватью горел свет, и под простынями лежал ребенок в стандартном больничном халате, ее голова покоилась на единственной подушке. Верхний край кровати был наклонен, приподнимая тело девушки, так что ее лицо было полностью видно, когда Лора вошла в комнату. Это была Мелани. Лаура в этом не сомневалась. Девочка унаследовала волосы, нос, изящную линию подбородка своей матери. У нее были лоб и скулы отца. Ее глаза были того же оттенка зеленого, что и у Лоры, но глубоко посаженные, как у Дилана. За последние шесть лет она стала другим ребенком, не таким, каким Лора его помнила, но ее личность подтверждалась не только внешностью, чем-то неопределимым, возможно, знакомой аурой, эмоциональной или даже психической связью, которая установилась между матерью и дочерью в тот момент, когда Лора вошла в комнату. Она знала, что это ее маленькая девочка, хотя ей было бы трудно объяснить, откуда именно она это узнала. Мелани напоминала одного из тех детей, которых изображают в рекламе международных организаций по оказанию помощи голодающим, или ребенка с плаката о каком-нибудь редком и изнуряющем заболевании. Ее лицо было изможденным. Ее кожа была бледной, с нездоровой зернистой текстурой. Скорее серой, чем розовой, ее губы были потрескавшимися и шелушащимися. Кожа вокруг ее запавших глаз была темной, как будто ее размазали, когда она вытирала слезы большим пальцем, испачканным чернилами. Глаза сами по себе были самым пугающим свидетельством ее испытания. Она смотрела в пустой воздух над собой, моргая, но ничего не видя — ничего в этом мире. Ни страха, ни боли не было видно в этих глазах. Просто запустение. Лора сказала: "Милый?" Девушка не пошевелилась. Ее глаза не дрогнули. "Мелани?" Ответа нет. Лаура нерешительно подошла к кровати. Девушка, казалось, не замечала ее. Лора опустила поручень безопасности, наклонилась поближе к девочке, снова позвала ее по имени, но снова не получила никакой реакции. Дрожащей рукой она коснулась лица Мелани, на котором чувствовался легкий жар, и этот контакт разрушил все ее сомнения. Плотина эмоций прорвалась внутри нее, и она схватила девочку, подняла ее с кровати, прижала к себе и крепко обняла. "Мелани, детка, моя Мелани, теперь все в порядке, все будет хорошо, правда, так и будет, теперь ты в безопасности, в безопасности со мной, в безопасности с мамой, слава Богу, в безопасности, слава Богу. Пока она говорила, из нее хлынули слезы, и она плакала от недостатка самосознания и контроля, чего не испытывала с тех пор, как сама была ребенком. Если бы только Мелани тоже плакала. Но девочка была вне слез. Она тоже не ответила на объятия Лоры. Она безвольно повисла на руках своей матери: гибкое тело, пустая оболочка, не подозревающая о любви, которую она должна была получить, неспособная принять помощь и убежище, которые предлагала ее мать, далекая, погруженная в свою собственную реальность, потерянная. * * * Десять минут спустя, в коридоре, Лора вытерла глаза парой бумажных салфеток и высморкалась. Дэн Холдейн расхаживал взад-вперед. Его ботинки скрипели по отполированным до блеска плиткам. По выражению лица детектива Лаура догадалась, что он пытается выплеснуть часть своего гнева из-за того, что случилось с Мелани. Возможно, некоторым копам было не все равно, чем она думала. Во всяком случае, этому. Доктор Пантанджелло сказал: "Я хочу оставить Мелани здесь по крайней мере до завтрашнего полудня. Для наблюдения". "Конечно", - сказала Лора. "Когда ее выпишут из больницы, ей понадобится психиатрическая помощь". Лора кивнула. "Вот что я хотел спросить… ну, ты же не собираешься лечить ее сам, не так ли?" Лора сунула промокшие салфетки в карман пальто. "Вы думаете, было бы лучше, если бы с ней поработала третья сторона, невмешанный терапевт". "Да". "Что ж, доктор, я могу понять, почему вы так считаете, и в большинстве случаев я бы согласился с вами. Но не в этот раз ". "Обычно терапевту не стоит лечить одного из своих собственных детей. Как ее мать, вы почти наверняка будете более требовательны к собственной дочери, чем к обычной пациентке. И, извините меня, но вполне возможно, что родитель является частью проблемы в первую очередь. ' "Да. Ты прав. Обычно. Но не в этот раз. Я не делал этого со своей маленькой девочкой. Я не принимал в этом участия. Я для нее практически такой же незнакомец, каким был бы любой другой терапевт, но я могу уделять ей больше времени, больше заботы, больше внимания, чем кто-либо другой. С другим врачом она была бы просто еще одной пациенткой. Но со мной она будет моей единственной пациенткой. Я возьму отпуск в больнице Святого Марка. Я передам своих частных пациентов некоторым коллегам на несколько недель или даже месяцев. Я не буду ожидать от нее быстрого прогресса, потому что у меня будет все время в мире. Мелани получит от меня всего, все, что я могу предложить как врач, как психиатр, и всю любовь, которую я могу предложить как мать. ' Пантанджелло, казалось, был на грани того, чтобы сделать еще одно предупреждение или дать еще один совет, но передумал. "Что ж ... удачи". "Спасибо тебе". Когда врач ушел, оставив Лору и Холдейна одних в тихом, пропахшем антисептиками коридоре, детектив сказал: "Это большая работа". "Я справлюсь с этим". "Я уверен, что ты сможешь". "Она поправится". "Я надеюсь, что она это сделает". На посту медсестер в конце коридора дважды зазвонил приглушенный телефон. Холдейн сказал: "Я послал за офицером в форме. На случай, если Мелани была свидетельницей убийств, на случай, если кто-то может ее искать, я подумал, что было бы неплохо выставить охрану. Во всяком случае, до завтрашнего полудня.' "Спасибо, лейтенант". "Ты ведь не останешься здесь, не так ли?" "Да. Конечно. Где же еще?" "Надеюсь, ненадолго". "Несколько часов". "Вам нужен отдых, доктор Маккэффри". "Я нужен Мелани больше. Я все равно не смог бы уснуть". Он сказал: "Но если она завтра возвращается домой, разве тебе не нужно все подготовить для нее?" Лора моргнула. "О. Я об этом не подумала. Мне нужно приготовить спальню. Она больше не может спать в кроватке". - Лучше иди домой, - мягко сказал он. "Через некоторое время", - согласилась она. "Но не для того, чтобы уснуть. Я не могу уснуть. Я оставлю ее здесь одну ровно на столько, чтобы подготовить дом к ее возвращению домой". "Мне неприятно поднимать эту тему, но я бы хотел взять образцы крови у тебя и Мелани". Просьба озадачила ее. "Почему?" Он поколебался. "Ну, с образцами вашей крови, крови вашего мужа и девочки мы можем почти наверняка определить, ваша ли она дочь". "В этом нет необходимости". "Это самый простой способ—" "Я сказала, в этом нет необходимости", - раздраженно сказала она ему. "Это Мелани. Она моя маленькая девочка. Я это знаю". "Я знаю, что ты чувствуешь", - сказал он сочувственно. "Я понимаю. Я уверен, что она твоя дочь. Но поскольку вы не видели ее шесть лет, шесть лет, за которые она сильно изменилась, и поскольку она не может говорить за себя, нам понадобятся некоторые доказательства, а не только ваши инстинкты, иначе суд по делам несовершеннолетних отдаст ее под опеку штата. Ты же не хочешь этого, не так ли?' "Боже мой, нет". "Доктор Пантанджелло сказал мне, что у них уже есть образец крови девочки. Потребуется всего минута, чтобы взять несколько ваших кубиков ". "Хорошо. Но… где?" "Рядом с постом медсестер есть смотровая". Лаура с опаской посмотрела на закрытую дверь в палату Мелани. "Мы можем подождать, пока придет охранник?" "Конечно". Он прислонился к стене. Лора просто стояла, уставившись на дверь. Тишина, похожая на гладкое стекло, стала невыносимой. Чтобы сломать ее, она сказала: "Я была права, не так ли?" "О чем?" "Ранее я сказал, что, возможно, кошмар не закончится, когда мы найдем Мелани, что, возможно, он только начнется ". "Да. Ты был прав. Но, по крайней мере, это начало". Она знала, что он имел в виду: они могли бы найти тело Мелани вместе с тремя другими — избитое, мертвое. Это было лучше. Пугающее, озадачивающее, удручающее, но определенно лучше. 7 Дэн Холдейн сидел за столом, которым пользовался во время временного назначения в подразделение Ист-Вэлли. Древняя деревянная поверхность была испещрена по краям сигаретными окурками, покрыта шрамами и выбоинами, а также множеством накладывающихся друг на друга темных колец от капель кофе из кружек. Размещение его не беспокоило. Ему нравилась его работа, и он мог бы делать это в палатке, если бы пришлось. За час до рассвета в отделе Ист-Вэлли было так тихо, как никогда не бывает в полицейском участке. Большинство потенциальных жертв еще не проснулись, и даже преступникам нужно было когда-нибудь поспать. На станции дежурила небольшая команда, пока не прибыла дневная. В эти последние затхлые минуты кладбищенской смены здесь все еще царило ощущение привидения, характерное для всех офисов по ночам. Единственными звуками были одинокий стук пишущей машинки в комнате дальше по коридору от "Булл пен" и стук метлы уборщика по ножкам пустых столов. Где-то зазвонил телефон; даже за час до рассвета кто-то был в беде. Дэн застегнул свой потертый портфель и разложил содержимое на столе. Полароидные фотографии трех тел, найденных в доме Студио Сити. Случайная выборка бумаг, которыми был усеян пол в кабинете Дилана Маккэффри. Заявления соседей. Предварительные рукописные отчеты людей коронера и Отдела научных расследований (SID). И списки. Дэн верил в списки. У него были списки содержимого ящиков, буфетов и гардеробных в доме убийств, список названий книг на полках в гостиной и список телефонных номеров, взятых из блокнота у телефона в кабинете Маккэффри. У него также были имена — каждое имя, которое появлялось на любом клочке бумаги где бы то ни было в резиденции Студио Сити. Пока дело не было завершено, он носил списки с собой, доставал их и перечитывал всякий раз, когда у него выдавалась свободная минутка — за ланчем, когда он принимал душ в туалете, в постели перед выключением света, — подталкивая свое подсознание в надежде достичь важного озарения или найти жизненно важную перекрестную ссылку. Стэнли Холбейн, старый друг и бывший партнер из отдела по расследованию ограблений и убийств, однажды смутил Дэна на рождественской вечеринке R & H, рассказав длинную и в высшей степени забавную (и апокрифическую) историю о том, что он видел некоторые из самых личных списков Дэна, в том числе те, в которых он отслеживал каждый съеденный прием пищи и каждое опорожнение кишечника с девятилетнего возраста. Дэн, который стоял и слушал, удивленный, но с красным лицом, глубоко засунув руки в карманы куртки, в конце концов притворился, что хочет придушить Стэнли. Но когда он вынул руки из карманов, чтобы броситься на своего друга, он случайно вытащил полдюжины списков, которые упали на пол, вызвав взрыв смеха у всех присутствующих и необходимость поспешного отступления в другую комнату. Теперь он быстро просмотрел свой последний набор списков в смутной надежде, что что-нибудь выскочит ему на глаза, как всплывающая фигурка в детской книжке. Ничего не выскочило. Он начал снова, перечитывая списки медленнее. Названия книг были незнакомы. Сборник представлял собой своеобразную смесь психологии, медицины, физических наук и оккультизма. Почему врач, человек науки, должен интересоваться ясновидением, экстрасенсорными способностями и другими паранормальными явлениями? Он просмотрел список имен. Он не узнал ни одного. Поскольку в желудке становилось все кислее, он продолжал возвращаться к фотографиям тел. За четырнадцать лет работы в полиции Лос-Анджелеса и четыре года в армии до этого он повидал немало мертвецов. Но эти не были похожи ни на какие другие в его опыте. Он видел людей, которые наступали на фугасы, но были в лучшей форме, чем эти. Убийцы — наверняка их было больше одного — обладали невероятной силой или нечеловеческой яростью, или и тем, и другим. Жертв били неоднократно после того, как они были уже мертвы, превращали в желе. Что за человек мог убивать с такой безудержной злобой и жестокостью? Какая маниакальная ненависть могла толкнуть их на это? Прежде чем он смог по-настоящему сосредоточиться на этих вопросах, его прервал звук приближающихся шагов. Росс Мондейл остановился у стола Дэна. Командир дивизиона был коренастым мужчиной ростом пять футов восемь дюймов с мощной верхней частью тела. Как обычно, все в нем было коричневым: каштановые волосы; густые каштановые брови; карие, внимательные, узкие глаза; шоколадно-коричневый костюм, бежевая рубашка, темно-коричневый галстук, коричневые туфли. На нем было тяжелое кольцо с ярким рубином, который был единственной искрой цвета, которую он допускал. Уборщик ушел. В большой комнате их было только двое. "Ты все еще здесь?" - спросил Мондейл. "Нет. Это хитроумный картонный фасад. Настоящий я в сортире, колюсь героином". Мондейл не улыбнулся. "Я думал, ты уже вернулся в Центр". "Я привязался к Ист-Вэлли. У смога здесь особый пикантный аромат". Мондейл нахмурился. "Это сокращение финансирования - заноза в заднице. Раньше у меня был человек, который болел или был в отпуске, и было много других, кто прикрывал его. Теперь нам приходится привлекать подменышей из других дивизионов, одалживать наших собственных людей, когда мы можем их выделить, чего мы на самом деле никогда не можем. Это полная чушь. ' Дэн знал, что Мондейл не был бы так недоволен предоставленной ему рабочей силой, если бы на месте заемщика был кто-то другой. Ему не нравился Дэн. Враждебность была взаимной. Они вместе учились в полицейской академии, а позже были распределены в одну патрульную машину. Дэн попросил нового напарника, но безуспешно. В конце концов, встреча с сумасшедшим, пуля в грудь и пребывание в больнице сделали для Дэна то, чего не смогли добиться официальные запросы: к тому времени, когда он вернулся к работе, у него был новый и более надежный партнер. Дэн по натуре был оперативным полицейским; ему нравилось бывать на улицах, где кипело действие. Мондейл, с другой стороны, держался поближе к офису; он был прирожденным специалистом по связям с общественностью так же верно, как и то, что Ицхак Перлман был рожден играть на скрипке. Мастер обмана, надирания задниц и лести, он обладал сверхъестественной способностью чувствовать грядущие изменения в расстановке сил в иерархии департамента, выстраивая свою линию с теми начальниками, которые могли сделать для него больше всего, отказываясь от бывших союзников, которые вот-вот должны были потерять власть. Он знал, как расположить к себе политиков и репортеров. Эти таланты помогли ему получить больше повышений, чем Дэну. По слухам, Росс Мондейл занимал первое место в списке кандидатов мэра на пост начальника полиции. Однако, каким бы заискивающим он ни был со всеми остальными, Мондейл не смог найти слов похвалы или лести для Дэна. "У тебя на рубашке пятно от еды, Холдейн". Дэн посмотрел вниз и увидел пятно ржавого цвета размером с десятицентовик. "Чили дог", - сказал он. "Ты знаешь, Холдейн, каждый из нас представляет весь департамент. У нас есть обязательство — просто обязанность — представить публике респектабельный имидж". "Хорошо. Я больше никогда не буду есть чили дог, пока не умру и не попаду на Небеса. Отныне только круассаны и икру. Отныне пятна на рубашках будут более высокого качества, клянусь". "У вас вошло в привычку отпускать остроты в адрес каждого вышестоящего офицера?" "Нет. Только ты". "Мне это не очень нравится". "Не думал, что ты придешь", - сказал Дэн. "Знаешь, я не собираюсь вечно мириться с твоим дерьмом только потому, что мы вместе учились в академии". Ностальгия не была причиной, по которой Мондейл терпел издевательства Дэна, и ни у кого из них не было никаких иллюзий в противном случае. Правда заключалась в том, что Дэн знал о Мондейле нечто такое, что, если бы раскрылось, разрушило бы карьеру капитана, нечто такое, что произошло, когда они были патрульными второго года службы, жизненно важная информация, которая заставила бы любого шантажиста упасть в обморок от радости. Конечно, он никогда бы не использовал это против Мондейла; как бы сильно он ни презирал этого человека, он не мог заставить себя прибегнуть к шантажу. Однако, если бы их роли поменялись местами, Мондейл не испытывал бы угрызений совести по поводу шантажа или разоблачений мстительности. Продолжающееся молчание Дэна сбивало капитана с толку, вызывало у него беспокойство и побуждало действовать осторожно при каждой их встрече. "Давай конкретизируем", - сказал Дэн. "Сколько именно ты еще будешь терпеть мое дерьмо?" "Мне не нужно. Слава Богу, ненадолго. Ты вернешься в Центральный после этой смены", - сказал Мондейл. Он улыбнулся. Дэн оперся всем весом на несмазанную пружинную спинку офисного кресла, которое протестующе заскрипело, и заложил руки за голову. "Жаль разочаровывать. Я задержусь здесь ненадолго. Прошлой ночью я поймал убийцу. Теперь это мое дело. Думаю, я останусь с ним до конца. ' Улыбка капитана растаяла, как мороженое на горячей тарелке. - Ты имеешь в виду "трипл сто восемьдесят семь" в Студио Сити? "А, теперь я понимаю, почему ты в офисе так рано. Ты слышал об этом. Два относительно известных психолога пропадают при загадочных обстоятельствах, так что ты полагаешь, что это привлечет много внимания ПРЕССЫ. Как ты так быстро додумываешься до всего этого, Росс? Ты спишь с полицейским радиоприемником рядом с кроватью?' Проигнорировав вопрос, Мондейл присел на край стола и спросил: "Есть какие-нибудь зацепки?" "Нет. Зато есть фотографии жертв". Он с удовлетворением отметил, что вся кровь отхлынула от лица Мондейла, когда он увидел растерзанные тела на фотографиях. Капитан даже не закончил просматривать всю серию. "Похоже, кража со взломом вышла из-под контроля", - сказал Мондейл. "Похоже, ничего подобного. У всех трех жертв были при себе деньги. Другая наличность валялась по всему дому. Ничего не украдено". "Ну, - защищаясь, сказал Мондейл, - я этого не знал". "Тебе все равно следовало знать, что взломщики обычно убивают, только когда их загоняют в угол, и тогда они делают это быстро и чисто. Не так." "Всегда есть исключения", - напыщенно сказал Мондейл. "Даже бабушки время от времени грабят банки". Дэн рассмеялся. "Что ж, это правда", - сказал Мондейл. "Это просто чудесно, Росс". "Что ж, это правда". "Только не моя бабушка". - Я не говорил "твоя бабушка". "Ты хочешь сказать, что твоя бабушка грабит банки, Росс?" "Это делает чья-то чертова бабушка, и ты можешь поставить на это свою задницу". "Вы знаете букмекера, который принимает ставки на то, ограбит чья-нибудь бабушка банк или нет? Если шансы верны, я получу сотню баксов за его действия". Мондейл встал. Он поднес руку к галстуку, поправляя узел. "Я не хочу, чтобы ты здесь больше работал, сукин ты сын". "Ну, помнишь старую песню Rolling Stones, Росс. "Ты не всегда можешь получить то, что хочешь". "Я могу отправить твою задницу обратно в Центр". "Нет, если только остальная часть меня не будет отправлена вместе с этим, а остальная часть меня намерена остаться здесь на некоторое время". Лицо Мондейла потемнело. Его губы плотно сжались и побледнели. Он выглядел так, как будто его толкнули так далеко, как только можно было на данный момент. Прежде чем капитан успел предпринять что-нибудь опрометчивое, Дэн сказал: "Послушайте, вы не можете отстранить меня от дела, которое принадлежит мне с самого начала, по крайней мере, без какой-либо оплошности с моей стороны. Вы знаете правила. Но я не хочу спорить с тобой по этому поводу. Это просто отвлечет меня. Так что давай просто объявим перемирие, а? Я буду держаться от тебя подальше, я буду хорошим мальчиком, а ты держись подальше от меня.' Мондейл ничего не сказал. Он тяжело дышал и, по-видимому, все еще не доверял себе, чтобы заговорить. "Мы не очень любим друг друга, но нет причин, по которым мы не можем по-прежнему работать вместе", - сказал Дэн, стараясь говорить как можно примирительнее с Мондейлом. "Почему ты не хочешь расставаться с этим?" "Выглядит интересно. Большинство убийств скучны. Муж убивает парня своей жены. Какой-то псих убивает кучу женщин, потому что они напоминают ему его мать. Один торговец крэком убивает другого торговца крэком. Я видел все это сто раз. Это становится утомительным. Я думаю, это другое. Вот почему я не хочу отпускать. Нам всем нужно разнообразие в нашей жизни, Росс. Вот почему с вашей стороны было бы ошибкой все время носить коричневые костюмы.' Мондейл проигнорировал насмешку. "Вы думаете, на этот раз у нас на руках важное дело?" "Три убийства ... Это не кажется вам важным?" "Я имею в виду что-то действительно крупное", - нетерпеливо сказал Мондейл. "Например, семейство Мэнсонов или Хиллсайд Душитель или что-то в этом роде?" "Может быть. Зависит от того, как все будет развиваться. Но, да, я подозреваю, что это будет та история, которая продаст газеты и поднимет рейтинги телевизионных новостей ". Мондейл подумал об этом, и его глаза расплылись. "Я настаиваю на одном", - сказал Дэн, наклоняясь вперед на своем стуле, складывая руки на столе и принимая серьезное выражение лица. "Если я собираюсь отвечать за это дело, я не хочу тратить время на разговоры с журналистами, давать интервью. Ты должен держать этих ублюдков подальше от меня. Позвольте им снимать столько пятен крови, сколько они захотят, чтобы у них было много отличных кадров для вечерней трансляции, но держите их подальше. Я не умею с ними справляться. ' Глаза Мондейла снова сфокусировались. "Э-э ... да, конечно, без проблем. Пресса может быть настоящей занозой в заднице". Для Мондейла камеры и реклама были питательными, как пища богов, и он был в восторге от перспективы оказаться в центре внимания средств массовой информации. "Вы предоставили их мне". "Отлично", - сказал Дэн. "И ты отчитываешься передо мной, ни перед кем, кроме меня". "Конечно". "Ежедневные, актуальные отчеты". "Как скажешь". Мондейл уставился на него, не веря, но не желая бросать вызов. Каждому мужчине нравилось мечтать. Даже Россу Мондейлу. "Из-за нехватки рабочей силы и всего остального, - сказал Дэн, - разве у тебя нет работы?" Капитан направился к своему кабинету, остановился через несколько шагов, оглянулся и сказал: "На данный момент у нас умерли два умеренно выдающихся психолога, а выдающиеся люди, как правило, знают других выдающихся людей. Таким образом, вы, возможно, вращаетесь в кругах, отличных от тех, в которых вращаетесь, когда наркодилер напивается. Кроме того, если это дело действительно станет громким и привлечет большое внимание прессы, у нас с вами, вероятно, будут встречи с начальником полиции, с членами комиссии, может быть, даже с мэром. ' - И что?' "Так что не наступай никому на пятки". "О, не волнуйся, Росс, я бы никогда не стала танцевать ни с кем из этих парней". Мондейл покачал головой. "Господи". Дэн смотрел, как уходит капитан. Когда он снова остался один, он вернулся к своим спискам. 8 Небо светлело, превращаясь из черного в серо-черное. Рассвет еще не выполз из своей норы, но он подкрадывался все ближе и через десять-пятнадцать минут должен был подняться над холмистым горизонтом. Общественная парковка "Вэлли Медикал" была почти пустынна - лоскутное одеяло теней и равномерно расположенные лужицы желтоватого света натриевых ламп. Сидя за рулем своего Volvo, Нед Ринк ненавидел смотреть, как заканчивается ночь. Он был ночным человеком, совой, а не жаворонком. Он не мог нормально функционировать или ясно мыслить до середины дня, и только после полуночи начал набирать обороты. Это предпочтение, без сомнения, было запрограммировано в его генах, поскольку его мать была такой же; его личные биологические часы были не синхронизированы с таковыми у большинства людей. Тем не менее, жизнь ночью тоже была вопросом выбора: в темноте он чувствовал себя как дома. Он был уродливым человеком и знал это. Он чувствовал себя заметным средь бела дня, но верил, что ночь смягчает его уродство и делает его менее заметным. Его лоб был слишком узким и покатым, что свидетельствовало об ограниченном интеллекте, хотя на самом деле он был далеко не глуп. Его маленькие глазки были посажены слишком близко, нос напоминал клюв, а остальные черты лица были грубо очерчены. Ему было пять футов семь дюймов роста, с широкими плечами, длинными руками и бочкообразной грудью, непропорциональной его росту. В детстве ему приходилось терпеть жестокие насмешки других детей, которые прозвали его Обезьяной. Их насмешки и домогательства сделали его настолько напряженным, что к тринадцати годам у него развилась язва. В те дни Нед Ринк ни от кого не терпел такого дерьма. В эти дни, если кто-то доставлял ему неприятности, он просто убивал своего мучителя, вышибал ему мозги без колебаний и угрызений совести. Это был отличный способ справиться со стрессом; его язвы давно зажили. Он взял черный дипломат с соседнего сиденья. В нем лежали белый лабораторный халат, белое больничное полотенце, стетоскоп и полуавтоматический пистолет Walther.45 с глушителем, заряженный пустотелыми патронами, покрытыми тефлоном для обеспечения пробития даже пуленепробиваемых жилетов. Ему не нужно было открывать атташе-кейс, чтобы убедиться, что все на месте; он сам упаковал его меньше часа назад. Он намеревался войти в больницу, пройти прямо в общественные туалеты рядом с вестибюлем, снять плащ, надеть белый лабораторный халат, обернуть пистолет полотенцем и направиться прямо в палату 256, куда они доставили девушку. Ринку сказали ожидать полицейского охранника на дежурстве. Хорошо. Он мог с этим справиться. Он притворялся врачом, придумывал какой-нибудь предлог, чтобы вывести полицейского из коридора в палату девушки, где медсестры не могли видеть, а затем стрелял в придурка, стрелял в девушку. Затем решающий удар: по пуле в ухо каждому из них, просто чтобы убедиться, что они мертвы. Когда работа будет выполнена, Ринк немедленно уйдет, вернется в общественный туалет, заберет свой плащ и прикрепленный к нему кейс и уберется к чертовой матери из больницы. План был чистым и незамысловатым. В нем не было почти ничего, что могло бы пойти не так. Прежде чем открыть дверь и выйти из "Вольво", он внимательно оглядел парковку, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает. Хотя гроза прошла и дождь прекратился полчаса назад, легкий туман обозначал направление легкого бриза и лениво кружился в стороне от основного течения, окутывая одни объекты и искажая другие. Каждое углубление в щебеночном покрытии было заполнено лужицей дождевой воды, и множество растревоженных ветром луж переливались желтыми отблесками света от высоких натриевых ламп. Если не считать плывущего тумана, ночь была совершенно тихой. Ринк решил, что он один, его никто не видит. На востоке серо-черное небо приобрело бледный, опалесцирующий, розовато-голубой оттенок. Первый слабый отблеск сияющего лика зари. Еще через час тихая ночная рутина больницы начнет уступать место деловой суете дня. Пора было уходить. Он с нетерпением ждал предстоящей работы. Он никогда раньше не убивал детей. Это должно быть интересно. 9 Девочка проснулась одна. Она села прямо в постели, пытаясь закричать. Ее рот был широко открыт, мышцы шеи напряжены, кровеносные сосуды в горле и висках пульсировали от прилагаемых ею усилий, но она не могла издать ни звука. Она сидела так с полминуты, сжимая в маленьких кулачках пропитанные потом простыни. Глаза широко раскрыты. Она не смотрела ни на что в комнате и не реагировала ни на что. Ужас таился за этими стенами. На короткое время ее взгляд прояснился. Она больше не забывала о больничной палате. Она впервые осознала, что она одна. Вспомнила, кто она такая. Ей отчаянно хотелось компании, кого-нибудь, кого можно было бы обнять, человеческого контакта, комфорта. - Алло? - прошептала она. - С-с-кто-нибудь? Кто-нибудь? Кто-нибудь? Мамочка?' Если бы с ней были люди, возможно, они полностью завладели бы ее вниманием и навсегда отвлекли от того, что ее так пугало. Однако, оставшись одна, она не смогла избавиться от кошмара, который вцепился в нее своими когтями, и ее глаза снова остекленели. Ее взгляд снова остановился на сцене в другом месте. Наконец, с отчаянным, бессловесным хныканьем она перелезла через перила безопасности и встала с кровати. Она сделала несколько неуверенных шагов. Опустилась на колени. Тяжело дыша, хрипя от паники, она поползла в темную половину комнаты, мимо незастеленной кровати, в угол, где дружелюбные тени предлагали утешение. Она прислонилась спиной к стене и повернулась лицом к комнате, подтянув колени. Больничный халат сбился на бедрах. Она обхватила руками свои худые ноги и свернулась в тугой комочек. Она оставалась в углу всего минуту, прежде чем начала скулить и мяукать, как испуганное животное. Она подняла руки и закрыла лицо, пытаясь заслониться от отвратительного зрелища. "Не надо, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста". Дыша быстро и неглубоко, со все возрастающей паникой, она опустила руки и сжала их в кулаки. Она колотила себя в грудь, сильно, еще сильнее. "Не надо, не надо, не надо", - сказала она. Она колотила достаточно сильно, чтобы пораниться, но ударов не чувствовала. "Дверь", - тихо сказала она. "Дверь… дверь..." Ее напугала не дверь больничной палаты и не дверь в смежную ванную. Она не смотрела ни на то, ни на другое. Она смутно осознавала окружающий мир, но вместо этого была сосредоточена на вещах, которые никто другой не смог бы увидеть ни с одной выгодной точки в этой комнате. Она подняла обе руки и вытянула их перед собой, как будто давила на невидимую дверь, отчаянно пытаясь удержать ее закрытой. "Остановись". Тощие мышцы на ее хрупких руках напряглись, а затем ее локти согнулись, как будто невидимая дверь действительно имела значительный вес и распахивалась вопреки всем ее протестам. Как будто что-то большое безжалостно толкнуло ее с другой стороны. Что-то нечеловеческое и невообразимо сильное. Резко, со вздохом, она выбралась из укрытого тенью угла и пересекла пол. Она залезла под неиспользуемую кровать. Безопасно. А может, и нет. Нигде не было безопасно. Она остановилась и свернулась в позу эмбриона, что-то бормоча, безнадежно пытаясь спрятаться от существа за дверью. "Дверь", - сказала она. "Дверь… дверь в декабрь..." Скрестив руки на груди, с силой вцепившись кончиками пальцев в собственные костлявые плечи, она начала тихо плакать. "Помогите мне, помогите мне", - сказала она, но говорила она шепотом, который не доносился до холла, где медсестры могли это услышать. Если бы кто-нибудь откликнулся на ее крик, Мелани, возможно, в ужасе прильнула бы к нему, не в силах сбросить с себя покров аутизма, который защищал ее от мира, слишком жестокого, чтобы его выносить. Тем не менее, даже такой продолжительный контакт с другим человеком, когда она этого хотела, был бы маленьким первым шагом к выздоровлению. Но с самыми лучшими намерениями они оставили ее одну, чтобы она отдохнула, и ее мольбы о утешении и ободряющем голосе остались без ответа. Она вздрогнула. "Помогите мне. Она открывается. Она ... открыта". Последнее слово растворилось в низком стоне чистого черного отчаяния. Ее страдания были ужасными, безрадостными. Со временем ее дыхание стало менее прерывистым и, наконец, нормализовалось. Рыдания прекратились. Она лежала в тишине, совершенно неподвижно, словно в глубоком сне. Но в темноте под кроватью ее глаза все еще были широко открыты, в них застыли шок и ужас. 10 Вернувшись домой незадолго до рассвета, Лора сварила в кофейнике крепкий кофе. Она отнесла кружку в спальню для гостей и потягивала дымящийся напиток, пока вытирала пыль с мебели, стелила простыни на кровать и готовилась к возвращению Мелани домой. Ее четырехлетняя ситцевая кошка Пеппер постоянно путалась под ногами, терлась о ее ноги, настаивала, чтобы ее погладили и почесали за ушами. Кошка, казалось, чувствовала, что вскоре ее лишат ее любимого положения в доме. В течение четырех лет Пеппер была кем-то вроде суррогатного ребенка. В некотором смысле дом также был суррогатным ребенком, отдушиной для энергии воспитания детей, которую Лора не могла направить на свою собственную маленькую девочку. Шесть лет назад, после того как Дилан сбежал, обчистив их банковские счета и оставив ее без наличных, Лоре пришлось из кожи вон лезть, чтобы сохранить дом. Это был не особняк, а просторный испанский двухэтажный дом с четырьмя спальнями в Шерман-Оукс, на "правой" стороне бульвара Вентура, на извилистой улице, где в некоторых домах были бассейны, а в еще большем количестве - гидромассажные ванны, где детей часто отправляли в частные школы и где домашние собаки были не дворнягами, а чистокровными немецкими овчарками, спаниелями, золотистыми кобелями. ретриверы, эрдели, далматинцы и пудели зарегистрированы в Американском клубе собаководства. Он стоял на большом участке, наполовину скрытый коралловыми деревьями, бенджаминами, густыми красными и фиолетовыми гибискусами, красными азалиями и забором, увитым бугенвиллиями, с густыми бордюрами из нетерпеливых растений всех оттенков вдоль извилистой дорожки, выложенной плиткой, которая вела к входной двери. Лора гордилась своим домом. Три года назад, когда она, наконец, перестала платить частным детективам за поиски Дилана и Мелани, она начала вкладывать свободные деньги в небольшие проекты по ремонту: окрашенные в темный цвет дубовые цоколи, коронки и дверные рамы; новая богатая темно-синяя плитка в главной ванной комнате с белыми раковинами Sherle Wagner shell и золотой фурнитурой. Она вырвала восточный сад Дилана на лужайке за домом, потому что он напоминал о нем, и заменила его двадцатью различными видами роз. В каком-то смысле дом занял место дочери, которую у нее украли: она беспокоилась и суетилась из-за него, баловала его, вела к зрелости. Ее забота о содержании дома в хорошем состоянии была сродни материнской заботе о здоровье своего ребенка. Теперь она могла перестать сублимировать все эти материнские порывы. Ее дочь наконец-то возвращалась домой. Пеппер мяукнула. Подхватив кошку с пола и держа ее лицом к лицу со свисающими лапами, Лора сказала: "Для одного жалкого кота все еще будет много любви. Не беспокойся об этом, старый ты мышелов.' Зазвонил телефон. Она положила кошку на пол, пересекла холл, направляясь в хозяйскую спальню, и сняла трубку с рычага. "Алло?" Ответа нет. Звонивший мгновение колебался, затем повесил трубку. Она с беспокойством уставилась на телефон. Возможно, ошиблись номером. Но в глухой предрассветный час, в эту необычную ночь, звонящий телефон и неразговорчивый абонент имели зловещий подтекст. Она дважды проверила замки на дверях. Это показалось ей неадекватным ответом, но она не могла придумать, что еще можно сделать. Все еще испытывая неловкость, она попыталась отмахнуться от звонка и, наконец, вошла в пустую комнату, которая когда-то была детской. Два года назад она избавилась от детской мебели Мелани, когда наконец призналась себе, что ее пропавшая дочь к тому времени уже все переросла. Лора не стала менять мебель якобы потому, что, когда Мелани вернется, девочка будет достаточно взрослой, чтобы иметь право голоса в выборе обстановки. На самом деле, Лора оставила комнату пустой, потому что — хотя она и не могла взглянуть в лицо собственным страхам — глубоко в сердце она чувствовала, что Мелани никогда не вернется, что ребенок исчез навсегда. Однако она сохранила несколько игрушек своей дочери. Теперь она достала коробку со старыми игрушками из шкафа и порылась в ней. У трехлетних и девятилетних было мало общего, но Лора нашла две вещи, которые все еще могли понравиться Мелани: большую тряпичную куклу Энн, слегка запачканную, и плюшевого мишку поменьше с висячими ушами. Она отнесла медведя и куклу в спальню для гостей и положила их на подушки, прислонив спинами к изголовью кровати. Мелани увидит их, как только войдет в комнату. Пеппер запрыгнула на кровать, с любопытством и трепетом приблизилась к кукле и медведю. Она понюхала куклу, ткнулась носом в медведя, затем свернулась калачиком рядом с ними, очевидно, решив, что они дружелюбны. Первые лучи дневного света пробивались сквозь французские окна. По тому, как утренний свет менял цвет с серого на золотистый и снова на серый, Лаура могла сказать, не глядя на небо, что дождь прекратился и тучи рассеиваются. Хотя прошлой ночью она спала всего три часа и хотя ее дочь должна была покинуть больницу только через шесть или восемь часов, Лауре не хотелось возвращаться в постель. Она была бодрой, энергичной. С крыльца перед входной дверью она взяла утреннюю газету в пластиковой упаковке. На кухне она выжала два больших апельсина, чтобы приготовить стакан свежего сока, поставила кастрюлю с водой на плиту до кипения, достала из шкафчика упаковку овсяных хлопьев с изюмом и засунула два ломтика хлеба в тостер. Она на самом деле напевала мелодию — "Daniel" Элтона Джона, — когда садилась за стол. Ее дочь возвращалась домой. Статьи на первых полосах газет — беспорядки на Ближнем Востоке, боевые действия в Центральной Америке, интриги политиков, грабежи и бессмысленные убийства — не обескуражили ее и не обеспокоили, как обычно. Об убийствах Дилана, Хоффритца и неизвестного мужчины не сообщалось: эта история появилась слишком поздно, чтобы попасть в раннее издание. Если бы она увидела ту бойню, описанную в "Таймс", возможно, у нее не было бы так беззаботно на сердце. Но она не видела ни слова об этих убийствах, а Мелани должны были выписать из больницы сегодня днем, и, учитывая все обстоятельства, у нее бывали утра и похуже. Ее дочь возвращалась домой. Покончив с завтраком, она отложила в сторону газету и села, глядя в окно на влажный розовый сад. Промокшие цветы казались невероятно яркими в косых лучах солнца, такими же неестественно красочными, как цветы в ярком сне. Она потеряла счет времени, возможно, просидела там минуты две или десять, когда ее вырвал из задумчивости глухой стук где-то в доме. Она сидела прямо, напряженная, напуганная, ее разум был заполнен образами забрызганных кровью стен и холодных мертвых тел в непрозрачных пластиковых пакетах. Затем Пеппер разрушила зловещие чары, выбежав из столовой на кухню, стуча когтями по кафелю. Она забилась в угол, встала там, шерсть на спине встала дыбом, уши прижались, уставившись на дверной проем, через который она вошла. Затем, внезапно смутившись, что было комично, кошка притворилась беззаботной, свернулась клубочком в пушистой луже на полу, зевнула и посмотрела сонными глазами на Лору, как бы говоря: "Кто, я? Потерять свое кошачье достоинство? Даже на мгновение? Никогда! Страшно? Смешно!' "Что ты наделала, киска? Опрокинула что-нибудь, напугала себя?" Ситец снова зевнул. "Лучше бы это было что-нибудь небьющееся, - сказала Лора, - иначе я, возможно, наконец-то получу наушники из кошачьей кожи, о которых так долго мечтала". Она прошлась по дому в поисках повреждений, нанесенных Пеппер, и нашла их в гостевой спальне. Плюшевый мишка и кукла Рэггеди Энн лежали на полу. К счастью, кошка не выцарапала из них начинку. Будильник был сбит с тумбочки. Лора взяла их в руки и увидела, что они все еще тикают; стеклянный циферблат тоже не треснул. Она поставила часы на место, вернула куклу и медведя на кровать. Странно. Пеппер преодолела стадию безрассудного котенка три года назад. Теперь она была немного полноватой, довольной и полностью самодовольной. Такая буйность была не в ее характере, еще одно свидетельство того, что она знала, что ее место в семье Маккэффри больше не было вторым после Лоры. На кухне кот все еще сидел в углу. Лора положила еду в тарелку ситца. "К счастью для тебя, ничего не разбилось. Тебе бы не понравилось, если бы из тебя сделали наушники". Пеппер встала на корточки, и ее уши навострились. Постучав по тарелке пустой банкой из-под "9 жизней", Лора сказала: "Пора ужинать, ты, свирепый мышелов". Пеппер не пошевелилась. "Ты съешь это, когда захочешь", - сказала Лора, относя пустую банку в раковину, чтобы сполоснуть ее, прежде чем выбросить в мусорное ведро. Внезапно Пеппер вылетела из-за угла, промчалась через кухню, через дверной проем в гостиную и исчезла. "Сумасшедшая кошка", - сказала Лора, хмуро глядя на нетронутые 9 жизней. Обычно Пеппер набрасывалась на желтое блюдо, пытаясь поесть, даже когда Лора выскребала еду из банки. ЧАСТЬ ВТОРАЯВРАГИ БЕЗ ЛИЦ СРЕДА 13:00 — 19:45 вечера. 11 В час дня, когда Лора подъехала на своей синей "Хонде" к "Вэлли Медикал", полицейский в форме у входа на главную парковку преградил ей путь. Он направил ее на стоянку для персонала, которая была открыта для публики, "пока мы здесь не наведем порядок". В восьмидесяти-ста футах позади него стояла группа патрульных машин полиции Лос-Анджелеса и других служебных машин, на некоторых вращались и мигали аварийные маячки. Следуя указаниям патрульного и направляясь к стоянке для персонала, Лора посмотрела направо, через забор, и увидела лейтенанта Холдейн. Он был самым высоким и рослым мужчиной среди тех, кто был на месте преступления. Она внезапно поняла, что суматоха может быть связана с Мелани и убийствами в Студио-Сити предыдущей ночью. К тому времени, когда она втиснула "Хонду" между двумя машинами с медицинскими номерами и помчалась обратно по больничной дорожке к забору, окружавшему общественную парковку, Лора наполовину убедила себя, что Мелани ранена, пропала или мертва. Патрульный у ворот не пропустил ее, даже когда она сказала ему, кто она такая, поэтому она крикнула Дэну Холдейну. Он поспешил по щебню, оберегая левую ногу. Не сильно, совсем чуть-чуть. Она могла бы и не заметить, если бы ее чувства не были обострены страхом. Он взял ее за руку и повел прочь от ворот, вдоль забора, туда, где они могли поговорить наедине. Пока они шли, она спросила: "Что случилось с Мелани?" "Ничего". "Скажи мне правду!" "Это правда. Она в своей комнате. В безопасности. В том виде, в каком ты ее оставил". Они остановились, и она встала спиной к забору, глядя мимо Холдейна на пульсирующие аварийные маячки. Она увидела фургон из морга с патрульными машинами. Нет. Это было несправедливо. Найти Мелани после стольких лет, а затем так быстро потерять ее снова — это было немыслимо. Стеснение в груди. Пульсация в висках. Она спросила: "Кто умер?" "Я звонил тебе домой—" "Я хочу—" "—пытаюсь до тебя дозвониться—" "— знать—" "— за последние полтора часа". - кто умер? - требовательно спросила она. "Послушай, это не Мелани. Хорошо?" Его голос был необычно мягким и нежным и успокаивающим для мужчины его габаритов. Она всегда ожидала рычания, но он мурлыкал. "С Мелани все в порядке. Правда." Лора изучала его лицо, его глаза. Она верила, что он говорит ей правду. С Мелани все было в порядке. Но Лора все еще была напугана. Холдейн сказал: "Я добрался домой только в семь утра и рухнул в постель. В одиннадцать часов зазвонил мой телефон, и меня вызвали в "Вэлли Медикал". Они думают, что, возможно, есть какая-то связь между этим убийством и Мелани, потому что... "Потому что что?" "Ну, в конце концов, она здесь пациентка. Так что я пытался до вас дозвониться —" "Я ходила по магазинам, покупала ей новую одежду", - сказала Лора. "Что случилось? Кто умер? Ты собираешься сказать мне, ради Бога?" "Парень в своей машине. Вон тот "Вольво". Мертвый на переднем сиденье своего "Вольво"." "Согласно его удостоверению личности, его зовут Нед Ринк". Она прислонилась спиной к сетчатому забору, ее пульс постепенно замедлялся от бешеного ритма, которого он достиг. "Вы когда-нибудь слышали о нем?" - спросил Холдейн. "Нед Ринк?" "Нет". "Я подумал, может быть, он был сообщником вашего мужа. Как Хоффриц". "Насколько я знаю, нет. Имя незнакомо. Почему вы думаете, что он знал Дилана? Из-за того, как он умер? Это все? Его забили до смерти, как и остальных?" "Нет. Но это было странно". "Скажи мне". Он заколебался, и по выражению его голубых глаз она поняла, что это было еще одно особенно жестокое убийство. - Расскажи мне, - повторила она. "Его горло было раздавлено, как будто кто-то изо всех сил ударил его свинцовой трубой прямо по кадыку. Больше одного удара. Много повреждений. Буквально раздробил трахею парня, раздробил кадык, голосовые связки. Сломал шею. Сломал позвоночник. ' "Хорошо", - сказала она пересохшим ртом. "Я поняла картину". "Извините. В любом случае, это не похоже на тела в Студио Сити, но это необычно. Вы можете понять, почему мы можем предположить, что они связаны. В обоих случаях убийства сопровождались необычной степенью насилия. Этот был не так плох, как предыдущие, далеко не так, но тем не менее...' Она оттолкнулась от забора. "Я хочу увидеть Мелани". Внезапно ей захотелось увидеть Мелани. Это была сильная физическая потребность. Ей нужно было прикоснуться к девочке, обнять ее, убедиться, что с ее ребенком все в порядке. Она направилась прочь со стоянки, к главному входу в больницу. Холдейн шел рядом с ней, слегка прихрамывая, но, по-видимому, не испытывая боли. - Ты попал в аварию? - спросила она. "А?" - Твоя нога. "О, нет. Просто старая футбольная травма, полученная в колледже. В выпускном классе я довольно сильно ударился коленом. Иногда это проявляется во влажную погоду. Послушай, есть еще кое-что о парне в "Вольво", Ринке.' "Что?" - У него был с собой специальный кейс. Внутри был белый лабораторный халат, стетоскоп и пистолет с глушителем.' "Он застрелил нападавшего? Вы ищете кого-то с пулевым ранением?" "Нет. Из пистолета не стреляли. Но вы понимаете, к чему я клоню? Лабораторный халат? Стетоскоп?" "Он ведь не был врачом, не так ли?" "Нет. Нам кажется, что, возможно, он собирался пойти в больницу, надеть лабораторный халат, повесить стетоскоп на шею и притвориться врачом ". Она взглянула на него, когда они дошли до бордюра и ступили на тротуар. "Зачем ему это делать?" "По предварительному заключению помощника судмедэксперта, Ринк был убит между четырьмя и шестью часами утра, хотя его нашли только в девять сорок пять. Теперь, если бы он собирался навестить кого-то в больнице, скажем, в пять часов утра, ему пришлось бы почти попытаться выдать себя за врача, потому что часы посещений начинаются только в час дня. Если бы он попытался попасть на один из медицинских этажей в гражданской одежде в это время, велика вероятность, что медсестра или, возможно, охранник остановили бы его. Но в лабораторном халате, со стетоскопом он, вероятно, смог бы пройти насквозь. Они подошли к главному входу в больницу. Лора остановилась на тротуаре. "Когда ты говоришь "навестить", ты не имеешь в виду "навестить"". "Нет". "Итак, вы верите, что он намеревался пойти в больницу и кого-то убить". "Мужчина не носит пистолет с глушителем, если только он не собирается им воспользоваться. Глушитель запрещен законом. Закон сурово наказывает вас за это. Если тебя поймают с такой, ты по уши в дерьме. Кроме того, я еще не узнал никаких подробностей, но мне сказали, что у Ринка есть судимость. Его подозревают в том, что последние несколько лет он был наемным убийцей.' - Наемный убийца?' "Я бы почти поспорил на это". "Но это не значит, что он пришел сюда, чтобы убить Мелани. В больнице может быть кто-то другой ..." "Мы уже рассматривали это. Мы проверили список пациентов, чтобы узнать, есть ли здесь кто-нибудь с криминальным прошлым или, возможно, кто-то, кто является важным свидетелем по делу, которое скоро будет передано в суд. Или каких-либо известных наркоторговцев или членов какой-либо организованной преступной семьи. Пока мы ничего не нашли. Никого, кто мог бы быть целью Ринка ... кроме Мелани. ' "Вы хотите сказать, что, возможно, этот Ринк убил Дилана, Хоффритца и другого человека в Студио Сити, а затем пришел сюда, чтобы убить Мелани, потому что она видела, как он расправился с остальными?" "Могло бы быть". "Но тогда кто убил Ринка?" Он вздохнул. "Вот тут логика рушится". "Кто бы ни убил его, он не хотел, чтобы он убивал Мелани", - сказала Лора. Холдейн пожал плечами. Она сказала: "Если это так, я рада". "Чему тут радоваться?" "Ну, если кто-то убил Ринка, чтобы помешать ему убить Мелани, это должно означать, что у нее есть не только враги. Это значит, что у нее есть и друзья ". С нескрываемой жалостью Холдейн сказал: "Нет. Это не обязательно то, что это означает. Люди, убившие Ринка, вероятно, хотят заполучить Мелани так же сильно, как и он, за исключением того, что они хотят заполучить ее живой ". "Почему?" "Потому что она слишком много знает об экспериментах, проводимых в этом доме". "Тогда они бы тоже хотели ее смерти, как и Ринк". "Если только она не нужна им для продолжения этих экспериментов". Лора поняла, что это правда, как только он это сказал, и ее плечи опустились под тяжестью этого нового страха. Почему Дилан работал с дискредитированным фанатиком вроде Хоффритца? И кто их финансировал? Ни один законный фонд, университет или исследовательский институт не предоставил бы грант Хоффритцу с тех пор, как его выгнали из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Ни один уважаемый институт не стал бы финансировать Дилана, человека, который украл собственного ребенка и скрывался от адвокатов своей жены, человека, который использовал свою дочь в качестве подопытного кролика в экспериментах, которые оставили ее на грани аутизма. Тот, кто выделил деньги на поддержку Дилана и проведение такого рода исследований, был безумцем, таким же безумцем, как Дилан и Хоффриц. Она хотела, чтобы это поскорее закончилось. Она хотела забрать Мелани из больницы, вернуться домой и жить долго и счастливо, потому что если кто-то на земле и заслуживал мира и счастья, так это ее маленькая девочка. Но теперь "они" не собирались этого допускать. "Они" собирались снова попытаться похитить Мелани. "Они" хотели ребенка по причинам и с целями, понятными только "им". И кто, черт возьми, они вообще были? Безликие. Безымянные. Лора не могла сражаться с врагом, которого не могла видеть или, увидев, распознать. "Они хорошо информированы", - сказала она. "И они тоже не теряют времени даром". Холдейн моргнул. "Что вы имеете в виду?" "Мелани была здесь, в больнице, всего за пару часов до того, как за ней приехал Ринк. Ему не потребовалось много времени, чтобы выяснить, куда она делась". "Совсем недолго", - согласился он. "Заставляет вас думать, что у него были источники". "Источники? Вы имеете в виду в полицейском управлении?" "Могло быть. И врагам Ринка не потребовалось много времени, чтобы понять, что он охотится за ней", - сказала Лора. "Они все действуют чертовски быстро, обе группы, кем бы они ни были". Она стояла у парадных дверей больницы и изучала движение транспорта на улице, а также магазины и офисы на другой стороне проспекта. Солнце светило в большие зеркальные окна. Солнце отражается от ветровых стекол и хрома проезжающих легковых и грузовых автомобилей. Во всем этом ярком солнечном свете она надеялась заметить кого-нибудь подозрительного, кого Холдейн мог бы выследить и поймать, но там были только обычные люди, делающие обычные вещи. Она была возмущена их заурядностью, неспособностью врага сделать шаг вперед и идентифицировать себя. Как ни странно, даже солнечный свет и теплый воздух злили ее. Холдейн только что сказал ей, что кто-то там хотел смерти ее дочери и что кто-то еще хотел похитить Мелани и засунуть ее обратно в камеру сенсорной депривации или, возможно, на другой самодельный электрический стул, где они могли бы продолжать пытать ее Бог знает с какой целью. Для новостей такого рода атмосфера была неподходящей. Шторм еще не должен был утихнуть. Небо все еще должно быть низким, серым, полным клубящихся облаков; должен идти дождь, а ветер должен быть холодным и порывистым. Казалось неправильным, что мир вокруг нее был благоухающим, что другие люди насвистывали, улыбались, прогуливались на солнышке и веселились, в то время как она все глубже погружалась в унылый, темный, живой кошмар. Она посмотрела на Дэна Холдейна. Ветерок шевелил его песочного цвета волосы, а солнечный свет подчеркивал приятные черты лица, делая его более красивым, чем он был на самом деле. Однако, даже несмотря на лесть солнца и тени, он был хорош собой. При других обстоятельствах она, возможно, заинтересовалась бы им. Контраст между его грубоватыми размерами и мягкостью придавал ему определенную загадочность. Утраченный потенциал этих отношений был еще одной вещью, которую она противопоставляла неизвестным "им". "Почему ты так стремился связаться со мной?" - спросила она. "Почему ты звонил мне полтора часа? Это было не просто для того, чтобы рассказать о Ринке. Ты знал, что я появлюсь здесь. Ты мог бы подождать до тех пор, чтобы сообщить мне плохие новости. ' Он взглянул в сторону парковки, где фургон из морга отъезжал от места преступления. Когда он снова перевел взгляд на Лору, его лицо было морщинистым, рот мрачным, глаза прямыми и потемневшими от беспокойства. "Я хотел сказать тебе позвонить в частную охранную фирму и договориться о круглосуточной охране у твоего дома, после того как ты заберешь Мелани домой". - Телохранитель?' "Более или менее, да". "Но если ее жизни будет угрожать опасность, разве департамент полиции не обеспечит защиту?" Он покачал головой. "Не в этом случае. Не было никаких прямых угроз в ее адрес. Никаких телефонных звонков. Никаких записок". "Каток"— "Мы не знаем, был ли он здесь, чтобы забрать Мелани. Мы только подозреваем". "Все равно—" "Если бы штат и город не постоянно переживали бюджетный кризис, если бы финансирование полиции не было урезано, если бы у нас не было хронической нехватки рабочей силы, возможно, мы могли бы протянуть время и установить наблюдение за вашим домом. Но, учитывая текущую ситуацию, я не мог оправдать это. И если я организую слежку без одобрения моего капитана, он продаст мою задницу людям из Alpo, и я окажусь в банках с собачьим кормом. Начнем с того, что мы с ним не очень хорошо ладим. Но служба безопасности, профессиональные телохранители… это не хуже любой защиты, которую мы могли бы вам предоставить, даже если бы у нас были люди для этого. Вы можете позволить себе нанять их всего на несколько дней?' "Полагаю, да. Я не знаю, сколько стоит что-то подобное, но я не беден. Если ты думаешь, что это продлится всего несколько дней ..." "У меня есть предчувствие, что это дело быстро раскроется. Все эти убийства, все шансы, которыми кто-то пользуется, — это указывает на то, что они находятся под большим давлением, что существует какой-то лимит времени. Я не имею ни малейшего, черт возьми, представления, что они делали с вашим ребенком или почему они так отчаянно хотят снова заполучить ее в свои руки, но я чувствую, что эта ситуация похожа на гигантский снежный ком, который быстро катится с горы, быстро, как экспресс, становясь все больше и больше. Прямо сейчас, уже сейчас, он действительно большой, гигантский, и находится недалеко от подножия горы. Когда это наконец случится, все разлетится на сотни кусочков. ' Как детский психиатр, Лора была уверена в себе и никогда не сомневалась в том, как ей следует вести себя с новым пациентом. Конечно, она долго размышляла, прежде чем выбрать курс терапии, но как только она определилась со своим подходом, она без колебаний применила его. Она была успешной целительницей, мастером по ремонту психики, и ее успех придал ей уверенности и авторитета, которые привели к еще большему успеху. Но теперь она была потеряна. Она чувствовала себя маленькой, уязвимой, беспомощной. Это было чувство, которого она не испытывала уже несколько лет, с тех пор, как научилась принимать исчезновение Мелани. Она сказала: "Я… Я даже не знаю, как ты… как человек находит телохранителей". Холдейн достал бумажник, порылся в нем и достал карточку. "Большинство частных детективов, которых вы посылали за Диланом много лет назад, вероятно, также предлагали услуги телохранителей. Мы не должны давать рекомендаций. Но я знаю, что эти ребята хороши, и их цены конкурентоспособны. ' Она взяла карточку, посмотрела на нее: CALIFORNIA PALADIN, INC. ЧАСТНОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ Личная безопасность Внизу был указан номер телефона. Лора положила открытку в сумочку. "Спасибо". "Позвони им, прежде чем выпишешься из больницы". "Я так и сделаю". "Пусть они пришлют сюда человека. Он может проводить вас до дома". Она почувствовала оцепенение. "Хорошо". Она повернулась к дверям больницы. "Подождите". Он протянул ей другую карточку, свою собственную. "Напечатанный номер на лицевой стороне - это моя линия в Центральном офисе, но вы не сможете дозвониться до меня. Прямо сейчас я нахожусь на задании в подразделении Ист-Вэлли, поэтому написал этот номер на обороте. Я хочу, чтобы ты позвонила мне, если тебе что-нибудь придет в голову, что-нибудь о прошлом Дилана или старых исследованиях, которые могут иметь отношение к этому. ' Она перевернула карточку. "Здесь две цифры". "Внизу мой домашний номер, на случай, если меня не будет в офисе". "Разве ваш офис не пересылает сообщения?" "Да, но они могут не торопиться с этим. Если ты хочешь, чтобы я поторопился, я хочу быть уверен, что ты сможешь ". "Вы обычно вот так раздаете свой домашний телефон?" "Нет". "Тогда почему?" "То, что я ненавижу больше всего на свете ..." "Что это?" "Подобное преступление. Любое жестокое обращение с детьми приводит в бешенство. Меня тошнит. Моя кровь закипает". "Я знаю, что ты имеешь в виду", - сказала она. "Да, я думаю, ты понимаешь". 12 Доктор Рафаэль Ибарра, глава педиатрического отделения "Вэлли Медикал", встретился с Лорой в маленькой комнате рядом с постом медсестер, где персонал делал перерывы на кофе. У одной стены стояли два торговых автомата. Ледогенератор пыхтел, позвякивал и гремел. За спиной Лауры тихо гудел холодильник. Она сидела напротив Ибарры за длинным столом, на котором были зачитанные журналы и две пепельницы, полные остывших сигаретных окурков. Педиатр - темноволосый, худощавый, с орлиными чертами лица - был чопорным, даже чопорным. Его идеально причесанные волосы казались лакированным париком. Воротник его рубашки был накрахмален и жесток, галстук идеально завязан, лабораторный халат сшит на заказ. Он ходил так, словно боялся запачкать обувь, и сидел, расправив плечи и высоко подняв голову, чопорный и официальный. Он оглядел крошки и сигаретный пепел на столе, сморщил нос и положил руки на колени. Лора решила, что этот мужчина ей не нравится. Доктор Ибарра говорил бодро и авторитетно, обрывая слова: "Физически ваша дочь в хорошем состоянии, на удивление хорошем, учитывая обстоятельства. У нее несколько недостаточный вес, но не настолько серьезный. На ее правой руке синяк от повторного введения иглы для внутривенного вливания кем-то, кто не был очень опытен в этом. Ее уретра слегка воспалена, возможно, из-за катетеризации. Я прописал лекарства от этого состояния. И это степень ее физических проблем. ' Лора кивнула. "Я знаю. Я пришла забрать ее домой". "Нет, нет. Я бы этого не советовал", - сказал Ибарра. "Во-первых, за ней будет слишком сложно ухаживать дома". "Она на самом деле не больна?" - Нет, но... "У нее нет недержания мочи?" "Нет. Она пользуется ванной". "Она может прокормить себя сама?" "В некотором роде. Ты должен начать кормить ее, тогда она возьмет верх. И вы должны продолжать наблюдать за ней, пока она ест, потому что после нескольких укусов она, кажется, забывает, что делает, теряет интерес. Вы должны продолжать уговаривать ее поесть. Ей тоже нужна помощь, чтобы одеться. ' "Я могу со всем этим справиться". "Я все еще неохотно ее увольняю", - сказал Ибарра. "Но вчера вечером доктор Пантанджелло сказал—" При упоминании Пантангелло Ибарра сморщил нос. В его голосе слышалось отвращение. "Доктор Пантангелло закончил ординатуру только прошлой осенью и был аккредитован в этой больнице в прошлом месяце. Я заведующий отделением педиатрии, и я считаю, что вашей дочери следует остаться здесь. ' "Как долго?" "Ее поведение является симптомом тяжелой подавленной кататонии — нередкого явления в случаях длительного заключения и жестокого обращения. Она должна оставаться здесь для полного психиатрического обследования. Неделя… десять дней". "Нет". "Это лучшее для ребенка". Его голос был таким холодным и взвешенным, что трудно было поверить, что он когда-либо думал о том, что лучше для кого-то, кроме Рафаэля Ибарры. Она задавалась вопросом, как дети вообще могут относиться к такому надутому доктору. "Я психиатр", - сказала Лора. "Я могу оценить ее состояние и обеспечить ей надлежащий уход дома". "Быть психотерапевтом своей собственной дочери?" Он поднял брови. "Я не думаю, что это разумно". "Я не согласна". Она не собиралась объясняться с этим человеком. "Здесь, как только обследование завершено и рекомендован курс лечения, у нас есть необходимые условия для проведения этого лечения. У вас просто нет нужного оборудования дома ". Лора нахмурилась. "Оборудование? Какое оборудование? О каком именно лечении ты говоришь?" "Это было бы решением доктора Гехагена из психиатрии. Но если Мелани продолжит оставаться в этом тяжелом кататоническом состоянии или если она погрузится в него еще глубже, что ж ... барбитураты и электросудорожная терапия —' - Черта с два, - резко сказала Лора, отодвигая свой стул от стола и поднимаясь на ноги. Ибарра моргнул, удивленный ее враждебностью. Она сказала: "Наркотики и электрошок — это часть того, что ее чертов отец делал с ней последние шесть лет". "Ну, конечно, мы бы не использовали те же наркотики или тот же вид поражения электрическим током, и наши намерения отличались бы от—" "Да, конечно, но откуда, черт возьми, Мелани должна знать, каковы твои намерения? Я знаю, что бывают случаи, когда барбитураты и даже электросудорожная терапия достигают желаемых результатов, но они не подходят для моей дочери. Ей нужно вернуть уверенность в себе, чувство собственного достоинства. Ей нужна свобода от страха и боли. Ей нужна стабильность. Ей нужно… , чтобы ее любили. ' Ибарра пожал плечами. "Ну, ты не поставишь под угрозу ее здоровье, забрав ее сегодня домой, так что я никак не могу помешать тебе уйти отсюда с ней". "Вот именно", - сказала Лора. * * * После того, как фургон из морга уехал, пока техники SID подметали парковку вокруг "Вольво", Керри Бомс, патрульный в форме, подошла к Дэну Холдейну. "Поступил звонок из Ист-Вэлли, сообщение от капитана Мондейла". "А, уважаемый и славный капитан". "Он хочет видеть тебя немедленно". "Он скучает по мне?" - спросил Дэн. "Не сказал почему". "Держу пари, он скучает по мне". "Вы с Мондейлом неравнодушны друг к другу?" "Определенно нет. Может быть, Росс и гей, но я натурал". - Ты знаешь, что я имею в виду. Ты затаил обиду или что-то в этом роде? "Это настолько очевидно, да?" - шутливо спросил Дэн. - А разве это очевидно, что собаки не любят кошек? "Скажем так, если бы я горел заживо, а у Росса Мондейла было единственное ведро воды на десять миль вокруг, я бы предпочел потушить огонь собственным слюной". "Это достаточно ясно. Ты собираешься перебраться в Ист-Вэлли?" - Он приказал мне сделать это, не так ли? "Но ты собираешься идти? Я должен перезвонить и подтвердить". "Конечно". - Он хочет тебя немедленно. "Конечно". "Я перезвоню и подтвержду, что ты уже в пути". "Абсолютно", - сказал Дэн. Керри направился обратно к своей патрульной машине, а Дэн сел в свой служебный седан без опознавательных знаков. Он выехал с больничной парковки, свернул на оживленную улицу и направился в центр города, в противоположном направлении от Ист-Вэлли и Росс-Мондейла. * * * Перед разговором с доктором Ибаррой Лора позвонила в службу безопасности, которую порекомендовал Дэн Холдейн. К тому времени, как она поговорила с Ибаррой, одела Мелани в джинсы, блузку в синюю клетку и кроссовки и подписала необходимые формы для освобождения, прибыл агент из California Paladin. Его звали Эрл Бентон, и он выглядел как большой старый фермерский парень, который каким-то образом проснулся не в том доме и был вынужден облачиться в содержимое банковского шкафа. Его светло-каштановые волосы были зачесаны назад от висков и модно подстрижены бритвой — стилистом, а не парикмахером, — но это ему не совсем шло; его крупному лицу с простыми чертами, вероятно, больше подошел бы растрепанный, растрепанный ветром естественный вид. Его семнадцатидюймовая шея, казалось, вот-вот расстегнет пуговицу воротника на костюме Ива Сент. Рубашка от Лорана, и он выглядел неуклюжим и слегка неуютным в своем сером костюме-тройке. Его огромные руки с толстыми пальцами никогда не были изящными, но ногти были профессионально ухожены. Лора с первого взгляда поняла, что Эрл был одним из тех десятков тысяч, которые ежегодно приезжали в Лос-Анджелес с надеждой продвинуться в жизни, что он, вероятно, уже сделал. Он, скорее всего, тоже поднялся бы выше, как только избавился от некоторых шероховатостей и научился чувствовать себя как дома в своей дизайнерской одежде. Он ей нравился. У него была приятная, широкая улыбка и непринужденные манеры, но при этом он был настороженным, бдительным, умным. Она встретила его в коридоре, возле комнаты Мелани, и после того, как объяснила ситуацию более подробно, чем сообщила по телефону в его офисе, сказала: "Я полагаю, вы вооружены". "О, да, мэм". "Хорошо". "Я буду с тобой до полуночи, - сказал Эрл, - а потом на дежурство заступит новый человек". "Прекрасно". Мгновение спустя Лора вывела Мелани в холл, и Эрл присел на корточки до ее уровня. "Какая ты красивая девушка". Мелани ничего не сказала. "Дело в том, - сказал он, - что ты очень напоминаешь мне мою сестру Эмму". Мелани смотрела сквозь него. Взяв безвольную руку девушки, охватив ее двумя своими огромными ладонями, Эрл продолжал говорить непосредственно с ней, как будто она поддерживала свою часть разговора. "Эмма, она на девять лет младше меня, учится в предпоследнем классе средней школы. Она вырастила двух призовых телят, у Эммы. У нее целая коллекция призовых лент, наверное, штук двадцать, со всевозможных соревнований, включая выставки скота на трех ярмарках в разных округах. Ты что-нибудь знаешь о телятах? Тебе нравятся животные? Ну, телята - это просто прелестнейшие создания. По-настоящему нежные мордашки. Держу пари, тебе было бы хорошо с ними, совсем как Эмме.' Наблюдая за ним с Мелани, Лауре Эрл Бентон понравился даже больше, чем при первой встрече с ним. Он сказал: "Теперь, Мелани, ни о чем не беспокойся, ладно? Я твой друг, и пока старина Эрл твой друг, никто даже не посмотрит на тебя косо". Девушка, казалось, совершенно не подозревала о его присутствии. Он отпустил ее руку, и ее тонкая рука безвольно упала вдоль тела. Эрл встал, расправил плечи, чтобы поправить пиджак, и посмотрел на Лору. "Ты говоришь, что ее папочка был ответственен за то, что сделал ее такой?" "Он один из ответственных людей", - сказала Лора. "И он ... мертв?" "Да". Но кто-то из остальных все еще жив?' "Да". "Конечно, хотел бы встретиться с одним из них. Хотел бы поговорить с одним из них. Мы с ним ненадолго останемся наедине. Конечно, хотел бы этого", - сказал Эрл. В его голосе звучали жесткие нотки, в глазах горел леденящий душу огонек, которого раньше не было: гнев, который впервые придал ему опасный вид. Лоре это тоже понравилось. "Итак, мэм, доктор Маккэффри, полагаю, мне следует позвонить вам, — когда мы выйдем отсюда, я выйду за дверь первым. Я знаю, что это не джентльменское поведение, но с этого момента, в большинстве случаев, я буду всего на пару футов впереди тебя, куда бы мы ни пошли, можно сказать, что-то вроде разведки пути вперед. ' "Я уверена, что никто не начнет стрелять в нас средь бела дня или что-то в этом роде", - сказала Лора. "Может быть, и нет. Но я все равно иду первым". "Хорошо". "Когда я говорю тебе что-то сделать, ты сразу же это делаешь, и никаких вопросов. Понимаешь?" Она кивнула. Он сказал: "Я мог бы и не кричать на тебя. Я мог бы сказать тебе слезать или бежать со всех ног, и я мог бы сказать это мягким голосом так же, как я мог бы сказать, какой сегодня прекрасный день, так что ты должен быть начеку. ' "Я понимаю". "Хорошо. Я уверен, что все получится просто замечательно. Теперь, дамы, вы готовы идти домой?" Они направились к лифту, который должен был доставить их вниз, в вестибюль. По меньшей мере тысячу раз за последние шесть лет Лора мечтала о том чудесном дне, когда она привезет Мелани домой. Она представляла, что это будет самый счастливый день в ее жизни. Она никогда не думала, что все будет так. 13 В Центральном офисе Дэн Холдейн взял у клерка в отделе записей две папки и отнес их к одному из маленьких письменных столов вдоль стены. Имя в первом файле было Эрнест Эндрю Купер. По отпечаткам пальцев его опознали как Неизвестного, которого нашли прошлой ночью с Диланом Маккэффри и Вильгельмом Хоффрицем в доме Студио Сити. Куперу было тридцать семь лет, рост - пять футов одиннадцать дюймов, вес - сто шестьдесят фунтов. Там были фотографии с места преступления, связанные с особо серьезным арестом за вождение в нетрезвом виде, но Дэну они были бесполезны, потому что лицо жертвы было разбито в бесформенное кровавое месиво. Ему придется положиться на совпадение отпечатков пальцев. Купер жил в Хэнкок-парке, на улице с домами стоимостью в миллионы долларов. Он был председателем правления и мажоритарным акционером Cooper Softech, успешной фирмы по разработке программного обеспечения. Его трижды арестовывали в черте Лос-Анджелеса, всегда за вождение в нетрезвом виде, и во всех трех случаях он также управлял автомобилем без прав. Он протестовал против арестов, предстал перед судом по каждому делу, был признан виновным в каждом правонарушении, был оштрафован, но не отсидел тюремного срока. В каждом случае арест офицеры отметили, что Купер настаивал на аморальности — и нарушении его конституционных прав — со стороны правительства требовать от мужчины иметь при себе любую форму удостоверения личности, даже водительские права. Второй патрульный также написал: "... Мистер Купер сообщил этому офицеру, что он (мистер Купер) является членом организации "Свобода сейчас", которая поставит все правительства на колени, и что указанная организация будет использовать его арест в качестве контрольного случая для оспаривания определенных законов, и что этот офицер был невольным инструментом тоталитарных сил. Затем его вырвало, и он потерял сознание. ' Улыбнувшись последней строчке, Дэн закрыл папку. Он посмотрел на имя во втором файле — Эдвард Филип Ринк — и ему не терпелось увидеть, что у них есть на этот. Сначала он отнес оба файла в ближайший из трех VDTS и сел перед компьютерным терминалом. Он включил его, ввел свой код доступа и попросил ввести профиль Freedom Now. После короткой паузы на экране начала появляться информация: Свобода Сейчас Комитет политических действий зарегистрирован в Федеральной избирательной комиссии и Налоговом управлении США. Пожалуйста, обратите внимание: Freedom Now - это законная организация частных лиц, осуществляющая свои конституционные права. Эта организация не является объектом какого-либо расследования разведывательного отдела полиции, и она не должна быть объектом какого-либо такого расследования, пока она занимается деятельностью, для которой она была создана и на которую она была одобрена Федеральной избирательной комиссией. Вся информация в этом файле была собрана из открытых источников. Этот файл был создан с единственной целью идентифицировать законные политические организации и отличить их от подрывных групп. Существование этого досье никоим образом не свидетельствует об особом интересе полиции к Свободе сейчас. Полиция Лос-Анджелеса сильно пострадала от Американского союза защиты гражданских свобод и других организаций за тайное наблюдение за политическими группами, которые подозревались в причастности к опасной подрывной деятельности. Департамент по-прежнему был полностью уполномочен проводить расследования в отношении террористических организаций, но ему было запрещено проникать в должным образом зарегистрированные политические группы, если только он не получит доказательств, достаточных для убеждения судьи в том, что рассматриваемая организация имела связи с другими группами лиц, которые намеревались осуществлять террористическую деятельность. Заявление об отказе от ответственности в начале файла было знакомым, и Дэн не потрудился прочитать его. Он нажал клавишу курсора, чтобы просмотреть дополнительные данные. Свобода сейчас — действующие офицеры Президент: Эрнест Эндрю Купер, Хэнкок Парк Казначей: Вильгельм Стефан Хоффриц, Вествуд Секретарь: Мэри Кэтрин О'Хара, Бербанк Freedom Now была учреждена в 1990 году с целью поддержки либертариански ориентированных кандидатов с публично выраженным намерением работать над окончательным упразднением всех правительств, кроме минималистского, и за окончательный роспуск всех политических партий. Купер и Хоффриц, президент и казначей, оба были мертвы. И Freedom Now были зафрахтованы в тот же год, когда Дилан Маккэффри исчез со своей маленькой дочерью, что могло быть совпадением, а могло и не быть. В любом случае, интересно. Дэну понадобилось двадцать минут, чтобы прочитать компьютерный файл и сделать заметки. Затем он выключил VDT и взял бумажный файл о Неде Ринке. Документов было много, но он не находил их скучными. Ринку, мужчине, найденному мертвым в "Вольво" тем же утром, было тридцать девять. Он окончил полицейскую академию Лос-Анджелеса, когда ему был двадцать один год, отслужил четыре года в полиции, по вечерам посещая курсы уголовного права в Университете Калифорнии. Он дважды становился объектом внутренних расследований полиции Лос-Анджелеса после обвинений в жестокости, но из-за отсутствия доказательств в связи с выдвинутыми против него обвинениями никаких действий предпринято не было. Он подал заявление в ФБР, был принят, получив скидку на требования к минимальному росту в соответствии с антидискриминационными законами, и проработал в Бюро пять лет. Девять лет назад он был уволен из ФБР по неизвестным причинам, хотя имелись признаки того, что он превысил свои полномочия и не раз проявлял излишнее рвение при допросе подозреваемого. Дэн думал, что знает этот тип людей. Некоторые мужчины выбрали работу в полиции, потому что хотели выполнять общественно полезную функцию, некоторые потому, что героями их детства были полицейские, некоторые потому, что их отцы были полицейскими, некоторые потому, что работа была достаточно надежной и давала хорошую пенсию. На это была сотня причин. Таких людей, как Ринк, привлекала власть; они находили особый кайф в отдаче приказов, проявлении авторитета не потому, что им доставляло удовольствие хорошо руководить, а потому, что им нравилось указывать другим людям, что делать, и когда к ним относились с уважением. Согласно досье, восемь лет назад, после увольнения из ФБР, Ринк был арестован за нападение с намерением убить. Обвинение было сведено к простому нападению, чтобы обеспечить обвинительный приговор, который был вынесен, и Ринк отсидел десять месяцев с отсрочкой за хорошее поведение. Шесть лет назад его снова арестовали по подозрению в убийстве. Улики не подтвердились, и обвинения в конечном итоге были сняты. После этого Ринк был намного осторожнее. Местные власти, власти штата и федеральные власти считали, что он был убийцей-фрилансером, служащим преступному миру и всем остальным, кто платил за его услуги, и имелись косвенные улики, связывающие его с девятью убийствами за последние пять лет — что, вероятно, было лишь верхушкой айсберга, — но ни одно полицейское ведомство не собрало достаточно улик, чтобы привлечь Ринка к ответственности. Правосудие все равно свершилось по отношению к нему. Кем-то иным, кроме полицейского управления или суда. Холдейн закрыл папку, положил ее поверх дела Купера и достал из кармана текущую пачку списков. Он потратил несколько минут на их просмотр, и на этот раз кое-что действительно всплыло. Имя: Мэри О'Хара. Одна из сотрудников организации "Свобода сейчас". Ее имя и номер были в блокноте рядом с телефоном в кабинете Дилана Маккэффри. Он отложил списки и некоторое время сидел, размышляя. Боже, какой беспорядок. Два доктора психологии, оба ранее работали в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе — мертвы. Один бизнесмен-миллионер и политический активист — мертв. Один бывший полицейский, бывший агент ФБР и предполагаемый наемный убийца — мертв. Странная серая комната, спрятанная в обычном пригородном доме, где маленькую девочку, помимо всего прочего, пытали электрическим током. Ее собственным отцом. Великий Бог грязной журналистики был щедр к своему народу: прессе это должно было понравиться. Дэн вернул две папки делопроизводителю и поднялся на лифте в Отдел научных исследований. 14 Как только они вошли в дом, Эрл Бентон обошел все комнаты, чтобы убедиться, что окна и двери заперты. Он задернул шторы и посоветовал Лоре и Мелани держаться подальше от окон. Выбрав несколько журналов из стопки публикаций на латунном подносе для журналов в кабинете Лоры, Эрл придвинул стул поближе к одному из окон гостиной, из которого он мог видеть аллею и улицу за ней. "Может показаться, что я просто бездельничаю, но не волнуйся. Ничто в этих журналах не отвлечет меня". "Я не волнуюсь". "Большая часть этой работы - просто сидеть и ждать. Парень сошел бы с ума, если бы у него не было журнала или газеты". "Я понимаю", - заверила она его. Пеппер, ситцевая кошка, больше интересовалась Эрлом, чем Мелани. Некоторое время она осторожно кружила вокруг него, изучая, обнюхивая его ноги. Наконец она взобралась на него и потребовала, чтобы ее погладили. "Милая кошечка", - сказал он, почесывая Пеппер за ушами. Она устроилась у него на коленях с блаженным выражением удовлетворения. "Она не так быстро привязывается ко многим людям", - сказала ему Лора. Эрл ухмыльнулся. "Всегда умел обращаться с животными". Это было глупо, но то, что Пеппер приняла Эрла Бентона, успокоило Лору и заставило ее относиться к нему еще лучше. Теперь она полностью ему доверяла. И что это значит? спросила она себя. Разве я уже не доверяла ему полностью? Были ли у меня подсознательные сомнения на его счет? Его наняли, чтобы защищать ее и Мелани, и это то, что он будет делать. У нее не было причин подозревать, что он был связан либо с людьми, которые хотели смерти Мелани, либо с теми, кто, казалось, хотел, чтобы она была жива и вернулась в другую серую комнату. И все же это было именно то, что Лора подозревала, совсем немного, глубоко внутри, на чисто подсознательном уровне. Ей придется остерегаться паранойи. Она не знала, кто были ее враги: они оставались безликими. Таким образом, существовала тенденция подозревать всех, придумывать грандиозные теории заговора, которые могли в конечном итоге охватить всех в мире, кроме нее самой и Мелани. Сварив кофе для Эрла и для себя, она приготовила горячий шоколад для Мелани и отнесла его в кабинет, где ждала девушка. Лора договорилась о том, чтобы взять бессрочный отпуск в больнице Святого Марка и нанять юриста для своих частных пациентов по крайней мере на предстоящую неделю. Она намеревалась начать терапию с Мелани прямо сейчас, во второй половине дня, но не хотела проводить сеанс в одной комнате с Эрлом, потому что он отвлекал бы ее. Кабинет был небольшим, но удобным. Две стены были заняты книжными полками от пола до потолка, заполненными эклектичной коллекцией книг в твердых обложках, начиная от экзотических томов по узкоспециализированным областям психологии и заканчивая популярной художественной литературой. Остальные стены были обиты бежевой травяной тканью. Здесь были две гравюры Делакруа, письменный стол из темной сосны с мягким стулом, кресло-качалка и изумрудно-зеленый диван с множеством подушек. Мягкий янтарный свет исходил от пары латунных ламп Stiffel, стоящих на одинаковых приставных столиках; Эрл задернул изумрудно-зеленые шторы на обоих окнах. Мелани сидела на диване, сложив руки на коленях, и смотрела на свои ладони. "Мелани". Девочка никак не показала, что ей известно о присутствии своей матери. "Дорогая, я принесла тебе немного горячего шоколада". Когда девочка по-прежнему не отвечала, Лора села рядом с ней. Держа кружку с какао в одной руке, она положила другую руку под подбородок Мелани, приподняла голову девочки и посмотрела ей в глаза. Они все еще были тревожно пустыми глазами, и Лора не могла установить с ними никакой связи, не могла вызвать никакого осознания. Она сказала: "Я хочу, чтобы ты выпила это, Мелани. Это вкусно. Тебе понравится. Я знаю, тебе понравится". Она поднесла край кружки к губам девочки и, долго уговаривая, сумела заставить дочь сделать глоток какао. Немного жидкости потекло по подбородку Мелани, и Лора вытерла ее бумажной салфеткой, прежде чем она успела пролиться на диван. Получив больше поддержки, девушка стала пить менее неаккуратно. Наконец ее маленькие хрупкие ручки поднялись, и она держала кружку достаточно крепко, чтобы Лаура смогла ее отпустить. Как только Мелани взяла кружку, она быстро и жадно допила остатки горячего шоколада. Когда все закончилось, она облизнула губы. В ее глазах на самое короткое мгновение мелькнула искорка жизни, признак осознанности; и на секунду, но не дольше секунды, ее глаза встретились с глазами матери, смотрели не сквозь Лору, как раньше, а на нее. Это драгоценное мгновение контакта было наэлектризованным. К несчастью, Мелани сразу же погрузилась обратно в свой тайный внутренний мир, и ее глаза снова остекленели. Но теперь Лаура знала, что ребенок способен вернуться из своего добровольного изгнания; следовательно, был шанс, каким бы маленьким он ни был, что ее можно вернуть не только на секунду, но и навсегда. Она взяла пустую кружку из рук Мелани, поставила ее на один из крайних столиков, затем боком села на диван, лицом к девушке. Она взяла обе руки Мелани и сказала: "Дорогая, это было так давно, и ты была такой маленькой, когда мы виделись в последний раз ... Может быть, ты не совсем уверена, кто я. Я твоя мать, Мелани.' Девушка никак не отреагировала. Она говорила мягко, успокаивающе, рассказывая ребенку об этом шаг за шагом, потому что была уверена, что, по крайней мере, на подсознательном уровне, девочка сможет ее понять. "Я привел тебя в этот мир, потому что хотел тебя больше всего на свете. Ты был таким прекрасным ребенком, таким милым, никогда не доставлял хлопот. Ты научилась ходить и говорить раньше, чем я ожидал, и я так гордился тобой. Очень горжусь. Потом тебя украли у меня, и пока тебя не было, все, чего я хотел, это вернуть тебя. Чтобы снова обнимать тебя и любить. И сейчас, детка, самое важное - вылечить тебя, вывести из той дыры, в которой ты прячешься. Я собираюсь это сделать, милая. Я собираюсь сделать тебя здоровой. Помогу тебе выздороветь. ' Девушка ничего не сказала. Ее зеленые глаза указывали на то, что ее внимание было далеко. Лора посадила девочку к себе на колени, обняла ее, прижала к себе. Какое-то время они просто сидели вот так, будучи близки, давая этому время, потому что им нужно было установить узы привязанности, чтобы терапия получила шанс. Через несколько минут Лора обнаружила, что напевает колыбельную, а затем напевает текст почти шепотом. Она погладила лоб дочери, пальцами убрала волосы девочки с лица. Глаза Мелани оставались отстраненными, остекленевшими, но она подняла руку к лицу и засунула большой палец в рот. Как будто она была ребенком. Как она делала, когда ей было три года. На глаза Лоры навернулись слезы. Ее голос дрожал, но она продолжала тихо напевать и гладить рукой шелковистые волосы дочери. Затем она вспомнила, как усердно пыталась отучить Мелани от привычки сосать большой палец шесть лет назад, и ей показалось забавным, что она должна быть так довольна и тронута этим сейчас. Внезапно она наполовину заплакала, наполовину рассмеялась и, должно быть, выглядела нелепо, но чувствовала себя прекрасно. На самом деле, она чувствовала себя так хорошо и была так воодушевлена сосанием большого пальца девушки, мгновением реального зрительного контакта, последовавшим за употреблением горячего шоколада, что решила попробовать гипноз сегодня, а не ждать до завтра, как планировала. В сознательном, но полукататоническом состоянии Мелани ребенок был погружен в глубокие фантазии и сопротивлялся тому, чтобы его поднимали из этих укромных глубин ее психики. Загипнотизированная, она была бы более податливой, более открытой внушению и могла бы вернуться, по крайней мере, на часть пути к реальному миру. Загипнотизировать кого-либо в состоянии Мелани может быть либо намного проще, чем загипнотизировать бдительного человека, либо почти невозможно. Лаура продолжала тихо напевать колыбельную и начала массировать виски девочки, двигая кончиками пальцев маленькими кругами, слегка нажимая. Когда у ребенка затрепетали глазки, Лора перестала петь и сказала шепотом: "Отпусти, детка. А теперь спи, детка, спи, вот и все, я хочу, чтобы ты уснула, просто расслабься… вы погружаетесь в глубокий естественный сон ... успокаиваетесь, как перышко, плывущее все ниже и ниже по очень тихому теплому воздуху… успокаиваясь, все глубже и глубже ... засыпай ... но ты будешь продолжать слушать мой голос ... все глубже и глубже, как лениво переворачивающееся, как парящее перо ... погружаясь в сон ... но мой голос будет сопровождать тебя до самого сна ... все глубже ... все глубже... и ты будешь слушать меня и отвечать на все вопросы, которые я задаю ... спи, но слушай и повинуйся. Слушай и отвечай. И она массировала еще более легко, чем раньше, двигая кончиками пальцев медленнее, пока, наконец, глаза девушки не закрылись, а ее дыхание не показало, что она крепко спит. Пеппер проскользнула в дверной проем и посмотрела на них с явным любопытством. Затем она пересекла комнату, запрыгнула в кресло-качалку и свернулась клубочком. Все еще держа дочь на коленях, Лора сказала: "Ты уже совсем спишь. Но ты слышишь меня и ответишь, когда я задам тебе вопросы". Рот девушки был приоткрыт, губы слегка приоткрыты. "Ты меня слышишь, Мелани?" Девушка ничего не сказала. "Мелани, ты меня слышишь?" Девушка вздохнула, звук был таким же мягким, как свет медных ламп с янтарными абажурами. "Э-э..." Это был первый звук, который она издала с тех пор, как Лаура увидела ее прошлой ночью в больнице. "Как тебя зовут?" Ребенок нахмурил брови. - М-м-м... Ситцевый кот поднял голову. - Мелани? Это твое имя? Мелани?' 'Muh… muh.' Пеппер навострила уши. Лаура решила перейти к другому вопросу. - Ты знаешь, кто я, Мелани? Все еще спящая, девочка облизнула губы. 'Muh… muh… IT… ах… это..." Она дернулась и начала поднимать руку, как будто отгоняя что-то. "Полегче", - сказала Лора. "Расслабься. Будь спокоен. Расслабься, успокойся и спи. Ты в безопасности. Со мной ты в безопасности". Девушка опустила руку. Она вздохнула. Когда морщины на лице девушки несколько разгладились, Лора повторила вопрос. "Ты знаешь, кто я?" Мелани издала бессловесный бормочущий звук, похожий на хныканье. "Ты знаешь, кто я, Мелани?" Морщинки беспокойства или страха вернулись на лицо ребенка, и она сказала: "Э-э... э-э… э-э-э-э… это ... это ..." Взяв другой курс, Лора спросила: "Чего ты боишься, Мелани?" "Это… IT… там... - Теперь страх звучал в ее голосе так же, как и на бледном лице. "Что ты видишь?" - спросила Лора. "Чего ты боишься, милый? Что ты видишь?" "Там...… там..." Пеппер склонила голову набок и выгнула спину. Кошка напряглась, пристально наблюдая за девушкой. Воздух был неестественно неподвижным и тяжелым. Хотя это было невозможно, тени в углах комнаты теперь казались темнее и крупнее, чем минуту назад. "Это… там… нет, нет, нет, нет". Лаура положила руку на нахмуренный лоб дочери, успокаивая ее, и с нетерпением ждала, пока девочка пыталась заговорить. Странное, приводящее в замешательство чувство охватило ее, и она почувствовала, как холодок, словно живое существо, пополз по всей длине ее позвоночника. "Где ты, Мелани?" "Нет..." "Ты в серой комнате?" Девушка громко скрипела зубами, зажмуривала глаза, сжимала руки в кулаки, словно сопротивляясь чему-то очень сильному. Лора планировала вернуть ее в прошлое, в серую комнату в том доме в Студио-Сити, но, похоже, девочка вернулась туда без всякой поддержки, как только ее загипнотизировали. Но это не имело смысла: Лора никогда не слышала о спонтанной гипнотической регрессии. Пациента нужно было направлять, подбадривать к месту травмы. "Где ты, Мелани?" "Н-н-нет... в... нет!" "Спокойно. Успокойся. Чего ты боишься?" "Пожалуйста... нет..." "Успокойся, милая. Что ты видишь? Скажи мне, детка. Скажи маме, что ты видишь. Резервуар, камера лишения свободы? Никто не собирается заставлять тебя возвращаться туда, милая.' Но девушку напугало не это. Заверения Лоры ее не успокоили. "Это ... это ..." "Кресло для лечения отвращения? Электрический стул? На него тебя тоже больше никогда не посадят". Что-то еще напугало девочку. Она вздрогнула и начала прижиматься к Лауре, как будто хотела вырваться, убежать. "Милая, со мной ты в безопасности", - сказала Лора, обнимая ее крепче, чем раньше. "Это не причинит тебе вреда". "Открываюсь… она открывается ... нет... она… открывается..." "Легко, - сказала Лора. Когда холод пробежал по ее спине и достиг затылка, она почувствовала, что вот-вот произойдет что-то ужасно важное. 15 За его спиной лейтенанта Феликса Порто из Отдела научных расследований звали Пуаро, в честь напыщенного бельгийского детектива Агаты Кристи. Дэну было ясно, что Порто предпочитает думать о себе как о Шерлоке Холмсе, несмотря на его коренастые ноги, пузо, сутулые плечи, лицо Санта-Клауса и лысую голову с высоким куполом. Чтобы укрепить свой желанный имидж, Порто редко обходился без трубки с изогнутым мундштуком, в которой он курил ароматную смесь махорки. Трубка не была раскурена, когда Дэн вошел в кабинет Порто, но сотрудник SID схватил ее из пепельницы и указал ею на стул. "Садись, Дэниел, садись. Я, конечно, ждал вас. Полагаю, вы здесь, чтобы поинтересоваться моими выводами по делу Студио Сити. ' "Удивительно проницательный, Феликс". Порто откинулся на спинку стула. - Это исключительный случай. Естественно, пройдет несколько дней, прежде чем из моей лаборатории поступят полные результаты. "Это всегда была моя лаборатория с Феликсом, как будто он не руководил криминалистическим подразделением полицейского управления большого города, а вместо этого проводил эксперименты в одной из комнат своих личных апартаментов над Бейкер-стрит. - Однако я мог бы, если хотите, поделиться некоторыми предварительными выводами. "Это было бы очень любезно с вашей стороны". Порто прикусил мундштук трубки, хитро взглянул на Дэна и улыбнулся. - Ты смеешься надо мной, Дэниел. "Никогда". - Да. Ты издеваешься над всеми.' "В твоих устах я кажусь умником". "Ты есть". "Большое спасибо". - Но милый, остроумный, интеллигентный, обаятельный умник — и в этом вся разница. "Теперь в твоих устах я звучу как Кэри Грант". - Разве ты не таким себя видишь? Дэн подумал об этом. "Ну, может быть, наполовину Кэри Грант, а прямо сейчас наполовину Уайл Э. Койот". - Кто? - спросил я. "Койот из мультфильмов "Дорожный бегун"". "Ах. И как же так?" "У меня такое чувство, что гигантский валун только что скатился с края утеса надо мной, и прямо сейчас он падает на меня, собираясь в любую секунду расплющить". "Рок - это дело?" "Да. Есть какие-нибудь скрытые отпечатки, которые нам помогут?" Порто открыл ящик стола и достал кисет с табаком. Он начал раскуривать трубку. "Множество отпечатков пальцев, принадлежащих трем жертвам. По всему дому. Другие принадлежали маленькой девочке, хотя они находились в переоборудованном гараже. ' "Лаборатория". "Серая комната", как назвал ее один из моих людей. "Значит, ее всегда держали в этой комнате?" "Это, безусловно, самый логичный вывод, да. У нас действительно есть несколько фрагментов из ванной комнаты в холле, которые предположительно могли бы принадлежать ей, но больше нигде в доме их нет". "И больше ничего? Вообще никаких отпечатков, которые могли бы принадлежать убийцам?" "О, конечно, мы нашли множество других отпечатков, в основном частичных. Мы загружаем их в новую высокоскоростную компьютеризированную программу сравнения, пытаясь сопоставить с отпечатками известных преступников, хранящимися в досье, но пока нам не везет. Вряд ли у меня их тоже нет. - Он сделал паузу, набив табаком большую чашечку своей трубки, и пошарил по карманам в поисках спичек. "По твоему опыту, Дэниел, сколько раз убийца оставлял четкие, незапятнанные и легко идентифицируемые отпечатки пальцев на месте своего преступления?" "Дважды", - сказал Дэн. "За четырнадцать лет. Так что отпечатки пальцев нам не помогут. Что у нас есть?" Порто раскурил трубку, выдохнул сладковатый дым и погасил спичку. "Оружие найдено не было—" "У одной из жертв была каминная кочерга". Порто кивнул. "Мистер Купер, по-видимому, намеревался защищаться этим оружием. Но им никогда никого не били. Единственная кровь на нем принадлежала Куперу, и всего несколько капель - часть естественного рисунка брызг, которыми были испачканы стены и пол вокруг тела.' "Итак, Куперу не удалось нанести нападавшему ни одного удара, и его самого кочергой не били". "Совершенно верно". "Нашла ли команда пылесосов что-нибудь, кроме грязи?" "Результаты анализируются. Честно говоря, я не настроен оптимистично". Обычно Порто был оптимистом, еще одна черта характера Холмса, поэтому его пессимизм в данном случае был особенно тревожным. Дэн сказал: "А как насчет соскобов из-под ногтей жертв?" "Ничего интересного. Ни кожи, ни волос, ни крови, кроме их собственной под ногтями, что, вероятно, означает, что у них не было возможности вцепиться в нападавших". "Но убийцам пришлось подобраться поближе. Я имею в виду, Феликс, они забили этих людей до смерти". "Да. Но, хотя им пришлось подобраться близко, никто из них, похоже, не был ранен. Мы взяли множество образцов крови со всех поверхностей в этих комнатах, только чтобы обнаружить, что все они принадлежали жертвам ". Они сидели в тишине. Порто выпускал клубы ароматного дыма в воздух над своей головой. В его глазах появилось отстраненное выражение, когда он обдумывал улики по делу, и если бы он, как Шерлок, играл на скрипке, он бы сейчас потянулся за ней. Наконец Дэн сказал: "Я полагаю, вы видели фотографии тел". - Да. Ужасно. Невероятно. Такая ярость.' "У тебя нет ощущения, что этот будет действительно странным?" "Дэниел, я нахожу все убийства странными", - сказал Порто. "Но этот кажется более странным, чем обычно". "Страннее, чем обычно", - согласился Порто и улыбнулся, словно довольный вызовом. "У меня начинают мурашки по коже". "Берегитесь падающего камня, мистер Койот". Дэн оставил лейтенанта SID в его ароматной дымке и спустился на лифте обратно вниз, на этот раз в подвал, где располагалась патологоанатомия. 16 Все еще находясь в гипнотическом состоянии, девушка сказала: "Нет!" "Мелани, милая, успокойся, успокойся сейчас. Никто не причинит тебе вреда. Девушка вскинула голову, делая быстрые неглубокие вдохи, свидетельствующие о панике. Полузадушенный вопль страха застрял у нее в горле и издавался только как тонкое, пронзительное "ииииииии". Она извивалась и пыталась слезть с колен матери. Лора обняла ее. "Перестань сопротивляться, Мелани. Расслабься. Не двигайся. Успокойся". Внезапно девочка набросилась на воображаемого нападавшего, размахивая обеими руками. Непреднамеренно она нанесла своей матери два сильных и болезненных удара в грудь, затем в лицо. На мгновение Лора была ошеломлена. Удар по лицу был достаточно сильным, чтобы на ее глазах выступили непроизвольные слезы боли. Мелани скатилась с колен матери на пол и начала отползать от дивана. "Мелани, остановись!" Несмотря на постгипнотическое внушение, которое требовало, чтобы девочка реагировала на команды Лоры и подчинялась им, она игнорировала свою мать. Она проползла мимо кресла-качалки, издавая жалкие животные звуки, полные чистого, слепого ужаса. Ситцевый кот стоял на кресле-качалке, прижав уши и испуганно шипя. Когда Мелани пробиралась мимо стула, Пеппер перепрыгнула через девушку, с разбегу упала на пол и выбежала из кабинета. "Мелани, послушай меня". Девушка исчезла за конторкой. Ее левую щеку все еще жгло в том месте, куда ее ударил ребенок, Лора тоже зашла за письменный стол. Мелани заползла в нишу для коленей и пряталась там. Лора наклонилась и заглянула в нее. Девушка сидела, подтянув колени, обхватив их руками, сгорбившись, уткнувшись подбородком в колени, глядя широко раскрытыми глазами, которые, как и прежде, не видели ни Лауры, ни чего-либо еще в этой комнате. "Дорогая?" Задыхаясь, как будто она пробежала долгий путь, девушка сказала: "Не позволяй ей ... открыться. Держи ее… закрытой… плотно закрытой. Эрл Бентон переступил порог. "Ты в порядке?" Лора посмотрела на него поверх стола. "Да. Просто... моя дочь, но с ней все будет в порядке". "Ты уверен? Я тебе не нужен?" Нет, нет. Мне нужно побыть с ней наедине. Я справлюсь с этим. ' Эрл неохотно вернулся в гостиную. Лора снова заглянула под стол. Мелани все еще тяжело дышала, и теперь ее тоже сильно трясло. По ее щекам текли слезы. "Выходи оттуда, милая". Девушка не пошевелилась. "Мелани, ты выслушаешь меня и сделаешь то, что я тебе скажу. Выходи оттуда прямо сейчас". Вместо этого девушка попыталась забраться поглубже в дыру на коленях, хотя деваться ей было некуда. Лора никогда не знала, чтобы пациент так сильно бунтовал во время гипнотической терапии. Она изучала девушку и, наконец, решила позволить ей пока оставаться под столом, поскольку, похоже, там она чувствовала себя хотя бы немного в безопасности. "Милая, от чего ты прячешься?" Ответа нет. "Мелани, ты должна сказать мне — что ты увидела такого, что хотела сохранить при себе?" "Не позволяй ей открыться", - жалобно сказала девушка, как будто впервые отвечая Лауре, хотя ее глаза все еще были сосредоточены на каком-то ужасе в другом времени и месте. "Не позволяй чему открыться? Скажи мне, Мелани." "Держи ее закрытой!" - закричала девушка, зажмурилась и так сильно прикусила губу, что на ней появилось маленькое пятнышко крови. Лора просунула руку в отверстие для коленей и утешающе положила ладонь на руку дочери. "Милая, о чем ты говоришь? Я помогу тебе держать ее закрытой, если ты только скажешь мне, о чем говоришь. ' "Д-д-дверь", - сказала девушка. "Какая дверь?" "Дверь!" "Дверь в резервуар?" "Она открывается, она открывается!" "Нет", - резко сказала Лора. "Послушай меня. Ты должен выслушать меня и принять то, что я тебе говорю. Дверь не открывается. Она закрыта. Плотно закрыта. Посмотри на нее. Видишь? Она даже не приоткрыта, даже на маленькую щелочку. ' "Даже щелочки нет", - сказала девушка, и теперь не было сомнений, что какая-то ее часть слышала Лауру и откликалась, хотя она продолжала смотреть сквозь Лауру и хотя по большей части оставалась в какой-то другой реальности, созданной ею самой. "Даже щели нет", - повторила Лаура, испытывая огромное облегчение от того, что наконец-то она хоть немного контролирует себя. Девушка немного успокоилась. Она дрожала, и на ее лице все еще были следы страха, но она больше не кусала губу. Алая нить крови прошила изогнутый шов вдоль ее подбородка. Лора сказала: "Теперь, милый, дверь закрыта, и она останется закрытой, и ничто с другой стороны не сможет ее открыть, потому что я установила на нее новый замок, тяжелый, запирающийся на засов. Ты понимаешь?' "Да", - слабо, с сомнением произнесла девушка. "Посмотри на дверь. На ней большой блестящий новый замок. Видишь новый замок?" "Да", - сказала Мелани, на этот раз более уверенно. "Большой латунный замок. Огромный". "Да". "Огромная и прочная. Абсолютно ничто в мире не смогло бы взломать этот замок". "Ничего", - согласилась девушка. "Хорошо. Очень хорошо. Теперь ... даже если дверь нельзя открыть, я хотел бы знать, что находится по другую ее сторону". Девушка ничего не сказала. "Милая? Помни о надежном замке. Теперь ты в безопасности. Так скажи мне, что по ту сторону двери". Маленькие белые ручки Мелани потянулись и похлопали по пустому пространству под столом, как будто она пыталась нарисовать что-то. "Что по ту сторону двери?" - снова спросила Лора. Руки непрерывно двигались. Девушка издавала бессловесные, разочарованные звуки. "Скажи мне, милая". "Дверь..." "Куда ведет эта дверь?" "Дверь..." "Что за комната находится по ту сторону?" "Дверь в..." "Куда?" "Дверь... в… Декабрь", - сказала Мелани. Ее страх сломался под сокрушительным весом многих других эмоций — страдания, отчаяния, печали, одиночества, фрустрации — все это было слышно в бессловесных звуках, которые она издавала, и в ее неконтролируемых рыданиях. Затем: "Мамочка? Мамочка?" "Я здесь, детка", - сказала Лора, вздрогнув, услышав, что дочь зовет ее. "Мамочка?" "Прямо здесь. Иди ко мне, детка. Вылезай оттуда". Плача, девочка не подошла, но снова закричала: "Мама?" Казалось, она думала, что была одна, вдали от утешающих объятий Лоры, хотя на самом деле их разделяли всего несколько дюймов. "О, мамочка! Мамочка!" Глядя в темное углубление под столом, наблюдая, как ее маленькая девочка плачет и что-то невнятно бормочет, протягивая руку туда, прикасаясь к ребенку, Лора разделяла некоторые чувства Мелани, особенно горе и разочарование, но ее также переполняло сильное любопытство. Дверь в декабрь? "Мама?" "Здесь. Прямо здесь". Они были так близки, но в то же время оставались разделенными огромной и таинственной пропастью. 17 Лютер Уильямс был молодым чернокожим патологоанатомом, работавшим в полиции Лос-Анджелеса. Он одевался так, словно был призраком Сэмми Дэвиса—младшего - в костюмах для отдыха и слишком большом количестве украшений, — но был таким же красноречивым и забавным, как Томас Соуэлл, чернокожий социолог. Лютер был поклонником Соуэлла и других социологов и экономистов из растущего консервативного движения в негритянском интеллектуальном сообществе и мог долго цитировать из их книг. Слишком длинный текст. Несколько раз он читал Дэну лекции о прагматичной политике и разъяснял достоинства экономики свободного рынка как механизма избавления бедных от бедности. Он был таким прекрасным патологоанатомом, с таким чутким взглядом на аномальные детали, которые важны в судебной медицине, что почти стоило терпеть его утомительные политические вскрытия, чтобы получить информацию, которую он собирал при вскрытии плоти. Почти. Лютер сидел за микроскопом, изучая образец ткани, когда Дэн вошел в отделанную зеленым кафелем лабораторию. Он поднял глаза и ухмыльнулся, когда увидел, кто к нему пришел. "Мальчик Дэнни! Вы воспользовались теми билетами, которые я вам дал?' Какое-то мгновение Дэн не понимал, о чем говорит патологоанатом, но потом вспомнил. Лютер купил два билета на дебаты между Г. Гордоном Лидди и Тимоти Лири, а затем что-то помешало ему пойти. Неделю назад он столкнулся с Дэном в холле и настоял, чтобы Дэн взял билеты. "Это поднимет твою сознательность", - сказал он. Итак, Дэн заерзал. "Ну, я говорил тебе на прошлой неделе, что, вероятно, не смогу прийти. Я попросил тебя отдать билеты кому-нибудь другому ". "Ты не пошел?" Разочарованно спросил Лютер. "Нет времени". "Дэнни, Дэнни, ты должен находить время для таких вещей. Бушует битва, которая определит нашу жизнь, битва между теми, кто любит свободу, и теми, кто ее не любит, тихая война между свободолюбивыми либертарианцами и ненавидящими свободу фашистами и левыми.' Дэн не голосовал — и даже не регистрировался для голосования — двенадцать лет. Ему было все равно, какая партия или идеологическая фракция находится у власти. Не то чтобы он считал республиканцев и демократов, либералов и консерваторов неудачниками; возможно, так оно и было, но на самом деле ему было все равно, и это не было причиной его упрямого политического безразличия. Он полагал, что общество потерпит неудачу независимо от того, кто стоит у власти, и у него не было времени слушать скучные политические споры. Его главным интересом, его всепоглощающим интересом было убийство, вот почему у него не было времени на политику. Убийство и убийцы. Некоторые люди были способны на самую немыслимую жестокость, и он был очарован ими. Не те убийцы, которые явно были сумасшедшими. Не те, кто убивал в бессмысленных приступах ярости или страсти после того, как подвергся понятной провокации. Но другие. Некоторые мужья могли убить своих жен без угрызений совести, просто потому, что они им надоели. Некоторые матери могут убить своих детей только потому, что у них нет я больше не хотел брать на себя ответственность за их воспитание, и у них не было горя или даже чувства вины. Черт возьми, некоторые люди вообще могли убить кого угодно по любой причине, даже по таким тривиальным причинам, как то, что их подрезали в пробке; они были аморальными социопатами, и Дэну никогда не было скучно с ними или с их ненормальной психологией. Он хотел понять их. Были ли они психически больными - или пережитками? Были ли только определенные люди способны на хладнокровное убийство, когда не было элемента самообороны, или эти убийцы были особой породой? Если они были особенными, волками в обществе овец, он хотел знать, что отличало их. Чего в них не хватало? Почему им были незнакомы сострадание и эмпатия? Он не совсем понимал свое интеллектуальное увлечение убийством. У него не было особой склонности к размышлениям или философии — или, по крайней мере, он не думал о себе в этих терминах. Возможно, работая день за днем в мире насилия, крови и смерти, было невозможно с течением лет не стать философом. Возможно, большинство других копов из отдела убийств проводили много времени, размышляя о темной стороне человеческого потенциала; возможно, он был не единственным; он не мог знать; это было не то, о чем большинство копов говорили. В его случае, конечно, возможно, его потребность понять убийство и образ мыслей убийцы была связана с тем фактом, что и его брат, и сестра были убиты. Возможно. Теперь, сильно пахнущий алкоголем и другими химическими веществами, используемыми в патологоанатомической лаборатории, Лютер Уильямс, улыбаясь Дэну, сказал: "Послушай, Дэнни, на следующей неделе состоятся действительно потрясающие дебаты между —" Дэн прервал его. "Лютер, прости, но у меня нет времени на болтовню. Мне нужна кое-какая информация, и нужна немедленно". "К чему такая спешка?" "Мне нужно пописать". "Послушай, Дэнни, я знаю, что политика наводит на тебя скуку—" "Нет, правда, дело не в этом", - сказал Дэн с невозмутимым лицом. "Вообще-то мне нужно в туалет". Лютер вздохнул. "Когда-нибудь тоталитаристы захватят власть, и они примут законы, по которым вы не сможете пописать, если у вас не будет разрешения от официального федерального инспектора мочеиспускания". "Ой". "Потом ты придешь ко мне с разрывающимся мочевым пузырем и скажешь: "Лютер, Боже мой, почему ты не предупредил меня об этих людях?"' "Нет, нет. Я обещаю уползти куда-нибудь, совсем один, и позволить моему мочевому пузырю лопнуть в тишине. Я обещаю — клянусь — не беспокоить тебя. "Да, потому что ты скорее позволишь своему мочевому пузырю лопнуть, чем услышишь, как я говорю, что я тебе это говорил". Лютер сидел за лабораторным столом на табурете на колесиках. Дэн пододвинул другой табурет и сел перед ним. "Хорошо. Поразите меня потрясающими научными открытиями, доктор Уильямс. У вас трое особых клиентов со вчерашнего вечера. Маккэффри, Хоффриц и Купер.' "Вскрытие назначено на этот вечер". "Они еще не закончили?" "У нас здесь задел, Дэнни. Они убивают их быстрее, чем мы успеваем их вскрыть". "Звучит как нарушение принципов свободного рынка", - сказал Дэн. "А?" "У вас гораздо больше предложения, чем спроса". "Разве это не правда? Не хотели бы вы зайти в холодильник, посмотреть на столы, где у нас все полуфабрикаты сложены друг на друга?" "Нет, спасибо, но, похоже, это очаровательная экскурсия". "Довольно скоро нам придется расставлять их по шкафам вместе с пакетами льда". "Вы хотя бы видели троих, которые меня интересуют?" "О, да". "Можете ли вы рассказать мне что-нибудь о них?" "Они мертвы". "Как только тоталитаристы захватят власть, они первым делом покончат со всеми умными черными патологоанатомами". "Эй, именно это я тебе и говорю", - сказал Лютер. "Вы осмотрели раны на тех троих?" Его смуглое лицо потемнело еще больше, патологоанатом сказал: "Никогда не видел ничего подобного. Каждый труп - это масса накладывающихся друг на друга ушибов, десятки, может быть, сотни. Такой беспорядок. Господи. Тем не менее, ни один из этих ударов не имеет одинаковой конфигурации. Также десятки точек перелома, но нет никакой закономерности в повреждениях костей. Вскрытие покажет конечно, но исходя только предварительный осмотр, я бы сказал, что кости выглядят порой огрызались, иногда расщепленные, иногда… щебень. Теперь тупой инструмент, используемый в качестве дубинки, ни за что на свете не сможет раздробить кость. При ударе кость треснет или раздробится, но это только воздействие. Удар не сокрушает - если только это не сильный удар, подобный тому, который вы получаете, когда автомобиль наезжает на пешехода и прижимает его к кирпичной стене. Как правило, вы можете раздавить кость, только оказывая давление, сжимая, и я говорю о большом давлении. "Итак, чем же их ударили?" "Вы меня не поняли. Понимаете, когда кого-то бьют так сильно и столько раз, как этих парней, вы обнаружите образец поразительного лица — грубого, гладкого, острого, округлого, чего угодно. И вы сможете сказать: "Этот парень был убит молотком с круглой ударной поверхностью диаметром в один дюйм и слегка скошенным краем". Или, может быть, это лом, тупой конец топора, форзац для книг или колбаса. Но как только вы осмотрите раны, вы, как правило, сможете назвать инструмент. Но не в этот раз. У каждого ушиба своя форма. Похоже, что каждая травма была нанесена другим инструментом.' Потянув себя за мочку левого уха, Дэн сказал: "Я полагаю, мы можем исключить возможность того, что убийца вошел в этот дом с чемоданом, полным тупых инструментов, просто потому, что ему нравится разнообразие. Я не вижу, чтобы жертвы стояли спокойно, пока он менял молоток на лопату, а лопату на гаечный ключ. ' "Я бы подумал, что это безопасное предположение. Дело в том.. Я не заметил ни одной раны, которая выглядела бы точно так же, как удар молотком или след от лома или гаечного ключа. Каждая контузия не только отличалась от других, но и была уникальной, странной формы. "Есть какие-нибудь идеи?" "Ну, если бы это был старый роман Фу Манчи, я бы сказал, что перед нами злодей, который изобрел новое дьявольское оружие, машину на сжатом воздухе, которая обладает большей силой, чем Арнольд Шварценеггер, орудующий кувалдой". "Красочная теория. Но чертовски маловероятная". "Ты когда-нибудь читал Сакса Ромера, эти старые книги о Фу Манчи?" Черт возьми, в них было полно экзотического оружия, изощренных методов убийства.' "Это реальная жизнь". "Так они говорят". "Реальная жизнь - это не роман Фу Манчи". Лютер пожал плечами. "Я не совсем уверен. Ты смотрел новости в последнее время?" "Мне нужно что-то получше этого, Лютер. С этим мне нужна большая помощь". Они уставились друг на друга. Затем, на этот раз без тени юмора, Лютер сказал: "Но именно так это и выглядит, Дэнни. Как будто их забили до смерти воздушным молотком". 18 После того, как Лора уговорила Мелани вылезти из-под стола, она вывела девочку из гипнотического состояния. Ну, не совсем: ребенок не пришел в полное сознание. Скорее, она вышла из гипнотического транса и более или менее отошла в сторону, вернувшись в полукататоническое состояние, в котором находилась с тех пор, как ее нашла полиция. Лора лелеяла слабую надежду, что прекращение гипнотического транса выведет девушку из кататонии. На мгновение глаза девочки остановились на Лоре, и она приложила руку к щеке Лоры, словно не веря в присутствие своей матери. "Останься со мной, детка. Не ускользай. Останься со мной". Но девушка, тем не менее, ускользнула. Момент контакта был острым, но кратким, мучительно кратким. Сеанс терапии сказался на Мелани отрицательно. Ее лицо осунулось от усталости, а глаза налились кровью. Лора уложила Мелани вздремнуть, и девочка заснула, как только ее голова коснулась подушки. Когда Лора вышла в гостиную, она обнаружила, что Эрл Бентон встал со своего кресла и снял пиджак. Он также вытащил револьвер из наплечной кобуры и держал его в правой руке, опущенной вдоль бока, не так, как будто собирался пустить его в ход сию же минуту, а так, как будто думал, что вскоре он ему может понадобиться. Он стоял у французского окна, глядя на улицу, с озабоченным выражением на широком лице. - Эрл? - неуверенно переспросила она. Он взглянул на нее. "Где Мелани?" "Дремлю". Он снова обратил свое внимание на улицу перед домом. "Лучше посиди с ней". У нее перехватило дыхание. Она с трудом сглотнула. "Что случилось?" "Может быть, и ничего. Полчаса назад фургон телефонной компании подъехал к дому через дорогу и припарковался там. Никто не вышел". Она встала рядом с ним у окна. Серо-голубой фургон с бело-синей надписью стоял напротив дома, немного выше по склону, припаркованный наполовину на солнце, наполовину в тени джакаранды. Он выглядел так же, как все другие фургоны телефонной компании, которые она когда-либо видела: ничего особенного в нем, ничего зловещего. "Почему тебе это кажется подозрительным?" - спросила она. "Как я уже сказал, насколько я мог видеть, никто не вышел. "Может быть, ремонтник просто решил вздремнуть в рабочее время". "Вряд ли. Телефонная компания слишком хорошо управляется, чтобы часто допускать подобные вещи. Кроме того, это просто ... воняет. У меня такое предчувствие. Я уже видел подобное раньше, и для меня это означает, что мы под наблюдением. ' "Слежка? Кто?" "Трудно сказать. Но фургоны телефонной компании… что ж, федералы часто так работают". "Федеральные агенты"? "Да". Пораженная, она переключила свое внимание с фургона на профиль Эрла. Он, казалось, не разделял ее удивления. "Ты имеешь в виду, что-то вроде ФБР?" "Может быть. Или Министерство финансов — Бюро по алкоголю, табаку и огнестрельному оружию. Может быть, даже служба безопасности Министерства обороны. Федералы бывают разные". "Но зачем федеральным агентам держать нас под наблюдением? Мы жертвы - во всяком случае, потенциальные жертвы, — а не преступники". "Я не говорил, что это точно были федералы. Я просто сказал, что они часто так работают". Глядя на Эрла, пока он смотрел на фургон, Лора поняла, что он изменился. Он больше не был тем крутым парнем с налетом лоска Западного Лос-Анджелеса. Он выглядел суровее, старше своих двадцати шести лет, и его манеры были более оживленными и профессиональными, чем раньше. Смущенная Лора сказала: "Ну, если это представители правительства, нам не о чем беспокоиться". "Разве нет?" "Это не они пытались убить Мелани". "Разве это не так?" Пораженная, она сказала: "Ну, конечно, это не так. Моего мужа и двух других убило не правительство". "Откуда ты это знаешь?" - спросил он, не отрывая взгляда от фургона телефонной компании. - О, ради всего святого... "Ваш муж и один из убитых вместе с ним мужчин… раньше они работали в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе". - И что?' "Они получили гранты. На исследования". - Да, конечно, но... "Некоторые из этих грантов, может быть, даже большинство из них, поступили от правительства, не так ли?" Лора не потрудилась ответить, потому что Эрл, очевидно, уже знал ответ. "Гранты Министерства обороны", - сказал он. Она кивнула. "И другие". Он сказал: "Министерство обороны было бы заинтересовано в модификации поведения. Контроль сознания. Лучший способ справиться с врагом - это контролировать его разум, сделать его своим другом так, чтобы он никогда не понял, что им манипулировали. Настоящий прорыв в этой области мог бы положить конец войне в том виде, в каком мы ее знаем. Но, черт возьми, если уж на то пошло, практически любое чертово правительственное агентство было бы заинтересовано в контроле сознания. "Откуда ты все это знаешь о творчестве Дилана? Я тебе всего этого не рассказывал". Вместо ответа Эрл сказал: "Возможно, ваш муж и Хоффриц все еще работали на правительство". "Хоффриц был дискредитированным—" "Но если бы его исследование было важным, если бы оно давало результаты, им было бы все равно, если бы он был дискредитирован в академическом сообществе. Они все равно использовали бы его.' Он снова взглянул на нее, и в его глазах был цинизм, а на лице - выражение усталости от мира, из-за которого он выглядел совершенно не так, как раньше. Она вообще больше не могла видеть мальчика с фермы и задавалась вопросом, был ли этот образ простого человека, ищущего лоска и утонченности в новой жизни в Лос-Анджелесе, притворством. Она внезапно убедилась, что эрл Бентон, даже такой молодой, каким он был, никогда не был простым человеком. И она больше не была уверена, что должна ему доверять. Ситуация внезапно стала такой сложной, возможности такими разнообразными, что у нее слегка закружилась голова. "Правительственный заговор? Но тогда зачем им было убивать Дилана и Хоффритца, если Дилан работал на них?' Эрл даже не колебался. "Возможно, они не совершали убийства. На самом деле, это крайне маловероятно. Но, возможно, исследования вашего мужа вели к крупному прорыву в области военного применения, и, возможно, из-за этого другая сторона потратила его впустую. ' "Другая сторона"? Он снова наблюдал за улицей. "Иностранные агенты". "Советскому Союзу пришел капут. Может быть, вы слышали. Это было во всех газетах". "Русские все еще там, и мы далеки от того, чтобы стать с ними лучшими друзьями. Затем есть Китай. Иран, Ирак и Ливия. В мире никогда не бывает недостатка во врагах. Помешанные на власти мужчины всегда с нами.' "Это безумие", - запротестовала она. "Почему?" "Секретные агенты, шпионские штучки, международные интриги… Обычные люди не замешаны в таких вещах, разве что в кино". "В том-то и дело. Ваш муж не был обычным человеком", - сказал Эрл. "Хоффриц тоже". Она не могла отвести взгляд от этого мужчины, который на ее глазах претерпевал такую глубокую метаморфозу — старел, закалялся. Она повторила вопрос, на который он не ответил раньше. "Все эти домыслы… вы бы и подумать не могли ни о чем подобном, если бы не знали сферу деятельности моего мужа, его личность, вид работы, которой он может заниматься. Откуда вы все это знаете о Дилане? Я тебе ничего из этого не рассказывал. "Мне сказал Дэн Холдейн". "Детектив? Когда?" "Когда он позвонил мне. Незадолго до полудня". "Но я даже нанял вашу фирму только после часу дня". "Дэн сказал, что даст вам нашу визитку, чтобы вы обязательно позвонили нам. Он хотел, чтобы мы с самого начала понимали все возможные последствия этого дела ". "Но он никогда не говорил мне, что здесь могут быть замешаны агенты ФБР и, ради бога, русские". "Он не знает, что они замешаны, доктор Маккэффри. Он просто осознал, что существует вероятность того, что эти убийства имели не только местное значение. Он не слишком подробно обсуждал это с тобой, потому что не хотел волновать тебя понапрасну. ' "Христос". Безумный, соблазнительный ропот паранойи снова раздался в ее сознании. Она чувствовала себя пойманной в ловушку сложной сети заговоров. - Лучше иди присмотри за Мелани, - сказал Эрл. Снаружи по улице медленно ехал седан Chevy. Машина остановилась рядом с фургоном телефонной компании, затем подъехала и припарковалась перед ним. Из него вышли двое мужчин. "Наша", - сказал Эрл. "Агенты паладина"? "Да. Некоторое время назад я позвонил в офис, после того как решил, что за фургоном ведется наблюдение, и попросил их прислать несколько человек, чтобы проверить это, потому что я не хотел идти туда сам и оставлять вас двоих одних. ' Двое мужчин, вышедших из "Шевроле", разошлись по разные стороны фургона. - Лучше сходи проведай Мелани, - повторил Эрл. "С ней все в порядке". "Тогда, по крайней мере, отойди от окна". "Почему?" "Потому что мне платят за то, чтобы я рисковал, а тебе - нет. И я предупреждал тебя с самого начала, что тебе придется делать то, что я тебе скажу". Она отошла от окна, но не отодвинулась от него полностью. Она хотела посмотреть, что происходит в фургоне телефонной компании. Один из агентов "Паладина" все еще стоял у водительской двери. Другой мужчина обошел фургон сзади. "Если они федеральные агенты, никакой стрельбы не будет", - сказала она. "Даже если им нужна Мелани". "Это верно", - согласился Эрл. "Нам пришлось бы от нее отказаться". "Нет", - встревоженно ответила она. "Да, боюсь, у нас не было бы выбора. Они - закон. Но тогда, по крайней мере, мы знали бы, у кого она была, и могли бы бороться, чтобы вернуть ее через суд. Но, как я уже сказал, эти ребята могут и не быть федералами. ' "А если это ... кто-то другой?" - спросила она, не в силах заставить себя произнести "русские". "Тогда это может стать неприятным". Его большая, сильная рука крепко сжала револьвер. Лора посмотрела мимо него, в окно, которое было в разводах и пятнах от ночного дождя. Послеполуденный солнечный свет окрасил улицу в оттенки латуни. Прищурившись, она увидела, как распахнулась одна из задних дверей фургона телефонной компании. 19 Дэн покинул патологоанатомическое отделение, но сделал всего несколько шагов по коридору, прежде чем какая-то мысль остановила его. Он вернулся, открыл дверь и заглянул в кабинет, когда Лютер снова оторвал взгляд от микроскопа. "Я подумал, тебе захотелось в туалет", - сказал патологоанатом. "Тебя не было всего десять секунд". "Описался прямо здесь, в холле", - сказал Дэн. "Типичный детектив отдела по расследованию убийств". "Послушай, Лютер, ты либертарианец?" "Ну, да, но есть разные либертарианцы. У вас есть ваши либертарианские консерваторы, ваши либертарианские анархисты и ваши ортодоксальные либертарианцы. У вас есть либертарианцы, которые верят, что мы должны—' "Лютер, посмотри на меня, и ты увидишь определение "скуки"". "Тогда почему ты спрашиваешь—" "Я просто хотел узнать, слышали ли вы когда-нибудь о либертарианской группе под названием Freedom Now". "Насколько я помню, нет". "Это комитет политических действий". "Для меня это ничего не значит". "Вы довольно активны в либертарианских кругах, не так ли? Вы бы услышали о Freedom Сейчас, если бы они действительно были кучкой воротил, не так ли?" "Возможно". "Эрнест Эндрю Купер". "Один из трех придурков из Студио Сити", - сказал Лютер. "Да. Когда-нибудь слышал о нем до этого?" "Нет". "Ты уверен?" "Да". "Предполагается, что он большая шишка в либертарианских кругах". "Где?" "Здесь, в Лос-Анджелесе . "Ну, это не так. Никогда о нем раньше не слышал". "Ты уверен?" "Конечно, я уверен. Почему ты ведешь себя со мной как придурок из убойного отдела?" "Я член убойного отдела". "Ты мудак, это точно", - сказал Лютер, ухмыляясь. "Все люди, с которыми ты работаешь, так говорят. Некоторые из них используют разные слова, но все они означают "мудак"." "Дик, дик, дик ... Ты зациклился на этом слове или что-то в этом роде? Что с тобой не так, Лютер? Тебе одиноко, может быть, нужен новый парень?" Патологоанатом рассмеялся. У него был сердечный смех и улыбка, от которой хотелось улыбнуться ему в ответ. Дэн не мог понять, почему такой добродушный, жизнерадостный, оптимистичный, энергичный человек, как Лютер Уильямс, решил провести свою трудовую жизнь с трупами. * * * У доктора Ирматруды Гелкеншеттл, заведующей кафедрой психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, был угловой кабинет с множеством окон и видом на кампус. Сейчас, в 4:45 пополудни, короткий зимний день уже угасал, отбрасывая мутно-оранжевый свет, похожий на свет костра, догорающего дотла. Снаружи тени удлинялись с каждой минутой, и студенты спешили из уважения к вечерней прохладе, которая наползала с наступлением темноты. Дэн сел в современное датское кресло, в то время как доктор Гелкеншеттл обошла стол и села на стул с пружинной спинкой позади него. Это была невысокая, коренастая женщина лет пятидесяти. Ее седые волосы были подстрижены без всякого чувства стиля, и хотя она никогда не была красивой, ее лицо было привлекательным и добрым. На ней были синие брюки и мужская белая рубашка с клапанами на карманах и эполетами; рукава были закатаны, и она даже носила мужские часы - простой, но надежный "Таймекс" на расширительном ремешке. Она излучала компетентность, эффективность и интеллект. Хотя Дэн только что встретил ее, он чувствовал, что знает ее хорошо, потому что его собственная тетя Кей - сестра его приемной матери, кадровый военный офицер WACs — была точно такой же, как эта женщина. Очевидно, что доктор Гелкеншеттл выбирала свою одежду из соображений комфорта, долговечности и ценности. Она не презирала тех, кто заботился о том, чтобы быть в моде; ей просто никогда не приходило в голову, что мода может быть важным фактором, когда придет время пополнять гардероб. Совсем как тетя Кей. Он даже знал, почему она носит мужские часы. У тети Кей тоже были такие, потому что циферблат был больше, чем у женских часов, и цифры было легче прочесть. Сначала она застала его врасплох. Она не соответствовала его представлению о главе факультета психологии крупного университета. Но потом он заметил, что на одной из полных полок книжного шкафа за ее столом стояло более двадцати томов с ее именем на корешках. "Доктор Гелкеншеттл—" Она подняла руку, прерывая его. "Это невозможное имя. Единственные люди, которые называют меня доктором Гелкеншеттлом, — это студенты, коллеги, которых я ненавижу, мой автомеханик, потому что ты должен держать этих парней на расстоянии, иначе они возьмут с тебя годовую зарплату за ремонт, и незнакомые люди. Мы незнакомы или почти незнакомы, но мы также профессионалы, так что давайте отбросим формальности. Зовите меня Мардж. ' "Это твое второе имя?" "К сожалению, нет. Но Ирматруда такая же плохая, как Гелкеншеттл, а мое второе имя Хайди. Я похожа на Хайди, по-твоему?" Он улыбнулся. "Думаю, что нет". "Ты чертовски прав, я не знаю. Мои родители были милыми, и они любили меня, но у них было слепое пятно в отношении имен". "Меня зовут Дэн". "Намного лучше. Просто. Разумно. Любой может сказать "Дэн". Итак, вы хотели поговорить о Дилане Маккэффри и Вилли Хоффритце. Трудно поверить, что они мертвы ". "Было бы не так тяжело, если бы ты увидел тела. Сначала расскажи мне о Дилане. Что ты о нем думаешь?" "Я не был главой отдела, когда Дилан Маккэффри был здесь. Я перешел на высшую должность чуть более четырех лет назад". "Но вы тогда преподавали здесь, проводили собственное исследование. Вы были с ним на одном факультете". "Да. Я не знал его хорошо, но я знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что не хочу знать его лучше". "Я понимаю, что он был очень предан своей работе. Его жена — она психиатр - назвала его тяжелым обсессивно-компульсивным расстройством". "Он был чокнутым", - сказала Мардж. * * * Два новых агента Paladin отошли от подозрительного фургона телефонной компании и направились прямо к входной двери Лауры. Эрл Бентон впустил их. Один был высоким, другой - низеньким. Высокий был худым и серолицым. Невысокий мужчина был слегка полноват, с веснушками на переносице и на обеих щеках. Они не хотели садиться или пить кофе. Эрл назвал коротышку Флэшем, и Лора не знала, была ли это его фамилия или прозвище. Флэш говорил за всех, в то время как высокий стоял рядом с ним, его длинное лицо ничего не выражало. "Они в ярости от того, что мы раскрыли их прикрытие", - сказал Флэш. "Если они не хотят, чтобы их делали, им следует быть более утонченными", - сказал Эрл. "Это то, что я им сказал", - сказал Флэш. "Кто они?" "Они показали нам удостоверения ФБР". - Вы записали их имена? "Имена и идентификационные номера". "Идентификация была настоящей?" - Ага, - сказал Флэш. - А как насчет мужчин? Они кажутся тебе типичными сотрудниками Бюро? - Ага, - сказал Флэш. - Элегантно одетый. Очень хладнокровные, с мягким голосом, вежливые, даже когда злятся, но за этим скрывается высокомерие. Ты же знаешь, какие они.' "Я знаю", - сказал Эрл. Флэш сказал: "Мы возвращаемся в офис, проверь это, узнай, работают ли в Бюро агенты с такими именами". "Вы найдете имена, даже если эти парни не являются законными", - сказал Эрл. "Что вам нужно сделать, так это раздобыть фотографии настоящих агентов и посмотреть, похожи ли они на этих парней". "Это то, что мы собираемся сделать", - сказал Флэш. - Перезвони мне как можно скорее, - сказал Эрл, и двое других повернулись к двери. - Подожди, - сказала Лаура. Все посмотрели на нее. Она спросила: "Что они тебе сказали? Какую причину они назвали для наблюдения за моим домом?" "Бюро не рассказывает о своей деятельности, если само этого не хочет", - сказал Эрл Лауре. "А эти парни не хотели", - сказал Флэш. "Они не успели бы рассказать нам о причинах, по которым наблюдали за тобой, как поцеловали бы нас и пригласили танцевать". Высокий мужчина кивнул в знак согласия. Лора сказала: "Если бы они были здесь, чтобы защитить Мелани и меня, они бы сказали нам, не так ли? Значит, они должны быть здесь, чтобы забрать ее обратно". "Не обязательно", - сказал Флэш. Эрл убрал револьвер обратно в наплечную кобуру. "Лора, видишь ли, ситуация может быть такой же неясной и сбивающей с толку Бюро, как и нас. Например, предположим, что ваш муж работал над важным проектом Пентагона, когда исчез вместе с Мелани. Предположим, что с тех пор его ищет ФБР. Теперь он обнаруживается мертвым при странных обстоятельствах. Возможно, не наше правительство финансировало его последние шесть лет, и в этом случае они наверняка зададутся вопросом, откуда он брал свои деньги. ' Лауре снова показалось, что пол уходит у нее из-под ног, как будто реальный мир, который она всегда считала само собой разумеющимся, был иллюзией. Казалось, что настоящей реальностью может быть кошмарный мир параноиков, полный невидимых врагов и сложных заговоров. Она сказала: "Значит, ты хочешь сказать, что они находятся в фургоне телефонной компании и наблюдают за моим домом, потому что думают, что кто-то еще может прийти за Мелани, и хотят схватить их с поличным? Но я все еще не понимаю, почему они не пришли ко мне и не сказали, что будут смотреть. ' "Они тебе не доверяют", - сказал Флэш. "Они были злы на нас за то, что мы раскрыли их присутствие не только тем, кто мог наблюдать за ними снаружи, - сказал Эрл, - но и вам". Озадаченная, она спросила: "Почему?" Эрл выглядел смущенным. "Потому что, насколько им известно, возможно, вы всегда были заодно со своим мужем". "Он украл у меня Мелани". Эрл откашлялся и выглядел недовольным из-за необходимости объяснять ей это. "С точки зрения Бюро, вы могли бы позволить своему мужу забрать вашу дочь, чтобы он мог экспериментировать над ней без уведомления или вмешательства семьи или друзей". Потрясенная Лора сказала: "Это безумие! Ты видишь, что сделали с Мелани. Как я могу быть причастна к этому?" "Люди совершают странные поступки". "Я люблю ее. Она моя маленькая девочка. Дилан был встревожен, может быть, сумасшедший, ладно, поэтому он был слишком неуравновешенным, чтобы видеть или даже заботиться о том, как он причиняет ей боль, разрушает ее. Но я тоже не неуравновешенный! Я не такой, как Дилан.' "Я знаю", - успокаивающе сказал Эрл. "Я знаю, что это не так". Она увидела веру в глазах эрла Бентона, доверие и сострадание, но когда она посмотрела на двух других мужчин, то увидела элемент сомнения и подозрительности. Они работали на нее, но не до конца верили, что она сказала им правду. Безумие. Она попала в водоворот, который уносил ее вниз, в кошмарный мир подозрений, обмана и насилия, в чуждый ландшафт, где все было не таким, каким казалось. * * * Удивленный Дэн сказал: "Псих? Я не знал, что психологи используют подобные слова". Мардж печально улыбнулась. "О, только не в классе, и не в опубликованных статьях, и уж точно не в зале суда, если нас когда-нибудь попросят дать показания на слушаниях о вменяемости. Но это в уединении моего офиса, только между почти незнакомыми людьми, и я говорю тебе, Дэн, он был чокнутым. Не подлежит сертификации, заметь. Не близок. Но и не просто эксцентричен. Предполагалось, что его основной областью исследований будет разработка и применение методов модификации поведения, которые изменили бы личность преступника. Но он всегда отклонялся от темы, занимаясь тем или иным странным хобби. Он регулярно заявлял о глубокой приверженности — "одержимости", вот подходящее слово — какому-нибудь новому направлению исследований, но примерно через шесть месяцев полностью терял к нему интерес. "Каковы были некоторые из этих увлечений?" Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. "Какое-то время он был полон решимости найти медикаментозную терапию, которая поборола бы никотиновую зависимость. Вам это кажется разумным? Помочь курильщикам отказаться от сигарет - подсадив их на наркотики? Адские колокола. Затем некоторое время он утверждал, что убежден в том, что подсознательное внушение, подсознательное программирование, может позволить нам отбросить наши предубеждения против веры в сверхъестественное и помочь нам открыть наш разум для экстрасенсорных переживаний, чтобы мы могли видеть духов так же легко, как видим друг друга. ' "Духи? Ты говоришь о призраках?" "Я есть. Или, скорее, он был". "Я бы не подумал, что психологи верят в привидения". "Вы смотрите на того, кто этого не делает. Маккэффри был тем, кто это сделал". "Я вспоминаю книги, которые мы нашли в его доме. Некоторые из них были об оккультизме". "Вероятно, половина его увлечений имела дело с этим", - сказала она. "Тот или иной оккультный феномен". "Кто будет платить за такого рода исследования?" "Я должен был бы взглянуть на файлы. Я полагаю, что оккультными вещами он занимался самостоятельно, без средств, или умело злоупотребляя средствами, предназначенными для другой работы". "Возможно столь вопиющее нецелевое использование средств? Разве не требуется какой-то учет?" "Правительство относительно легко обмануть, если вы нечестны. Иногда воры становятся самой легкой мишенью для другого вора, потому что они никогда не считают себя жертвами, только исполнителями ". "Кто финансировал его основное исследование?" "Он получил часть своих денег из целевых фондов, созданных выпускниками для исследовательских целей. И корпоративных грантов, конечно. И, как я уже сказал, от правительства ". "В основном правительство?" "Я бы сказал, в основном". Он нахмурился. "Ну, если Дилан Маккэффри был психом, зачем правительству иметь с ним дело?" "О, ну, он был чокнутым, и его интерес к оккультизму был столь же странным, сколь и раздражающим, но он был блестящим. Я отдаю ему должное. Будь у него более стабильная личность, его интеллект помог бы ему пройти весь путь. Он был бы знаменит в своей области и, возможно, даже для широкой публики. ' "Получал ли он финансирование от Пентагона?" "Да". "Над чем бы он работал для Пентагона?" "Не могу сказать. Во-первых, я не знаю. Я мог бы проверить файлы, но даже если бы знал, я не смог бы сказать. У вас нет допуска к секретной информации". "Вполне справедливо. Что вы можете рассказать мне о Вильгельме Хоффрице?" "Он был слизняком". Дэн рассмеялся. "Доктор… Мардж, вы определенно не стесняетесь в выражениях". "Это всего лишь правда. Хоффриц был элитарным сукиным сыном. Он самым ужасным образом хотел стать председателем этого департамента. У него никогда не было шансов. Все знали, каким бы он был, если бы имел власть над нами. Злобный. Оскорбительный. Он бы сравнял весь отдел с землей. ' "Он тоже занимался оборонными исследованиями?" - Почти исключительно. Об этом я тоже не могу тебе рассказать.' "Ходят слухи, что его выгнали из университета". "Это был знаменательный день для Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе". - Почему от него избавились? - Там была одна молодая девушка, студентка... "Ах". "Гораздо хуже, чем ты думаешь", - сказала Мардж. "Это была не просто моральная распущенность. Он был не первым профессором, переспавшим со студенткой. Половина мужчин на факультете была бы уволена, и, возможно, до пятой части женщин, если бы это правило хорошо соблюдалось. У него был с ней секс, да, но он также избил ее и отправил в больницу. Их отношения были… Извращенными, это мягко сказано. Однажды ночью все вышло из-под контроля. ' "Ты говоришь об играх в бондаж или что-то в этом роде?" Спросил Дэн. "Да. Хоффриц был садистом". "И девушка сотрудничала? Она была мазохисткой?" "Да. Но она получила больше, чем рассчитывала. Однажды ночью Хоффриц потеряла контроль над собой, сломала нос, три пальца на левой руке. Я поехал в больницу, навестил ее. Оба глаза подбиты, разбитая губа, сильный синяк. ' * * * Лора и Эрл стояли у окна, наблюдая, как Флэш и высокий мужчина удаляются по дорожке в сгущающихся сумерках. Фургон телефонной компании имел лишь бугристые очертания, все детали были неясны, поскольку надвигающаяся ночь сливалась с тенями под джакарандами на обочине. Она сказала: "ФБР, да? Они не уйдут?" "Нет". "Даже несмотря на то, что теперь я знаю о них". "Ну, они не уверены, что вы были в сговоре со своим мужем. На самом деле, в их глазах это было бы одной из наименее вероятных возможностей. Они все еще считают, что кто—то - кто бы ни финансировал исследования Дилана — придет за Мелани, и они хотят быть здесь, когда это произойдет. ' "Но ты мне все еще нужен", - сказала она. "На случай, если ФБР само заберет мою дочь". "Да. Если дело дойдет до этого, вам понадобится свидетель, чтобы преследовать их в суде". Она подошла к дивану и села на краешек, ссутулив плечи, опустив голову и уперев руки в бедра. "Я чувствую, что схожу с ума". "Все наладится, если..." Его прервал крик Мелани. * * * Дэн поморщился, услышав описание Мардж избитого студента. "Но у Хоффритца нет досье на арест". "Девушка не стала выдвигать обвинения". "Он сделал это с ней, и она позволила ему выйти сухим из воды? Почему?" Мардж встала, подошла к окну и посмотрела вниз на кампус. Оранжевый свет заката уступил место серо-голубым сумеркам. С моря наплыло несколько облаков. Наконец психолог сказал: "Когда мы временно отстранили Вилли Хоффритца от занятий и начали изучать его предыдущие отношения со студентами, мы обнаружили, что эта девушка была не первой. За эти годы было по меньшей мере еще четверо, четверо, насколько нам известно, всех студентов старших курсов, имевших сексуальные отношения с Хоффрицем, и все они разыгрывали мазохистов перед его садистом, хотя никто из них серьезно не пострадал. До появления этой девушки это всегда было скорее отвратительной игрой, чем чем-либо еще. Те первые четверо были готовы поговорить об этом, когда мы настояли, и благодаря нашим интервью с ними мы раскрыли кое-какую интересную, ужасающую ... и пугающую информацию. ' Дэн не настаивал на продолжении. Он подозревал, что для нее было болезненно и унизительно признавать, что коллега — даже тот, кто ей не нравился — способен на такие вещи и что академическое сообщество не более благородно, чем человечество в целом. Но она была реалистом, который мог смотреть в лицо неприятной правде, редким существом как в академических кругах, так и за их пределами, и она рассказала бы ему все. Ей просто нужно было сделать это в своем собственном темпе. Все еще глядя в сумерки, она сказала: "Ни одна из тех первых четырех девочек не была неразборчивой в связях, Дэн. Хорошие дети из хороших семей, они здесь, чтобы получить образование, а не сбежать от родительского авторитета и получить немного удовольствия. На самом деле, двое из четверых были девственницами до того, как подпали под чары Хоффрица. И ни одна из них никогда не была вовлечена в садомазохистские отношения до Хоффрица, и уж точно не после. Их отталкивали воспоминания о том, что они позволили ему сделать с собой.' Она снова замолчала. Он решил, что она хочет, чтобы он задал вопрос сейчас, и сказал: "Ну, если им это не понравилось, почему они это сделали?" "Ответ на этот вопрос немного сложный". "Я справлюсь с этим. Я сам немного закомплексованный". Она отвернулась от окна и улыбнулась, но лишь мельком. То, что она должна была ему сказать, развеселило его. "Мы обнаружили, что каждая из этих четырех девушек добровольно участвовала в нераскрытых экспериментах Хоффрица по модификации поведения. Эти эксперименты включали постгипнотическое внушение и различные препараты, подавляющие эго. ' "Зачем им понадобилось ввязываться во что-то подобное?" "Чтобы угодить профессору, получить хорошую оценку. Или, может быть, потому, что это их действительно заинтересовало. Студентам иногда интересно то, что они изучают, даже в наши дни, даже студентам низкого уровня, которых мы получаем в последнее время. И Хоффриц действительно обладал определенным шармом, который действовал на одних людей более эффективно, чем на других. ' "Не с тобой". "Когда он включил обаяние, я нашла его еще более скользким, чем обычно. Как бы то ни было, он учил этих девушек и очаровал их, и вы не должны забывать, что он хорошо публиковался и был известен в своей области. Он заслужил определенное уважение. ' "И именно после начала этих экспериментов каждая девушка обнаружила, что сексуально связана с ним". "Да". "Так ты думаешь, он использовал гипноз, наркотики, подсознательное программирование, чтобы ... ну, чтобы обратить их?" "Запрограммировать их психологические матрицы так, чтобы они включали распущенность и мазохизм. ДА. Это именно то, что я думаю.' * * * Пронзительный крик Мелани заполнил дом. Выкрикивая имя дочери, Лора поспешила за эрлом Бентоном по коридору. С револьвером в руке телохранитель вошел в детскую раньше Лоры и включил свет. Мелани была одна. Угрозу, вызвавшую ее крики, могла видеть только она. Одетая в белые носки и белые хлопчатобумажные трусы, которые были на ней во время сна, девочка скорчилась в углу, выставив руки перед собой, чтобы защититься от невидимого врага, и кричала так яростно, что, должно быть, у нее болело горло. Она выглядела такой хрупкой, такой жалкой и беззащитной. На мгновение Лору охватило отвращение к Дилану. Она почти осела, почти обмякла, почти согнулась под тяжестью своего гнева. Эрл убрал пистолет в кобуру. Он потянулся к Мелани, но она ударила его по рукам и отползла от него вдоль плинтуса. -Мелани, милая, прекрати! Все в порядке, - сказала Лора. Девочка не обратила внимания на свою мать. Она дошла до следующего угла, села, подтянула ноги кверху, сжала в кулаки свои маленькие ручки и подняла их, защищаясь. Она больше не кричала, но издавала странный, ритмичный, панический звук: "Ух... ух… ух… ух… ух..." Присев перед ней на корточки, Эрл сказал: "Все в порядке, малышка". "Э-э-э,… э - э - э… э - э - э… э-э..." - Теперь все в порядке. Это действительно так. Все в порядке, Мелани. Я позабочусь о тебе.' "Чертова дверь", - сказала Мелани. "Дверь. Не позволяй ей открыться!" "Она закрыта", - сказала Лора, спеша к ней и опускаясь рядом на колени. "Дверь закрыта и заперта, милая". "Держи ее закрытой!" "Разве ты не помнишь, детка? На двери большой, новый, тяжелый замок", - сказала Лора. "Разве ты не помнишь?" Эрл взглянул на Лору, явно озадаченный. "Дверь закрыта", - продолжила Лора. "Заперта. Запечатана. Заколочена гвоздями. Никто не может открыть ее, милая. Никто". Крупные слезы навернулись на глаза девочки, потекли по ее щекам. "Я позабочусь о тебе", - успокаивающе сказал Эрл. "Детка, здесь ты в безопасности. Никто не сможет причинить тебе боль". Мелани вздохнула, и страх исчез с ее лица. "Ты в безопасности. Теперь ты в полной безопасности". Девочка поднесла бледную руку к голове и начала накручивать прядь волос так рассеянно, как любая обычная девочка накручивала бы свои волосы, когда ее поглощают мысли о мальчиках, лошадях, пижамных вечеринках или любых других вещах, которые занимают детей ее возраста. Действительно, после странного поведения, которое она демонстрировала до сих пор, после чередования крайностей истерии и неподвижной кататонии, было трогательно и обнадеживающе видеть, как она играет со своими волосами, потому что это был такой нормальный поступок — маленький, простой, вряд ли прорыв, не трещина в ее твердом аутистическом щите, но нормальный. Улучив момент, Лора сказала: "Не хотела бы ты сходить со мной в салон красоты, детка? Хммм? Ты никогда не была в настоящем салоне красоты. Мы пойдем и сделаем прическу вместе. Как тебе это понравится?' Хотя ее глаза оставались несколько стеклянными, Мелани нахмурила лоб и, казалось, обдумывала это предложение. "Видит бог, тебе нужно что-то сделать с твоими волосами", - сказала Лора, с тревогой пытаясь сохранить момент, расширить его, углубить и расширить этот неожиданный контакт с девочкой внутри аутичной оболочки. "Мы их подстрижем и уложим. Может быть, завьем. Как бы ты хотела, чтобы твои волосы были завиты, милая? О, ты бы выглядела просто великолепно с большим количеством локонов ". Лицо девушки смягчилось, и улыбка угрожала завладеть ее губами. А после салона красоты мы могли бы пройтись по магазинам одежды. Как насчет этого, дорогая? Много новых платьев. Платья и свитера. Даже один из блестящих новых жакетов, которые носят дети. Держу пари, тебе бы это понравилось.' Незаконченная улыбка Мелани перестала формироваться. Хотя Лора продолжала говорить, настроение испарилось так же внезапно, как и появилось. Безмятежное выражение лица девушки сменилось выражением отвращения, как будто она увидела в своем личном мире что-то такое, что ужаснуло и оттолкнуло ее. Затем она сделала поразительную и тревожащую вещь: она ударила себя своими маленькими кулачками, сильно ударила по коленям и бедрам с громким чмокающим звуком, затем ударила себя в грудь— "Мелани!" - и замахнулась обоими кулаками одновременно, колотя по своим иссохшим бицепсам и плечам, колотя себя яростно, с неожиданной силой и яростью, пытаясь причинить себе боль. "Прекрати это! Мелани!" Лора была потрясена и напугана внезапным саморазрушительным безумием своей дочери. Мелани ударила себя кулаком по лицу. "Я поймал ее!" - крикнул Эрл. Девушка укусила его, когда он попытался удержать ее. Она высвободила одну руку и расцарапала себе грудь с достаточной яростью, чтобы пустить кровь. "Господи!" - воскликнул Эрл, когда девушка пнула его босой ногой и снова высвободилась. * * * Хмуро глядя на Мардж, Дэн сказал: "Запрограммировал их на беспорядочные связи и мазохизм? Возможно ли такое?" Она кивнула. "Если психолог обладает глубокими и широкими знаниями о современных методах промывания мозгов, и если он недобросовестен, и если у него есть либо добровольный субъект, либо тот, кого он может физически задержать и контролировать в течение длительного периода времени, — тогда это возможно. Но обычно это занимает много времени, много терпения и настойчивости. Самое удивительное и пугающее в этом случае то, что Хоффриц, похоже, смог запрограммировать этих девушек за считанные недели, проработав с ними всего час или два в день, всего три или четыре раза в неделю. Очевидно, он разработал какие-то новые и чертовски эффективные методы психологической подготовки. Но с первыми четырьмя это длилось недолго, никогда не дольше нескольких недель или месяцев. В конце концов, изначальная индивидуальность каждой девушки проявилась вновь. Сначала она чувствовала себя виноватой за свои сексуальные трюки с Хоффрицем, но продолжала получать извращенное удовольствие от унижения и боли своей мазохистской роли. Затем она постепенно начала бояться и презирать весь садомазохистский аспект их отношений. Каждая из этих девочек сказала, что это было похоже на пробуждение ото сна, когда они, наконец, начали хотеть быть свободными для Хоффрица. Все четыре девочки в конце концов нашли в себе силы порвать с этим. ' "Боже милостивый", - сказал Дэн. "Я верю, что есть хороший человек, но иногда я удивляюсь, почему Он позволяет таким людям, как Хоффриц, ходить по земле". "Почему эти девушки не сообщили о нем в полицию ... или, по крайней мере, руководству университета?" "Им было очень стыдно. И пока мы не нашли и не допросили их, они и не подозревали, что их мазохистские отклонения - дело рук Хоффритца. Они все думали, что эти извращенные желания были в них с самого начала. ' "Но это удивительно. Они знали, что участвуют в экспериментах по модификации поведения. Поэтому, когда они начали вести себя так, как никогда раньше—" Она подняла руку, останавливая его. "Вилли Хоффриц, вероятно, внедрил постгипнотические установки, которые не позволяли каждой девушке рассматривать возможность того, что он несет ответственность за ее новое поведение ". Дэну было страшно думать, что мозг - это просто Куча Глупой Замазки, которой можно так легко манипулировать. * * * Мелани проскользнула мимо Эрла, вскочила на ноги и сделала два неловких шага в середину спальни, где остановилась, покачнулась и чуть не упала. Она снова начала бичевать себя, колотя себя молотком, как будто чувствовала, что заслуживает наказания, или как будто пыталась изгнать какого-то темного духа из своей предательской плоти. Подойдя ближе, кряхтя, когда маленькие кулачки скользнули по ней, Лора обхватила дочь руками, прижала ее к себе, пытаясь прижать ручки ребенка к бокам. Когда ее руки были связаны, Мелани все еще не успокоилась. Она брыкалась и кричала. Эрл Бентон вошел следом за ней, зажав ее между собой и Лорой, так что она вообще не могла пошевелиться. Она могла только кричать, рыдать и напрягаться, чтобы вырваться. Они втроем оставались так минуту или две, пока Лора непрерывно успокаивала девочку, и, наконец, Мелани перестала вырываться. Она осела между ними. - Она закончила? - спросил Эрл. "Думаю, да", - сказала Лора. "Бедный ребенок". Мелани выглядела измученной. Эрл отступил назад. Теперь уже послушная, Мелани позволила Лауре подвести ее к кровати. Она села на край. Она все еще плакала. Лора спросила: "Детка? С тобой все в порядке?" С остекленевшими глазами девушка сказала: "Она открылась. Она снова открылась, полностью открыта". Она содрогнулась от отвращения. * * * "Пятая девушка", - сказал Дэн. "Та, которую он избил и отправил в больницу. Как ее звали?" Коренастый психолог отошла от затемненного в сумерках окна, вернулась к своему столу и тяжело опустилась на стул, как будто эти неприятные воспоминания истощили ее так, как никогда не мог бы истощить тяжелый рабочий день. "Не уверен, что мне следует тебе говорить". "Я верю, что ты должен". "Вторжение в частную жизнь и все такое". "Полицейское расследование и все такое". "Привилегии врача и пациента и все такое", - сказала она. "О? Эта пятая девушка была вашей пациенткой?" "Я несколько раз навещал ее в больнице". "Недостаточно хорошо, Мардж. Тщательно сформулировано, но недостаточно хорошо. Я навещал своего отца каждый день, когда он лежал в больнице на тройной операции по шунтированию сердца, но я не считаю, что ежедневные визиты дают мне право называть себя его врачом. ' Мардж вздохнула. "Просто бедная девочка так много страдала, и теперь, спустя четыре года после случившегося, снова ворошить все это—" "Я не собираюсь искать ее и ворошить прошлое перед новым мужем, или ее родителями, или чем-то в этом роде", - заверил ее Дэн. "Я могу выглядеть большим, тупым и неотесанным, но на самом деле я могу быть чувствительным и сдержанным". "Ты не выглядишь тупой или неотесанной". "Спасибо тебе". "Ты действительно выглядишь опасным". "Я культивирую этот образ. Это помогает в моей работе". Она поколебалась еще мгновение, затем пожала плечами. "Ее звали Реджина Саванна". "Ты шутишь". "Стала бы Ирматруда Гелкеншетт шутить из-за чьего-либо имени?" "Извините". Он написал "Реджина Саванна" в своем маленьком блокноте. "Вы знаете, где она живет?" "Ну, в то время, когда все это произошло, Реджин была на предпоследнем курсе бакалавриата. Она жила в большой квартире за пределами кампуса в Вествуде с тремя другими девушками. Но я уверен, что она давно уехала с этого адреса.' "Что случилось после того, как ее выписали из больницы? Она бросила школу?" "Нет. Она закончила учебу, получила степень, хотя были те, кто хотел, чтобы она перевелась. Некоторые чувствовали, что ее присутствие здесь продолжает смущать ". Это чувство сбило его с толку. "Смущение? Я думаю, все были бы счастливы, что она достаточно оправилась — физически и психологически - чтобы продолжать жить своей жизнью ". "За исключением того, что она продолжала встречаться с Хоффрицем". "Что?" "Потрясающе, да?" "Она продолжала встречаться с ним после того, как он отправил ее в больницу?" "Это верно. Хуже того, Реджин написала мне письмо в моем качестве главы департамента в защиту Хоффритца". "Боже милостивый". "Она написала письма президенту университета и нескольким другим преподавателям из наблюдательного совета. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы Вилли Хоффриц не потерял работу ". Жуткое чувство снова охватило Дэна. По натуре он не был склонен к мелодраматическим действиям или размышлениям, но почему-то от одного упоминания о Хоффрице у него начинала стыть в жилах кровь. Если Хоффриц смог обрести такой контроль над Реджиной, каких прорывов могли бы достичь он и Дилан Маккэффри, объединив свои демонические таланты? С какой целью они превратили Мелани почти в овощ? Дэн больше не мог усидеть на месте. Он встал. Но кабинет был маленький, а он был крупным мужчиной, и расхаживать было особо негде. Он просто стоял там у своего стула, засунув руки в карманы, и сказал: "Можно подумать, после того, как он избил Реджину, она смогла бы вырваться из его хватки". Мардж покачала головой. "После того, как Вилли Хоффрица выгнали с факультета, Реджина фактически брала его с собой на ряд мероприятий в кампусе в качестве своего сопровождения". Дэн уставился на нее, разинув рот. Мардж сказала: "И он был ее единственным гостем на выпускном". "Боже милостивый". "Им обоим нравилось тыкать нас в это носом". "Девушке понадобилась психиатрическая помощь". "Да". "Депрограммирование". На добром лице психолога отразилась грусть. Она сняла очки, как будто они внезапно стали намного тяжелее, чем были раньше, невыносимым грузом. Она потерла свои усталые глаза. Дэн хорошо представлял, что чувствовала эта женщина. Она была предана своей профессии, хороша в том, что делала, и придерживалась высоких личных стандартов. У нее были угрызения совести и идеалы. С ее хорошо развитой совестью она должна верить, что такой человек, как Хоффриц, дискредитировал не только профессию, но и всех тех, кто был его коллегами. Она сказала: "Мы пытались проследить, чтобы Реджин получила необходимую помощь. Но она отказалась от нее". Снаружи зажглись натриевые лампы, но они не могли сдержать наступление ночи. Дэн сказал: "Очевидно, причина, по которой Реджина не отвернулась от Хоффритца, заключалась в том, что ей понравилась взбучка, которую он ей задал". "Очевидно". "Он запрограммировал ее так, чтобы ей это нравилось". "Очевидно". "Он многому научился у тех первых четырех девушек". "Да". "Он потерял над ними контроль, но научился на своих ошибках. К тому времени, как он добрался до Реджины, он научился сохранять железную хватку". Дэну нужно было двигаться, выплескивать немного энергии. Он сделал пять шагов к книжным полкам, вернулся к своему стулу и положил руки на его спинку. "Я никогда не смогу слышать слова "модификация поведения" без того, чтобы у меня не заболел живот". Защищаясь, Мардж сказала: "Это оправданная область исследований, уважаемая отрасль психологии. Изменение поведения может помочь нам найти способы облегчить обучение детей и заставить их запоминать то, чему они научились, гораздо дольше, чем сейчас. Это может помочь нам снизить уровень преступности, исцелить больных и, возможно, даже создать более спокойный мир. ' В то время как Дэн все больше рвался к действию, Мардж, напротив, казалось, искала облегчения в летаргии. Она еще глубже опустилась на свой стул. Она была человеком, умеющим брать на себя ответственность, крепким типом, который уверенно справлялся с чем угодно, но она не могла иметь дело с такими необъяснимо чудовищными мужчинами, как Хоффриц. И когда она столкнулась с чем-то, чего не могла понять и контролировать, она была похожа не столько на специалиста по карьере, сколько на бабушку, нуждающуюся в кресле-качалке и чашке чая с медом. Она нравилась Дэну еще больше из-за этой уязвимости. Ее голос звучал устало: "Модификация поведения и промывание мозгов - это совсем не одно и то же. Промывание мозгов - это ублюдочное ответвление модификации поведения, извращенное его проявление, точно так же, как Хоффриц был не обычным человеком или обычным ученым, а извращением того и другого.' "Реджина все еще была с ним?" "Я не знаю. В последний раз я видел ее больше двух лет назад, и тогда она была с ним". "Если она не бросила его после избиения, то, я полагаю, ничто из того, что он сделал, не заставило бы ее уйти. Так что она, вероятно, все еще встречалась с ним". "Если только она ему не надоела", - сказала Мардж. "Из того, что я о нем слышал, он никогда не устанет от кого-то, над кем он может доминировать и наводить ужас". Мардж мрачно кивнула. Взглянув на часы, желая поскорее уйти, Дэн сказал: "Ты говорил мне, что Дилан Маккэффри был блестящим человеком, гением. Ты бы сказал то же самое о Хоффрице?" "Возможно. На самом деле, да. Но его гений был более темной разновидности, извращенный, искривленный". "Как и дверь Маккэффри". "Я и вполовину не такая извращенка, как Хоффриц", - сказала она. "Но если бы они начали работать вместе, при существенном — возможно, даже неограниченном - финансировании, с участием человека, без каких-либо юридических или моральных ограничений, это было бы опасной комбинацией, не так ли?" "Да", - сказала она. Пауза. "Нечестивый". Слово "нечестивый" в устах Мардж казалось нехарактерной гиперболой, но Дэн был уверен, что она тщательно его выбрала. "Нечестивый", - повторила она, не оставляя у него сомнений в глубине ее беспокойства. * * * В ванной в холле с помощью йода и большого пластыря Лора смогла обработать небольшую рану на руке Эрла Бентона, куда Мелани укусила его во время их борьбы. "Ничего страшного", - заверил он Лору. "Не беспокойся об этом". Мелани сидела на краю ванны, уставившись на стену, выложенную зеленой плиткой. Она не могла быть более непохожей на ту чертовку, которая набросилась на них в спальне несколько минут назад. "Вероятность заражения от укуса человека выше, чем от укуса собаки, кошки или практически любого другого животного", - сказала Лора. - Вы хорошо пропитали рану йодом, и кровотечения почти нет. Просто неглубокий укус. Даже не больно, - сказал он, хотя она знала, что должно быть хоть немного больно. "Тебе недавно делали прививку от столбняка?" Спросила Лора. "Да. Я занимался розыском пропавших в прошлом месяце. Один из парней, которых я выследил, возмутился, что его нашли, и замахнулся на меня ножом. Он не причинил большого вреда. Потребовалось около семи швов, чтобы закрыть рану. Именно тогда мне сделали противостолбнячный препарат. Совсем недавно.' - Я так сожалею об этом. "Ты уже говорил". "Ну, я такой и есть". "Послушай, я знаю, что девушка не это имела в виду. Кроме того, это часть моей работы". Лора присела на корточки перед Мелани и осмотрела покраснение на левой щеке ребенка. Это было место, куда она ударила себя кулаком в разгар своего безумия. Со временем это переросло бы в синяк. На расстегнутом вороте ее блузки виднелись царапины на горле и груди, там, где она расцарапала себя. Ее губа, которую она прикусила сегодня днем в конце сеанса гипнотической терапии, все еще была опухшей и выглядела воспаленной. С пересохшим от страха и беспокойства ртом Лора сказала Эрлу: "Как мы можем защитить ее? Это не просто какой-то безликий враг, который хочет добраться до нее. Это не просто правительственные агенты или русские шпионы. Она тоже хочет навредить себе. Как мы можем защитить ее от нее самой?' "Кто-то должен оставаться с ней, присматривать за ней каждую минуту". Лора взяла дочь за подбородок, повернула ее голову так, что их глаза встретились. "Это уже слишком, детка. Мамочка может попытаться разобраться с плохими мужчинами, которые хотят наложить на тебя лапу. И мама может попытаться справиться с твоим состоянием, помочь тебе выйти из этого. Но сейчас… это уже слишком. Почему ты хочешь навредить себе, детка? Почему?' Мелани пошевелилась, как будто она отчаянно хотела ответить, но как будто кто-то удерживал ее. Ее пораженный рот скривился, двигался, но беззвучно. Она вздрогнула, покачала головой, тихо застонала. Сердце Лоры буквально болело, когда она смотрела, как ее бледная и стройная дочь безуспешно пытается сбросить оковы аутизма. 20 Нед Ринк, бывший полицейский и бывший агент ФБР, который был найден мертвым в своей машине на больничной стоянке ранее в тот же день, владел небольшим, аккуратным ранчо в стиле пустыни на окраине Ван-Найса. Дэн поехал туда прямо со встречи с Мардж Гелкеншеттл. Это был низкий дом с плоской крышей, выложенной белыми камнями, расположенный посреди особенно плоской части долины Сан-Фернандо, на ровной улице с другими низкими плоскими домами. Кустарник — с типичным для южной Калифорнии изобилием хлорофиллов — был единственной вещью, которая смягчала суровую геометрию дома и монотонный участок вокруг него, оба из которых явно датировались концом 1950-х годов. В доме было темно. Уличный фонарь перед домом имел грязный шар и почти ничего не освещал. Пустые черные окна и участки бледно-желтых оштукатуренных стен можно было разглядеть между тенистыми формами аккуратно подстриженных кустов сливы, гибискуса высотой в пять футов, миниатюрных апельсиновых деревьев, финиковых пальм в натуральную величину и участков живой изгороди из лантаны. Машины были припаркованы вдоль одной стороны узкой улочки. Даже несмотря на то, что полицейский седан без опознавательных знаков притулился в темноте, посередине между двумя уличными фонарями, под огромным нависающим лавровым деревом, Дэн сразу заметил его. Один мужчина сидел в невзрачном "Форде", ссутулившись за рулем, и наблюдал за едва видимым зданием Катка. Дэн проехал мимо дома, объехал квартал, вернулся и припарковался за полквартала позади служебного седана. Он вышел из машины и подошел к "Форду". Окно со стороны водителя было приоткрыто. Дэн заглянул внутрь. Полицейский в штатском из группы наблюдения был детективом отдела Ист-Вэлли, и Дэн знал его. Его звали Джордж Падракис, и он был похож на певца 50-60-х годов, Перри Комо. Падракис опустил полуоткрытое окно до упора и сказал: "Ты здесь, чтобы сменить меня или что?" Голос у него тоже был как у Перри Комо: мягкий, сочный и сонный. Он взглянул на свои наручные часы. "Нет, мне еще нужно идти пару часов. Еще слишком рано меня сменять". "Я здесь только для того, чтобы заглянуть внутрь", - сказал Дэн. Повернув голову набок, чтобы посмотреть на Дэна, Падракис сказал: "Это твое дело, да?" "Это мое дело". "Векслерш и Мануэлло уже обчистили это место ранее". Векслерш и Мануэлло были правой рукой Росса Мондейла в отделе Ист-Вэлли, двумя нацеленными на карьеру детективами, которые прицепили свои фургоны к его поезду и были готовы сделать для него все, что угодно, в том числе время от времени нарушать закон. Они были подхалимами, и Дэн их терпеть не мог. "Они тоже занимаются этим делом?" - спросил Дэн. "Не думал, что все это в твоем распоряжении, не так ли? Слишком большой для этого. Всего четверо погибших. Один из них миллионер из Хэнкок-парка. Слишком большая для подхода Одинокого рейнджера. ' "Зачем они тебя сюда вытащили?" - спросил Дэн, присаживаясь на корточки так, чтобы оказаться лицом к лицу с Падракисом. "Поражает меня. Я думаю, они полагают, что в доме Ринка может быть что-то, что подскажет им, на кого он работал, и, возможно, тот, кто его нанял, узнает, что это там, и придет сюда, чтобы избавиться от улик. ' "И в это время ты их хватаешь". "Смешно, не правда ли?" Сонно сказал Падракис. "Чья это была идея?" "Как ты думаешь, чей?" - Мондейл, - сказал Дэн. - Ты выиграла на свой выбор мягкие игрушки. Холодный бриз внезапно превратился в еще более холодный ветер, шелестящий листьями лавра над головой. "Вы, должно быть, работали круглосуточно, если были в том доме в Студио Сити прошлой ночью", - сказал Падракис. "Практически круглосуточно. - Так что ты здесь делаешь? - Слышал, там был бесплатный попкорн. "Ты должен быть дома, пить пиво и задирать ноги. Вот где был бы я". "У меня закончилось пиво. Кроме того, я предан делу", - сказал Дэн. "Они оставили тебе ключ, Джордж?" "Судя по тому, что я слышал, ты трудоголик". "Ты собираешься сначала подвергнуть меня психоанализу или можешь сказать, они оставили тебе ключ?" "Да. Но я не знаю, должен ли я тебе это позволить". "Это мое дело". "Но это место уже перевернуто с ног на голову". "Не мной". "Векслерш и Мануэлло". "Траляля и труляляма. Да ладно, Джордж, почему ты такой заноза в заднице?" Падракис неохотно нащупал в кармане пальто ключ от дома Неда Ринка. "Из того, что я слышал, Мондейл очень хочет с тобой поговорить". Дэн кивнул. "Это потому, что я блестящий собеседник. Ты бы послушал, как я обсуждаю балет". Падракис нашел ключ, но не отдал его сразу. "Он пытался разыскать тебя весь день". "И он называет себя детективом?" - спросил Дэн, протягивая руку за ключом. "Он искал тебя весь день, а потом ты врываешься сюда, вместо того чтобы вернуться на станцию, как обещала ему, и я просто отдаю тебе ключ… ему это не понравится". Дэн вздохнул. "Ты думаешь, он будет счастливее, если ты откажешься отдать мне ключ, и тогда мне придется пойти разбить окно, чтобы попасть в этот дом?" "Ты бы этого не сделал". "Выбери окно". "Это глупо". "Любое окно". Наконец, Падракис дал ему ключ. Дэн прошел по тротуару, через калитку, к входной двери, стараясь поберечь слабое колено. Должно быть, их ждет новый дождь; колено знало. Он отпер дверь и шагнул внутрь. Он находился в крошечном фойе. В гостиной справа от него было темно, если не считать бледно-сероватого свечения, которое проникало через окна от далеких уличных фонарей. Слева от него, через узкий холл, в спальне или кабинете горела лампа. С улицы ее не было видно. Векслерш и Мануэлло, очевидно, забыли выключить его, когда закончили, что было в их духе: они были неряшливы. Он включил свет в прихожей, шагнул в темноту справа от себя, нашел лампу и сначала осмотрел гостиную. Это было поразительно. Это был скромный дом в скромном районе, но обставлен он был так, как будто служил тайным убежищем для одного из Рокфеллеров. Центральным элементом гостиной был великолепный китайский ковер размером двенадцать на двенадцать футов толщиной в три дюйма с рисунком в виде драконов и цветущей вишни. Здесь были французские стулья середины восемнадцатого века с резными ножками ручной работы, диван в тон, обитый пышной белоснежной тканью, которая точно соответствовала цвету участков ковра без рисунка. Две бронзовые лампы с затейливо обработанными основаниями имели абажуры из хрустальных бусин. Большой кофейный столик не походил ни на что, что Дэн видел раньше: он казался полностью бронзовым и оловянным, с великолепно выгравированным восточным сюжетом на столешнице; верхняя поверхность изгибалась, образуя боковины, а боковины загибались снизу, образуя ножки, так что казалось, что все изделие сделано из цельной плавной плиты. На стенах висели картины с пейзажами, каждая в изысканной рамке, выглядевшие как работа мастера. В самом дальнем углу старинного французского магазина была выставлена коллекция хрусталя — фигурки, вазы, чаши, — и каждый предмет был красивее предыдущего. Одна только мебель в гостиной стоила больше, чем весь скромный дом. Очевидно, Нед Ринк неплохо зарабатывал, будучи наемным убийцей. И он точно знал, куда вложить свои деньги. Если бы он купил большой дом в лучшем районе, налоговая служба, возможно, в конце концов заметила бы это и спросила, как он может себе это позволить, но здесь он мог казаться скромным, живя в роскоши. Дэн попытался представить Ринка в этой комнате. Мужчина был приземистым и определенно уродливым. Желание Ринка окружить себя красивыми вещами было понятно, но, сидя здесь, он выглядел бы как таракан на праздничном торте. Дэн заметил, что в гостиной нет зеркал, вспомнил, что в фойе их не было, и заподозрил, что нигде в доме их не будет, кроме, при необходимости, ванной. Ему было почти жаль Ринка, любителя красоты, который не мог смотреть на себя. Очарованный, он вернулся по коридору, чтобы осмотреть остальную часть заведения, направившись сначала в комнату, где Векслерш и Мануэлло оставили гореть свет. Когда он переступил порог, ему внезапно пришло в голову, что, возможно, в освещении нельзя винить Векслерша и Мануэлло, что, возможно, прямо сейчас в доме был кто-то еще, что, возможно, кто-то находился там незаконно, несмотря на то, что Джордж Падракис наблюдал за главным входом, и в то же время он краем глаза заметил движение, когда проходил через дверной проем, но было слишком поздно. Он обернулся и увидел направленную на него рукоятку пистолета. Поскольку он развернулся, чтобы нанести удар, он получил удар прямо в лоб, а не вдоль черепа. Он спустился вниз. Тяжело. Верхний свет погас. Он чувствовал себя так, словно его череп был наполовину размозжен, но он не был без сознания. Услышав движение, он понял, что нападавший проходит мимо него к двери. В холле горел свет, но зрение Дэна было затуманено, и все, что он мог видеть, - это бесформенный силуэт на фоне свечения. Казалось, что этот силуэт скользит вверх-вниз и ходит кругами одновременно, как фигурка на карусели, и Дэн знал, что его контроль над сознанием был слабым. Тем не менее, он рухнул вперед на пол, задыхаясь, когда боль в голове пронзила его плечи и спину, и он цепко схватился за убегающий призрак. Он ухватился за комок материи, за штанину брюк мужчины, и дернул так сильно, как только мог. Незнакомец пошатнулся, налетел на дверной косяк и сказал: "Черт!" Дэн держался. Выругавшись, незваный гость пнул его в плечо. Потом еще раз. Теперь Дэн обеими руками держал парня за ногу и пытался повалить его на пол, где они были бы более равны, но парень держался за дверной косяк и пытался стряхнуть его. Он чувствовал себя собакой, напавшей на почтальона. Злоумышленник снова ударил его ногой, на этот раз в правую руку, и его правая рука онемела. Он наполовину ослабил хватку на ноге преступника. Его зрение затуманилось еще больше, и свет, казалось, померк. У него защипало глаза. Он стиснул зубы, как будто хотел вцепиться в сознание и удержать его челюстями. Незнакомец, все еще казавшийся черной фигурой на фоне тусклого света коридора, наклонился к нему и снова ударил прикладом пистолета. На этот раз по плечу. Затем по середине спины. Затем снова удар в плечо. Моргая, пытаясь прочистить горящие глаза, Дэн отпустил ногу парня, но вскинул здоровую левую руку и попытался схватить ублюдка за горло или лицо. Он схватился за ухо и дернул его. Незнакомец взвизгнул. Рука Дэна соскользнула со скользкого от крови уха, но он вцепился пальцами в воротник рубашки преступника. Незваный гость ударил Дэна по руке, пытаясь заставить его отпустить. Дэн держался крепко. Часть онемения просочилась из его правой руки, и он смог приподняться этой рукой, одновременно подтягиваясь рукой, зацепившейся за рубашку противника. Встал на колени. Затем одна нога на полу. Толчок вверх, отталкивающий парня назад. В коридор. Они сделали два или три шага, поворачиваясь на ходу, как пара неуклюжих танцоров. Они рухнули на пол, на этот раз оба. Теперь он был прямо над парнем, но все еще не мог разглядеть, как выглядит его противник. Его зрение не прояснялось, а свет в коридоре все еще был тусклее, чем должен был быть. Его глаза жгло, как будто в них попала кислота, и он решил, что это, должно быть, пот и кровь текут из глубокой раны у него на лбу. Он сунул руку под куртку и вытащил из наплечной кобуры свой полицейский пистолет 38-го калибра, но не мог видеть, как другой парень замахнулся на его руку, и не смог уклониться от последовавшего удара. Что-то твердое ударило его по костяшкам пальцев, и пистолет вылетел у него из рук. Сцепившись, они откатились к стене, и Дэн попытался ударить незнакомца здоровым коленом в промежность, но ублюдок заблокировал его. Хуже того, парень либо пнул, либо ударил Дэна по другому колену, заднице, которая была его слабым местом. Быстрая, как у рептилии, вспышка боли скользнула вверх по его бедру и завертелась хвостом по животу. Удар по этому колену иногда мог быть подобен удару по яйцам; это выбило из него дух, и он почти разжал руки. Почти. Парень перелез через него и попытался отползти в сторону кухни, но Дэн вцепился в куртку подонка. Преступник пополз, и Дэн наполовину полз, наполовину его волокли за собой. Это могло бы быть забавно, если бы им обоим не было больно и они не дышали как хорошо загнанные лошади. И если бы они не были смертельно серьезны. Зрение поплыло и потускнело, Дэн бросился вперед в последнем отчаянном усилии, пытаясь навалиться на незваного гостя и прижать его к земле. Но преступник, очевидно, решил, что лучшая защита - это хорошее нападение, поэтому он прекратил попытки убежать и снова повернулся к Дэну, ругаясь так сильно, что брызгал слюной, колотя и размахивая, по ощущениям, четырьмя или пятью руками. Они откатились по коридору на несколько футов, прежде чем, наконец, остановились с незваным гостем сверху. Что-то холодное и твердое ткнулось Дэну в зубы. Он знал, что это было. Дуло пистолета. "Немедленно прекратите это дерьмо!" - сказал незнакомец. Дулом, вибрирующим у него на зубах, Дэн сказал: "Если бы ты собирался убить меня, ты бы уже это сделал". "Испытай свою удачу", - сказал незваный гость, и в его голосе звучало достаточно злости, чтобы нажать на курок, хотел он того или нет. Яростно моргая, Дэн слегка прояснил зрение, не сильно, ровно настолько, чтобы он мог разглядеть оружие, размытое, огромное, как пушка, приставленное к его лицу. Он тоже видел человека за кадром, хотя и не отчетливо. Потолочный светильник в холле горел над сукиным сыном и позади него, так что его лицо все еще оставалось в тени. Его левое ухо висело странным образом, из него капала кровь. Дэн понял, что его собственные ресницы слиплись от крови. Кровь все еще заливала ему глаза вместе с обильными струйками соленого пота, что было половиной причины, по которой он не мог их оттереть. Он перестал сопротивляться. "Отпусти… ты ... бульдожий ... ублюдок! - сказал незваный гость, опускаясь на колени над ним, выдавливая каждое слово с новым вздохом, как будто слова были свинцовыми слитками, которые нужно было сбрасывать с большим усилием. "Хорошо", - сказал Дэн, отпуская его. "Ты с ума сошел, чувак?" "Хорошо", - сказал Дэн. "Ты наполовину оторвал мне гребаное ухо!" "Хорошо, о'кей", - сказал Дэн. "Ты что, не знаешь, когда тебе нужно лечь, тупой сукин сын?" "Сейчас?" "Да, сейчас!" "Хорошо". "Лежать!" "Хорошо". Злоумышленник отступил назад, все еще направляя на него пистолет, но больше не прижимая его к зубам. Мгновение он настороженно изучал Дэна, затем встал. Пошатываясь. Теперь Дэн мог видеть его лучше, но это не имело особого значения, потому что он не помнил, чтобы видел кого-то раньше. Парень попятился в сторону кухни. Одной рукой он держал пистолет, а другой - свое кровоточащее ухо. Беззащитный, не смеющий пошевелиться, чтобы его не застрелили, Дэн лежал на спине на полу в холле, подняв голову, кровь заливала ему глаза, он чувствовал запах крови, ее вкус, сердце бешено колотилось, он хотел дерзнуть, хотел броситься на ублюдка, несмотря на пистолет, должен был контролировать себя, не в состоянии ничего сделать, кроме как просто смотреть, как парень убегает. Это чертовски разозлило его. Преступник добрался до кухни. Задняя дверь дома была открыта, и он развернулся через нее, поколебался, затем побежал. Дэн бросился за своим собственным оружием, которое лежало на полу у входа в комнату, где на него напали из засады. Он схватил револьвер, поднялся на ноги, спотыкаясь, вскрикнул, когда в его больном колене взорвалась граната боли, каким-то образом запихнул боль в маленькую коробочку в своем сознании, закрыл ее крышкой и бросился на кухню. К тому времени, как он добрался до задней двери и вышел на прохладный ночной воздух, злоумышленник исчез. Он не мог знать, по какую сторону ограды из красного дерева перепрыгнул преступник. * * * Дэн умылся в ванной Ринка. Его лоб был в синяках и ссадинах, Его зрение вернулось в фокус и зафиксировалось там. Хотя его голова болела так, словно ее использовали как кузницу, он знал, что сотрясение мозга у него не было. У него болела не только голова. Его шея, плечи, спина и левое колено пульсировали. В аптечке над раковиной в ванной он нашел упаковку марли, сделал из нее компресс и отложил в сторону. Он также обнаружил немного бактина и побрызгал на поцарапанную кожу лба, осторожно промокнул ее, снова побрызгал. Он взял марлевый компресс и крепко прижал его ко лбу правой рукой, надеясь полностью остановить кровотечение, пока бродил по дому. Он прошел в комнату, где на него напали из засады, и включил свет. Это был кабинет, менее элегантный, но такой же дорогой, как гостиная. Одна стена целиком была заставлена книжными полками вокруг телевизора и видеомагнитофона. Половина полок была занята книгами, другая половина была заполнена видеокассетами. Сначала он просмотрел кассеты и увидел несколько знакомых названий фильмов: "Серебряная полоса", "Артур", "все картины Эббота и Костелло", "Тутси", "Прощай, девочка", "День сурка", "Нечестная игра", "Миссис Даутфайр", несколько фильмов Чарли Чаплина, "две картины братьев Маркс". Все настоящие фильмы были комедиями, и это означало, что профессиональному киллеру, возможно, нужно было немного посмеяться, когда он возвращался домой после тяжелого дня, когда вышибал людям мозги. Но большинство фильмов были нелегальными. Большинство из них были порнографическими, с названиями вроде "Дебби делает Даллас" и "Сперминатор". Там было, должно быть, двести-триста названий порнофильмов. Книги представляли больший интерес, потому что именно за ними, по-видимому, охотился злоумышленник. На полу перед книжными шкафами стояла картонная коробка; несколько томов были сняты с полок и сложены в коробку. Сначала Дэн изучил коллекцию и увидел, что каждая из книг представляет собой документальное исследование той или иной ветви оккультизма. Затем, все еще прижимая бинт ко лбу одной рукой, он перебрал семь томов в картонной коробке и увидел, что все они написаны одним и тем же автором, Альбертом Уландером. Uhlander? Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил маленькую записную книжку с адресами, которую прошлой ночью забрал из дома в Студио Сити, из разгромленного офиса Дилана Маккэффри. Он заглянул в списки U и нашел только один. Uhlander. Маккэффри, который интересовался оккультизмом, был знаком с Уландером. Ринк, который интересовался оккультизмом, по крайней мере, читал Уландера; возможно, он тоже знал Уландера. Это было связующим звеном между Маккэффри и Недом Ринком. Но были ли они на одной стороне или были врагами? И какое отношение к этому имел оккультизм? Его мысли путались, и не только потому, что его ударили дубинкой по лбу. В любом случае, Уландер, очевидно, был ключом к пониманию происходящего. Очевидно, злоумышленник проник туда только для того, чтобы вынести эти книги из дома, чтобы скрыть связь с Уландером. Прижимая марлю ко лбу, Дэн вышел из кабинета. Казалось, что боль, подобно электрическому току, прошла через марлю в его руку, вверх по предплечью, в правое плечо, вниз к середине спины, вверх по левому плечу, в шею, вдоль боковой части лица, завершая цикл, возвращаясь ко лбу, начиная все сначала. Опираясь на левое колено, перебирая вещи одной рукой, чувствуя себя большим покалеченным насекомым, он небрежно обыскал помещение и больше не нашел ничего интересного. Ринк был наемным убийцей, а наемные убийцы не помогали полицейским расследованиям, ведя удобные маленькие записные книжки с адресами и бумажные записи о своих делах. Снова оказавшись в ванной, он снял компресс и увидел, что поверхностное кровотечение действительно наконец прекратилось. Он выглядел ужасно. Но это было уместно, потому что он тоже чувствовал себя ужасно. 21 Когда Дэн, прихрамывая, вышел на тротуар, неся небольшую коробку с книгами, Джордж Падракис все еще сидел за рулем седана без опознавательных знаков, сидя в темноте с приоткрытым окном. Он опустил ее до упора, когда увидел Дэна. "Я только что был в телеэфире. Мондейл спрашивает… Эй, что случилось с твоим лбом?" Дэн рассказал ему о незваном госте. Падракис открыл дверцу и вышел из машины. Он выглядел и говорил как Перри Комо, и двигался тоже как он: лениво, небрежно, с неосознанной грацией. Он даже небрежно сунул руку под пальто и вытащил револьвер. "Парень ушел", - сказал Дэн, когда Падракис сделал шаг к дому Ринка. "Давно ушел". "Но как он туда попал?" "Через черный ход". "На этой улице было тихо, и я опустил окно", - запротестовал Падракис. "Я бы услышал звон бьющегося стекла, что-нибудь в этом роде". "Я не нашел разбитого окна", - сказал Дэн. "Я думаю, он вошел через кухонную дверь, вероятно, с ключом". "Ну, черт возьми, тогда они не могут винить в этом меня", - сказал Падракис, убирая револьвер в кобуру. "Я не могу быть в двух местах одновременно. Они тоже хотят понаблюдать за задней частью дома, им следовало бы поставить там двух человек. Ты хорошо рассмотрел джокера, который на тебя напал? ' "Не очень хорошо". Дэн вернул ключ, который дал ему Падракис. "Но если вы видите парня с сильно искалеченным ухом, это он". "Ухо?" "Я чуть не оторвал ему ухо". "Зачем ты это сделал?" "Во-первых, потому что он пытался вышибить мне мозги", - нетерпеливо сказал Дэн. "Кроме того, я вроде как матадор. Я всегда стараюсь взять с собой домой трофей, а у этого парня не было хвоста.' Падракис выглядел озадаченным. Гигантский дом на колесах вывернул из-за угла, взревев двигателем, и проковылял по кварталу, как динозавр. Хмуро глядя на коробку в руках Дэна, Падракис повысил голос, перекрикивая визг двигателя автомобиля любителей природы. "Что это у тебя там?" "Книги". "Книги?" "Собранные листы бумаги со словами на них, с целью передачи информации или развлечения. Теперь как насчет squawk-box? Чего хочет Мондейл?" - Ты берешь эти книги с собой? "Это верно". - Не знаю, сможешь ли ты это сделать. - Не волнуйся. Я справлюсь. Они не такие уж тяжелые.' - Я не это имел в виду.' - Чего хочет Мондейл? - спросил я. С несчастным видом глядя на коробку в руках Дэна, Падракис подождал, пока дом на колесах проедет мимо, словно бронтозавр, пробирающийся через первобытное болото. Их окутал поток холодного воздуха и выхлопных газов. "Я позвонил, чтобы сообщить Мондейлу, что ты здесь". "Как заботливо с твоей стороны, Джордж". "Он собирался направиться к Знаку Пентаграммы на Вентуре". "Молодец для него". "Он действительно хочет, чтобы вы встретились с ним там". "Что, черт возьми, за знак Пентаграммы? Звучит как бар, где тусуются оборотни". "Я думаю, это книжный магазин или что-то в этом роде", - сказал Падракис, все еще хмуро глядя на коробку с книгами. "Вон там убили парня". "Какой парень?" "Я думаю, владелец. Зовут Скальдоне. Мондейл говорит, что это похоже на тела в Студио Сити". "Ужин подан", - сказал Дэн. Он направился по тротуару, сквозь чередующиеся лужи пурпурно-черных теней и тусклый янтарный свет, к своей машине. Падракис последовал за ним. "Эй, насчет тех книг—" "Ты читаешь, Джордж?" - Это собственность покойного... "Нет ничего лучше, чем свернуться калачиком с хорошей книгой, хотя после твоей смерти она и близко не так интересна". "И это не похоже на место преступления, где мы можем просто убрать все, что может быть уликой". Дэн поставил коробку на бампер своей машины, открыл багажник, положил коробку внутрь и сказал: "Человек, который не читает хороших книг, не имеет преимущества перед человеком, который не умеет их читать". Это сказал Марк Твен, Джордж". "Послушай, пока член его семьи не будет найден и не даст согласия, я действительно не думаю, что тебе следует —" Захлопывая крышку сундука, Дэн сказал: "В книгах больше сокровищ, чем во всей пиратской добыче на Острове сокровищ". Уолт Дисней. Он был прав, Джордж. Вам следует почитать больше.' "Но—" "Книги - это не просто комочки безжизненной бумаги, но живые умы на полках". Гилберт Хайет. Он похлопал Джорджа Падракиса по плечу. "Расширь свое узкое существование, Джордж. Привнеси краски в эту серую жизнь детектива. Читай, Джордж, читай! ' "Но—" Дэн сел в машину, закрыл дверцу и завел двигатель. Падракис хмуро посмотрел на него через окно. Дэн помахал рукой, отъезжая. После того, как он завернул за угол и проехал пару кварталов, он остановил машину у обочины. Он достал записную книжку Дилана Маккэффри. Под объявлениями S он нашел имя Джозефа Скальдоне, за которым следовало слово "Пентаграмма", номер телефона и адрес в Вентуре. Почти наверняка убийства в Студио-Сити, смерть Неда Ринка, а теперь и убийство Скальдона были связаны. Все больше и больше создавалось впечатление, что кто-то там отчаянно пытается прикрыть причудливый заговор, устраняя всех, кто в нем замешан. Рано или поздно они либо устранят и Мелани Маккэффри, либо заберут ее у матери. И если эти безликие враги снова завладеют девушкой, она исчезнет навсегда; ей не посчастливится спастись во второй раз. * * * В 7:05 Лора была на кухне, готовила ужин для себя, Мелани и Эрла. На плите закипала большая кастрюля с водой, а в кастрюле поменьше - соус для спагетти и фрикадельки. Комната наполнилась аппетитными ароматами чеснока, лука, помидоров, базилика и сыра. Лора промыла несколько черных оливок и добавила их в большую миску с салатом. Мелани сидела за столом, молчаливая, неподвижная, уставившись на свои руки, сложенные на коленях. Ее глаза были закрыты. Возможно, она спала. Или, возможно, она просто ушла дальше, чем обычно, в свой тайный, личный мир. Это было первое блюдо, которое Лора приготовила для своей дочери за шесть лет, и даже удручающее состояние Мелани не могло полностью испортить момент. Лора чувствовала себя по-матерински домашней. Прошло много времени с тех пор, как она испытывала что-либо из этих чувств, и она забыла, что быть матерью может приносить такое же удовлетворение, как и все, чего она достигла в своей профессии. Эрл Бентон накрыл стол тарелками, бокалами, столовым серебром и салфетками. Теперь он сидел за столом напротив Мелани, в рубашке с короткими рукавами и наплечной кобурой, читая газету. Когда он натыкался на что-то удивительное, шокирующее или смешное в колонке светской хроники "Дорогая Эбби" или "Мисс Мэннерс", он читал это вслух Лоре. Пеппер, ситцевая кошка, уютно свернулась калачиком в углу у холодильника, убаюканная гудением и вибрацией мотора. Она знала, что ей запрещено залезать на кухонные столы, и обычно старалась не высовываться, находясь в комнате, чтобы ее совсем не выгнали. Однако внезапно кошка взвизгнула и вскочила на лапы. Ее спина выгнулась дугой. Шерсть встала дыбом. У нее были дикие глаза, и она сердито плюнула. Отложив газету, Эрл спросил: "Что случилось, киска?" Лора отвернулась от разделочной доски, на которой готовила салат. Пеппер была тревожно взволнована. Уши калико были прижаты к черепу, а губы растянуты в оскале, обнажив клыки. "Пеппер, что с тобой не так?" Глаза кошки, казалось, в ужасе вылезли из орбит и на мгновение остановились на Лоре. В этих глазах не было ничего от домашнего питомца, ничего, кроме явной дикости. "Пеппер...?" Калико выскочила из угла, визжа от страха, или ярости, или от того и другого вместе. Она бросилась к ряду шкафов, но внезапно отшатнулась от них, как будто увидела что-то чудовищное. Вместо этого она метнулась к раковине, затем взвизгнула и снова резко сменила направление, цокая когтями по кафелю. Она погналась за собственным хвостом в течение полудюжины оборотов, плюясь и щелкая челюстями, затем подпрыгнула прямо в воздух, как будто ее ужалили или прихлопнули. Рассекая воздух когтями, она гарцевала и извивалась на задних лапах в странном танце Святого Витта, опустилась на все четвереньки и двигалась, даже когда ее передние лапы касались плитки. Она метнулась под стол, словно спасая свою жизнь, между стульями, через кухонную дверь в столовую. Исчезла. Это было невероятное зрелище. Лора никогда не видела ничего подобного. На Мелани выступление кошки никак не повлияло. Она по-прежнему сидела, сложив руки на коленях, склонив голову и закрыв глаза. Эрл отложил газету и поднялся со стула. В другой части дома Пеппер издала последний жалобный крик. Затем наступила тишина. * * * "Знак пентаграммы" был маленьким магазинчиком в оживленном квартале, который был самой сутью надежд и мечтаний Южной Калифорнии. Фотографии этой части бульвара Вентура можно было бы использовать в словаре как единственное определение "начального капитализма". Один маленький магазинчик или ресторан соседствовал с другим, квартал за кварталом располагались предприятия, принадлежащие и управляемые предпринимателями всех возрастов и этнических групп, и здесь было что-то на любой интерес и вкус, как экзотический, так и обыденный: корейский ресторан с может быть, пятнадцать столиков; книжный магазин феминисток; поставщик ножей ручной работы; что-то под названием Центр гей-ресурсов; химчистка, магазин товаров для вечеринок, магазин рамок, пара деликатесов и магазин бытовой техники; книжный магазин, в котором продавались только фэнтези и научная фантастика; Ching Brothers Finance, "Кредиты надежным"; крошечный ресторан, предлагающий "американизированную нигерийскую кухню", и еще один, специализирующийся на "шинуа, франко-китайской кулинарии"; торговец, который продавал военную атрибутику всех видов, но не оружие. Некоторые из этих предпринимателей разбогатели, а некоторые никогда не разбогатеют, но у всех у них были мечты, и Дэну показалось, что в ранней вечерней темноте бульвар Вентура был освещен надеждой почти так же хорошо, как уличными фонарями. Он припарковался почти в квартале от Знака Пентаграммы и прошел мимо фургона новостей очевидцев, похожих машин из отделов новостей KNBC и KTLA, полицейских машин с опознавательными знаками и без них, а также фургона коронера. На тротуаре собралась толпа, включая любопытных местных жителей, ребят из панк- и гангста-рэпа, которые хотели выглядеть как уличные жители, но, вероятно, жили со своими родителями в домах за триста тысяч долларов в долине, и жадных до сенсаций представителей СМИ с быстрым взглядом, который всегда заставлял их казаться (Дэну) шакалами. Он протолкался сквозь толпу, увидел избитого мужчину из Los Angeles Times и попытался держаться вне зоны действия миникамеры, перед которой репортер и его команда снимали фрагмент для одиннадцатичасовых новостей на Четвертом канале. Дэн протиснулся мимо девочки-подростка с волосами в сине-зеленую полоску, закрученными в виде панковских шипов; на ней были черные сапоги до колен, крошечная красная юбка и белый свитер с причудливым рисунком в виде мертвых младенцев. Вся передняя часть магазина была покрыта любительски нарисованными, но яркими оккультными и астрологическими символами, а одетый в форму офицер полиции Лос-Анджелеса стоял прямо под выцветшей красной пентаграммой, охраняя вход. Дэн блеснул своим значком и вошел внутрь. Масштабы крушения были знакомы. Гигант-берсерк, который прошлой ночью проломил себе дорогу в том доме в Студио Сити, снова спустился по бобовому стеблю и затоптал этот магазин. Электронный кассовый аппарат выглядел так, как будто кто-то ударил по нему кувалдой; каким-то образом в его разбитой схеме сохранился ток жизни, и в треснувшем цифровом индикаторе мигала одна красная цифра, непостоянная цифра 6, которая казалась аналогом последнего слова умирающей жертвы, как будто кассовый аппарат пытался рассказать копам что-то о своем убийце. Некоторые книжные полки были расколоты, и все тома валялись на полу в беспорядочных кучах смятых суперобложек, погнутых обложек и вырванных страниц. Но книги были не единственным товаром, предлагаемым Знаком Пентаграммы, и пол был также усеян свечами всех форм, размеров и цветов, колодами Таро, сломанными досками для спиритических сеансов, парой чучел сов, тотемами, тики и сотнями экзотических порошков и масел. Здесь пахло ароматом роз, земляничных благовоний и смерти. Детективы Векслерш и Мануэлло были среди копов и техников SID в магазине, и они заметили Дэна, как только он вошел. Они направились к нему, пробираясь через обломки. Их ледяные улыбки были одинаковыми, ни в одной из них не было юмора. Они были парой сухопутных акул, таких же хладнокровных и хищных, как любые настоящие акулы в любом море. Векслерш был невысокого роста, со светло-серыми глазами и восково-белым лицом, которое казалось неуместным в Калифорнии даже зимой. Он спросил: "Что случилось с твоей головой?" "Наткнулся на низкую ветку дерева", - сказал Дэн. "Больше похоже на то, что вы избивали какого-то бедного невиновного подозреваемого, нарушая его гражданские права, а бедный невиновный подозреваемый был достаточно глуп, чтобы сопротивляться". "Это так вы обращаетесь с подозреваемыми в отделе Ист-Вэлли?" "Или, может быть, это была проститутка, которая не захотела подойти с бесплатным образцом только потому, что ты показал ей свой значок", - сказал Векслерш, широко улыбаясь. "Тебе не стоит пытаться быть забавным, - сказал ему Дэн. "Остроумия у тебя примерно столько же, сколько у сиденья унитаза". Векслерш продолжал улыбаться, но его серые глаза были злыми. "Холдейн, как ты думаешь, что за маньяк у нас на руках?" Мануэлло, несмотря на свое имя, не был латиноамериканцем по внешности, но был высоким блондином с квадратными чертами лица и ямочкой Кирка Дугласа в центре подбородка. Он сказал: "Да, Холдейн, поделись с нами мудростью своего опыта. И Векслерш сказал: "Да. Ты лейтенант. Мы всего лишь простые детективы первого класса". "Да, пожалуйста, мы ждем ваших замечаний и вашего глубокого понимания этого самого отвратительного преступления", - насмешливо сказал Мануэлло. "Мы затаили дыхание от предвкушения". Хотя Дэн был старшим офицером, им могло сойти с рук подобное мелкое неповиновение, потому что они были из отдела Ист-Вэлли, а не из Центрального, где обычно работал Дэн, и больше всего потому, что они были любимчиками Росса Мондейла и знали, что капитан защитит их. Дэн сказал: "Знаете, вы двое приняли неправильное карьерное решение. Я уверен, вам было бы гораздо приятнее нарушать закон, чем обеспечивать его соблюдение". "Но на самом деле, лейтенант, - сказал Векслерш, - у вас, должно быть, уже есть какие-то теории к этому времени. Каким маньяком нужно быть, чтобы избивать людей, превращая их в груды клубничного варенья?" "Если уж на то пошло, - сказал Мануэлло, - каким маньяком была эта конкретная жертва?" "Джозеф Скальдоне?" - спросил Дэн. "Он управлял этим заведением, верно? Что вы имеете в виду, он был маньяком?" "Что ж, - сказал Векслерш, - видит Бог, он не был обычным бизнесменом". "Не думаю, что они хотели бы видеть его в Торговой палате", - сказал Мануэлло. "Или Бюро лучшего бизнеса", - сказал Векслерш. "Определенно сумасшедший", - сказал Мануэлло. "О чем вы двое болтаете?" Спросил Дэн. Мануэлло сказал: "Тебе не кажется, что нужно быть сумасшедшим, чтобы управлять магазином", — и, сунув руку в карман пальто, достал маленькую бутылочку того же размера и формы, что и те, в которых часто продаются оливки, — "магазином, торгующим подобной дрянью". Сначала действительно показалось, что в бутылке были маленькие оливки, но потом Дэн понял, что это глазные яблоки. Не человеческие глаза. Меньше этого. И странные. У некоторых были желтые радужки, у некоторых зеленые, у некоторых оранжевые, у некоторых красные, но, хотя они отличались по цвету, все они имели примерно одинаковую форму: это были не круглые радужки, как у человека и большинства животных, а продолговатые, эллиптические, в высшей степени злые. - Змеиные глаза, - сказал Мануэлло, показывая ему этикетку. - А как насчет этого? - спросил Векслерш, доставая бутылку из кармана пиджака. Этот был наполнен сероватым порошком. На аккуратно напечатанной этикетке было написано "ГУАНО ЛЕТУЧЕЙ мыши". "Дерьмо летучей мыши", - сказал Векслерш. "Измельченное в порошок дерьмо летучей мыши, - сказал Мануэлло, - змеиные глаза, языки саламандр, ожерелья из чеснока, пузырьки с бычьей кровью, магические амулеты, проклятия и всякая другая странная хрень. Что за люди приходят сюда и покупают все это, лейтенант?' - Ведьмы, - сказал Векслерш, прежде чем Дэн успел заговорить. "Люди, которые думают, что они ведьмы", - сказал Мануэлло. "Чернокнижники", - сказал Векслерш. "Люди, которые думают, что они чернокнижники". "Странные люди", - сказал Векслерш. "Маньяки", - сказал Мануэлло. "Но это заведение принимает карты Visa и MasterCard", - сказал Векслерш. "При наличии, конечно, приемлемого удостоверения личности". Мануэлло сказал: "Да, в наши дни MasterCard есть у чернокнижников и маньяков. Разве это не удивительно?" "Они оплачивают свои счета за дерьмо летучей мыши и змеиный глаз двенадцатью легкими платежами", - сказал Векслерш. "Где жертва?" - спросил Дэн. Векслерш ткнул большим пальцем в дальнюю часть магазина. "Он там, проходит прослушивание на главную роль в продолжении "Техасской резни бензопилой".' "Надеюсь, у вас, ребята, в Central крепкие желудки", - сказал Мануэлло, когда Дэн направился в заднюю часть магазина. "Не блевай здесь", - сказал Векслерш. "Да, ни один судья не допустит в суд улики, если на них наблевал какой-то полицейский", - сказал Мануэлло. Дэн проигнорировал их. Если бы ему захотелось блевать, он бы обязательно сделал это на Векслерша и Мануэлло. Он перешагнул через груду измятых книг, пропитанных пролитым жасминовым маслом, и направился к помощнику судмедэксперта, который склонился над бесформенным багровым предметом, оставшимся от Джозефа Скальдоне. * * * Работая над теорией о том, что ситцевый кот мог уловить крадущийся звук, слишком тихий, чтобы его мог уловить человеческий слух, и, возможно, был напуган присутствием незваного гостя в другой части дома, эрл Бентон ходил из комнаты в комнату, проверяя окна и двери. Он искал в шкафах и за большими предметами мебели. Но дом был в безопасности. Он нашел Пеппер в гостиной, уже не испуганную, а настороженную. Кошка лежала на телевизоре. Она позволила себя погладить и начала мурлыкать. "Что на тебя нашло, киска?" - спросил он. После того, как ее немного погладили, она перекинула одну ногу через край телевизора и указала лапой на панель управления. Она одарила его взглядом, который, казалось, спрашивал, не будет ли он так любезен включить обогреватель с картинками и голосами, чтобы выбранный ею насест немного прогрелся. Выключив телевизор, он вернулся на кухню. Мелани все еще сидела за столом, оживленная, как морковка. Лора стояла у стойки, где Эрл оставил ее, все еще держа в руке нож. Похоже, она не готовила ужин, пока его не было. Она просто ждала с ножом в руке, на случай, если кто-то другой вернется вместо Эрла. Она явно почувствовала облегчение, когда увидела его, и отложила нож. "Ну?" "Ничего". Дверца холодильника внезапно открылась сама по себе. Банки, бутылки и другие предметы на стеклянных полках начали раскачиваться и дребезжать. Как будто к ним прикоснулись невидимые руки, дверцы нескольких шкафов распахнулись. Лора ахнула. Инстинктивно Эрл потянулся к пистолету в кобуре, но стрелять ему было не в кого. Он остановился, положив руку на приклад оружия, чувствуя себя немного глупо и более чем слегка озадаченный. Посуда звенела на полках. Календарь, висевший на стене у задней двери, упал на пол со звуком, похожим на взмах крыльев. Через десять или пятнадцать секунд, которые показались мне целым часом, посуда перестала греметь, дверцы буфета перестали раскачиваться на петлях, а содержимое холодильника замерло. - Землетрясение, - сказал Эрл. "Неужели?" С сомнением спросила Лора Маккэффри. Он знал, что она имела в виду. Это было похоже на последствия умеренного землетрясения, но ... как-то по-другому. Странное изменение давления, казалось, уплотнило воздух, и внезапный холод был слишком резким, чтобы полностью списать его на открытую дверцу холодильника. На самом деле, когда дрожь прекратилась, воздух мгновенно прогрелся, хотя дверца холодильника все еще была открыта. Но если не землетрясение, то что это было? Не звуковой удар. Это не объясняет холод или давление в воздухе. Не призрак. Он не верил в призраков. И вообще, откуда, черт возьми, взялась такая мысль? Пару ночей назад он включил "Полтергейст" на своем видеомагнитофоне. Возможно, так оно и было. Но он не был настолько впечатлителен, чтобы один хороший фильм ужасов заставил его искать сверхъестественное объяснение здесь и сейчас, когда значительно менее экзотический ответ был столь очевиден. "Просто землетрясение", - заверил он ее, хотя сам был далеко не уверен в этом. * * * Они решили, что это Джозеф Скальдоне, владелец, потому что все бумаги в его бумажнике были для Скальдоне. Но пока они не получили подтверждения из стоматологической карты или совпадения отпечатков пальцев, бумажник был единственным способом опознать его. Никто, кто знал Скальдоне, не смог бы опознать его визуально, потому что у бедняги не осталось лица. Не было даже особой надежды установить личность по шрамам или другим опознавательным знакам, потому что тело было разбито, изорвано, содрано с такой силой, что старые шрамы или родимые пятна затерялись в кровавых руинах. Сквозь дыры в его рубашке торчали раздробленные ребра, а зазубренный осколок кости проткнул ногу и брюки. Он выглядел… раздавленным. Отвернувшись от тела, Дэн столкнулся с человеком, чьи биологические часы, казалось, страдали от хронологической путаницы. У парня было гладкое, без морщин, широко открытое лицо тридцатилетнего, седеющие волосы пятидесятилетнего и округлившиеся от возраста плечи пенсионера. На нем был хорошо скроенный темно-синий костюм, белая рубашка, темно-синий галстук и золотая цепочка для галстука вместо заколки. Он сказал: "Вы Холдейн?" "Это верно". "Майкл Симз, ФБР". Они пожали друг другу руки. Рука Симса была холодной и липкой. Они отошли от трупа в угол, свободный от мусора. "Ребята, вы сейчас этим занимаетесь?" - спросил Дэн. "Не волнуйся. Мы не выталкиваем тебя из этого, - дипломатично заверил его Симс. "Мы просто хотим быть частью этого. Пока что просто наблюдателями… ". "Хорошо", - прямо сказал Дэн. "Я поговорил со всеми, кто работает над этим делом, поэтому я просто хотел рассказать вам то, что я сказал им. Пожалуйста, держите меня в курсе. Я хочу быть в курсе любого развития событий, каким бы незначительным оно ни казалось.' "Но какое оправдание есть у ФБР для того, чтобы вообще вмешиваться в это?" "Оправдание?" Лицо Симса исказила болезненная улыбка. "На чьей вы стороне, лейтенант?" "Я имею в виду, какие федеральные законы были нарушены?" "Давайте просто скажем, что это вопрос национальной безопасности". Несмотря на молодость лица, глаза Симса были старыми, одряхлевшими и настороженными. Они были похожи на глаза охотника на рептилий, который жил здесь с мезозойской эры и знал все хитрости. Дэн сказал: "Хоффриц раньше работал на Пентагон. Проводил для них исследования". "Это верно". "Он занимался оборонными исследованиями, когда был убит?" "Нет". Голос агента был ровным, без эмоций и интонации, и Дэн не мог быть уверен, лжет он или говорит правду. "МаКкэффри?" Спросил Дэн. "Он проводил исследования оборонного характера?" "Не для нас", - сказал Симс. "По крайней мере, в последнее время". "Для кого-то другого?" "Может быть". "Русские?" "В наши дни это, скорее всего, Ирак, Ливия или Иран". "Вы хотите сказать, что его финансировал один из них?" "Я ничего подобного не говорю. Мы не знаем", - заявил Симс тем же мягким голосом, за которым легко мог скрываться обман. "Вот почему мы хотим участвовать в этом. Маккэффри участвовал в проекте, финансируемом Пентагоном, когда исчез шесть лет назад вместе со своей дочерью. Мы расследовали его тогда, по просьбе Министерства обороны, и решили, что он не сбежал с какой-либо новой, ценной информацией, связанной с его исследованиями. Мы решили, что это было не более чем то, чем казалось — исключительно личное дело, имеющее отношение к неприятному спору о воспитании детей. ' "Может быть, так оно и было". "Да, может быть, так оно и было", - сказал Симс. "По крайней мере, поначалу. Но через некоторое время Маккэффри, очевидно, был вовлечен во что-то важное ... возможно, во что-то опасное. По крайней мере, так кажется, когда смотришь на ту серую комнату в Студио Сити. Что касается Вилли Хоффрица ... через восемнадцать месяцев после исчезновения Маккэффри Хоффриц завершил длительный проект Пентагона и отказался принимать какие-либо дополнительные работы, связанные с обороной. Он сказал, что такого рода исследования начали беспокоить его совесть. В то время военные пытались убедить его изменить свое решение, но в конце концов они приняли его отказ.' "Из того, что я знаю о нем, - сказал Дэн, - я не верю, что у Хоффритца была совесть". Проницательный, ястребиный взгляд Симса не отрывался от Дэна. Он сказал: "Я думаю, ты прав насчет этого. В то время, когда Хоффриц совершал свое обычное дело, Министерство обороны не просило нас подтвердить его внезапный поворот к пацифизму. Они приняли это за чистую монету. Но сегодня я более внимательно присмотрелся к Вилли Хоффритцу. Я убежден, что он перестал получать гранты Пентагона только потому, что больше не хотел подвергаться случайным, периодическим расследованиям со стороны службы безопасности. Он не хотел беспокоиться о том, что кто-то может наблюдать за ним. Ему нужна была анонимность для какого-то собственного проекта. ' "Все равно что пытать девятилетнюю девочку", - сказал Дэн. "Да. Я был в Студио Сити несколько часов назад, заглянул в тот дом. Отвратительно". Ни выражение его лица, ни блеск в глазах не соответствовали отвращению и неодобрению в его голосе. Судя по его глазам, на самом деле можно заподозрить, что Майкл Симс находил серую комнату скорее интересной, чем отталкивающей. Дэн сказал: "Как ты думаешь, почему они делали все это с Мелани Маккэффри?" "Я не знаю. Странная штука", - сказал Симс, широко раскрыв глаза и изумленно качая головой. Но его внезапное выражение невинности казалось рассчитанным. "Какого эффекта они пытались добиться?" "Я не знаю". "Они не просто участвовали в исследованиях по модификации поведения в том доме". Симс пожал плечами. Дэн сказал: "Они занимались промыванием мозгов, тотальным контролем сознания ... и чем-то еще ... чем-то похуже". Симзу, казалось, было скучно. Он отвел взгляд от Дэна и стал наблюдать за техниками SID, которые разбирались в забрызганных кровью обломках. Дэн спросил: "Но почему?" - Я действительно не знаю, - снова сказал Симс, на этот раз нетерпеливо. - Я только... "Но ты отчаянно хочешь выяснить, кто финансировал весь этот адский проект", - сказал Дэн. "Я бы не сказал "отчаянный". Я бы сказал "безумный". "Тихо безумный". "Тогда у тебя должно быть какое-то представление о том, чем они занимались. Ты знаешь что-то, что сводит тебя с ума". "Ради Бога, Холдейн", - сердито сказал Симс, но даже его гнев казался рассчитанным, уловкой, рассчитанным отводом глаз. "Вы видели состояние тел. Выдающиеся ученые, ранее финансировавшиеся Пентагоном, оказываются убитыми необъяснимым образом… черт возьми, конечно, мы заинтересованы!' "Необъяснимо?" - переспросил Дэн. "Это не необъяснимо. Их забили до смерти. "Брось, Холдейн. Все гораздо сложнее. Если ты поговорил со своим собственным офисом коронера, ты узнал, что они не могут понять, что это было за чертово оружие. И вы узнали, что у жертв не было возможности дать отпор — ни крови, ни кожи, ни волос под ногтями. И многие удары не могли быть нанесены человеком, владеющим дубинкой, потому что ни у одного человека не хватило бы сил вот так сокрушить кости другого человека. Для этого потребовалась бы огромная сила, механическая сила ... нечеловеческая сила. Их не просто забили до смерти, их раздавили, как насекомых! А как насчет дверей здесь?' Дэн нахмурился. "Какие двери?" "Вот, этот магазин, передняя и задняя двери". "А что насчет них?" "Ты не знаешь?" "Я только что приехал сюда. Я почти ни с кем не разговаривал". Симз нервно поправил галстук, и Дэну стало не по себе при виде нервничающего агента ФБР. Он никогда раньше не видел такого. И нервозность Майкла Симза была единственной вещью, которую он, похоже, не притворял. "Двери были заперты, когда прибыли ваши люди", - сказал агент. "Скальдоне закрылся на день как раз перед тем, как его убили. Задняя дверь, вероятно, все это время была заперта, но незадолго до того, как его убили, он закрыл входную дверь, запер ее заодно и опустил жалюзи. Он, скорее всего, покинул бы заведение через заднюю дверь — его машина стоит на заднем дворе — как только закончил подсчитывать дневные поступления. Но он не закончил. Его ударили, когда двери были еще заперты. Первому полицейскому, прибывшему на место происшествия, пришлось вышибить замок на входной двери. ' - И что?' "Значит, внутри была только жертва", - сказал Симс. "Когда прибыли первые копы, обе двери были заперты, но убийцы со Скальдоне здесь не было". "Что в этом такого удивительного? Это просто означает, что у убийцы должен был быть ключ". "И задержался, чтобы запереть за собой дверь, когда уходил?" "Это возможно". Симс покачал головой. "Нет, если ты знаешь, как были заперты двери. В дополнение к паре засовов на каждом из них имелась ригельная защелка, управляемая вручную, которая могла открываться только изнутри магазина. ' - На обеих дверях защелки? - спросил Дэн. "Да. И в магазине всего два окна. Там большая витрина, которая закреплена на месте. Никто не мог уйти таким образом, не запустив в нее кирпичом. Другое окно находится в задней комнате, в офисе. Это жалюзи для вентиляции. ' "Достаточно большая для мужчины?" "Да", - сказал Симс. "За исключением того, что внутри нее есть решетки". "Бары?" "Бары". "Тогда должен быть другой выход". "Ты найдешь это", - сказал Симс таким тоном, который означал, что это невозможно найти. Дэн снова осмотрел обломки, поднес руку к лицу, как будто мог стереть усталость, и поморщился, когда кончиками пальцев коснулся все еще липкой раны на лбу. "Вы говорите мне, что Скальдоне был забит до смерти в запертой комнате". "Убит в запертой комнате, да. Я все еще не уверен насчет "избиения".' "И нет никакой возможности, что убийца мог выбраться отсюда до прибытия первой патрульной машины?" "Ни за что". "И все же сейчас его здесь нет". 'Справа. Слишком молодое лицо Симса, казалось, стремилось к более гармоничному сочетанию с его седеющими волосами и сутулыми плечами: казалось, всего за последние десять минут оно постарело на несколько лет. "Вы понимаете, почему я в бешенстве, лейтенант Холдейн? Я в бешенстве, потому что двое первоклассных бывших исследователей в области обороны были убиты неизвестными лицами или силами, оружием, которое может проникать сквозь запертые двери или прочные стены и против которого, кажется, нет абсолютно никакой защиты. ' * * * Чем-то это отличалось от землетрясения, но Лаура не могла точно определить разницу. Ну, во-первых, она не могла вспомнить, чтобы дребезжали окна, хотя при землетрясении, достаточно сильном, чтобы распахнуть дверцы шкафа, окна должны были дребезжать. У нее также не было ощущения движения, качения; конечно, если бы они были достаточно далеко от эпицентра, движение земли было бы нелегко обнаружить. Воздух казался странным, гнетущим, не душным или влажным, но… заряженным. Она уже пережила несколько подземных толчков и не помнила, чтобы воздух был таким на ощупь. Но что-то еще все еще противоречило объяснению землетрясения, что-то важное, на что она не могла точно указать пальцем. Эрл вернулся к столу и газете, а Мелани продолжала смотреть на свои руки. Лора закончила готовить салат. Она убрала его в холодильник охлаждаться, пока готовились спагетти. Вода начала закипать. От нее шел пар. Лора как раз доставала вермишель из коробки с ронзони, когда Эрл оторвал взгляд от газеты и сказал: "Эй, это объясняет появление кошки!" Лора не поняла. "А?" "Говорят, животные обычно знают, когда приближается землетрясение. Они нервничают и ведут себя странно. Может быть, именно поэтому Пеппер впала в истерику и гонялась за призраками по всей кухне. Прежде чем Лора успела обдумать то, что сказал Эрл, включилось радио, как будто невидимая рука повернула ручку. Живя одна, как и последние шесть лет, Лора иногда не могла выносить тишину и пустоту в доме, и поэтому в нескольких комнатах у нее стояли радиоприемники. На кухне, рядом с хлебницей, всего в нескольких футах от того места, где стояла Лаура, стоял Sony AM-FM с часами, и когда он включился сам по себе, он был настроен на KRLA, где она установила циферблат, когда пользовалась им в последний раз. Бонни Тайлер пела "Полное затмение сердца". Эрл отложил газету. Он снова встал. Лора недоверчиво уставилась на радио. Ручка регулировки громкости сама по себе начала поворачиваться вправо. Она видела, как она движется. Хриплый голос Бонни Тайлер становился все громче, еще громче. Эрл сказал: "Что за черт?" Мелани дрейфовала в неведении в своей личной темноте. Голос Бонни Тайлер и музыка, сопровождающая ее слова, теперь отражались от стен кухни и заставляли окна дребезжать так, как не дребезжало "землетрясение". Чувствуя, что в комнате снова воцарился холод, Лора сделала шаг к радиоприемнику. В другой части дома Пеппер снова завизжала. * * * Когда Дэн отворачивался от Майкла Симза, агент ФБР спросил: "Кстати, что случилось с твоим лбом?" "Я примерял шляпы", - сказал Дэн. "Шляпы?" "Примерила одно, которое было мне слишком мало. С трудом его сняла. Натянула кожу прямо вместе с ним". Прежде чем Симз успел ответить, Росс Мондейл вошел в дверь в задней части магазина, за прилавком. Он заметил Дэна и сказал: "Холдейн, подойди сюда". "В чем дело, шеф?" "Я хочу с тобой поговорить". "О чем ты, шеф?" "Один", - яростно сказал Мондейл. "Сейчас буду, шеф". Он оставил Симса моргающим и озадаченным. Он пробрался через обломки, мимо трупа, вокруг прилавка. Мондейл жестом пригласил его пройти через заднюю дверь, затем последовал за ним. Задняя комната была такой же широкой, как магазин, но всего десяти футов в глубину, со стенами из бетонных блоков. Она служила одновременно офисом и складом. Слева стояли груды коробок, очевидно, заполненных товарами. Справа находились письменный стол, компьютер IBM PC, несколько картотечных шкафов, небольшой холодильник и рабочий стол, на котором стояла кофемашина Mr. Coffee. Здесь не было совершено никакого насилия; все было аккуратно. Мондейл рылся в ящиках стола. Несколько предметов, включая тонкую записную книжку, были сложены на промокашке. Когда капитан закрыл дверь, Дэн обошел стол и сел. "Как ты думаешь, что ты делаешь?" - спросил Мондейл. "Снимаю нагрузку с ног. Это был долгий день". "Ты знаешь, что я не это имел в виду". "О?" Как обычно, Мондейл был одет в коричневый костюм, светло-бежевую рубашку, коричневый галстук, коричневые носки и туфли. Его карие глаза, казалось, мерцали убийственным светом, похожим на тот, что отражался в его рубиновом кольце. "Я хотел видеть тебя в своем офисе к половине третьего". "Я так и не получил твоего сообщения". "Я чертовски хорошо знаю, что ты это сделал". "Нет. Правда. Я бы прибежал". "Не морочь мне голову". Дэн просто уставился на него. Капитан стоял в нескольких шагах от стола, его шея была напряжена, плечи напряжены, руки опущены вдоль туловища, кисти сгибались и подергивались, как будто ему приходилось бороться, чтобы не сжать их в кулаки и не броситься на Холдейна. "Чем ты занимался весь день?" "Размышления о смысле жизни". "Ты был у Ринка". "Вам не обязательно быть в церкви. Размышлять о смысле жизни можно практически где угодно". "Я не посылал тебя к Ринку". "Я полноценный детектив-лейтенант. В расследовании я обычно следую своим инстинктам". "Не в этом. Этот важный. В этом ты просто часть команды. Ты делаешь то, что я тебе говорю, идешь туда, куда я тебе говорю. Ты даже не посрешь, пока я не скажу тебе, что все в порядке.' "Осторожнее, Росс. Ты начинаешь казаться помешанным на власти". "Что случилось с твоей головой?" "Я брал уроки каратэ". "Что?" "Пытался разбить головой доску". "Как в аду". "Хорошо, тогда случилось то, что Джордж Падракис сказал мне, что вы хотели видеть меня здесь, и при упоминании вашего имени я упал на колени и поклонился так быстро, что ударился головой о тротуар". На мгновение Росс лишился дара речи. Его смуглое лицо покраснело. Он тяжело дышал. Дэн более внимательно изучил предметы, которые Мондейл достал из ящиков и сложил на промокашке: адресную книжку, чековую книжку размером с гроссбух для счета на имя Знака Пентаграммы, календарь встреч и толстую пачку счетов. Он взял адресную книгу. "Положи это на место и послушай меня", - резко сказал Мондейл, наконец обретя дар речи. Дэн одарил его милой невинной улыбкой и сказал: "Но в ней может содержаться подсказка, капитан. Я расследую это дело, и я бы плохо выполнял свою работу, если бы не использовал все возможные улики. ' Мондейл в ярости подошел к столу. Его руки, наконец, сжались в два молота из плоти и кости. Ах, наконец-то, подумал Дэн, развязка, которой мы оба желали годами. * * * Лора стояла перед Sony, уставившись на нее, боясь прикоснуться, дрожа от холодного воздуха. Холод, казалось, исходил от радиоприемника, передаваемый бледно-зеленым светом, исходившим от циферблата AM-FM. Это была безумная мысль. Это было радио, а не кондиционер. Не… Вообще ничего. Просто радио. Обычное радио. Обычное радио, которое включилось само по себе, без чьей-либо помощи. Песня Бонни Тайлер сменилась новой мелодией. Это была золотая старина: Прокул Харум пела "A Whiter Shade of Pale". Это тоже было на максимальной громкости. Радио вибрировало на кафельной стойке, на которой оно стояло. Громовая песня отражалась от окон, причиняя боль ушам Лоры. Эрл подошел к ней сзади. Если Пеппер все еще визжала в другой части дома, голос кошки терялся во взрывоопасно громкой музыке. Нерешительно Лора положила пальцы на ручку громкости. Замирая. Вздрогнув, она чуть не отдернула руку, не просто потому, что пластик был невероятно холодным, но потому, что это был другой холод, не похожий ни на один из тех, которые она чувствовала раньше, странность, которая леденила не только плоть, но и разум и душу. Тем не менее, она не отпустила ее и попыталась уменьшить громкость, но ручка не поддавалась. Она не могла выключить Procul Harum, а поскольку регулятор громкости был также переключателем ВКЛЮЧЕНИЯ-выключения, она также не могла выключить музыку. Она сильно напряглась, почувствовав, как напряглись мышцы на руке, но ручка по-прежнему не поддавалась. Ее била дрожь. Она отпустила ручку. Хотя "Whiter Shade of Pale" была мелодичной и привлекательной песней, на такой громкости она звучала резко и даже странно зловеще. Каждый удар барабанов был подобен приближающимся шагам какого-то угрожающего существа, а вой рожков был враждебными криками того же зверя. Она схватила шнур радио, дернула за него. Вилка выскочила из розетки. Музыка мгновенно смолкла. Она наполовину боялась, что он будет продолжать играть, даже без питания. * * * Когда Дэн не положил записную книжку Джозефа Скальдоне — на самом деле брошюру карманного формата, — Мондейл перегнулся через стол, накрыл своей правой рукой правую руку Дэна и сильно сжал, пытаясь заставить его уронить эту штуку. Мондейл не был высоким мужчиной, но у него были широкие плечи и грудь. У него были мощные руки, непропорциональные остальному телу, толстые запястья, большие кисти. Он был сильным. Дэн был сильнее. Он не выпускал из рук записную книжку. Его глаза неотрывно смотрели в глаза Мондейлу, и он положил свою левую руку на руку Мондейла и попытался разжать пальцы ублюдка. Ситуация была нелепой. Они были похожи на пару подростков-идиотов, решивших доказать, что они мачо: Мондейл пытался сломать Дэну правую руку, а Дэн отказывался вздрагивать или каким-либо образом показывать свою боль, пытаясь освободиться. Он ухватился за один из пальцев Мондейла и начал загибать его назад. Челюсти Мондейла сжались. Мышцы вздулись, дрожа. Палец сгибался все больше и больше. Мондейл сопротивлялся этому усилию, даже когда пытался сильнее сжать правую руку Дэна, но Дэн не сдавался, и палец сгибался все дальше и дальше. На лбу Мондейла выступил пот. Моя собака лучше твоей, моя мама красивее твоей, подумал Дэн. Господи! Сколько нам вообще лет? Четырнадцать? Двенадцать? Но он не сводил глаз с глаз Мондейла и не позволял капитану увидеть, что ему больно. Он отогнул этот чертов палец еще сильнее, пока не был уверен, что он сломается, затем еще сильнее, и внезапно Мондейл ахнул и отпустил его. Адресная книга осталась у Дэна. Он удерживал палец Мондейла секунду или две, достаточно долго, чтобы не могло быть ошибки в том, кто смягчился первым. Конкурс был глупым и детским, но это не было причиной полагать, что Росс Мондейл не воспринял его всерьез. Он был предельно серьезен. И если капитан думал, что сможет преподать Дэну урок с помощью физической силы, то, возможно — только возможно — он мог бы сам выучить урок с помощью того же метода обучения. * * * Они стояли в тихой кухне, уставившись на радио. Затем Эрл сказал: "Как это могло—" "Я не знаю", - сказала Лора. "Было ли это когда—нибудь..." "Никогда". Радио перестало быть безобидным прибором. Теперь это было мрачное, угрожающее присутствие. Эрл сказал: "Включи его снова". Лора иррационально боялась, что, если они вернут радио к жизни, у него вырастут пластиковые ножки, похожие на крабьих, и он начнет ползать по прилавку. Это была нехарактерно странная мысль, и она удивилась самой себе, пораженная внезапным приливом суеверного страха, потому что она считала себя женщиной науки, всегда логичной и рассудительной. И все же она не могла избавиться от ощущения, что какая-то зловредная сила все еще находится внутри радиоприемника и с нетерпением ждет, когда вилку снова вставят в розетку. Чушь. Тем не менее, потянув время, она спросила: "Подключи это? Зачем?" "Что ж, - сказал Эрл, - я хочу посмотреть, что это даст. Мы не можем просто оставить это так. Это чертовски странно. Мы должны разобраться". Лора знала, что он прав. Она нерешительно потянулась за шнуром. Она почти ожидала, что он будет извиваться у нее в руке и будет скользко-холодным, как угорь. Но это был всего лишь шнур питания: безжизненный, в нем не было ничего необычного. Она прикоснулась к регулятору громкости на радио и обнаружила, что теперь его можно перемещать. Она повернула его до упора, щелкнула выключенным. С немалыми опасениями она снова вставила вилку в розетку. Ничего. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Эрл сказал: "Ну, что бы это ни было—" Включилось радио. Загорелся циферблат. Воздух снова был арктическим. Лора отошла от прилавка и попятилась к столу, боясь, что радиоприемник бросится на нее. Она остановилась рядом с Мелани и положила руку на плечо девочки, чтобы успокоить ее, но Мелани, казалось, не обращала внимания на эти странные события, как и на все остальное. Ручка регулировки громкости сдвинулась. На этот раз ручка не выдвинулась наверх, а остановилась на полпути. Из радиоприемника донесся последний отрывок гангста-рэповой чуши. Музыка в стиле бит-хэви была громкой, хотя и не невыносимой. Другая ручка вращалась, как будто невидимая рука регулировала ее. Это был переключатель частот. Красная индикаторная точка быстро скользнула по светящемуся зеленому циферблату, оставив рэп-песню позади, быстро переместившись к правому краю шкалы, принося им только вспышки песен, рекламных роликов, новостных репортажей и голоса диджеев на десятке других станций. Он достиг конца радиодиапазона и снова переместился влево, до упора, затем снова переместился вправо, быстрее, так что обрывки различных передач сливались воедино в жутком электронном вое. Эрл придвинулся ближе к Sony. "Осторожно", - сказала Лора. Она поняла, что было нелепо предупреждать его о простом радиоприемнике. Ради Бога, это был неодушевленный предмет, а не живое существо. Он принадлежал ей три или четыре года. Это принесло ей музыку и составило компанию. Это было всего лишь радио. * * * Когда Мондейлу вернули руку, он не растирал ее и даже не пытался смягчить боль. Как простодушный школьник с уязвленной гордостью, он продолжал притворяться, что он самый крутой. Он небрежно сунул руку в карман, словно проверяя, нет ли мелочи или ключей, и оставил ее там. Он ткнул другой рукой в сторону Дэна, ткнул в него пальцем. "Не облажайся из-за меня, Холдейн. Это важное дело. Это будет означать жару, много жары. Мы будем чувствовать себя так, словно работаем в чертовой печи. Пресса наступает мне на пятки, а ФБР - на спину, и мне уже звонили мэр и шеф полиции Келси, требуя результатов. Я не собираюсь все испортить. От этого может зависеть моя карьера. Я сохраняю контроль, Холдейн, жесткий контроль. Я не позволю какому-то отчаянному рейнджеру-одиночке подставить мою задницу вместо себя. Если моя задница окажется в перевязи, это будет потому, что я ее туда положил. Понимаете, это командная игра, а я капитан, тренер и квотербек в одном лице, и любой, кто не может играть в команде, просто даже не выйдет на поле. Ты меня понял?' В конце концов, это не должно было стать финальным поединком. Росс собирался просто бушевать и кипятиться. Он чувствовал себя крутым и важным, когда мог указывать пальцем на подчиненного, сердито смотреть и некоторое время надирать задницу. Дэн вздохнул с некоторым разочарованием и откинулся на спинку офисного кресла, заложив руки за голову. "Печи, футбольные поля… Росс, ты путаешь свои метафоры. Признай это, старина, ты никогда не будешь вдохновляющим оратором… или сторонником дисциплины. Генерал Паттон, ты им не будешь. ' Пристально глядя на него, Мондейл сказал: "По просьбе шефа полиции Келси я создаю специальную оперативную группу для расследования этого дела, точно так же, как они это сделали для дела Хиллсайд Душитель несколько лет назад. Все задания исходят непосредственно от меня, и я назначаю тебя на время работы за столом в штаб-квартире. Ты будешь координировать файлы по некоторым аспектам расследования. ' "Я не канцелярский работник". "Теперь ты есть". "Я дескофоб. Если вы заставите меня работать за письменным столом, у меня будет полный нервный срыв. Это будет означать крупный иск о компенсации работникам ". "Не морочь мне голову", - снова предупредил Мондейл. "Я тоже боюсь промокашек на столе, а эти жестяные держатели для карандашей просто выбивают из меня дух. Итак, я подумал, что завтра первым делом я начну присматриваться к этой группе Freedom Now и, возможно—' "Векслерш и Мануэлло разберутся с этим", - сказал Мондейл. "Они также поговорят с главой факультета психологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Но ты будешь за своим столом, Холдейн - за своим столом, делая то, что тебе скажут. ' Дэн не сказал, что он уже был в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и что он разговаривал с Ирматрудой Хайди Гелкеншеттл. Прямо сейчас он ничего не сообщал Мондейлу. Вместо этого он сказал: "Векслерш не детектив. Черт возьми, ему приходится красить свой член в ярко-желтый цвет, чтобы он мог найти его, когда ему захочется пописать. А Мануэлло пьет ". "Черт возьми, он это делает", - резко сказал Мондейл. "Он чаще выпивает на дежурстве, чем нет". "Он превосходный детектив", - настаивал Мондейл. "Твое определение "превосходного" совпадает с твоим определением "послушного". Тебе нравится Мануэлло, потому что он подлизывается к тебе. Ты потрясающий саморекламатор, Росс, но ты паршивый полицейский и еще худший лидер. Ради тебя, как и ради кого бы то ни было, мне придется проигнорировать рабочее задание, которое ты мне дал, и вести расследование по-своему. ' "Все, ты, наглый ублюдок. Все! С тобой покончено. Тебе здесь конец. Я позвоню твоему боссу, я позвоню Темплтону, и пусть он оттащит твою непокорную задницу обратно в Центр, где тебе самое место!' Капитан отвернулся от Дэна и направился к двери. Дэн сказал: "Если ты заставишь Темплтона отстранить меня от этого задания, мне придется рассказать ему — и всем остальным - о Синди Лейки". Мондейл остановился, взявшись за дверную ручку, тяжело дыша, но не повернулся лицом к Дэну. Обращаясь к Мондейлу, Дэн сказал: "Мне придется рассказать им, что маленькая Синди Лейки, бедная восьмилетняя девочка, была бы все еще жива сегодня, стала бы молодой женщиной, возможно, замужем за собственной девушкой, если бы не ты". * * * Лора стояла рядом с Мелани, положив руку на плечо девочки, готовая схватить ее и убежать, если до этого дойдет. Эрл Бентон наклонился поближе к радиоприемнику и, казалось, был загипнотизирован волшебно вращающейся ручкой и плавающим красным переключателем станций, который метался взад-вперед по светящемуся циферблату. Внезапно красная точка остановилась, но только на мгновение, ровно настолько, чтобы диджейка успел произнести одно слово— "... что-то..." — и затем прокрутилась по циферблату и снова остановилась на другой частоте. И снова она погрузилась в скороговорку диктора всего на одно слово— "... приближается..." — затем пронесся дальше по светящейся зеленой полосе, снова остановился, на этот раз вырвав одно слово из середины песни— "... что-то..." — затем переместился на новую станцию, оказавшись в центре рекламы— "... приближается..." — и снова прокатился по группе. Лора внезапно поняла, что в паузах выбора частоты есть разумная цель. Нам посылают сообщение, подумала она. Что-то надвигается. Но сообщение от кого? Откуда? Эрл посмотрел на нее, и изумление на его лице ясно дало понять, что у него на уме были те же вопросы. Она хотела двигаться, бежать, убраться отсюда. Она не могла пошевелить ногами. Ее кости сковало в каждом суставе. Мышцы окаменели. Красная точка перестала двигаться не более чем на секунду, возможно, всего на долю секунды. На этот раз Лора узнала мелодию, из которой было взято это слово. Пели "Битлз". Прежде чем красная точка продолжила свой путь, единственное слово, донесшееся из динамика радио, было также названием песни: "Что-то ..." Стрелка селектора скользнула дальше по полосе, подсвеченной зеленым светом, на мгновение остановилась: "... есть..." Оно соскользнуло с этой станции, перескочило на другую: "... приближается..." Воздух был холодным, но это была не единственная причина, по которой Лора дрожала. Что-то... надвигается ...… Эти три слова были не просто посланием. Они были предупреждением. * * * Не открывая ее, Мондейл отвернулся от двери, соединявшей офис покойного Джозефа Скальдоне с торговым залом в виде Пентаграммы. Он снова столкнулся с Дэном, и его гнев и возмущение уступили место более фундаментальным эмоциям. Теперь его лицо было словно вырезано, а глаза были окрашены чистой ненавистью. Дэн упомянул Синди Лейки впервые более чем за тринадцать лет. Это был грязный секрет, которым они делились, постоянно распространяющаяся злокачественная опухоль в основе их отношений. Теперь, когда все открылось, Дэн был в восторге от перспективы наконец-то заставить Мондейла ответить за последствия своих действий. Низким, напряженным голосом капитан сказал: "Я не убивал Синди Лейки, черт возьми!" "Ты позволил этому случиться, когда мог бы это предотвратить". "Я не Бог", - с горечью сказал Мондейл. "Ты полицейский. У тебя есть обязанности". "Ты самодовольный ублюдок". "Вы поклялись защищать общественность". "Да? Правда? Что ж, гребаная публика никогда не плачет по мертвому полицейскому, - сказал Мондейл, все еще говоря тихо, несмотря на свою свирепость, оберегая этот разговор от ушей тех, кто был в соседнем магазине. "У тебя также есть обязанность вступиться за приятеля, защитить задницу своего партнера". "Ты говоришь, как какой-нибудь недоделанный маленький бойскаут", - презрительно сказал Мондейл. 'Esprit de corps. Один за всех и все за одного. Дерьмо! Когда дело доходит до мелочей, каждый сам за себя, и ты это знаешь. ' Дэн уже пожалел, что вообще упомянул имя Синди Лейки. Радостное возбуждение, которое поднимало его минуту назад, исчезло. На самом деле, его настроение упало еще ниже, чем было. Он чувствовал смертельную усталость. Он намеревался заставить Мондейла вернуться к своим обязанностям после всех этих лет, но было слишком поздно. Всегда было слишком поздно, потому что Мондейл никогда не был человеком, способным признать слабость или ошибку. Он всегда ускользал от своих ошибок или находил способ заставить других заплатить за него епитимью. Его послужной список был чистым, незапятнанным и, вероятно, всегда останется незапятнанным, не только в глазах большинства других, но и в его собственных глазах. Он не мог признаться в своих слабостях и ошибках даже самому себе. Росс Мондейл был неспособен к чувству вины или самобичеванию. Прямо сейчас, стоя перед Дэном, он явно не чувствовал никакой ответственности или раскаяния за то, что случилось с Синди Лейки; единственной эмоцией, кипевшей в нем сейчас, была иррациональная ненависть, направленная на его бывшую партнершу. Мондейл сказал: "Если кто-то и был ответственен за смерть этой девушки, то это была ее собственная мать". Дэн не хотел продолжать битву. Он был таким же усталым, как столетний старик, который протанцевал всю ночь своего дня рождения. Мондейл сказал: "Распни ее чертову мать, а не меня". Дэн ничего не сказал. Мондейл сказал: "В первую очередь, именно ее мать встречалась с Феликсом Данбаром". Уставившись на капитана так, словно он был кучей какого-то ядовитого и не совсем идентифицируемого вещества, найденного на городском тротуаре, Дэн сказал: "Вы действительно хотите сказать мне, что Фрэн Лейки должна была знать, что Данбар неуравновешен?" "Черт возьми, да". "Судя по всему, он был хорошим парнем". "Он снес ей гребаную башку, не так ли?" - сказал Мондейл. "Владел собственным бизнесом. Хорошо одевался. Судимостей не имел. Постоянный прихожанин. Судя по всему, он был обычным добропорядочным гражданином ". "Порядочные граждане не сносят людям головы. Фрэн Лейки встречалась с неудачником, подонком, настоящим чудаком. Из того, что я услышал позже, она встречалась со многими парнями, и большинство из них были неудачниками. Она подвергла опасности жизнь своей дочери, а не меня. ' Дэн наблюдал за Мондейл так, как мог бы наблюдать за особенно уродливым насекомым, ползущим по обеденному столу. "Вы хотите сказать, что она должна была уметь видеть будущее? Должна ли она была знать, что ее парень сойдет с ума, когда она, наконец, порвет с ним? Должна ли она была знать, что он придет к ней домой с пистолетом и попытается убить ее и ее дочь только потому, что она не пойдет с ним в кино? Если бы она могла так хорошо видеть будущее, Росс, она бы разорила всех экстрасенсов, гадалок по руке и созерцателей хрустальных шаров. Она была бы знаменитой. ' "Она подвергла жизнь своей дочери опасности", - настаивал Мондейл. Дэн наклонился вперед, склонившись над столом, еще больше понизив голос. "Если бы она могла заглянуть в будущее, она бы знала, что вызов копов той ночью не поможет. Она бы знала, что вы будете одним из офицеров, отвечающих на звонок, и она бы знала, что вы поперхнетесь, и ... "Я не подавился", - сказал Мондейл. Он сделал шаг к столу, но как угрожающий жест это было неэффективно. * * * "Что-то ... приближается..." Эрл зачарованно смотрел на радио. Лора посмотрела на дверь, которая вела во внутренний дворик и на лужайку за домом. Она была заперта. Окна тоже. Жалюзи были опущены. Если что-то и придет, то откуда? И что бы это было, ради Бога, что бы это было? По радио сказали: "Смотрите...", затем: "Вон..." Лора зациклилась на открытой двери в столовую. Что бы ни готовилось, возможно, оно уже было в доме. Возможно, оно придет из гостиной, через столовую… Переключатель частот снова остановился, и из динамика прогремел голос диджея. Это была быстрая скороговорка без какой-либо цели, кроме как заполнить несколько секунд тишины между мелодиями, но для Лоры в ней было что-то непреднамеренно зловещее: "Лучше остерегайтесь там, мои рок-н-ролльные манчкины, лучше остерегайтесь ", потому что это странный мир, подлый и холодный мир, где по ночам что-то происходит, и все, что у вас есть, чтобы защитить вас, - это ваш кузен Фрэнки, это я, так что, если вы не будете держать диск на месте, если вы сейчас поменяете станцию, вам лучше остерегаться, лучше остерегайтесь старых корявых гоблинов, которые живут под кроватью, тех, кто не боится ничего, кроме голоса дяди Фрэнки. Лучше берегитесь! ' Эрл положил руку на радиоприемник, и Лора почти ожидала, что сейчас откроется рот в пластике и откусит ему пальцы. "Холодно", - сказал он, когда ручка настройки переместилась на другую станцию. Лора встряхнула Мелани. "Милая, давай, вставай". Девушка не пошевелилась. Когда ручка настройки снова остановилась посреди новостного репортажа, из радиоприемника вырвалось одно четкое слово: "... убийство..." * * * Дэн пожалел, что не может волшебным образом перенестись из унылого офиса магазина привидений в закусочную Сола, где он мог бы заказать огромный сэндвич с Рубеном и выпить несколько бутылок Beck's Dark. Если бы он не мог заполучить "У Сола", он бы согласился на "Чертика в коробочке". Если бы он не мог заполучить Джека в коробке, то предпочел бы сидеть дома и мыть грязную посуду, которую оставил на кухне. Где угодно, только не на конфронтации с Россом Мондейлом. Ворошить прошлое было бессмысленно и угнетающе. Но останавливаться было уже слишком поздно. Им пришлось снова пройти через все убийство в Лейки, ковырять в нем, как в струпе, снимать кожуру, ковырять и ощипывать его, чтобы увидеть, зажила ли рана под ним. И, конечно, это была пустая трата времени и эмоциональных ресурсов, потому что они оба уже знали, что рана не исцелена и никогда не будет. Дэн сказал: "После того, как Данбар застрелил меня там, на лужайке перед домом Лейки—" "Полагаю, в этом была и моя вина", - сказал Мондейл. "Нет", - сказал Дэн. "Мне не следовало торопить его. Я не думал, что он воспользуется пистолетом, и я ошибался. Но после того, как он выстрелил в меня, Росс, он на мгновение был ошеломлен тем, что сделал, и он был уязвим. ' "Чушь собачья. Он был уязвим, как сбежавший танк "Шерман". Он был маньяком, законченным сумасшедшим, и у него был самый большой чертов пистолет—" - Тридцать второй, - поправил Дэн. - Там оружие побольше. Каждый коп постоянно сталкивается с оружием побольше этого. И он был уязвим на мгновение, достаточно долгое, чтобы ты справился с этим сукиным сыном. ' "Знаешь, Холдейн, за что я тебя всегда ненавидел?" Не обращая на него внимания, Дэн сказал: "Но ты сбежал". "Я всегда ненавидел эту широкую, очень широкую полосу самоправедности". "Если бы Данбар захотел, он мог бы всадить в меня еще одну пулю. Никто не остановил его после того, как ты убежал за дом". "Как будто ты никогда в своей чертовой жизни не совершал ошибок". Теперь они оба говорили почти шепотом. "Но вместо этого он ушел от меня —" "Как будто ты никогда не боялся". "— и он выстрелом сбил замок с входной двери—" "Хочешь поиграть в героя, вперед. Ты и Оди Мерфи. Ты и Иисус Христос". "— и он вошел внутрь и ударил Фрэн Лейки из пистолета—" "Я ненавижу тебя до глубины души". "— а потом заставил ее смотреть—" "Меня от тебя тошнит". "— в то время как он убил единственного человека в мире, которого она действительно любила", - сказал Дэн. Теперь он был неумолим, потому что не было никакой возможности остановиться, пока все не было сказано. Он жалел, что никогда не начинал, жалел, что не похоронил это, но теперь, когда он начал, он должен был закончить. Потому что он был похож на Древнего моряка из того старого стихотворения. Потому что он должен был очиститься от безжалостного кошмара. Потому что он был вынужден идти за ним до конца. Потому что, если бы он остановился на середине, недосказанная часть была бы такой же горькой, как большой комок рвоты в его горле, непрожеванной, застрявшей там, и он бы ею подавился. Потому что — и вот оно, в этом была правда, на этот раз без легких эвфемизмов — после всех этих лет его собственная душа все еще была прикована к шару вины, который тяготил его со дня смерти ребенка Лейки, и, возможно, если он наконец поговорит об этом с Россом Мондейлом, он сможет найти ключ, который освободит его от этого железного шара, от этих цепей. * * * Радио снова заработало на полную громкость, и каждое слово взрывалось, как один залп канонады. "... кровь..." "... приближается..." "... беги..." Более настойчиво, чем говорила раньше, боясь того, что могло произойти, желая, чтобы Мелани была на ногах и готова убежать, Лора сказала: "Милая, вставай, пойдем". Из радио: "... спрячься..." И: "...это..." И: "... приближается..." Шум становился все громче. "... это..." Резкое, оглушительное: "... свободно..." Эрл положил руку на ручку громкости. "... это..." Эрл тут же отдернул руку от ручки, как будто его ударило током. Он в ужасе посмотрел на Лору. Он энергично вытер руку о рубашку. Его пронзил не электрический разряд; вместо этого он почувствовал что-то странное, когда дотронулся до ручки, что-то отвратительное, отталкивающее. По радио сказали: "...смерть..." * * * Ненависть Мондейла была темным и обширным болотом, в которое он мог отступить, когда неприятная правда о Синди Лейки начала преследовать его. По мере того, как правда приближалась и давила на него все настойчивее, он все глубже погружался в свою всеобъемлющую черную ненависть и прятался там среди змей, жуков и грязи своей души. Он продолжал свирепо смотреть на Дэна, угрожающе нависая над столом, но не было никакой опасности, что его ненависть подтолкнет его к действию. Он не нанес ни единого удара. Ему не нужно было или не хотелось ослаблять свою ненависть, нападая на Дэна. Вместо этого ему нужно было подпитывать эту ненависть, поскольку она помогала ему прятаться от ответственности. Это была завеса между ним и правдой, и чем тяжелее завеса, тем лучше для него. Так работал разум Мондейла. Дэн хорошо знал его, знал, как он думает. Но, хотя Росс мог попытаться спрятаться от этого, правда заключалась в том, что Феликс Данбар застрелил Дэна, а Мондейл был слишком напуган, чтобы открыть ответный огонь. Правда заключалась в том, что Данбар затем зашел в дом Лейки, ударил Фрэн Лейки из пистолета и трижды выстрелил в восьмилетнюю Синди Лейки, пока Росс Мондейл был бог знает где и занимался бог знает чем. А правда заключалась в том, что раненый и истекающий кровью Дэн подобрал свой собственный пистолет, пробрался в дом Лейки и убил Феликса Данбара прежде, чем Данбар успел снести голову Фрэн Лейки. Все это время Росса Мондейла, возможно, рвало в кустах, или он терял контроль над своим мочевым пузырем, или растянулся плашмя на лужайке за домом, изо всех сил стараясь выглядеть как естественная деталь ландшафта. Он вернулся, когда все было кончено, мокрый от пота, белый, как слизь, трясущийся, от него несло кислым запахом трусости. Теперь, все еще сидя за столом Джозефа Скальдоне, Дэн сказал: "Попробуй отстранить меня от этого дела или постарайся отстранить меня от участия в деле, и я расскажу всю гнилую историю о стрельбе в Лейки, правду, любому, кто согласится слушать, и это будет концом твоей ослепительной карьеры". С самодовольством, которое привело бы в бешенство, не будь все так скучно предсказуемо, Мондейл сказал: "Если бы вы собирались кому-нибудь рассказать, вы бы сказали им много лет назад". "Это, должно быть, утешительная мысль, - сказал Дэн, - но это неправильно. Я прикрыл тебя тогда, потому что ты был моим напарником, и я решил, что каждый имеет право однажды облажаться. Но я всю жизнь сожалел о том, как поступил с этим, и если вы дадите мне веское оправдание, я бы с удовольствием расставил все точки над "i".' "Все это случилось давным-давно", - сказал Мондейл. "Ты думаешь, никого не волнует неисполнение служебных обязанностей только потому, что это произошло тринадцать лет назад?" "Никто тебе не поверит. Они подумают, что это кислый виноград. Я продвинулся, завел друзей". "Да. И они из тех друзей, которые продали бы своих матерей за деньги на обед". "Ты всегда был одиночкой. Умник. Не важно, что ты о них думаешь, у меня есть люди, которые сплотятся вокруг меня". "С веревкой для линчевания". "Власть делает людей лояльными, Холдейн, даже если они предпочли бы этого не делать. Никто не поверит в любую чушь, которую ты мне наплел. Ни один гнилой умник вроде тебя. Ни за что". "Тед Гирви мне поверит", - сказал Дэн, и если бы он говорил чуть тише, его было бы не расслышать. И все же, несмотря на свою спокойную речь, он с таким же успехом мог бы замахнуться молотком на Мондейла вместо этих пяти слов. Капитан выглядел пораженным. Гирви, на десять лет старше их, был ветераном патрульной службы и был напарником Мондейла во время его испытательного срока в качестве новичка. Он видел, как Мондейл допустил несколько ошибок — хотя и не таких серьезных, как то, что произошло в доме Лейки позже, когда Дэн заменил Гирви на посту партнера Мондейла. Просто тревожные ошибки в суждениях. Слишком слабое чувство ответственности. Гирви думал, что тоже заметил трусость в Россе, но прикрыл его, как и Дэн в будущем. Гирви был крупным, грубоватым, покладистым парнем, на три четверти ирландцем, слишком симпатизировавшим новичкам. Он не давал Мондейлу высоких оценок в год своего дебюта; ирландец был добродушным и отзывчивым, но не безответственным. Но он также не ставил Мондейлу действительно плохих оценок, потому что был слишком мягкосердечен для этого. Через несколько месяцев после инцидента с Лейки, когда Дэн вернулся на работу с новым партнером, появился Тед Гирви, который потихоньку прощупывал Дэна, делал намеки, беспокоясь, что тот совершил серьезную ошибку, покрывая Росса. В конце концов, они обменялись информацией и обнаружили, что оба ошибочно защищали Мондейла. Они поняли, что его проступок был не просто редкостью или даже случался когда-то. Но к тому времени, казалось, было слишком поздно говорить правду. В глазах руководства департамента неспособность Гирви и Дэна — даже временная неспособность — сообщить о неисполнении Мондейлом своих обязанностей была бы почти такой же ужасной, как само это неисполнение. Гирви и Дэн оказались бы на скамье подсудимых рядом с Мондейлом. Они не были готовы нанести ущерб или, возможно, даже разрушить собственную карьеру. Кроме того, к тому времени Мондейл выпросил назначение в Отдел по связям с общественностью; он больше не работал на улице. Гирви и Дэн решили, что Росс преуспеет в общении с общественностью и никогда не вернется к регулярному ритму, и в этом случае он больше никогда не сможет держать в своих руках чью-либо жизнь. Казалось, что лучше всего — и безопаснее — оставить все как есть. Ни один из них и представить себе не мог, что Мондейл однажды станет серьезным претендентом на пост шефа. Возможно, они бы предприняли какие-то действия, если бы могли предвидеть будущее. Их бездействие было тем, о чем они оба сожалели больше всего за все годы своей службы. Очевидно, Мондейл не знал, что Гирви и Дэн сравнили записи. Их консультация стала для него неприятным потрясением. * * * Гремело радио: "ЭТО!" "ПРИБЛИЖАЕТСЯ!" "ПРЯЧЬСЯ!" "ПРИБЛИЖАЕТСЯ!" Бессвязные слова, раздававшиеся из Sony, были невероятно громкими, произносимыми со значительно большей громкостью, чем были способны обеспечить динамики. Громоподобные, вулканические. Стены сотрясались. Динамики должны были рассыпаться или перегорать, когда через них прорывались эти чудовищные всплески звука, но они продолжали функционировать. Радиоприемник вибрировал на прилавке. "СВОБОДЕН!" "ПРИБЛИЖАЕТСЯ!" Каждое слово разбивалось о Лауру и, казалось, все больше разрушало ее самоконтроль. Паника и страх захлестнули ее. Свет на кухне запульсировал, затем потускнел. В то же время зеленое свечение, освещавшее циферблат радиоприемника, стало ярче, неестественно ярким, как будто Sony обрела одновременно сознание и жадную жажду электричества, как будто она забирала для себя всю доступную мощность. Но это не имело смысла, потому что независимо от того, какую мощность получал радиоприемник, циферблат все равно был оснащен лампочкой малой мощности, которая не могла излучать такое яркое свечение. И все же это произошло. Когда освещение на потолке стало еще тусклее, ослепительные изумрудные лучи пробились сквозь панель из оргстекла на передней панели радиоприемника, окрасив лицо Эрла Бентона, отразившись от хрома на плите и холодильнике, придав воздуху рябь полумрака: комната, казалось, находилась под водой. "... РАЗРЫВАЮЩАЯ..." "... ПОРОЗНЬ..." Воздух был морозным. "... РАЗРЫВАЮЩИЙ..." "... ПОРОЗНЬ..." Лора не поняла эту часть сообщения — если только это не была угроза физического насилия. Sony вибрировала быстрее, чем камешки в погремушке гремучей змеи. Скоро она запрыгает по прилавку. "... РАЗДЕЛЯЮЩИЙСЯ… На… ДВЕ ЧАСТИ..." * * * Дэн сказал: "Если я предам огласке, Тед Гирви, вероятно, тоже предаст это огласке. И, возможно, есть даже кто-то еще, кто видел тебя в худших проявлениях, Росс. Возможно, они предадут огласке, когда это сделаем мы. Может быть, у них тоже проснется совесть.' Судя по выражению лица Мондейла, очевидно, был кто-то еще, кто мог подорвать его карьеру на корню. Он больше не был самодовольным, когда сказал: "Один коп никогда не стучит на другого, черт возьми!" "Чушь. Если один из нас убийца, мы его не защищаем". "Я не убийца", - сказал Мондейл. "Если один из нас вор, мы его не защищаем". "Я никогда не крал ни единого чертова цента". "И если один из нас трус, который хочет стать шефом, мы тоже должны перестать защищать его, пока он не проник в главный офис и не начал быстро и свободно распоряжаться жизнями других людей, как это делают некоторые трусы, когда у них достаточно власти, чтобы самим быть выше борьбы". "Ты получишь чертов пирог! Ты самый сопливый, самый самодовольный сукин сын, которого я когда-либо видел". "В твоих устах я приму это как комплимент". "Ты знаешь код. Мы против них". "Ради всего святого, Росс, всего минуту назад ты говорил мне, что каждый сам за себя". Безуспешно пытаясь отделить свое поведение в доме Лейки от кодекса чести, который он теперь так рьяно исповедовал, Мондейл мог только повторять: "Это мы против них, черт возьми!" Дэн кивнул. "Да, но когда я говорю "мы", я не имею в виду тебя. Мы с тобой не можем принадлежать к одному виду". "Ты разрушишь свою собственную карьеру", - сказал Мондейл. "Может быть". "Определенно. Отдел внутренних расследований захочет знать, какого черта ты скрыл это так называемое неисполнение служебных обязанностей ". "Ошибочная преданность другому человеку в форме". "Этого будет недостаточно". "Посмотрим". "Они съедят твою задницу на завтрак". Дэн сказал: "Ты тот, кто активно облажался. Моя моральная безответственность была пассивным действием, пассивным грехом. Они могут отстранить меня за это, сделать выговор. Но они не собираются увольнять меня из полиции из-за этого.' "Может быть, и нет. Но ты никогда не получишь другого повышения". Дэн пожал плечами. "Не имеет значения. Я зашел так далеко, как мне действительно хотелось. Амбиции не управляют мной, Росс, в отличие от тебя". "Но... никто не будет доверять тебе после того, как ты сделал нечто подобное". "Конечно, они так и сделают". "Нет, нет. Только не после того, как ты настучишь на другого полицейского". "Если бы полицейским был кто угодно, кроме тебя, это могло бы быть правдой". Мондейл ощетинился. "У меня есть друзья!" "Тебя очень любят высшие чины, - сказал Дэн, - потому что ты всегда говоришь им то, что они хотят услышать. Ты знаешь, как ими манипулировать. Но среднестатистический полицейский в участке думает, что ты придурок. ' "Чушь собачья. У меня повсюду друзья. Ты будешь отморожен, изолирован, тебя будут избегать". "Даже если это правда - а это не так - ну и что? Я просто одиночка, в любом случае. Помнишь? Ты сам так сказал. Ты сказал, что я одиночка. Какое мне дело, если меня избегают?' Впервые на лице Росса Мондейла отразилось больше беспокойства, чем ненависти. "Видишь?" - сказал Дэн. Он снова улыбнулся, шире, чем раньше. "У тебя нет выбора. Вы должны позволить мне работать над этим делом так, как я хочу, без какого-либо вмешательства, столько, сколько я захочу. Если ты будешь связываться со мной, я уничтожу тебя, да поможет мне Бог, даже если для меня это тоже будет означать проблемы. ' * * * Верхний свет стал еще тусклее. Но жуткое зеленое сияние радиоприемника теперь было таким ярким, что у Лоры защипало глаза. "... СТОП… Справка… БЕГИ… скрыть… ПОМОГИТЕ...' Оргстекло, закрывавшее радиоприемник, внезапно треснуло посередине. Sony завибрировала так сильно, что начала перемещаться по прилавку. Лаура вспомнила кошмарный образ, который пришел к ней несколько минут назад: крабоподобные лапки, торчащие из пластиковой оболочки… Дверца холодильника снова распахнулась сама по себе. С шипением и скрипом петель, с разрозненными глухими звуками все дверцы шкафов в комнате резко и одновременно широко распахнулись. Одна из них ударила Эрла по ногам, и он чуть не упал. Радио перестало передавать отдельные слова с разных станций. Теперь он просто извергал пронзительный электронный шум на большей, чем полная громкость, громкости, как будто пытаясь раздробить их плоть и кости, как идеально спетый и выдержанный high-C может раздробить тонкий хрусталь. * * * Росс Мондейл сел на транспортный ящик и закрыл лицо руками, словно плача. Дэн Холдейн был поражен и сбит с толку. Он был уверен, что Мондейл не способен на слезы. Капитан не всхлипывал, не хрипел и не издавал никаких других звуков, и когда примерно через полминуты он снова поднял взгляд, его глаза были совершенно сухими. В конце концов, он вовсе не плакал — просто думал. Отчаянно размышляю. Он также надевал новое выражение лица, сознательный акт, мало чем отличающийся от замены одной маски на другую. Страх, беспокойство и гнев полностью исчезли. Даже ненависть была довольно хорошо спрятана, хотя темный налет ее все еще был виден в глазах капитана, как пленка черного льда на мелкой луже в преддверии зимы. Теперь на его лице было его фирменное дружелюбное и смиренное выражение, которое было прозрачно неискренним. "Хорошо, Дэн. Хорошо. Мы были друзьями когда-то, и, возможно, сможем стать друзьями снова". Мы никогда по-настоящему не были друзьями, подумал Дэн. Но он ничего не сказал. Ему было любопытно посмотреть, насколько примирительным будет притворяться Росс Мондейл. Мондейл сказал: "По крайней мере, мы можем начать с того, что попытаемся работать вместе, и я могу помочь, признав, что вы чертовски хороший детектив. Вы методичны, но у вас также есть интуиция. Я не должен пытаться обуздать тебя, потому что это все равно что отказывать прирожденной охотничьей собаке следовать по собственному следу. Ладно. В этом случае ты сам по себе. Иди куда хочешь, встречайся с кем хочешь и когда хочешь. Просто постарайся время от времени посвящать меня в суть дела. Я был бы признателен. Может быть, если мы оба немного отдадим, мы оба немного прогнемся, тогда мы обнаружим, что можем не только работать вместе, но даже снова стать друзьями. ' Дэн решил, что гнев и нескрываемая ненависть Мондейла ему нравятся больше, чем его вкрадчивое умиротворение. Ненависть капитана была самой честной чертой в нем. Мед в его голосе и манерах не успокоил Дэна: на самом деле, от этого у него по коже побежали мурашки. "Но могу я спросить вас об одной вещи?" - сказал Мондейл, наклонившись вперед со своего насеста на упаковочном ящике с серьезным видом. "Что это?" "Зачем тебе это дело? Почему ты так страстно предан ему?" "Я просто хочу делать свою работу". "Это нечто большее". Дэн ничего не дал. "Это из-за женщины?" "Нет". "Она очень хорошо выглядит". "Дело не в женщине", - сказал Дэн, хотя красота Лоры Маккэффри не ускользнула от его внимания. Это действительно сыграло, по крайней мере, небольшую роль в его решимости продолжать расследование, хотя он никогда бы не рассказал Мондейлу об этом. "Это из-за парня?" "Возможно", - сказал Дэн. "Вы всегда больше всего работали над случаями, когда ребенок подвергался жестокому обращению или угрозам". "Не всегда". "Да, всегда", - сказал Мондейл. "Это из-за того, что случилось с вашими братом и сестрой?" * * * Радиоприемник завибрировал сильнее, быстрее. Он ударился о столешницу с силой, достаточной, чтобы расколоть плитку, — и внезапно взмыл в воздух. Левитировал. Он висел там, покачиваясь, раскачиваясь на конце шнура, как воздушный шарик, наполненный гелием, раскачивается на конце бечевки. Лора была вне себя от удивления. Она наблюдала, оцепенев от благоговения, даже не испытывая жуткого страха, а просто оцепенев от холода и недоверия. Электронный вой стал более пронзительным, тонким, нарастающим по спирали, как записанный на пленку взрыв бомбы, воспроизведенный в обратном порядке. Лора посмотрела вниз на Мелани и увидела, что девушка наконец начала выходить из своего оцепенения. Она еще не открыла глаза — фактически, сейчас она их крепко зажмурила, — но она поднесла свои маленькие ручки к ушам, и ее рот тоже был открыт. Из чудесным образом подвешенного радиоприемника вырвались струйки дыма. Он взорвался. Лора закрыла глаза и опустила голову как раз в тот момент, когда "Сони" взорвался. Кусочки битого пластика дождем посыпались на нее, ударившись о руки, голову, кисти. Несколько больших кусков радиоприемника, все еще прикрепленных к шнуру, упали прямо на пол — невидимые руки больше не поддерживали их - и со звоном ударились о кафельную плитку. Вилка была выдернута из розетки, а шнур скользнул по столешнице; он упал на пол вместе с остальными частями разбитого Sony и затих. Когда прогремел взрыв, Мелани наконец отреагировала на царивший вокруг нее хаос. Она вскочила со стула и еще до того, как обломки закончили падать, на четвереньках бросилась в угол у задней двери. Теперь она съежилась там, спрятав голову под мышками, и рыдала. В тишине, наступившей после прекращения воя банши по радио, рыдания ребенка были особенно пронзительными. Каждый из них, подобно мягкому удару, наносился в сердце Лоры, но не с физической силой, а с огромным эмоциональным воздействием, толкая ее попеременно к отчаянию и ужасу. * * * Когда Дэн не ответил, Мондейл повторил вопрос тоном невинного любопытства, но его подтекст был насмешливым и злобным. "Работаете ли вы усерднее над делами, связанными с жестоким обращением с детьми, из-за того, что случилось с вашими братом и сестрой?" "Возможно", - сказал Дэн, жалея, что рассказал Мондейлу об этих трагедиях. Но когда двое молодых полицейских едут в патрульной машине вместе, они обычно изливают друг другу душу во время долгих ночных патрулей. Он слишком много рассказал, прежде чем понял, что Мондейл ему не нравится и никогда не понравится. "Возможно, это одна из причин, почему я не хочу бросать это дело. Но это еще не вся история. Это также из-за Синди Лейки. Разве ты этого не видишь, Росс? Вот еще один случай, когда женщина и ребенок находятся в опасности, матери и ее дочери угрожает маньяк, возможно , не один маньяк. Совсем как у Лейки. Так что, может быть, для меня это шанс искупить свою вину. Шанс загладить свою неудачу в спасении Синди Лейки, наконец-то избавиться от чувства вины.' Мондейл изумленно уставился на него. "Ты чувствуешь вину из-за того, что был убит малыш Лейки?" Дэн кивнул. "Я должен был застрелить Данбара в тот момент, когда он повернулся ко мне с пистолетом. Я не должен был колебаться, не должен был давать ему шанса выбросить его. Если бы я прикончил его сразу, он бы никогда не попал в тот дом.' Пораженный Мондейл сказал: "Но, Господи, ты же знаешь, на что это было похоже тогда. Даже хуже, чем сейчас. Большое жюри рассматривало полдюжины обвинений в жестокости полиции, независимо от того, были ли обвинения обоснованными или нет. В те дни каждый недоделанный политический активист имел зуб на весь департамент. Даже хуже, чем сейчас. Даже когда коп стрелял в кого-то в порядке явной самообороны, они требовали его головы. Предполагалось, что у всех есть права — кроме копов. Предполагалось, что копы просто будут стоять там и получать пули в грудь. Репортеры, политики, ACLU — все они говорили о нас как о кровожадных фашистах. Черт возьми, чувак, ты помнишь!' "Я помню", - сказал Дэн. "И именно поэтому я не застрелил Данбара, когда должен был это сделать. Я видел, что парень был неуравновешенным, опасным. Интуитивно я знал, что он собирался кого-то убить той ночью, но в глубине души я думал о том, в каком накале мы были, обо всех обвинениях в том, что мы копы, которые не умеют нажимать на курок, и я знал, что если я застрелю его, мне придется за это ответить. В той атмосфере, которая была у нас тогда, я полагал, что меня никто не послушает. Мной пожертвуют. Я боялся потерять работу, быть уволенным из полиции. Я боялся разрушить свою карьеру. И вот я ждал, пока он наведет пистолет, ждал, пока он не направит его прямо на меня. Но я дал ему всего секунду промедления, и он достал меня, а поскольку я не прислушался к своим инстинктам или интеллекту, у него был шанс заполучить и Синди Лейки. ' Мондейл непреклонно покачал головой. "Но ни в чем из этого не было твоей вины. Обвиняйте проклятых социальных реформаторов, которые принимают чью-либо сторону, не имея ни малейшего представления о чертовой ситуации, с которой мы сталкиваемся, не зная, каково это там, на улицах. Они виноваты. Не вы. Не я. ' Дэн свирепо посмотрел на него. "Не смей ставить себя в одну лодку со мной. Не смей. Ты сбежал, Росс. Я облажался, потому что думал о своей собственной заднице - о своей пенсии, ради Бога! — когда я не должен был думать ни о чем другом, кроме как выполнять работу наилучшим образом. Вот почему мне приходится жить с чувством вины. Но ты никогда не намекай, что бремя лежит в равной степени на тебе и на мне. Это не так. Это дерьмо, и ты это знаешь. ' Мондейл пытался выглядеть серьезным и обеспокоенным, но ему было все труднее подавлять свою ненависть. "Или, может быть, ты этого не знаешь", - сказал Дэн. "Это еще страшнее. Может быть, ты не просто прикрываешь свою задницу. Может быть, вы действительно думаете, что забота о первом - это единственная моральная позиция, которая имеет смысл. ' Не ответив, Мондейл встал и направился к двери. Дэн сказал: "Твоя совесть действительно чиста, Росс? Да поможет тебе Бог, я думаю, может быть, так оно и есть". Мондейл оглянулся на него. "Делайте в этом деле, что хотите, но не стойте у меня на пути". "Ты ведь не потерял ни одной ночи сна из-за Синди Лейки, не так ли, Росс?" "Я сказал, держись от меня подальше". "Счастливо". "Я больше не хочу выслушивать твои придирки и нытье". "Ты невероятен". Не ответив, Мондейл открыл дверь. "С какой планеты ты родом, Росс?" Мондейл вышел. "Держу пари, на его родной планете только один цвет", - сказал Дэн пустой комнате. "Коричневый. В его мире все должно быть коричневым. Вот почему вся его одежда коричневая — она напоминает ему о доме.' Это была слабая шутка. Возможно, именно поэтому он не мог заставить себя улыбнуться. Возможно. * * * На кухне было тихо. Повисла тишина. Воздух снова стал теплым. "Все кончено", - сказал Эрл. Паралич ослабил хватку на Лоре. Печатная плата от разбитого радиоприемника хрустнула у нее под ногой, когда она пересекла кухню и опустилась на колени рядом с Мелани. Успокаивающими словами, обильными похлопываниями она успокоила свою дочь. Она вытерла слезы с лица ребенка. Эрл начал разбирать обломки, изучая части Sony, что-то бормоча себе под нос, сбитый с толку и очарованный. Сидя на полу с Мелани, сажая девочку к себе на колени, обнимая ее, укачивая, испытывая огромное облегчение от того, что девочка все еще рядом, ее можно утешить, Лаура хотела бы избавиться от событий последних нескольких минут. Она бы все отдала, чтобы иметь возможность отрицать реальность того, что она видела. Но она была слишком хорошим психиатром, чтобы позволить себе заниматься какими-либо маленькими играми разума, которые она хотела свести к минимуму это странное развитие событий; и при этом она не позволила бы себе объяснить это стандартным жаргоном своей профессии. У нее не было галлюцинаций. Этот паранормальный эпизод — это сверхъестественное явление — также нельзя было объяснить простой сенсорной путаницей; ее восприятие было точным и достоверным, несмотря на невозможность того, что она восприняла. Она не накладывала на логическую цепочку событий нелогичную и субъективную фантазию, как это делают многие шизофреники. Эрл тоже это видел. И это не было общей галлюцинацией, массовым заблуждением. Это было безумно, невозможно - но реально. Радио было ... одержимо. Некоторые части Sony все еще дымились. Воздух был насыщен едким запахом горелого пластика. Мелани тихо застонала. Дернулась. "Полегче, милая, полегче". Девочка посмотрела на свою мать, и Лаура была потрясена этим зрительным контактом. Мелани больше не смотрела сквозь нее. Она снова вернулась из своего темного мира, и Лора молилась, чтобы на этот раз девочка вернулась навсегда, хотя это было маловероятно. "Я... хочу", - сказала Мелани. "В чем дело, милая? Чего ты хочешь?" Глаза девушки искали взгляд Лоры. "Мне ... нужно". "Все, что угодно, Мелани. Все, что захочешь. Просто скажи мне. Скажи маме, что тебе нужно". "Это коснется их всех", - сказала Мелани, ее голос был полон ужаса. Эрл оторвал взгляд от тлеющих обрывков радиоприемника и внимательно наблюдал за происходящим. "Что?" - спросила Лора. "Что их настигнет, милый?" "И тогда это ... доберется... до меня", - сказала девушка. "Нет", - быстро сказала Лора. "Тебя ничто не достанет. Я позабочусь о тебе. Я—" "Это ... придет... изнутри". "Где внутри?" "... изнутри..." "Что это, милая? Чего ты боишься. Что это?" "... оно ... придет… и съест меня..." "Нет". "... съешь меня… всю", - сказала девушка и вздрогнула. "Нет, Мелани. Не беспокойся о ... - Она позволила своему голосу затихнуть, потому что увидела, что глаза девушки слегка изменились. Они не были полностью расфокусированы, но и не были больше устремлены на Лауру. Девочка вздохнула, и ее дыхание изменилось. Она вернулась в то уединенное место, где пряталась с тех пор, как они нашли ее голой на улице. Эрл сказал: "Док, вы можете что-нибудь с этим сделать?" "Нет". "Потому что я вообще не могу этого понять". "Я тоже". Ранее, готовя ужин, она начала лучше относиться к Мелани и будущему. Она начала чувствовать себя почти нормально. Но их ситуация изменилась к худшему, и теперь ее нервы снова были на пределе. В этом городе были люди, которые хотели похитить Мелани, чтобы продолжить экспериментировать с ней. Лора не знала, чего они надеялись достичь или почему выбрали Мелани, но она была уверена, что они где-то рядом. Даже ФБР, казалось, было в этом уверено. Другие люди хотели смерти девушки. Обнаружение тела Неда Ринка, казалось, доказывало, что жизнь Мелани, бесспорно, в опасности. Но теперь оказалось, что эти безликие люди были не единственными, кто хотел заполучить Мелани в свои руки. Теперь появился и другой враг. Такова была суть предупреждения, которое пришло к ним по радио. Но кто или что контролировало радио? И как? Кто или что послало предупреждение? И почему? Что более важно, кем был этот новый враг? "Это", - сказали по радио, и подразумевалось, что этот враг был более пугающим и опасным, чем все остальные, вместе взятые. Он был на свободе, сказало радио. Он приближался. По радио сказали, что им пришлось бежать. Им пришлось спрятаться. От Этого. "Мамочка? Мама?" "Прямо здесь, милая". "Мамочкииии!" "Прямо здесь. Все в порядке. Я прямо здесь". 'I'm… I'm… Мне... страшно.' Мелани не разговаривала ни с Лорой, ни с Эрлом. Казалось, она не слышала заверений Лоры. Она разговаривала только сама с собой, тоном, который был сущностью одиночества, голосом потерянной и покинутой. "Так напугана. Напугана. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯПРЕСЛЕДУЕМЫЙ СРЕДА, 20:00 вечера — ЧЕТВЕРГ, 18:00 утра. 22 Все еще сидя за столом Джозефа Скальдоне в офисной кладовой позади магазина на бульваре Вентура, Дэн Холдейн просматривал дисковод, стоявший рядом с компьютером IBM. Он прочитал этикетки на дискетах и увидел, что большинство из них не представляли для него интереса; однако на одной из них была пометка "СПИСОК РАССЫЛКИ КЛИЕНТОВ", и ее, по-видимому, стоило изучить. Он включил компьютер, изучил меню опций, загрузил соответствующее программное обеспечение и вызвал список рассылки. Оно появилось белыми буквами на синем экране, разделенное на двадцать шесть документов, по одному на каждую букву алфавита. Он вызвал документ "М" и медленно пролистал его в поисках Дилана Маккэффри. Он нашел название и адрес дома в Студио-Сити. Он вызвал документ H и нашел Вилли Хоффритца. В файле С он нашел Эрнеста Эндрю Купера, бизнесмена-миллионера, чье изуродованное тело было найдено в доме Студио Сити прошлой ночью вместе с Маккэффри и Хоффрицем. Дэн вызвал файл R. Нед Ринк был там. Он обнаружил ниточку, которая связывала всех четырех жертв вместе: интерес к оккультизму и, более конкретно, покровительство странному маленькому магазинчику покойного Джозефа Скальдоне. Он проверил в разделе U. Там был адрес в Охае и номер телефона Альберта Уландера, автора тех причудливых томов об оккультизме, которые кто-то пытался вынести из дома Неда Ринка и которые теперь надежно хранились в багажнике служебного седана, которым пользовался Дэн. Кто еще? Он обдумал этот вопрос, затем вызвал файл S и поискал Реджину Саванну. Она была молодой женщиной, которая находилась под полным контролем Хоффритца и чье избиение привело к увольнению психолога с факультета Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе четыре года назад. Она не была одной из клиенток Скальдоне. Файл G. На всякий случай. Но он не смог найти в списке Ирматруду Гелкеншеттл. На самом деле он не ожидал найти ее там. Ему было немного стыдно за себя за то, что он вообще проверил это. Но такова природа детектива отдела по расследованию убийств - никому не доверять. Открыв файл O, он искал Мэри Кэтрин О'Хара из Бербанка, секретаря организации Freedom Now, президентом и казначеем которой были Купер и Хоффриц соответственно. Очевидно, Мэри О'Хара не разделяла энтузиазма своих коллег-офицеров по отношению к оккультной литературе и атрибутике. Дэн не мог придумать, какие еще имена искать, но, скорее всего, найдутся и другие, представляющие интерес, когда он прочтет весь список рассылки. Он заказал распечатку. Лазерный принтер выдал первую страницу за считанные секунды. Дэн схватил лист бумаги с лотка и прочитал его, пока аппарат продолжал печатать. Там было двадцать имен и адресов, две колонки по десять в каждой. Он не узнал никого из первой части списка. Он открыл вторую страницу и ближе к низу второй колонки увидел имя, которое было не просто знакомым, но и поразительным. Палмер Бут. Владелец Los Angeles Journal, наследник огромного состояния, но также и один из самых проницательных бизнесменов в стране, Палмер Бут значительно увеличил унаследованное состояние. Он приложил руки не только к газетному и журнальному бизнесу, но и к недвижимости, банковскому делу, производству движущихся изображений, транспорту, различным высокотехнологичным отраслям промышленности, радиовещанию, сельскому хозяйству, чистокровному коневодству и, вероятно, ко всему, что приносило деньги. Он был широко известен как политический деятель, филантроп, ежегодно заслуживавший благодарность десятков благотворительных организаций, человек, известный своим трезвым прагматизмом. Да? Как трезвый прагматизм сосуществовал с верой в оккультизм? Зачем хитрому бизнесмену, ценящему строгие правила, методы и законы капитализма, посещать такое странное место, как Знак Пентаграммы? Любопытно. Конечно, практически не было никаких шансов, что Палмер Бут был связан с такими людьми, как Маккэффри, Хоффриц и Ринк. Появление его имени в списке рассылки Скальдоне не связывало его с делом Маккэффри. Не все, кто покупал у Знака Пентаграммы, были вовлечены в этот заговор. Тем не менее, Дэн открыл личную адресную книгу Скальдоне — предмет, который ускорил конфронтацию с Мондейлом, — и перешел к списку "Б", чтобы узнать, был ли Палмер Бут чем-то большим, чем просто одним из клиентов Скальдоне. Имени бизнесмена там не было. Что, вероятно, означало, что его единственным контактом с Джозефом Скальдоне был случайный покупатель оккультных книг и других предметов. Дэн потянулся к внутреннему карману пальто и достал записную книжку Дилана Маккэффри. Имени Бута в ней тоже не было. Тупик. Он знал, что так и будет. В качестве запоздалой мысли он проверил книгу Маккэффри на наличие Альберта Уландера. Автор был там: тот же адрес и номер телефона в Охае. Он снова заглянул в книгу Скальдоне. Там также был указан Уландер. Автор, очевидно, был не просто очередным покупателем "Знака пентаграммы". Он был неотъемлемой частью любого проекта, над которым работали Маккэффри и Хоффриц. У них определенно была веселая компания. Дэну было интересно, чем они занимались, когда собирались вместе. Сравнивали любимые сорта дерьма летучих мышей? Готовили вкусные блюда со змеиными глазами? Обсуждаем маниакальные схемы по промыванию мозгов всем и правлению миром? Мучить маленьких девочек? Принтер выдал пятнадцатую и последнюю страницу задолго до того, как Дэн закончил сканировать первые четырнадцать. Он собрал их, скрепил степлером, сложил листы и положил в карман. В списке рассылки появилось почти триста имен, и он хотел просмотреть их позже, когда останется один дома, с пивом, и сможет лучше сосредоточиться. Он нашел пустую коробку из-под канцелярских принадлежностей и наполнил ее адресной книгой Дилана Маккэффри, адресной книгой Скальдоне поменьше и несколькими другими предметами. Он вынес коробку из офиса, прошел через магазин, где люди коронера упаковывали ужасно избитый труп Джозефа Скальдоне, и вышел на улицу. Толпа любопытствующих стала меньше, возможно, потому, что ночь стала холоднее. Несколько репортеров все еще задерживались поблизости от оккультного магазина, стоя с расправленными плечами, засунув руки в карманы, дрожа. Пронизывающий жарой ветер попеременно шипел и выл вдоль бульвара Вентура, высасывая тепло из города и всех его жителей. Воздух был тяжелым, влажным. Дожди вернутся до утра. Нолан Суэйзи, самый молодой из офицеров в форме, дежуривших перед Знаком Пентаграммы, принял коробку, когда Дэн протянул ее ему. "Нолан, я хочу, чтобы ты отвез это обратно в Ист-Вэлли и передал в канцелярию. Среди этого хлама есть две записные книжки с адресами. Я хочу, чтобы содержание обеих книг было расшифровано, и все детективы из специальной оперативной группы должны иметь копии расшифровок в своих информационных пакетах к завтрашнему утру.' "Сойдет", - сказал Суэйзи. "Там также есть дискета. Я хочу, чтобы ее содержимое было распечатано с копиями для всех. Там также есть календарь встреч ". "Копии всем?" "Ты быстро схватываешь на лету". Суэйзи кивнул. "Я намерен когда-нибудь стать шефом полиции". "Молодец". "Заставь мою маму гордиться". "Если это твоя цель, то, вероятно, разумнее остаться патрульным. Здесь также есть пачка счетов—фактур ..." "Вы хотите, чтобы информация была переведена в менее громоздкий формат". "Верно", - сказал Дэн. "С копиями для всех". "Может быть, ты даже смог бы стать мэром". "У меня уже есть лозунг моей предвыборной кампании. "Давайте восстановим Лос-Анджелес"". "Почему бы и нет? Это срабатывало со всеми остальными кандидатами на протяжении тридцати лет". "Эта бухгалтерская книга—" "Это чековая книжка", - сказал Дэн. "Вы хотите, чтобы информация была расшифрована с корешков, с копиями для всех. Возможно, я мог бы даже стать губернатором". "Нет, тебе бы не понравилась эта работа". "Почему бы и нет?" "Тебе пришлось бы жить в Сакраменто". "Эй, это верно. Я предпочитаю цивилизацию". * * * Ужин запоздал, потому что им пришлось убирать кухню. Воду для спагетти пришлось вылить; в ней плавали осколки разбитого радиоприемника. Лора вымыла кастрюлю, снова наполнила ее и снова поставила на плиту кипятиться. К тому времени, как они сели за стол, она больше не была голодна. Она продолжала думать о радио, которое жило своей собственной странной и демонической жизнью, и это воспоминание испортило ей аппетит. Воздух был насыщен аппетитными ароматами чеснока, томатного соуса и сыра пармезан, но в нем также чувствовался привкус горелого пластика и раскаленного металла, который казался (это было безумием, но это правда, помоги ей Бог) обонятельным следом злого духовного присутствия. Эрл Бентон ел больше, чем она, но немного. Он тоже почти не разговаривал. Он смотрел в свою тарелку, даже когда делал долгую паузу между кусочками, и поднимал глаза только тогда, когда время от времени бросал взгляд в сторону того конца кухонной стойки, где раньше стоял Sony. Его обычной деловитой манеры сейчас не было видно; в его глазах был отсутствующий взгляд. Глаза Мелани тоже по-прежнему были устремлены куда-то вдаль, но девочка съела больше, чем Лора или Эрл Бентон. Иногда она жевала медленно и рассеянно, а иногда быстро, с волчьим голодом проглатывала четыре или пять кусочков подряд. Время от времени она совершенно забывала, что ест, и ей приходилось напоминать. Кормя дочь, постоянно вытирая соус для спагетти с подбородка ребенка, Лаура не могла не думать о своем собственном испорченном детстве. Ее мать, Беатрис, была религиозной фанатичкой, которая запрещала пение, танцы или чтение других книг, кроме Библии и некоторых религиозных трактатов. Беатрис, затворница с комплексом преследования, упорно трудилась над тем, чтобы Лора оставалась застенчивой, замкнутой и боящейся мира; если бы Лора стала такой, как Мелани сейчас, Беатрис, без сомнения, была бы в восторге. Она интерпретировала бы шизофреническую кататонию как отказ от злого мира плоти, увидела бы в этом глубокое единение с Богом. Беатрис не только не смогла бы, но и не захотела бы помочь Лоре вернуться в реальный мир. Но я могу помочь тебе, милая, подумала Лаура, вытирая пятно соуса с подбородка дочери. Я могу и хочу помочь тебе найти дорогу назад, Мелани, если только ты обратишься ко мне, если только позволишь мне помочь. Голова Мелани опустилась. Ее глаза закрылись. Лаура накрутила на вилку еще спагетти и поднесла к губам девочки, но девочка, казалось, перешла от апатии к какому-то более глубокому уровню, возможно, даже ко сну. "Давай, Мелани, съешь еще кусочек. Тебе нужно немного набрать вес, милая". Что-то громко щелкнуло. Эрл Бентон оторвал взгляд от своей тарелки. - Что это было? - спросил я. Прежде чем Лора успела ответить, задняя дверь распахнулась с ужасающей силой. Цепочка безопасности вырвалась из дверного косяка, и дерево треснуло с тяжелым трескучим звуком. Первым щелчком был щелчок открывающегося засова. Все произошло само собой. Эрл вскочил на ноги, опрокинув свой стул. С внутреннего дворика за домом, из темноты и ветра, что-то вошло в дверь. * * * В 9:15, поговорив с владельцем магазина по соседству со Знаком Пентаграммы и не узнав ничего интересного, Дэн зашел поужинать в "Макдоналдс". Он купил два чизбургера, большую порцию картошки фри и диетическую колу и поел в машине, пока пользовался каналом передачи данных седана без опознавательных знаков, пытаясь найти Реджину Саванну. Видеотерминал был установлен на приборной панели под наклоном, лицевой стороной вверх, так что ему не пришлось наклоняться, чтобы прочитать его. Клавиатура программатора почти заполнила консоль между сиденьями. За последние два года все патрульные машины полиции Лос-Анджелеса и половина седанов без опознавательных знаков были оснащены новыми компьютерными терминалами. Мобильный VDT был связан микроволновыми передачами с подземным, защищенным от взрывов полицейским командным центром связи, который, в свою очередь, имел доступ через модем к различным правительственным и частным банкам данных. Откусив кусочек чизбургера, Дэн завел двигатель седана, включил VDT, набрал свой личный код и получил доступ к записям телефонной компании. Он запросил номер Реджины Саванны по любому адресу в районе Большого Лос-Анджелеса. Через несколько секунд на экране появились светящиеся зеленые буквы: В СПИСКЕ НЕТ: САВАННА, РЕДЖИНА В СПИСКЕ НЕТ: САВАННА, Р. Он ввел запрос на оплату любых незарегистрированных номеров на имя R. или Реджин Саванна, но это тоже был тупик. Он съел несколько картофелин фри. Экран светился мягко, терпеливо. Он получил доступ к файлам лицензий Департамента транспортных средств и запросил поиск Реджины Саванны. Это тоже было отрицательным результатом. Обдумывая другой подход, он доедал свой первый чизбургер и наблюдал за движением транспорта по продуваемой всеми ветрами улице. Затем он снова подключился к файлам DMV и запросил поиск водительских прав, выданных кому-либо, чье имя было Реджин, а второе - Саванна. Возможно, она была замужем и не совсем отказалась от своей девичьей фамилии. Заплати грязью. На экране высветился ответ. РЕДЖИНА САВАННА ХОФФРИЦ Дэн уставился на нее, не веря своим глазам. Хоффриц? Мардж Гелкеншеттл ничего об этом не говорила. Действительно ли девушка вышла замуж за человека, который избил ее до бесчувствия и отправил в больницу? Нет. Насколько ему было известно, Вильгельм Хоффриц не был женат. Дэн еще не был в доме Хоффритца, но он прочитал доступную справочную информацию, в которой не упоминалось о жене или семье. Другие разыскали ближайших родственников: сестру, которая прилетела откуда—то — из Детройта или Чикаго, откуда-то в этом роде, - чтобы заняться организацией похорон. Мардж Гелкеншеттл сказала бы ему, если бы Реджина и Хоффриц поженились. Если только она не знала об этом. Согласно документам автоинспекции, Реджин Саванна Хоффриц была женщиной с черными волосами и карими глазами. Ее рост был пять футов шесть дюймов, вес сто двадцать пять фунтов. Она родилась 3 июля 1971 года. Это был примерно подходящий возраст для женщины, о которой говорила Мардж. Адрес на ее водительских правах был указан в Голливуде, на холмах, и Дэн записал его в свой блокнот. Вильгельм Хоффриц жил в Вествуде. Если бы он был женат на Реджин Саванна, зачем бы им содержать два дома? Развод. Это было возможно. Однако, даже если это закончилось разводом, сам факт брака, тем не менее, был странным. Какой могла бы быть ее жизнь, если бы она была замужем за злобным садистом, который промыл ей мозги, который мог полностью контролировать ее и который однажды избил ее так жестоко, что она оказалась в больнице? Если Хоффриц жестоко обращался с Реджиной, когда она была его студенткой — в то время, когда он мог потерять всю свою карьеру, потакая таким извращенным желаниям, — то насколько хуже он мог обращаться с ней, когда она была его женой, когда они были наедине в уединении и святости их собственного дома? От одной мысли об этом у Дэна мурашки побежали по коже. * * * Эрл Бентон держал в руке пистолет, но то, что появилось на кухне из темноты снаружи, было не тем, что он мог разнести несколькими меткими выстрелами из своего пистолета 38-го калибра. С оглушительным треском дверь отлетела к стене, и в кухню ворвался холодный вихрь, ветер, похожий на живого зверя, шипящий и рычащий, принюхивающийся и скачущий. И если сущностью зверя был ветер, то его шкура была сделана из цветов, потому что воздух внезапно наполнился цветами, желтыми, красными и белыми розами, стеблями нетерпеливых цветов каждого оттенок, множество цветов из сада за домом, некоторые с прикрепленными стеблями, некоторые без, некоторые обломанные, а некоторые вырванные с корнем. Зверь-ветер встряхнулся; его цветочная шкура захлопала и, словно сбрасывая распущенные волоски, сбросила сорванные листья, яркие лепестки, раздавленные стебли, комки влажной земли, прилипшей к корням. Календарь спрыгнул со стены и облетел половину комнаты на бумажных крыльях, прежде чем опуститься на пол. С мягким шелестом, похожим на трепет перьев, занавески взлетели с окон и попытались освободиться от крепежных стержней, стремясь присоединиться к этому демоническому танцу неодушевленного. Эрла забрызгало грязью, и роза попала ему в лицо; он почувствовал, как шип слегка уколол его в горло, когда цветок отскочил от него, и поднял руку, чтобы защититься. Он увидел, как Лора Маккэффри прикрывает свою дочь, и почувствовал себя беспомощным и глупым перед лицом этой аморфной угрозы. Дверь захлопнулась так же резко, как и была распахнута. Но бурлящая колонна цветов продолжала вращаться, как будто этот ветер не был частью того более сильного ветра, который разгонял ночь снаружи, а был, вместо этого, самоподдерживающимся потомством. Это, конечно, было невозможно. Сумасшедший. Но настоящая. Кружащаяся турбулентность завывала, шипела, выплевывала все больше листьев, цветов и сломанных стеблей, стряхивала все больше грязи, бутонов и ярких лепестков. В своем многооконном, разношерстном одеянии из буйствующей растительности существо-ветер остановилось прямо за дверью (хотя его дыхание чувствовалось в каждом углу) и оставалось там, как будто наблюдая за ними, как будто решая, что оно будет делать дальше — а затем оно просто испустило дух. Ветер не утихал медленно; он прекратился внезапно. Оставшиеся цветы, которые он еще не успел сбросить, грудой упали на кухонную плитку с тихим стуком, шорохом и свистом. Затем тишина, безмолвие. * * * В полицейском седане без опознавательных знаков на парковке McDonald's Дэн отключил связь с компьютером DMV и снова получил доступ к банкам данных телефонной компании. Он узнал номер телефона и адрес Реджины Хоффриц. Это был тот же адрес, что и в автоинспекции. Он взглянул на часы: 9:32. Он работал с VDT около десяти минут. В старые недобрые времена, до появления мобильных компьютеров, он потратил бы по меньшей мере два часа на сбор этой информации. Он выключил экран, и в машину погрузилась еще более густая тьма. Доедая свой второй чизбургер и потягивая колу, он думал о быстро меняющемся мире, в котором он жил. Новый мир, научно-фантастическое общество, рос вокруг него с ошеломляющей скоростью и энергией. Было одновременно волнующе и пугающе жить в эти времена. Человечество приобрело способность достигать звезд, совершить гигантский прыжок за пределы этого мира и распространиться по Вселенной, но вид также приобрел способность уничтожать себя до того, как могла начаться неизбежная эмиграция. Новые технологии — такие, как компьютер, — освободили людей и избавление женщин от всех видов рутинной работы сэкономило им огромное количество времени. И все же… И все же сэкономленное время, похоже, не означало дополнительного досуга или больших возможностей для медитации и размышлений. Вместо этого, с каждой новой волной технологий темп жизни увеличивался; нужно было больше делать, больше выбирать, больше впечатлений, и люди охотно хватались за эти впечатления и заполняли часы, которые всего несколько мгновений назад были пустыми. Каждый год жизнь, казалось, проносилась мимо с гораздо большей скоростью, чем годом ранее, как будто Бог повернул ручку управления течением времени. Но и это было неправильно, потому что многим людям даже концепция Бога казалась устаревшей в эпоху, когда вселенная была вынуждена ежедневно раскрывать свои тайны. Наука, технология и перемены теперь были единственными богами, новой Троицей; и хотя они не были сознательно жестоки и осуждающи, как некоторые из старых богов, они были слишком холодно равнодушны, чтобы предложить какое-либо утешение больным, одиноким и потерянным. Как мог процветать такой магазин, как "Знак пентаграммы", в мире компьютеров, чудодейственных лекарств и космических кораблей? Кто мог обратиться к оккультизму в поисках ответов, когда физики, биохимики и генетики день за днем давали ответов больше, чем все спиритические сеансы, спиритические доски и спиритуалисты с незапамятных времен? Почему люди науки, такие как Дилан Маккэффри и Вильгельм Хоффриц, общаются с поставщиком дерьма летучих мышей и всякой всячины? Что ж, очевидно, они не верили, что все это чушь собачья. Какой-то аспект оккультизма, какие-то паранормальные явления, должно быть, интересовали Маккэффри и Хоффритца и, должно быть, казались им имеющими отношение или применение в их собственных исследованиях. Так или иначе, они хотели приобщиться к науке и магии. Но как? И почему? Допивая диетическую колу, Дэн вспомнил отрывок из стишка: Мы погрузимся во тьму, в руки зла, когда Наука и Дьявол идите гулять рука об руку. Он не мог вспомнить, где он это слышал, но ему показалось, что это часть песни, возможно, старого рок-н-ролльного номера, из тех дней, когда он регулярно слушал рок. Он изо всех сил пытался вспомнить, у него почти получилось, он подумал, что, может быть, это из песни протеста о ядерной войне и разрушениях, но не смог полностью ухватиться за воспоминание. Наука и Дьявол, идущие рука об руку. Это был наивный образ, даже простодушный. Песня, вероятно, была не чем иным, как пропагандой Новых луддитов, которые жаждали разрушить цивилизацию и вернуться к жизни в палатках или пещерах. Дэну не нравилась такая точка зрения. Он знал, что в палатках сквозняки и сыро. Но по какой-то причине образ Науки и Дьявола, идущих рука об руку, оказал на него сильное воздействие, и холод пробежал по его костям. Внезапно у него пропало настроение навещать Реджину Саванну Хоффриц. У него выдался долгий день. Пора возвращаться домой. У него болел лоб в том месте, куда его ударили, и множество синяков пульсировало по всему телу. В суставах было ощущение, что они охвачены огнем. Глаза горели, слезились, чесались. Ему нужна была кружка-другая пива и десять часов сна. Но ему еще предстояло поработать. * * * Лора огляделась в шоке и недоверии. Грязь, цветы, листья и другой мусор были разбросаны по кухонному столу и по недоеденным порциям их ужина. Пол и столешницы были усеяны потрепанными розами. Скрюченные, изломанные пучки красных и фиолетовых нетерпеливок торчали из раковины. Одна белая роза свисала с ручки дверцы холодильника, а кусочки зелени и сотни оторванных лепестков были прилеплены к занавескам, стенам и дверцам шкафчиков. На полу холмик вялой, растрепанной зелени и опаленных ветром цветов отмечал место, где умер вихрь. "Давай выбираться отсюда", - сказал Эрл, все еще держа пистолет в руке. - Но этот беспорядок... - начала Лора. "Позже", - сказал он, подходя к Мелани и поднимая сонную девочку со стула. Ошеломленная, Лора сказала: "Но я должна привести себя в порядок—" "Давай, давай", - нетерпеливо сказал Эрл. Его румяное лицо деревенского парня исчезло. Теперь он был бледным и восковым. "В гостиную". Она помедлила, оглядывая беспорядочный мусор. "Давай, - сказал Эрл, - пока через эту дверь не вошло что-нибудь похуже!" 23 Реджина Саванна Хоффриц жила на одной из менее дорогих улиц Голливудских холмов. Ее дом был ярким примером эклектичной-анахроничной-сумасбродной архитектуры, которая на самом деле была редкостью в Калифорнии, но на которую шовинистически настроенные жители Нью-Йорка указывали как на пример типичной безвкусицы Западного побережья. Судя по использованию кирпича и выступающим наружным стеновым балкам, Дэн предположил, что дом задумывался как английский в стиле Тюдоров, хотя по бокам от входной двери и гаража были украшены искусно вырезанными викторианскими карнизами, ставнями в американском колониальном стиле и большими латунными фонарями для карет, непонятного периода или стиля. Две пилястры, обрамляющие вход в аллею, были оштукатурены мексиканской плиткой, на них стояли тяжелые кованые светильники, совершенно отличные от медных светильников, используемых в других местах, но ничуть не приближающиеся к тюдоровскому идеалу. На подъездной дорожке был припаркован черный "Порше". В призрачно-белом сиянии различных и сталкивающихся друг с другом ламп изгиб и блеск длинного капота автомобиля напоминали панцирь жука. Дэн позвонил в дверь, достал свое полицейское удостоверение, подождал, ссутулившись на холодном ветру, а затем позвонил снова. Когда дверь наконец открылась, она была на цепочке. Из окна на него смотрела половина прекрасного лица: блестящие черные волосы, фарфоровая кожа, один большой и ясный карий глаз, половина точно вылепленного носа, в котором единственная видимая ноздря была такой изящной формы, как будто она была сделана из выдувного стекла, и половина зрелого и соблазнительного рта. Она сказала: "Да?" Ее голос был мягким, с хрипотцой. Хотя, возможно, это был данный ей Богом голос, совершенно не измененный, он, тем не менее, звучал фальшиво, расчетливо. Дэн сказал: "Реджина Хоффриц?" "Да". "Лейтенант Холдейн. Полиция. Я хотел бы поговорить с вами. О вашем муже.' Она покосилась на его удостоверение. "Какой муж?" Он услышал в ее голосе еще одно качество: податливость, кротость, трепетную и уступчивую слабость. Казалось, она ждала только команды, которая принудила бы ее к беспрекословному повиновению. Он не думал, что ее тон как-то связан с тем, что он полицейский. Он подозревал, что она всегда была такой, со всеми. Или, скорее, она всегда была такой с тех пор, как Вилли Хоффриц изменил ее. "Твой муж", - сказал он. 'Wilhelm Hoffritz.' "О. Одну минуту". Она закрыла дверь, и она оставалась закрытой десять секунд, двадцать, полминуты и дольше. Дэн как раз собирался снова позвонить в звонок, когда услышал, как снимается защитная цепочка. Дверь открылась. Она отступила назад, и Дэн вошел мимо трех мест багажа, стоявших в стороне. В гостиной он сел в кресло, а она выбрала ржаво-коричневый диван. Ее поза и манеры были скромными, но ее основной эффект был невероятно соблазнительным. Хотя она была яркой женщиной, что-то в ней было не совсем правильным. Ее значительная женственность казалась наигранной, преувеличенной. Ее волосы были так идеально уложены, а макияж нанесен так тщательно и безукоризненно, что она выглядела так, словно собиралась предстать перед камерами для съемок рекламы Revlon. На ней был шелковый халат кремового цвета длиной до пола, туго затянутый на талии, чтобы подчеркнуть ее полную грудь, плоский живот и расклешенные бедра. Халат также был чрезмерно вычурным, с шелковыми оборками на лацканах, воротнике, манжетах и подоле. На ее нежной шее красовался собачий ошейник из золотой сетки; это было одно из тех облегающих ожерелий, которые были популярны много лет назад. В наши дни среди населения в целом, где подобные украшения не имели никакого значения, кроме простого украшения, ошейники для собак можно было увидеть лишь изредка, хотя среди пар-садомазохистов такие предметы оставались востребованными, поскольку их рассматривали как символ сексуального раболепия. И хотя Дэн познакомился с Реджин всего минуту назад, он знал, что она носила ошейник с покорным и мазохистским намерением, ибо подавленный и послушный дух был очевиден в том, как она отворачивала лицо, в грациозной и в то же время смиренной манере двигаться (как будто ожидая и извращенно приветствуя удар, пощечину, жестокий щипок), и в том, что она избегала зрительного контакта. Она ждала, когда он начнет. Мгновение он ничего не говорил, прислушиваясь к дому. Ее задержка с снятием цепочки с двери навела его на подозрение, что она была не одна. Она поспешно проконсультировалась с кем-то и получила разрешение, прежде чем впустить Дэна. Но в остальной части дома было тихо и, по-видимому, безлюдно. На кофейном столике было разложено с полдюжины фотографий, и на всех был Вилли Хоффриц. Или, по крайней мере, на трех, обращенных к Дэну, был Хоффриц, и он воображал, что остальные тоже. Это было то же самое ничем не примечательное лицо, те же широко расставленные глаза, те же слегка пухловатые щеки и поросячий нос, которые Дэн видел на фотографии водительских прав в бумажнике одного из убитых в Студио-Сити прошлой ночью. Наконец он сказал: "Я уверен, вы знаете, что ваш муж мертв". - Ты имеешь в виду Вилли? "Да, Вилли". "Я знаю". Я хотел бы задать вам несколько вопросов.' "Я уверена, что ничем не могу вам помочь", - сказала она мягко, кротко, глядя на свои руки. "Когда ты в последний раз видел Вилли?" "Больше года назад". "Разведен?" "Что ж..." "Расстались?" "Да, но не... в том смысле, который ты имеешь в виду". Он хотел, чтобы она посмотрела на него. "Тогда что ты имеешь в виду?" Она нервно заерзала на диване. "Мы никогда не были… в законном браке". "Нет? Но теперь у тебя есть его имя". Все еще рассматривая свои руки, она кивнула. "Да, он позволил мне сменить мои". "Вы обратились в суд, ваша фамилия была изменена на Хоффриц? Когда, почему?" "Два года назад. Потому что… потому что… ты не поймешь". "Испытай меня". Реджина ответила не сразу, и пока Дэн ждал, пока она сформулирует свое объяснение, он оглядел комнату. На каминной полке над камином из белого кирпича висела еще одна галерея фотографий Вилли Хоффритца: еще восемь. Хотя в доме было тепло, Дэну казалось, что он оказался январской ночью в Скалистых горах, когда он смотрел на эти аккуратно расставленные фотографии покойного психолога в серебряных рамках. Реджина сказала: "Я хотела показать Вилли, что я принадлежу ему, полностью и навсегда". "Он не возражал против того, что вы взяли его фамилию? Он не думал, что вы, возможно, подставляете его по делу palimony?" "Нет, нет. Я бы никогда не сделала ничего подобного с Вилли. Он знал, что я бы никогда не сделала ничего подобного. О, нет. Невозможно ". "Если он хотел, чтобы ты носила его фамилию, почему он не женился на тебе?" "Он не хотел жениться", - сказала она с явным разочарованием и сожалением. Хотя лицо Реджины было опущено, Дэн увидел, как печаль, подобно внезапной силе притяжения, исказила ее черты. Пораженный, он сказал: "Он не хотел жениться на тебе, но он хотел, чтобы ты носила его фамилию. Чтобы показать, что ты ... принадлежишь ему?" "Да". "Взять его имя было все равно что... быть заклейменным?" "О, да", - сказала она хриплым шепотом, и на ее лице расцвела улыбка неподдельного удовольствия при воспоминании об этом странном акте подчинения. "Да. Как будто тебя заклеймили". "Похоже, он очень милый", - сказал Дэн. Но она не заметила его ироничного тона, поэтому он решил подколоть ее, надеясь прорваться сквозь ее поведение побитой собаки. "Господи, он, должно быть, был настоящим эгоистом!" Она резко подняла голову и наконец встретилась с ним взглядом. - О, нет, - сказала она, нахмурившись. Она говорила без гнева или нетерпения, но с теплотой, стремясь исправить то, что, по ее мнению, было его неправильным пониманием характера покойного. "О, нет. Не Вилли. Не было никого, подобного Вилли. Он был замечательным. Не было ничего, чего бы я не сделала для Вилли. Совсем ничего. Он был таким особенным. Ты не знал его, иначе не сказал бы ни слова против него. Не против Вилли. Ты не смог бы. Даже если бы знал его. ' "Есть те, кто знал его, но они не так высоко отзываются о нем. Я уверен, вы это знаете". Она снова опустила взгляд на свои руки. "Они все просто завистливые, ревнивые, лживые ублюдки", - сказала она, но в той же мягкой, сладкой, задыхающейся женственной манере, как будто ей было запрещено портить свою совершенную женственность резким тоном голоса или любым другим проявлением гнева. "Его выгнали из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе". Она ничего не сказала. "Из-за того, что он сделал с тобой". Реджина по-прежнему ничего не говорила, продолжала отводить глаза, но снова неловко пошевелилась. Ее халат распахнулся, обнажив одну идеально сформированную икру. Кремовую мякоть покрывал синяк размером с полдоллара. На лодыжке были видны два синяка поменьше. "Я хочу, чтобы ты рассказала о Вилли". "Я не буду. "Боюсь, ты должен". Она покачала головой. "Что он делал с Диланом Маккэффри в Студио Сити?" "Я никогда не скажу ни слова против Вилли. Мне все равно, что ты со мной сделаешь. Брось меня в тюрьму, если хочешь. Мне все равно. Мне все равно". Это было сказано тихо, но с сильными эмоциями. "Слишком много грубых слов было сказано о бедном Вилли людьми, недостаточно хорошими, чтобы лизать его ботинки". Дэн сказал: "Реджина, посмотри на меня". Она поднесла руку ко рту, поднесла костяшку пальца к зубам и осторожно пожевала его. "Реджина? Посмотри на меня, Реджина". Нервно посасывая костяшки пальцев, она подняла голову, но не встретилась с ним взглядом. Она смотрела поверх его плеча, мимо него. "Реджина, он избил тебя". Она ничего не сказала. "Он отправил тебя в больницу". "Я любила его", - сказала она, поглаживая костяшки пальцев, на которых ее внимание становилось все более прикованным. "Он применил к тебе изощренные методы промывания мозгов, Реджина. Он каким-то образом проник в твой разум и изменил тебя, извратил, и это не работа милого и замечательного мужчины". Слезы хлынули у нее из глаз и потекли по щекам, а лицо исказилось от горя. "Я так сильно любила его". Рукав халата Реджины скользнул вверх по ее руке, когда она поднесла ладонь ко рту. Дэн увидел небольшой синяк на мясистой части ее предплечья и что—то похожее на ссадины от веревки на запястье. Она сказала ему, что не видела Вилли Хоффритца целый год, но кто-то играл с ней в бондаж, причем совсем недавно. Дэн изучал фотографии в витиеватых рамках на кофейном столике, тонкую улыбку на лице мертвого психолога. Воздух внезапно показался ему густым, маслянистым, нечистым. Желание подышать свежим воздухом едва не подняло его со стула, едва не заставило спотыкаясь направиться к двери. Он остался там, где был. "Но как ты могла любить человека, который причинил тебе такую боль?" "Он освободил меня". "Нет, он поработил тебя". "Он освободил меня, чтобы быть..." "Кем быть?" "Тем, кем я должен был стать". "И кем же тебе суждено было стать?" "Кто я такой". И что же это такое?' "Чего бы от меня ни хотели". Ее слезы прекратились. Улыбка мелькнула в уголках ее рта, когда она обдумала то, что сказала. "Чего бы от меня ни хотели". И она вздрогнула, как будто сама мысль о рабстве и деградации вызвала у нее прилив физического удовольствия. С растущим разочарованием и гневом он сказал: "Ты хочешь сказать мне, что ты был рожден быть только тем, кем хотел тебя видеть Вилли Хоффриц, рожден делать все, что он хотел, чтобы ты делал?" - Все, что угодно, - повторила Реджина, теперь глядя ему прямо в глаза. Ему хотелось, чтобы она продолжала смотреть в пространство за его спиной, потому что он видел — или воображал, что видит, — жестокие муки, ненависть к самому себе и отчаяние такой силы, что его сердце сжалось. Он мельком увидел душу в лохмотьях: изодранный, сморщенный, потрепанный и запачканный дух. Внутри зрелого, полного, изысканно чувственного тела этой женщины и внешне видимого образа покорной женщины-ребенка была другая Реджина, лучшая Реджина, пойманная в ловушку, похороненная заживо, существующая за пределами тех психологических блоков, которые Хоффриц внедрил, но неспособная убежать или даже представить себе какую-либо надежду на спасение. В этот краткий миг соприкосновения между ними Дэн увидел, что настоящая женщина, женщина, которая существовала до появления Хоффрица, была похожа на сморщенную соломенную куклу, высохшую за все эти годы непрерывного насилия, а теперь на безвольное, жалкое создание, которое кошмар унижений и пыток превратил в растопку; она жаждала спички, которая зажглась бы и, к счастью, погасла. Охваченный ужасом, он не мог отвести взгляд. Она первой опустила глаза. Он почувствовал облегчение. И заболел. У него пересохли губы. Язык прилип к небу. "Вы знаете, какими исследованиями Вилли занимался после того, как его выгнали из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе?" "Нет". "Над каким проектом работали он и Дилан Маккэффри?" "Я не знаю". "Вы когда-нибудь видели серую комнату в Студио Сити?" "Нет". "Вы знаете человека по имени Эрнест Эндрю Купер?" "Нет". "Джозеф Скальдоне?" "Я бы хотел, чтобы ты ушел". "Нед Ринк?" "Нет. Ни один из них". "Что эти люди сделали с Мелани Маккэффри? Чего они от нее хотели?" "Я не знаю". "Кто финансировал их проект?" "Я не знаю". Дэн был уверен, что она лжет. Наряду с ее уверенностью в себе, самоуважением и независимостью, она также потеряла способность увертываться с уверенностью или убежденностью. Теперь, когда он увидел Реджину и узнал об удивительной, чудовищной вещи, которую с ней сотворили, Дэн не испытывал никакого уважения к Хоффритцу как к мужчине, но больше, чем когда-либо, он боялся манипулятивных способностей Хоффритца, его порочной жестокости и его темного гения, и больше, чем когда-либо, он осознал необходимость найти своевременное решение в этом деле. Если бы Хоффриц полностью изменил Реджину, чего бы он мог достичь в своих исследованиях с Диланом Маккэффри, для которых у него было больше времени и ресурсов? У Дэна появилось новое ощущение, что время стремительно уходит, нарастающая срочность. Хоффриц привел в действие какой-то ужасный механизм, и вскоре он раздавит гораздо больше людей, если только это не будет понято, обнаружено и остановлено. Реджина лгала ему, и он не мог этого допустить. Ему нужно было быстро найти ответы на некоторые вопросы, пока не стало слишком поздно помочь Мелани. 24 Они покинули кухню, усыпанную цветами и грязью, но Лора не чувствовала себя в большей безопасности. Одна странность следовала за другой с тех пор, как они вернулись домой в тот день. Сначала Мелани пробудилась ото сна, крича от ужаса, царапая себя когтями и колотя кулаками, словно раскаявшаяся религиозная фанатичка, изгоняющая дьявола из своей плоти. Затем ожило радио, за которым последовал ураган, ворвавшийся через заднюю дверь. Если бы кто-то сказал ей, что в доме водятся привидения, она бы не стала насмехаться. Очевидно, переезд из кухни в гостиную не заставил Эрла почувствовать себя в большей безопасности. Он шикнул на Лору, когда она попыталась заговорить. Он провел ее и Мелани в кабинет, нашел в ящике стола блокнот и ручку и быстро нацарапал сообщение. Сбитая с толку его загадочным поведением, Лора встала рядом с ним и прочитала то, что он написал: "Мы покидаем дом. Лаура без колебаний подчинилась. Она живо вспомнила предупреждение, переданное им по радио: оно приближалось. Наполненный цветами вихрь, казалось, был еще одним предупреждением с тем же сообщением. Оно приближалось. Оно хотело Мелани. И оно знало, где они были. Эрл написал еще: Упакуйте чемодан для себя и один для Мелани. Очевидно, он был готов поверить, что кто-то установил в доме подслушивающие устройства. Очевидно, он также считал, что, возможно, не сможет увести Лору и Мелани, если слушатели узнают, что они планируют уйти. В этом был смысл. Кто бы ни финансировал Дилана и Хоффритца, он всегда хотел знать, где находится Мелани, чтобы в конечном итоге у них был шанс либо убить ее, либо похитить. И ФБР захотело бы знать, где она была в любое время, чтобы иметь возможность арестовать людей, которые пытались арестовать Мелани. Если только это не было ФБР, которое хотело заполучить ее в первую очередь. У Лоры снова возникло ощущение, что она попала в кошмарный сон. Возможно, не все в мире стремились заполучить их, но так определенно казалось. Хуже того, это был не просто кто—то, кто хотел заполучить их - это было нечто. Скрыть. Это было все, что они могли сделать прямо сейчас. Они должны были пойти туда, где никто не смог бы последовать за ними или найти их. Лора схватила карандаш и написала: "Куда мы пойдем?" "Позже", - тихо сказал он. "Сейчас нам нужно спешить". Он приближался. В спальне он помог Лауре собрать два чемодана, один для Мелани и один для нее самой. Это приближалось. И тот факт, что она не знала, что Это такое — что она даже чувствовала себя немного глупо, веря в то, что Это вообще существует, — совершенно не уменьшал ее страха перед Этим. Когда сумки были упакованы, когда они надели пальто, Лора несколько раз позвала Пеппер. Кошка ей не отвечала, и быстрая экскурсия по дому ничего не дала. Пеппер пряталась, что было непросто, как и любой уважающий себя кот в подобных обстоятельствах. "Оставь его", - прошептал Эрл. "Кто-нибудь может зайти покормить его завтра". Они прошли через прачечную в гараж. Они не выключили свет позади себя, потому что это могло выдать их намерения. Эрл положил чемоданы в багажник синей "Хонды" Лоры. Ей не нужно было спрашивать, почему они взяли ее машину вместо его. Его машина была припаркована снаружи, у обочины, и если бы агенты ФБР через дорогу увидели, что Лора и Мелани направляются к ней, они захотели бы знать, куда они направляются и зачем; они могли бы даже помешать им уехать. Конечно, их поспешное бегство могло быть ошибкой, потому что ФБР могло хотеть только помочь. А могло и не хотеть. В любом случае, их лучшей надеждой было доверять только Эрлу Бентону. Он посадил Мелани на заднее сиденье и пристегнул ремень безопасности у нее на коленях. Сидевшая на переднем сиденье Лаура оглянулась и была поражена внешностью своей дочери. В закрытом гараже, освещенном только потолочной лампой автомобиля, изможденное лицо девушки было очерчено тенями; резкие линии и острые кости смягчались бледным лунным светом. Впервые Лора осознала, какой очень хорошенькой станет ее маленькая девочка, когда немного наберет вес. Она совершенно и чудесным образом преобразится, сбросив несколько фунтов и обретя душевный покой, и то, и другое придет со временем. Внезапно Лора смогла увидеть потенциал в истертой глине, знакомое в чужом, красоту в серости. Время, подобно кисти художника, наложит другие переживания и эмоции на теперь уже яркую агонию Мелани, и когда краска дней, недель и лет станет достаточно густой, чтобы почти скрыть ужас ее испытания с отцом, она больше не будет костлявым, угловатым, странным существом с мертвенно-бледной кожей и воспаленными глазами; она, на самом деле, будет довольно милой. От осознания этого у Лоры перехватило дыхание, и это возродило ее надежду. Что еще более важно, добрый свет и ласкающие тени позволили ей увидеть в дочери многое от себя, и это восприятие оказало на нее еще более глубокое влияние. Умом она понимала, что Мелани похожа на нее — свидетельства ее генов были очевидны в измученном лице ребенка, несмотря на жестокое обращение, превратившее его в маску страдания, — но до сих пор она не совсем осознавала это сходство на глубоком эмоциональном уровне. Увидев себя в своей дочери, она еще острее осознала, что страдания ее ребенка - это ее собственные страдания, что будущее ее ребенка - это ее собственное будущее, и что у нее не может быть счастья, пока Мелани тоже не будет счастлива. В то время как осознание скрытой красоты девушки возродило надежду Лоры, это второе озарение укрепило ее решимость найти правду и победить своих врагов, даже если весь проклятый мир ополчился против них. Эрл сел за руль. Он посмотрел на Лору и сказал: "В ближайшие несколько минут будет немного суматошно". "Это уже стало дикостью", - сказала она, пристегивая ремень безопасности. "Я прошел курсы вождения, на которых учат избегать террористов и похитителей людей, так что я не такой безрассудный, как может показаться". "Безрассудство меня нисколько не беспокоит", - сказала она. "Только не после того, как я увидела, как эта ветряная тварь вломилась ко мне на кухню. Кроме того, я всегда думал, что было бы очень весело водить машину, как Джеймс Бонд. ' Он улыбнулся ей. "У тебя есть выдержка". Когда он завел двигатель, она взяла автоматический открыватель гаражных ворот, который лежал на консоли между сиденьями. Он сказал: "Сейчас". Лора нажала кнопку на устройстве дистанционного управления, и дверь гаража начала подниматься. Прежде чем дверь полностью открылась, Эрл дал задний ход и проехал под ней всего на дюйм, двигаясь быстро. Лора ожидала, что врежется в поднимающуюся дверь, но они выскользнули из гаража и на большой скорости развернулись прочь от дома. Они сбавили скорость там, где подъездная дорожка переходила в улицу, но не сильно, и Эрл резко вывернул руль вправо, так что они оказались лицом к спуску с длинного холма. ФБР в своем поддельном фургоне телефонной компании еще не отреагировало. Эрл ударил по тормозам, переключил "Хонду" с заднего хода на привод, вдавил ногу в педаль газа. Шины взвизгнули, и машина, казалось, прилипла к тротуару, но затем они рванули вперед, вниз по темной и наклонной улице. Через два квартала вниз по склону Эрл взглянул в зеркало заднего вида и сказал: "Они приближаются". Лора посмотрела в заднее стекло и увидела, что фургон как раз отъезжает от тротуара. Эрл нажал на тормоза и резко крутанул руль вправо, и "Хонда" наполовину развернулась, наполовину скользнула за угол, на поперечную улицу. На следующем перекрестке он повернул налево, затем снова направо в конце квартала, набирая скорость и петляя по тихому жилому району, наконец, совсем выехал из Шерман-Оукс, поднялся на вершину вэлли-уолл, перевалил через хребет, въехал в Бенедикт-Каньон и спустился по лесистым склонам, сквозь темноту, к далеким огням Беверли-Хиллз и Лос-Анджелеса за их пределами. "Мы их потеряли", - радостно сказал он. Лаура не испытала полного облегчения. Она не была уверена, что они смогут избавиться от своего бесчеловечного врага — невидимого Ит - так же легко, как они потрясли фургон ФБР. 25 Дэн внимательно наблюдал за Реджиной, пытаясь понять, как он мог бы заставить ее рассказать ему то, что она знала. Она была настолько податливой, что он наверняка смог бы подчинить ее своим целям, если бы только мог определить, как и где оказать давление. Реджина больше не кусала костяшки пальцев. Она засунула большой палец в рот и нежно пососала его. Ее поза была настолько провокационной — невинность, ожидающая, когда ее растерзают, — что он был уверен, что Хоффриц научил ее этому. Он на что-то запрограммировал ее? Но было ясно, что ее также успокаивало посасывание большого пальца; ее внутренние мучения были настолько сильными, что заставили ее искать утешения в простейших, самых инфантильных ритуалах подбадривания. С того момента, как она засунула большой палец в рот, она перестала сидеть прямо и по-женски. Теперь она плюхнулась в угол дивана. Вырез ее халата разошелся, обнажив глубокую, гладкую, затененную ложбинку между грудями. У Дэна была довольно хорошая идея, как заставить ее заговорить, но ему не нравилось делать то, что ему пришлось бы делать. Она вынула палец изо рта достаточно надолго, чтобы сказать: "Я не могу тебе помочь. Я действительно не могу. Ты можешь сейчас уйти? Пожалуйста?" Он не ответил. Он встал с кресла, обошел кофейный столик и встал над ней, хмуро глядя на нее сверху вниз. Она держала голову опущенной. Строго, почти хрипло, он сказал: "Посмотри на меня". Она посмотрела на него. Дрожащим голосом, который свидетельствовал о том, что она ожидала, что ее проигнорируют, она сказала: "Ты уйдешь сейчас? Пожалуйста? Ты уйдешь сейчас?" "Ты ответишь на мои вопросы, Реджина", - сказал он, хмуро глядя на нее. "Ты не собираешься лгать мне. Если ты не ответишь или солжешь мне ..." "Ты ударишь меня?" - спросила она. Перед ним стояла уже не женщина, а больное, потерянное, несчастное существо. Однако не испуганное создание. Перспектива быть пораженной не наполнила ее ужасом. Совсем наоборот. Она была больна, потерянна, несчастна - и голодна. Жаждала острых ощущений от ударов, изголодалась по удовольствию от боли. Подавляя отвращение, стараясь говорить как можно холоднее, он сказал: "Я не буду тебя бить. Я не прикоснусь к тебе. Но ты расскажешь мне то, что я хочу знать, потому что именно по этой причине ты сейчас существуешь. ' Ее глаза светились странным светом, как у животного, увиденного ночью. "Ты всегда делаешь то, что от тебя хотят, верно? Ты такая, какой от тебя ожидают. Я ожидаю от тебя сотрудничества, Реджина. Я хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы, и ты ответишь, потому что это единственное, на что ты, черт возьми, годишься, — отвечать на вопросы.' Она выжидающе уставилась на него. "Вы когда-нибудь встречались с Эрнестом Эндрю Купером?" "Нет". "Ты лжешь". "Это я?" Подавляя все сочувствие, которое он испытывал к ней, он сделал свой голос еще холоднее и занес над ней кулак, хотя и не собирался им пользоваться. "Ты знаешь Купера?" Она не ответила, но ее глаза сосредоточились на его большом кулаке с нечестивым обожанием, которое ему было невыносимо видеть. С внезапным вдохновением он изобразил гнев, которого не чувствовал, и сказал: "Отвечай мне, сука!" Она вздрогнула от уничижительного обращения, но не потому, что это задело или удивило ее. Вместо этого она вздрогнула, как будто через нее прошел шок восторга. Даже это скудное словесное оскорбление было ключом, который отпер ее. Глядя на его кулак, она сказала: "Пожалуйста". "Может быть". "Ты бы хотел". "Может быть,… если ты скажешь мне то, что я хочу знать. Купер". "Они не называют мне своих фамилий. Я знал какого-то Эрни, но не знаю, был ли это Купер". Он описал мертвого миллионера. "Да", - сказала она, переводя взгляд с его кулака на глаза. "Это был он". "Вы познакомились с ним через Вилли?" "Да". "А Джозеф Скальдоне?" "Вилли… познакомил меня с парнем по имени Джо, но я никогда не знал и его фамилии". Дэн описал Джозефа Скальдоне. Она кивнула. "Это был он". "А Нед Ринк?" "Не думаю, что я когда-либо встречал его". "Невысокий, коренастый, довольно уродливый мужчина". Когда он уточнил это описание, она начала качать головой. "Нет. Я никогда не встречала этого человека". "Ты видел серую комнату?" "Да. Иногда я мечтаю об этом. Сижу в том кресле, и они делают это со мной, удары током". "Когда ты это увидел? Комната, стул?" "О, несколько лет назад, когда они только начинали красить комнату, устанавливать оборудование, подготавливать ее ..." "Что они делали с Мелани Маккэффри?" "Я не знаю". "Не лги мне, черт возьми. Ты тот, кем от тебя ожидают быть, и ты делаешь то, что от тебя хотят, всегда то, что от тебя хотят, так что прекрати нести чушь и ответь мне ". "Нет, правда. Я не знаю", - кротко ответила она. "Вилли никогда мне не говорил. Это был секрет. Важный секрет. Он сказал, что это изменит мир. Это все, что я знаю. Он не особо посвящал меня в эти дела. Его жизнь со мной была отделена от работы с другими мужчинами. ' Дэн продолжал стоять над ней, а она продолжала съеживаться в углу дивана, и хотя угроза, которую он ей представлял, была совершенно театральной, он, тем не менее, чувствовал себя неловко, как хулиган. "Какое отношение оккультизм имел к их экспериментам?" - Понятия не имею.' "Верил ли Вилли в сверхъестественное?" "Нет". "Почему ты так говоришь?" "Ну ... потому что Дилан Маккэффри верил во все это без разбора — во все это, в призраков, спиритические сеансы и даже в гоблинов, насколько я знаю, — а Вилли часто смеялся над ним, говорил, что он легковерный". "Тогда почему он работал с Маккэффри?" "Вилли считал Дилана гением". "Несмотря на его суеверия?" "Да". "Кто их финансировал, Реджина?" "Я не знаю". Она двигалась таким образом, что ее халат распахнулся еще шире, обнажив большую ложбинку, большую часть одной полной груди. "Давай", - нетерпеливо сказал он. "Кто оплачивал их счета? Кто, Реджина?" "Клянусь, я не знаю". Он сел на диван рядом с ней. Он взял ее за подбородок, прижал к лицу, не нежно, не с эротическими намерениями, а как продолжение угрозы, впервые воплощенной в его поднятом кулаке. Какой бы бессмысленной ни была угроза, она, тем не менее, отреагировала на нее. Это было то, чего она хотела: быть запуганной, чтобы ею командовали и подчиняться. - Кто? - повторил он. Она сказала: "Я не знаю. Я действительно, действительно не знаю. Я бы сказала тебе, если бы знала. Клянусь. Я скажу тебе все, что ты захочешь ". На этот раз он поверил ей. Но не отпустил ее лица. "Я знаю, что Мелани Маккэффри пережила много психического и физического насилия в той серой комнате. Но я хочу знать… Господи, я не хочу знать, но я должен знать… там тоже было сексуальное насилие? ' Рот Реджины был слегка сжат из-за его хватки за ее подбородок и челюсти, поэтому ее голос был слегка искажен. "Откуда мне знать?" "Вы бы знали", - настаивал он. "Так или иначе, вы бы почувствовали нечто подобное, даже если Хоффриц мало говорил с вами о том, что происходило в Студио Сити. Возможно, он и не говорил о том, чего пытался достичь с девушкой, но он бы похвастался тем, что контролирует ее. Я уверен в этом. Я никогда не встречался с ним, но знаю его достаточно хорошо, чтобы быть в этом уверенным. ' "Я не верю, что в этом было что-то сексуальное", - сказала Реджин. Он сжал ее лицо, и она поморщилась, но он увидел (с тревогой), что, тем не менее, ей это понравилось, поэтому он расслабил руку, хотя и не отпустил ее. "Ты уверена?" "Почти уверен. Возможно, ему понравилось бы… обладать ею. Но я думаю, ты права: он бы сказал мне это, если бы сделал это, если бы был с ней вот так ..." "Он хотя бы намекнул на это?" "Нет". Дэн испытал глубокое облегчение. Он даже улыбнулся. По крайней мере, ребенок не подвергся такому унижению. Затем он вспомнил, какие унижения ей пришлось пережить, и его улыбка быстро погасла. Он отпустил лицо Реджины, но остался рядом с ней на диване. Постепенно исчезающие красные пятна отмечали места, где его пальцы касались ее нежной кожи. "Реджина, ты сказала, что не видела Вилли больше года. Почему?" Она опустила глаза, вытянула шею. Ее плечи еще больше расслабились, и она еще глубже забилась в угол дивана. - Почему? - повторил он. "Вилли… устал от меня". То, что она должна так сильно заботиться о Вилли, сделало Дэна больным. "Он больше не хотел меня", - сказала она тоном, который больше подходил для объявления о неминуемой смерти от рака. Очевидно, что Вилли больше не хотел ее, было худшим, самым разрушительным развитием событий, которое она могла себе представить. "Я делал все, что угодно, но ничего не было достаточно..." "Он просто порвал с тобой, колд?" "Я ни разу не видела его после того, как он ... отослал меня. Но мы время от времени разговаривали по телефону. Нам пришлось ". "Пришлось поговорить по телефону? О чем?" Почти шепчу: "О других, кого он посылал ко мне". "Какие другие?" "Его друзья. Другие ... мужчины". "Он послал к вам людей?" "Да". "Ради секса?" "Ради секса. Ради всего, чего они хотели. Я делаю все, что они хотят. Ради Вилли". Мысленный образ покойного Вильгельма Хоффрица в сознании Дэна с каждой минутой становился все более чудовищным. Этот человек был гадюкой. Он не только промыл мозги и установил контроль над Реджин для собственного сексуального удовлетворения, но даже после того, как она больше не была ему нужна, он продолжал контролировать ее и злоупотреблять ею из вторых рук. Очевидно, сам факт того, что она продолжала подвергаться насилию, даже вне его поля зрения, доставлял ему достаточное удовлетворение, чтобы поддерживать железную хватку в ее измученном сознании. Он был на редкость больным человеком. Хуже, чем болен: сошел с ума. Реджина подняла голову и сказала не без энтузиазма: "Хочешь, я расскажу тебе о некоторых вещах, которые они заставили меня сделать?" Дэн уставился на нее, потеряв дар речи от отвращения. "Я не против рассказать тебе, - заверила она его. "Возможно, тебе будет приятно услышать. Я была не против делать все это, и я не против рассказать тебе, что именно я сделала". "Нет", - хрипло сказал он. "Возможно, вам захочется послушать". "Нет". Она тихо хихикнула. "Это может натолкнуть тебя на кое-какие идеи". "Заткнись!" - сказал он и чуть не влепил ей пощечину. Она склонила голову, как собака, которую запугал ворчливый хозяин. Он сказал: "Люди, которых Хоффриц послал к вам, — кто они были?" "Я знаю только их имена. Одного из них звали Энди, и ты сказал мне, что его фамилия Купер. Другого звали Джо". "Скальдоне? Кто еще?" "Говард, Шелби… Эдди". - Какой Эдди? "Я же сказал тебе, я не знаю их фамилий". "Как часто они приходили?" "Большинство из них ... раз или два в неделю". "Они все еще приходят сюда?" - О, конечно. Я - то, что им нужно. Был только один парень, который пришел один раз и больше не вернулся.' "Как его звали?" "Альберт". 'Albert Uhlander?' "Я не знаю". "Как он выглядел?" "Высокий, худой, с ... костлявым лицом. Я не знаю, как еще его описать. Думаю, вы бы сказали, что он был похож на ястреба… ястребиные ... резкие черты лица ". Дэн не взглянул на фотографию автора на книгах, которые сейчас лежат в багажнике его машины, но намеревался сделать это, когда уедет от Реджины. Он сказал: "Альберт, Говард, Шелби, Эдди… кто-нибудь еще?" "Ну, как я уже сказал, Энди и Джо. Но теперь они мертвы, да?" "Очень". "И есть еще один мужчина. Он постоянно приходит, но я даже не знаю его имени". "Как он выглядит?" "Около шести футов ростом, выдающийся. Красивые белые волосы. Красивая одежда. Не красавец, знаете ли, но элегантный. Он так хорошо держится и очень хорошо говорит. Он ... культурный. Он мне нравится. Он причиняет мне боль так ... красиво. ' Дэн глубоко вздохнул. "Если ты даже не знаешь его имени, как ты его называешь?" Она ухмыльнулась. "О, он хочет, чтобы я называла его только одним именем". Она озорно посмотрела на Дэна и подмигнула. "Папочка". "Что?" "Я называю его папочкой. Всегда. Я притворяюсь, что он мой папочка, понимаешь, а он притворяется, что я на самом деле его дочь, и я сажусь к нему на колени, и мы говорим о школе, и я—" "Этого достаточно", - сказал он, чувствуя себя так, словно попал в уголок Ада, где знание местных обычаев было обязанностью жить по ним. Он предпочитал не знать. Ему хотелось смахнуть фотографии со стола, разбить стекло, которое их прикрывало, стащить другие фотографии с каминной полки, бросить их в камин и поджечь спичкой. Но он знал, что ничем не поможет Реджине, просто уничтожив эти напоминания о Хоффрице. Ненавистный мужчина был мертв, да, но он еще долгие годы будет жить в сознании этой женщины, как злобный тролль в потайной пещере. Дэн снова коснулся ее лица, но на этот раз коротко и нежно. "Реджина, что ты делаешь со своим временем, со своими днями, со своей жизнью?" Она пожала плечами. "Ходите ли вы в кино, на танцы, на ужин с друзьями - или просто сидите здесь, ожидая, когда вы кому-нибудь понадобитесь?" "В основном я остаюсь здесь", - сказала она. "Мне здесь нравится. Вилли хотел, чтобы я была здесь". "А чем ты зарабатываешь на жизнь?" "Я делаю то, что они хотят". "Ради бога, у тебя же степень по психологии". Она ничего не сказала. "Зачем ты получил степень в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, если не собирался ею пользоваться?" "Вилли хотел, чтобы я закончил. Знаешь, это было забавно. Они вышвырнули его, эти ублюдки из университета, но они не могли вышвырнуть меня так легко. Я был там, чтобы напомнить им о Вилли. Ему это понравилось. Он подумал, что это потрясающая шутка. ' "Ты мог бы выполнять важную работу, интересную работу". "Я делаю то, для чего был создан". "Нет. Это не так. Ты делаешь то, для чего, по словам Хоффритца, ты создан. Это совсем другое". "Вилли знал", - сказала она. "Вилли знал все". "Вилли был гнилой свиньей", - сказал он. "Нет". - На ее глазах снова выступили слезы. "Итак, они приходят сюда и используют тебя, причиняют тебе боль". Он схватил ее за руку, задрал рукав ее халата, обнажив синяк, который заметил ранее, и ожоги от веревки на запястье. "Они причиняют тебе боль, не так ли?" "Да, так или иначе, некоторые из них лучше других. У некоторых это получается лучше. С некоторыми из них это так приятно". "Почему ты с этим миришься?" "Мне это нравится". Воздух казался еще более гнетущим, чем несколько минут назад. Густой, влажный, тяжелый от грязи, которую невозможно было разглядеть, от грязи, которая оседала не на коже, а на душе. Дэн не хотел этим дышать. Это был опасно отравляющий воздух. "Кто платит вам за квартиру?" - спросил он. "Арендной платы нет". "Кому принадлежит этот дом?" "Компания". "Какая компания?" "Что я могу для вас сделать?" "Какая компания?" "Позволь мне кое-что сделать для тебя". - Какая компания? - настаивал он. "Джон Уилкс Энтерпрайзиз". "Кто такой Джон Уилкс?" "Я не знаю". "У вас здесь никогда не был мужчина по имени Джон?" "Нет". "Откуда вы знаете об этой "Джон Уилкс Энтерпрайзиз"?" "Я получаю от них чек каждый месяц. Очень хороший чек". Пошатываясь, Дэн поднялся на ноги. Реджина была явно разочарована. Он огляделся и заметил чемоданы у двери, которые заметил, когда впервые вошел. "Уходишь?" "На несколько дней". "Где?" 'Las Vegas.' "Ты убегаешь, Реджина?" "От чего бы мне убегать?" "Людей убивают из-за того, что произошло в той серой комнате". "Но я не знаю, что произошло в серой комнате, и мне все равно", - сказала она. "Так что я в безопасности". Глядя на нее сверху вниз, Дэн понял, что у Реджины Саванны Хоффриц была своя серая комната. Она носила его с собой, куда бы ни пошла, потому что ее серая комната была тем местом, где настоящая Реджина была заперта, поймана в ловушку, заточена. Он сказал: "Реджина, тебе нужна помощь". "Мне нужно быть тем, кем ты хочешь". "Нет. Тебе нужно—" "Я в порядке". "Тебе нужна консультация". "Я свободен. Вилли научил меня, как быть свободным". "Свободен от чего?" "Ответственность. Страх. Надежда. Свобода от всего". "Вилли не освобождал тебя. Он поработил тебя". "Ты не понимаешь". "Он был садистом". "В этом нет ничего плохого". "Он проник в твой разум, скрутил тебя. Мы говорим не о каком-то недоделанном профессоре психологии, Реджин. Этот сумасшедший был тяжеловесом. Это был парень, который работал на Пентагон, изучал модификацию поведения, разрабатывал новые методы промывания мозгов. Препараты, подавляющие эго, Реджина. Подсознательное убеждение. Вилли был для Старшего Брата тем же, чем Мерлин был для короля Артура. За исключением того, что Вилли творил плохую магию, Реджина. Он превратил тебя в ... в это ... в мазохистку, для своего развлечения. ' "И вот так он освободил меня", - безмятежно сказала она. "Видишь ли, когда ты больше не боишься боли, когда ты учишься любить боль, тогда ты больше ничего не можешь бояться. Вот почему я свободен.' Дэну хотелось встряхнуть ее, но он знал, что тряска ни к чему хорошему не приведет. Совсем наоборот. Она только будет умолять о большем. Он хотел, чтобы она предстала перед сочувствующим судьей и отправила ее в больницу без ее согласия, чтобы она могла пройти психиатрическое лечение. Но он не был ее родственником; он был практически незнакомцем для нее; ни один судья не стал бы ему подыгрывать; просто так не делалось. Казалось, он ничего не мог для нее сделать. Она сказала: "Знаешь что-нибудь интересное? Я думаю, может быть, Вилли на самом деле не умер". "О, он мертв, все в порядке". "Может быть, и нет". "Я видел тело. Мы получили положительное совпадение по стоматологической карте и отпечаткам пальцев". "Может быть", - сказала она. "Но… Ну, у меня такое чувство, что он все еще жив. Иногда я чувствую его там,… Я чувствую его. Это странно. Я не могу этого объяснить. Но именно поэтому я не так разбит, как мог бы быть. Потому что я не уверен, что он мертв. Каким-то образом он все еще… где-то там. ' Ее представление о себе и основные причины, по которым она продолжала жить, были настолько зависимы от Вилли Хоффритца, от перспективы получить его похвалу и одобрение или, по крайней мере, время от времени слышать его голос по телефону, что она никогда не смогла бы смириться с его смертью. Дэн подозревал, что мог бы отвести ее в морг, поставить лицом к лицу с окровавленным трупом, заставить ее положить руки на холодную мертвую плоть, заставить ее вглядеться в гротескно избитое лицо, сунуть перед ней отчет коронера — и, тем не менее, не удается убедить ее в том, что Хоффриц был убит. Хоффриц проник в нее, разрушил ее психику, а затем соединил осколки в более приятную для него самого схему, используя себя в качестве связующего вещества, удерживающего ее вместе. Если бы Реджина приняла реальность его смерти, ее больше не связывало бы ничто, и она могла бы впасть в безумие. Ее единственной надеждой — по крайней мере, так ей должно было казаться — была вера в то, что Вилли все еще жив. "Да, он где-то там", - снова сказала она. "Я чувствую это. Каким-то образом, где-то он там". Чувствуя себя совершенно бесполезным, ненавидя свое бессилие, Дэн направился к двери. Позади него Реджина быстро поднялась с дивана и сказала: "Пожалуйста. Подожди". Он оглянулся на нее. Она сказала: "Ты мог бы… заполучить меня". "Нет, Реджина". "Сделай со мной что угодно". "Нет". "Я буду твоим животным". Он направился к двери. Она сказала: "Твой маленький зверек". Он подавил желание убежать. Она догнала его, когда он открывал дверь. Ее аромат был едва уловимым, но действенным. Она положила руку ему на плечо и сказала: "Ты мне нравишься". "Где твои родители, Реджина?" "Ты возбуждаешь меня". "Твои мать и отец? Где они живут?" Она приложила свои тонкие пальцы к его губам. Они были теплыми. Она провела пальцем по контуру его рта. Он оттолкнул ее руку. Она сказала: "Ты мне очень, очень нравишься". "Может быть, твои родители могли бы помочь тебе справиться с этим". "Ты мне нравишься". "Реджина—" "Сделай мне больно. Сделай мне очень больно". Он оттолкнул ее от себя, как сострадательный ипохондрик мог бы оттолкнуть вцепившегося в него прокаженного: твердо, с отвращением, из страха заразиться, но с учетом деликатности ее состояния. Она сказала: "Когда Вилли положил меня в больницу, он навещал меня каждый день. Он выделил мне отдельную палату и всегда закрывал дверь, когда приходил, чтобы мы были одни. Когда мы были одни, он целовал мои синяки. Каждый день он приходил и целовал мои синяки. Вы не представляете, как приятно ощущать его губы на моих синяках, лейтенант. Один поцелуй, и каждое болезненное место — каждый маленький нежный ушиб — преобразилось. Вместо боли каждый синяк был наполнен удовольствием. Это было так, как будто ... как будто на месте каждого синяка вырос клитор, и когда он целовал меня, я кончала, снова и снова. Дэн убрался оттуда ко всем чертям и захлопнул за собой дверь. 26 Когда холодный и порывистый ветер разносил по ночным улицам клочья мусора, а в воздухе витало предзнаменование сильного дождя, эрл Бентон отвез Лору и Мелани в квартиру на втором этаже беспорядочного трехэтажного комплекса в Вествуде, к югу от бульвара Уилшир. В доме были гостиная, столовая, кухня, одна спальня и одна ванная. Заведение не казалось таким маленьким, каким было на самом деле, потому что большие окна выходили на пышно озелененный внутренний двор, который в это ночное время был освещен прожекторами с синим и зеленым фильтрами, скрытыми в кустарнике. Квартира принадлежала California Paladin и использовалась как "конспиративная квартира". Агентство время от времени нанималось для того, чтобы вытаскивать подростков и детей студенческого возраста из фанатичных религиозных культов, с которыми они были связаны; сразу после освобождения их привозили в эту квартиру, где они проходили несколько дней депрограммирования, прежде чем вернуться к своим родителям. Конспиративная квартира также использовалась как перевалочный пункт для жен, которым угрожали бывшие мужья, и в нескольких случаях высокопоставленных руководителей корпораций в представители различных отраслей промышленности встречались там в течение нескольких дней подряд, чтобы спланировать тайные и враждебные предложения о поглощении других компаний, потому что они могли не беспокоиться об электронном подслушивании и корпоративном шпионаже. Калифорнийский паладин также однажды спрятал баптистского священника в этих комнатах после того, как молодежная банда в юго-центральной части Лос-Анджелеса заключила контракт на его жизнь, чтобы отплатить ему за показания против одного из их братьев. Звезда рок-музыки прошла мимо, уклоняясь от особенно обременительной повестки в суд по дорогому гражданскому иску. И известной актрисе понадобилась именно такая степень абсолютного уединения в таком неподходящем месте, как это, чтобы оправиться от секретной операции по удалению рака, которая, если бы ее раскрыли, стоила бы ей ролей в будущих картинах; продюсеры неохотно нанимали звезд, которые не имели бы права на получение гарантий завершения съемок и которые могли заболеть или даже умереть на полпути к съемкам. Мелани и Лора воспользуются этими тихими, скромными комнатами, по крайней мере, на ночь. Лора надеялась, что убежище будет в такой же безопасности от преследующей их странной силы, как и от молодежных банд и обслуживающего персонала. Эрл включил плиту и пошел на кухню, чтобы сварить кофе. Лора пыталась заинтересовать Мелани горячим шоколадом, но девочка не захотела. Мелани, как лунатик, подошла к самому большому креслу в гостиной, забралась на него, поджала под себя ноги и села, уставившись на свои руки, которые вяло тянули, потирали, царапали и массировали друг друга. Ее пальцы переплелись и сплелись в узел, потом развязались и снова сплелись вместе. Она так восхищенно смотрела на свои руки, что почти начало казаться, будто она не осознает, что они были частью ее самой, а вместо этого думала, что это два маленьких, деловитых зверька, играющих у нее на коленях. Кофе смягчил озноб, который они почувствовали, пока шли с продуваемой всеми ветрами парковки в квартиру, но не смог унять другой озноб — тот, который был вызван не физическими раздражителями, а их неожиданной и нежеланной встречей с неизвестным. Пока Эрл звонил в свой офис, чтобы сообщить об их переезде из дома в Шерман-Оукс, Лора стояла у окна гостиной, держа обеими руками кружку с кофе и вдыхая ароматный пар. Пока она смотрела на озера тени, на брызги и лужицы зеленого и голубого света, первые крупные капли дождя начали падать на пальмовые листья. Где-то ночью что-то преследовало Мелани, что-то за пределами человеческого понимания, неуязвимое существо, которое оставляло своих жертв выглядеть так, словно они прошли половину цикла в мусороуборочном комбайне, прежде чем кто-то нажал кнопку аварийной остановки. Университетские дипломы Лоры, ее докторская степень по психологии, могли бы позволить ей в конечном итоге вывести Мелани из состояния квазиаутичной замкнутости, но ничто из того, чему ее учили в любом университете, не могло помочь ей справиться с этим. Был ли это демон, дух, психическая сила? Этих вещей не существовало. Верно? Не существовало. Пока… что дали волю Дилан и Хоффриц? И почему? Дилан верил в сверхъестественное. Периодически он был одержим тем или иным аспектом оккультизма, и в эти периоды он был более напряженным, нервным и склонным к спорам, чем обычно. На самом деле, будучи таким одержимым, он напоминал Лауре ее мать, потому что его непреклонная вера в оккультную реальность — и постоянные проповеди о ней — были сродни религиозному фанатизму и суеверной мании, которые наводили такой ужас на Беатрис; именно это, как и что-либо другое, привело Лауру к разводу, поскольку она не могла выносить ничего, что напоминало бы ей о ее полном страха детстве. Теперь она попыталась вспомнить конкретные увлечения, которые охватывали Дилана, теории, которые его преследовали. Она пыталась вспомнить что-нибудь, что могло бы объяснить происходящее сейчас, но не могла вспомнить ничего важного, потому что всегда отказывалась слушать его, когда он говорил о тех вещах, которые казались ей полетом фантазии — или безумием. В ответ на иррациональность и легковерие своей матери Лора построила жизнь строго на логике и разуме, доверяя только тем вещам, которые она могла видеть, слышать, осязать, обонять и осязать. Она не верила, что треснувшее зеркало означает семь лет невезения, и не бросала рассыпанную соль через плечо. Если бы у нее был выбор, она всегда ходила бы под лестницей, а не обходила ее, просто чтобы доказать, что в ней нет ничего от ее матери. Она не верила в дьяволов, демонов, одержимость и экзорцизм. В глубине души она чувствовала, что Бог есть, но она не посещала церковь и не отождествляла себя с какой-либо определенной религией. Она не читала историй о привидениях, не интересовалась фильмами о вампирах и оборотнях. Она не верила в экстрасенсов, предчувствия, ясновидящие видения. Она была совершенно не готова к событиям последних двадцати четырех часов. В то время как логика и разум создавали самый прочный фундамент, на котором строилась жизнь, она понимала, что строительный раствор следует замешивать с чувством удивления, с уважением к неизвестному или, по крайней мере, добавлять непредубежденность. В противном случае это был бы хрупкий строительный раствор, который высыхал бы, трескался и отслаивался. Крайняя зависимость ее матери от религии и суеверий, несомненно, была болезненной. Но, возможно, было неразумно бросаться в другую крайность философского спектра. Вселенная казалась значительно сложнее, чем была раньше. Что-то было снаружи. Что-то, чего она не могла понять. И оно хотело Мелани. Но даже когда она стояла у окна и смотрела на дождливую ночь с новым уважением к вещам таинственным и сверхъестественным, ее разум искал более рациональные объяснения, осязаемых злодеев из плоти и крови. Она услышала, как Эрл разговаривает по телефону с кем-то в своем офисе, и внезапно ей пришло в голову, что никто, кроме Калифорнийского Паладина, не знает, где она и ее дочь. На какой-то ужасный момент она почувствовала, что сделала что-то очень неправильное, очень глупое, позволив увести себя от бдительных глаз ФБР, от контактов с друзьями, соседями и полицией. Мелани стала мишенью не только невидимого "Оно", о котором их предупреждали, но и реальных людей, таких, как тот наемный убийца, которого нашли на больничной парковке. А что, если у этих людей были связи внутри California Paladin? Что, если палачом был сам Эрл? Стоп! Она сделала глубокий вдох. Еще один. Она стояла на склоне скользких эмоций, скатывающихся к истерии. Если не ради себя самой, то ради Мелани, она должна была сохранять контроль над собой. 27 Дэн вышел из дома Реджины и захлопнул за собой дверь, но не направился по дорожке. Он ждал, прислушиваясь у двери, и его подозрение подтвердилось, когда он услышал мужской голос: она была не одна. Мужчина был в ярости. Он кричал, а она называла его Эдди и отвечала кротким и льстивым голосом. За ровным, твердым, безошибочно узнаваемым звуком пощечины последовал ее крик — блеяние, состоящее частично из боли, частично из страха, но также частично из удовольствия и возбуждения. Вокруг Дэна шумно выл ветер, ветви деревьев терлись друг о друга, и было невозможно точно расслышать, о чем говорят в доме. Он подобрал достаточно слов, чтобы понять, что Эдди разозлился из-за того, что Реджина открыла ему слишком много. Жалким, подобострастным голосом Реджина попыталась объяснить, что у нее не было выбора, кроме как рассказать Дэну то, что она знала; Дэн не просил ответов, он требовал ответов — и, что более важно, он требовал таким образом, что нажал на все ее кнопки. Она была послушным созданием , которое находило смысл, цель и радость только в том, чтобы делать то, что ей говорили. Эдди и его друзьям она нравилась такой, по ее словам, они хотели ее такой, по ее словам, и для нее было невозможно вести себя так с ними, а не так с другими людьми. "Ты что, не понимаешь, Эдди? Ты что, не понимаешь?" - Возможно, он и понял, но ее объяснение никак не уменьшило его ярости. Он ударил ее снова, еще раз, и ее измученный, но пугающе нетерпеливый крик не выдержал критики. Дэн отошел от двери, прошел вдоль фасада дома к первому окну. Он хотел взглянуть на Эдди. Сквозь щель в шторах он увидел часть гостиной и мужчину лет сорока пяти. У парня были рыжие волосы, усы и рыхлые черты лица. Он был одет в черные брюки, белую рубашку, серый свитер-жилетку и галстук-бабочку. У него было лицо стареющего, избалованного ребенка. У него были изнеженные качества, и он двигался с неестественной для него походкой бантама-петуха, как будто он думал, что авторитет всегда должен выражаться выпячиванием груди, покачиванием плеч и самоуверенным поведением. Несмотря на свое позерство, он выглядел слабым и безрезультатным, как слабохарактерный школьный учитель английского языка, которому трудно контролировать своих учеников. Он был совсем не из тех мужчин, которые дали бы женщине пощечину; весьма вероятно, что он не дал бы пощечину Реджине, будь на ее месте любая другая женщина, потому что другая женщина могла бы дать ему пощечину в ответ. Больше всего Эдди был огорчен тем, что Реджина рассказала Дэну о "Джон Уилкс Энтерпрайзиз", компании, которая была ее опекуном, владела домом, в котором она жила, и которая каждый месяц присылала ей чек. Реджина стояла перед ним на коленях, склонив голову, как вассал, унижающийся перед своим феодалом, а он нависал над ней, переминаясь с ноги на ногу, нервно жестикулируя, неоднократно отчитывая ее за такой распущенный язык. Предприятия Джона Уилкса. Дэн знал, что ему дали еще один ключ к другому замку в этой многодверной тайне. Он отвернулся от дома и вернулся на улицу, где припарковал машину. Он открыл багажник и достал одну из семи книг Альберта Уландера из коробки, которую вынес из дома Неда Ринка ранее вечером. Реджина сказала, что мужчина по имени Альберт посетил ее однажды и, в отличие от других, кто пользовался ее услугами, никогда больше не навещал ее; она сказала, что у него было костлявое лицо с острыми чертами, похожее на ястребиное. Теперь, в призрачном сиянии ртутного уличного фонаря и в еще более жутком сиянии лампочки в багажнике автомобиля, Дэн изучал фотографию автора на обложке книги. Лицо Уландера было длинным, узким, почти мертвенно-бледным, с выступающими бровями, скулами и линией подбородка; его глаза были холодными и хищными, по крайней мере, в контексте его крючковатого клювообразного носа, и он действительно походил на ястреба или какую-то другую свирепую хищную птицу. Итак, именно Уландер навестил Реджину, но только один раз, движимый не непреодолимыми и извращенными сексуальными потребностями, как другие, а, возможно, любопытством, как будто ему нужно было самому убедиться, что она настоящая и что Хоффриц полностью поработил ее. Возможно, Уландер хотел убедиться в гениальности Хоффритца в этих вопросах, прежде чем присоединиться к нему и Дилану Маккэффри в странном проекте, который они предприняли вместе с Мелани. Как бы то ни было, Дэн хотел с ним поговорить. Он добавил Уландера в мысленный список тех, кого намеревался допросить, список, в который уже входили Мэри О'Хара, жена Эрнеста Эндрю Купера, жена Джозефа Скальдоне (если она у него была), руководители и / или владельцы "Джон Уилкс Энтерпрайзиз", седовласый и выдающийся извращенец, который регулярно навещал Реджину и которого она знала только как "Папочку", и другие мужчины, которые ее использовали — Эдди, Шелби и Говард. Он положил книгу обратно в коробку, закрыл багажник и сел в машину как раз в тот момент, когда несколько крупных капель дождя упали на тротуар. Список рассылки Скальдоне все еще лежал у него в кармане, и он был уверен, что скоро найдет фамилии Эдди, Шелби и Говарда среди этих трехсот клиентов "Знака пентаграммы". Однако освещение там было скудным, и он устал, и в глазах у него был песок, и он все еще хотел поговорить с Лорой Маккэффри, пока не стало слишком поздно, поэтому он положил список в карман, завел двигатель и выехал с Голливудских холмов. В 10:44, когда он добрался до дома Лоры в Шерман-Оукс, шел холодный дождь. Хотя в нескольких комнатах горел свет, никто не открыл дверь. Он позвонил в звонок, потом постучал, потом заколотил в дверь, но безрезультатно. Где был Эрл Бентон? Он должен был оставаться там до полуночи, когда другой агент из California Paladin должен был сменить его. Дэн подумал о раздавленных и обезображенных трупах в Студио Сити прошлой ночью, а также о мертвом наемном убийце Неде Ринке, и с растущим беспокойством отошел от двери, пересек мокрую лужайку, протиснулся между двумя усыпанными цветами кустами гибискуса и заглянул в ближайшее окно. Он не увидел ничего необычного, ни тел, ни крови, ни обломков. Он подошел к следующему окну, но по-прежнему ничего не увидел, поэтому поспешил к калитке сбоку от дома, прошел через нее и направился по дорожке к задней части дома, его сердце бешено колотилось, а в животе разгоралась язвенная боль. Кухонная дверь была не заперта. Когда он толкнул ее и вошел внутрь, то заметил, что дверная коробка расколота, а с крепления свисает оборванная цепочка безопасности. Затем он увидел беспорядок в комнате за дверью: сорванные и увядшие цветы, измельченные и скомканные листья, другая зелень, комья влажной земли. Крови нет. На столе лежали три недоеденных спагетти, испещренных грязью и мусором. Один опрокинутый стул. Из раковины вылезла спутанная масса нетерпеливцев. Но крови нет. Слава Богу. Крови нет. Пока. Он выхватил револьвер. Полный ужаса, с зарождающейся печалью, переполняющей его в ожидании избитых трупов, которые, должно быть, лежат где-то в доме, он вышел из кухни и осторожно двинулся из одной комнаты в другую. Он не нашел ничего, кроме настороженной кошки, которая бросилась прочь от него. Проверяя гараж, он увидел, что синяя "Хонда" Лоры Маккаффри исчезла. Он не знал, что с этим делать. Когда он нигде не обнаружил тел, его облегчение было таким огромным, как если бы он тащился по дну океана, на который давили миллиарды тонн воды, а теперь внезапно перенесся на сушу, где на его плечи давил только воздух. Степень и глубина испытанного им облегчения и сопровождавшее его огромное возбуждение заставили его признаться самому себе, что его чувства к этой женщине и ее проблемному ребенку были иными из-за его чувств ко всем другим жертвам, которых он знал за четырнадцать лет работы в полиции. Его необычное участие и сочувствие также нельзя было объяснить смутными параллелями между этим делом и делом Фрэн и Синди Лейки много лет назад; его тянуло к Лоре Маккэффри не только потому, что, спасая ее и Мелани, он мог искупить свою неспособность спасти жизнь Синди Лейки. Это, конечно, было частью всего этого, но его также привлекала эта женщина. Влияние, которое она оказала на него, было не совсем похоже ни на что, что он когда-либо знал раньше; его тянуло к ней не только из-за ее красоты, которая, несомненно, поражала, и не только из-за ее интеллекта, который был важен для него, поскольку он никогда не разделял увлечения большинства мужчин тупыми блондинками и легкомысленными брюнетками, но и из-за ее невероятной силы и решимости перед лицом ужаса и невзгод. Но даже если они с Мелани выберутся из этого затруднительного положения живыми, подумал Дэн, вероятно, мало надежды на отношения между ней и мной. Ради Бога, она доктор психологии. Я полицейский. Она образованнее меня. Она зарабатывает больше денег, чем я. Забудь об этом, Холдейн. Ты не в своем классе. Тем не менее, когда он не обнаружил нигде в доме тел, он испытал огромное облегчение, и его сердце наполнилось особой радостью, которой он бы не испытал, если бы спасшимися от смерти были другие спасшиеся, а не эта женщина и ее дочь. Когда он вернулся на кухню, чтобы поближе рассмотреть тамошние обломки, Дэн обнаружил, что он больше не один в доме. Майкл Симс, агент ФБР, с которым он познакомился несколько часов назад в "Знаке пентаграммы", стоял у стола, засунув руки в карманы плаща, и изучал цветочный мусор, заполнявший комнату. Под седеющими волосами, нависающими над явно постаревшими плечами, на анахронично молодом лице Симса читалось встревоженное и озадаченное выражение. "Куда они подевались?" - спросил Дэн. "Я надеялся, что вы сможете мне сказать", - сказал Симз. "По моему предложению она наняла круглосуточных телохранителей—" "Калифорнийский паладин". "Да, это верно. Но, насколько я знаю, они не собирались рекомендовать ей скрываться или что-то в этом роде. Они собирались остаться здесь, с ней ". "Один из них был здесь. Некий эрл Бентон—" "Да, я его знаю". "Примерно час назад. Затем, без предупреждения, он сбежал с Лорой Маккаффри и девушкой, вылетел отсюда, как летучая мышь из ада. У нас через дорогу фургон наблюдения ". "О?" "Они пытались проследить за Бентоном, но он двигался слишком быстро", - нахмурился Симс. "На самом деле, казалось, что он пытался ускользнуть от нас так же сильно, как и все остальное. У вас есть какие-нибудь идеи, почему он хотел это сделать? ' "Просто дикое предположение. Я, наверное, совсем спятил, если даже предполагаю это. Но, возможно, он тебе не доверяет ". "Мы здесь, чтобы защитить ребенка". "Вы уверены, что наше правительство не хотело бы подержать ее у себя некоторое время, чтобы попытаться выяснить, что Маккэффри и Хоффриц делали с ней в той серой комнате?" "Мы могли бы", - признал Симс. "Это решение еще не принято. Но это Америка, вы знаете —" "Так я слышал". "— и мы бы не стали ее похищать". "Как бы ты назвал это — "одолжить" ее?" "Мы хотели бы получить разрешение ее матери на любые тесты, которые мы будем проводить". Дэн вздохнул, не зная, чему верить. Симс сказал: "Возможно, ты не говорил Бентону, что он должен убрать их из-под нашего контроля, не так ли?" "Зачем мне это делать? Я такой же государственный служащий, как и вы". "Значит, вы всегда работаете в эти часы, весь день и полночи, над каждым делом, которым занимаетесь?" "Не в каждом случае". "В большинстве случаев?" Дэн мог честно сказать: "Да, на самом деле, на большинство дел я трачу долгие часы. Вы приступаете к расследованию, и одно ведет к другому, и не всегда возможно остановить колда в пять часов каждый день. Большинство детективов работают подолгу, нерегулярно. Вы должны это знать. ' "Я слышал, ты работаешь усерднее многих". Дэн пожал плечами. Симс сказал: "Говорят, что ты бульдог, что ты любишь свою работу и действительно вонзаешь в нее зубы, действительно держишься". "Возможно. Думаю, я работаю довольно усердно. Но в отделе убийств след может быстро остыть. Обычно, если вы не получите зацепки по вашему убийце в течение трех-четырех дней, вы никогда ни на кого это не повесите.' "Но вы вкладываете в это дело больше, чем обычно делает даже среднестатистический детектив отдела по расследованию убийств, больше, чем обычно делаете вы сами. Не так ли, лейтенант?" "Может быть". "Ты знаешь, что это так". "Арф, арф". "Что?" "Бульдог во мне". "Почему вы с таким упорством взялись за это дело?" "Наверное, я просто был в настроении немного пошевелиться". "Это не ответ". "Я просто съел слишком много корма для собак Purina, у меня слишком много энергии, мне нужно ее выплеснуть". Симс покачал головой. "Это потому, что у тебя особая заинтересованность в этом". "Хочу ли я?" "А ты нет?" "Насколько я знаю, нет", - сказал Дэн, хотя в его памяти непрошеною всплыл образ прекрасного лица Лоры Маккэффри. Симс посмотрел на него с подозрением и сказал: "Послушай, Холдейн, если кто-то финансировал Маккаффри и Хоффритца, потому что их проект имел военное применение, то те же самые — назовем их финансистами — те же самые финансисты могли бы потратить кучу денег, чтобы снова заполучить в свои руки девушку. Но любые деньги, которые они раздадут, будут грязными, чертовски грязными. Любой парень, который возьмет их, вероятно, заболеет от этого инфекцией. Понимаете, что я имею в виду? ' Сначала казалось, что Симз каким-то образом осведомлен о романтических наклонностях Дэна по отношению к Лоре. Теперь внезапно стало ясно, что агента терзало более серьезное беспокойство. Ради бога, подумал Дэн, он интересуется, не продался ли я русским или кому-то еще! "Господи, Симс, ты когда-нибудь сбивался с пути истинного!" "Возможно, они готовы дорого заплатить, чтобы заполучить ее в свои руки, и хотя полицейскому детективу в этом городе достаточно хорошо платят, он никогда не разбогатеет — если только не будет подрабатывать". "Я возмущен таким подтекстом. "И я сожалею о вашем нежелании прямо отрицать этот намек". "Нет. Я не продавался никому, нигде и никогда. Нет, нет, отрицательно, определенно нет. Для тебя это достаточно ясно?" Симз не ответил. Вместо этого он сказал: "В любом случае, когда группа наблюдения потеряла Бентона, они поехали прямо сюда, чтобы подождать, вернутся ли женщина и девочка или, может быть, появится кто-нибудь еще. В качестве запоздалой мысли они пришли осмотреть дом, нашли дверь такой, какой ее нашли вы, — и этот странный беспорядок. ' Дэн сказал: "А как насчет беспорядка? Что ты об этом думаешь?" "Цветы из сада за домом". Но что они здесь делают? Кто привел их внутрь?' "Мы не можем этого понять". "А почему цепочка безопасности сорвана с двери?" "Похоже, кто-то проник внутрь силой", - сказал Симс. "Серьезно? Ну и дела, вы, ребята из Бюро, ничего не упускаете из виду". "Я не могу понять вашего отношения". "Как и все остальные". "Ваше нежелание сотрудничать". "Я просто очень плохой мальчик". Дэн подошел к телефону, и Симс захотел узнать, что он делает, и Дэн сказал: "Вызываю Паладина. Если Эрл чувствовал, что Лоре и Мелани здесь угрожает опасность, он мог бы перевезти их в спешке, как вы говорите, но когда он добирался туда, куда собирался, он звонил в свой офис и сообщал им, где находится. ' Ночной оператор California Paladin, Лонни Бимер, знал Дэна достаточно хорошо, чтобы узнать его голос. "Да, лейтенант, Эрл отвез их на конспиративную квартиру". Лонни, похоже, думал, что Дэн знает адрес этого заведения, чего на самом деле не было. Эрл упоминал об этом несколько раз, когда рассказывал истории о различных делах, над которыми он работал, но если он когда-либо и говорил, где именно находится конспиративная квартира, Дэн забыл. Он не мог спросить адрес у Лонни Бимера, не предупредив Симса, который внимательно наблюдал за происходящим. Ему придется снова звонить ночному оператору с другого телефона, как только он ускользнет от агента ФБР. По телефону Лонни сказал: "Но, вероятно, их там надолго не останется". "Почему бы и нет?" Разве вы не слышали? Миссис Маккэффри и малыш больше не будут нуждаться в нашей защите, хотя она пока не решила нас отпустить. Возможно, она хочет, чтобы мы тоже оставались поблизости, но по большей части вы, ребята, заменяете нас. Вы предоставляете им защиту полиции. ' "Ты серьезно?" "Да", - сказал Лонни. "Круглосуточная охрана полиции. Прямо сейчас Эрл там, в Вествуде, на конспиративной квартире, ждет, когда появятся двое твоих людей и избавят его от Маккаффри. Они, вероятно, будут там с минуты на минуту. ' - Кто? - спросил я. "Эээ… давайте посмотрим… Капитан Мондейл приказал обеспечить охрану, а Эрлу было сказано передать наших клиентов детективам Векслершу и Мануэлло". Что-то было не так. Очень не так. В департаменте было слишком мало людей, чтобы обеспечить круглосуточную защиту даже в таком случае, как этот. И Росс не стал бы звонить Паладину сам; это всегда поручалось помощникам. Кроме того, если бы и была предложена защита, то она была бы в виде офицеров в форме, а не жизненно необходимых детективов в штатском, которых было еще меньше, чем патрульных. И почему именно Векслерш и Мануэлло? "Так что ты можешь с таким же успехом оставаться там, в Шерман-Оукс, - сказал Лонни, - потому что, я думаю, твои люди привезут Маккаффри прямо туда". Дэн хотел узнать больше, но он не мог говорить свободно, когда Симс дышал ему в затылок. Он сказал: "Ну, в любом случае спасибо, Лонни. Но я думаю, это непростительно, что вы не знаете, где находится ваш оперативник или что происходит с вашими клиентами. ' "Да? Но я только что сказал, что он был—" "Я всегда думал, что "Паладин" - лучший, но если ты не можешь уследить за своими агентами и клиентами, особенно за клиентами, чьи жизни могут быть в опасности —" Лонни спросил: "Что с тобой не так, Холдейн?" "Конечно, конечно, - сказал Дэн ради Симса, - они, вероятно, в безопасности. Я знаю, Эрл хороший человек, и я уверен, что он не допустит, чтобы с ними что-нибудь случилось, но вам лучше начать вести себя там более осмотрительно, иначе рано или поздно что-нибудь случится с клиентом, и тогда лишится лицензии все агентство. ' Лонни начал говорить что-то еще, но Дэн повесил трубку. Он отчаянно хотел уйти отсюда, найти другой телефон и вернуться к Лонни, чтобы услышать больше деталей. Однако он не хотел показывать, что ему не терпится уехать, потому что не хотел, чтобы Симс уходил с ним. И если Симс подумает, что Дэн знает, где Лора и Мелани, у него не будет никакой надежды уехать одному и беспрепятственно. Агент ФБР пристально смотрел на него. Дэн сказал: "В "Паладине" ничего не знают". "Это то, что он тебе сказал?" "Да". "Что еще он тебе сказал?" Он хотел и нуждался в доверии Симсу и Бюро. В конце концов, он был полицейским по собственному выбору и верил во власть, в системы правопорядка и правоприменения. В обычной ситуации он бы доверился Симзу автоматически, бездумно. Но не в этот раз. Это была запутанная ситуация, ставки были настолько высоки, что обычные правила не действовали. "Он ни хрена мне не сказал", - сказал Дэн. "Что ты имеешь в виду?" "Внезапно тебя что-то по-настоящему напугало". "Только не я". "Тебя только что прошиб пот". Дэн почувствовал это на своем лице, прохладное и сочащееся. Быстро подумав, он сказал: "Это тот удар, который я получил по лбу. Я чувствую себя хорошо, и я забываю об этом, а потом внезапно боль начинается снова, такая сильная, что я слабею. ' - Шляпы? - переспросил Симс. "Что?" "В Знаке Пентаграммы ты сказала мне, что ушиблась, примеряя шляпы". "Правда? Ну, я просто был умником". "Итак,… что же произошло на самом деле?" "Ну, видишь ли, обычно я не думаю много или очень усердно. Не привык к этому. Большой тупой полицейский, знаешь ли. Но сегодня мне пришлось так напряженно думать, что моя голова раскалилась, кожа покрылась волдырями. ' "Я верю, что ты все время напряженно думаешь, Холдейн. Каждую минуту". "Ты слишком высокого мнения обо мне". "И я хочу предупредить вас, чтобы вы хорошенько подумали об этом: вы всего лишь городской полицейский, в то время как я федеральный агент". "Я остро осознаю ваш высокий статус и витающий в воздухе призрак Дж. Эдгара Гувера". "Хотя я не могу вмешиваться в вашу юрисдикцию под любым предлогом, я могу найти способы заставить вас пожалеть, что вы мне перечили". "Я бы никогда этого не сделал, сэр. Клянусь". Симс просто уставился на него. Дэн сказал: "Ну, я, пожалуй, пойду". "Где?" "Наверное, домой", - солгал Дэн. "Это был долгий день. Ты права: я слишком много работал. И голова чертовски болит. Следует принять несколько таблеток аспирина и приготовить пакет со льдом. ' "Внезапно ты совсем перестал беспокоиться о Маккаффри?" "О, ну, конечно, я беспокоюсь о них, - сказал Дэн, - но прямо сейчас я больше ничего не могу сделать. Я имею в виду, этот беспорядок здесь, это как бы подозрительно, но это не обязательно указывает на нечестную игру, не так ли? Я полагаю, с Эрлом Бентоном они в безопасности. Он хороший парень. Кроме того, мистер Симс, у полицейского из отдела убийств должна быть довольно толстая кожа. Вы знаете, мы не можем начать отождествлять себя с жертвами. Если бы мы это сделали, мы все были бы безнадежны. Верно?' Симс уставился на него, не мигая. Дэн зевнул. "Что ж, пора выпить пива и завалиться спать". Он направился к двери. Он чувствовал себя безнадежно очевидным, прозрачным. У него не было таланта к обману. Симс заговорил с ним, когда тот собирался переступить порог. "Если Маккаффри в опасности, лейтенант, и если вы действительно хотите им помочь, было бы разумно сотрудничать со мной". "Ну, как я уже сказал, я не думаю, что они в опасности прямо сейчас", - сказал Дэн, хотя он все еще чувствовал, как пот стекает по его лицу, и хотя его сердце бешено колотилось, и хотя желудок снова скрутило жгучим узлом. "Черт возьми, почему вы такой упрямый? Почему вы не сотрудничаете, лейтенант?" Дэн встретился с ним взглядом. "Помнишь, когда ты практически обвинил меня в предательстве, в передаче Маккаффри кому-то?" "Быть подозрительным - часть моей работы", - сказал Симз. "Моя тоже". "Вы хотите сказать,… вы подозреваете меня в том, что я выступаю против интересов этой маленькой девочки?" "Мистер Симз, извините, но хотя у вас круглое лицо херувима без морщин, это не значит, что в душе вы ангел". Он вышел из дома, сел в свою машину и уехал. Они не пытались преследовать его, вероятно, потому, что понимали, что это было бы напрасной тратой сил. * * * Первый телефон, который увидел Дэн, был одним из тех артефактов, неуклонное исчезновение которых, казалось, символизировало закат современной цивилизации: полностью закрытая стеклянная будка. Он стоял на углу участка, занятого станцией технического обслуживания Arco. К тому времени, когда он увидел будку и припарковался рядом с ней, его сильно трясло, он еще не был в панике, но определенно находился в пределах видимости, что было на него не похоже. Обычно он был спокоен, собран. Чем хуже становились дела, чем быстрее ухудшалась ситуация, тем хладнокровнее он становился. Но не в этот раз. Возможно, это было из-за того, что он не мог выбросить Синди Лейки из головы, не мог забыть тот трагический провал, или, возможно, из-за того, что убийства его собственных брата и сестры не выходили у него из головы последние двадцать четыре часа, или, возможно, влечение, которое испытывала к нему Лора Маккэффри, было даже намного сильнее, чем он был готов признать, и, возможно, потеря ее была бы гораздо более разрушительной, чем он мог себе представить. Но какова бы ни была причина его пошатнувшегося самоконтроля, с каждым мгновением он становился все более неистовым. Векслерш. Мануэлло. Почему он вдруг так испугался их? Конечно, ни один из них ему никогда не нравился. Изначально они были офицерами нравов, и ходили слухи, что они были одними из самых коррумпированных в том подразделении, и, вероятно, именно поэтому Росс Мондейл организовал их перевод под его командование в Ист-Вэлли; он хотел, чтобы его правые руки были из тех, кто будет делать то, что им скажут, кто не подвергнет сомнению никакие сомнительные приказы, чья преданность ему была бы непоколебимой, пока он обеспечивает их. Дэн знал, что они были лакеями Мондейла, оппортунистами, практически не уважавшими свою работу или такие понятия, как долг и общественное доверие. Но они все еще были полицейскими, паршивыми полицейскими, ленивыми полицейскими, но не наемными убийцами вроде Неда Ринка. Конечно, они не представляли угрозы для Лоры или Мелани. И все же… Что-то было не так. Просто предчувствие. Он не мог объяснить силу своего внезапного страха, не мог привести конкретных причин для этого, но за эти годы он научился доверять своим предчувствиям, и теперь ему было страшно. В кабинке он торопливо и озабоченно пошарил в карманах в поисках монет, нашел их. Он набрал на клавиатуре номер California Paladin. От его дыхания запотела внутренняя поверхность стеклянных стен, в то время как снаружи по ним струился дождь. Серебристые огни станции техобслуживания мерцали в колеблющейся пленке воды и рассеивались сквозь опалесцирующий конденсат. Это странное переливчатое свечение в сочетании с тревожащими гармониками бури дало ему необычайное ощущение того, что он заключен в капсулу и плывет по течению вне потока времени и пространства. Когда он набирал последнюю цифру номера Паладина, у него возникло странное чувство, что дверь будки навсегда закрылась за ним, что он не сможет выбраться оттуда силой, что он никогда больше не увидит, не услышит и не прикоснется к другому человеческому существу, но навсегда останется плыть по течению в этой прямоугольной тюрьме в Сумеречной зоне, неспособный чтобы предупредить или помочь Лоре и Мелани, неспособным предупредить Эрла об опасности, неспособным спасти даже самого себя. Иногда ему снились кошмары о том, что он совершенно беспомощен, бессильен, парализован, в то время как прямо у него на глазах смутно очерченное, но чудовищное существо пытало и убивало людей, которых он любил; однако это был первый раз, когда такой кошмар попытался овладеть им, пока он бодрствовал. Он закончил вводить номер. После нескольких электронных звуковых сигналов и щелчков на линии раздался звонок. Поначалу даже звонок не рассеял миазмы страха, такие густые, что мешали дышать. Он наполовину ожидал, что это будет продолжаться и продолжаться, без ответа, потому что все знали, что между реальностью и Сумеречной зоной нет телефонных линий. Но после третьего звонка Лонни Бимер сказал: "Калифорнийский паладин". Дэн чуть не ахнул от облегчения. "Лонни, это снова Дэн Холдейн". "Ты пришел в себя?" "Все то, что я сказал… это было только для того, чтобы парень, который слушал через мое плечо". "После того, как ты повесил трубку, я все понял". "Послушай, на этот раз, как только я положу трубку, я хочу, чтобы ты позвонил Эрлу и сказал ему, что во всей этой чепухе с защитой полиции есть что-то подозрительное". "О чем ты говоришь?" "Скажи ему, что парни, которые приходят к нему в дверь, возможно, на самом деле не копы, и он не должен им открываться". "В твоих словах нет смысла. Конечно, они будут копами". "Лонни, надвигается что-то плохое. Я не знаю точно, что или почему—" "Но я знаю, что разговаривал с Россом Мондейлом. Я имею в виду, я узнал его голос, но все равно перезвонил ему по номеру его офиса. Просто чтобы еще раз проверить, кто он такой, прежде чем я скажу ему, где Эрл держит Маккаффри. ' "Хорошо, - нетерпеливо сказал Дэн, - даже если на самом деле появятся Векслерш и Мануэлло, скажи Эрлу, что это воняет. Передай ему, что я сказал, что он по уши в дерьме, если впустит их. ' "Послушай, Дэн, я не могу сказать ему, чтобы он перестрелялся с парой копов". "Ему не нужно стрелять. Просто скажи ему, чтобы он их не впускал. Скажи ему, что я уже в пути. Он должен продержаться, пока я не приеду. Итак, какой, черт возьми, адрес этой конспиративной квартиры?' "На самом деле это квартира", - сказал Лонни. Он дал Дэну адрес в Вествуде, к югу от Уилшира. "Эй, ты действительно думаешь, что они в опасности?" "Позвони Эрлу!" - сказал Дэн. Он швырнул трубку, распахнул затянутую паром дверь будки и побежал к машине. 28 - Арестован? - повторил Эрл, моргая Векслершу и хмуро глядя на Мануэлло. Эрл выглядел таким же удивленным и сбитым с толку, как и Лора. Она была на диване с Мелани, где детективы указали, что хотят, чтобы она оставалась, когда они впервые вошли в комнату. Она чувствовала себя ужасно уязвимой и задавалась вопросом, почему она должна чувствовать себя уязвимой, когда они были всего лишь полицейскими, которые сказали, что пришли помочь ей. Она видела их удостоверения личности, и Эрл, по-видимому, встречался с ними раньше (хотя, похоже, знал их не очень хорошо), так что были все признаки того, что они были теми, за кого себя выдавали. И все же темные бутоны сомнения и страха начали распускаться, и она почувствовала, что что-то здесь не так, совсем не так. Ей тоже не понравилась внешность этих двух полицейских. У Мануэлло были злые глаза и высокомерная ухмылка. Он двигался с развязностью мачо, как будто ждал, что его авторитет будет поставлен под сомнение, чтобы он мог кого-нибудь пнуть и растоптать. Векслерш, с его восково-белой кожей и невыразительными серыми глазами, вызывал у нее мурашки. Она сказала: "Что происходит? Мистер Бентон работает на меня. Я наняла его компанию." И тут ей в голову пришла безумная мысль, которую она тут же озвучила: "Боже мой, ты же не думала, что он держит нас здесь против нашей воли, не так ли?" Не обращая на нее внимания, детектив Мануэлло обратился к эрлу Бентону: "У вас есть с собой какое-нибудь железо?" "Конечно, но у меня есть разрешение", - сказал Эрл. "Позволь мне взять это". "Разрешение?" "Пьеса". "Тебе нужно мое оружие?" "Сейчас". Достав свой собственный револьвер, Векслерш сказал: "Будь очень осторожен, когда будешь отдавать его". Явно пораженный тоном и подозрительностью Векслерша, Эрл сказал: "Ради Бога, вы считаете меня опасным?" "Просто будь осторожен", - холодно сказал Векслерш. Передавая свой пистолет Мануэлло, Эрл сказал: "Зачем мне стрелять в полицейского?" Когда Мануэлло засовывал пистолет за пояс брюк, зазвонил телефон. Лаура начала вставать, и Мануэлло сказал: "Пусть позвонят". "Но—" - Пусть позвонят! - резко повторил Мануэлло. Телефон зазвонил снова. На лице Эрла появилось темное пятно беспокойства, которое становилось все темнее на глазах у Лауры. Телефон звонил, звонил, и все, казалось, были прикованы к месту этим звуком. Эрл сказал: "Эй, послушайте, здесь произошла серьезная ошибка. Зазвонил телефон. Дэн прикрепил съемный аварийный маячок к краю крыши седана. Хотя на машине не было опознавательных знаков, там тоже была сирена, и он использовал ее вместе с проблесковым маячком, чтобы командовать движением впереди. Движение послушно расступилось с его пути. Учитывая погоду, он вел машину, слишком мало заботясь о собственной безопасности и о безопасности всех остальных на улицах, устремляясь в сторону Вествуда с несвойственным ему безрассудством. Если бы кто-то подкупил Росса Мондейла — а такая возможность была далека от немыслимой — и организовал для него предательство Мелани, Мондейлу не составило бы никакого труда убедить Векслерша и Мануэлло сотрудничать в этом плане. Они могли бы пойти на конспиративную квартиру, получить допуск по полицейскому удостоверению личности и забрать ребенка. Вероятно, им пришлось бы убить Лору и Эрла, чтобы скрыть предательство, но чем больше Дэн думал об этом, тем больше убеждался, что у них не возникло бы никаких угрызений совести по поводу убийства, если бы они могли извлечь из этого достаточную выгоду. И они не слишком рисковали , потому что всегда могли сказать, что обнаружили тела, когда приехали, и что ребенок уже пропал, когда они туда добрались. Он подошел к месту, где улица проходила под автострадой, и углубление в тротуаре у подземного перехода было затоплено, что препятствовало дальнейшему продвижению. Одна машина застряла посреди бурлящего потока, вода наполовину доходила до ее дверей, а несколько других машин были остановлены на краю зоны затопления. Только что прибыл грузовик из городского департамента уличной торговли. Рабочие в светоотражающих оранжевых жилетах безопасности устанавливали насос, заграждения и начали перекрывать движение, но на минуту или больше Дэн застрял в пробке, несмотря на мигающий маячок на крыше его седана. Пока он сидел там, разъяренный, ругающийся, заблокированный машиной спереди и грузовиком сзади, дождь монотонно барабанил по крыше и капоту. Стук каждой капли был подобен тиканью драгоценной секунды, отбрасываемой часами, время утекало прочь, драгоценные минуты струились над ним и стекали в сточные канавы. * * * Телефон прозвонил десять раз, и каждый звонок усиливал напряжение в комнате. Эрл знал, что что-то не так, но не мог до конца разобраться, что именно. Он уже встречался с Векслершем и Мануэлло раньше и слышал истории о них, поэтому знал, что они не были самыми сообразительными людьми в штате сити. От них можно было ожидать ошибок. И это, безусловно, было ошибкой. Лонни Бимер сказал, что они приедут, чтобы передать Лору и Мелани под защиту полиции: он ничего не сказал об ордере на арест Эрла, да и не могло быть ордера, потому что Эрл не сделал ничего противозаконного. Из того, что Эрл слышал о Векслерш и Мануэлло, было бы похоже на них облажаться, ворваться сюда дезинформированными, сбитыми с толку, действуя в полном заблуждении, что их послали не только защищать Маккаффри, но и арестовать его. Но почему они не отвечали на телефонные звонки? Звонок мог быть — скорее всего, был — адресован им. Он не мог этого понять. Телефон наконец перестал звонить. На мгновение тишина показалась такой же абсолютной, как в вакууме. Затем Эрл снова услышал стук дождя по крыше и во дворе. Векслерш сказал своему напарнику: "Надень на него наручники". Эрл сказал: "Что, черт возьми, это такое? Вы все еще не сказали мне, за что меня арестовывают?" Когда Мануэлло достал из кармана куртки пару гибких одноразовых пластиковых наручников, Векслерш сказал: "Мы зачитаем обвинения, когда доставим вас в участок". Они оба, казалось, нервничали, стремясь поскорее покончить с этим. Почему они так спешили? * * * Дэн резко свернул с бульвара Уилшир на бульвар Вествуд, направляясь на юг. Он перешел через лужу глубиной в фут, и с обеих сторон взметнулась вода, как будто из машины внезапно выросли смутно фосфоресцирующие крылья. Когда он прищурился сквозь заляпанное дождем лобовое стекло, мокрый черный тротуар, казалось, перекатывался и извивался под мерцающими отблесками уличных фонарей и неоновых вывесок. Его глаза, и без того усталые и горящие, начали щипать еще сильнее. Его разбитая голова пульсировала, но была и другая боль, внутренняя боль, которая усиливалась от нежелательных мыслей о неудаче, от нежелательных и неизбежных предчувствий смерти и отчаяния. * * * Держа в руках пластиковые наручники, Мануэлло подошел к Эрлу и сказал: "Повернись и заведи руки за спину". Эрл колебался. Он посмотрел на Лору и Мелани. Он посмотрел на Векслерша, держащего полицейский "Смит и Вессон" специального назначения. Эти парни были полицейскими, но Эрл внезапно засомневался, что ему следовало делать то, что они ему сказали, не был уверен, что ему следовало отдать свой пистолет, и ему чертовски не нравилось быть в наручниках. "Вы собираетесь оказывать сопротивление при аресте?" - спросил Мануэлло. Векслерш сказал: "Да, Бентон, ради Бога, ты понимаешь, что сопротивление аресту положит конец твоей лицензии частного детектива?" Эрл неохотно повернулся и заложил руки за спину. "Ты не собираешься зачитать мне мои права?" "Уйма времени для этого в машине", - сказал Мануэлло, надевая пластиковые наручники на запястья Эрла и туго затягивая их. Лоре и Мелани Векслерш сказал: "Лучше возьмите свои пальто". Эрл сказал: "А как же мое пальто? Тебе следовало позволить мне надеть его, прежде чем надевать на меня наручники". "Ты обойдешься без пальто", - сказал Векслерш. "На улице идет дождь". "Ты не растаешь", - сказал Мануэлло. Телефон зазвонил снова. Как и прежде, детективы проигнорировали это. * * * Сработала сирена. Дэн нажал ногой на переключатель управления, включил его, выключил и снова включил, но сирена отказывалась возвращаться к жизни. У него остался только мигающий красный аварийный маячок и звуковой сигнал, чтобы пробиться сквозь заторможенное дождем движение. Он собирался опоздать. Снова. Как в случае с Синди Лейки. Слишком поздно. Лавируя из переулка в переулок, опасно врываясь в поток машин и выезжая из него, сигналя клаксоном, он все больше убеждался, что они мертвы, все мертвы, что он потерял друга, и невинного ребенка, которого надеялся защитить, и женщину, чье воздействие на него — признайте это — было где-то в пределах ста мегатонн. Все мертвы. * * * Лора взяла пальто Мелани и первой одела ее. Это была более медленная процедура, чем могла бы быть, потому что девочка вообще не помогала. Мануэлло сказал: "Она что — умственно отсталая или что-то в этом роде?" Удивленная и сердитая, Лора сказала: "Я не могу поверить, что ты действительно это сказал". "Ну, она ведет себя ненормально", - сказал Мануэлло. "О, разве нет?" - язвительно сказала Лора. "Господи. Она очень больная маленькая девочка. Какое у тебя оправдание?" Пока Лора надевала на Мелани пальто, Эрлу было приказано сесть на диван. Он примостился на краешке. Его руки были скованы за спиной наручниками. Когда Лаура закончила застегивать плащ дочери, она взяла свое собственное пальто. Векслерш сказал: "Не обращай на это внимания. Ты сядешь вон там, на диване, рядом с Бентоном". "Но—" "Сидеть!" - сказал Векслерш, указывая пистолетом на диван. В его льдисто-серых глазах ничего нельзя было прочесть. Или, может быть, Лора просто не хотела читать то, что было в них очевидно. Она посмотрела на детектива Мануэлло. Он ухмылялся. Повернувшись к Эрлу за советом, Лаура увидела, что он выглядит более встревоженным, чем когда-либо. "Сидеть", - повторил Векслерш, на этот раз не делая ударения на слове, говоря почти шепотом, но каким—то образом придавая больше властности — и больший потенциал для насилия - этому мягкому тону, чем когда он говорил более резко. Желудок Лоры сжался. Тошнотворная волна страха прокатилась по ней. Когда Лаура села, Векслерш подошел к Мелани, взял девушку за руку и отвел ее от дивана, подвел к тому месту, где он стоял, и поставил ее между собой и Мануэлло. "Нет", - с несчастным видом ответила Лора, но оба детектива проигнорировали ее. Взглянув на Векслерша, Мануэлло спросил: "Сейчас?" "Сейчас", - сказал Векслерш. Мануэлло сунул руку под пальто и достал пистолет. Это было не то оружие, которое он забрал у Эрла, и Лора не думала, что это было табельное оружие детектива, потому что она была почти уверена, что полицейские обычно пользуются револьверами. Это было то, что держала Векслерш: револьвер. В тот момент, когда она увидела новый пистолет в руке Мануэлло, у нее возникло более острое ощущение, что что-то не так. Затем Мануэлло достал из кармана пальто полированную металлическую трубку и начал прикручивать ее к стволу пистолета. Это был глушитель. Эрл сказал: "Какого черта ты делаешь?" Ни Векслерш, ни Мануэлло ему не ответили. "Господи Иисусе!" - воскликнул Эрл в шоке и ужасе, когда его осенило внезапное и неприемлемое осознание. "Не кричать", - сказал Векслерш. "Не кричать". Эрл вскочил с дивана на ноги, бесполезно пытаясь освободиться от наручников. Векслерш бросился на него, ударил револьвером один раз по плечу, другой раз по лицу. Эрл откинулся на спинку дивана. У Мануэлло резьба глушителя сошлась с резьбой, врезанной в ствол пистолета, и ему пришлось открутить его и попробовать еще раз. Все еще нависая над Эрлом, Векслерш посмотрел на своего напарника и сказал: "Ты не мог бы поторопиться?" "Я пытаюсь, я пытаюсь", - сказал Мануэлло, борясь с упрямой привязанностью к пистолету. "Вы, сумасшедшие ублюдки, собираетесь убить нас", - сказал Эрл разбитыми и кровоточащими губами. Когда Лаура услышала, как их судьба была сформулирована в резких выражениях, она не удивилась. Она поняла, что знала, пусть только подсознательно, что за этим последует, почувствовала это, когда детективы впервые вошли в комнату, почувствовала это еще сильнее, когда они надели наручники на Эрла, и убедилась в этом, когда Векслерш забрал у нее Мелани, но не хотела принимать правду. Мануэлло снова неправильно прочитал глушитель. "Эта штука - кусок дерьма". "Это подойдет, если вы правильно начнете", - сказал Векслерш. Лора поняла, что они не хотели использовать свои собственные револьверы из страха, что убийства будут выведены на них. И они не хотели стрелять из пистолета без глушителя, если бы могли этого избежать, потому что выстрелы привлекли бы соседей к окнам в других квартирах, и тогда кто-нибудь увидел бы, как они уходили с Мелани. Мелани. Она стояла рядом с Мануэлло и хныкала. Ее глаза были закрыты, голова опущена, и она издавала тихие, потерянные, жалкие звуки. Знала ли она, что должно было произойти в этой комнате, что ее мать вот-вот умрет, или она хныкала о чем-то другом, о чем-то в своем личном внутреннем мире фантазий? Тоном, в котором было отчасти недоверие, но в основном ярость, Эрл сказал: "Ради бога, вы же копы". Векслерш сказал: "Ты просто сиди там и помалкивай". Взгляд Лоры остановился на тяжелой стеклянной пепельнице на кофейном столике. Если бы она схватила его, швырнула в Векслерша и сумела попасть ему в голову, это могло бы лишить его сознания или заставить выронить пистолет, а если бы он выронил пистолет, она могла бы добраться до него прежде, чем он или Мануэлло смогли бы отреагировать. Но ей нужно было отвлечься. Она отчаянно пыталась придумать что-нибудь, чтобы отвлечь Векслерша, когда Эрл, очевидно, решил, что они ничего не теряют, сопротивляясь; он отвлек обоих детективов как раз в нужный момент. Пока Мануэлло продолжал бороться с плохо подогнанным глушителем, Эрл посмотрел на Векслерша и сказал: "Что бы мы ни делали, как бы громко мы ни кричали, ты не будешь использовать ни свой, ни мой пистолет". Затем, во весь голос зовя на помощь, Эрл бросился на Векслерша, используя свою голову как таран. Векслерш отшатнулся на два шага назад, когда Эрл боднул его в живот. Но детектив не упал. На самом деле, он нанес удар пистолетом, повалив телохранителя на пол, резко положив конец нападению и крикам. В краткой неразберихе Лора схватила пепельницу как раз в тот момент, когда Векслерш ударил Эрла. Мануэлло увидел ее и сказал: "Эй", - как раз в тот момент, когда она швырнула предмет в Векслерша, что было достаточным предупреждением для детектива, который пригнулся, и пепельница пролетела мимо него. Она с глухим стуком врезалась в стену и упала на пол. Векслерш направил свой служебный револьвер прямо на Лору, и внутри дула была самая глубокая чернота, которую она когда-либо видела. "Послушай, ты, сука, если ты прямо сейчас не сядешь и не будешь держать язык за зубами, мы сделаем это для тебя намного тяжелее, чем должно быть". Теперь Мелани тихо мяукала, испытывая все большее страдание. Ее голова все еще была опущена, глаза закрыты, но рот был открыт и безволен, когда из него вырывались жалобные звуки. Плюхнувшись на спину, подтянувшись к дивану, чувствуя, как из раны на голове течет кровь, Эрл впился взглядом в Векслерша. "Да? Это так? Усложняешь нам задачу, да? Что, черт возьми, может быть хуже того, что ты уже планируешь сделать?' Векслерш улыбнулся. Это было необычайно тревожное выражение на его бескровных губах и лунно-бледном лице. "Мы могли бы залепить тебе рот скотчем и помучить некоторое время. Тогда пытай эту сучку здесь.' Вздрогнув, Лаура отвела взгляд от его серых глаз. Комната казалась холодной, холоднее, чем была на самом деле. "Она классная задница", - заметил Мануэлло. "Да, мы могли бы трахнуть ее", - сказал Векслерш. "Трахни и пацана тоже", - сказал Мануэлло. "Да", - сказал Векслерш, все еще улыбаясь. "Это верно. Мы могли бы трахнуть парня". "Несмотря на то, что она умственно отсталая", - сказал Мануэлло, затем проклял пистолет и глушитель, которые плохо сочетались друг с другом. Векслерш сказал: "Так что, если вы не будете просто сидеть там тихо, как раньше, мы заклеим вам рты скотчем и трахнем парня прямо у вас на глазах — а потом все равно убьем вас". Давясь рвотой, подступившей к горлу, Лора откинулась на спинку дивана, подавленная этой самой грубой из всех угроз. Эрла тоже заставили замолчать. "Хорошо", - сказал Векслерш, массируя одной рукой живот, куда его боднул Эрл. "Намного лучше". Мяуканье Мелани стало громче и перемежалось несколькими словами — "открой ... дверь ... открой… нет" — и глубокими, прерывистыми вздохами. "Заткнись, малышка", - сказал Векслерш, слегка ударив ее по лицу. Ее хныканье стихло, но не совсем. Лоре хотелось подойти к девушке, обнять ее, прижать к себе, но ради себя и Мелани она должна была оставаться там, где была. В комнате было определенно холодно и становилось все холоднее. Лора вспомнила, как похолодало на кухне как раз перед тем, как ожило радио. И еще раз, как раз перед тем, как существо, похожее на ветер, распахнуло дверь и ворвалось из темноты .... Векслерш сказал: "Неужели в этом проклятом месте нет отопления?" "Вот!" - сказал Мануэлло, наконец навинчивая глушитель на ствол пистолета. Еще холоднее… Убирая свой револьвер в кобуру теперь, когда его напарник наконец был готов приступить к делу, Векслерш схватил Мелани за руку и, оттащив ее с дороги, попятился к входной двери квартиры. Еще холоднее… Лаура была наэлектризована, заряжена напряжением и предвкушением. Что-то должно было произойти. Что-то странное. Мануэлло подошел ближе к Эрлу, который смотрел на него скорее с презрением, чем с ужасом. Температура в комнате резко упала, и за спиной Векслерша и Мелани дверь квартиры с грохотом распахнулась— Но в комнату не ворвалось ничего сверхъестественного. Это был Дэн Холдейн. Он вошел в дверь быстро, даже не успев ее открыть. Он оценил ситуацию с поразительной быстротой и ткнул своим револьвером в спину Векслерша, когда детектив начал поворачиваться к двери. Мануэлло развернулся, но Холдейн сказал: "Брось это! Брось это, ублюдок, или я тебя разнесу". Мануэлло колебался, вероятно, не потому, что беспокоился о том, что его напарника убьют, а потому, что было ясно, что тело Векслерша остановит первую пулю, предназначенную Дэну, и потому, что было также ясно, что у Мануэлло не будет шанса выстрелить дважды, прежде чем Дэн снесет ему голову. Он тоже взглянул на Мелани, словно прикидывая шансы прыгнуть к ней и схватить. Но когда Дэн снова крикнул ему: "Брось это!" — Мануэлло, наконец, уступил игру и позволил пистолету с глушителем упасть на пол. "У него пистолет Эрла", - предупредила Лора Дэна. - И его собственный служебный револьвер тоже, - добавил Эрл. Продолжая сжимать куртку Векслерша, револьвер все еще был сильно вдавлен в спину мужчины, Дэн сказал: "Хорошо, Мануэлло, избавляйся от двух других предметов, медленно и легко. Никаких смешных вещей.' Мануэлло по очереди избавился от оружия, затем попятился через комнату и встал у стены, как велел Дэн. Лаура вышла, чтобы забрать три единицы огнестрельного оружия, в то время как Дэн забрал у Векслерша его служебный револьвер. "Какого черта здесь так холодно?" - спросил Дэн. Но как только он озвучил этот вопрос, воздух снова потеплел так же быстро, как и стал холодным. Что-то почти произошло, подумала Лора. Что-то похожее на то, что произошло ранее на кухне в нашем доме. Но она не думала, что они вот-вот получат очередное предупреждение. Не в этот раз. Нет, это было бы хуже. У нее было тревожное чувство, что Это произошло через несколько секунд после ее появления. Дэн странно смотрел на нее, как будто знал, что у нее есть ответ для него. Но она не могла говорить. Она не знала, как выразить это словами, которые имели бы для него хоть какой-то смысл. Она знала только, что, если бы это произошло, бойня здесь была бы намного хуже любой из тех, что планировали два продажных детектива. Если бы он наступил, оказались бы они все такими же избитыми, разорванными и искалеченными телами в доме в Студио Сити? 29 Эрл был госпитализирован в отделение неотложной помощи медицинского центра Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе для немедленного лечения раны на голове и рассеченных губ. Лора и Мелани ждали в холле, примыкающем к стойке неотложной помощи, пока Дэн ходил к ближайшему телефону-автомату. Он позвонил в отделение Ист-Вэлли и получил добавочный номер Росса Мондейла. "Ты работаешь допоздна, не так ли, Росс?" "Холдейн?" "Не знал, что ты такой трудолюбивый". "Чего ты хочешь, Холдейн?" "Мир во всем мире был бы хорош". "Я не в настроении для—" "Но, думаю, я бы согласился на решение этого дела". "Послушай, Холдейн, я здесь занят, и я—" "Ты будешь еще более занят, потому что тебе придется потратить много времени на придумывание алиби". "О чем ты говоришь?" "Векслерш и Мануэлло". Мондейл хранил молчание. Дэн сказал: "Зачем ты отправил их в Вествуд, Росс?" "Я думаю, вы не знали, но я решил обеспечить полицейскую защиту Маккаффри". "Даже при нынешней нехватке рабочей силы?" "Ну, учитывая сегодняшнее убийство в Скальдоне и крайнюю жестокость этих преступлений, мне показалось разумным—" "Засунь в нее носок, сукин ты сын". "Что?" "Я знаю, что они собирались убить Эрла и Лору—" "О чем ты говоришь?" "— и схватить Мелани—" "Ты что, выпивал, Холдейн?" "— а потом вернитесь позже и сообщите, что Эрл и Лора были уже мертвы, когда добрались туда.' "Предполагается, что я должен извлечь из этого какой-то смысл?" "Ваше замешательство звучит почти искренне". "Это серьезные обвинения, Холдейн". "О, ты такой ловкий, Росс". "Это коллеги-офицеры, о которых мы здесь говорим. Они—" "Кому ты продался, Росс?" - Холдейн, я советую тебе... И что ты получил за распродажу? Это большой вопрос. Послушай, послушай, подожди секунду, потерпи меня, дай мне немного порассуждать, хорошо? Ты бы не продался только из-за денег. Ты бы не поставил на кон всю свою карьеру только из-за денег. Если только речь не шла о паре миллионов, то никто бы не заплатил такие деньги за подобную работу. Двадцать пять тысяч. Верх. Наверное, пятнадцать. Это больше похоже на правду. Теперь я могу поверить, что Векслерш и Мануэлло сделали бы это за такие деньги, может быть, даже меньше, но ни один из них не стал бы замочил Эрла и Лору без твоего одобрения, без гарантии твоей защиты. Так что я бы сказал, что они получили деньги, а ты получил что-то еще. Что же это может быть за что-то еще, Росс? Вы продались бы за власть, возможно, за действительно важное повышение, за гарантию поста шефа и, возможно, даже за выдвижение в мэры. Так что, кто бы вас ни купил, это тот, кто контролирует политическую машину. Мне становится теплее, Росс? Ты променял Лору и Мелани Маккэффри на подобные обещания?' Мондейл хранил молчание. "Правда, Росс?" "Это звучит хуже, чем просто пьян, Дэн. Это Спейси. Ты под наркотиками или что?" "Правда, Росс?" "Где ты, Дэн?" Дэн проигнорировал вопрос. Он сказал: "Мануэлло и Векслерш сейчас в той квартире в Вествуде, с кляпами во рту и связанные, один на унитазе, а другой в ванне. Я бы спустил их обоих в канализацию, если бы они поместились.' "Ты от чего-то под кайфом, клянусь Богом!" "Оставь это в покое, Росс. Паладин посылает туда пару человек, чтобы они посидели с твоими мальчиками, и я уже позвонил репортеру в "Таймс" и еще одному в "Джорнал". Позвонил и в тамошнее подразделение, рассказал им, кто я такой, сообщил, что было совершено покушение на убийство, так что они уже в пути. Это будет цирк. ' После очередного молчания Мондейл спросил: "Собирается ли миссис Маккэффри дать показания, обвиняющие Векслерша и Мануэлло в покушении на убийство?" "Начинаешь беспокоиться, Росс?" "Они мои офицеры", - сказал Мондейл. "Моя ответственность. Если они действительно сделали то, о чем вы говорите, то я хочу быть абсолютно уверен, что в конечном итоге им предъявят обвинения, и я не хочу, чтобы в моей бочке оказались гнилые яблоки. Я не верю в то, что можно прикрывать своих людей из какого-то ошибочного чувства полицейского братства. ' "В чем дело, Росс? Ты думаешь, я записываю этот звонок? Ты думаешь, кто-то подслушивает? Что ж, здесь никто не подслушивает, пленки нет, так что можешь не притворяться". "Я не понимаю твоего отношения, Дэн". "Никто не знает". "Я не знаю, почему вы подозреваете меня в причастности". Он был никудышным актером; его неискренность была столь же очевидна, как шепелявость или заикание. "И вы не ответили на мой вопрос. Собирается ли миссис Маккаффри дать показания, обвиняющие Векслерша и Мануэлло в покушении на убийство, или нет?' Дэн сказал: "Не сегодня. Я забрал оттуда Лору и Мелани и оставлю их у себя, хорошо спрятанными, на все это время. Я знаю, ты разочарован, услышав это. Они наверняка стали бы легкой мишенью для снайпера, если бы ошивались поблизости, не так ли? Но я никому не скажу, где они. Я не разрешаю им встречаться с копами из любого подразделения, ни для дачи показаний, ни для опознания Векслерша и Мануэлло на опознании. Я больше никому не доверяю. ' "Ты говоришь не как ответственный полицейский, Дэн". "Я такой чертенок". "Ради бога, ты не можешь брать на себя личную ответственность за Маккаффри". "Просто наблюдай за мной". "Если им нужна защита, вы должны организовать это через департамент, что я и предполагал, когда отправлял туда Векслерша и Мануэлло. Вы не справитесь с этим в одиночку. Боже мой, эти люди не твоя семья, ты же знаешь. Ты не можешь просто взять на себя ответственность за них, как будто это твое законное право или что-то в этом роде. ' "Если они хотят, я могу. Они не моя семья — ты прав, — но все равно… У меня здесь что-то поставлено на карту". "О чем ты говоришь?" "Ты сам сказал это сегодня вечером в Знаке Пентаграммы. Для меня это необычный случай. Вот почему я так крепко держусь. Меня влечет к Лоре. И мне жаль девушку. То, что я чувствую к ним, сильнее всего, что я когда-либо испытывал к другим жертвам, так что помни об этом, Росс. ' "Право же, есть достаточная причина отмежеваться от этого дела. Вы больше не объективный служитель закона ". "Пошел ты". "Это объясняет, почему ты такой враждебный, истеричный, наполненный всеми этими параноидальными теориями заговора". "Это не паранойя. Это реально, и ты это знаешь". "Теперь я понимаю. Ты в смятении". "Я просто предупреждаю тебя, Росс — отвали. Вот почему я даже потрудился позвонить тебе. Эти два слова: отвали. Мондейл ничего не сказал, поэтому Дэн сказал: "Эта женщина и этот ребенок важны для меня". Мондейл тихо выдохнул в трубку, но ничего не пообещал. Дэн сказал: "Клянусь Богом, я уничтожу любого, кто попытается причинить им вред. Любого". Тишина. Дэн сказал: "Возможно, вам удастся заставить Векслерша и Мануэлло молчать. Возможно, вы даже найдете способ снять обвинения и скрыть все это дело. Но если ты продолжишь преследовать Маккаффри, я найду способ надрать тебе задницу. Я клянусь в этом, Росс. ' Наконец Мондейл заговорил, но не по существу, как будто не слышал предупреждения Дэна. "Что ж, если вы не позволите миссис Маккэффри сделать заявление, то Векслерш и Мануэлло не могут быть арестованы". "О, да. Эрл Бентон может сделать заявление. Его ударили пистолетом. Векслерш. Эрл в больнице, его подлатывают". "В какую больницу?" "Будь серьезен, Росс". Наконец, из-за разочарования Мондейл немного показал, что он на самом деле чувствовал. Плотину не прорвало, но в ней появилась тонкая трещина: "Ты ублюдок. Я устал от тебя, устал от тебя и твоих угроз, до смерти устал от того, что ты нависаешь надо мной, как проклятый меч.' "Это хорошо. Выкладывай, Росс. Выплесни это из своей груди". Мондейл снова замолчал. Дэн сказал: "В любом случае, если Эрла выпишут из больницы, он вернется в ту квартиру, чтобы поговорить с полицейскими, которые ответили на мой звонок, дать им показания, позаботиться о том, чтобы Векслерш и Мануэлло были арестованы по обвинению в нападении и нанесении побоев, а также нападении с намерением убить". Теперь Мондейл владел собой. Он не потеряет его снова. Дэн сказал: "И если врачи захотят оставить его на ночь для наблюдения, то полиция из этого отдела приедет сюда за его показаниями. В любом случае, Векслерш и Мануэлло не откажутся от этого ... если только вы не потрудитесь снять булочки с крючка. Я полагаю, тебе придется это сделать, чтобы заставить их замолчать. ' Ответа нет. Только тяжелое дыхание. "Когда и если ты, наконец, уладишь это, Росс, тебе, возможно, удастся убедить шефа полиции Келси, что ты, Векслерш и Мануэлло не были вовлечены в заговор с целью похитить девочку и убить ее мать, но пресса все равно догадается, что что-то происходило, и они никогда больше не будут тебе полностью доверять. Репортеры всегда будут вынюхивать что-то вокруг вас до конца вашей карьеры, ожидая, когда вы сделаете неверный шаг. ' Тишина. "Ты слышишь, что я говорю, Росс?" Тишина. В лучшем случае ты сохранишь свои капитанские звания, но тебя не будет в коротком списке кандидатов мэра на пост шефа полиции. Больше нет. Видишь ли, это предупреждение, Росс. Вот почему я позвал тебя. Слушай внимательно. Слушай внимательно. Если ты продолжишь преследовать Маккэффри, ты будешь полностью разорен. Я прослежу за этим. Я лично гарантирую это. Сейчас ты наполовину разорен, но если ты продолжишь преследовать их, ты даже не останешься капитаном. Я буду вести тебя до конца. Неважно, кто подговорил тебя на это, неважно, насколько он силен и влиятельен, он не сможет спасти твою задницу, если ты снова попытаешься прикоснуться к Маккаффри. Он не сможет спасти тебя от меня. Ты понимаешь картину?' Тишина. Но теперь это была тишина эмоционального свойства, и эмоцией, которую она излучала, была ненависть. Дэн сказал: "Я все еще должен беспокоиться о ФБР, и я должен беспокоиться о том, кто финансировал Дилана Маккэффри и Вилли Хоффритца, потому что кто-то там очень сильно хочет заполучить эту маленькую девочку, но будь я проклят, если продолжу беспокоиться о тебе, Росс. Сегодня вечером ты откажешься от своего места в специальной оперативной группе и передашь все дело кому-то другому, пока не рассеешь это облако подозрений, нависшее над Векслершем и Мануэлло. Понимаешь? Я не предлагаю этого, Росс. Я говорю тебе.' "Ты говнюк". "Палки и камни". Слушай внимательно — если ты не скажешь то, что я хочу услышать, Росс, я повешу трубку, а когда я повешу, будет слишком поздно менять свое решение.' Тишина. "Что ж... до свидания, Росс". "Подожди". "Извини, мне пора". Хорошо, хорошо. Я согласен. "Что?" "То, что ты сказал". "Сделай это понятнее". "Я снимаю с себя ответственность за это дело". "Очень мудро". "Я даже возьму неделю отпуска по болезни". "Аааа, плохо себя чувствуешь?" Мондейл сказал: "Я выберусь из этого, уйду от этого, но мне кое-что нужно от тебя". "Что?" "Я не хочу, чтобы Бентон, или вы, или Маккаффри давали какие-либо заявления о Векслерше и Мануэлло". "Верный шанс". "Я серьезно". "Ерунда. Единственный способ задержать тебя - это привлечь этих двух подонков за покушение на убийство". "Хорошо. Пусть Бентон даст показания. Но через пару дней, когда вы почувствуете, что Маккаффри в безопасности, Бентон откажется от своих обвинений ". "Он выглядел бы полным дураком". "Нет, нет. Он может сказать, что его избил кто-то другой, и что его сильно ударили по голове, он был сбит с толку и ошибочно обвинил Векслерша и Мануэлло. Через пару дней он может сказать, что в голове у него прояснилось, и тогда он вспомнил, что произошло на самом деле. Он может сказать, что это был какой-то другой бродяга, который избил его, и что Векслерш и Мануэлло на самом деле спасли его задницу. ' "Ты не в том положении, чтобы что-то требовать от меня, Росс". "Черт возьми, если ты не дашь мне выхода, проблеска света, тогда у меня нет никаких причин подыгрывать тебе". "Возможно. Но если мы торгуемся, тогда я хочу кое-чего еще. Я хочу знать имя человека, который добрался до тебя, Росс". "Нет". "Кому нужна эта девушка, Росс? Скажи мне, и мы заключим сделку". "Нет". "Кто убедил тебя использовать Векслерша и Мануэлло таким образом?" "Невозможно. Говорю вам, и мне действительно конец. Я собачье мясо. Я лучше сдамся сейчас, сражаясь, чем настучу на кого-нибудь и, возможно, закончу так же, как те трупы в Студио Сити — или еще хуже. Я отдаю тебе Маккэффри, а через несколько дней ты отдаешь мне Векслерша и Мануэлло. Таков уговор.' "Ты должен хотя бы сказать мне, тот ли он, кто финансировал работу в той серой комнате". "Я думаю, что да". "Он из правительства?" "Может быть". "Ты должен стараться лучше". "Я просто не знаю. Он из тех парней, которые могли бы быть проводником для правительства, или, возможно, он сам это финансировал ". "Богатый?" "Я не назову вам его имени, и я не сообщу вам столько подробностей, чтобы вы могли догадаться, как его зовут. Черт возьми, я бы подписал себе смертный приговор". Дэн на мгновение задумался. Затем: "Он что-нибудь говорил о том, что они пытались доказать в той серой комнате?" "Нет". "Этот парень, тот, кто добрался до тебя, тот, кто финансировал это безумное исследование… он совершает убийства, Росс?" Тишина. Это он, Росс? Давай. Не бойся говорить. Ты и так уже сказал слишком много. Я не настаиваю на его имени, но у меня должен быть ответ на этот вопрос. Несет ли он ответственность за Скальдоне и те тела в Студио Сити?' "Нет, нет. Как раз наоборот. Он боится, что станет следующей мишенью". "Ну, и кого он боится?" "Я не думаю, что это кто". "Что?" "Это безумие ... Но судя по тому, как эти люди говорят, они так напуганы, что можно подумать, что за ними охотился Дракула. Я имею в виду, из того, что я слышал, у меня почему-то сложилось впечатление, что они боятся не человека. Это нечто. Какое-то нечто убивает всех, кто связан с серой комнатой. Я знаю, это звучит как полная чушь, но у меня такое чувство. Итак, черт возьми, мы договорились или нет? Я отказываюсь от этого, отдаю вам Маккэффри, а вы отдаете мне Векслерша и Мануэлло. Это приемлемо?' Дэн притворился, что обдумывает это. Затем: "Хорошо". "Мы договорились?" "Да". Мондейл нервно рассмеялся. В его смехе тоже прозвучали непристойные нотки. "Ты понимаешь, что это значит, Холдейн?" "Что это значит?" "Вы заключаете подобную сделку, вы снимаете обвинения с людей, которых, по вашему мнению, подозревали в намерении убить… что ж, тогда вы такой же грязный, как и все остальные". "Не такой грязный, как ты. Я мог бы месяц плавать в канализации и есть все, что проплывает мимо, и все равно я не был бы и вполовину таким грязным, как ты, Росс". Он повесил трубку. Он устранил одну угрозу. Никто не будет использовать полицейские значки, чтобы подобраться к Мелани. У них по-прежнему была армия врагов, но теперь их стало на одного меньше. И вся прелесть этого была в том, что он ничего не отдал взамен отступления Росса Мондейла, даже слегка не запачкал рук, потому что не собирался выполнять свою часть сделки. Он никогда бы не попросил Эрла отозвать свои обвинения против Векслерша и Мануэлло. Фактически, когда дело было наконец раскрыто и Лора и Мелани могли безопасно появляться на публике, Дэн поощрял их также давать показания против двух детективов, и он добавлял свои собственные показания к протоколу. С Мануэлло и Векслершем было покончено — и, соответственно, с Россом Мондейлом тоже. 30 В двадцать пять минут первого из больницы выписали Эрла Бентона. Лора была шокирована потрепанным видом телохранителя даже после того, как с его лица смыли кровь. Сбоку на его голове врачи выбрили пятно размером в половину ладони и наложили семь швов. Теперь рана была покрыта повязкой. Его губы были фиолетовыми и распухшими. Рот был перекошен. Один глаз был подбит. Он выглядел так, как будто чуть не столкнулся с грузовиком. Его появление подействовало на Мелани. Глаза девушки прояснились. Она, казалось, выплыла из своего транса, чтобы повнимательнее присмотреться к нему, словно она была рыбой, всплывающей на поверхность озера, чтобы рассмотреть любопытное существо, стоящее на берегу. "А-а-а", - печально произнесла она. Казалось, она хотела еще что-то сказать Эрлу, поэтому он наклонился к ней. Она коснулась его избитого лица одной рукой, и ее взгляд медленно переместился с его разбитого подбородка на разбитые губы, к синяку под глазом, к повязке на голове. Изучая его, она обеспокоенно прикусила нижнюю губу. Ее глаза наполнились слезами. Она попыталась заговорить, но из нее не вырвалось ни звука. - В чем дело, Мелани? - спросил Эрл. Лора наклонилась к дочери и обняла ее одной рукой. "Что ты пытаешься ему сказать, милая? Думай по одному слову за раз. Делай это аккуратно и медленно. Ты сможешь это высказать. Ты можешь это сделать, детка.' Дэн, врач, лечивший Эрла, и молодая медсестра-латиноамериканка внимательно и выжидающе наблюдали за происходящим. Затуманенный слезами взгляд девочки продолжал скользить по лицу Эрла, от одного боевого шрама к другому, и, наконец, она сказала: "Для м-м-меня". "Да", - сказала Лора. "Это верно, детка. Эрл боролся за тебя. Он рисковал своей жизнью ради тебя". "Для меня", - повторила Мелани с благоговением, как будто быть любимой и защищенной было для нее совершенно новым и удивительным понятием. Взволнованная этой трещиной в аутистической броне Мелани, надеясь расширить ее или даже полностью разрушить, Лора сказала: "Мы все боремся за тебя, детка. Мы хотим помочь. Мы поможем вам, если вы нам позволите.' - Для меня, - повторила Мелани, но больше ничего не сказала. Хотя Лаура и Эрл продолжали уговаривать ее, Мелани больше не произнесла ни слова. Ее слезы высохли, она убрала руку от израненного лица Эрла, и в ее глазах снова появилось то отрешенное выражение. Она устало опустила голову. Лора была разочарована, но не впала в отчаяние. По крайней мере, ребенок, казалось, хотел вернуться из своего темного и уединенного места, и если бы у нее было сильное желание выздороветь, она, вероятно, сделала бы это рано или поздно. Врач отделения неотложной помощи предложил Эрлу остаться на ночь для наблюдения, но, несмотря на полученные побои, Эрл воспротивился. Он хотел вернуться на конспиративную квартиру и сделать заявление в полицию, тем самым забив несколько гвоздей в тандемный гроб для Векслерша и Мануэлло. Они все приехали в больницу на машине Дэна, но теперь Дэн не хотел возвращаться на конспиративную квартиру. Он не хотел, чтобы Лора и Мелани были рядом с другими полицейскими, поэтому они вызвали такси для Эрла. "Не ждите со мной", - сказал Эрл. "Вы, ребята, убирайтесь отсюда". "Мы можем с таким же успехом подождать, - сказал Дэн, - потому что нам все равно нужно кое-что обсудить". Не сговариваясь, они сгруппировались вокруг Мелани, прикрывая ее. Они стояли прямо у главного входа в медицинский центр, откуда им была видна проливная ночь и место, где должно было остановиться такси. Половина флуоресцентных ламп в вестибюле была выключена, так как часы посещений давно закончились, а другая половина отбрасывала нечеткие полосы холодного, неприятного света на большую комнату. В воздухе слегка пахло дезинфицирующим средством с ароматом розы. Кроме них четверых, в помещении было пустынно. "Ты хочешь, чтобы Паладин прислал сюда кого-нибудь вместо меня?" - спросил Эрл. "Нет", - сказал Дэн. "Не думал, что ты придешь". "Паладины" чертовски хороши, - сказал Дэн, - и у меня никогда не было причин сомневаться в их честности, и у меня до сих пор нет причин—" "Но в данном конкретном случае вы никому в "Паладине" доверяете не больше, чем кому-либо в полиции", - сказал Эрл. "Кроме тебя", - сказала Лора. "Мы знаем, что можем доверять тебе, Эрл. Без тебя мы с Мелани были бы мертвы". "Не приписывай мне ничего героического", - сказал Эрл. "Я был просто глуп. Я открыл дверь Мануэлло". "Но ты никак не мог знать—" "Но я открыл дверь", - сказал Эрл, и выражение отвращения к самому себе на его лице было безошибочно угадано, несмотря на то, как травмы исказили его черты. Лора могла понять, почему Дэн и Эрл были друзьями. Их объединяли преданность своей работе, сильное чувство долга и склонность к чрезмерной самокритичности. Это были качества, редко встречающиеся в мире, который, казалось, с каждым днем все больше склонялся к цинизму, эгоизму и потаканию своим желаниям. Эрлу Дэн сказал: "Я найду мотель, сниму комнату и проведу там остаток ночи с Лорой и Мелани. Я думал забрать их к себе, но, возможно, кто-то ожидает, что я сделаю именно это. ' "А завтра?" Спросил Эрл. "Есть несколько человек, которых я хочу увидеть —" "Могу ли я помочь?" "Если ты будешь в состоянии сделать это, когда встанешь утром с постели". "Я буду готов к этому", - заверил его Эрл. Дэн сказал: "В Бербанке есть женщина по имени Мэри Кэтрин О'Хара. Сейчас она секретарь организации под названием Freedom". Он дал Эрлу адрес и изложил информацию, которую хотел получить от О'Хары. "Мне также нужно узнать о компании под названием John Wilkes Enterprises. Кто является ее должностными лицами, мажоритарными акционерами?" "Это калифорнийская корпорация?" Спросил Эрл. "Скорее всего", - сказал Дэн. "Мне нужно знать, когда были поданы документы о регистрации, кем, каким бизнесом они должны заниматься". "Как к этому подходит наряд Джона Уилкса?" - спросил Эрл, и это тоже заинтересовало Лауру. "Это займет некоторое время, чтобы объяснить", - сказал Дэн. "Я расскажу тебе об этом завтра. Давайте соберемся вместе на поздний ланч, скажем, в час дня, и попытаемся что-нибудь сделать из собранной нами информации.' "Да, к тому времени я должен был откопать то, что тебе нужно", - сказал Эрл. Он предложил посетить кофейню в Ван-Найсе, потому что, по его словам, это было место, в котором он никогда не видел никого из Paladin. "Это тоже не притон копов", - сказал Дэн. "Звучит заманчиво". "Вот твое такси", - сказала Лора, когда фары пронеслись по стеклянным дверям и на мгновение сверкнули в каплях дождя, которые дрожали на стеклах. Эрл посмотрел сверху вниз на Мелани и сказал: "Ну что, принцесса, не могла бы ты улыбнуться мне, прежде чем я уйду?" Девушка подняла на него глаза, но Лаура увидела, что ее взгляд все еще был странным, отстраненным. "Предупреждаю тебя, - сказал Эрл, - я буду болтаться поблизости и докучать тебе, пока ты наконец не улыбнешься мне". Мелани просто смотрела. Обращаясь к Лоре, Эрл сказал: "Держи голову выше. Хорошо? Все получится". Лора кивнула. - И спасибо за... "Напрасно", - сказал Эрл. "Я открыл им дверь. Я должен это компенсировать. Подожди, пока я исправлюсь, прежде чем ты начнешь благодарить меня за что-либо. - Он шагнул к дверям вестибюля, начал открывать одну из них, затем оглянулся на Дэна и сказал: - Кстати, что, черт возьми, с тобой случилось? "Что?" - спросил Дэн. "Твой лоб". "О". Дэн взглянул на Лору, и по выражению его лица она поняла, что он получил травму во время работы над делом, и она также могла сказать, что он не хотел говорить так много и заставлять ее чувствовать себя ответственной. Он сказал: "Там была маленькая пожилая леди… она ударила меня своей тростью". - Да? - переспросил Эрл. "Я помог ей перейти улицу". "Тогда почему она ударила тебя?" "Она не хотела переходить улицу", - сказал Дэн. Эрл ухмыльнулся — это было жуткое выражение на его избитом лице — толкнул дверь, пробежал под дождем и исчез в ожидавшем такси. Лора застегнула куртку Мелани. Они с Дэном, держа девушку между собой, поспешили к его служебному седану без опознавательных знаков. Воздух был прохладным. Дождь был холодный. Темнота, казалось, дышала злобной жизнью. Где-то там, Снаружи, Оно ждало. * * * В номере мотеля стояли две кровати размера "queen-size" с фиолетово-зелеными покрывалами, которые контрастировали с яркими оранжево-синими шторами, которые, в свою очередь, контрастировали с кричащими желто-коричневыми обоями. Примерно в четверти отелей и мотелей в каждом штате союза, от Аляски до Флориды, был определенный, вызывающий раздражение декор, который ни с чем не спутаешь, причудливый декор такого специфического характера, что Дэну казалось, что один и тот же крайне некомпетентный дизайнер по интерьеру, должно быть, лихорадочно путешествует из одного конца страны в другой, оклеивая стены, обивая мебель и занавешивая окна отбракованными фабрикой узорами и материалами. На кроватях были слишком мягкие матрасы, а мебель поцарапана, но, по крайней мере, здесь было чисто. На кредитной стороне бухгалтерской книги руководство предоставило кофеварку и бесплатные пакетики из фольги Hills Brothers и микс мокко. Дэн приготовил кофе, пока Лора укладывала Мелани спать. Хотя девочка, казалось, плыла весь день со всей осознанностью лунатика, затрачивая мало энергии, было уже поздно, и она заснула, даже когда ее мать подоткнула вокруг нее одеяло. Маленький столик и два стула стояли у единственного в комнате окна, и Дэн принес к нему кофе. Они с Лорой сидели в тени, только одна маленькая лампа горела прямо у двери. Шторы были приоткрыты, открывая вид на залитую дождем часть парковки, где призрачный голубоватый свет ртутных ламп создавал странные узоры на стекле и хроме автомобилей и устрашающе мерцал на мокром щебне. Пока Дэн слушал с растущим изумлением и тревогой, Лора рассказала ему остальную часть истории, которую начала в машине: левитирующее радио, которое, казалось, передавало предупреждение, вихрь, наполненный цветами, ворвавшийся в кухонную дверь. Ей явно было трудно поверить в эти явно сверхъестественные события, хотя она была свидетельницей их собственными глазами. - Что ты об этом думаешь? - спросил он, когда она закончила. "Я надеялся, что ты сможешь мне это объяснить". Он рассказал ей о Джозефе Скальдоне, убитом в комнате, где все окна и двери были заперты изнутри. "Учитывая эту невозможность в дополнение к тому, что, по вашему рассказу, произошло у вас дома, я думаю, мы должны признать, что здесь что—то есть - какая-то сила, которая находится за пределами человеческого опыта. Но что это, черт возьми, такое?' "Ну, я думал об этом весь вечер, и мне кажется, что что бы ни было… что бы ни завладело этим радиоприемником и не принесло эти цветы на кухню, это не то же самое, что убивает людей. Оглядываясь назад, как бы страшно это ни было, присутствие на моей кухне принципиально не угрожало. И, как я уже сказал, это, казалось, предупреждало нас о том, что то, что убило Дилана, Хоффритца и остальных, в конечном итоге придет и за Мелани. ' "Итак, у нас есть как хорошее настроение, так и плохое", - сказал Дэн. "Я думаю, ты мог бы думать о них и так". "Хорошие призраки и плохие призраки". "Я не верю в привидения", - сказала она. "Я тоже не знаю . Но каким-то образом в своих экспериментах в той комнате ваш муж и Хоффриц, похоже, подключились к оккультным сущностям, некоторые из которых смертоносны, а некоторые, по крайней мере, достаточно мягки, чтобы предупреждать о плохих. И пока я не придумаю что-нибудь получше… что ж, "призраки", кажется, лучшее слово для них. ' Они замолчали. Они допили остатки кофе. Дождь лил все сильнее. Он ревел. В дальнем конце комнаты Мелани что-то пробормотала во сне и заворочалась под одеялом, затем снова затихла. Наконец Лора сказала: "Призраки. Это просто ... безумие". "Безумие". "Безумие". Он включил тусклый свет над столом. Из кармана куртки он достал распечатку списка рассылки "Знака пентаграммы". Он развернул его и положил перед ней. "Помимо вашего мужа Хоффритца, Эрнеста Купера и Неда Ринка, есть ли в этом списке кто-нибудь, с кем вы знакомы?" Она потратила десять минут, просматривая имена, и нашла еще четырех человек, которых знала. "Этот", - сказала она. "Эдвин Коликников. Он профессор психологии в Калифорнийском университете. Он частый получатель грантов Пентагона на исследования, и он помог Дилану завести кое-какие связи в Министерстве обороны. Коликников - бихевиорист, проявляющий особый интерес к детской психологии. ' Дэн предположил, что Коликников также был тем "Эдди", который был в доме Реджины на Голливудских холмах и который к настоящему времени увез ее в Лас-Вегас. Она сказала: "Говард Ренсевир. Он представляет какой-то фонд с кучей денег, которые можно потратить. Я не уверен, в какую именно, но я знаю, что он поддержал некоторые исследования Хоффритца и несколько раз говорил с Диланом о гранте на его работу. Я не очень хорошо его знал, но он показался мне совершенно неприятным человеком, отстраненным и высокомерным.' Дэн был уверен, что это тот самый "Говард", о котором упоминала Реджина. "И этот тоже", - сказала Лора, указывая на другое имя в списке. "Шелдон Толбек. Друзья зовут его Шелби. Он тяжеловес, психолог и невролог, который провел тщательное исследование различных форм диссоциативного поведения. ' "Что это?" - спросил Дэн. "Диссоциативное поведение? Психологическая замкнутость, кататония, аутизм — состояния такого рода". "Как Мелани". "Да". "У меня есть основания полагать, что все эти трое мужчин были замешаны вместе с вашим мужем и Хоффрицем в исследованиях, проводимых в той проклятой серой комнате". Она нахмурилась. "Я могла бы поверить в это Коликникову и Ренсевиру, но не Шелдону Толбеку. Его репутация безупречна". Она все еще смотрела на список. "Вот еще один. Albert Uhlander. Он писатель, пишет странно—' "Я знаю. В коробке, которую я принес из машины, полно его книг". "Они с Диланом вели обширную переписку". "О чем?" "Различные аспекты оккультизма. Я точно не уверен". Она не нашла другого знакомого имени в длинном списке, но она опознала каждого члена заговора, за исключением того высокого, седовласого, изысканно выглядящего мужчины, которого Реджина знала только как "Папочку". У Дэна было предчувствие, что "Папочка" был больше, чем просто садист-извращенец, что он был больше, чем просто еще одним членом специальной исследовательской группы Дилана Маккэффри, что он был ключом ко всему делу, центральной фигурой заговора. Дэн сказал: "Я думаю, что эти люди — Коликников, Ренсевир, Толбек и Уландер — все умрут. Скоро. Что-то методично убивает всех, кто связан с проектом, в этой серой комнате, что-то, что мы называем "призраком" за неимением лучшего слова. Это то, что они сами выпустили на волю, но не смогли контролировать. Если я не ошибаюсь, у этих четверых мужчин осталось не так уж много времени. ' "Тогда мы должны предупредить их —" "Предупредить их? Они ответственны за состояние Мелани". "И все же, как бы мне ни хотелось, чтобы они все были наказаны ..." "В любом случае, я думаю, они уже знают, что их что-то ждет", - сказал Дэн. "Эдди Коликников уехал из города сегодня вечером. И остальные, вероятно, тоже уезжают, если они еще не уехали". Она немного помолчала. Затем: "И что бы ни хотело их ... как только оно их получит… оно также придет за Мелани". "Если мы можем верить сообщению, которое пришло по вашему радио". Мелани снова начала что-то бормотать, и это бормотание быстро переросло во стоны страха. Пока девочка металась под одеялами, Лора встала и сделала шаг к кровати, но внезапно остановилась и с тревогой огляделась. "Что случилось?" - спросил Дэн. "Воздух", - сказала она. Он почувствовал это, даже когда она заговорила. Воздух становился все холоднее. 31 Поздний рейс шаттла из Лос-Анджелеса приземлился в Лас-Вегасе незадолго до полуночи, и Реджина с Эдди отправились прямиком в отель Desert Inn, где у них был забронирован номер. Они были зарегистрированы и распакованы к часу ночи. Она уже дважды была в Вегасе с Эдди. Они всегда регистрировались под ее именем, поэтому она никогда не узнавала его имени у портье или коридорного. Единственное, что она узнала, это то, что что-то в Вегасе возбуждало Эдди. Может быть, это были огни и возбуждение, может быть, вид, запах и звук денег. Какова бы ни была причина, его сексуальный аппетит в Вегасе был значительно сильнее, чем там, в Лос-Анджелесе. Каждый вечер, когда они шли ужинать или на шоу, она надевала платье с глубоким вырезом, которое он выбирал для нее, и он выставлял ее напоказ, но в остальное время он заставлял ее оставаться в комнате, чтобы она всегда была доступна ему, когда он возвращался с сеанса за столами для игры в кости или блэкджек. Два или даже три раза в день он возвращался в комнату, взвинченный, с немного диким взглядом, напряженный, но не нервный, и использовал ее, чтобы выплеснуть избыток энергии. Иногда он останавливался прямо в комнате, стоя спиной к двери, расстегивал молнию, заставлял ее подойти к нему, становиться на колени, а когда заканчивал, отталкивал ее и уходил, не сказав ни слова. Иногда ему хотелось заняться этим в душе, или на полу, или в постели, но в странных позах, которые обычно его бы не заинтересовали. В Вегасе он находил большее удовлетворение в сексе, подходил к нему почти яростно и проявлял еще более восхитительную жестокость, чем тогда, в Лос-Анджелесе. Поэтому, когда они устроились в своем номере в "Дезерт Инн", она ожидала, что он набросится на нее, но сегодня вечером ему было неинтересно. Он был на взводе с тех пор, как пришел к ней домой несколько часов назад, а затем немного расслабился, когда их рейс вылетел из Лос-Анджелеса, но его расслабление было недолгим. Теперь он казался почти ... обезумевшим. Она знала, что он убегал от кого-то, от того, кто или что убило других. Но глубина и упорство его страха удивили ее. По ее опыту, он всегда был холодным, отстраненным, превосходящим. Она не думала, что он подвержен таким сильным эмоциям, как радость и ужас. Если Эдди боялся, то угроза должна быть действительно ужасающей. Это не имело значения. Она не боялась. Даже если бы кто-то узнал, что Эдди спрятался в Вегасе, и проделал весь этот путь, чтобы забрать Эдди, и даже если бы она была в опасности, находясь с ним, она не испугалась бы. Она освободилась от всех страхов. Вилли освободил ее. Но Эдди так и не освободили, и он был так напуган, что не хотел трахаться или спать. Он хотел спуститься в казино и немного поиграть, но — и это было необычно - он хотел, чтобы она пошла с ним. Он не хотел оставаться один среди незнакомых людей, даже в таком людном месте, как казино. Косвенно он просил ее о моральной и эмоциональной поддержке, чего ни он, ни кто-либо из его друзей никогда раньше от нее не хотели, и это было то, чего она не могла им дать — с тех пор, как Вилли изменил ее. Действительно, она могла относиться к Эдди только тогда, когда он использовал ее, когда был доминирующим и жестоким. На самом деле ей было противно выражение его слабости и потребности. Тем не менее, в 1:15 ночи она проводила его вниз по лестнице в казино. Он хотел ее общества, и она всегда предоставляла то, что от нее требовалось. Сейчас в казино было относительно оживленно, но через полчаса, когда демонстрационный зал опустеет после полуночного представления, в нем будет полно народу. В этот момент у мигающих игровых автоматов, за полуэллиптическими столами для блэкджека и вокруг столов для игры в кости были сотни людей: люди в костюмах и вечерних туалетах; люди в брюках и джинсах; добросовестные деревенские ковбои, стоящие рядом с людьми, которые выглядели так, словно только что пережили взрыв на фабрике по производству полиэстера; бабушки и юные проститутки; японские хайроллеры, прилетевшие из Токио на джанкет-рейсе и стайка секретарш из Сан-Диего; богатые и не очень; проигравшие и победители; еще больше проигравших; дама весом в триста фунтов в ярко-желтом кафтане и тюрбане такого же цвета, которая ставила по тысяче долларов за партию в блэкджек, но которая так мало знала об игре, что обычно делила пары по десятке; пьяный нефтяник из Хьюстона, который ставил по пятьдесят долларов за партию, за каждую партию, крупье, и только по двадцать пять долларов за партию для себя; охранники в униформе, такие рослые, что казались как будто они на завтрак ели мебель, но с мягким голосом и неизменно вежливыми людьми; крупье в блэкджек и кости в черных брюках, белых рубашках и черных галстуках-ленточках; команда в смокингах за столом для баккары; пит-боссы и их помощники, все в хорошо сшитых темных костюмах, у всех одинаковые острые, быстрые, подозрительные глаза. Это был рай для тех, кто наблюдает за людьми. Оставаясь рядом с Эдди, когда он беспокойно расхаживал по огромному залу, переходя от игры к игре, но не играя ни в одну из них, Реджина реагировала на суматоху в Вегасе необычным для нее образом. Учащенный пульс, внезапный прилив адреналина, странный электрический всплеск возбуждения, от которого по коже побежали мурашки, — все это заставило ее поверить, что должно произойти что-то грандиозное. Она не знала, что это будет, но знала, что это приближается. Она чувствовала это. Возможно, она выиграет много денег. Возможно, именно это имели в виду люди, когда говорили, что им "повезло." Она никогда раньше не чувствовала себя счастливой. Ей никогда раньше не везло. Возможно, сегодня ей тоже не повезет, но она чувствовала, что что-то должно произойти. Что-то большое. И скоро. * * * Воздух в комнате мотеля становился все холоднее. Хотя Мелани, по-видимому, все еще спала, она извивалась и дрыгала ногами под одеялом. Она ахнула, тихо заскулила и сказала: "Дверь...… дверь ..." Дэн подошел к двери, проверил замок, потому что девушка, казалось, почувствовала, что что-то надвигается. "... держи ее закрытой!" Дверь была заперта. Температура воздуха упала еще ниже. Тихо, но настойчиво: "Не... не... не выпускай это наружу!" Внутрь, подумала Лаура. Она должна бояться, что это проникнет внутрь. Мелани металась, задыхалась, сильно дрожала, но не просыпалась. Подавленная чувством полной беспомощности, Лора оглядела маленькую комнату, гадая, какие неодушевленные предметы, например радио на ее кухне, могут внезапно ожить. Дэн Холдейн вытащил свой револьвер. Лора обернулась, ожидая, что окно вот-вот взорвется, ожидая, что дверь разлетится в щепки, ожидая, что стулья или телевизор внезапно наполнятся злобной жизнью. Дэн остался у двери, как будто ожидая неприятностей с этой стороны. Но затем беспорядки прекратились так же внезапно, как и начались. Воздух снова потеплел. Мелани перестала хныкать и задыхаться, перестала говорить. Она также лежала совершенно неподвижно на кровати, и ее дыхание было необычно медленным и глубоким. "Что случилось?" Спросил Дэн. Лора сказала: "Я не знаю". Теперь в комнате было так же тепло, как и до беспорядков. "Это закончилось?" Спросил Дэн. "Я не знаю". Мелани была смертельно бледна. * * * Поскольку на ней было платье, обнажавшее плечи, Реджина почувствовала перемену в воздухе раньше, чем Эдди. Они стояли за столом для игры в кости, наблюдая за происходящим, и Эдди решал, сделать ставку или нет и пойти на риск. Люди толпились со всех сторон, и в казино было тепло, настолько тепло, что Реджине захотелось, чтобы у нее было чем обмахиваться. Затем атмосфера внезапно изменилась. Реджина вздрогнула и увидела, что ее руки покрылись гусиной кожей. На мгновение она подумала, что руководство слишком остро отреагировало на жару и включило кондиционер на слишком большую мощность, но затем поняла, что температура упала слишком быстро и слишком резко, чтобы это можно было объяснить просто работой кондиционера. Пара других женщин заметили перемену, а затем об этом узнал Эдди, и эффект на него был поразительным. Он отвернулся от стола для игры в кости, обхватив себя руками, дрожа, с выражением ужаса на лице. Его кожа была бескровно-алебастровой, а глаза - мрачными. Он дико огляделся по сторонам, затем протолкался сквозь толпу, образовавшуюся вокруг стола, проталкиваясь локтями к широкому проходу между рядами игровых столов, удаляясь от Реджины с отчаянной резкостью в движениях. - Эдди? - позвала она его вслед. Он не оглянулся. "Эдди!" Сейчас было ужасно холодно, по крайней мере, непосредственно вокруг столов для игры в кости, и люди комментировали эту внезапную и необъяснимую прохладу. Реджина протиснулась сквозь толпу, следуя за Эдди. Он протиснулся плечом в главный проход и достиг свободного места. Он поворачивался по кругу, подняв руки, как будто ожидал нападения и готовился отразить нападение. Но нападавшего не было видно, и Реджина подумала, что он сошел с ума или что-то в этом роде. Она продолжала пробираться к нему и теперь увидела, что охранник заметил странное поведение Эдди и тоже направляется в его сторону. Она снова позвала Эдди, но даже если он и услышал ее, у него не было возможности ответить, потому что в этот момент его ударили так сильно, что он отшатнулся в сторону. Он столкнулся с людьми, проходившими мимо столов для блэкджека, и упал на колени. Но кто же его ударил? В тот краткий миг он оказался на островке открытого пространства между бурлящими людскими реками. Никто не был к нему ближе, чем в шести-восьми футах. Но в него попали. Его волосы были в беспорядке, а лицо залито кровью. Господи, столько крови. Он начал кричать. Шумное казино наполнилось потоком звуков — радостными криками и визгом выигравших в крэпс игроков, извечной литанией дилеров и игроков в блэкджек, щелканьем карт, клацаньем костей, тика-тика-тика колеса фортуны, клацаньем и дребезжанием шарика в колесе рулетки, смехом, стонами отчаяния при неправильном повороте карты, пронзительным звоном колоколов и воем сирен игровых автоматов, которые приносили выплаты, оглушительной музыкой квартета, игравшего в казино. гостиная - но все смолкло, когда Эдди начал кричать. Его крики были такими сотрясающий до костей, пронизывающий до мозга костей, как крики любого существа в кошмарном сне. Одной этой шокирующей серии визгов и завываний было бы достаточно, чтобы повернуть головы, но теперь невидимые усилители — или какое-то странное качество усиления звука, присущее холодному и прокуренному воздуху, — казалось, подхватили его крик, отразили его эхом, удвоили и утроили громкость. Казалось, что какое-то невидимое и чудовищное присутствие издевается над ним, ретранслируя его крики на еще более истеричной ноте. Все разговоры прекратились, а затем и все азартные игры, и даже группа перестала играть, и единственным звуком — кроме мучительных криков Эдди от боли и ужаса — был звон игрового автомата в каком-то дальнем углу этого огромного помещения. Люди расступились перед Эдди, давая ему еще больше пространства. Реджина тоже остановилась, когда рассмотрела его поближе. Его правое ухо было вялым и искалеченным, наполовину оторванным, из него текла кровь. Вся сторона его лица была ободрана и кровоточила, а часть волос на голове была вырвана. Похоже, кто-то чертовски сильный и разъяренный ударил его дубинкой, но он еще не был без сознания. Он сплюнул кровь и выбитые зубы, начал подниматься с колен, и его снова ударили с такой силой, что его крик оборвался. Его подняли с пола и швырнули в толпу зрителей, стоявших у одного из столов для игры в кости. Люди разбежались, и кратковременная сверхъестественная тишина была нарушена их криками, и теперь даже охранник, который приближался к Эдди, остановился в недоумении и страхе. Эдди рухнул окровавленной кучей, но через мгновение снова вскочил на ноги, хотя и не по своей воле. Он резко выпрямился, как будто был марионеткой, управляемой таинственным кукловодом. Он сделал несколько неуклюжих, подпрыгивающих шагов прочь от стола для игры в кости, изогнулся, оступился, отшатнулся вбок, подпрыгнул, закружился, как будто ужасные молнии били невидимого кукловода над головой, а затем проходили по ниточкам в эту чертову марионетку, заставляя ее судорожно дергаться. Реджина отступила в сторону, когда Эдди, пошатываясь, прошел мимо нее. Он был в неистовстве, размахивая руками, как будто струны управления перепутались. Его правый глаз был выбит, но левый моргал, вращался и отчаянно искал своего призрачного противника. Он врезался в незанятые стулья за столом для блэкджека, опрокинув один из них, и крупье, который с изумлением наблюдал за происходящим, поспешил прочь. Пока пит-босс кричал в телефон, требуя дополнительной охраны из службы безопасности, Эдди вцепился в стол для игры в блэкджек, как утопающий цепляется за плот в штормовом море, пытаясь сопротивляться неизвестному существу или силе, которая тянула его. Но она была намного сильнее его и оторвала его от пола. Он висел над столом для игры в блэкджек, брыкаясь и извиваясь в воздухе, волшебным образом подвешенный там, зрелище, вызвавшее в толпе невнятный ропот, а затем рев недоумения, шока и ужаса. Внезапно Эдди с силой швырнуло на стол для игры в блэкджек, разбросав карты, фишки казино и недопитые напитки, брошенные игроками, которые минуту назад убежали от него. И его снова подняли и швырнули на стол, на этот раз так сильно, что стол рухнул под ним; его спина, несомненно, была сломана. Но его испытание на этом не закончилось. Его снова подняли на ноги и понесли сломя голову по проходу между столами для игры в крэпс и блэкджек, к лесу ярко светящихся игровых автоматов. Его одежда была изорвана, пропитана кровью, и кровь текла с него, когда он непроизвольно метался по казино. Он больше не был в сознании и, возможно, даже был мертв, едва ли более чем безвольный мешок из сломанных костей и разорванной плоти, сверхъестественно оживший. Нездоровое любопытство толпы перестало быть сильнее ее ужаса. Люди бежали, толкаясь, кто-то направлялся к парадным дверям, кто-то к демонстрационному залу, или кафе, или к лестнице на мезонин: в любом направлении, которое увеличивало расстояние между ними и разбитым, ковыляющим кошмарным человеком, который среди этих убежденных эскапистов в этом Диснейленде для взрослых был самым нежелательным напоминанием о смерти, о тайне и порочности вселенной. В оцепенении, во власти мрачного трепета, которому она не могла дать определения, но который был не менее сильным из-за отсутствия определения, Реджина последовала за Эдди в его жутком паломничестве к рядам игровых автоматов. Она оставалась в пятнадцати футах позади него и знала, что охранники казино следуют за ней по пятам. Один из них сказал: "Леди, остановитесь. Стойте, где стоите!" Она взглянула на них. Трое крупных мужчин в форме. У них были пистолеты наготове. Все они были бледны и сбиты с толку. "Уйди с дороги", - сказал один из них, а другой наставил на нее револьвер. Она поняла, что они могут подумать, что она каким-то образом ответственна за невозможные вещи, которые только что произошли с Эдди. Но что именно они думали? Что она была одарена экстрасенсорными способностями и теперь находится во власти мании убийства? Она остановилась, как они сказали, но снова повернулась к Эдди. Теперь он был всего в десяти футах от игровых автоматов. Прямо перед Эдди волшебным образом активировались двадцать хромированных одноруких бандитов — их была целая группа. Двадцать комплектов цилиндров вращались одновременно. В витринах размытые процессии вишен, колокольчиков, лаймов и других символов двигались так быстро, что сливались в бесформенные цветные полосы. Цилиндры вращались несколько секунд, а затем все двадцать комплектов остановились одновременно, и в каждом окне каждого автомата были видны лимоны. Эдди рванулся вперед, пригнув голову — или, скорее, невидимое существо пригнуло его голову за него — и врезался прямо в светящийся игровой автомат, протаранив его своим черепом с такой силой, что треснула толстая кость. Он рухнул. Но его мгновенно подхватили, оттолкнули назад, затем бросились вперед во второй раз, снова жестоко врезавшись в машину. Рухнул. Был поднят. Оттащен назад. Был брошен вперед. На этот раз он ударил машину с такой силой, что разбил окно из оргстекла и сорвал его с креплений. Мертвый мужчина упал на пол. Он лежал там, разбитый, неподвижный. На мгновение воздух стал леденяще холодным. Реджина обхватила себя руками. У нее было ощущение, что за ней кто-то наблюдает. Затем воздух потеплел, и Реджина почувствовала, что существо, чем бы оно ни было, теперь ушло. Она посмотрела на Эдди. Он был в неузнаваемом беспорядке. В своем сердце Реджин обнаружила небольшую толику жалости к нему, но в основном она думала о том, на что, должно быть, была похожа его смерть, каково, должно быть, было пережить те последние жестокие минуты невообразимо сильной боли, всеобъемлющей боли, мучительной и сладостно удовлетворяющей боли. * * * Мелани была тихой и успокоенной в течение нескольких минут, достаточных для того, чтобы Лора решила, что худшее позади, и чтобы Дэн убрал свой револьвер. Когда они возвращались к маленькому столику у окна, девушка снова начала извиваться и стонать. В комнате стало холодно. Сердце Лоры бешено колотилось, она снова подошла к кровати. Черты лица Мелани были гротескно искажены — не болью, а (как показалось) ужасом. В данный момент она совсем не походила на ребенка. Она выглядела… точно не старой… но сморщенная, обладающая каким-то отвратительным и ранящим знанием, выходящим далеко за рамки ее лет, знанием, которое вызывало беспокойство и тоску, знанием о темных вещах, которые лучше оставлять неизвестными. Оно приближалось или уже присутствовало. Примитивными, инстинктивными способами, которые она не могла понять, Лора почувствовала, что на них надвигается зловещая сила. Тонкие волоски на ее руках встали дыбом, и на затылке тоже. Это. Лора в отчаянии оглядела комнату. Никакого демонического существа. Никакого порождения ада. Покажись, черт бы тебя побрал, сердито подумала она. Кто бы ты ни был, чем бы ты ни был, откуда бы ты ни пришел, дай нам на чем сосредоточиться, на чем нанести удар или выстрелить. Но это оставалось за пределами досягаемости ее чувств, и единственное, что можно было уловить в этом существе, - это холод, которым оно всегда окутывало себя. Температура воздуха опускалась невероятно быстро, ниже, чем когда-либо, пока их дыхание не вырывалось наружу видимыми клубящимися шлейфами. На окнах и зеркалах появился конденсат, превратившийся в иней, а затем затвердевший в лед. Но всего через тридцать или сорок секунд воздух снова начал нагреваться. Ребенок перестал стонать, и невидимый враг снова ушел, не причинив ей вреда. Глаза Мелани распахнулись, но она, казалось, все еще смотрела на что-то во сне. "Это их настигнет". Дэн Холдейн склонился над ней, положил руку на ее маленькое плечо. "Что с тобой, Мелани?" "Это. Это их настигнет", - повторила девушка, обращаясь не столько к нему, сколько к самой себе. "Что это за чертова штука?" Спросил Дэн. "Это их настигнет", - сказала девушка и вздрогнула. "Полегче, милый", - сказала Лора. "И тогда, - сказала Мелани, - это коснется и меня". "Нет", - сказала Лора. "Мы позаботимся о тебе, Мелли. Клянусь, мы позаботимся". Девушка сказала: "Это поднимется ... изнутри ... и съест меня… съест меня всю...." "Нет", - сказала Лора. "Нет". "Изнутри?" - спросил Дэн. "Изнутри чего?" "Съешь меня всю", - несчастно сказала девушка. Дэн спросил: "Откуда это берется?" Ребенок издал долгий, медленно затихающий всхлип, который казался скорее вздохом смирения, чем выражением страха. "Что-то было здесь минуту назад, Мелани?" - спросил Дэн. "То, чего ты так боишься... было здесь, в этой комнате?" "Оно хочет меня", - сказала девушка. "Если ты ему нужен, - сказал он, - тогда почему он не забрал тебя, пока был здесь?" Девушка не слышала его. Тихо, хрипло она сказала: "Дверь..." "Какая дверь?" "Дверь в декабрь". "Что это значит, Мелани?" "Дверь..." Девушка закрыла глаза. Ее дыхание изменилось. Она погрузилась в сон. Глядя через кровать на Дэна, Лора сказала: "Сначала ему нужны другие, люди, участвующие в экспериментах в той серой комнате". "Эдди Коликников, Говард Ренсевир, Шелдон Толбек, Альберт Уландер и, возможно, еще многие, о ком мы пока не знаем". "Да. Как только они все умрут, тогда это… Это придет за Мелани. Это то, что она сказала ранее сегодня вечером, в доме, после того, как радио было ... одержимо". "Но откуда она это знает?" Лора пожала плечами. Они уставились на спящую девочку. Наконец Дэн сказал: "Мы должны прорваться через этот ... этот транс, в котором она находится, чтобы она могла рассказать нам то, что нам нужно знать". "Я пытался ранее сегодня. Гипнотическо-регрессионная терапия. Но это было не очень успешно". "Ты можешь попробовать еще раз?" Лора кивнула. "Утром, когда она немного отдохнет". "Мы не должны терять время—" "Ей нужен отдых". "Хорошо", - неохотно сказал он. Она знала, о чем он думает: "Если мы подождем до утра, будем надеяться, что не опоздаем". 32 Лора спала с Мелани на второй кровати, а Дэн лежал на первой, потому что она была ближе к двери, которая была наиболее вероятным источником неприятностей. На нем были рубашка, брюки, ботинки и носки; он был готов действовать быстро. Они оставили зажженной единственную лампу, потому что после событий прошедшего дня не доверяли темноте. Дэн прислушивался к их глубокому и ровному дыханию. Он не мог уснуть. Он думал об изуродованном теле Джозефа Скальдоне, обо всех мертвых людях в том доме в Студио Сити и о Реджине Саванне Хоффриц, которая была физически и психически жива, но чья душа была убита. И как всегда, когда он слишком долго думал об убийстве во множестве его форм и задавался вопросом о способности человечества к нему, его мысли неумолимо возвращались к его мертвым брату и сестре. Он никогда не знал их. Не живых. Они были мертвы к тому времени, когда он узнал их имена и отправился на их поиски. Что касается его собственного имени, то при рождении у него не было ни "Дэна", ни "Холдейн". Пит и Элси Холдейн усыновили его, когда ему было меньше месяца. Его настоящими родителями были Лоретта и Фрэнк Детвайлер, двое оки, которые приехали в Калифорнию в поисках своего состояния, но так и не нашли его. Вместо этого, когда Лоретта носила своего третьего ребенка, Фрэнк погиб в дорожной аварии; а Лоретта, беременность которой сопровождалась серьезными осложнениями, умерла через два дня после рождения Дэна. Она назвала его Джеймсом. Джеймс Детвайлер. Но поскольку не было родственников, некому было взять опеку над тремя детьми Детвайлеров, их разлучили и отдали на усыновление. Питер и Элси Холдейн никогда не скрывали того факта, что они не были настоящими родителями Дэна. Он любил их и гордился носить их фамилию, потому что они были хорошими людьми, которым он был обязан всем. Однако в то же время он всегда интересовался своими настоящими родителями и страстно желал узнать о них. Из-за правил, которыми в те дни руководствовались агентства по усыновлению, Элси и Питу ничего не сказали о настоящих родителях их ребенка, кроме того факта, что и настоящие мать, и отец были мертвы. Этот единственный факт заставил Дэна еще больше захотеть узнать, что это были за люди, потому что они бросили его не по своей воле, а были отняты у него по прихоти судьбы. К тому времени, как Дэн поступил в колледж, он начал бороться с бюрократией при устройстве детей на работу, чтобы получить копии их записей. Поиски заняли время, но после значительных усилий и некоторых затрат он узнал свое настоящее имя и имена своих кровных родителей и был поражен, обнаружив, что у него есть брат и сестра. Брату Делмару было четыре года, когда умерла Лоретта Детвайлер, а сестре Кэрри было шесть. Благодаря документам агентства по усыновлению, которые частично пострадали при пожаре и были не такими полными, как надеялся Дэн, он начал еще более усердные поиски своих потерянных братьев и сестер. Пит и Элси Холдейн всегда вызывали у него глубокое и неизменное чувство семьи; он думал об их братьях и сестрах как о своих настоящих тетях и дядях, думал об их родителях как о своих бабушке и дедушке и чувствовал, что принадлежит им. Тем не менее… что ж, его мучила странная пустота, смутное и тревожное ощущение того, что он плывет по течению, которое, как он знал, будет с ним, пока он не найдет и не обнимет своих родных. Тысячу раз с тех пор он жалел, что вообще отправился их искать. Прослеживая прошлое на протяжении многих лет, он в конце концов нашел Делмара, своего брата. В могиле. Имена на надгробии были не Делмар и не Детвайлер. Там было написано "Руди Кессман". Это было имя, которое дали ему приемные родители Делмара. Четырехлетнему Делмару, когда умерла их мать, было в высшей степени удобно усыновлять, и его быстро пристроили к молодой паре — Перри и Джанетт Кессман - в Фуллертоне, Калифорния. Но агентство по усыновлению не провело достаточно тщательного расследования и не обнаружило энтузиазма мистера Кессмана по отношению к новому, опасному, а иногда даже незаконному опыту. Перри Кессман водил обычные автомобили, что, конечно, было законно. Он был любителем мотоциклов, что было потенциально опасно, но, конечно, не запрещено законом. На бумаге он был католиком, но часто экспериментировал с новыми культами, даже несколько месяцев посещал церковь пантеистов и долгое время был связан с группой, поклонявшейся НЛО; но никто не мог винить человека, который искал Бога, даже если он искал Его не там, где следовало. Кессман также употреблял марихуану, что в то время считалось большим преступлением, чем сейчас, хотя и оставалось незаконным. Через некоторое время он начал употреблять гашиш, тонизирующие средства и различные другие вещества. Однажды ночью, находясь в состоянии паранойи, вызванной наркотиками, или, возможно, совершая кровавое подношение какому-то новому богу, Перри Кессман убил свою жену, приемного сына, а затем и себя. Руди-Делмару Кессману-Детвайлеру было семь, когда его убили. Он был Кессманом меньше времени, чем Детвайлером. Теперь, лежа на кровати мотеля в тусклом свете, который мало рассеивал темноту, но окутывал каждый знакомый предмет таинственными тенями, Дэну даже не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть кладбище, на котором он, наконец, нашел своего старшего брата. Все надгробия были одинаковыми, врытыми в землю ровно, чтобы не портить прекрасные очертания холмистой местности. Каждый камень представлял собой прямоугольник из гранита, и в центре каждого прямоугольника находилась полированная медная табличка с именем покойного, датой рождения, датой смерти, а в некоторых случаях строкой из Священного Писания или чувством. В случае с Делмаром не было ни Священного Писания, ни слов почтения, только его имя и даты, холодные и безличные. Дэн мог вспомнить тот теплый октябрьский день на кладбище: легкий ветерок, тени берез и лавров, окаймляющие сочную зеленую траву. Но больше всего он помнил то, что почувствовал, когда упал на колени и положил руку на медную табличку, отмечавшую место упокоения его так и не найденного брата: пронзительную, мучительную потерю, от которой у него перехватило дыхание. Хотя прошло много лет, хотя он давным-давно смирился с тем, что у него есть брат, которого он никогда не узнает, Дэн почувствовал, как у него снова пересохло во рту. Горло сжалось. Стеснение наполнило и грудь. Он мог бы тихо заплакать тогда, потому что плакал и в другие ночи, когда это воспоминание приходило к нему непрошеным; он был так утомлен, что слезы выступили бы легко. Но Мелани пробормотала и издала тихий звук страха во сне, и ее отчаяние мгновенно подняло его с постели. Девочка извивалась под простынями, но не так, как раньше, не с прежней живостью. Она тихо застонала от ужаса, недостаточно громко, чтобы разбудить мать. Мелани боролась, как будто отбивалась от нападавшего, но ей, казалось, не хватало сил, чтобы эффективно сопротивляться. Дэн гадал, что за кошмарный монстр преследует ее. Затем в комнате внезапно стало холодно, и он понял, что монстр, возможно, преследует ее не в кошмаре, а наяву. Он быстро подошел к своей кровати и взял пистолет, лежавший на ночном столике. Воздух был арктическим. И становился все холоднее. * * * Двое мужчин сидели за столиком у большого окна со средниками, играли в карты, пили скотч с молоком и притворялись просто парой парней, которые разливают его и хорошо проводят время. Ветер шумел в карнизах хижины. Ночь на улице была пронизывающе холодной и ветреной, как и подобает февралю в горах, но нового снега в ближайшее время не выпадет. За окном большая луна плыла по усыпанному звездами небу, отбрасывая жемчужное сияние на заснеженные сосны и ели и на покрытый белым горный луг. Они были далеко от оживленных улиц и ярких огней Большого Оранжевого. Шелдон Толбек бежал из Лос-Анджелеса с Говардом Ренсевиром в отчаянной надежде, что расстояние обеспечит безопасность. Они никому не сказали, куда направляются — в столь же отчаянной надежде, что кровожадный психогейст не сможет последовать за ними в неизвестное ему место. Вчера днем они поехали на север, а затем на северо-восток, в высокие Сьерры, в лыжное шале недалеко от Маммота, где они поселились несколько часов назад. Заведение принадлежало брату Говарда, но сам Говард никогда им раньше не пользовался, не имел к нему никакого отношения и вряд ли мог туда зайти. Он все равно найдет нас, с несчастным видом подумал Толбек. Он как-нибудь нас вынюхает. Он не озвучил эту мысль, потому что не хотел злить Говарда Ренсевира. Говард, в свои сорок все еще несколько мальчишеский, был общительным человеком, который до недавнего времени был уверен, что будет жить вечно. Говард бегал трусцой; Говард старался не употреблять много жирного или рафинированного сахара; Говард медитировал по полчаса каждый день; Говард всегда ожидал от жизни лучшего, и жизнь обычно обязывала. И Говард был оптимистичен в отношении их шансов. Говард был — или говорил, что был, — абсолютно убежден, что существо, которого они боялись, не могло забраться так далеко и не могло последовать за ними, если они постараются замести следы. И все же Толбек не мог не заметить, что Говард нервно поглядывал в окно каждый раз, когда порывистый ветер все громче протестовал под карнизом, что он подпрыгивал, когда в камине потрескивали горящие поленья. В любом случае, самого факта, что они не спали в этот глухой темный утренний час, было достаточно, чтобы опровергнуть предполагаемый оптимизм Говарда. Толбек наливал себе еще виски с молоком, а Говард Ренсевир тасовал карты, когда в комнате стало холодно. Они посмотрели на камин, но пламя высоко подпрыгивало; вентиляторы в обогревателе урчали, выталкивая потоки горячего воздуха наружу из очага. Ни окно, ни дверь не открывались. И через мгновение стало пугающе ясно, что холод, который они ощущали, был не просто сквозняком, потому что воздух быстро становился все холоднее, еще холоднее. Оно пришло. Чудесное, злонамеренное пришествие. Только что его не было, а в следующий момент оно было среди них, демоническое и смертоносное скопление психической энергии. Толбек поднялся на ноги. Говард Ренсевир вскочил так резко, что опрокинул стакан с виски и молоком, затем стул и уронил колоду карт. Внутренняя часть кабины превратилась в морозильную камеру, хотя огонь продолжал полыхать, не ослабевая. Большой круглый тряпичный коврик лежал на полу между двумя диванами цвета хантер-грин, и теперь он поднимался в воздух, пока не оказался в шести футах от пола. Она висела там, не болтающаяся и помятая, как должна была быть, а жесткая, непреклонная. Затем все завертелось быстрее и быстрее, как будто это была гигантская граммофонная пластинка, вращающаяся на невидимом проигрывателе. С лихорадочными мыслями о побеге, которые казались глупыми и безнадежными, даже когда они овладели им, Толбек попятился к задней двери хижины. Ренсевир стоял у стола, прикованный к месту видом вращающегося ковра, явно не в силах пошевелиться. Внезапно ковер упал безжизненной кучей. Один из диванов швырнуло через всю комнату с такой силой, что он опрокинул маленький столик и лампу, отломил две собственные ножки и разбил журнальную стойку, отчего глянцевые издания рассыпались по полу, словно стая птиц, неспособных взлететь. Толбек отступил из гостиной домика в пристройку к кухне, которая на самом деле была частью одной большой комнаты, занимавшей весь первый этаж строения. Он почти добрался до задней двери. Он начинал думать, что у него все получится. Не смея повернуться спиной к невидимому, но неоспоримому существу в гостиной, он вытянул руку за спину и принялся шарить ладонью по пустому воздуху в поисках дверной ручки. Вокруг Ренсевира с пола взметнулись выпавшие карты, полные магической и угрожающей жизни, мало чем отличающейся от той, которая превратила простые метлы в такое бедствие для Ученика Чародея. Они роились вокруг Ренсевира, словно листья, подхваченные дьявольским ветром, щелкали и царапались друг о друга в головокружительном танце. Что-то в этом звуке заставило Толбека подумать о заточке маленьких ножей. Как раз в тот момент, когда эта тревожащая картина пришла ему в голову, он увидел, что у Говарда Ренсевира, который отчаянно отбивался от урагана покрытых пластиком прямоугольников, из обеих рук текла кровь, а голова и лицо были в порезах. Конечно, карты не были ни достаточно жесткими, ни достаточно острыми, чтобы нанести даже незначительные раны… и все же они резали, резали, и Ренсевир закричал от боли. Пошарив одной рукой за спиной, Толбек нащупал дверную ручку. Она не поворачивалась. Заперто. Он мог бы развернуться, нащупать защелку и в мгновение ока выскочить из каюты, но он был наполовину загипнотизирован зрелищем в гостиной. Страх одновременно придал ему энергии и парализовал его, наполнил настоятельным желанием сбежать, но одновременно парализовал его разум и ноги. Карты стали безжизненными, как и ковер перед ними. Израненные руки Говарда Ренсевира, казалось, были затянуты в тесные малиновые перчатки. Как раз в тот момент, когда карты падали, с каменного очага был снят каминный экран. Пылающее полено вылетело из камина, пролетело через комнату и ударило Ренсевира, который был слишком ошеломлен, чтобы попытаться увернуться от этого снаряда. Бревно было наполовину съедено пламенем, ракета состояла из дерева, крошащихся углей и пепла, лизавших огонь. Когда оно ударило Ренсевира в живот, обугленная и хрупкая часть бревна превратилась в черные дымящиеся обломки, которые дождем посыпались ему на ботинки. Несгоревшая сердцевина дерева, однако, была твердой и зазубренной, грубое и особенно садистское копье, которое пронзило его живот и нанесло жестокий удар, не только перерезав кровеносные сосуды и разорвав органы, но и пронзив огнем его тело. Этого гротескного и леденящего душу зрелища было достаточно, чтобы избавиться от паралича страха, который заставил Толбека стоять у кухонной двери долгие, драгоценные секунды. Он нашел замок, повернул ручку, распахнул дверь, выскочил в ночь, ветер и темноту и побежал, спасая свою жизнь. * * * Температура воздуха поднялась так же быстро, как и упала. В комнате мотеля снова было тепло. Дэн Холдейн задавался вопросом, что, черт возьми, произошло — или почти произошло. Что означало изменение температуры? Было ли там какое-то оккультное присутствие в течение нескольких секунд? Если так, то зачем оно пришло, если не для того, чтобы напасть на Мелани? И что заставило его уйти? Мелани, казалось, почувствовала, что угроза рассеялась, потому что притихла под одеялом. Стоя у кровати, Дэн смотрел на изможденную девочку и впервые осознал, что она вырастет такой же красивой, как ее мать. Эта мысль заставила его повернуться к Лоре, которая лежала рядом со своей дочерью и крепко спала, не потревоженная кратким тихим бормотанием девочки и не подозревающей о пронизывающем холоде, который пронзил комнату на полминуты или больше. В покое ее прелестное лицо напомнило ему лица Мадонн, которые он видел на картинах в музеях. В бледно-янтарном свете единственной лампы густые, шелковистые каштановые волосы Лоры, разметавшиеся по подушке, выглядели так, словно были сотканы из красно-золотых лучей осеннего заката, и Дэну захотелось запустить в них руки и позволить им рассыпаться сквозь пальцы. Он вернулся в свою постель. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Он подумал о Синди Лейки. Погибшей от рук безумно ревнивого бойфренда ее матери. Он подумал о своем брате Делмаре. Погибшем от рук своего одурманенного наркотиками, страдающего галлюцинациями приемного отца. Он, конечно, тоже думал о своей сестре. Это было неизбежное чередование воспоминаний, одинаковое в любую ночь, когда у него были проблемы со сном: Делмар, Кэрри, Синди Лейки. В конце концов, благодаря документам агентства по трудоустройству детей, которое разогнало семью Детвайлер после смерти их матери, Дэн нашел сестру, с которой его разлучили, когда ему был месяц от роду, а ей шесть. Как и Делмар, она была на кладбище к тому времени, когда Дэн наконец выследил ее. Кэрри было шесть лет, когда умерла их мать, и она плохо отреагировала на распад своей семьи. Она была эмоционально и психологически травмирована этим опытом, а проблемы с поведением сделали ее трудным кандидатом на усыновление. Она перешла из детского дома в серию приемных семей, обратно в детский дом, затем в другую серию приемных семей, очевидно, с растущим чувством, что она никому не принадлежит и нигде не нужна. Ее отношение становилось все хуже, пока она не начала убегать из приемных семей, и каждый раз, когда она убегала, властям становилось все труднее найти ее и вернуть обратно. К тому времени, когда ей исполнилось семнадцать, она знала, как уворачиваться от тех, кто ее искал, и с тех пор оставалась на свободе, сама по себе. Все доступные фотографии показали, что Кэрри была милой девушкой, но она плохо училась в школе, и у нее не было опыта работы, и, как и многие другие милые девушки из неблагополучных семей, она выбрала проституцию как лучший способ прокормить себя — или, скорее, проституция выбрала ее, потому что у нее не было выбора. К тому времени, когда ее короткая несчастливая жизнь подошла к концу, ей было двадцать восемь лет, и она работала дорогой девушкой по вызову. Один из ее клиентов захотел чего-то более странного, чем она была готова предоставить, и ссора быстро привела к насилию. Она была убита за пять недель до того, как Дэн нашел ее, и к тому времени, когда он нанес визит, она пролежала в земле месяц. Он пропустил встречу со своим братом на двенадцать лет, и это было печально, но не так болезненно, как пропустить встречу с сестрой всего на тридцать дней. Он сказал себе, что она была бы для него незнакомкой. У них было бы мало или вообще ничего общего. Возможно, она не была бы рада его видеть, учитывая, что он был полицейским, а она девушкой по вызову. И он вполне мог пожалеть о встрече с женщиной, которой стала его сестра. Почти наверняка, учитывая обстоятельства, воссоединение и любые последующие отношения были бы наполнены большой болью и небольшим количеством радости. Но ему было всего двадцать два, он был новичком в полиции, когда нашел могилу своей сестры, и в двадцать два года он не был таким эмоционально жестким, как сейчас; он оплакивал ее. Черт возьми, даже в эти дни, после более чем пятнадцати лет работы в полиции, пятнадцати лет встреч с людьми, в которых стреляли, зарезали ножом, были избиты и задушены, после того, как работа, которую он выполнял, изрядно огрубила его, он все еще иногда плакал о ней и о своем потерянном брате, когда в самый темный час бессонной ночи слишком пристально думал о прошлом, которое могло бы быть. Он считал себя частично ответственным за смерть Кэрри. Он чувствовал, что должен был усерднее работать, чтобы выследить ее, должен был вовремя найти и спасти. И все же он также знал, что не заслуживает никакой вины. Даже если бы он нашел ее раньше, никакие слова или действия не заставили бы ее отказаться от жизни девушки по вызову; ничто из того, что он мог бы сделать, не удержало бы ее от встречи с одержимым убийством Джоном. Чувство вины, которое терзало его, не было заслуженным. Вместо этого это был всего лишь еще один пример его комплекса Атласа: у него была склонность взваливать весь мир на свои плечи. Он понимал себя; он мог даже посмеяться над собой, и иногда он говорил, что (учитывая его способность и энтузиазм по отношению к чувству вины) ему следовало быть евреем. Но возможность посмеяться над собой ни в коей мере не уменьшила его чувства ответственности. Поэтому, когда сон оставался мучительно недосягаемым, его мысли часто возвращались к Делмару, Кэрри и Синди Лейки. В темноте он размышлял о способности человечества к убийству, и он размышлял о собственной частой неспособности спасать живых, и рано или поздно он даже рассматривал идею о том, что его мать умерла от его собственных рук, потому что осложнения при родах унесли ее жизнь. Сумасшедший. Но эта тема немного свела его с ума. Факт смерти. Факт убийства. Тот факт, что жестокий дикарь скрывался глубоко внутри каждого мужчины и женщины. Он не смог смириться с этими неизбежными фактами и предполагал, что никогда не смирится. Он упорно верил, что жизнь драгоценна и что человечество благородно — или, по крайней мере, предназначено для благородства. Делмар, Кэрри, Синди Лейки: это было обычное ночное чередование воспоминаний. Когда он зашел так далеко, он часто обнаруживал, что балансирует на краю пропасти иррациональности, вины и отчаяния, и иногда — не часто, но иногда — вставал, включал лампу и пил до потери сознания. Делмар, Кэрри, Синди Лейки. Если ему не удастся спасти Маккаффри, их имена будут добавлены к этому списку, и отныне череда нежелательных воспоминаний будет более продолжительной: Делмар, Кэрри, Синди Лейки… Мелани и Лора. Тогда он не смог бы жить в ладу с самим собой. Он знал, что он всего лишь коп, такой же человек, как и все остальные, не Атлас, не рыцарь в сияющих доспехах, но глубоко внутри была часть его, которая хотела быть этим рыцарем; и именно эта часть — мечтатель, благородный дурак — делала жизнь стоящей. Если бы эту часть его когда-нибудь уничтожили, он не мог бы представить, что будет дальше. Вот почему он должен был защищать Лору и Мелани, как будто они были его собственной семьей. Он пришел, чтобы позаботиться о них, и если он позволит им умереть сейчас, он тоже будет мертв — по крайней мере, эмоционально и психологически. Делмар, Кэрри, Синди Лейки.. Развитие шло своим чередом, и, наконец, он погрузился в сон под тихое дыхание Лауры и Мелани на заднем плане, похожее на шум далекого моря. * * * Шелдон Толбек бежал в ночи по белому лугу, по снегу, который местами был почти по колено. Горный склон был вдвойне покрыт инеем из-за сильного холода и ледяного лунного света. Выбегая из хижины, он выдыхал клубы пара и поднимал облака снега, которые, как призраки, уносились за ним; вид эктоплазмы им придавало фантасмагорическое сияние луны. Из хижины доносились крики Ренсевира, которые хорошо разносились в морозном воздухе и эхом отдавались из какой-то далекой долины. Прозрачность воздуха и особенности местности были таковы, что даже эхо повторяло их снова и снова, пока не раздался отвратительный хор криков. Судя по этой пугающей какофонии, можно было подумать, что дверь самого Ада находится в этой высокой крепости и широко открыта. Крики вселили в Толбека страх перед дьяволом, и он побежал так, словно адские псы гнались за ним по пятам. На нем были ботинки, но без пальто, и поначалу пронизывающе холодный ветер причинял боль. Но затем, когда он упорствовал в своем безумном стремлении к дальнему концу луга, ветер стал подобен тысяче игл, вводящих дозу мощного анестетика. В пятидесяти или шестидесяти ярдах от хижины его лицо и руки наполовину онемели. Резкий воздух проникал сквозь его фланелевую рубашку и джинсы, и в радиусе ста ярдов все его тело, казалось, находилось под воздействием новокаина. Он знал, что это милосердное бесчувственное состояние продлится не более нескольких минут; это был не более чем шок. Скоро боль вернется, а холод будет подобен крабу, пробирающемуся сквозь его кости и вырывающему кусочки костного мозга своими ледяными клешнями. Не уверенный, куда он идет, ведомый не разумом, а абсолютным ужасом, он пробрался через сугроб, который был навален вдоль одного края луга, а затем оказался в лесу. Над ним возвышались массивные ели и сосны. Фосфоресцирующий лунный свет проникал на лесную подстилку только через несколько редких просветов между гигантскими и тесно стоящими деревьями. Там, куда проникали лучи луны, они были похожи на бледные лучи прожектора, и все в этих лучах слабого свечения казалось нереальным, потусторонним. В других местах лес был окутан тьмой, которая варьировалась от черной как смоль до синей, фиолетовой и угольно-серой. Толбек, пошатываясь, двинулся вперед, вытянув руки перед собой. Он натыкался на деревья. Он спотыкался о камни и обнаженные корни. Он неожиданно скатился вниз по склону оврага, упал ничком, поднялся и пошел дальше. Его глаза привыкали к темноте, но не быстро, и по большей части он мало что видел впереди, но все же он бросился вперед быстрым шагом, часто бегом, потому что крики Ренсевира прекратились несколько минут назад — а это означало, что теперь добычей стал сам Толбек. Он споткнулся и больно упал на колени. Он встал. Он пошел дальше. Он продрался сквозь покрытые льдом заросли, которые хрустели, тыкались в него, царапались и скребли. Он пошел дальше. Он налетел на низко свисающую сосновую ветку, которая поранила ему голову, и кровь, стекавшая по его лицу, казалась кипящей по контрасту с его наполовину замерзшей кожей. Он пошел дальше. Он оказался в широкой неглубокой промоине, дно которой было усеяно камнями, кусками валежника и редкими кучами увядшего кустарника и ила, отложившегося после последнего дождя перед тем, как осень перешла в зиму. Было немного льда, немного снега там, где плотно прилегающие ветви деревьев расступались, чтобы впустить его, но по большей части идти было легче, чем за пределами уош. Он шел по ней вверх на протяжении нескольких сотен ярдов, пока она не сузилась, а затем оборвалась у вершины хребта. Он вскарабкался по короткому крутому склону в район, где деревья поредели, цепляясь за кустарник и гранитные выступы, частично покрытые коркой снега, частично начисто выметенные ветром. Его руки были такими холодными и окоченевшими, что он не чувствовал порезов и ушибов, которые, несомненно, получил во время восхождения. Наконец, на высоком гребне хребта его полное изнеможение пересилило панику. Толбек рухнул ничком, не в силах сделать больше ни шага. Деревья стояли редкими, ветер снова налетел на него, а вокруг были лунный свет и снег. Спустя мгновение, в течение которого он безуспешно пытался отдышаться, Толбек заполз в укрытие и тень, которую давал ближайший гранитный зубец. Он тяжело опустился там, вглядываясь вниз по стене ущелья, с мрачным ожиданием вглядываясь в лишенные света нижние склоны промоины, через которую он поднимался. Единственным звуком был свист ветра в игольчатых ветвях вечнозеленых растений и шепот по скалистому выступу. Конечно, это не означало, что психогейст не преследовал его. Оно могло быть там, внизу, приближаясь к нему из-за деревьев, но приближаясь, оно не издавало ни звука. Ничто не двигалось, кроме редких снежных дьяволов, кружащихся над гребнем хребта, и вечнозеленых ветвей, колеблемых ветром. Но даже вглядываясь в темноту внизу, Толбек понимал, что высматривать своего врага бессмысленно, глупо, потому что, если психогейст приближается к нему, он этого не увидит. У него не было субстанции, но бесконечная мощь. У него не было формы, только сила. У него не было тела, только сознание и воля ... и маниакальная жажда мести и крови. Он не заметит этого, пока оно не окажется рядом с ним. Если бы оно нашло его, он ничего не смог бы сделать, чтобы победить его. Однако он не был лодырем, никогда им не был и никогда не будет, поэтому не смог смириться с безнадежностью своего положения. Обхватив себя руками и дрожа, прижимаясь к защищающей его гранитной формации, Толбек пристально вглядывался в лес внизу, напрягаясь, чтобы услышать хоть какой-нибудь звук, который не был бы вызван ветром, — и говорил себе снова и снова, что тварь не придет, не найдет его, не разорвет на куски. Неподвижность означала уменьшение тепла тела, и через несколько минут холод вонзил бесчисленные когти в его плоть. Он неудержимо дрожал, его зубы стучали, и он обнаружил, что не может полностью разжать согнутые пальцы своих рук без перчаток. Его кожа была не только холодной, но и сухой, а губы потрескались и кровоточили. Его страдания были настолько велики, что он не мог сдержать слез, которые скапливались на щетине усов и бороды, где быстро замерзали. Всем сердцем Толбек жалел, что никогда не встречался с Диланом Маккэффри и Вилли Хоффрицем, жалел, что никогда не видел ту серую комнату или девушку, которую научили находить дверь в Декабрь. Кто бы мог подумать, что эксперименты могут так далеко выйти из-под контроля или что нечто подобное выйдет наружу? Что-то шевельнулось внизу. Толбек ахнул, и внезапный вдох морозного воздуха причинил боль его горлу и легким. Что-то треснуло, глухо стукнуло, хрустнуло. Олень, подумал он. В этих горах водятся олени. Но это был не олень. Он оставался на коленях, прижавшись к камням, надеясь, что ему все еще удастся спрятаться, хотя он знал, что обманывает себя. Внизу что-то загрохотало. Странный звук становился громче, ближе. Маленький твердый предмет ударился о грудь Толбека, напугав его, а затем с грохотом упал на замерзшую землю. Он увидел, как она откатилась от него и остановилась в лунном свете. Камешек. Злобное, психованное существо-дух снизу бросило в него камешек. Тишина. Это была игра с ним. Грохот усилился. Его снова ударили, дважды, не сильно, но сильнее, чем в первый раз. Он увидел, как на землю перед ним упал еще один камень: белая галька размером с мраморный шарик. Грохот издавали камешки, которые катились, подпрыгивали и подпрыгивали вверх по склону оврага, ударяясь о более крупные камни и отскакивая при падении. Психогейст нанес удар с безошибочной точностью. Толбек хотел убежать. У него не было сил. Он дико озирался по сторонам. Даже если бы у него хватило сил убежать, ему некуда было идти. Он посмотрел на ночное небо. Звезды были яркими и холодными. Он никогда не видел такого неприступного неба. Он понял, что молится. Молитва Господня. Он не молился двадцать лет. Внезапно послышался гораздо более сильный грохот, поток несущихся вверх камешков, десятков, дюжин, сотен маленьких камешков, грохот-тик-щелк-щелк-щелк-клац-треск, который нарастал, пока не стал похож на грохот града по бетонной стоянке. Внезапно шквал камней обрушился с гребня хребта, извергаясь из темноты, волны едва различимых в бледном лунном свете снарядов, кружась у Толбека, рикошетя от его черепа, раня его лицо, руки, кисти и все тело. Ни один из снарядов не летел со скоростью пули или даже вполовину быстрее, чтобы быть смертельным, но все они были болезненными. И теперь в него швыряли не камешки, а как будто законы всемирного тяготения были приостановлены на склоне, по крайней мере, в отношении мелких камешков, потому что они поднимались настоящей рекой, Иисусе, их были сотни, и он оказался в центре этих карательных потоков. Он подтянул колени к груди. Он опустил голову и прикрыл ее руками. Он попытался еще глубже втиснуться в гранитную нишу, где надеялся спрятаться, но галька нашла его. Иногда в него попадали куски камня, слишком большие, чтобы их можно было назвать галькой. Маленькие камешки. И некоторые, которые были не такими уж маленькими. Он вскрикивал каждый раз, когда кто-нибудь из них находил его, потому что это было хуже, чем получить удар кулаком. У него была кровь и синяки. Он думал, что один из камней сломал ему левое запястье. Жесткая музыка на склоне, смертоносная песня чистой перкуссии, изменилась: грохот падающих вверх камешков от града теперь перемежался более тяжелыми ударами и треском. Эти звуки издавали маленькие камни, скакавшие вдоль стены хребта, чтобы обрушиться на него. Его забили камнями до смерти из-за чего-то, чего он не мог видеть, и он больше не молился, а вместо этого кричал. Однако даже сквозь свои крики он слышал отдаленный и ужасный звук валунов, неумолимо катящихся к вершине хребта. Казалось, что весь склон внизу отрывается и устремляется вверх, катастрофически отделяясь от земной коры, как будто божественный суд потребовал, чтобы планета рассеяла свое вещество, и как будто исполнение этого сурового суда начиналось здесь. Земля содрогнулась от серии сильных сотрясений, передавшихся через грубый гранит под ним, поскольку каждый отскок каждого встречного валуна генерировал энергию, эквивалентную взрыву гранаты. Теперь он кричал во всю глотку, но не мог слышать себя из-за оглушительного рева антигравитационной лавины. Валуны сорвались с гребня и посыпались вокруг него с оглушительной силой. От них откололись каменные осколки и поцарапали его, пролив еще больше крови, но он не был раздавлен, как ожидал. Два, три, полдюжины, десять валунов обрушились вокруг него и навалились сверху, хотя его не задело ничего, кроме осколков, разлетавшихся при каждом резком ударе. Тогда камни были неподвижны. Толбек ждал, затаив дыхание от ужаса. Постепенно он снова почувствовал холод. И ветер. Ощупав окрестности, он обнаружил, что валуны навалены со всех сторон и навалились сверху, образуя грубую могилу. Они были слишком тяжелыми, чтобы их можно было сдвинуть с места. В гробнице были щели, их были сотни, и несколько пропускали сияющий взгляд луны. Ветер свистел, стонал и шипел в других отверстиях, но ни одно отверстие не было достаточно большим, чтобы позволить Толбеку сбежать. По сути, хотя воздух все еще мог доходить до него, он был похоронен заживо. На мгновение его ужас усилился, но затем он подумал о том, что случилось с Маккэффри, Хоффрицем и некоторыми другими, и эта смерть показалась ему почти милосердной. Холод снова был мучительным, как будто какой-то грызун с ледяными зубами грыз его внутренности и грыз кости. Но это пройдет, и быстро. Еще через несколько минут он снова онемеет, и на этот раз онемение продлится долго. Кровь уже начала стекать внутрь, прочь от его замерзающей кожи, в отчаянной попытке защитить жизненно важные органы. Кровоснабжение его мозга также уменьшилось бы до минимального поддерживающего уровня, и он стал бы сонливым. Он заснул бы и никогда не проснулся. Не так уж и плохо. Не так плохо, как то, что было сделано с Эрни Купером и остальными. Он расслабился, смирившись со смертью, боясь ее, но готовый встретиться с ней лицом к лицу теперь, когда знал, что это не будет слишком болезненно. Если бы не ветер, зимняя ночь была тихой. Чувствуя огромную усталость, Толбек свернулся калачиком в своей могиле и закрыл глаза. Что-то схватило его за нос, ущипнуло и выкрутило его с такой силой, что из глаз брызнули слезы. Он моргнул, замахал руками, ударившись о пустой воздух. Что-то царапнуло его по уху. Что-то невидимое. "Нет", - взмолился он. Что-то сильно ткнуло его в правый глаз, и боль была такой мучительной, что он понял, что ослеп. Психогейст проскользнул сквозь щели и присоединился к нему в его импровизированной могиле из промерзшего зимой камня. В конце концов, его смерть не будет легкой. * * * Ночью Лора проснулась и не знала, где находится. Лампа с откинутым абажуром отбрасывала слабый янтарный свет, создавая странные и угрожающие тени. Она увидела кровать рядом со своей собственной. На ней Дэн Холдейн спал, полностью одетый. Мотель. Они прятались, отсиживались в номере мотеля. Все еще пребывая в смятении и с трудом держа глаза открытыми, она повернулась и посмотрела на Мелани, и тогда поняла, что ее разбудило. Температура воздуха резко падала, и Мелани слабо извивалась под одеялом, тихо всхлипывая и что-то бормоча в страхе. Теперь в комнате ощущалось ... присутствие, нечто более или менее человеческое, но, несомненно, чуждое, невидимое, но неоспоримое. В своей дремоте Лаура острее ощущала присутствие этого существа, чем когда оно дважды вторгалось в ее кухню или когда оно ранее посещало эту самую комнату. Только что пробудившись ото сна, она все еще в значительной степени руководствовалась своим подсознанием, которое было гораздо более открыто для этих фантастических восприятий, чем сознательный разум, который, по сравнению с ней, был консервативен и бдителен, как Фома неверующий. Теперь, хотя она все еще понятия не имела, что это было за существо, она почувствовала, как оно проплыло через комнату и зависло над Мелани. Внезапно Лора поняла, что ее дочь вот-вот забьют до смерти у нее на глазах. В панике, наполовину похожей на сонный ужас в кошмарном сне, она начала вставать, дрожа, каждый выдох мгновенно превращался в мороз. Однако, как только она откинула одеяло в сторону, воздух снова потеплел, и ее дочь успокоилась. Лора колебалась, наблюдая за ребенком, оглядывая комнату, но опасность — если таковая и была - казалось, миновала. Она больше не могла ощущать злокачественную сущность. Куда она делась? Почему это пришло, а затем ушло в течение нескольких секунд? Она снова скользнула под одеяло и легла лицом к Мелани. Девочка была ужасно осунувшейся, худой и хрупкой. Я собираюсь потерять ее, подумала Лаура. Рано или поздно это придет за ней, и Это убьет ее, как убило других, и я ни черта не смогу сделать, чтобы остановить Это, потому что я даже не смогу понять, откуда Это приходит, или почему Оно хочет ее, или что Это такое. Некоторое время она с несчастным видом съеживалась под одеялом, завернутая не только в одеяла и простыни, но и в отчаяние. Тем не менее, не в ее характере было легко сдаваться кому-либо или чему-либо, и постепенно она убедила себя, что миром правит разум и что все вещи, какими бы загадочными они ни были, в конечном счете могут быть исследованы и поняты, если только применить к проблеме ум и логику. Утром она еще раз применит гипнотическую регрессионную терапию к Мелани, и на этот раз прижмет ребенка сильнее, чем в первый раз. Существовала некоторая опасность, что Мелани окончательно сломается, если ее заставят вспомнить травмирующие воспоминания до того, как она будет готова с ними справиться, но также верно и то, что приходилось идти на риск, если хотелось спасти жизнь ребенка. Что это была за дверь в декабрь? Что лежало по другую ее сторону? И что за чудовищная тварь прошла через нее? Она задавала себе эти вопросы снова и снова, пока они не пронеслись в ее голове, как бесконечно повторяющиеся куплеты колыбельной, укачивая ее во тьму. Когда наступил рассвет, Лора крепко спала и видела сон. Во сне она стояла перед огромной железной дверью, а над дверью висели часы, которые тикали к полуночи. Оставались считанные секунды до того, как все три стрелки часов укажут прямо вверх (тик), и в это время дверь откроется (тик), и что-то жаждущее крови набросится на нее (тик), но она не могла найти ничего, чем можно было бы запереть дверь, и она не могла отойти от этого, могла только ждать (тик), а затем она услышала скрежет острых когтей по дальней стороне двери и влажный слюнявый звук. Тик. Время поджимало. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯIT ЧЕТВЕРГ 8:30 утра — 17:00 вечера. 33 Лора сидела за маленьким столиком у окна, где прошлой ночью она сидела с Дэном. Мелани села напротив нее, стол разделял их. Девушка находилась в гипнотическом состоянии; она была перенесена назад во времени. Во всех смыслах, кроме физического, она снова была в том доме в Студио-Сити. Снаружи дождя не было, но зимний день был безлунным и мрачным. Ночной туман так и не рассеялся. Движение на улице за стоянкой мотеля было едва различимо сквозь завесу серого тумана. Лора взглянула на Дэна Холдейна, который примостился на краю одной из кроватей. Он кивнул. Она снова повернулась к Мелани и спросила: "Где ты, милая?" Девушка вздрогнула. - Подземелье, - тихо сказала она. "Это то, что вы называете серой комнатой?" "Подземелье". "Оглянись по сторонам". С закрытыми глазами, в трансе, Мелани медленно повернула голову влево, затем вправо, словно изучая другое место, в котором, как ей казалось, она сейчас стояла. "Что ты видишь?" - спросила Лора. "Стул". "Та, что с электрическими проводами и противоударными пластинами?" "Да". "Они когда-нибудь заставляли тебя сидеть на этом стуле?" Девушка вздрогнула. "Успокойся. Расслабься. Теперь никто не сможет причинить тебе боль, Мелани". Девушка притихла. До сих пор сеанс был значительно более успешным, чем тот, который Лаура провела накануне. На этот раз Мелани ответила прямо и откровенно. Впервые с момента их воссоединения позавчера вечером в больнице Лаура точно знала, что ее дочь слушает ее, реагирует на нее, и она была взволнована таким развитием событий. - Они когда-нибудь заставляли тебя сидеть на этом стуле? - повторила Лора. Закрыв глаза, девочка сжала свои маленькие ручки в кулаки, закусила губу. "Мелани?" "Я их ненавижу". "Они заставляют тебя сидеть в кресле?" - Я их ненавижу! "Они заставляют тебя сидеть в кресле?" Слезы брызнули из глаз девушки, хотя она пыталась их сдержать. "Д-да, заставь меня ... сесть… больно… очень больно". - И они подключают тебя к аппарату биологической обратной связи рядом с ним? "Да" "Почему?" "Чтобы научить меня", - шепотом ответила девушка. "Чтобы научить тебя чему?" Она дернулась и вскрикнула. "Больно! Щиплет!" "Ты сейчас не в кресле, Мелани. Ты всего лишь стоишь рядом с ним. Сейчас тебя это не шокирует. Это не причиняет боли. Теперь с тобой все в порядке. Ты меня слышишь?' Страдание исчезло с лица ребенка. Лору тошнило, но она должна была продолжать сеанс, независимо от того, насколько болезненным это было для Мелани, потому что по другую сторону этой боли, за этими кошмарными воспоминаниями, были ответы, объяснения, правда. "Когда они заставляют тебя сидеть в кресле, когда они… причиняют тебе боль, чему они пытаются научить тебя, Мелани? Чему ты должна научиться?" "Контроль". "Контроль над чем?" "Мои мысли", - сказала девушка. "Что они хотят, чтобы ты подумал?" "Пустота". "Что ты имеешь в виду?" "Ничто" "Они хотят, чтобы ты держал свой разум пустым. Это все?" "И они не хотят, чтобы я что-то чувствовал". "Что чувствуешь?" "Что угодно". Лора посмотрела на Дэна. Он нахмурился и казался таким же озадаченным, как и она. Обращаясь к Мелани, она спросила: "Что еще ты видишь в серой комнате". "Танк". "Они заставляют тебя лезть в резервуар?" "Голый". Одно слово "обнаженный" выражало огромную эмоцию, нечто большее, чем просто стыд и страх, острое чувство полной беспомощности и уязвимости, от которого у Лоры защемило сердце. Она хотела закончить сеанс прямо здесь и сейчас, обойти стол и обнять свою дочь, прижать девочку крепко-накрепко. Но если у них была хоть какая-то надежда спасти Мелани, они должны были знать, что она пережила и почему; и на данный момент это был лучший способ узнать то, что им нужно было знать. "Милая, я хочу, чтобы ты поднялась по этим серым ступенькам и вошла в резервуар". Девочка захныкала и яростно замотала головой, но не открыла глаза и не вышла из транса, в который ее ввела мать. "Поднимись по ступенькам, Мелани". "Нет". "Ты должен делать то, что я говорю". "Нет". "Поднимись по ступенькам". "Пожалуйста..." Ребенок был пугающе бледен. Вдоль линии роста волос выступили крошечные капельки пота. Темные круги вокруг ее глаз, казалось, становились все темнее и больше по мере того, как Лора смотрела, и было мучительно трудно заставить девушку пережить эту пытку заново. Сложно, но необходимо. "Поднимись по ступенькам, Мелани". Страдальческое выражение исказило лицо девушки. Лора услышала, как Дэн Холдейн беспокойно заерзал на краю кровати, но не посмотрела на него. Она не могла отвести глаз от своей дочери. "Открой люк в резервуар, Мелани". "Я... боюсь". "Не бойся. На этот раз ты не будешь одна. Я буду с тобой. Я не позволю случиться ничему плохому". - Я боюсь, - повторила Мелани. Эти два слова показались Лоре обвинением: Ты не могла защитить меня раньше, мама, так почему я должна верить, что ты сможешь защитить меня сейчас? "Открой люк, Мелани". "Это там", - дрожащим голосом сказала девушка. "Что там внутри?" "Выход". "Выход из чего?" "Выход из всего". "Я не понимаю". "… Выход ... из меня". "Что это значит?" "Выход из меня", - повторила девушка, глубоко расстроенная. Лора решила, что она еще недостаточно знает, чтобы понять такой поворот событий, который принял допрос. Если бы она продолжила в том же духе, ответы ребенка казались бы только более сюрреалистичными. Прежде всего, она должна была затащить Мелани в резервуар и выяснить, что там произошло. "Люк перед тобой, милая". Девушка ничего не сказала. "Ты видишь это?" Неохотно: "Да". "Открой люк, Мелани. Перестань колебаться. Открой его сейчас". С бессловесным протестом, которому каким-то образом удалось выразить ужас, страдание и отвращение в нескольких жалких и бессмысленных слогах, девочка подняла руки и схватилась за дверь, которая в ее трансе была для нее очень реальной, хотя ни Лора, ни Дэн не могли ее видеть. Она потянула за нее, и когда она открылась, то обхватила себя руками и задрожала, как будто от холодного сквозняка. "Я ... это… Я открыла это". "Это та самая дверь, Мелани?" "Это... люк. Резервуар". "Но является ли это также дверью в декабрь?" "Нет". "Что такое дверь в декабрь?" "Выход". "Выход откуда?" "Выходи… из… резервуара". Сбитая с толку, Лора глубоко вздохнула. "Забудь пока об этом. Сейчас я просто хочу, чтобы ты зашел в резервуар. Мелани заплакала. "Иди внутрь, милая". "Я… Я п-напуган". "Не бойся". "Я мог бы..." "Что?" "Если я войду внутрь… Я мог бы..." "Что ты можешь сделать?" "Сделай что-нибудь", - мрачно сказала девушка. "Что бы ты мог сделать?" "Что-то..." "Скажи мне". "Ужасно", - сказала Мелани таким тихим голосом, что его было почти не слышно. Не уверенная, что она поняла, Лора спросила: "Ты думаешь, с тобой случится что-то ужасное?" Мягче: "Нет". - Ну, тогда... "Да". "Что это?" Еще мягче: "Нет... да..." "Дорогая?" Тишина. Морщины на лице ребенка больше не были полностью выражением страха. Другая эмоция отразилась в ее чертах, и это могло быть отчаяние. Лора сказала: "Хорошо. Не бойся. Будь спокоен. Расслабься. Я прямо здесь, с тобой. Ты должен залезть в резервуар. Тебе придется войти, но с тобой все будет в порядке.' Напряжение покинуло Мелани, и она обмякла на стуле. Ее лицо оставалось мрачным. Хуже, чем мрачным. Ее глаза были невероятно запавшими; казалось, они находились в процессе впадения в череп, и было нетрудно представить, что через несколько минут у нее останутся две пустые глазницы. Ее лицо было таким белым, что могло бы походить на маску, вырезанную из мыла, а губы были почти такими же бескровными, как и ее кожа. Она обладала чрезвычайно хрупким качеством — как будто состояла не из плоти, крови и костей, а как будто была конструкцией из тончайшей ткани и легчайшего порошка — как будто она могла раствориться и улетучиться, если кто-то заговорит слишком громко или махнет рукой в ее сторону. Дэн Холдейн сказал: "Возможно, для одного дня мы зашли достаточно далеко". "Нет", - сказала Лора. "Мы должны это сделать. Это самый быстрый способ выяснить, что, черт возьми, происходит. Я могу провести ее через воспоминания, какими бы плохими они ни были. Я делал подобные вещи раньше. У меня это хорошо получается. ' Но когда Лаура посмотрела через стол на свою бледную и иссохшую дочь, ее охватило дурнотворное чувство, и ей пришлось подавить приступ тошноты. Казалось, что Мелани уже мертва. Обмякшая в кресле, с закрытыми глазами, девочка казалась безжизненной; ее лицо было лицом холодного трупа, черты застыли в последней, болезненной гримасе смерти. Могли ли эти воспоминания быть достаточно ужасными, чтобы убить ее, если бы ее вынудили вынести их на свет прежде, чем она была готова? Нет. Конечно, нет. Лора никогда не слышала о том, что гипнотическая регрессионная терапия опасна для физического здоровья любого пациента. И все же… ее отвели обратно в серую комнату, заставили рассказать о кресле, где она проходила терапию отвращения к электрошоку, заставили залезть в камеру сенсорной депривации… что ж, казалось, это высасывало жизнь из девушки. Если воспоминания могли быть вампирскими, то это были именно они, высасывающие из нее кровь и жизненные силы. "Мелани?" "Мммммм?" "Где ты сейчас?" "Плывет". "В резервуаре?" "Плывет". "Что ты чувствуешь?" "Вода. Но..." "Но что?" "Но это тоже проходит ..." "Что еще ты чувствуешь?" "Ничего". "Что ты видишь?" "Тьма". "Что ты слышишь?" "Мое… сердце ... бьется, бьется… Но ... оно тоже угасает ..." "Что они хотят, чтобы ты сделал?" Девушка молчала. "Мелани?" Ничего. С внезапной настойчивостью Лора сказала: "Мелани, не отдаляйся от меня. Останься со мной". Девушка пошевелилась и задышала, хотя и неглубоко, и это было так, словно она вернулась с далекого и лишенного света берега реки, которая мрачно текла между этим миром и потусторонним. "Мммммм". "Ты со мной?" "Да", - сказала девушка, но так тихо, что произнесенное слово было едва ли больше, чем тенью мысли. "Ты в резервуаре", - сказала Лора. "Это как всегда в резервуаре ... за исключением того, что на этот раз я рядом с тобой: страховочный трос, рука, за которую можно ухватиться. Ты понимаешь? Сейчас… плывешь. Ничего не чувствуя, ничего не видя, ничего не слыша ... но почему ты здесь?' "Научиться..." "Что?" "... отпустить". "Отпустить что?" "Все". "Я не понимаю, милая". "Отпусти. Все. Меня". "Они хотят, чтобы ты научился отпускать себя? Что именно это значит?" "Выскользнуть". "Наружу куда?" "Прочь… прочь… прочь..." Лаура разочарованно вздохнула и попробовала другой подход. "О чем ты думаешь?" В голосе ребенка появились еще более холодные и навязчивые нотки. "Дверь..." "Дверь в декабрь?" "Да". "Что такое дверь в декабрь?" "Не позволяй ей открыться! Держи ее закрытой!" - закричала девушка. "Она закрыта, милая". "Нет, нет, нет! Она откроется. Я ненавижу это! О, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне, Иисус, Мамочка, помоги мне, папочка, помоги мне, не делай этого, пожалуйста, помоги мне, я ненавижу, когда она открывается, я ненавижу это!' Теперь Мелани кричала, и мышцы ее шеи были напряжены. Кровеносные сосуды на висках набухли и пульсировали. Несмотря на это новое волнение, к ней не вернулся румянец; если уж на то пошло, она побледнела еще больше. Ребенок был в ужасе от того, что находилось за дверью, и этот ужас передался Лауре. Она почувствовала покалывание на затылке и по всему позвоночнику. * * * С немалым восхищением Дэн наблюдал, как Лора успокаивает испуганную девочку. Сессия так натянула его собственные нервы, что ему казалось, что он вот-вот лопнет, как саморазрушающийся часовой механизм. Обращаясь к Мелани, Лора сказала: "Хорошо. Теперь… расскажи мне о двери в декабрь". Девушка неохотно ответила. "В чем дело, Мелани? Объясни мне это. Давай, милая." Приглушенным голосом ребенок сказал: "Это как... окно во вчерашний день". "Я не понимаю. Объясни". - Это как ... лестница ... Которая ведет только вбок… ни вверх, ни вниз...' Лора посмотрела на Дэна. Он пожал плечами. - Расскажи мне еще, - обратилась Лора к девушке. Ее голос поднимался и опускался в жутком ритме, никогда не слишком громко, часто слишком тихо, девушка сказала: "Это как ... кошка ... голодная кошка, которая съела всю себя. Она умирает с голоду. Для него нет еды. Поэтому ... он начинает грызть кончик собственного хвоста. Он начинает грызть свой хвост… жуя все выше… выше и быстрее ... пока весь хвост не исчезнет. Затем ... затем он съедает собственную заднюю часть, а затем середину. Он продолжает есть и есть, поглощая себя… пока не съест все до последнего кусочка… пока не съест даже собственные зубы… а потом оно просто ... исчезает. Ты видел, как оно исчезло? Как оно могло исчезнуть? Как зубы могли бы съесть сами себя? Разве не остался бы хотя бы один зуб? Но это не так. Ни одного зуба. ' Звуча так же озадаченно, как чувствовал себя Дэн, Лора сказала: "Это то, о чем они хотят, чтобы ты думал, когда будешь в резервуаре?" "Иногда да. В другие дни мне говорят думать об окне во вчерашний день, ни о чем другом, кроме окна во вчерашний день, часами, часами и часами… просто концентрироваться на этом окне… видеть его ... верить в него… Но то, что всегда работает лучше всего, - это дверь. ' "В декабрь". "Да". "Расскажи мне об этом, милая". "Сейчас лето… Июль..." "Продолжай". "Жарко и липко. Мне так тепло… Разве тебе не тепло?" "Очень тепло", - согласилась Лора. "Я бы все отдал за ... немного прохладного воздуха. Итак, я открываю входную дверь дома… а за дверью холодный зимний день. Падает снег. С крыши крыльца свисают сосульки. Я отступаю назад, чтобы посмотреть на окна по обе стороны двери ... и сквозь окна я вижу, что на самом деле июль… и я знаю, что сейчас июль ... тепло ... везде июль ... кроме как за этой дверью ... по другую сторону этой двери… эта дверь в декабрь. А потом ...' "Что потом?" - настаивала Лора. "Я прохожу через..." "Ты переступаешь порог?" - спросила Лора. Глаза Мелани распахнулись, она вскочила со стула и, к удивлению Дэна, начала бить себя так сильно, как только могла. Ее маленькие кулачки нанесли шквал ударов по ее хрупкой груди. Она хлопала себя по бокам, била себя по бедрам, крича: "Нет, нет, нет, нет!" "Останови ее!" - сказала Лора. Дэн уже вскочил с кровати, спеша к девушке. Он схватил ее за руки, но она вырвалась с легкостью, которая поразила его. Она не могла быть настолько сильной. - Ненавижу! - закричала Мелани и сильно ударила себя по лицу. Дэн снова схватил ее. Она увернулась от него. "Ненавижу!" Она схватила пригоршни собственных волос и попыталась вырвать их из головы. "Мелани, милая, остановись!" Дэн схватил девушку за запястья и крепко прижал к себе. Ей казалось, что от нее остались одни кости, и он боялся причинить ей боль. Но если он отпустит ее, она навредит себе. "Ненавижу!" - завизжала она, брызгая слюной. Лора осторожно приблизилась. Мелани выпустила свои собственные волосы, в которые она вцепилась, и попыталась вцепиться в Дэна и вырваться из его рук. Он держался и, наконец, сумел прижать ее руки к бокам, но она вырывалась влево и вправо, пинала его по голеням и приговаривала: "Ненавижу, ненавижу, ненавижу!" Лора положила руки по обе стороны от лица девочки, крепко сжала ее голову, пытаясь заставить ее обратить внимание. "Дорогая, что это? Что ты так сильно ненавидишь?" "Ненавижу!" "Что ты так сильно ненавидишь?" "Проходим через дверь". "Ты ненавидишь входить в дверь?" "И они". "Кто они?" "Я ненавижу их, я ненавижу их!" "Они заставляют меня… думать о двери, и они заставляют меня поверить в дверь, а затем они заставляют меня… пройти через это, и я ненавижу их!" "Ты ненавидишь своего папу?" "Да!" "Потому что он заставляет тебя пройти через дверь в декабрь?" "Я ненавижу это!" - в ярости и страдании завыла девушка. Дэн сказал: "Мелани, что происходит, когда ты входишь в дверь в декабрь?" Находясь в трансе, девочка не слышала никаких голосов, кроме своего собственного и своей матери, поэтому Лаура повторила вопрос. "Что происходит, когда ты проходишь через дверь в Декабрь?" Девушку тошнило. Она еще не завтракала, так что в ней не было ничего, что она могла бы вызвать, но она поддалась приступам сухой рвоты, таким сильным, что они напугали Дэна. Держа ее, он чувствовал, как каждый спазм сотрясает все ее тело, и казалось, что она разорвется на части, прежде чем закончит. Лора продолжала держать лицо девочки, но теперь она не сжимала его крепко. Она держала Мелани, но и гладила ее, разглаживая морщины на ее измученном лице, ворковала с ней. Наконец Мелани перестала сопротивляться, обмякла, и Дэн передал ее в объятия матери. Девочка позволила матери обнять себя и несчастным голосом, от которого у Дэна похолодело в сердце, сказала: "Я ненавижу их… их всех… Папочка… остальные...' "Я знаю", - успокаивающе сказала Лора. Они причинили мне боль… мне было так больно… Я ненавижу их!' "Я знаю". "Но... но больше всего..." Лора села на пол и посадила дочь к себе на колени. "Больше всего? Что ты ненавидишь больше всего, Мелани?" "Я", - сказала девушка. "Нет, нет". "Да", - сказала девушка. "Я. Я ненавижу себя… Я ненавижу себя". "Почему, милая?" "Потому что… из-за того, что я делаю", - всхлипнула девушка. "Чем ты занимаешься?" "Я вхожу... через дверь". "И что происходит?" "Я... вхожу... через… дверь..." "А что ты делаешь по ту сторону, что ты видишь, что ты находишь там?" - спросила Лора. Девушка молчала. "Детка?" Ответа нет. "Поговори со мной, Мелани". Ничего. Дэн наклонился, чтобы рассмотреть лицо ребенка. С тех пор как ее нашли голой на улице две ночи назад, ее взгляд был расфокусированным и отстраненным, но сейчас он был гораздо более пустым и странным, чем когда-либо прежде. Они даже больше не казались глазами. Вглядываясь в них, Дэн подумал, что они похожи на два овальных окна, открывающих вид на огромную пустоту, такую же пустую, как холодные просторы космоса в центре вселенной. Сидя на полу в номере мотеля, прижимая к себе дочь, Лора плакала, но не издавала ни звука. Ее губы смягчились и задрожали. Она укачивала свою девочку, и слезы хлынули из ее глаз, потекли по щекам. Совершенная тишина ее горя свидетельствовала о его интенсивности. Потрясенный выражением ее лица, Дэн захотел обнять ее и укачивать так, как она укачивала свою дочь. Все, что он мог сделать, это положить руку ей на плечо. Когда слезы Лоры начали высыхать, Дэн сказал: "Мелани говорит, что ненавидит себя за то, что сделала. Как ты думаешь, что она имеет в виду под этим? Что она сделала?" "Ничего", - ответила Лора. "Она, очевидно, думает, что сделала это". "Это распространенный синдром в подобных случаях, почти во всех случаях жестокого обращения с детьми", - сказала Лора. Хотя голос Лоры по большей части был тихим и ровным, Дэн слышал напряжение и страх под самой поверхностью. Очевидно, она прилагала серьезные усилия, чтобы контролировать эмоциональное потрясение, которое вызвало в ней ухудшающееся состояние Мелани. Она сказала: "В этом так много стыда. Вы не можете себе представить. Их чувство стыда ошеломляет не только в случаях сексуального насилия, но и в других видах насилия. Часто ребенок, подвергшийся насилию, не только стыдится того, что подвергся насилию, но и на самом деле чувствует себя виноватым за это, как будто это она каким-то образом несет ответственность. Видите ли, эти дети сбиты с толку, разбиты своим опытом. Они не знают, что чувствовать, за исключением того, что они знают, что случившееся с ними было неправильным, и по какой-то извилистой логике они начинают винить себя, а не взрослых, которые жестоко обращались с ними. Ну, в конце концов, они привыкли к мысли, что взрослые мудрее и осведомленнее детей, что взрослые всегда правы. Боже, ты был бы удивлен, узнав, как часто они не осознают, что они жертвы, что им нечего стыдиться. Они теряют всякое чувство собственного достоинства. Они ненавидят себя, потому что считают себя ответственными за то, чего не делали и не могли предотвратить. И если они ненавидят себя достаточно сильно, они отдаляются ... все дальше и дальше ... и терапевту становится все труднее вернуть их обратно. ' Теперь Мелани казалась совершенно бесчувственной. Она безвольно, молча, почти безжизненно обвисла на руках своей матери. Дэн сказал: "Значит, ты думаешь, когда она говорит, что ненавидит себя за то, что совершала ужасные вещи, на самом деле она просто винит себя за то, что с ней сделали". "В этом нет никаких сомнений", - решительно заявила Лора. "Теперь я вижу, что ее чувство вины и ненависти к себе будут еще сильнее, чем в большинстве случаев. В конце концов, с ней плохо обращались — пытали — почти шесть лет. И это было чрезвычайно интенсивное и причудливое психологическое насилие, даже значительно более разрушительное, чем то, что переживает обычный ребенок-жертва. ' Дэн понял все, что сказала Лора, и был уверен, что в этом было много правды. Но минуту назад, слушая Мелани, ему пришла в голову чудовищная возможность, и теперь он не мог от нее отказаться. Шокирующее и тревожащее подозрение наполнило себя крючками и зазубринами. Подозрение не совсем имело смысл. То, что он подозревал, казалось невозможным, нелепым. И все же… Он думал, что знает, что Это такое. И это было совсем не то, что он себе представлял раньше. Это было нечто гораздо худшее, чем все кошмарные существа, которых он до сих пор рассматривал. Он смотрел на девушку со смесью сочувствия, сострадания, благоговения и холодного жесткого страха. * * * После того, как Лора предприняла все необходимые шаги, чтобы вывести Мелани из глубокого гипнотического состояния, состояние девочки не изменилось. Как в трансе, так и вне его, ее уход от мира был практически полным. Они не смогут вытянуть из нее больше никакой информации. Лауре, казалось, было почти физически плохо от беспокойства. Дэн не винил ее. Они перенесли Мелани на одну из неубранных кроватей, где она лежала в кататоническом состоянии, двигаясь только для того, чтобы поднести большой палец левой руки ко рту, чтобы пососать его. Лора позвонила в больницу, где она работала и в которой взяла отпуск, чтобы убедиться, что не возникло никаких чрезвычайных ситуаций, которые потребовали бы ее внимания, и она связалась со своей секретаршей в ее собственном офисе, чтобы выяснить, все ли ее частные пациенты были помещены к другим психиатрам на время ее отпуска. Затем, еще не приняв душ, она сказала: "Я буду готова через полчаса или сорок пять минут", ушла в ванную и закрыла дверь. Время от времени поглядывая на Мелани, Дэн сидел за маленьким столиком и листал книги Альберта Уландера, которые он приобрел в доме Ринка накануне. Все семь томов посвящены оккультизму: современное привидение; Полтергейсты; Двенадцать поразительных случаев; Вуду сегодня; Жизнь экстрасенсов; Трубопровод Нострадамуса, OOBE: обоснование астральной проекции; и странные силы внутри нас. Один был опубликован Putman, другой Harper & Row, и, к его удивлению, остальные пять были опубликованы John Wilkes Press, которая, без сомнения, контролировалась John Wilkes Enterprises, той же компанией, которой принадлежал дом, в котором сейчас жила Реджина Саванна Хоффриц. Его первой реакцией на книги в красочных обложках было то, что они были мусором, наполненным ненужными мыслями, предназначенными для тех же людей, которые добросовестно читали каждый выпуск Fate и верили каждой истории в нем, тем же людям, которые вступали в клубы НЛО и верили, что Бог - это либо астронавт, либо двухфутовый голубой человек с глазами размером с блюдца. Но он напомнил себе, что что-то нечеловеческое преследовало людей, участвовавших в экспериментах в серой комнате, что-то, что, вероятно, было более понятно постоянным читателям Fate, даже со всем мусором мыслей, загромождающим их умы, чем людям, которые, как и он сам, всегда смотрели на верующих в оккультизм с самодовольным превосходством или откровенным презрением. И теперь, после наблюдения за сеансом гипнотической регрессионной терапии с Мелани, у него появилась собственная тревожащая теория, которая была столь же фантастична, как и все, что написано на страницах Fate. Живи и учись. Он нашел адрес издателя на странице авторских прав. Офис находился на Дохени Драйв в Беверли-Хиллз. Он записал это, чтобы сравнить с адресом штаб-квартиры корпорации John Wilkes Enterprises, который был одним из вопросов, которые эрл Бентон собирался изучить сегодня утром. Затем он просмотрел все семь томов, читая посвящения и благодарности, в надежде наткнуться на знакомое имя, которое еще больше привязало бы Уландера к заговору Маккэффри-Хоффрица или, возможно, идентифицировало бы других, пока неизвестных заговорщиков, но он не нашел ничего, что казалось бы ценным. Он еще раз просмотрел все книги и выбрал одну для более тщательного изучения. Именно эта книга, на первый взгляд, казалась наиболее вероятным подтверждением ужасной возможности, которая пришла ему в голову, когда он наблюдал за сеансом гипнотической терапии с Мелани. Он прочел тридцать страниц к тому времени, как Лора приняла душ, искупала Мелани и заявила, что готова начать новый день; на этих страницах он действительно нашел то, что подтвердило его худшие опасения. Туман рассеивался, тайна растворялась. Он чувствовал, что стоит на пороге понимания, которое придаст смысл событиям последних двух дней: серой комнате, ужасно избитым телам, тому факту, что мужчины в том доме в Студио-Сити ничего не смогли сделать, чтобы защитить себя, чудесному спасению Мелани из той бойни, смерти Джозефа Скальдоне в запертой комнате и всем феноменам, подобным полтергейсту. Это было безумие. И все же… в этом был смысл. И это напугало его до чертиков. Он хотел поделиться своими идеями с Лорой, узнать ее точку зрения как психиатра. Но то, что он собирался предложить ей, было таким шокирующим, таким ужасным и таким безнадежным, что он хотел обдумать это лучше, чем до сих пор. Он хотел быть полностью уверен в своей цепочке рассуждений, прежде чем затрагивать эту тему. Если то, что он подозревал, было правдой, Лоре понадобятся все физические, умственные и эмоциональные силы, которые она сможет собрать, чтобы справиться с этим. Они вышли из мотеля и направились к машине. Лора сидела сзади с Мелани, потому что не хотела прекращать держать, гладить и утешать ребенка, а компьютерный терминал оставлял место только для двух человек впереди. Дэн намеревался ненадолго заехать к нему домой, чтобы переодеться. Его пиджак, рубашка и брюки были мятыми, потому что он более или менее спал в них. Однако теперь, когда он поверил, что находится на пороге прорыва в этом деле, его больше не заботило, выглядит ли он потрепанно. Ему не терпелось найти и поговорить с Говардом Ренсевиром, Шелдоном Толбеком и другими, кто был частью заговора. Он хотел поделиться с ними идеями, которые пришли к нему за последний час, и посмотреть, как они отреагируют. Прежде чем выехать со стоянки мотеля, он повернулся на своем сиденье и внимательно посмотрел на Мелани. Она прислонилась к матери. Ее глаза были открыты, но пусты. Я прав, малыш? он задумался. Это то, о чем я думаю? Он почти ожидал, что она услышит невысказанные вопросы и переведет взгляд на него, но она этого не сделала. Надеюсь, я ошибаюсь, подумал он. Потому что, если это то, что убивало всех этих людей, и если это придет за тобой, когда все остальные будут мертвы, тогда тебе негде будет спрятаться, не так ли, милая? Не от чего-то подобного. Нигде в мире ты не можешь надеяться спрятаться. Он вздрогнул. Он завел машину и отъехал от мотеля. Туман предыдущей ночи продолжал висеть в городе. Снова пошел дождь. Когда каждая холодная капля с силой ударялась о ветровое стекло, ледяной удар, казалось, передавался через стекло, через одежду Дэна, через его плоть и кости, в самую его душу. 34 В то утро Дэн и Лора не добились ничего важного, хотя и не потерпели неудачу из-за отсутствия попыток. Возобновившийся ливень помешал им, потому что движение по всему городу было затруднено. Погода была плохой, но настоящая проблема заключалась в том, что все крысы, которые могли бы дать какие-то ответы, покинули корабль: ни Ренсевира, ни Толбека нельзя было найти ни на работе, ни дома. Дэн потратил много времени, выслеживая их, прежде чем у него наконец появились достаточные основания полагать, что оба мужчины покинули город в неизвестном направлении. В час дня они встретились с эрлом Бентоном в кофейне в Ван-Найсе, как и договорились накануне вечером. К счастью, рана на голове, которую он получил от рук Векслерша, заметно не замедлила его, и утро у него было более продуктивным, чем у Дэна и Лоры. Они вчетвером уселись в кабинке в задней части ресторана, как можно дальше от музыкального автомата, из которого играла музыка кантри. Они стояли у большого окна с зеркальным стеклом, по которому струилась серая пленка дождя, размывая мир за его пределами. В заведении приятно пахло картошкой фри, шипящими гамбургерами, фасолью суп, бекон и кофе. Официантка была веселой и деловитой, и когда она приняла их заказ и ушла, Эрл рассказал Дэну и Лоре все, что ему удалось выяснить. Первым делом в то утро он позвонил Мэри Кэтрин О'Хара, секретарю организации "Свобода сейчас", и договорился встретиться с ней в десять часов. Она жила в маленьком аккуратном бунгало в Бербанке, местечке, наполовину окутанном бугенвиллиями, настолько типичном для архитектуры 1930-х годов и в таком хорошем состоянии, что Эрл почти ожидал увидеть "Паккард", припаркованный на подъездной дорожке. "Миссис О'Хара за шестьдесят, - сказал Эрл, - и она почти так же ухожена, как и ее дом. Сейчас она очень красивая женщина, а в молодости, должно быть, была сногсшибательной. Она вышедшая на пенсию продавщица недвижимости. Хотя она небогата, я бы сказал, что ей определенно комфортно. Дом очень красиво обставлен, с несколькими превосходными предметами антиквариата в стиле ар-деко.' "Она неохотно говорила о Свободе сейчас?" - спросил Дэн. "Напротив. Ей не терпелось поговорить об этом. Видите ли, ваше полицейское досье на организацию устарело. Она больше не офицер. Она с отвращением уволилась несколько месяцев назад ". "О?" "Она убежденный либертарианец, работает в дюжине различных организаций, и когда Эрнест Купер пригласил ее сыграть важную роль в созданном им либертарианском комитете политических действий, она была счастлива уделить ему свое время. Проблема заключалась в том, что Куперу явно нужно было ее имя, чтобы придать какую-то легитимность своему PAC, и он ожидал, что ею можно будет манипулировать. Но манипулировать Мэри О'Хара было бы примерно так же просто, как играть в футбол с живым дикобразом, не причинив при этом вреда. ' Дэн был удивлен и обрадован, услышав смех Лоры. Она так мало смеялась в последние пару дней, что он забыл, как глубоко его может тронуть ее восторг. "Похоже, она крутая", - сказала Лора. "И умная", - сказал Эрл. "Она напоминает мне тебя". "Я? Крутой?" "Крепче, чем ты думаешь", - заверил ее Дэн с тем же восхищением, которое, очевидно, испытывал Эрл. Весь день снаружи раскатами грома, похожими на огромные разбитые каменные колеса. Подгоняемый порывистым ветром, дождь колотил в окно сильнее, чем когда-либо. Эрл сказал: "Миссис О'Хара проработала там почти год, но, как и несколько законопослушных либертарианцев до нее, в конце концов ушла оттуда, потому что обнаружила, что организация занимается не тем, для чего она якобы была создана. На это было потрачено много денег, но это не поддерживало широкий спектр либертарианских кандидатов или программ. Фактически, большая часть средств направлялась на предположительно либертарианский исследовательский проект, возглавляемый Диланом Маккэффри.' "Серая комната", - сказал Дэн. Эрл кивнул. Лора спросила: "Но что было либертарианского в этом проекте?" "Вероятно, ничего, - сказал Эрл. "Либертарианский лейбл был просто удобным прикрытием. Это то, что Мэри О'Хара в конце концов решила". "Прикрытие для чего?" "Она не знала". Официантка вернулась с тремя чашками кофе и пепси. "Ваш обед будет готов через пару минут", - сказала она. Она посмотрела на разбитое лицо Эрла и повязку на его голове, взглянула на синяк и ссадину на лбу Дэна и спросила: "Ребята, вы попали в аварию или что-то в этом роде?" "Упал с какой-то лестницы", - сказал Дэн. "Упала?" - спросила она. - Четыре пролета, - сказал Эрл. "Ах, ты издеваешься надо мной". Они ухмыльнулись ей. Улыбаясь, она поспешила принять заказ за другим столиком. Когда Лора развернула соломинку, опустила ее в Пепси и попыталась заставить Мелани выпить, Дэн сказал Эрлу: "Миссис О'Хара похожа на человека, который сделал бы больше, чем просто ушел бы из подобной ситуации. Я бы ожидал, что она напишет в Федеральную избирательную комиссию и добьется закрытия PAC. ' "Она действительно их написала", - сказал Эрл. "Дважды". "И?" "Ответа нет". Дэн беспокойно заерзал в кабинке. "Вы хотите сказать, что люди, стоящие за "Свободой", теперь контролируют Федеральную избирательную комиссию?" "Давайте просто скажем, что у них, по-видимому, есть влияние". "Что означает, что это секретный правительственный проект", - сказал Дэн. "И мы поступили умно, выйдя из-под контроля ФБР". "Не обязательно". "Но только правительство могло бы оттянуть расследование избирательной комиссии, и даже им было бы трудно". - Терпение, - сказал Эрл, поднимая свою чашку. "Ты кое-что знаешь", - сказал Дэн. "Я всегда что-то знаю", - с улыбкой сказал Эрл, делая паузу, чтобы отхлебнуть кофе. Дэн увидел, что Мелани выпила немного своей пепси, хотя и не без труда. Лаура уже израсходовала одну салфетку, промокая пролитую газировку с подбородка девушки. Эрл сказал: "Во-первых, позвольте мне вернуться назад и объяснить, откуда Свобода сейчас берет свои деньги. Миссис О'Хара была всего лишь секретарем, но когда она начала чувствовать, что что-то не так, она прошла за спинами Купера и Хоффритца и проверила записи казначея. Девяносто девять процентов средств ПКК были получены в виде грантов от трех других ПКК: "Честность в политике", "Граждане за просвещенное правительство" и "Группа двадцать второго века". Более того, когда она изучила эти группы, она обнаружила, что Купер и Хоффриц играли определенную роль в каждой из них и что все три этих PAC в основном финансировались не за счет взносов обычных граждан, как можно было бы ожидать, а двумя другими некоммерческими организациями, двумя благотворительными фондами. ' "Благотворительные фонды? Разрешено ли им вмешиваться в политику?" Эрл кивнул. "Да, при условии, что они действуют очень осторожно и если они должным образом уполномочены поддерживать "программы общественного обслуживания и улучшения работы правительства", которыми были эти два фонда". "Итак, откуда эти фонды берут свои деньги?" Забавно, что вы спросили. Миссис О'Хара больше ничего не выясняла, но я позвонил в офис Paladin от нее и попросил нескольких наших людей начать наводить справки. Оба этих фонда финансируются другой, более крупной благотворительной организацией. ' Лора сказала: "Боже мой, это головоломка в китайской коробке!" "Позвольте мне прояснить ситуацию", - сказал Дэн. "Эта крупная благотворительная организация профинансировала две меньшие, а две меньшие профинансировали три комитета политических действий — "Честность в политике", "Граждане за просвещенное правительство" и "Группа двадцать второго века", - а затем эти комитеты внесли свой вклад в финансирование организации "Свобода сейчас", которая практически ничего не делала со своими деньгами, кроме как финансировала работу Дилана Маккэффри в Студио Сити ". "Ты понял", - сказал Эрл. "Это была тщательно продуманная система отмывания денег, призванная держать первоначальных спонсоров подальше от Дилана Маккэффри на случай, если что-то пойдет не так и власти узнают, что он проводил серию жестоких экспериментов над собственным ребенком". Веселая молодая официантка принесла им ланч, и они обменялись безобидными комментариями о погоде, пока она ставила перед ними еду. Когда она ушла, никто не притронулся к обеду. Обращаясь к Эрлу, Дэн спросил: "Как называется благотворительная организация, стоящая в центре этой головоломки из китайской коробки?" "Держись за свою шляпу". "У меня нет шляпы". "Фонд Бута". "Будь я проклят". Лора сказала: "Та самая, которая поддерживает сиротские приюты, группы социального обеспечения детей и программы помощи пожилым гражданам?" "Та самая", - сказал Эрл. Дэн шарил в кармане пальто. Теперь он достал компьютерную распечатку списка рассылки клиентов из Знака Пентаграммы. Он открыл третью страницу и показал им: Палмер Бут, наследник состояния Бутов, нынешний глава семьи Бутов, владелец и издатель Los Angeles Journal, один из самых выдающихся граждан города, руководящая сила Фонда Бутов. Он сказал: "Я видел это прошлой ночью в кабинете Джозефа Скальдоне, за тем странным оккультным магазином, которым он управлял. Меня поразило, что такой твердолобый бизнесмен, как Бут, интересуется сверхъестественным. Конечно, даже у самых твердых голов есть слабые места. У всех нас есть какая-то слабость, какая-то глупость. Но, учитывая репутацию Бута, его просвещенный имидж… черт возьми, мне и в голову не приходило, что он может быть замешан в чем-то подобном. ' "У дьявола есть защитники в самых неподходящих местах", - сказал Эрл. Когда Элтон Джон включил музыкальный автомат, Дэн посмотрел на проливной серый дождь. "Два дня назад я даже в дьявола не верил". "Но сейчас?" "Но сейчас", - сказал Дэн. Лора начала нарезать чизбургер Мелани на кусочки такого размера, чтобы ее можно было уговорить взять его с вилки. Девушка смотрела на извивающиеся узоры дождя на окне — или на что-то в световых годах за ним. В дальней части ресторана помощник официанта уронил несколько тарелок, и за грохотом последовал взрыв смеха. "В любом случае, - сказал Эрл, - вы помните те два письма, которые Мэри О'Хара написала в Федеральную избирательную комиссию? Что ж, нет ничего загадочного в том, почему не было последующих действий. Палмер Бут вносит большой вклад в обе политические партии, всегда немного больше в партию, находящуюся в настоящее время у власти, но всегда вносит большой вклад в обе. И вот несколько лет назад, когда комитеты политических действий только вошли в моду, когда Бут, очевидно, увидел, насколько полезными они могут быть для таких вещей, как косвенное финансирование исследований Дилана Маккэффри, он решил включить одного или двух своих людей в комиссию, которая их курирует. ' Лаура закончила резать чизбургер и сказала: "Послушай, я мало что знаю о Федеральной избирательной комиссии, но мне кажется, что ее члены не были бы назначенцами политиками". "Это не так", - сказал Эрл. "Не напрямую. Но люди, которые управляют бюрократией, управляющей избирательной комиссией, являются политическими назначенцами. Итак, если вы хотите кого-то посадить там, если вы хотите этого достаточно сильно, и если вы достаточно богаты и решительны, вы можете добиться этого обходным путем. Конечно, вам не сойдет с рук полная коррумпированность комиссии, вопиющее злоупотребление ею, потому что обе политические партии пристально следят за ней на предмет злоупотреблений. Но если ваши намерения скромны — скажем, удержать комиссию от слишком пристального изучения пары политических акций комитеты, которые вы создали для не совсем законных целей, тогда никто не заметит и не будет особо беспокоиться. И если вы так же находчивы, как Палмер Бут, вы не используете явных приспешников; вы нанимаете граждански мыслящих, уважаемых людей из одного из крупнейших благотворительных фондов страны для оказания своих услуг Федеральной избирательной комиссии, и все рады видеть таких образованных, исполненных благих намерений людей, бескорыстно предлагающих свое время и энергию своему правительству.' Вздохнув, Дэн сказал: "Значит, Палмер Бут, а не правительство, финансирует исследования Маккаффри. Это означает, что нам не нужно было беспокоиться о том, что ФБР может захотеть, чтобы Мелани снова исчезла. ' "Я в этом не так уверен", - сказал Эрл. "Это правда, что правительство не выделяло денег на поддержку Маккаффри и Хоффритца или на оплату исследований, которые проводились в той серой комнате. Но теперь, когда они увидели это место и у них была возможность просмотреть бумаги, которые были там у Маккэффри, они могут подумать, что то, чем он занимался, имеет отношение к национальной обороне, и они, возможно, захотят получить возможность изучить Мелани и тесно поработать с ней… беспрепятственно.' "Только через мой труп", - сказала Лора. "Итак, мы по-прежнему предоставлены сами себе", - сказал Дэн. Эрл кивнул. "Кроме того, Буту, по-видимому, удалось добраться до Росса Мондейла, чтобы использовать полицейское управление против нас —" "Не сам отдел, - сказал Дэн. - Просто в нем несколько гнилых яблок". И все же, кто сказал, что у него тоже нет друзей в ФБР? И хотя мы могли бы вернуть Мелани у правительства, если бы они забрали ее у нас, мы, вероятно, никогда бы ее снова не нашли, если бы Бут восстановил над ней контроль. ' Пару минут они молчали. Они ели ланч, и Лора попыталась покормить Мелани, хотя и без особого успеха. В музыкальном автомате затих номер Уитни Хьюстон, и через пару секунд Брюс Спрингстин запел навязчивую песню о том, что все умирает, но некоторые вещи возвращаются, и, детка, это факт. В их нынешней ситуации в текстах Спрингстина было что-то определенно жуткое и настораживающее. Дэн смотрел на дождь и размышлял о том, как эта новая информация о Буте помогла им. Теперь они знали, что враг силен, но что он не так всемогущ, как они опасались. Это было чертовски приятно знать. Это улучшило моральный дух. Лучше иметь дело со сверхбогатым человеком с манией величия — с одним врагом, каким бы сумасшедшим и влиятельным он ни был, — чем столкнуться с монолитной бюрократией, решившей придерживаться определенного курса действий, несмотря на то, что это был безумный курс действий. Враг по-прежнему был великаном, но он был великаном, которого можно было повергнуть, если бы они нашли подходящую пращу, камень идеальной формы. И теперь Дэн знал, кто такой "папочка", седовласый и такой выдающийся извращенец, который регулярно навещал Реджину Саванну Хоффриц в том доме на Голливудских холмах, который никак не мог решить, быть ли ему в стиле Тюдоров или в испанском стиле. "А что насчет "Джон Уилкс Энтерпрайзиз"?" - спросил он Эрла. Озвучивая вопрос, он увидел то, что должен был увидеть раньше, и частично ответил на свой собственный вопрос: "Никакого Джона Уилкса нет. Это полностью корпоративное название, верно? Джон Уилкс Бут. Человек, который убил Линкольна, хотя, по-моему, это было написано B-O-O-T-H, без буквы E. Итак, это еще одна компания, принадлежащая Палмеру Буту, и он назвал ее John Wilkes Enterprises как — как? — шутка?' Эрл кивнул. "Мне кажется, это внутренняя шутка, но я думаю, вам следует спросить самого Бута, если вы хотите получить объяснение. В любом случае, Паладин заглянул в корпорацию этим утром. Это не какая-то глубокая мрачная тайна или что-то в этом роде. Бут указан в качестве единственного акционера. Он использует John Wilkes Enterprises для управления несколькими небольшими проектами, которые не вписываются в рамки других его корпоративных или фондовых зон, одна или две из которых даже не приносят прибыли. ' "Издательство Джона Уилкса", - сказал Дэн. Эрл поднял брови. "Да, это один из них. Они публикуют только книги, связанные с оккультизмом, и в одни годы они безубыточны, в другие теряют несколько долларов. Джон Уилкс также владеет небольшим законным кинотеатром в районе Вествуд, сетью из трех магазинов, торгующих домашним шоколадом, франшизой Burger King и несколькими другими вещами. ' "Включая дом, где Бут держит свою любовницу", - добавила Лора. "Я не уверен, что он думает о ней как о своей любовнице", - сказал Дэн с заметным отвращением. "Скорее как о своем домашнем животном ... симпатичном маленьком зверьке с несколькими действительно хорошими трюками в репертуаре". Они закончили обедать. Дождь барабанил по окнам. Мелани оставалась молчаливой, с пустыми глазами, потерянной. Наконец Лора спросила: "Что теперь?" "Теперь я пойду повидаюсь с Палмером Бутом", - сказал Дэн. "Если он не сбежал, как все остальные крысы". 35 Прежде чем оплатить счет и покинуть кафе, они решили, что Эрл поведет Лору и Мелани в кино. Девушке нужно было где-то спрятаться на несколько часов, пока у Дэна не появится возможность поговорить с Палмером Бутом лично или по телефону, а искать убежища в еще одном номере мотеля было слишком угнетающе, чтобы думать об этом. Ни ФБР, ни полиция — даже приспешники, которыми мог командовать Бут, — не подумали бы искать их в анонимном мультиплексе торгового центра, и практически не было шансов, что их кто-нибудь случайно заметит в темноте кинотеатра. Кроме того, Лора предположила, что правильный фильм может иметь терапевтическую ценность для Мелани: сорокафутовые изображения, неестественно яркие цвета и подавляющий звук кинофильма иногда привлекают внимание аутичного ребенка, когда ничто другое не может. Перед рестораном стояли автоматы по продаже газет, и Дэн выбежал под дождь, чтобы купить Журнал для анонсов фильмов. Ирония использования собственной публикации Палмера Бута с целью найти место, где можно спрятаться от него, не ускользнула ни от одного из них. Они остановились на приключенческом фэнтези Стивена Спилберга и театре в Вествуде. В мультиплексе показывали второй фильм, подходящий для Мелани, так что после картины Спилберга они могли посмотреть другой полнометражный фильм и, если необходимо, провести там остаток дня и ранний вечер. Они намеревались оставаться в театре до тех пор, пока Дэн либо не найдет Бута, либо не прекратит его поиски, после чего он вернется за ними и сменит Эрла. Когда они вышли на улицу к машине Эрла, Дэн на минутку сел к ним. Пока с мутного серого неба лил дождь, он сказал Лоре: "Ты должна кое-что сделать для меня. Когда вы будете в театре, я хочу, чтобы вы еще внимательнее следили за Мелани, чем до сих пор. Что бы ни случилось, не позволяйте ей заснуть. Если она закроет глаза на какое-то время дольше, чем на мгновение, встряхните ее, ущипните, делайте все, что вам нужно, чтобы убедиться, что она не спит. ' Лора нахмурилась. "Почему?" Не отвечая на вопрос, он сказал: "И даже если она по-прежнему бодрствует, но, похоже, просто погружается в еще более глубокое кататоническое состояние, сделайте все возможное, чтобы вернуть ее обратно. Поговори с ней, прикоснись к ней, потребуй больше ее внимания. Я знаю, то, о чем я прошу, нелегко. Бедняжка и без того крайне отстранена, так что будет нелегко сказать, что она еще больше отдаляется, особенно в темном кинотеатре, но сделайте все, что в ваших силах.' Эрл сказал: "Ты что-то знаешь, не так ли?" "Возможно", - признал Дэн. "Ты знаешь, что происходило в той серой комнате". "Я не знаю. Но у меня есть некоторые... смутные подозрения". "Что?" - Лора наклонилась вперед с заднего сиденья с трогательным рвением, так отчаянно желая понять, что происходит, так отчаянно желая узнать что-нибудь, что могло бы пролить свет на тяжелое испытание Мелани, что она не подумала о возможности того, что знание может быть даже хуже, чем незнание, что знание может оказаться гораздо большим ужасом, чем тайна. "Что ты подозреваешь? Почему для нее так важно оставаться бодрой, бдительной?" "Это заняло бы слишком много времени, чтобы объяснять прямо сейчас", - солгал он. Он не был уверен, что понимает, что происходит, и не хотел волновать ее понапрасну. И не было никаких сомнений, что если бы он рассказал ей о своих подозрениях, она была бы значительно более расстроена, чем сейчас. "Я должен двигаться дальше, выяснить, в городе ли еще Бут. Ты просто поддерживай Мелани в бодром состоянии, насколько можешь. "Когда она спит или находится в глубокой кататонии, - сказала Лора, - она более уязвима, не так ли? Каким-то образом она более уязвима. Может быть… может быть, Он даже чувствует, когда она спит, и приходит за ней тогда. Я имею в виду, прошлой ночью в мотеле, когда она спала, в комнате стало холодно и что-то появилось, не так ли? И вчера вечером, в доме, когда радио стало ... одержимым ... и когда этот вихрь, полный цветов, ворвался в дверь, у нее были закрыты глаза, и она ... не спала, но была в более кататоническом состоянии, чем большую часть времени. Ты помнишь, Эрл? Ее глаза были закрыты, и она, казалось, не замечала шума вокруг. И каким-то образом Оно знало, что она наименее бдительна, и это произошло тогда, потому что она была уязвима. Это все? И поэтому я должен не давать ей спать?' "Да", - солгал Дэн. "Это часть дела. А теперь мне действительно нужно идти, Лора". Ему хотелось дотронуться рукой до ее лица. Ему хотелось поцеловать уголки ее губ и попрощаться с большим чувством, чем он имел право выразить. Вместо этого он посмотрел на Эрла. "Ты хорошо заботишься о них". "Как будто они были моими собственными", - сказал Эрл. Дэн вышел из машины, захлопнул дверцу и побежал через разбитую штормом парковку к седану без опознавательных знаков, который он оставил с другой стороны ресторана. К тому времени, как Дэн завел двигатель и включил дворники на ветровом стекле, Эрл уже выехал со стоянки и двигался в нерешительном потоке машин по дождливой улице. Дэн гадал, увидит ли он их когда-нибудь снова. Делмар, Кэрри, Синди Лейки… Ненавистная, долгожданная, преследующая во сне череда неудач прокручивалась в его голове по меньшей мере в десятитысячный раз. Делмар, Кэрри, Синди Лейки… Лора, Мелани. Нет. На этот раз он не подведет. На самом деле, он, возможно, был единственным полицейским в городе — единственным человеком в радиусе тысячи миль, — который был достаточно очарован убийством и душегубами, достаточно хорошо разбирался в их аномальном поведении и психологии, чтобы суметь проникнуть в суть этого странного дела; возможно, он был единственным, у кого были какие-то шансы успешно его раскрыть. Он знал об убийстве больше, чем когда-либо узнало бы большинство людей, потому что он думал об этом больше, чем кто-либо другой из его знакомых, и потому что это сыграло такую важную роль как в его личной, так и в профессиональной жизни. Размышления на эту тему давным-давно привели его к мрачному осознанию того, что способность к убийству присуща каждому, и он не был удивлен, когда обнаружил ее даже у наименее вероятных подозреваемых. Поэтому сейчас его не удивляли подозрения, которые за последние несколько часов стали еще более конкретными, хотя Лора и Эрл были бы не только удивлены, но, вероятно, и опустошены ими. Делмар, Кэрри, Синди Лейки. На этом цепочка неудач закончилась. Он уехал из ресторана, и хотя он усердно старался сохранять уверенность в себе, он чувствовал себя почти таким же унылым, как серый, наполненный дождем день, через который он проезжал. * * * Фильм Спилберга вышел в прокат за несколько недель до Рождества, но почти три месяца спустя он все еще был достаточно популярен, чтобы заполнить половину большого кинотеатра на дневном утреннике. Теперь, за пять минут до запланированного начала полнометражного фильма, зрители перешептывались, смеялись и ерзали на своих местах в счастливом предвкушении. Лора, Мелани и Эрл заняли три места с правой стороны аудитории, на полпути по проходу. Сидя между Лаурой и Эрлом, Мелани смотрела на огромный черный экран без всякого выражения, неподвижно, без слов, безвольно положив руки на колени, но, по крайней мере, она казалась бодрой. Хотя следить за девушкой в темноте было бы сложнее, Лоре хотелось, чтобы погас свет и начался фильм, потому что она чувствовала себя уязвимой при свете, обнаженной и наблюдаемой среди всех этих незнакомцев. Она знала, что глупо беспокоиться о том, что их там увидят не те люди и создадут им проблемы. ФБР, нечестные полицейские, Палмер Бут и его сообщники, возможно, все стремились найти ее, но это означало, что они будут искать, а не смотреть фильм. Они были в безопасности. Если какое-либо место в мире и было убежищем от беды, то это был обычный театр дождливым днем. Но, конечно, некоторое время назад она решила, что нигде в мире больше не безопасно. * * * Решив, что решительный, прямолинейный и неожиданный подход будет наиболее эффективен с Палмером Бутом, Дэн поехал прямо из кофейни в здание журнала на бульваре Уилшир, всего в паре кварталов к востоку от того места, где Беверли-Хиллз уступает место окружающему восьмиугольному городу Лос-Анджелесу. Он даже не знал, был ли Бут еще в городе, не говоря уже о его офисе, но это было лучшее место для начала. Он припарковался в подземном гараже под зданием и поднялся на лифте на восемнадцатый этаж, где располагались офисы всех руководителей империи журнальных коммуникаций, в которую входили девятнадцать других газет, два журнала, три радиостанции и две телевизионные станции. Лифт открылся в роскошно обставленном холле с ковром по щиколотку и двумя оригинальными картинами Ротко на стенах. Несомненно, впечатленный и ошеломленный осознанием того, что в этих двух простых рамках представлены произведения искусства стоимостью, вероятно, в четыре или пять миллионов долларов, Дэн не смог вжиться в свою устрашающую роль детектива из отдела по расследованию убийств так гладко и полно, как он планировал. Тем не менее, он воспользовался своим удостоверением личности и полномочиями, чтобы пройти мимо вооруженного охранника и холодно вежливой и в высшей степени эффективной секретарши. Вежливый молодой человек, который мог бы быть исполнительным секретарем, или стажером, или телохранителем — или всеми тремя сразу, — прибыл по вызову секретарши. Он повел Дэна обратно по длинному коридору, такому тихому, что казалось, будто он находится в глубоком космосе между далекими звездами, а не в центре большого города. Коридор заканчивался другой приемной, изысканно оборудованной декомпрессионной камерой за пределами святая святых самого командира звездолета Палмера Бута. Молодой человек представил Дэна миссис Хадспет, которая была секретаршей Бута, после чего удалился. Миссис Хадспет была красивой, элегантной седовласой женщиной в вязаном костюме сливового цвета и блузке пастельных тонов со сливовым бантом у горла. Хотя она была высокой, худощавой и утонченной и явно гордилась своей утонченностью, она также была энергичной и деловитой; этот серьезный аспект ее личности напомнил Дэну Ирматруду Гелкеншеттл. "О, лейтенант, - сказала она, - мне очень жаль, но мистера Бута сейчас нет в здании. Вы разминулись с ним всего на несколько минут. Ему нужно было присутствовать на совещании. Для него это был ужасно напряженный день, но, знаете, большинство дней таковы. ' Дэн был выбит из колеи, услышав, что Бут продолжает работать как обычно. Если его теория верна, если он правильно определил Ее, то Палмер Бут должен быть в отчаянном страхе за свою жизнь, в бегах, возможно, забаррикадировался в подвале какого-нибудь сильно укрепленного замка, предпочтительно в Тибете или Швейцарских Альпах, или в каком-нибудь другом далеком и труднодоступном уголке мира. Если Бут посещал собрания и принимал деловые решения, как обычно, это должно означать, что он не боялся, а если он не боялся, это означало, что теория Дэна о серой комнате неверна. Он сказал миссис Хадспет: "Мне абсолютно необходимо поговорить с мистером Бутом. Это срочное дело. Можно сказать, это даже вопрос жизни и смерти". "Ну, конечно, он тоже очень хочет поговорить с вами", - сказала она. "Я уверена, что это должно было быть ясно из его сообщения". Дэн моргнул. "Какое сообщение?" "Но разве вы не за этим здесь? Разве вы не получили сообщение, которое он оставил для вас в штаб-квартире вашего участка?" "Подразделение Ист-Вэлли"? - Да, он позвонил сегодня утром первым делом, желая договориться о встрече с вами. Но тебя еще не было дома. Мы звонили вам домой, но там никто не ответил.' "Я сегодня не возвращался в Ист-Вэлли", - сказал он. "Я не получал никаких сообщений. Я пришел сюда, потому что должен поговорить с мистером Бутом как можно скорее". "О, я знаю, что он разделяет ваше желание провести конференцию", - сказала она. "Действительно, у меня есть копия его расписания на день — где бы он ни был и в какое время, — и он попросил меня поделиться им с вами, если вы появитесь. Он просил, чтобы вы попытались связаться с ним в удобное для вас время.' Хорошо. Это было больше похоже на правду. В конце концов, Бут был в отчаянии, настолько в отчаянии, что надеялся, что Дэн либо окажется продажным, либо согласится выступить посредником между Бутом и конкретным дьяволом, который преследовал людей из серой комнаты. Он не был в бегах и не прятался в каком-нибудь иностранном порту, потому что прекрасно знал, что убегать или прятаться бесполезно. Он вел дела как обычно, потому что альтернатива — пялиться на стены и ждать, когда это произойдет, — была просто немыслима. Миссис Хадспет подошла к своему огромному письменному столу Henredon, открыла кожаную папку и вытащила верхний лист бумаги — расписание своего босса на день. Она изучила его и сказала: "Боюсь, вы не сможете застать его там, где он сейчас, а потом он какое-то время будет в пути — на лимузине, конечно, — поэтому я думаю, что самое раннее, на что вы можете надеяться, это связаться с ним в четыре часа". "Это больше часа с четвертью. Ты уверен, что я не могу связаться с ним раньше?" "Посмотри сам", - сказала она, протягивая ему расписание. Она была права. Если бы он попытался проехаться по городу вслед за Бутом, то просто продолжал бы скучать по нему; издатель был занятым человеком. Но, согласно расписанию, в 4:00 он рассчитывал быть дома. "Где он живет?" Миссис Хадспет назвала Дэну адрес, и он записал его. Это было в Бель Эйр. Когда он закончил писать, закрыл свой маленький блокнот и поднял глаза, она пристально наблюдала за ним. В ее глазах было жадное любопытство. Очевидно, она понимала, что происходит что-то экстраординарное, но Бут в кои-то веки не посвятил ее в свои тайны, и ей потребовались вся ее утонченность и самоконтроль, чтобы не выкачивать из Дэна информацию. Очевидно, ее тоже заживо съедало беспокойство, эмоция, которую ей до сих пор удавалось скрывать от него, но которая теперь всплыла на поверхность, как утонувший и раздутый труп, всплывающий из темных вод. Она была бы так обеспокоена, только если бы знала, что Бут сам обеспокоен, и он позволил бы ей увидеть свое беспокойство, только если бы оно было слишком сильным, чтобы его скрыть. Для такого упрямого и хитрого бизнесмена, как он, это было бы невозможно скрыть, только если бы это было следующей причиной паники. Молодой руководитель — или человеческий эквивалент охотничьей собаки, кем бы он ни был — вернулся и проводил Дэна обратно в приемную. Вооруженный охранник все еще настороженно стоял у лифтов. Красивая, но невозмутимая секретарша на высокой скорости печатала на клавиатуре своего компьютера. В приглушенной акустике помещения почти бесшумные нажатия клавиш издавали мягкие щелчки, которые напомнили Дэну стук кубиков льда друг о друга. * * * Фильм начался десять минут назад, к большому облегчению Лоры, и теперь они были такими же безымянными, как и все остальные зрители театра теней, развалившиеся в креслах с высокими спинками. Мелани смотрела в переднюю часть кинотеатра с тем же выражением, которое было на ее лице, когда экран был пуст. Обратная полоса света осветила ее лицо. Искаженные отражения изображений в фильме скользили по ее чертам, придавая им искусственные оттенки, но по большей части странный свет делал ее еще бледнее, чем она была на самом деле. По крайней мере, она проснулась, подумала Лаура. И тогда она задумалась, что знает Дэн Холдейн. Больше, чем он ей рассказал. Это было наверняка. По другую сторону от Мелани Эрл Бентон запустил руку под пиджак, тихо убеждая себя, что его револьвер находится в наплечной кобуре и он может беспрепятственно вытащить его. Лора видела, как он дважды проверял оружие еще до начала фильма; она была уверена, что он проверит его снова через несколько минут. Это была нервная привычка, и для человека, который не был склонен к нервным привычкам, это было обескураживающим признаком того, насколько глубоко он был обеспокоен. Конечно, если бы это дошло до них здесь, в театре, и если бы они наконец были готовы забрать Мелани, револьвер не обеспечил бы никакой защиты, независимо от того, как быстро Эрл смог бы выхватить его и выстрелить. * * * Имея в запасе час с четвертью до встречи с Палмером Бутом в Бел Эйр, Дэн Холдейн решил заскочить в полицейский участок в Вествуде, где прошлой ночью были выдвинуты обвинения против Векслерша и Мануэлло. Двух детективов держали под стражей исключительно на основании показаний Эрла Бентона под присягой, и Дэн хотел добавить свои показания в качестве еще одного довода против двери их камеры. Он оставил Росса Мондейла под впечатлением, что тот не будет обвинять Векслерша и Мануэлло в нападении с намерением убить, и он сказал Мондейлу, что Эрл отзовет свои обвинения через пару дней, когда Маккаффри будут в безопасности, но он солгал. Если он больше ничего не добьется в этом деле, если ему не удастся спасти Мелани и Лору, он, по крайней мере, увидит Векслерша и Мануэлло за решеткой, а Росса Мондейла разоренным. В полицейском участке офицер, ведущий это дело, некто Герман Дорфт, был рад видеть Дэна. Единственное, чего Дорфту хотелось больше, чем показаний Дэна, - это показаний Лоры Маккаффри. Он не обрадовался, узнав, что доктор Маккаффри будет недоступен в обозримом будущем. Он отвел Дэна в небольшую комнату для допросов с потрепанным письменным столом, VDT, тумбочкой и пятью стульями и предложил предоставить либо стенографистку, либо магнитофон. "Я так хорошо знаком с этой процедурой, - сказал Дэн, - что предпочел бы просто составить заявление сам. Я могу воспользоваться компьютером, если вы не возражаете". Герман Дорфт любезно оставил Дэна наедине с компьютером, с резким светом флуоресцентных ламп и шумом дождя по крыше, а также с затхлым, горьким запахом сигаретного дыма, который осел тонкой желтоватой пленкой на стенах с тех пор, как в комнате в последний раз красили. Двадцать минут спустя, он только что закончил печатать заявление и собирался отправиться на поиски полицейского нотариуса, в присутствии которого он подпишет написанное, когда дверь открылась и Майкл Симс, агент ФБР, сделал один шаг внутрь. Он сказал: "Привет". Дэну все еще казалось, что он страдает хронологической путаницей: лицо у него было как у тридцатилетнего, но опущенные плечи и скованные движения делали его похожим на опытного получателя социального обеспечения. "Я искал тебя, Холдейн". - Хороший денек для уток, а? - сказал Дэн, поднимаясь на ноги. - Где миссис Маккэффри и Мелани? - спросил Симз. "Трудно поверить, что всего несколько лет назад все беспокоились о засухе. Теперь зимы с каждым годом становятся все дождливее". "Двум детективам предъявлены обвинения в покушении на убийство, нарушениях полицией гражданских прав, нескольких потенциальных нарушениях национальной безопасности — у Бюро теперь есть масса причин вмешаться в это дело, Холдейн". "Я сам строю ковчег", - сказал Дэн, забирая свое отпечатанное заявление и направляясь к двери. Симс не убрался с дороги. "И мы переехали. Мы здесь больше не просто наблюдатели. Мы воспользовались правом федеральной юрисдикции в отношении этих убийств ". "Рад за тебя", - сказал Дэн. "Вы, конечно, обязаны сотрудничать с нами". "Звучит забавно", - сказал Дэн, желая, чтобы Симс убрался к черту с его пути. "Где миссис Маккэффри и Мелани?" "Наверное, в кино", - сказал Дэн. "Черт возьми, Холдейн—" "В такой унылый день, как этот, они не собираются ни на пляж, ни в Диснейленд, ни на пикник в Гриффит-парке, так почему бы не сходить в кино?" "Я начинаю думать, что ты мудак, Холдейн". "Что ж, по крайней мере, приятно слышать, что ты начинаешь думать". "Капитан Мондейл предупреждал меня о тебе". "О, не принимайте это всерьез, агент Симз. Росс такой шутник". "Ты мешаешь—" "Нет, это ты мешаешь", - сказал Дэн. "Ты стоишь у меня на пути". И с этими словами он протиснулся мимо Симса в дверь. Агент ФБР последовал за ним по коридору в оживленную комнату для операций в форме, где Дэн нашел нотариуса. "Холдейн, ты не сможешь защитить их всех в одиночку. Если вы будете настаивать на том, чтобы вести себя таким образом, их схватят или убьют, и виноваты будете вы. ' Подписывая свое заявление перед нотариусом, Дэн сказал: "Возможно. Возможно, их убьют. Но если я передам их вам, они точно будут убиты ". Симс уставился на него с разинутым ртом. "Вы намекаете, что я ... что ФБР ... что правительство могло убить эту маленькую девочку? Потому что, возможно, она является российским или китайским исследовательским проектом? Или, может быть, потому, что она - один из наших проектов, и она слишком много знает, и теперь мы хотим заставить ее замолчать, пока этот беспорядок не стал достоянием общественности? Ты так думаешь?' "Приходило мне в голову". Брызгающий слюной и кипящий от злости, переполненный либо искренним возмущением, либо хорошей имитацией его, Симс последовал за Дэном от нотариуса к другому столу, где Герман Дорфт пил черный кофе и просматривал папку с фотографиями. "Ты с ума сошел, Холдейн, что ли?" - спросил Симз. "Или что". "Ради бога, мы - правительство. Правительство Соединенных Штатов". "Я рад за тебя". "Это не Китай, где правительство каждую ночь стучит в пару сотен дверей, и пара сотен человек исчезает". "Сколько человек здесь исчезает? По десять за ночь? Я чувствую себя намного лучше". "Это не Иран, не Никарагуа и не Ливия. Мы не убийцы. Мы здесь, чтобы защищать общественность". "Сопровождается ли эта волнующая речь фоновой музыкой? Должна быть, но я ничего не слышу". "Мы не убиваем людей", - категорично заявил Симз. Передавая свое нотариально заверенное заявление Дорфту, Дэн сказал Симзу: "Хорошо, итак, само правительство, правительственный институт в этой стране, не проводит политику убийства людей — за исключением, может быть, налогов и бумажной волокиты. Но правительство состоит из людей, индивидуумов, и ваше агентство состоит из индивидуумов, и не говорите мне, что некоторые из этих индивидуумов не способны убить Маккаффри в обмен на деньги или из политических соображений, ошибочного идеализма или по любой из тысячи других причин. Не пытайтесь говорить мне, что все в вашем агентстве такие святые и богобоязненные, что никому из них и в голову не приходила мысль об убийстве, потому что я помню Уэйко, Техас, и семью Уивер в Айдахо, и множество других случаев злоупотребления властью в Бюро, агент Симс. ' Дорфт пораженно уставился на них, когда Симс яростно замотал головой и сказал: "Агенты ФБР —" - Преданные своему делу, профессиональные и в целом чертовски хорошие в том, что они делают, - закончил за него Дэн. - Но даже лучшие из нас способны на убийство, мистер Симз. Даже те из нас, кто кажется самыми надежными - или самыми невинными, самыми нежными. Поверьте мне, я знаю. Я знаю все об убийстве, об убийцах среди нас, об убийцах внутри нас. Больше, чем я хочу знать. Матери убивают своих собственных детей. Мужья напиваются и убивают своих жен, и иногда им не обязательно быть пьяными, они просто страдают от несварения желудка, а иногда для этого даже не требуется несварение желудка. Обычные секретарши убивают своих изменяющих друг другу бойфрендов. Прошлым летом, прямо здесь, в Лос-Анджелесе, в самый жаркий июльский день, обычный продавец убил своего ближайшего соседа из-за спора об одолженной газонокосилке. Мы извращенный вид, Симс. У нас добрые намерения, и мы хотим делать добро друг для друга, и мы стараемся, видит Бог, мы стараемся, но в нас есть эта тьма, эта зараза, и мы должны бороться с ней каждую минуту, бороться с тем, чтобы зараза распространялась и захлестывала нас, и мы действительно боремся, но иногда проигрываем. Мы убиваем из ревности, жадности, зависти, гордыни... из мести. Политические идеалисты неистовствуют и превращают жизнь в ад на земле для тех самых людей, чьи жизни они, по их словам, хотят улучшить. Даже в самом лучшем правительстве, если оно достаточно велико, полно идеалистов, которые открыли бы лагеря уничтожения и чувствовали бы себя праведниками, если бы им только дали шанс. Религиозные фанатики убивают друг друга во имя Бога. Домохозяйки, министры, бизнесмены, сантехники, пацифисты, поэты, врачи, юристы, бабушки и подростки — все они способны на убийство, если у них есть подходящий момент, настроение и мотивация. И те, кому вы должны доверять больше всего, - это те, кто говорит вам, что они мужчины и женщины мира, те, кто говорит вам, что они абсолютно ненасильственны и в безопасности, потому что они либо лгут и ждут преимущества перед вами, либо они опасно наивны и не знают о себе ничего важного. Теперь, видите ли, два человека, о которых я забочусь, — кажется, два человека, о которых я забочусь больше всего на свете, — находятся в опасности, и я не доверю их заботу никому, кроме себя. Извините. Ни за что. Забудь об этом. И любой, кто попытается встать у меня на пути, попытается помешать мне защищать Маккаффри, как минимум получит пинка под зад между лопаток. О, как минимум. И любой, кто попытается причинить им вред, попытается тронуть их пальцем… что ж, черт возьми, я прикончу этого сукина сына, это уж точно. Я не сомневаюсь в этом, Симс, потому что у меня нет абсолютно никаких иллюзий относительно моей собственной способности к убийству.' Дрожа, он ушел, направляясь к двери, которая вела на парковку рядом с участком. По пути он осознал, что в комнате воцарилась тишина и что все смотрят на него. Он понял, что говорил не только сердито и страстно, но и во весь голос. Его лихорадило. Пот выступил у него на лице. Люди расступались с его пути. Он подошел к двери и положил на нее руку к тому времени, когда Майкл Симз оправился от эмоционального всплеска и последовал за ним. "Подожди, Холдейн, ради Бога, так просто не может получиться. Мы не можем позволить тебе играть в Одинокого рейнджера. Подумай, чувак! За два дня погибло восемь человек, что делает это дело слишком серьезным, чтобы... Дэн остановился, прежде чем открыть дверь, резко повернулся к Симзу и перебил его. "Восемь? Это то, что ты сказал? Восемь мертвых?" Дилан Маккэффри, Вилли Хоффриц, Купер, Ринк и Скальдоне. Итого пятеро. Не восемь. Всего пятеро. "Что произошло со вчерашнего вечера?" Требовательно спросил Дэн. "Кто еще пострадал после Джозефа Скальдоне?" "Ты не знаешь?" "Кто еще?" - спросил Дэн. "Эдвин Коликников". "Но он выбрался. Он сбежал, отправился в Лас-Вегас". Симс был в ярости. "Вы знали о Коликникове? Вы знали, что он был сообщником Хоффрица в этом деле с серой комнатой?" "Да". "Ради бога, мы не знали, пока он не был мертв! Ты утаиваешь информацию от полицейского расследования, Холдейн, и то, что ты коп, ни черта не значит!" "Что случилось с Коликниковым?" Симс рассказал ему о яркой публичной казни в казино Вегаса. "Это было похоже на полтергейст", - повторил агент. "Что-то невидимое. Неизвестная, невообразимая сила проникла в это казино и забила Коликникова до смерти на глазах у сотен свидетелей! Теперь больше нет никаких сомнений в том, что Хоффриц и Дилан Маккаффри работали над чем-то, имеющим серьезное оборонное применение, и мы чертовски полны решимости узнать, что это было.' - У вас есть его документы, судовые журналы и папки из дома в Студио—Сити... "Они были у нас в руках", - сказал Симс. "Но что бы ни проникло в то казино и растратило Коликникова, оно также проникло в файлы с доказательствами по этому делу и подожгло все бумаги Маккэффри —" Пораженный Дэн спросил: "Что? Когда это было?" "Прошлой ночью. Спонтанное, блядь, возгорание", - сказал Симс. Очевидно, Симс балансировал на грани слепой ярости, поскольку федеральный агент просто не стал бы выкрикивать это слово на букву "Ф" во весь голос в общественном месте. Такое поведение не шло на пользу имиджу, а для федералов их имидж был так же важен, как и их работа. "Ты сказал восемь", - напомнил ему Дэн. "Восемь погибших. Кто еще, кроме Коликникова?" "Сегодня утром Говард Ренсевир был найден мертвым в своем лыжном шале в Маммоте. Полагаю, вы тоже знаете о Ренсевире ". "Нет", - солгал Дэн, боясь, что правда так разозлит Симса, что он посадит Дэна под арест. "Гарольд Ренсевир?" "Говард", - поправил Симс саркастическим тоном, который свидетельствовал о том, что он все еще наполовину убежден, что Дэну хорошо знакомо это имя. "Еще один партнер Вилли Хоффритца и Дилана Маккэффри. Очевидно, он прятался там. Люди в другом шале, ниже по склону горы, услышали крики ночью и вызвали шерифа. Они обнаружили беспорядок, когда добрались туда. И с Ренсевиром был еще один мужчина. Шелдон Толбек. ' "Толбек? Кто он?" - спросил Дэн, прикидываясь дурачком во имя самосохранения. Еще один психолог-исследователь, работавший с Хоффрицем и Маккаффри. Есть признаки того, что Толбек был в каюте, когда это произошло.… эта сила, чем бы она ни была, проявилась и начала вышибать мозги Ренсевиру. Толбек убежал в лес. Его до сих пор не нашли. Вероятно, его никогда не будет, а если и будет… что ж, чертовски высока вероятность того, что лучшее, на что мы можем надеяться, - это то, что он замерз до смерти. ' Это было плохо. Ужасно. Худшее. Дэн знал, что время на исходе, но он не знал, что оно утекает, как паводковая вода, сквозь разбитую грудь проклятого. Он думал, что по крайней мере от пятерых заговорщиков из серой комнаты еще предстояло избавиться, прежде чем Она обратит свое внимание на Мелани. Он полагал, что на эти казни потребуется еще день или два, и задолго до того, как последний из заговорщиков будет уничтожен, он подтвердит свои подозрения относительно этого дела и найдет способ вовремя прекратить бойню, чтобы спасти Мелани. Он думал, что, возможно, даже успеет спасти одного или нескольких из этих манипулятивных и аморальных людей, хотя они и не заслуживали спасения. Но внезапно его шансы спасти кого-либо уменьшились: пропали еще трое. Насколько ему было известно, оставались двое заговорщиков: Альберт Уландер, автор статьи, и Палмер Бут. Как только они заканчивались, Он обращался к Мелани с особой яростью. Это разорвало бы ее на части. Это размозжило бы ее голову на куски, выбило бы последний проблеск жизни из ее мозга, прежде чем, наконец, отпустить ее. Только Бут и Уландер стояли между девушкой и смертью. И даже сейчас издатель или автор — или оба - могут находиться в безжалостных тисках своего невидимого, но могущественного противника. Дэн отвернулся от Симза, рывком распахнул дверь и выскочил на парковку, где холодный ветер, проливной дождь и ранний туман старательно опровергали стандартное изображение Южной Калифорнии на открытке. Он прошлепал по нескольким лужам, вода попала ему в ботинки. Он слышал, как Симс кричал на него, но не остановился и не ответил. Когда он сел в машину, мокрый и дрожащий, он оглянулся и увидел Симса, стоящего в открытой двери полицейского участка. С такого расстояния казалось, что лицо агента постарело за последние несколько минут; теперь оно больше гармонировало с его седыми волосами. Выезжая со стоянки на улицу, Дэн был удивлен, что Симс отпустил его. В конце концов, на карту было поставлено многое, возможно, даже серьезные проблемы национальной обороны; восемь человек погибли, и ФБР официально вмешалось в это дело. У Симза были бы основания задержать его; на самом деле, это было нарушением служебных обязанностей - не сделать этого. Дэн, конечно, испытал облегчение, оказавшись на свободе, потому что сейчас было важнее, чем когда-либо, поговорить с Бутом как можно скорее, чертовски скоро. Если жизнь Мелани и висела на ниточке, то теперь она висела на волоске, и время, как бритва, безжалостно перепиливало эту хрупкую нить. Делмар, Кэрри, Синди Лейки… Нет. Не в этот раз. Он спасет эту женщину, этого ребенка. Он больше не потерпит неудачу. Он проехал через Вествуд, доехал до Уилшира, повернул налево, направляясь к бульвару Вествуд, который должен был привести его к Сансет и входу в Бель Эйр. Он прибудет в дом Бута раньше запланированного, но, возможно, Бут тоже приедет пораньше. Дэн проехал три квартала, прежде чем до него дошло, что в машине Майкла Симса, вероятно, установили "жучки", пока он был в участке, готовя заявление против Векслерша и Мануэлло. Именно поэтому его не задержали для допроса и не арестовали за препятствование работе федерального офицера. Симс понял, что самый быстрый способ найти Лору и Мелани Маккэффри - позволить Дэну идти первым. Когда впереди загорелся красный сигнал светофора, Дэн затормозил и несколько раз взглянул в зеркало заднего вида. Движение было интенсивным. Обнаружить хвост было бы сложно и отнимало бы много времени, когда времени было так мало. Кроме того, те, кто следил за ним, не обязательно находились в пределах видимости его машины; если они установили "жучки" в его машине, если они установили электронное слежение, они могли находиться в нескольких кварталах отсюда, наблюдая за его продвижением в подсвеченный оптический прицел, наложенный на компьютерную карту улиц. Он должен был их потерять. Он пока не собирался к Маккэффри, но и не хотел, чтобы за ним следили до дома Бута. Группа агентов ФБР, сопровождающих Бута, не особенно поощряла бы его раскрываться. Более того, если Бут действительно выложил все, что знал, Дэн не хотел, чтобы кто-нибудь услышал то, что должен был сказать издатель, потому что, если Мелани каким—то чудом выживет, эта информация будет использована против нее. Тогда у нее не было бы ни малейшего шанса вылечиться от аутизма, ни надежды вести нормальную жизнь. У нее уже было мало надежды, хотя была хотя бы искра. Прямо сейчас работа Дэна заключалась в том, чтобы сохранить эту искру надежды и попытаться превратить ее в пламя. Сигнал светофора сменился на зеленый. Он колебался, не зная, в какую сторону идти, какие действия предпринять, чтобы избавиться от своего хвоста. Он посмотрел на часы. Его сердце бешено колотилось. Тихое тиканье его часов, глухой стук его сердца и стук дождя по машине сливались в один метрономический звук, и казалось, что весь мир - это бомба замедленного действия, которая вот-вот взорвется. 36 Глаза Мелани следили за происходящим на экране. Она не издала ни звука и ни на дюйм не сдвинулась со своего места, но ее глаза двигались, и это казалось хорошим знаком. Это был один из немногих случаев за последние два дня, когда Лора видела, как девушка действительно смотрит на что-то в этом мире. В течение почти часа движение ее глаз указывало на то, что она была вовлечена в фильм, что, безусловно, было первым случаем, когда она сосредоточилась на внешних событиях за сколько-нибудь продолжительное время. Следила ли Мелани за сюжетом или была просто очарована яркими образами, не имело значения. Важно было то, что музыка, цвет и кинематографическое мастерство Спилберга — его образные сцены, архетипические персонажи и смелое использование камеры - сделали то, чего не могло сделать ничто другое, начали вытаскивать девочку из ее добровольного психологического изгнания. Лора знала, что не будет ни чудесного выздоровления, ни спонтанного отказа от аутизма просто из-за фильма. Но это было начало, каким бы маленьким оно ни было. Тем временем интерес Мелани к фильму облегчил Лауре наблюдение за ней и не давал ей заснуть. Девочка не проявляла никаких признаков сонливости или возвращения в более глубокое кататоническое состояние. * * * Дэн ездил взад-вперед по Вествуду, петляя с улицы на улицу. Каждый раз, когда он подъезжал к знаку "Стоп" или красному сигналу светофора, он ставил машину на стоянку, выходил и торопливо обыскивал небольшую часть кузова седана в поисках компактного передатчика, который, как он знал, должен быть прикреплен к какой-нибудь части автомобиля. Он мог бы подъехать к обочине и методично осмотреть всю машину из конца в конец, но тогда агенты Бюро, идущие за ним по пятам, догнали бы его и увидели, что он делает. Если бы они поняли, что он подозревает, что за ним следят, они не дали бы ему возможности найти и отключить "жучок" и ускользнуть от них; они, скорее всего, арестовали бы его и отвезли обратно к Майклу Симзу. Итак, у первого знака "Стоп" он лихорадочно проверил под левым передним крылом и в колесе вокруг шины, нащупывая прикрепленный к магниту блок электроники размером с пачку сигарет. На следующей остановке он тщательно проверил левое заднее колесо; в течение двух остановок после этого он подбежал к правой стороне машины и заглянул под эти крылья. Он знал, что другие автомобилисты глазеют на него, но из-за его зигзагообразного маршрута по случайно выбранным улицам никто из них не отставал от него более чем на две остановки, так что ни у кого не было достаточно времени, чтобы начать думать, что его поведение было скорее подозрительным, чем просто странным или эксцентричным. В конце концов, у знака "Стоп" на перекрестке в жилом районе, в двух кварталах к востоку от Хилгард и к югу от бульвара Сансет, когда он был единственным автомобилистом в поле зрения, а дождь еще плотнее прижал его волосы к голове и забирался под воротник пальто, он нашел то, что искал, под задним бампером. Он оторвал ее, швырнул в ряд колючих сливовых кустов во дворе большого бледно-желтого дома в испанском стиле, снова сел за руль седана, захлопнул дверцу и убрался оттуда ко всем чертям. Он неоднократно проверял зеркало заднего вида на протяжении следующих нескольких кварталов, опасаясь, что люди, следовавшие за ним, подобрались достаточно близко, чтобы увидеть, как он выбросил "жучок", и визуально следовали за ним. Но его не преследовали. Его брюки и ботинки промокли, и много воды попало под воротник пальто, пока он извивался и напрягался, пытаясь нащупать различные части машины. Волны дрожи прокатились по его телу. Его зубы стучали. Он перевел регулятор отопителя автомобиля в самое высокое положение. Но это был дешевый городской автомобиль, и даже когда оборудование работало, оно работало плохо. Вентиляционные отверстия дули ему в лицо смутно теплым, влажным, слегка зловонным ветерком, как будто у машины был неприятный запах изо рта, и он не переставал дрожать, пока не проехал всю дорогу до самых высот Бел Эйр, не проехал по запутанной сети очень уединенных улочек и не нашел поместье Бутов на самой уединенной улице из всех. За массивными соснами и перемежающимися дубами, которые были почти такими же огромными, как древние вечнозеленые растения, возвышалась кирпичная стена цвета старой крови, высотой от семи до восьми футов, увенчанная черным шифером и черными железными шипами. Стена была такой длинной, что казалось, будто она очерчивает границы собственности учреждения — колледжа, больницы, музея, — а не частной резиденции. Но со временем Дэн добрался до места, где кирпичные бастионы изгибались по обе стороны подъездной дорожки, обрамляя ее на двадцать футов и заканчиваясь у огромных железных ворот. Поперечные перекладины ворот были толщиной в два дюйма. Вся конструкция, которая была обрамлена по бокам и увенчана замысловатыми завитками и железными лилиями, была впечатляющей, элегантной и прекрасно обработанной — и, казалось, способна выдержать любое количество взрывов бомб. На мгновение Дэну показалось, что ему придется выйти под дождь и поискать кнопку звонка, чтобы сообщить о себе, но затем он заметил караульное помещение, незаметно встроенное в одну из изогнутых кирпичных крепостных стен. Охранник в галошах и сером дождевике с надвинутым капюшоном вышел из-за кирпичной перегородки, скрывавшей дверь в его маленькие владения; впервые Дэн заметил круглое окно, через которое охранник видел приближающийся седан. Мужчина подошел прямо к машине, спросил, может ли он помочь, проверил удостоверение личности Дэна и сообщил ему, что его ждут. Он сказал: "Я открою ворота, лейтенант. Просто следуйте по главной аллее и припаркуйтесь вдоль круга перед домом. ' Дэн поднял стекло, пока охранник возвращался в будку, и колоссальные ворота с тяжеловесной грацией распахнулись внутрь. Он проезжал через них со странным научно-фантастическим чувством, что это не резиденция в том же мире, где жил он, а место в другом, лучшем измерении; ворота охраняли волшебный портал, через который можно было попасть в более незнакомые и удивительные царства. Поместье Бутов, казалось, занимало восемь или десять акров и, должно быть, было одним из самых больших в Бель-Эйр. Подъездная дорожка вела вверх по пологому склону, а затем поворачивала налево, через изысканно ухоженную территорию, похожую на парк. Дом, стоящий сразу за тем местом, где подъездная дорожка загибалась назад, образуя круг, был местом, где жил бы Бог — если бы у Него было достаточно денег. Он напоминал один из тех баронских домов в фильмах с британскими декорациями, таких как "Ребекка и возвращение в Брайдсхед", огромная груда кирпичей с гранитными монетами и гранитными оконными перемычками, высотой в три этажа , с мансардной крышей из черного шифера и множеством фронтонов, с наполовину видимыми и невидимыми крыльями, отходящими под углом от фасадной части здания. Дюжина ступенек под портиком вела к старинным входным дверям из красного дерева, которые, вероятно, стоили жизни по крайней мере одному большому дереву или двум молодым. Он припарковался рядом с известняковым фонтаном, который находился в центре закольцованного кругового поворота. В тот момент это не звучало громко, но выглядело как декорация к любовной сцене с участием Кэри Гранта и Одри Хепберн в одном из тех старых фильмов о европейской романтике и интригах. Дэн поднялся по ступенькам, и одна из парадных дверей открылась прежде, чем он успел начать искать звонок. Очевидно, охранник в сторожке позвонил заранее, чтобы доложить о нем. Прихожая была такой величественной и просторной, что Дэн решил, что мог бы комфортно жить именно в таком помещении, даже если бы когда-нибудь женился и произвел на свет двоих детей. Отказавшись от официальной одежды киношных дворецких в пользу серого костюма, белой рубашки и черного галстука, тихий слуга с британским акцентом принял у Дэна развевающееся пальто и имел любезность не коситься на его влажную, мятую одежду дневной давности. "Мистер Бут ждет вас в библиотеке", - сказал дворецкий. Дэн взглянул на часы. Было 3:55. Задержанный необходимостью найти и демонтировать передатчик, который был прикреплен к его машине, он, в конце концов, приехал не слишком рано. Его снова охватило острое ощущение того, что время на исходе. Дворецкий провел его через ряд огромных безмятежных комнат, каждая из которых была обставлена более изысканно и изящно, чем предыдущая, по старинным персидским и китайским коврам. Глубокие кессонные потолки с инкрустацией из дерева, возможно, были привезены из классических поместий Европы. Они прошли через великолепно украшенные ручной резьбой дверные проемы и прошли мимо картин импрессионистов всех мастеров этой школы (и нет причин полагать, что хотя бы одно произведение было гравюрой или имитацией). Богатство антиквариата и необычайная красота дома были потрясающими и визуально привлекательными, но, как ни странно, череда райских комнат вызывала у Дэна все большее беспокойство. У него было ощущение могущественных и зловещих сил, дремлющих, но их легко потревожить прямо за стенами и под полами, псевдопсихическое восприятие колоссальной темной машины, урчащей со злобной целью где-то вне поля зрения. Несмотря на изысканный вкус и, по-видимому, бесконечные ресурсы, с которыми был построен и обставлен дом, несмотря на его огромные пространства — или, возможно, отчасти из-за его сверхчеловеческих масштабов — в нем чувствовалась средневековая гнетущность. Более того, Дэн не мог не задаться мрачным вопросом, как Палмер Бут мог обладать утонченностью и вкусом, чтобы оценить такой дом, как этот, — и при этом быть способным обречь маленькую девочку на ужасы серой комнаты. Это противоречие, по-видимому, требует личности настолько двуличной, что ее практически невозможно отличить от множественности шизофреников. Доктор Джекилл и мистер Хайд. Великий издатель, либерал и филантроп, который по ночам бродит по грязным улицам с дубинкой, замаскированной под невинную трость. Дворецкий открыл одну из тяжелых, обшитых панелями дверей библиотеки и шагнул внутрь, на ходу приветствуя Дэна, и Дэн последовал за ним с большим трепетом, проходя между книжными шкафами, в которые был встроен вход. Дворецкий немедленно удалился, закрыв за собой дверь. Двадцатифутовый, богато обшитый панелями из красного дерева потолок спускался к десятифутовым полкам из красного дерева, заполненным книгами, к некоторым из которых можно было подняться только с помощью библиотечной лестницы. В дальнем конце комнаты огромные французские окна занимали единственную стену, не полностью отданную книгам; из них открывался вид на пышные сады, хотя тяжелые зеленые шторы закрывали более половины стекла. Персидские ковры украшали отполированный до блеска деревянный пол, а ряды кресел с мягкой обивкой создавали элегантный комфорт. На письменном столе, почти таком же большом, как кровать, лампа из цветного стекла от Тиффани отбрасывала такие насыщенные цвета и изысканные узоры света, что казалось, она сделана не из простого стекла, а из драгоценных камней. Из-за этого стола, в красно-желто-зелено-синих лучах отфильтрованного света лампы, Палмер Бут подошел поприветствовать своего гостя. Бут был шести футов ростом, широк в плечах и груди, узок в талии, лет пятидесяти с небольшим, с телосложением и аурой гораздо более молодого человека. Его лицо было слишком узким, а черты слишком удлиненными, чтобы его можно было назвать красивым. Однако некий аскетизм в его тонких губах и прямом тонком носе, а также оттенок благородства в линии подбородка не позволяли отказать ему в одобрительном "выдающийся". Протягивая руку при его приближении, Бут сказал: "Лейтенант Холдейн, я так рад, что вы смогли прийти". Прежде чем Дэн осознал, что делает, он обнаружил, что пожимает Буту руку, хотя сама мысль о том, чтобы прикоснуться к этой злобной ящерице, похожей на человека, должна была вызвать у него отвращение. Более того, он видел, как им манипулируют, заставляя реагировать на Бута отчасти как вассала, необъяснимо допущенного ко двору короля, отчасти как ценного знакомого, откликающегося на зов дворянина, одобрения которого он хотел добиться оказанием любой услуги и чью дружбу надеялся завоевать. Как была осуществлена эта тонкая манипуляция, оставалось для него загадкой. Вот почему Палмер Бут стоил несколько сотен миллионов, а Дэн, напротив, делал гораздо больше покупок в K Mart, чем в Neiman-Marcus. В любом случае, он чертовски уверен, что инициировал их встречу не в манере упрямого полицейского, который пришел надрать кому-то задницу, а именно такое впечатление он намеревался произвести сразу. Дэн заметил движение в затененном углу темной комнаты и, обернувшись, увидел высокого, худощавого мужчину с ястребиным лицом, который поднялся с кресла, держа в руке стакан со льдом и виски. Хотя он находился в двадцати футах от меня, необычайно яркие и проницательные глаза этого человека с ястребиным видом передавали все существенные черты его личности: высокий интеллект, сильное любопытство, агрессивность — и оттенок безумия. Когда Бут начал представляться, Дэн прервал его и сказал: "Альберт Уландер, автор". Уландер, очевидно, знал, что не обладает сверхъестественными манипулятивными способностями Палмера Бута. Он не улыбнулся. Он не сделал попытки пожать руку. То, что они принадлежали к противоположным лагерям и враждебным идеологиям, казалось Уландеру столь же очевидным, как и Дэну. "Могу я предложить вам выпить?" Спросил Бут с неуместной вежливостью, которая начинала сводить с ума. "Скотч. Бурбон? Может быть, выпьете бокал сухого хереса?' "Ради бога, у нас нет времени сидеть здесь и пить", - сказал Дэн. "Вы оба живете взаймы, и вы это знаете. Единственная причина, по которой я хочу попытаться спасти ваши жизни, заключается в том, что я могу получить огромное удовольствие от того, что засажу вас обоих, ублюдков, в тюрьму на долгий-долгий срок. ' Вот так. Так было лучше. "Очень хорошо", - холодно сказал Бут и вернулся к своему столу. Он устроился в обитом латунью темно-зеленом кожаном клубном кресле за письменным столом и был почти полностью в тени, за исключением его лица, которое было наполовину синим, наполовину зеленым, наполовину желтым в лучах разноцветного света от лампы Тиффани. Уландер подошел к окну, которое не было закрыто зелеными шторами, и встал спиной к французским стеклам. Снаружи, из-за того, что пасмурно-серый день клонился к ранним зимним сумеркам, сквозь пышную растительность официальных садов и в окно библиотеки проникало не так уж много дневного света. Тем не менее, за спиной Уландера было достаточно света, чтобы превратить его в силуэт, оставляя его лицо в глубоких тенях, которые скрывали выражение лица. Дэн подошел к столу, вступил в круг драгоценного света и посмотрел сверху вниз на Бута, который поднял стакан с виски. "Зачем человеку с вашим положением и репутацией связываться с кем-то вроде Вилли Хоффритца?" "Он был великолепен. Гений в своей области. Я всегда искал самых ярких людей и общался с ними", - сказал Бут. "Во-первых, это самые интересные люди. И, во-вторых, их идеи и энтузиазм часто находят большое практическое применение в том или ином моем бизнесе.' "И, кроме того, Хоффриц мог бы предоставить тебе совершенно пассивную, полностью покорную молодую женщину, которая вынесла бы любое унижение, которое ты захотел бы ей преподнести. Не так ли, папочка?" Наконец-то самообладание Бута дало трещину. На мгновение его глаза с ненавистью сузились, а мышцы челюсти вздулись, когда он в гневе стиснул зубы. Но его самообладание ослабло всего на одну ступень, и трещина снова закрылась за считанные секунды. Его лицо приняло прежнее выражение, и он отхлебнул виски. "У всех мужчин есть… слабости, лейтенант. В этом отношении я такой же мужчина, как и все остальные". Что-то в его глазах, в выражении лица и в тоне голоса опровергало любое признание в слабости. Скорее, казалось, что он просто проявлял великодушие, заявляя, что разделяет слабости обычных людей. Было слишком ясно, что он не верил, что в его поведении с Реджин было что-то неправильное или даже слегка морально подозрительное, и его признание было не актом раскаяния или смирения, а актом самодовольной снисходительности. Переходя к другой теме, Дэн сказал: "Хоффриц, возможно, и был гением, но он был согнутым, извращенным. Он применил свои знания и таланты не для законных исследований по модификации поведения, а для разработки новых методов промывания мозгов. Люди, которые знали его, говорили мне, что он был тоталитарным, фашистским, элитаристом худшего сорта. Как это согласуется с вашим собственным широко разрекламированным либерализмом? ' Бут смотрел на Дэна с жалостью, презрением и весельем. Словно обращаясь к ребенку, он сказал: "Лейтенант, каждый, кто верит, что проблемы общества могут быть решены с помощью политического процесса, является элитарным. Что означает большинство людей. Не имеет значения, являетесь ли вы правым, консерватором, умеренным, либералом или крайне левым. Если вы определяете себя каким-либо политическим ярлыком, то вы принадлежите к элите, потому что верите, что проблемы можно было бы решить, если бы у власти была только нужная группа людей. Так что элитарность Вилли Хоффритца меня не беспокоила. Я считаю, что массы нужно направлять, контролировать—' "Промыли мозги". "Да, им промыли мозги, но для их же блага. По мере того, как население мира становится все больше, а технологии приводят к более широкому распространению информации и идей, старые институты, такие как семья и Церковь, рушатся. Для недовольных появились новые, более опасные способы выразить свое несчастье и отчуждение. Итак, мы должны найти методы устранения недовольства, контроля над мыслями и действиями, если мы хотим иметь стабильное общество, стабильный мир. ' "Я понимаю, почему вы использовали либертарианские комитеты политических действий в качестве прикрытия для финансирования Маккэффри и Хоффритца". Бут поднял брови. "Ты знаешь об этом, не так ли?" "Я знаю значительно больше этого". Бут вздохнул. "Либертарианцы - такие безнадежные мечтатели. Они хотят свести правительство к минимуму, практически исключить политику. Я подумал, что было бы забавно работать в совершенно противоположных направлениях, прикрываясь либертарианским крестовым походом. ' Альберт Уландер все еще стоял спиной к французскому окну, внимательный, но непроницаемый, молчаливый силуэт, который двигался только для того, чтобы поднести черный контур стакана с виски к невидимым губам. "Итак, вы поддерживали Хоффрица, Маккаффри, Коликникова, Толбека и Бог знает скольких других извращенных "гениев", - сказал Дэн. И теперь, когда вы так усердно искали способ контролировать массы, вы потеряли контроль. Один из этих экспериментов вышел из-под контроля, и это быстро уничтожает всех, кто в нем участвует. Скоро это уничтожит и тебя.' "Я уверен, что вы находите такой ироничный поворот событий чрезвычайно приятным", - сказал Бут. "Но я не верю, что вы знаете так много, как вам кажется, и когда вы услышите всю историю, когда вы узнаете, что происходит, я думаю, вы будете так же, как и мы, стремиться остановить убийства, положить конец ужасу, который вышел из той серой комнаты. Вы поклялись защищать и оберегать жизни, и я достаточно знаком с вашим послужным списком, чтобы знать, что вы относитесь к своей клятве серьезно, даже торжественно. Хотя жизни, которые тебе придется защищать, принадлежат мне и Альберту, и хотя ты презираешь нас, ты сделаешь все необходимое, чтобы помочь нам, как только узнаешь всю историю. ' Дэн покачал головой. "У тебя нет ничего, кроме презрения к чести и порядочности простых людей вроде меня, и все же ты полагаешься на эту честь, чтобы спасти свою задницу". "Это ... и определенные стимулы", - сказал Уландер со своего места у окна. "Какие стимулы?" - спросил Дэн. Бут пристально изучал его. Яркие миниатюрные узоры витражей от Тиффани отражались в его ледяных глазах. Наконец он сказал: "Да, я полагаю, сначала не помешает объяснить, что побуждает. Альберт, не мог бы ты принести это сюда, пожалуйста?' Уландер вернулся к креслу, на котором он сидел, поставил стакан с виски на ближайший столик и взял чемодан, который стоял рядом со стулом, но который Дэн до сих пор не заметил. Он отнес часть багажа к столу Бута, поставил его на стол и открыл. Чемодан был набит пятидесятидолларовыми и стодолларовыми банкнотами, аккуратно перевязанными пачками. "Полмиллиона долларов наличными", - тихо сказал Бут. "Но это только часть того, что я тебе предлагаю. Также есть вакансия в "Джорнал". Начальник службы безопасности. За это платят более чем в два раза больше вашей текущей зарплаты. ' Не обращая внимания на наличные, Дэн сказал: "Ты притворяешься таким крутым, но это показывает, насколько ты в отчаянии. Это из-за паники. Вы говорите, что знаете меня, значит, вы знаете, что подобное предложение почти наверняка возымело бы обратный эффект. ' "Да, - сказал Бут, - если бы мы хотели, чтобы вы сделали что-то неправильное, чтобы заработать деньги. Но я надеюсь показать вам, что то, чего мы от вас хотим, - это правильный поступок, лучший поступок, единственное, что может сделать человек с совестью в данных обстоятельствах. Я верю, что, как только вы поймете, что происходит, вы поступите правильно. Это все, чего мы хотим. На самом деле. Вы увидите, что деньги предлагаются не для того, чтобы смягчить вашу вину, а… что ж, в качестве бонуса за хорошо совершенные добрые дела. - Он улыбнулся. "Тебе нужна девушка", - сказал Дэн. "Нет", - сказал Уландер, его глаза блестели, лицо стало еще более ястребиным, чем когда-либо, в странной смеси теней и разноцветного света. "Мы хотим, чтобы она умерла". "И побыстрее", - сказал Бут. "Вы предлагали Россу Мондейлу столько денег? Векслерш и Мануэлло?" - спросил Дэн. "Боже мой, нет!" - сказал Бут. "Но теперь ты единственный, кто знает, где найти Мелани Маккэффри". Уландер сказал: "Ты - единственная игра в городе". Со своей стороны стола они наблюдали за Дэном с плотоядным предвкушением. Он сказал: "Очевидно, ты еще более порочна, чем я думал. Ты думаешь, что убийство невинного ребенка можно каким-либо образом истолковать как правильный поступок, как доброе дело". "Ключевое слово - "невиновен", - сказал Бут. "Когда вы поймете, что произошло в той серой комнате, когда вы поймете, что убивало всех этих людей —" "Я думаю, может быть, я уже знаю, что их убивало", - сказал Дэн. "Это Мелани, не так ли?" Они уставились на него, удивленные его проницательностью. "Я прочитал кое-что из вашей книги, той, что об астральной проекции", - сказал он Уландеру. "Благодаря этому и другим вещам я начал собирать все воедино". Он надеялся, что ошибается, и боялся обнаружить, что его худшие подозрения оказались верны. Но от правды было никуда не деться. Его охватило холодное отчаяние, такое же реальное и почти осязаемое, как моросящий снаружи дождь. "Она убила их всех", - сказал Уландер. "Пока что шестерых. И она убьет остальных из нас, если у нее будет шанс". "Не шесть", - сказал Дэн. "Восемь". * * * Фильм Спилберга закончился. Эрл купил билеты на следующий показ другого фильма PG в том же мультиплексе. Они с Лорой расселись по местам в новом театре, а Мелани снова уютно устроилась между ними. Лора внимательно наблюдала за своей дочерью на протяжении всего первого фильма, но ребенок не подавал никаких признаков того, что собирается заснуть или глубже погружается в свою защитную кататонию. Ее глаза продолжали следить за происходящим на экране до самого конца рассказа, и однажды в уголках ее рта на мгновение промелькнула улыбка. Она не произнесла ни слова и даже не издала ни звука в ответ на целлулоидную фантазию, и она пошевелилась всего один или два раза, всего лишь слегка переместившись в кресле в кинотеатре, но даже минимальное внимание, которое она уделила фильму, значительно улучшило ее состояние. Лаура была полна больших надежд, чем когда-либо за последние два дня, хотя она была далека от оптимизма по поводу перспектив полного выздоровления девочки. Кроме того, Это все еще было снаружи. Она посмотрела на часы. Две минуты до начала шоу. Эрл оглядел толпу, которая была вдвое меньше, чем в предыдущем фильме. Казалось, что он просто наблюдает за людьми, без подозрений или напряжения. Он был менее обеспокоен, чем до начала другого шоу; на этот раз он сунул руку под пальто, чтобы проверить наличие пистолета, только один раз, прежде чем свет в зале погас и загорелся большой экран. Мелани ссутулилась на своем месте сильнее, чем раньше, и выглядела более усталой. Но ее глаза были широко открыты, и она, казалось, была сосредоточена на экране, когда начались анонсы предстоящих аттракционов. Лора вздохнула. Большую часть дня они провели без происшествий. Может быть, теперь все будет в порядке. * * * "Восемь?" Уландер был ошеломлен. "Вы говорите, она убила восьмого?" "Шесть", - настаивал Бут. "Пока только шесть". "Ты знаешь о Коликникове в Вегасе?" - спросил Дэн. "Да", - сказал Бут. "Он был шестым". "Ты знаешь о Ренсевире и Толбеке в Маммоте?" "Когда?" Спросил Уландер. "Боже мой, когда она их получила?" "Прошлой ночью", - сказал Дэн. Двое мужчин посмотрели друг на друга, и Дэн почувствовал всплеск страха, который прошел между ними. Уландер сказал: "Она избавлялась от людей в определенном порядке, в зависимости от того, сколько времени они провели в этой серой комнате и в зависимости от того, какой дискомфорт они ей причинили. Мы с Палмером были там гораздо меньше, чем кто-либо другой. ' Дэна так и подмывало съязвить по поводу выбора Уландером слова "дискомфорт" вместо более точного "боль". Он понял, почему они были так сдержанны, когда он только приехал, так уверены, что у них было время выпить и действовать осторожно; они ожидали, что будут последними из десяти заговорщиков, которых убьют, и пока они думали, что Говард Ренсевир и Шелдон Толбек все еще живы, они были напуганы, но пока не впали в панику. За огромными французскими окнами даже тусклый серый свет угасал. Тени в библиотеке росли и перемещались, как будто это были живые существа. Сияние лампы от Тиффани, казалось, становилось ярче по мере того, как тускнел дневной свет. Разноцветные люминесцентные пятна в сочетании с наступающими тенями заставляли большую комнату казаться меньше и каким-то образом привносили в уменьшающееся пространство ощущение цыганской повозки, шатра или другой фантастической карнавальной обстановки. - Но если Говард и Шелдон мертвы, - сказал Бут, - тогда мы следующие, и ... она... она может прийти в любое время. "В любое время", - подтвердил Дэн. "Поэтому у нас нет времени на выпивку или подкуп. Я хочу точно знать, что происходило в той серой комнате — и почему". Бут сказал: "Но у нас нет времени рассказывать все это. Ты должен остановить ее! Вы, очевидно, знаете, что мы поощряли у девочки внетелесные переживания, и что она... "Я знаю кое-что из этого и подозреваю больше, но большую часть я еще не понимаю", - сказал Дэн. "И я хочу знать все, каждую деталь, прежде чем решу, что делать". Дрожь сотрясла голос Бута: "Мне нужно еще выпить". Он встал и нетвердой походкой направился к бару, который находился в углу комнаты. Уландер рухнул на стул, который освободил Бут. Он посмотрел на Дэна. "Я расскажу тебе об этом". Дэн придвинул еще один стул. В баре Бут так нервничал, что уронил пару кубиков льда. Когда он наливал себе еще бурбона, горлышко бутылки Wild Turkey стукнулось о край его бокала, прежде чем он смог унять дрожащую руку. * * * Лора то и дело наклонялась, чтобы заглянуть Мелани в лицо. Девушка еще больше откинулась на спинку стула. Этот фильм, всего десятиминутной давности, очевидно, не должен был быть таким захватывающим, как фильм Спилберга. До сих пор глаза Мелани были открыты и, казалось, следили за происходящим, но Лауре было интересно, как долго девочка будет оставаться вовлеченной в происходящее. * * * Палмер Бут расхаживал по комнате и пил бурбон с нехарактерным для него отсутствием самоконтроля. Альберт Уландер сидел, низко втянув голову в острые плечи, похожий на птицу всеми чертами своего лица и тела, и объяснял проект в серой комнате. Несмотря на то, что Дилан Маккэффри был доктором психологии, он всю жизнь питал увлечение различными аспектами оккультизма. Он прочитал несколько первых книг Уландера и вел с ним переписку, которая в конечном итоге сосредоточилась на теме OOBE, внетелесных переживаний, или того, что также было известно как астральная проекция. Феномен астральной проекции был основан на теории о том, что в каждом человеческом существе существуют две сущности: физическое тело из плоти и астральное или эфирное тело, иногда называемое психогейстом. Другими словами, каждый человек обладает двойственной природой, включая двойника, который может функционировать отдельно от физического тела, позволяя находиться в двух местах одновременно. Обычно двойник, астральное тело (или, как называл его Уландер, "тело чувств и ощущений"), пребывал в физическом теле и оживлял его. Но при совершенно особых обстоятельствах (и обычно после смерти) астральное тело покидало физическое. "Некоторые медиумы, - сказал Уландер, - утверждают, что способны вызывать внетелесные переживания по своему желанию, хотя они, скорее всего, лгут. Однако есть много увлекательных историй, рассказанных уважаемыми людьми, которые сообщают, что им снилось, как они выходят из своего тела во время сна; они рассказывают истории о путешествиях в невидимом состоянии, часто в места, где близкие умирают или находятся в опасности смерти. Десять лет назад, например, у женщины в Орегоне был такой опыт во время сна: она поднялась из своего тела, проплыла над крышами домов, вышла наружу в сельскую местность и добралась до места, где машина ее брата была перевернута на пустынном участке малоезженной проселочной дороги. Он был зажат среди обломков и истекал кровью до смерти. Она не могла помочь ему, пока находилась в своем астральном состоянии, потому что астральное тело часто не обладает никакой силой, только ощущениями, никакой силой любого рода, кроме способности наблюдать. Но она вернулась в свое спящее тело, проснулась, позвонила в полицию, сообщила о месте аварии своего брата и спасла ему жизнь.' "Обычно, - сказал Бут, - астральное тело невидимо. Оно полностью духовное". "Хотя видимость и даже физическая прочность не являются чем-то совершенно неслыханным", - сказал Уландер. "В 1810 году, когда поэт лорд Байрон находился в Патрах, Турция, без сознания от сильной лихорадки, несколько его друзей видели его в Лондоне. Они сказали, что он прошел мимо них по улице, не сказав ни слова, и были замечены, как он записывал свое имя в реестр людей, справляющихся о здоровье короля. Байрону это показалось странным, но он никогда не осознавал, что испытал ООБ редкой интенсивности, а затем забыл об этом, оправившись от лихорадки. Так или иначе, каждый серьезный оккультист сознательно пытался инициировать OOBE в то или иное время… обычно безуспешно.' Бут уже вернулся к бару, чтобы налить еще бурбона в свой стакан. Дэн сказал: "Не напивайся. В бессознательном состоянии точно нет никакой безопасности. Это только все усложнит". "Я никогда в жизни не был пьян", - ледяным тоном сказал Бут. "Я не бегу от проблем, лейтенант, я их решаю". Он снова принялся расхаживать по комнате, но уже не прихлебывал бурбон так жадно, как раньше. Уландер сказал: "Дилан не только верил в астральную проекцию, но и думал, что знает, почему так трудно достичь OOBE". Дилан (объяснил Уландер) был уверен, что люди рождаются со способностью входить в свое тело и выходить из него, когда пожелают, — все люди, каждый. Но он был также уверен, что ограничивающая природа всего человеческого общества и обучения — с его длинным списком того, что можно и чего нельзя, с его чрезмерно ограничительными определениями возможного и невозможного — эффективно промывала мозги детям так рано, что развитие их потенциала астральной проекции, как и многих других психических способностей, так и не было реализовано. Дилан верил, что ребенок может обнаружить и развить этот потенциал, если расти в культурной изоляции, если ему позволять изучать только то, что обостряет осознание психической вселенной, и если с раннего возраста подвергать его длительным и частым сеансам в камере сенсорной депривации, чтобы направить разум внутрь, к его собственным скрытым талантам. "Изоляция, - прервал его Бут, - была способом очистить концентрацию ребенка, способом изолировать его от всех отвлекающих факторов повседневной жизни, чтобы более интенсивно сосредоточить его разум на психических вопросах". Уландер сказал: "Когда миссис Маккаффри решила развестись с Диланом, он увидел возможность воспитывать Мелани в соответствии со своими собственными теориями, поэтому похитил ее с этим намерением". "И ты поддержал его", - сказал Дэн Буту. "Соучастник похищения, участник заговора по жестокому обращению с детьми". Седовласый издатель подошел к креслу Дэна, навис над ним и уставился сверху вниз с нескрываемым презрением. У него было высокомерное пренебрежение к боли, которую он причинил. "Это было необходимо. Возможность, которую нельзя было упустить. Подумайте об этом! Если бы удалось доказать возможность астральной проекции, если бы ребенка можно было научить покидать свое тело по желанию, тогда, возможно, можно было бы разработать систему обучения и взрослых ... избранных взрослых. Представьте, что бы это значило, если бы избранная группа, интеллектуальная элита, обладала способностью незамеченной входить в любую комнату в мире, независимо от того, насколько тщательно она охраняется, мы могли подслушать любой разговор, каким бы секретным он ни был. Ни одно правительство, ни один конкурент по бизнесу, никто в мире не мог скрыть от нас свои планы или намеренья. Никто не знал, что мы делаем и как, но мы смогли, наконец, организовать эволюцию единого мирового правительства без эффективной оппозиции или, по сути, без какой-либо оппозиции вообще. Как могла бы существовать оппозиция, если бы мы могли присутствовать на их стратегических сессиях, знать их имена, намерения и тайные организации? ' Бут тяжело дышал, отчасти из-за действия виски, но в основном из-за мрачных мечтаний о власти, которые наполняли его маниакальным возбуждением. Лампа от Тиффани отбрасывала янтарные круги света на его щеки, небольшие синие пятна на подбородок, окрашивала губы в желтый цвет, а нос и лоб - в зеленый, так что он снова напомнил Дэну кого-то с карнавала, злобного роуд-шоу, подобного тому, что было в романе Брэдбери "Так приходит нечто порочное". Он был причудливым и безумным клоуном, в глазах которого можно было увидеть багровое мерцающее пламя Ада, душу, обреченную на вечные муки. "Мир был бы нашим", - сказал Бут. И издатель, и Уландер улыбнулись, казалось, они забыли, насколько плохо сработал их план и насколько серьезны были проблемы, в которых они теперь оказались. "Вы оба сумасшедшие", - еле слышно произнес Дэн. "Дальновидно", - сказал Уландер. "Безумие". "Провидцы", - сказал Бут. Он отвернулся от Дэна и снова принялся расхаживать по комнате. Улыбка Уландера постепенно погасла, когда он вспомнил, зачем они здесь, и продолжил объяснение, которого потребовал Дэн. Дилан Маккэффри жил в том доме в Студио-Сити двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, год за годом, оставаясь рядом с Мелани, делая себя почти таким же пленником, как и она, видясь лишь с горсткой сочувствующих из своего узкого круга друзей, которые соединяли научное и оккультное сообщества и разделяли его интересы — и все они так или иначе получали пособие Палмера Бута. Дилан он становился все более одержимым своим проектом, и режим, который он разработал для Мелани, становился все более суровым, более требовательным, все менее снисходительным к ее человеческим недостаткам, слабостям и ограничениям. Серая комната, выкрашенная, звукоизолированная и обставленная таким образом, чтобы свести все отвлекающие факторы к минимуму, стала всей вселенной Мелани, а также центром мира ее отца. Те немногие привилегированные, кто знал об эксперименте, все думали, что они были вовлечены в благородную попытку преобразовать человеческую расу, и они хранили тайну пыток Мелани, как будто защищали что-то великолепное и святое. "Затем, - сказал Уландер, - две ночи назад Мелани наконец прорвалась. Во время своего самого долгого сеанса в камере сенсорной депривации, в своем коконе, она достигла того, чего, как всегда верил Дилан, она могла достичь. ' Из пурпурно-серых сумерек за окнами Бут сказал: "Девушка полностью раскрыла свой психический потенциал. Она отделила свое астральное тело от физического и выбралась из этого резервуара". "Но то, что произошло после этого, никто из нас не ожидал", - сказал Уландер. "В ярости она убила своего отца, Вилли Хоффритца, и Эрни Купера, которые случайно оказались там в тот момент". "Но как?" - спросил Дэн, хотя уже решил, что это должно быть правдой. "Вы сказали, что астральное тело обычно обладает способностью наблюдать, но не может совершать никаких физических действий. И даже если бы на этот раз все было не так… что ж, она всего лишь хрупкая маленькая девочка. Тех людей забили до смерти. Жестоко избили. ' Палмер Бут переместился в сгущающиеся тени вдоль одной из книжных стен и исчез в них. Его бестелесный голос прозвучал из темноты: "Ее талант к астральной проекции был не единственной экстрасенсорной способностью, которую маленькая сучка научилась использовать той ночью. Она, по-видимому, обнаружила, как телепортировать свое астральное тело на большие расстояния —' "В Лас-Вегас, в горы над Маммотом", - уточнил Альберт Уландер. —... и как перемещать предметы, не прикасаясь к ним. Телекинез, - сказал Бут. Он сделал паузу. В темноте, где он стоял, его стакан с виски звякнул о зубы. Звук глотания, который он издал, был неестественно громким. "Ее сила психическая, сила разума, которая практически безгранична. Она сильнее десяти мужчин, ста, тысячи. Она легко избавилась от своего отца, Хоффритца и Купера ... и теперь она охотится за всеми нами, одним за другим, и, похоже, она способна чувствовать, где мы находимся, независимо от того, как сильно мы пытаемся спрятаться. ' * * * Мелани вздохнула. Лора наклонилась и посмотрела на нее в тусклом свете киноэкрана. Веки девушки потяжелели. Обеспокоенная, Лора положила руку на плечо дочери и легонько потрясла, затем сильнее. Мелани моргнула. "Посмотри фильм, милая. Посмотри фильм". Глаза ребенка снова сфокусировались и снова подключились к происходящему на экране. * * * Бут вышел из тени. Уландер наклонился вперед в своем кресле. Казалось, они оба ждали, что Дэн что-нибудь скажет, заверит их, что убьет девушку и остановит резню. Вместо этого он ничего не сказал, потому что хотел, чтобы они немного попотели. Кроме того, его эмоции были в таком смятении, что он пока не решался заговорить. Дэн знал, что убийство - это такой же универсальный человеческий потенциал, как и любовь. Оно существовало в добрых и кротких, в нежных и невинных, хотя, возможно, оно было похоронено в них глубже, чем в других. Он был удивлен, обнаружив это в Мелани Маккэффри, не больше, чем кровожадными порывами десятков убийц, которых он посадил в тюрьму за эти годы, — хотя это открытие повергло его в смятение, тошноту и глубокую депрессию. Действительно, склонность Мелани к убийству была более понятна, чем у большинства других. Заключенная в тюрьму, подвергнутая физическим и психологическим пыткам, лишенная любви, комфорта и понимания, с которой обращались скорее как с лабораторной обезьяной, чем как с человеком, вынужденная долгие годы терпеть умственную, эмоциональную и физическую боль, она развила в себе сверхчеловеческую ярость и ненависть, твердую, как алмаз, и яркую, как газовое пламя, которые можно было утолить только жестокой, безжалостной, кровавой местью. Возможно, ее гнев и ненависть — и потребность ослабить это внутреннее давление — были в такой же степени ответственны за ее психический прорыв, как и любые упражнения и условия, которые навязал ей отец. Теперь она преследовала своих мучителей, хрупкая девятилетняя девочка, но такая же смертоносная, опасная и умелая убийца, как Джек Потрошитель или любой член семьи Мэнсона. Но она не была полностью развратной. За эту мысль стоило зацепиться. Очевидно, какая-то часть ее была шокирована и отталкивалась от того, что она сделала. В конце концов, напуганная собственной жаждой крови, она искала убежища в кататоническом состоянии, заползая в то темное место, где она могла скрыть от мира ужасную правду об убийствах… и даже от нее самой. Пока у нее была совесть, она не скатилась до дикости, и, возможно, ее рассудок можно было восстановить. Она была той силой, которая завладела радио на кухне. Она не могла сбросить с себя тяжелый груз вины и отвращения к себе, которые удерживали ее в своем квазиаутичном подполье, не могла вынести разговоров о том, что она сделала или могла бы сделать, но она могла посылать предупреждения и мольбы о помощи по радио. Вот что значили эти сообщения: "Помогите мне, остановите меня. Помогите мне. Остановите меня". И вихрь, наполненный цветами, был… чем? Совсем не угрожающим, конечно. Это показалось угрожающим Лоре и Эрлу, но только потому, что они не поняли. Нет, наполненный цветами вихрь был жалким, отчаянным выражением любви Мелани к своей матери. Ее любовь к матери. В этой любви девушка могла бы найти спасение. Бут был недоволен молчанием Дэна. "Когда она прорвалась, когда она, наконец, отбросила все ограничения плоти, обнаружила свои великие силы и увидела, как их использовать, она должна была быть благодарна нам. Мерзкая маленькая сучка должна была быть благодарна своему отцу и всем нам, которые помогли ей стать больше, чем просто ребенком, больше, чем просто человеком.' "Вместо этого, - захныкал Уландер от детской жалости к себе, - этот злобный маленький сопляк набросился на нас". Дэн сказал: "Итак, ты сказал Неду Ринку убить ее". Бут, как всегда, быстро начала оправдываться. "У нас не было выбора. Она была бесконечно ценной, и мы хотели изучить и понять ее. Но мы знали, что она преследует нас, и поймать ее и изучить было риском, на который мы просто не могли пойти. ' "Мы не хотели ее убивать", - сказал Уландер. "В конце концов, мы создали ее. Мы сделали ее такой, какой она стала. Но нам пришлось ее убрать. Это было самосохранение. Самооборона. Она превратилась в монстра.' Дэн уставился на Уландера и Бута, как будто заглядывал сквозь прутья клетки в клетку в зоопарке. Должно быть, это тоже был инопланетный зоопарк на какой-то далекой планете, потому что казалось, что этот мир не мог породить таких причудливых, бескровных и жестоких существ, как эти. Он сказал: "Мелани не была монстром. Ты была. Ты и есть ". Он встал, слишком напряженный и злой, чтобы оставаться на месте, и стоял, уперев руки в бока. "Какого черта ты ожидал, что произойдет, если она когда-нибудь действительно добьется того прорыва, о котором ты мечтал? Ты думал, что она скажет: "О, большое тебе спасибо, что я могу для тебя сделать, какие желания я могу исполнить, какие поступки совершить?" Ты думал, она будет похожа на джинна, выпущенного из лампы, послушного и стремящегося угодить тем, кто потер медь и выпустил ее? Он понял, что кричит. Он попытался понизить голос, но не смог. "Ради Бога, вы, люди, посадили ее в тюрьму на шесть лет! Пытали ее! Как вы думаете, заключенные обычно благодарны своим тюремщикам и мучителям?' "Это была не пытка!" - запротестовал Бут. "Это было ... образование. Руководство. Научно обоснованная эволюция!" "Мы показывали ей Дорогу", - сказал Уландер. * * * Пробормотала Мелани. Лора едва слышала девушку из-за музыки и визга автомобильных шин в фильме. Она наклонилась ближе к дочери. "Что случилось, милая?" "Дверь..." - прошептала Мелани. В пульсирующем свете фильма Лора увидела, что глаза девушки снова закрываются. "Дверь..." * * * За французскими окнами в Бель Эйр наступила ночь. Бут пошел в бар за еще одной порцией бурбона. Уландер тоже встал. Он стоял за письменным столом, разглядывая пестроту цветов, из которых состоял абажур от Тиффани. Дэн сказал: "Что это за "дверь в декабрь", дверь, которая открывается в другое время года, чем любая другая дверь или окно в доме? Я немного читал об этом в вашей книге. Вы сказали, что это парадоксальный образ, используемый в качестве ключа к психике, но у меня не было возможности закончить главу, и я все равно не был до конца уверен, что уловил концепцию. ' Уландер заговорил, не отрывая взгляда от лампы. "В рамках попытки заставить Мелани рассматривать все как возможное, открыть ей фантастические концепции, такие как астральная проекция, ей были предоставлены специально разработанные концепции, на которых она могла концентрироваться во время длительных сеансов в камере сенсорной депривации. Каждая концепция была невозможной ситуацией… тщательно продуманный парадокс. Как та дверь в декабрь, о которой вы читали. Это была моя теория… я по-прежнему придерживаюсь теории, что эти упражнения на растяжку ума полезны для людей, которые хотят развить свой экстрасенсорный потенциал. Это способ приучить себя исследовать немыслимое, способ скорректировать свое мировоззрение, включив в него то, что вы раньше считали невозможным.' Из бара Бут сказал: "Альберт великолепен, гений. Он потратил годы на разработку синтеза науки и оккультизма. Он нашел места, где пересекаются обе эти дисциплины. Он так многому может научить нас, так много сделать для нас. Он не должен умереть. Вот почему вы не должны позволить этой маленькой сучке убить нас, лейтенант. Мы оба можем так много дать миру.' Уландер продолжал вглядываться в насыщенные цвета лампы. "Визуализируя невозможное, усердно работая над тем, чтобы каждая из этих странных концепций казалась возможной, реальной и знакомой, вы можете в конечном итоге высвободить свои экстрасенсорные способности из ментальных рамок, в которые вы их заключили своим социально приобретенным, навязанным культурой неверием. Желательно, чтобы визуализация происходила во время глубокой медитации или после того, как вы будете загипнотизированы, чтобы полностью сконцентрировать ум. Эта теория так и не была доказана. Потому что ученым запрещено подвергать людей длительным и несколько болезненным процедурам, необходимым для изменения психики.' "Жаль, что тебя не было рядом в Германии, когда нацисты были у власти", - с горечью сказал Дэн. "Я уверен, что они предоставили бы сотни людей для такого интересного эксперимента, и им было бы наплевать на то, что вам пришлось сделать, чтобы изменить их психику". Как будто не услышав оскорбления, Уландер сказал: "Но потом, с Мелани, подвергнутой многолетним наркотическим состояниям длительной и интенсивной концентрации, затем эти более длительные сеансы, плавающие в камере сенсорной депривации… что ж, это был идеальный подход, и прорыв наконец был достигнут.' оккультист объяснил, что были и другие концепции, расширяющие сознание, помимо двери в Декабрь. Иногда Мелани инструктировали сосредоточиться на лестнице, которая вела только вбок. Уландер сказал: "Представьте, что вы стоите на огромной вечной викторианской лестнице с искусно вырезанными перилами. Внезапно вы осознаете, что не поднимаетесь выше и не спускаетесь. Вместо этого вы находитесь на лестнице, которая ведет только вбок, у которой нет ни начала, ни конца. Другие концепции включали кошку, которая съела саму себя, начиная со своего хвоста, история, которую Мелани рассказала, находясь в гипнотическом регрессе в номере мотеля тем утром, и была одна о окне во вчерашний день. "Вы стоите у окна в своей спальне и смотрите на лужайку. Вы видите лужайку не такой, какой она является сегодня, а такой, какой она была вчера, когда вы были там, загорая. Вы видите себя там, лежащим на пляжном полотенце. Это не та сцена, которую вы можете видеть через другие окна в комнате. Это не обычное окно. Это окно, выходящее на вчерашний день. И если бы вы вышли через это окно, оказались бы вы там вчера, стоя рядом с самим собой и загорая?' Бут вышел из бара, скользнул сквозь тени и остановился в полутени на границе радужного сияния лампы. "Как только испытуемый способен поверить в парадокс, он должен не только поверить в него, но и фактически войти в него. Например, если бы "лестница в никуда" сработала для Мелани лучше всего, наступил бы момент, когда ей сказали бы сойти с конца этой лестницы, хотя конца и не было. И в тот момент, когда она сделала бы это, она бы тоже покинула свое тело и начала свой первый внетелесный опыт. Или если бы у нее сработало окно во вчерашний день, она бы шагнула во вчерашний день, и смещение, вызванное тем, что она стала частью невозможного, вызвало бы астральную проекцию. Во всяком случае, такова была теория.' "Безумие", - снова сказал Дэн. "Вовсе не безумие". Уландер наконец оторвал взгляд от лампы. "Как видишь, это сработало. Именно дверь в декабрь девушка смогла визуализировать лучше всего, и как только она переступила через нее, она соприкоснулась со своими экстрасенсорными способностями. Она научилась их контролировать. ' Вопреки тому, что думали Дэн и Лора, девочка не боялась того, что войдет через дверь из какого-то сверхъестественного измерения. Вместо этого она боялась, что, как только откроет дверь, пройдет через нее и снова убьет. Она разрывалась между двумя противоположными и сильными желаниями: желанием убить всех до единого своих мучителей и отчаянной потребностью прекратить убивать. Иисус. Бут подошел к письменному столу и положил руку на несколько туго перевязанных стодолларовых банкнот, которыми был заполнен открытый чемодан. Он пристально посмотрел на Дэна. - Ну?' Вместо того, чтобы ответить ему, Дэн спросил Уландера: "Когда она входит в это психическое состояние, использует эти способности, происходят ли изменения в воздухе вокруг нее, которые люди могли бы заметить?" В ярких, как у птицы, глазах Уландера появилась новая напряженность. "Какого рода перемены?" "Внезапный, необъяснимый холод". "Может быть", - сказал Уландер. "Возможно, это признак быстрого накопления оккультных энергий. Такой феномен связан, например, с полтергейстом. Вы присутствовали при том, как это происходило?' "Да, я думаю, это происходит каждый раз, когда она покидает свое тело — или возвращается в него", - сказал Дэн. * * * Внезапно воздух в театре похолодал. Лора только что отвела взгляд от Мелани, не более двух или трех секунд назад, и глаза девушки были широко открыты. Теперь они были закрыты, и это уже приближалось. Должно быть, он ждал, наблюдал, готовый воспользоваться первым моментом уязвимости девушки. Лора схватила Мелани и встряхнула, но ее глаза не открылись. "Мелани? Мелани, проснись!" Воздух становился все холоднее. "Мелани!" Еще холоднее. Охваченная паникой, Лора ущипнула дочь за лицо. "Проснись, проснись!" Через два ряда в кинотеатре кто-то сказал: "Эй,… там тихо". Еще холоднее. * * * Рука Бута лежала на деньгах, поглаживая их. "Ты знаешь, где она. Ты должен убить ее. Это правильный поступок". Дэн покачал головой. "Она всего лишь ребенок". "Она уже убила восемь человек", - сказал Бут. "Мужчины?" - невесело рассмеялся Дэн. "Могли ли мужчины сделать с ней то, что сделали вы? Пытали ее электрическим током? Куда вы поместили электроды? На ее шею? На руки? На ее маленькую попку? На ее гениталии? Да, держу пари, что так и было. На гениталии. Максимальный эффект. Это то, к чему всегда стремятся мучители. Максимальный эффект. Мужчины? Восемь мужчин, вы говорите? Существует определенный уровень аморальности, нижняя граница безжалостности, ниже которой ты больше не можешь называть себя мужчиной. ' "Восемь мужчин". Бут отказался признать то, что сказал Дэн. "Девушка - чудовище, монстр-психопат". "Она глубоко встревожена. Она не может нести ответственность за свои действия ". Дэн никогда не думал, что ему может нравиться видеть, как корчится другой человек, так же сильно, как ему нравились растущий ужас и отчаяние на лицах этих ублюдков, когда они поняли, что их последняя надежда на выживание была ложной. "Ты служитель закона", - сердито сказал Бут. "Твой долг предотвращать насилие везде, где ты можешь". "Стрельба в девятилетнюю девочку - это совершение насилия, а не предотвращение". "Но если ты не убьешь ее, она убьет нас", - сказал Бут. "Две смерти вместо одной. Убей ее, и в итоге ты спасешь одну жизнь". "Чистый баланс в одну жизнь на моем счету, да? Боже, какой интересный способ думать об этом. Знаете, мистер Бут, когда вы попадете туда, в Ад, держу пари, дьявол сделает вас бухгалтером душ.' Внезапная всепоглощающая ярость превратила лицо седовласого издателя в гротескную маску ненависти и бессильной ярости. Он швырнул свой стакан с виски в голову Дэна. Дэн пригнулся, и тонкий кристалл ударился об пол далеко позади него, разбившись при ударе. "Ты тупой гребаный сукин сын", - сказал Бут. "Боже мой. Никогда не позволяй своим друзьям из Ротари-клуба слышать, как ты так говоришь. Они были бы шокированы ". Бут отвернулся от него, стоял лицом к темноте, где книги молча ждали на своих полках. Его трясло от ярости, но он ничего не говорил. Дэн узнал все, что ему нужно было знать. Он был готов уйти. * * * Лора не могла разбудить Мелани. Она вызывала все больший переполох в театре, зля других посетителей, но она не могла заставить ребенка ответить хотя бы шепотом или моргнуть глазами. Эрл встал и положил руку на пистолет, спрятанный под пальто. Лора дико озиралась по сторонам, ожидая первого признака появления, взрыва оккультной силы. Но холод внезапно прошел, и воздух снова потеплел без какого-либо сверхъестественного насилия. Все, что было там минуту назад, теперь исчезло. * * * Взгляд Уландера вернулся к мозаике из цветного стекла, сквозь которую разноцветными лучами проникал единственный свет в комнате. Хотя он пристально смотрел на сцену, изображенную на абажуре, казалось, что он ее не видит; расфокусированный характер его взгляда напоминал навязчивую отстраненность Мелани. Автор, вероятно, видел свое будущее в таком свете, хотя его будущее было всего лишь тьмой. Тонким и дрожащим голосом он сказал: "Лейтенант, послушайте, пожалуйста… мы не обязаны вам нравиться… чтобы сжалиться над нами.' "Жалость? Ты думаешь, с моей стороны было бы уместным выражением жалости вышибить мозги девятилетней девочке?" Дрожа, Палмер Бут повернулся к нему. "Ты спасешь не только наши жизни. Ради Бога, разве ты не видишь? Она вне себя. У нее вкус к крови, и чертовски маловероятно, что она остановится у нас. Она сумасшедшая. Ты сам это сказал. Ты сказал, что мы свели ее с ума и она не несет ответственности за то, что натворила. Хорошо! Она не несет ответственности, но она неуправляема, и она, вероятно, становится все более могущественной с каждым часом, узнавая все больше о своих экстрасенсорных способностях, и, возможно, если кто-нибудь не остановит ее в ближайшее время, возможно, никто никогда не сможет остановить ее. Дело не только во мне и Альберте. Сколько еще людей может погибнуть?' "Других нет", - сказал Дэн. "Что?" "Она убьет вас двоих, последних заговорщиков из серой комнаты, а потом... потом она покончит с собой". Когда он облек это в слова, это сильно ударило его. Внезапная, тяжелая боль расцвела в его груди при мысли о том, что Мелани покончит с собой в отчаянии из-за того, что она сделала. "Покончила с собой?" Сказал Бут. "Откуда у тебя такая идея?" - спросил Уландер. Вкратце он рассказал им о сеансах гипнотической терапии Лоры и о странных вещах, которые Мелани говорила о своей собственной уязвимости. "Когда она сказала, что Оно придет за ней, как только убьет всех остальных, мы понятия не имели, что это за существо. Дух, демон — казалось невозможным, что такое может существовать, но мы увидели доказательства того, что в мире разгуливает нечто странное. Теперь мы знаем, что это был не дух и не демон, и мы знаем, что… что ж, как только она устранит вас двоих, она планирует покончить с собой, обратив свои экстрасенсорные способности на себя. Итак, вы видите, единственные жизни, висящие на волоске, - это ваша и ее жизни, и, боюсь, ее жизнь - единственная, которую у меня есть хоть какой-то шанс спасти. ' Бут, чья мораль была примерно такой же замечательной, как у Адольфа Гитлера или Иосифа Сталина, который с чистой совестью нанимал палачей и убийц, который, несомненно, совершил бы любое количество убийств собственными голыми руками, если бы это был единственный способ спасти свою проклятую шкуру, этот насквозь испорченный и развращающий змей был в ужасе от того, что Дэн, служитель закона, не только собирался позволить им умереть, но, казалось, приветствовал идею о том, что они скоро исчезнут из этого мира. "Но... но... если она убьет нас, а ты мог бы остановить ее и не сделал… тогда ты так же виновен в нашем убийстве, как и она.' Дэн уставился на него, затем кивнул. "Да. Но меня это не шокирует. Я всегда знал, что в этом отношении я такой же, как все остальные. Я всегда знал, что при благоприятных обстоятельствах у меня есть способность к хладнокровному убийству.' Он повернулся к ним спиной. Он отошел от них, направляясь к двери библиотеки. Когда Дэн был на полпути к двери, Уландер спросил: "Как ты думаешь, сколько у нас времени?" Дэн сделал паузу, оглянулся на них. "Прочитав сегодня утром часть вашей книги, я подумал, что понял хотя бы часть того, что происходит. Поэтому, когда я уходил от них, я предупредил Лору, чтобы она не давала Мелани спать и не давала ей впасть в еще более глубокое кататоническое состояние. Я не хотел, чтобы она приходила за тобой, пока у нас не будет возможности поговорить. Но сегодня я не собираюсь мешать Мелани лечь спать. И когда она ляжет спать и, наконец, уснет ...' Все они молчали. Единственным звуком было далекое бульканье и шипение дождя. "Итак, у нас есть несколько часов", - наконец сказал Бут, и его голос звучал совсем не так, как тот, кто недавно приветствовал Дэна в библиотеке, гораздо слабее и менее впечатляюще. "Всего несколько часов..." Но у них было даже не так много времени. Когда голос Палмера Бута растворился в тишине, состоящей из ужаса и жалости к себе, температура воздуха в библиотеке с каждой секундой падала на двадцать градусов. Лоре не удавалось держать Мелани начеку. - Нет! - выдохнул Уландер. Книги сорвались с одной из самых высоких библиотечных полок и дождем посыпались на Бута и Уландера. Двое мужчин вскрикнули и закинули руки за головы. Тяжелый стул поднялся с пола на восемь футов в воздух, завис там, вращаясь все вокруг и вокруг, затем был отброшен через всю библиотеку, где ударился о французские окна. За хрустящими звуками бьющегося стекла и раскалывающихся стоек последовал грохот стула, отскочившего от оконной рамы и упавшего на пол. Мелани была там. Ее эфирная половина. Астральное тело или психогейст. Дэн подумал о том, чтобы попытаться поговорить с ней и урезонить ее сейчас, пока она снова не совершила убийство, но он знал, что надежды достучаться до нее нет, надежды не больше, чем было у ее матери на сеансах гипнотической терапии. Он не смог спасти Бута и Уландера, и у него действительно не было желания спасать их. Единственная жизнь, которую он мог бы спасти сейчас, — это жизнь Мелани, потому что он придумал кое-что — план, уловку, - которая могла бы помешать ей обратить свою психическую силу против самой себя в суицидальной реакции на отвращение к самой себе и ужас. Это был шаткий план. Мало шансов, что у него получится. Но чтобы хотя бы попытаться, он должен был быть с телом девушки, с ее физическим "я", когда вернется ее астральное тело. Это означало, что ему нужно вернуться в Вествуд, в театр, прежде чем она закончит работу в "Бел Эйр", и у него не было времени тратить его на бесплодные попытки отговорить ее от уничтожения Бута и Уландера. Невидимые руки очистили еще одну полку от книг, и тома с грохотом упали на пол по всей комнате. Бут кричал. Бар взорвался, как будто в нем взорвалась бомба, и в воздухе запахло виски. Уландер молил о пощаде. Дэн увидел, как лампа от Тиффани поднимается в воздух, паря, как воздушный шарик на шнуре. Прежде чем лампа поднялась на длину этого шнура, Дэн пришел в себя, к нему вернулось чувство срочности. Он пробежал последние несколько шагов до конца комнаты. Когда он потянул на себя дверь, свет за его спиной погас, и библиотека погрузилась в темноту. Он захлопнул дверь, выходя из комнаты. Он помчался обратно через дом, повторяя маршрут, по которому дворецкий привел его ранее. В комнате со стенами персикового цвета и искусно лепным белым потолком он столкнулся со слугой, который бросился в противоположном направлении в ответ на отвратительные крики в библиотеке. Дэн сказал: "Вызовите полицию!" Он был уверен, что Мелани не причинила бы вреда никому, кроме тех, кто был в серой комнате, или тех, кто был тесно связан с заговором против нее. Тем не менее, когда дворецкий остановился в замешательстве, Дэн сказал: "Не ходите в библиотеку. Вызовите полицию. Ради Бога, не ходите туда сами". * * * Темный театр больше не казался Лауре убежищем. Она страдала клаустрофобией. Ряды кресел были тесными. Темнота угрожала ей. Почему, во имя Всего Святого, они нашли убежище в месте тьмы. Вероятно, оно процветало благодаря тьме. Что произойдет, если воздух снова похолодает и тварь вернется? И это вернется. Она была уверена в этом. Скоро. * * * Огромные железные ворота начали медленно открываться, когда Дэн преодолел половину длинной подъездной дорожки. Обычно дворецкий, вероятно, заранее звонил в сторожку, и охранник открывал ворота как раз в тот момент, когда гость выводил свою машину с парковки перед домом. Но в данный момент дворецкий звонил в 911, до смерти напуганный леденящими кровь криками и звуками битвы, доносившимися из библиотеки, поэтому охранник активировал управление воротами только тогда, когда увидел свет фар, приближающийся к нему сквозь раннюю темноту и дождь. Дэн также прикрепил к крыше съемный аварийный маячок. Он помчался вниз по длинному склону, вдавливая акселератор почти в пол, рассчитывая на то, что привратник вовремя уберет шлагбаум с его пути, чтобы предотвратить неприятное столкновение. Эта железная конструкция, казалось, была способна остановить танк. Если бы он врезался в нее, то, скорее всего, был бы обезглавлен или проткнут зазубренным бруском, который пробил бы лобовое стекло. Он мог бы спуститься с холма в более разумном темпе, но считались секунды. Даже если астральное тело девушки не закончит с Бутом и Уландером в течение нескольких минут, оно, без сомнения, вернется в театр Вествуда намного раньше Дэна; дух, конечно, путешествовал не так медленно, как автомобиль, но перемещался с места на место в мгновение ока. Кроме того, дворецкий может скоро собраться с мыслями и сообразить, что Дэн сделал что-то такое, из-за чего в библиотеке поднялся такой крик. Если возникнет такое подозрение, охранник у ворот может быть предупрежден, чтобы снова закрыть ворота в тот момент, когда они закончат открываться, блокируя побег Дэна; тогда целые минуты будут потеряны. В тридцати футах от ворот, когда они продолжали открываться, он, наконец, ослабил нажим на акселератор и коснулся тормозов. Машина начала скользить, но он удержал ее на дороге и направил нос туда, где она должна быть. Резкий щелчок, тонкий визг: задний бампер задел один из все еще движущихся порталов. Затем он оказался на коротком отрезке подъездной дорожки за стенами поместья. Впереди на улице не было движения. Он не сбавил скорость, когда поворачивал налево. Седан занесло к дальнему бордюру, но он сохранил управление, лишь немного потеряв инерцию. Включив аварийный маяк, он довел машину до предела, ныряя с высот Бел Эйр, с одной извилистой улицы на другую, неосознанно рискуя своей жизнью и жизнями всех, кто мог оказаться у него на пути на любом из нескольких слепых и полуслепых поворотов. Его мысли вернулись назад во времени: Делмар, Кэрри, Синди Лейки… Только не снова. Мелани была убийцей, да, но она не заслуживала смерти за то, что сделала. Она была не в своем уме, когда убивала их. Кроме того, если убийство в целях самообороны когда-либо и было оправданным обвинением, то только сейчас. Если бы она не убила их, всех до единого, то они пришли бы за ней, не обязательно для того, чтобы отомстить, но чтобы провести с ней дальнейшие эксперименты. Если бы она не убила всех десятерых мужчин, пытки продолжались бы. Он должен был донести до нее эту идею. Он думал, что знает способ сделать это. Боже, пожалуйста, пусть это сработает. Вествуд был недалеко. С маяком, не думая о собственной смертности, он доберется до театра намного меньше, чем за пять минут. Делмар, Кэрри, Синди Лейки… Мелани… Нет! * * * Театр был холодильником. Мелани захныкала. Лора вскочила со своего места, не зная, что делать, зная только, что не сможет усидеть на месте, когда Он приблизится. Температура воздуха резко упала. На самом деле, казалось, что на кухне было холоднее, чем прошлой ночью или в номере мотеля, когда Он наносил им другие визиты. С заднего ряда кто-то попросил Лору, пожалуйста, присесть, и головы с другого конца прохода тоже повернулись в ее сторону. Но через мгновение всеобщее внимание переключилось на невероятно резкий холод, охвативший зал. Эрл тоже был на ногах, и на этот раз он вытащил револьвер из наплечной кобуры. Мелани издала тонкий, жалобный крик, но ее глаза не открылись. Лора схватила ее, встряхнула. "Детка, проснись! Просыпайтесь!" - Тихие восклицательные комментарии волной прокатились по залу, поскольку другие посетители отреагировали не на Лауру и Мелани, а на тот факт, что они замерзли. Затем толпа была потрясена кратковременной тишиной, когда гигантский киноэкран разорвался сверху донизу с треском, который звучал так, словно Бог разорвал небеса. В центре проецируемых изображений появилась неровная линия черноты, а фигуры на экране покрылись рябью и приобрели искаженные лица и тела, поскольку серебристая поверхность, на которой они находились, начала морщиться, выпирать и провисать. Мелани извивалась на своем сиденье и наносила удары в пустоту. Ее удары обрушились на Лору, которая пыталась заставить девочку проснуться. Как только экран сорвался, заставив аудиторию замолчать, тяжелые занавесы по бокам от него были сорваны с направляющих в потолке. Они хлопали в воздухе, как огромные крылья, как будто сам дьявол поднялся в театр и расправлял свои летучие мыши-придатки; затем они со свистом рухнули! превратившись в огромные кучи безжизненного материала. Это было слишком для зрителей. Смущенные и испуганные люди поднялись со своих мест. Получив несколько сильных ударов по рукам и лицу, Лора схватила Мелани за запястья и заставила ее замереть. Она посмотрела через плечо в сторону передней части театра. Киномеханик еще не прикасался к своему оборудованию, поэтому странное свечение все еще отражалось от испорченного экрана, а тусклый янтарный отблеск создавали факелообразные аварийные лампы вдоль стен. Света было как раз достаточно, чтобы все увидели, что произошло дальше. Пустые места в первом ряду оторвались от пола, к которому они были прикручены, и яростно взлетели вверх и назад, в воздух. Они врезались в большой экран, пробили ткань, уничтожив то, что от него осталось. Люди начали кричать, и несколько человек побежали к выходу в задней части театра. Кто-то крикнул: "Землетрясение!" Землетрясением это, конечно, не объяснялось, и вряд ли кто-то поверил этому объяснению. Но это слово, которого так боялись в Калифорнии со времен землетрясения в Нортридже, вызвало панику. Еще больше сидений — тех, что во втором ряду — вылетели из пола: щелкнули болты, заскрежетал металл, лопнул бетон. Это было, подумала Лаура, как будто какой-то гигантский невидимый демон вошел в переднюю часть театра и направился к ним, уничтожая все на своем пути. "Давай выбираться отсюда", - крикнул Эрл, хотя он знал так же хорошо, как и она, что они не смогут убежать от этой штуки, чем бы она ни была. Мелани перестала сопротивляться. Она обмякла, как куча скомканного тряпья, настолько обмякла, что могла быть мертва. Киномеханик выключил свою технику и включил свет в доме. Все, кроме Лоры, Мелани и Эрла, устремились в заднюю часть театра, и половина зрителей уже высыпала в вестибюль. Сердце бешено колотилось, Лаура подхватила Мелани на руки и, спотыкаясь, пошла вдоль ряда к проходу, Эрл следовал за ней по пятам. Теперь сиденья четвертого ряда взлетали в воздух и с оглушительным грохотом врезались в разрушенную ширму. Но самый ужасный звук доносился из дверей аварийного выхода, расположенных по бокам от ширмы. Они распахивались и захлопывались, снова и снова, стуча взад-вперед с такой огромной силой, что их пневмоцилиндры, которые должны были каждый раз обеспечивать мягкое закрывание, не справлялись. Лора видела не двери, а хлопающие рты, голодные рты, и она знала, что если она будет настолько глупа, чтобы попытаться сбежать через эти выходы, то окажется не на театральной парковке, а в глотке какого-нибудь невообразимо мерзкого зверя. Безумная мысль. Безумная. Она балансировала на грани бессмысленной паники. Если бы она не столкнулась с феноменом полтергейста в меньшем масштабе на своей собственной кухне, она была бы расстроена открывшимся перед ней зрелищем. Что это было? Что это было? И какого черта ему понадобилась Мелани? Дэн знал. По крайней мере, он знал часть этого. Но не имело значения, что он знал, потому что сейчас он не мог им помочь. Лаура сомневалась, что когда-нибудь увидит его снова. Учитывая, что она была в истерике и уже эмоционально перегружена, мысль о том, что она больше никогда не увидит Холдейна, поразила ее сильнее, чем казалось возможным. Не успела она дойти до прохода, как ее колени начали подгибаться под общим весом ее ужаса и Мелани. Эрл сунул револьвер обратно в кобуру и забрал девочку из рук Лоры. Всего несколько человек остались у дверей вестибюля, прижимаясь к тем, кто был перед ними. Некоторые смотрели назад, широко раскрыв глаза, на необъяснимый хаос. Лора и Эрл сделали всего несколько шагов по тому же покрытому ковром пути к отступлению, прежде чем кресла перестали взлетать в воздух позади них - вместо этого они полетели из рядов впереди. После короткого, неуклюжего воздушного балета искореженные сиденья рухнули в проход, перегородив его. Мелани не разрешили бы уйти. Держа девушку на руках, Эрл оглядывался по сторонам, неуверенный в своем следующем шаге. Затем что-то толкнуло его. Он отшатнулся назад. Что-то вырвало Мелани из его хватки. Девушка покатилась по проходу, пока не врезалась в ряд кресел. Крича, Лора бросилась к дочери, перевернула девочку, приложила руку к ее шее. Там был пульс. "Лора!" Она подняла глаза, когда услышала свое имя, и с огромным облегчением увидела Дэна Холдейна. Он вошел через толпу выходящих людей в задней части театра. Он бросился к ним по проходу. Он перепрыгнул через разрушенные сиденья, которые невидимый враг свалил в проходе, и, подойдя ближе, крикнул: "Вот оно! Обними ее, укрой ее. Он подошел к Лауре и опустился на колени рядом с ней. "Встань между ней и Этим, потому что я не думаю, что это причинит тебе боль. "Почему бы и нет?" "Я объясню позже", - сказал он. Он повернулся к Эрлу, который поднялся на четвереньки. "Ты в порядке?" "Да. Просто ушибся". Дэн поднялся на ноги. Лора лежала в проходе, среди разбросанных кусочков попкорна, смятых бумажных стаканчиков и другого мусора, обнимая Мелани, пытаясь прижаться к ребенку. Она поняла, что в театре воцарилась тишина, что невидимый зверь больше не буйствовал. Но воздух был холодным, леденящим кровь. Она все еще была там. * * * Дэн медленно повернулся по кругу, ожидая, что что-то произойдет. Пока длилось молчание, он сказал: "Ты не сможешь покончить с собой, если не убьешь заодно и свою мать. Она не позволит тебе сделать это, если ты не убьешь ее первым". Посмотрев на него, Лора спросила: "С кем ты разговариваешь?", А затем она вскрикнула и теснее прижалась к Мелани. "Что-то тянет меня! Дэн, что-то пытается оторвать меня от нее!' "Борись с этим". Она крепко прижалась к Мелани и на мгновение стала похожа на эпилептичку, дергающуюся в припадке на полу. Но приступ закончился, и она перестала сопротивляться. "Ушла?" - спросил Дэн. Изможденная, сбитая с толку, она сказала: "Да". Дэн говорил в воздух, поскольку чувствовал, что астральное тело витает где-то там, в театре. "Она не позволит тебе вырвать ее только для того, чтобы ты мог разбиться вдребезги. Она любит тебя. Если понадобится, она умрет, чтобы защитить тебя., В другом конце зала три кресла оторвались от своих креплений и взлетели в воздух. Они кружились и ударялись друг о друга в течение полуминуты, прежде чем упасть обратно на пол. "Что бы ты ни думал, - сказал Дэн the psychogeist, - ты не заслуживаешь смерти. То, что ты сделал, было ужасно, но это было не намного больше того, что ты должен был сделать". Тишина. Тишина. Он сказал: "Твоя мама любит тебя. Она хочет, чтобы ты жил. Вот почему она держится за тебя изо всех сил". Жалобный звук, изданный Лаурой, свидетельствовал о том, что она, наконец, поняла всю ужасную правду. В передней части театра смятые занавесы зашевелились и слегка приподнялись в нерешительной попытке расправиться, как и раньше, в угрожающие формы крыльев, но через несколько секунд они обвисли бесформенной кучей. Эрл поднялся на ноги. Он встал рядом с Дэном. Оглядев зал, он сказал: "Это была сама девушка?" Дэн кивнул. Плача от потрясения, горя и страха, Лора баюкала свою дочь. Воздух все еще был холодным. Что-то коснулось Дэна невидимыми ледяными руками и оттолкнуло его назад, но не сильно. "Ты не можешь покончить с собой. Мы не позволим тебе покончить с собой", - сказал он невидимому астральному телу. "Мы любим тебя, Мелани. У вас никогда не было шанса, и мы хотим дать вам шанс. ' Тишина. Эрл начал что-то говорить, и затем несколькими рядами дальше от них психогейст бросился вдоль ряда кресел, на ходу срывая с них спинки, и на этот раз упавшие шторы действительно поднялись, и двери выхода снова начали с грохотом открываться и закрываться, и десятки акустических плиток с потолка посыпались дождем, и раздался холодный вопль, который, должно быть, был астральным голосом, потому что он возник из воздуха и наполнил зал с такой громкостью, что и Эрл, и Дэн зажали уши руками. Дэн увидел, как Лора поморщилась, но она не отпустила Мелани, чтобы заткнуть собственные уши. Она продолжала свою любящую хватку, крепко сжимая девочку, удерживая ее. Шум поднялся до невыносимого уровня, и Дэн подумал, что недооценил девушку, подумал, что она собирается обрушить крышу на них всех и убить всех, чтобы покончить с собой. Но внезапно какофония прекратилась, и ожившие обломки рухнули обратно на пол, а двери перестали открываться и закрываться. Последняя потолочная плитка слетела вниз, ударилась о проход за ними и дважды перевернулась, прежде чем остановиться. Снова тишина. Снова тишина. Больше минуты они со страхом ждали — а потом воздух потеплел. В задней части кинотеатра мужчина, который, возможно, был менеджером, спросил: "Что, черт возьми, здесь произошло?" Билетер, стоявший рядом с менеджером, очевидно, увидев начало разрушения, попытался объяснить, но не смог. Дэн заметил движение у будки киномеханика и увидел человека, выглядывающего из одного из порталов. Он выглядел изумленным. Лора наконец отстранилась от Мелани, в то время как Дэн и Эрл присели рядом с ней. Глаза девочки были открыты, но она ни на кого не смотрела. Ее взгляд оставался расфокусированным. Но это был не тот затравленный взгляд, который владел ею раньше. Она еще ни на чем не была сосредоточена в этом мире, но она перестала смотреть внутрь себя, на гавань, в которой недавно нашла убежище. Теперь она находилась на границе между этой фантазией и этой реальностью, между замкнутой тьмой и миром света, в котором ей в конечном итоге придется строить свою жизнь. "Если желание покончить с собой прошло — а я думаю, что это так, — значит, худшее позади", - сказал Дэн. "Я думаю, что со временем она полностью вернется. Но для этого потребуется бесконечное терпение и много любви. ' "С меня хватит и того, и другого", - сказала Лора. "Мы поможем", - сказал Эрл. "Да", - сказал Дэн. "Мы поможем". Впереди у Мелани были годы терапии, и был шанс, что она останется аутичной. Но у Дэна было ощущение, что она навсегда закрыла дверь в Декабрь, что она никогда не позволит ей открыться снова. И если бы она была закрыта, если бы она смогла заставить себя забыть, как ее открыть, возможно, она смогла бы в конце концов забыть боль, насилие и смерть, которые произошли по ту сторону этой двери. Забвение было началом исцеления. Он понял, что это был урок, который ему самому нужно было усвоить. Урок забвения. Ему нужно было забыть боль от собственных неудач. Делмар, Кэрри, Синди Лейки. Отчаянная, детская надежда затопила его: если бы только он мог наконец оставить эти мрачные воспоминания позади и закрыть свою дверь, тогда, возможно, девочка смогла бы закрыть и свою; возможно, ее выздоровлению способствовала бы его собственная решимость отвернуться от смерти. Он решил заключить сделку с Богом: Послушай, Господь, я обещаю, что оставлю прошлое позади, перестану слишком зацикливаться на мыслях о крови, смерти и убийствах, уделю больше времени жизни и буду ценить благословения жизни, которые Ты мне дал, буду более благодарен за то, что Ты дал мне, и взамен, Боже, все, чего я хочу от Тебя, это, пожалуйста, чтобы Мелани вернулась. Пожалуйста. Договорились? Держа на руках и укачивая дочь, Лора посмотрела на него. "Ты кажешься таким ... напряженным. Что случилось? О чем ты думаешь?" Даже измазанная грязью, в пятнах крови и растрепанная, она была прекрасна. Дэн сказал: "Забвение - это начало исцеления". "Это то, о чем ты думал?" "Да". "И это все?" "Этого достаточно", - сказал он. "Этого достаточно". Маска Эта книга посвящена Уилло и Дейву Робертсам а также Кэрол и Дону Маккуиннам, у которых нет недостатков— за исключением того, что они живут слишком далеко от нас Панихида по ней, вдвойне мертвой, из-за того, что она умерла такой молодой. — Эдгар Аллан По. “Ленора” И много Безумия, и еще больше Греха, И Ужас составляют душу сюжета. — Эдгар Аллан По, “Червь-победитель” Сильный ужас возвращает нас к жестам нашего детства. — Чазал Пролог ЛОРА была в подвале, делала генеральную уборку и ненавидела каждую минуту. Ей не нравилась сама работа; она была по натуре трудолюбивой девушкой, которая была счастлива, когда у нее были дела по дому. Но она боялась подвала. Во-первых, место было мрачным. Четыре узких окна, расположенные высоко в стенах, были едва ли больше амбразур, а покрытые пылью стекла пропускали внутрь лишь слабый меловой свет. Даже освещенная парой ламп, большая комната цепко держалась за свои тени, не желая полностью раздеваться. Мерцающий янтарный свет ламп высвечивал влажные каменные стены и громоздкую угольную печь, которая в этот погожий теплый майский день была холодной и неиспользуемой. Ряды квартовых банок на длинных полках отражали отблески света, но их содержимое — домашние консервированные фрукты и овощи, которые хранились здесь последние девять месяцев, — оставалось неосвещенным. В утренних сумерках все углы были темными, а с низкого потолка с открытыми балками падали тени, похожие на длинные знамена из траурного крепа. В подвале тоже всегда стоял слегка неприятный запах. Он был затхлым, скорее похожим на известняковую пещеру. Весной и летом, когда влажность была высокой, в углах иногда появлялся пятнистый серо-зеленый грибок, отвратительный нарост, похожий на струпья, окаймленный сотнями крошечных белых спор, напоминающих яйца насекомых; этот гротеск придавал воздуху подвала свой собственный тонкий, но тем не менее неприятный аромат. Однако ни полумрак, ни неприятные запахи, ни грибок не вызвали у Лоры страхов; ее напугали пауки. Пауки правили подвалом. Некоторые из них были маленькими, коричневыми и быстрыми; другие были угольно-серыми, немного крупнее коричневых, но такими же быстрыми, как их меньшие собратья. Там было даже несколько иссиня-черных гигантов размером с большой палец Лауры. Вытирая пыль и паутину с банок домашних консервов, всегда насторожившись на появление пауков, Лора все больше злилась на свою мать. Мама могла бы позволить ей убрать в некоторых комнатах наверху, а не в подвале, который тетя Рейчел или мама сами могли бы убрать здесь, потому что ни одна из них не беспокоилась о пауках. Но мама знала, что Лора боялась подвала, и мама была в настроении наказать ее. Это было ужасное настроение, черное, как грозовые тучи. Лора видела это раньше. Слишком часто. С каждым годом она опускалась на маму все чаще, и когда она была в ее плену, она отличалась от улыбающейся, всегда поющей женщины, которой была в другое время. Хотя Лаура любила свою мать, она не любила вспыльчивую, подлую женщину, которой иногда становилась ее мать. Она не любила ненавистную женщину, которая отправила ее в подвал с пауками. Вытирая пыль с банок с персиками, грушами, помидорами, свеклой, фасолью и маринованными кабачками, нервно ожидая неизбежного появления паука, мечтая стать взрослой, выйти замуж и жить самостоятельно, Лора вздрогнула от внезапного резкого звука, пронзившего промозглый воздух подвала. Сначала это было похоже на далекий, жалобный вопль экзотической птицы, но быстро стало громче и настойчивее. Она перестала вытирать пыль, посмотрела на темный потолок и внимательно прислушалась к жуткому вою, доносившемуся откуда-то сверху. Через мгновение она поняла, что это был голос ее тети Рейчел и что это был крик тревоги. Наверху что-то с грохотом упало. Звук был такой, словно разбился фарфор. Должно быть, это была мамина ваза с павлином, если бы это была та самая ваза, мама была бы в чрезвычайно плохом настроении до конца недели. Лора отошла от полок с консервами и направилась к лестнице, ведущей в подвал, но резко остановилась, услышав мамин крик. Это не был крик ярости из-за потери вазы; в нем была нотка ужаса. Шаги застучали по полу гостиной, направляясь к входной двери дома. Сетчатая дверь открылась со знакомым звуком длинной пружины, затем с грохотом захлопнулась. Теперь Рейчел была снаружи и кричала, ее слова были неразборчивы, но все еще передавали ее страх. Лора почувствовала запах дыма. Она поспешила к лестнице и увидела наверху бледные языки пламени. Дым не был сильным, но от него исходило едкое зловоние. С колотящимся сердцем Лаура взобралась на самую верхнюю ступеньку. Волны жара заставили ее прищуриться, но она смогла заглянуть в кухню. Стена огня не была сплошной. Там был узкий путь к отступлению, коридор прохладной безопасности; дверь на заднее крыльцо находилась в дальнем конце. Она приподняла свою длинную юбку и туго натянула ее на бедра, подхватив обеими руками, чтобы она не попала в пламя. Она осторожно ступила на окруженную огнем лестничную площадку, которая заскрипела под ней, но прежде чем она добралась до открытой двери, кухня взорвалась желто-синим пламенем, которое быстро стало оранжевым. Комната от стены до стены, от пола до потолка превратилась в ад; сквозь пламя больше не было пути. Как ни странно, охваченный огнем дверной проем вызвал в памяти Лоры образ сверкающего глаза в фонаре-джеке. На кухне взорвались окна, и огонь взметнулся вихрем из-за внезапной смены сквозняка, прорвался через дверь подвала и набросился на Лору. Пораженная, она отшатнулась назад, с лестничной площадки. Она упала. Повернувшись, она схватилась за перила, промахнулась и, спотыкаясь, скатилась по короткому пролету, ударившись головой о каменный пол внизу. Она цеплялась за сознание, как будто это был плот, а она - тонущий пловец. Когда она была уверена, что не упадет в обморок, она поднялась на ноги. Боль пронзила ее макушку. Она подняла руку ко лбу и обнаружила струйку крови, маленькую ссадину. У нее кружилась голова и она была сбита с толку. В течение минуты или меньше, пока она была выведена из строя, огонь распространился по всей площадке наверху лестницы. Он спускался на первую ступеньку. Она не могла сфокусировать взгляд. Восходящий лестница и спускающийся огонь неоднократно сливались в оранжевую дымку. Призраки дыма поплыли вниз по лестнице. Они протянули длинные, невещественные руки, как будто хотели обнять Лору. Она сложила ладони рупором у рта. “Помогите!” Никто не ответил. “Кто-нибудь, помогите мне! Я в подвале!” Тишина. “Тетя Рейчел! Мама! Ради Бога, кто-нибудь, помогите мне!” Единственным ответом был неуклонно нарастающий рев огня. Лаура никогда раньше не чувствовала себя такой одинокой. Несмотря на приливы тепла, омывающие ее, внутри у нее было холодно. Она вздрогнула. Хотя ее голова пульсировала сильнее, чем когда-либо, и хотя из ссадины над правым глазом продолжала сочиться кровь, по крайней мере, у нее было меньше проблем с фокусировкой взгляда. Проблема заключалась в том, что ей не нравилось то, что она видела. Она стояла неподвижно, как статуя, прикованная к смертоносному зрелищу пламени. Огонь, как ящерица, пополз вниз по ступенькам, одна за другой, заскользил вверх по стойкам перил, затем пополз вниз по перилам с хрустящим, хихикающим звуком. Дым достиг нижней ступеньки и окутал ее. Она закашлялась, и кашель усилил боль в голове, снова вызвав головокружение. Она оперлась одной рукой о стену, чтобы не упасть. Все происходило слишком быстро. Дом горел, как куча хорошо подгоревшего трута. Я собираюсь умереть здесь. Эта мысль вывела ее из транса. Она не была готова умереть. Она была слишком молода. Там у нее было так много жизни впереди, так много замечательных дел, о которых она давно мечтала. Это было несправедливо. Она отказывалась умирать. Она подавилась дымом. Отвернувшись от горящей лестницы, она зажала нос и рот рукой, но это не сильно помогло. Она увидела пламя в дальнем конце подвала, и на мгновение ей показалось, что она уже окружена и что всякая надежда на спасение исчезла. Она закричала от отчаяния, но потом поняла, что пламя все-таки не добралось до другого конца комнаты. Две огненные точки, которые она видела, были всего лишь двумя масляными лампами, которые давали ей свет. Пламя в лампах было безвредным, надежно укрытым в высоких стеклянных трубах. Она снова сильно закашлялась, и боль в голове отступила за глаза. Ей было трудно сосредоточиться. Ее мысли были похожи на капли ртути, скользящие друг по другу и меняющие форму так часто и так быстро, что она не могла понять смысла некоторых из них. Она молилась молча и горячо. Прямо над головой потолок застонал и, казалось, сдвинулся. На несколько секунд она задержала дыхание, стиснула зубы и стояла, прижав руки к бокам, сжав кулаки, ожидая, что ее закопают в щебень. Но потом она увидела, что потолок не собирается рушиться — пока нет. Дрожа и тихо поскуливая, она подбежала к ближайшему из четырех высоко расположенных окон, оно было прямоугольным, примерно восемь дюймов от подоконника до верха и восемнадцать дюймов от створки до створки, слишком маленьким, чтобы обеспечить ей возможность сбежать. Остальные три окна были идентичны первому; не было смысла даже разглядывать их поближе. С каждой секундой воздух становился все менее пригодным для дыхания. Носовые пазухи Лауры болели и горели. Ее рот наполнился отвратительным, горьким вкусом дыма. Слишком долго она стояла под окном, в отчаянии и замешательстве глядя вверх на скудный молочный свет, пробивающийся сквозь грязное стекло и густую пелену дыма, плотно прилегавшую к стеклу. У нее было ощущение, что она упускает из виду очевидный и удобный запасной выход; на самом деле она была уверена в этом. Выход был , и он не имел никакого отношения к окнам, но она не могла отвлечься от мыслей об окнах; она была зациклена на них, точно так же, как пару минут назад была зациклена на виде приближающегося пламени. Боль в ее голове и за глазами пульсировала сильнее, чем когда-либо, и с каждой мучительной пульсацией ее мысли становились все более запутанными. Я собираюсь умереть здесь. Пугающее видение промелькнуло в ее сознании. Она увидела себя в огне, ее темные волосы стали светлыми от пожиравшего их пламени и стояли дыбом на голове, как будто это были не волосы, а фитиль свечи. В видении она увидела, как ее лицо тает, как воск, пузырится, дымится и разжижается, черты сливаются воедино, пока ее лицо больше не перестало походить на человеческое, пока не превратилось в отвратительно искаженную физиономию злобного демона с пустыми глазницами. Нет! Она покачала головой, прогоняя видение. У нее кружилась голова, и она становилась все сильнее. Ей нужен был глоток чистого воздуха, чтобы промыть загрязненные легкие, но с каждым вдохом она вдыхала больше дыма, чем в прошлый раз. У нее болела грудь. Неподалеку раздался ритмичный стук; шум был даже громче, чем биение ее сердца, которое оглушительно отдавалось у нее в ушах. Она повернулась по кругу, давясь и. кашляя, ища источник стучащего звука, пытаясь восстановить контроль над собой, изо всех сил стараясь думать. Стук прекратился. ‘Лора. Сквозь непрекращающийся рев шин она услышала, как кто-то зовет ее по имени. “Лора. “Я здесь, внизу ... в подвале!” - крикнула она. Но крик получился не более чем приглушенным карканьем. У нее сдавило горло, и оно уже саднило от резкого дыма и невыносимо горячего воздуха. Усилие, необходимое для того, чтобы удержаться на ногах, стало для нее слишком большим. Она опустилась на колени на каменный пол, прислонилась к стене и сползла вниз, пока не оказалась лежащей на боку. “Лаура...". Стук начался снова. Кулак колотил в дверь. Лаура обнаружила, что воздух на уровне пола был чище, чем тот, которым она дышала. Она судорожно хватала ртом воздух, благодарная за эту отсрочку от удушья. На несколько секунд пульсирующая боль за глазами утихла, мысли прояснились, и она вспомнила внешний вход в подвал - пару дверей, расположенных наискось у северной стены дома. Они были заперты изнутри, так что никто не мог войти и спасти ее, в панике и замешательстве она забыла об этих дверях. Но теперь, если она сохранит самообладание, то сможет спастись. “Лора!” Это был голос тети Рейчел. Лаура поползла в северо-западный угол комнаты, где двери опускались на верх короткого лестничного пролета. Она низко опустила голову, вдыхая загрязненный, но достаточный воздух у пола. Края обработанных раствором камней порвали ее платье и содрали кожу с коленей. Слева от нее теперь горел весь лестничный пролет, и пламя распространялось по деревянному потолку. Преломляемый и рассеиваемый дымным воздухом, свет костра освещал Лауру со всех сторон, создавая иллюзию, что она ползет по узкому туннелю из пламени. С такой скоростью, с какой распространялось пламя, иллюзия вскоре должна была стать реальностью. Ее глаза опухли и слезились, и она вытирала их, медленно продвигаясь к бегству. Она почти ничего не видела. Она использовала голос тети Рейчел как маяк и в остальном полагалась на инстинкт. “Лора!” Голос был рядом. Прямо над ней. Она ощупала стену, пока не обнаружила выступ в камне. Она вошла в это углубление, на первую ступеньку, подняла голову, но ничего не смогла разглядеть: темнота здесь была сплошной. “Лора, ответь мне. Детка, ты там?“ Рейчел была в истерике, кричала так громко и колотила в наружные двери с такой настойчивостью, что не услышала бы ответа, даже если бы Лаура была способна его произнести. Где была мама? Почему мама тоже не стучала в дверь? Неужели маме было все равно? Скорчившись в этом тесном, жарком, лишенном света помещении, Лаура протянула руку и коснулась одной из двух наклонно расположенных дверей над головой. Прочная преграда задрожала и задребезжала под ударом руки Рейчел. маленькие кулачки. Лора вслепую нащупала защелку. Она положила руку на теплый металлический крепеж — и прямо на что-то еще. Что-то странное и неожиданное. Что-то извивающееся и живое. Маленькое, но живое. Она конвульсивно дернулась и отдернула руку. Но предмет, к которому она прикоснулась, переместил хватку с защелки на ее плоть и отодвинулся от двери, когда она убрала руку. Она выползла из ее ладони, скользнула по большому пальцу, по тыльной стороне ладони, вдоль запястья и под рукав платья, прежде чем она успела ее смахнуть. Паук. Она не могла ее видеть, но знала, что это было. Паук. Одна из действительно больших, размером с ее большой палец, пухлое черное тело, блестевшее, как жирная капля масла, чернильно-черное и уродливое. На мгновение она замерла, не в силах даже вздохнуть. Она почувствовала, как паук ползет вверх по ее руке, и его смелое продвижение заставило ее действовать. Она шлепнула его через рукав платья, но промахнулась. Паук укусил ее выше сгиба руки, и она поморщилась от крошечного укола боли, а отвратительное существо юркнуло ей под мышку. Он укусил ее и там, и внезапно ей показалось, что она переживает свой худший кошмар, потому что она боялась пауков больше, чем чего—либо еще на земле - определенно больше, чем огня, потому что в своей отчаянной попытке убить паука она совсем забыла о горящем доме, который превращался в руины над ней, — и она в панике замахала руками, потеряла равновесие, скатилась со ступенек в главную комнату подвала, ударившись бедром о каменный пол. Паук прокладывал себе путь по внутренней стороне ее лифа , пока не оказался между ее грудей. Она закричала, но не смогла издать ни звука. Она приложила руку к груди и сильно надавила, и даже сквозь ткань почувствовала, как паук сердито извивается у нее на ладони, и еще отчетливее почувствовала его бешеную борьбу на своей обнаженной груди, к которой он был прижат, но она упорствовала, пока, наконец, не раздавила его, и ее снова затошнило, но на этот раз не только из-за дыма. В течение нескольких секунд после убийства паука она лежала на полу в напряженной позе эмбриона, сильно и неконтролируемо содрогаясь. Отвратительная влажная масса раздавленного паука очень медленно сползла вниз по изгибу ее груди. Она хотела сунуть руку за корсаж и выдернуть из себя этот мерзкий комок, но колебалась, потому что иррационально боялась, что он каким-то образом снова оживет и ужалит ее пальцы. Она почувствовала вкус крови. Она прикусила губу. MAMA… Это сделала с ней мама. Мама отправила ее сюда, зная, что там водятся пауки. Почему мама всегда так быстро назначала наказания, так стремилась наложить епитимью? Балка над головой заскрипела и прогнулась. Пол на кухне треснул. Ей показалось, что она смотрит в Ад. Вниз посыпались искры. Ее платье загорелось, и она обожгла руки, туша его. Мама сделала это со мной. Из-за того, что ее ладони и пальцы покрылись волдырями и шелушились, она больше не могла ползти на четвереньках, поэтому поднялась на ноги, хотя для того, чтобы встать, потребовалось больше сил и решительности, чем, как она думала, у нее было. Она покачнулась, чувствуя головокружение и слабость. Мама отправила меня сюда. Лаура могла видеть только пульсирующее, всеобъемлющее оранжевое свечение, сквозь которое скользили и кружились аморфные дымчатые призраки. Она зашаркала к короткой лестнице, ведущей к наружной двери подвала, но, пройдя всего два ярда, поняла, что направляется не в ту сторону. Она повернула обратно тем путем, которым пришла — или тем путем, которым, как она думала , пришла, — но через несколько шагов наткнулась на печь, которая находилась далеко от наружных дверей. Она была полностью дезориентирована. Мама сделала это со мной. Лаура сжала свои изуродованные руки в грубые, окровавленные кулаки. В ярости она колотила по печи, и с каждым ударом ей страстно хотелось, чтобы она била свою мать. Верхние этажи горящего дома изгибались и грохотали. Вдалеке, за пеленой дыма, эхом отдавался голос тети Рейчел: “Лора… Лора“. Почему мама не была там, помогая Рейчел ломать двери подвала? Где, во имя всего Святого, была она? Подбрасывала уголь и ламповое масло в огонь? Хрипя, задыхаясь, Лаура оттолкнулась от печи и попыталась последовать за голосом Рейчел в безопасное место. Балка сорвалась с креплений, врезалась ей в спину и катапультировала ее на полки с домашними консервами. Банки упали, разбившись. Лора упала под дождем стекла. Она почувствовала запах маринованных огурцов, персиков. Прежде чем она смогла определить, сломаны ли какие-нибудь кости, прежде чем она смогла даже поднять лицо от рассыпанной еды, еще одна балка обрушилась вниз, придавив ее ноги. Было так много боли, что ее разум просто полностью отключился от нее. Ей не было даже шестнадцати лет, и она могла вынести только это. Она заперла боль в темном уголке своего сознания; вместо того, чтобы поддаться ей, она извивалась и билась в истерике, злилась на свою судьбу и проклинала свою мать. Ее ненависть к матери не была рациональной, но она была настолько страстной, что заменила боль, которую она не могла позволить себе чувствовать. Ненависть захлестнула ее, наполнила таким количеством демонической энергии, что она почти смогла сбросить тяжелую балку со своих ног. Будь ты проклята, мама. Верхний этаж дома обрушился на первый со звуком, похожим на пушечную пальбу. Будь ты проклята, мама! Будь ты проклята! Первые два этажа из пылающих обломков пробили и без того ослабленный потолок подвала. MAMA— ЧАСТЬ ПЕРВАЯТаким Образом Приходит Нечто Порочное… Клянусь покалыванием в моих больших пальцах, Таким образом приходит что-то порочное. Открыта, запирается, тот, кто постучит! — Шекспир, Макбет 1 СКВОЗЬ мрачные серые тучи молния следовала неровной траекторией, похожей на трещины в фарфоровом блюде. В незащищенном дворе перед офисом Альфреда О'Брайана припаркованные машины на мгновение замерцали резкими отблесками штормового света. Налетел порыв ветра, раскачивая деревья. Дождь с внезапной яростью забарабанил в три высоких окна офиса, затем заструился по стеклу, размывая вид за ними. О'Брайан сидел спиной к окну. Пока гром гремел в низком небе и, казалось, барабанил по крыше здания, он читал заявление, которое ему только что подали Пол и Кэрол Трейси. Он такой аккуратный маленький человечек, подумала Кэрол, наблюдая за О'Брайаном. Когда он сидит вот так совершенно неподвижно, можно подумать, что он манекен. Он был чрезвычайно ухожен. Его тщательно расчесанные волосы выглядели так, как будто ими меньше часа назад занимался хороший парикмахер. Его усы были так искусно подстрижены, что их половинки казались идеально симметричными. На нем был серый костюм со складками на брюках, узкими и прямыми, как лезвия, а его черные ботинки блестели. Его ногти были наманикюрены, а розовые, хорошо вымытые руки выглядели стерильными. Когда Кэрол познакомили с О'Брайаном меньше недели назад, она подумала, что он чопорный, даже жеманный, и была готова к тому, что он ей не понравится. Она была быстро покорена его улыбкой, любезными манерами и искренним желанием помочь ей и Полу. Она взглянула на Пола, который сидел в кресле рядом с ней, его собственное напряжение выдавало угловатое положение его худощавого, обычно грациозного тела. Он пристально наблюдал за О'Брайаном, но когда почувствовал, что Кэрол смотрит на него, повернулся и улыбнулся. Его улыбка была даже приятнее, чем у О'Брайена, и, как обычно, при виде нее у Кэрол поднялось настроение. Он не был ни красив, ни уродлив, этот мужчина, которого она любила; можно даже сказать, что он был некрасив, и все же его лицо было чрезвычайно привлекательным, потому что приятное, открытое выражение его лица свидетельствовало о его мягкости и чувствительности. Его карие глаза были способны передавать удивительно тонкие оттенки и смеси эмоций. Шесть лет назад, на университетском симпозиуме под названием “Аномальная психология и современная американская художественная литература”, где Кэрол познакомилась с Полом, первое, что привлекло ее к нему, были эти теплые, выразительные глаза, и за прошедшие годы они не переставали ее интриговать. Теперь он подмигнул, и это подмигивание, казалось, говорило: Не волнуйся; О'Брайан на нашей стороне; заявка будет принята; все будет хорошо; Я люблю тебя. Она подмигнула ему в ответ и притворилась уверенной в себе, хотя была уверена, что он видит ее храбрость насквозь. Она хотела быть уверенной, что заслужит одобрение мистера О'Брайана. Она знала, что должна быть переполнена уверенностью, потому что на самом деле не было причин, по которым О'Брайан мог бы их отвергнуть. Они были здоровы и молоды. Полу было тридцать пять, а ей тридцать один, и это был прекрасный возраст для того, чтобы отправиться в задуманное приключение. Оба они были успешны в своей работе. Они были финансово состоятельными, даже преуспевающими. Их уважали в своем обществе. Их брак был счастливым и безаварийным, сейчас он крепче, чем когда-либо за четыре года, прошедших с момента их свадьбы. Короче говоря, их квалификация для усыновления ребенка была практически безупречной, но, тем не менее, она волновалась. Она любила детей и с нетерпением ждала возможности вырастить одного или двоих своих собственных. За последние четырнадцать лет— за которые она получила три ученых степени в трех университетах и утвердилась в своей профессии, она отложила многие простые удовольствия и вообще отказалась от других. Получение образования и начало карьеры для нее всегда были на первом месте. Она пропустила слишком много хороших вечеринок и пропустила невообразимое количество отпусков и выходных. Усыновление ребенка было одним из удовольствий, которое она больше не хотела откладывать. У нее была сильная психологическая потребность — почти физическая потребность — быть матерью, направлять и формировать детей, дарить им любовь и понимание. Она была достаточно умна и достаточно самосознательна, чтобы поймите, что эта глубоко укоренившаяся потребность возникла, по крайней мере частично, из-за ее неспособности зачать ребенка из собственной плоти и крови. То, чего мы хотим больше всего, подумала она, - это всегда то, чего мы не можем иметь. Она была виновата в своем бесплодии, которое стало результатом непростительного акта глупости, совершенного давным-давно; и, конечно, из-за ее вины переносить ее состояние было труднее, чем это было бы, если бы природа — а не ее собственная глупость - прокляла ее бесплодной утробой. Она была очень проблемным ребенком, поскольку ее воспитывали жестокие родители-алкоголики, которые часто избивали ее и применяли большие дозы психологических пыток. К тому времени, когда ей исполнилось пятнадцать, она была сущей дрянью, поднявшей яростный бунт против своих родителей и против всего мира в целом. В те дни она ненавидела всех, особенно себя. В самые черные часы своей запутанной и измученной юности она забеременела. Напуганная, охваченная паникой, ей не к кому было обратиться, она пыталась скрыть свое состояние, надевая пояса, связывая себя эластичной тканью и скотчем и питаясь как можно меньше, чтобы снизить свой вес. В конце концов, однако, из-за ее попыток скрыть беременность возникли осложнения, и она чуть не умерла. Ребенок родился преждевременно, но был здоров. Она отдала его на усыновление и пару лет особо не задумывалась об этом, хотя в последние дни часто думала о ребенке и жалела, что не смогла его как-то сохранить. В то время тот факт, что пережитое испытание оставило ее бесплодной, не угнетал ее, поскольку она не думала, что когда-нибудь снова захочет забеременеть. Но благодаря большой помощи и любви детского психолога по имени Грейс Митовски, которая занималась благотворительностью среди подопечных суда для несовершеннолетних, Кэрол полностью изменила свою жизнь. Она научилась нравиться себе и спустя годы стала сожалеть о своих необдуманных поступках, которые оставили ее бесплодной. К счастью, она рассматривала усыновление как более чем адекватное решение своей проблемы. Она была способна отдать приемному ребенку столько же любви, сколько отдала бы своему собственному отпрыску. Она знала, что будет хорошей и заботливой матерью, и страстно желала доказать это — не миру, а самой себе; ей никогда не нужно было ничего доказывать кому-либо, кроме себя, потому что она всегда была самым жестким критиком самой себя. Мистер О'Брайан оторвал взгляд от заявления и улыбнулся. Его зубы были необычайно белыми. “Это выглядит действительно прекрасно”, - сказал он, указывая на форму, которую только что закончил читать. “На самом деле, это великолепно. Не у всех, кто обращается к нам, есть такие рекомендации ”. “Очень мило с твоей стороны так сказать”, - сказал ему Пол. О'Брайан покачал головой. “Вовсе нет. Это просто правда. Очень впечатляет”. Кэрол сказала: “Спасибо”. Откинувшись на спинку стула и сложив руки на животе, О'Брайан сказал: “У меня есть пара вопросов. Я уверен, что это те же самые вопросы, которые задаст мне комитет по рекомендациям, так что я вполне могу получить ваши ответы сейчас и сэкономить массу времени на переписках позже ”. Кэрол снова напряглась. О'Брайан, очевидно, заметил ее реакцию, потому что быстро сказал: “О, ничего особо серьезного. На самом деле, это не так. Поверьте мне, я не буду задавать вам и вполовину столько вопросов, сколько задаю большинству пар, которые приходят к нам на прием. ” Несмотря на заверения О'Брайана, Кэрол оставалась напряженной. Снаружи темное после шторма послеполуденное небо становилось все темнее по мере того, как грозовые тучи меняли цвет с серого на иссиня-черный, уплотнялись и прижимались ближе к земле. О'Брайан повернулся на стуле лицом к Полу. “Доктор Трейси, вы бы сказали, что вы сверхуспевающий человек?” Пол, казалось, был удивлен вопросом. Он моргнул и сказал: “Я не уверен, что ты имеешь в виду”. “Вы являетесь заведующим кафедрой английского языка в колледже, не так ли?” “Да. В этом семестре я в творческом отпуске, и в настоящее время большинством дел занимается заместитель председателя. В остальном я руководил отделом последние полтора года ”. “Не слишком ли вы молоды, чтобы занимать такой пост?” “Несколько молодоват”, - признал Пол. “Но это не делает мне чести. Видите ли, это неблагодарная должность, сплошная работа и никакой славы. Мои старшие коллеги по отделу хитроумно втянули меня в это, чтобы никто из них не застрял на этой работе ”. “Ты скромничаешь”. “Нет, на самом деле это не так”, - сказал Пол. “Ничего особенного”. Кэрол знала, что он скромничает. Должность председателя департамента была почетной. Но она понимала, почему Пол преуменьшал значение этого; он был выбит из колеи употреблением О'Брайаном слова "сверхуспевающий". Она тоже была выбита из колеи этим. До этого момента она никогда не думала, что необычно длинный список достижений может быть зачтен против них. За высокими окнами зигзагами сверкала молния по небу. День мерцал, и всего на секунду или две замерцали электрические огни в кабинете О'Брайана. Все еще обращаясь к Полу, О'Брайан сказал: “Ты тоже писатель”. “Да”. “Вы написали очень успешный учебник для использования на курсах американской литературы. Вы выпустили дюжину монографий по самым разным предметам и занимались местной историей округа. И две детские книги, и роман “Роман имел примерно такой же успех, как лошадь, пытающаяся пройти по натянутому канату”, - сказал Пол. “Критик из New York Times сказал, что это "идеальный пример академического позерства, напичканный темами и символами, совершенно лишенный содержания и повествовательного драйва, пропитанный наивностью башни из слоновой кости". О'Брайан улыбнулся. “Каждый ли писатель запоминает свои плохие рецензии?” “Полагаю, что нет. Но эта фраза запечатлелась в коре моего головного мозга, потому что в ней есть неприятная доля правды ”. “Ты пишешь еще один роман? Поэтому ты взял творческий отпуск?” Пол не был удивлен вопросом. Очевидно, теперь он понял, чего добивался О'Брайан. “Да, на самом деле я пишу новый роман. В этом фильме действительно есть сюжет ”. Он рассмеялся с легким самоуничижением. “Вы также занимаетесь благотворительностью”. “Не так уж много”. “Довольно много”, - не согласился О'Брайан. “Фонд детской больницы, общественный фонд, студенческая стипендиальная программа в колледже — все это в дополнение к твоей обычной работе и твоему писательству. И все же ты не считаешь себя сверхуспевающим?” “Нет, я действительно так не думаю. Благотворительная деятельность это всего лишь пара встреч в месяц. Ничего особенного. Это меньшее, что я могу сделать, учитывая мою собственную удачу ”. Пол подался вперед на своем стуле. “Может быть, ты беспокоишься, что у меня не будет времени заняться ребенком, но если это то, что тебя беспокоит, тогда ты можешь успокоиться. Я выкрою время. Это усыновление чрезвычайно важно для нас, мистер О'Брайан. Мы оба очень хотим ребенка, и если нам посчастливится его завести, мы, конечно, никогда не будем пренебрегать им ”. “О, я уверен, что ты этого не сделаешь”, - быстро сказал О'Брайан, умиротворяюще поднимая руки. “Это совсем не то, что я имел в виду. О, конечно, нет. Я на вашей стороне в этом вопросе. Я говорю это совершенно искренне. Он повернулся лицом к Кэрол. “Доктор Трейси — другой доктор Трейси — а как насчет тебя? Ты считаешь себя сверхуспевающим?” Молния снова прорезала покровы облаков, на этот раз ближе, чем раньше; казалось, она ударила в землю не более чем в двух кварталах от нас. От последовавшего за этим раската грома задрожали высокие окна. Кэрол воспользовалась паузой, вызванной раскатом грома, чтобы обдумать свой ответ, и решила, что О'Брайан оценит прямоту больше, чем скромность. “Да. Я бы сказал, что я сверхуспевающий человек. Я участвую в двух из трех благотворительных организаций, к которым приложил руку Пол. И я знаю, что я немного молод, чтобы основать такую успешную психиатрическую практику, как моя. Я также приглашенный лектор в колледже на довольно регулярной основе. И я провожу постдокторское исследование о детях-аутистах. Летом мне удается содержать в порядке небольшой огород, а в зимние месяцы я занимаюсь рукоделием и даже расчесываю мои зубы три раза в день, каждый день, в обязательном порядке ”. О'Брайан рассмеялся. “Три раза в день, да? О, ты определенно преуспеваешь ”. Тепло его смеха успокоило Кэрол, и с новой уверенностью она сказала: “Мне кажется, я понимаю, что вас беспокоит. Вы задаетесь вопросом, не ожидаем ли мы с Полом слишком многого от нашего ребенка”. “Совершенно верно”, - сказал О'Брайан. Он заметил пылинку на рукаве своего пальто и стряхнул ее. “Сверхуспевающие родители склонны давить на своих детей слишком сильно, слишком быстро, слишком рано”. Пол сказал: “Это проблема, которая возникает только тогда, когда родители не осознают опасности. Даже если мы с Кэрол сверхуспевающие — что я пока не готова признать, — мы бы не стали заставлять наших детей делать больше, чем они способны. Каждый из нас должен найти свой собственный темп в жизни. Мы с Кэрол понимаем, что ребенка нужно направлять, а не вбивать в форму ”. “Конечно”, - сказала Кэрол. О'Брайан, казалось, был доволен. “Я знал, что ты скажешь это - или что-то очень похожее”. Снова сверкнула молния. На этот раз она, казалось, ударила еще ближе, чем раньше, всего в квартале от нас. Прогремел гром, затем снова. Верхний свет потускнел, задрожал и неохотно вернулся на полную мощность. “В своей психиатрической практике я имею дело с самыми разными пациентами, у которых есть всевозможные проблемы”. Кэрол сказала О'Брайану: “Но я специализируюсь на психических расстройствах и эмоциональных расстройствах детей и подростков. Шестьдесят или семьдесят процентов моих пациентов моложе семнадцати. Я лечил нескольких детей, которым был нанесен серьезный психологический ущерб от рук родителей, которые были слишком требовательны, которые слишком сильно давили на них в школьных занятиях, во всех аспектах их интеллектуального и личностного развития. Я видел раненых, мистер Мы с О'Брайаном нянчились с ними, как могли, и из-за этого опыта я не могла развернуться и поступить со своими детьми так, как, я видела, некоторые родители поступают со своими. Не то чтобы я не совершал ошибок. Я уверен, что совершу. Моя полная доля ошибок. Но той, о которой вы упомянули, среди них не будет ”. “Это справедливо”, - сказал О'Брайан, кивая. “Справедливо и очень хорошо сказано. Я уверен, что, когда я передам комитету по рекомендациям то, что вы только что сказали, они будут вполне удовлетворены по этому поводу ”. Он заметил еще одно крошечное пятнышко у себя на рукаве и убрал его, нахмурившись, как будто это была не просто ворсинка, а отбросы. “Еще один вопрос, который они обязательно зададут: предположим, что ребенок, которого вы усыновляете, оказывается не только неуспевающим, но и. ну ... в принципе, менее умным, чем любой из вас. Для родителей, столь ориентированных на интеллектуальную жизнь, как вы, не были бы вы несколько разочарованы ребенком со средним — или, возможно, чуть ниже среднего — интеллектом?” “Ну, даже если бы мы были способны завести собственного ребенка, ” сказал Пол, - не было бы никакой гарантии, что он окажется вундеркиндом или чем-то в этом роде. Но если бы он был. медленно. мы бы все равно любили его. Конечно, любили бы. И то же самое касается любого ребенка, которого мы могли бы усыновить ”. Кэрол сказала О'Брайану: “Я думаю, ты слишком высокого мнения о нас. Ни один из нас не гений, ради всего святого! Мы продвинулись так далеко, как смогли, в первую очередь благодаря тяжелой работе и настойчивости, а не быть- потому что мы были исключительно яркими. Я хотел бы, чтобы это далось так легко, но этого не произошло ”. “Кроме того, - сказал Пол, - нельзя любить человека только за то, что он умен. Важна вся его личность, весь набор, и на этот набор влияет множество факторов, очень много вещей, помимо просто интеллекта ”. “Хорошо”, - сказал О'Брайан. “Я рад слышать, что вы так считаете. Комитет также хорошо отреагирует на этот ответ”. Последние несколько секунд Кэрол слышала отдаленный вой сирен. Пожарные машины. Теперь они были не так далеки, как раньше; они быстро приближались, становились громче. “Я думаю, возможно, одна из двух последних молний причинила какой-то реальный ущерб, когда коснулась земли”, - сказал Пол. О'Брайан развернул свой стул к центральному окну, которое находилось прямо за его столом. “Действительно прозвучало так, как будто кто-то ударил рядом”. Кэрол посмотрела в каждое из трех окон, но не увидела никакого дыма, поднимающегося из-за ближайших крыш. С другой стороны, видимость была размытой из-за пятен воды на стеклах и завес тумана и серого дождя, которые колыхались, хлестали и вздымались за стеклом. Вой сирен усилился. “Больше, чем один грузовик”, - сказал О'Брайан. Пожарные машины на мгновение остановились прямо перед офисом — по крайней мере, два грузовика, возможно, три, — а затем проехали мимо, направляясь в следующий квартал. О'Брайан поднялся со стула и подошел к окну. Когда первые сирены немного стихли, на улице позади них завыли новые. “Должно быть, это серьезно”, - сказал Пол. “Звучит так, как будто по крайней мере две двигателестроительные компании откликаются”. “Я вижу дым”, - сказал О'Брайан. Пол встал со стула и подошел к окну, чтобы получше рассмотреть. Здесь что-то не так. Эта мысль вспыхнула в голове Кэрол, испугав ее, как будто перед ее лицом щелкнул кнут. Мощный, необъяснимый поток паники захлестнул ее, наэлектризовал. Она так крепко вцепилась в подлокотники своего кресла, что один из ее ногтей сломался. Что-то... не так ... очень не так… Внезапно воздух стал невыносимо тяжелым — горячим, густым, как будто это был вовсе не воздух, а какой-то горький и ядовитый газ. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. На ее груди лежала невидимая, давящая тяжесть. Отойди от окон! Она попыталась прокричать это предупреждение, но паника исказила ее голос. Пол и О'Брайан стояли у разных окон, но оба стояли к ней спиной, так что ни один из них не мог видеть, что ее охватил внезапный, сковывающий страх. Чего бояться? спросила она себя. Чего, во имя Всего Святого, я так боюсь? Она боролась с беспричинным ужасом, сковавшим ее мышцы и суставы. Она начала вставать со стула, и именно тогда это произошло. Смертоносный шквал молний ударил, как минометный залп, семь или восемь огромных разрядов, возможно, больше — она не считала их, не могла сосчитать — один за другим, с- между ними возникла многозначительная пауза, каждый яростный грохот перекрывал те, что были до и после него, но каждый явно громче своих предшественников, настолько громкий, что заставлял вибрировать ее зубы и кости, каждый удар молнии падал заметно ближе к зданию, чем предыдущий, ближе к окнам высотой в семь футов — сверкающим, сверкающим, гремящим, то-черным, то-молочно-белым, то-сияющим, то-пустым, то-серебристым, то-медным. Резкие вспышки пурпурно-белого света вызвали серию отрывистых стробоскопических изображений, которые навсегда запечатлелись в памяти Кэрол: Пол и О'Брайан стоят там, вырисовываясь силуэтами на фоне естественного фейерверка, выглядя маленькими и уязвимыми; снаружи дождь льет в иллюзии нерешительности; деревья, растрепанные ветром, вздымаются в бешеной вспышке; молния ударяет в одно из этих деревьев, большой клен, а затем из эпицентра взрыва поднимается зловещая темная фигура, похожая на торпеду, вращающаяся прямо к центральному окну (все это происходит всего за секунду или двое, но им придали странный, замедленный вид мерцающие молнии, а через мгновение и верхний электрический свет, который тоже начал мигать); О'Брайан вскидывает руку перед лицом, делая, казалось, с полдюжины несвязных движений; Пол поворачивается к О'Брайану и тянется к нему, оба мужчины похожи на фигуры на экране кинофильма, когда пленка в проекторе скользит и заикается; О'Брайан отшатывается в сторону; Пол хватает его за рукав пальто, тянет назад и вниз, в безопасное место (всего через долю секунды после того, как молния расколола клен); огромная ветка дерева ворвалась в центральное окно как раз в тот момент, когда Пол оттаскивал О'Брайана с дороги; одна покрытая листьями ветка пронеслась мимо на голове О'Брайена, срывает с него очки, подбрасывает их в воздух — его лицо, подумала Кэрол, его глаза! — и затем Пол и О'Брайен падают на пол, исчезая из виду; огромная ветвь сломанного клена обрушивается на стол О'Брайена в брызгах воды, стекла, сломанных стоек и дымящихся кусочков коры; ножки стола трескаются и разрушаются под жестоким ударом сломанного дерева. Кэрол обнаружила себя на полу, рядом со своим перевернутым стулом. Она не помнила, как упала. Флуоресцентные трубки мигнули и остались выключенными. Она лежала на животе, прижавшись одной щекой к полу, и в шоке смотрела на осколки стекла и разорванные кленовые листья, усеявшие ковер. В то время как молния продолжала сверкать с бушующего неба, ветер с ревом врывался в отсутствующее окно и закружил несколько опавших листьев в неистовом, похожем на танец дервиша танце; сопровождаемые какофонией музыки бури, они кружились и скакали по офису, направляясь к ряду зеленых картотечных шкафов. Календарь сорвался со стены и принялся кружить на крыльях января и декабря, мечась , паря и кусаясь, словно летучая мышь. Две картины задребезжали на своих проволочных вешалках, пытаясь освободиться. Бумаги были повсюду — канцелярские принадлежности, бланки, маленькие листки из блокнота, бюллетени, газета — все шуршало и прыгало туда-сюда, всплывало, ныряло вниз, собиралось вместе и скользило по полу со змеиным шипением. У Кэрол возникло жуткое ощущение, что все движение в комнате было вызвано не только ветром, что отчасти оно было вызвано. присутствием. Чего-то угрожающего. Ужасный полтергейст. Демонические духи казались работать в офисе, разминая свои оккультные мускулы, сбрасывая предметы со стен, ненадолго поселяясь в теле, состоящем только из листьев и скомканных листов газетной бумаги. Это была безумная идея, совсем не та, о которой она обычно подумала бы. Она была удивлена и сбита с толку дрожью суеверного страха, охватившей ее. Снова сверкнула молния. И еще раз. Поморщившись от болезненно резкого звука, задаваясь вопросом, может ли молния попасть в комнату через открытое окно, она закрыла голову руками, чтобы хоть как-то защитить себя. Ее сердце бешено колотилось, а во рту пересохло. Она подумала о Поле, и ее сердцебиение стало еще более неистовым. Он был у окна, на дальней стороне стола, вне поля зрения, под ветвями клена. Она не думала, что он мертв. Он не стоял прямо на пути дерева. О'Брайан мог быть мертв, да, в зависимости от того, как эта маленькая ветка ударила его по голове, в зависимости от того, повезло ему или нет, потому что, возможно, заостренная ветка глубоко вошла ему в глаз и мозг, когда с него сбили очки, но Пол, несомненно, был жив. Несомненно. Тем не менее, он мог быть серьезно ранен, истекать кровью. Кэрол начала подниматься на четвереньки, стремясь поскорее найти Пола и оказать ему любую первую помощь, которая может ему понадобиться. Но очередная вспышка ослепляющей, разрывающей уши молнии прогремела прямо за зданием, и страх превратил ее мышцы в мокрые лохмотья. У нее даже не было сил ползти, и она была взбешена своей слабостью, потому что всегда гордилась своей силой, целеустремленностью и неослабевающей силой воли. Проклиная себя, она снова опустилась на пол. Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка. Эта невероятная мысль поразила ее с той же холодной, жесткой силой, что и предупреждение о взрыве окна, пришедшее к ней за мгновение до того, как невероятный шквал молний ударил во двор. Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка. Нет. Это было нелепо. Гроза, молния — это были не более чем стихийные бедствия. Они были направлены против мистера О'Брайана не только потому, что он собирался помочь им усыновить ребенка. Абсурд. О, да? подумала она, когда оглушительный гром и нечестивый свет бури наполнили комнату. Стихийные бедствия, да? Когда ты раньше видел такую молнию, как эта ? Она прижалась к полу, дрожащая, замерзшая, напуганная больше, чем когда-либо с тех пор, как была маленькой девочкой. Она пыталась убедить себя, что боится всего лишь молнии, потому что это был вполне законный, рациональный страх, но она знала, что лжет. Ее напугала не только молния. На самом деле, это было самое малое. В комнате было что-то еще, что-то, что она не могла идентифицировать, что-то бесформенное и безымянное, и само это присутствие, чем бы оно, черт возьми, ни было, нажало кнопку паники глубоко внутри нее, на подсознательном, примитивном уровне; этот страх был глубинным, инстинктивным. Дервиш из сорванных ветром листьев и бумаг пролетел по полу прямо к ней. Он был большой: колонна около двух футов в диаметре, пять или шесть футов высокая, состоит из сотни или более кусочков того-то и того-то. Она остановилась совсем рядом с ней, извиваясь, взбиваясь, шипя, меняя форму, мерцая серебристо-темным светом во вспышках штормового света, и она почувствовала исходящую от нее угрозу. Когда она смотрела на смерч, у нее возникла безумная мысль, что он смотрит на нее сверху вниз. Через мгновение оно отошло на несколько футов влево, затем вернулось, снова остановилось перед ней, поколебалось, затем деловито метнулось вправо, но снова вернулось, нависнув над ней, как будто пыталось решить, наброситься на нее, разорвать в клочья и смести вместе с листьями, газетными страницами, конвертами и прочим хламом, которым оно себя определяло. Это не более чем вихрь безжизненного хлама! сердито сказала она себе. Призрак в форме ветра отодвинулся от нее. Видишь? презрительно сказала она себе. Просто безжизненный хлам. Что со мной не так? Я схожу с ума? Она вспомнила старую аксиому, которая должна была успокаивать в подобные моменты: если тебе кажется, что ты сходишь с ума, значит, ты полностью в своем уме, потому что сумасшедший никогда не сомневается в своем здравомыслии. Как психиатр, она знала, что "седая мудрость" - это чрезмерное упрощение сложных психологических принципов, но по сути это было правдой. Значит, она должна быть в здравом уме. Тем не менее, эта пугающая, иррациональная мысль пришла к ней снова, непрошеная, нежеланная: что-то пытается помешать нам усыновить ребенка. Если водоворот, в котором она лежала, не был стихийным бедствием, тогда что это было ? Должна ли она была поверить, что молния была послана с сознательным намерением превратить мистера О'Брайена в дымящуюся кучу обугленной плоти? Это, конечно, была дурацкая идея. Кто мог использовать молнию, как пистолет? Бог? Бог не сидел на Небесах, целясь в мистера О'Брайана, метая в него молнии, только для того, чтобы испортить процесс усыновления Кэрол и Пола Трейси. Дьявол? Напасть на бедного мистера О'Брайана из глубин ада? Это была безумная идея. Господи! Она даже не была уверена, что верит в Бога, но она точно знала, что не верит в Дьявола. Взорвалось еще одно окно, осыпав ее осколками. Затем молния прекратилась. Гром превратился из рева в грохот, затихая, как шум проходящего товарного поезда. В воздухе чувствовался запах озона. Ветер все еще врывался в разбитые окна, но, по-видимому, с меньшей силой, чем минуту назад, потому что кружащиеся столбики листьев и бумаг оседали на пол, где они лежали кучами, трепеща и трепеща, словно обессиленные. Что-то… Что-то… Что—то пытается остановить нас от... Она отогнала эту нежелательную мысль, как будто это была бьющая струей артерия. Она была образованной женщиной, черт возьми. Она гордилась своей уравновешенностью и здравым смыслом. Она не могла позволить себе поддаться этим тревожным, нехарактерным, совершенно суеверным страхам. Странная погода — таково было объяснение молнии. Странная погода. О таких вещах время от времени читаешь в газетах. В Беверли-Хиллз выпало полдюйма снега. Восьмидесятиградусный день посреди морозной миннесотской зимы. С кажущегося безоблачным голубого неба на короткое время полил дождь. Хотя удар молнии такой величины и интенсивности, несомненно, был редким явлением, вероятно, это случалось раньше, когда-то, где-то, возможно, не один раз. Конечно, было. Конечно. На самом деле, если бы вы взяли одну из тех популярных книг, в которых авторы собрали всевозможные мировые рекорды, и если бы вы обратились к главе о погоде, и если бы вы поискали подраздел под названием “Молния”, вы, скорее всего, нашли бы впечатляющий список других серийных ударов молнии, которые посрамили бы этот. Странная погода. Вот что это было. Вот все , что это было. Ничего более странного, чем это, ничего хуже. По крайней мере, на какое-то время Кэрол удалось отбросить все мысли о демонах, привидениях, зловредных полтергейстах и прочей подобной чепухе. В относительной тишине, последовавшей за быстро стихающим раскатом грома, она почувствовала, что к ней возвращаются силы. Она оттолкнулась от пола и встала на колени. Со звоном слегка потревоженных ветряных колокольчиков с ее серой юбки и зеленой блузки посыпались осколки стекла; она не порезалась и даже не поцарапалась. Однако она была немного ошеломлена, и на мгновение показалось, что пол тошнотворно качается из стороны в сторону, как будто это была каюта на борту корабля. В соседнем офисе истерически заплакала женщина. Послышались тревожные крики, и кто-то начал звать мистера О'Брайана. Никто еще не ворвался в офис, чтобы посмотреть, что произошло, а это означало, что с тех пор, как прекратилась молния, прошла всего секунда или две, хотя Кэрол показалось, что прошла минута или две. Там, у окон, кто-то тихо застонал. ‘Пол?” - спросила она. если ответ и был, то его заглушил внезапный порыв ветра, который снова ненадолго шевельнул бумаги и листья. Она вспомнила, как та ветка хлестнула О'Брайена по голове, и вздрогнула. Но Пола никто не тронул. Дерево пропустило его. Не так ли? “Пол!“ Охваченная новым страхом, она поднялась на ноги и быстро обошла стол, перешагивая через расщепленные кленовые ветки и перевернутую корзину для мусора. 2 В ту среду днем, после обеда, состоявшего из овощного супа "Кэмпбелл" и сэндвича с сыром, приготовленного на гриле, Грейс Митовски пошла в свой кабинет и свернулась калачиком на диване, чтобы поспать часок или около того. Она никогда не дремала в спальне, потому что это как-то оформлялось, и хотя в течение последнего года она дремала три или четыре дня в неделю, она все еще не примирилась с тем фактом, что ей нужен полуденный отдых. По ее мнению, дневной сон был для детей и для старых, измученных, перегоревших людей. Она больше не была в детстве — ни в первом, ни во втором, спасибо — и, хотя она была старой, она определенно не была изношенной или перегоревшей. Лежа в постели в середине дня, она чувствовала себя ленивой, а она терпеть не могла лени ни в ком, особенно в себе. Поэтому она вздремнула на диване в кабинете, спиной к закрытым ставнями окнам, убаюканная монотонным тиканьем каминных часов. В семьдесят лет Грейс все еще была такой же умственно подвижной и энергичной, какой была всегда. Ее серое вещество вовсе не начало разрушаться; только ее предательское тело стало причиной ее горя и разочарования. У нее был легкий артрит рук, а когда влажность была высокой — как сегодня, — она также страдала от тупой, но неотвратимой боли от бурсита в плечах. Хотя она выполняла все упражнения, рекомендованные ее врачом, и хотя каждое утро проходила две мили пешком, ей становилось все труднее поддерживать мышечный тонус. С того времени, когда она была маленькой девочкой, на протяжении большей части своей жизни она была влюблена в книги, и она могла читать все утро, весь день и большую часть вечера без напряжения для глаз; в настоящее время, обычно после пары часов чтения, ее глаза казались зернистыми и горячими. Она относилась к каждому из своих недостатков с крайним негодованием и боролась с ними, хотя и знала, что эту войну ей суждено проиграть. В ту среду днем она взяла перерыв в битве, короткий период R и R. Через две минуты после того, как она растянулась на диване, она заснула. Грейс нечасто видела сны, и еще реже ее мучили плохие сны. Но в среду днем, в заставленном книгами кабинете, ее сон постоянно нарушали кошмары. Несколько раз она пошевелилась, наполовину проснулась и услышала, как в панике задыхается. Однажды, очнувшись от какого-то отвратительного и угрожающего видения, она услышала свой собственный голос, беззвучно кричащий от ужаса, и поняла, что та мечется на диване, выворачивая и мучая ее ноющие плечи. Она попыталась полностью проснуться, но не смогла; что-то во сне, что-то темное и угрожающее протянуло к ней ледяные, липкие руки и потянуло ее снова в глубокий сон, все ниже и ниже, вплоть до места без света, где безымянное существо бормотало, хихикало слизисто-влажным голосом. Час спустя, когда она наконец проснулась и сумела прогнать навязчивый сон, она стояла посреди окутанной тенями комнаты, в нескольких шагах от дивана, но не помнила, как поднялась на ноги. Ее трясло, она была вся в поту. — Я должен рассказать Кэрол Трейси. — Сказать ей что? — Предупреди ее. — Предупредить ее о чем? — Это приближается. О, Боже... — Что будет дальше? — Совсем как во сне. — А как же сон? Ее память о ночном кошмаре уже начала растворяться; от нее остались только фрагменты, и каждый из этих разрозненных образов испарялся, словно осколок сухого льда. Все, что она могла вспомнить, это то, что Кэрол была частью этого и находилась в ужасной опасности. И каким-то образом она знала, что сон был чем-то большим, чем просто обычный сон .... Когда кошмар отступил, Грейс с беспокойством осознала, насколько мрачным был кабинет. Прежде чем лечь спать, она выключила лампы. Все ставни были закрыты, и только тонкие полоски света пробивались между деревянными планками. У нее было иррациональное, но непоколебимое чувство, что что-то преследовало ее из сна, что-то злобное, претерпевшее волшебную метаморфозу из существа воображения в существо, состоящее из твердой плоти, что-то, что теперь скорчилось в углу, наблюдая, выжидая. — Прекрати это! — Но сон был... — Только сон. По краям ставен натянутые нити света внезапно вспыхнули, затем потускнели, затем снова стали яркими, когда снаружи сверкнула молния. Вскоре последовал оглушительный раскат грома, и еще больше молний, их было невероятное количество, один бело-голубой взрыв за другим, так что по крайней мере полминуты трещины в ставнях были похожи на лопающиеся электрические провода, раскаленные добела искрящимся током. Все еще одурманенная сном и слегка сбитая с толку, Грейс стояла посреди неосвещенной комнаты, раскачиваясь из стороны в сторону, прислушиваясь к раскатам грома и вою ветра, наблюдая за интенсивной пульсацией молнии. Чрезвычайная ярость шторма казалась нереальной, и она пришла к выводу, что все еще находится под влиянием сна, неверно истолковывая увиденное. Снаружи не могло быть так дико, как казалось. “Благодать..." Ей показалось, что она услышала, как кто-то зовет ее с самых высоких книжных полок прямо у нее за спиной. Судя по невнятному, искаженному произношению ее имени, рот существа был сильно деформирован. За моей спиной ничего нет! Ничего. Тем не менее, она не обернулась. Когда молния наконец прекратилась и продолжительное крещендо грома стихло, воздух казался гуще, чем был минуту назад. Ей было трудно дышать. В комнате тоже стало темнее. "Благодать. . На нее опустилась сковывающая мантия клаустрофобии. Смутно видимые стены, казалось, подернулись рябью и придвинулись ближе, как будто камера могла сжаться вокруг нее, пока не станет точно по размеру и форме похожей на гроб. “Благодать. . Она доковыляла до ближайшего окна, ударившись бедром о стол и чуть не споткнувшись о шнур лампы. Она возилась с рычагом на ставнях, ее пальцы не слушались. Наконец планки широко распахнулись; в кабинет хлынул серый, но желанный свет, заставивший ее прищуриться, но и обрадовавший ее. Она прислонилась к ставням и уставилась в затянутое облаками небо, сопротивляясь безумному желанию оглянуться через плечо, чтобы убедиться, действительно ли там скрывается нечто чудовищное с голодной ухмылкой на лице. Она делала глубокие, судорожные вдохи, как будто сам дневной свет — а не воздух - поддерживал ее. Дом Грейс стоял на вершине небольшого холма, в конце тихой улочки, в тени нескольких больших сосен и одной огромной плакучей ивы; из окна своего кабинета она могла видеть разбухшую от дождя Саскуэханну в паре миль от нее. Гаррисбург, столица штата, торжественно и уныло пристроился вдоль берегов реки. Облака низко нависли над городом, оставляя за собой спутанные клочья тумана, которые скрывали верхние этажи самых высоких зданий. Когда она моргнула, прогоняя последние крупицы сна из глаз, когда ее нервы успокоились, она повернулась и оглядела комнату. Дрожь облегчения прокатилась по ее телу, расслабляя мышцы. Она была одна. Шторм временно утих, и она снова услышала бой каминных часов. Это был единственный звук. Черт возьми, да, ты одна, презрительно сказала она себе. А чего ты ожидала? Зеленый гоблин с тремя глазами и полным ртом острых зубов? Тебе лучше следить за собой, Грейс Луиза Митовски, или ты окажешься в доме отдыха, где будешь весь день сидеть в кресле-качалке, радостно болтая с призраками, пока улыбающиеся медсестры вытирают слюни с твоего подбородка. Ведя активную умственную жизнь в течение стольких лет, она больше беспокоилась о подкрадывающемся старении, чем о чем-либо другом. Она знала, что стала такой же проницательной и бдительной, какой была всегда. Но как насчет завтрашнего и послезавтрашнего дня? Благодаря своему медицинскому образованию и тому, что она продолжала читать профессиональные книги даже после закрытия своей психиатрической практики, она была в курсе всех последних открытий о старческом маразме и знала, что только пятнадцать процентов всех пожилых людей страдают им. Она также знала, что более половины из этих случаи были излечимы при правильном питании и физических упражнениях. Она знала, что ее шансы стать умственно неполноценной были невелики, всего примерно один к восемнадцати. Тем не менее, хотя она сознавала свою чрезмерную чувствительность в отношении этого предмета, она все еще волновалась. Следовательно, ее, по понятным причинам, встревожило это нехарактерное для нее представление о том, что несколько минут назад в кабинете вместе с ней находилось нечто враждебное. сверхъестественное. Будучи пожизненным скептиком, почти не терпящим астрологов, экстрасенсов и им подобных, она не могла оправдать даже мимолетную веру в такую суеверную бессмыслицу; по ее образу мышления, верования такого рода были. хорошо. слабоумный. Но Боже милостивый, какой же это был кошмар! Она никогда прежде не видела снов, хотя бы на одну десятую таких ужасных, как этот. Хотя ужасные подробности полностью стерлись, она все еще могла ясно вспомнить настроение этого события — ужас, выворачивающий нутро ужас, который пронизывал каждую отвратительную картинку, каждый тикающий звук. Она вздрогнула. Пот, который из нее выжал сон, начинал казаться тонкой ледяной глазурью на ее коже. Единственное, что еще она помнила из кошмара, была Кэрол. Крики. Мольбы о помощи. До сих пор ни в одном из редких снов Грейс не фигурировала Кэрол, и было искушение посмотреть на ее появление в этом с тревогой, увидеть в этом предзнаменование. Но, конечно, неудивительно, что Кэрол в конечном итоге получила роль в одном из снов Грейс, поскольку тема любимого человека в опасности была распространена в ночных кошмарах. Любой психолог подтвердил бы это, а Грейс была психологом, причем хорошим, хотя и выходила на третий год на пенсию. Она глубоко заботилась о Кэрол. Если бы у нее был собственный ребенок, она любила бы его не больше, чем Кэрол. Впервые она встретила эту девушку шестнадцать лет назад, когда Кэрол была злой, упрямой, буйной пятнадцатилетней преступницей, которая недавно родила ребенка, который чуть не убил ее, и которая после этого травмирующего эпизода была заключена под стражу отправлен в исправительное учреждение для несовершеннолетних за хранение марихуаны и за множество других правонарушений. В те дни, в дополнение к частной психиатрической практике, Грейс восемь часов в неделю бесплатно оказывала помощь перегруженному работой персоналу исправительной школы, в которой содержалась Кэрол. Кэрол была неисправима, она была полна решимости дать тебе по зубам, если ты улыбнешься ей, но даже тогда под грубой внешностью скрывались ее ум и врожденная доброта, которые мог заметить любой, кто пригляделся бы достаточно внимательно. Грейс действительно пригляделась очень внимательно и была заинтригована, впечатлена. Навязчиво сквернословящая речь девочки, ее злобный характер и аморальная поза были не более чем защитными механизмами, щитами, с помощью которых она защищала себя от физического и психологического насилия со стороны своих родителей. По мере того как Грейс постепенно выясняла ужасающую историю чудовищной домашней жизни Кэрол, она убеждалась, что исправительная школа - неподходящее место для девочки. Она использовала свое влияние в суде, чтобы навсегда лишить Кэрол родительской опеки. Позже она договорилась стать приемной матерью Кэрол. Она наблюдала, как девочка откликается на любовь и руководство, наблюдала, как она превращается из задумчивого, эгоцентричного, саморазрушительного подростка в теплую, уверенную в себе, восхитительную молодую женщину с надеждами и мечтами, женщину с характером, чувствительную женщину. Участие в этом захватывающем преображении было, пожалуй, самым приятным поступком, который Грейс когда-либо делала. Единственное, о чем она сожалела по поводу своих отношений с Кэрол, - это о роли, которую она сыграла в передаче ребенка на усыновление. Но разумной альтернативы не было. Кэрол просто не была ни финансово, ни эмоционально, ни ментально способна обеспечить ребенка. С такой ответственностью у нее никогда бы не было возможности вырасти и измениться. Она была бы несчастна всю свою жизнь, и она сделала бы несчастным своего ребенка тоже. К сожалению, даже сейчас, шестнадцать лет спустя, Кэрол чувствовала вину за то, что отдала своего ребенка. Ее чувство вины становилось непреодолимым с каждой годовщиной рождения ребенка. В тот черный день Кэрол погрузилась в глубокую депрессию и стала нехарактерно необщительной. Чрезмерные страдания, которые она испытала в тот единственный день, были свидетельством глубоко укоренившегося чувства вины, которое она носила с собой, в меньшей степени, в течение остальной части года. Грейс пожалела, что не предвидела такой реакции, пожалела, что не сделала больше, чтобы смягчить вину Кэрол. В конце концов, я психолог, подумала она. Я должна была предвидеть это. Возможно, когда Кэрол и Пол усыновят чужого ребенка, Кэрол почувствует, что чаши весов наконец-то уравновесились. Со временем усыновление может отчасти снять с нее чувство вины. Грейс надеялась, что так и будет. Она любила Кэрол как дочь и желала для нее только лучшего. И, конечно же, ей была невыносима мысль о потере Кэрол. Поэтому появление Кэрол в кошмаре не было ни в малейшей степени таинственным. Это, конечно, не было предзнаменованием. Липкая от застарелого пота, Грейс снова повернулась к окну кабинета, ища тепла и света, но день был пасмурный, холодный, неприветливый. Ветер давил на стекло, тихонько шелестел под карнизом этажом выше. В городе, недалеко от реки, клубящийся столб дыма поднимался в дождь и туман. Минуту назад она ее не заметила, но она, должно быть, была там; было слишком много дыма, чтобы появиться всего за несколько секунд. Даже с такого расстояния она могла разглядеть отблеск огня у основания темной колонны. Она подумала, не молния ли сделала грязную работу. Она вспомнила шторм, сверкающий и ревущий с необычайной силой в те первые секунды после того, как она проснулась. В то время, сонная и с затуманенными глазами, она думала, что ее притупленные сном чувства вводят ее в заблуждение и что чрезвычайная сила молнии была в значительной степени иллюзорной или даже воображаемой. Мог ли этот невероятный, разрушительный шквал, в конце концов, быть реальным? Она взглянула на свои наручные часы. Ее любимая радиостанция передаст ежечасный выпуск новостей менее чем за десять минут. Может быть, там будет история о пожаре и молнии. После того, как она поправила подушки на диване, она вышла из кабинета и заметила Аристофана в дальнем конце коридора на первом этаже, рядом с входной дверью. Он сидел прямо и во весь рост, его хвост был вытянут вперед и перекинут через передние лапы, голова высоко поднята, как будто он говорил: “Сиамская кошка - самое лучшее существо на земле, а я - чрезвычайно красивый представитель этого вида, и не смей забывать об этом”. Грейс протянула к нему руку, быстро потирая большим пальцем об указательный. “Кис-кис-кис”. Аристофан не пошевелился. “Кис-кис-кис. Иди сюда, Ари. Давай, малыш”. Аристофан встал и прошел через арку слева от себя в темную гостиную. “Чертов упрямый кот”, - ласково сказала она. Она пошла в ванную на первом этаже, умыла лицо и причесалась. Рутинная задача по уходу за собой отвлекла ее от кошмара. Постепенно она начала расслабляться. Ее глаза были водянистыми и налитыми кровью. Она промыла их несколькими каплями мышиного масла. Когда она вышла из ванной, Аристофан снова сидел в коридоре и наблюдал за ней. “Кис-кис-кис”, - уговаривала она. Он смотрел не мигая. “Кис-кис-кис”. Аристофан поднялся на ноги, склонил голову набок и осмотрел ее любопытными, блестящими глазами. Когда она сделала шаг к нему, он повернулся и быстро ускользнул, бросив один взгляд назад, затем снова исчез в гостиной. “Ладно”, - сказала Грейс. “Ладно, бастер. Будь по-твоему. Оскорбляй меня, если хочешь. Но просто посмотри, есть ли какая-нибудь мяу-микс в твоей миске сегодня вечером.” На кухне она включила свет, затем радио. Радиостанция звучала достаточно отчетливо, хотя слышался непрерывный треск помех, вызванных грозой. Пока Грейс слушала рассказы об экономических кризисах, захватывающих дух отчетах об угонах самолетов и слухах о войне, она вставила чистый бумажный фильтр в кофеварку, насыпала в корзинку для заваривания колумбийский перец сухого помола и добавила половину ложки цикория. История о пожаре появилась в конце выпуска новостей, и это был лишь отрывочный выпуск. Репортер знал только то, что молния ударила в пару зданий в центре города и что одно из них, церковь, горело. Он пообещал более подробную информацию в течение получаса. Когда кофе был готов, Грейс налила немного себе. Она отнесла свою кружку к маленькому столику у единственного в кухне окна, выдвинула стул и села. На заднем дворе мириады роз — красных, розовых, оранжевых, белых, желтых - выглядели неестественно яркими, почти фосфоресцирующими на синеватом фоне дождя. С утренней почтой пришли два журнала по психологии. Грейс открыла один из них с приятным предвкушением. На середине статьи о новых открытиях в криминальной психологии, когда она допивала свою первую кружку кофе, по радио наступила пауза между песнями, несколько секунд тишины, и в этой краткой тишине она услышала крадущееся движение позади себя. Она повернулась на стуле и увидела Аристофана. “Пришел извиниться?” - спросила она. Затем она поняла, что он, казалось, подкрадывался к ней, и что теперь, столкнувшись лицом к лицу, он застыл; каждый гибкий мускул в его маленьком теле был напряжен, как пружина, а шерсть на выгнутой спине встала дыбом. “Ари? Что случилось, глупый кот?” Он развернулся и выбежал из кухни. 3 КЭРОЛ сидела в хромированном кресле с блестящими черными виниловыми подушками и медленно потягивала виски из бумажного стаканчика. Пол плюхнулся в кресло рядом с ней. Он не стал прихлебывать виски; он выпил его залпом. Это был превосходный бурбон Jack Daniel's Black Label, заботливо предоставленный адвокатом по имени Марвин Квикер, у которого был офис по соседству с офисом Альфреда О'Брайана, и который понял, что срочно требуется восстанавливающее средство. Наливая Кэрол бурбон, Марвин сказал: “Квикер с ликером”, что он, наверное, повторял уже десять тысяч раз, но ему все равно понравилась собственная шутка. “Квикер с ликером”, - повторил он, наливая Полу двойную порцию. Хотя Пол не был большим любителем выпить, он нуждался в каждой капле, которую давал ему адвокат. Его руки все еще дрожали. Приемная, которая обслуживала офис О'Брайана, была небольшой, но большинство людей, работавших на том же этаже, собрались здесь, чтобы поговорить о сотрясшей здание молнии, поразиться тому, что здание не загорелось, выразить удивление по поводу того, что электричество было восстановлено так быстро, и дождаться своей очереди, чтобы взглянуть на разгром во внутреннем святилище О'Брайана. Возникший в результате гул разговоров никак не успокоил нервы Пола. Примерно каждые тридцать секунд крашеная блондинка с пронзительным голосом повторяла одни и те же слова изумления: “Я не могу поверить, что во всем этом никого не убили! Я не могу поверить, что никто не был убит”. Каждый раз, когда она заговаривала, независимо от того, где она находилась в комнате, ее голос перекрывал шум и заставлял Пола вздрагивать. “Я не могу поверить, что никого не убили”. В ее голосе звучало некоторое разочарование. Альфред О'Брайан сидел за стойкой администратора. Его секретарша, чопорная женщина с волосами, собранными сзади в тугой пучок, пыталась нанести Мертиолат на полдюжины царапин на лице своего босса, но О'Брайан, казалось, больше беспокоился о состоянии своего костюма, чем о себе. Он сорвал и отряхнул грязь, ворсинки и мелкие кусочки древесной коры, прилипшие к его куртке. Пол допил виски и посмотрел на Кэрол. Она все еще была сильно потрясена. На фоне блестящих темных волос ее лицо было очень бледным. Очевидно, она заметила беспокойство в его глазах, потому что взяла его за руку, сжала ее и ободряюще улыбнулась. Однако улыбка не очень хорошо заиграла на ее губах; она была дрожащей. Он наклонился к ней так близко, что она могла слышать его сквозь возбужденную болтовню остальных. “Готова убираться отсюда?” Она кивнула. У окна молодой исполнительный тип повысил голос. “Эй! Всем привет! Лучше смотрите в оба. Люди из теленовостей только что подъехали к входной двери ”. “Если нас поймают репортеры, - сказала Кэрол, - мы пробудем здесь час или больше”. Они ушли, не попрощавшись с О'Брайаном. В холле, направляясь к боковому выходу, они натянули плащи. Выйдя на улицу, Пол раскрыл зонтик и обнял Кэрол за талию. Они поспешили через скользкую щебеночную парковку, осторожно обходя огромные лужи. Порывистый ветер был холодным для начала сентября и постоянно менял направление, пока, наконец, не проник под зонт и не вывернул его наизнанку. Холодный, подгоняемый ветром дождь лил так сильно, что жалил Пола в лицо. К тому времени, как они добрались до машины, их волосы прилипли к голове, а по шеям, под воротниками пальто, стекало много воды. Пол почти ожидал, что "Понтиак" будет поврежден молнией, но все было именно так, как они его оставили. Двигатель завелся без возражений. Выезжая со стоянки, он начал поворачивать налево, но нажал на педаль тормоза, когда увидел, что улица перекрыта полицейскими машинами и пожарными машинами всего в полуквартале от него. Церковь все еще горела, несмотря на проливной дождь и вопреки большим потокам воды, которые пожарные направляли на нее. Черный дым клубился в сером свете дня, а за разбитыми окнами били языки пламени. Очевидно, что церковь должна была потерпеть полный крах. Вместо этого он повернул направо и поехал домой по залитым дождем улицам. там, где сточные канавы переполнились и где каждая впадина на асфальте превратилась в предательское озеро, преодолевать которое приходилось с предельной осторожностью, чтобы не заглушить двигатель и не заглохнуть. Кэрол ссутулилась на своем сиденье и прижалась к двери со стороны пассажира, обхватив себя руками. Хотя обогреватель был включен, ей явно было холодно. Пол понял, что у него стучат зубы. Дорога домой заняла десять минут. и за это время ни один из них не произнес ни слова. Единственными звуками были тихое шипение шин по мокрому асфальту и мерный стук дворников на ветровом стекле. Тишина не была неловкой или напряженной, но в ней чувствовалась особая напряженность, аура огромной, сдерживаемой энергии. У Пола было ощущение, что если бы он заговорил , то от неожиданности Кэрол пробила бы крышу машины. Они жили в доме в стиле Тюдоров, который тщательно отреставрировали, как всегда. этот вид — выложенная камнем дорожка, большие дубовые двери, обрамленные фонарями для карет, окна со свинцовыми стеклами, остроконечная крыша - понравился Полу и вселил в него теплое чувство, что именно здесь его место. Автоматические ворота гаража поднялись, и он загнал "Понтиак" внутрь, рядом с красным "Фольксвагеном Рэббит" Кэрол. В доме они хранили молчание. Волосы Пола были мокрыми, штанины брюк прилипли к нему, а рубашка на спине все еще была мокрой. Он подумал, что свалится с жуткой простудой, если немедленно не переоденется в сухую одежду. Очевидно, Кэрол пришла в голову та же мысль, и они сразу поднялись наверх, в хозяйскую спальню. Она открыла дверцы шкафа, и он включил прикроватную лампу. Дрожа, они сняли мокрую одежду. Когда они были почти раздеты, они взглянули друг на друга. Их взгляды встретились. Они по-прежнему ничего не говорили. В этом не было необходимости. Он обнял ее, и они поцеловались сначала легко, нежно. Ее рот был теплым и мягким, с едва уловимым привкусом виски. Она вцепилась в него, притянула ближе, ее пальцы впились в мышцы его спины. Она сильно прижалась своим ртом к его рту, оцарапала его губу зубами, глубоко просунула язык, и внезапно их поцелуи стали горячими, требовательными. Что-то, казалось, сломалось в нем, и в ней тоже, потому что их желание внезапно приобрело животную настойчивость. Они отвечали друг другу голодным, почти безумным образом, поспешно сбрасывая с себя последнюю одежду, лапая друг друга, сжимая, поглаживая. Она прикусила его плечо зубами. Он схватил ее за ягодицы и стал мять их с несвойственной ему грубостью, но она не вздрогнула и не попыталась отстраниться; на самом деле, она прижалась к нему еще настойчивее, терлась грудью о его грудь и терлась бедрами о его бедра. Тихие всхлипы, которые вырывались из нее, не были звуками боли; они ясно выражали ее нетерпение и потребность. В постели его энергия была маниакальной, а выносливость поражала его самого. Он был ненасытен, как и она. Они толкались, бились, изгибались и напрягались в совершенной гармонии, как будто были не только соединены, но и слиты воедино, как будто они были единым организмом, сотрясаемым только одним набором раздражителей вместо двух. Все признаки цивилизации слетели с них, и долгое время единственными звуками, которые они издавали, были звуки животных: тяжелое дыхание; стоны; хриплые стоны удовольствия; короткие, резкие вскрики возбуждения. Наконец Кэрол произнесла первое слово, которым они обменялись с тех пор, как покинули кабинет О'Брайана: “Да”. И снова, выгибая свое стройное, грациозное тело, мотая головой из стороны в сторону на подушке: “Да, да!” Это был не просто оргазм, на который она сказала "да", потому что у нее уже было несколько таких оргазмов, и она объявила о них только прерывистым дыханием и тихим мяуканьем. Она говорила "да" жизни, "да" тому факту, что она все еще существовала, а не была просто обугленным и сочащимся комом неопаленной плоти, "да" чудесному факту, что они оба пережили удар молнии и смертельные, расщепленные ветви упавшего клена. Их безудержное, неистово страстное совокупление было пощечиной Смерти, не совсем рациональным, но, тем не менее, удовлетворяющим отрицанием самого существования мрачного призрака. Пол повторил это слово, словно произнося заклинание— ”Да, да, да!” — когда он излился в нее во второй раз, и казалось, что его страх смерти вырвался из него вместе с его семенем. Измученные, они растянулись на спине, бок о бок на смятой постели. Долгое время они слушали стук дождя по крыше и непрекращающийся гром, который уже был недостаточно громким, чтобы дребезжали окна. Кэрол лежала с закрытыми глазами, ее лицо было полностью расслаблено. Пол изучал ее и, как делал это в бесчисленных других случаях за последние четыре года, задавался вопросом, почему она вообще согласилась выйти за него замуж. Она была красива. Он не был. Любой, кто составляет словарь, мог бы сделать что-нибудь похуже, чем использовать фотографию его лица в качестве единственного определения слова некрасивый. Однажды он в шутку высказал аналогичное мнение о своей внешности, и Кэрол разозлилась на него за то, что он так говорил о себе. Но это была правда, и для него на самом деле не имело значения, что он не Берт Рейнольдс, до тех пор, пока Кэрол не заметила разницы. Казалось, она не только не осознавала его некрасивости; она не могла осознать свою собственную красоту и настаивала, что она на самом деле довольно некрасивая, или, по крайней мере, не более чем “немного хорошенькая, нет, даже не хорошенькая, просто в некотором роде симпатичная, но в некотором роде забавно выглядящая симпатичная".” Ее темные волосы — даже сейчас, когда они спутались и завились от дождя и пота, — были густыми, блестящими, прекрасными. Ее кожа была безупречной, а скулы настолько хорошо очерчены, что трудно было поверить, что неуклюжая рука природы могла проделать эту работу. Кэрол была из тех женщин, которых можно увидеть под руку с высоким загорелым Адонисом, а не с такими, как Пол Трейси. И все же она была здесь, и он был благодарен за то, что она была рядом с ним. Он никогда не переставал удивляться тому, что они были совместимы во всех отношениях — ментально, эмоционально, физически. Теперь, когда дождь начал барабанить по крыше и окнам с новой силой, Кэрол почувствовала, что он пристально смотрит на нее, и открыла глаза. Они были такими коричневыми, что с расстояния более нескольких дюймов казались черными. Она улыбнулась. “Я люблю тебя”. “Я люблю тебя”, - сказал он. “Я думал, ты мертв”. “Не было”. “После того, как молния прекратилась, я позвал тебя, но ты очень долго не отвечал”. “Я был занят звонком в Чикаго”, - сказал он, ухмыляясь. “Серьезно”. “Ладно. Это был Сан-Франциско." “Мне было страшно”. “Я не смог ответить тебе сразу”, - сказал он успокаивающе. “На случай, если ты забыла, О'Брайан упал на меня сверху, выбив весь воздух. Он не выглядит таким уж большим, но он крепок, как скала. Я думаю, он наращивает много мышц, снимая ворсинки со своих костюмов и начищая обувь по девять часов в день ”. “Это был довольно смелый поступок, который ты совершил”. “Заниматься с тобой любовью? Не думай об этом”. Она игриво ударила его по лицу. “Ты знаешь, что я имею в виду. Ты спас О'Брайану жизнь”. “Нет”. “Да, ты это сделал. Он тоже так думал”. “Ради Бога, я не вставал перед ним и не заслонял его от дерева своим собственным драгоценным телом! Я просто оттащил его с дороги. Любой поступил бы так же ”. Она покачала головой. “Неправильно. Не все думают так быстро, как ты”. “Быстрый мыслитель, да? Да. Это то, что я признаю. Я быстрый мыслитель, но я уверен, что не герой. Я не позволю тебе навесить на меня этот ярлык, потому что тогда ты будешь ожидать, что я буду соответствовать ему. Вы только можете представить, каким адом на земле была бы жизнь Супермена, если бы он когда-нибудь женился на Лоис Лейн? Ее ожидания были бы такими высокими! ” “В любом случае, ” сказала Кэрол, “ даже если ты этого не признаешь, О'Брайен знает, что ты спас ему жизнь, и это самое главное”. “Это правда?” “Ну, я была почти уверена, что агентство по усыновлению одобрит нас. Но теперь в этом нет ни малейших сомнений ”. “Всегда есть небольшой шанс—” “Нет”, - сказала она, прерывая его. “О'Брайан не подведет тебя после того, как ты спас ему жизнь. Ни за что. Он собирается обвести комитет по рекомендациям вокруг пальца ”. Пол моргнул, затем медленно расплылся в улыбке. “Я будь ты проклят. Я об этом не подумал ”. “Значит, ты герой, папа”. “Ну.. может быть, так оно и есть, мама”. “Думаю, я предпочитаю ‘Мама”. “А я предпочитаю ‘Папа”. “А как насчет ‘Поп’?” “Хлоп - это не название. Это звук, который издает пробка от шампанского”. “Ты предлагаешь отпраздновать?” спросила она. “Я думал, мы наденем мантии, спустимся на кухню и приготовим ранний ужин. Если ты, конечно, голоден”. “Изголодавшийся”. “Ты можешь приготовить грибной салат”, - сказал он. “Я приготовлю на скорую руку свои знаменитые фетучини Альфредо. У нас есть пара бутылочек Mumm's Extra Dry, которые мы приберегали для особого случая. Мы откроем это, выложим на тарелки фетучини Альфредо с грибами, вернемся сюда и поужинаем в постели.” “И посмотри новости по телевизору, пока мы едим”. “Тогда проведи вечер за чтением триллеров и потягиванием шампанского до тех пор, пока у нас не перестанут открываться глаза”. “Звучит удивительно, греховно лениво”, - сказала она. Чаще всего по вечерам он тратил два часа на вычитку и доработку своего романа. И это был необычный вечер, когда у Кэрол не было какой-то бумажной работы, которую нужно было наверстать. Когда они переодевались в халаты и домашние тапочки, Пол сказал: “Мы должны научиться брать большую часть выходных вечеров. Нам придется проводить много времени с ребенком. Мы будем в долгу перед ним”. “Или она”. “Или они”, - сказал он. Ее глаза заблестели. “Ты думаешь, они позволят нам усыновить больше одного ребенка?” “Конечно, они это сделают - как только мы докажем, что можем справиться с первым. В конце концов, - сказал он с самоиронией, - разве я не герой, который спас жизнь старому доброму Элу О'Брайану?” По пути на кухню, на полпути вниз по лестнице, она остановилась, повернулась и обняла его. ‘У нас действительно будет семья”. “Так кажется”. “О, Пол, я не помню, когда я когда-либо была так счастлива. Скажи мне, что это чувство будет длиться вечно ”. Он держал ее, и было очень приятно держать ее в его объятиях. Если разобраться, привязанность была даже лучше секса; быть нужной и любимой было лучше, чем заниматься любовью. “Скажи мне, что ничего не может пойти не так”, - сказала она. “Ничто не может пойти не так, и это чувство, которое у тебя есть, будет длиться вечно, и я рад, что ты так счастлив. Вот так. Как тебе это?” Она поцеловала его в подбородок и уголки рта, а он поцеловал ее в нос. “А теперь, - сказал он, - можем мы, пожалуйста, взять немного феттучини, пока я не начал жевать язык?” “Такая романтичная”. “Даже романтики проголодались”. Когда они достигли нижней ступеньки, их напугал внезапный громкий стук молотка. Это был размеренно, но аритмично: Тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук... Кэрол спросила: “Что это, черт возьми, такое?” “Это доносится снаружи... и над нами”. Они стояли на последней ступеньке, глядя вверх и назад, на второй этаж. Тук, тук-тук, тук, тук… “Черт возьми”, - сказал Пол. “Держу пари, что одна из ставен распахнулась на ветру”. Они прислушались на мгновение, а затем он вздохнул. “Мне придется выйти и починить ее”, “Сейчас? Под дождем?” “Если я ничего не сделаю, ветер может начисто сорвать ее с дома. Что еще хуже, она может просто висеть там и греметь всю ночь. Мы не сможем заснуть, как и половина соседей ”. Она нахмурилась. “Но молния. Пол, после всего, что произошло, я не думаю, что тебе стоит рисковать, карабкаясь по лестнице в разгар грозы”. Ему тоже не понравилась эта идея. От мысли оказаться высоко на лестнице в разгар грозы у него покалывало кожу головы. Она сказала: “Я не хочу, чтобы ты выходил туда, если—” Стук прекратился. Они ждали. Ветер. Стук дождя. Ветви дерева, слегка царапающие наружную стену. Наконец Пол сказал: “Слишком поздно. Если это был затвор, то его сорвали”. “Я не слышал, как она упала”. “Она не произвела бы большого шума, если бы упала в траву или кустарник”. “Чтобы тебе не пришлось выходить под дождь”, - сказала она, пересекая фойе и направляясь к короткому коридору, который вел на кухню. Он последовал за ней. “Да, но теперь предстоит большая работа по ремонту. Когда они вошли в кухню, их шаги гулким эхом отдавались от выложенного каменной плиткой пола, она сказала: “Тебе не нужно беспокоиться об этом до завтра или послезавтра. Сейчас все, о чем вам нужно беспокоиться, - это о соусе для феттучини. Не дайте ему свернуться. ” Взяв медную кастрюлю с полки со сверкающей посудой, которая висела над центральным кухонным островком, он притворился, что оскорблен ее замечанием. “Свертывал ли я когда-нибудь соус для феттучини?” “Мне кажется, когда ты делала это в последний раз, материал была... “Никогда!” “Да”, - поддразнила она. “Да, в прошлый раз все было определенно не на высоте”. Она достала пластиковый пакет с грибами из большого холодильника из нержавеющей стали. “Хотя у меня разрывается сердце, когда я говорю тебе это, в последний раз, когда ты готовила феттучини Альфредо, соус был таким же комковатым, как матрас в мотеле за десять долларов в сутки”. “Что за гнусное обвинение! Кроме того, что делает тебя таким экспертом по мотелям по десять долларов за ночь? Ты ведешь тайную жизнь, о которой я должен знать?” Они вместе готовили ужин, болтая о том о сем, много подшучивая, летая, чтобы развлечь друг друга и время от времени вызвать смех. Для Пола мир уменьшался, пока они не остались в нем вдвоем. Вселенная была не больше теплой, знакомой кухни. Затем сверкнула молния, и уютное настроение было нарушено. Это была мягкая молния, не такая ослепительная и разрушительная, как разряды, ударившие снаружи Офис О'Брайана несколько часов назад. Тем не менее, Пол замолчал на полуслове, его внимание привлекла вспышка, его взгляд был прикован к длинному окну со множеством стекол за раковиной. Казалось, что деревья на лужайке за домом корчатся, переливаются и покрываются рябью в трепещущем свете штормового солнца, так что казалось, что он смотрит не на сами деревья, а на их отражения в поверхности озера. Внезапно его внимание привлекло еще одно движение, хотя он и не был уверен, что именно видит. День, который с самого начала был серым и темным, теперь постепенно уступал место ранней ночи, и наплывал тонкий туман. Повсюду лежали тени. Скудный дневной свет был обманчивым, мутным; он скорее искажал, чем освещал те предметы, к которым прикасался. В этом полутеневом пейзаже что-то резко выскочило из-за толстого ствола дуба, пересекло полосу открытой травы и быстро исчезло за кустом сирени. Кэрол спросила: “Пол? Что случилось?” “Кто-то вышел на лужайку”. “Под таким дождем? Кто?” “Я не знаю”. Она присоединилась к нему у окна. “Я никого не вижу”. “Кто-то бежал от дуба к кусту сирени. Он был сгорблен и двигался довольно быстро”. “Как он выглядит?” “Я не могу сказать. Я даже не уверен, что это был мужчина. Возможно, это была женщина ”. “Может быть, это была просто собака”. “Слишком большая”. “Это мог быть Джаспер”. Джаспер был немецким догом, принадлежавшим к Семья Ханрахан, через три дома по улице. Он был крупным, дружелюбным животным с проницательным взглядом, удивительно терпимым к маленьким детям и любящим печенье Oreo. “Они бы не выпустили Джаспера на улицу в такую погоду”, - сказал Пол. “Они балуют этого пса”. Снова мягко сверкнула молния, и сильный порыв ветра раскачал деревья взад-вперед, и дождь стал лить сильнее, чем раньше, — и посреди этого водоворота что-то выскочило из куста сирени. “Вот!” сказал Пол. Незваный гость низко пригнулся, скрытый дождем и туманом, тень среди теней. Молния осветила ее так коротко и странно, что ее истинный облик оставался мучительно на грани восприятия. Она метнулась к кирпичной стене, обозначавшей периметр участка, на мгновение исчезла в особенно густом облаке тумана, снова появилась в виде бесформенной черной фигуры, затем изменила направление, теперь двигаясь параллельно стене, направляясь к воротам в северо-западном углу задней лужайки. Когда темнеющее небо снова вспыхнуло молниями, злоумышленник убежал сквозь электрически-голубые вспышки, через открытые ворота, на улицу и прочь. “Только собака”, - сказала Кэрол. Пол нахмурился. “Мне показалось, я видел… “Что?’ “Лицо. Женщина, оглядывающаяся назад. всего на секунду, когда она проходила через ворота”. “Нет”, - сказала Кэрол. “Это был Джаспер”. “Ты видел его?” “Ясно?” “Ну, нет, не совсем ясно. Но я смог разглядеть достаточно, чтобы сказать, что это была собака размером с небольшого пони, и Джаспер - единственная дворняжка в округе, которая подходит под это описание ”. “Я думаю, Джаспер намного умнее, чем был раньше”. Кэрол моргнула. “Что ты имеешь в виду?” “Ну, ему пришлось отпереть калитку, чтобы попасть во двор. Раньше у него никогда не получался этот трюк”. “О, конечно, он этого не сделал. Должно быть, мы оставили ворота открытыми”. Пол покачал головой. “Я уверен, что она была закрыта, когда мы подъехали некоторое время назад”. “Закрытая, может быть, но не на задвижку. Ветер распахнул ее, и Джаспер забрел внутрь”. Пол уставился в прорезанный дождем туман, который тускло мерцал в последних мрачных лучах угасающих сумерек. “Наверное, ты прав”, - сказал он, хотя и не был полностью убежден. “Я лучше пойду запру калитку”. “Нет, нет”, - быстро сказала Кэрол. “Только не во время шторма”. “Послушай—ка, сладенькая, я не собираюсь запрыгивать в постель и натягивать одеяло на голову каждый раз, когда раздается небольшой раскат грома - только из-за того, что произошло сегодня днем”. “Я и не жду этого от тебя”, - сказала она. “Но прежде чем ты начнешь танцевать под дождем, как Джин Келли, ты должен позволить мне пережить то, что произошло сегодня. Это все еще слишком свежо в моей памяти, чтобы я мог стоять здесь и смотреть, как ты носишься по лужайке при свете молний.” “это займет всего мгновение и—” “Скажи, ты пытаешься увильнуть от приготовления феттучини?” спросила она, склонив голову набок и подозрительно глядя на него. "Конечно, нет. Я закончу ее делать, как только уйду и закрою ворота ”. “Я знаю, что вы задумали, мистер”, - самодовольно сказала она. “Ты надеешься, что тебя поразит молния, потому что знаешь , что твой соус получится комковатым, и ты просто не можешь вынести унижения”. “Это низкопробная утка”, - сказал он, снова легко вступая в их игру. “Я готовлю самые шелковистые феттучини Альфредо по эту сторону Рима. Шелковистее, чем бедра Софи Лорен. ” “Все, что я знаю, это то, что когда ты готовила ее в последний раз, она была комковатой, как миска овсянки”. “Мне показалось, ты сказал, что она бугристая, как матрас в мотеле за десять долларов за ночь”. Она гордо подняла голову. “Знаешь, я не просто женщина, похожая на кого-то одного”. “Как хорошо я знаю”. “ Так ты собираешься приготовить феттучини или пойдешь трусливым путем и тебя убьет молнией? “Я заставлю тебя проглотить свои слова”, - сказал он. Ухмыльнувшись, она сказала: “Это проще, чем есть твои комковатые феттучини”. Он рассмеялся. “Хорошо, хорошо. Ты победил. Я смогу закрыть ворота утром”. Он вернулся к плите, а она вернулась к разделочной доске, где измельчала петрушку и зеленый лук для заправки салата. Он знал, что она, вероятно, права насчет злоумышленника. Скорее всего, это был Джаспер, гонявшийся за кошкой или искавший раздаточный материал Oreo. То, что, как ему показалось, он увидел — слегка перекошенное, лунно-белое лицо женщины, молния, отражающаяся в ее глазах, рот, скривленный в оскале ненависти или ярости, — несомненно, было игрой света и тени. Тем не менее, инцидент выбил его из колеи. Он не мог полностью восстановить то теплое, уютное чувство, которое возникло у него незадолго до того, как он выглянул в окно. Грейс Митовски наполнила желтую пластиковую миску смесью для мяу и поставила ее в угол у кухонной двери. “Кис-кис-кис”. Аристофан не ответил. Кухня не была любимым местом Ари в доме, потому что это была единственная комната, в которую ему не разрешалось забираться, куда бы он ни пожелал. На самом деле он все равно не был большим скалолазом. Ему не хватало духа приключений, присущего многим кошкам, и он обычно оставался на полу. Однако, несмотря на то, что у него не было жгучего желания бегать по кухонным столам, он не хотел, чтобы кто-то говорил ему, что он не может этого делать. Как и большинство кошек, он сопротивлялся дисциплине и презирал все правила. Тем не менее, как бы мало он ни любил кухню, он никогда не упускал случая появиться во время еды. На самом деле, он часто нетерпеливо ждал у своей миски, когда Грейс приходила наполнить ее. Она повысила голос. “Кис-кис-кис”. Ответного мяуканья не последовало. Аристофан не прибежал, как ожидалось, слегка поджав хвост, в нетерпении к своему обеду. “Ари-Ари-Ари! Суп готов, глупый кот”. Она убрала коробку с кошачьим кормом и вымыла руки в раковине. Тук-тук-тук! Стучащий звук — один сильный удар, за которым последовали два столь же сильных удара, нанесенных близко друг к другу , — был настолько внезапная и громкая, что Грейс вздрогнула от неожиданности и чуть не выронила маленькое полотенце, которым вытирала руки. Шум доносился с передней части дома. Она подождала мгновение, и был слышен только шум ветра и падающего дождя, а затем — Тук! Тук! Она повесила полотенце на вешалку и вышла в коридор первого этажа. Тук-тук-тук! Она нерешительно прошла по коридору к входной двери и включила свет на крыльце. В двери был глазок, а линза "рыбий глаз" обеспечивала широкий обзор. Она никого не видела; крыльцо казалось пустынным. ТУК! Удар был нанесен с такой силой, что Грейс показалось, что дверь сорвало с петель. Раздался треск, когда она отпрыгнула назад, и она ожидала увидеть куски дерева, разлетающиеся по коридору. Но дверь по-прежнему крепко держалась на месте, хотя и громко вибрировала в своей раме; засов стучал по пластине замка. ТУК! ТУК! ТУК! “Прекрати это!” - крикнула она. “Кто ты? Кто там?” Стук прекратился, и ей показалось, что она услышала подростковый смех. Она была на грани того, чтобы либо позвонить в полицию, либо схватиться за пистолет, который хранила в тумбочке у кровати, но, услышав смех, передумала. Она, конечно, могла справиться с несколькими детьми без посторонней помощи. Она была не настолько старой, слабой и хрупкой, чтобы вызывать полицию, чтобы разобраться с кучкой злобных маленьких проказников. Она осторожно отодвинула занавеску на длинном узком окне рядом с дверью. Напряженная, готовая быстро отступить, если кто-то сделает угрожающее движение к стеклу, она выглянула наружу. На крыльце никого не было. Она снова услышала смех. Он был высоким, музыкальным, девичьим. Позволив занавеске опуститься на место, она повернулась к двери, отперла ее и ступила на порог. Ночной ветер был сырым. Дождь стекал с зубчатого карниза крыльца. Непосредственно перед домом было по меньшей мере сотня укрытий для мистификаторов. По другую сторону перил шелестел на ветру колючий кустарник, а желтоватое свечение лампы, отпугивающей насекомых, вмонтированной в потолок веранды, освещало лишь центр веранды. Дорожка, ведущая от нижней ступеньки крыльца к улице, была окаймлена живой изгородью, которая в темноте казалась иссиня-черной. Среди множества оттенков ночи не было видно ни одного из проказников. Грейс ждала, прислушивалась. Вдалеке прогрохотал гром, но в темноте не было слышно ни смеха, ни хихиканья. — Может быть, это были не дети. — Кто же еще? — Вы постоянно видите их в новостях по телевизору. Те, с железными глазами, которые стреляют, закалывают и душат людей ради забавы. Кажется, что в наши дни они повсюду, неудачники, психопаты. — Это был не взрослый смех. Это детская работа. - Все еще может быть! лучше зайди внутрь и запри дверь. — Перестань думать как испуганная старая леди, черт возьми! Было странно, что кто-то из соседских детей приставал к ней, ведь она была в отличных отношениях со всеми ними. Конечно, возможно, это были дети не из ближайшего района. Всего в паре улиц отсюда все были ей незнакомы. Она повернулась и осмотрела внешнюю сторону входной двери. Она не смогла найти никаких признаков того, что в нее несколько мгновений назад неоднократно и сильно били. На дереве не было ни сколов, ни трещин, оно даже слегка не пострадало. Она была поражена, потому что была уверена, что слышала треск дерева. Что бы такое использовали дети, что производило бы много шума и при этом не оставляло абсолютно никаких следов на двери? Мешки для фасоли или что-то в этом роде? Нет. Мешок с фасолью не произвел бы такого ужасающего шума; удар мешка о дверь мог бы быть громким, да, действительно очень громким, если бы им ударили с достаточной силой, но звук не был бы таким сильным, таким резким. Она снова медленно осмотрела двор. Там ничего не двигалось, кроме колеблемой ветром листвы. Почти минуту она смотрела и слушала. Она подождала бы дольше, хотя бы для того, чтобы доказать любому озорному юному наблюдателю, что она не испуганная пожилая леди, которую легко запугать; но воздух был сырым и холодным, и она начала беспокоиться, что может простудиться. Она вошла внутрь и закрыла дверь. Она ждала, держа руку на ручке, ожидая, что дети скоро вернутся. Когда они в первый раз стучались в дверь, она рывком распахивала ее и ловила их с поличным, прежде чем они успевали сбежать с крыльца и спрятаться. Прошло две минуты. Три минуты. Пять. Никто не стучал в дверь, что было очень странно. Для проказников веселье было не столько в первом нападении, сколько во втором, третьем и четвертом; их целью было не напугать, а помучить. Очевидно, вызывающая поза, которую она приняла в дверях, обескуражила их. Очень вероятно, что они направлялись в другой дом в поисках более возбудимой жертвы. Она защелкнула замок на место. Что за родители позволили бы своим детям играть на улице в такую грозу, как эта? Сокрушенно качая головой из-за безответственности некоторых родителей, Грейс направилась обратно в холл, и с каждым шагом она почти ожидала, что стук молотка начнется снова. Но этого не произошло. Она планировала приготовить легкий, питательный ужин из тушеных овощей, посыпанных сыром Чеддер, и одного-двух ломтиков домашнего кукурузного хлеба, но пока не была голодна. Она решила посмотреть вечерние новости ABC перед приготовлением ужина, хотя и понимала, что при том состоянии, в котором сейчас находится мир, новости могут вообще помешать ей поужинать. В кабинете, прежде чем у нее появилась возможность включить телевизор и послушать последние репортажи о зверствах, она обнаружила беспорядок на сиденье своего большого кресла. Какое-то мгновение она ничего не могла поделать, кроме как с недоверием смотреть на руины: сотни перьев; обрывки ткани; разноцветные, распутанные нити, которые когда-то составляли узор для рукоделия, но которые теперь лежали ярким, бессмысленным клубком среди сугробов гусиного пуха. Пару лет назад Кэрол Трейси подарила ей набор из трех маленьких, необычайно красивых подушек ручной работы для рукоделия. Это был один из тех подарков, которые были разорваны на куски и оставлены на кресле. Аристофан. Ари не порвал ничего важного с тех пор, как был котенком. Такой разрушительный поступок был совершенно не в его характере, но он, несомненно, был виновником. На самом деле не было другого подозреваемого, которого можно было бы серьезно рассматривать. “Ари! Где ты прячешься, подлый сиамец?” Она пошла на кухню. Аристофан стоял у желтой миски и ел свою смесь "Мяу". Он поднял глаза, когда она вошла в комнату. “Ты, мохноногая угроза”, - сказала она. “Что, черт возьми, на тебя сегодня нашло?” Аристофан моргнул, чихнул, потер мордочку лапой и вернулся к своему обеду с надменным, кошачьим безразличием к ее раздражению и озадаченности. Позже той ночью, в своей затемненной спальне, Кэрол Трейси смотрела в потолок и слушала мягкое, ровное дыхание своего мужа. Он спал всего несколько минут. Ночь была тихой. Дождь прекратился, и небо больше не сотрясали раскаты грома. Время от времени ветер трепал черепичную крышу и устало вздыхал в окнах, но ярость в нем исчезла. Кэрол приятно балансировала на грани сна. У нее немного кружилась голова от шампанского, которое она медленно потягивала весь вечер, и ей казалось, что она плывет в теплой воде, а ласковые волны плещутся о ее бока. Она мечтательно думала о ребенке, которого они усыновят, пыталась представить его внешность. Галерея милых юных лиц заполнила ее воображение. Если бы это был младенец, а не трех-или четырехлетний ребенок, они бы назвали его сами: Джейсон, если мальчик; Джулия, если девочка. Кэрол балансировала на тонкой грани между бодрствованием и грезами, прокручивая в уме эти два имени взад и вперед: Джейсон, Джулия, Джейсон, Джулия, Джейсон ... Срываясь с края, проваливаясь в колодец сна, она подумала о неприятной, нежеланной мысли, которой она так упорно сопротивлялась ранее днем: Что-то пытается помешать нам усыновить ребенка. Затем она оказалась в незнакомом месте, где было мало света, где что-то угрюмо шипело и бормотало вне поля зрения, где пурпурно-янтарные тени обрели материальность и сгустились с угрожающим намерением. В этом неизвестном месте кошмар разворачивался под неистовый, дергающий за нервы ритм фортепианной музыки. Сначала она бежала в полной темноте, а затем внезапно оказалась перебегающей из одной комнаты в другую в большом доме, пробираясь сквозь лес мебели, опрокидывая торшер, ударяясь бедром об острый угол буфета, спотыкаясь и чуть не падая за свободный край восточного ковра. Она нырнула под арку, в длинный холл, обернулась и посмотрела назад, в комнату, из которой вышла, но комнаты там больше не было. Дом существовал только перед ней; позади была совершенная, невыразительная чернота. Чернота. а затем что-то блеснуло. Отблеск. Луч света. Серебристый движущийся объект. Предмет раскачивался из стороны в сторону, исчезая в темноте, появляясь с блеском секунду спустя, снова исчезая, взад-вперед, взад-вперед, скорее как маятник, никогда не видимый достаточно долго, чтобы его можно было опознать. Хотя она не могла толком разглядеть, что это за серебристая штука, она могла сказать, что она движется к ней, и она знала, что должна убраться от нее подальше или умереть. Она пробежала по коридору к подножию лестницы и быстро поднялась на второй этаж. Она оглянулась назад и вниз, но лестницы там больше не было. Только чернильная яма. А затем короткая вспышка чего-то, раскачивающегося взад-вперед в этой яме. снова. снова как тикающий метроном. Она бросилась в спальню, захлопнула дверь, схватила стул с намерением подставить его под ручку — и обнаружила, что, пока она стояла к ней спиной, дверь исчезла, как и вопль, на который она была настроена. Там, где раньше была стена, был подземный мрак. И серебристое мерцание. Теперь совсем близко. Еще ближе. Она закричала, но не издала ни звука, и таинственно поблескивающий предмет описал дугу над ее головой и — (Тук!) — Это больше, чем просто сон, в отчаянии подумала она. Гораздо больше. Это воспоминание, пророчество, предупреждение. Это... (Бум!) — Она работала в другом доме, который совершенно отличался от первого. Это место было меньше, обстановка менее величественной. Она не знала, где находится, но знала, что бывала здесь раньше. Дом был знакомым, таким же, как и первое место. Она поспешила через дверной проем на кухню. На кухонном столе лежали две окровавленные отрубленные головы. Одна из них принадлежала мужчине, а другая - женщине. Она узнала их, почувствовала, что хорошо их знает, но не смогла вспомнить их имена. Четыре мертвых глаза были широко раскрыты, но ничего не видели; два рта были разинуты, распухшие языки высовывались из фиолетовых губ. Пока Кэрол стояла, прикованная к месту этим ужасным зрелищем, мертвые глаза выкатились из орбит и сфокусировались на ней. Холодные губы скривились в ледяной улыбке. Кэрол повернулась, намереваясь убежать, но позади нее была только пустота и отблеск света от твердой поверхности чего—то серебристого, а затем - (Бум!) — Она бежала по горному лугу в красноватом послеполуденном свете. Трава была по колено, а впереди маячили деревья. Когда она оглянулась через плечо, луга там уже не было. Только чернота, как и раньше. И ритмично раскачивающаяся, мерцающая, неуклонно приближающаяся вещь , которой она не могла подобрать названия. Задыхаясь, с колотящимся сердцем, она побежала быстрее, достигла деревьев, еще раз оглянулась, увидела, что бежала недостаточно быстро, чтобы спастись, вскрикнула и — (Бум!) На долгое время кошмар переместился с одного из от этих трех видений к другим — от первого дома к лугу, от второго дома к лугу и снова к первому дому - пока, наконец, она не проснулась с непроизнесенным криком, застрявшим у нее в горле. Она села прямо, дрожа. Ей было холодно, и она была скользкой от пота; она спала в одной футболке и трусиках, и оба предмета одежды прилипли к ее коже, неприятно липкие. Пугающий звук из кошмара продолжал отдаваться эхом в ее голове — тук, тук, тук тук, тук — и она поняла, что ее подсознание позаимствовало. этот звук из реальности, от хлопнувшего на ветру ставня, который напугал ее и Пола ранее. Постепенно стук прекратился и смешался с громким биением ее сердца. Она откинула одеяло и спустила голые ноги с кровати. Она села на край матраса, обхватив себя руками. Наступил рассвет. Серый свет просачивался сквозь шторы; он был слишком тусклым, чтобы разглядеть детали мебели, но его было достаточно, чтобы углубить тени и исказить очертания всего, так что комната казалась чужим местом. Дождь прекратился за пару часов до того, как она легла спать, но гроза вернулась, пока она спала. Дождь барабанил по крыше и журчал в водосточных желобах. Низкий раскат грома прогрохотал, как отдаленная канонада. Пол все еще спал, тихонько похрапывая. Кэрол знала, что больше не сможет заснуть. Нравится ей это или нет, отдохнувшая или нет, она была готова к этому дню. Не включая свет, она прошла в главную ванную комнату. В слабом свете рассвета она сняла свою влажную футболку и трусики. Намыливаясь в душе, она думала о ночном кошмаре, который был значительно более ярким, чем любой сон, который она когда-либо видела раньше. Этот странный, резкий звук — тук, :ханк — был самым пугающим во сне, и воспоминание о нем все еще мучило ее. Это был не просто обычный стук молотка; в нем слышалось странное эхо, твердость и резкость, которые она не могла точно определить. Она решила, что это был не единственный случай, когда ее подсознание позаимствовало звук, издаваемый затвором ранее. Ужасающий звук во сне был вызван чем-то значительно более тревожным, чем простое хлопанье незакрепленного ставня. Более того, она была уверена, что слышала точно этот звук и в другом случае. Не в кошмарном сне. В реальной жизни. В другом месте. давным-давно… Пока она подставляла лицо струям горячей воды, смывая мыло, она пыталась вспомнить, где и когда слышала точно такой же тревожный звук, потому что внезапно ей показалось важным идентифицировать его. Сама не понимая почему, она чувствовала смутную угрозу до тех пор, пока не смогла вспомнить источник звука. Но воспоминание мучительно висело за пределами ее досягаемости, как название навязчиво знакомого, но безымянного музыкального произведения. 4 В 8:45, после завтрака, Кэрол ушла на работу, а Пол поднялся наверх, в заднюю спальню, которую он превратил в кабинет. Он создал спартанскую атмосферу, в которой можно было писать, не отвлекаясь. Грязно-белые стены были голыми, на них не было ни единой картины. В комнате были только недорогой письменный стол, кресло машинистки, электрическая пишущая машинка, банка, битком набитая ручками и карандашами, глубокий поднос для писем, в котором теперь лежало около двухсот страниц рукописи романа, который он начал в начале своего творческого отпуска, телефон, книжный шкаф с тремя полками, заполненный справочниками, автомат с бутилированной водой в углу и маленький столик, на котором стоял мистер Кофемашина. Этим утром, как обычно, он первым делом приготовил кофе в кофейнике. Как только он нажал кнопку с надписью BREWER и налил воду в крышку кофеварки Mr. Кофе, зазвонил телефон. Он присел на край стола, поднял трубку. “Алло”. “Пол? Грейс Митовски”. “Доброе утро, любимая. Как дела?” “Ну, этим старым костям не нравится дождливая погода, но в остальном я справляюсь”. Пол улыбнулся. “Послушай, я знаю, ты все еще можешь бегать вокруг меня кругами в любое время”. “Чушь. Ты заядлый работник с комплексом вины по поводу досуга. Твоей энергии нет даже у ядерного реактора”. Он рассмеялся. “Не подвергай меня психоанализу, Грейс. Я достаточно наслушался этого от своей жены”. “Кстати, о ком. “Извините, но вы только что разминулись с ней. Вы должны быть в состоянии застать ее в офисе через полчаса”. Грейс колебалась. Горячий кофе начал капать в пирексовый кофейник, и его аромат быстро наполнил комнату. Почувствовав напряжение в нерешительности Грейс, Пол спросил: “Что случилось?” “Ну. “ Она нервно откашлялась. “Пол, как она ? Она не больна или что-нибудь в этом роде?” “Кэрол? О, нет. Конечно, нет”. “Ты уверен? Я имею в виду, ты знаешь, что эта девушка мне как дочь. если бы что-то было не так, я бы хотел знать ”. “С ней все в порядке. На самом деле. На прошлой неделе у нее был медицинский осмотр. Этого требовало агентство по усыновлению. Мы оба прошли его с честью ”. Грейс снова замолчала. Нахмурившись, Пол спросил: “Почему ты вдруг забеспокоился?” “Что ж. вы подумаете, что старушка Грейси сходит с ума, но мне приснилось два тревожных сна: один вчера во время дневного сна, другой прошлой ночью, и в обоих была Кэрол. Я редко вижу сны, поэтому, когда мне снятся два кошмара, и оба раза я просыпаюсь с чувством, что должен предупредить Кэрол. “Предупредить ее о чем?” “Я не знаю. Все, что я помню о снах, это то, что в них была Кэрол. Я проснулся с мыслью: это приближается. Я должен предупредить Кэрол, что это приближается. Я знаю, это звучит глупо. И не спрашивай меня, что "это" может быть. Я не могу вспомнить. Но я чувствую, что Кэрол в опасности. Господь свидетель, я не верю в пророчества во сне и подобную чушь. Я думаю, что я в них не верю — и все же я звоню тебе по этому поводу ”. Кофе был готов. Пол наклонился, выключил кофеварку. “Странная вещь — вчера мы с Кэрол чуть не пострадали в нелепой аварии”. Он рассказал ей о разрушении в офисе О'Брайана. “Боже милостивый, - сказала она, - я увидела ту молнию, когда проснулась, но мне и в голову не приходило, что ты и Кэрол.. что молния может быть тем самым, кем я была. именно то, о чем я мечтаю , черт возьми! Я боюсь сказать это, потому что это может показаться суеверным старым дураком, но все равно продолжу: Было ли на самом деле что-то пророческое в этом сне? Предвидел ли я удар молнии за несколько минут до того, как это произошло?” “По крайней мере, это замечательное совпадение”, - смущенно сказал Пол. Они на мгновение замолчали, размышляя, а затем она сказала: “Послушай, Пол, я не помню, чтобы мы когда—либо обсуждали эту тему раньше, но скажи мне - ты веришь в пророчества во сне, ясновидение и тому подобное?” “Я не верю, и я не сомневаюсь. Я так и не принял окончательного решения”. “Я всегда был таким самодовольным по этому поводу. Всегда считал это нагромождением лжи, заблуждений или просто чепухой. Но после этого—” “Ты передумываешь”. “Давай просто скажем, что появилось крошечное сомнение. И теперь я больше беспокоюсь о Кэрол, чем когда звонил тебе ”. “Почему? Я же говорил тебе, что на ней даже не было царапин”. “Однажды она сбежала, - сказала Грейс, - но у меня было два сна, и один из них приснился мне через несколько часов после удара молнии. Так что, возможно, "это’ - что-то другое. Я имею в виду, если в первом сне была доля правды, то, возможно, и во втором тоже. Боже, разве это не безумие? Если ты начинаешь верить хоть немного в эту чушь, ты очень быстро ею увлекаешься. Но я ничего не могу с этим поделать. Я все еще беспокоюсь о ней ”. “Даже если ваш первый сон был вещим, - сказал Пол, - второй, вероятно, был просто его повторением, эхом, а не совершенно новым сном”. “Ты так думаешь?” “Конечно. Такого с тобой никогда раньше не случалось, так почему это должно случиться снова? Скорее всего, это была просто странная вещь.. как вчерашняя молния ”. “Да, я думаю, ты, вероятно, прав”, - сказала она с некоторым облегчением в голосе. “Возможно, это могло бы случиться однажды. Возможно, я смогу принять это. Но я не Эдгар Кейси и не Нострадамус. И я могу гарантировать вам, что никогда не собираюсь вести еженедельную колонку предсказаний для National Enquirer ”. Пол рассмеялся. “И все же, - сказала она, - я хотела бы точно вспомнить, что происходило в обоих этих кошмарах”. Они поговорили еще немного, и когда Пол наконец повесил трубку, он на мгновение уставился на трубку, нахмурившись. Хотя он был в значительной степени убежден, что время появления сна Грейс было просто странным совпадением, он, тем не менее, был потрясен этим, более глубоко, чем казалось разумным. она приближается. В тот момент, когда Грейс произнесла эти два слова, Пол почувствовал пробирающий до костей холод. она приближается. Совпадение, сказал он себе. Чистое совпадение и бессмыслица. Забудь об этом. Постепенно он снова почувствовал насыщенный аромат горячего кофе. Он поднялся с края стола и наполнил кружку дымящимся напитком. Минуту или две он стоял у окна позади письменного стола, потягивая кофе и глядя на грязные, стремительно несущиеся облака и непрекращающийся дождь. В конце концов он опустил взгляд и посмотрел вниз, на задний двор, мгновенно вспомнив незваного гостя, которого он видел прошлым вечером, когда они с Кэрол готовили ужин: это мелькнувшее на мгновение бледное, искаженное, освещенное молнией лицо; лицо женщины; сияющие глаза; рот, искривленный в оскале ярости или ненависти. Или, возможно, это просто был Джаспер, датский дог, и игра света. ТУК! Звук был настолько громким и неожиданным, что Пол подпрыгнул от неожиданности. Если бы его кружка не была наполовину пуста, он бы разлил кофе по всему ковру. ТУК! ТУК! Это не мог быть тот же звук, который они слышали в прошлый раз добрый вечер, потому что она продолжала бы стучать всю ночь. Это означало, что теперь нужно было починить две из них. Боже, подумал он, старая усадьба разваливается у меня на глазах. ТУК! Источник звука находился поблизости; на самом деле он был настолько близко, что, казалось, исходил из комнаты. Пол прижался лбом к прохладному оконному стеклу, посмотрел налево, потом направо, пытаясь разглядеть, на месте ли та пара ставен. Насколько он мог видеть, они оба были надежно закреплены. Тук-тук, тук-тук, тук-тук... Шум стал тише, но перешел в ровный, аритмичный ритм, который раздражал больше, чем более громкие удары. И теперь казалось, что он доносится из другой части дома. Хотя он не хотел забираться на стремянку и чинить ставни под дождем, это было именно то, что нужно было сделать, потому что он не мог ничего написать из-за этого постоянного грохота, который отвлекал его. По крайней мере, сегодня утром не было никакой молнии. Он поставил свою кружку на стол и направился к выходу из комнаты. Не успел он дойти до двери, как зазвонил телефон. Значит, это будет один из таких дней, устало подумал он. Затем он понял, что ставня перестала хлопать в тот момент, когда зазвонил телефон. Возможно, ветер вынес ее из дома, и в этом случае ремонт мог подождать до улучшения погоды. Он вернулся к своему столу и ответил на телефонный звонок. Это был Альфред О'Брайан из агентства по усыновлению. Поначалу разговор был неловким, и Пол был смущен этим. О'Брайан настоял на том, чтобы бывший давит на его благодарность: “Ты спас мне жизнь, ты действительно это сделал!” Он был столь же настойчив, неоднократно и совершенно без необходимости принося извинения за то, что не смог выразить эту благодарность вчера, сразу после инцидента в его офисе: “Но я был так потрясен, ошеломлен, что просто не мог достаточно ясно мыслить, чтобы поблагодарить вас, что было непростительно с моей стороны ”. Каждый раз, когда Пол протестовал при упоминании таких слов, как “героический” и “храбрый”, О'Брайан становился еще более громогласным, чем раньше. Наконец, Пол подавил свои возражения и позволил мужчине выбросить это из себя; О'Брайан был полон решимости очистить свою совесть примерно таким же образом, как он возился с мельчайшими ворсинками на своем пиджаке. В конце концов, однако, он, казалось, почувствовал, что искупил свою (в основном воображаемую) легкомысленность, и Пол почувствовал облегчение, когда разговор сменил направление. У О'Брайана была вторая причина для звонка, и он сразу перешел к ней, как будто ему тоже вдруг стало неловко. Он не смог (объяснил с еще большими извинениями) найти бланк заявления, который Трейси принесли в его офис накануне. “Конечно, когда это дерево врезалось в окно, оно разбросало кучу бумаг по всему полу. Ужасный беспорядок. Некоторые из них были мятыми и грязными, когда мы их собирали, и очень многие из них были влажными от дождя. Несмотря на это, Марджи. моя секретарша смогла привести их в порядок — за исключением, конечно, вашего заявления. Мы нигде не можем ее найти. Я предполагаю, что ее могло унести ветром через одно из разбитых окон. Я не знаю, почему мы потеряли только ваши документы, и, конечно, у нас должно быть заполненное, подписанное заявление, прежде чем мы сможем представить ваши имена комитету по рекомендациям. Я чрезвычайно сожалею о причиненных неудобствах, мистер Трейси, искренне сожалею. ” “Это была не твоя вина”, - сказал Пол. “Я просто зайду позже сегодня заберу другую форму. Мы с Кэрол можем заполнить ее и подписать сегодня вечером ”. “Хорошо”, - сказал О'Брайан. “Я рад это слышать. Это должно быть у меня в руках завтра рано утром, если мы хотим успеть на следующее заседание комитета. Марджи требуется три полных рабочих дня, чтобы провести необходимые проверки информации в вашей заявке, и именно столько времени у нас есть до заседания комитета в следующую среду. Если мы пропустим эту сессию, другой не будет в течение двух недель ”. “Я зайду за формой до полудня”, - заверил его Пол. “И я верну ее вам первым делом в пятницу утром”. Они попрощались, и Пол положил трубку. ТУК! Когда он услышал этот звук, то обессиленно поник. В конце концов, ему нужно было починить ставень. А потом съездить в город, чтобы забрать новое приложение. А потом поехать домой. И к тому времени, как он все это сделает, половина дня будет отснята, а он не напишет ни единого слова. ТУК-ТУК! ХОБОТ! “Черт возьми”, - сказал он. Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Это определенно должен был быть один из таких дней. Он спустился вниз, к шкафу в прихожей, где хранил свой плащ и галоши. *** Дворники на ветровом стекле задвигались взад-вперед, взад-вперед с коротким, пронзительным скрипом, который заставил Кэрол стиснуть зубы. Она немного наклонилась вперед, над рулем, щурясь от струящегося дождя. Улицы блестели; щебень был скользким, жирным на вид. Грязная вода бежала по водосточным желобам и образовывала грязные лужи вокруг забитых дренажных решеток. В десять минут десятого утренний час пик только что закончился. Хотя на улицах все еще было умеренно оживленно, движение двигалось плавно и быстро. На самом деле все ехали слишком быстро, чтобы это устраивало Кэрол, и она немного отстала, настороженная. В двух кварталах от ее офиса ее осторожность оказалась оправданной, но этого все равно было недостаточно, чтобы полностью предотвратить катастрофу. Не утруждая себя поиском встречного движения, молодая блондинка вышла из-за двух фургонов прямо на дорогу "Фольксвагену Рэббиту". “Господи!” - Воскликнула Кэрол, с такой силой вдавливая ногу в педаль тормоза, что приподнялась с сиденья. Блондинка подняла взгляд и замерла, широко раскрыв глаза. Хотя "Фольксваген" двигался со скоростью всего двадцать миль в час, не было никакой надежды остановить его вовремя. Взвизгнули тормоза. Шины прокусили — но и занесло — на мокром асфальте. Боже, нет! Подумала Кэрол с болезненным, замирающим чувством. Машина сбила блондинку, оторвала ее от земли, отбросила назад на капот, а затем задняя часть "фольксвагена" начала скользить влево, на пути встречного "Кадиллака", и "Кадиллак" вильнул, завизжав тормозами, а другой водитель нажал на клаксон, как будто посчитал, что звук достаточно громкий могла бы волшебным образом безопасно оттолкнуть Кэрол с его пути, и на мгновение она была уверена, что они столкнутся, но "Кадиллак" проскользнул мимо, не задев ее, промахнувшись всего на дюйм или два — и все это за две, три или четыре секунды, — и в то же время блондинка скатилась с капота вправо, к обочине, а "фольксваген" полностью остановился, стоя наискось на улице, раскачиваясь на рессорах, как детская лошадка. *** Ни одна из ставен не отсутствовала. Ни одна. Ни одна из них не была разболтана и не хлопала на ветру, как думал Пол. В галошах и плаще с капюшоном он обошел весь дом, изучая каждый комплект ставен на первом и втором этажах, но не заметил ничего необычного. На месте не было никаких признаков разрушений от шторма. Озадаченный, он снова обошел дом, каждый шаг сопровождался хлюпающим звуком, поскольку пропитанная дождем лужайка прогибалась под ним, как промокшая губка. На этот раз он искал сломанные ветви деревьев, которые могли ударяться о стены при порывах ветра. Все деревья были целы. Дрожа от не по сезону холодного осеннего воздуха, он просто постоял на лужайке минуту или две, склонив голову вправо, затем влево, прислушиваясь к стуку, который несколько минут назад наполнял дом. Теперь он ее не слышал. Единственными звуками были завывание ветра, шелест деревьев и дождь, с тихим, равномерным шипением стекающий по траве. Наконец его лицо онемело от холодного ветра и дождь вымывал тепло, и он решил приостановить поиски, пока снова не начнется стук в дверь, который дал бы ему что-нибудь, на чем можно было бы остановиться. Тем временем он мог съездить в центр и забрать анкету в агентстве по усыновлению. Он поднес руку к лицу, почувствовал щетину на бороде, вспомнил навязчивую аккуратность Альфреда О'Брайена и решил, что ему следует побриться перед уходом. Он вернулся в дом через экранированное заднее крыльцо, оставив промокшее пальто на обитом винилом глайдере и сбросив галоши, прежде чем пойти на кухню. Оказавшись внутри, он закрыл за собой дверь и на мгновение окунулся в теплый воздух. ТУК! ТУК! ТУК! Дом содрогнулся, как будто получил три чрезвычайно сильных, стремительных удара огромным кулаком великана. Над центральным кухонным островом, где к потолку была подвешена подставка для посуды, медные кастрюли и сковородки раскачивались на крючках и стучали друг о друга. ТУК! Настенные часы задребезжали на своем крючке; если бы они были прикреплены менее прочно, чем были на самом деле, они бы упали со стены на пол. Пол двинулся к середине комнаты, пытаясь определить направление, откуда доносился стук. ТУК! ТУК! Дверца духовки распахнулась. Две дюжины маленьких баночек, примостившихся на подставке для специй, начали позвякивать друг о друга. Что, черт возьми, здесь происходит? - с тревогой подумал он. ТУК! Он медленно повернулся, прислушиваясь, что-то ища. Кастрюли и сковородки снова загремели, и большой половник соскользнул с крючка и со звоном упал на разделочную доску, которая лежала под ним. Пол поднял глаза к потолку, отслеживая звук. ТУК! Он ожидал увидеть, как штукатурка треснет, но этого не произошло. Тем не менее, источник звука определенно находился над головой. Тук-тук, тук-тук, тук… Стук внезапно стал тише, чем был, но не затих совсем. По крайней мере, дом перестал дрожать, а кухонная утварь перестала стучать друг о друга. Пол направился к лестнице, полный решимости выяснить причину переполоха. Блондинка лежала в канаве, распластавшись на спине, одна рука вытянута вдоль тела ладонью вверх, кисть безвольно опущена, другая прижата к животу. Ее золотистые волосы были в грязи. Хлынула струя воды глубиной в три дюйма кружила вокруг нее, унося листья, песок и обрывки бумаги к ближайшей ливневой канализации, а ее длинные волосы веером разметались вокруг головы и шелковисто колыхались в этих грязных потоках. Кэрол опустилась на колени рядом с женщиной и была потрясена увиденным посмотрите, что жертва на самом деле вовсе не была женщиной. Это была девочка, не старше четырнадцати-пятнадцати лет. Она была исключительно хорошенькой, с тонкими чертами лица, и в данный момент была пугающе бледной. Она также была неадекватно одета для ненастной погоды. На ней были белые теннисные туфли, джинсы и блузка в бело-голубую клетку. У нее не было ни плаща, ни зонтика. Дрожащими руками Кэрол подняла правую руку девушки и нащупала пульс на запястье. Она сразу нашла биение; оно было сильным и ровным. “Слава Богу”, - дрожащим голосом произнесла Кэрол. “Слава Богу, слава Богу”. Она начала осматривать девушку на предмет кровотечения. Похоже, никаких серьезных травм, большой кровопотери не было, всего несколько неглубоких порезов и ссадин. Если, конечно, кровотечение не было внутренним. Водитель "Кадиллака", высокий мужчина с козлиной бородкой, вышел из-за "Фольксвагена-кролика" и посмотрел вниз на раненую девушку. “Она мертва?” “Нет”, - сказала Кэрол. Она осторожно приподняла большим пальцем одно веко девушки, затем другое. “Просто без сознания. Вероятно, легкое сотрясение мозга. Кто-нибудь вызывает скорую? ” “Я не знаю”, - сказал он. “Тогда ты позови кого-нибудь. Быстро”. Он поспешил прочь, шлепая по луже, которая была глубже, чем носки его ботинок. Кэрол надавила на подбородок девушки; челюсть отвисла, и рот легко открылся. Не было ни видимого препятствия, ни крови, ничего, что могло бы вызвать у нее удушье, и ее язык был в безопасном положении. Из-под дождя появилась седовласая женщина в прозрачном пластиковом плаще с красно-оранжевым зонтиком в руках. “Это была не твоя вина”, - сказала она Кэрол. “Я видел, как это произошло. Я видел все это. Ребенок выскочил перед тобой, не глядя. Ты ничего не мог сделать, чтобы предотвратить это”. “Я тоже это видел”, - сказал дородный мужчина, который не совсем помещался под своим черным зонтиком. “Я видел, как парень шел шла по улице, как будто была в трансе или что-то в этом роде. Ни пальто, ни зонтика. Глаза какие-то пустые. Она сошла с тротуара, между этими двумя фургонами, и просто стояла там несколько секунд, как будто просто ждала, что кто-нибудь появится, чтобы она могла выйти и дать себя убить. И, клянусь Богом, именно это и произошло ”. “Она не умерла”, - сказала Кэрол, не в силах скрыть дрожь в голосе. “На заднем сиденье моей машины есть аптечка первой помощи. Кто-нибудь из вас достанет ее для меня?” “Конечно”, - сказал дородный мужчина, поворачиваясь к "фольксвагену". В аптечке первой помощи, помимо всего прочего, лежала упаковка депрессоров для языка, и Кэрол хотела, чтобы они были под рукой. Хотя девушка, находившаяся без сознания, казалось, не собиралась биться в неминуемых конвульсиях, Кэрол намеревалась быть готовой к худшему. Начала собираться толпа. В паре кварталов от нас прозвучала сирена, она быстро приближалась. Вероятно, это была полиция; скорая помощь не могла приехать так быстро. “Такой хорошенький ребенок”, - сказала седовласая женщина, глядя сверху вниз на убитую горем девочку. Другие зрители пробормотали что-то в знак согласия. Кэрол встала и сбросила плащ. Укрывать девушку не было смысла, потому что она и так была настолько мокрой, насколько это было возможно. Вместо этого Кэрол сложила пальто, снова опустилась на колени и осторожно подсунула импровизированную подушку под жертву, чуть приподняв ее голову над льющейся водой. Девушка не открыла глаз и вообще никак не пошевелилась. Спутанная прядь золотистых волос упала ей на лицо, и Кэрол осторожно откинула ее в сторону. Кожа девушки была горячей на ощупь, ее лихорадило, несмотря на холодный дождь, который омывал ее. Внезапно, когда ее пальцы все еще касались У Кэрол закружилась голова, и она не могла отдышаться. На мгновение ей показалось, что она сейчас потеряет сознание и рухнет на лежащего без сознания подростка. Черная волна поднялась у нее за глазами, а затем в этой темноте мелькнула короткая серебристая вспышка, отблеск света от движущегося объекта, таинственной вещи из ее кошмара. Она стиснула зубы, покачала головой и отказалась быть унесенной этой темной волной. Она убрала руку от щеки девушки, поднесла ее к своему лицу; приступ головокружения прошел так же внезапно, как и возник. До приезда скорой помощи она несла ответственность за раненую девушку и была полна решимости не потерпеть неудачу в выполнении этой обязанности. Слегка пыхтя, дородный мужчина поспешил обратно с аптечкой первой помощи. Кэрол достала одно из средств для удаления языка из хрустящей целлофановой обертки — на всякий случай. Полицейская машина завернула за угол и остановилась позади Фольксвагена. Ее вращающиеся аварийные маячки разбрызгивали красный свет по мокрому тротуару и, казалось, превращали лужи дождевой воды в лужи крови. Когда сирена патрульной машины с рычанием смолкла, стала слышна другая, более отдаленная сирена. Для Кэрол этот пронзительный вой был самым сладостным звуком в мире. Ужас почти закончился, подумала она. Но затем она посмотрела на белое как мел лицо девушки, и ее облегчение омрачилось сомнением. Возможно, ужас все-таки не закончился; возможно, он только начался. Наверху Пол медленно ходил из комнаты в комнату, прислушиваясь к стуку молотка. Тук-тук. тук-тук… Источник все еще был наверху. На чердаке. Или на крыше. Лестница на чердак находилась за обшитой панелями дверью в конце коридора второго этажа. Она была узкой, некрашеной и скрипела, когда Пол поднимался по ней. Хотя на чердаке был настелен полноценный пол, в остальном это не было законченной комнатой. Конструкция стен была открыта для осмотра; была видна изоляция из розового стекловолокна, которая чем-то напоминала сырое мясо, и равномерно расположенные опорные стержни, похожие на костяные ребра. Две голые лампочки мощностью в сто ватт давали свет, и тени сгущались повсюду, особенно у карниза. Несмотря на всю свою длину и половину ширины, чердак был достаточно высоким, чтобы Пол мог проходить по нему, не сутулясь. Стук дождя по крыше был здесь больше, чем просто стук. Это было устойчивое шипение, мягкий, всеобъемлющий рев. Тем не менее, сквозь барабанный стук дождя был слышен другой звук: Тук.. тук-тук... Пол медленно двигался мимо штабелей картонных коробок и других предметов, которые были отправлены на хранение: пара больших дорожных сундуков; старая вешалка для одежды с шестью зубцами; потускневший латунный торшер; два сломанных стула с тростниковыми подошвами, которые он намеревался когда-нибудь отреставрировать. Тонкая пленка беловатой пыли, подобно савану, покрывала все содержимое комнаты. Тук-тук. тук-тук… Он прошел по всей длине чердака, затем медленно вернулся к центру и остановился. Источник звука, казалось, был прямо перед его лицом, всего в нескольких дюймах. Но здесь не было ничего, что могло бы быть причиной беспорядка; ничто не двигалось. Тук.. тук. тук. тук… Хотя стук стал тише, чем несколько минут назад, он по-прежнему был твердым и напористым; он эхом отдавался в каркасе дома. Удары также приобрели монотонно простой ритм; каждый удар был отделен от предыдущих и после него равными промежутками времени, в результате чего получался рисунок, мало чем отличающийся от биения сердца. Пол стоял на чердаке, в пыли, вдыхая затхлый запах, характерный для всех неиспользуемых мест, пытаясь уловить звук, пытаясь понять, как он мог исходить из разреженного воздуха, и постепенно его отношение к помехам изменилось. Он думал об этом не более чем как о явном свидетельстве повреждения дома ураганом, не более чем об утомительном и, возможно, дорогостоящем ремонте, который, возможно, придется производить, перерыве в его писательском графике, неудобстве, не более того. Но когда он поворачивал голову из стороны в сторону и, прищурившись, вглядывался в каждую тень, прислушиваясь к безжалостному стуку, он внезапно почувствовал, что в этом звуке есть что-то зловещее. Тук. тук.. тук… По причинам, которые он не мог определить, шум теперь казался угрожающим, недоброжелательным. В этом защищенном месте ему было холоднее, чем на улице под ветром и дождем. *** Кэрол хотела поехать в больницу на машине скорой помощи с раненой девочкой, но знала, что будет только мешать. Кроме того, первому полицейскому, прибывшему на место происшествия, кудрявому молодому человеку по имени Том Уэзерби, нужно было получить от нее показания. Они сидели на переднем сиденье патрульной машины, пахнущей мятными леденцами, которые сосал Уэзерби. Стекла были непрозрачными из-за мерцающих струй дождя. Полицейская рация шипела и потрескивала. Уэзерби нахмурился. “Ты промокла до нитки. У меня в багажнике есть одеяло. Я принесу его тебе”. “Нет, нет”, - сказала она. “Со мной все будет в порядке”. Ее зеленый трикотажный костюм пропитался влагой. Ее промокшие от дождя волосы были приклеены к голове и свободно спадали на плечи. Однако в тот момент она не заботилась о своей внешности или о мурашках, которые покрывали ее кожу. “Давай просто покончим с этим”. “Хорошо. если ты уверен, что с тобой все в порядке”. “Я уверен”. Включив термостат автомобильного обогревателя, Уэзерби спросил: “Вы случайно не знаете парня, который встал перед вашей машиной?” “Знаешь ее? Нет. Конечно, нет”. “При ней не было никаких документов. Вы заметили, была ли у нее сумочка, когда она выходила на улицу?” “Я не могу сказать наверняка”. “Постарайся вспомнить”. “Я не думаю, что она была такой”. “Скорее всего, нет”, - сказал он. “В конце концов, если она выходит гулять в такую грозу без плаща или зонтика, зачем ей брать с собой сумочку? Мы все равно обыщем улицу. Может быть, она ее где-нибудь обронила. ” “Что произойдет, если ты не сможешь узнать, кто она такая? Как ты свяжешься с ее родителями? Я имею в виду, что она не должна оставаться одна в такое время. ” “Без проблем”, - сказал Уэзерби. “Она скажет нам свое имя, когда придет в сознание. ’ “Если она это сделает”. “Эй, она справится. Не стоит беспокоиться об этом. Она, похоже, серьезно не пострадала ”. Тем не менее Кэрол беспокоилась по этому поводу. В течение следующих десяти минут Уэзерби задавал вопросы, а она отвечала на них. Когда он закончил заполнять отчет о происшествии, она быстро перечитала его, затем подписала внизу. “Ты вне подозрений”, - сказал Уэзерби. “Вы ехали с ограниченной скоростью, и три свидетеля говорят, что девушка выехала из слепой зоны прямо перед вами, не потрудившись посмотреть на движение. Это была не ваша вина ”. “Мне следовало быть более осторожным”. “Я не вижу, что еще ты мог бы сделать”. “Что-нибудь. Конечно, я мог бы что-нибудь сделать”. Несчастным голосом произнесла она. Он покачал головой. “Нет. Послушайте, доктор Трейси, я уже видел, как подобное происходило раньше. Произошел несчастный случай, и кто-то пострадал, и на самом деле никто не виноват - однако у одного из вовлеченных людей неуместное чувство ответственности, и он настаивает на чувстве вины. И в этом случае, если есть кто-то, кого следует винить, то это сама девочка, а не вы. По словам свидетелей, она вела себя странно как раз перед тем, как вы завернули за угол, как будто намеревалась дать себя сбить.” “Но почему такой красивой девушке захотелось броситься под машину?” Уэзерби пожал плечами. “Вы сказали мне, что вы психиатр. Вы специализируетесь на детях и подростках, верно?” “Значит, ты, должно быть, знаешь ответы на все вопросы лучше меня. Зачем ей хотеть покончить с собой? Дома могут быть проблемы — отец, который слишком много пьет и пристает к собственной маленькой девочке, мать, которая не хочет об этом слышать. Или, может быть, девушку просто бросил ее парень и она думает, что миру приходит конец. Или только что обнаружила, что беременна, и решила, что не может сообщить эту новость своим родителям. На это должны быть сотни причин, и я уверен, что большинство из них вы слышали по своей работе.” То, что он сказал, было правдой, но Кэрол от этого не стало легче. Если бы только я ехала помедленнее, подумала она. Если бы только я быстрее среагировала, возможно, эта бедняжка не была бы сейчас в больнице. “Возможно, она тоже принимала наркотики”, - сказал Уэзерби. “В наши дни слишком много детей балуются наркотиками. Клянусь, некоторые из них проглотят любую таблетку, которую им дадут. Если это что-то, что нельзя проглотить, они понюхают это или введут в вену. Девушка, которую ты сбил, возможно, была под таким кайфом, что даже не понимала, где находится, когда встала перед твоей машиной. Теперь, если это так, ты собираешься сказать мне, что это все еще как-то твоя вина?” Кэрол откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и с дрожью выдохнула. “Боже, я не знаю, что тебе сказать. Все, что я знаю, это. Я чувствую себя выжатой ”. “Это совершенно естественно после того, через что ты только что прошла. Но неестественно чувствовать себя виноватой из-за этого. Это была не твоя вина, так что не зацикливайся на этом. Оставь это позади и продолжай жить своей жизнью ”. Она открыла глаза, посмотрела на него и улыбнулась. “Знаете, офицер Уэзерби, у меня есть предчувствие, что из вас вышел бы неплохой психотерапевт”. Он ухмыльнулся. “Или потрясающий бармен”. Кэрол рассмеялась. “Чувствуешь себя лучше?” спросил он. “Немного”. “Обещай мне, что ты не потеряешь из-за этого ни капли сна”. “Я постараюсь этого не делать”, - сказала она. “Но я все еще беспокоюсь за девушку. Вы знаете, в какую больницу они ее отвезли?” “Я могу это выяснить”, - сказал он. “Ты сделаешь это для меня? Я бы хотел поговорить с врачом, который ведет ее случай. Если он скажет мне, что с ней все будет в порядке, мне будет намного легче последовать твоему совету о том, как жить дальше ”. Уэзерби взял микрофон и попросил полицейского диспетчера выяснить, куда увезли раненую девушку. Телевизионная антенна! Стоя на чердаке и глядя на крышу у себя над головой, Пол громко рассмеялся, когда понял, что было причиной грохота. Звук исходил не из пустоты перед его лицом, как ему показалось на один тревожный момент. Он доносился с крыши, где была закреплена телевизионная антенна. Они подписались на кабельное телевидение год назад, но не убрали старую антенну. Это была большая модель с дистанционным управлением, прикрепленная к тяжелой опорной плите; пластина была продета болтами сквозь черепицу и прикреплена непосредственно к балке крыши. По-видимому, гайка или какой-то другой крепежный элемент слегка ослабла, и ветер дергал антенну, раскачивая скобу вверх-вниз на одном из ее болтов, несколько раз ударяя ею о крышу. Разгадка большой тайны была до смешного обыденной. Или это было так? Тук. тук. тук… Теперь звук был мягче, чем когда-либо прежде, едва слышно было слышно сквозь грохот дождя по крыше, и было легко поверить, что причиной этого могла быть антенна. Однако постепенно, по мере того как Пол обдумывал этот ответ на загадку, он начал сомневаться, был ли это правильный ответ. Он подумал о том, каким громким и яростным был стук несколько минут назад, когда он был на кухне: весь дом дрожал, дверца духовки распахнулась, бутылки задребезжали на подставке для специй. Действительно ли незакрепленная антенна может создавать столько шума и вибрации? Тук-тук. тук-тук… Уставившись в потолок, он пытался заставить себя безоговорочно поверить в теорию антенны. Если бы она ударялась о балку крыши точно в нужном направлении, под особым углом, так, чтобы удар передавался по всему каркасу дома, возможно, незакрепленная антенна могла вызвать стук кастрюль и сковородок друг о друга на кухне и могло показаться, что потолки вот-вот треснут. В конце концов, если вы настроите точно правильные вибрации в стальном подвесном мосту, вы можете разрушить его менее чем за минуту, независимо от количества болтов, сварных швов и тросов, скрепляющих его вместе. И хотя Пол не верил, что существует даже отдаленная опасность того, что оторвавшаяся антенна вызовет такое апокалиптическое разрушение деревянного каркасного дома, он знал это умеренное усилие, приложенное с расчетом и предельной точностью, может оказать эффект, совершенно непропорциональный количеству затраченной энергии. Кроме того, причиной беспорядков должна была быть телевизионная антенна, поскольку это было единственное объяснение, которое у него осталось. Стук молотка стал еще тише, а затем и вовсе стих. Он подождал минуту или две, но единственным звуком был стук дождя по черепице над головой. Должно быть, ветер изменил направление. Со временем оно снова изменится, и антенна начнет раскачиваться на своей опорной пластине, и удары начнутся снова. Как только шторм закончится, ему придется принести из гаража приставную лестницу, подняться на крышу и демонтировать антенну. Он должен был позаботиться об этой рутинной работе вскоре после того, как они подписались на услугу кабельного телевидения. Теперь, из-за того, что он задержался, он собирался потерять драгоценное время на написание — причем в один из самых сложных и решающих моментов своей рукописи. Эта перспектива расстраивала его и заставляла нервничать. Он решил побриться, съездить в центр и забрать новый комплект документов для подачи заявления в агентство по усыновлению. Шторм, возможно, пройдет к тому времени, как он вернется домой. Если бы это произошло, если бы он смог оказаться на крыше к половине двенадцатого, он смог бы снести антенну, затем перекусить и работать над своей книгой всю вторую половину дня, если бы его больше не прерывали. Но он подозревал, что будут дальнейшие перерывы. Он уже смирился с тем фактом, что это был один из таких дней. Когда он покинул чердак и выключил свет, дом содрогнулся от очередного удара. УДАР’ На этот раз только одна. Затем все снова стихло. *** Комната отдыха для посетителей в больнице выглядела как взрыв в гардеробе клоуна. Стены были канареечно-желтыми; стулья - ярко-красными; ковер - оранжевым; журнальные стойки и приставные столики были сделаны из тяжелого фиолетового пластика; а две большие абстрактные картины были выполнены в основном в синих и зеленых тонах. Гостиная — очевидно, работа дизайнера, который слишком много читал о различных теориях психологического воздействия цвета на настроение, — должна была быть позитивной, жизнеутверждающей. Предполагалось, что она поднимет настроение посетителей и отвлечет их мысли от больных друзей и умирающих родственников. Однако в "Кэрол" решительно жизнерадостный декор вызвал реакцию, противоположную той, которую задумал дизайнер, это была лихорадочная комната; она действовала на нервы так же эффективно, как грубая наждачная бумага на кусок масла. Она сидела на одном из красных стульев, ожидая врача, который лечил раненую девушку. Когда он пришел, его белоснежный лабораторный халат так резко контрастировал с кричащим декором, что казалось, он излучает ауру святого. Кэрол поднялась ему навстречу, и он спросил, не миссис ли она Трейси, и сказал, что его зовут Сэм Ханнапорт. Он был высоким, очень крепким, с квадратным лицом, румяным, лет пятидесяти с небольшим. Казалось, что он будет громким и грубым, возможно, даже несносным, но на самом деле он говорил тихо и, казалось, искренне беспокоился о том, как авария повлияла на Кэрол как физически, так и эмоционально. Ей потребовалось пару минут, чтобы заверить его, что с ней все в порядке по обоим пунктам, а затем они сели на красные стулья лицом друг к другу. Ханнапорт поднял свои кустистые брови и сказал, “Ты выглядишь так, словно тебе не помешала бы горячая ванна и большой стакан теплого бренди”. “Я промокла до нитки, - сказала она, - но теперь я довольно хорошо высушена. Что насчет девушки?” “Порезы, ушибы, ссадины”, - сказал он. “Внутреннее кровотечение?” “Тесты ничего не показали”. “Переломы?” “В ее теле нет ни единой сломанной кости. Она перенесла это на удивление хорошо. Вы не могли ехать очень быстро, когда сбили ее ”. “Я не была. Но, учитывая, как она соскользнула на капот, а затем скатилась в канаву, я подумала, что, возможно ". Кэрол вздрогнула, не желая выражать словами то, что она подумала. “Что ж, сейчас девочка в хорошем состоянии. Она пришла в сознание в машине скорой помощи, и к тому времени, когда я ее увидел, она была в сознании ”. “Слава богу”. “Нет никаких признаков того, что она хотя бы слегка расстроена. Я не предвижу никаких долгосрочных последствий”. Кэрол с облегчением откинулась на спинку красного кресла. “Я бы хотела увидеть ее, поговорить с ней”. “Сейчас она отдыхает”, - сказал доктор Ханнапорт. “Я не хочу, чтобы ее беспокоили в данный момент. Но если вы захотите вернуться сегодня вечером, в часы посещений, тогда она сможет вас принять. ” “Я сделаю это. Я определенно сделаю это”. Она моргнула. “Боже мой, я даже не спросил тебя, как ее зовут”. Его кустистые брови снова приподнялись. “Ну, с этим у нас небольшая проблема”. “Проблема?” Кэрол снова напряглась. “Что ты имеешь в виду? Она не может вспомнить свое имя?” “Она еще не вспомнила об этом, но—” “О Боже”. “— она так и сделает”. “Ты сказал, что сотрясения мозга нет—” “Я клянусь вам, это несерьезно ”, - сказал Ханнапорт. Он взял ее левую руку в свои большие твердые ладони и держал так, словно она могла треснуть и раскрошиться в любой момент. “Пожалуйста, не волнуйтесь по этому поводу. С девушкой все будет в порядке. Ее неспособность вспомнить свое имя не является симптомом сильного сотрясения мозга или какой-либо серьезной травмы головного мозга; во всяком случае, не в ее случае. Она не сбита с толку и не дезориентирована. Ее поле зрения в норме, и у нее отличное восприятие глубины. Мы проверили ее мыслительные процессы с помощью некоторых математических задач — сложения, вычитания, умножения — и она справилась со всеми ними правильно. Она может написать любое слово, которое вы ей бросаете; она чертовски хорошо пишет. Значит, у нее не сильное сотрясение мозга. Она просто страдает легкой амнезией. Это избирательная амнезия, вы понимаете, просто потеря личных воспоминаний, а не потеря навыков, образования и целых блоков социальных концепций. Слава Богу, она не разучилась читать и писать; она только забыла, кто она, откуда пришла и как попала в это место. Что звучит серьезнее, чем есть на самом деле. Конечно, она смущена и встревожена. Но от избирательной амнезии легче всего оправиться ”. “Я знаю”, - сказала Кэрол. “Но почему-то это не заставляет меня чувствовать себя чертовски лучше”. Ханнапорт крепко и нежно сжал ее руку. “Такого рода амнезия очень, очень редко бывает постоянной или даже продолжительной. Скорее всего, она вспомнит, кто она такая, еще до ужина”. “А если она этого не сделает?” "Тогда полиция выяснит, кто она такая, и в ту минуту, когда она услышит свое имя, туман рассеется”. “У нее не было при себе никаких документов”. “Я знаю”, - сказал он. “Я разговаривал с полицией”. “Так что же произойдет, если они не смогут выяснить, кто она такая?” “Они будут”. Он в последний раз похлопал ее по руке, затем отпустил. “Я не понимаю, как ты можешь быть так уверен”. “Ее родители подадут заявление о пропаже без вести. У них будет ее фотография. Когда полиция увидит фотографию, они установят связь. Все будет очень просто ”. Она нахмурилась. “Что, если ее родители не заявят о ее пропаже?” “А почему бы и нет?” “Ну, а что, если она сбежала из другого штата? Даже если ее родители подали заявление о пропаже в ее родном городе, здешняя полиция не обязательно была бы в курсе этого ”. “Когда я смотрел в последний раз, "сбежавшие дети” предпочитали Нью—Йорк, Калифорнию, Флориду - практически любое место, кроме Гаррисберга, Пенсильвания". “Из любого правила всегда есть исключение”. Ханнапорт тихо рассмеялся и покачал головой. “Если бы пессимизм был соревновательным видом спорта, вы бы выиграли мировую серию”. Она удивленно моргнула, затем улыбнулась. “Извините. Наверное, я слишком мрачен”. Взглянув на часы и вставая со стула, он сказал: “Да, я думаю, что это так. Особенно учитывая, как хорошо девушка прошла через все это. Могло быть намного хуже ”. Кэрол тоже поднялась на ноги. В спешке, слова мешали одно другому, она сказала: “Я думаю, может быть, причина, по которой меня это так беспокоит, в том, что я каждый день имею дело с детьми с нарушениями развития, и моя работа - помогать им снова выздороветь, и это все, чем я когда-либо хотела заниматься со времен учебы в средней школе — работать с больными детьми, быть целительницей, — но теперь я ответственна за всю ту боль, через которую проходит эта бедная девочка ”. “ Ты не должна так себя чувствовать. Ты не намеревался причинить ей вред. Кэрол кивнула. “Я знаю, что не совсем рационально оцениваю ситуацию, но я не могу избавиться от тех чувств, которые испытываю”. “Мне нужно навестить нескольких пациентов”, - сказал Ханнапорт, снова взглянув на часы. “Но позвольте мне поделиться с вами одной мыслью, которая, возможно, поможет вам справиться с этим”. “Я бы хотел это услышать”. “Девушка получила лишь незначительные физические повреждения. Я не скажу, что это были незначительные травмы, но они были чертовски близки к этому. Так что тебе не за что чувствовать себя виноватым на этот счет. Что касается ее амнезии.. ну, может быть, несчастный случай не имеет к этому никакого отношения. “ Никак не связан с этим? Но я предположил, что, когда она ударилась головой о машину или об асфальт... “Я уверен, вы знаете, что удар по голове - не единственная причина амнезии”, - сказал доктор Ханнапорт. “Это даже не самый распространенный фактор в таких случаях. Стресс, эмоциональный шок — они могут привести к потере памяти. На самом деле мы еще недостаточно хорошо понимаем человеческий разум, чтобы с уверенностью сказать, что именно вызывает большинство случаев амнезии. Что касается этой девушки, то все указывает на то, что она была в своем нынешнем состоянии еще до того, как оказалась перед вашей машиной.” Он подчеркивал каждый аргумент в пользу своей теории, поднимая пальцы на правой руке. “Во-первых, у нее не было при себе никаких документов, во-вторых, она бродила под проливным дождем без пальто или зонтика, как будто была в оцепенении. Третье: Насколько я понимаю, свидетели говорят, что она вела себя очень странно еще до того, как вы появились на месте происшествия ”. Он пошевелил тремя поднятыми пальцами. "Три очень веские причины, по которым вам не стоит так сильно винить себя в состоянии ребенка”. “Может быть, ты и прав, но я все же—” “Я прав”, - сказал он. “В этом нет никакого "может быть". Дайте себе передышку, доктор Трейси”. Женщина с резким, гнусавым голосом вызвала доктора Ханнапорт по крошечной системе громкой связи больницы. “Спасибо, что уделили мне время”, - сказала Кэрол. “ Вы были более чем добры. “ Приходи вечером и поговори с девушкой, если хочешь. Я уверен, ты поймешь, что она нисколько тебя не винит. Он повернулся и поспешил через безвкусно обставленную гостиную в ответ на зов посыльного; фалды его белого лабораторного халата развевались у него за спиной. Кэрол подошла к телефону-автомату и позвонила в свой офис. Она объяснила ситуацию своей секретарше Тельме и договорилась о переносе приема пациентов, которых она намеревалась посетить сегодня. Затем она набрала домашний номер, и Пол ответил после третьего гудка. “Вы только что поймали меня, когда я выходил за дверь”, - сказал он. “Мне нужно съездить в офис О'Брайана и забрать новый комплект документов для подачи заявления. Наш были потеряны вчера в беспорядке. Пока что это был день, который я должен был проспать. ” “То же самое с этим концом”, - сказала она. “Что случилось?” Она рассказала ему о несчастном случае и вкратце подытожила свой разговор с доктором Ханнапорт. “Могло быть и хуже”, - сказал Пол. “По крайней мере, мы можем быть благодарны, что никто не был убит или искалечен”. “Это то, что все продолжают говорить мне: ‘Могло быть и хуже, Кэрол’. Но мне это кажется достаточно плохим”. “С тобой все в порядке?” “Да. Я же говорил тебе. Меня даже не поцарапали”. “Я не имею в виду физически. Я имею в виду, вы вместе эмоционально? У вас дрожащий голос ”. “Я есть. Совсем чуть-чуть”. “Я приеду в больницу”, - сказал он. “Нет, нет. В этом нет необходимости”. “Ты уверен, что тебе стоит сесть за руль?” “Я добрался сюда после аварии без проблем, и сейчас я чувствую себя лучше, чем тогда. Со мной все будет в порядке. Что я собираюсь сделать, так это съездить к Грейс домой. Она всего в миле отсюда; это проще, чем возвращаться домой. Мне нужно вытереть одежду губкой, высушить и отутюжить. Мне тоже нужен душ. Я, вероятно, поужинаю пораньше с Грейс, если она не против, а потом вернусь сюда в часы посещений сегодня вечером ”. “Когда ты будешь дома?” “Вероятно, не раньше восьми или половины девятого”. “Я буду скучать по тебе”. “Я тоже по тебе скучаю”. “Передай мои наилучшие пожелания Грейс”, - сказал он. “И скажи ей, что я думаю, что она является следующим Нострадамусом”. “Что это должно означать?” “Грейс звонила некоторое время назад. Сказала, что недавно ей приснились два кошмара, и в обоих фигурировал ты. Она боялась, что с тобой что-то случится ”. “Серьезно?” “Да. Она была смущена этим. Боялась, что я подумаю, что у нее начинается маразм или что-то в этом роде”. “Ты вчера рассказал ей о молнии?” “Да. Но она чувствовала, что произойдет что-то еще, что-то плохое”. “И это произошло”. “Жутковато, да?” “Определенно”, - сказала Кэрол. Она вспомнила свой собственный кошмар: черная пустота; сверкающий серебристый объект, приближающийся все ближе и ближе. “Я уверен, Грейс тебе все расскажет”, - сказал Пол. “И увидимся сегодня вечером”. “Я люблю тебя”, - сказала Кэрол. “Я тоже тебя люблю”. Она положила трубку и вышла на улицу, на парковку. Серо-черные грозовые тучи проносились по небу, но сейчас шел лишь мелкий дождь. Ветер по-прежнему был холодным и резким; он свистел в линиях электропередач над головой, напоминая рой разъяренных ос. *** В полуприватной палате стояли две кровати, но вторая в данный момент не использовалась. В данный момент медсестры тоже не было. Девочка была одна. Она лежала под хрустящей белой простыней и одеялом кремового цвета, уставившись в потолок, облицованный акустической плиткой. У нее болела голова, и она чувствовала каждый тупо пульсирующий, горящий порез и ссадину на своем избитом теле, но она знала, что серьезно не пострадала. Ее злейшим врагом был страх, а не боль. Ее пугала неспособность вспомнить, кто она такая. С другой стороны, ее мучило необъяснимое, но непоколебимое чувство, что было бы глупо и чрезвычайно опасно вспоминать свое прошлое. Сама не зная почему, она подозревала, что полное воспоминание приведет к ее смерти — странная мысль, которую она находила более пугающей, чем что-либо другое. Она знала, что ее амнезия не была результатом аварии. У нее было смутное воспоминание о том, как она шла по улице под дождем за минуту или две до того, как врезалась в "Фольксваген". Даже тогда она была дезориентирована, напугана, не могла вспомнить свое имя, совершенно незнакома со странным городом, в котором оказалась, и не могла вспомнить, как она туда попала. Нить ее памяти определенно начала распутываться еще до несчастного случая. Она задавалась вопросом, возможно ли, что ее амнезия была подобна щиту, защищающему ее от чего-то ужасного в прошлом. Означает ли забывчивость каким-то образом безопасность? Зачем? Защита от чего? От чего я могла бы убегать? спросила она себя. Она чувствовала, что восстановление ее личности возможно. На самом деле, казалось, что ее воспоминания почти в пределах ее досягаемости. Ей казалось, что прошлое лежит на дне темной ямы, достаточно близко, чтобы до него можно было дотронуться; все, что ей нужно было сделать, это собрать достаточно сил и мужества, чтобы сунуть руку в это темное место и нащупать правду, не боясь того, что может ее укусить. Однако, когда она изо всех сил пыталась вспомнить, когда она проникала в ту дыру, ее страх рос и рос, пока это уже не был просто обычный страх; он превратился в парализующий ужас. Ее желудок скрутило узлом, горло сжалось, она покрылась жирным потом, и у нее так закружилась голова, что она чуть не упала в обморок. На грани бессознательного состояния она увидела и услышала что—то тревожное — нечеткий фрагмент сна, видение, - которое она не могла точно идентифицировать, но которое, тем не менее, напугало ее. Видение состояло из одного звука и одного таинственного образа. Образ был гипнотическим, но простым: быстрая вспышка света, серебристое мерцание от не совсем видимого предмета, который раскачивался взад-вперед в глубокой тени; возможно, мерцающий маятник. Звук был резким и угрожающим, но не поддающимся идентификации, громкий стук молотка, но нечто большее. Тук! Тук! Тук! Она дернулась, задрожала, как будто что-то ударило ее. Тук-тук! Она хотела закричать, но не смогла. Она поняла, что ее руки сжаты в кулаки и что в них полно скрученных, пропитанных потом простыней. Тук-тук! Она перестала пытаться вспомнить, кто она такая. Может быть, это и к лучшему, что я не знаю, подумала она. Ее сердцебиение постепенно замедлилось до нормального, и она смогла дышать без хрипов. Ее желудок скрутило. Стук молотка затих. Через некоторое время она посмотрела в окно. В неспокойном небе кружила стая больших черных птиц. Что со мной будет? она задавалась вопросом. Даже когда медсестра вошла посмотреть, как у нее дела, и даже когда доктор присоединился к медсестре мгновение спустя, девушка чувствовала себя совершенно обескураживающе одинокой. 5 На кухне ГРЕЙС пахло кофе и теплым пряным пирогом. Дождь хлестал по окну, скрывая вид на розовый сад, раскинувшийся за домом. “Я никогда не верил в ясновидение или предчувствия”. “Я тоже”, - сказала Грейс. “Но теперь я задаюсь вопросом. В конце концов, мне приснились два кошмара о том, как тебе причинили боль, и следующее, что я слышу, это то, что ты дважды был на волосок от смерти, как будто ты разыгрывал сценарий или что-то в этом роде ”. Они сидели за маленьким столиком у кухонного окна. На Кэрол был один из халатов Грейс и пара тапочек Грейс, пока ее собственная одежда заканчивала сушиться. “Только один раз я была на волосок от смерти”, - сказала она Грейс. “Молния. Это было ужасно, все верно. Но на самом деле сегодня утром мне ничего не угрожало. Эта бедная девушка была той, кого чуть не убили.” Грейс покачала головой. “Нет. Ты тоже был на волосок от гибели. Разве ты не говорил мне, что выехал на полосу встречного движения, когда затормозил, чтобы объехать девушку? И разве ты не говорил, что Кадиллак промахнулся мимо тебя на дюйм или меньше? Ну, а что, если бы он не промахнулся? Если бы этот кадиллак протаранил твой маленький фольксваген, ты бы точно не ушел без царапины. ” Нахмурившись, Кэрол сказала: “Я не смотрела на это с такой точки зрения”. “Ты был так занят, беспокоясь о девушке, что у тебя не было возможности подумать о себе”. Кэрол откусила кусочек пряного пирога и запила его кофе. “ Не тебе одной снятся кошмары. Она кратко изложила свой собственный сон: отрубленные головы, дома, которые растворялись у нее за спиной, когда она проходила сквозь них, мерцающий серебристый предмет. Грейс обхватила руками чашку с кофе и склонилась над столом. В ее голубых глазах было беспокойство. “Это один мерзкий сон. Что вы об этом думаете?” “О, я не думаю, что это пророчество”. “Почему этого не могло быть? Моя, похоже, была такой”. “Да, но из этого не следует, что мы оба превращаемся в предсказателей. Кроме того, в моем сне не было особого смысла. Он был слишком диким, чтобы воспринимать его всерьез. Я имею в виду, что отрубленные головы, которые внезапно оживают, — такого на самом деле не произойдет ”. “Это может быть пророческим, не будучи буквально пророческим. Я имею в виду, это может быть символическое предупреждение”. “От чего?” “Я не вижу простой интерпретации этого. Но я я действительно думаю, что тебе следует какое-то время быть особенно осторожной. Боже, я знаю, что начинаю походить на фальшивую цыганскую гадалку, как Мария Успенская во всех этих старых фильмах о монстрах тридцатых годов, но я все еще не думаю, что вам следует отмахиваться от этого как от обычного сна. Особенно после того, что уже произошло.” *** Позже, после обеда, когда Грейс брызгала жидким мылом в раковину, полную грязной посуды, она спросила: “Как обстоят дела с агентством по усыновлению? Похоже ли, что у вас с Полом скоро будет ребенок?” Кэрол колебалась. Грейс взглянула на нее. “Что-то не так?” Взяв с вешалки кухонное полотенце и развернув его, Кэрол сказала: “Нет. Не совсем. О'Брайан говорит, что нас одобрят. Он говорит, что это точно ”. “Но ты все еще беспокоишься об этом”. “Немного”, - призналась Кэрол. “Почему?” “Я не уверен. Просто ... у меня было такое чувство ...” “Какое чувство?” “Что из этого ничего не выйдет”. “А почему бы и нет?” “Я не могу избавиться от мысли, что кто-то пытается помешать нам усыновить ребенка”. “Кто?” Кэрол пожала плечами. “О'Брайан?” Спросила Грейс. “Нет, нет. Он на нашей стороне”. “Кто-то из комитета по рекомендациям?” “Я не знаю. На самом деле у меня нет никаких доказательств недоброжелательности по отношению к Полу и ко мне. Я не могу ни на кого указывать пальцем ”. Грейс вымыла столовое серебро, положила его в сушилку и сказала: “Ты так долго хотела усыновить ребенка, что не можешь поверить, что это наконец происходит, поэтому ты ищешь бугименов там, где их нет”. “Может быть”. “Ты просто напуган из-за вчерашней молнии и аварии сегодня утром”. “Может быть”. “Это понятно. Меня это тоже пугает. Но усыновление пройдет настолько гладко, насколько это возможно”. “Я надеюсь на это”, - сказала Кэрол. Но она подумала о потерянном наборе анкет и задумалась. *** К тому времени, как Пол вернулся из агентства по усыновлению, дождь прекратился, хотя ветер все еще был холодным и сырым. Он достал лестницу из гаража и забрался на наименее наклонную часть многоугольной крыши. Мокрая черепица скрипела у него под ногами, когда он осторожно продвигался по склону к телевизионной антенне, укрепленной рядом с кирпичной трубой. Его ноги были словно резиновые. Он страдал от легкого случая акрофобии, страха, который так и не стал инвалидизирующим, потому что он время от времени заставлял себя бросить ему вызов и преодолеть его, как делал сейчас. Добравшись до дымохода, он оперся о него рукой для опоры и выглянул поверх крыш соседних домов. Темное от грозы сентябрьское небо опускалось все ниже, пока не стало казаться всего в шести или восьми футах над самыми высокими домами. Ему казалось, что он может поднять руку и постучать костяшками пальцев по брюху облаков, вызвав твердый, похожий на лязг железа. Он присел на корточки, прислонившись спиной к дымоходу, и осмотрел телевизионную антенну. Опорная плита удерживалась четырьмя болтами, которые проходили через черепицу либо непосредственно в балку крыши, либо в шпильку, соединяющую две балки. Ни один из болтов не отсутствовал. Ни один из них не был ослаблен. Пластина была прочно прикреплена к дому, и антенна была надежно закреплена на пластине. Антенна никак не могла быть причиной стука молотка, от которого сотрясся дом. *** Помыв посуду, Грейс и Кэрол прошли в кабинет. В комнате пахло кошачьей мочой и фекалиями. Аристофан совершил свой туалет на сиденье большого мягкого кресла. Ошеломленная Грейс сказала: “Я не могу в это поверить. Ари всегда пользуется ящиком для мусора, как и положено. Он никогда раньше не делал ничего подобного ”. “Он всегда был привередливым котом, не так ли? Привередливый”. “Совершенно верно. Но теперь посмотри, что он натворил. Это кресло придется заменить обивкой. Думаю, мне лучше найти глупое животное, сунуть его нос в это безобразие и хорошенько отругать. Ради Бога, я не хочу, чтобы это вошло в привычку ”. Они заглянули в каждую комнату, но не смогли найти Аристофана. По-видимому, он выскользнул из дома через дверцу для домашних животных на кухне. Вернувшись в кабинет вместе с Грейс, Кэрол сказала: “Ранее ты упоминала что-то о том, что Ари порвал несколько вещей”. Грейс поморщилась. “Да. Я не хотела тебе говорить, но он разорвал в клочья две те прелестные маленькие подушки с вышивкой, которые ты сшила для меня. Меня от этого тошнило. После всей работы, которую ты вложила в них, а потом он просто—,’ “Не беспокойся об этом”, - сказала Кэрол. “Я сделаю тебе пару новых подушек. Мне нравится это делать. Вышивание расслабляет меня. Я спросил только потому, что подумал, может быть, если Ари делает много вещей, которые не в его характере, это может быть признаком того, что он нездоров ”. Грейс нахмурилась. “Он выглядит здоровым. Его шерсть блестит, и он, безусловно, такой же подвижный, как всегда”. “Животные в чем-то похожи на людей. И когда человек внезапно начинает вести себя странно, это может может указывать на физическое заболевание, любое - от опухоли головного мозга до несбалансированного питания.” “Полагаю, мне следует отвезти его к ветеринару”. Кэрол сказала: “Пока дождь утихает, почему бы нам не выйти на улицу и не посмотреть, сможем ли мы найти его?” “Напрасные усилия. Когда кошка не хочет, чтобы ее находили, ее не найдут. Кроме того, он вернется к обеду: я продержу его дома всю ночь, а утром отвезу к ветеринару.” Грейс посмотрела на беспорядок на мягком кресле, поморщилась и покачала головой. “Это не похоже на моего Ари”, - обеспокоенно сказала она. “Это совсем на него не похоже”. *** Номер на открытой двери был 316. Кэрол нерешительно вошла в бело-голубую больничную палату и остановилась на пороге. В помещении слабо пахло лизолом. Девушка сидела на ближайшей к окну кровати, отвернув лицо от двери, и смотрела на окутанную сумерками территорию больницы. Она повернула голову, когда поняла, что больше не одна, и когда посмотрела на Кэрол, в ее серо-голубых глазах не было узнавания. “Могу я войти?” Спросила Кэрол. “Конечно”. Кэрол подошла к изножью кровати. “Как ты себя чувствуешь?” “Хорошо”. “Со всеми этими царапинами, порезами и ушибами, должно быть, трудно устроиться поудобнее”. “Боже, я не так уж сильно избит. Мне просто немного больно. Это не то, что может меня убить. Все такие милые; вы все поднимаете слишком много шума из-за меня ”. “Как чувствует себя твоя голова?” “У меня болела голова, когда я впервые пришел в себя, но она прошла уже несколько часов назад”. “Двоится в глазах?” “Ничего подобного”, - сказала девушка. Прядь золотистых волос выбилась у нее из-за уха и упала на щеку; она заправила ее обратно. “Вы врач?” “Да”, - сказала Кэрол. “Меня зовут Кэрол Трейси”. “Ты можешь называть меня Джейн. Это имя указано в моей карте. Джейн Доу. Думаю, оно ничем не хуже любого другого. Возможно, оно даже окажется намного приятнее моего настоящего имени. Может быть, я на самом деле Зельда, или Миртл, или что-то в этом роде ”. У нее была очаровательная улыбка. “Вы уже в сотый раз врач, который приходил ко мне на прием. Сколько у меня их вообще?” “Я не одна из ваших”, - сказала Кэрол. “Я здесь, потому что… ну. вы наступили на мою машину”. “Оу. Эй, джи, мне ужасно жаль. Я надеюсь, что повреждений было немного ”. Удивленная заявлением девушки и неподдельным выражением беспокойства на ее лице, Кэрол рассмеялась. “Ради всего святого, дорогая, не беспокойся о моей машине. важно твое здоровье, а не фольксваген. И я тот, кто должен извиняться. Я чувствую себя ужасно из-за этого ”. “Ты не должен”, - сказала девушка. “У меня все еще есть все зубы, и ни одна кость не сломана, и доктор Ханнапорт говорит, что мальчики по-прежнему будут интересоваться мной”. Она застенчиво улыбнулась. “Он, безусловно, прав насчет мальчиков”, - сказала Кэрол. “Ты очень красивая девушка”. Ухмылка превратилась в застенчивую улыбку, и девушка, покраснев, опустила глаза на покрывало у себя на коленях. - Я надеялась, что найду тебя здесь с твоими родителями, ” сказала Кэрол. Девушка пыталась сохранить видимость жизнерадостности, но когда она подняла глаза, сквозь маску проступили страх и сомнение. “Я думаю, они еще не подали заявление о пропаже человека. Но это всего лишь вопрос времени. “ Ты вообще что-нибудь вспомнил о своем прошлом? “Пока нет. Но я сделаю это”. Она поправила воротник своего больничного халата и разгладила покрывало на коленях, пока говорила. “Доктор Ханнапорт говорит, что все, вероятно, вернется ко мне, если я просто не буду слишком сильно стараться вспомнить. Он говорит, что мне повезло, что у меня нет глобальной амнезии. Вот тогда ты даже забываешь, как читать и писать. Мне не так плохо! Черт возьми, нет. Боже, разве это не было бы здорово? Что, если бы мне пришлось заново учиться читать, писать, складывать, вычитать, умножать, делить и писать по буквам? Какая скука! ” Она закончила разглаживать покрывало и снова подняла глаза. “В любом случае, скорее всего, ко мне вернется память через день или два., “Я уверена, что ты сделаешь это”, - сказала Кэрол, хотя совсем не была уверена. “Тебе что-нибудь нужно?” “Нет. Они поставляют все. Даже крошечные тюбики зубной пасты”. “А как насчет книг, журналов?” Девушка вздохнула. “Мне было невыносимо скучно сегодня днем. Как ты думаешь, они могли бы оставить стопку старых журналов для пациентов?” “Возможно. Что ты любишь читать?” “Все. Я люблю читать; я многое помню. Но я не могу вспомнить названия ни одной книги или журнала. Эта амнезия, конечно, забавна, не так ли?” “Умора”, - сказала Кэрол. “Сиди тихо. Я сейчас вернусь”. На посту медсестер в конце коридора она объяснила, кто она такая, и договорилась об аренде небольшого телевизора для палаты Джейн Доу. Санитар пообещал подключить его прямо сейчас. Дежурная медсестра — коренастая седовласая женщина, носившая очки на цепочке на шее, — сказала: “Она такая милая девушка. Она очаровала всех. Ни разу никому не пожаловалась и не сказала ни единого дурного слова. Не так много подростков обладают таким самообладанием ”. Кэрол спустилась на лифте в вестибюль первого этажа и подошла к газетному киоску. Она купила батончик "Херши", "Миндальный джой" и шесть журналов, которые, казалось, понравятся молодой девушке. К тому времени, как она вернулась в палату 316, санитар только что закончил устанавливать телевизор. “Тебе не следовало всего этого делать”, - сказала девушка. “Когда появятся мои родители, я позабочусь о том, чтобы они вернули тебе деньги”. “Я не приму ни цента”, - сказала Кэрол. “Но—” “Никаких ”но"". “Меня не нужно баловать. Я в порядке. Правда. Если ты—” “Я не балую тебя, милая. Просто думай о журналах и телевидении как о формах терапии. На самом деле, они могут быть именно теми инструментами, которые тебе нужны, чтобы преодолеть эту амнезию”. “Что ты имеешь в виду?” “Ну, если вы будете достаточно смотреть телевизор, то, возможно, увидите шоу, которое, как вам помнится, видели раньше. Это может вызвать своего рода цепную реакцию воспоминаний ”. “Ты так думаешь?” “Это лучше, чем просто сидеть и пялиться на стены или в окно. Ничто в этом месте не вызовет воспоминаний, потому что ничто из этого не связано с твоим прошлым. Но есть шанс, что телевизор сделает свое дело. ” Девушка взяла пульт дистанционного управления, который дал ей санитар, и включила телевизор. Шла популярная ситуационная комедия. “Знакомо?” Спросила Кэрол. Девушка покачала головой: нет. В уголках ее глаз заблестели слезы. “Эй, не расстраивайся”, - сказала Кэрол. “Было бы потрясающе, если бы ты запомнил первое, что увидел. На это наверняка потребуется время”. Она кивнула и закусила губу, пытаясь не заплакать. Кэрол придвинулась ближе, взяла девушку за руку; она была прохладной. “Ты придешь завтра?” Дрожащим голосом спросила Джейн. “Конечно, я так и сделаю”. “Я имею в виду, если это не помешает тебе”. “Это совсем не проблема”. “Иногда ... “ “Что?” Девушка вздрогнула. “Иногда я так боюсь”. “Не бойся, милая. Пожалуйста, не надо. Все получится. Вот увидишь. Ты очень скоро вернешься на трассу, - сказала Кэрол, жалея, что не может придумать ничего более обнадеживающего, чем эти несколько пустых банальностей. Но она знала, что ее неадекватный ответ был вызван ее собственными мучительными сомнениями. Девушка вытащила салфетку из дозатора "Клинекс", встроенного в боковую стенку высокой металлической тумбочки. Она высморкалась, другой салфеткой промокнула глаза. Она резко опустилась на кровать; теперь она села прямо, вздернула подбородок, расправила стройные плечи и поправила одеяло. Когда она посмотрела на Кэрол, та снова улыбалась. “Извини”, - сказала она. “Я не знаю, что на меня нашло. То, что я плакса, ничего не решит. В любом случае, ты прав. Мои родители, вероятно, появятся завтра, и все сложится к лучшему. Послушайте, доктор Трейси, если ты придешь ко мне завтра... “Я сделаю это“. “Если ты это сделаешь, пообещай больше не приносить мне конфет, журналов или чего-нибудь еще. Хорошо? У тебя нет причин так тратить свои деньги. Ты и так слишком много для меня сделал. Кроме того, лучшее, что ты могла бы сделать, это просто прийти. Я имею в виду, приятно знать, что кто-то за пределами больницы заботится обо мне. Приятно знать, что я не потерялась и не забыта здесь. О, конечно, медсестры и врачи отличные. Они действительно замечательные, и я благодарен. Они заботятся обо мне, но это это вроде как их работа - заботиться. Понимаешь? Так что это не совсем одно и то же, не так ли? Она нервно рассмеялась. “Во мне есть смысл?” “Я точно знаю, что ты чувствуешь”, - заверила ее Кэрол. Она до боли осознавала глубокое одиночество девочки, потому что сама была одинока и напугана, когда была в том же возрасте, до того, как Грейс Митовски взяла ее под опеку и дала ей много наставлений и любви. Она оставалась с Джейн до окончания часов посещений. Перед уходом она по-матерински поцеловала девочку в лоб, и это казалось совершенно естественным поступком. За удивительно короткое время между ними установилась связь. Снаружи, на больничной стоянке, натриевые лампы выщелачивали истинный цвет автомобилей и придавали им желтоватый оттенок. Ночь была прохладной. Днем и вечером дождя не было, но воздух был тяжелым и влажным. Вдалеке прогрохотал гром, и, похоже, приближалась новая гроза. Она немного посидела за рулем "фольксвагена", глядя на окно комнаты девушки на третьем этаже. ‘Какой потрясающий ребенок”, - сказала она вслух. Она чувствовала, что в ее жизнь неожиданно вошел кто-то совершенно особенный. *** Около полуночи с запада налетел холодный, как река, ветер и заставил деревья затанцевать. Беззвездная, безлунная, совершенно безжизненная ночь сомкнулась вокруг дома и показалась Грейс живым существом; она сопела у дверей и окон. Начал накрапывать дождь. Она легла спать, когда часы в холле пробили двенадцать, и двадцать минут спустя начала погружаться в сон, словно лист, уносимый прохладным течением к огромному водопаду. На грани, когда под ней клубилась только темнота, она услышала движение в спальне и мгновенно снова проснулась. Серия крадущихся звуков. Тихий скрежет. Скрежет, который затих, не успев начаться. Шелковый шорох. Она села с учащенно бьющимся сердцем и открыла ящик ночного столика. Одной рукой она вслепую нащупала пистолет 22-го калибра, который хранила в ящике стола, а другой рукой бесшумно нащупала выключатель лампы. Она дотронулась до пистолета и лампы одновременно. При свете источник шума был отчетливо виден. Ари сидел на корточках поверх хайбоя и смотрел на нее сверху вниз, как будто собирался прыгнуть на кровать. “Что ты здесь делаешь? Ты знаешь правила”. Он моргнул, но не пошевелился. Его мышцы были напряжены; шерсть на загривке встала дыбом. По санитарным соображениям она не позволяла ему забираться ни на кухонные столы, ни в ее постель; как правило, она днем и ночью держала дверь в хозяйскую спальню плотно закрытой, чтобы не искушать его. Из-за него уборка дома уже требовала дополнительных часов каждую неделю, поскольку она была уверена, что в воздухе не должно быть ни малейшего следа кошачьего запаха; точно так же она не собиралась подвергать своих посетителей мебели, покрытой торчащей шерстью животных. Она любила Ари, считала его прекрасной компанией и по большей части предоставляла ему управлять домом, несмотря на дополнительную работу, которую он ей доставлял. Но она не была готова жить с кошачьей шерстью в еде или на простынях. Она встала с кровати, надела тапочки. Ари наблюдал. “Спустись оттуда сию же минуту”, - сказала Грейс, глядя на него снизу вверх с самым суровым выражением лица. Его сияющие глаза были голубыми, как газовое пламя. Грейс подошла к двери спальни, открыла ее, отступила в сторону и сказала: “Кыш”. Мышцы кота расслабились. Он плюхнулся в пушистую лужицу на подносе, как будто его кости растаяли. Он зевнул и начал вылизывать одну из своих черных лап. “Привет!” - сказала она. Аристофан томно поднял голову и посмотрел на нее сверху вниз. “Снимай”, - хрипло сказала она. “Сейчас”. Поскольку он по-прежнему не двигался, она направилась к старшекласснику, и его, наконец, побудили подчиниться. Он спрыгнул вниз и пронесся мимо нее так быстро, что у нее не было времени ударить его. Он вышел в коридор, и она закрыла дверь. Снова в постели, при выключенном свете, она вспомнила, как он выглядел, когда взгромоздился на высокий диван: повернут к ней лицом, нацелен на нее, плечи расправлены, голова низко опущена, задние лапы напряжены, шерсть наэлектризована, глаза яркие и слегка безумные. Он намеревался запрыгнуть на кровать и напугать ее до смерти; в этом не было никаких сомнений. Но подобные схемы были играми котенка; Ари не был игривым в такой манере последние три или четыре года, с тех пор как он достиг довольно ленивой зрелости. Что, черт возьми, на него нашло? Это решает дело, сказала она себе. Утром первым делом мы нанесем визит ветеринару. Боже правый, у меня на руках, возможно, кот-шизофреник! В поисках покоя она снова позволила ночи обнять себя. Она позволила звуку ветра, похожему на шум реки. Через несколько минут ее снова несло к водопаду сна. Она задрожала на краю маски, и дрожь беспокойства прошла по ее телу, холод, который почти разрушил чары, но затем она провалилась в темноту. Ей приснилось, что она путешествует по обширному подводному ландшафту, состоящему из ярко окрашенных кораллов, морских водорослей и странных волнистых растений. Среди растений притаился кот, большой, намного больше тигра, но с окрасом сиамца. Он преследовал ее. Она могла видеть его глаза-блюдца, пристально смотрящие на нее сквозь мутное море, из-за колеблющихся стеблей морской растительности. Она могла слышать и ощущать его низкое мурлыканье, передаваемое водой. Во время своего субокеанского путешествия она неоднократно останавливалась, чтобы наполнить несколько желтых мисок щедрыми порциями мяу-микса в надежде успокоить кошку, но в глубине души она знала, что зверь не успокоится, пока не вонзит в нее свои когти. Она неуклонно двигалась мимо коралловых башен, мимо гротов, по широким водным равнинам с зыбучим песком, ожидая, что кошка зарычит и выскочит из укрытия, ожидая, что она разорвет ей лицо и выколет глаза. Однажды она проснулась, и ей показалось, что она слышит, как Аристофан настойчиво скребется по другую сторону двери. закрытая дверь спальни. Но у нее кружилась голова, и она не могла доверять своим ощущениям; она не смогла заставить себя полностью проснуться, и через несколько секунд снова погрузилась в сон. В час ночи на третьем этаже больницы было так тихо, что Харриет Гилби. старшая медсестра в кладбищенскую смену чувствовала себя так, словно находилась глубоко под землей, в каком-то военном комплексе, спрятанном среди каменистых корней горы, вдали от реального мира и фоновых звуков реальной жизни. Единственными звуками были шепот системы отопления и случайный скрип обуви медсестер на резиновой подошве по отполированному кафельному полу. Харриет — маленькая, симпатичная, аккуратно одетая чернокожая женщина — была на посту медсестер, за углом от ряда лифтов, и вносила данные в карты пациентов, когда спокойствие третьего этажа внезапно нарушил пронзительный крик. Она вышла из-за стойки администратора и поспешила по коридору, следуя за пронзительным криком. Он доносился из комнаты 316. Когда Харриет толкнула дверь, вошла в комнату и включила верхний свет, крики прекратились так же внезапно, как и начались. Девушка, которую они назвали Джейн Доу, лежала в постели, распластавшись на спине, одна рука была поднята и под углом прикрывала лицо, как будто она защищалась от удара, другая рука зацепилась за один из поручней безопасности. Она скомкала простыни и одеяло в ногах кровати, а ее больничный халат был задран на бедрах. Она яростно мотала головой из стороны в сторону, задыхаясь, умоляя воображаемого нападавшего: “Нет. нет. нет. Не надо! Пожалуйста, не убивай меня! Нет!” Нежными руками, мягким голосом и терпеливой настойчивостью Харриет пыталась успокоить девочку. Сначала Джейн сопротивлялась всем попыткам. Ранее ей дали успокоительное. Теперь у нее были проблемы с пробуждением. Однако постепенно она стряхнула с себя кошмар и успокоилась. Рядом с Харриет появилась другая медсестра, Кей Гамильтон. “Что случилось? Должно быть, перебудила половину этажа”. “Просто дурной сон”, - сказала Харриет. Джейн сонно моргнула, глядя на них. “Она пыталась убить меня”. “Тише”, - сказала Харриет. “Это был всего лишь сон. Здесь никто не причинит тебе вреда.” “Сон?” Спросила Джейн невнятным голосом. “О. Да. Просто сон. Фух! Какой сон”. Тонкое белое платье девушки и скомканные простыни были влажными от пота. Харриет и Кей заменили их свежим бельем. Как только постель сменили, Джейн поддалась затяжному действию успокоительного. Она повернулась на бок и счастливо что-то пробормотала во сне; она даже улыбнулась. “Похоже, она переключилась на канал получше”, - сказала Харриет. “Бедняжка. После того, через что она прошла, меньшее, чего она заслуживает, - это хорошего ночного сна ”. Они наблюдали за ней с минуту, затем вышли из комнаты, выключив свет и закрыв дверь. Одна, глубоко спящая, перенесенная в сон, отличный от того, который вызвал ее крики, Джейн вздохнула, улыбнулась, тихо хихикнула. “Топор”, - прошептала она во сне. “Топор. О, топор. Да. Да.” Ее руки слегка согнулись, как будто она сжимала твердый, но невидимый предмет. “Топор”, - прошептала она, и второе из этих двух слов мягко разнеслось по темной комнате. Тук-тук! Кэрол пробежала через огромную гостиную по восточному ковру, ударившись бедром о край буфета. Спасибо! Тук-тук! Она пронеслась под аркой в длинный холл и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Когда она оглянулась, то увидела, что дом исчез у нее за спиной и сменился непроглядно черной пустотой, в которой что-то серебристое мерцало взад-вперед, взад-вперед. Тук-тук! Понимание пришло мгновенно; она поняла, что это за мерцающий предмет. Топор. Лезвие топора. Сверкающее, когда оно раскачивается из стороны в сторону. Тук-тук. тук-тук… Всхлипывая, она поднялась по лестнице на второй этаж. Спасибо.. спасибо… Временами казалось, что лезвие вгрызается в дерево; звук был сухим, занозистым. Но в другие моменты звук был неуловимо иного качества, как будто лезвие жестоко врезалось в вещество, гораздо более мягкое, чем дерево, во что-то влажное и нежное. В плоть? Спасибо! Кэрол застонала во сне, беспокойно повернулась, сбрасывая простыни. Затем она бежала по высокогорному лугу. Деревья впереди. Пустота позади. И топор. Топор. 6 В пятницу утром дождь снова прекратился, но день был затянут туманом. Свет, проникавший через больничное окно, был зимним, унылым. У Джейн сохранились лишь смутные воспоминания о том, как медсестры меняли ей ночью простыни и пропитанный потом халат. Она смутно припоминала, что ей тоже приснился пугающий сон, но не могла вспомнить ни единой его детали. Она все еще не могла вспомнить свое имя или что-либо еще о себе. Она могла мысленно вернуться ко вчерашнему утреннему происшествию, возможно, даже на минуту или около того по ту сторону аварии, но за этим была только глухая стена там, где должно было быть ее прошлое. Во время завтрака она прочитала статью в одном из журналов, которые купила для нее Кэрол Трейси. Хотя до полудня часов для посещений не было, Джейн уже с нетерпением ждала встречи с этой женщиной снова. Доктор Ханнапорт и медсестры были милыми, все до одной, но ни одна из них не повлияла на нее так положительно, как Кэрол Трейси. По причинам, которые она не могла понять, она чувствовала себя более защищенной, более непринужденной, менее напуганной своей амнезией, когда была с доктором Трейси, чем когда была с другими. Возможно, именно это имели в виду люди, когда говорили, что врач хорошо ведет себя у постели больного. Вскоре после девяти часов, когда Пол ехал по автостраде в центр города, чтобы доставить новый комплект документов для подачи заявления в офис Альфреда О'Брайана, у "Понтиака" заглох двигатель. Она не брызгала и не кашляла; поршни просто перестали работать, пока машина мчалась со скоростью почти пятьдесят миль в час. Когда скорость "Понтиака" резко упала, усилитель рулевого управления начал зависать. Машины проносились мимо с обеих сторон на скорости шестьдесят и шестьдесят пять миль в час, превышая разрешенную скорость, слишком быстро для туманной погоды. Пол маневрировал на машине по двум полосам движения, направляясь к правой обочине дороги. Секунду за секундой он ожидал услышать короткий визг тормозов и почувствовать тошнотворный удар другой машины о его машину, но, к его удивлению, ему удалось избежать столкновения. Борясь с затекшим рулем, он полностью остановил "Понтиак" на обочине. Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, пока к нему не вернулось самообладание. Когда, наконец, он наклонился вперед и повернул ключ в замке зажигания, стартер не издал ни малейшего звука; аккумулятор разрядился. Он попробовал еще несколько раз, затем сдался. Прямо впереди был съезд с автострады, а менее чем в квартале от съезда находилась станция техобслуживания. Пол дошел до нее пешком за десять минут. Станция была переполнена, и владелец не мог обойтись без своего молодого помощника — крупного рыжеволосого парня с открытым лицом по имени Корки, — пока незадолго до десяти часов поток клиентов не иссяк до тонкой струйки. Затем Пол и Корки вернулись к искалеченному "Понтиаку" на эвакуаторе. Они попытались запустить машину, но аккумулятор не выдерживал заряда. "Понтиак" пришлось отбуксировать обратно на станцию. Корки намеревался заменить аккумулятор и завести машину через полчаса. Но, в конце концов, дело было не в аккумуляторе, и расчетное время завершения ремонта снова и снова продлевалось. Наконец, Корки обнаружил проблему с электрической системой и устранил ее. Пол застрял на три часа, всегда уверенный, что отправится в путь всего через двадцать-тридцать минут. Но было уже половина второго, когда он наконец припарковал обновленный "Понтиак" перед офисом агентства по усыновлению. Альфред О'Брайан вышел в приемную, чтобы поприветствовать Пола. На нем был хорошо сшитый коричневый костюм, аккуратно отглаженная рубашка кремового цвета, аккуратно разложенный бежевый носовой платок в нагрудном кармане пиджака и пара аккуратно начищенных коричневых ботинок с крылышками. Он принял заявку, но не был настроен оптимистично по поводу возможности проведения всех необходимых проверок до заседания комитета по рекомендациям в следующую среду утром. “Мы постараемся быстро разобраться с твоими бумагами”, - сказал он Полу. “По крайней мере, этим я тебе обязан! Но для получения этих подтверждений нам приходится иметь дело с людьми за пределами этого офиса, и некоторые из них не сразу свяжутся с нами или им не понравится, что их торопят. Для проведения полной проверки всегда требуется минимум три полных рабочих дня, иногда четыре или пять дней, иногда даже больше, поэтому я очень сомневаюсь, что мы будем готовы к этой сессии комитета по рекомендациям, хотя я и хочу этого. Вероятно, нам придется подать ваше заявление на втором сентябрьском собрании в конце месяца. Я чувствую себя ужасно из-за этого, мистер Трейси. Я сожалею больше, чем могу выразить словами. Я действительно такой. Если бы мы не потеряли эти бумаги во вчерашней суматохе—” “Не беспокойся об этом”, - сказал Пол. “Молния не твоих рук дело, как и проблема с моей машиной. Мы с Кэрол долго, очень долго ждали, чтобы усыновить ребенка. Еще две недели - это не так уж много по плану вещей. ” “Когда ваши документы будут представлены комитету, вас быстро утвердят”, - сказал О'Брайан. “Я никогда не был так уверен ни в одной паре, как в вас. Это то, что я собираюсь им сказать ”. “Я ценю это”, - сказал Пол. “Если мы не сможем прийти на встречу в среду — а я уверяю вас, что мы сделаем все возможное, — тогда это всего лишь незначительная, временная неудача. Беспокоиться не о чем. Просто немного не повезло”. *** Доктор Брэд Темплтон был прекрасным ветеринаром. Однако, на взгляд Грейс, он всегда выглядел неуместно, когда ухаживал за кошкой или собакой. Он был крупным мужчиной, который больше подошел бы для лечения лошадей и сельскохозяйственных животных в сельской клинике, где от его массивных плеч и мускулистых рук было бы больше пользы. Он был ростом шесть футов пять дюймов, весил около двухсот двадцати фунтов и имел румяное, грубоватое, но приятное лицо. Когда он вытащил Аристофана из мягкой дорожной корзины, кот казался игрушкой в его огромных руках. “Он выглядит подтянутым”, сказал Брэд, кладя Ари на стол из нержавеющей стали, который стоял посреди сверкающей чистотой операционной. “Он никогда не был из тех, кто крушит мебель, с тех пор как был всего лишь котенком”, - сказала Грейс. “ Он тоже никогда не был альпинистом. Но теперь, каждый раз, когда я оборачиваюсь, он сидит на чем-то верхом и смотрит на меня сверху вниз ”. Брэд осмотрел Ари, пощупал опухшие железы и увеличенные суставы. Кот послушно подчинился, даже когда Брэд приложил к нему ректальный термометр. "Температура нормальная”. “Что-то не так”, - настаивала Грейс. Аристофан замурлыкал, перевернулся на спину, прося, чтобы ему погладили живот. Брэд потрепал его и был вознагражден еще более громким мурлыканьем. “Он перестал есть?” “Нет”, - сказала Грейс. “Он по-прежнему хорошо ест”. - Тебя тошнит? “Нет”. “Диарея?” “Нет. У него не было никаких подобных симптомов. Просто он ... другой. Он совсем не такой, каким был. Каждый симптом, на который я могу указать, - это симптом изменения личности , а не признак физического ухудшения. Например, порвать подушки. Оставить беспорядок на кресле. Внезапный интерес, который он проявил к скалолазанию. И в последнее время он стал очень хитрым, всегда подкрадывается, прячется от меня, наблюдает за мной, когда думает, что я его не вижу ”. “Все кошки немного подлые”, - сказал Брэд, нахмурившись. “Такова природа зверя”. “Ари не привык красться”, - сказала Грейс. “Не так, как он делал последние пару дней. И он уже не такой дружелюбный, каким был раньше. Последние два дня он не хотел, чтобы его гладили или обнимали.” Все еще хмурясь, Брэд оторвал взгляд от кота и встретился взглядом с Грейс. “Но, дорогая, посмотри на него”. Ари все еще лежал на спине, ему гладили живот, и он явно наслаждался всеобщим вниманием, направленным на него. Его хвост со свистом скользил взад-вперед по стальному столу. Он поднял одну лапу и игриво хлопнул по большой кожистой руке доктора. Вздохнув, Грейс сказала: “Я знаю, о чем ты думаешь. Я старая женщина. У старых женщин бывают забавные идеи”. “Нет, нет, нет. Я ни о чем таком не думал”. “Пожилые женщины становятся одержимыми своими домашними животными, потому что иногда их домашние животные - единственная компания, которая у них есть, их единственные настоящие друзья”. “Я прекрасно понимаю, что это не относится к тебе, Грейс. Не со всеми твоими друзьями в этом городе. Я просто—” Она улыбнулась и похлопала его по щеке. “Не протестуй слишком сильно, Брэд. Я знаю, что творится у тебя в голове. Некоторые пожилые женщины так боятся потерять своих питомцев, что думают, что видят признаки болезни там, где их нет. Ваша реакция понятна. Меня это не обижает. Это действительно расстраивает меня, потому что я знаю, что с Ари что-то не так ”. Брэд снова посмотрел на кота, продолжая поглаживать его по животу, и спросил: “Вы как-нибудь изменили его рацион?” “Нет. Он получает кошачий корм той же марки, в то же время суток, в тех же количествах, что и всегда ”. “Меняла ли компания продукт в последнее время?” “Что ты имеешь в виду?” “Ну, а на упаковке написано ‘новая, улучшенная’ или ‘более насыщенный вкус’ или что-нибудь в этом роде?” Она на мгновение задумалась, затем покачала головой. “Я так не думаю”. “Иногда, когда они меняют формулу, они добавляют новый консервант или новый искусственный ароматизатор или краситель, и у некоторых домашних животных на это возникает аллергическая реакция”. “Но разве это не физическая реакция? Как я уже сказал, это, похоже, исключительно изменение личности”. Брэд кивнул. “Я уверен, вы знаете, что пищевые добавки могут вызвать проблемы с поведением у некоторых детей. Многие гиперактивные дети успокаиваются, когда их сажают на диету, свободную от основных добавок. Эти вещи могут влиять и на животных. Из того, что вы мне рассказали, складывается впечатление, что Аристофан периодически гиперактивен и, возможно, реагирует на незначительные изменения в рецептуре своего кошачьего корма. Переключите его на другую марку, подождите неделю, пока его организм очистится от любых вредных добавок, и он, вероятно, снова станет прежним Ари ”. “А если это не так?” “Тогда приведи его, оставь со мной на пару дней, и я проведу с ним действительно тщательный осмотр. Но я настоятельно рекомендую нам сначала попробовать изменить его диету, прежде чем мы пустимся во все эти хлопоты и расходы ”. Ты смеешься надо мной, подумала Грейс. Просто нянчишься со старой леди. “Очень хорошо”, - сказала она. “Я попробую изменить его питание. Но если через неделю он все еще будет не в себе, я хочу, чтобы вы провели ему полный набор тестов”. “Конечно”. “Мне нужен ответ”. На столе из нержавеющей стали Аристофан мурлыкал, счастливо вилял своим длинным хвостом и выглядел возмутительно нормальным. *** Позже, дома, сразу за входной дверью, когда Грейс отодвинула защелку на мягкой дорожной корзинке и открыла крышку, Аристофан вырвался из заточения с шипением и рычанием, его веселье разгорелось, уши прижаты к голове, глаза дикие. Он вцепился ей в руку и завизжал, когда она оттолкнула его от себя. Он пробежал по коридору, исчез на кухне, откуда через дверцу для животных можно было попасть на задний двор. Потрясенная Грейс уставилась на свою руку. Когти Ари оставили три короткие борозды на мясистом краю ее ладони. Выступила кровь и начала стекать по запястью. Последняя встреча Кэрол в пятницу была назначена на час дня: пятидесятиминутный сеанс с Кэти Ломбино, пятнадцатилетней девочкой, которая постепенно оправлялась от нервной анорексии. Пять месяцев назад, когда ее впервые привели к Кэрол, Кэти весила всего семьдесят пять фунтов, что по меньшей мере на тридцать фунтов ниже ее идеального веса. Она балансировала на грани голодной смерти, испытывая отвращение при виде еды и даже при мысли о ней, упрямо отказываясь есть больше, чем случайный крекер с содовой или ломтик хлеба, часто давясь даже этими безвкусными кусочками. Когда ее поставили перед зеркалом и заставили предстать перед жалким зрелищем своего истощенного тела, она все еще ругала себя за то, что толстая, и не могла быть убеждена, что на самом деле она пугающе худая. Ее шансы на выживание казались незначительными. Теперь она весила девяносто фунтов, прибавив пятнадцать, что все еще значительно ниже нормального веса для девушки ее роста и костной структуры, но, по крайней мере, ей больше не грозила опасность умереть. Потери самоуважения и уверенности в себе почти всегда была семенем, из которого росла нервная анорексия, и Кэти она снова начинала нравиться себе - верный признак того, что она на пути к отступлению от края пропасти. К ней еще не вернулся нормальный аппетит; она все еще испытывала легкое отвращение при виде и вкусе пищи; но ее отношение к еде стало намного лучше, чем было раньше, поскольку теперь она осознала, что необходимость тянуло к еде, даже если у нее не было к ней никакого желания. Девочке предстояло пройти долгий путь, прежде чем она полностью поправится, но худшее для нее было в прошлом; со временем она снова научится получать удовольствие от еды и будет набирать вес быстрее, чем до сих пор, стабилизировавшись на отметке в сто пять-сто десять фунтов. Успехи Кэти доставили Кэрол огромное удовлетворение, и сегодняшнее занятие только усилило это удовлетворение. Как уже стало привычным, они с девушкой обнялись в конце сеанса, и Кэти держалась крепче и дольше, чем обычно. Когда девушка выходила из офиса, она улыбалась. Несколько минут спустя, в два часа дня, Кэрол отправилась в больницу. В сувенирном магазине рядом с вестибюлем она купила колоду игральных карт и миниатюрную шахматную доску с шашками размером с никель, которые аккуратно помещались в виниловый футляр для переноски. Наверху, в 316-м номере, был включен телевизор, а Джейн читала журнал. Когда вошла Кэрол, она подняла глаза и сказала: “Ты действительно пришла”. “Я же сказал, что сделаю это, не так ли?” “Что у тебя есть?” “Карты, шашки. Я подумал, может быть, они помогут тебе скоротать время”. “Ты обещал, что больше ничего мне не купишь”. “Эй, я говорил, что отдаю это тебе? Ни за что. Ты думаешь, я слабак или что-то в этом роде? Я одалживаю их, малыш. Я жду их обратно. И когда бы вы их ни возвращали, лучше, чтобы они были в таком же хорошем состоянии, как сейчас, или я довезу вас до Верховного суда, чтобы получить компенсацию за ущерб ”. Джейн ухмыльнулась. “Парень, ты крутой”. “Я ем ногти на завтрак”. “Они не застревают у тебя в зубах?” “Я вытаскиваю их плоскогубцами”. “Ты когда-нибудь ел колючую проволоку?” “ Никогда на завтрак. Время от времени я ем его на обед. Они оба рассмеялись, и Кэрол спросила: “Так ты играешь в шашки?” “Я не знаю. Я не помню”. Девушка пожала плечами. “Пока ничего не вернулось?” Спросила Кэрол. “Ничего особенного”. “Не волнуйся. Так и будет”. “Мои родители тоже не появились”. “Ну, ты пропал всего на один день. Дай им время найти тебя. Еще слишком рано беспокоиться об этом ”. Они сыграли три партии в шашки. Джейн помнила все правила, но не могла вспомнить, где или с кем играла раньше. День пролетел быстро, и Кэрол наслаждалась каждой минутой. Джейн была очаровательной, яркой и наделенной хорошим чувством юмора. Была ли это игра в шашки, червы или пятисотенный рамми, она играла на победу, но никогда не дулась, когда проигрывала. Она была очень хорошей компанией. Очарование девушки и приятный характер делали маловероятным, что она надолго останется невостребованной. Некоторые подростки настолько эгоцентричны, зависимы от наркотиков, упрямы и деструктивны, что, когда один из них решает сбежать из дома, его решение часто вызывает только вздох облегчения у матери и отца. Но когда исчезает такой хороший ребенок, как Джейн Доу, многие люди начинают бить тревогу. Должна же быть семья, которая любит ее, Кэрол мысль. Они, наверное, сейчас с ума сходят от беспокойства. Рано или поздно они появятся, плача и смеясь от облегчения, что их девочка найдена живой. Так почему бы не раньше? Где они ? В дверь позвонили ровно в три тридцать. Пол открыл дверь и увидел бледного сероглазого мужчину примерно пятьдесят. На нем были серые брюки, бледно-серая рубашка и темно-серый свитер. “Мистер Трейси?” “Да. Вы из безопасных домов?” “Это верно”, - сказал серый человек. “Меня зовут Билл Элсгуд. Я из Safe Homes. Основал компанию два года назад”. Они пожали друг другу руки, и Элсгуд вошел в фойе, с интересом разглядывая интерьер дома. “Прекрасное место. Вам повезло, что вас обслуживают в тот же день. Обычно я записываюсь на три дня вперед. Но когда ты позвонила сегодня утром и сказала, что это срочно, я только что получил отмену ”. “Вы строительный инспектор?” Спросил Пол, закрывая дверь. “Инженер-строитель, если быть точным. Что делает наша компания, так это осматривает дом перед его продажей, обычно от имени покупателя, за его счет. Мы говорим ему, если он купился на какую—либо душевную боль - протекающую крышу, затопленный подвал, рушащийся фундамент, неисправную проводку, плохую сантехнику и тому подобное. Мы полностью связаны, поэтому, даже если мы что-то упускаем из виду, наш клиент защищен. Вы покупатель или продавец? ” “Ни то, ни другое”, - сказал Пол. “Мы с женой владеем этим домом, но мы не готовы его продавать. У нас проблема с домом, и я не могу точно определить причину этого. Я подумал, что ты мог бы помочь.” Элсгуд приподнял седую бровь. “Могу я предположить, что вам нужен хороший мастер на все руки. Это было бы значительно дешевле, и как только он обнаружил проблему, он тоже смог бы ее устранить. Вы же знаете, мы не занимаемся никакими ремонтными работами. Мы только проверяем. ” “Я в курсе этого. Я сам довольно ловок, но я не понял, что не так и как это исправить. Я думаю, мне нужен совет специалиста, который не сможет дать мне ни один мастер на все руки. ’ “Вы знаете , что мы берем двести пятьдесят долларов за проверку?” “Я знаю”, - сказал Пол. “Но это чрезвычайно досадная проблема, и она может привести к серьезным структурным повреждениям”. “Что это?” Пол рассказал ему о стуке молотка, который время от времени сотрясал дом. “Это чертовски странно”, - сказал Элсгуд. “Я никогда раньше не слышал подобной жалобы”. Он на мгновение задумался, затем спросил: “Где ваша печь?” “В подвале”. “Возможно, это проблема с отопительным каналом. Маловероятно. Но мы можем начать оттуда и подниматься на крышу, пока не найдем причину ”. В течение следующих двух часов Элсгуд заглядывал в каждую щель дома, тыкал, прощупывал, простукивал и визуально осматривал каждый дюйм интерьера, затем каждый дюйм крыши, в то время как Пол следовал за ним, помогая везде, где мог. Когда они все еще были на крыше, начался небольшой дождик, и к тому времени, когда они закончили работу и спустились вниз, они оба промокли насквозь. Левая нога Элсгуда соскользнула с последней перекладины лестницы, как раз когда он собирался ступить на залитую водой лужайку, и он больно подвернул лодыжку. Весь этот риск и неудобства были напрасны, потому что Элсгуд не обнаружил ничего необычного. В половине шестого на кухне они разогревали кофе, пока Элсгуд заполнял свой отчет. Мокрый и перепачканный, он выглядел еще более бледным, чем когда Пол впервые увидел его. Дождь превратил его серую одежду — когда-то самых разных оттенков — в один тусклый оттенок, так что казалось, что он одет в серую униформу. “По сути, это солидный дом, мистер Трейси. Состояние действительно первоклассное. ” “Тогда откуда, черт возьми, взялся этот звук? И почему он потряс весь дом?” “Жаль, что я этого не слышал”. “Я был уверен, что это сработает хотя бы раз, пока ты был здесь”. Элсгуд отхлебнул кофе, но теплый напиток не придал румянца его щекам. “С точки зрения структуры, в этом доме нет ничего плохого. Так будет сказано в моем отчете, и я бы поставил на это свою репутацию ”. “Что возвращает меня к исходной точке”, - сказал Пол, обхватывая руками свою кофейную чашку. “Мне жаль, что вы потратили все эти деньги, не получив ответа”, - сказал Элсгуд. “Мне действительно жаль из-за этого”. “Это не твоя вина. Я убежден, что ты проделал тщательную работу. На самом деле, если я когда-нибудь куплю другой дом, я определенно захочу, чтобы ты сначала осмотрел его. По крайней мере, теперь я знаю, что проблема не в структуре, которая исключает возможности и сужает поле для исследования. ” “Может быть, ты даже не услышишь это снова. Это может прекратиться так же внезапно, как и началось”. “Почему-то я подозреваю, что ты ошибаешься на этот счет”, - сказал Пол. Позже, у входной двери, когда Элсгуд уходил, он сказал: “Мне пришла в голову одна мысль, но я не решаюсь упомянуть об этом”. “Почему?” “Можно подумать, что это снято со стены”. “Мистер Элсгуд, я отчаявшийся человек. Я готов рассмотреть все, каким бы надуманным это ни было ”. Элсгуд посмотрел на потолок, затем на пол, затем снова на коридор, который лежал позади Пола, затем вниз, на свои ноги. “Призрак”, - тихо сказал он. Пол удивленно уставился на него. Элсгуд нервно откашлялся, снова опустил глаза в пол, затем, наконец, поднял их и встретился взглядом с Полом. “Может быть, ты не веришь в привидения”. “ПРАВДА?” Спросил Пол. “Да. Я интересовался этим предметом большую часть своей жизни. У меня большая коллекция публикаций, посвященных спиритизму всех видов. У меня также был личный опыт работы в домах с привидениями ”. “Ты видел привидение” “Я думаю, что видел, да, четыре раза. Эктоплазменные видения. Нематериальные человекоподобные фигуры, парящие в воздухе. Я также дважды был свидетелем феномена полтергейста. Что касается этого дома.. Его голос затих, и он нервно облизал губы. “Если вы находите это скучным или абсурдным, я не хочу тратить ваше время”. “Откровенно говоря, - сказал Пол, - я не могу представить себя вызывающим экзорциста, чтобы разобраться с этим. Но я не совсем узколоб, когда дело касается призраков. Мне трудно это принять, но я, безусловно, готов выслушать ”. “Достаточно разумно”, - сказал Элсгуд. Впервые с тех пор, как он позвонил в дверь более двух часов назад, его молочно-бледное лицо порозовело, а водянистые глаза загорелись искрой энтузиазма. “Хорошо. Вот что следует обдумать. Исходя из того, что вы мне рассказали, я бы сказал, что здесь, возможно, замешан полтергейст. Конечно, невидимое присутствие не разбрасывало вокруг никаких предметов; не было никаких поломок, а полтергейсты очень любят ломать вещи. Но дом сотрясается, гремят кастрюли и сковородки, звенят бутылочки друг против друга на полке со специями — все это указывает на действие полтергейста, который только начинает испытывать свои силы. Если это полтергейст, то можно ожидать худшего. О, да. Определенно. Мебель передвигается по полу сама по себе. Картины слетели со стен, лампы опрокинуты и разбиты. Посуда разлетелась по комнате, как будто это были птицы ”. Его бледное лицо вспыхнуло от возбуждения, когда он представил себе сверхъестественные разрушения. “Левитация тяжелых предметов, таких как диваны, кровати и холодильники. Теперь имейте в виду, там стоят несколько зарегистрированных случаев, когда людей преследовали безобидные полтергейсты, которые почти ничего не нарушают, но подавляющее число из них являются вредоносными, и это то, с чем вам, скорее всего, придется иметь дело — если у вас здесь вообще кто-то есть ". Проникнувшись к своей теме, он закончил почти задыхающимся потоком слов: “В своей наиболее активной форме даже безобидный полтергейст может полностью разрушить домашнее хозяйство, нарушить ваш сон и держать вас в таком напряжении, что вы не знаете, приходить вам или уходить”. Поражен страстной речью Элсгуда и, судя по странному новому огоньку в глазах мужчины, Пол сказал: “Ну ... эээ. это действительно не так уж плохо. Не так уж и плохо. Просто стук молотка и —” “Все пока не так плохо”, - мрачно сказал Элсгуд. “Но если у вас здесь полтергейст, ситуация может быстро ухудшиться. Если вы никогда не видели его в действии, мистер Трейси, вы просто не сможете понять, на что это похоже”. Пола смутила перемена в этом человеке. У него было такое чувство, будто он открыл дверь одному из тех здоровые на вид типы, которые, как оказалось, распространяли безумные религиозные памфлеты и провозглашали неизбежность Судного дня тем же игривым, оптимистичным тоном, который Донни Осмонд мог бы использовать, чтобы представить свою милую младшую сестру Мари задыхающейся аудитории поклонников Осмонда. В манерах Элсгуда было настораживающее рвение. “Если это действительно окажется полтергейстом, - сказал Элсгуд, - если все действительно станет намного хуже, ты мне сразу позвонишь?” Как я уже говорил, мне посчастливилось наблюдать за двумя полтергейстами. Я бы ничего так не хотел, как увидеть, как третий проделывает свои трюки. Такая возможность выпадает не очень часто ”. “Думаю, что нет”, - сказал Пол. “Так ты мне позвонишь?” “Я очень сомневаюсь, что здесь замешан полтергейст, мистер Элсгуд. Если я буду продолжать искать достаточно долго и усердно, я найду совершенно логичное объяснение происходящему. Но на тот случай, если это злой дух, будьте уверены, я позвоню вам, как только поднимется в воздух первый холодильник или шифоньер.” Элсгуд не смог увидеть ничего забавного в их разговоре. Он нахмурился, когда уловил легкомыслие в голосе Пола, и сказал: “Я действительно не ожидал, что ты воспримешь меня всерьез”. “О, пожалуйста, не думай, что я не благодарна за—” “Нет, нет”, - сказал Элсгуд, жестом призывая его к молчанию. “Я понимаю. Без обид”. Возбуждение исчезло из его водянистых глаз. “Тебя воспитали в строгой вере в науку. Тебя учили верить только в то, что можно увидеть, потрогать и измерить. Таков современный подход ”. Его плечи поникли. Цвет его лица поблек, а кожа стала бледной, сероватой и обвисшей, как это было несколько минут назад. “Просить вас непредвзято относиться к призракам так же бессмысленно, как пытаться убедить глубоководное существо в существовании таких существ, как птицы. Это печально, но это правда, и у меня нет причин злиться из-за этого ”. Он открыл входную дверь, и шум дождя стал громче. “В любом случае, ради вашего же блага, я надеюсь, что у вас здесь не полтергейст. Я надеюсь, вы найдете то логическое объяснение, которое ищете. Я действительно хочу, мистер Трейси. ” Прежде чем Пол успел ответить, Элсгуд повернулся и вышел под дождь. Он больше не казался фанатиком; в нем не было и следа страсти. Он был просто худым, серым человеком, бредущим сквозь серый туман, слегка наклонив голову от серого дождя, освещенный серым светом бури; он сам казался почти призраком; Пол закрыл дверь, прислонился к ней спиной и оглядел холл, через ближайшую арку, которая вела в гостиную. Полтергейст? Чертовски маловероятно. Он предпочел другое предположение Элсгуда: что стук может просто прекратиться так же внезапно и необъяснимо, как и начался, и причина так и не будет известна. Он взглянул на часы. 6:06. Кэрол сказала, что пробудет в больнице до восьми часов, а затем вернется домой к позднему ужину. Это дало ему примерно час на работу над романом, прежде чем приступить к приготовлению ужина — жареных куриных грудок, тушеных овощей и риса с кусочками зеленого перца. Он поднялся наверх, в свой кабинет, и сел за пишущую машинку. Он взял последнюю страницу, которую написал, намереваясь перечитать ее несколько раз и вернуться к настроению и тону истории, которую рассказывал. ТУК! ТУК! Дом затрясся. Окна задребезжали. Он вскочил со стула. ТУК! Стоявшая на его столе банка с ручками и карандашами опрокинулась, раскололась на несколько кусочков, и ее содержимое вылилось на пол. Тишина. Он ждал. Одну минуту. Две минуты. Ничего. Не было слышно ни звука, кроме стука дождя по окнам и барабанной дроби по крыше. На этот раз только три удара молотком. Сильнее, чем когда-либо прежде. Но только три. Как будто кто-то играл с ним в игры, дразнил его. *** Незадолго до полуночи в номере 316 девушка тихо засмеялась во сне. За ее окном пульсировала молния, ночь мерцала, и на мгновение тьме показалось, что она скачет галопом, словно огромный и нетерпеливый зверь. Девушка, не просыпаясь, перевернулась на живот и пробормотала в подушки. “Топор”, - сказала она с тоскливым вздохом. “Топор..." Пробило полночь, всего через сорок минут после того, как Кэрол уснула, и она вскочила с подушек, сильно дрожа. Пока она вырывалась из объятий своего кошмара, она услышала, как кто-то сказал: “Это приближается! Это приближается!” Она дико, слепо вглядывалась в темную комнату, пока не поняла, что панический голос принадлежал ей самой. Внезапно она больше ни секунды не могла выносить темноту. Она отчаянно нащупала выключатель прикроватной лампы, нашла его и с облегчением расслабилась. Свет не потревожил Пола. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Кэрол откинулась на спинку кровати и прислушалась к своему бешено колотящемуся сердцу, которое постепенно замедлялось до нормального ритма. Ее руки были ледяными. Она засунула их под одеяло и согревающе сжала в кулаки. Кошмары должны прекратиться, сказала она себе. Я не могу проходить через это каждую ночь. Мне нужно выспаться. Возможно, ей требовался отпуск. Она слишком долго усердно работала. Накопившаяся усталость, вероятно, отчасти была виновата в ее плохих снах. В последнее время она также испытывала сильный необычный стресс: ожидание усыновления, почти трагические события в офисе О'Брайан в среду, несчастный случай буквально вчера утром, амнезия девочки, за которую она чувствовала ответственность.. Жизнь в слишком большом напряжении могла вызвать исключительно яркие кошмары, подобные тем, которые она испытывала. Неделя в горах, вдали от повседневных проблем, казалась идеальным лекарством. В дополнение ко всем другим источникам стресса, приближался этот день - день рождения ребенка, которого она отдала на усыновление. Через неделю, начиная с завтрашнего дня, В следующую субботу исполнится шестнадцать лет с тех пор, как она отказалась от ребенка. Уже за восемь дней до этой годовщины на ней лежал тяжелый груз вины. К тому времени, когда наступит следующая суббота, она, скорее всего, будет, как обычно, в глубокой депрессии. Неделя в горах, вдали от повседневных проблем, может стать идеальным лекарством и от этого недуга. В прошлом году они с Полом купили загородный домик на акре лесистой земли в горах. Это было уютное место — две спальни, одна ванная, гостиная с большим каменным камином и полностью оборудованная кухня — убежище, которое сочетало в себе все удобства цивилизации с чистым воздухом, чудесными пейзажами и спокойствием, которых нельзя было найти в городе. Они планировали летом приезжать в коттедж по крайней мере на два выходных в месяц, но за последние четыре месяца ездили туда всего три раза, менее чем в два раза чаще, чем надеялись. Пол усердно трудился, чтобы уложиться в ряд добровольно установленных сроков работы над своим романом, и она взяла на работу еще больше пациентов — пару действительно проблемных детей, которых просто нельзя было прогнать, — и для нее, и для Пола работы стало больше, чтобы заполнить каждую свободную минуту. Возможно, они были теми сверхуспевающими людьми, какими их представлял Альфред О'Брайан. Но мы изменимся, когда у нас родится ребенок, сказала себе Кэрол. Мы будем уделять много времени досугу и семейным прогулкам, потому что создание наилучших условий для нашего ребенка - это работа, которой мы с нетерпением ждем больше, чем любой другой. Теперь, сидя в постели, когда ужасный кошмар все еще был свеж в ее памяти, она решила начать менять свою жизнь с этого момента. Они снимали отпуск на несколько дней, может быть, на целую неделю, и отправлялись в горы перед заседанием комитета по рекомендациям в конце месяца, чтобы быть отдохнувшими и собранными, когда наконец встретят ребенка, который будет их. Они, конечно, не смогут снять ее на следующей неделе. Ей понадобится время, чтобы перенести свои встречи. Кроме того, она не хотела уезжать из города, пока не появятся родители Джейн Доу и должным образом не опознают девушку; это могло занять еще несколько дней. Но они должны быть в состоянии выкроить большой кусок времени из послезавтрашней недели, и она решила начать подталкивать Пола к этому первым делом с утра. Приняв это решение, она почувствовала себя лучше. Простая перспектива отпуска, пусть даже краткого, сняла большую часть ее напряжения. Она посмотрела на Пола и сказала: “Я люблю тебя”. Он продолжал тихо похрапывать. Улыбаясь, она выключила свет и снова улеглась под одеяло. Пару минут она слушала шум дождя и ритмичное дыхание мужа; затем погрузилась в крепкий, приносящий удовлетворение сон. *** Всю субботу шел дождь, завершая монотонно дождливую, бессолнечную неделю. День тоже был прохладный, и ветер дул с острыми зубами. Кэрол навестила Джейн в больнице в субботу днем. Они сыграли в карты и поговорили о некоторых статьях, которые девушка прочитала в журналах, которые Кэрол купила для нее. В каждом разговоре, независимо от темы, Кэрол постоянно, но тонко прощупывала амнезию девушки, копалась в ее памяти, не давая ей понять, что ее подталкивают. Но все это было напрасными усилиями, потому что прошлое Джейн оставалось вне ее досягаемости. В конце дневного приема посетителей, когда Кэрол направлялась к лифтам на третьем этаже, она столкнулась в коридоре с доктором Сэмом Ханнапортом. “Неужели у полиции вообще нет никаких зацепок?” - спросила она. Он пожал своими могучими плечами. “Пока нет”. “С момента аварии прошло больше двух дней”. “Которая не такая уж и длинная”. “Этому бедному ребенку там кажется, что прошла вечность”, - сказала Кэрол, указывая на дверь номера 316. “Я знаю”, - сказал Ханнапорт. “И мне так же плохо из-за этого, как и тебе. Но еще слишком рано быть пессимистом”. “Если бы у меня была такая девушка, как она, и если бы мой ребенок пропал хотя бы на один день, я бы сильно нажал на полицию, и я бы, черт возьми, позаботился о том, чтобы эта история попала во все газеты, и я бы стучал в двери и доставлял неприятности всему городу ”. Ханнапорт кивнул. “Я знаю, что ты бы так и сделал. Я видел, как ты действуешь, и я восхищаюсь твоим стилем. И послушай, я думаю, что твои визиты к девушке во многом поддерживают ее настроение. С твоей стороны хорошо, что ты проводишь с ней столько времени ”. “Ну, я не собираюсь устраивать ужин в честь поминовения”. Сказала Кэрол. “Я не думаю, что делаю больше, чем должна. Я имею в виду, что на мне здесь лежит ответственность”. Появилась медсестра, толкая пациента в инвалидном кресле. Кэрол и Ханнапорт отступили в сторону. “По крайней мере, Джейн, кажется, в хорошей физической форме”, - сказала Кэрол. “Как я уже говорил вам в среду— никаких серьезные травмы. На самом деле, из-за того, что она находится в таком хорошем состоянии, она представляет для нас проблему. На самом деле ей не место в больнице. Я просто надеюсь, что ее родители появятся до того, как я буду вынужден ее выписать ”. “Выпишите ее? Но вы не можете этого сделать, если ей некуда идти. Она не может справиться снаружи. Ради Бога, она даже не знает, кто она такая!” “Естественно, я буду держать ее здесь столько, сколько смогу. Но поздно вечером или завтра утром все наши кровати, вероятно, будут заняты. Затем, если количество экстренных госпитализаций превысит количество уже запланированных выписок, нам придется поискать еще нескольких пациентов, которых можно безопасно выписать. Джейн наверняка будет одной из них. Если какого-то парня привозят сюда с проломленным черепом в результате автомобильной аварии, или если скорая помощь доставляет женщину, которую зарезал ревнивый бойфренд, я не могу оправдать отказ от серьезно раненых людей, в то время как я содержу совершенно здоровую девушку, худшей физической проблемой которой является ушиб левого плеча ”. “Но ее амнезия—” “Это то, что мы все равно не можем вылечить”. “Но ей некуда идти”, - сказала Кэрол. “Что с ней будет?” Своим спокойным, мягким, обнадеживающим голосом Ханнапорт сказал: “С ней все будет в порядке. Правда. Мы не собираемся просто бросить ее. Мы будем ходатайствовать о том, чтобы ее объявили подопечной суда, пока не появятся ее родители. Тем временем в каком-нибудь учреждении с минимальным уходом ей будет так же хорошо, как и здесь ”. “О каком объекте ты говоришь?” “Всего в трех кварталах отсюда есть приют для сбежавших и беременных девочек-подростков, и это далеко чище и управляется лучше, чем среднестатистическое государственное учреждение. ” “Дом в Полмаре”, - сказала Кэрол. “Я знаю это”. “Тогда ты знаешь, что это не подземелье и не свалка”. “Мне все еще не нравится забирать ее отсюда”, - сказала Кэрол. “Она будет чувствовать себя так, словно ее отодвинули в сторону, забыли и оставили гнить. Она и так уже на очень шаткой почве. Это напугает ее до полусмерти ”. Нахмурившись, Ханнапорт сказал: “Мне самому это не очень нравится, но! у меня действительно нет выбора. Если у нас не хватает коек, закон гласит, что мы должны учитывать степень потребности и принимать тех пациентов, которые могут потерять больше всего из-за отказа в уходе или задержки лечения. Я в безвыходном положении ”. “Я понимаю. Я не виню тебя. Черт возьми, если бы кто-нибудь просто вышел вперед, чтобы заявить на нее права!” “Кто-нибудь может это сделать в любую минуту”. Кэрол покачала головой. “Нет. У меня такое чувство, что это будет не так просто. Ты уже сказал Джейн?” “Нет. Мы не будем подавать ходатайство в суд раньше утра понедельника, так что я могу подождать до завтра, чтобы объяснить ей это. Возможно, за это время что-то произойдет, и в этом не будет необходимости. Нет смысла беспокоить ее до тех пор, пока мы не будем вынуждены.” Кэрол была подавлена, вспоминая свои собственные дни в государственном учреждении, до того, как появилась Грейс, чтобы спасти ее. Она была крепким ребенком, сообразительной на улице, но этот опыт, тем не менее, оставил на ней шрамы. Джейн была яркой, отважной, сильной и милой, но она не была грубой , не такой, какой была Кэрол в ее возрасте. Что сделала бы с ней жизнь в приюте, если бы ей пришлось терпеть это дольше, чем день или два? Если бы ее просто подбросили к детям, которые были умными на улице, к детям, у которых были проблемы с наркотиками и поведением, она, скорее всего, стала бы жертвой, возможно, даже жестокой. Что ей было нужно, так это настоящий дом, любовь, руководство — “Конечно!” сказала Кэрол. Она усмехнулась. Ханнапорт вопросительно посмотрел на нее. “Почему она не может пойти со мной?” Спросила Кэрол. “Что?” “Послушайте, доктор Ханнапорт, если с Полом, моим мужем, все в порядке, почему вы не могли рекомендовать суду предоставить мне временную опеку над Джейн, пока не появится кто-нибудь, кто сможет ее опознать?” “Вам действительно лучше дважды подумать об этом”, - сказал Ханнапорт. “Взять ее к себе, разрушить вашу жизнь —” “Это не будет помехой”, - сказала Кэрол. “Это будет приятно. Она восхитительный ребенок”. Ханнапорт долго смотрел на нее, изучая ее лицо и глаза. “В конце концов, - возразила Кэрол так убедительно, как только могла, - единственный врач, который мог бы вылечить амнезию Джейн, - это психиатр. И, на случай, если ты забыла, это то, кем я являюсь. Я бы не только смог обеспечить ей приличный дом, но и мог бы относиться к ней довольно интенсивно ”. Наконец Ханнапорт улыбнулся. “Я думаю, это грандиозное и щедрое предложение, доктор Трейси”. “Значит, вы дадите рекомендацию суду?” “Да. Конечно, никогда нельзя быть уверенным в том, как поступит судья. Но я думаю, что есть довольно хороший шанс, что он поймет, в чем заключаются наилучшие интересы девушки ”. Несколько минут спустя, в вестибюле больницы, Кэрол использовала телефон-автомат, чтобы позвонить Полу. Она пересказала свой разговор с доктором Ханнапортом, но прежде чем она перейдя к главному вопросу, Пол прервал ее. “Ты хочешь освободить место для Джейн”, - сказал он. Удивленная Кэрол спросила: “Как ты догадался?” Он рассмеялся. “Я знаю тебя, сахарное личико. Когда дело касается детей, у тебя сердце по консистенции напоминает ванильный пудинг”. “Она не будет тебе мешать”, - быстро сказала Кэрол. “Она не будет отвлекать тебя от работы. И теперь, когда О'Брайан не сможет подать наше заявление об усыновлении до конца месяца, у нас не будет никаких шансов, что нам придется заботиться о двух детях. На самом деле, возможно, задержка в агентстве была задумана специально, чтобы у нас было место для Джейн, пока не появятся ее родители. Это временно, Пол. Правда. И мы... “Хорошо, хорошо”, - сказал он. “Тебе не нужно убеждать меня в этом. Я одобряю план”. “Если ты хочешь сначала прийти сюда и познакомиться с Джейн, это—” “Нет, нет. Я уверен, что она именно такая, как ты сказал. Не забывай, однако, что ты планировал отправиться в горы примерно через неделю ”. “Возможно, Джейн даже не задержится у нас так долго. И если мы это сделаем, то, вероятно, сможем забрать ее с собой, при условии, что мы сообщим суду, куда направляемся ”. “Когда мы должны явиться в суд?” “Я не знаю. Наверное, в понедельник или вторник”. “Я буду вести себя наилучшим образом”, - сказал Пол. “Скраб за ушами?” “Хорошо. И я тоже надену туфли”. Ухмыльнувшись, Кэрол сказала: “Не ковыряй в носу перед судьей”. “Нет, если только он не выберет свой первым”. Она сказала: “Я люблю вас, доктор Трейси”. “Я люблю вас, доктор Трейси”. Когда она положила трубку и отвернулась от телефона-автомата, она чувствовала себя прекрасно. Теперь даже безвкусный декор комнаты отдыха для посетителей не мог действовать ей на нервы. *** В ту ночь в доме Трейси не было слышно стука молотка, никаких признаков полтергейста, о котором говорил мистер Элсгуд предупредил Пола об этом. Никаких беспорядков не было и на следующий день, и еще через день после этого. Странный шум и вибрации прекратились так же необъяснимо, как и начались. Кэрол тоже перестали сниться кошмары. Она спала глубоко, мирно, без помех. Она быстро забыла о мерцающем серебристом лезвии топора, раскачивающемся взад-вперед в странной пустоте. Погода тоже улучшилась. В воскресенье облака рассеялись. Понедельник был по-летнему голубым. Во вторник днем, пока Пол и Кэрол были в суде, пытаясь добиться временной опеки над Джейн Доу, Грейс Митовски убиралась у себя на кухне. Она только что закончила вытирать пыль с холодильника, когда зазвонил телефон. “Привет”. Ей никто не ответил. “Привет”, - повторила она. Тонкий, шепчущий мужской голос произнес: “Грейс.. “Да?” Его слова звучали приглушенно, и на линии раздавалось эхо, как будто он говорил в консервную банку. “Я тебя не понимаю”, - сказала она. “Ты можешь говорить громче?” Он попытался, но снова слова были потеряны. Казалось, они доносились с огромного расстояния, через невообразимо огромную пропасть. “У нас ужасная связь”, - сказала она. “Тебе придется высказаться”. “Грейс”, - сказал он, его голос был лишь немного громче. “Грейси, уже почти слишком поздно. Ты должна. действовать быстро. Ты должна остановить это ... чтобы это не повторилось.. снова”. Это был сухой, ломкий голос; он постоянно трескался, со звуком, похожим на опавшие осенние листья под ногами. “Почти. слишком поздно. слишком поздно Она узнала голос и замерла. Ее рука крепче сжала трубку, и она не могла перевести дыхание. “Грейси ... это не может продолжаться вечно. Ты должна положить этому конец. Защити ее, Грейси. Защити ее Голос затих вдали. Была только тишина. Но не тишина открытой телефонной линии. Не было никакого шипения. Никакого электронного писка на заднем плане. Это была совершенная тишина, совершенно не нарушаемая даже малейшим щелчком или свистом электронных схем. Безграничная тишина. Бесконечная. Она положила трубку. Ее начало трясти. Она подошла к буфету и достала бутылку скотча, которую держала для посетителей. Она налила себе двойную порцию и села за кухонный стол. Спиртное не согрело ее. Ее все еще сотрясал озноб. Голос в трубке принадлежал Леонарду. Ее мужу. Он был мертв восемнадцать лет. ЧАСТЬ ВТОРАЯЗло Ходит Среди Нас… Зло - это не безликий незнакомец, живущий в отдаленном районе. У Зла доброе лицо из родного города, с множеством глаз и открытой улыбкой. Зло ходит среди нас, надев маску, которая похожа на все наши лица. — Книга подсчитанных печалей 7 Во вторник, получив временную опеку над Джейн Доу, Пол отправился домой работать над своим романом, а Кэрол повела девушку по магазинам. Поскольку у Джейн не было никакой одежды, кроме той, в которой она оказалась перед "Фольксвагеном" в прошлый четверг утром, ей нужно было много вещей, даже всего на несколько дней. Ей было неловко тратить деньги Кэрол, и поначалу она неохотно признавалась, что ей нравится все, что она видит, или что что-то подходит ей настолько, чтобы купить это. Наконец Кэрол сказала: “Дорогой, тебе нужны эти вещи, поэтому, пожалуйста, просто расслабься и позволь мне купить это для тебя. Хорошо? в конечном счете, это все равно будет не из моего кармана. Скорее всего, мне возместят либо твои родители, либо программа для приемных детей, либо какое-нибудь другое окружное агентство ”. Этот аргумент сработал. Они быстро купили пару пар джинсов, несколько блузок, нижнее белье, хорошую пару кроссовок, носки, свитер и ветровку. Когда они вернулись домой, Джейн была впечатлена домом в стиле Тюдор с его окнами из свинцового стекла, остроконечной крышей и каменной кладкой. Она влюбилась в комнату для гостей, в которой ей предстояло остановиться. У нее был потолок в виде бухты, длинное сиденье у окна, встроенное в эркер, и стена с зеркальными дверцами шкафа. Она была выдержана в темно-синих и бледно-бежевых тонах, с мебелью времен королевы Анны из блестящего вишневого дерева. “Это действительно просто комната для гостей?” Недоверчиво спросила Джейн. “Вы не пользуетесь ею регулярно? Боже, если бы это был мой дом, я бы приходил сюда постоянно! Я бы просто сидел и читал немного каждый день — читал и сидел там у окна, впитывая атмосферу ”. Кэрол всегда нравилась эта комната, но глазами Джейн она по-новому восприняла ее. Наблюдая, как девушка осматривает вещи — раздвигает дверцы шкафа, проверяет вид из каждого угла эркерного окна, проверяет твердость матраса на двуспальной кровати, — Кэрол поняла, что одним из преимуществ наличия детей является то, что их невинная, свежая реакция на все может сохранить молодость и непредубежденность их родителей. В тот вечер Кэрол, Пол и Джейн вместе готовили ужин. Девушке сразу стало комфортно, несмотря на то, что она была несколько застенчивой. На кухне и за обеденным столом было много смеха. После ужина Джейн начала мыть посуду, пока Кэрол и Пол убирали со стола. Когда они на мгновение оторвались от девушки, оставшись наедине в в столовой Пол тихо сказал: “Она потрясающий ребенок”. “Разве я тебе этого не говорил?” “Хотя, забавная штука”. “Что?” “С тех пор, как я увидел ее сегодня днем, за пределами зала суда, - сказал Пол, - у меня было ощущение, что я где-то видел ее раньше”. “Где?” Он покачал головой. “Будь я проклят, если знаю. Но в ее лице есть что-то знакомое”. Весь день вторника Грейс ожидала, что телефон зазвонит снова. Она боялась отвечать на этот вопрос. Она пыталась разрядить свою нервную энергию, убирая дом. Она вымыла пол на кухне, вытерла пыль с мебели в каждой комнате и подмела все ковры. Но она не могла перестать думать о звонке: сухой, как бумага, искаженный эхом голос, который звучал как у Леонарда; странные вещи, которые он сказал; жуткая тишина, когда он закончил говорить; тревожное ощущение огромных расстояний, невообразимой пропасти пространства и времени. Это должно было быть розыгрышем. Но кто мог быть ответственен за это? И зачем мучить ее имитацией голоса Леонарда спустя восемнадцать лет после смерти этого человека? Какой смысл играть в подобные игры сейчас, после того, как прошло так много времени? Она пыталась отвлечься от разговора, выпекая яблочные клецки. Толстые, хрустящие клецки, которые подавались с корицей, молоком и небольшим количеством сахара, были ее любимым ужином, поскольку она родилась и выросла в Ланкастере, сердце голландской провинции Пенсильвания, где это блюдо считалось самостоятельным блюдом. Но во вторник вечером у нее не было аппетита, даже к пельменям. Она съела несколько кусочков, но не смогла съесть даже половину одного пельменя, хотя обычно съедала целых два за один прием пищи. Она все еще безразлично ковырялась в еде, когда зазвонил телефон. Ее голова дернулась вверх. Она уставилась на настенный телефон, который висел над маленьким встроенным столом рядом с холодильником. Он зазвонил снова. И еще раз. Дрожа, она встала, подошла к телефону и сняла трубку. “Грейси. Голос был слабым, но разборчивым. “Грейси. уже почти слишком поздно”. Это был он. Леонард. Или кто-то, кто звучал точно так же, как звучал Леонард. Она не могла ему ответить. Ее горло сжалось. “Грейси... “ Ее ноги, казалось, таяли под ней. выдвинул стул, который был засунут в отверстие для колена оторвавшись от письменного стола, она быстро села. “Грейси. не дай этому повториться. Это не должно. продолжаться вечно ... раз за разом. кровь. убийство ”. Она закрыла глаза, заставила себя заговорить. Ее голос был слабым, дрожащим. Она даже не узнала в нем свой собственный. Это был голос незнакомки — усталой, испуганной, хрупкой пожилой женщины. “Кто это?” Шепчущий, вибрирующий голос в трубке произнес: “Защити ее, Оракул”. “Чего ты от меня хочешь?” “Защити ее”. “Зачем ты это делаешь?” “Защити ее”. “Защищать кого?” - требовательно спросила она. “Уилла. Защити Уиллу”. Она все еще была напугана и сбита с толку, но в то же время начинала злиться. “Я не знаю никого по имени Уилла, черт возьми! Кто это?” “Леонард”. “Нет! Ты думаешь, я слабоумный старый дурак? Леонард мертв. Восемнадцать лет! Ты не Леонард. В какую игру ты играешь?” Ей хотелось повесить трубку, и она знала, что это лучшее, что можно сделать с таким чудаком, но она не могла заставить себя положить трубку. Он был так похож на Леонарда, что она была загипнотизирована его голосом. Он заговорил снова, намного тише, чем раньше, но она все еще могла слышать его. “Защити Уиллу”. “Говорю вам, я ее не знаю. И если вы будете продолжать звонить мне с этой ерундой, я расскажу полиции, что какой-то больной шутник—” “Кэрол. Кэрол”, - сказал мужчина, его голос затихал слог за слогом. “Уилла. но ты зови ее. Кэрол”. “Что, черт возьми, здесь происходит?” “Остерегайся... кошки”. “Что?” Голос был теперь таким далеким, что ей пришлось напрячься, чтобы расслышать его. “... Кошка ...” “Аристофан? Что с ним? Ты что-то с ним сделал? Ты его отравил? Это то, что с ним было не так в последнее время” Ответа нет. “Ты здесь” Ничего. “А как же кот?” - требовательно спросила она. Ответа нет. Она слушала чистую-пречистую тишину, и ее начала бить такая сильная дрожь, что ей было трудно держать трубку. “Кто ты? Почему ты хочешь меня так мучить? Почему ты хочешь навредить Аристофану?” Далеко-далеко до боли знакомый голос ее давно умершего мужа произнес несколько заключительных, едва слышных слов. “Желание. Я был там ... ради ... яблочных клецек”. *** Они забыли купить пижаму для Джейн. Она легла спать в гольфах, трусиках и одной из футболок Кэрол, которая была ей великовата. “Что будет завтра?” - спросила она, когда ее уложили, приподняв голову на пухлой подушке. Кэрол присела на край кровати. “Я подумала, что мы могли бы начать программу лечения, направленную на то, чтобы вскрыть вашу память”. “Какого рода лечение?” “Вы знаете, что такое гипнотическая регрессионная терапия?” Джейн внезапно испугалась. Несколько раз после несчастного случая она предпринимала сознательные, согласованные усилия, чтобы вспомнить, кто она такая, но каждый раз, когда она чувствовала, что близка к тревожному откровению, у нее кружилась голова, она теряла ориентацию и впадала в панику. Когда она заставила свой разум вернуться, вернуться, вернуться к правде, механизм психологической защиты отключил ее любопытство так же внезапно, как удавка душителя перекрыла бы ей доступ воздуха. И каждый раз, находясь на грани потери сознания, она видела странный серебристый предмет, раскачивающийся взад и вперед сквозь черноту, совершенно неразборчивое, но леденящее кровь видение. Она чувствовала, что в ее прошлом было что-то отвратительное, что-то настолько ужасное, что ей лучше не вспоминать. Она почти приняла решение не искать то, что было потеряно, принять свою новую жизнь безымянной сироты, даже если она может быть полна трудностей. Но с помощью гипнотической регрессионной терапии ее можно было заставить встретиться лицом к лицу с призраком из ее прошлого, хотела она того или нет. Эта перспектива наполнила ее ужасом. “С тобой все в порядке?” Спросила Кэрол. Девушка моргнула, облизнула губы. “Да. Я просто думала о том, что ты сказал. Гипнотическая регрессия. Означает ли это, что ты собираешься ввести меня в транс и заставить вспомнить все?” “Ну, это не так просто, дорогая. Нет никакой гарантии, что это сработает. Я загипнотизирую вас и попрошу вспомнить аварию в четверг утром; затем я буду подталкивать вас все дальше и дальше в прошлое. Если вы хороший объект съемки, возможно, вы помните, кто вы и откуда родом. Гипнотическая регрессия - это инструмент, который иногда пригодится, когда я пытаюсь заставить пациента пережить глубоко скрытую, сильно затянувшуюся травму. Я никогда не применял эту технику к жертвам амнезии, но я знаю, что она применима к случаю, подобному вашему. Конечно, это срабатывает только в половине случаев. И когда она действительно работает, требуется не один или два сеанса. Это может быть утомительный, разочаровывающий процесс. Завтра у нас ничего не получится, и на самом деле твои родители, вероятно, появятся раньше, чем я смогу помочь тебе вспомнить. Но мы могли бы начать. То есть, если ты не против.” Она не хотела, чтобы Кэрол знала, что она боится вспоминать, поэтому сказала: “О, конечно! Звучит захватывающе”. “На завтра у меня запланировано четыре пациента, но я могу принять вас в одиннадцать часов. Вам придется провести много времени в приемной до и после сеанса, поэтому утром первым делом мы найдем для вас книгу, которую вы сможете взять с собой. Вам нравится читать детективы?” “Наверное, да”. “Агата Кристи?” “Имя знакомое, но я не знаю, читал ли я когда-нибудь какую-нибудь из ее книг”. “Вы можете попробовать это завтра. Если вы были большим поклонником загадок, возможно, Агата Кристи откроет вам вашу память. Любой стимул, любая связь с вашим прошлым может стать для вас дверью ”. Она наклонилась и поцеловала Джейн в лоб. “Но не беспокойся об этом сейчас. Просто хорошенько выспись, малышка”. После того, как Кэрол вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, Джейн не сразу выключила свет. Она позволила своему взгляду медленно пройтись по комнате, а затем медленно вернуться обратно, останавливаясь на каждой красивой точке. Пожалуйста, Боже, подумала она, позволь мне остаться здесь. Каким-то образом позволь мне остаться в этом доме навсегда. Не заставляй меня возвращаться туда, откуда я пришла, где бы это ни находилось. Вот где я хочу жить. Вот где я хочу умереть, это так красиво. Наконец, она протянула руку и выключила прикроватную лампу. Темнота сгустилась, как крылья летучей мыши. Используя кусок масонита и четыре гвоздя, Грейс Митовски закрепила временную пломбу на внутренней стороне дверцы для домашних животных. Аристофан стоял в центре кухни, склонив голову набок, и с интересом наблюдал за ней горящими глазами. Каждые несколько секунд он мяукал, что казалось любопытным тоном. Когда последний гвоздь был на месте, Грейс сказала: “Хорошо, кэт. На данный момент действие твоей лицензии на бродяжничество приостановлено. Возможно, где-то есть человек, который давал вам небольшое количество наркотиков или какого-то яда, и, возможно, это стало причиной вашего плохого поведения. Нам просто нужно подождать и посмотреть, станет ли вам лучше. Ты что, накачался наркотиками, глупый кот?” Аристофан вопросительно мяукнул. “Да”, - сказала Грейс. “Я знаю, это звучит странно. Но если это не какой-то псих, с которым мне приходится иметь дело, тогда это действительно, должно быть, звонил Леонард. И это еще более странно, тебе не кажется?” Кот поворачивал голову из стороны в сторону, как будто действительно летел, чтобы понять, что она говорит. Грейс остановилась, протянула руку и потерла большой и указательный пальцы друг о друга. “Вот, Китти. Вот, кис-кис-кис”. Аристофан зашипел, плюнул, повернулся и убежал. Для разнообразия они занялись любовью при выключенном свете. Дыхание Кэрол обжигало его шею. Она прижималась к нему, раскачивалась, напрягалась, изгибалась в совершенной гармонии с ним; ее изысканные, пневматические движения были текучими, как течение в теплой реке. Она выгибала свою элегантную спину, поднималась и опускалась в такт его размеренным движениям. Она была такой же гибкой, как шелк, и, в конце концов, такой же всеобъемлющей, как темнота. После этого они держались за руки и разговаривали о несущественных вещах, постепенно погружаясь в сон. Кэрол заснула, пока Пол говорил. Когда она не ответила ни на один из его вопросов, он мягко высвободил свою руку из ее. Он устал, но не мог заснуть так быстро, как заснула она. Он продолжал думать о девушке. Он был уверен, что видел ее до их встречи за пределами зала суда этим утром. За ужином ее лицо становилось все более и более знакомым. Это продолжало преследовать его. Но как бы он ни старался, он не мог вспомнить, где еще видел ее. Пока он лежал в темной спальне, перебирая страницы своей памяти, ему постепенно становилось не по себе. Он начал чувствовать — совершенно без причины, — что его предыдущая встреча с Джейн была странной, возможно, даже неприятной. Затем он задумался, может ли девушка на самом деле представлять какую-то угрозу для Кэрол и для него самого. Но это абсурдно, подумал он. В этом вообще нет никакого смысла. Должно быть, я устал еще больше, чем думал. Логика, кажется, ускользает из моих рук. Какую возможную угрозу может представлять Джейн? Она такой славный ребенок. Исключительно славный ребенок. Он вздохнул, перевернулся на другой бок и задумался о сюжете своего первого романа (неудавшегося), и это быстро погрузило его в сон. В час ночи Грейс Митовски сидела в постели и допоздна смотрела фильм на портативном устройстве Sony. Она смутно осознавала, что Хамфри Богарт и Лорен Бэколл обменивались остроумными репликами, но на самом деле не слышала ничего из того, что они говорили. Она потеряла нить сюжета фильма всего через несколько минут после того, как включила его. Она думала о Леонарде, муже, которого потеряла от рака восемнадцать лет назад. Он был хорошим человеком, трудолюбивым, щедрым, любящим, прекрасным собеседником. Она очень любила его. Но не все любили Леонарда. Конечно, у него были свои недостатки. Худшим в нем было его нетерпение — и острый язычок, который это нетерпение поощряло. Он терпеть не мог ленивых, апатичных, невежественных или глупых людей. “Которая включает в себя две трети человеческой расы”, - часто говорил он, когда чувствовал себя особенно сварливым. Поскольку он был честным человеком, в котором было мало дипломатичности, он говорил людям именно то, что он о них думал. В результате он прожил жизнь, удивительно свободную от обмана, но богатую врагами. Она подумала, не был ли это один из тех врагов, которые звонили ей, выдавая себя за Леонарда. Больной человек мог бы получать такое же удовольствие, мучая Вдова Леонарда, которую он получил бы, мучая самого Леонарда. Он мог бы получить удовольствие, отравив ее кошку и преследуя ее странными телефонными звонками. Но спустя восемнадцать лет? Кто бы мог так хорошо запомнить голос Леонарда, чтобы спустя столько времени в совершенстве имитировать его? Несомненно, она была единственным человеком в мире, который все еще мог узнать этот голос, услышав, как он произносит всего одно-два слова. И зачем впутывать в это Кэрол? Леонард умер за три года до того, как Кэрол вошла в жизнь Грейс; он никогда не знал эту девушку. Его враги не могли иметь ничего против Кэрол. Что имел в виду звонивший, когда назвал Кэрол “Уиллой”? И, что самое тревожное, откуда звонивший узнал, что она только что приготовила яблочные клецки? Было и другое объяснение, хотя ей не хотелось его рассматривать. Возможно, звонивший не был старым врагом Леонарда. Возможно, звонок действительно поступил от самого Леонарда. От мертвеца. — Нет. Невозможно. — Многие люди верят в привидения. — Не я. Она подумала о странных снах, которые снились ей на прошлой неделе. Тогда она не верила в пророчества во сне. Теперь она знала. Так почему бы и не привидениям? Нет. Она была уравновешенной женщиной, которая жила стабильной, рациональной жизнью, которая была обучена естественным наукам, которая всегда верила, что наука содержит ответы на все вопросы. Теперь, в семьдесят лет, если бы она освободила место для существования призраков в рамках своей рациональной философии, она могла бы открыть шлюзы безумию. Если бы вы действительно верили в призраков, что было дальше? Вампиры? Тебе обязательно было начинай всюду носить с собой острый деревянный кол и распятие? Оборотни? Лучше купи коробку серебряных пуль! Злые эльфы, которые жили в центре земли и вызывали землетрясения и извержения вулканов? Конечно! Почему бы и нет? Грейс горько рассмеялась. Она не могла внезапно уверовать в призраков, потому что принятие этого суеверия могло потребовать признания бесчисленного множества других. Она была слишком старой, слишком довольной собой, слишком привыкшей к привычным привычкам, чтобы пересмотреть весь свой взгляд на жизнь. И она, конечно же, не собиралась задумываться о такой радикальной переоценке только потому, что получила два странных телефонных звонка. Оставалось решить только одно: должна ли она сказать Кэрол, что кто-то преследовал ее и использовал имя Кэрол. Она пыталась услышать, как будет звучать ее голос, когда она расскажет о телефонных звонках и когда изложит свою теорию о том, что Аристофана накачали наркотиками или отравили. Она не могла надеяться, что будет звучать как Грейс Митовски, которую все знали. Она вела себя как истеричная старуха, которой за каждой дверью и под каждой кроватью мерещились несуществующие заговорщики. Они могли бы даже подумать, что у нее начинается старческий маразм. Это я? - подумала она. Мне почудились телефонные звонки? Нет. Конечно, нет. Она также не воображала изменившуюся личность Аристофана. Она посмотрела на следы когтей на своей ладони; хотя они заживали, они все еще были красными и опухшими. Доказательство. Эти отметины были доказательством того, что что-то было не так. Я не дряхлая, сказала она себе. Ни капельки. Но я точно не хочу убеждать Кэрол или Пола, что у меня все под контролем, после того, как я скажу им, что мне звонит Леонард. Лучше пока полегче. Подожди. Посмотрим, что будет дальше. В любом случае, я могу разобраться с этим сам. Я справлюсь с этим. На экране "Сони" Богарт и Бэколл улыбнулись друг другу. Когда Джейн проснулась посреди ночи, она обнаружила, что ходила во сне. Она была на кухне, но не могла вспомнить, как встала с постели и спустилась вниз. На кухне воцарилась тишина. Единственным звуком было тихое урчание холодильника. Единственным источником света была луна, но из-за того, что луна была полной и в кухне было довольно много окон, света хватало, чтобы что-то видеть. Джейн стояла у стойки рядом с раковиной. Она открыла один из ящиков и достала оттуда мясницкий нож. Она уставилась на нож и вздрогнула, обнаружив его в своей руке. Бледный лунный свет блеснул на холодном лезвии. Она вернула нож в ящик стола. Закрыл ящик. Она так крепко сжимала нож, что у нее заболела рука. Зачем сделал! хочешь нож? Холодок, словно сороконожка, пробежал по ее позвоночнику. Ее обнаженные руки и ноги покрылись гусиной кожей, и она внезапно отчетливо осознала, что на ней только футболка, трусики и гольфы. Мотор холодильника выключился с сухим скрежетом, который заставил ее подпрыгнуть и обернуться. Теперь в доме царила неестественная тишина. Она почти могла поверить, что оглохла. Что я делал с ножом? Она обхватила себя руками, чтобы отогнать озноб, который продолжал пробирать ее. Возможно, ей приснилась еда, и она спустилась сюда во сне, чтобы сделать бутерброд. ДА. Вероятно, именно это и произошло. На самом деле она была немного голодна. Итак, она достала нож из ящика стола, чтобы нарезать немного ростбифа для сэндвича. В холодильнике был кусок жаркого. Она видела ее раньше, когда помогала Кэрол и Полу готовить ужин. Но теперь она не думала, что сможет съесть бутерброд или что-нибудь еще. Ее голым ногам становилось холоднее с каждой минутой, и она чувствовала себя нескромно обнаженной в одних лишь тонких трусиках и футболке. Все, чего она хотела сейчас, - это вернуться в постель, под одеяло. Поднимаясь по ступенькам в темноте, она держалась поближе к стене, где ступени были менее подвержены скрипу. Она вернулась в свою комнату, никого не разбудив. Снаружи, вдалеке, завыла собака. Джейн поглубже зарылась в свои одеяла. Какое-то время у нее были проблемы со сном, потому что она чувствовала себя виноватой за то, что бродила по дому, пока Трейси спала. Она чувствовала себя подлой. Ей казалось, что она воспользовалась их гостеприимством. Конечно, это было глупо. Она не вынюхивала ничего специально. Она ходила во сне, и человек никак не мог контролировать нечто подобное. Просто лунатизм. 8 Центром внимания в офисе Кэрол Трейси был Микки Маус. Одна длинная стена комнаты была оборудована полками, на которых были выставлены памятные вещи Микки Мауса. Там были пуговицы Микки Мауса, булавки Микки Мауса, наручные часы, пряжки для ремня, телефон Микки Мауса, стаканы для питья с изображением знаменитого мауса, пивная кружка, на которой было изображение Микки, одетого в ледерхозен и тирольскую шляпу. Но в основном там были статуэтки звезды мультфильма: Микки, стоящий рядом с маленькой красной машинкой; Микки, свернувшийся калачиком в полосатой пижаме. спящий; Микки танцует джигу; Микки с Минни; Микки с Гуфи; Микки со штангой; Микки с Плутоном; Микки и Дональд Дак обнимают друг друга за плечи, выглядя как лучшие друзья; Микки верхом на лошади в ковбойской шляпе поднята одной рукой в белой перчатке с четырьмя пальцами; Микки одет как солдат, моряк, врач; Микки в плавках, сжимает доску для серфинга. Там были деревянные, металлические, меловые, фарфоровые, пластиковые, стеклянные и глиняные статуэтки Микки; некоторые из них были высотой в фут, а некоторые - не более одного дюйма, хотя большинство находились посередине. Единственное, что было общего у этих сотен Микки, - это то, что каждый из них широко улыбался. Коллекция стала настоящим ледоколом для пациентов всех возрастов. Никто не мог устоять перед Микки Маусом. Джейн отреагировала так же, как десятки пациентов до нее. Она часто говорила “оооо” и “ааа" и счастливо смеялась. К тому времени, когда она закончила восхищаться коллекцией и села в одно из больших кожаных кресел, она была готова к сеансу терапии; ее напряжение и опасения исчезли. Микки сотворил свое обычное волшебство. У Кэрол в кабинете не было кушетки аналитика. Она предпочитала проводить сеансы, сидя в большом кресле с подголовником, а пациент сидел в таком же кресле по другую сторону восьмиугольного кофейного столика. Шторы всегда были плотно задернуты; мягкий золотистый свет исходил от торшеров с абажурами. За исключением настенных изображений Микки Мауса, в комнате царила атмосфера девятнадцатого века. Они пару минут поболтали о коллекции, а потом Кэрол сказала: “Хорошо, дорогой. Я думаю, нам пора начинать”. На лбу девушки появились морщинки от беспокойства. “Ты действительно думаешь, что этот гипноз - хорошая идея?” “Да. Я думаю, это лучшее средство, которое у нас есть для восстановления вашей памяти. Не волнуйтесь. Это простой процесс. Просто расслабьтесь и плывите по течению. Хорошо?” “Ну что ж. хорошо”. Кэрол встала и обошла кофейный столик, и Джейн тоже начала вставать. “Нет, ты оставайся там”, - сказала Кэрол. Она зашла за кресло с подголовником и приложила кончики пальцев к вискам девушки. “Расслабься, милая. Откинься назад. Руки на коленях. Ладонями вверх, пальцы расслаблены. Все в порядке. Теперь закрой глаза. Они закрыты?” “Да”. “Хорошо. Очень хорошо. Теперь я хочу, чтобы вы подумали о воздушном змее. Большом воздушном змее в форме ромба. Представьте его в своем воображении. Это огромный синий воздушный змей, плывущий высоко в голубом небе. Ты видишь его?” После недолгого колебания девушка ответила: “Да”. “Следи за воздушным змеем, милая. Посмотри, как мягко он поднимается и опускается в потоках воздуха. Поднимается, опускается, вверх-вниз, вверх-вниз, из стороны в сторону, так грациозно плывет высоко над землей, на полпути между землей и облаками, далеко над твоей головой ”, - сказала Кэрол мягким, успокаивающим, ритмичным голосом, глядя на густые светлые волосы девушки. “Наблюдая за воздушным змеем, вы постепенно станете такими же легкими и свободными, как он. Вы научитесь взмывать все выше и выше в голубое небо, совсем как воздушный змей”. Кончиками пальцев она слегка очертила круги на висках девушки. “Все напряжение покидает тебя, все заботы улетучиваются, улетучиваются, пока единственная мысль в твоей голове не становится воздушным змеем, плывущим воздушным змеем в голубом небе. С твоего черепа, со лба и висков снята огромная тяжесть. Ты уже чувствуешь себя намного легче ”. Она опустила руки к шее девушки. “Мышцы твоей шеи расслабляются. Напряжение уходит. Огромная тяжесть уходит. Теперь ты настолько легче, что почти чувствуешь, как поднимаешься к воздушному змею. почти ... почти. Она опустила руки вниз, коснулась плеч девушки. “Расслабься. Пусть напряжение спадет. Как бетонные блоки. Ты становишься все легче, еще легче. С твоей груди тоже спадает тяжесть. И теперь ты паришь. Всего в нескольких дюймах от земли, но ты плывешь ”. “Да ... плывет. “ - сказала она хриплым голосом. “Воздушный змей парит далеко вверху, но вы медленно-медленно поднимаетесь, чтобы присоединиться к нему.. Она продолжала в том же духе с минуту, затем вернулась к своему креслу и села. Джейн полулежала в другом кресле с подголовником, голова склонилась набок, глаза закрыты, лицо мягкое и вялое, дыхание ровное. “Ты очень глубоко спишь”, - сказала ей Кэрол. “Очень расслабленно, очень глубоко, очень крепко спишь. Ты понимаешь?” “Да”, - пробормотала девушка. “Ты ответишь мне на несколько вопросов”. “Хорошо”. “Ты останешься в своем глубоком сне и будешь отвечать на мои вопросы, пока я не скажу тебе, что пора просыпаться. Поняла?” “Да”. “Хорошо. Очень хорошо. Теперь скажи мне — как тебя зовут?” Девушка молчала. “Как тебя зовут, милая?” “Джейн”. “Это твое настоящее имя?” “Нет’. “Как твое настоящее имя?” Джейн нахмурилась. “Я не помню”. “Откуда ты взялся?” “Больница”. “До этого”” “Никуда”. В уголке рта девушки заблестела капелька слюны. рот. Она томно слизнула ее, прежде чем по подбородку потекла слюна. Кэрол сказала: “Дорогой, ты помнишь часы с Микки Маусом, которые ты видел несколько минут назад?” “Да”. “Ну, я взяла эти часы с полки”, - сказала Кэрол, хотя и не встала со стула. “И теперь я перевожу стрелки на них в обратном направлении, снова и снова по циферблату, всегда в обратном направлении. Ты видишь, как стрелки на этих часах с Микки Маусом движутся назад?” “Да”. “Сейчас происходит нечто удивительное. Когда я поворачиваю эти стрелки все назад и назад, само время начинает течь в обратном направлении. Сейчас уже не четверть двенадцатого. Сейчас одиннадцать часов. Это волшебные часы. Они управляют течением времени. И вот уже десять часов утра. девять часов. восемь часов .... Оглянитесь вокруг. Где ты сейчас?” Девушка открыла глаза. Они были устремлены куда-то вдаль. Она сказала: “Ммм. кухня. Да. Уголок для завтрака. Боже, бекон вкусный и хрустящий ”. Постепенно Кэрол перенесла ее назад во времени, в те дни, которые она провела в больнице, и, наконец, вернулась к несчастному случаю утром в прошлый четверг. Девушка вздрогнула, заново пережив момент удара, и вскрикнула, Кэрол успокоила ее, а затем они вернулись еще на несколько минут назад. “Ты стоишь на тротуаре”, - сказала Кэрол. “Ты одета только в блузку и джинсы. Идет дождь. Холодно”. Девушка снова закрыла глаза. Она вздрогнула. “Как тебя зовут?” Спросила Кэрол. Тишина. “Как тебя зовут, милая?” “Я не знаю”. “Откуда ты только что пришел?” “Никуда”. “Ты хочешь сказать, что у тебя амнезия?” “Да”. “Еще до аварии?’ “Да”. Хотя Кэрол все еще очень беспокоилась о девочке, она испытала облегчение, услышав, что она не несет ответственности за состояние Джейн. На мгновение она почувствовала себя тем синим воздушным змеем, способным взмыть ввысь. Затем она сказала: “Хорошо. Ты собираешься выйти на улицу. Ты просто хочешь перейти ее или собираешься пройти перед машиной?’ “Я не знаю. знаю”. “Как ты себя чувствуешь? Счастлив? Подавлен? Безразличен?” “Напугана”, - сказала девушка тихим, дрожащим голосом. “Чего ты боишься?” Тишина. “Чего ты боишься?” “Это приближается”. “Что приближается?” “За мной!” “Что у тебя за спиной?” Девушка снова открыла глаза. Она все еще смотрела куда-то вдаль, но теперь в ее глазах был неподдельный ужас. “Что у тебя за спиной?” Снова спросила Кэрол. “О боже”, - жалобно произнесла девушка. “Что это?” “Нет, нет”. Она покачала головой. В ее лице не было ни кровинки. Кэрол наклонилась вперед в своем кресле. “Расслабься, милая”. Вы расслабитесь и будете спокойны. Закройте глаза. Спокойная. как воздушный змей .. высоко над всем.… парящая. теплая. ” Напряжение исчезло с лица Джейн. “Хорошо”, - сказала Кэрол. “Оставаясь спокойной, всегда расслабленной и невозмутимой, ты скажешь мне, чего ты боишься”. Девушка ничего не сказала. “Милая, чего ты боишься? Что у тебя за спиной?” “Что-то...” “Что?” “Что-то...” Кэрол терпеливо попросила: “Будь конкретен”. “Я не знаю, что это. но это приближается. и это пугает меня ”. “Хорошо. Давайте вернемся немного назад”. Используя изображение движущихся назад стрелок на наручных часах с Микки Маусом, она перенесла девушку еще на целый день в прошлое. “Теперь оглянитесь вокруг. Где ты?” “Никуда”. “Что ты видишь?” “Ничего”. “Ты должна что-то увидеть, милая”. “Тьма”. “Ты в темной комнате?” “Нет”. “Есть ли стены в темноте?” “Нет”. “Ты бываешь ночью на улице?” "Нет". Она вернула девушку к жизни на другой день. “Теперь что ты видишь?” “Просто темнота”. “Должно быть что-то еще”. “Нет”. “Открой глаза, милая”. Девушка подчинилась. Ее голубые глаза были пустыми, стеклянными. “Ничего”. Кэрол нахмурилась. “Ты сидишь или стоишь в том темном месте?” “Я не знаю”. “Что ты чувствуешь под собой? Стул? Пол? Кровать?” “Ничего”. “Протяни руку вниз. Коснись пола”. “Здесь нет пола”. Обеспокоенная тем, какое направление принимает сеанс, Кэрол поерзала на стуле и некоторое время смотрела на девушку, раздумывая, что попробовать дальше. Через несколько секунд глаза Джейн затрепетали и закрылись. Наконец Кэрол сказала: “Хорошо. Я снова перевожу стрелки часов против часовой стрелки. Время течет в обратном направлении. Она будет продолжать течь в обратном направлении, час за часом, день за днем, все быстрее и быстрее, пока ты не остановишь меня. Я хочу, чтобы ты остановил меня только тогда, когда выйдешь из темноты и сможешь сказать мне, где ты. Теперь я поворачиваю руки. Назад ... назад .. “ В тишине прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Спустя целую минуту Кэрол спросила: “Где ты?” “Пока нигде”. “Продолжай идти. Назад.. назад во времени. Еще через минуту Кэрол начала думать, что что-то не так. У нее возникло тревожное ощущение, что она теряет контроль над ситуацией и подвергает своего пациента какой-то опасности, которую нельзя было предвидеть. Но когда она уже собиралась остановить регрессию и снова вывести девушку вперед, Джейн наконец заговорила. Девушка вскочила со стула, вскочила на ноги, молотя руками и крича. “Кто-нибудь, помогите мне! Мама! Тетя Рейчел! Ради Бога, помогите мне!” Голос принадлежал не Джейн. Он исходил из ее рта, через язык и губы, но звучал совсем не так, как она сама. Он был не просто искажен паникой. Это был совершенно другой голос, не похожий на голос Джейн. У него был свой характер, свой акцент и интонация. “Я здесь умру", помогите! Вытащите меня отсюда!” Кэрол тоже вскочила на ноги. “Милый, прекрати это. Успокойся”. “Я в огне! Я в огне! ” закричала девушка и захлопала по своей одежде, словно пытаясь потушить пламя. “Нет!” Резко сказала Кэрол. Она обошла кофейный столик и ухитрилась схватить девушку за руку, получив при этом несколько скользящих ударов. Джейн билась, пыталась вырваться. Кэрол не отпускала ее и начала что-то тихо, но настойчиво говорить с ней, успокаивая. Джейн перестала вырываться, но начала задыхаться и хрипеть. “ Кури, ” сказала она, давясь. “Так много дыма”. Кэрол отговорила ее и от этого, и постепенно спустила ее с пика истерии. Наконец Джейн опустилась обратно в кресло с подголовником. Она была бледна, на лбу выступили капельки пота. Ее голубые глаза, устремленные куда-то вдаль, выглядели затравленными. Кэрол опустилась на колени рядом с креслом и взяла девушку за руку. “Дорогая, ты меня слышишь?” “Да”. “Ты в порядке?” “Я боюсь “Огня нет”. “Там было. Везде”, - сказала девушка, все еще говоря незнакомым голосом. “Там больше ничего нет. Нигде нет огня”. “Если ты так говоришь”. “Да. Я так говорю. Теперь скажи мне свое имя”. “Лора”. “Ты помнишь свою фамилию?” “Лора Хейвенсвуд”. Кэрол покраснела от триумфа. “Очень хорошо. Это просто замечательно. Где твой дом, Лора?” “Шиппенсбург”. Шиппенсбург был маленьким городком менее чем в часе езды от Гаррисберга. Это было тихое, приятное местечко, существовавшее для обслуживания процветающего государственного колледжа и большого количества окрестных ферм. “Ты знаешь адрес, по которому живешь в Шиппенсбурге?” Спросила Кэрол. “Названия улицы нет. Это ферма. Сразу за городом, рядом с Уолнат-Боттом-роуд”. “Значит, ты мог бы отвезти меня туда, если бы тебе пришлось?” “О, да. Это красивое место. На краю каунти-лейн есть пара каменных столбов у ворот; они отмечают въезд на нашу землю. И вот длинная подъездная дорожка, обсаженная кленами, а вокруг растут большие дубы дом. Летом здесь прохладно и ветрено из-за всех этих тенистых деревьев ”. “Как зовут твоего отца?” “Николас”. “И номер его телефона?” Девушка нахмурилась. “Его что?” “Какой номер телефона в вашем доме?” Девушка покачала головой. “Я не понимаю, что ты имеешь в виду”. “У тебя что, нет телефона?” “Что такое телефон?” - спросила девушка. Кэрол озадаченно уставилась на нее. Человек под гипнозом не мог быть застенчивым или отпускать подобные шутки. Обдумывая свой следующий шаг, она увидела, что Лаура снова начинает волноваться. Брови девушки нахмурились, а глаза расширились. Она снова начала тяжело дышать. “Лора, послушай меня. Ты будешь спокойной. Ты расслабишься и—” Девушка неудержимо извивалась на своем стуле. Визжа и задыхаясь, она соскользнула со стула, скатилась на пол, задела кофейный столик и оттолкнула его в сторону. Она извивалась, содрогалась и извивалась, как будто у нее был сильный эпилептический припадок, хотя это было не так; она лихорадочно ощупывала себя, потому что снова, казалось, поверила, что горит. Она позвала кого-то по имени Рейчел и поперхнулась несуществующим дымом. Кэрол потребовалась почти минута, чтобы успокоить ее, что было серьезной потерей контроля; гипнотизер обычно мог успокоить субъекта всего за несколько секунд. Очевидно, Лора пережила чрезвычайно травматичную шину или потеряла близкого человека во время пожара. Кэрол хотела разобраться в этом вопросе и выяснить, в чем причина, но сейчас было неподходящее время. После того, как ей потребовалось так много времени, чтобы успокоить свою пациентку, она поняла, что сеанс следует закончить быстро. Когда Лауру снова усадили в кресло с подголовником, Кэрол присела рядом с ней на корточки и велела ей запомнить все, что произошло, и все, что было сказано во время сеанса. Затем она повела девушку вперед во времени, в настоящее, и вывела ее из транса. Девушка вытерла влажный уголок глаза, покачала головой, отмахиваясь от своей угрозы. Она посмотрела на Кэрол и сказала: “Полагаю, это не сработало, да?” Она снова звучала как Джейн; голос Лоры исчез. Но почему, черт возьми, ее голос вообще изменился? Кэрол задавалась вопросом. “Ты не помнишь, что произошло?” Спросила Кэрол. “Что тут запомнить? Все эти разговоры о голубом воздушном змее? Я мог видеть, что ты пытался сделать, как ты пытался погрузить меня в транс, так что, думаю, именно поэтому это не сработало ”. “Но это действительно сработало”, - заверила ее Кэрол. “И ты должна быть в состоянии вспомнить все это”. Девушка посмотрела скептически. “Все о чем? Что случилось? Что ты выяснил?’ Кэрол уставилась на нее. “Лора”. Девушка даже не моргнула. Она просто выглядела озадаченной. “Тебя зовут Лора”. “Кто сказал” “Ты это сделал”. “Лора? Нет. Я так не думаю.” “Лора Хейвенсвуд”, - сказала Кэрол. Девушка нахмурилась. “Это вообще ни о чем не говорит”. Удивленная Кэрол сказала: “Ты говорил мне, что живешь в Шиппенсбурге”. “Где это?” - спросил я. “Примерно в часе езды отсюда”. “Я никогда о ней не слышал”. “Ты живешь на ферме. Есть каменные столбы у ворот, отмечающие въезд во владения твоего отца, и длинная подъездная дорожка, обсаженная кленами. Это то, что вы мне сказали, и я уверен, что все окажется именно так, как вы сказали. Практически невозможно отвечать на вопросы неправильно или вводить в заблуждение, пока вы загипнотизированы. Кроме того, у тебя нет никаких причин обманывать меня. Тебе нечего терять и все можно приобрести, если мы преодолеем этот блок памяти.” “Может быть, я и есть Лора Хейвенсвуд”, - сказала девушка. “Может быть, то, что я сказала тебе в трансе, было правдой. Но я не могу вспомнить это, и когда ты говоришь мне, кто я, это ничего не значит для меня. Боже, я подумал, что если бы я мог просто вспомнить свое имя, тогда все встало бы на свои места. Но это все равно пустота. Лора, Шиппенсбург, ферма — я ни с чем из этого не могу связать себя ”. Кэрол все еще сидела на корточках рядом со стулом девушки. Она встала и размяла затекшие ноги. “Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным. И, насколько я знаю, о подобной реакции, как у вас, никогда не сообщалось ни в одном из журналов по психологии. Всякий раз, когда пациент становится восприимчивым к гипнозу, и всякий раз, когда пациента можно вернуть в момент травмы, это всегда оказывает глубокое воздействие. И все же она вас совсем не тронула. Очень странно. Если вы помнили, находясь под гипнозом, вы должны быть в состоянии вспомнить и сейчас. И просто услышав свое имя, вы должны открыть перед собой двери ”. “Но это не так”. “Странно. Девушка подняла глаза от кресла с подголовником. “Что теперь? ’ Кэрол на мгновение задумалась, затем сказала: “Я полагаю, нам следует попросить власти проверить личность Хайенсвдода”. Она подошла к своему столу, сняла трубку и позвонила в полицию Гаррисберга. Полицейский оператор направил ее к детективу по имени Линкольн Верт, который отвечал за ряд обычных дел о пропавших без вести лицах, а также за дело Джейн Доу. Он с интересом выслушал историю Кэрол, пообещал немедленно проверить ее и сказал, что перезвонит ей, как только получит подтверждение личности Хейвенсвуда. Четыре часа спустя, в 3:55, после последней встречи Кэрол на этот день, когда они с девушкой собирались покинуть офис и отправиться домой, Линкольн Верт перезвонил, как и обещал. Кэрол ответила на звонок за своим столом, и девушка, присев на край стола, наблюдала за происходящим, явно немного напряженная. “Доктор Трейси, ” сказал Верт, - я весь день разговаривал по телефону с полицией Шиппенсбурга и с офисом окружного шерифа там, наверху. Боюсь, я должен сообщить, что все это было погоней за несбыточным ”. “Должно быть, произошла какая-то ошибка”. “Нет. Мы не можем найти никого в Шиппенсбурге или близлежащем округе с фамилией Хейвенсвуд. В списке телефонов нет никого с таким именем, и...” “Может быть, у них просто нет телефона”. “Конечно, мы рассматривали такую возможность”, - сказал Верт. “Мы не делали поспешных выводов, поверьте мне. Например, когда мы связались с энергетической компанией, то обнаружили, что у них нигде в округе Камберленд нет клиента по имени Хейвенсвуд, но это нас тоже не обескуражило. Мы подумали, что эти люди, которых мы ищем, могут быть амишами. В этой лесной глуши много амишей. Если бы они были амишами, конечно, у них в доме не было бы электричества. Итак, затем мы перешли к спискам налогов на недвижимость в тамошних окружных офисах. Мы выяснили, что никто по фамилии Хейвенсвуд не владеет домом, не говоря уже о ферме, во всем этом районе. ” “Они могли быть арендаторами”, - сказала Кэрол. “Могло быть. Но я действительно думаю, что их не существует. Девушка, должно быть, солгала ”. “Зачем ей это?” “Я не знаю. Может быть, вся эта история с амнезией - розыгрыш. Может быть, она просто обычная беглянка ”. “Нет. Определенно нет”. Кэрол посмотрела на Лору — нет, ее по-прежнему звали Джейн — посмотрела в эти ясные, бездонные голубые глаза. Обращаясь к Верту, она сказала: “Кроме того, просто невозможно лгать так хорошо или так откровенно, когда ты загипнотизирован”. Хотя Джейн могла слышать только половину разговора, она начала понимать, что имя Хейвенсвуд не подходит. Ее лицо омрачилось. Она встала и подошла к витринам, чтобы изучить статуэтки Микки Мауса. “Во всем этом есть что-то чертовски странное”, - сказал Линкольн Верт. “Странно?” Спросила Кэрол. “Ну, когда я передал описание фермы, которое дала девушка — те каменные столбы у ворот, длинная подъездная аллея с кленами, — и когда я сказал, что это недалеко от Уолнат-Боттом-роуд, округ Камберленд шериф и различные полицейские Шиппенсбурга, с которыми я разговаривал, сразу узнали это место. Оно действительно существует ”. “Ну, тогда—” “Но никто по фамилии Хейвенсвуд там не живет”, - сказал детектив Верт. “Семья Олмейер владеет этим участком. Действительно хорошо известна в тех краях. О ней тоже высоко отзываются. Орен Олмейер, его жена и двое их сыновей. Мне сказали, что у них никогда не было дочери. До того, как Орен стал владельцем фермы, она принадлежала его отцу, который купил ее семьдесят лет назад. Один из людей шерифа отправился туда и спросил Олмейеров, слышали ли они когда-нибудь о девушке по имени Лора Хейвенсвуд или о чем-то подобном. Они не слышали. Я тоже не знал никого, кто подходил бы под описание нашей Неизвестной Доу.” “И все же ферма есть на месте, именно так, как она нам и рассказывала”. “Да”, сказал Верт. “Забавно, не правда ли?” В "Фольксвагене", по дороге домой из офиса, когда они ехали по залитым осенним солнцем улицам, девушка спросила: “Ты думаешь, я симулировала транс?” “Боже мой, нет! Ты была очень под кайфом. И я совершенно уверен, что ты недостаточно хорошая актриса, чтобы притворяться насчет пожара ”. “Пожар?” “Я думаю, ты и этого не помнишь”. Кэрол рассказала ей о приступе крика Лоры, об отчаянных криках о помощи. “Твой ужас был неподдельным. Он пришел из опыта. Я бы поставил на это что угодно.” “Я ничего этого не помню. Ты хочешь сказать, что я действительно однажды был на пожаре?” “Могло быть”. Впереди загорелся красный сигнал светофора. Кэрол остановила машину и посмотрела на Джейн. “У тебя нет никаких физических шрамов, поэтому, если ты попала в пожар, ты осталась невредимой. Конечно, могло случиться так, что вы потеряли кого-то в пожаре, кого-то, кого вы очень любили, и, возможно, вы сами на самом деле не были в огне. Если это так, то, когда вы были загипнотизированы, вы, возможно, перепутали свой страх за этого человека со страхом за свою собственную жизнь. Я ясно выражаюсь? ” “Думаю, я понимаю, что ты имеешь в виду. Так что, возможно, пожар — шок от него — ответственен за мою амнезию. И, возможно, мои родители не пришли, чтобы забрать меня, потому что. они мертвы, сгорели заживо.” Кэрол взяла девушку за руку. “Не беспокойся об этом сейчас, милая. Возможно, я ошибаюсь. Скорее всего, так оно и есть. Но я думаю, что к такой возможности ты должна быть готова ”. Девушка прикусила губу, кивнула. “Эта идея меня немного пугает. Но мне не совсем грустно. Я имею в виду, я совсем не помню своих родителей, так что потерять их было бы почти то же самое, что потерять незнакомцев. ” Позади них водитель зеленого "Датсуна" нажал на клаксон. Освещение изменилось. Кэрол отпустила руку девушки и нажала на акселератор. “Мы исследуем причину пожара во время завтрашнего сеанса”. "Ты все еще думаешь, что я Лора Хейвенсвуд?” “Что ж, пока мы будем называть тебя Джейн. Но я не понимаю, зачем тебе придумывать имя Лора, если оно не твое ”.. “Личность не подтвердилась”, - напомнила ей девушка. Кэрол покачала головой. “Это не совсем правда. Мы не доказали и не опровергли личность Хейвенсвуда. Все, что мы знаем наверняка, это то, что вы никогда не жили в Шиппенсбурге. Но вы, должно быть, были там хотя бы раз, потому что ферма существует; вы видели ее, пусть и мимоходом. Очевидно, что даже под гипнозом, даже после регрессии после начала вашей амнезии, ваши воспоминания остаются запутанными. Я не знаю, как это возможно и почему. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным. Но мы будем усердно работать над тем, чтобы распутать их для вас. Проблема может заключаться в вопросах, которые я задавал, и в том, как я их задавал. Нам просто нужно подождать и посмотреть ”. Какое-то время они ехали молча, а затем девушка сказала: “Я наполовину надеюсь, что мы не распутаем все слишком быстро. С тех пор, как ты рассказала мне о своей хижине в горах, я действительно с нетерпением ждал возможности подняться туда. ” “О, ты сможешь уйти. Не беспокойся об этом. Мы уезжаем в пятницу, и даже если завтрашняя сессия пройдет хорошо, мы не сможем распутать это дело с Лорой Хейвенсвуд так быстро. Я предупреждал вас, что это может быть медленный, сложный и разочаровывающий процесс. Я удивлен, что мы вообще добились какого-либо прогресса сегодня, и я буду вдвойне удивлен, если завтра мы добьемся хотя бы половины такого прогресса ”. “Я думаю, ты останешься со мной на какое-то время”. Кэрол вздохнула и изобразила усталость. “Похоже на то. О, ты такая ужасная, ужасная, ужасная ноша. Тебя просто невозможно вынести”. Она убрала одну руку с руля достаточно надолго, чтобы схватиться за сердце мелодраматическим жестом, который заставил Джейн хихикнуть. “Слишком сильно! О, о!” “Знаешь что?” - спросила девушка. “Что?” “Ты мне тоже нравишься”. Они посмотрели друг на друга и ухмыльнулись. На следующем светофоре Джейн сказала: “У меня предчувствие насчет гор”. “Что это?” - спросил я. “У меня сильное предчувствие, что там, наверху, будет очень весело. Действительно захватывающе. Что-то особенное. Настоящее приключение”. Ее голубые глаза сияли даже ярче, чем обычно. После ужина Пол предложил поиграть в "Скрэббл". Он разложил доску на игровом столе в гостиной, пока Кэрол объясняла правила Джейн, которая не могла вспомнить, играла ли она когда-нибудь в нее раньше. После выигрыша в стартовой лотерее Джейн заняла первое место со словом, набравшим двадцать два очка, которое использовало преимущество квадрата с двойным счетом и автоматический двойной счет за первое слово игры. ЛЕЗВИЕ “Неплохое начало”, - сказал Пол. Он надеялся, что девушка победит, потому что она получала такое удовольствие от подобных мелочей. Самый маленький комплимент, самый скромный триумф приводили ее в восторг. Но он не собирался бросать игру только для того, чтобы доставить ей удовольствие; ей-богу, ей придется это заслужить. Он был неспособен отдать матч кому бы то ни было; независимо от того, в какую игру он играл, он всегда вкладывал в нее столько же усилий и самоотдачи, сколько вкладывал в свою работу. Он не баловал себя развлечениями; он нападал на них. Обращаясь к Джейн, он сказал: “У меня такое предчувствие, что ты из тех детей, которые говорят, что никогда раньше не играли в покер, и быстро выигрывают все банки в игре”. “Ты можешь поставить на Скрэббл?” Спросила Джейн. “Ты можешь, но мы не будем”, - сказал Пол. “Испугался?” “В ужасе. Ты бы остался с домом”. “Я бы позволил тебе остаться”. “Как это благородно с вашей стороны”. “За очень низкую арендную плату”. “Ах, у этого ребенка действительно золотое сердце!” Пока он подшучивал над Джейн, Кэрол изучала свою собственную группу букв. “Эй, - сказала она, - у меня есть слово, которое прямо перекликается с Джейн”. Она добавила ЛУД к букве В в КЛИНКЕ, образовав КРОВЬ. “Судя по вашим словам, - сказал Пол, - я предполагаю, что вы двое намерены сыграть в беспощадную игру”. Кэрол и Джейн послушно застонали от его неудачной шутки и наполнили свои лотки для писем из запаса, спрятанного в крышке коробки с играми. К удивлению Пола, когда он взглянул на свои собственные семь писем, он увидел, что у него есть слово, с помощью которого можно продолжить заданную болезненную тему. Он добавил EATH к букве D в конце слова BLOOD, создав СМЕРТЬ. “Странно”, - сказала Кэрол. “Здесь есть кое-что еще более странное”, - сказала Джейн, делая свой второй ход, добавляя OMB к букве "Т" в DEATH. ЛЕЗВИЕ L O O СМЕРТЬ O M B Пол уставился на доску. Ему вдруг стало не по себе. Каковы были шансы, что первые четыре слова в игре будут так тесно связаны по теме? Десять тысяч к одному? Нет. Должно было быть намного больше. Сто тысяч к одному? Миллион к одному? Кэрол оторвала взгляд от своих необычных букв. “Ты не поверишь этому”. Она добавила на доску три буквы. ЛЕЗВИЕ УБИТЬ O O СМЕРТЬ O M B “Убить”? Переспросил Пол.. “Да ладно. Хватит. Убери это и произнеси другое слово”. “Я не могу”, - сказала Кэрол. “Это все, что у меня есть. Остальные мои письма бесполезны”. “Но ты мог бы поставить ‘lik’ над "e" в ‘клинок”, - сказал Пол. “Ты мог бы написать ‘нравится” вместо "убивать". “Конечно, я мог бы это сделать, но я получил бы меньше очков, если бы! сделал. Видишь? Там нет квадрата с цифрой из двух букв ”. Слушая объяснения Кэрол, Пол чувствовал себя странно. Внутри было ужасно холодно. Пустота. Как будто он балансировал на натянутом канате и знал, что будет падать, и падать, и падать… Он был охвачен d éj à vu, таким поразительно сильным осознанием того, что уже пережил эту сцену раньше, что на мгновение его сердце, казалось, перестало биться. Однако ничего подобного никогда не происходило ни в одной другой игре в "Скрэббл", в которую он когда-либо играл. Так почему же он был так уверен, что в прошлый раз был свидетелем именно этого? Даже когда он задавал себе этот вопрос, он понимал, каков был ответ. Захват d & # 233; j &# 224; vu не имел отношения к словам на доске для игры в скрэббл; во всяком случае, напрямую. Что было ему так пугающе знакомо, так это необычное, сотрясающее душу чувство , которое вызвало в нем случайное появление этих слов; леденящий душу холод, который шел скорее изнутри, чем снаружи; ужасная пустота глубоко внутри; тошнотворное ощущение, что он балансирует на высокой проволоке, а внизу только бесконечная тьма. Точно так же он чувствовал себя на чердаке на прошлой неделе, когда таинственный стук молотка, казалось, исходил из разреженного воздуха прямо перед его лицом, когда каждый удар! звучало так, словно исходило от кувалды и наковальни в другом измерении времени и пространства. Именно так он чувствовал себя сейчас, за доской для игры в Скрэббл: как будто он столкнулся с чем-то экстраординарным, неестественным, возможно, даже сверхъестественным. Обращаясь к Кэрол, он сказал: “Послушай, почему бы тебе просто не убрать эти последние три буквы с доски, положить их обратно в коробку, выбрать три совершенно новые буквы и составить какое-нибудь другое слово, кроме ‘убить”. Он видел, что его предложение поразило ее. Она сказала: “Почему я должна это делать?” Пол нахмурился. “Клинок, кровь, смерть, могила, убивать — что это за слова для милой, дружелюбной, мирной игры в Скрэббл?” Она на мгновение уставилась на него, и от ее пронзительного взгляда ему стало немного не по себе. “Это всего лишь совпадение”, - сказала она, явно озадаченная его напряженностью. “Я знаю , что это всего лишь совпадение”, - сказал он, хотя ничего подобного не знал. Он был просто не способен рационально объяснить жуткое ощущение, что слова на доске были работой какой-то силы, гораздо более сильной, чем простое совпадение, чего-то худшего. “У меня до сих пор мурашки по коже”, - неубедительно сказал он. Он повернулся к Джейн, ища союзника. “Тебя это не пугает?’ “Да. Это так. Немного, - согласилась девушка. “Но это также отчасти увлекательно. Интересно, как долго мы сможем продолжать использовать слова, соответствующие этому шаблону”. “Мне тоже интересно”, - сказала Кэрол. Она игриво хлопнула Пола по плечу. “Знаешь, в чем твоя проблема, малыш? У тебя нет никакого научного любопытства. А теперь давай. Теперь твоя очередь.” После того, как он поместил СМЕРТЬ на игровое поле, он не пополнил свой запас плиток с буквами. Он достал четыре маленьких деревянных квадратика из крышки коробки с игрой и положил их на подставку перед собой. И застыл. О боже. Он снова был на натянутом канате, балансируя над огромной пропастью. “Ну и что?” Спросила Кэрол. Совпадение. Это должно было быть просто совпадением. “Ну?” Он поднял на нее глаза. “Что у тебя есть?” - спросила она. Оцепенев, он перевел взгляд на девушку. Она склонилась над столом, так же нетерпеливо, как и Кэрол, ожидая услышать его ответ, стремясь увидеть, продолжится ли эта жуткая картина. Пол опустил глаза на ряд букв на деревянной подставке. Слово все еще было там. Невозможно. Но оно все равно было там, возможно или нет. “Пол?” Он двигался так быстро и неожиданно, что Кэрол и Джейн подпрыгнули. Он сгреб письма со своей подставки и почти швырнул их обратно в крышку коробки. Он смел пять оскорбительных слов с доски, прежде чем кто-либо успел возразить, и вернул эти девятнадцать фишек в коробку ко всем остальным. “Пол, ради всего святого!” “Мы начнем новую игру”, - сказал он. “Возможно, эти слова не задели тебя, но они задели меня. Я здесь, чтобы расслабиться. Если я хочу услышать о крови, смерти и кровопролитии, я могу включить новости ”. Кэрол спросила: “Какое слово у тебя было?” “Я не знаю”, - солгал он. “Я работал с буквами не для того, чтобы видеть. Давай. Давай начнем все сначала”. “Ты сказал пару слов”, - сказала она. “Нет”. “Мне показалось, что это сделал ты”, - сказала Джейн. “Откройся”, - сказала Кэрол. “Ладно, ладно. У меня было слово. Оно было непристойным. Такой джентльмен, как я, не стал бы использовать его в изысканной игре в скрэббл в присутствии дам ”. Глаза Джейн озорно сверкнули. “Правда? Расскажи нам. Не будь надутым”. “Душно? У вас совсем нет хороших манер, юная леди?” “Никаких!” “Неужели у тебя совсем нет скромности?” “Нет”. “Ты что, обычная девка?” “Обычная”, - сказала она, быстро кивая. “Обычная до глубины души. Так скажи нам, какое слово у тебя было”. “Позор, позор, позор”, - сказал он. Постепенно он убедил их прекратить расследование. Они начали новую игру. На этот раз все слова были обычными, и они не произносились в каком-либо тревожащем, взаимосвязанном порядке. Позже, в постели, он занимался любовью с Кэрол. Он не был особенно возбужден. Он просто хотел быть к ней как можно ближе. Позже, когда невнятные разговоры о любви наконец сменились дружеской тишиной, она спросила: “Каким было твое слово?” “Хммм?” - сказал он, делая вид, что не понимает, что она имеет в виду. “Твое непристойное слово в игре "Скрэббл". Не пытайся сказать мне, что ты забыл, что это было”. “Ничего важного”. Она рассмеялась. “После всего, что мы только что сделали в этой постели, ты же не думаешь, что я нуждаюсь в защите!” “У меня не было ни одного непристойного слова”. Что было правдой. “На самом деле у меня вообще не было никакого слова”. Что было ложью. “Просто ... я думал, что эти первые пять слов на доске были плохими для Джейн”. “Плохо для нее?” “Да. Я имею в виду, вы сказали мне, что вполне возможно, что она потеряла одного или обоих родителей при пожаре. Возможно, она вот-вот узнает или вспомнит ужасную трагедию в своем недавнем прошлом. Сегодня вечером ей просто нужно было расслабиться, немного посмеяться. Как игра могла быть для нее веселой, если слова на доске начали напоминать ей, что ее родители, возможно, мертвы? ” Кэрол повернулась на бок, немного приподнялась, склонилась над ним, ее обнаженная грудь коснулась его груди, и посмотрела ему в глаза. “Это действительно единственная причина, по которой ты был так расстроен?” “Тебе не кажется, что я был прав? Я слишком остро отреагировал?” “Может, и так. Может, и нет. Это было жутко”. Она поцеловала его в нос. “Знаешь, почему я тебя так сильно люблю?” “Потому что я такой замечательный любовник?” “Ты такая, но я люблю тебя не за это”. “Потому что у меня тугие булочки?” “Только не это”. “Потому что я держу свои ногти такими аккуратными и опрятными?” “Только не это”. “Я сдаюсь”. “Ты такой чертовски чувствительный, так заботишься о других людях. Как типично для моего Пола беспокоиться о том, что игра в скрэббл доставит удовольствие Джейн. Вот почему я люблю тебя”. “Я думала, это из-за моих карих глаз”. “Не-а”. “Мой классический профиль”. “Ты шутишь?” “Или то, как мой третий палец на левой ноге наполовину находится под вторым”. “О, я совсем забыл об этом. Хммммммммм. Ты прав. Вот почему я люблю тебя. Не потому, что ты чувствительный. Это твои пальцы на ногах сводят меня с ума ”. Их поддразнивания привели к объятиям, а объятия привели к поцелуям, и поцелуи снова привели к страсти. Она достигла своего пика всего за несколько секунд до того, как он извергся глубоко в нее, и когда они, наконец, расстались на ночь, он чувствовал себя приятно выжатым. Тем не менее, она заснула раньше, чем он. Он уставился в темный потолок темной спальни и подумал об игре в "Скрэббл". КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, УБИЙСТВО… Он думал о слове, которое спрятал от Кэрол и Джейн, о слове, которое вынудило его закончить игру и начать другую. После добавления EATH к D в BLOOD, у него на стойке остались только три плитки с буквами: X, U и C. X и Ты не сыграл никакой роли в том, что должно было последовать. Но когда он нарисовал четыре новые буквы, они удивительно хорошо сочетались с C. Сначала он взял букву A, затем R. И он знал, что должно было произойти. Он не хотел продолжать; в тот момент он подумывал бросить все плитки обратно в коробку, потому что боялся увидеть слово, в котором, как он знал, будут последние две буквы. Но он не закончил его на этом. Ему было слишком любопытно остановиться, когда следовало. Он вытащил третью плитку, на которой было 0, а затем четвертую, L. C...A..R...O...L… КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, УБИЙСТВО, КЭРОЛ. Конечно, даже если бы он смог ее подогнать, он не смог бы выставить КЭРОЛ на доске, потому что это было имя собственное, а правила не допускали использования имен собственных. Но это был спорный вопрос. Важно было то, что ее имя было написано так аккуратно, так смело на его столбике букв, что это было сверхъестественно. Ради Бога, он нарисовал буквы в нужном порядке! Каковы были шансы против этого? Это казалось предзнаменованием. Предупреждение о том, что с Кэрол что-то должно случиться. Точно так же, как два ночных кошмара Грейс Митовски оказались пророческими. Он подумал о других странных событиях, произошедших недавно: неестественно сильные удары молнии в офис Альфреда О'Брайена; стук молотка, от которого сотрясся дом; злоумышленник на лужайке за домом во время грозы. Он чувствовал, что все это связано воедино. Но, ради Бога, как? ЛЕЗВИЕ, КРОВЬ. СМЕРТЬ, МОГИЛА. УБИВАЙ, КЭРОЛ. Если ряд слов на плитках "Скрэббл" представлял собой пророческое предупреждение, что он должен был с этим делать? Предзнаменование, если это было предзнаменованием, было слишком расплывчатым, чтобы иметь какое-либо значение. Не было ничего конкретного, от чего следовало бы защищаться. Он не мог защитить Кэрол, пока не узнал, с какой стороны надвигается опасность. Автомобильная авария? авиакатастрофа. Грабитель? Рак? Это могло быть что угодно. Он не видел никакой пользы в том, чтобы сказать Кэрол, что ее имя появилось на его полке с карточками для игры в Скрэббл; она тоже ничего не могла поделать, ничего, кроме беспокойства по этому поводу. Он не хотел ее беспокоить. Вместо этого, лежа в темноте, чувствуя холод даже под одеялом, он беспокоился за нее. В два часа ночи Грейс все еще читала в кабинете. Не было никакого смысла ложиться спать еще как минимум на час или два. События прошлой недели превратили ее в страдающую бессонницей. Только что прошедший день прошел относительно без происшествий. Аристофан все еще вел себя странно — прятался от нее, прокрадывался повсюду, наблюдал за ней, когда думал, что она не знает о его присутствии, — но он больше не переворачивал подушки или мебель и пользовался своим ящиком для мусора, как и предполагалось, что было обнадеживающими признаками. Ей больше не звонил мужчина, который выдавал себя за Леонарда, и за это она была благодарна. Да, это был почти обычный день. И все же… Она все еще была напряжена и не могла заснуть, потому что чувствовала, что находится в эпицентре урагана. Она чувствовала, что мир и тишина в ее доме были обманчивы, что гром и молнии бушевали со всех сторон, прямо за пределами ее слуха и вне поля зрения. Она ожидала, что в любой момент ее снова затянет в шторм, и это ожидание не давало ей расслабиться. Она услышала вороватый звук и оторвала взгляд от романа, который читала. Аристофан появился в открытой двери кабинета, заглядывая внутрь из коридора. Была видна только его элегантная сиамская голова, когда он осторожно просунул ее из-за дверного косяка. Их глаза встретились. На мгновение Грейс показалось, что она смотрит в глаза не бессловесного животного. Казалось, в них был разум. Мудрость. Откройте для себя вики. Нечто большее, чем просто звериные намерения и целеустремленность. Аристофан зашипел. Его глаза были холодными. Два шара кристально чистого сине-зеленого льда. “Чего ты хочешь, кэт?” Он прервал состязание в гляделках. Он отвернулся от нее с надменным безразличием, прошел мимо дверного проема и тихо пошел по коридору, делая вид, что не шпионил за ней, хотя они оба знали, что именно этим он и занимался. Шпионит? подумала она. Я сумасшедшая? Для кого может шпионить кошка? Катсильвания? Отличный котенок? Мурсия? Она могла придумать и другие каламбуры, но ни один из них не вызвал улыбки на ее губах. Вместо этого она сидела с книгой на коленях, размышляя о своем здравомыслии. 9 ЧЕТВЕРГ, ПОЛДЕНЬ. Шторы в офисе, как обычно, были плотно задернуты. Свет от двух торшеров был золотистым, рассеянным. Микки Маус по-прежнему широко улыбался во всех своих многочисленных воплощениях. Кэрол и Джейн сидели в креслах с подголовниками. Девушка погрузилась в транс лишь с небольшой помощью Кэрол. Большинство пациентов были более восприимчивы к гипнозу во второй раз, чем в первый, и Джейн не была исключением. Снова используя воображаемые наручные часы, Кэрол повернула стрелки времени вспять и перенесла Джейн в прошлое. На этот раз девушке не понадобилось двух минут, чтобы преодолеть свою амнезию. Всего за двадцать или тридцать секунд она достигла той точки, когда для нее существовали воспоминания. Она дернулась и внезапно выпрямилась на стуле как шомпол. Ее глаза распахнулись, как у куклы; она смотрела сквозь Кэрол. Ее лицо было искажено ужасом. “Лора?” Спросила Кэрол. Обе руки девушки взлетели к горлу. Она схватилась за себя, задыхаясь, давясь, морщась от боли. Казалось, что она заново переживает тот же травматический опыт, который поверг ее в панику во время вчерашних сеансов, но сегодня она не кричала. “Ты не чувствуешь огня”, - сказала ей Кэрол. “Боли нет, милая. Расслабься. Успокойся. Ты также не чувствуешь запаха дыма. Тебя это совсем не беспокоит. Дышите легко, нормально. Будьте спокойны и расслабьтесь. ” Девушка не подчинилась. Она задрожала и покрылась потом. Ее несколько раз вырвало, сухо, сильно, но почти беззвучно. Испугавшись, что она снова потеряла контроль, Кэрол удвоила свои усилия, чтобы успокоить свою пациентку, но безуспешно. Джейн начала дико жестикулировать, ее руки резали, кололи и дергали. и молотили по воздуху. Внезапно Кэрол поняла, что девушка пыталась заговорить, но по какой-то причине потеряла голос. Слезы навернулись и потекли по лицу Джейн. Она безрезультатно шевелила губами, отчаянно пытаясь выдавить слова, которые отказывались выходить. В дополнение к ужасу в ее глазах теперь было разочарование. Кэрол быстро взяла со своего стола блокнот и фломастер. Она положила блокнот на колени Джейн и вложила ручку ей в руку. “Напиши это для меня, милая”. Девушка так сильно сжала ручку, что костяшки ее пальцев побелели и стали почти такими же острыми, как костяшки на лишенной плоти руке скелета. Она опустила взгляд на блокнот. Ее перестало рвать, но она продолжала дрожать. Кэрол присела на корточки рядом с креслом с подголовником, откуда могла видеть блокнот. “Что ты хочешь сказать?” Ее рука дрожала, как у разбитой параличом старухи, Джейн поспешно нацарапала два едва разборчивых слова: Помогите мне. “Зачем тебе нужна помощь?” Еще раз: Помоги мне. “Почему ты не можешь говорить?” Голова. “Будь более конкретным”. Моя голова. “А что с твоей головой?” Рука девушки начала складываться в букву, затем перескочила на одну строчку, сделала еще один фальстарт, перескочила на третью строчку — как будто она не могла понять, как выразить то, что хотела сказать. Наконец, в исступлении, она начала полосовать по бумаге фломастером, рисуя бессмысленные перекрестные черные линии. “Прекрати!” Сказала Кэрол. “Ты расслабишься, черт возьми. Успокойся”. Джейн перестала резать бумагу. Она молчала, уставившись в блокнот у себя на коленях. Кэрол оторвала испачканную страницу и бросила ее на пол. “Хорошо. Теперь ты ответишь на мои вопросы спокойно и настолько полно, насколько сможешь. Как тебя зовут?” Милли. Кэрол уставилась на написанное от руки имя, гадая, что случилось с Лорой Хейвенсвуд. “Милли? Ты уверена, что это твое имя?” Миллисент Паркер. “Где Лаура?” Кто такая Лора? Кэрол уставилась на осунувшееся лицо девушки. Пот начал высыхать на ее фарфорово-гладкой коже. Ее голубые глаза были пустыми, расфокусированными. Рот приоткрылся. Кэрол резко провела рукой мимо лица девушки. Джейн не дрогнула. Она не симулировала транс. “Где ты живешь, Миллисент?” Гаррисбург. “Прямо здесь, в городе. Какой у тебя адрес?” Фронт-стрит. “Вдоль реки? Ты знаешь номер?” Девушка записала его. “Как зовут твоего отца?” Рэндольф Паркер. “Как зовут твою мать?” Ручка нарисовала бессмысленную закорючку на странице блокнота. “Как звали твою мать?” Повторила Кэрол. Девушка поддалась новой серии судорожных толчков. Ее беззвучно вырвало, и она снова схватилась руками за горло. Фломастером она сделала черную отметину на нижней стороне подбородка. Очевидно, простое упоминание о матери напугало ее. Это была территория, которую нужно было исследовать, хотя и не прямо сейчас. Кэрол уговорила ее, успокоила и задала новый вопрос. “Сколько тебе лет, Милли?” Завтра у меня день рождения. “Это правда? Сколько тебе будет лет?” У меня ничего не получится. “Что ты не будешь готовить?” Шестнадцать. “Тебе сейчас пятнадцать?” ДА. “И ты думаешь, что не доживешь до шестнадцати? Это все?” Не выживет. “Почему бы и нет?” Капли пота почти испарились с лица. Лицо девушки, но на нем снова выступил пот. линия роста ее волос. “Почему ты не доживешь до своего дня рождения?” Кэрол настаивала. Как и прежде, девушка гневно ткнула фломастером в блокнот. “Прекрати это”, - твердо сказала Кэрол. “Расслабься, успокойся и ответь на мой вопрос”. Она вырвала испорченную страницу из книги и отбросила ее в сторону, затем сказала: “Почему ты не доживешь до своего шестнадцатилетия, Милли?” Голова. Итак, мы вернулись к этому, подумала Кэрол. Она сказала, “Что с твоей головой? Что с ней не так?” Отрезана. Кэрол на мгновение уставилась на эти два слова, затем подняла глаза на лицо девушки. Милли-Джейн изо всех сил старалась сохранять спокойствие, как и говорила ей Кэрол. Но ее глаза нервно подергивались, и в них был ужас. Ее губы были совершенно бесцветными, дрожащими. Под струйками пота, стекавшими по ее лбу, ее кожа была восковой и мучнисто-белой. Она продолжала лихорадочно царапать в записке- книга, но все, что она писала, было одним и тем же снова и снова: Отрезать, отрезать, отрезать… Она давила на страницу с такой силой, что кончик фломастера превратился в бесформенную кашу. Боже мой, подумала Кэрол, это похоже на прямой репортаж со дна Ада. Лора Хейвенсвуд. Миллисент Паркер. Одна девушка кричала от боли, когда ее пожирал огонь, другая стала жертвой обезглавливания. Какое отношение любая из этих девушек имела к Джейн Доу? Она не могла быть ими обоими. Возможно, она не была ни тем, ни другим. Были ли это люди, которых она знала? Или они были лишь плодом ее воображения? Что, во имя Христа, здесь происходит? Кэрол задумалась. Она положила свою руку на пишущую руку девушки и остановила скрипящую ручку. Мягко, ритмично говоря, она сказала Милли-Джейн, что все в порядке, что она в полной безопасности и что ей нужно расслабиться. Глаза девушки перестали дергаться. Она откинулась на спинку стула. “Хорошо”, - сказала Кэрол. “Я думаю, на сегодня достаточно, милый”. Используя воображаемые наручные часы, она перенесла девушку вперед во времени. Несколько секунд все шло хорошо, но затем, без предупреждения, девушка вскочила со стула, сбросив блокнот с колен и швырнув ручку через всю комнату. Ее бледное лицо покраснело, и безмятежное выражение сменилось выражением чистой ярости. Кэрол поднялась со стула, на котором сидела девушка, и встала перед ней. “Дорогая, что случилось?” Глаза девушки были дикими. Она начала кричать с такой силой, что забрызгала Кэрол слюной. “Черт! Сука сделала это! Гнилая, проклятая сука!” Голос принадлежал не Джейн. Она тоже принадлежала не Лоре. Это был новый голос, третий, со своим особым характером, и Кэрол подозревала, что он не принадлежал Миллисент Паркер, немой. Она подозревала, что всплыла совершенно новая личность. Девушка стояла очень напряженно и прямо, прижав руки к бокам и уставившись в бесконечность. Ее лицо было искажено гневом. “Вонючая сука сделала это! Она снова сделала это со мной!” Девушка продолжала кричать во весь голос, и половина слов, которые она выпалила, были непристойными. Кэрол попыталась успокоить ее, но на этот раз это было нелегко. По меньшей мере минуту девушка продолжала причитать и проклинать. Однако в конце концов, по настоянию Кэрол, она взяла себя в руки. Она перестала кричать, но на ее лице все еще был гнев. Держа девушку за плечи, лицом к лицу с ней, Кэрол спросила: “Как тебя зовут? ’ “Линда”. “Как твоя фамилия?” “Бектерманн”. Это была еще одна личность, как и думала Кэрол. Она попросила девушку произнести имя по буквам. Затем: “Где ты живешь, Линда?” “Вторая улица”. “В Гаррисберге?” “Да”. Кэрол спросила точный адрес, и девушка ответила. ft находился всего в нескольких кварталах от адреса на Фронт-стрит, который сообщила Миллисент Паркер. “Как зовут твоего отца, Линда?” “Herbert Bektermann.” “Как зовут твою мать?” Этот вопрос произвел на Линду тот же эффект, что и на Милли. Она быстро разволновалась и снова начала кричать. “Сука! О Боже, что она сделала со мной. Скользкая, гнилая сука! Я ненавижу ее. Я ненавижу ее!” Пораженная сочетанием ярости и агонии в измученном голосе девушки, Кэрол быстро успокоила ее. Затем: “Сколько тебе лет, Линда?” “Завтра у меня день рождения”. Кэрол нахмурилась. “Я сейчас разговариваю с Миллисент?” “Кто такая Миллисент?” “Я все еще разговариваю с Линдой?’ “Да”. “А у тебя завтра день рождения?” “Да”. “Сколько тебе будет лет?” “У меня ничего не получится”. Кэрол моргнула. “Ты хочешь сказать, что не доживешь до своего дня рождения?” "Это верно”. “Это твой шестнадцатый день рождения?” “Да”. “Тебе сейчас пятнадцать?” “Да”. “Почему ты беспокоишься о смерти?” “Потому что я знаю, что так и будет”. “Откуда ты знаешь?” “Потому что я уже есть”. “Ты уже умираешь?” “Мертв”. “Ты уже мертв?” “Я буду”. “Пожалуйста, будь конкретен. Ты хочешь сказать, что ты уже мертв? Или ты просто боишься, что скоро умрешь? ’ “Да”. “Что это?” “И то, и другое”. Кэрол чувствовала себя так, словно попала на чаепитие в дом Безумного Шляпника. “Как ты думаешь, Линда, как ты умрешь?” “Она убьет меня”. “Кто?” “Сучка”. “Твоя мать?” Девушка согнулась пополам и схватилась за бок, как будто ее ударили. Она вскрикнула, повернулась, сделала два шага, пошатываясь, и с грохотом упала. На полу она все еще держалась за бок, дрыгала ногами, корчилась. Очевидно, ей было невыносимо больно. Конечно, это была всего лишь воображаемая боль, но для девушки она была неотличима от реальной. Испуганная Кэрол опустилась на колени рядом с ней, взяла ее за руку и призвала к спокойствию. Когда девушка в конце концов расслабилась, Кэрол быстро вернула ее в настоящее и вывела из транса. Джейн моргнула, посмотрела на Кэрол и уперлась рукой в пол рядом с собой, словно проверяя правдивость того, что говорили ей ее глаза. “Вау, что я здесь делаю внизу?” Кэрол помогла ей подняться на ноги. “Я полагаю, ты не помнишь?” “Нет. Я рассказывал тебе еще что-нибудь о себе? ’ “Нет. Я так не думаю. Ты сказала мне, что ты девушка по имени Миллисент Паркер, а потом ты сказала мне, что тебя зовут Линда Бектерманн, но, очевидно, ты не можешь быть ими обоими, и Лаурой тоже. Поэтому я подозреваю, что ты не один из них.” “Я тоже так не думаю”, - сказала Джейн. “Эти два новых имени значат для меня не больше, чем Это сделала Лора Хейвенсвуд. Но кто такие эти люди? Откуда я узнал их имена и почему я сказал тебе, что я кто-то из них?” “Будь я проклята, если знаю”, - сказала Кэрол. “Но рано или поздно мы это выясним. Мы докопаемся до сути всего этого, малыш. Я тебе это обещаю”. Но что, во имя Всего Святого, мы найдем на дне, там, в темноте? Подумала Кэрол. Будет ли это то, что мы хотели бы оставить похороненным навсегда? *** В четверг днем Грейс Митовски работала в розовом саду за своим домом. День был теплым и ясным, и она почувствовала необходимость немного размяться. Кроме того, в саду она не услышит, как звонит телефон, и у нее не возникнет соблазна ответить на него. И это было прекрасно, потому что она еще не была психологически готова подойти к телефону; она не решила, как поступить с мистификатором, когда он позвонит в следующий раз и притворился, что он ее давно умерший муж. Из-за проливных дождей на прошлой неделе цветение роз прошло. Последние цветы сезона должны были сейчас быть на пике своей красоты, но многие крупные соцветия потеряли пятую или даже четвертую часть своих лепестков под хлестким дождем, пронизывающим ветер. Тем не менее, сад по-прежнему представлял собой красочное, жизнерадостное зрелище. Она выпустила Аристофана прогуляться. Она не спускала с него глаз, намереваясь перезвонить ему, как только он покинет территорию. Она была полна решимости держать его подальше от того, кто его отравил или накачал наркотиками. Но он, казалось, был не в разгульном настроении; он остался неподалеку, ползая среди роз, вспугнув пару мотыльков и преследуя их с кошачьей целеустремленностью. Грейс стояла на четвереньках перед рядом переплетенных желтых, малиновых и оранжевых цветов, разгребая землю совком, когда кто-то сказал: “У вас великолепный сад”. Пораженная, она подняла глаза и увидела худого мужчину с желтушной кожей в помятом синем костюме, который уже много лет не был в моде. Его рубашка и галстук тоже безнадежно вышли из моды. Он выглядел так, словно сошел с фотографии, сделанной в 1940-х годах. У него были редеющие волосы цвета летней пыли, а глаза необычного оттенка мягкого коричневого, почти бежевого. Его лицо состояло исключительно из узких черт и острых углов, что придавало ему вид нечто среднее между ястребом и скупым ростовщиком из романа Чарльза Диккенса. На вид ему было чуть за пятьдесят. Грейс взглянула на калитку в белом дощатом заборе, отделявшем ее участок от улицы. Калитка была широко открыта. Очевидно, мужчина прогуливался мимо, увидел розы через щель в живой изгороди из тополей, которая стояла с внешней стороны забора, и решил зайти и рассмотреть поближе. Его улыбка была теплой, а в глазах светилась доброта, и он, казалось, не мешал, хотя и мешал. “У вас здесь, должно быть, две дюжины сортов роз”. “Три дюжины”, - сказала она. “Поистине великолепно”, - сказал он, одобрительно кивая. Его голос не был тонким и резким, как у всего остального человека. Он был глубоким, сочным, дружелюбным и казался бы более подходящим, если бы исходил от мускулистого, сердечного парня вдвое меньше этого человека. “Вы сами ухаживаете за всем садом?” Грейс откинулась на пятки, все еще держа мастерок в руке в перчатке. “Конечно. Мне это нравится. И почему-то. это просто не был бы мой сад, если бы я наняла кого-нибудь, чтобы помочь мне с ним. ” “Вот именно!” - сказал незнакомец. “Да, я могу понять, что ты чувствуешь”. “Ты новенькая по соседству?” Спросила Грейс. “Нет, нет. Раньше я жил всего в квартале отсюда, но это было очень, очень давно ”. Он глубоко вздохнул и снова улыбнулся. “Ах, чудесный аромат роз! Ничто другое не пахнет и вполовину так приятно. Да, у тебя есть превосходный сад. Действительно превосходный. ” “Спасибо тебе”. Он щелкнул пальцами, когда ему в голову пришла мысль. “Я должен что-нибудь написать об этом. Из этого могла бы получиться первоклассная статья, представляющая интерес для человека. Эта страна фантазий, спрятанная на обычном заднем дворе. Да, я уверен, это было бы как раз то, что нужно. Для меня это приятная смена темпа ”. “Вы писатель?” “Репортер”, - сказал он, все еще делая глубокие вдохи и наслаждаясь ароматом цветов. “Вы работаете в местной газете?” “Утренние новости. Меня зовут Палмер Уэйнрайт”. “Грейс Митовски”. “Я надеялся, что вы узнаете мою фамилию”, - сказал Уэйнрайт, ухмыляясь. “Извините. Я не читаю утренние новости. Я беру Патриот-новости от посыльного каждое утро”. “Ну что ж, ” сказал он, пожимая плечами, “ это тоже хорошая газета. Но, конечно, если вы не читаете Утренние новости, вы никогда не видели моего репортажа о деле Бектерманна.” Когда Грейс поняла, что Уэйнрайт намеревается немного побыть поблизости, она поднялась с корточек, встала и размяла быстро затекающие ноги. “Дело Бектерманна? Звучит знакомо.” “Конечно, об этом писали все газеты. Но я снял серию из пяти частей. Хороший материал, даже если я сам так говорю. Я получил за него Пулитцеровскую номинацию. Вы знали об этом? Честное слово, номинация на Пулитцеровскую премию. ” “Правда? А что, это уже что-то”, - сказала Грейс, не уверенная, должна ли она воспринимать его всерьез, но и не желая его обидеть. “Это действительно что-то. Представь. Номинация на Пулитцеровскую премию.” Ей показалось, что разговор внезапно принял странный оборот. Это больше не было случайностью. Она чувствовала, что Уэйнрайт вышел во двор не для того, чтобы полюбоваться ее розами и не для дружеской беседы, а для того, чтобы рассказать ей, совершенно незнакомому человеку, о своей номинации на Пулитцеровскую премию. “Не выиграла”, - сказал Уэйнрайт. “Но, с моей точки зрения, номинация почти так же хороша, как и сама премия. Я имею в виду, что из десятков тысяч газетных статей, которые публикуются за год, лишь горстка претендует на премию.” “Освежи мою память, если хочешь”, - сказала Грейс. “О чем было дело Бектерманна?” Он добродушно рассмеялся и покачал головой. “Это было не то, о чем я думал . Это уж точно, черт возьми. Я написал это как запутанный фрейдистский Головоломка. Вы знаете — отец с железной волей, возможно, испытывающий неестественное влечение к собственной дочери, мать с проблемами алкоголизма, бедная девочка, оказавшаяся посередине. Молодая девушка, ставшая жертвой, подвергалась ужасному психологическому давлению, выходящему за рамки ее понимания, за пределы ее терпимости, пока, наконец, она простоне сорвалась. Вот как я это видел. Вот как я это описал. Я думал, что я блестящий детектив, докопавшийся до самых глубоких корней трагедии Бектерманна. Но все, что я когда-либо видел, было показухой. Реальная история была гораздо более странной, чем все, что я когда-либо представлял. Черт возьми, это было слишком странно для любого серьезного репортера, чтобы рискнуть взяться за это. Ни одна уважаемая газета не напечатала бы это как новость. Если бы знали правду, и если бы! если бы это каким-то образом было опубликовано, я бы разрушил свою карьеру ”. Что, черт возьми, происходит? Грейс задумалась. Кажется, он одержим желанием рассказать мне об этом в деталях, вынужден рассказать мне, хотя он никогда меня раньше не видел. Подражает ли эта жизнь искусству — стихотворение Кольриджа "Перезагрузка в розовом саду"? Я завсегдатай вечеринок, а Уэйнрайт - древний моряк? Когда она посмотрела в бежевые глаза Уэйнрайт, она внезапно поняла, насколько она одинока, даже здесь, во дворе. Ее участок был окружен деревьями, защищенный, уединенный. “Это было дело об убийстве?” - спросила она. “Была и есть”, - сказал Уэйнрайт. “Это не закончилось с Бектерманнами. Это все еще продолжается. Это проклятое, бесконечное преследование. Это все еще продолжается, и на этот раз это нужно остановить. Вот почему я здесь. Я пришел сказать вам, что ваш Гимн в самом разгаре. Пойманный на середине. Ты должен помочь ей. Убери ее с пути девушки. ” Грейс уставилась на него, разинув рот, не желая верить, что она услышала то, что, как она знала, услышала. “Есть определенные силы, темные и могущественные силы, ” спокойно сказал Уэйнрайт, — которые хотят увидеть...“ Сердито вскрикнув, Аристофан с неистовой страстью набросился на Уэйнрайта. Он приземлился на грудь мужчины и вскарабкался ему на лицо. Грейс вскрикнула и в испуге отскочила назад. Уэйнрайт отшатнулся в сторону, схватил кошку обеими руками и безуспешно попытался оторвать ее от своего лица. “Ари!” Закричала Грейс. “Прекрати!” Аристофан вцепился когтями в шею мужчины и укусил его за щеку. Уэйнрайт не кричал, как следовало бы. Он был устрашающе молчалив, когда боролся с кошкой, хотя существо, казалось, было намерено оторвать ему лицо. Грейс двинулась к Уэйнрайту, желая помочь, но не зная, что делать. Кошка визжала. Она откусила кусок мяса от щеки Уэйнрайта. О Господи, нет! Грейс быстро двинулась вперед, подняв лопатку, но заколебалась. Она боялась ударить человека, а не кошку. Уэйнрайт внезапно отвернулся от нее и, спотыкаясь, побрел через кусты роз, мимо белых и желтых цветов, кошка все еще цеплялась за него. Он врезался в живую изгородь высотой по пояс, провалился сквозь нее на лужайку с другой стороны и скрылся из виду. Грейс поспешила к концу живой изгороди, обошла ее с колотящимся сердцем и обнаружила, что Уэйнрайт исчезла. Там был только кот, который пронесся мимо нее, пробежал через сад, поднялся по ступенькам заднего крыльца и вошел в дом через полуоткрытую заднюю дверь. Где был Уэйнрайт? Уполз ли он, оглушенный, раненый? Потерял ли он сознание в каком-нибудь укромном уголке сада, истекая кровью? Во дворе росло с полдюжины кустов, достаточно больших и густых, чтобы скрыть тело человека ростом с Уэйнрайта. Она осмотрела их все, но не смогла найти никаких следов репортера. Она посмотрела в сторону садовой калитки, которая вела на улицу. Нет. Он не мог уйти так далеко, не привлекая ее внимания. Испуганная, сбитая с толку, Грейс моргала, глядя на залитый солнцем сад, пытаясь понять. В телефонной книге Гаррисберга не было ни имени мистера Рэндольфа Паркера, ни Герберта Бектерманна. Кэрол была озадачена, но не удивлена. После того, как она осмотрела своего последнего пациента за день, они с Джейн поехали по адресу на Фронт-стрит, где, по утверждению Миллисент Паркер, жила. Это был огромный, впечатляющий викторианский особняк, но в нем долгое время никто не жил. Лужайку перед домом заасфальтировали под парковку. У подъездной дорожки висела небольшая, со вкусом подобранная вывеска: МОЭМ и КРАЙТОН, ИНК. МЕДИЦИНСКАЯ КОРПОРАЦИЯ Много лет назад эта часть Фронт-стрит была одним из самых элегантных районов столицы Пенсильвании. Однако за последние пару десятилетий многие величественные старые дома на риверфронт-бульваре были снесены, чтобы освободить место для стерильных современных офисных зданий. Несколько беспорядочных домов были сохранены, по крайней мере, в некотором роде — экстерьеры прекрасно отреставрированы, интерьеры выпотрошены и переоборудованы для различных коммерческих целей. Дальше на север все еще оставался участок Фронт-стрит, который представлял собой желанный жилой район, но не здесь, не туда, куда их отправила Миллисент Паркер. Моэм и Крайтон представляли собой групповую медицинскую практику, в которую входили семь врачей: два терапевта общего профиля и пять специалистов. Кэрол поговорила с секретаршей в приемной, женщиной с волосами, окрашенными хной, по имени Полли, которая сказала ей, что ни один из врачей не носил фамилии Паркер. Точно так же никто с таким именем не работал медсестрой или канцелярским персоналом. Более того, "Моэм и Крайтон" находились по своему нынешнему адресу почти семнадцать лет. Кэрол пришло в голову, что Джейн, возможно, когда-то была пациенткой одного из врачей "Моэм и Крайтон" и что ее подсознание использовало адрес фирмы, чтобы воплотить личность Миллисент Паркер. Но Полли, которая работала в "Моэм и Крайтон" с тех пор, как они открыли свои двери, была уверена, что никогда не видела эту девушку. Однако, заинтригованная амнезией Джейн и отзывчивая по натуре, Полли согласилась проверить файлы, чтобы узнать, лечили ли "Моэм и Крайтон" когда-либо кого-либо по имени Лора Хейвенсвуд, Миллисент Паркер или Линду Бектерманн. Это был бесплодный поиск; ни одно из этих имен не появилось в записях пациентов. *** Грейс вышла за ворота на улицу и посмотрела в обе стороны. Палмера Уэйнрайта нигде не было видно. Она вернулась на свой задний двор, закрыла калитку и направилась к дому. Уэйнрайт сидел на ступеньках крыльца и ждал ее. Она остановилась в пятнадцати футах от него, пораженная, сбитая с толку. Он поднялся со ступенек. “Твое лицо”, - оцепенело произнесла она. На его лице не было шрамов. Он улыбнулся как ни в чем не бывало и сделал два шага к ней. “Грейс—” “Кошка”, - сказала она. “Я видела твою щеку.. твою шею. у нее вырваны когти. “Послушай”, - сказал он, делая еще один шаг к ней, - “есть определенные силы, темные и могущественные силы, которые хотят, чтобы это разыгралось не так. Темные силы, которые процветают на трагедии. Они хотят, чтобы все закончилось бессмысленным насилием и кровью. Этого нельзя допустить, Грейс. Только не снова. Ты должен держать Кэрол подальше от девушки, ради нее и ради самой девушки тоже.” Грейс уставилась на него с открытым ртом. “Кто ты, черт возьми, такой?” “Кто ты?” Спросил Уэйнрайт, вопросительно приподняв одну бровь. “Это самый важный вопрос прямо сейчас. Ты не только та, кем себя считаешь. Ты не только Грейс Митовски ”. Он безумен, подумала она. Или я безумен. Или мы оба. Абсолютный, буйно помешанный. Она сказала: “Это ты говоришь по телефону. Ты тот подонок, который имитирует голос Леонарда”. “Нет”, - сказал он. “Я—” “Неудивительно, что Ари напал на тебя. Ты тот, кто давал ему наркотики, или яд, или что-то в этом роде. Ты тот, и он знал ”. Но как же раны на лице, порезанная шея? спросила она себя. Как, во имя Всего Святого, эти раны зажили так быстро? Как? Она выбросила эти мысли из головы, отказалась думать о таких вещах. Должно быть, она ошиблась. Должно быть, она вообразила, что Ари действительно причинил боль этому человеку. “Да, - сказала она, - ты тот, кто стоит за всеми этими странными вещами, которые происходят. Убирайся с моей территории, сукин сын”. “Грейс, силы объединились. “ Сейчас он выглядел так же, как и тогда, когда впервые заговорил с ней, несколько минут назад. Он не выглядел сумасшедшим тогда; он не выглядел сумасшедшим и сейчас. Он не выглядел опасным, и все же он продолжал бормотать о темных силах. “. добро и зло, правильное и неправильное. Ты на правильной стороне, Грейс. Но кошка— Ах, кошка - это совсем другая история. Ты всегда должна остерегаться кошки. ” “Уйди с моей дороги”, - сказала она. Он сделал шаг к ней. Она полоснула его садовым совком, промахнувшись всего на дюйм или два от его лица. Она рубила снова, и снова, и снова, рассекая только пустой воздух, на самом деле не желая резать что-либо еще, если только у нее не было выбора, просто надеясь удержать его на расстоянии, пока она не сможет проскользнуть мимо него, потому что он был между ней и домом. И тут она оказалась рядом с ним; она повернулась и побежала к кухонной двери, с болью осознавая, что ее ноги были старыми и изуродованными артритом. Она сделала всего несколько шагов, прежде чем поняла, что не должна была поворачиваться спиной к сумасшедшему, и, задыхаясь, повернулась к нему лицом, уверенная, что он прыгнул на нее, возможно, с ножом в руке, — Но он исчез. Исчезла. Снова. У него не было времени добежать ни до одного из кустов, которые были достаточно большими, чтобы скрыть мужчину, во всяком случае, за ту долю секунды, пока она стояла к нему спиной. Даже если бы он был намного моложе своих лет, в самой лучшей форме, тренированным бегуном — даже тогда он не смог бы пробежать больше половины пути к воротам за такое короткое время. Так где же он был? Где он был? Из офиса "Моэм и Крайтон" на Фронт-стрит Кэрол и Джейн проехали несколько кварталов до Второго адреса, который, как предполагалось, был домом Линды Бектерманн. Это было в хорошем районе; прекрасный французский загородный дом, которому по меньшей мере пятьдесят лет, в прекрасном состоянии. Дома никого не было, но на почтовом ящике стояло имя Николсон, а не Бектерманн. Они позвонили в соседний дом и поговорили с соседкой Джин Гюнтер, которая подтвердила, что загородный дом во Франции принадлежит семье Николсон. “Мы с мужем живем здесь уже шесть лет”. Миссис Гантер сказала: “А Николсоны жили по соседству, когда мы переехали. Кажется, я однажды слышала, как они говорили, что живут в этом доме с 1965 года”. Имя Бектерманн ничего не значило для Джин Гюнтер. Снова в машине, по дороге домой, Джейн сказала: “Я действительно доставляю тебе много хлопот”. “Ерунда”, - сказала Кэрол. “Мне вроде как нравится играть в детектива. Кроме того, если я смогу помочь вам преодолеть блокировку вашей памяти, если я смогу раскрыть правду, стоящую за всеми ловкими трюками, которые проделывает ваше подсознание, тогда я смогу написать об этом случае для любого журнала по психологии, который выберу. Это определенно сделает мне имя в профессии. Возможно, я даже напишу об этом книгу. Так что, видишь ли, благодаря тебе, малыш, я мог бы когда-нибудь стать богатым и знаменитым ”. “Когда ты станешь богатым и знаменитым, ты все еще будешь разговаривать со мной?” - поддразнила девушка. “Конечно. Конечно, вам придется записаться на прием за неделю”. Они улыбнулись друг другу. *** Используя кухонный телефон, Грейс позвонила в офис Утренние новости. У оператора коммутатора в газете не было добавочного номера Палмера Уэйнрайта. Она сказала: “Насколько я знаю, он здесь даже не работает. И я уверен, что он не репортер. Может быть, один из новых редакторов или кто-то в этом роде ”. “Не могли бы вы соединить меня с офисом главного редактора?” Спросила Грейс. “Это, должно быть, мистер Куинси”, - сказала оператор. Она нажала на нужный добавочный номер. Куинси не было в его офисе, и его секретарша не знала, работает ли в газете человек по имени Палмер Уэйнрайт. “Я здесь новенькая”, - сказала она извиняющимся тоном. “Я работаю секретарем мистера Куинси только с понедельника, так что я еще не всех знаю. Если вы оставите свое имя и номер телефона, я попрошу мистера Куинси перезвонить вам ”. Грейс дала ей номер телефона и сказала: “Скажи ему, что с ним хочет поговорить доктор Грейс Митовски и что мне понадобится всего несколько минут его времени”. Она редко использовала почетное обращение перед своим именем, но в подобных случаях это было удобно, потому что на телефонные звонки врачей всегда отвечали. “Это срочно, доктор Митовски? Я не думаю, что мистер Куинси вернется до завтрашнего утра”. “Этого будет достаточно”, - сказала она. “Пусть он первым делом позвонит мне, как бы рано он ни пришел”. Повесив трубку, она пошла на кухню и уставилась на розовый сад. Как мог Уомрайт вот так исчезнуть? Третий вечер подряд Пол, Кэрол и Джейн вместе готовили ужин. Девушка день ото дня вписывалась все лучше. Если она останется с нами еще на неделю, подумал Пол, будет казаться, что она всегда была здесь. Салат состоял из пальмовых сердечек и листьев салата айсберг. На гарнир подавались баклажаны с пармезаном и спагетти. Когда они приступали к десерту — маленьким блюдечкам спумони с богатым вкусом , — Пол сказал, “Есть ли шанс, что мы могли бы отложить поездку в горы на два дня?” “Почему?” Спросила Кэрол “Я немного отстаю от графика написания книги, и я нахожусь на очень критическом этапе работы над книгой”, - сказал он. “Я написал две трети самой сложной сцены в этой истории, и я ненавижу оставлять ее незаконченной только для того, чтобы уехать в отпуск. Я не получу от этого удовольствия. Если бы мы уехали в воскресенье, а не завтра, это дало бы мне время доработать конец главы. И у нас все еще было бы восемь дней в коттедже ”. “Не смотри на меня”, сказала Джейн. “Я просто лишний багаж. Я пойду туда, куда ты меня отвезешь, когда бы ты меня ни взял”. Кэрол покачала головой. “Только на прошлой неделе, когда мистер О'Брайан сказал, что мы одержимые сверхуспевающие люди, мы решили изменить наш образ жизни, не так ли? Мы должны научиться находить время для досуга и не позволять нашей работе вмешиваться в это ”. “Ты прав”, - сказал Пол. “Но только в этот раз—” Он оборвал фразу на полуслове, потому что увидел, что Кэрол настроена решительно. Она редко бывала несговорчивой, но когда делала это, решала не идти на компромисс. проблема в том, что она была подвижна, как Гибралтар. Он вздохнул. “Хорошо. Ты победила. Мы уезжаем завтра утром. Я просто возьму с собой пишущую машинку и рукопись. Я могу закончить сцену в хижине и... “Ничего не делаю”, - сказала Кэрол, подчеркивая каждое слово постукиванием ложкой по тарелке с мороженым. “Если ты возьмешь это с собой, ты не остановишься, когда дойдешь до конца сцены, над которой работаешь. Ты будешь продолжать. Ты знаешь, что так и будет. Иметь пишущую машинку в пределах легкой досягаемости будет слишком большим искушением. Вы не сможете перед этим устоять. Весь отпуск пойдет насмарку ”. “Но я просто не могу отложить эту сцену на десять дней”, - умоляюще сказал он. “К тому времени, как я вернусь к ней, тон и спонтанность будут утрачены”. Кэрол съела ложку спумони и сказала: “Хорошо. Вот что мы сделаем. Мы с Джейн отправимся в горы первым делом утром, как и планировали. Ты остаешься здесь, заканчиваешь свою сцену, а затем подъезжаешь, чтобы присоединиться к нам, когда будешь готова ”. Он нахмурился. “Я не уверен, что это хорошая идея”. “Почему бы и нет?” “Ну, действительно ли разумно для вас двоих отправляться туда вдвоем? Я имею в виду, летний сезон закончился. теперь в лесу будет не так уж много отдыхающих, и большинство других домиков будут пустовать. ” “Ради всего святого, ” сказала Кэрол, “ здесь нет никакого Отвратительный снежный человек, скрывающийся в тех горах, Пол. Мы в Пенсильвании, а не в Тибете ”. Она улыбнулась. “Приятно знать, что ты так беспокоишься о нас, дорогая. Но мы будем в полной безопасности”. *** Позже, после того как Джейн легла спать, Пол предпринял последнюю попытку переубедить Кэрол, хотя и знал, что усилия будут напрасны. Он прислонился к дверце шкафа и наблюдал, как Кэрол выбирает одежду для чемоданов. “Послушай, будь со мной откровенен, ладно?” “Разве я не всегда такой? Честный в чем?” “Девушка. Есть ли шанс, что она опасна?” Кэрол отвернулась от вешалки и уставилась на него, явно удивленная его вопросом. “Джейн? Опасна? Ну, такая красивая девушка, как она, вероятно, будет за эти годы разбила много сердец. И если бы привлекательность могла убивать, она оставила бы за собой улицы, усеянные телами ”. Он отказался забавляться. “Я не хочу, чтобы ты относился к этому легкомысленно. Я думаю, это важно. Я хочу, чтобы ты хорошенько все обдумал”. “Мне не нужно много думать об этом, Пол. Она, конечно, потеряла память. Но она стабильный, психически здоровый ребенок. На самом деле, нужна удивительно стабильная личность, чтобы справиться с амнезией так, как она справилась с ней. Не знаю, справилась бы я и вполовину так же хорошо, если бы была на ее месте прямо сейчас. Я бы либо разнервничался, либо погрузился по уши в депрессию. Она жизнерадостная, покладистая. Жизнерадостные и покладистые люди не опасны ”. “Никогда?” “Почти никогда. Ломаются те, кто непреклонен”. “Но после того, что произошло на ваших сеансах терапии с ней, разве не разумно задаться вопросом о том, на что она может быть способна?” он спросил, “Она замученная девушка. Я верю, что она прошла через действительно ужасающий опыт, что-то настолько ужасное, что она отказывается переживать это снова, даже под гипнозом. Она запутывает, направляет по ложному пути и утаивает важную информацию, но это не значит, что она хоть немного опасна. Просто напугана. Мне кажется очевидным, что в какой-то момент своей жизни она была жертвой физического или психологического насилия. Жертва, Пол, а не преступник ”. Она отнесла несколько пар джинсов к открытым чемоданам, стоявшим на кровати. Пол последовал за ней. “Ты собираешься продолжить ее терапию, пока будешь в коттедже?” ДА. Я думаю, что лучше всего продолжать разрушать Стену замешательства, которую она воздвигла ”. “Нечестно”. “А?’ “Это работа”, - сказал он. “Мне не разрешают брать свои работы в каюту, но ты будешь работать. Это двойные стандарты, доктор Трейси.” “Двойные стандарты, черт возьми, доктор Трейси. Мне понадобится всего полчаса в день для терапии Джейн. Это сильно отличается от того, чтобы тащить IBM Selectric в сосновый лес и колотить по клавишам по десять часов в день. Разве ты не понимаешь, что все белки, олени и кролики будут жаловаться на шум?” *** Еще позже, когда они были в постели и свет был погашен, он сказал: “Черт возьми, я позволяю этой книге завладеть мной. Почему я не могу оставить сцену незавершенной на десять дней? Возможно, у меня даже получится лучше, если я найду время подумать над ней. Я приду завтра с тобой и Джейн, и я не возьму с собой пишущую машинку. Хорошо? Я даже не возьму с собой карандаш. ” “Нет”, - ответила Кэрол. “Нет?” “Когда ты все-таки доберешься до гор, я хочу, чтобы ты смог полностью выбросить книгу из головы. Я хочу, чтобы мы совершали долгие прогулки по лесу. Я хочу, чтобы мы покатались на лодке по озеру, порыбачили, прочитали пару книг и вели себя как бездельники, которые никогда даже не слышали слова "работа’. если ты не закончишь эту сцену перед отъездом, ты будешь размышлять об этом весь отпуск. У тебя не будет ни минуты настоящего покоя, а это значит, что у меня тоже не будет ни минуты покоя. И не говори мне, что я неправ. Я знаю тебя лучше, чем самого себя, бастер: Ты оставайся здесь, напиши окончание этой сцены, а затем присоединяйся к нам в воскресенье ”. Она поцеловала его на ночь, взбила подушки и улеглась спать. Он лежал в темноте, думая о словах во вчерашней игре в "Скрэббл". ЛЕЗВИЕ УБИТЬ O O СМЕРТЬ O M B И единственное слово, которое он отказался раскрыть: КЭРОЛ… Он все еще думал, что ничего не добьется, сказав ей, каким было последнее из этих шести слов. Что она могла с этим поделать, кроме беспокойства? Ничего. Она ничего не могла поделать, и он ничего не мог поделать. Кроме как подождать и посмотреть. Угроза — если таковая действительно возникнет — может исходить из любого из десяти тысяч или ста тысяч источников. Она может возникнуть в любое время и в любом месте. Дома или в горах. Одно место было таким же безопасным - или опасным — как и другое. В любом случае, возможно, появление этих шести слов было простым совпадением. Невероятное, но бессмысленное совпадение. Он уставился в темноту, изо всех сил пытаясь убедить себя, что не существует таких вещей, как послания духов, предзнаменования и ясновидящие пророчества. Всего неделю назад его не нужно было было бы убеждать. *** Кровь. Сними ее, соскреби, каждую липкую капельку, смой, быстро-быстро, в канализацию, каждую компрометирующую каплю, смой, пока кто-нибудь не узнал, пока кто-нибудь не увидел и не понял, что было сделано, смой это, смой… Девушка проснулась в ванной от яркого флуоресцентного света. Она снова ходила во сне. Она была удивлена, обнаружив, что она обнажена. Ее гольфы, трусики и футболка были разбросаны по полу вокруг нее. Она стояла перед раковиной, оттирая себя мокрой тряпкой для мытья посуды. Когда она посмотрела на свое отражение в зеркале, ее на мгновение парализовало от того, что она увидела. Ее лицо было измазано кровью. Ее руки были забрызганы кровью. Ее прелестно приподнятые обнаженные груди блестели от крови. И она сразу поняла, что это была не ее собственная. Ее не порезали и не ударили ножом. Она была той, кто нанес порез, колющий удар. О боже. Она уставилась на свое ужасное отражение, болезненно очарованная видом своих окровавленных губ. Что я наделал? Она медленно опустила взгляд вдоль своей покрасневшей шеи, посмотрела вниз на отражение своего правого соска, на котором висела очень жирная карминовая капля запекшейся крови. Сверкающая жемчужина крови на мгновение задрожала на кончике ее возбужденного соска; затем она поддалась силе тяжести и отвалилась от нее. Она оторвала взгляд от зеркала и опустила голову, чтобы посмотреть, куда упала капля на пол. Крови не было. Когда она посмотрела прямо на себя, а не на свое отражение, она обнаружила, что ее тело все-таки не было покрыто кровью. Она дотронулась до своей обнаженной груди. Они были влажными, потому что она терла их мочалкой, но влага была всего лишь водой. Ее руки также не были забрызганы кровью. Она выжала мочалку. С нее стекала чистая вода; на ткани не было ужасных пятен. Сбитая с толку, она снова подняла глаза к зеркалу и увидела кровь, как и раньше. Она протянула руку. На самом деле на ней не было крови, но в зеркале она была облачена в запекшуюся перчатку. Видение, подумала она. Странная иллюзия. Вот и все. Я никому не причинила вреда. Я не проливала ничьей крови. Пока она пыталась понять, что происходит. ее зеркальное отражение померкло, и стекло перед ней почернело. Казалось, что она превратилась в окно, выходящее в другое измерение, потому что в ней не отражалось ничего из того, что находилось в ванной. Это сон, подумала она. Мне действительно уютно в постели, где мое место. Мне всего лишь снится, что я в ванной. Я могу положить этому конец, просто проснувшись. С другой стороны, если бы это был сон, смогла бы она ощутить холодный керамический пол под своими босыми ногами так же ярко, как сейчас? Если бы это действительно был всего лишь сон, почувствовала бы она холодную воду на своей обнаженной груди? Она вздрогнула. В лишенной света пустоте по другую сторону зеркала что-то блеснуло далеко в темноте. Просыпайся! Что-то серебристое. Оно вспыхивало снова и снова, взад и вперед, изображение неуклонно увеличивалось. Ради бога, проснись! Она хотела убежать. Не смогла. Она хотела закричать. Не закричала. Через несколько секунд мерцающий предмет заполнил зеркало, отодвигая тьму, из которой он появился, а затем каким-то образом вырвался из зеркала, не разбив стекла, вырвался из пустоты и влетел в ванную одним последним, убийственным взмахом, и она увидела, что это был топор, опускающийся на ее лицо, стальное лезвие которого блестело, как тончайшее серебро, в свете ламп дневного света. Когда зловеще острое лезвие топора неумолимо устремилось к ее голове, ее колени подогнулись, и она потеряла сознание. *** Ближе к рассвету Джейн снова проснулась. Она была в постели. Она была обнажена. Она откинула одеяло, села и увидела свою футболку, трусики и гольфы на полу рядом с кроватью. Она быстро оделась. В доме было тихо. Трейси еще не проснулись. Джейн тихо поспешила по коридору в ванную комнату для гостей, помедлила на пороге, затем шагнула внутрь и включил свет. Крови не было, а зеркало над раковиной было всего лишь обычным зеркалом, отражавшим ее встревоженное лицо, но не создававшим никаких собственных причудливых образов. Ладно, подумала она, может быть, я хожу во сне. И, возможно, я был здесь на самом деле без одежды, пытаясь оттереть несуществующую кровь со своего тела. Но все остальное было лишь частью кошмара. Этого не было. Этого не могло быть. Невозможно. Зеркало на самом деле не могло так измениться . Она посмотрела в свои собственные голубые глаза. Она не была уверена, что увидела в них. “Кто я такая?” - тихо спросила она. Всю неделю сон Грейс — то немногое, что ей удавалось выспаться между приступами бессонницы, — был без сновидений. Но сегодня вечером она часами металась на простынях, пытаясь вырваться из кошмара, который, казалось, длился вечность. Во сне горел дом. Большой, красиво украшенный викторианский дом. Она стояла снаружи пылающего строения, колотила в пару покосившихся дверей подвала и снова и снова звала по имени. “Лора! Лора!” Она знала, что Лора была заперта в подвале горящего дома и что эти двери были единственным выходом, но двери были заперты изнутри. Она колотила по дереву голыми руками, пока каждый удар не отдавался жестокой болью по всей длине ее рук, через плечи и заднюю часть шеи. Она отчаянно жалела, что у нее нет топора или тесака. монтировка или какой-нибудь другой инструмент, которым она могла бы выломать двери подвала, но у нее не было ничего, кроме кулаков, поэтому она колотила и колотила, пока ее плоть не покрылась синяками, трещинами и кровью, и даже тогда она продолжала колотить, все время зовя Лору. На втором этаже взорвались окна, осыпав ее осколками, но она не отвернулась от покосившихся дверей подвала; она не побежала. Она продолжала колотить окровавленными кулаками по дереву, молясь, чтобы девушка ответила в любой момент. Она проигнорировала сыпавшиеся на нее искры и пригрозила поджечь свое клетчатое платье. Она плакала и кашляла, когда ветер доносил едкий дым в ее сторону, и проклинала дерево, которое так легко устояло перед ее яростной, но безрезультатной атакой. У кошмара не было кульминации, не было пика ужаса. Это просто продолжалось всю ночь напролет в постоянно сбивающем дыхание темпе, пока через несколько минут после рассвета Грейс наконец не вырвалась из горячих, цепких объятий сна и не проснулась с бессловесным криком, молотя руками по матрасу. Она села на край кровати и обхватила руками пульсирующую голову. Ее рот наполнился вкусом пепла и желчи. Сон был таким ярким, что она даже почувствовала, как бело-голубое ситцевое платье с высоким воротом и длинными рукавами облегает ее плечи и грудь, когда она стучала в двери подвала. Теперь, полностью проснувшись, она все еще чувствовала, как платье сковывает ее, хотя на ней была свободная ночная рубашка и хотя она никогда в жизни не надевала такого платья. Хуже того, она чувствовала запах горящего дома. Запах дыма сохранялся так долго после того, как она проснулась, что ей показалось, что горит ее собственный дом. Она быстро накинула халат, сунула ноги в тапочки и стала переходить из одной комнаты в другую в поисках огня. Пожара не было. И все же почти час зловоние горящего дерева и смолы не покидало ее. 10 В пятницу утром, в девять часов, Пол сел за свой письменный стол, снял телефонную трубку и позвонил Линкольну Верту, полицейскому детективу, занимающемуся делом Джейн Доу. Он сказал Верту, что Кэрол увозит девушку за город на несколько дней отдохнуть. “Вполне возможно”, - сказал Верт. “У нас нет никаких зацепок, и я уверен, что это дело не раскроется в ближайшее время. Конечно, мы продолжаем расширять область поиска. Сначала мы просто разослали фотографию и описание ребенка властям близлежащих округов. Когда это не принесло нам никакой пользы, мы разослали это по полицейским агентствам по всему штату. Вчера утром мы предприняли еще один шаг и передали те же данные в семь соседних штатов. Но я скажу вам кое-что, только между нами. Даже если мы расширим зону поиска до Гонконга Конг, у меня такое чувство, что мы никогда не найдем никого, кто знает этого парня. У меня просто предчувствие. Мы так и будем возвращаться с пустыми руками ”. Поговорив с Вертом, Пол спустился в гараж, где Кэрол и Джейн укладывали свои вещи в багажник "Фольксвагена". Чтобы избавить девушку от огорчений, Пол не стал передавать пессимистичную оценку ситуации Вертом. “Он сказал, что все в порядке, если ты уедешь из города на несколько дней. Суд не ограничил вас пребыванием в Гаррисберге. Я сказал ему, где находится коттедж, так что, если кто-нибудь заявится сюда за нашей девушкой, полиция Гаррисберга свяжется с окружным шерифом таким образом, и он или один из его заместителей заедет в коттедж и сообщит вам, что вы должны вернуться ”. Кэрол поцеловала его на прощание. Джейн тоже поцеловала его; это был застенчивый, целомудренный поцелуй, слегка коснувшийся его щеки, и когда она садилась в машину, то ярко покраснела. Он стоял перед домом и смотрел, как они уезжают, пока красный "Фольксваген Рэббит" не скрылся из виду. После почти недели голубого неба снова наплыли облака. Они были плоскими, грифельно-серыми. Они соответствовали настроению Пола. *** Когда на кухне зазвонил телефон, Грейс приготовилась услышать голос Леонарда. Она села в кресло за маленьким встроенным письменным столом, протянула руку к телефонной трубке, висевшей на стене, подождала, пока она зазвонит еще раз, затем подняла трубку. К ее облегчению, это был Росс Куинси, главный редактор Morning Новости, перезваниваю на звонок, который она сделала вчера поздно вечером. “Вы расспрашивали об одном из наших репортеров, докторе Митовски?” “Да. Палмер Уэйнрайт”. Куинси молчал. “Он ведь работает на тебя, не так ли?” Спросила Грейс. “Хм.. Палмер Уэйннайт был сотрудником Morning News, да”. “По-моему, он чуть не получил Пулитцеровскую премию”. “Да. Но, конечно. это было довольно давно”. “О?” “Ну, если вы знаете о номинации на Пулитцеровскую премию, вы должны знать, что это было за сериал, который он снял об убийствах Бектерманна”. “Да”. “Это было в далеком 1943 году”. “Так давно это было?” “Доктор Митовски, что именно вы хотели узнать о Палмере Уэйнрайте?” “Я бы хотела поговорить с ним”, - сказала она. “Мы встретились, и у нас есть кое-какие незаконченные дела, с которыми мне не терпится разобраться. Это ... личное дело”. Куинси поколебался. Затем: “Вы давно потерянный родственник?” “Мистера Уэйнрайта? О, нет”. “Давно потерянный друг”? “Нет. И это тоже”. “Что ж, тогда, я думаю, мне не нужно быть деликатным в этом вопросе. Доктор Митовски, боюсь, что Палмер Уэйнрайт мертв ”. “Мертв!” - изумленно воскликнула она. “Ну, ты, конечно, понимал, что такая возможность существует. Он никогда не был здоровым человеком, прямо-таки болезненным. И ты, очевидно, долгое время не общался с ним ”. “Не так уж и долго”, - сказала она. “Должно быть, не меньше тридцати пяти лет”, - сказал Куинси. “Он умер в далеком 1946 году”. Воздух за спиной Грейс внезапно показался холоднее, чем был мгновение назад, как будто мертвец обдал ее затылок своим ледяным дыханием. “Тридцать один год”, - оцепенело произнесла она. “Ты, должно быть, ошибаешься”. “Ни за что. Тогда я был всего лишь зеленым юнцом, копирайтером. Палмер Уэйнрайт был одним из моих героев. Я довольно тяжело воспринял его уход ”. “Мы говорим об одном и том же человеке?” Спросила Грейс. “Он был довольно худым, с резкими чертами лица, светло-карими глазами и довольно желтоватым цветом лица. Его голос был на несколько нот глубже, чем можно было ожидать, просто глядя на него. ” “Это был Палмер, все в порядке”. “Около пятидесяти пяти?” “Ему было тридцать шесть, когда он умер, но он выглядел на двадцать лет старше”, - сказал Куинси. “Это была череда болезней, одна за другой, с раком в конце. Джей Ти просто измотал его, быстро состарил. Он был бойцом, но просто не мог больше держаться ”. Тридцать один год в могиле? подумала она. Но я видела его вчера. У нас был странный разговор в розовом саду. Что вы на это скажете, мистер Куинси? “Доктор Митовски? Вы все еще там?” “Да. Извините. Послушайте, мистер Куинси, мне неприятно отнимать у вас драгоценное время, но это действительно важно. Я полагаю, что дело Бектерманна во многом связано с личным делом, которое я хотел обсудить с мистером Уэйнрайтом. Но я действительно ничего не знаю об этих убийствах. Не могли бы вы рассказать мне, что все это значило?” “Семейная трагедия”, - сказал Куинси. “Дочь Бектерманов впала в неистовство за день до своего шестнадцатилетия. У нее просто помутился рассудок. Очевидно, она вбила себе в голову, что ее мать намеревалась убить ее до того, как ей исполнится шестнадцать, что, конечно, было неправдой. Но она думала , что это правда, и бросилась на свою мать с топором. Ее отец и приехавший в гости двоюродный брат встали у нее на пути, и она убила их. Ее матери действительно удалось вырвать топор из рук девочки. Но это не остановило ребенка. Она просто взяла каминную кочергу и продолжала приближаться. Когда мать, миссис Бектерманн, была загнана в угол и ей собирались раскроить кочергой череп, у нее не было другого выбора, кроме как замахнуться топором на свою дочь. Она ударила девочку один раз, в бок. Довольно глубокий порез. Ребенок скончался в больнице на следующий день. Миссис Бектерманн убивала только в целях самообороны, и против нее не было выдвинуто никаких обвинений, но она чувствовала себя настолько виноватой в убийстве собственного ребенка, что у нее случился полный нервный срыв, и в конце концов она оказалась в приюте. ” “И это та история, которая принесла мистеру Уэйнрайту Пулитцеровскую номинацию?” “Да. В руках множества репортеров эта статья была бы ничем иным, как сенсационным мусором. Но Палмер был хорош. Он написал чувствительное, хорошо проработанное исследование семьи с серьезными эмоциональными, межличностными проблемами. Отец был властным мужчиной, который устанавливал чрезвычайно высокие стандарты для своей дочери и, весьма вероятно, испытывал к ней неестественное влечение. Мать всегда соперничала с отцом за сердце, ум и верность девочки, и когда она увидела, что проигрывает эту битву, она начала пить. На дочь было оказано чрезвычайное психологическое давление, и Палмер заставил читателя почувствовать и понять это давление ”. Она поблагодарила Росса Куинси за его время и внимание. Она повесила трубку. Некоторое время она просто сидела, уставившись на тихо гудящий холодильник, пытаясь осмыслить то, что ей сказали. Если Уэйнрайт умерла в 1946 году, с кем она разговаривала вчера в саду? И какое отношение к ней имели убийства Бектерманн? К Кэрол? Она подумала о том, что сказал ей Уэйнрайт: Эта проклятая, бесконечная погоня. Это все еще продолжается, и это должно быть остановлено в этот раз, когда вы приходите, чтобы сказать вам, что ваш Гимн в самом разгаре. Ты должен помочь ей. Убери ее с пути девушки. Она чувствовала, что находится на грани понимания того, что он имел в виду. И она была напугана. Несмотря на то, что за последние двадцать четыре часа произошло множество невозможных вещей, она больше не сомневалась ни в своем здравом уме, ни в своем восприятии. Она была в здравом уме, совершенно в здравом уме и владела всеми своими способностями. Старческий маразм больше не был даже отдаленной возможностью. Она чувствовала, что объяснение этих событий было гораздо более пугающим, даже более душераздирающим, чем перспектива старости, которая когда-то пугала ее. Она вспомнила еще кое-что, что Палмер Уэйнрайт сказал вчера в саду: Ты не только та, кем себя считаешь. Ты не только Грейс Митовски. Она знала, что решение головоломки было в пределах ее досягаемости. Она чувствовала темное знание внутри себя, давно забытые воспоминания, ожидающие, чтобы их раскрыли. Она боялась прикоснуться к ним, но знала, что должна сделать именно это, ради Кэрол, а возможно, и ради себя самой. Внезапно воздух на кухне, хотя и все еще довольно чистый, наполнился запахом дерева и дыма от смолы. Грейс услышала потрескивание огня, хотя здесь, сейчас, в этом месте и времени пламени не было. Ее сердце бешено заколотилось, а во рту стало сухо и кисло. Она закрыла глаза и увидела горящий дом так же отчетливо, как видела его во сне. Она увидела двери подвала и услышала свой крик, зовущий Лауру. Она знала, что это был не просто сон. Это было воспоминание, потерянное на века, но теперь всплывающее на поверхность, напоминающее ей, что на самом деле она была не только Грейс Митовски. Она открыла глаза. На кухне было жарко, душно. Она почувствовала, что ее тянут за собой силы, которые она не могла постичь, и подумала: неужели это то, чего я хочу? Действительно ли я хочу плыть по течению, узнать правду и перевернуть мой маленький мир с ног на голову? Могу Я справлюсь с этим? Зловоние несуществующего дыма стало сильнее. Рев несуществующего пламени становился все громче. Думаю, теперь пути назад нет, подумала она. Она подняла руки перед лицом и изумленно уставилась на них. Ее плоть была чудесным образом обезображена стигматами. Ее руки были в синяках, ссадинах, крови. В ее ладонях были деревянные щепки, осколки от дверей подвала по которой она стучала так давно, очень давно. *** В десять часов, когда зазвонил телефон, Пол сидел за своим столом и писал почти час. Работа только начала продвигаться гладко. Он схватил трубку и сказал немного нетерпеливо: “Да?” Незнакомый женский голос произнес: “Могу я поговорить с доктором Трейси, пожалуйста?” “Говорит”. “О... э-э ... нет... доктор Трейси, которую я ищу, - женщина”. “Вам нужна моя жена”, - сказал он. “Ее нет в городе несколько дней. Могу я передать сообщение?” “Да, пожалуйста. Не могли бы вы сказать ей, что звонила Полли из ”Моэм и Крайтон"?" Он записал имя в блокноте. “И к чему это относится?” “Доктор Трейси была здесь вчера днем с молодой девушкой, страдающей амнезией. “Да”, - сказал Пол, внезапно заинтересовавшись больше, чем раньше. “Я знаю это дело”. “Доктор Трейси спрашивала, слышали ли мы когда-нибудь о ком-нибудь по имени Миллисент Паркер”. “Это верно. Она рассказала мне об этом вчера вечером. Насколько я понимаю, это был еще один тупик”. “Вчера казалось, что это тупик, - сказала Полли, - но теперь выясняется, что одному из наших врачей знакомо это имя. Фактически, сам доктор Моэм”. “Послушай, вместо того чтобы ждать, пока моя жена тебе перезвонит, почему бы тебе просто не рассказать мне , что ты придумал, и я смогу передать ей информацию”. “Ну, конечно, почему бы и нет? Видите ли, доктор Моэм - старший партнер в нашей практике. Он купил этот дом восемнадцать лет назад и лично руководил реставрацией снаружи и обновлением интерьера. Он помешан на истории, поэтому для него было естественно захотеть узнать историю здания, которое он купил. Он говорит, что это место было построено в 1902 году человеком по имени Рэндольф Паркер. У Паркера была дочь по имени Миллисент.” “1902?” “Это верно”. “Интересно”. “Ты не слышал самого интересного”, - сказала Полли, и в ее голосе прозвучало нетерпение сплетницы. “Кажется, что в далеком 1905 году, в ночь перед празднованием шестнадцатилетия Милли, миссис Паркер была на кухне, украшая большой торт для девочки. Милли подкралась к ней сзади и четыре раза ударила ножом в спину.” Не задумываясь, Пол сломал карандаш, который держал в руке с тех пор, как написал имя Полли в блокноте. Один осколок выскочил у него из руки, прокрутился по столешнице и упал на пол. “Она зарезала свою собственную мать?” спросил он, надеясь, что неправильно расслышал. “Разве это не нечто?” “Убить ее?” ошеломленно переспросил он. “Нет. Доктор Моэм говорит, что, согласно газетным сообщениям того времени, девушка использовала нож с коротким лезвием. Он вошел недостаточно глубоко, чтобы нанести действительно серьезный ущерб. Жизненно важные органы или кровеносные сосуды не пострадали. Луизе Паркер — это было пламя матери — удалось схватить с кухонной стойки нож для разделки мяса. Этим она пыталась удержать девочку. Но я думаю, Милли, должно быть, была совершенно не в себе, потому что она снова бросилась прямо на миссис Паркер, и миссис Паркер пришлось пустить в ход этот тесак ”. “Иисус”. “Да”, - сказала Полли, явно наслаждаясь его шокированной реакцией. “Доктор Моэм говорит, что она воткнула этот тесак прямо в горло своей дочери. Практически полностью отрезала девочке голову. Разве это не ужасно? Но что еще она могла сделать? Просто позволить ребенку продолжать тыкать в нее ножом? ” Ошеломленный, Пол подумал о вчерашнем сеансе гипнотической регрессионной терапии, который Кэрол рассказала ему в некоторых деталях. Он вспомнил ту часть, где говорилось о том, как Джейн назвалась Миллисент Паркер и настояла на том, чтобы записать свои ответы на вопросы, а также написала, что она не может говорить, потому что у нее отрублена голова. “Ты все еще там?” Спросила Полли. “О... э-э... извините. В этой истории есть что-то еще?” “Еще?” Спросила Полли. “Разве этого не достаточно?” “Да”, - сказал он. “Вы абсолютно правы. Этого было достаточно. Более чем достаточно”. “Я не знаю, поможет ли эта информация доктору Трейси”. “Я уверен, что так и будет”. “Я не понимаю, как это может быть связано с девушкой, которую она вчера привела сюда с собой”. “Я тоже”, - сказал Пол. “Я имею в виду, что эта девушка не может быть Миллисент Паттер. Миллисент Паркер мертва уже семьдесят шесть лет”. *** В кабинете Грейс стояла у своего стола, глядя в открытый словарь. РЕИНКАРНАЦИЯ (re’-in-kár-na'shen), п. 1. учение о том, что душа после смерти тела возвращается на землю в другом теле или форме. 2. перерождение души в новом теле. 3. новое воплощение, как у человека. Чушь? Бессмыслица? Суеверие? Чушь собачья? Когда-то, не так давно, это были все слова, которые она использовала бы, чтобы написать свое собственное непочтительное определение реинкарнации. Но не сейчас. Больше нет. Она закрыла глаза и, приложив лишь малейшее усилие, смогла вызвать в памяти образ горящего дома. Она не просто представляла себе это; она была там, колотя кулаками в дверь подвала. Теперь она была не Грейс Митовски, а Рейчел Адамс, тетя Лоры. Сцена пожара была не единственной частью жизни Рейчел, которую она могла вспомнить с предельной ясностью. Она знала самые сокровенные мысли этой женщины, ее надежды и грезы, ненависть и страхи, делилась ее самыми сокровенными секретами, потому что эти мысли, надежды, мечты, страхи и секреты были ее собственными. Она открыла глаза, и ей потребовалось мгновение, чтобы вновь сфокусировать их на современном мире. РЕИНКАРНАЦИЯ Она закрыла словарь. Боже, помоги мне, подумала она, неужели я действительно в это верю? Неужели это правда, что я жила раньше? И что Кэрол жила раньше? И девушка, которую они называют Джейн Доу? Если это было правдой — если ей было позволено вспомнить свое предыдущее существование как Рейчел Адамс, чтобы спасти жизнь Кэрол в этом воплощении, — то она зря тратила драгоценное время. Она подняла трубку, чтобы позвонить Трейси, задаваясь вопросом, как, во имя Всего Святого, она собирается заставить их поверить ей. Гудка не было. Она пощелкала кнопками настройки приемника. Ничего. Она положила трубку и проследила за шнуром, идущим вдоль стола к стене, чтобы проверить, не отсоединен ли он от розетки. Ее не вынимали из розетки, ее жевали. Разорвана надвое. Аристофан. Она вспомнила другие вещи, которые Палмер Уэйнрайт сказал в саду: Есть определенные силы, темные и могущественные силы, которые хотят, чтобы все разыгралось не так, как надо. Темные силы, которые процветают на трагедии. Они хотят, чтобы все закончилось бессмысленным насилием и кровью. Силы объединились. добро и зло, правильное и неправильное. Ты на правильной стороне, Грейс. Но кот— Ах, кот - это совсем другая история. О: вы всегда должны остерегаться кота. Она также вспомнила, когда началась серия паранормальных событий, и поняла, что кот был неотъемлемой частью всего этого с самого начала. Среда на прошлой неделе. Когда в тот день она внезапно пробудилась от послеобеденного сна — катапультировалась из кошмара о Кэрол, — за окнами кабинета вспыхнул невероятно яркий и неистовый шквал Молний. Она, пошатываясь, подошла к ближайшему окну, и пока она стояла там на нетвердых, изуродованных артритом ногах, в полудреме, у нее было жуткое ощущение, что нечто чудовищное последовало за ней из мир ее кошмара, нечто демоническое с голодной ухмылкой на лице. В течение нескольких секунд это чувство было таким сильным, таким реальным, что она боялась обернуться и заглянуть в темную комнату позади себя. Но тогда она отбросила эту странную мысль, как не более чем холодный осадок ночного кошмара. Теперь, конечно, она знала, что не должна была отбрасывать ее так быстро. Что—то странное было в комнате вместе с ней - дух; присутствие; называйте это как хотите. Оно было там. И теперь оно было в кошке. Она вышла из кабинета и поспешила по коридору. На кухне она обнаружила, что телефонный шнур тоже перегрызен. Аристофана нигде не было видно. Тем не менее, Грейс знала, что он рядом, возможно, даже достаточно близко, чтобы наблюдать за ней. Она чувствовала его - или это — присутствие. Она прислушалась. В доме было слишком тихо. Она хотела преодолеть несколько футов открытого пола до кухонной двери, смело открыть ее и уйти из дома. Но она сильно подозревала, что любая попытка уйти вызовет немедленное и жестокое нападение. Она подумала о кошачьих когтях, зубах, клыках. Это был не просто домашний питомец, не просто забавный сиамец с милой пушистой мордочкой. На самом деле это тоже была жесткая маленькая машина для убийства; ее дикие порывы скрывались под тонкой маской одомашненности. Мыши, птицы и белки одновременно уважали ее и боялись. Но может ли она убить взрослую женщину? Да, с тревогой подумала она. Да, Аристофан мог бы убить меня, если бы застал врасплох и попытался вцепиться мне в горло или в глаза. Лучшее, что она могла сделать, это оставаться в доме и не ссориться с кошкой, пока не вооружится и не почувствует уверенности в победе в любой битве. Другой телефон был только в спальне на втором этаже. Насторожившись, она поднялась наверх, хотя знала, что третий добавочный тоже не работает. Так оно и было. Но в спальне было кое-что, что стоило того, чтобы подняться по лестнице. Пистолет. Она выдвинула верхний ящик своей тумбочки и достала заряженный пистолет, который хранила там. У нее было предчувствие, что она ей понадобится. Шипение. Шорох. У нее за спиной. Прежде чем она смогла развернуться и противостоять своему противнику, он был на ней. Он перепрыгнул с пола на кровать, прыгнул с кровати ей на спину, приземлившись с такой силой, что она потеряла равновесие. На мгновение она пошатнулась и чуть не упала лицом на прикроватную лампу. Аристофан зашипел, плюнул и заерзал у нее на спине, чтобы не упасть. К счастью, она удержалась на ногах. Она развернулась и встряхнулась, отчаянно пытаясь сбросить его с себя, прежде чем он сможет причинить какой-либо вред. Его когти вцепились в ее одежду. Хотя на ней были и блузка, и свитер, она почувствовала, как пара его острых, как бритва, ногтей вонзилась в ее кожу — маленькие горячие точки боли. Он не отпускал ее. Она расправила плечи и опустила голову, плотно прижав подбородок к груди, защищая шею, насколько это было возможно. Она взмахнула кулаком за спиной, ударила только по воздуху, повторила попытку и нанесла кошке удар, который был слишком слаб, чтобы причинить какой-либо вред. Тем не менее, Аристофан завизжал от ярости и вцепился ей в шею. Ему помешали ее сгорбленные плечи и густые волосы, которые попали ему в рот и заткнули рот кляпом. Она никогда ничего не хотела и вполовину так сильно, как убить маленького ублюдка. Он больше не был привычным домашним животным, которое она любила; он был странным и ненавистным зверем, и она не питала к нему ни тени привязанности. Ей хотелось воспользоваться пистолетом, который она сжимала в правой руке, но она никак не могла выстрелить в него, не застрелив при этом себя. Она несколько раз ударила его левой рукой, ее пораженное артритом плечо резко и болезненно запротестовало, когда она вывернула руку вверх и назад под таким неестественным углом. По крайней мере, на мгновение кот прекратил свою безжалостную, но пока безрезультатную атаку на ее шею. Он полоснул когтями по ее размахивающему кулаку, порезав кожу на костяшках пальцев. Ее пальцы мгновенно стали скользкими от крови. Их так сильно жгло, что у нее начали слезиться глаза. То ли вид, то ли запах крови подбодрил кошку. Она завизжала от дикого ликования. Грейс начала думать о немыслимом — о том, что она проиграет этот бой. Нет! Она боролась со страхом, который угрожал вывести ее из строя, пыталась прояснить свой затуманенный паникой разум, и внезапно ей в голову пришла идея, которая, как она думала, могла спасти ей жизнь. Она, спотыкаясь, направилась к ближайшему участку открытой стены, слева от комода. Кот цепко вцепился ей в спину, настойчиво прижимая морду к основанию ее черепа, шипя и рыча. Он был полон решимости пробиться к ее защищенной шее и вскрыть яремную вену. Когда Грейс добралась до стены, она повернулась к ней спиной, затем навалилась на нее всем своим весом, впечатав кошку в штукатурку позади себя, сильно зажав ее между своим телом и стеной, надеясь сломать ей позвоночник. Толчок вызвал вспышку боли в ее плечах и еще глубже вонзил когти животного в мышцы спины. Крик кошки был настолько пронзительным, что мог разбить тонкий хрусталь, и звучал почти как плач человеческого младенца. Но его хватка на ней не ослабевала. Грейс оттолкнулась от стены, затем врезалась в нее во второй раз, и кошка завыла по-прежнему, но все еще крепко держалась. Она оттолкнулась от стены, намереваясь предпринять третью попытку сокрушить своего противника, но прежде чем она смогла снова броситься на него, кот отпустил ее. Он упал на пол, перекатился, вскочил на ноги и поспешил прочь от нее, прикрываясь правой передней ногой. Хорошо. Она причинила ему боль. Она прислонилась к стене, подняла пистолет 22-го калибра, который все еще держала в правой руке, и нажала на спусковой крючок. Ничего. Она забыла отключить предохранители. Кот поспешил через открытую дверь и исчез в коридоре наверху. Грейс подошла к двери, закрыла ее, устало прислонилась к ней. Задыхаясь. Ее левая рука была поцарапана и кровоточила, а на спине виднелось с полдюжины проколов когтями, но она выиграла первый раунд. Кот хромал; он был ранен, возможно, так же сильно, как и она, и он был тем, кто отступил. Впрочем, никакого празднования. Пока нет. Не раньше, чем она выберется из дома живой. И не раньше, чем она убедится, что Кэрол тоже в безопасности. После тревожного телефонного разговора с секретаршей в "Моэм и Крайтон" Пол не знал, что, черт возьми, делать. Он не умел писать. Это было точно. Он не мог отвлечься от мыслей о Кэрол достаточно надолго, чтобы продвинуть сюжет своего романа хотя бы на одно предложение. Он хотел позвонить Линкольну Верту в полицейское управление и договориться, чтобы помощник шерифа ждал в домике, когда Кэрол и Джейн прибудут туда. Он хотел, чтобы их отвезли домой. Но он мог представить себе разговор, который у него будет с детективом Вертом, и мысль об этом приводила его в ужас: “Вы хотите, чтобы помощник шерифа встретил их в коттедже?” “Это верно”. “Почему?” “Я думаю, что моя жена в опасности”. “Какого рода опасность?” “Я думаю, что девушка, Джейн Доу, может быть склонна к насилию. Возможно, даже к убийству ”. “Почему ты так думаешь?” “Потому что под гипнозом она утверждала, что она Милли Паркер”. “Кто это?” “Милли Паркер однажды пыталась убить свою мать”. “Она это сделала? Когда это было?” “Назад в 1905 год”. “Тогда, ради Бога, сегодня она была бы маленькой старушкой. Малышке всего четырнадцать или пятнадцать”. “Ты не понимаешь. Милли Паркер мертва уже около семидесяти шести лет и...” “Подожди минутку, подожди минутку! Что, черт возьми, ты хочешь сказать? Что твою жену мог убить какой-то мальчишка, который был мертв большую часть столетия?” “Нет. Конечно, нет”. “Тогда что ты имеешь в виду?” “Ф. не знаю”. Верт подумал бы, что он пьянствовал всю ночь или что утро он начал с пары косяков хорошей травы. Кроме того, было нечестно по отношению к Джейн публично обвинять ее в том, что она потенциальный убийца. Возможно, Кэрол была права. Возможно, ребенок был просто жертвой. За исключением того, что она сказала под гипнозом, она определенно казалась неспособной к насилию. С другой стороны, почему из всех людей, за которых она могла бы себя выдать, она назвала себя Миллисент Паркер, потенциальной убийцей? Где она слышала это имя раньше. Разве ее использование не указывало на скрытую враждебность? Пол отодвинул свое печатное кресло от стола и уставился в окно на серое небо. Ветер усиливался с каждой минутой. Облака неслись по небу на запад, как будто это были огромные, быстрые, темные корабли с развевающимися парусами цвета грозы. КЛИНОК, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, УБИЙСТВО, КЭРОЛ. Я должен пойти в каюту, подумал он с внезапной решимостью и поднялся на ноги. Возможно, он слишком остро отреагировал на историю с Миллисент Паркер, но он не мог просто сидеть здесь, размышляя .... Он пошел в хозяйскую спальню, чтобы побросать кое-какие вещи в чемодан. После недолгих колебаний он решил взять с собой револьвер 38-го калибра. Девушка спросила: “Сколько еще до хижины?” “Еще двадцать минут”, - сказала Кэрол. “Вся поездка обычно занимает около двух часов пятнадцати минут, и мы в значительной степени придерживаемся графика”. Горы были прохладными и зелеными. Некоторых деревьев уже коснулась искусная рука осени, и большинству — всем, кроме вечнозеленых растений, — предстояло изменить цвет своих листьев в течение следующих нескольких недель. Сегодня, однако, преобладающим оттенком по-прежнему был зеленый, с небольшими вкраплениями золота тут и там, иногда с оттенком красного. Опушку леса — везде, где луг или дорога соприкасались с деревьями, — украшали несколько полевых цветов конца сезона, синих, белых и фиолетовых. “Здесь красиво”, - сказала Джейн, когда они ехали по двухполосной окружной дороге за поворотом. Правый берег, спускавшийся к щебеночному покрытию, был покрыт ярко-зелеными зарослями кустарников рододендрона. “Я люблю горы Пенсильвании”, - сказала Кэрол. Сейчас она чувствовала себя более расслабленной, чем за последние недели. “Здесь так спокойно. Подожди, пока не проведешь в домике день или два. Ты забудешь о существовании остального мира.” Они выехали из-за поворота на восходящую прямую, где переплетающиеся ветви деревьев образовывали туннель над участками дороги. В тех местах, где деревья расступались достаточно, чтобы дать возможность взглянуть на небо, не было видно ничего, кроме массивных серо-черных облаков, сгустившихся в вздымающиеся, уродливые, угрожающие образования. “Я очень надеюсь, что дождь не испортит наш первый день здесь”, - сказала Джейн. “Дождь ничего не испортит”, - заверила ее Кэрол. “Если нам придется остаться дома, мы просто подбросим целую охапку поленьев в большой каменный камин и поджарим несколько хот-догов в помещении. И у нас есть целый шкаф игр, которые помогут нам скоротать дождливые дни. "Монополия", "Скрэббл", "Разгадка", "Риск", "Морской бой" и по меньшей мере дюжина других. Я думаю, мы сможем избежать каютной лихорадки. ” “Это будет весело”, - с энтузиазмом сказала Джейн. Кроны деревьев над головой расступились, и сентябрьское небо потемнело. 11 ГРЕЙС сидела на краю кровати, держа в руке пистолет 22-го калибра, и обдумывала варианты. У нее их было немного. На самом деле, чем больше она думала об этом, тем больше ей казалось, что у кошки было больше шансов выиграть эту дуэль, чем у нее. Если бы она попыталась покинуть дом через окно спальни, то наверняка сломала бы ногу и, возможно, шею. Будь она всего на двадцать лет моложе, она, возможно, попыталась бы это сделать. Но в семьдесят лет, с ее распухшими суставами и хрупкими костями, прыжок из окна второго этажа на бетонный внутренний дворик мог закончиться только плачевно. В любом случае, смысл был не просто в том, чтобы выбраться из дома, а в том, чтобы выбраться целой и невредимой, чтобы она могла добраться через весь город до дома Кэрол и Пола. Она могла бы открыть окно и начать звать на помощь. Но она боялась, что Аристофан — или существо, использующее тело Аристофана, - нападет на любого, кто появится и попытается помочь ей, и она не хотела, чтобы смерть соседа была на ее совести. Это была ее битва. Ничья больше. Ей придется сражаться в одиночку. Она обдумала все маршруты, которыми она могла бы покинуть дом, как только доберется до нижнего этажа — если бы добралась до нижнего этажа, — но ни один конкретный маршрут не казался менее опасным, чем любой другой. Кошка могла быть где угодно. Повсюду. Спальня была единственным безопасным местом в доме. Если бы она рискнула выйти из этого убежища, кошка поджидала бы ее и напала бы на нее, независимо от того, пыталась ли она выйти из дома через парадную дверь, кухонную дверь или одно из окон первого этажа. Она притаилась в той или иной тени, возможно, взгромоздилась на книжный шкаф, буфет или клетушку, напряглась и была готова обрушиться на ее испуганное, запрокинутое лицо. Конечно, у нее был пистолет. Но у кошки, скрытной по натуре, всегда было преимущество внезапности. Если бы он опередил ее всего на две-три секунды, если бы она реагировала хоть немного медленнее, чем кошка, у него было бы достаточно времени, чтобы вцепиться ей в лицо, разорвать горло или выколоть глаза своими быстрыми, как стилеты, когтями. Странно, но, хотя она приняла учение о реинкарнации, хотя теперь она без сомнения знала, что существует какая-то жизнь после смерти, она, тем не менее, боялась смерти. Уверенность в вечной жизни никоим образом не умаляла ценности этой жизни. Действительно, теперь, когда она могла различать богоподобные механизмы прямо под видимой поверхностью мира, ее жизнь, казалось, приобрела больше смысла и цели, чем когда-либо прежде. Она не хотела умирать. Однако, хотя шансы на то, что она выйдет из дома живой, были, в лучшем случае, пятьдесят на пятьдесят, она не могла оставаться в спальне бесконечно. У нее не было ни воды, ни еды. Кроме того, если она не уберется отсюда в ближайшие несколько минут, может быть слишком поздно, чтобы чем-либо помочь Кэрол. Если Кэрол убита просто потому, что у меня не хватает смелости встретиться лицом к лицу с этой проклятой кошкой, подумала она, то с таким же успехом я могла бы быть мертва в любом случае. Она сняла пистолет с двух предохранителей. Она встала и направилась к двери. Почти минуту она стояла, прижавшись ухом к двери, прислушиваясь к царапающим звукам или другим признакам того, что Аристофан был поблизости. Она ничего не услышала. Держа пистолет в правой руке, она использовала окровавленную, разодранную когтями левую руку, чтобы повернуть ручку. Она приоткрыла дверь с предельной осторожностью, на полдюйма за раз, ожидая, что кот проскочит в проем, как только он станет достаточно широким, чтобы впустить его. Но он этого не сделал. Наконец, неохотно, она высунула голову в коридор. Посмотрела налево. Направо. Кота нигде не было видно. Она вошла в прихожую и остановилась, боясь отойти от двери спальни. Вперед! сердито сказала она себе. Шевели задницей, Грейси! Она сделала шаг к началу лестницы. Затем еще один шаг. Стараясь не шуметь. Казалось, что лестница находится в миле отсюда. Она оглянулась. Аристофана по-прежнему нет. Еще один шаг. Это должна была быть самая длинная прогулка в ее жизни. Пол защелкнул свой чемодан, поднял его, отвернулся от кровати — и испуганно подпрыгнул, когда весь дом содрогнулся, как будто в его стену попала пуля саботажника. ТУК! Он поднял глаза к потолку. ТУК! ТУК! ТУК! За последние пять дней не было слышно никакого стука молотка, который нарушал бы покой. Он, конечно, не совсем забыл об этом; он все еще иногда задавался вопросом, откуда взялся этот таинственный звук. По большей части, однако, он выбросил это из головы; были и другие причины для беспокойства. Но теперь — ТУК! ТУК! ТУК! Изматывающий нервы шум отражался в окнах и отражался от стен. Казалось, он вибрирует и в зубах Пола, и в костях. ТУК! После нескольких дней, проведенных в попытках определить источник этого звука, понимание пришло к нему неожиданно, в мгновение ока. Это был топор. Это был не удар молотком, как он думал об этом. Нет. В нем был острый край, хрупкость, треск в конце каждого удара. Это был режущий звук. ТУК! То, что он смог идентифицировать шум, абсолютно ничего не помогло ему понять, откуда он исходит. Значит, это был топор, а не молоток. Ну и что? Он все еще не мог понять, в чем смысл. Почему от ударов сотрясался весь дом? Это должен был быть мифический топор Пола Баньяна, чтобы произвести такое огромное впечатление. И независимо от того, был ли это молоток, или топор, или даже, ради всего святого, салями, как этот звук мог раздаться из воздуха? Внезапно, необъяснимо, он подумал о ноже для разделки мяса, который Луиза Паркер воткнула в горло своей дочери-маньячке еще в 1905 году. Он подумал о причудливых ударах молнии в офис Альфреда О'Брайена; о странном незваном госте, которого он видел на лужайке за домом во время грозы тем вечером; об игре в "Скрэббл" две ночи назад (ЛЕЗВИЕ, КРОВЬ, СМЕРТЬ, МОГИЛА, УБИЙСТВО, КЭРОЛ); о двух вещих снах Грейс. И он без сомнения знал — не понимая, откуда ему это известно, — что звук топора был той нитью, которая связала воедино все эти недавние экстраординарные события. Интуитивно он знал, что топор станет инструментом, с помощью которого жизнь Кэрол окажется под угрозой. Он не знал как. Он не знал почему. Но он знал. ТУК! ТУК! Картина сорвалась с настенного крючка и с грохотом упала на пол. Река крови в венах Пола стала по-зимнему холодной. Он должен был добраться до каюты. Быстро. Он направился к двери спальни, и она захлопнулась у него перед носом. Никто к ней не прикасался. Не было никакого внезапного сквозняка, который мог бы сдвинуть ее. Только что дверь была широко открыта, а в следующее мгновение она захлопнулась, как будто ее с силой толкнула невидимая рука. Краем глаза Пол заметил какое-то движение. Сердце бешено колотилось, дыхание застряло в сдавленном горле, он повернулся в сторону движения и инстинктивно поднял чемодан, чтобы частично прикрыться. Одна из двух тяжелых зеркальных дверей шкафа раздвигалась. Он ожидал, что кто-нибудь выйдет из шкафа, но когда дверь была полностью открыта, он не увидел там ничего, кроме одежды на вешалках. Затем она закрылась, и открылась другая дверь. Затем они оба начали скользить одновременно, один переходя дорогу за другим, взад-вперед, взад-вперед на своих бесшумных пластиковых колесиках. ТУК! ТУК! Лампа разбилась на одной из тумбочек. Со стены упала еще одна картина. ТУК! На туалетном столике две фарфоровые статуэтки — балерина и ее партнер по танцу - начали кружить друг вокруг друга, как будто они ожили и выступали перед Полом. Сначала они двигались медленно, потом все быстрее, пока их не подбросило в воздух, не отбросило на полпути через комнату и не швырнуло на пол. *** Хижина была построена из бревен и уютно расположилась в прохладной тени под деревьями. перед ней была длинная крытая веранда с прекрасным видом на озеро. Это был один из девяноста домиков для отдыха, расположенных в живописной горной долине, каждый на отдельном акре или половине акра. Все они были построены вдоль южного берега озера, и добраться до них можно было только по частной огороженной дороге с гравийным покрытием, которая огибала воду. Некоторые домики были сделаны из бревен, как тот, который купили Пол и Кэрол, но были также модели из белой вагонки Новой Англии, современные А-образные рамы и несколько, напоминавших маленькие швейцарские шале. В конце своей собственной посыпанной гравием подъездной аллеи, которая ответвлялась от дороги общего пользования, Кэрол припарковала машину у входной двери коттеджа. Они с Джейн вышли и немного постояли в дружеской тишине, прислушиваясь к тишине, вдыхая удивительно свежий воздух. “Она прелестна”, - сказала наконец Джейн. “Хотя, разве это не так?” “Такая тихая”. “Так бывает не всегда. Не тогда, когда большинство домиков заняты. Но прямо сейчас здесь, вероятно, никого нет, кроме Пег и Винса Джервиса ”. “Кто они?” Спросила Джейн. “Смотрители. Ассоциация домовладельцев выплачивает им зарплату. Они круглый год живут в последнем домике на краю озера. В межсезонье они проводят пару инспекционных туров каждый день, просто следя за пожарами, вандалами и всем прочим. Приятные люди ”. Над далеким северным берегом озера в зловещем небе сверкнула молния. Раскат грома вырвался из облаков и прокатился по воде. “Нам лучше забрать чемоданы и еду из машины, прежде чем нам придется разгружать все под дождем”, - сказала Кэрол. Грейс ожидала, что на нее нападут на лестнице, потому что именно там ей было бы труднее всего защищаться. Если кошка напугает ее и заставит потерять равновесие, она может упасть. Если бы она упала, то, вероятно, сломала бы ногу или бедро, и пока она была временно оглушена шоком и болью от падения, кошка набросилась бы на нее со всех сторон, разрывая, кусая. Поэтому она спустилась по лестнице боком, прислонившись спиной к стенанию, чтобы иметь возможность смотреть как вперед, так и назад. Но Аристофан так и не появился. Грейс без происшествий добралась до нижнего этажа. Она посмотрела в обе стороны коридора. Чтобы добраться до входной двери, ей пришлось миновать открытую дверь кабинета и арку, ведущую в гостиную. Кот мог выскочить из любого места, когда она проходила мимо, и прыгнуть к ее лицу прежде, чем она успеет заметить его, прицелиться из пистолета и нажать на спусковой крючок. Чтобы добраться до другой двери, той, что в задней части дома, ей пришлось пойти направо, по коридору, мимо открытой двери столовой, на кухню. Этот путь не выглядел менее опасным. Скала и наковальня, с несчастьем подумала она. Дьявол и глубокое синее море. Затем она вспомнила, что ключи от ее машины были на кухне, висели на крючке у задней двери, и это все решило. Ей придется уходить через кухню. Она осторожно двигалась по коридору, пока не подошла к настенному зеркалу, под которым стоял узкий декоративный столик. На столе стояли две вазы, обрамлявшие зеркало. Она взяла одну из них в поврежденную левую руку и бочком направилась к открытой двери столовой. Она остановилась, не доходя до дверного проема, прислушалась. Тишина. Она наклонилась вперед и, рискуя открыть глаза, заглянула в столовую. Она не увидела никаких признаков кошки. Это не означало, что ее там не было, шторы были наполовину задернуты, а день был пасмурный; было много теней, много мест, где могла спрятаться кошка. С целью создания отвлекающего маневра на тот случай, если Аристофан был в одной из этих теней, Грейс бросила вазу внутрь. Когда она с громким треском приземлилась, она переступила порог ровно настолько, чтобы взяться за дверную ручку, затем захлопнула дверь и быстро вернулась в коридор. Итак, если бы кошка была там, ей, черт возьми, пришлось бы там оставаться . Она не слышала шума из столовой, что, вероятно, означало, что ей не удалось поймать неуловимого зверя в ловушку. Если бы он был там, он бы уже визжал от ярости и царапался изнутри в закрытую дверь. Скорее всего, она только зря потратила время и энергию на свой маленький трюк. Но, по крайней мере, теперь была одна комната на первом этаже, к которой она могла безнаказанно повернуться спиной. Несколько раз бросив взгляд влево и вправо, вперед и назад, она подкралась к кухонной двери, поколебалась, затем шагнула через нее, выставив пистолет перед собой. Она медленно, тщательно осмотрела комнату, прежде чем решиться пойти дальше. Маленький столик и стулья. Гудящий холодильник. Свисающий, перегрызенный кошкой телефонный шнур. Блестящие хромированные элементы духовки. Двойные мойки. Белые столешницы. Небольшая винная полка. Банка для печенья и хлебница выстроились в ряд рядом с вином. Ничто не двигалось. Мотор холодильника выключился, и последовавшая за этим тишина была глубокой, нерушимой. Ладно, подумала она. Стисни зубы и двигайся, Грейси. Она бесшумно пересекла комнату, ее глаза обшаривали каждую нишу, каждый уголок: отверстие под встроенным письменным столом, узкое пространство рядом с холодильником, слепое пятно в конце одного из рядов шкафов. Кошки нет. Может быть, я причинила ему боль сильнее, чем думала, с надеждой сказала она себе. Может быть, я не просто отшила этого ублюдка. Может быть, он уполз и умер. Она подошла к задней двери. Она не осмеливалась дышать, опасаясь, что ее собственное дыхание скроет любые вороватые звуки, которые могла издавать кошка. Связка ключей, в том числе от машины, висела на маленькой овальной вешалке рядом с дверью. Она сняла ее с крючка. Она потянулась к дверной ручке. Кошка зашипела. Грейс невольно вскрикнула и повернула голову вправо, в направлении звука. Она стояла в конце длинного ряда шкафов. В дальнем конце комнаты бок о бок стояли винная полка, хлебница и банка с печеньем; она видела их спереди, когда впервые вошла в комнату. Теперь у нее был вид сбоку. Под этим углом она увидела то, чего не могла разглядеть спереди: банка для печенья и хлебница, которые обычно плотно прилегали к стене за прилавком, были выдвинуты на несколько дюймов. Кошка втиснулась за этими двумя предметами, медленно отодвигая их со своего пути. Она сидела на корточках в этом укромном месте, прислонившись задом к винной полке, лицом к кухонной двери. Она была примерно в двенадцати футах от нее, а потом оказалась даже не так далеко, потому что с шипением перелетела через прилавок. Противостояние закончилось через несколько секунд, но в течение этих секунд время, казалось, замедлилось, и Грейс чувствовала себя так, словно попала в замедленную киносъемку. Она попятилась назад, прочь от прилавка и кошки, но не успела далеко уйти, как врезалась в стену; двигаясь, она подняла пистолет и быстро выстрелила два раза подряд. Банка из-под печенья взорвалась, и от одной из дверц шкафа отлетели деревянные щепки. Но кот продолжал приближаться, приближался замедленными шагами по скользкой кафельной столешнице, его пасть была разинута, а клыки обнажены. Она поняла, что поразить такую маленькую и быструю мишень непросто, даже с такого короткого расстояния, как это. Она выстрелила снова, но знала, что пистолет дрожит в ее руке, и она не удивилась, когда услышала, как пуля срикошетила, издав высокий, пронзительный ээээ — от чего—то далеко от цели. К ее обостренному ужасом восприятию, эхо рикошета продолжалось до бесконечности: иииии, иииии, иииии, иииии, ииииии... Затем кошка достигла конца стойки и подпрыгнула в воздух, и Грейс снова полетела. На этот раз она попала в цель. Кошка взвизгнула. Удар пули был достаточным, чтобы отбросить животное всего за мгновение до того, как оно приземлилось бы, царапая и кусая, ей на лицо. Ее отбросило назад и влево, как будто это был сверток тряпья. Она врезалась в кухонную дверь и упала на пол, как камень, где и осталась лежать тихо и неподвижно *** Пол не мог решить, чего полтергейст намеревался достичь своими впечатляющими проявлениями силы. Он не знал, было ли ему чего бояться из нее. Пыталась ли она задержать его, удержать здесь, пока не станет слишком поздно помогать Кэрол? Или, возможно, она подстегивала его, изо всех сил стараясь убедить, что он должен немедленно отправиться в каюту. Все еще держа чемодан в одной руке, он подошел к двери спальни, которая была захлопнута невидимым присутствием. Когда он потянулся к ручке, дверь начала дребезжать в своей раме — сначала мягко, затем яростно. Тук… тук.. тук… БАГАЖНИК! Он отдернул руку, не уверенный, что ему следует делать. ТУК! Теперь звук топора доносился от двери, а не откуда-то сверху, как это было раньше. Хотя дверь из массива ели с фальшпанелями была скорее грозной преградой, чем просто хлипкой моделью из масонита, она сильно затряслась, а затем треснула посередине, как будто была сделана из пробкового дерева. Пол попятился от нее. Появилась еще одна трещина, параллельная первой, и в комнату полетели деревянные щепки. Раздвижные двери шкафа и летающие фарфоровые статуэтки могли быть делом рук полтергейста, но это было что-то другое. Конечно, никакой дух не смог бы разрубить такую тяжелую дверь. Там должен был быть кто-то, кто замахивался самым настоящим топором на другую сторону. Пол чувствовал себя беззащитным. Он осмотрел комнату в поисках самодельного оружия, но не увидел ничего полезного. Револьвер 38-го калибра был в чемодане. Он не смог бы добраться до него вовремя, чтобы защититься им, и он страстно пожалел, что не держал пистолет в руке. ГРОМЫХАЙ, ГРОМЫХАЙ, ГРОМЫХАЙ! Дверь спальни разлетелась внутрь на полдюжины крупных осколков и бесчисленное множество мелких обломков. Он прикрыл лицо рукой, чтобы защитить глаза. Со всех сторон на него посыпались дрова. Когда он опустил руку, то увидел, что за дверью никого не стоит, никакого человека с топором. В конце концов, рубящий двери был невидимым присутствием. ТУК! Пол перешагнул через разбитую секцию двери и вышел в коридор *** Блок предохранителей находился в кладовке на кухне. Кэрол включила все выключатели, и загорелся свет. Телефона не было. Это было практически единственное современное удобство, которого не хватало в салоне. “Ты думаешь, здесь холодно?” Спросила Кэрол. “Немного”. “У нас есть печь на баллонном газе, но если там не очень холодно, камин лучше. Давайте принесем немного дров ”. “Ты хочешь сказать, что мы должны срубить дерево?” Кэрол рассмеялась. “В этом нет необходимости. Пойдем посмотрим”. Она вывела девочку наружу, в заднюю часть хижины, где открытое крыльцо заканчивалось ступеньками, ведущими вниз, на короткий задний дворик. Двор выходил на край небольшого луга, где трава была по колено, а луг поднимался вверх к стене деревьев в пятидесяти ярдах от нас. Когда Кэрол увидела знакомый пейзаж, она удивленно остановилась, вспомнив сон, который несколько ночей подряд портил ей сон на прошлой неделе. В кошмаре она бежала через один дом, затем через другой, затем через горный луг, в то время как что-то серебристое мерцало в темноте позади нее. В то время она не осознавала, что луг во сне был этим лугом. “Что-то не так?” Спросила Джейн. “А? О, нет. Давай соберем дрова”. Она повела девочку вниз по ступенькам крыльца и налево, туда, где к юго-западному углу хижины был пристроен дровяной сарай. Вдалеке прогрохотал гром. Дождь не прекратился. уже начала падать. Кэрол открыла ключом мощный висячий замок на дровяном сарае, сняла его с засова и сунула в карман куртки. Не будет необходимости заменять ее, пока они не будут готовы вернуться в Гаррисбург, через девять или десять дней. Дверь дровяного сарая со скрипом отворилась на несмазанных петлях. Внутри Кэрол дернула за цепочку, и голая стоваттная лампочка осветила штабеля сухих дров, защищенных от непогоды. С потолочного крюка свисало ведро для переноски дров. Кэрол сняла его и протянула девочке. “Если вы наполните ее четыре или пять раз, у нас будет более чем достаточно дров, чтобы продержаться до завтрашнего утра”. К тому времени, когда Джейн вернулась после того, как отнесла в хижину первую корзину, Кэрол была у разделочной доски, используя топор, чтобы расколоть короткое бревно на четыре части. “Что ты делаешь?” спросила девушка, остановившись уходит с дороги и настороженно смотрит на топор. “Когда я разводю костер, ” сказала Кэрол, “ я кладу на дно растопку, сверху слой этих щепок, а затем полные поленья, чтобы завершить его. Так всегда хорошо горит. Видишь? Я обычный Дэниел Бун ”. Девушка нахмурилась. “Этот топор выглядит ужасно острым”. “Должна быть”. “Ты уверен, что это безопасно?” “Я делала это много раз раньше, здесь и дома”, - сказала Кэрол. “Я эксперт. Не волнуйся, дорогая. Я не собираюсь случайно ампутировать пальцы на ногах”. Она взяла еще одно короткое полено и начала раскалывать его на четвертинки. Джейн пошла к дровяному сараю, обходя колоду для рубки мяса стороной. Когда она вернулась, неся в дом второе ведерко, она несколько раз хмуро оглядывалась через плечо. Кэрол начала разделывать на четвертинки еще одно бревно. ТУК! *** Неся свой чемодан, Пол спустился по коридору второго этажа к лестнице, и полтергейст последовал за ним. С обеих сторон двери открывались и захлопывались, открывались и захлопывались снова и снова, сами по себе и с такой огромной силой, что казалось, будто он проходит сквозь смертоносный шквал пушечного огня. Когда он спускался по лестнице, люстра наверху колодца начала описывать широкие круги на конце своей цепи, колеблемая ветерком, которого Пол не мог почувствовать, или двигаемая рукой, у которой не было материи. На втором этаже картины срывались со стен, когда он проходил мимо. Стулья опрокидывались. Диван в гостиной дико раскачивался на своих четырех изящных деревянных ножках. На кухне тряслась верхняя полка для посуды; кастрюли, сковородки и половники стукались друг о друга. К тому времени, как он добрался до "Понтиака" в гараже, он знал, что ему не нужно утруждать себя тем, чтобы тащить весь чемодан в горы. Он не хотел врываться в каюту с одним пистолетом и одеждой за спиной, потому что, если бы ничего не случилось, он выглядел бы идиотом и поступил бы с Джейн крайне несправедливо. Но теперь, из-за звонка Полли из "Моэм и Крайтон" и из-за поразительного представления, устроенного полтергейстом, он знал, что все было неправильно; не было ни малейшего шанса, что он доберется до хижины только для того, чтобы обнаружить, что все спокойно. Он попал бы в кошмар того или иного рода. В этом нет сомнений. Итак, он открыл чемодан, стоявший на полу гаража рядом с машиной, достал заряженный револьвер, а остальные свои вещи оставил здесь. Когда он выезжал задним ходом с подъездной дорожки, он увидел, как синий "Форд" Грейс Митовски слишком быстро сворачивает за угол. Она накренилась к бордюру перед домом, так сильно поцарапав его боковины, что от них поднялся сине-белый дым. Грейс выскочила из машины в тот момент, когда она остановилась. Она бросилась к "Понтиаку", двигаясь быстрее, чем Пол видел ее за многие годы. Она открыла переднюю дверь со стороны пассажира и наклонилась внутрь. Ее волосы были в полном беспорядке. Ее лицо было белым, как яичная скорлупа, и забрызгано кровью. “Боже милостивый, Грейс, что с тобой случилось?” “Где Кэрол?” “Она пошла в каюту”. “Уже?” “Этим утром”. “Черт возьми? Когда именно?’ "Три часа назад”. В глазах Грейс было затравленное выражение. “Девушка ушла с ней?” “Да”. Она закрыла глаза, и Пол увидел, что она на грани паники, пытается справиться с этим и успокоиться. Она открыла глаза и сказала: “Мы должны пойти за ними”. “Именно к этому я и направляюсь”. Он увидел, как расширились ее глаза, когда она заметила револьвер, лежащий на сиденье рядом с ним, дулом вперед, к приборной панели. Она перевела взгляд с пистолета на его лицо. “Ты знаешь, что происходит?” удивленно спросила она. “Не совсем”, - сказал он, кладя пистолет в отделение для перчаток. “Все, что я знаю наверняка, это то, что Кэрол в беде. Чертовски серьезные неприятности”. “Нам нужно беспокоиться не только о Кэрол”, - сказала Грейс. “О них обоих”. “Оба? Ты имеешь в виду девушку? Но я думаю, что именно девушка собирается—” “Да”, - сказала Грейс. “Она собирается попытаться убить Кэрол. Но она может оказаться той, кто в конечном итоге умрет. Как и раньше”. Она села в машину и захлопнула дверцу. “Как раньше?” Сказал Пол. “Я не—” Он увидел ее запекшуюся от крови руку. “Это требует медицинской помощи”. “У нас нет времени”. “Что, черт возьми, происходит?” требовательно спросил он, его страх за Кэрол на мгновение уступил место разочарованию.” Я знаю, что происходит что-то странное, но я не знаю, что, во имя Христа, это такое ”. “Да”, - сказала она. “Я знаю. На самом деле я знаю гораздо больше, чем, возможно, хочу знать”. “Если у вас есть что-то, что имеет смысл, что-нибудь конкретное, - сказал он, - мы должны позвонить в полицию. Они могут позвонить в управление шерифа там, наверху, и очень быстро прислать помощь в хижину, быстрее, чем мы сможем туда добраться ”. “То, что у меня есть, моя информация, насколько я понимаю, тверже бетона”, - сказала Грейс. “Но полиция не будет смотреть на это так же, как я. Они бы сказали, что я просто старый маразматик. Они бы захотели запереть меня в хорошем безопасном месте для моего же блага. В лучшем случае, они бы посмеялись надо мной ”. Он подумал о полтергейсте — звоне топора, разлетающейся в щепки двери, взлетающих в воздух керамических статуэток, опрокидывающихся стульев — и сказал: “Да. Я точно знаю, что ты имеешь в виду.” “Нам придется справиться с этим самим”, - сказала Грейс. “Давайте начнем. Я могу рассказать вам все, что знаю, по дороге. С каждой минутой, которую мы тратим впустую, мне становится все хуже и хуже, когда я думаю о том, что может происходить в горах ”. Пол задним ходом вывел машину на улицу и отъехал от дома, направляясь к ближайшему въезду на автостраду. Оказавшись на открытом шоссе, он нажал на акселератор, и машина рванулась вперед. “Сколько времени обычно требуется, чтобы добраться туда?” Спросила Грейс. “Около двух часов пятнадцати минут”. “Слишком длинная”. “Мы сделаем что-нибудь получше этого”. Стрелка спидометра коснулась восьмидесяти. 12 ОНИ привезли много еды в картонных коробках и ящиках со льдом. Они перенесли все эти продукты в шкафы и холодильник, согласившись вообще отказаться от обеда, чтобы беззаботно побаловать себя ужином обжоры. “Хорошо”, - сказала Кэрол, доставая список из одного из кухонных ящиков, - “вот что нам нужно сделать, чтобы сделать это место пригодным для жизни”. Она прочитала список: “Снимите пластиковые салфетки с мебели; вытрите пыль все; вымойте кухонную раковину; наведите порядок в ванной; и постелите простыни и одеяла на кровати.” “Ты называешь это отпуском?” спросила Джейн. “Что не так? Тебе не кажется, что это забавная программа?” “Захватывающая”. “Ну, каюта небольшая. Мы вдвоем пройдемся по списку дел за час или полтора”. Едва они начали, как их прервал стук в дверь. Это был Винс Джервис, смотритель колонии. Он был крупным мужчиной с бочкообразной грудью, огромными плечами, огромными бицепсами, огромными руками и улыбкой под стать всему остальному. “Просто совершаю обход”, - сказал он. “Видел твою машину. Подумал, что стоит поздороваться ”. Кэрол представила его Джейн и сказала, что она племянница (удобная ложь во спасение), и последовала вежливая болтовня, а затем Джервис сказал: “Доктор Трейси, где другой доктор Трейси? Я бы тоже хотел передать ему наилучшие пожелания ”. “О, его сейчас нет с нами”, - сказала Кэрол. “Он приедет в воскресенье, после того как закончит какую-то важную работу, которую просто не мог отложить”. Джервис нахмурился. - Что-то не так? - спросила Кэрол. “Ну. мы с женой планировали съездить в город за покупками, может быть, посмотреть фильм, поужинать в ресторане. Видишь ли, это то, чем мы обычно занимаемся по пятницам днем. Но здесь нет ни души, кроме тебя и Джейн. Состоится завтра, поскольку сегодня суббота, и, похоже, погода не слишком испортится, так что все останутся по домам. Но сегодня пока никого нет, кроме тебя ”. “Не беспокойся о нас”, - сказала Кэрол. “С нами все будет в порядке. Вы с Пег отправляетесь в город, как и планировали. ” “Ну.. Я не уверен, что мне нравится мысль о том, что вы, две леди, будете здесь совсем одни, в двадцати милях от других людей. Нет, сэр, мне это не очень нравится ”. “Никто не собирается нас беспокоить, Винс. Дорога закрыта; ты даже не сможешь попасть внутрь без ключа-карты”. “Любой может войти внутрь, если он хочет немного пройти по суше”. Кэрол потребовалось несколько минут и много слов, чтобы успокоить его, но в конце концов он решил, что они с женой будут придерживаться своего обычного пятничного графика. Вскоре после ухода Винса пошел дождь. Тихий рокот сотен миллионов капель, падающих на сотни миллионов шелестящих листьев, успокаивал Кэрол. Но Джейн находила этот шум несколько неприятным. “Я не знаю почему, ” сказала она, “ но этот звук заставляет меня думать об огне. Шипение. как будто огромное пламя пожирает все на виду. Шипи, шипи, шипи... “ Дождь вынудил Пола сбросить скорость до шестидесяти, что все еще было слишком быстро для условий шоссе, но ситуация требовала некоторого риска. Метрономно стучали дворники на ветровом стекле, и шины мягко скрипели по мокрому щебню. День был темным и становился все темнее. Это больше походило на сумерки, чем на полдень. Ветер гнал завесу дождя по предательски мокрому тротуару, и серо-коричневые дорожные брызги, поднятые другими машинами, висели в воздухе густым и грязным туманом. Казалось, что "Понтиак" - это крошечное суденышко, плывущее по глубоким течениям огромного холодного моря, единственный очаг тепла и света на миллион миль вокруг. Грейс сказала: “Ты, вероятно, не поверишь в то, что я должна тебе сказать, и это было бы понятно”. “После того, что случилось со мной сегодня, - сказал Пол, - я готов поверить во что угодно”. И, возможно, это и было целью полтергейста, подумал он. Возможно, это означало подготовить меня к той истории, которую должна рассказать Грейс. На самом деле, если бы меня не задержал полтергейст, я бы покинул дом до прихода Грейс. “Я постараюсь, чтобы все было настолько просто и прямолинейно, насколько смогу”, - сказала Грейс. “Но это не так просто и прямолинейно”. Она держала свою разорванную левую руку в правой руке; кровотечение прекратилось, и все порезы покрылись коркой и запеклись. “Это началось в 1865 году в Шиппенсбурге. Семья носила фамилию Хейвенсвуд”. Пол взглянул на нее, пораженный этим именем. Она смотрела прямо перед собой, на пропитанную дождем землю, по которой они мчались. “Матерью была Уилла Хейвенсвуд, а дочь звали Лаура. Эти двое не очень ладили. Совсем не хорошо. Вина была с обеих сторон, и причины их постоянных пререканий здесь на самом деле не важны. Важно то, что однажды весной 1865 года Вилла послала Лору в подвал сделать генеральную уборку, хотя прекрасно знала, что девочка смертельно боялась подвала. Видите ли, это было наказание. И пока Лора была внизу, в подвале, наверху вспыхнул пожар. Она была поймана в ловушку и сгорела заживо. Должно быть, она умерла, обвиняя свою мать в том, что та изначально заманила ее в эту ловушку. Может быть, она даже винила Уиллу в том, что она устроила пожар, чего она не делала. Это было случайно начато Рейчел Адамс, тетей Лоры. Возможно даже, что Лаура задавалась вопросом, не устроила ли ее мать пожар нарочно, просто чтобы избавиться от нее. У ребенка были эмоциональные проблемы; она была способна на мелодраматические выходки подобного рода. У матери тоже были эмоциональные проблемы; она была способна на внушающая паранойю, это точно. В любом случае, Лора умерла ужасной смертью, и мы можем быть почти уверены, что ее последней мыслью было горячее желание отомстить. Она никак не могла знать, что ее мать тоже погибла в том пожаре!” Так вот почему личность Хейвенсвуда не подтвердилась, когда Кэрол обратилась в полицию, подумал Пол. Им пришлось бы вернуться в 1800-е годы, чтобы найти семью Хейвенсвуд. Архивы округа за тот период, вероятно, даже больше не существуют. Впереди из тумана показался медленно движущийся грузовик, и Пол обогнал его. На мгновение грязные брызги из больших шин грузовика забарабанили по боку "Понтиака", и шум был слишком громким, чтобы Грейс могла заглушить его. Когда они миновали грузовик, она сказала: “С 1865 года Лора стремилась отомстить, по крайней мере, в двух, а возможно, и в трех других жизнях. Реинкарнация, Пол. Ты можешь в это поверить? Можете ли вы поверить, что в 1943 году Лора Хейвенсвуд была пятнадцатилетней девушкой по имени Линда Бектерманн и что в ночь перед своим шестнадцатилетием она пыталась убить свою мать, которая была перевоплощенной Уиллой Хейвенсвуд? Это реальный случай. Линда Бектерманн впала в неистовство и попыталась зарубить топором свою мать, но ее мать поменялась ролями и вместо этого убила девочку. Лора не отомстила. И ты можешь поверить, что Уилла снова жива и что на этот раз она наша Кэрол? И что Лора тоже снова жива? ” “Джейн?” “Да”. Вместе Кэрол и Джейн убрались в хижине за час и пятнадцать минут. Кэрол была рада видеть, что девушка была трудолюбивой работницей, которой доставляло огромное удовольствие хорошо выполнять даже черную работу. Закончив, они налили по два стакана Пепси, чтобы вознаградить себя, и уселись в два больших мягких кресла, стоявших лицом к огромному камину. “Еще слишком рано начинать готовить ужин”, - сказала Джейн. “И на улице слишком сыро, чтобы идти гулять, так в какую игру ты хочешь поиграть?” “Все, что нравится тебе, подойдет и мне. Ты можешь просмотреть все вещи в нашем игровом шкафу и выбрать сам. Но сначала, я думаю, нам действительно стоит покончить с сеансом терапии ”. “Мы собираемся продолжать в том же духе даже в отпуске?” спросила девушка. Ей было явно не по себе из-за этого, хотя раньше она не испытывала заметного беспокойства, даже по случаю первого сеанса, позавчера. “Конечно, мы должны продолжать в том же духе”, - сказала Кэрол. “Теперь, когда мы начали, лучше всего продолжать работать над этим, понемногу подталкивая и прощупывая каждый день”. “Ну что ж. все в порядке”. “Хорошо. Давайте развернем эти стулья лицом друг к другу”. Огонь мерцал в стороне, создавая танцующие тени на камине. Снаружи дождь непрерывно барабанил по деревьям и барабанил по крыше, и Кэрол поняла, что это действительно звучало как еще больший пожар, как и сказала Джейн, так что они, казалось, были полностью окружены шипением и потрескиванием пламени. На этот раз ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы ввести Джейн в транс. Но, как и во время первого сеанса, девушке понадобилось почти две минуты, чтобы вернуться к периоду, когда для нее существовали воспоминания. На этот раз долгое молчание не потревожило Кэрол, как раньше. Когда девушка наконец заговорила, она использовала голос Лауры. “Мама? Это ты? Это ты, мама?” “Лора?” Глаза девушки были крепко зажмурены. Ее голос был напряженным. “Это ты? Это ты, мама? Правда?” “Расслабься”, - сказала Кэрол. Вместо того, чтобы расслабиться, девушка стала заметно более напряженной. Она ссутулила плечи, сжала руки в кулаки на коленях. Морщинки напряжения появились у нее на лбу и в уголках рта. Она откинулась на спинку стула и повернулась к Кэрол. “Я хочу, чтобы ты ответил на несколько вопросов”, - сказала Кэрол. “Но сначала ты должен успокоиться и расслабится. Сейчас ты сделаешь в точности то, что я скажу. Ты разожмешь кулаки. Ты будешь... “Я не буду!” Глаза девушки распахнулись. Она вскочила со стула и, дрожа, встала перед Кэрол. “Сядь, милая”. “Я не буду делать то, что ты говоришь! Я устал делать то, что ты мне говоришь, устал от твоих наказаний”. “Сядь”, - сказала Кэрол мягко, но настойчиво. Девушка пристально посмотрела на нее. “Ты сделала это со мной”, - сказала она голосом Лоры. “Ты бросила меня туда, в это ужасное место”. Кэрол поколебалась, затем решила продолжить. “Какое место ты имеешь в виду?” “Ты знаешь”, обвиняюще сказала девушка. “Я ненавижу тебя”. “Где находится это ужасное место, о котором ты говорил?” Кэрол настаивала. “Подвал”. “Что такого ужасного в подвале?” Ненависть бурлила в глазах девушки. Ее губы обнажили зубы в диком рычании. “Лора? Ответь мне. Что такого ужасного в подвале?” Девушка ударила ее по лицу. Удар ошеломил Кэрол. Он был резким, болезненным, неожиданным. На мгновение она просто не могла поверить, что ее действительно ударили. Затем девушка ударила ее снова. Наотмашь. И еще раз. Сложнее, чем раньше. Кэрол схватила стройные запястья своей противницы, но девушка вырвалась. Она ударила Кэрол ногой в голень, и когда Кэрол вскрикнула и на мгновение обмякла, девушка вцепилась ей в горло. Кэрол отбилась от нее, хотя и не без труда, и попыталась встать с кресла. Джейн толкнула ее и упала на нее сверху. Она почувствовала, как девушка укусила ее за плечо, и внезапно ее шок и замешательство сменились страхом. Стул опрокинулся, и они обе покатились по полу, молотя руками. Плоская местность, по которой они ехали, начала подниматься и превращаться в пологие холмы, но до гор было еще далеко. Если за последние полчаса погода и изменилась, то в худшую сторону. Дождь лил сильнее, чем когда-либо; твердые, толстые капли воды разбивались о дорогу, как стекло, и аморфные осколки высоко подпрыгивали. Пол держал стрелку спидометра на восьмидесяти. “Реинкарнация”, - задумчиво произнес он. “Всего несколько минут назад я сказал тебе, что сегодня могу поверить во что угодно, но это дико. Реинкарнация? Откуда, черт возьми, у тебя взялась эта теория?” Пока дворники продолжали стучать по ветровому стеклу, а шины пронзительно пели панихиду по залитому дождем тротуару, Грейс рассказала ему о телефонных звонках Леонарда, визите давно умершего репортера, вещих снах; она рассказала ему о жестокой битве с Аристофаном. “Я Рейчел Адамс, Пол. Та другая жизнь была открыта мне, чтобы я могла остановить этот кровавый цикл. Уилла не устраивала пожар. Я запустил ее случайно. У девушки нет причин мстить. Это все ошибка, темное недоразумение. Если я смогу поговорить с девушкой, Джейн, пока она регрессировала к фазе Лауры, я смогу убедить ее в правде. Я знаю, что смогу. Я могу прекратить все это здесь, сейчас, раз и навсегда. Ты думаешь, я болтаю? Маразматик? Я в это не верю. На самом деле, я знаю , что это не так. И я подозреваю, что у тебя недавно были какие-то странные переживания, которые подтверждают то, что я тебе говорю ”. “Хорошо, ты ударила этого по голове”, - сказал он ей. Тем не менее, реинкарнация — рождение свыше в новом теле — это было потрясающее событие, которое пришлось принять. Смерти не бывает надолго. Да, принять это было гораздо труднее, чем существование полтергейста. “Ты знаешь о Миллисент Паркер?” он спросил ее. “Никогда не слышала этого имени”, - сказала Грейс. Дождь полил еще сильнее. Он включил дворники на максимальную скорость. “В 1905 году, - сказал он Грейс, “ Милли Паркер попыталась убить свою мать — в ночь перед своим шестнадцатилетием. Как и в случае с Линдой Бектерманн, мать в конечном итоге убила Милли, а не наоборот. Чисто в целях самообороны. И вот что вы, возможно, не понимаете: под гипнозом Джейн представилась Лорой, Милли, а затем Линдой Бектерманн. Но эти имена ничего нам не говорили ”. “И снова, в деле Миллисент Паркер, ” сказала Грейс, “ желание девушки отомстить было неудовлетворено. ДА. Я знал, что между Лорой и Линдой должна быть другая жизнь ”. “Но почему эта история с ночью перед днем рождения, которая постоянно всплывает?” “Лора с большим нетерпением ждала своего шестнадцатилетия”, - сказала Грейс-Рейчел. “По ее словам, это должен был быть лучший день в ее жизни. У нее были всевозможные планы на этот счет — и на то, как изменится ее жизнь после того, как она достигнет этого волшебного возраста. Я думаю, она каким-то образом чувствовала, что отношение матери к ней изменится, как только она ‘вырастет ’. Но она погибла в огне до своего дня рождения ”. “И жизнь за жизнью, по мере приближения ее шестнадцатилетия, страх перед матерью и ненависть к ней всплывают из ее подсознания”. Грейс кивнула. “Из подсознания девушки, которой она была в 1865 году, девушки — личности, — которая похоронена на дне души Джейн”. Минуту или две они ехали молча. Руки Пола на руле вспотели. Его разум закружился, когда он попытался переварить историю, которую она рассказала, и у него возникло то давнее ощущение балансирования на натянутом канате высоко над глубокой-преглубокой темной пропастью. Затем он сказал: “Но Кэрол не мать Джейн”. “Ты кое-что забыл”, - сказала Грейс. “Что?” “У Кэрол был внебрачный ребенок, когда она была подростком. Я знаю, что она тебе все об этом рассказала. Я не выдаю секретов ”. У Пола свело живот. Он был холоден до мозга костей. “Боже мой. Ты имеешь в виду. Джейн - это ребенок, которого Кэрол отдала на усыновление ”. “У меня нет доказательств этого”, - сказала Грейс. “Но я уверен, что когда полиция раскинет свои поисковые сети достаточно широко, когда они наконец найдут родителей девочки в каком-нибудь другом штате, мы узнаем, что она удочерена. И что Кэрол - ее родная мать ”. Казалось, целую вечность они боролись на полу у камина, кряхтя, извиваясь, девушка наносила удары, Кэрол пыталась сопротивляться, не причиняя ей боли. Наконец, когда стало ясно, что Кэрол, несомненно, сильнее из них двоих и в конечном итоге возьмет ситуацию под контроль, девушка оттолкнула ее, вскочила, пнула в бедро и выбежала из комнаты на кухню. Кэрол была шокирована неожиданной жестокостью девушки и маниакальной силой ударов. Ее лицо горело, и она знала, что на щеках вот-вот появятся синяки. Ее укушенное плечо кровоточило; большое влажное красное пятно медленно расползалось по ее блузке. Она встала, на мгновение неуверенно покачнувшись. Затем она пошла за девушкой. “Милая, подожди!” Вдалеке, за пределами дома, голос Лоры перешел в резкий, пронзительный крик: “Я хааааааю тебя!” Кэрол дошла до кухни, прислонилась к холодильнику. Девушки не было. Задняя дверь была открыта. Шум дождя был очень громким. Она поспешила к двери и выглянула на лужайку за домом, на небольшой луг, на лес, который теснился на краю луга. Девушка исчезла. “Джейн! Лора!” Миллисент? Она задумалась. Линда? Как, черт возьми, мне ее называть? Она пересекла крыльцо и спустилась по ступенькам во двор, под проливной холодный дождь. Она повернула направо, потом налево, не зная, куда смотреть в первую очередь. Затем появилась Джейн. Девушка вышла из дровяного сарая в юго-западном углу хижины. В руках у нее был топор. *** “... а Кэрол - ее настоящая мать”. Слова Грейс эхом отдавались в голове Пола. На мгновение он лишился дара речи. Он потрясенно смотрел вперед, толком не видя дороги, и чуть не врезался в заднюю часть медленно движущегося "Бьюика". Он нажал на тормоза. Его и Грейс швырнуло вперед, проверяя ремни безопасности. Он сбавил скорость, пока не смог восстановить контроль над собой. Наконец, слова вырвались из него, как пулеметная очередь: “Но как, черт возьми, девочка узнала, кто ее настоящая мать, детям ее возраста не выдают подобную информацию, как она попала сюда из любого штата, в котором жила, как она выследила нас и сделала так, чтобы все это произошло вот так? " Боже правый, она нарочно встала перед машиной Кэрол. Это была подстава. Вся эта чертовщина была подставой! ” “Я не знаю, как она нашла дорогу к Кэрол”, - сказала Грейс. “Возможно, ее родители знали, кто настоящая мать ребенка, и сохранили это имя в семейных архивах на случай, если девочка когда-нибудь захочет узнать его, когда вырастет. Возможно, нет. Возможно, что угодно. Возможно, ее просто привлекли к Кэрол те же силы, которые пытались добраться до меня через Аристофана. Это может объяснить, почему она казалась в оцепенении, прежде чем встать перед машиной. Но я действительно не знаю. Может быть, мы никогда не узнаем ”. “О, черт”, - сказал Пол, и его голос дрогнул. “О, нет, нет. Черт возьми!” “Что?” “Ты знаешь, какой Кэрол была в тот день”, - сказал он дрожащим голосом. “В день, когда родился ее ребенок, от которого она отказалась. Она не такая, какой бывает в любое другое время года. Подавленная, замкнутая. У нее всегда такой неудачный день, что эта дата врезалась мне в память ”. “На мне тоже”, - сказала Грейс. “Это завтра”, - сказал он. “Если Джейн ребенок Кэрол, завтра ей исполнится шестнадцать”. “Да”. “И сегодня она попытается убить Кэрол”. *** Пелена темного дождя рябила и хлопала, как подхваченные ветром брезентовые палатки. Кэрол стояла на мокрой лужайке, не в силах пошевелиться, оцепенев от страха, замороженная холодным дождем. В двадцати футах от нее стояла девушка с топором, сжимая его обеими руками. Ее намокшие волосы свисали до плеч, а одежда прилипла к телу. Казалось, она не обращала внимания на грозу и холодный воздух. Ее глаза были совиными, как будто она была под кайфом от амфетамина, а лицо было искажено яростью. “Лора?” Наконец сказала Кэрол. “Послушай меня. Ты послушаешь меня. Ты бросишь топор”. “Ты вонючая, гнилая сука”, - процедила девушка сквозь плотно стиснутые зубы. Молния расколола небо, и падающий дождь на мгновение сверкнул в стробоскопических вспышках, пришедших с другой стороны небес. Когда последовавший за этим раскат грома стих и стало слышно Кэрол, она сказала: “Лора, я хочу, чтобы ты—’, “Я тебя ненавижу!” - сказала девушка и сделала шаг к Кэрол. “Прекрати это прямо сейчас”, - сказала Кэрол, отказываясь отступать. “Ты будешь спокоен. Ты расслабишься”. Девушка сделала еще один шаг. “Брось топор”, настаивала Кэрол. “Милый, послушай меня. Ты будешь меня слушать. Ты всего лишь в трансе. Ты—” “На этот раз я доберусь до тебя, мама. На этот раз я не собираюсь проигрывать”. “Я не твоя мать”, - сказала Кэрол. “Лора, ты...” “На этот раз я отрежу твою чертову голову, ты, сука!” Голос изменился. Теперь она принадлежала не Лоре. Она принадлежала Линде Бектерманн, третьей личности. “Я собираюсь отрезать твою чертову голову и положить ее на кухонный стол рядом с папиной”. Кэрол вздрогнула, вспомнив кошмар прошлой недели. Во сне был момент, когда она вошла на кухню и увидела на столе две отрубленные головы, мужскую и женскую. Но откуда Джейн могла знать, что было в том кошмаре? Кэрол наконец сделала шаг назад, затем еще один. Хотя дождь был холодным, она вспотела. “Я собираюсь сказать тебе только один раз, Линда. Ты должна положить топор и—” “Я собираюсь отрезать тебе голову и разрубить тебя на тысячу маленьких кусочков”, - сказала девушка. И голос теперь принадлежали Джейн. Это не был голос личности, который до сих пор проявлялся только в трансе. Это был голос Джейн . Она вышла из транса своей собственной силой. Она знала, кто она такая. Она знала, кто такая Кэрол. И она все еще хотела воспользоваться топором. Кэрол направилась к ступенькам заднего крыльца. Девушка быстро повернулась в том направлении, блокируя доступ в каюту. Затем она направилась к Кэрол, двигаясь быстро и ухмыляясь. Кэрол повернулась и побежала к лугу. Несмотря на проливной дождь, который с силой пули бил в лобовое стекло, несмотря на грязный туман, нависший над дорогой, несмотря на предательски жирный тротуар, Пол медленно вдавил акселератор до упора и направил "Понтиак" на встречную полосу. “Это маска”, - сказал он. Грейс спросила: “Что ты имеешь в виду?” “Личность Джейн Доу, личности Линды Бектерманн и Милли Паркер — каждая из них была просто маской. Очень реальной, очень убедительной маской. Но тем не менее это была маска. За маской всегда было одно и то же лицо, один и тот же человек. Лора. ” “И мы должны положить конец маскараду раз и навсегда”, - сказала Грейс. “Если я смогу просто поговорить с ней как ее тетя Рейчел, я смогу остановить это безумие. Я уверен, что так и сделаю, Она послушает меня ... Рейчел. Вот с кем она была ближе всего. Ближе, чем со своей матерью. Я могу заставить ее понять, что ее мать Уилла не намеренно и даже не случайно устроила тот пожар в 1865 году. Наконец-то она поймет. Она увидит, что мести нет оправдания. Цикл подойдет к концу ”. “Если мы успеем вовремя”, - сказал Пол. “Если”, - сказала Грейс. *** Кэрол бежала под проливным дождем по траве высотой по колено. Она бежала вверх по склоненному лугу, прижав руки к бокам, высоко поднимая ноги, задыхаясь, каждый шаг пробирал ее до костей. Впереди лежал лес, который, казалось, был ее единственным спасением. В дикой местности были тысячи мест, где можно было спрятаться, бесчисленные тропы, на которых она могла потерять девочку. В конце концов, она была немного знакома с этой землей, но для девушки это было странное место. На полпути через луг она рискнула оглянуться. Девушка была всего в пятнадцати футах от нее. Молния прорезала брюхо облаков, и лезвие топора сверкнуло раз, другой, ярко отразив это ледяное электрическое свечение. Кэрол еще раз посмотрела прямо перед собой и удвоила усилия, чтобы добраться до деревьев. Луг был влажным, рыхлым, а в некоторых местах скользким. Она ожидала упасть или, по крайней мере, подвернуть лодыжку, но без проблем добралась до границы леса. Она нырнула в заросли деревьев, среди фиолетовых, коричневых и черных теней, в густой подлесок, и ей начало казаться, что есть шанс — может быть, очень маленький, но, тем не менее, шанс — что она выберется отсюда живой. *** Склонившись над рулем и прищурившись на разбитое шоссе, Пол сказал: “Я хочу, чтобы между нами была предельно ясна одна вещь”. Грейс спросила: “Что это?” “Кэрол - моя первая забота”. “Конечно”. “Если мы окажемся в центре неприятной ситуации в коттедже, я сделаю все необходимое, чтобы защитить Кэрол”. Грейс посмотрела на бардачок. “Ты имеешь в виду. пистолет”. “Да. Если! придется, если нет другого выхода, я воспользуюсь им, Грейс. Я застрелю девушку, если не будет другого выбора”. “Маловероятно, что мы окажемся в центре противостояние, ” сказала Грейс. “Либо оно еще не началось, либо все закончится к тому времени, как мы туда доберемся”. “Я не позволю ей причинить вред Кэрол”, - мрачно сказал он. “И если дело дойдет до худшего, я не хочу, чтобы ты пыталась остановить меня”. “Есть некоторые вещи, которые тебе следует учесть”, Сказала Грейс. “Что?” “Во-первых, будет не менее трагично, если Кэрол убьет девушку. И это, в конце концов, закономерность. И Милли, и Линда напали на своих матерей, но были убиты они . Что, если это случится и в этот раз? Что, если Кэрол будет вынуждена убить девочку в целях самообороны? Вы знаете, что она никогда не переставала чувствовать вину за то, что отдала ребенка на усыновление. Она несет это на своих плечах шестнадцать лет спустя. Так что же произойдет, когда она обнаружит, что убила собственную дочь? ” “Это уничтожит ее”, - сказал он без колебаний. “Я думаю, что это вполне возможно. И что это изменит в ваших отношениях с Кэрол, если ты убьешь ее дочь, даже если ты сделаешь это, чтобы спасти жизнь Кэрол?” Он на мгновение задумался об этом. Затем он сказал, “Это может уничтожить нас ", - и он содрогнулся. *** Какое-то время, какой бы извилистой ни была тропинка, по которой она шла через лес, Кэрол не могла потерять девушку. Она переходила с одной естественной тропы на другую, пересекала небольшой ручей, возвращалась тем же путем, которым пришла. Она все время двигалась пригнувшись, оставаясь вне поля зрения ниже линии зарослей. Она не издавала ни звука, который можно было бы расслышать за постоянным шипением дождя, Большую часть времени она осторожно ступала по старым листьям или переходила от камня к камню, от бревна к бревну, не оставляя следов на влажной голой земле. И все же Джейн преследовала ее со сверхъестественной уверенностью, без колебаний, как будто она была наполовину ищейкой. Однако в конце концов Кэрол была уверена, что потеряла девушку. Она присела на корточки под огромной сосной, прислонилась спиной к влажной коре и дышала глубоко, быстро, неровно, ожидая, когда ее сердце перестанет бешено колотиться. Прошла минута. Две. Пять. Единственным звуком был дождь, моросящий по листьям и переплетенным сосновым иглам. Она почувствовала сырой запах густой растительности — мха, грибов, лесной травы и многого другого. Ничто не двигалось. Она была в безопасности, по крайней мере, сейчас. Но она не могла просто сидеть под высокой сосной, ожидая прибытия помощи. В конце концов, Джейн перестанет искать ее и попытается найти способ вернуться в хижину. Если девушка не заблудилась — что она, скорее всего, сделала бы, — если бы ей каким-то образом удалось вернуться в хижину, и если бы она все еще находилась в состоянии психотической фуги, когда добралась туда, она могла бы убить первого встречного. Если бы она застала Винса Джервиса врасплох, даже его огромные размеры и впечатляющие мускулы были бы бесполезны против лезвия топора. Кэрол встала, отошла от дерева и начала кружить обратно к домику. Ключи от "Фольксвагена" были у нее в сумочке, а сумочка - в одной из спален. Ей пришлось взять ключи, поехать в город и попросить помощи у окружного шерифа. Что пошло не так? она задавалась вопросом. девушке не следовало становиться жестокой. Не было никаких признаков того, что она была способна на такое. Потенциал убийства просто не был частью ее психологического профиля. Пол был прав, беспокоясь. Но почему? Двигаясь с предельной осторожностью, ожидая, что девушка прыгнет на нее из-за каждого дерева и куста, Кэрол потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться до опушки леса недалеко от того места, где она была убита. по горячим следам они с девушкой скрылись за деревьями. Луг был пустынен. У подножия склона хижина ютилась под проливным дождем. Ребенок потерялся, подумала Кэрол. Все эти изгибы, и повороты, и возвращение по незнакомой территории были для нее непосильным испытанием. Она никогда не найдет дорогу домой сама. Людям шерифа это не понравится: поиски под дождем, в лесу, жестокой девушки, вооруженной топором. Нет, это им совсем не понравится. Кэрол бегом пересекла луг. Задняя дверь каюты была открыта точно так же, как она ее оставила. Она поспешила внутрь, захлопнула дверь и задвинула засов. Ее охватило облегчение. Она пару раз сглотнула, перевела дыхание и пересекла кухню к двери, ведущей в гостиную. Она уже собиралась переступить этот порог, когда ее остановила внезапная, ужасная уверенность в том, что она не одна. Она отпрыгнула назад, подгоняемая интуицией больше, чем чем-либо другим, и в тот момент, когда она двинулась, топор обрушился слева, через дверной проем. Он рассек воздух там, где она только что была. Если бы она не пошевелилась, ее разрубило бы пополам. Девушка вошла в комнату, размахивая топором. “Сука”. Кэрол попятилась к двери, которую только что закрыла на задвижку. Она нащупала за спиной задвижку. Не смогла ее найти. Девушка приблизилась. Всхлипывая, Кэрол повернулась к двери, схватила защелка. Она почувствовала, как топор поднимается в воздух позади нее, и поняла, что у нее не будет времени открыть дверь, поэтому дернулась в сторону, и лезвие вонзилось в дверь как раз там, где должна была находиться ее голова. С нечеловеческой силой девушка выдернула топор из дерева. Задыхаясь, Кэрол проскользнула мимо нее и побежала в гостиную. Она поискала что-нибудь, чем можно было бы защититься. Единственной доступной вещью была кочерга на полке с каминными принадлежностями. Она схватила ее. Джейн сказала у нее за спиной: “Я тебя ненавижу!” Кэрол резко обернулась. Девушка взмахнула топором. Кэрол, не теряя времени, подняла кочергу, и она зазвенела о блестящее, ужасно острое лезвие, отразив удар. Удар отлетел на всю длину кочерги в руки Кэрол, отчего они онемели. Она не смогла удержать железный прут; он выпал из ее дрожащих рук. Удар не отозвался на деревянной рукоятке топора, и Джейн все еще держала это оружие с твердой решимостью. Кэрол отступила к широкому очагу каменного камина. Она чувствовала тепло на своих ногах. Ей больше некуда было бежать. “Сейчас”, - сказала Джейн. “Сейчас. Наконец-то”. Она высоко подняла топор, и Кэрол вскрикнула, предвкушая боль, и входная дверь распахнулась. Она ударилась о стену. Там был Пол. И Грейс. Девушка взглянула на них, но не собиралась отвлекаться; она опустила топор к лицу Кэрол. Кэрол рухнула на камин. Топор ударил по каменной каминной полке у нее над головой; полетели искры. Пол бросился на девушку, но она почувствовала его приближение. Она повернулась к нему, ударила топором и отбросила его назад. Затем снова повернулся к Кэрол. “Загнанная в угол крыса”, - сказала она, ухмыляясь. Взметнулся топор. На этот раз он не промахнется, подумала Кэрол. Кто-то сказал: “Пауки!” Девушка замерла. Топор повис в воздухе. “Пауки!” Это была Грейс. “ У тебя на спине пауки, Лора. О Боже, они у тебя по всей спине. Пауки! Лора, берегись пауков!” Кэрол в замешательстве наблюдала, как выражение абсолютного ужаса появилось на лице девушки. “Пауки!” Грейс снова закричала. “Большие, черные, волосатые пауки, Лора. Убери их! Убери их со своей спины. Быстро!” Девушка вскрикнула и выронила топор, который со звоном ударился о каменный очаг. Она отчаянно почесала спину, заламывая руки за спину. Она шмыгала носом и визжала, как очень маленький ребенок. “Помогите мне!” “Пауки”, - снова сказала Грейс, когда Пол поднял топор и убрал его с дороги. Девушка попыталась сорвать с себя блузку. Она упала на колени, затем завалилась на бок, что-то бормоча от ужаса. Она корчилась на полу, стряхивая со своего тела воображаемых пауков. Через минуту она, казалось, была в состоянии шока; она лежала, содрогаясь, и плакала. “Она всегда боялась пауков”, - сказала Грейс. “Вот почему она ненавидела подвал”. "Подвал?” Спросила Кэрол. “Там, где она умерла”, - сказала Грейс. Кэрол не понимала. Но в тот момент ей было все равно. Она смотрела, как девушка корчится на полу, и внезапно почувствовала к ней непреодолимую жалость. Она опустилась на колени рядом с Джейн, подняла ее и обняла. “Ты в порядке?” Спросил ее Пол. Она кивнула. “Пауки”, - сказала девушка, неудержимо дрожа. “Нет, милая”, - сказала Кэрол. “Никаких пауков. На тебе нет никаких пауков. Не сейчас. Больше нет ”. И она удивленно посмотрела на Грейс.