# Megapack® Ведьмы,

Аристах Владиленович Шкондини-Дуюновский

Оглавление

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Серия электронных книг MEGAPACK®

ВЕДЬМЫ, Джанет Фокс

«Ловушка» Генри С. Уайтхеда и Г. П. Лавкрафта

Вторая карьера Эломы, Лори Калкинс

Дети Салема, Мэри Лидер

Гостиница двух ведьм: находка, Джозеф Конрад

ВЕДЬМА С ФЕЙТ-ЛЕЙН, автор Скади Мейк Беорх

«Вам обязательно нужно попробовать это лакомство», Марк Маклафлин

Преступления леди Фаулис, Элиза Линн Линтон.

«Рогатые женщины» леди Уайлд

«Голос в ночи» Уильяма Дж. Уинтла

AD GEHENNAM TECUM, Роберт Реджинальд

«Ведьма Лоис» Элизабет Гаскелл

«Шесть навыков мадам Люмьер» Мариссы Линген.

«Дыра трёх холмов» Натаниэля Хоторна

«Маленькое волшебство» Джанет Фокс

«Старая Деб и другие ведьмы старой колонии», Уильям Рут Блисс

ЛЕГЕНДА О ТРУБКЕ, автор Ланселот

«Справедливый человек» Синтии Уорд

«Демоны — лучшие друзья упырей», автор М.Н. Брайнс.

«Колдун Эворагду» Даррелла Швейцера

«Крики в тишине» (SCREAMING IN MINNENCE) — авторы Си Джей Хендерсон и Брюс Гевайлер.

«Неверующий» Джанет Фокс

Ограбление, Синтия Уорд

СОХРАНЕНИЕ ПРИЗНАКА, Лоуренс Уотт-Эванс

«Яркие улицы воздуха» Нины Кирики Хоффман

ОБ АВТОРАХ


Оглавление

ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

ЗАМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Серия электронных книг MEGAPACK®

ВЕДЬМЫ, Джанет Фокс

«Ловушка» Генри С. Уайтхеда и Г. П. Лавкрафта

Вторая карьера Эломы, Лори Калкинс

Дети Салема, Мэри Лидер

Гостиница двух ведьм: находка, Джозеф Конрад

ВЕДЬМА С ФЕЙТ-ЛЕЙН, автор Скади Мейк Беорх

«Вам обязательно нужно попробовать это лакомство», Марк Маклафлин

Преступления леди Фаулис, Элиза Линн Линтон.

«Рогатые женщины» леди Уайлд

«Голос в ночи» Уильяма Дж. Уинтла

AD GEHENNAM TECUM, Роберт Реджинальд

«Ведьма Лоис» Элизабет Гаскелл

«Шесть навыков мадам Люмьер» Мариссы Линген.

«Дыра трёх холмов» Натаниэля Хоторна

«Маленькое волшебство» Джанет Фокс

«Старая Деб и другие ведьмы старой колонии», Уильям Рут Блисс

ЛЕГЕНДА О ТРУБКЕ, автор Ланселот

«Справедливый человек» Синтии Уорд

«Демоны — лучшие друзья упырей», автор М.Н. Брайнс.

«Колдун Эворагду» Даррелла Швейцера

«Крики в тишине» (SCREAMING IN MINNENCE) — авторы Си Джей Хендерсон и Брюс Гевайлер.

«Неверующий» Джанет Фокс

Ограбление, Синтия Уорд

СОХРАНЕНИЕ ПРИЗНАКА, Лоуренс Уотт-Эванс

«Яркие улицы воздуха» Нины Кирики Хоффман

ОБ АВТОРАХ

OceanofPDF.com


ИНФОРМАЦИЯ ОБ АВТОРСКИХ ПРАВАХ

Серия книг «Ведьма и Колдун» MEGAPACK® защищена авторским правом (C) 2015 Wildside Press, LLC. Все права защищены.

* * * *

Название серии электронных книг MEGAPACK® является товарным знаком компании Wildside Press, LLC. Все права защищены.

* * * *

«Остроумие» Рассказ «Шесты» Джанет Фокс был впервые опубликован в сборнике «Рассказы при лунном свете » (1983). Авторские права (C) 1983 принадлежат Джанет Фокс. Перепечатано с разрешения наследников автора.

Рассказ «Ловушка» Генри С. Уайтхеда и Г. П. Лавкрафта был впервые опубликован в сборнике «Странные рассказы о тайнах и ужасах» в марте 1932 года.

Рассказ «Вторая карьера Эломы» Лори Калкинс первоначально был опубликован в журнале «Меч и чародейка XIX» . Авторские права (C) 2002 Лори Калкинс. Перепечатано с разрешения автора.

Книга «Дети Салема» Мэри Лидер защищена авторским правом (C) 1979 Мэри Лидер. Перепечатано с разрешения наследников Мэри Лидер.

Книга Джозефа Конрада «Гостиница двух ведьм: находка» впервые была опубликована в 1913 году.

Рассказ «Ведьма с Фейт Лейн» Скади мейк Беорх первоначально был опубликован в журнале Morpheus Tales Magazine № 5, июль 2009 года. Авторские права (C) 2009 принадлежат Скади мейк Беорх. Перепечатано с разрешения автора.

Статья Марка Маклафлина «Вам достанется это лакомство» первоначально была опубликована в журнале Motivational Shrieker . Авторские права (C) 2004 Марк Маклафлин. Перепечатано с разрешения автора.

Рассказ «Преступления леди Фаулис» Элизы Линн Линтон был впервые опубликован в сборнике «Истории о ведьмах » (1861).

Роман «Рогатые женщины» леди Уайлд был впервые опубликован в сборнике «Древние легенды, мистические чары и суеверия Ирландии » (1887).

«Стихотворение Уильяма Дж. Уинтла «Голос в ночи» было впервые опубликовано в сборнике «Призрачные проблески » (1921).

Произведение «Ad Gehennam Tecum» Роберта Реджинальда первоначально было опубликовано в книге « Katydid & Other Critters: Tales of Fantasy and Mystery » Роберта Реджинальда (Риверсайд, Калифорния: Ariadne Press, 2001). Данная версия была немного отредактирована. Авторские права (C) 2001, 2011 принадлежат Роберту Реджинальду. Перепечатано с разрешения автора.

Рассказ «Лоис-ведьма» Элизабет Гаскелл взят из ее сборника «Любопытно, если это правда: странные истории» .

Статья «Шесть умений мадам Люмьер» Мариссы Линген была впервые опубликована в журнале Beneath Ceaseless Skies № 46, июль 2010 года. Авторские права (C) 2010 принадлежат Мариссе Линген. Перепечатано с разрешения автора.

Рассказ «Впадина трёх холмов» Натаниэля Хоторна взят из его классического сборника « Дважды рассказанные истории» .

Рассказ «Маленькая магия» Джанет Фокс первоначально был опубликован в журнале Amazing Stories , том 28, № 4, (C) 1981 Ultimate Publishing Company, Inc. Перепечатано с разрешения наследников автора.

Рассказ «Старая Деб и другие ведьмы старой колонии» Уильяма Рута Блисса был первоначально опубликован в сборнике «Город старой колонии и другие очерки » (1893).

Рассказ «Легенда о трубке» Ланселота был впервые опубликован в журнале «The Hesperus and Western Miscellany» в июле 1828 года.

Рассказ «Носительница правосудия» Синтии Уорд был впервые опубликован в журнале Galaxy № 6, ноябрь 1994 года. Авторские права (C) 1994 Синтия Уорд. Перепечатано с разрешения автора.

Рассказ «Демоны — лучшие друзья упырей» М. Э. Брайнса был первоначально опубликован в журнале «Tales of the Talisman» , лето 2010 года. Авторские права (C) 2919 принадлежат М. Э. Брайнсу. Перепечатано с разрешения автора.

Рассказ «Колдун Эворагду» Даррелла Швейцера был первоначально опубликован в журнале The Ultimate Witch . Авторские права (C) 1993 Даррелл Швейцер. Перепечатано с разрешения автора.

Книга «Крики в тишине» Си Джей Хендерсона и Брюса Гевайлера первоначально была опубликована в сборнике «Оккультные детективы Си Джей Хендерсона» . Авторские права (C) 2002 Си Джей Хендерсон и Брюс Гевайлер. Перепечатано с разрешения Си Джей Хендерсона.

Рассказ «Неверующий» Джанет Фокс был впервые опубликован в журнале Haunted в июне 1968 года. Авторские права (C) 1968 принадлежат Джанет Фокс. Перепечатано с разрешения наследников автора.

Рассказ «Ограбление» Синтии Уорд был впервые опубликован в сборнике «100 историй о злых ведьмах» (1995). Авторские права (C) 1995 Синтия Уорд. Перепечатано с разрешения автора.

«Яркие воздушные улицы» Нины Кирики Хоффман были впервые опубликованы в сборнике «Боевая магия» (1998). Авторские права (C) 1998 принадлежат Нине Кирики Хоффман. Перепечатано с разрешения автора.

Рассказ Лоуренса Уотт-Эванса «Поддерживая видимость благополучия» был впервые опубликован в книге « Вы сказали цыпочки?» (1988). Авторские права (C) 1998 принадлежат Лоуренсу Уотт-Эвансу. Перепечатано с разрешения автора.


OceanofPDF.com

ЗАМЕЧАНИЕ ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Ведьмы и колдуны были частью фэнтези с самого его зарождения. В конце концов, для того, чтобы в вашей истории присутствовала магия, нужен персонаж, который действительно ею владеет . А маги могут появляться в любом сеттинге, от Древнего Рима до современного мира, от вымышленных королевств до старой колонии Салем.

Здесь собраны 25 историй, охватывающих разные времена и места, которые объединяет лишь одно (помимо великолепного повествования): ведьмы и колдуны. Приятного чтения!

—Джон Бетанкур

Издатель: Wildside Press LLC

www.wildsidepress.com

О СЕРИАЛЕ

За последние несколько лет наша серия электронных книг MEGAPACK® стала самым популярным проектом. (Возможно, этому способствует то, что иногда мы предлагаем их в качестве бонуса подписчикам нашей рассылки!) Один из вопросов, который нам постоянно задают, — «Кто редактор?»

Серия электронных книг MEGAPACK® (за исключением случаев, когда указано иное) — это результат коллективной работы. Над ними работают все сотрудники Wildside. В их число входят Джон Бетанкур (я), Карла Купе, Стив Купе, Шон Гарретт, Хелен Макги, Боннер Менкинг, Сэм Купер, Хелен Макги и многие другие авторы Wildside… которые часто предлагают истории для включения в серию (и не только свои собственные!).

ПОСОВЕТУЕТЕ ЛЮБИМУЮ ИСТОРИЮ?

Знаете ли вы какой-нибудь замечательный классический научно-фантастический рассказ или у вас есть любимый автор, который, по вашему мнению, идеально подходит для серии электронных книг MEGAPACK®? Мы будем рады вашим предложениям! Вы можете разместить их на нашем форуме по адресу http://movies.ning.com/forum (там есть раздел для комментариев от Wildside Press).

Примечание: мы рассматриваем только рассказы, которые уже были профессионально опубликованы. Это не рынок для новых произведений.

ОПЕЧАТКИ

К сожалению, как бы мы ни старались, иногда случаются опечатки. Мы периодически обновляем наши электронные книги, поэтому убедитесь, что у вас установлена актуальная версия (или скачайте новую копию, если она уже несколько месяцев хранится в вашей электронной читалке). Возможно, она уже была обновлена.

Если вы обнаружите новую опечатку, пожалуйста, сообщите нам. Мы исправим её для всех. Вы можете написать издателю по адресу wildsidepress@yahoo.com или воспользоваться форумом выше.

OceanofPDF.com


Серия электронных книг MEGAPACK®

Если вам понравилась эта электронная книга, возможно, вас заинтересуют и другие наши издания.

УЖАС

Набор «Ужасы Хэллоуина 2014» MEGAPACK®

Набор MEGAPACK® «Ужасы Хэллоуина 2015»

Мегапак ужасов®

Второй Мегапак ужасов®

Мегапак Ахмеда Абдуллы®

Второй Ахмед Абдулла MEGAPACK®

EF Benson MEGAPACK®

Второй EF Benson MEGAPACK®

Мегапак Алджернона Блэквуда®

Второй мегапак Алджернона Блэквуда®

Мегапакет по мифам Ктулху®

Мегапакет «Дьяволы и демоны»®

Мегапак Эллиота О'Доннелла по мотивам сериала «Сверхъестественное»®

Мегапак Эркмана-Шатриана®

Мегапакет «История о призраках»®

Вторая история о призраках MEGAPACK®

Третья история о призраках MEGAPACK®

Четвертая история о призраках MEGAPACK®

Пятая история о призраках MEGAPACK®

Шестая история о призраках MEGAPACK®

Готический ужас МЕГАПАК®

Мегапакет «Призраки и ужасы»®

Странный вестерн Лона Уильямса MEGAPACK®

MR James MEGAPACK®

Жуткий МЕГАПАК®

Второй Мегапак ужасов®

Третий Мегапак ужасов

МЕГАПАК Артура Макхена®**

Монстр МЕГАПАК®

Мегапакет «Мумия»®

Мегапак оккультного детектива®

Мегапакет «Пенни Дредфулс»®

Мегапак Даррелла Швейцера®

Мегапакет «Необычные истории»®**

Вампирский мегапакет®

Викторианская история о призраках MEGAPACK®

Странный фантастический мегапак®

Мегастая Оборотней®

Мегапак Уильяма Хоупа Ходжсона®

Мегапакет Ведьмы и Колдуна®

Мегапак зомби®

ТАЙНА

Первый загадочный МЕГАПАК®

Второй загадочный МЕГАПАК®

Третий загадочный МЕГАПАК®

Первый детективный роман MEGAPACK®

Мегапак Ахмеда Абдуллы®

Мегапакет «Тайна Анны Кэтрин Грин»®

Мегапакет криминальных детективов «Трейнер Артура»®

Детективы-мальчики MEGAPACK®

Бульдог Драммонд MEGAPACK®*

Мегапакет «Тайна Кэролин Уэллс»®

Мегапакет Чарли Чана®*

Научно-детективный MEGAPACK® Крейга Кеннеди

Детективный МЕГАПАК®

Мегапак Диксона Макканна® *, автор Джон Бухан

Острая история Э. Хоффмана Прайса MEGAPACK®

Мегапак отца Брауна®

Мегапакет «Тайна Джонстона МакКалли»®

МЕГАПАК «Леди-сыщица»®

Мегапакет детективных и остросюжетных романов о Мэри Форчун®

Первый мегапакет Р. Остина Фримена®

Второй мегапакет Р. Остина Фримена®*

Третий мегапакет Р. Остина Фримена®*

Мегапак Жака Футреля®

МЕГАПАК® от James Holding's Conmen & Cutthroats

МЕГАПАК® «Убийства и бесчинства» от James Holding

Мегапакет Джорджа Аллана Ингланда®

Детектив-девочка MEGAPACK®

Вторая девушка-детектив MEGAPACK®

Готический ужас МЕГАПАК®

«Загадочный детектив: мегапакет»®

Мегапакет «Тайна Махбуба Чаудри»®

Библиотечный Fuzz MEGAPACK®

Мегапакет «Нуар Тайна»®

Мегапакет нуарных романов®

Penny Parker MEGAPACK®

Мегапак Фило Вэнса®*

МЕГАПАК® «Криминальное чтиво»

Raffles MEGAPACK®

«Мегапакет» (MEGAPACK®) из серии «Тайна красной пальчиковой мякоти » Артура Лео Загата*.

Мегапакет® из серии «Тайна Ричарда Деминга»

Шпионская мега-группа Ричарда Ханнея®*, автор Джон Бухан

Мегапакет® «Тайна Роя Дж. Снелла»

Мегапак Шерлока Холмса®

Серия «Мегапакет» (MEGAPACK®) о Сингере Баттсе: Полное собрание сочинений Томаса Б. Дьюи.

Мегапак «Небесные детективы»®

Острая загадка MEGAPACK®

Мегапакет остросюжетных романов

МЕГАПАК® преступлений Талмаджа-Пауэлла

Второй мегапакет преступлений Талмаджа Пауэлла®

Мегапакет «Thubway Tham Mystery MEGAPACK®»

Викторианская тайна MEGAPACK®

Второй викторианский детективный МЕГАПАК®

Victorian Rogues MEGAPACK®

Мегапакет злодеев викторианской эпохи®

Странное преступление MEGAPACK®

Wilkie Collins MEGAPACK®

ОБЩИЙ ИНТЕРЕС

Приключенческий мегапакет®

Набор «Энн из Зелёных холмов» MEGAPACK®

Бейсбольный мегапакет®

История о коте MEGAPACK®

Вторая история про кошку MEGAPACK®

Третья история про кошку MEGAPACK®

Рождественский МЕГАПАК®

Второй рождественский мегапакет®

Рождественский Мегапак Чарльза Диккенса®

Сборник классических американских рассказов MEGAPACK®, том 1.

Классический юмористический мегапакет®

История собаки MEGAPACK®

Кукольная история MEGAPACK®

История лошади MEGAPACK®

Lesbian Pulp MEGAPACK®

Военный МЕГАПАК®

Peck's Bad Boy MEGAPACK®

Пиратская история MEGAPACK®

Sea-Story MEGAPACK®

Мегапакет ко Дню благодарения®

Утопия MEGAPACK®

Мегапак Уолта Уитмена®

ЗОЛОТОЙ ВЕК КРИТИЧЕСКОГО ЧТЕНИЯ

1. Джордж Аллан Англия

ЗОЛОТОЙ ВЕК МИСТИК И ПРЕСТУПЛЕНИЙ

1. Флора Флетчера

2. Рут Чессман

ЗОЛОТОЙ ВЕК НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

1. Уинстон К. Маркс

2. Марк Клифтон

3. Пол Андерсон

4. Клиффорд Д. Симак

5. Лестер дель Рей (том 1)

6. Чарльз Л. Фонтене

7. Х. Б. Файф (том 1)

8. Милтон Лессер (Стивен Марлоу)

9. Дейв Драйфус

10. Карл Якоби

11. Ф.Л. Уоллес

12. Дэвид Х. Келлер, доктор медицины.

13. Лестер дель Рей (том 2)

14. Чарльз де Вет

15. Х. Б. Файф (том 2)

16. Уильям К. Голт

17. Алан Э. Норс

18. Джером Биксби

19. Чарльз Де Вет (Том 2)

20. Эвелин Э. Смит

21. Эдвард Веллен

22. Роберт Мур Уильямс

23. Ричард Уилсон

24. Х. Б. Файф (том 3)

25. Раймонд З. Галлун

26. Гомер Эон Флинт

ЗОЛОТОЙ ВЕК СТРАННОЙ ФАНТАСТИКИ

1. Генри С. Уайтхед

2. Джордж Т. Ветцель

3. Эмиль Петая

4. Никцин Дьялхис

5. Дэвид Х. Келлер

6. Кларк Эштон Смит

НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА И ФЭНТЕЗИ

Первый научно-фантастический мегапак®

Второй научно-фантастический мегапак®

Третий научно-фантастический мегапак®

Четвертый научно-фантастический мегапак®

Пятый научно-фантастический мегапак®

Шестой научно-фантастический мегапак®

Седьмой научно-фантастический мегапак®

Восьмой научно-фантастический мегапак®

Девятый научно-фантастический мегапак®

Десятый научно-фантастический мегапак®

11-й научно-фантастический мегапак®

A. Merritt MEGAPACK®*

AR Morlan MEGAPACK®

Мегапак Андре Нортона®

CJ Henderson MEGAPACK®

Рождественский Мегапак Чарльза Диккенса®

Мегапак Даррелла Швейцера®

Dragon MEGAPACK®

EE “Doc” Smith MEGAPACK®

Мегапакет E. Nesbit®

Edmond Hamilton MEGAPACK®

МЕГАПАК® Эдварда Беллами

Первый мегапак Реджинальда Бретнора®

Первый мегапак Теодора Когсвелла®

Катастрофа Фреда М. Уайта MEGAPACK®

Мегапакет Фредрика Брауна®

H. Beam Piper MEGAPACK®

Научно-фантастический мегапак Джека Лондона®

МЕГАПАК® Ллойда Биггла-младшего

Мегапакет «Затерянные миры»®

Mack Reynolds MEGAPACK®

«Безумный учёный» MEGAPACK®

Марсианский МЕГАБАК®

Научно-фантастический мегапак Милтона А. Ротмана®

Мегапакет мисс Пикерелл®

Первый мегапак Мюррея Ленстера®

Вторая команда Мюррей Ленстер MEGAPACK®***

Мегапак Филипа К. Дика®

Второй мегапак Филипа К. Дика®

Мегапакет «Чума, эпидемия и апокалипсис»®

МЕГАПАК® «Криминальное чтиво»

Randall Garrett MEGAPACK®

Второй мегапак Рэндалла Гарретта®

Мегапак Рэя Каммингса®

Первый МЕГАПАК® Ричарда Уилсона

Мегапак Роберта Шекли®

Научно-фантастический мегапакет®

Космическая опера MEGAPACK®

Космический патрульный МЕГАБАК®, автор Эандо Биндер

«Второй космический патруль MEGAPACK® » Эандо Биндера

Мегапак в стиле стимпанк®

Мегапак Стивена Винсента Бенета®

Мегапакет для путешествий во времени®

Мегапакет для путешествий во времени®

Мегапакет для путешествий во времени (The Third Time Travel MEGAPACK®)

Мегапакет «Утопия»®

Фантастический мегапак Уильяма П. Макгиверна®

Первый научно-фантастический мегапак Уильяма П. Макгиверна®

Второй научно-фантастический мегапак Уильяма П. Макгиверна®

Мегапак Уильяма Хоупа Ходжсона®

Мегапакет Ведьмы и Колдуна®

«Волшебник страны Оз» MEGAPACK®

Zanthodon MEGAPACK®, Лин Картер

ЗАПАДНЫЙ

Вестерн Энди Адамса MEGAPACK®

BM Bower MEGAPACK®

Max Brand MEGAPACK®

Мегапак Баффало Билла®

Мегапак Берта Артура в стиле вестерна®

Charles Alden Seltzer MEGAPACK®

Ковбойский мегапак

Мегапак Эдгара Райса Берроуза в стиле вестерна*

Западный мегапак Джорджа У. Огдена®

Странный вестерн Лона Уильямса MEGAPACK® Вестерн MEGAPACK®

Второй западный MEGAPACK®

Третий западный MEGAPACK®

Вестерн-роман MEGAPACK®

Второй вестерн-роман MEGAPACK®

Третий вестерн-роман MEGAPACK®

Четвертый вестерн-роман MEGAPACK®

Пятый вестерн-роман MEGAPACK®

Шестой вестерн-роман MEGAPACK®

Вестерн-роман MEGAPACK®

Мегапакет Зейна Грея®

МОЛОДОЙ ВЗРОСЛЫЙ

Мегапак Боббси Твинс®

Мегапак бойскаутов®

Детективы-мальчики MEGAPACK®

Приключенческий мегапак для мальчиков®

Приключенческий мегапакет Брайса Уолтона для мальчиков

Мегапак Дэна Картера, скаута-волчонка

The Dare Boys MEGAPACK®

Кукольная история MEGAPACK®

GA Henty MEGAPACK®

Детективы-девочки MEGAPACK®

Мисс Пикерелл MEGAPACK®

Мегапакет E. Nesbit®

Penny Parker MEGAPACK®

Мегапак Пиноккио®

The Rover Boys MEGAPACK®

Второй мегапак Кэролин Уэллс®

Мегапак «Небесные детективы»®

Космический патруль MEGAPACK®

Тахара, юный искатель приключений, мегапакет ®

МЕГАБЭК® «Том Корбетт, космический кадет»

Tom Swift MEGAPACK®

«Волшебник страны Оз» MEGAPACK®

Лидеры в категории "Молодежная литература" - MEGAPACK®

ОДИН АВТОР

A. Merritt MEGAPACK®*

AR Morlan MEGAPACK®

Мегапак Ахмеда Абдуллы®

Мегапак Алджернона Блэквуда®

Второй мегапак Алджернона Блэквуда®

Мегапак Анатоля Франса®

Мегапак Андре Нортона®

Мегапак Анны Кэтрин Грин®

МЕГАПАК® Артура Конан Дойла: За пределами Шерлока Холмса

Научно-фантастический мегапак Артура Лео Загата®

МЕГАПАК Артура Макхена®**

BM Bower MEGAPACK®

Бьорнстьерне Бьёрнсон MEGAPACK®

Мегапакет Брэма Стокера®

Мегапак Берта Артура в стиле вестерна®

CJ Henderson MEGAPACK®

Charles Alden Seltzer MEGAPACK®

Рождественский Мегапак Чарльза Диккенса®

Мегапак Даррелла Швейцера®

Мегапак Дашиэлла Хамметта®

Острая история Э. Хоффмана Прайса MEGAPACK®

Мегапакет E. Nesbit®

EF Benson MEGAPACK®

Второй EF Benson MEGAPACK®

Edmond Hamilton MEGAPACK®

МЕГАПАК® Эдварда Беллами

Мегапак Эркмана-Шатриана®

Мегапакет Ф. Скотта Фицджеральда®

Первый мегапакет Р. Остина Фримена®

Первый мегапак Реджинальда Бретнора®

Первый научно-фантастический мегапак Уильяма П. Макгиверна®

Катастрофа Фреда М. Уайта MEGAPACK®

Мегапак Фредерика Дугласса®

Мегапакет Фредрика Брауна®

Второй мегапак Фредрика Брауна®

Мегапак Джорджа Барра Маккатчена®

Ги де Мопассан MEGAPACK®

H. Beam Piper MEGAPACK®

Мегапакет Х. Бедфорд-Джонса по мотивам «Криминального чтива»®

Мегапакет Гарольда Ламба®

Мегапак Анри Бергсона®

Мегапак Жака Футреля®

Мегапакет Джейн Остин®

Мегапакет «Тайна Джонстона МакКалли»®

Мегапак Джонаса Ли®

Мегапакет Кэтрин Мэнсфилд®

МЕГАПАК® Ллойда Биггла-младшего

Странный вестерн Лона Уильямса MEGAPACK®

MR James MEGAPACK®

Mack Reynolds MEGAPACK®

Мегапакет детективных и остросюжетных романов о Мэри Форчун®

Max Brand MEGAPACK®

Murray Leinster MEGAPACK®***

Вторая команда Мюррей Ленстер MEGAPACK®***

Мегапак Филипа К. Дика®

Рафаэль Сабатини MEGAPACK®

Мегапак Рэндалла Гарретта®

Второй мегапак Рэндалла Гарретта®

Мегапак Рэя Каммингса®

Мегапакет R. Остина Фримена®*

Второй мегапакет Р. Остина Фримена®*

Мегапак Реджинальда Бретнора®

Второй мегапак Реджинальда Бретнора®

Мегапак Роберта Шекли®

Saki MEGAPACK®

Мегапак Сельмы Лагерлоф®

Мегапак Стивена Крейна®

Мегапак Стивена Винсента Бенета®

Talbot Mundy MEGAPACK®

Третий мегапакет Р. Остина Фримена®*

Мегапак Вирджинии Вульф®

Мегапак Уолта Уитмена®

Wilkie Collins MEGAPACK®

Мегапак Уильяма Хоупа Ходжсона®

Фантастический мегапак Уильяма П. Макгиверна®

Научно-фантастический мегапак Уильяма П. Макгиверна®

Мегапакет Зейна Грея®

* Недоступно в США

** Недоступно в Европейском Союзе

***Тираж распродан.

БЕСПЛАТНЫЕ ПРОМО-МИНИ-МЕГАПАКЕТЫ®

Каждая из них доступна на нашем сайте только один день — в рамках акции «Бесплатные электронные книги по вторникам»! Подпишитесь на нашу страницу в Facebook, чтобы не пропустить анонсы новых книг.

Мини-рюкзак Джона Грегори Бетанкура®

Минипак «Преступление Ричарда Деминга»

МИНИПАК Шарля В. де Вета®

Пол Ди Филиппо MINIPACK®

Мини-рюкзак HB Fyfe®

Мини-рюкзак лейтенанта Джона Ярла из Космического патруля MINIPACK® от Эандо Биндера

Мини-рюкзак Richard Wilson MINIPACK®

Набор миниатюр «Тайны Руфуса Кинга»

Sime~Gen MINIPACK®

Острая загадка MINIPACK®

Набор для Дня благодарения Thubway Tham MINIPACK®

ДРУГИЕ КОЛЛЕКЦИИ, КОТОРЫЕ ВАМ МОГУТ ПОНРАВИТЬСЯ

Великая книга чудес, автор лорд Дансани (ее следовало бы назвать «Мегапак лорда Дансани®»).

Книга фэнтези «Дикая сторона»

Книга научной фантастики «Дикая сторона»

«Йондеринг: Первый сборник научно-фантастических рассказов издательства Borgo Press»

К звёздам — и за их пределы! Второй сборник научно-фантастических рассказов издательства Borgo Press.

«Однажды в будущем: Третий сборник научно-фантастических рассказов издательства Borgo Press»

«Кто это сделал?» — Первая книга криминальных и детективных рассказов издательства Borgo Press.

Еще больше детективов — Вторая книга криминальных и мистических рассказов от издательства Borgo Press.

X — это Рождество: Рождественские тайны

OceanofPDF.com


ВИТ Шахматы, Джанет Фокс

Первоначально опубликовано в сборнике «Tales By Moonlight» (1983).

Он сел за пластиковую стойку, и когда ему принесли еду, всё было в маленьких пластиковых пакетиках. Взгляд из огромного витринного окна показал ему дорогу, по которой он ехал весь день: безликую ленту асфальта, равнодушно тянувшуюся сквозь изрытые холмы, обнажая пласты жёлтой породы. Он открыл пакетик и высыпал белый порошок в кофе, размешивая его белой пластиковой ложкой. Он наблюдал, как жидкость мутно закручивается, нерастворившиеся гранулы имитации сливок плавают на поверхности. Ему пришло в голову, что он находится так близко к тому, чтобы оказаться в никуда. Он съехал с шоссе сразу за Коммерсией, и деревья, растущие по обеим сторонам более узкой дороги, окутали машину танцующими пятнами зелено-золотистой тени, ещё более заметными теперь, когда начинало темнеть. В обманчивой ясности сумерек он увидел что-то вдоль шоссе: фигуру, худощавую, в джинсах и футболке; очертания казались искажёнными, пока не показался брезентовый рюкзак. Одна тонкая рука была поднята, большой палец вытянут. Тот же инстинкт, который заставил его отказаться от пластиковых пакетов, подтолкнул его к торможению, шины заскрежетали по гравию на обочине дороги, когда он остановился. Фигура, с характерной дикой походкой, пробежала несколько метров до машины и схватила дверную ручку. Свет внутри машины отражался от очень прямых волос, цвета чего-то среднего между красным и золотым. На носу и щеках были светлые веснушки, а рот, казалось, поддавался многим выражениям и теперь был расплыт в украдкой улыбке. Дверь захлопнулась с каким-то странным, неизбежным звуком.

«Я доберусь до Медисин-Оукс», — сказал он, с удивлением услышав в собственном голосе ворчливость.

«Спасибо, мистер».

Он ехал дальше, салон машины превратился в капсулу темноты и тишины, нарушаемое лишь тусклым зеленым свечением приборной панели. Он увидел кончики грудей под тонкой хлопчатобумажной футболкой и почувствовал смутное беспокойство. Только это ощущение пустоты, от которого он пытался отдалиться, заставило его остановиться ночью, чтобы поймать попутчицу — в лучшем случае, рискованная затея. Она отложила рюкзак и, казалось, удобно устроилась на сиденье. Он уже собирался прочитать лекцию о вреде автостопа для молодых девушек, пока не понял, что усугубил ошибку, подобрав ее. Дело было не в том, что ей что-то угрожало с его стороны.

Он преподавал в школе, у него были свои дети, и его почти возмущала ее поза, демонстрирующая полное расслабление.

«Вы едете далеко?»

«Я просто осматриваю страну», — сказала она довольно сонным голосом.

«Здесь не так много мест, подходящих для туристов», — сказал он, надеясь намекнуть, что подозревает, будто она сбежала из какого-то дома неподалеку.

«Интересно, — сказала она. — Никто тебя не беспокоит». Хорошо, что она, похоже, не поняла его слов, подумал он, ведь ему, возможно, придется передать ее властям в Медисин-Оукс.

«Много ли вы пользуетесь услугами попутчиков?»

«До сих пор он мне не был нужен. Я путешествовал с кем-то».

«Что случилось? Или это личное?»

«Я точно не знаю. Он был хорошим человеком. Он купил мне это». Она показала на одежду и рюкзак. «Но сегодня утром я проснулась в гостиничном номере одна; мотоцикла нет — и Фрэнки тоже».

Он молчал, чувствуя себя последним из динозавров, и недоумевал, почему его всегда удивляет, как эти девушки демонстрируют непринужденную сексуальность в своих тренировочных бюстгальтерах. Но, если подумать, он сам оказался в безвыходном положении. Не то чтобы Синди бросила его; она все сделала по правилам. Это было в ее стиле – она вела развод как изысканный званый ужин – не для того, чтобы привлечь внимание; это было бы плохо для ее бизнеса, и не для того, чтобы навредить детям (они были как горшечные растения, которые она так осторожно переставляла, чтобы не повредить корни). «Они еще маленькие, – сказала она. – Они приспособятся». Он был поражен всем этим, так что, когда пришли окончательные документы, ему хотелось пожать ей руку и сказать «молодец», но вместо этого он ушел. Он недоумевал, почему, несмотря на всю ее тщательную подготовку, он видел только руины.

Его фары зафиксировали двойные звёзды звериных глаз вдоль дороги, размытое изображение чего-то маленького, притаившегося на краю зарослей. Затем оно исчезло.

«Что это было?» — спросила его попутчица резким шепотом.

«Ничего. Животное на дороге — возможно, кошка».

«Я не люблю кошек». В её голосе слышалась странная напряженность. «Их глаза… они смотрят».

* * * *

Вдали показались огни Медисин-Оукс, словно звёздное небо на склоне тёмных холмов. Вскоре он выехал из последнего широкого поворота на главную улицу, вдоль которой тянулись старомодные здания цвета пыли, увешанные кричащими неоновыми вывесками. Он знал, где проведёт ночь — в небольшом обветшалом мотеле, спрятанном на тихой боковой улочке. Остановившись перед ним, он на мгновение задумался. Ему совсем не хотелось высаживать её у полицейского участка посреди ночи, да и оставлять её спящей в машине было небезопасно.

Ему досталась двухместная каюта, так как он не очень-то хотел платить за две отдельные каюты. Когда он попытался разбудить её, она отвернулась, и ему пришлось поднять её, измученную сном, и отнести внутрь. Сначала он немного волновался по поводу условий, но это было всё равно что нести спящего ребёнка в постель. Её лицо было на удивление вялым и бесстрастным, словно тело было безлюдным, а разум блуждал в каком-то мире сновидений.

Когда она не подала никаких признаков пробуждения, он на мгновение замер, затем расстегнул пуговицу и ширинку ее обтягивающих джинсов, стянул их с ее стройных, по-детски маленьких бедер в хлопчатобумажных трусиках, а затем быстро натянул одеяло до ее подбородка. Он приготовился ко сну, ему нравилось это несоответствие – ее присутствие в соседней кровати. Ее дыхание было последним звуком, который он услышал перед тем, как заснуть.

И тут он погрузился в свои сны. Ветер ужасно шумел, стонал и скулил, обвивая угловатые очертания странного, искаженного дома. У двери рос огромный дуб, его массивная часть была покрыта белой опаленной молнией с одной стороны, а вдоль одной стены здания густо росли кроваво-красные лианы, трепеща на постоянном ветру. Пока он смотрел, дверь открылась, и три существа вышли и встали под сенью дерева, их залатанная и рваная одежда развевалась на ветру. Их лица были темными и нечеткими, но у него сложилось впечатление, что они были старыми и гротескными, превосходящими человеческую уродливость. Казалось, они спорили о чем-то, жестикулируя тощими руками. «Ты украла это, шлюха, и тебя заставят вернуть!» Его разбудил полусдавленный крик, и через мгновение он вспомнил, что в комнате не один. Автостопщица сидела, прикрыв рот одной рукой, а другую отводила, словно отгоняя зло, ее глаза были большими и темными от ужаса. Он сел на кровать и обнял ее. «Просто сны, милая», — сказал он, когда ее полукрики перешли в рыдания.

«Они собирались вернуть меня туда», — прошептала она, придвигаясь к нему ближе. На мгновение он подумал, что она имеет в виду возвращение в тот странный дом из его собственного сна. Он почувствовал тепло ее кожи под тонкой хлопчатобумажной рубашкой, округлость груди у своего запястья. Одно дело — уложить безжизненное спящее тело в постель, а это — совсем другое.

«Мне здесь нравится», — сказала она, поднимая взгляд сквозь золотистую челку. «Мне нравится быть рядом с тобой». Он резко отстранился. «Теперь туда», — сказал он, чувствуя себя глупо, удаляясь от ее тепла. Возможно, он был достаточно стар, чтобы быть ее отцом, но не настолько уж и стар. Боже, как же он был глуп, даже подумав об этом. Он смутно чувствовал себя так, будто его поймали на домогательствах к ученице, но ему ничего не оставалось, как стиснуть зубы до утра.

Тогда он мог оставить её здесь, не беспокоясь о властям. Он с иронией подумал, был ли мотоциклист таким же нравственным человеком, как он сам. Она лишь немного поплакала, её плач был заглушен подушкой.

* * * *

Он проснулся и увидел перед собой прозаичную, обшарпанную обстановку мотеля. Это странное место и эти фигуры — всего лишь сон, а сны, при всей своей ясности, утром были ничем. В соседней кровати его попутчица открывала свои девичьи глаза. Всего лишь ребенок, и даже если она была юной королевой бродяг, ей нечего было от него бояться. В конце концов, его никогда не интересовали малолетние девушки. Как учитель и как отец, он должен был кое-чему научиться у детей.

«Как насчет завтрака?»

«Боже, да. Откуда ты знал, что я умираю от голода?» — сказала она, вскакивая с кровати босиком.

«Просто удачная догадка. Меня зовут Майкл Пейтон. А как вас зовут?»

«Ру».

"Рут?"

— Нет, Рю.

Он подождал немного, пока назовут фамилию, но её так и не появилось. «Можешь привести себя в порядок и одеться в ванной. Я куплю тебе завтрак, и, может быть… ну, пусть будущее само собой уладится». Он отвернулся и услышал шаги, а затем звук льющейся воды из душа.

За завтраком в кафе с причудливым названием «Мамин» он принял свою лучшую учительскую манеру, чувствуя, что теперь контролирует ситуацию. «Ты ничего не докажешь, сбежав. Неужели твои родители были такими уж плохими?»

Она невозмутимо подняла глаза. «У меня нет родителей».

«Ой, извините. А с кем вы живёте?»

«Мои сёстры, но я не могу туда вернуться». Она, казалось, слегка вздрогнула.

«С тобой плохо обращались? Если да, то тебе не нужно было бы возвращаться домой; есть места, где ты мог бы закончить школу…»

«Мне еще многое предстоит узнать о мире», — сказала она с озорной улыбкой.

«Конечно, а что, если мы пойдем в местный полицейский участок и…»

Ее зрачки дико расширились, и на мгновение ему показалось, что она вот-вот выскочит из кабинки, но она просто присела на корточки у окна, стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

На мокром от дождя тротуаре за ними наблюдали две пожилые женщины. На одной из них было яркое платье с цветочным принтом, подчеркивающее ее впалые черты лица. Они прошли мимо, их лица были скрыты зонтом.

Постепенно Ру вышла из своей испуганной, присевшей позы.

«Вы их знали?»

«Возможно… я не уверена, но мне нужно отсюда выбраться. Ты должен взять меня с собой — из этого города».

«Ты в бегах». Он схватил её за запястье, но женщина за соседним столиком удивленно посмотрела на него, и он отпустил её. «Ты же знаешь, что мне придётся отвезти тебя к властям».

Ее губы изогнулись в улыбке, хотя в глазах не исчез ни капли ужаса. «Может, скажем им, где я была прошлой ночью?» — спросила она невинным тоном.

Прошло мгновение, прежде чем его охватил гнев, прежде чем он осознал, как ловко она заманила его в ловушку.

* * * *

Было жарко, солнце быстро высушивало дождь, создавая атмосферу паровой бани. Ру сидела тихо, время от времени поворачиваясь, чтобы посмотреть в заднее окно, словно опасаясь, что за ней кто-то следит. Если она думала, что он забудет утреннее унижение…

По мере того как он ехал, его гнев немного утих. Он вспомнил её страх перед этими безобидными старушками и то, как она кричала по ночам. Он подумывал оставить её на обочине дороги, но что, если её подберёт кто-то действительно опасный? Ей нужна была помощь, возможно, даже помощь психолога. Он решил оставить её с собой, пока не доберётся до Солт-Сити. Может быть, он сможет вразумить её, найти кого-нибудь, кто сможет ей помочь.

День подходил к своему знойному концу, но он твердо намеревался добраться до места назначения до сна, хотя на это, вероятно, уйдет половина ночи. Дорога здесь выходила на большое государственное озеро. Ветер слегка шелестел волнами, и сквозь окна машины дул прохладный ветерок. «Не можем ли мы остановиться здесь ненадолго?» — спросила она. Он думал о том же. Недовольно ворча в знак согласия, он свернул на боковую дорогу, которая вела к пляжу. Когда он выключил мотор, стрекотание сверчков нарушило тревожную тишину. Отсюда шоссе было скрыто, а узкая полоса песчаного пляжа была окаймлена водорослями.

Ру открыла дверь и соскользнула с сиденья как раз в тот момент, когда он велел ей остановиться. Она пробежала сквозь высокую траву, пока не добралась до пляжа. Он неохотно последовал за ней. Солнце ярко-аметистовым светом проникало в раскаленное солнце, ветер ласкал его кожу. Вспомнив Ру, он увидел ее джинсы и футболку, лежащие пустыми на влажном песке. Она как раз снимала трусики, и он увидел ее узкие ягодицы перед тем, как она плюхнулась в темную воду. Он сел на сухом месте, расстегнул воротник рубашки и отложил очки. Он сидел, уткнувшись головой в руки, некоторое время, размышляя, не связано ли его беспокойство за эту незнакомку с желанием игнорировать собственные проблемы. Затем он спросил себя: «Какие проблемы?», потому что, как это ни парадоксально, если у тебя нет жизни, у тебя нет и проблем.

* * * *

Когда он поднял глаза, вода, покрытая тенями, была сплошной; ни одна голова не покачивалась на поверхности. С ужасным чувством утраты он побежал вдоль кромки воды. Сначала он ничего не увидел, затем что-то, похожее на плавающее тело. Он сбросил штаны, снял рубашку и, плюхнувшись, побежал к темному плавающему объекту, от которого отбрасывались тысячи осколков разбитого лунного света. Она лежала лицом вниз в воде, лениво переворачиваясь. Он изо всех сил пытался перевернуть ее, его ноги неуверенно цеплялись за илистое дно. Он барахтался в воде, тяня ее к берегу. Ее кожа была восково-белой в тусклом лунном свете, конечности расслабленными, лицо совершенно лишенным выражения. Испугавшись, он на мгновение крепко обнял ее, и, не уловив дыхания, открыл ей рот и указательным пальцем проверил, нет ли препятствий. Он приложил свой рот к ее губам и осторожно вдохнул.

Её губы шевелились; одна маленькая ручка обхватила его затылок, а язык нежно скользнул между его губ, так неожиданно, что он не отстранился. Он почувствовал, как другая её рука, маленькая и холодная, скользнула вниз по его животу, проникая под пояс его промокших трусов. Словно мир, каким он его знал, рухнул. Стрекотание сверчков сменилось оглушительной тишиной. В его объятиях он держал нежное, почти бесполое тело куклы… или ребёнка, но когда он посмотрел в её лицо, на него смотрело что-то невероятно древнее и мудрое, уверенное в ответе. При всём этом, его руки, покрытые песком, всё ещё оставались местом неожиданности, когда его руки коснулись её груди.

Когда он вернулся к реальности, к монотонному щебетанию насекомых, к липкому серому песку, на котором всё ещё виднелись случайные следы от их тел, к хрупким сорнякам, гнущимся на ветру, он увидел Ру, сидящую рядом с ним, с сонным выражением сытости на лице, и руками, скользящими по контурам собственного тела. «Ты его не вернёшь», — сказала она, но не ему, а в темноте за безумно колышущимися тенями сухих сорняков, словно кто-то стоял и слушал. Но никого не было. «Теперь это моё. Использовать по своему усмотрению. Наслаждаться по своему желанию».

Когда он посмотрел на неё, она замолчала, потянулась к футболке, хотя от влаги она была полупрозрачной. Он почти боялся прикоснуться к ней, но подошёл ближе, вглядываясь ей в лицо с каким-то ужасом. «Кто ты?» — спросил он, не признавая, что вопрос вполне мог бы начинаться со слова «что».

«Кем ты меня считаешь? Думаешь, я ведьма? Может, и ведьма». Она обняла себя. «Мне нравится это место. Нравится. И мне нравятся ты и Фрэнки… и остальные, так много новых людей. Так много, так много нового, что можно попробовать». Она поднялась и немного потанцевала по пустынному пляжу, двигаясь белой фигурой среди прыгающих теней, которые следовали за ней.

* * * *

Он спал в машине, проснувшись от мокрой и мятой одежды, боли в шее и неизгладимого чувства вины. Он почти надеялся, что Ру куда-то ушла одна, но она, поднимаясь по склону к машине, приглаживала свои рыжие волосы, словно та самая девочка, с которой он ходил к воде накануне вечером, хотя на самом деле она была гораздо умнее. Она остановилась, чтобы перевернуть кроссовки и вытряхнуть из них песок. «Это не конец света, знаешь ли», — сказала она, словно чувствуя его настроение.

«Я никогда не считал себя педофилом», — сказал он.

«Некоторые вещи реальны, — сказала она, — а некоторые — всего лишь маски, скрывающие то, на что мы не знаем, как смотреть».

Он не пытался это выяснить; он просто ехал. До места назначения оставалось всего десять миль, когда он почувствовал себя слишком уставшим, чтобы продолжать. Свернув с шоссе в сторону небольшого сонного на вид городка, он нашел мотель на его окраине и остановился.

«Я грязный и усталый», — сердито сказал он.

Ветер поднял пыль с голой земли вокруг домиков. Худой и потрепанный на вид рыжий кот выскользнул из-за нестриженого куста и на мгновение наблюдал за ними своими желтыми стеклянными глазами, а затем скрылся. «Мне не нравится это место. Кажется, он меня узнал».

«Тогда иди один. Найди какого-нибудь другого лоха, который тебя подвезёт».

«Нет, я хочу остаться с тобой».

Глаза горели и щипали, на периферии зрения появилось полупрозрачное серое пятно, напоминающее паутину. Он расписался, заметив, что написал «мистер и миссис Гумберт Гумберт». Он принял душ, включив воду на полную мощность и нагрев её до такой степени, насколько мог выдержать, но это, похоже, не повлияло на одолевшую его вялость. Когда он вышел из ванной, его кожа покалывала. Ру лежала на кровати, её волосы ярко блестели на подушке, а шторы открытого окна легко скользили по её телу с его смуглой, веснушчатой кожей.

«Я была глупа, пытаясь от них убежать», — сказала она, приветливо помахав рукой. «Миры близки, так же близки, как и мы сейчас друг к другу».

В её объятиях он видел сон. Он задыхался в маленькой, тусклой, зловонной комнате. В странном сне он увидел лицо, сморщенное, как сухое яблоко, с огромной челюстью, укороченным лбом и двумя зелёными бликами там, где должны быть глаза, под взъерошенной линией там, где две брови срастались над переносицей. Две другие фигуры двигались позади первой, и ему показалось, что одна из них была одета в кричащее платье с цветочным принтом. Стеклянный стакан, наполненный фиолетовой жидкостью, пузырился над синим пламенем. Он наблюдал, как рука, тонкая, как птичий коготь, принесла что-то маленькое и тщетно извивающееся и бросила это в стакан. Ему показалось, что фигуры сгруппировались вместе, чтобы насладиться его борьбой, пока его варили заживо. Разбитый и покрытый плесенью гроб начал дико вибрировать, от него отслаивались тёмные гниющие фрагменты. Из него пытался подняться скелет, весь из обесцвеченных костей и высохших сухожилий.

«Сестра Синди, принеси горшок», — прокричало одно из существ в истерике, и бесформенное пятно, становясь выше по мере скольжения, приняло форму ведьмы. Оно вылило еще дымящееся содержимое на ухмыляющийся череп скелета, вещество растопило кости, словно воск, прилипло и приняло человеческий облик. Еще мгновение, и он узнает его.

Он проснулся от того, что шторы развевались над головой, а ветер доносил тяжелый, пыльный запах дождя. Ру не было, дверь была открыта. Гром проворчал, одеваясь, и когда он вышел из хижины, небо было затянуто мрачными тучами. Он никого не увидел. За мотелем рос кустарниковый лес, тонкие деревья уже качались на ветру. Он позвал Ру, но ответа не было. Гром позвал снова, с большей силой, и молнии бросили зловещий свет на деревья. Чем дальше он заходил в лес, тем медленнее становились его движения, и в какой-то момент он испугался обернуться и посмотреть на мотель, потому что внезапно понял, что его там не будет.

Он мельком увидел две темные, сгорбленные фигуры в лоскутной одежде, пробирающиеся сквозь деревья и несущие что-то похожее на связку сухих веток, завернутых в черные тряпки. Он попытался двинуться вперед, но казалось, что атмосфера стала густой и жидкой, и все, что он мог сделать, это просто пошевелить ногами.

Затем он увидел Ру, стоящую на небольшой поляне. В один миг ее взгляд встретился с его, в нем звучала мольба, в следующий – глаза ее стали пустыми, как у куклы. Ее кожа побледнела до полупрозрачности, и она рухнула на землю в лесу. Затем появились три сгруппированных черных силуэта, иногда похожих на людей, иногда нет, которые издавали хриплые крики, а их тонкие руки с черными ногтями впились в плоть Ру.

«Ты эгоист!» Тело Ру, неподвижно стоявшее на месте, дергалось из стороны в сторону, пока они спорили, конечности безжизненно покачивались.

«Хотели украсть нашу индивидуальность, хотя мы все поклялись ею делиться».

«Это моё. Дайте мне это надеть!» Когтистые руки разрывали белую кожу. Когда он попытался крикнуть, его челюсть словно застыла. Тёмные, сопротивляющиеся тела заслоняли ему обзор, продолжая рвать и кричать: «Моё, моё!»

Время исказилось; удар молнии был подобен золотой полосе, стекающей по дереву рядом с ним. Произошла сильная ударная волна; огромная дверь захлопнулась между мирами, и он рухнул на землю в лесу и лежал там, оглушенный.

Когда он проснулся, в воздухе витал запах гари, а у основания расколотого дерева всё ещё тлел огонь. На траве и в каменистой почве повсюду виднелись тёмные блестящие пятна, которые окрашивали кончики пальцев в красный цвет при прикосновении. «Кто бы мог подумать, что в ней столько крови», — подумал он, хихикая. А ещё — кусочки желтоватой мышечной ткани и пятнистые фрагменты внутренностей, кое-где — обломки костей. «И кто бы мог подумать, что у неё есть…» Содержимое желудка обжигало горло и выплевывалось на траву.

* * * *

Он знал, что каким-то образом ему удалось собраться с силами, чтобы сбежать из мотеля и добраться до города. Наверное, он договорился с кем-то о съеме этой дешевой комнаты в обветшалом старом здании, потому что он был здесь, и стены с их нечеткими узорами из коричневых пятен от воды, покрывающих увядшие букеты, были единственной реальностью, которая у него осталась. Он поднялся и, шаркая ногами, прошел через комнату, отбросив в сторону пустую бутылку из-под виски (он не помнил, чтобы пил ее). Он прищурился сквозь щели пожелтевших жалюзи и попытался определить время суток, но небо было затянуто облаками, ветер гнал грязные обрывки опавших листьев. В любом случае, он был голоден и, как ему показалось, у него еще осталось достаточно денег, чтобы купить еду.

Он вышел в полумрак тесного коридора и начал спускаться по лестнице. На площадке, где лестница поворачивала, он прошел мимо кого-то, возможно, другой жительницы, хотя он не помнил, чтобы видел ее раньше — очень пожилой женщины в бесформенном черном платье, ее рука была похожа на мотылька с коричневыми пятнами, парящего над перилами лестницы. Он мог поклясться, что не знал ее, но она смотрела на него задумчиво, и в каждом глубоко посаженном глазу, под густой щетиной бровей, мелькал зеленый огонек.

OceanofPDF.com


«Ловушка» Генри С. Уайтхеда и Г. П. Лавкрафта

Первоначально опубликовано в журнале Strange Tales of Mystery and Terror , март 1932 года.

Всё началось одним декабрьским утром в четверг 192 года с того необъяснимого движения, которое, как мне показалось, я увидел в своём старинном копенгагенском зеркале. Что-то, как мне показалось, зашевелилось — что-то отразилось в стекле, хотя я был один в своих покоях. Я замер и внимательно посмотрел, а затем, решив, что это чистая иллюзия, возобновил прерывистое расчёсывание волос.

Я обнаружил старое зеркало, покрытое пылью и паутиной, в хозяйственной постройке заброшенного поместья в малонаселенном северном районе Санта-Круз и привез его в Соединенные Штаты с Виргинских островов. Старинное стекло потускнело от более чем двухсотлетнего воздействия тропического климата, а изящный орнамент вдоль верхней части позолоченной рамы был сильно разбит. Я распорядился вставить отколовшиеся осколки обратно в раму, прежде чем убрать зеркало на хранение вместе с другими своими вещами.

Теперь, несколько лет спустя, я жил наполовину в качестве гостя, наполовину в качестве репетитора в частной школе моего старого друга Брауна на ветреном склоне холма в Коннектикуте, занимая неиспользуемое крыло в одном из общежитий, где у меня было две комнаты и коридор в моем распоряжении. Старое зеркало, надежно спрятанное в матрасах, было первым из моих вещей, которые я распаковал по прибытии; и я величественно установил его в гостиной, на старой консоли из розового дерева, которая принадлежала моей прабабушке.

Дверь моей спальни находилась прямо напротив двери гостиной, между ними был коридор; и я заметил, что, глядя в зеркало в своем комоде, я мог видеть большое зеркало через два дверных проема — это было в точности как смотреть вдоль бесконечного, хотя и сужающегося, коридора. В это четверговое утро мне показалось, что я увидел странное движение в этом обычно пустом коридоре, но, как я уже сказал, вскоре отбросил эту мысль.

Когда я добрался до столовой, я обнаружил, что все жалуются на холод, и узнал, что школьная система отопления временно не работает. Будучи особенно чувствительным к низким температурам, я сам сильно страдал от холода и сразу же решил не рисковать и не выходить в тот день в замерзшие классные комнаты. Поэтому я пригласил свой класс в гостиную на неформальное собрание у камина — предложение, которое мальчики восприняли с энтузиазмом.

После занятия один из мальчиков, Роберт Грандисон, спросил, может ли он остаться, поскольку у него не было назначено занятие на второе утро. Я сказал ему остаться и пожелал добро пожаловать. Он сел за удобную кабинку перед камином, чтобы заниматься.

Однако вскоре Роберт пересел на другой стул, немного подальше от только что зажженного огня, и оказался прямо напротив старого зеркала. Со своего места в другой части комнаты я заметил, как пристально он начал смотреть на тусклое, мутное стекло, и, гадая, что же его так сильно заинтересовало, вспомнил свой собственный опыт, произошедший ранее тем утром. Время шло, он продолжал смотреть, слегка нахмурившись.

Наконец я тихо спросил его, что привлекло его внимание. Медленно, всё ещё с озадаченным выражением лица, он посмотрел на меня и довольно осторожно ответил:

«Это гофрирование стекла — или что это там такое, мистер Каневин. Я заметил, что оно, кажется, начинается в одной точке. Вот, я вам покажу, что имею в виду».

Мальчик вскочил, подошел к зеркалу и приложил палец к точке в его нижнем левом углу.

«Вот здесь, сэр», — объяснил он, повернувшись ко мне и не отрывая пальца от выбранного места.

Возможно, его мышечное движение при повороте привело к тому, что он надавил пальцем на стекло. Внезапно он отдернул руку, словно с небольшим усилием, и тихо пробормотал: «Ой». Затем он снова посмотрел на стекло с явным недоумением.

«Что случилось?» — спросил я, поднимаясь и подходя ближе.

«Почему… это…» — Он выглядел смущенным. «Это… я… чувствовал… ну, как будто оно втягивало мой палец. Кажется… э-э… совершенно глупо, сэр, но… ну… это было очень странное ощущение». У Роберта был необычный для его двенадцати лет словарный запас.

Я подошёл и попросил его показать мне точное место, которое он имел в виду.

«Вы подумаете, что я полный дурак, сэр, — сказал он смущенно, — но… ну, отсюда я не могу быть абсолютно уверен. А вот со стула, казалось, все было достаточно ясно».

Заинтересовавшись, я сел в кресло, которое занял Роберт, и посмотрел на выбранное им место в зеркале.

Эта вещь мгновенно «привлекла мое внимание». С этого ракурса было совершенно очевидно, что многочисленные завитки в старинном стекле сходились, словно множество распущенных нитей, которые держали в одной руке и которые расходились потоками.

Встав и подойдя к зеркалу, я больше не мог видеть это странное пятно. Видимо, оно было видно только под определенным углом. При прямом взгляде эта часть зеркала даже не давала нормального отражения — я не мог разглядеть в ней своего лица. Очевидно, передо мной стояла небольшая загадка.

Вскоре прозвучал школьный гонг, и завороженный Роберт Грандисон поспешно удалился, оставив меня наедине с моей странной маленькой проблемой в оптике. Я поднял несколько штор, пересёк коридор и стал искать пятно в отражении зеркала комода. Найдя его без труда, я внимательно присмотрелся и, кажется, снова уловил что-то от «движения». Я вытянул шею, и наконец, под определённым углом зрения, эта штука снова «выскочила на меня».

Смутное «движение» теперь стало ясным и определенным — видимость крутильного движения или вихревого вращения, подобно крошечному, но мощному вихрю или водяному смерчу, или скоплению осенних листьев, кружащихся в вихре ветра на ровной лужайке. Это было, как и у Земли, двойное движение — круговое и одновременно направленное внутрь , как будто вихри бесконечно устремлялись к какой-то точке внутри стекла. Завороженный, но понимая, что это должно быть иллюзией, я уловил совершенно отчетливое ощущение всасывания и вспомнил смущенное объяснение Роберта: « Мне казалось, что оно втягивает мой палец в себя ».

Внезапно по спине пробежал легкий холодок. Здесь явно было что-то, заслуживающее внимания. И когда мне пришла в голову мысль о расследовании, я вспомнил довольно задумчивое выражение лица Роберта Грандисона, когда гонг позвал его на урок. Я вспомнил, как он оглянулся через плечо, послушно выходя в коридор, и решил, что его следует включить в любой анализ этой маленькой загадки.

* * * *

Однако захватывающие события, связанные с тем же Робертом, вскоре на время вытеснили из моего сознания все мысли о зеркале. Весь тот день меня не было, и я вернулся в школу только в пять пятнадцать на общее собрание, на котором присутствие мальчиков было обязательным. Заглянув на это мероприятие с намерением забрать Роберта для сеанса с зеркалом, я был поражен и огорчен, обнаружив его отсутствие — очень необычное и необъяснимое явление в его случае. Вечером Браун сказал мне, что мальчик действительно исчез, поиски в его комнате, в спортзале и во всех других привычных местах не дали результатов, хотя все его вещи, включая верхнюю одежду, были на своих местах.

В тот день его не видели ни на льду, ни среди групп туристов, и телефонные звонки всем школьным поставщикам продуктов питания в этом районе оказались тщетными. Короче говоря, не было никаких записей о том, что его видели после окончания уроков в два пятнадцать, когда он поднялся по лестнице в свою комнату в общежитии номер три.

Когда исчезновение стало достоянием общественности, это вызвало огромный резонанс во всей школе. Брауну, как директору, пришлось принять на себя основной удар; такое беспрецедентное событие в его хорошо организованном и упорядоченном учебном заведении повергло его в полное недоумение. Выяснилось, что Роберт не сбежал домой в западную Пенсильванию, и ни одна из поисковых групп, состоящая из мальчиков и учителей, не нашла никаких следов его в заснеженной местности вокруг школы. Насколько можно было судить, он просто исчез.

Родители Роберта приехали во второй половине дня второго дня после его исчезновения. Они отнеслись к этому спокойно, хотя, конечно, были потрясены этой неожиданной трагедией. Браун выглядел на десять лет старше, но ничего нельзя было сделать. К четвертому дню дело, по мнению школы, перестало считаться неразрешимой загадкой. Мистер и миссис Грандисон неохотно вернулись домой, и на следующее утро начались десятидневные рождественские каникулы.

Мальчики и учителя уехали совсем не в обычном праздничном настроении; и Браун с женой остались вместе со слугами единственными моими соседями по большому дому. Без учителей и мальчиков он казался совсем пустой оболочкой.

В тот день после обеда я сидел у камина, размышляя об исчезновении Роберта и придумывая всевозможные фантастические теории, чтобы объяснить это. К вечеру у меня сильно разболелась голова, и я съел легкий ужин. Затем, после бодрой прогулки вокруг множества зданий, я вернулся в гостиную и снова погрузился в размышления.

Немного после десяти часов я проснулся в кресле, окоченевший и замерзший, после дремоты, во время которой я позволил камину погаснуть. Физически мне было некомфортно, но умственно меня возбуждало странное чувство ожидания и, возможно, надежды. Конечно, это было связано с проблемой, которая меня мучила. Ведь после этой невольной дремоты у меня возникла странная, настойчивая мысль — необычная мысль о том, что какой-то неуловимый, едва узнаваемый Роберт Грандисон отчаянно пытался мне что-то сообщить. В конце концов, я лег спать с одним, неразумно сильным убеждением. Каким-то образом я был уверен, что молодой Роберт Грандисон все еще жив.

То, что я восприимчив к подобной идее, не покажется странным тем, кто знает о моем долгом пребывании в Вест-Индии и тесном контакте с необъяснимыми событиями там. Не покажется странным и то, что я заснул с насущным желанием установить какую-то ментальную связь с пропавшим мальчиком. Даже самые прозаичные ученые, вслед за Фрейдом, Юнгом и Адлером, утверждают, что подсознание наиболее восприимчиво к внешним впечатлениям во сне; хотя такие впечатления редко сохраняются в целостном виде в состоянии бодрствования.

Если пойти ещё дальше и допустить существование телепатических сил, то следует, что такие силы должны наиболее сильно воздействовать на спящего; так что, если бы я когда-либо получил от Роберта точное сообщение, это произошло бы в период глубочайшего сна. Конечно, я мог бы потерять сообщение после пробуждения; но моя способность запоминать подобные вещи отточена благодаря умственной дисциплине, усвоенной в различных укромных уголках земного шара.

Я, должно быть, заснул мгновенно, и по яркости моих снов и отсутствию периодов бодрствования я могу судить, что мой сон был очень глубоким. Было шесть сорок пять, когда я проснулся, и во мне все еще оставались некоторые впечатления, которые, как я знал, перенеслись из мира сонного мышления. Мое сознание наполняло видение Роберта Грандисона, странным образом преобразившегося в мальчика тускло-зеленовато-темно-синего цвета; Роберт отчаянно пытался общаться со мной посредством речи, но сталкивался с почти непреодолимыми трудностями. Между ним и мной, казалось, стояла стена странного пространственного разделения — таинственная, невидимая стена, которая совершенно сбивала нас обоих с толку.

Я видела Роберта как будто на некотором расстоянии, но, как ни странно, в то же время он казался мне совсем рядом. Он был одновременно крупнее и меньше, чем в реальной жизни, его видимый размер менялся прямо пропорционально , а не обратно пропорционально , расстоянию, когда он приближался и удалялся во время разговора. То есть, он становился больше, а не меньше в моих глазах, когда отступал или отходил назад, и наоборот; как будто законы перспективы в его случае были полностью перевернуты. Его облик был туманным и неопределенным — как будто у него отсутствовали четкие или постоянные очертания; а аномалии его цвета кожи и одежды поначалу совершенно сбивали меня с толку.

В какой-то момент моего сна голосовые усилия Роберта наконец-то оформились в слышимую речь — хотя и неестественно густую и глухую. Какое-то время я ничего не понимал из того, что он говорил, и даже во сне ломал голову, пытаясь понять, где он находится, что хочет сказать и почему его речь такая неуклюжая и непонятная. Затем, постепенно, я начал различать слова и фразы, и даже первая из них повергла меня в дикое возбуждение и установила определенную ментальную связь, которая ранее отказывалась принимать сознательную форму из-за полной невероятности того, что она подразумевала.

Я не знаю, как долго я слушал эти прерывистые слова в глубоком сне, но, должно быть, прошли часы, пока этот странно отстраненный рассказчик изо всех сил пытался продолжить свою историю. Мне открылось такое обстоятельство, в которое я не могу поверить другим без самых убедительных доказательств, но которое я был вполне готов принять за истину — и во сне, и после пробуждения — из-за моего опыта общения с чем-то сверхъестественным. Мальчик явно смотрел мне в лицо — подвижное в восприимчивом сне — пока он, задыхаясь, продолжал свой рассказ; примерно в тот момент, когда я начал его понимать, выражение его лица просветлело, и в нем появились признаки благодарности и надежды.

Любая попытка намекнуть на послание Роберта, которое еще долго оставалось у меня в ушах после внезапного пробуждения на холоде, приводит к тому, что в этом повествовании мне приходится подбирать слова с величайшей осторожностью. Все, что связано с этим, настолько трудно зафиксировать, что начинаешь беспомощно барахтаться. Я уже говорил, что это откровение установило в моем сознании определенную связь, которую разум не позволял мне сознательно сформулировать раньше. Эта связь, как я уже не буду стесняться намекать, была связана со старым копенгагенским зеркалом, чьи намеки на движение так впечатлили меня утром в день исчезновения, и чьи закрученные контуры и кажущиеся иллюзии присасывания впоследствии оказали столь тревожное влияние как на Роберта, так и на меня.

Несмотря на то, что мое внешнее сознание ранее отвергало то, что хотела бы подразумевать моя интуиция, оно больше не могло отвергать эту грандиозную концепцию. То, что в сказке об Алисе было фантазией, теперь предстало передо мной как серьезная и непосредственная реальность. Это зеркало действительно обладало зловещей, аномальной силой притяжения; и борющийся с ним голос в моем сне ясно показал, насколько оно нарушает все известные прецеденты человеческого опыта и все вековые законы наших трех разумных измерений. Это было больше, чем зеркало — это были врата; ловушка; связь с пространственными углублениями, не предназначенными для обитателей нашей видимой вселенной и реализуемыми только с помощью самой сложной неевклидовой математики. И каким-то невероятным образом Роберт Грандисон вышел из нашего поля зрения в зеркало и оказался там замурованным, ожидая освобождения .

Примечательно, что, проснувшись, я не испытывал ни малейшего сомнения в реальности откровения. То, что я действительно беседовал с Робертом из другого измерения, а не выдумал весь этот эпизод из своих размышлений о его исчезновении и о старых иллюзиях зеркала, было столь же несомненно для моих самых сокровенных инстинктов, как и любая из инстинктивных уверенностей, обычно признаваемых верными.

История, которая мне тогда рассказалась, носила невероятно странный характер. Как стало ясно утром в день его исчезновения, Роберт был глубоко очарован старинным зеркалом. Все школьные часы он мечтал вернуться в мою гостиную и рассмотреть его повнимательнее. Когда он наконец приехал, уже после окончания занятий, было чуть больше двух двадцатого, а меня не было в городе. Узнав обо мне и зная, что я не буду против, он вошел в мою гостиную и направился прямо к зеркалу; встал перед ним и стал изучать место, где, как мы и заметили, сходились завитки.

Затем, совершенно внезапно, его охватило непреодолимое желание прикоснуться рукой к центру этого завитка. Почти неохотно, вопреки здравому смыслу, он сделал это; и, коснувшись его, сразу почувствовал странное, почти болезненное всасывание, которое смутило его тем утром. Сразу после этого — совершенно неожиданно, но с силой, которая, казалось, скручивала и разрывала каждую кость и мышцу в его теле, выпячивала, давила и перерезала каждый нерв — его внезапно потянуло прошёл сквозь стену и оказался внутри .

После процедуры мучительно болезненное напряжение, царившее во всем его организме, внезапно спало. Он сказал, что почувствовал себя так, словно только что родился — это чувство проявлялось каждый раз, когда он пытался что-либо сделать: ходить, наклоняться, поворачивать голову или говорить. Все в его теле казалось неестественным.

Эти ощущения со временем прошли, и тело Роберта стало единым целым, а не разрозненными частями. Из всех форм выражения речи оставалась самой сложной; несомненно, потому что она сложна, задействуя множество различных органов, мышц и сухожилий. Ноги же Роберта первыми приспособились к новым условиям внутри стекла.

В течение утренних часов я прокручивал в голове всю эту сложную, бросающую вызов здравому смыслу проблему; сопоставляя все увиденное и услышанное, отбрасывая естественный скептицизм разумного человека, я строил планы по освобождению Роберта из его невероятной тюрьмы. В процессе этого мне стало ясно — или, по крайней мере, яснее — несколько изначально непонятных моментов.

Например, был вопрос о цвете кожи Роберта. Его лицо и руки, как я уже указывал, были какого-то тусклого зеленовато-темно-синего цвета; и я могу добавить, что его привычный синий норфолкский пиджак стал бледно-лимонно-желтым, в то время как брюки остались нейтрально-серыми, как и прежде. Размышляя об этом после пробуждения, я обнаружил, что это обстоятельство тесно связано с изменением перспективы, из-за которого Роберт казался больше при удалении и меньше при приближении. Здесь тоже имело место физическое изменение — каждая деталь его окраски в неизвестном измерении была точной противоположностью или дополнением к соответствующей цветовой детали в обычной жизни. В физике типичными дополнительными цветами являются синий и желтый, а также красный и зеленый. Эти пары противоположны, и при смешивании дают серый цвет. Естественный цвет Роберта был розовато-бежевым, противоположностью которому является зеленовато-синий, который я видел. Его синий пиджак стал желтым, в то время как серые брюки остались серыми. Этот последний момент озадачил меня, пока я не вспомнил, что сам серый цвет — это смесь противоположностей. Серому цвету нет противоположности — вернее, он сам себе противоположность.

Ещё один прояснённый момент касался странно приглушённой и искажённой речи Роберта, а также общей неловкости и ощущения несоответствия частей тела, на которые он жаловался. Поначалу это действительно было загадкой, хотя после долгих размышлений мне пришла в голову подсказка. Здесь снова наблюдалось то же самое изменение , которое затрагивало перспективу и цветовую гамму. Любой человек в четвёртом измерении неизбежно должен быть изменён именно таким образом — руки и ноги, а также цвета и перспектива, меняются местами. То же самое будет происходить и со всеми другими двойственными органами, такими как ноздри, уши и глаза. Таким образом, Роберт говорил с перевёрнутым языком, зубами, голосовыми связками и подобным речевым аппаратом; поэтому его трудности с речью не вызывали удивления.

С наступлением утра мое ощущение суровой реальности и сводящей с ума неотложности ситуации, раскрытой во сне, не уменьшалось. Я все больше чувствовал, что нужно что-то предпринять, но понимал, что не могу обратиться за советом или помощью. Такая история, как моя — убеждение, основанное на простом сне, — вряд ли могла принести мне что-либо, кроме насмешек или подозрений относительно моего психического состояния. И что же я мог сделать, с помощью или без, имея так мало исходных данных, как те, что предоставили мои ночные впечатления? Наконец я осознал, что мне нужно больше информации, прежде чем я смогу даже подумать о возможном плане освобождения Роберта. Это могло произойти только в благоприятных условиях сна, и меня воодушевляло то, что, по всей вероятности, мой телепатический контакт возобновится, как только я снова погрузись в глубокий сон.

Я уснул в тот же день после обеда, за которым, благодаря невероятной выдержке, мне удалось скрыть от Брауна и его жены бурные мысли, пронесшиеся в моей голове. Едва я закрыл глаза, как начало появляться смутное телепатическое изображение; и вскоре, к моему бесконечному волнению, я понял, что оно идентично тому, что я видел раньше. Если уж на то пошло, оно было даже более отчетливым; и когда оно начало говорить, я, казалось, смог уловить большую часть слов.

Во время этого сна я обнаружил, что большинство утренних выводов подтвердились, хотя интервью таинственным образом прервалось задолго до моего пробуждения. Роберт казался встревоженным непосредственно перед прекращением связи, но уже сказал мне, что в его странной четырехмерной тюрьме цвета и пространственные отношения действительно поменяны местами — черный стал белым, расстояние увеличивает кажущийся размер и так далее.

Он также намекнул, что, несмотря на обладание им полноценной физической формой и ощущениями, большинство жизненных свойств человека, казалось, были странным образом приостановлены. Питание, например, было совершенно ненужным — явление, действительно более странное, чем повсеместное обратное расположение объектов и атрибутов, поскольку последнее представляло собой разумное и математически обоснованное состояние вещей.

Ещё одним важным моментом было то, что единственным выходом из-за стекла в мир был вход, и что он был навсегда заперт и непроницаемо запечатан с точки зрения выхода.

В ту ночь Роберт снова явился мне; и подобные впечатления, поступавшие с нерегулярной периодичностью во время моего спокойного сна, не прекращались на протяжении всего периода его заключения. Его попытки общаться были отчаянными и часто жалкими; временами телепатическая связь ослабевала, а в другие моменты усталость, возбуждение или страх быть прерванным мешали и затрудняли его речь.

Я мог бы с таким же успехом изложить в едином целом всё, что Роберт рассказал мне на протяжении всей серии мимолетных ментальных контактов, возможно, дополняя это в некоторых моментах фактами, непосредственно связанными с его освобождением. Телепатическая информация была фрагментарной и часто почти невнятной, но я изучал её снова и снова в течение трёх напряжённых дней, классифицируя и обдумывая её с лихорадочным усердием, поскольку это было всё, на что я мог опираться, если бы мальчика хотели вернуть в наш мир.

Четвертомерная область, в которой оказался Роберт, не была, как в научном романе, неизвестным и бесконечным царством странных зрелищ и фантастических обитателей; скорее, это была проекция определенных ограниченных частей нашей собственной земной сферы в чуждом и обычно недоступном аспекте или направлении пространства. Это был удивительно фрагментарный, неосязаемый и неоднородный мир — серия, казалось бы, разрозненных сцен, нечетко сливающихся одна с другой; их составляющие детали имели явно иной статус, чем объект, нарисованный в древнем зеркале, как был нарисован Роберт. Эти сцены были подобны сновидениям или образам волшебного фонаря — неуловимым визуальным впечатлениям, частью которых мальчик на самом деле не являлся, но которые образовывали своего рода панорамный фон или эфирную среду, на фоне которой или среди которой он двигался.

Он не мог дотронуться ни до одной части этих сцен — стен, деревьев, мебели и тому подобного, — но был ли он не в состоянии определить, потому ли это, что они действительно нематериальны, или потому что они всегда отступали при его приближении. Всё казалось текучим, изменчивым и нереальным. Когда он шёл, казалось, что он идёт по какой-либо нижней поверхности видимой сцены — полу, дорожке, лужайке и тому подобному; но при анализе он всегда обнаруживал, что контакт был иллюзией. Сила сопротивления, встречаемая его ногами — и руками, когда он экспериментально наклонялся, — никогда не менялась, независимо от изменений видимой поверхности. Он не мог описать эту основу или ограничивающую плоскость, по которой он шёл, как нечто более определённое, чем практически абстрактное давление, уравновешивающее его гравитацию. Она не обладала определённой тактильной различимостью, и её дополняла некая ограниченная левитационная сила, обеспечивающая перенос высоты. Он никогда не мог подняться по лестнице, но постепенно поднимался с нижнего уровня на верхний.

Переход от одной определённой сцены к другой представлял собой своего рода скольжение через область теней с размытым фокусом, где детали каждой сцены странным образом смешивались. Все пейзажи отличались отсутствием мимолетных предметов, таких как мебель или детали растительности. Освещение каждой сцены было рассеянным и запутанным, и, конечно же, схема перевёрнутых цветов — ярко-красная трава, жёлтое небо с запутанными чёрными и серыми облачными образованиями, белые стволы деревьев и зелёные кирпичные стены — придавала всему невероятную гротескность. Происходила смена дня и ночи, которая оказалась обратной по отношению к обычным часам света и темноты в той точке Земли, где бы ни висело зеркало.

Это, казалось бы, незначительное разнообразие сцен озадачило Роберта, пока он не понял, что они представляют собой лишь те места, которые долгое время непрерывно отражались в древнем стекле. Это также объясняло странное отсутствие мимолетных предметов, в целом произвольные границы обзора и тот факт, что все внешние пространства были обрамлены очертаниями дверных или оконных проемов. Стекло, как оказалось, обладало способностью сохранять эти неосязаемые сцены посредством длительной экспозиции; хотя оно никогда не могло поглотить что-либо материально, как это произошло с Робертом, за исключением совершенно иного и особого процесса.

Но — по крайней мере, для меня — самым невероятным аспектом этого безумного феномена было чудовищное нарушение известных нам законов пространства, связанное с соотношением различных иллюзорных сцен с реальными земными областями, которые они представляли. Я говорил о том, что стекло хранит изображения этих областей, но это, по сути, неточное определение. В действительности, каждая из зеркальных сцен представляла собой истинную и квазипостоянную четырехмерную проекцию соответствующей обыденной области; так что всякий раз, когда Роберт перемещался в определенную часть определенной сцены, например, когда он перемещался в изображение моей комнаты, отправляя свои телепатические сообщения, он фактически находился в этом самом месте, на Земле — хотя и в пространственных условиях, которые обрывали всякую сенсорную связь в любом направлении между ним и нынешним трехмерным аспектом этого места.

Теоретически, узник зеркала мог за несколько мгновений попасть куда угодно на нашей планете — в любое место, которое когда-либо отражалось в зеркале. Вероятно, это относилось даже к тем местам, где зеркало висело недостаточно долго, чтобы создать четкую иллюзорную сцену; земная область в этом случае представлялась зоной более или менее бесформенной тени. За пределами определенных сцен простиралась, казалось бы, безграничная пустынная полоса нейтральной серой тени, в которой Роберт никогда не мог быть уверен и куда он никогда не осмеливался заходить далеко, чтобы не потеряться безнадежно как в реальном, так и в зеркальном мире.

Среди первых сведений, которые предоставил Роберт, было то, что он был не один в своем заключении. Вместе с ним находились и другие люди, все в старинной одежде: тучный мужчина средних лет с косичкой и бархатными бриджами до колен, свободно говоривший по-английски, хотя и с заметным скандинавским акцентом; довольно красивая маленькая девочка с очень светлыми волосами, которые казались блестящими темно-синими; двое, по-видимому, немых негров, чьи черты лица гротескно контрастировали с бледностью их кожи противоположного цвета; трое молодых людей; одна молодая женщина; очень маленький ребенок, почти младенец; и худой пожилой датчанин с чрезвычайно характерной внешностью и каким-то полузлобным интеллектуальным выражением лица.

Последний упомянутый человек — Аксель Хольм, одетый в атласное платье, расклешенное пальто и объемный парик с пышными штанинами, характерные для эпохи, отстоящей более чем на два столетия, — выделялся среди небольшой группы тем, что именно он был ответственен за их присутствие. Именно он, одинаково искусно владевший искусством магии и стеклоделия, давным-давно создал эту странную пространственную тюрьму, в которой он сам, его рабы и те, кого он решил пригласить или заманить туда, были заточены навсегда, пока существовало зеркало.

Хольм родился в начале XVII века и с огромным мастерством и успехом освоил профессию стеклодува и формовщика в Копенгагене. Его стекло, особенно большие зеркала для гостиных, всегда пользовалось большим спросом. Но тот же смелый ум, который сделал его первым стекольщиком Европы, также позволил ему выйти далеко за рамки простого материального ремесла. Он изучал окружающий мир и тяготился ограничениями человеческих знаний и возможностей. В конце концов, он стал искать темные пути для преодоления этих ограничений и добился большего успеха, чем может принести любой смертный.

Он стремился к чему-то вроде вечности, и зеркало служило ему средством достижения этой цели. Серьезное изучение четвертого измерения было далеко не первым опытом Эйнштейна в нашу эпоху; и Холм, более чем эрудированный во всех методах своего времени, знал, что телесное вхождение в эту скрытую фазу пространства предотвратит его смерть в обычном физическом смысле. Исследования показали ему, что принцип отражения, несомненно, является главными вратами ко всем измерениям за пределами наших привычных трех; и случайность подбросила ему в руки небольшое и очень старинное стекло, загадочные свойства которого, как он считал, он мог использовать в своих интересах. Оказавшись «внутри» этого зеркала, согласно задуманному им методу, он чувствовал, что «жизнь» в смысле формы и сознания будет продолжаться практически вечно, при условии, что зеркало можно будет сохранить навсегда от поломки или разрушения.

Холм изготовил великолепное зеркало, такое, которое будет цениться и бережно храниться; и в него искусно вплавил странную, закрученную реликвию, которую он приобрел. Таким образом подготовив свое убежище и ловушку, он начал планировать способ проникновения и условия проживания. С собой он возьмет как слуг, так и спутников; и в качестве экспериментального начала он послал перед собой в зеркало двух надежных негров-рабов, привезенных из Вест-Индии. Что он почувствовал, увидев это первое конкретное подтверждение своих теорий, может представить только воображение.

Несомненно, человек его знаний понимал, что если отложить отсутствие во внешнем мире дольше, чем это позволяет естественный срок жизни тех, кто находится внутри, это неизбежно приведет к мгновенному исчезновению при первой же попытке вернуться в этот мир. Но, если не случится этого несчастья или случайного повреждения, те, кто находится внутри, навсегда останутся такими же, какими были в момент входа. Они никогда не состарятся и не будут нуждаться ни в пище, ни в питье.

Чтобы сделать свою тюрьму терпимой, он отправил ему заранее несколько книг и письменных принадлежностей, стул и стол, сделанные из самых прочных материалов, а также несколько других предметов. Он знал, что изображения, которые стекло будет отражать или поглощать, не будут осязаемыми, а лишь будут окружать его, словно фон из сна. Его собственная кончина в 1687 году была знаменательным событием; она, должно быть, сопровождалась смешанными чувствами триумфа и ужаса. Если бы что-то пошло не так, существовала ужасающая вероятность заблудиться в темных и непостижимых многомерных измерениях.

Более пятидесяти лет ему не удавалось привлечь новых членов в свою небольшую компанию, состоящую из себя и рабов, но позже он усовершенствовал свой телепатический метод визуализации небольших участков внешнего мира вблизи стекла и привлечения определенных людей в эти области через странный вход в зеркало. Таким образом, Роберт, поддавшись желанию нажать на «дверь», был заманен внутрь. Такие визуализации полностью зависели от телепатии, поскольку никто внутри зеркала не мог видеть мир людей.

По правде говоря, жизнь, которую Холм и его компания прожили внутри зеркала, была довольно странной. Поскольку зеркало простояло целое столетие, обращенным к пыльной каменной стене сарая, где я его нашел, Роберт стал первым существом, попавшим в это чистилище после столь долгого перерыва. Его прибытие стало торжественным событием, поскольку он принес новости из внешнего мира, которые, должно быть, поразили самых вдумчивых из тех, кто находился внутри. Он же, будучи молодым, в свою очередь, испытывал сильное чувство странности от встречи и общения с людьми, которые жили в семнадцатом и восемнадцатом веках.

Смертельную монотонность жизни заключенных можно лишь смутно представить. Как уже упоминалось, ее обширное пространственное разнообразие ограничивалось местами, которые долгое время отражались в зеркале; и многие из них стали тусклыми и странными, поскольку тропический климат проник на поверхность. Некоторые места были светлыми и красивыми, и в них обычно собиралась компания. Но ни одна сцена не могла быть полностью удовлетворительной, поскольку видимые объекты были нереальными и неосязаемыми, и часто имели загадочно неопределенные очертания. Когда наступали утомительные периоды темноты, все предпочитали предаваться воспоминаниям, размышлениям или разговорам. Каждый из этой странной, жалкой группы сохранил свою личность неизменной, став невосприимчивым к воздействию времени и внешнего пространства.

Количество неодушевленных предметов внутри стекла, помимо одежды заключенных, было очень небольшим; в основном это были аксессуары, которые Холм предоставил себе сам. Остальные обходились даже без мебели, поскольку сон и усталость исчезли вместе с большинством других жизненно важных качеств. Те неорганические вещи, которые присутствовали, казались столь же не подверженными разложению, как и живые существа. Низшие формы животной жизни полностью отсутствовали.

Большую часть информации Роберт получил от герра Тиле, джентльмена, говорившего по-английски со скандинавским акцентом. Этот дородный датчанин ему понравился, и они долго с ним разговаривали. Остальные тоже приняли его с учтивостью и доброжелательностью; сам Хольм, казалось, был расположен к нему, и рассказал ему о разных вещах, в том числе о дверце люка.

Как он позже мне рассказывал, мальчик был достаточно благоразумен, чтобы никогда не пытаться общаться со мной, когда Холм был рядом. Дважды, находясь в таком состоянии, он видел, как появляется Холм; и, соответственно, тут же прекращал общение. Ни в какой момент я не мог видеть мир за поверхностью зеркала. Визуальный образ Роберта, включающий его тело и связанную с ним одежду, был — как и звуковой образ его прерывистого голоса и как его собственное представление обо мне — случаем чисто телепатической передачи; и не включал в себя истинное межпространственное зрение. Однако, если бы Роберт был таким же опытным телепатом, как Холм, он мог бы передать несколько сильных образов, помимо своего непосредственного присутствия.

В течение всего этого периода откровений я, конечно же, отчаянно пытался придумать способ освобождения Роберта. На четвертый день — девятый после исчезновения — я нашел решение. В целом, мой тщательно разработанный процесс не был очень сложным; хотя я не мог заранее сказать, как он будет работать, а возможность катастрофических последствий в случае ошибки была ужасающей. Этот процесс зависел, по сути, от того, что выхода изнутри стекла не было. Если Хольм и его пленники были навсегда запечатаны, то освобождение должно было произойти исключительно снаружи. Другие соображения включали в себя расправу над другими пленниками, если таковые выжили, и особенно над Акселем Хольмом. То, что Роберт рассказал мне о нем, совсем не успокаивало; и я, конечно же, не хотел, чтобы он снова оказался на свободе в моей квартире, чтобы творить свою злую волю в мире. Телепатические сообщения не до конца прояснили эффект освобождения для тех, кто так давно вошел в стекло.

Была еще одна, хотя и незначительная, проблема на случай успеха — вернуть Роберта в привычный школьный ритм жизни, не объясняя ему невероятные события. В случае неудачи присутствие свидетелей на операциях по освобождению было крайне нежелательно, а без них я просто не мог бы попытаться рассказать о реальных фактах, если бы мне это удалось. Даже мне самой реальность казалась безумной, когда я отвлекался от данных, столь убедительно представленных в этой напряженной серии снов.

Тщательно обдумав все эти проблемы, я раздобыл в школьной лаборатории большую лупу и внимательно изучил каждый квадратный миллиметр центра завитка, который, предположительно, обозначал границы древнего зеркала, использованного Холмом. Даже с этой помощью я не смог точно определить границу между старой областью и поверхностью, добавленной датским волшебником; но после долгого исследования я остановился на предполагаемой овальной границе, которую очень точно обвел мягким синим карандашом, а затем отправился в Стамфорд, где раздобыл тяжелый инструмент для резки стекла; ведь моей главной целью было извлечь древнее и обладающее магической силой зеркало из его более поздней оправы.

Следующим шагом было определить лучшее время суток для проведения решающего эксперимента. В итоге я остановился на двух тридцать утра — как потому, что это было хорошее время для непрерывной работы, так и потому, что это была «противоположность» двум тридцать вечера, вероятному моменту, когда Роберт вошел в зеркало. Эта «противоположность» могла быть и неважной, но я знал, по крайней мере, что выбранное время было таким же хорошим, как и любое другое, а возможно, даже лучше большинства.

Наконец, ранним утром одиннадцатого дня после исчезновения я приступил к работе, предварительно задернув все шторы в гостиной и закрыв и заперев дверь в коридор. С замиранием сердца следуя начерченной эллиптической линии, я обработал завиток стальным режущим инструментом. Старинное стекло толщиной в полдюйма хрустело потрескивало под сильным, равномерным давлением; завершив круг, я обрезал его во второй раз, сильнее вдавливая валик в стекло.

Затем, очень осторожно, я снял тяжелое зеркало с тумбы и прислонил его лицевой стороной к стене, отломав две тонкие узкие доски, прибитые к задней стенке. С такой же осторожностью я аккуратно постучал по вырезанному участку тяжелой деревянной ручкой стеклореза.

При первом же стуке стеклянная часть с завитком выпала на бухарский ковер. Я не знал, что может произойти, но был взволнован и невольно глубоко вдохнул. В этот момент я стоял на коленях, лицом совсем рядом с только что сделанным отверстием; и, вдыхая, я почувствовал сильный пыльный запах — запах, несравнимый ни с каким другим, с которым я когда-либо сталкивался. Затем все в поле моего зрения внезапно стало тусклым серым на фоне ухудшающегося зрения, когда я почувствовал, как меня одолевает невидимая сила, лишающая мои мышцы способности функционировать.

Помню, как слабо и тщетно цеплялась за край ближайшей оконной занавески и чувствовала, как она рвется с застежки. Затем я медленно опустилась на пол, и меня окутала тьма забвения.

Когда я пришла в себя, я лежала на бухарском ковре, необъяснимо подняв ноги вверх. Комната была наполнена этим ужасным и необъяснимым пыльным запахом, и, когда мои глаза начали различать четкие образы, я увидела, что передо мной стоит Роберт Грандисон. Это был он — полностью живой и с нормальным цветом лица — который держал мои ноги поднятыми, чтобы вернуть кровь к голове, как его учили делать на курсах первой помощи с людьми, потерявшими сознание. На мгновение я замолчала от удушающего запаха и от недоумения, которое быстро сменилось чувством триумфа. Затем я смогла двигаться и говорить спокойно.

Я неуверенно поднял руку и слабо помахал Роберту.

«Хорошо, старик, — пробормотал я, — теперь можете опустить мои ноги. Большое спасибо. Кажется, я снова в порядке. Это был запах — полагаю, он меня подкосил. Откройте, пожалуйста, самое дальнее окно — настежь — снизу. Вот и все — спасибо. Нет — оставьте штору как есть».

Я с трудом поднялся на ноги, мое нарушенное кровообращение постепенно приходило в норму, и выпрямился, повиснув на спинке большого кресла. Я все еще был «сонным», но поток свежего, пронизывающе холодного воздуха из окна быстро привел меня в чувство. Я сел в большое кресло и посмотрел на Роберта, который теперь шел ко мне.

«Во-первых, — поспешно сказал я, — скажите мне, Роберт, — а что с теми остальными, — Холмом? Что с ними случилось , когда я… открыл выход?»

Роберт остановился на полпути через комнату и очень серьезно посмотрел на меня.

«Я видел, как они исчезли — растворились в небытии, мистер Каневин, — сказал он с торжественностью; — и вместе с ними — всё. Больше нет никакого „внутри“, сэр, слава Богу и вам, сэр!»

И юный Роберт, наконец, не выдержав непрекращающегося напряжения, которое он испытывал все эти ужасные одиннадцать дней, внезапно сломался, как маленький ребенок, и начал истерически рыдать, заливаясь глубокими, удушающими, сухими рыданиями.

Я подняла его и осторожно посадила на диван, накрыла пледом, села рядом и успокаивающе положила руку ему на лоб.

«Успокойся, старик», — успокаивающе сказал я.

Внезапная и вполне естественная истерика мальчика прошла так же быстро, как и началась, пока я успокаивающе рассказывала ему о своих планах по его спокойному возвращению в школу. Интерес к ситуации и необходимость скрыть невероятную правду за рациональным объяснением захватили его воображение, как я и ожидала; и наконец он с нетерпением сел, рассказывая подробности своего освобождения и слушая мои продуманные инструкции. По-видимому, он находился в «проекционной зоне» моей спальни, когда я открыла проход, и вышел в эту комнату — едва осознавая, что он «отключился». Услышав падение в гостиной, он поспешил туда и нашел меня на ковре в обмороке.

Мне достаточно кратко упомянуть о моем способе возвращения Роберта, казалось бы, обычным образом — как я тайком вытащил его из окна в своей старой шляпе и свитере, отвез по дороге на тихо заведенной машине, осторожно рассказал ему придуманную мной историю и вернулся, чтобы сообщить Брауну о его обнаружении. Я объяснил, что днем в день своего исчезновения он шел один; ему предложили подвезти двое молодых людей, которые в шутку, несмотря на его протесты, что он не может ехать дальше Стамфорда и обратно, начали везти его мимо этого города. Выпрыгнув из машины во время остановки полицией с намерением автостопом вернуться до Колл-Овера, он попал под другую машину как раз в тот момент, когда движение возобновилось — и очнулся десять дней спустя в доме в Гринвиче у тех, кто его сбил. Узнав дату, добавил я, он немедленно позвонил в школу; А я, будучи единственным бодрствующим, ответил на звонок и поспешил за ним на машине, не остановившись, чтобы никого предупредить.

Браун, которая тут же позвонила родителям Роберта, без вопросов приняла мою историю; и воздержалась от допроса мальчика из-за его явной усталости. Было решено, что он останется в школе на отдых под присмотром опытной медсестры миссис Браун. Естественно, я много с ним общалась в течение оставшейся части рождественских каникул и таким образом смогла заполнить некоторые пробелы в его отрывочных сновидениях.

Время от времени мы почти сомневались в правдивости произошедшего, задаваясь вопросом, не разделяли ли мы оба какое-то чудовищное заблуждение, порожденное сверкающим гипнозом зеркала, и не является ли рассказ о поездке и аварии, в конце концов, истинной правдой. Но всякий раз, когда мы так думали, нас возвращало к вере какое-то чудовищное и преследующее воспоминание; меня — образ из сна Роберта, его густый голос и перевернутые цвета; его — все фантастическое зрелище древних людей и мертвых сцен, свидетелем которых он был. А потом было общее воспоминание об этом проклятом пыльном запахе… Мы знали, что это значит: мгновенное растворение тех, кто столетие назад и более попал в чужое измерение.

Кроме того, существуют как минимум две линии более убедительных свидетельств; одна из них получена в ходе моих исследований датских летописей, касающихся колдуна Акселя Хольма. Этот человек, действительно, оставил множество следов в фольклоре и письменных источниках; а усердные библиотечные исследования, а также беседы с различными учеными датчанами, пролили свет на его зловещую сущность. В настоящее время мне достаточно сказать, что копенгагенский стеклодув, родившийся в 1612 году, был известным люциферианцем, чьи стремления и окончательное исчезновение более двух столетий назад были предметом благоговейных споров. Он горел желанием познать всё и преодолеть все ограничения человечества, с целью чего с детства глубоко погружался в оккультные и запретные области.

Его обычно считали членом шабаша ужасного культа ведьм, и обширные предания древней скандинавской мифологии — с её Локи Хитрым и проклятым волком Фенрисом — вскоре стали для него открытой книгой. У него были странные интересы и цели, немногие из которых были точно известны, но некоторые из них были признаны невыносимо злыми. Зафиксировано, что двое его чернокожих помощников, изначально рабы из датской Вест-Индии, вскоре после того, как он их заполучил, стали немыми; и что они исчезли незадолго до его собственного исчезновения из поля зрения человечества.

Ближе к концу и без того долгой жизни ему, кажется, пришла в голову мысль о зеркале бессмертия. О том, что он раздобыл зачарованное зеркало невероятной древности, ходили слухи, что он украл его у коллеги-колдуна, который доверил его ему для полировки.

Это зеркало — согласно народным преданиям, трофей, столь же могущественный, как более известный Эгида Минервы или Молот Тора, — представляло собой небольшой овальный предмет, называемый «Зеркало Локи», сделанный из какого-то полированного плавкого минерала и обладавший магическими свойствами, включая предсказание ближайшего будущего и способность показывать владельцу его врагов. В том, что оно обладало более глубокими потенциальными свойствами, реализуемыми в руках эрудированного мага, никто из простых людей не сомневался; и даже образованные люди придавали пугающее значение слухам о попытках Холма включить его в большее зеркало бессмертия. Затем произошло исчезновение волшебника в 1687 году, и окончательная распродажа и растрата его имущества на фоне растущего облака фантастических легенд. В целом, это была такая история, над которой можно было бы посмеяться, если бы у человека не было особого ключа к разгадке; И всё же, вспоминая эти сны и имея перед собой подтверждение от Роберта Грандисона, я воспринял это как неопровержимое подтверждение всех удивительных событий, которые произошли.

Но, как я уже говорил, у меня есть еще одно довольно убедительное доказательство — совершенно иного характера. Через два дня после его выписки, когда Роберт, значительно поправившийся и улучшивший свой внешний вид, подкладывал полено в камин в моей гостиной, я заметил некоторую неловкость в его движениях, и меня осенила навязчивая мысль. Позвав его к своему столу, я вдруг попросил его взять чернильницу — и ничуть не удивился, заметив, что, несмотря на всю жизнь он был правшой, он бессознательно подчинился левой рукой. Не пугая его, я попросил его расстегнуть пальто и дать мне послушать сердцебиение. Приложив ухо к его груди — и о чем я ему некоторое время потом не говорил — я обнаружил, что его сердце бьется с правой стороны .

Он вошёл в стекло правой рукой, и все его органы находились в нормальном положении. Теперь же он стал левшой, и его органы оказались перевёрнутыми, и, несомненно, так будет до конца его жизни. Очевидно, что переход в другое измерение не был иллюзией — это физическое изменение было ощутимым и безошибочным. Если бы произошёл естественный выход из стекла, Роберт, вероятно, претерпел бы полное обратное преобразование и вышел бы в совершенно нормальном состоянии — как, собственно, и произошло с цветовой гаммой его тела и одежды. Однако насильственный характер его освобождения, несомненно, что-то нарушил, так что измерения больше не имели возможности восстановиться, как это всё ещё происходило с хроматическими волновыми частотами.

Я не просто открыл ловушку Холма; я уничтожил её; и на той стадии разрушения, которая была отмечена побегом Роберта, некоторые из свойств, изменивших цвет, исчезли. Важно отметить, что при побеге Роберт не почувствовал боли, сравнимой с той, что он испытал при входе. Если бы разрушение произошло ещё более внезапно, мне страшно представить, какие чудовищные цветовые искажения мальчику пришлось бы терпеть всегда. Добавлю, что после обнаружения изменения цвета одежды Роберта я осмотрел в зеркале помятую и выброшенную одежду, которую он носил, и обнаружил, как и ожидал, полное изменение цвета карманов, пуговиц и всех остальных соответствующих деталей.

В этот момент пресс-папье «Локи», упавшее на мой бухарский ковер с залатанного и безвредного зеркала, давит на стопку бумаг на моем письменном столе здесь, в Сент-Томасе, почтенной столице Датской Вест-Индии — ныне Американских Виргинских островов. Различные коллекционеры старинного сэндвичского стекла принимали его за странный образец этого раннего американского изделия, но я втайне понимаю, что мой пресс-папье — это антиквариат, созданный с гораздо более тонким и палеологическим мастерством. Тем не менее, я не разочаровываю таких энтузиастов.

OceanofPDF.com


Вторая карьера Эломы, Лори Калкинс

Элома явилась к дверям волшебника Бартолливера, обремененная лишь небольшим свертоком одежды и несколькими памятными вещами, которые она могла унести. В каком-то смысле расставание с домом и имуществом, накопленным за всю жизнь, особенно с целебными травами и кухонными принадлежностями, было болезненным. Но какую радость принесла ей эта свобода! Наконец-то ее путь станет ее собственным. От воспитания отцом до воспитания мужем, ей никогда не приходилось брать на себя ответственность за то, чтобы самой прокладывать себе путь в этом мире. До сих пор.

Ее сын Сарта с женой и маленькой семьей были рады получить этот дом, но они умоляли ее остаться в них. Однако стремление Эломы к новым целям было сильным, и она знала, что для ее сына и его жены будет лучше воспитывать детей и заниматься своим делом по-своему. Теперь она стояла на пороге дома волшебника, ожидая возможности попросить о шансе на достижение этих новых целей. Она отложила вопрос о том, что будет делать, если ей откажут, и вместо этого заметила, что крыльцо нуждается в уборке, а две доски на нем размякли от гнили.

Наконец один из юных учеников волшебника открыл дверь. «Сегодня никаких пожертвований, старуха. Его Мудрость также запрещает покупать товары, продаваемые на улице», — сказал он, и дверь захлопнулась. Элома снова постучала, на этот раз рукояткой своей трости.

«Кто тебя научил манерам, ничтожный мальчишка?» — сказала она, когда тот же самый юноша в зелёной мантии приоткрыл дверь. «Я что, похож на нищего?! Дай-ка я поговорю с твоим хозяином, мальчик, прежде чем я тебя отшлёпаю за оскорбление гостя!»

На лице мальчика отразилась паника и нерешительность. Вероятно, он посчитал гнев своего господина менее грозным, чем гнев старухи, возможно, не будучи уверенным, не является ли она инкогнито колдуньей, поскольку жестом пригласил её в гостиную и скрылся через дверной проём, занавешенный сверкающим оранжевым, жёлтым и синим светом. Сам волшебник вскоре вернулся по следам мальчика. «Что тебе нужно, старуха? У нас полно лохмотьев, и нам не нужна помощь по хозяйству!»

«Ага?» — Элома подошла к низкому столику перед двумя расшатанными деревянными стульями, поднимая облачка пыли с ковра своими деревянными башмачками. Она подняла с пола под столом резную чашу и наклонила ее, чтобы показать старому волшебнику ее содержимое, окрашенное мехом синего цвета. «Значит, это одно из ваших заклинаний?»

Лицо волшебника покраснело, а хмурый взгляд стал мрачным, но Элома слишком много лет знала этот взгляд своего мужа, чтобы её отпугнул взгляд незнакомца, даже того, у кого она надеялась чему-то научиться. «Как бы там ни было, я подаю заявку не на работу домработницей. Я подаю заявку на ученицу». Вот, она сказала это. «Я хочу стать колдуньей».

Старик уставился на неё так, словно она внезапно превратилась в ночной горшок, примерно так же, как выглядела Сарта, когда поделилась с ним своим планом. Затем волшебник фыркнул и расхохотался. Он смеялся, посмеивался, хихикал и снова смеялся, держась за бока и дрожа от страха, пока ему не пришлось упасть на один из шатких стульев. Скрип дерева отрезвил его настолько, что он смог выпрямиться. Дюжина учеников, мальчиков и девочек, проскользнули за сверкающую занавеску и с изумлением смотрели на зрелище, увидев своего учителя, смеясь. «Старуха, — сказал он, всё ещё улыбаясь, — спасибо. Это был лучший смех с тех пор, как я превратил стул Его Мудрости Ласорду в тухлое яйцо рока ещё в школе. Я куплю всё, что вы продаёте. Оно того стоило».

Теперь настала очередь Эломы хмуриться. Но вместо этого она сердито посмотрела на него, словно желая, чтобы этот напыщенный маг превратился в глыбу озерного льда в самую холодную зиму страны. Она выпрямилась, правда, не выше того юноши, который первым открыл дверь, но настолько высоко, насколько позволяли ее старые кости. «Я ничего не продаю», — повторила она тоном, который мог бы понять глыба озерного льда. «Я пришла, чтобы стать ученицей. Я хочу стать колдуньей».

Одним движением одной узловатой руки волшебник заставил учеников разного возраста спешно вернуться в дверной проем. Бартолливер поднялся, снова облачившись в надменную одежду. «Старуха, я не могу с вами торговаться. У вас есть обязательства — муж, семья и тому подобное. Я бы все равно вас не принял, даже если бы ваш отец был здесь, чтобы обменять вас на ученичество. Вы слишком стары, чтобы освоить обширные знания, необходимые для колдовства». Еще один высокомерный взмах пальцев был призван избавиться от нее.

«Что ж, старик , если уж мы здесь обходим стороной вежливость, я могу это сделать. Видишь, как быстро я учусь? Мое лицо может быть и морщинистое, но ум мой — нет! Сколько я могу узнать, и насколько хорошо, покажет только время, как и, я уверена, с твоими более молодыми подопечными. Мой отец давно умер, как и мой муж. Никто не должен торговаться от моего имени, ибо я сама себе хозяйка. Что касается обязательств, у меня их нет. Мои дети выросли, у них свои семьи. Я отдала свой дом и все, что в нем было. Все мое имущество в этом мешке». Она толкнула коричневую тряпичную сумку ногой. «И ни одна из них не лохмотья ».

«Я не могу взять взрослую женщину в ученицы. Горожане будут сплетничать. Наша репутация будет испорчена».

«Моя репутация среди кудахтающих кур у деревенского колодца меня нисколько не волнует. А вот твоя, ну, сомневаюсь, что она может быть еще более отвратительной». Она подняла брови, заметив его мимолетную улыбку. «Распространители слухов говорят, что ты используешь свою магию, чтобы удовлетворить все свои желания, но, увидев тебя, я думаю, ты просто обманываешь себя, полагая, что у тебя их нет».

Нахмурившись, как у огра с головной болью, Бартолливер приподнял нос на хмурую ношу. «Мадам, — произнес он с болезненной вежливостью, — мои ученики трудятся, чтобы содержать себя, а также изучают уроки. Как вы собираетесь заслужить свое содержание?»

Теперь Элома улыбнулась. Она добилась уступки в знак вежливости, а также молчаливой победы по его предыдущим пунктам, и ответ на текущий вопрос был очевиден. «Вы уже отказали мне в услугах, которые я могу предложить в торговле, Ваша Мудрость, но я сильна и здорова, и буду рубить дрова или носить воду, полоть огород или выполнять поручения, как и другие ваши ученики». Она улыбнулась, но избегала взглядов любопытных лиц, которые проглядывали сквозь волшебную завесу.

«О, Мастер!» — воскликнул самый смелый, — «Спросите её, умеет ли она готовить!» Остальные согласно кивнули, но все они исчезли, когда волшебник резко обернулся.

Сначала сердито, затем задумчиво, волшебник сказал: «Правда, в последнее время нам не хватало, э-э,…»

«Еда съедобна!» — крикнул голос из-за занавешенной двери.

Бартолливер прорычал, словно откашливаясь. — Ну что ж, ты умеешь готовить?

Элома усмехнулся. «Я неплохо готовлю, если уж на то пошло. И могу дать вам несколько советов о том, как научить этих ребят хорошим манерам».

«Готово!» — сказал Бартолливер, оглянувшись на дверной проем. «Кухня вон там». Он махнул рукой в сторону обычной двери. «Я буду ждать ужина на закате и завтрака на рассвете. Я разрешаю вам привлекать к работе любую бездельничающую ученицу, чтобы она помогала вам готовить и убирать», — уточнил он ее должностные обязанности. «И вы можете спать на кухне или сделать подстилку в спальне учениц».

«Хорошо. Когда мне нужно явиться на первый урок?»

«Мои ученики должны доказать свою состоятельность, прежде чем смогут изучать магию», — усмехнулся он. «Я дам вам знать, когда сочту вас готовыми к обучению». С шипением расшитых черных одежд он исчез за занавешенным дверным проемом.

* * * *

Обеды и завтраки прошли, и Элома устроилась поудобнее. Она навела порядок в доме, готовила еду, ухаживала за садом, убирала и ремонтировала весь дом, а также учила детей всему по ходу дела. Однажды утром, когда она искала на рынке свежую рыбу на ужин и ткань для плаща нового ученика, она прошла мимо лавки Сарты, и он остановил ее с упреком: «Мама, почему ты не возвращаешься домой сейчас? Ты всего лишь экономка, даже без титула. Ты могла бы сделать то же самое для нас, и хотя бы была бы среди семьи!»

«Я не домработница. Я — ученица волшебника по контракту».

«Ты не ученик этого мага, как и я. Какую магию он тебе преподал? Возвращайся домой, где сможешь посидеть на солнышке и присмотреть за внуками».

«Я слишком молода, чтобы сидеть на солнце и позволять своему разуму гнить, с внуками или без. Я люблю малышей, Сарта, но я хочу интересной жизни. Я хочу вторую карьеру, и я ее получу. С меня хватит воспитания детей и ведения домашнего хозяйства!»

«Значит, вы?» Сарта поднял брови и поджал губы, но больше ничего не сказал.

Разгневанная правдивостью слов Сарты, Элома торговалась за рыбу и садовые принадлежности еще более сварливо, чем обычно. Спустя три месяца, несмотря на частые просьбы, волшебник научил ее лишь нескольким фокусам. Она хотела научиться чему-то большему, чем просто самообману и отвлечению внимания. Она так увлеклась обустройством дома, делая то, что умела так хорошо, что потеряла из виду свои мечты. « Я и так уже очень хорошо умею обманывать себя» , — подумала она.

* * * *

«Валмар!» — позвала она мальчика в зелёной мантии в саду. «Иди и приготовь эту рыбу. Ты сегодня готовишь!» Затем она вытащила свой коричневый мешок из-под кровати, которую сама соорудила, собираясь собрать вещи, но что-то не давало ей покоя. Если я уйду сейчас, даже чтобы заняться чем-то более интересным или чем-то, что у меня хорошо получится, он победит. И я никогда не узнаю, могла ли я стать волшебницей. Кроме того, были условия договора. В гневе она подумывала обвинить волшебника в том, что он не научил её, тем самым нарушив контракт. Но теперь она понимала, что Гильдия Волшебников может посчитать иллюзии достаточным обучением для начинающего ученика и признать её нарушительницей. Она снова задвинула мешок под кровать и принялась за ужин.

«Неважно, Вальмар. Я сам приготовлю рыбу. Но, пожалуйста, зажги печь, прежде чем уйти». Элома смотрела на мертвую рыбу на столе, слишком подавленная, чтобы делать что-либо еще. Готовка казалась слишком хлопотной. Ничто не стоило того, если ей предстояло остаться здесь служанкой до конца жизни. По другую сторону стола Вальмар поспешил к печи, словно желая быстро выполнить мелкую работу, прежде чем она передумает, и ее взгляд скользнул к нему. Мальчик открыл топку, но вместо спички сделал жест пальцами и бросил воображаемый кусочек в аккуратно разложенный трут. Тут же вспыхнуло пламя. Когда он повернулся, на его лице сменилась самодовольная ухмылка, сменившая усталую от работы угрюмость. «Что-нибудь еще?»

На лице экономки тоже появилось новое выражение — решимость. «Да. Научи меня этому заклинанию».

Вальмар выглядел растерянным. «Я… я не могу тебя учить. Ты всего лишь старуха».

Ничто не могло так укрепить её решимость, как эти слова. «Я ученица, как и ты. Я плачу столько же, сколько и ты. Или ты не считаешь, что готовка и уборка — достойная плата?» Вальмара достаточно часто привлекали к домашним обязанностям, чтобы знать, что это тяжёлый труд. Он опустил взгляд на пол.

«Я восприму это как согласие. Почему бы мне не изучить заклинания, которым вы научились, если я плачу ту же цену?»

«Но ты же старый!» Он съёжился, стыдясь сказанного, ожидая удара, которого так и не последовало.

«Так и есть. Ты тоже старше остальных учеников. И всё же ты носишь послушническую мантию».

Он сглотнул и тихо произнес: «Сначала я был учеником мясника, но убийства стали мне сниться в кошмарах».

«Значит, это было неподходящее для тебя ремесло. Тебе не должно быть стыдно за это». Мальчик удивленно посмотрел на нее. «Теперь ты старше других новичков. Значит ли это, что ты не способен научиться тому, чем они занимаются?»

«Конечно, нет!» — сказал он, а затем добавил: «О». Он долго думал, его лицо то склонялось в одну сторону, то в другую. Элома ждала. Наконец он сказал: «Огненное заклинание — не первое. Вам следует учиться в том же порядке, что и мы, потому что экспериментировать с магией опасно». Это звучало как одна из лекций волшебника, но Элома поняла, что это именно то, что ей нужно.

«Так какой же первый урок?»

Ужин в тот вечер был немного поздним, но Элома впервые ощутила вкус настоящей магии. После этого она выковыривала заклинание за каждый заштопанный носок, урок теории магии за каждую закуску. Чистая одежда стоила заклинания гадания. Свежая солома в обивке матраса обходилась ученикам в стоимость аренды книг на ночь. Новая мантия стоила старшему ученику целого вечера обучения. Один самодовольный тип угрожал рассказать волшебнику о её сделках, но остальные болезненно и запоминающимся образом дали ему понять, что если Элому отпустят, им придётся снова стирать свою одежду и есть свою стряпню. Несмотря на попытки Эломы научить каждого основам стирки, шитья и приготовления пищи, никто не горел желанием отказываться от её восхитительных рагу и изысканных десертов. Её магические навыки быстро развивались, поскольку ей не нужно было учиться читать и писать, как младшим. Ученики гордились успехами своей ученицы.

Поздним вечером она изучала «Книгу Преображения» за грубым деревянным столом на кухне при свете свечей. Волшебник редко заходил на кухню, но только когда все ложились спать, время Эломы по-настоящему принадлежало ей. Шуми, один из юных новичков, робко вошел на кухню. «Элома, мэм, не могли бы вы помочь мне с этим заклинанием? Я пытаюсь правильно его произнести уже три дня, и Его Мудрость ужасно рассердится, если завтра у меня все еще не получится, но никто больше не спит».

«Садись, Шуми, мы вместе посмотрим». Элома долго боролась с этим заклинанием, пока наконец не представила его в обратном порядке, от результата к самому заклинанию, словно это была одежда, которую она хотела скопировать. Тогда она поняла, что ей нужно точно представить результат в своем воображении, чтобы жесты соответствовали ему. Она помогла Шуми разобраться в этом, и девочка смогла идеально выполнить заклинание. Должно быть, она рассказала об этом другим, потому что в последующие недели Элома стала посещать свой собственный небольшой класс для начинающих на кухне поздним вечером. Они приходили к ней за объяснениями, которые волшебник слишком спешил дать, и за тем, как он, со своей возвышенной точки зрения, не понимал или больше не знал, как этим поделиться.

Шли месяцы, и в Элому пришли старшие ученики. Ее стремление к знаниям позволило ей опередить их во многих областях. Но она по-прежнему жаждала новых знаний.

* * * *

Старший ученик покачал головой. «Я не могу придумать ничего другого, чему бы вас еще можно было научить, мадам, кроме как купить тонизирующее средство от кашля моей матери. Я уже научил вас всему, что знаю».

«Я все равно приготовлю тоник для твоей матери, Теддет. Возможно, ты придумаешь подходящую плату позже». Теддет наблюдал, как она начала смешивать нужные травы и кипятить воду для их заваривания.

«Мадам, — предложил он, — возможно, вам следует попросить Его Мудрость провести для вас экзамен на звание Волшебника-путешественника. Я научил вас всему, что знаю, и сам буду сдавать экзамен на следующей неделе».

Элома была удивлена, услышав это, ведь она всегда думала, что, должно быть, по-прежнему относится к числу самых отстающих учениц, ведь каждый раз, когда она узнавала что-то новое о магии, она понимала, как много еще предстоит открыть. Она молча доварила зелье и закрыла флакон крышкой, но, передавая его ему, сказала: «Думаю, ты полностью оправдал мои ожидания от этого тоника, Теддет. Желаю твоей матери здоровья и удачи на экзамене».

Он усмехнулся. «И вам того же, мэм».

* * * *

Элома ждала. Когда голос Теддета раздался от радости, когда он получил от Бартолливера Путешествийную мантию из тонкого синего шелка, она улыбнулась. В тот вечер, после окончания торжества, когда волшебник и его ученики легли спать, Элома предложила Теддету последний кусок черничного пирога, который она испекла в честь его новой мантии. Улыбнувшись, он принял его и сказал: «Что ты хочешь узнать?»

«Как проходил тест, если это не секрет?»

«Никакого секрета. Каждое испытание уникально. Мастер-волшебник волен сделать испытание легким или сложным, но чаще всего он всегда делает его сложным. Он не хочет видеть в своей профессии неквалифицированных колдунов, которые могли бы выставить нас всех в плохом свете. Испытание на получение Мантии Путешественника обычно включает семь задач: Создание и уничтожение огня, Движение материи, заклинание Врат, Прорицание, Создание иллюзии и Левитация».

«Самовыносливость?»

«Нет, нет. Это слишком сложно для испытания на Путь. Самолевитация входит в испытание для получения Чёрной Мантии Мастера. Левитации любого неодушевлённого предмета достаточно для экзамена на Путь».

«Понятно». Она вывела его из кухни, чтобы еще немного позаниматься. «Спасибо, Ваше Превосходительство», — сказала она с улыбкой.

На следующий день она отправилась к волшебнику в его кабинет. «Я хотела бы сдать экзамен на звание Волшебницы-Путешественницы, Ваша Мудрость. Думаю, я готова».

Волшебник был слишком ошеломлен, чтобы ответить, а затем разразился смехом, который сотряс его массивный дубовый верстак и грозил сбросить его с высокого стула. Ожидая на этот раз его грубости, Элома лишь скрестила руки и постукивала ногой, пока он не закончил.

«Откуда у вас взялось требовать обследования?» — спросил он, вытирая глаза широким рукавом своей мантии.

«Я ознакомилась с уставом Гильдии. Студент может запросить экзамен в любое время, если он или она , — подчеркнула она, — считает, что его или ее несправедливо обошли стороной. И я так считаю. Я считаю, что вы несправедливо пренебрегли моим обучением и не проверили мои знания. Теперь я прошу экзамен на получение моей Мантии Путешественника».

У Бартолливера от удивления отвисла челюсть, но ледяной взгляд Эломы заглушил смешок. Он был настолько уверен, что она не знает никакой магии, достойной проверки, что презрительно усмехнулся ей. «Хорошо. Тогда получишь немедленно. Покажи мне одно заклинание, одно единственное действенное заклинание, и я дарую тебе Мантию Путешествия. Не карточный фокус, заметь! Не любовный букет! Настоящее заклинание, достойное серьезного колдуна».

Всего одно заклинание? Это не казалось таким уж сложным испытанием. Но Элома улыбнулась. Это была возможность, которую она видела лишь в мечтах. После нескольких идеально выверенных движений руками и заклинания на древнем языке магии, она достала из кармана щепотку трав и подула ими на самого Бартолливера. Она отступила в сторону, когда он поднялся со своего места с потрясенным выражением лица. Когда он достиг дверного проема, она вспомнила, что Врата, сверкающая завеса, которую волшебник воздвиг вместо двери, не позволят ее заклинанию выйти за пределы комнаты. Быстро произнеся слова, она разрушила Врата, чтобы заколдованный волшебник мог пройти сквозь них. Зная, что это важная мера предосторожности для защиты проектов студентов от побега, она сосредоточила свои силы и воздвигла новые, выполненные в бело-бордово-зеленой гамме, которая гармонировала с обстановкой комнаты. «Врата. Это первое», — сказала она себе.

Она поспешила вслед за волшебником, бросая огненные заклинания, чтобы зажечь свечи в бра вдоль коридора перед ним, чтобы он мог видеть дорогу. Будучи также экономной, она оставила позади заклинания нюхательного табака, чтобы потушить их. К этому времени юные ученики начали собираться позади нее. «Два и три», — только и сказала она, молча следуя за Бартолливером, который направился к кухне. В столовой стул был оставлен вне стола, и жестом и словом она незаметно убрала его с пути волшебника. «Четыре — Материя в движении», — она вычеркнула проблемы из своего мысленного списка. Когда Бартолливер вошел на кухню, Элома сделала жесты руками, и рукава его черной мантии начали закатываться. Он протиснулся между двумя самыми юными учениками и опустил руки в горячую мыльную воду. С выражением ужаса на лице он вытащил кастрюлю из глубины раковины и принялся отчищать пригоревшую еду из её миски. «Что ты наделал?!» — взревел он. «Что это за злое заклинание?!»

«Никакого зла», — сказала она, успокаивая малышей улыбкой. «Это простое заклинание Воли. Вы бы защитились от него, если бы хоть немного уважали мою способность к изучению магии».

«Что это?!» — снова взревел он, когда какое-то изображение начало окрашивать воду для полоскания в его кастрюле.

«Прорицание, это уже пятый раз», — пробормотала она, прежде чем заверить волшебника: «Это всего лишь видение будущего, которое я для тебя сотворила. Но я подумываю о третьей карьере — преподавании магии».

«Так не может быть моего будущего! Я вижу, как колдунья помогает мне обучать магии моих учеников!»

«Это один из возможных вариантов будущего. Выбор по-прежнему за тобой». Элома не стала бы его принуждать, но многочисленные улыбающиеся лица и одобрительные кивки студентов убедили ее в том, что ему окажут всестороннюю помощь в принятии решения.

«Ладно, ладно! Не знаю, как ты столькому научилась, но если ты можешь заставить меня вести себя как кухонная труженица, то ты, безусловно, искусная волшебница. Можешь забрать свою Мантию Путешествия! Можешь забрать все, что захочешь, но сними это заклятие!»

Элома резко взмахнула руками, произнеся последние слова заклинания в обратном порядке, и оно было прервано. Пока волшебник тянулся за тряпкой, чтобы вытереть руки, она сосредоточилась и, взмахнув руками вверх и вниз, прошептала заклинание Иллюзии и улыбнулась, когда ее мантия, казалось, изменила цвет с ученического зеленого на синий. «Шесть. Иллюзия», — пробормотала она еще что-то и собрала всю свою силу для последнего задания на экзамене, который она для себя устроила. Когда Бартолливер повернулся к ней лицом, его рот раскрылся от изумления, когда он увидел, что ее глаза находятся на одном уровне с его. Он молча смотрел на ладонь пустого пространства между ее ногами и полом. Через мгновение покрасневшее лицо выразило одновременно гнев и смущение. Элома была удовлетворена тем, что волшебник понял, как сильно он ее недооценил.

Однако, когда он посмотрел ей в глаза, на его лице отразилось уважение, подобающее новому члену его Гильдии. Он, кивнув головой, признал её победу. «Новоиспеченному Волшебнику или Волшебнице-Путешественнику разрешается попросить одно благословение у своего бывшего Мастера».

«Ах, тогда мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь другой приготовил ужин. Мне кажется, магия может быть даже утомительнее, чем ведение домашнего хозяйства». Она осторожно опустилась на пол.

Бартолливер тактично кивнул в знак согласия, оглядывая комнату и оценивая кулинарные способности студентов. «Я приглашу вас в таверну на ужин». С гримасой, отражающей боль в его кошельке, он добавил: «Мы все пойдем».

Элома, улыбаясь в знак согласия, лишь недоуменно покачала головой. Ей еще столькому предстояло его научить.

OceanofPDF.com


Дети Салема, Мэри Лидер

Впервые опубликовано в 1979 году.

ПРЕДАННОСТЬ

Лесли Кросс, мой друг и наставник, который был «Уэсом» в TRIAD и который до своей смерти в 1977 году давал мне критические замечания и поддержку, которые помогли сформировать «Детей Салема», а также Роберту и Берил Грейвс и моей матери, чьей заветной мечтой было, чтобы я стал писателем, и через которую я являюсь потомком семьи Стоутон.

Глава первая

Настойчивый звон прервал мой сон. В отчаянии, не в силах сориентироваться, я шарил в темноте, пока мои глаза не сомкнулись над гладким пластиком.

«Сабмит… Сабмит, ты меня слышишь?» — раздался шепот. «Я знаю, что ты здесь, Сабмит. Мы тебя ненавидим… мы тебя ненавидим…»

Слова на другом конце линии затихли, сменились слабым дыханием, затем раздался щелчок, и связь оборвалась.

«Детские штучки!» — пробормотала я, пытаясь устроиться поудобнее на провисшем, чуждом матрасе, — но последние остатки сна уже улетучились, и реальность накрыла меня. Это была большая кровать тети Бо, изогнутая между двумя стенами из искусно вырезанного орехового дерева. Возможно, она и соответствовала ее более пышным формам, но для меня это была пыточная стойка. Только изнеможение — в эту мою первую ночь в доме, который тетя Бо неожиданно мне завещала, — позволило мне хоть немного поспать, и я истово молилась о скорейшем прибытии фургона из Нью-Йорка с моей мебелью. У меня были сомнения по поводу того, стоит ли занимать комнату тети Бо — по крайней мере, так скоро, — но Дана, наполовину индианка, которая была компаньонкой тети Бо в последние несколько лет ее жизни, уже расставила мои вещи, и я была слишком уставшей, чтобы возражать.

Свернувшись калачиком, я не смогла уснуть; я тут же сползла в центр кровати, уперев колени в подбородок. В отчаянии я навалила кучу подушек на богато украшенное изголовье, села и включила свет. На кедровом сундуке лежало пуховое одеяло. Я плотно свернула его и подложила под ноги. Это помогло, но я все равно не уснула. Где-то там, в темноте, был кто-то, кто знал меня и не хотел моего присутствия — кто-то, кто знал имя, которое я редко произносила, кто, возможно, озвучивал истинные чувства Писхейвена ко мне.

Но это было уже мрачно. Я встала и на цыпочках вошла в комнату, где спали мои две дочери: Кариад в кроватке, а Роуэн в большой кровати, расслабленная и румяная в мягком свете ночника. Дана уложила их спать, как только приготовила нам легкий ужин, и они уснули почти бесшумно, уставшие от долгой поездки из Нью-Йорка.

* * * *

В тот день мы незаметно въехали в Писхейвен, расположенный в юго-западном углу Висконсина. Город казался пустым, когда мы ехали по главной улице, но это было естественно, ведь был час ужина. Я пытался показать Роуэну старые достопримечательности, но многих из них уже не существовало.

«Вон там!» — воскликнул я, указывая на здание из красного кирпича с большими витринами. «Там раньше был магазинчик твоего прадеда. Похоже, сейчас там магазин для подростков».

Как я мог когда-то считать его таким большим и внушительным?

«Я и не знала, что в маленьких городках есть парковочные счетчики», — сказала Роуэн.

«Где? Я ничего не вижу».

«Вот!» — указала она.

«Это?» — я рассмеялся. — «Это старый столб для привязывания лошадей, который стоял перед магазином вашего прадеда. Раньше такие были у всех торговцев, но я вижу, что остальные уже убрали».

Роуэн тихо сидела, держа ребенка на коленях, пока я болтала без умолку, пытаясь воссоздать тот самый Писхейвен, который когда-то очаровал меня.

«Я сейчас объеду за угол и покажу тебе конгрегационалистскую церковь, где венчались твои бабушка и дедушка. Твоя прабабушка пожертвовала орга́н в память о… Его больше нет!» — воскликнул я, глядя вниз по улице, которая заканчивалась тупиком у широкой водной глади. «Никогда бы не подумал, что река зайдёт так далеко!»

Я медленно проехал мимо кованых ворот и участка железной ограды, которая когда-то окружала кладбище. Эти элементы, а также покосившийся участок цементной дорожки на обвалившемся склоне, на мгновение напомнили о том, что когда-то было главной церковью Писхейвена. Кто-то посадил вдоль ограды красивые голубые ипомеи, словно желая подарить кладбищу последний, вечно цветущий букет. Дальше по берегу реки маленький мальчик ловил рыбу с поваленного надгробия.

Я пыталась объяснить, что река меняла свое русло более века, постепенно затопляя город, но мою дочь это никак не затронуло. «Что это за странные маленькие островки посреди реки?»

«Песчаные отмели. Они появляются и исчезают. Раньше мы выезжали туда на каноэ и устраивали пикники». Пока это не было испорчено, вспомнил я, крепко сжимая руль.

«Вы не боялись, что они затонут, пока вы будете на них находиться?»

«Это происходит не так быстро. Иногда люди разбивают там лагерь на всю ночь». Я повернулся обратно к главной улице.

«Что это?» — Роуэн указал на каменный монумент на площади. «Похоже на перевернутую букву „L“».

«Оно должно выглядеть как виселица».

Она была озадачена. «Я думала, ведьм сожгли».

«Их не сожгли, а повесили».

"Здесь?"

«О, не здесь, — поспешно сказала я, — в Салеме в… э-э… 1692 году», — прочитала я дату на постаменте. «Примерно полтора века спустя Джошуа Мартин, прадед тети Бо, привел сюда, в Писхейвен, группу потомков так называемых ведьм. Прародительница Джошуа, Сюзанна Мартин, была одной из тех, кого повесили. Он основал Писхейвен как мемориал жертвам процессов над ведьмами. Раньше этому придавали большое значение, но сейчас это скорее городская легенда — и, наверное, знак отличия».

«Если тётя Бо была потомком ведьмы, то и мы, должно быть, тоже», — подумала она с ноткой гордости в голосе.

«Прости, Роуэн. Мы не можем претендовать на это; мы не родственники по этой линии».

«Ох». Явное разочарование.

Солнце уже садилось на западе, и я понимала, что нам пора уходить, но мне нравилось просто сидеть здесь и болтать с дочерью — в последнее время это случается редко.

«Как вы думаете, здесь сейчас есть какие-нибудь ведьмы?»

«Нет, конечно же! Ничего подобного не существует», — рассмеялся я. «Здесь даже метлы продают, и никто не нервничает».

«В Нью-Йорке есть магазины, торгующие колдовством», — скептически заметила она.

«Это совсем другое. Это бизнес».

«Что такого ужасного сделали салемские ведьмы?» — спросила она после небольшой паузы.

«Ох», — я замялась, пытаясь вспомнить. — «Люди воображали, что они делают всё, от скисания молока до убийства младенцев».

Роуэн внимательно изучал памятник. Каменная петля была прикреплена к гранитной виселице массивным кованым железным кольцом.

«Держу пари, петля раскачается», — предположила она. «Давайте попробуем».

«Мы сделаем это в другой день — Дана ждёт нас на ужин», — вздохнула я. «Без тёти Бо всё будет не так. Жаль, что ты не знала её, Роуэн».

Но моя дочь снова погрузилась в свое слишком частое молчание. Она переложила Кариад на руках и нежно прижалась к ней. Я свернула на улицу, ведущую к дороге, ведущей к обрыву, и почувствовала угрызения совести, когда мы проносились мимо домов Писхейвена. Я не навещала тетю Бо с тех пор, как вышла замуж, и все же она завещала большую часть своего имущества мне, сводной племяннице, а не родной племяннице и племяннику. Я представляла ее сейчас: высокая, крепкого телосложения, с темно-седыми прядями в волосах, уложенных в французскую косу, румянец на лице и глаза, загорающиеся всякий раз, когда разговор заходил о политике или социальных проблемах, ее слуховой аппарат — она так и не смогла освоить его — был выдвинут вперед, чтобы улавливать ответы собеседника.

Мы двинулись по улице, обрамленной вязами, некогда полностью покрытой густой листвой, а теперь демонстрирующей разрушительное воздействие голландской болезни вязов. Я замедлил ход, когда мы подъехали к большому, бледно-желтому дому с деревянной обшивкой, черными ставнями и белой отделкой.

«Там раньше жили тетя Би и дядя Джордж Проктор», — сказал я, но Роуэн никак не отреагировала. «Теперь там живут твой кузен Уорд и его жена», — я попытался придумать что-нибудь, что могло бы ее заинтересовать. «У них есть дочь, которая всего на год старше тебя, и сын, который учится в медицинском институте».

Мне показалось, что я уловил проблеск интереса в ее голубых глазах, наполовину отвернутых от меня, но губы оставались неподвижными. Я снова нажал на педаль газа, и вскоре кроны вязов скрылись, открыв перед нами высокий обрыв, вершина которого на мгновение была скрыта возвышающейся скалой-дымоходом, поднимающейся со склона у подножия обрыва.

«Это старый томагавк Землетворца, указывающий в небо», — объяснил я. «Индейцы верят, что скала-дымоход священна, и…» — я замолчал, когда в поле зрения показались приблизительные очертания дома, возвышающегося над известняковым выступом, — его огромные окна пылали на закате. «Вот он! Феникс!» — воскликнул я.

«Выглядит странно, — сказал Роуэн. — Оно торчит во все стороны».

«Какой прекрасный дом!» — возразил я. «Фрэнк Ллойд Райт спроектировал его так, чтобы он выглядел как часть обрыва».

«Кто он был?»

Ну, по крайней мере, моя дочь не всё знала. «Знаменитый архитектор, который раньше жил неподалеку. Некоторым он не нравился, но тетя Бо его всячески поддерживала, поэтому, когда ее дом сгорел, он настоял на том, чтобы спроектировать для нее новый. Видите ли, его собственный дом несколько раз горел, так что он понимал. Они прекрасно проводили время, планируя и споря, потому что тетя Бо могла быть такой же упрямой, как и он. Например, она хотела башню. Он сказал ей, что скоро она будет слишком стара для подъема по лестнице, что сделало ее еще более решительной».

«Мне нужна башня, — заявила она, — чтобы я могла наблюдать за Писхейвеном днем и за небесами ночью. А лестницу я буду подниматься по ней до самой смерти». И она так и поступила».

Феникс скрылся из виду, когда дорога, извиваясь, пошла вверх по склону обрыва. Я въехал на подъездную дорожку небольшого белого домика, вросшего в склон холма, где крошечная, худая фигурка с короткой стрижкой и седыми волосами усердно работала над поленницей.

«Привет, Дарси!» — позвала я. Она бросила топор и подошла к нам, вытирая руки о выцветшие джинсы. Она была точно такой, какой я ее помнила — то же морщинистое, обветренное лицо, только волосы чуть поседели.

«Ну, ради бога, это же сама наследная принцесса!»

Её хватка сжала кости моей руки. «Рада тебя видеть, Дарси», — сказала я, разминая руку. «Ханна дома?»

У нее опустились губы. «Ханна умерла восемь лет назад. Я живу здесь с мужем. Он сейчас внутри реставрирует мелодион».

У Дарси есть муж? О её отношениях с Ханной в городе ходили слухи годами. Что теперь говорят сплетники?

«Кариад? Что это за имя такое?» — прогремела она после того, как я представила ей своих дочерей.

«Это по-валлийски означает „любовь“», — объяснил я. Назвав её Кариад, я почтил память Оуэна, её отца.

«Вам ведь не нужен котенок, правда?»

«Сколько у тебя теперь кошек?» Дарси и ее кошки! Она ничуть не изменилась.

«Двадцать девять. Я мог бы выделить два или три».

«Нам нужно подумать, Дарси. Нам лучше поскорее отправиться домой. Дана нас ждет».

«Я не уверена, что котенок подойдет Кари», — чопорно вмешалась Роуэн. «Они перекрывают дыхание младенцам».

Дарси прищурилась. «Митти, ты рассказывала ей всякие байки про её бабушек?»

«Нет. Откуда ты это услышал, Роуэн?»

Ее кобальтовые глаза расширились. «Но, мама, я была уверена, что ты… ну, может быть, это был кто-то из школьников. Кошки — ведьмины животные, не так ли?»

«Только на Хэллоуин, дорогая».

«А как же канун летнего солнцестояния? Разве в это время не выходят ведьмы и кошки?»

«Я не знаю. Я даже не знаю, когда отмечается праздник летнего солнцестояния», — призналась я.

«Завтра вечером», — сказала она с тринадцатилетним высокомерием.

Я был должным образом впечатлен. «Откуда ты это знаешь, дорогая?»

«О, я состояла в школьном шабаше. Мы устраивали спиритические сеансы, работали с доской Уиджа и все такое — жутковато!»

Детская игра, говорила я себе, — но сейчас я как никогда чувствовала, что мое решение переехать сюда было правильным. «Если ты говоришь о том самом престижном клубе, который постоянно требовал оценок, то я не жалею, что ты из него вышла. Ты никогда не упоминала о колдовстве».

«Это был секрет. Мы подписывали документы кровью, и если ты рассказывал, на тебя накладывалось проклятие. Но теперь я здесь чужой, это не имеет значения».

«Роуэн, мне не нравится мысль о том, что ты балуешься подобными вещами», — упрекнула я ее.

«Я думал, ты не веришь в „подобные вещи“».

«Я не знаю, но…»

«В любом случае, мы не были настоящими ведьмами», — заверила она меня. «Они плохие. Единственные, кого мы когда-либо проклинали, были наши учителя».

«Это тоже было плохо», — строго сказала я. «Кроме того, ты не должен от меня ничего скрывать».

«Я постоянно скрываю от тебя секреты, мама». Она отвела взгляд, перекладывая ребенка на руках.

Дарси вмешалась. «В ее возрасте я состояла в секретной шпионской организации, — сказала она. — И если кошки — это фамильяры ведьм, то я знаю, кем я тогда являюсь — в двадцать девять раз больше!» Она усмехнулась. «Полагаю, это все из-за ведьминской крови во мне».

Роуэн наклонилась вперед, чуть не раздавив Кариад, которая всхлипнула во сне. «У тебя ведьминская кровь?»

«Да! Как и большинство здесь. Кроме тебя, Митти».

«Надеюсь, вы не будете мне это припоминать», — рассмеялась я.

— Никогда не было, правда? — фыркнула она. — Хотя, я полагаю, кое-что есть, особенно в последнее время. Жаль, что вы связаны только браком. У вас совсем нет салемской крови.

— Ты имеешь в виду ведьминскую кровь? — поддразнила я.

«Кровь мученика», — резко поправила она меня.

«Я просто использовала твой термин, Дарси».

«Мне можно шутить на эту тему — в моей крови течет ведьминская кровь с обеих сторон. Но вам было бы неразумно так поступать. Понимаете, о чем я?»

Я кивнула, чувствуя, как в глубине души меня охватывает тревога.

«Ты заставляешь меня задуматься, примут ли меня когда-нибудь».

«Конечно, пойдешь — если будешь соблюдать правила. И я помогу тебе, Митти, чем смогу. Но не приглашай меня на вечеринку».

"Вечеринка!"

«Ну, не совсем — скорее, встреча в кругу родственников и друзей. Все они приедут в «Феникс» завтра вечером». Она провела своей худой рукой с коричневыми пятнами по седым волоскам на подбородке. «Ты же меня знаешь — я никогда не любила наряжаться, и я отказываюсь быть частью какой-то шпионской компании. Мне бы многое хотелось сказать, но, думаю, лучше воздержаться. Приезжай и познакомься с Мэрион, когда у тебя будет время».

«Мэрион?» — тут я вспомнила. «Твой муж? Какая у тебя теперь фамилия, Дарси?»

«Загродник». Ее глаза заблестели. «Попробуйте объяснить это англосаксонцам! Но, по крайней мере, имя Марион пишется с буквой „о“».

«Она отвратительна!» — заметил Роуэн, когда мы продолжали подниматься по склону обрыва. «Я думал, она мужчина».

«Иногда мне кажется, что она тоже так думает. Но не будьте так критичны к туземцам, юная леди. Это не сделает вас популярной».

Спустя мгновение она тихим, приглушенным голосом спросила: «Нам обязательно здесь жить, мама?»

«Тебе это понравится!» — я попыталась звучать убедительно. «Мы покатаемся на каноэ и…»

Громкий лай прервал мою фразу. Наше приближение возвестил величественный золотистый ретривер, стоявший у входа на огромную площадку, разделявшую два дома на вершине обрыва. Один был «Феникс» — теперь мой, — а другой, меньшее по размеру здание, был старейшим домом в Писхейвене, когда-то домом Джошуа Мартина. Как написал адвокат, тетя Бо завещала его Дане. Вряд ли можно найти еще два столь непохожих друг на друга строения, подумал я, переводя взгляд с современных, свободных линий «Феникса» на строгие коричневые фронтоны.

«Фрейя! Тишина!» Высокая, статная женщина с седыми косами, свисающими почти до пояса, хромая, подошла к нам по гравию, чтобы поприветствовать. «Это, должно быть, Дана», — подумала я, заметив, как заходящее солнце золотисто подсвечивало ее высокие скулы и делало темные впадины в глазах.

«Вниз, Фрейя!» — приказала женщина.

«С ней все в порядке», — ответила я, позволяя собаке обнюхать мои руки. «Она прекрасна! У нее же будут щенки, правда?» Я выпрямилась и протянула руку. «Ты Дана! Тетя Бо так много о тебе писала».

«Она всегда хотела, чтобы мы познакомились, миссис Ллевеллин», — формально ответила она.

«Пожалуйста, называйте меня Митти», — сказала я, забирая ребенка у Роуэн, чтобы она могла выбраться. «Это Роуэн, а ребенка зовут Кариад — сокращенно Кари». Мой голос дрожал. «Я не уверена, что хочу заходить. Я не могу представить «Феникс» без тети Бо».

«Твоя тётя всегда будет здесь, — тихо сказала она. — Такая женщина никогда не умирает. А теперь заходи; я приготовила тебе ужин. Позволь мне взять малыша».

Я ожидала, что Кариад начнет кричать, но, к моему удивлению, она прижалась к женщине, и в ее голубых глазах, которые были так непривычны для индийского лица, появился мягкий свет. Это показалось мне хорошим знаком — и я снова почувствовала себя счастливой, что решила переехать сюда.

Теперь я снова заправил пухленькую ручку Кари под одеяло и повернулся к Роуэн. Ее длинные шелковистые ресницы повторяли изгиб щек, на тон темнее золотисто-рыжих локонов, лежащих на подушке. В этот момент она была моей — вся моя. Импульсивно я протянул руку и погладил нежный контур ее щеки, затем быстро отдернул ее, так как даже во сне она, казалось, съёживалась от моего прикосновения. Она перевернулась на бок, спиной ко мне.

«Папа…» — выдохнула она.

Глава вторая

Вернувшись в свою комнату и сев перед мраморным туалетным столиком, я ощутила сильный, древесный аромат тети Бо — запах банной пудры и одеколона. Туалетные принадлежности все еще были расставлены: богато украшенная серебряная щетка для волос, ручное зеркало и расческа, небольшой эмалированный поднос с заколками и расписная фарфоровая щетка для волос. Через отверстие в верхней части я увидела комок седых волос — последнее осязаемое свидетельство присутствия тети Бо. За моей спиной заскрипела доска, и я уставилась в зеркало, почти ожидая увидеть ее там, держащую акустикон, но ничего не было — только мое собственное усталое лицо, наложенное на пространство комнаты позади меня. И все же я не могла избавиться от ощущения, что она там наблюдает за мной.

Я надеялась, что она не пожалеет о моем плане по переделке этого дома. Несмотря на современную архитектуру, тетя Бо — Бо от Боадицеи — по странному стечению обстоятельств заполнила его викторианским антиквариатом. Те предметы, которые не удалось спасти после пожара в первоначальном доме, она добросовестно пыталась воспроизвести в антикварных магазинах, расположенных даже в Милуоки и Чикаго. Я услышала какой-то шорох на обоях, словно шелковые юбки касались их. Но если тетя Бо была здесь, я приветствовала ее присутствие. После того телефонного разговора мне понадобится вся возможная поддержка — даже с астрального плана. Мой зеркальный двойник улыбнулся моей маленькой шутке.

Откажись! Тот, кто звонил, знал мое имя. Мой отец был священником, а это означало, что мы переезжали каждые несколько лет. Как же я боялась первых дней в новой школе, когда дети издевались над новенькой девочкой со странным именем! Как объяснить, что моя мать была фанатичной помешана на семейной генеалогии? И что она не могла выносить своих детей до конца срока? Девятая попытка, я должна была стать девятой катастрофой. У матери развился послеродовой психоз, и она несколько дней ходила со своими предками.

«Покорись!» — повторяла она снова и снова. «Назови её Покорись! „Покорись Господу!“»

Теперь я знаю, что она нашла это имя в одной из наших семейных родословных. Мой отец, желая ей угодить, дал мне имя «Сабмит» и записал его, прежде чем он или кто-либо еще понял, что я не последую за своими братьями и сестрами в чистилище. Мать вернулась к реальности в тот день, когда меня вынули из инкубатора и положили ей на руки.

«Покорись!» — недоуменно воскликнула она. «Какое странное имя! Кто так с ней поступил?» Затем, увидев лицо моего отца, она поняла, что он сделал это из любви. Больше она ничего не сказала, но попыталась загладить свою вину, дав мне прозвище Митти — и любой, кто хочет со мной дружить, должен называть меня так.

Оуэну было все равно. Он обожал дразнить меня, называя меня «Подчинись». Валлиец с валлийским певческим талантом, он также умел так очаровательно подшучивать, что это никого не смущало. Но нет, сказала я себе, забираясь обратно в постель. Я не позволю воспоминаниям вторгнуться в мою жизнь — стремительный взлет Оуэна как звезды музыкальных комедий на Бродвее, неизбежные стрессы, его вытекающая из этого зависимость от кокаина — психологическая, если не физическая, но это так же плохо — ухудшение нашего брака, а затем смерть…

Я перевернулась, пытаясь найти удобное положение, но другая мысль остановила меня: Роуэн. Она винила меня в аварии Оуэна, словно я обладала способностью сеять разрушение, и не давала мне об этом забыть. Роуэн, которую так назвали, потому что это имя рифмовалось с Оуэном, и потому что ее волосы были цвета рябины, пылающей на склонах холмов в родном Уэльсе ее отца, — Роуэн была живым напоминанием о том холодном дне в Швейцарии, когда полиция сообщила нам, что машину Оуэна раздавил фургон, а его тело изуродовано до неузнаваемости. Роуэн была в истерике. Она кричала на молодого швейцарского офицера, который пытался ее успокоить: «Вы не понимаете! Мой папа мертв! А мама хотела, чтобы он умер!» Затем она разрыдалась, разрыдалась и обмякла, потянув за собой его руку, когда упала на землю.

«Роуэн, дорогая!» Я опустился на колени рядом с ней и попытался обнять её. Швейцарец отпустил её, и теперь она размахивала кулаками, пытаясь меня схватить.

«Не трогай меня! Не трогай меня!»

«Позвони врачу, пожалуйста!» — умоляла я. «Роуэн, милый! Мама любила папу», — кричала я, слезы текли по моему лицу. «Ты просто не понимаешь… о Боже, Роуэн, как я могу заставить тебя понять?»

Она внезапно замерла, стала холодной и бледной, глаза ее заблестели. «Я тебе не верю», — прошептала она. «Я тебя ненавижу, мама! Я тебя ненавижу!»

* * * *

Телефон снова зазвонил, вернув меня в настоящее. Я смотрел на него, понимая, что если звонки продолжатся, то чистое любопытство заставит меня ответить…

«Подчиняйтесь — Подчиняйтесь — уходите — уходите…» — скандировала звонившая своим приторным голосом. «Нам здесь не нужны…»

Наступила тишина, но она всё ещё была там, слушала.

«Кто бы ты ни был, почему бы тебе не сказать мне это в лицо?» — сердито воскликнул я, а затем прикусил губу. Это было именно то, чего она хотела — знать, что дозвонилась до меня. Я с силой бросил трубку, а затем снова поднял ее, намереваясь позвонить оператору, чтобы узнать, что можно сделать с такими звонками, — но линия все еще была занята, по проводам разносилось только ее дыхание. Я крутил трубку, наслаждаясь мучительным шумом, который, должно быть, создавал мой звонок, но кто бы это ни был, трубка повисла, пока я не положил телефон обратно на шнур.

Наступившая тишина была почти удушающей. Годы, проведенные в Нью-Йорке, сделали меня более восприимчивым к шуму, чем к этой тишине. Теперь мои уши начали улавливать тихие звуки, которые я бы иначе не заметил: мягкое царапание обоев, предсмертный хрип холодильника, завершающего свой цикл, внезапно прерванное щебетание совы, тихое блеяние и глухой звон колокольчика, ударенного по дереву — неужели поблизости есть коза? — и, сквозь все это, низкий гудящий звук — почти как тихое пение.

Я снова устроилась в этой неприветливой кровати и прислонилась к подушкам. В этом голосе было что-то знакомое, но мое знакомство было ограниченным, так как я проводила здесь только лето. Я не совсем здесь чувствовала себя своей — не в том смысле, в каком чувствовали себя другие. Мой дед переехал в Писхейвен, когда купил местный магазин, и он все исправил, женившись на внучке Джошуа Мартина. Тетя Бо и тетя Би были потомками этого брака, но моя мать была от его второй жены, которая не была из Писхейвена. Мой отец тоже не был из Писхейвена, поэтому я была совершенно чужой. Тетя Бо, которая никогда не выходила замуж, унаследовала большую часть имущества своего отца, включая владения Мартинов, — и теперь, в свою очередь, завещала большую его часть мне. Неожиданное богатство было желанным, так как Оуэн оставил очень мало. Но обида была естественной. Дарси точно подметила это, когда назвала меня наследной принцессой.

Может быть, это была Чарити Кэрриер? Старшая дочь тети Би и первая в очереди на наследство, она всегда казалась мне грозной, хотя и крошечной и похожей на куклу. Она была ябедой и голосом совести для своих младших братьев, Уорда и Гарета. Но анонимные телефонные звонки посреди ночи? Только не Чарити!

Что касается Элисон, жены Уорда, — об этом и речи не идёт!

Была еще Дарси, дальняя родственница, но она не могла даже шептать. Кроме того, тетя Бо оставила ей в наследство немного денег и право собственности на дом, в котором она раньше снимала жилье.

Вспомнилось другое лицо — Айрис. Но она уехала из города много лет назад. Айрис Фолкнер — я все еще видела ее. Роковая женщина из Писхейвена . Она и ее отец, судья, жили в большом доме, который располагался на скалистом островке и оконечности крошечного полуострова, выступающего из города. Некоторые говорили, что мать Айрис утонула в миниатюрном проливе, проходившем через подвал, и что ее тело унесло течением в Миссисипи. Другие утверждали, что она сбежала с коммивояжером. На кладбище Писхейвена для нее не было могилы.

Поскольку судья Фолкнер всегда рано уходил на покой, ходили многочисленные слухи о свете, который часто видели горящим в башенной комнате с видом на реку. Возможно, слуги ставили его там в качестве маяка, но сплетники говорили, что это Айрис подавала сигналы своим любовникам. Сколько самолюбий она задела? Уорд избежал наказания, потому что был предан Элисон. Гарет сначала лишь играл с ней, но у меня были основания полагать, что и он в конце концов поддался — если бы я только мог забыть! Гарет — милый Гарет…

В моем возрасте я была ниже уровня внимания Айрис. Как же я мечтала о ее утонченности! Я подумывала покрасить волосы в рыжий цвет, но ни одна краска не смогла бы дать ей такой нежный янтарный оттенок. И я не могла перенять ее загадочность. Как бы я ни старалась подражать ее ленивой непринужденности, у меня ничего не получалось. Поэтому я была невероятно рада, когда в тот туманный летний день она пригласила меня покататься с ней на каноэ.

Мы бросили якорь у песчаной отмели и позволили каноэ мягко покачиваться в течении, поедая принесенные ею бутерброды. Айрис опускала руку в небольшие водовороты, которые кружились вокруг нас, ее янтарные волосы струились по бледной коже груди.

«Мы базируемся над бывшим комплексом "Мирный Пристань"», — задумчиво произнесла она.

Я смотрел через водную гладь в сторону нынешнего города, раскинувшегося вдоль берега. «Так далеко от берега?»

«Далее. Оно простиралось до противоположной береговой линии. Представьте себе людей, которые там, внизу, сидели в своих домах, на церковных скамьях или в своих уборных».

«Но я слышал, что всё было совсем не так», — возразил я. «Никто не утонул, когда город затонул — это происходило постепенно».

«Так говорят», — вздохнула она. «По-моему, всё было бы намного грандиознее. Я прямо вижу, как земля обваливается, и вода хлынет внутрь, как это было, когда часть берега размыло под нашим домом. Конечно, я этого совсем не видела. Я спала и мне приснилось, что река — мой возлюбленный, что она может принять облик мужчины и прийти ко мне. А на следующее утро, когда я проснулась, под домом была огромная дыра, так что, может быть, я всё-таки не спала. Он был таким волнующим, какого не испытывал ни один мальчик. Отец укрепил дом, и мы просто позволили реке течь под ним. Как он вырубил этот кусок земли — за одну ночь! Ничто не могло его остановить. Я никогда не понимала, почему он был так мягок с Писхейвеном. Я бы их всех утопила. Слушай! Слышишь церковные колокола там внизу?»

«А на другом берегу реки колокольчик», — усмехнулся я.

«Нет, нет, это не так!» — настаивала она. «Это церковные колокола — Первая Церковь Сатаны!»

У нее был гипнотический голос.

«Город посреди моря!» — воскликнул я.

«Что?»

«Это легенда, которую мне рассказывала мать о городе Исс у побережья Бретани. Их принцесса, Эш, была очень злой. Когда ей надоедали ее любовники, она приказывала убивать их — ведь ее единственной истинной любовью было само море. Однажды она украла ключ своего отца от морских ворот, и когда вода хлынула, люди утонули, а она превратилась в русалку, заманивающую моряков на верную смерть. Говорят, что во время отлива можно увидеть, как она манит в волнах, и услышать звон соборных колоколов».

Я замер, боясь наскучить ей, но ее глаза сияли.

«Замечательно!» — воскликнула она. «Я бы хотела быть той принцессой. Имя „Эхес“ даже звучит как „Айрис“! Только представь, какой властью она обладала над людьми — над мужчинами! Только море было достойно стать её женихом».

Она остановилась. Кто-то окликнул нас из банка. Мой кузен Гарет стоял там в плавках, солнце золотило его загорелое тело. Он выглядел крепким, но я знала — и она тоже — что он все еще восстанавливается после операции по удалению аппендицита.

«Гарет!» — крикнула она, сложив ладони. — «Спорю на пять долларов, что он не сможет доплыть до нас».

«Нет!» — воскликнула я в отчаянии. — «Ему еще нездорово!»

Она лишь улыбнулась, когда он приготовился нырнуть. Я попытался помахать ему вслед — было уже поздно. Он скользнул в воду и мощными гребками поплыл к нам.

«Пойдем за ним», — взмолилась я, пытаясь протянуть руку, чтобы поднять якорь, но она оттолкнула меня.

«Оставьте его в покое!» — прошипела она. «Ему бы очень не понравилось, если бы мы сделали из него слабака».

Беспомощно наблюдая, как его схватила судорога. Он изо всех сил пытался удержаться на плаву, цеплялся за водоворот, который его подхватил, кружил, а затем затянул под воду. Ирис всё ещё охраняла якорь. В отчаянии я попытался выпрыгнуть из каноэ и доплыть до него, но она схватила меня за руку и заставила снова опуститься на дно. Затем она изящно удержала равновесие, её золотисто-зелёные глаза сверкали, и она нырнула в воду. Я поднял якорь и поплыл к тому месту, где видел, как он утонул, но мы так и не нашли его. Она вышла героиней, отрицая пари и говоря, что удерживала меня, чтобы спасти от утопления.

Но я должна отбросить эти воспоминания — я должна помнить прекрасные времена в Писхейвене: золотые летние дни, прогулки по лесу, грязные вылазки в пещеры и катание на пони на соседней ферме. Идиллия — вот что представлял собой Писхейвен в противоположность шуму и суете Нью-Йорка. В Писхейвене даже трагедия была окрашена романтикой.

Моя собственная недавняя трагедия не была окрашена подобным образом. После истерики Роуэн по поводу смерти Оуэна она замкнулась в себе, пока посмертное рождение Кариад не пробудило в ней новый интерес. Она забыла о своих куклах и излила свою любовь к младенцу до такой степени, что отдалила меня от себя. Была ли это месть? Нет — я могла бы с этим бороться, — но я чувствовала, что она пыталась защитить Кариад от меня.

Её успеваемость в школе пострадала. Может, потому что я не могла позволить себе покупать ей то, к чему она привыкла? Кокаин и игорные долги съели большую часть состояния Оуэна. Завещание тёти Бо казалось ниспосланным свыше…

И вот я сижу, уставившись на телефон, почти живой, готовый к нападению. Что ж, я это прекращу. Я выключил его и откинулся назад. Как раз вовремя. Внизу зазвонил телефон. Пусть звонит — и звонит — и звонит…

Моё усталое тело рухнуло в бездонную пропасть посреди кровати, провалилось — и я вырубился. Я быстро оглянулся на неподвижно лежащую там фигуру, а затем исчез в ночи…

* * * *

«Вот она! Где ты была, мисс? Разве я не выполняю твои обязанности по дому, чтобы моя дочь могла выйти замуж за своего прекрасного молодого человека? Будь благодарна, что я рассказала об этом твоему отцу. Он очень хочет, чтобы ты вышла замуж за этого бондаря, если он тебя об этом попросит».

«Дочь?» Почему она так меня называла? И какая странная речь! Это была не моя мать — эта сгорбленная, иссохшая женщина с раздутым животом, тащащая ведро с молоком на кухню, которую я никогда раньше не видела. Огромный камин занимал большую часть комнаты. На цепях, прикрепленных к его почерневшим внутренним стенкам, висели большой котел с кипящей водой и небольшой котел для тушения. Внизу, на очаге, медленно вращалась окорочка оленя, приводимая в движение противовесом из веревки, на разматывание которой ушло целый день. Но откуда я это знала?

Она поставила молоко на стол, отмахнулась от мух и накрыла его тряпкой, затем подошла к котлу, чтобы перемешать. «Твоя сестра Бекки не такая разборчивая», — пожаловалась она, щеки ее покраснели и засияли от ароматного пара. «Она была бы довольна быть хорошей женой, и помни, ее муж когда-нибудь станет крупным землевладельцем. Но даже это тебя не удовлетворит. Титул хорошей жены недостаточно хорош. У тебя был бы прекрасный дом в Дорчестере с серебряной посудой и постельным бельем, и ты имела бы право называться госпожой Сто…»

«Мама, молчи!» Я это сказала? Словно кто-то другой внутри меня, давно спящий, только что пробудился. Эта женщина совсем не была похожа на мою мать, и все же в ее голосе было что-то знакомое — как и в этом окружении — словно старая одежда, висевшая в шкафу и забытая, а затем вновь найденная и снова примеренная. Слова вырвались из меня потоком.

«Это не так!» — возразила я. «Если бы он был не джентльменом, то поверьте, я люблю его таким, какой он есть. И он клянется, что тоже меня любит».

Кто я ? И где? Я прикоснулась к своему платью — грубой шерстяной ткани темно-красного цвета. У меня ничего подобного не было, и все же казалось, что оно принадлежит мне. И не показалось странным, что длинные косы, ниспадающие на мою грудь, были желтовато-коричневого цвета, а не моего собственного цвета красного дерева.

«Черт возьми!» — пробормотала она себе под нос. — «Какое отношение любовь имеет к хорошему браку? Скорее всего, он отнимет у тебя девственность, и ты уйдешь с ним».

«В вере он мог бы получить это давным-давно, если бы не его служение в церкви и вся эта чистота». Шок на её лице заставил меня сдаться. «Нет, мама, я бы этого не допустила. Я не буду джентльменской нефритовой тряпкой».

Она попробовала рагу, критически поплескав его во рту, а затем потянулась за солью. «Какой был ужасный день, когда он впервые пришел в этот дом, — пожаловалась она. — Ты обрела возлюбленного и потеряла друга».

«Доркас?» — фыркнула я. — «Она никогда не была его подругой, и он испытывал к ней лишь мимолетное влечение».

«Я по-прежнему считаю, что это был ужасный день», — повторила она.

«Допустим, был дождливый день», — я наслаждался воспоминаниями. У его лошади подкова сорвало под дождем, и он не смог продолжить путь той ночью. Я помнил, как бросал застенчивые взгляды на высокого, худощавого молодого человека, сидящего на камине. Он все еще скорбел по отцу, как он сам говорил, хотя тот умер пять лет назад, сражаясь с королем в Англии. Я подозревал, что сын носил свою мрачную рясу не столько из уважения к старику, сколько потому, что это соответствовало его вкусу. И все же свет костра творил эльфийские чудеса с его глубоко посаженными глазами и длинным, узким лицом. Мы встретились впервые, но я слышал о нем от Доркас, которая сказала, что он приезжает в нашу деревню, чтобы присмотреть за некоторыми владениями, которые он и его старший брат Томас унаследовали.

«Я не имела в виду дождь, хотя, конечно, он мог бы и не пойти день-два, так что он бы не остался ночевать у нас под крышей», — проворчала женщина. «Честно говоря, я не понимаю, зачем какой-нибудь девушке нужен такой угрюмый тип. Он будет строгим, ручаюсь. Как будто нашей жизни и так не хватает мрачности со всей этой набожностью. Как же я скучаю по тем временам, когда мы могли танцевать вокруг майского шеста и праздновать Рождество с рождественским поленом и Владыкой Безумия и…»

«Мама, ты говоришь как католичка!» — закричала я, выглядывая в окно, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. «Если бы тебя услышали, тебе бы стало плохо».

Она стояла, раскинув руки и бедра, ложка капала на пол густой коричневой жидкостью. С подоконника спрыгнул длинный серый кот и начал ее слизывать.

«Придет время, — сказала она отстраненно, — когда одна вера поймет другую, и чем скорее, тем лучше, но мы никогда этого не узнаем. И придет время, когда ни одна женщина не будет доброй женой, и не будет пропасти между крестьянином и крестьянином — но до этого еще далеко. Мэри, миледи, я вижу вокруг твоего молодого человека только черноту. Я не знаю, что это значит, но я боюсь за тебя».

«Его дед был всего лишь сельским священником».

«Но ведь он младший сын баронета! В папские времена ему бы больше повезло. Тогда он мог бы стать епископом».

«Лучше быть бедным священником с женой и детьми, чем епископом в уединенном дворце», — высокомерно заявил я.

«Черт возьми!» — дерзко воскликнула она. — «Думаете, у епископов и кардиналов не было своих докси?»

От католиков можно было ожидать чего угодно, даже рогов, торчащих из головы! О, я точно вывела её из себя!

Я почувствовала укол раскаяния, наблюдая, как она с трудом наклонилась, чтобы погладить кошку. Этот ребенок наверняка будет мальчиком, это так сильно ее изматывало.

«Я просто подшучивала над тобой, мама. Мой юноша в Кембридже и не приедет две недели. Я вышла вернуть яйца, которые мы взяли у Гуди Томпкинс, и это было справедливо, потому что теперь я знаю, что она мне не подруга».

Она посмотрела на меня сквозь черные щели. «Да, я верю тебе. Мой Грималкин плюнул на нее. Вот моя маленькая любовь — ты же пытался меня предупредить», — промурлыкала она серой тени, трущейся о ее ногу. «А теперь скажи мне, что эта любопытная особа задумала?»

«Она и её сплетница, Гуди Стеббинс, будут здесь сегодня днем с испеченным ими тыквенным пирогом».

Она тщательно вытерла руки о фартук. «Воистину, это можно назвать христианской благотворительностью, но мне это не нравится. Расскажи мне, что ты знаешь, и как ты шпионишь за нашими соседями?»

«Не шпион!» — возразил я. «Когда я шел вдоль забора к ее заднему двору, я услышал голоса с другой стороны. Она и Гуди Стеббинс хихикали, как пара сорок, над тем, как они кладут в пирог старые сломанные ножницы. Если они дадут тебе пирог или ты его упадешь или проявишь страх, они на тебя накричат».

Она фыркнула. «Значит, меня считают ведьмой, да? „Железо“, — говорят они, — „ни одна ведьма не выдержит железа“. Слава богу, Томпкинс — дура. Думает, я могу день за днем стоять над своими железными чайниками и бояться ее глупых ножниц? Хотя, мне не нравится железо — это не приличная металл. Оно твердое, уродливое и смертельно опасное. Только сегодня мой нож для чистки овощей опрокинулся на меня». Она показала мне длинный, рваный порез на большом пальце. «Благодарю тебя, девочка, за предупреждение. О, это будет как иголки, пронзающие меня, но я не испугаюсь, потому что я к этому готова». Она вытерла руки о фартук. «Ах, Мэри, я была для тебя обузой, но ты хорошая девушка».

«На этот раз это не ты, мама», — медленно произнесла я. «Доркас — племянница Гуди Томпкинс, и мне кажется, она подстроила это, чтобы насолить мне».

«Да, возможно, но многие меня боятся — хотя они никогда ничего не доказали».

«И не станет. Я знаю, что ты — женщина, верящая в Евангелие, мама».

«Ах, но я могу делать то, чего они не могут», — вздохнула она, опускаясь на камин. Грималкин вскочил ей на плечо, и одна измученная рука нежно погладила его. «Говорят, что всё это от дьявола, но клянусь, Мэри, ты не найдёшь названия «Гуди Таун» в книге Чёрного Человека».

«Гуди Стеббинс говорит, что в прошлую среду вечером ты превратился в чёрного кота и набросился на её кровать».

Она плюнула в огонь. «Скорее всего, она снова была в пивной, и мне не нужно дар ясновидения, чтобы это знать. Но я слишком щедро раздаю свои лекарства. Разве неправильно лечить там, где пиявка не помогла? И все же люди боятся моих сил. Мой чай из ивы и одуванчика вылечил ревматизм Эзры Херрика. С тех пор как миссис Конант начала пить мой чай из наперстянки, у нее больше не опухают лодыжки, и приступы упадка сил прошли — и это после того, как доктор Эндикотт ничем ей не помог. Но было глупо с моей стороны предупреждать Мэтта Хаббарда там, где другие могли услышать, что его убьют индейцы, если он пойдет на охоту до Михайлова дня. Я видел это так ясно: он лежал там со стрелой в теле. И когда это случилось, начали сплетничать. Но когда я им нужен, они все равно приходят. Когда ее мужа сразила боль в спине, пришла Гуди Томпкинс». «Мне помогло средство из березовой коры, но потом его моча стала кровавой, и она поклялась, что я его отравил. Такие вещи не действуют за один день».

Грималкин пристально посмотрел на меня прищуренными глазами, когда я взяла руку, которая его гладила, и все же я не могу представить, чтобы он получал удовольствие от этой руки, такой корявой и грубой.

«Не бойся, — тихо сказал я, — эти два сплетника не посмеют тебя выдать. Твоя березовая кора сработает — он все это время брал ее тайком. Когда Гуди Томпкинс вернется домой, она обнаружит, что ее Гудман прошел мимо камня».

Ее взгляд смягчился, и она поднесла руку к моему подбородку. «Мэри, моя девочка, ты одна из моих детей, обладающая даром ясновидения». Ее лицо покрылось тысячей морщин. «Да, но держи его при себе. Он может причинить тебе только вред. Те, кто им не обладает, думают, что он от дьявола».

«Думаете, это возможно?»

Она покачала головой. «Нет, это от Древних. И если вы почитаете Писание, то увидите, что у нашего Господа тоже такое было. А теперь займитесь своими делами. Исаак придет к вам сегодня вечером».

Я резко вдохнула. «Откуда ты знаешь?»

Она прикоснулась рукой к голове. «Вот откуда я знаю. Сейчас он спешит, чтобы закончить вовремя». Она поморщилась. «Ой! Я так и знала! Сегодня вечером мне придётся обрабатывать почерневший ноготь. Нет, я позволю тебе самой заняться этим. У тебя есть для него бальзам получше».

«Умоляю тебя, мама, не заставляй меня. Скорее всего, он воспримет это как знак любви, и если он попросит меня, я знаю, отец даст согласие. Но я не выйду за него замуж. Я не люблю Исаака. Он хороший и добрый, но этого недостаточно, чтобы я захотела родить ему детей».

В ее глазах читалась печаль. «Мэри, ты всегда была своенравной, хотя, пожалуй, маленькая Сара чем-то на тебя похожа. Ты выглядишь слишком высокомерной. Не пытайся выйти замуж за человека не твоего сословия».

Я запрокинула голову. «Я знаю, что мой Уильям любит меня, и это всё, что имеет значение!» Я снова взяла её за руку. «Скажи мне, что ты видишь! Ничего? Разве ты не знаешь будущего своей собственной дочери?»

* * * *

Но я разговаривал в никуда. Не было ни женщины, ни очага. Я растворялся обратно в тихом теле на кровати и погружался в глубокий-глубокий сон.

Глава третья

Как бы я ни мечтала о собственной кровати, я была расстроена, когда на следующее утро мебель доставили раньше запланированного срока. Я только-только вернулась в постель после утреннего кормления Кари, как подъехал фургон, с визгом въехав на подъездную дорожку. Вечеринка была запланирована на сегодня, и этого мне было вполне достаточно! Я привезла с собой не так много мебели, но представляла, как будут перешептываться о любых изменениях, которые я внесу в дом. Одна из родственниц, кажется, с нетерпением ждала вечеринки. Чарити появилась как раз в тот момент, когда грузчики несли комод тети Бо к дому Даны.

«Осторожно, мраморные столешницы!» — выдохнула я, спеша за ними и оказавшись лицом к лицу со своим кузеном.

«Значит, вы уже его разбираете!» — Чарити жестом приказала мужчинам поставить его на пол. Несмотря на свою хрупкость, она излучала властность. Она провела рукой по гладкому мрамору. «Вижу, вам не нравятся такие вещи. Мой дом весь в викторианском стиле. Тетя Бо сказала, что хочет, чтобы это досталось мне, но, полагаю, забыла».

«Ну, пожалуйста, Чарити», — сказала я ей. «Это совсем не подходит к раннему американскому стилю дома Даны».

«Нет, я бы и не подумала об этом», — коротко ответила она. «Я не прошу милостыню за то, что принадлежит другим. Пусть на вашей совести будет, что с этим делать».

«О, правда, Чарити? Дана взяла это только для меня. Это слишком ценный предмет мебели, чтобы его хранить. А тебе бы еще и большую кровать?» — спросила я со злобой в голосе.

«Ну, если вы уверены…» — Ее гордость и алчность столкнулись лицом к лицу. — «Я могу позвонить Уорду, чтобы он прислал грузовик».

Я проводила её на кухню. «Кофе?»

«Нет, спасибо», — сказала она, теребя руки в перчатках.

Я вспомнила — Чарити никогда не расставалась с перчатками, даже в жаркие дни. Но где же прежняя невозмутимость? Она постоянно моргала, и ее губы слегка дрожали, когда она говорила.

«Я хотела предложить тебе съездить со мной в Ричленд-Центр, — сказала она, — но вижу, ты занят. Как думаешь, Роуэн захочет пойти со мной? Я могла бы немного показать ей город».

Я чувствовала себя виноватой за свои негативные мысли. «Это очень мило с твоей стороны, Чарити. Я пойду и спрошу у неё».

«И скажите этим мужчинам, чтобы они не царапали мою мебель!»

Роуэн не был в восторге. «Неужели мне обязательно? Бегать с этой медлительной старой тетушкой?»

«Она не твоя тётя, она твоя кузина, но, полагаю, тебе лучше обращаться к ней как к „тёте“. Давай, дорогая. Тогда тебе не придётся помогать с распаковкой», — подкупила я её.

«Ну ладно», — неохотно согласилась она, — «но я уверена, что мне это не понравится». Она пнула изголовье кровати тети Бо, которое грузчики прислонили к стене.

Жена Уорда, Элисон, принесла желе сразу после того, как уехали грузчики.

«Я подумала, что вам не захочется возиться с обедом», — объяснила она.

Я поблагодарила её. «Я просто надеюсь, что смогу привести себя в порядок к сегодняшнему вечеру».

«Честно говоря, я считаю, что всё это — обременение, даже если мы привозим еду. Я пытался уговорить их подождать несколько дней, но безуспешно. Поэтому я приехал и предложил свою помощь».

День был невыносимо жаркий. Липкие капельки пота потемнели на моей блузке между грудей. Элисон взяла стакан лимонада. Она постарела больше, чем я ожидала. Ее карие глаза все еще сияли так же ярко, как в день ее свадьбы с моим кузеном Уордом, но теперь тонкая кожа была бледной, словно пергамент, натянутый на кости, а волосы, хотя и были искусно уложены в восьмерку на затылке, имели цвет прокатанного алюминия. Я с тревогой заметила, насколько истощены были ее длинные ноги под белыми шортами.

«Где дети?» — спросила она.

«Чарити вывела Роуэна на прогулку на весь день, а Кари уснула в своем манеже».

«Ну, не беспокойте её. Что я могу сделать? Распаковать посуду?»

«Нет, это придётся отложить, пока я не освобожу место в шкафах. Ты можешь показать мне, где что хранится. Дана расставляет свои вещи у себя дома».

Элисон начала открывать и закрывать дверцы шкафов. «Вы уже были у доктора Бруна?»

«Нет, он и Дана должны приехать чуть позже. Я с нетерпением жду нашей новой встречи».

«Здесь люди не знают, что о нём думать. Они не могут понять, зачем ему нужно копаться в пещерах — человеку его возраста. Признаюсь, он даже меня сбивает с толку. Вы когда-нибудь слышали о принце Мадоге?»

Странное имя напомнило мне о моей первой встрече с доктором Бруном в Нью-Йорке, вскоре после того, как Оуэн начал работу над «Люцифером», рок-мюзиклом, основанным на «Потерянном рае» . Известный швейцарский археолог, психиатр и противоречивый теолог, доктор Брун выступал консультантом пьесы. Он и Оуэн часами обсуждали религию в нашей квартире в Гринвич-Виллидж. Мой отец был впечатлен его трудами, а я нашла этого довольно похожего на гнома джентльмена с бородой Ван Дейка, седыми волосами и повязкой на одном глазу не только примечательным, но и сострадательным. Он заметил амулет, который тетя Бо подарила мне в детстве, и очень увлекся, задавая мне всевозможные вопросы, а затем рассказал легенду о валлийском принце Мадоге, который якобы прибыл в Америку до Колумба и вместе со своей свитой вступил в брак с индейским племенем. Доктор Брун выдвинул теорию, что племя мигрировало в район, который сейчас называется Писхейвен, и что пещера, в которой был найден мой амулет, могла быть старым индейским захоронением. Он поклялся когда-нибудь приехать в Писхейвен, чтобы исследовать…

Я вдруг поняла, что Элисон ждёт моего ответа. «Да», — быстро ответила я. «Доктор Брун рассказал мне легенду и свою теорию, но я никогда не думала, что он действительно придёт сюда, чтобы доказать её». Я потрогала свой амулет. «Странно, что этот кусок металла вызвал такой ажиотаж. Надеюсь, ради доктора Бруна, пещера действительно существует. Жаль, что старик Два Ножа уже не жив».

«Но его дочь живет здесь».

«Правда?»

«Да, Дана. Ты разве не знала?»

«Нет, не знала. Она должна знать о пещере».

«Она говорит, что нет, но с ней никогда не знаешь наверняка. Дана как река — на поверхности она тихая, но её секреты — как затопленные песчаные отмели. Что-то ищет?»

«Нож для чистки овощей. Я подумала, что нарежу стебли сельдерея».

Она достала из ящика нож с длинным изогнутым лезвием.

«Что-то не так с тем, что Чарити вывела Роуэна на прогулку?» — внезапно спросил я.

«Н-нет. Почему ты спрашиваешь?»

«Вот как выглядело твоё лицо, когда я тебе это сказал».

«Ну, между нами говоря, у Чарити есть несколько странных причуд», — сказала она, доставая тарелки из шкафа. «Не то чтобы я ее винила. Как жена врача, она должна показывать миру мужество, но ей пришлось нелегко. Сначала была смерть Марка…»

«Марк мертв!» — я была в ужасе. «Я думала, он учился в медицинском институте. Тетя Бо об этом не писала».

«Нет, она бы не стала. Это слишком сильно повлияло на неё, как и на всех нас. Особенно на нашего Брюса. Сейчас он изучает медицину. Он всегда хотел делать всё то же, что и Марк».

«Что случилось с Марком?»

«Никто толком не знает. Его тело выбросило на берег реки чуть ниже по течению от дома Фолкнера. Должно быть, он пошел купаться ночью — дети иногда творят безумства. Следов насилия не было».

Недалеко от дома Фолкнера! «А Айрис тогда была здесь?» — спросил я.

«Да, но она утверждала, что ничего не слышала и не видела. Чарити была опустошена. Думаю, именно это и стало причиной потери ребенка».

«Малышка? В её возрасте?»

«Да, после всех этих лет она снова забеременела. Некоторые женщины захотели бы застрелиться, но и Черити, и Дэймон были в восторге. В любом случае, сразу после смерти Марка ребенок родился мертвым, и ей вдруг пришло в голову, что Дана убила ребенка, не обратив на нее внимания».

«Чем?»

«Над ней… — это старый салемский термин, обозначающий сглаз. — Это случилось здесь. Она споткнулась на винтовой лестнице, ведущей в башню. Дана удержала её от падения, но когда несколько недель спустя родился мертвый ребенок, она поклялась, что Дана убила младенца своим взглядом».

«Как нелепо! Что сказал Дэймон?»

«Что ребенок — девочка — умерла естественной смертью; но Чарити не удалось убедить. Ходят слухи, что даже собственные люди Даны считали ее ведьмой. Чарити даже намекнула, что Дана тоже как-то причастна к смерти Марка».

«Думаю, Дэймон отправил бы её к психиатру».

«Да, он это сделал, но я не думаю, что аналитик так и не избавил её от навязчивой идеи — разве что помог ей обрести хоть какую-то самодисциплину. Сейчас она редко об этом говорит, и мы не смеем с ней об этом говорить. Но вы же знаете Чарити. Когда у неё в голове появляется идея, от неё невозможно избавиться. Я просто надеюсь, что она не будет монополизировать Роуэн».

«Зачем ей это делать?»

«С тех пор, как она потеряла ребенка, у нее появились… ну, влюблённости в девочек-подростков в городе. Первой была моя Линда. Благотворительность возила ее куда-нибудь, осыпала подарками, даже украсила спальню в розовых тонах, поставила розовую кровать с балдахином и оборками, чтобы Линда могла оставаться у нее ночевать. Думаю, она представляет свою Элейн девочкой примерно возраста Роуэна. В общем, ситуация с Линдой зашла так далеко, что стала неловкой, и я уже собиралась возразить, когда она бросила ее, как горячую картошку, и переключила свое внимание на Сисси Осберн».

«Дочь Мелвина?»

«Да. Он женился на Элспет Бишоп, и теперь они управляют похоронным бюро его отца. Затем после Сисси была Джессика Уиллард, а после нее Люси Лерой, дочь священника, и так далее. Полагаю, теперь очередь Роуэна. Только не позволяйте Чарити отнять у вас дочь».

Я поблагодарила её. «Мне нужно, Элисон, чтобы ты заполнила пробелы. Например, брак Дарси. Я всегда думала…»

«Так же поступали и все остальные. Мэрион приехала в Писхейвен с партнером, страдавшим эмфиземой, и переехала сюда ради его здоровья. Их антикварный магазин потерпел неудачу. Город сразу же заклеймил их как геев».

«Но гомосексуальность для Писхейвена не новость. В конце концов, Дарси и Ханна…»

Элисон покачала головой. «Местных лесбиянок гораздо легче замять, чем чужаков. Когда умерла его партнерша, Мэрион была совершенно потеряна. Потом городские хулиганы начали его преследовать. Думаю, в конце концов они могли причинить ему физический вред, но Дарси вывез его из города, и когда они вернулись неделю спустя, Дарси и Мэрион стали мужем и женой».

«В таком порядке?»

«Это была оговорка, но она поднимает хороший вопрос. Кто есть кто? Дарси выполняет всю тяжелую работу по дому. Мэрион готовит, убирает и полирует антиквариат. Дарси немного понизила свой статус, но Мэрион теперь находится под защитой местных родственников, и… что это, черт возьми, такое?» — воскликнула она, когда шум снаружи заставил нас обеих подойти к окну. «Что же натворила эта мамина любимая?»

Дана гналась за подростком по подъездной дорожке. На заднем плане раздавалось жалобное блеяние.

«Это Джуниор Осберн», — сказала Элисон, повернувшись ко мне. «Грязный маленький задира! Держу пари, он дразнил козу Даны».

«Вот это блеяние я слышала прошлой ночью. Я и не знала, что у Даны есть коза».

Мальчик увернулся как раз в тот момент, когда Дана нанесла удар, отскочил в сторону, выскользнул из рук, затем повернулся и сделал непристойный жест.

«Мерзкий мелкий сопляк!» — выпалила Элисон. — «Проблема в том, что он как-нибудь нечестным путем отомстит Дане, а потом пойдет в "Патч" и будет этим хвастаться».

«Заплатка?»

«Магазин Айрис Фолкнер. Она вернулась в город, знаете ли». Нож выскользнул из моей руки и порезал большой палец. Железо – не самый подходящий металл! Где я это слышал? Я подержал руку под холодной водой, скорее чтобы подавить внезапную тошноту, чем чтобы остановить кровотечение.

«Я… я думал, она давно вышла замуж и уехала», — сказал я.

«Она вернулась, но после двух мужей снова здесь — и девичья фамилия тоже. Она управляет магазином Patch там, где раньше был универсальный магазин вашего деда. Продает джинсы Levi's, кожаные сумки, макраме, пластинки — вещи для подростков. Ее магазин — место сбора молодежи со всего округа, аналог дискотеки в Писхейвене. Роуэн приедет туда раньше, чем вы думаете».

Боже упаси! «Кому теперь принадлежит здание?»

«Да, это так. Судья Фолкнер купил его у матери Уорда много лет назад. Он оставил свое состояние в доверительном управлении Айрис при условии, что она будет жить в Писхейвене. Оставшись без мужей и денег, у нее практически не было выбора».

«Она дважды была разведена?»

«Не разведена — вдова».

«Естественная причина?»

Она бросила на меня резкий взгляд. «Ты всё ещё считаешь, что она виновата в смерти Гарета, не так ли?»

«Никто другой этого не делает, так что... забудьте об этом».

«Некоторые так и делают», — сказала Элисон, отламывая стебель сельдерея. «Сначала твоя история казалась невероятной, и, конечно, Фолкнеры оказали на нее влияние, но потом… В общем, ничего особенного не говорилось — в Писхейвене любят скрывать грязное белье, — но люди стали избегать ее, даже мальчики».

«А теперь?»

«О, она вернулась в лоно церкви — в обновленном виде благодаря нашему нынешнему министру, который настоящий бунтарь».

На данный момент с меня хватило Айрис. «Расскажи мне о Дане», — сказала я. «Она… она странная. Прошлой ночью я слышала какой-то странный шум — как будто кто-то что-то скандировал. Должно быть, это была она».

«Дана… Дана», — пожала она плечами. — «Некоторые считают её ведьмой. Один из её предков-индийцев был знахарем, а её английская мать и бабушка, как говорят, обладали магическими способностями».

«Что вы имеете в виду под — способности?»

«Ах, ясновидение, управление погодой, все такое. Дана много знает о травах».

«Вы в это верите?»

Она показала мне крошечный шрам на среднем пальце правой руки. «У меня там была бородавка. Дэймон её удалил, но она выросла снова. Тогда Дана смешала кунжутное масло с соком бальзамина, а затем опустила в смесь раскалённую кочергу. Она сказала мне наносить это «лекарство» три раза в день в течение трёх дней. Это была смесь двух средств, сказала она. Если одно не поможет, то поможет другое. И оно помогло».

Шрам выделялся белым цветом на фоне бледной, покрытой фиолетовыми венами руки.

«Как дела, Элисон?» — спросила я.

Она быстро отдернула руку. «Я… я в порядке».

«Вы выглядите так, будто объявили голодовку».

«А я? Я ем как лошадь».

«Может быть, Дана сможет дать тебе какое-нибудь тонизирующее средство?»

«Я спросила об этом Дэймона», — призналась она. «Он сказал, что это гипертония, и дал мне транквилизаторы».

Я уже собиралась сказать ей, что ей несвойственно нервничать, когда вошли Дана и доктор Брун.

«С этим у меня всегда проблемы», — яростно восклицала она. «Однажды он воткнул кошачий хвост Дарси в мокрый цемент и оставил беднягу умирать от голода в лесу. Я нашла Юпитера, пытавшегося тащить кусок бетона. Хвост так воспалился, что мне пришлось его отрезать. А теперь он пытался сжечь моего Капера. И опали ему бороду газовой горелкой».

«Сгорели только волосы», — успокаивал её доктор Брун. Он повернулся ко мне и протянул руку. «Как приятно видеть вас после столь долгого перерыва».

Я тепло поприветствовал его. «Садитесь, вы двое. Элисон принесла это желе».

«А меня тоже пригласили?»

«Дэймон!»

В дверях стоял объект моей первой девичьей влюбленности — теперь он был красивее, чем когда-либо, его темные волосы поседели. Я тайно и нечестиво обожала его даже после того, как он женился на Черити. Возможно, дело было в его недоступности.

Но теперь, когда он меня целовал, я ощущала только влажность его губ. Вот вам и девичья романтика!

«Присоединяйтесь к нам», — сказал я.

«Нет, спасибо, я сейчас на выезде. Просто подумала, может, вам что-нибудь понадобится с фермерского рынка?»

Я открыла холодильник, потирая перевязанный большой палец. «Мне бы не помешали яйца».

«Что ты с собой сделала?»

«Мой нож выскользнул из рук».

«Лучше я проверю».

«Нет, правда, ничего особенного».

«Хорошо, но соблюдайте чистоту. Дюжины достаточно?»

«Много. Спасибо, Дэймон.»

Когда его Mark IV плавно выехал со двора, из-за вершины холма выехала другая машина. «Ну, если это не сам папа римский!» — дерзко воскликнула Элисон. Дана и доктор Брун обменялись забавными взглядами. «Это пастор общинной церкви, — продолжила она. — Не мог дождаться вечеринки. Помнишь Глэдис?»

«Церковный органист? Конечно! А она когда-нибудь вышла замуж?»

«Глэдис Пудеатор, пожирательница проповедников! Нет, но она всё ещё пытается. Думаю, наш предыдущий министр подал в отставку, потому что устал от неё уклоняться. Тогда она была в своём парике. Люди даже делали ставки на то, какой парик она наденет в следующий раз. После этого она занималась йогой. Кажется, сейчас она увлекается пирамидами».

«Новый пастор холост?» — спросил я.

«Он вдовец, и прежде чем он приедет, я лучше предупрежу вас, что вас уже сводят с ним — или с Грегори Тауном, редактором газеты. Но берегитесь, Айрис. Ее щупальца тоже уже выпущены».

«Ах, вы меня разочаровали, миссис Проктор», — вздохнул доктор Брун с притворной серьезностью. «А я тоже не подхожу? Возможно, я немного староват, но, надеюсь, не слишком стар».

Для своего довольно преклонного возраста он выглядел молодым и крепким. Возможно, дело было в загаре или в одежде — белой рубашке с расстегнутым воротником и коричневых шортах.

«Доктор, вы всегда будете иметь право на участие», — заверил я его. «Надеюсь, вы придёте на вечеринку сегодня вечером».

« Нет, спасибо . Такое мероприятие для семьи, а над книгой мне нужно поработать. В другой раз, моя». милая Фрейндин. Ах, Guten Morgen , — обратился он к вошедшему человеку. Ллевеллин, позвольте мне представить Люциана Лероя.

Новичок уже пообедал, но принял предложенный мной стакан лимонада. Пока он пил, я украдкой наблюдала за ним, гадая, почему кто-то вообще решил бы видеть его в качестве жениха. Он был среднего роста, его темные волосы с седыми прядями были зачесаны назад от впалого, бледного лица. Затем я посмотрела ему в глаза — притягательные, дымчатые глаза, глубоко вписанные в впадины под острыми бровями. Я почувствовала, как меня пробрала дрожь, то ли от симпатии, то ли от антипатии, я не могла понять. Я уже собиралась попросить его произнести молитву перед едой, когда Элисон опередила меня.

«Доктор Брун как раз собиралась произнести благословение», — ловко соврала она, толкнув меня под стол. Дана благодарно посмотрела на нее.

«Я пришел, чтобы протянуть руку братского общения», — сказал он после «аминь».

Что бы делали министры без этого клише?

«Я хотел бы приветствовать вас в общинной церкви», — продолжил он. «Как вы, возможно, знаете, конгрегационалистской церкви больше не существует. За исключением нескольких католиков, которые посещают мессу в других местах, большинство людей здесь посещают общинную церковь или, — он посмотрел прямо на моих гостей, — просто не ходят туда».

Элисон покраснела. «Прости, Люциан, — сказала она. — Ты же знаешь, что мы с Уордом никогда особо не были приверженцами формальной религии. Мы как тетя Бо».

«И как жаль», — сокрушался он. «Вы с Уордом — в основном такие хорошие люди. Молюсь, чтобы я смог привести вас к Иисусу, пока ещё есть время. Это был день радости, когда я принял брата и сестру Кэрриер в лоно церкви», — добавил он.

«Дэймон и Черити?» Я никогда не думала, что они религиозные люди.

«Да, они возродились, сабмит».

Я напрягся. «Откуда вы услышали это имя? Здесь все называют меня Митти, как и все мои… друзья». Неужели он узнал это имя от моего анонимного собеседника?

Он нахмурился. «Я не помню, но мне кажется, это прекрасное имя. „Покорись Господу!“ Предал ли ты себя Господу?» Он разложил руки на столе — узкие ладони, из которых выросли тонкие, искривленные пальцы с пучками черных волос между костяшками. «Покорился ли ты по-настоящему, Покорись?»

«Мой отец был священником», — ответил я. Этот человек не имел права проводить инквизицию.

«Вы уклоняетесь от меня, — сказал он. — То, что вы дочь священника, не освобождает вас от необходимости принимать собственные решения. Я искренне надеюсь, что вы это сделали». В его тоне явно чувствовалась угроза.

«Мой отец проповедовал любящего Бога, — заявил я. — Он говорил, что если и существует ад, то это будет ад душевных мук».

В этих измученных глазах что-то мелькнуло, словно дверь открылась и закрылась. «И это будет самый ужасный ад из всех», — сказал он.

«Согласен. Но ведь Бог Любви непременно дал бы душе шанс на искупление».

«Вы же не можете иметь в виду, что верите в реинкарнацию!»

Дана, которая до этого сидела там, отстраненная и замкнутая, вдруг наклонилась вперед и внимательно прислушалась.

«Не знаю», — признался я. «Это заманчивая теория, хотя, когда я пытаюсь в нее поверить, она ускользает от меня, а когда я пытаюсь не верить, она снова появляется — манит меня своей абсолютной логикой».

«Твой отец был бы в шоке, услышав это от тебя».

«Нет, — ответил я, приняв прямую позу. — Не думаю, что он бы согласился. Я не вижу ничего нехристианского в концепции, согласно которой индивидуальная душа может стремиться к совершенству на протяжении нескольких жизней — будь то на этой планете или на других, или на разных планах существования. Одна жизнь слишком коротка, чтобы отработать свою карму».

«Карма? Надеюсь, на тебя не повлиял этот недавний интерес к оккультизму и колдовству, Суб… э-э… Митти», — сказал он, глядя на Дану. «Это сатанинское».

«Мне нужно разобраться с Кейпером», — резко извинилась Дана.

«Меня всегда беспокоит то, — сказала доктор Брун после её ухода, — что так сильно приписывают Сатане. Он не Бог-Творец, он — отрицательная величина. Без нас, совершающих Его дела, он ничто. Вы только что сказали, что всё в сверхъестественном мире — сатанинское. Позвольте напомнить вам, что самая сверхъестественная сила из всех — это Бог. Могу я предложить вам, сэр, перечитать двенадцатую главу Первого послания к Коринфянам?»

Лукиан встал. «Также написано: „Не позволяй ведьме жить“», — процитировал он, ставя на стол пустой стакан.

«Ещё лимонада?» — сладко спросила Элисон.

«Нет, спасибо», — сказал он. «Мне нужно сделать другие звонки».

Когда его машина заскребла по гравию снаружи, она пробормотала: «У него под седлом заноза, потому что тетя Бо поручила доктору Бруну произнести похоронную проповедь. И кроме того, — засмеялась она, — я не думаю, что он любит задерживаться с мытарями и грешниками».

Доктор Брун вздохнул. «А это — Писхейвен!»

«Салем означает мир», — заметил я совершенно излишне.

«Мой дедушка, — сказала Элисон, — рассказывал мне, что Салем изначально назывался Наумкеаг в честь индейцев, которые там жили. Пуритане, считавшие коренных жителей потерянными коленами Израиля, полагали, что Наумкеаг на иврите означает «убежище комфорта». Отсюда и название «Убежище мира»».

Зазвонил телефон. Я снял трубку, чувствуя, как сжимается горло.

«Привет? Подчиняйся?» — раздался насмешливый, напевный шепот. «Подчиняйся, зачем ты вернулся? Мы тебя ненавидим. Убирайся отсюда, Подчиняйся…»

«У кого-то совсем нет чувства юмора», — пробормотал я.

«Покоритесь — уходите. Мы вас предупреждаем. Заберите своих дочерей и уходите. Нас много. Вы сегодня порезали себя? Мы этого хотели — и это только начало…»

Я с силой бросил трубку и сел, уставившись на порез на большом пальце.

Глава четвёртая

С помощью Даны и Элисон мне удалось привести все в порядок перед началом вторжения. Нераспакованные коробки либо запихивали в задний коридор, либо прятали в пустующих спальнях. Одним из первых моих действий было снятие тяжелых бархатных штор с огромных окон, чтобы впустить внутрь живописную панораму сельской местности.

Роуэн вошла, неся большую коробку с платьем, ее глаза сияли. Чарити отвела ее в магазин «Патч» и купила ей длинную джинсовую юбку с бахромой и блузку из тонкой ткани, которую она настояла на том, чтобы надеть на вечеринку. Несмотря на девяностоградусную жару, я вздрогнула, когда моя дочь сказала: «Какой замечательный магазин! Айрис говорит, что знает тебя. Она гадала мне по руке сегодня днем».

«О?» — я старалась говорить спокойно. — «И что она сказала?»

«Она сказала, что я стану кинозвездой и выйду замуж за богатого человека, но женщина с темно-каштановыми волосами — мой враг». Роуэн стояла перед зеркалом в моей спальне, приподнимая новую юбку, подчеркивающую ее хрупкую фигуру. Не поворачивая головы, она сказала: «У тебя темно-каштановые волосы, мама».

* * * *

Они пришли, принеся запеканки, салаты, пирожные и печенье, первыми пришли Уорд и Элисон.

«Я буду стоять прямо за тобой и подсказывать, какие имена тебе придумают», — пообещала она перед тем, как пойти домой переодеться. Время было к Уорду благосклонно. Лишь легкая седина покрывала его темные волосы, а прищуривание уголков его карих глаз было скорее даром солнца, чем признаком старения. Он держал меня на расстоянии, оглядывая тем же вопросительным, нежным взглядом, каким всегда смотрел на меня. Помнит ли он те приключения, которые мы с Гаретом пережили?

Затем приехала тетя Дженни Пудеатор со своими дочерьми — Глэдис и ее сестрой Мюриэль, а также мужем Мюриэль, Калебом Тутакером. «Митти, дитя, как приятно тебя видеть! Боже, как ты выросла!» — тетя Дженни сжала мои руки своими пухлыми ладонями. Все тепло поцеловали меня, кроме Калеба, который угрюмо стоял в стороне, засунув длинные, худые руки в карманы. Мюриэль когда-то была почти красавицей, но теперь ее волосы висели желтыми прядями, а кожа вокруг рта и подбородка была очерчена тонкими складками. Жизнь с Калебом, должно быть, была нелегкой. Он был безжалостным человеком, который вместе со своим сводным братом Тайлером Бишопом, президентом банка, был известен своими очень выгодными сделками.

В качестве приветствия Дэймон Кэрриер попытался поцеловать меня в губы. Веки его жены сузились, и я вместо этого предложила ему свою щеку.

«В Писхейвене нечасто встретишь такую красоту», — сказал он, оглядывая мои золотистые брюки из крепа и топ с глубоким вырезом. — «Но ты всегда была настоящей сердцеедкой».

Я оттолкнула его. «Ты никогда ни на кого не смотрел, кроме своей жены, Дэймон».

Она благодарно посмотрела на меня, а затем повернулась, чтобы поприветствовать Роуэна, который кружился перед ней.

«Видишь? Я их надела, тётя Чарити. Они классные!»

Лицо моей кузины раскраснелось от удовольствия, когда Роуэн обняла её за талию. Похожая на куклу Чарити, уже ниже моей дочери. Я бы, наверное, позавидовала теплоте Роуэн, если бы не вспомнила о Марке и ребёнке. И всё же, в моей голове зазвенел тревожный звонок. «Сегодня среди ваших гостей могут быть враги», — сказала мне Дана перед вечеринкой.

«А вот и Элспет и Мелвин Осберн», — вмешалась Элисон. «Вы их помните — она была Элспет Бишоп». Я помнила, но с трудом. Городской гробовщик теперь выглядел как один из своих клиентов. Элспет, сводная сестра Калеба, была такой же бесцветной, как и ее муж, но ее высокий остроконечный нос, впалые щеки и близко посаженные глаза придавали ее лицу больше характера.

«Рада снова вас видеть», — пробормотала я.

«Ты обязательно должна приехать поскорее!» — воскликнула Элспет. «Я хочу, чтобы Джуниор и Сисси познакомились с Роуэном».

Джуниор, мучитель!

«Извините», — сказал я, когда снова зазвонил дверной звонок.

Уорд вернулся в сопровождении высокого светловолосого мужчины с серьезным видом, которому пришлось слегка сутулиться при входе.

«Митти, я хочу познакомить тебя с Грегори Тауном, редактором нашей газеты».

Его пальцы, сжимавшие мою руку, были длинными и красивыми. Карие глаза улыбались сквозь очки в толстой оправе, отчего кровь запульсировала в ушах. Я никогда раньше не видела этого человека, но в нем было что-то особенное — я отбросила эту мысль, почти не замечая, как моя рука задержалась в его. Впервые после смерти Оуэна я видела мужчину как мужчину, но двух более непохожих друг на друга людей и представить нельзя. В другом конце комнаты послышалось легкое движение — Роуэн смотрел на наши соединенные руки. Я быстро отдернула свою.

«Теперь ты еще и владеешь газетой», — вмешался Дэймон. «Этого тебе тетя Бо не оставила, Митти».

«Уверена, тётя Бо знала, как лучше поступить с журналом «Пуританин », — быстро сказала я, пытаясь скрыть смущение новоприбывшей.

«Ваша тетя была очень щедрой, — сказал он. — Я хочу сделать серию репортажей о ней — о том, как она боролась за избирательное право женщин, помогала незамужним матерям, работала среди людей с умственной отсталостью — надеюсь, вы согласитесь мне помочь, Митти».

«С удовольствием».

«Только не втягивайте Митти ни в какие крестовые походы», — резко предостерегла Чарити. «Тетя Бо и так натворила достаточно бед — чуть не попала под арест не раз».

Меня слегка раздражала её неверность.

«Избирательное право!» — фыркнул Калеб. «Мы можем поблагодарить таких вмешивающихся женщин, как Бо Северанс, за то, что они заложили основу для этого чертового женского освобождения».

«Мы тут все гадали , Митти… — сказал Дэймон, угощаясь горстью орехов, — ты всегда так любил тетю Бо… ты же не собираешься устраивать скандалы, правда?»

«Не волнуйся, Дэймон». В моем голосе слышалась опасная дрожь. «Я не за освобождение женщин — я за порабощение мужчин».

Смех Уорда и Элисон стих, а остальные неловко сидели. На помощь мне пришёл Грегори Таун.

«В таком случае мы, мужчины, обречены. Я, со своей стороны, сдаюсь».

«Как ловко», — подумал я, удивляясь, как человек его уровня может достойно зарабатывать на жизнь, издавая такую маленькую газету, как «Писхейвен Пуритан».

Уорд ответил на мой невысказанный вопрос. «У Грега есть стипендия от Гарварда для изучения потомков жертв Салема — так уж получилось, что он сам является потомком одной из них, и, — с привычной, насмешливой улыбкой, — поскольку мы, пожалуй, самая концентрированная и изолированная группа потомков ведьм, он выбрал нас в качестве подопытного».

Грег нахмурился. «Мне больше нравилось твое выражение „жертва“, — сказал он. — Настоящими ведьмами были их обвинители». Какой же он был напористый!

«Ты правда думаешь, что они занимались колдовством?» — с изумлением спросила я, устраиваясь на диване.

«Это зависит от того, что вы подразумеваете под колдовством», — ответил он, усаживаясь на камин. «Это варьируется от эпохи к эпохе. Для пуритан колдовство было делом договорным. Чтобы заслужить благосклонность дьявола, нужно было подписать его черную книгу и совершать его злые дела. В этом смысле, я думаю, колдовство существовало — я не имею в виду, что кто-то действительно подписывал такую книгу, но я считаю, что некоторые люди посвящали себя злодеяниям. Нищие, нежелательные элементы, недееспособные и пожилые люди представляли собой финансовое бремя для общества. Правящему классу — магистратам, государственным чиновникам, духовенству и крупным землевладельцам — было бы выгодно отсеять эти элементы из населения. Преступление колдовства, за которое полагалась смертная казнь, предоставляло средства для этого».

Уорд вытащил из кармана трубку. «Не все жертвы были бедными или обузой».

«Как еретики, они считались обузой, — утверждал Грег. — И любой, у кого были враги, рисковал быть обвиненным в ереси».

«Но почему только Салем?» — возразил Уорд.

«Историки так и не смогли дать удовлетворительного ответа на этот вопрос», — ответил Грег. «Они ссылаются на вражду между соседями, страх перед короной, страх перед индейцами, перед болезнями, перед сатаной, массовую истерию и неприязнь между различными церковными общинами — но все это было характерно для каждого сообщества. Должен был быть еще один фактор — катализатор, — но что это было, мы, возможно, никогда не узнаем. Я надеюсь найти здесь подсказку».

«Был ли кто-нибудь из обвиняемых действительно виновен?» — спросил я.

«Да. Доркас Хоар, вероятно, была такой», — сказал Грег. «Она спасла себе жизнь, признавшись в последний момент и изобличив других. До этого у нее была репутация колдуньи. Сегодня мы бы назвали ее вымогательницей — можно сказать, Массачусетским Фейгином. Она гадала по руке и предсказывала судьбу, в основном среди слуг и детей, предсказывая им ужасную участь, если они не принесут ей краденые вещи. Ее следовало повесить. Но большинство, я считаю, были невиновны».

«Ну же, Грег!» — воскликнула Элисон, войдя с дымящейся кофеваркой, за ней последовала Дана, катившая тележку с чаем. «Интересно подумать, что у тебя есть предки-ведьмы. Жаль только, что я не могу использовать колдовство в домашних делах!»

Смеялись только мы с Уордом, хотя Грег и улыбнулся. Остальные были явно в шоке.

«Серьезно, Элисон!» — отчитала ее невестка. «Как ты можешь быть такой легкомысленной? Если бы ты почувствовала сглаз, как я…»

«Осторожно, Шар», — предупредил ее Дэймон.

— Как они и говорили, — поправила она себя. — Черт возьми, Элисон, ты заставляешь меня спорить не с той стороны. Ее рука дрожала, когда она поднесла зажигалку к сигарете.

«Но почему основатели Писхейвена, которых отделяло от салемской трагедии как минимум полтора века, все еще были так озлоблены?» — спросил я, пытаясь скрыть недоумение Черити.

«Ты так говоришь, потому что ты на самом деле не одна из нас, Митти», — неблагодарно напомнила она мне.

«Законные убийства нелегко забыть», — объяснил Грег. «Знаете ли вы, что обвинительный акт против семи из двадцати казненных действует до сих пор? Законодательное собрание Массачусетса в 1957 году приняло резолюцию, осуждающую судебные процессы, но это никак не повлияло на отмену обвинительных приговоров».

«Но зачем таить старые обиды?» — настаивал я. «Нельзя снять виселицу с этих несчастных».

«Мы можем очистить их имена», — отметил он.

«Кто теперь считает их виновными?»

«Весь мир так считает», — выпалил Дэймон. «Название Салема до сих пор ассоциируется с колдовством и сатанизмом».

«И Салем извлекает немалую выгоду из своей репутации», — саркастически заметил Уорд. «Почему ты так яростно настаиваешь, Дэймон? Я никогда раньше не слышал от тебя таких слов».

«Признаюсь, до недавнего времени я об этом особо не задумывался, но Люциан заставил меня взглянуть на вещи по-другому. Колдовство — то есть сатанизм — снова выходит на поверхность после многовекового забвения».

«Да ладно, Дэймон, — фыркнул Уорд, — ты ведь точно не веришь, что в этой чепухе есть хоть что-то правдивое».

Его зять нетерпеливо принялся за еду. «Меня беспокоит то, что преступники могут действовать под видом ведьм или сатанистов — и, возможно, мы уже ощутили это на себе здесь, в Писхейвене».

Позади меня Мюриэль ахнула.

«Я согласна с Митти, — поспешно сказала Элисон. — Пора бы этому городу наконец-то избавиться от своих комплексов».

«Забыть о нашем наследии? Никогда!» — сказал Дэймон. «Думаю, сейчас самое подходящее время сделать объявление. Люциан предложил устроить театрализованное представление о Салеме. Грег пишет сценарий. Мы все наденем костюмы той эпохи — как это делают в Уильямсбурге — и те из нас, кто участвует в представлении, будут репетировать до тех пор, пока не станут настолько профессионалами, что люди со всех концов города приедут посмотреть. Это будет мистерия Страстей Христовых в Писхейвене!»

«Лучшие роли достанутся молодым девушкам», — сказала Чарити. «Если Роуэн будет похожа на своего отца, она сыграет главную роль среди девушек».

«О, это было бы замечательно!» — Роуэн обняла её.

Я с тоской посмотрела на них и отвернулась, случайно уронив ложку с тарелки. Мы с Грегом одновременно наклонились, сжимая ее в руках. Я выпрямилась и увидела, что Роуэн странно на меня смотрит.

«Минутку, тётя Чарити!» — выпалила она. — «Мне нужно кое-что сказать тебе наверху».

Грег вернул нас к теме конкурса. «Я слышал, Митти, ты работала художником-оформителем в Нью-Йорке. Не могла бы ты заняться декорациями?»

Как я могла устоять перед этими ясными карими глазами? «С удовольствием. Конечно, для этого потребуется обучение».

«О, я вам помогу». Теперь его тон стал более доверительным, словно в комнате были только мы. «Я привезу вам материалы, и мы сможем их вместе просмотреть».

«Это было бы неплохо…»

Я остановился, когда зазвучала мелодия «Безумия». Вошла Роуэн с магнитофоном в руках, на лице у нее была странная улыбка, а голос Оуэна заполнил комнату, воскресив невыносимые воспоминания о наших бурных спорах из-за его последней роли — той, которая привела его к кокаиновой зависимости, — и о той ужасной ночи…

«Роуэн, дорогая, — процедила я сквозь стиснутые зубы, — пожалуйста, выключи это. Сейчас неподходящее время».

Она прибавила громкость.

«Выключите!» Я тут же вскочила на ноги.

Она выключила кассету. «Это был мой папа, — сказала она. — Мама не хочет, чтобы я её включала. Она хочет забыть его, но я не забуду — и не хочу, чтобы кто-либо ещё забыл. Мой папа был суперзвездой».

«Роуэн!» — воскликнула я, слегка покачиваясь. Грег, держа меня за локоть, поддержал меня.

«Ты еще очень молода, дорогая», — мягко сказала ей Элисон. «Однажды ты поймешь, что после большой утраты некоторые песни вызывают у нас сильную грусть».

«Но для Роуэн вполне естественно гордиться своим отцом», — встала на её защиту Чарити.

«Дорогая, — начала я, пытаясь взять себя в руки, — ты явно очень устала, а уставшие девочки должны ложиться спать».

Глаза Роуэна вызывающе заблестели, когда голос Оуэна снова раздался. Я протянул руку.

«Дай мне кассету, дорогая».

Она стояла на своем.

«Дайте мне это!»

Взгляд в глаза — я не должна была уступать, не должна была колебаться или моргать — как долго она сможет это выдерживать? Я с трудом сдержала слезы, — и тут она не выдержала и выбежала из комнаты.

Я внутренне сжалась. «Простите», — извинилась я, выключая диктофон. «Кто-нибудь, скажите что-нибудь », — умоляла я про себя. « Не сидите сложа руки и не думайте!»

Глэдис пришла мне на помощь. «Где Люциан?» — спросила она детским голосом, совершенно не соответствующим ее крупному телосложению.

«О, значит, вы с ним знакомы!» — воскликнула она, когда я сказала ей, что он опоздает. «Нам так повезло, что в Писхейвене есть человек такого калибра. Он принес нам спасение. Он совершил замечательные перемены, например, свою акцию «Из камней в хлеб» для миссионерских организаций. Он складывает кучу камней перед церковью. За каждое пожертвование он убирает один камень, пока вся куча не будет убрана».

«Разве Сатана не пытался заставить Христа превратить камни в хлеб?» — задался вопросом Уорд, иконоборец.

«Неужели?» — встревоженно спросила Глэдис. «О, но Люциан — не дьявол, он святой, и его проповеди совершенно… что случилось, Мюриэль?»

Она держалась за голову и стонала.

«Похоже, у неё снова начинается заклинание», — с отвращением сказал Калеб. «Думаю, нам лучше идти. Давай, Мур!» Он резко поднял её на ноги.

«О нет!» — надула губы Глэдис. — «Мы едва добрались».

А Лучиан этого не сделал.

«Пожалуйста», — умоляла сестра, побледнев. «Ты не против, Глэд? К тому же, маме не следует задерживаться допоздна».

«Ох, черт возьми, Мюриэль, — фыркнула тетя Дженни, — мне еще далеко до сна. Где Дана? Я хочу с ней поговорить».

«Она занята на кухне, — сказала Элисон. — Я её позову».

«Нет, неважно», — остановил её Калеб. «Нам действительно пора уходить. Я знаю, что происходит, когда у Мюриэль случается один из таких приступов».

«Мюриэль так и не оправилась после гибели своей маленькой дочери», — сказала Чарити, когда мы услышали, как машина семьи Тутакер с грохотом спускается с холма.

«Давай не будем об этом. Это было полгода назад». Муж перебил ее, когда вилки повисли в воздухе. Грег, сидевший за камином, отвел взгляд. Что-то было не так.

«Правда?» — сказал я. — «Ты мог бы мне рассказать. В этом городе я все и так скоро узнаю».

Они переводили взгляд с одного на другого, не решаясь начать. Наконец заговорил Грег: «Сьюзи Тутакер нашли на фермерском поле неподалеку отсюда — убитой. Ей было всего семь лет».

Тени на потолке собора, образованные дугообразными балками, давили на нас. «Кто это сделал?» — спросил я.

«Никто не знает».

«Вероятно, это был какой-то временный житель», — сказал Уорд.

«Ничего подобного раньше не случалось до того, как нас здесь, в Писхейвене, интегрировали», — заметила Чарити, теребя свои кольца.

Уорд раздраженно повернулся к ней. «Прекратите уже! Даррелл Джексон — прекрасный человек и лучший менеджер, который у меня когда-либо был на лесопилке».

«Жаль, что школьный совет так и не счел нужным взять на работу его жену», — добавила Элисон. «У Роды Джексон есть докторская степень в области образования».

«В то время я была секретарем школьного совета, и меня это возмущает», — резко заявила Элспет. «Сколько родителей здесь хотели бы, чтобы их детей учила темнокожая женщина? Я, например, — нет. Посмотрите на этого ее сына-афроамериканского активиста!»

«Почему Квентин не хочет помогать своему народу?» — прорычал Уорд. «Он не совершил ничего противозаконного. Он отличный студент-юрист, и я готов поспорить, что когда-нибудь он станет законодателем или конгрессменом».

«Он не из этого района!» — заявила Чарити. «Пока я здесь живу. Откуда вы знаете, что он не убил ту маленькую девочку? Он был в городе в это время».

Дэймон покачал головой. «Скорее всего, это был один из тех чудаков, которые купили ферму у тети Бо».

«Супружеская пара, владеющая магазином товаров для колдовства в Мэдисоне, превратила свою ферму в загородный дом», — объяснил Грег. «Похоже, они относятся к этому довольно серьезно — по крайней мере, они проводят регулярные собрания, и…»

«Черт возьми, какое оскорбление — приносить сюда колдовство!» — выпалил Дэймон.

«Я считал, что преследование колдовства в Писхейвене — табу», — сухо заметил Уорд.

«Вовсе нет», — возразил Дэймон. «Запрещено только ложно обвинять. Если мы будем пускать в вражду таких людей, то рискуем столкнуться с повторением ситуации в Салеме».

«Они сейчас активно ремонтируют старую ферму, — сказал Уорд. — Они закупают пиломатериалы для ремонта».

«Вот почему вы их защищаете! Это выгодно для вас».

«Да ну же, Дэймон!»

Элспет помахала кусочком торта в воздухе. «Гарольд Тутакер ушел на их собрания. Может, он убил Сьюзи. Все знают, что он ужасно ревновал к своей младшей сестре. А теперь, когда он ведьма…»

«Дорогая, это уже немного надуманно», — возразил Мелвин.

«Вовсе нет», — возразила она. «Вы видели эти странные надписи, вырезанные на ее теле, когда мы ее выкладывали — словно после ритуального убийства. Потребовалось много грима, чтобы привести ее в порядок, — и парик тоже».

«Дорогая!» — чашка Мелвина с грохотом опустилась на блюдце. — «Это профессиональные секреты!»

Наверху Элис Купер завыл. У меня сильно болела голова. Роуэн, должно быть, уже спит. Я пошла на кухню и попросила Дану подняться наверх и выключить диктофон.

«На самом деле, раны были двух типов, — сказал Дэймон. — Некоторые выглядели так, будто на нее напал дикий зверь — возможно, волк, — но другие могли быть нанесены ножом — кресты, свастики, полумесяцы, звезды — что угодно».

«Как и убийства, совершенные Мэнсоном», — сказала Элспет.

Я вздрогнула, когда музыка резко оборвалась, и Дана вбежала в комнату.

«Их больше нет — их кровати пусты!»

У меня сжалось горло. Стены словно плавали вокруг меня, а балки над головой вращались, как лопасти потолочного вентилятора.

«Ты уверен, что обыскал всё?» — раздался голос Уорда.

«Везде, кроме улицы».

«Все начинайте поиски!» — сказал Дэймон.

Пока я изо всех сил пыталась взять себя в руки, я увидела, как Дана опустилась на корточки на пол, бормоча что-то невнятное. «Я… вижу… их», — перешла она на английский. «Пойдем, я отведу тебя к ним».

Она повела нас через парковку в лес. Уже стемнело, и я, барахтаясь, пробирался сквозь камни и заросли. Мои расклешенные штаны зацепились за колючки, но я не обратил на это внимания. Я отбивался от лианы, которая обвивала мою руку, словно это было что-то живое. Где-то вдали доносились звуки, похожие на барабанный бой.

«Слышишь?» — выдохнула я, схватив кого-то за руку. Рука Грега сжала мою.

«Наверное, это те самые ведьмы», — услышал я бормотание Дэймона.

«Сегодня канун летнего солнцестояния», — усталый голос Черити прозвучал в темноте. — «Они устраивают шабаш — возможно, жертвоприношение».

«Заткнись!» — рявкнул Дэймон.

Канун летнего солнцестояния — Роуэн что-то об этом говорил. О Боже! Ночные ритуалы и убийство маленькой девочки. Я вцепилась в руку Грега, вздрогнув от удара еловой веткой по лицу. Ухнула сова. Каково было старое поверье? Когда сова ухает, кто-то умирает?

И снова звуки барабанов в контрапункте с пением.

«Именно там они проводили свои собрания в Салеме, — сказала Черити. — На пастбище священника».

«По крайней мере, у нашего священника нет пастбища», — напомнил ей Грег. Всё это время я чувствовала, как его рука сжимает мою. Даже в своём отчаянии я ощущала внутреннюю силу, которая поддерживала меня. Если бы это был Оуэн, я бы оказалась сильнее. Но я была несправедлива — Роуэн не была дочерью Грега.

Дана вырисовывалась перед нами, ветер развевал её юбку. Я коснулась её руки. «Куда ты нас ведёшь?»

«Там, где я их видела. Не волнуйтесь. Девочки в безопасности».

Тонкий луч света догнал нас и пронесся мимо, затем на другом конце появился Уорд с фонариком в руке. Луч пронесся мимо Даны, высветив что-то белое на фоне темноты.

«Вот! Разве я не говорила, что мы их найдем?»

Она казалась миниатюрной Мадонной, окутанной ореолом света фонарика, спиной к величественному дубу с густыми корнями, с младенцем на руках. Тонкий луч света отражался в рыжевато-золотистых волосах, ниспадающих на плечи, и сверкал на сапфировых камнях ее глаз. Какая она прекрасная! Я восхитился, а затем меня пробрала дрожь. Она была статуей, держащей живого младенца, который хныкал и извивался в ее крепкой хватке. Элисон с некоторым трудом забрала у нее Кариад.

Дэймон схватил её за запястье. «Похоже, это какая-то каталепсия», — пробормотал он, отпуская её. «Пульс у неё примерно вдвое слабее нормы, и дыхание тоже замедленное». Он махнул рукой перед её неподвижными глазами.

«Что могло стать причиной этого?» — дрожащим голосом спросил я.

«Причин может быть множество — например, истерика, или…»

Или шизофрения, мысленно добавил я, благодарный за то, что он не сказал этого другим.

«Или одержимость демонами», — сказала Чарити.

«Ну и что же заставило тебя сказать такое?» — нетерпеливо спросил Дэймон, приподняв веки Роуэн и посветив фонариком Уорда ей в зрачки.

«Ты слишком много читаешь романов», — упрекнул Уорд свою сестру.

«Она очень устала, бедная девочка», — сказала Элисон. «Может, она подслушала наш разговор о Сьюзи и…»

Кусты зашуршали, и в узкий луч вспышки шагнула темная фигура — Лучиан!

«Я нашел ее там, — рассказал он нам. — Когда я парковал машину на вашей подъездной дорожке, Митти, я увидел, как она исчезает в лесу. Я пошел за ней, но в темноте было трудно следовать за ней, а когда я добрался сюда, я ничего не мог сделать».

«Они были одни? Вы видели кого-нибудь еще?» — спросил Уорд.

«Нет, никто».

«Мне придётся осмотреть её дома», — сказал Дэймон, пытаясь поднять её. Внезапно статуя ожила и яростно набросилась на него, брыкаясь, крича и разрывая ему лицо, пока он не отпустил её. Тут же она начала прыгать по кругу, высовывая язык, словно верхом на лошади.

«Пойдем со мной, Робин, или я тебе голову по голове дам!» Одна маленькая лапка беспорядочно дернулась в воздухе, пиная невидимого скакуна в живот. В тусклом свете ее ноги, казалось, скорее болтались, чем касались земли.

«Боже мой!» — воскликнул кто-то.

«Во имя Иисуса…» — начал Лучиан.

Она, подхваченная призрачным конём, кувыркнулась вперёд и упала на землю — её конечности судорожно дёргались, глаза закатились, пока не остались видны только белки.

«Замолчите!» — воскликнула она, заткнув уши пальцами. — «Это имя вызывает у меня отвращение!»

Она рухнула на живот, выгнув спину так неестественно, что шея и пятки соприкоснулись. Я слышал, как трутся друг о друга позвонки, а язык высунулся из уголка рта. Я опустился на колени, чтобы попытаться выпрямить ее, но она резко дернулась.

«Ты меня обжег!» — закричала она. «Отпусти меня! Отпусти меня!»

Я в ужасе отшатнулась, в ноздрях стоял запах горящей плоти. Неужели мне тоже мерещится? Грег осторожно поднял меня с колен, но и он дрожал, потрясенный неуправляемым чувством. Чарити подошла к Дане, которая стояла в стороне, ее лицо в тусклом свете было окутано тенями.

«Это твоя вина? Она умрет, как мой ребенок?»

«Чарити! Так не принято разговаривать, правда?» — предупредил её Дэймон. Она отшатнулась и закрыла лицо руками.

Слышался треск ветки, и появился доктор Брун, держа в руках фонарь.

«Что-то случилось?» — спросил он, в его голосе отчетливо слышалось волнение. « Ах ! Что случилось ?» — когда луч его фонаря упал на измученное тело Роуэна. «Это малыш. Возможно, я смогу помочь — у меня есть опыт в этом…»

«Мы ей поможем», — Дэймон оттолкнул его. Собравшись с духом, он попытался вырвать ее руки из лодыжек, но она не сдавалась.

«Боже мой, это прямо как из романа Коттона Мэзера!» — воскликнул Грег.

«Хорошо, Мелвин, давай поднимем её», — приказал Дэймон, но она сжала руками горло.

«Остановите их! О, остановите их!» — закричала она. «Они прибивают меня к земле!» Она потянула за невидимый шип.

«Ей бы хорошенько отшлёпали», — услышала я, как Элспет пробормотала своему мужу.

«Иди сюда, Уорд, и ты, Грег, помоги нам, пожалуйста!» Доктор крякнул, когда он, Мелвин и Люциан пытались поднять ребенка. Все пятеро сцепились руками под ней и попытались поднять, но Роуэн оставалась прикованной к земле. Она кричала, и я кричала вместе с ней. Элисон крепко держала меня за руку.

Мужчины отступили назад, вытирая пот со лба.

«Должно быть какое-то объяснение». Это слова Уорда, реалиста.

Дэймон покачал головой. «Самое ужасное, что я когда-либо видел».

На этот раз доктор Брун не стал спрашивать. Он властно махнул им рукой вслед, присел рядом с Роуэн и тихо пробормотал что-то себе под нос. Ее лицо исказилось, тело беспомощно извивалось, все еще удерживаемое невидимым шипом. Одна рука вцепилась в его лицо. Внезапно ее собственная исказилась, и голос, полный боли, воскликнул: «Нет, нет, не произносите это имя — не надо, не надо!» Агония сменилась хитростью: «Зачем обращаться к нему, когда мы здесь, чтобы служить вам?»

«Как я могу к вам обратиться, если не знаю вашего имени?» — лукаво спросил доктор.

«Мы не одна — нас семеро…» Из её горла вырвался глубокий, хриплый смешок. «Вы думали, мы вам расскажем? Позволим вам получить власть над нами?»

Вены на висках доктора Бруна выпирали, и каждая мышца дрожала.

«Я не буду играть с тобой в угадайки, — ответил он. — Я знаю тебя, старый противник, и все вы едины. Заклинаю тебя именем Бога Отца, Сына и Святого Духа…»

Когти царапали его лицо, оставляя длинные красные полосы на бледной коже. Он на мгновение пошатнулся, но его руки оставались наготове над телом Роуэн, которая металась из стороны в сторону, содрогаясь от невидимых ударов, обрушивавшихся на нее.

Внезапно воцарилась тишина. Она лежала, словно мертвая, — затем медленно поднялась, повернув голову так, что я услышал хруст ее позвонков.

«Дана, — раздался насмешливый голос, — почему ты прячешься там, в тени? Ты ведь служила нам в прошлом. Думала, что теперь сможешь от нас сбежать?»

Лицо Даны было выточено до боли твердой кожи, но я заметил, как она слегка поколебалась, и ее рука вцепилась в юбку.

«Придите, вы нам пригодитесь. Именно святые служат нам лучше всего».

«Тихо!» Скалы сотрясались от голоса доктора Бруна. «Повелеваю вам именем Отца и Сына и Святого Духа — отойдите от этого ребенка!» Рычание, шипение, а затем зловещий смех разнеслись в ночь. Голова Роуэн резко откинулась назад, рот широко раскрылся, она сделала несколько глубоких вдохов.

«Роуэн, — мягко сказал доктор Брун, — послушай меня, дитя мое. Ты, Роуэн, обладаешь силой изгнать зло из себя , если захочешь! Если ты этого не сделаешь, оно будет возвращаться снова и снова. Я знаю — я уже сталкивался с этим».

Она подавилась, глаза ее вылезли из орбит, когда комок раздулся в ее трахее, медленно прополз вверх по горлу и попал в рот. Затем, с громким шипением, он исчез. Она лежала там, безжизненная и обессиленная, щеки ее были мокрыми от слез.

Он легко поднял её. Её голова упала ему на грудь, а полумрак прорезал глубокие борозды на его измождённом лице.

«Сейчас она поспит», — сказал он нам. «Пойдемте обратно в дом».

Глава пятая

Теперь даже моя собственная кровать не могла меня уснуть. События дня и их ужасающая кульминация довели меня до предела. Телефон молчал — но это тоже тревожило. Я видела, как где-то там зависла рука над номером. Распространились ли уже новости о сегодняшнем событии? Будет ли Роуэн отмечен как «странный»?

Мои кузены еще немного посидели после того, как остальные ушли. Роуэн хотела, чтобы доктор Брун остался с ней, пока она не уснет, поэтому мы с Прокторами, Кэрриерами и я сидели внизу, попивая кофе и пытаясь найти объяснения.

«Ребенок был слишком взволнован», — попыталась успокоить меня Элисон. «Переезд в незнакомое место — встреча с родственниками, которых она никогда не знала».

«Она явно подражала фильму «Изгоняющий дьявола », — сказала Чарити, забыв о собственных сомнениях. — Ты позволила ей это увидеть, Митти?»

«Нет, но возможно, она и некоторые из её одноклассников прогуляли занятия и ушли».

«Мне кажется, мы все что-то забываем, — сказала Элисон. — Мы были напуганы не меньше, чем она. Там происходило что-то неестественное».

«Думаю, мы сами себя напугали», — заметил Уорд. «Все эти разговоры о Сьюзи и… кто знает? Как ты и предполагала раньше, Элисон, может быть, Роуэн подслушала и расстроилась». Он замолчал. Уорд очень верил в силу неверия.

«Как вы и сказали, мы были в внушаемом состоянии», — согласился Дэймон. «Каталепсия — пугающее явление».

«Я бы сказала, массовая каталепсия», — заметила Элисон.

Дэймон смущенно рассмеялся. «Хорошо, что ты сегодня не подавал спиртное, Митти. Завтра утром я бы пошел на собрание анонимных алкоголиков. Если позволишь, я хочу сделать Роуэн кое-какие анализы — обычные анализы крови — и у нее должен быть тест Роршаха».

— Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы она обратилась к психиатру? — резко ответила я.

«Просто на всякий случай», — успокоил он меня. «Мы можем ничего не найти. Элисон, вероятно, права — просто нервное напряжение».

«Может, та индианка наложила на неё заклятие», — предположила Черити. Уорд и Дэймон обменялись отчаянными взглядами. «Или тот швейцарский доктор. Он мог загипнотизировать нас всех. Вы видели, как он без труда поднял её после того, как пятеро из вас потерпели неудачу».

Дэймон стряхнул пепел со своей трубки. «Знаешь, у неё, возможно, что-то есть. Массовый гипноз. Это довольно хорошо задокументировано».

«То же самое можно сказать и о феномене одержимости», — сказал входящий доктор Брун. «Называйте это как хотите — истерика или реальное проявление демонов, это существует. Она заснула почти сразу», — добавил он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

«Остеррайх писал об одержимости, — признал Дэймон. — И существует множество католических трактатов на эту тему, но я считаю их крайне недостоверными. Католики любят свои мифы».

Доктор Брун слегка улыбнулся. «Примете ли вы слова Коттона Мэзера, этого самого преданного из протестантских пуритан? В своих «Памятных провидениях» он писал о четырех детях в Бостоне, которых околдовала ирландская прачка. Он и его жена взяли старшую дочь, Марту, к себе домой, чтобы помолиться о ее освобождении».

«Странно, — продолжил он, — симптомы у Роуэн сегодня вечером были почти идентичны — воображаемая лошадь, её неестественные движения, связанные руки и ноги, ощущение, будто она пронзена землей, голоса, вздутие в горле — Коттон Мэзер описывает все эти проявления».

«Суеверная чушь», — сказал Дэймон. «Этот старый ворчун Мэзер был охотником на ведьм; естественно, он лгал, чтобы выглядеть лучше».

«Мэтёр был далеко не стариком — ему тогда было около двадцати лет, и я не верю, что он лгал», — мягко заметил доктор Брун. «Я лечил подобные случаи. Один из них, в Цюрихе, касался молодого человека, у которого случались припадки, во время которых он становился агрессивным и бормотал что-то на арабском языке, которого он не знал…»

Дэймон встал и взял жену за руку. «Пошли», — прохрипел он. «Я совсем забыл, что у нас тут писатель, который, судя по всему, готов на всё ради сенсации — даже если для этого придётся воссоздать «Изгоняющего дьявола»».

Доктор Брун озадаченно посмотрел на него. «Экзорцист? Что это? Книга?»

Лежа в постели, я гадал, что же заставило Роуэн забрать Кариад и сбежать? Может быть, Уорд был прав. Я очень надеялся, что она не мстит мне. Что-то ее напугало ? Кто-то ее выманил ? Доктор Брун? Люциан?

Встревоженная своими подозрениями, я встала с постели, схватила халат, намереваясь подышать свежим воздухом и избавиться от охватившей меня тревоги.

Между «Фениксом» и домом Даны в сельской местности в тумане стояли две фигуры, и, приблизившись, я услышал отчетливый голос Даны.

«В общем, — говорила она, — в Писхейвене неприлично быть одержимым. Люди здесь слишком долго пытаются доказать, что их предки не были ведьмами… Митти! Что-то не так?»

«Нет, — ответил я, присоединяясь к ним, — я просто не мог уснуть».

Доктор Брун проводил нас к ступенькам, чтобы мы могли сесть, и меня охватило отчаяние.

«Что подумает город о Роуэне — о том, что произошло сегодня вечером?»

«В этот раз они были слишком сильно вовлечены в это», — попытался он меня успокоить. «Вы видели пятерых мужчин, которые не смогли ее поднять».

«И все же вы это сделали», — заметил я. «Позаботьтесь о том, чтобы вас не назвали волшебником, доктор Брун».

«О, я совершенно уверен, что они сделали это давным-давно».

«Роуэн что-нибудь сказала о причинах своего побега?»

Он покачал головой. «Она была так сонная, что я не хотел ее расспрашивать. Она когда-нибудь ходит во сне?»

«Я никогда не видела, чтобы она так себя вела. Дэймон хочет провести несколько анализов и отправить её к психиатру. Как вы думаете, это необходимо?»

«Я думаю, ей было бы разумно пройти тест Роршаха».

Мои ногти впивались в ладони. «Неужели это нужно сделать немедленно? Из-за переезда и всего остального все так расстроено…»

«Но, конечно! Не торопитесь! Мы будем внимательно за ней наблюдать, и если что-то еще случится… Но это может быть вызвано стрессом — просто единичный случай».

«Что касается анализов крови, — поспешно продолжила я, — Роуэн прошла полное медицинское обследование незадолго до нашего отъезда из Нью-Йорка. Я хотела, чтобы это сделал ее собственный педиатр. Все было в норме».

«Существуют более сложные тесты…» — начал он.

«Нет!» — была непреклонна я. «Я этого не потерплю! Я до сих пор вижу, как кровь хлещет из шеи той маленькой девочки в фильме «Изгоняющий дьявола ». Я не позволю, чтобы Роуэн подвергалась таким ужасным испытаниям. Сами по себе они способны довести чувствительного ребенка до отчаяния». Мои ногти причиняли настоящую боль, но руки отказывались разжиматься.

Доктор Брун положил руку на мои сжатые кулаки. Тепло разлилось по ним, и они постепенно расслабились. «Согласен, Митти. Лучше всего подождать и посмотреть, и постараться сделать все возможное, чтобы она забыла обо всем этом инциденте. Не то чтобы она вспомнит, что там произошло — она не вспомнит, но другие, несомненно, расскажут ей об этом».

Моё напряжение спало. «Ты ведь не веришь в демонов, правда?» — спросил я.

Он слегка коснулся своей повязки на глазу. «Я обязан этим демону из Амазонии. Самый добрый и мягкий человек, которого только можно себе представить, начал проявлять классические симптомы одержимости. Как и вы, я не верил в подобные вещи и пытался лечить его, как это делали бы психиатр и врач. Я потерял глаз и обрел мудрость. Поэтому я попробовал экзорцизм, и человек исцелился».

«Ну что ж, в первобытных культурах люди легко поддаются внушению», — заметил я. «Им достаточно знать, что кто-то втыкает булавки в их изображение или наложил на них проклятие, и они сворачиваются калачиком и умирают от страха».

«И эти телефонные звонки, которые вам поступают, вас никак не касаются?» — спросил он.

«Этого недостаточно, чтобы вызвать у меня одержимость».

«Однако, если довести это до крайности, вы можете не только впасть в состояние страха, но и стать уязвимым для психологических атак».

«Разве эта история с владением не может служить удобным оправданием для определённых видов поведения?»

«В некоторых случаях — да. Но всем своим пациентам я подчеркиваю, что мы должны нести ответственность за действия сущностей, которых мы выбираем в качестве прибежищ, будь то ангелы или демоны».

«Иными словами, у нас всё ещё есть свобода воли. Думаете, Роуэн намеренно открыла себя для одержимости демонами? Я не могу в это поверить».

«Она сделала это необдуманно. Однако сегодня вечером она была не одна. Роуэн была для нас всех своего рода утешением, позволяющим выговориться и признать свои недостатки. Она чувствительный ребенок, и я подозреваю, что она до сих пор страдает от травмы, связанной со смертью отца».

Больше, чем вы знаете» , — подумал я, и в моей голове роились тысячи вопросов, требующих ответа. «У меня такое странное чувство по поводу Писхейвена, — сказал я. — Как будто этот крошечный городок застыл во времени, и на него обрушиваются всевозможные совпадения, которые вовсе не совпадения, — как будто все силы Вселенной сходятся здесь для какого-то ужасного события, как это было в Салеме почти триста лет назад. Доктор Брун, почему вы здесь? Чтобы исследовать наши пещеры? Возможно, это ваша причина, но, может быть, у Бога есть другая. То же самое касается Грега и Люциана. И, возможно, все это было частью одного и того же плана, чтобы тетя Бо изменила свою волю, приведя меня и моих дочерей сюда в этот момент. Все мы исполняем одну божественную — или адскую — цель. Это как сидеть на разломе Сан-Андреас и ждать, пока Калифорния обрушится в океан».

«Или Писхейвен упадет в реку», — сказал он.

* * * *

После ухода доктора Бруна мы с Даной некоторое время сидели молча. Мне очень хотелось спать, но я была слишком уставшей, чтобы заставить себя туда добраться.

Дана заговорила первой: «Смотрите, туман рассеивается!»

И это действительно было так. Старый дом с многогранными окнами вырисовывался на заднем и западном фасаде парковки. Я услышал глухой металлический лязг, ударяющийся о ограду позади дома.

«Пойдем, я познакомлю тебя с Кейпером», — сказала Дана, протягивая руку.

«Ах, да, тот козел», — вспомнил я. «Кстати, как он поживает?»

«Всё было бы хорошо, если бы не задетое самолюбие, ведь теперь у него нет бороды».

Маленький козлёнок выбежал из загона ко мне, протянув свою чёрную голову, чтобы я его погладил. Я осторожно протянул руку, и он тут же схватил меня за рукав халата.

«Капер, веди себя хорошо!» — приказал Дана. Он послушался, невредимым отпустив мой рукав.

«Он настоящий джентльмен, — сказала она, поглаживая его. — Джентльмен в том смысле, что от него и пахнет приятно. Он зарабатывает себе на жизнь, пасясь на одуванчиках, лопухе и других сорняках, хотя я держу его в загоне с тех пор, как он забрел в город и съел одну из сливовых деревьев Элспет».

Когда я снова протянул руку, Кейпер испугался и убежал в сторону задней двери "Феникса".

«Ему бы хотелось войти на несколько минут, но сейчас уже слишком поздно», — объяснила она.

«Ты впустила Кейпера в дом?» — спросила я, озадаченная.

«Просто иногда захожу на кухню за тарелкой хлопьев». Затем, увидев мое недовольство, она добавила: «Он приучен к туалету».

Примерно в это же время Кейпер резко развернулся и направился ко мне. Я отступил, представляя себе меткий выстрел, но как только он приблизился, резко затормозил, опустил голову и потерся лицом о мой халат. Настоящий джентльмен !

«Ты меня заинтриговала, Дана», — сказала я, когда мы повернулись обратно к дому. «Расскажи о себе. Я знаю, что ты замечательно заботилась о тете Бо. И ты этого заслужила», — сказала я, указывая на старый дом, который теперь принадлежал ей. В свете ртутного стекла он казался черным, но на самом деле был темно-коричневым.

«Некоторые люди возмущены ее завещанием, — сказала Дана. — Они считают, что оно должно было остаться в семье».

Я взяла её за руку. «Теперь ты часть семьи, Дана. Постарайся это помнить. Расскажи мне, пожалуйста, о себе побольше».

«Рассказывать особо нечего. Моя мать вызывала неприязнь у людей моего отца, отчасти потому, что она была белой женщиной, но в большей степени потому, что она, как известно, обладала даром ясновидения. Виннебаго боятся ведьм. Поэтому мы покинули резервацию и приехали сюда жить. Отец сказал, что эта земля когда-то принадлежала его народу — они проводили здесь советы на этом обрыве».

«Тем более веская причина для вас приобрести этот дом», — сказал я.

«Отец перебивался случайными заработками, но так и не преуспел. Потом, после смерти моей матери, нас приютила ваша тетя Бо. Она дала моему отцу постоянную работу и позволила ему построить небольшую хижину в лесу. Когда он умер, она отправила меня в колледж изучать педагогику и сестринское дело, после чего я вернулась в резервацию, чтобы помогать своему народу. Я вышла замуж за мужчину из племени виннебаго, но он умер молодым, и у нас не было детей. Я продолжала преподавать много лет, пока одна из моих учениц внезапно не умерла. Тогда седовласые женщины племени вспомнили о моей матери — и обвинили меня в колдовстве и в том, что я забрала неиспользованные годы жизни ребенка, чтобы прожить дольше. Я не винила их. Я знала, что это произошло для того, чтобы я могла пойти к вашей тете и сказать: «Тетя Бо» — я тоже так ее называла — «Я больше не нужна своему народу, поэтому позвольте мне остаться с вами!» Видите ли, я не могла сказать ей, что она больше не в состоянии позаботиться о себе. Она должна была чувствовать, что заботится обо мне».

«Неудивительно, что тетя Бо так тебя любила, Дана», — тихо сказала я.

«Спасибо тебе за это, Митти. Теперь я наконец-то чувствую, что дом действительно мой».

Она говорила с гордостью, и я проследил за ее взглядом до дома, построенного Джошуа Мартином. Он возвышался высоким и внушительным со своими высокими узкими фронтонами, темно-коричневой обшивкой и окнами с переплетами. Говорили, что Мартин намеренно скопировал Дом семи фронтонов в Салеме — хотя тогда он еще не был известен под этим названием, поскольку это было до того, как Хоторн увековечил его. Мартин даже наклонил двери так же, как это сделал старый морской капитан в оригинальном доме, чтобы они всегда закрывались, если кто-то не подпирал их. И у него тоже была потайная лестница рядом с дымоходом, ведущая в секретную комнату наверху. Он и не подозревал, что она пригодится ему до Гражданской войны для укрытия беглых рабов.

«Однако есть проблема, — продолжила Дана. — В таком городе, как Писхейвен, если мы с доктором Бруном останемся там одни — даже в нашем возрасте — разговоры неизбежны, и это может быть тяжело для вас».

«Это никого не касается», — усмехнулся я.

«Нет, — твердо ответила она. — Тебе нужно подумать о Роуэне и Кари. У меня есть план, который, я надеюсь, ты одобришь — я знаю, что тетя Бо одобрила бы».

Хитрый лис!

«В городе живет пожилая женщина, страдающая от артрита и нуждающаяся в уходе. Ее дом на берегу реки находится под угрозой обрушения. Ее сын хочет отправить ее в дом престарелых, но поскольку в Писхейвене таких нет, ее отправят туда, где у нее не будет друзей. У меня есть большая комната, где она могла бы жить, хранить свои вещи, а ее друзья могли бы навещать ее».

«О, Дана, после всех этих лет заботы о тете Бо!» Меня поразила невероятная щедрость Даны. «Думаю, тебе бы хотелось немного свободы».

Она приподняла подбородок. «Я всегда была свободна, и это то, чем я хочу заниматься».

«Разве вас не могут обвинить в управлении домом престарелых без лицензии?»

«Я это выяснила. Она готова «снять» у меня комнату. У неё есть социальное обеспечение и медицинская страховка. Но её сын может возразить».

«Почему? Потому что дома престарелых дорогие».

«В его случае это не так. Он постоянно имеет дело с домами престарелых и социальными службами».

Кто этот бесчувственный сын? — сердито подумала я.

«Я этого не понимаю, — продолжила она. — У моего народа старость — это честь, ведь с возрастом приходит мудрость. Ах, я слишком много говорю». Она повернулась к своему дому.

«Подожди, Дана», — остановила я её. «Ты мне не сказала… кто эта старушка? Я её знаю?» В моей голове возникло подозрение. «Не мать Дэймона!»

«Но она так много работала, чтобы оплатить его обучение в медицинском институте!» — воскликнула я, когда она призналась. Дедушка Дэймона когда-то владел почти половиной города, большая часть которого теперь была затоплена рекой. То, что осталось от его состояния, отец Дэймона растратил. Миссис Кэрриер, хрупкая, хилая женщина, принимала белье, пекла, шила и убирала — делала все, чтобы собрать деньги на образование Дэймона. «В его доме предостаточно места».

«Он говорит, что они с Черити никогда бы не поладили. Честно говоря, я думаю, он стыдится своей матери. Он редко навещает ее. А поскольку она одинока и страдает, она начала тайком выпивать, и ее несколько раз видели пьяной на публике».

«Разве алкоголик не может оказаться слишком сложной проблемой?»

«Она не алкоголичка!» — подразумевалось упрек. «Просто одинока. Здесь ей не нужно будет пить, потому что она будет среди друзей — надеюсь».

Я вздрогнула от ее презрения. «Я не это имела в виду, Дана. Пусть она здесь, пожалуйста». Дэймон был бы в ярости, но это лишь усилило бы эту мысль.

«Ты легкомысленно говоришь, но когда это случается, ты можешь пожалеть об этом».

«Почему я должен так поступать? Это очень по-христиански с вашей стороны».

«Здесь меня не считают христианином, Митти».

«Я бы назвал это христианской благотворительностью», — растерянно ответил я.

«Вы думаете, что христиане обладают монополией на благотворительность?» — спросила она.

«Ну, нет», — пробормотал я. «Однако, когда я говорил о христианской милосердии, я использовал неправильный термин. Я имел в виду поступок любви, подобный тому, который мог совершить Христос». Кто эта женщина, попеременно индианка и загадочная, теплая и импульсивная, как кельтская кровь в ней, и такая же холодная и интеллектуальная, как ее англосаксонское происхождение?

«Христос — это совсем другое дело», — просто сказала она, а затем пожала плечами. «Сейчас не время для религиозных дискуссий».

Нет, это было не так. Я плотнее закуталась в халат, почувствовав ночной холод. Где-то в городе залаяла собака. Нам обеим пора спать, но я задержалась. «Доктор Брун исследовал нашу пещеру за обрывом, Дана?»

Я почувствовала в ней отстраненность. «Да. Он ничего не нашел».

«Я помню глубокий обрыв прямо у входа. Нам с двоюродными братьями пришлось перегородить его досками, чтобы попасть в пещеру. Но я… мне показалось, что я видел опоры для ног в крутой стене. Возможно, есть нижний уровень. Я хотел попробовать спуститься по веревке, но Уорд сказал, что это слишком опасно».

«И он был прав», — строго сказала она. «Доктор Брун несколько раз чудом избежал смерти в других пещерах. Надеюсь, он не будет рисковать в нашей».

Бессмысленно было продолжать эту тему. Я повернулся обратно к «Фениксу». Где-то вдали мычала корова. Внезапно я почувствовал себя опустошенным — испуганным. Это было так непохоже на тот Писхейвен, который я знал.

«О, Дана, — воскликнула я, — здесь всё совсем не так, как я ожидала!»

«Ничто никогда не бывает таким, — ответила она. — Время не показывает нам повторы».

«Нет, но…» — я замолчала. В моем доме зазвонил телефон. Я инстинктивно схватила ее за руку. «Я… я не хочу отвечать».

«Я это достану», — сказала она.

"Привет?"

Щелчок!

Она повесила трубку, долго глядя на меня. «Сними трубку сегодня вечером», — предложила она. «Тебе нужен сон».

«Кто бы это мог быть, Дана?» — прошептала я.

Но ее взгляд был устремлен в никуда.

— Я пока не вижу, — наконец ответила она мне. — Я пыталась, но не могу дозвониться. Затем она оживилась. — Но и другой человек сейчас не может, так что иди спать.

Глава шестая

Прошло две недели, прежде чем я наконец поднялась по винтовой лестнице в башню тети Бо. Честно говоря, где-то глубоко в подсознании меня преследовала мысль о том, что тетя Бо может там умереть. Меня пугала не сама физическая смерть, а столько тревожных событий произошло за первую неделю в Писхейвене, что я начала сомневаться в собственной способности к восприятию. Не знаю, чего я ожидала там увидеть. Может, я боялась увидеть ее тень, появляющуюся и исчезающую? Что бы это ни было, я не могла избавиться от тревоги.

Теперь, глядя на панораму речной долины и скалистых обрывов, раскинувшихся по горизонту, и наслаждаясь прохладным ветерком, проникающим сквозь окна, я посмеялся над собой. Большое черное кожаное кресло тети Бо стояло на месте, но никакого призрачного явления — лишь естественное провисание от использования, а на ее огромном столе из красного дерева аккуратно были сложены бумаги и газетные вырезки, вероятно, Даной, поскольку тетя Бо никогда ничего не выравнивала.

Единственным следом, оставленным Смертью на этом месте, был порядок. Мне следовало это предвидеть. У Смерти и тети Бо не было ничего общего. Вместо этого мое настроение поднялось, и пальцы защекотали желание нарисовать эти хаотичные обрывы, тесно прижавшиеся друг к другу, пока не покроются синим цветом на горизонте.

Телефон на столе зазвенел, испугав меня, но это была всего лишь Дарси. Не могли бы мы с Роуэном скоро прийти к вам на ужин? И почему мы не спустились вниз, чтобы выбрать котенка?

Повесив трубку, я поняла, что дрожу. Смогу ли я когда-нибудь преодолеть свой страх перед этими угрожающими звонками? Столько разных голосов! Как же эффективно они заглушили первый слог слова «Писхейвен»!

Теперь Кариад представляла собой проблему. Хотя она еще не сделала ни одного шага, она уже молниеносно передвигалась на четвереньках и была неукротимой стриптизёршей. Мне пришлось ввести правило, что все сетчатые двери должны быть заперты, потому что она научилась выталкивать их наружу. Я мысленно проверила. Да, они были надежно закрыты. Кроме того, Роуэн пришла и присмотрит за своей сестрой.

В этот ясный, сверкающий день я мог разглядеть смутные очертания Голубых курганов на юго-востоке и Платтевиллских курганов на юго-западе. Глядя прямо вниз, я увидел миссис Кэрриер, сидящую на шезлонге перед домом Даны, ее бледная голова склонилась над тряпичной куклой, которую она делала для Кари.

Фрейя лежала у её ног, наслаждаясь утренним солнцем, — а потом, несмотря на то, что щенки раздули ей живот, она вскочила и начала отчаянно лаять. Я замерла. Маленькая розовая фигурка скользила по траве к краю обрыва. Фрейя обошла её, пытаясь оттеснить, но Кариад, видимо, подумала, что большая собака играет в игру, и продолжала идти. Я, молясь, скатилась вниз по лестнице, перебирая ступеньки по две за раз.

К тому времени, как я до неё добрался, Кари лежала на спине и визжала, а Фрейя сидела рядом, присев одной лапой ей на грудь. Кариад протянула ко мне руку, но тут же испытала второе предательство, когда я подхватил её и принялся с такой силой, на какую только была способна моя дрожащая рука, ласкать её упругую попку.

Роуэн прибежала. «Почему ты оставила боковую дверь незапертой?» — сердито спросила она.

«Я?» — я был ошеломлен. — «Ты пришел последним».

— Я вошла через заднюю дверь, — возразила она. — Может, мне не стоило оставлять её наедине с тобой.

Я был слишком ошеломлен, чтобы ответить. Бесполезно было пытаться убедить ее, что мне только что пришлось отцепить сетку, чтобы выбраться. Я вернулся внутрь, слезы жгли мне веки. Кари, дай бог ей здоровья, сразу же оправдала меня. Как только я поставил ее в доме, она снова бросилась на четвереньках к боковой двери, подтянулась за ручку и ловко открыла засов.

Очевидно, нужно было принять новые меры. После того как я уложила плачущего младенца в детскую, я позвонила Уорду и попросила установить ограждение, чтобы сделать безопасную игровую площадку, и дверные цепи, которые были бы слишком высокими для того, чтобы Кэри могла до них дотянуться. Позже я поговорила с Роуэном.

«Думаю, ты должна извиниться передо мной», — сказала я ей.

«Я пойду помою волосы», — холодно сказала она, направляясь в ванную.

«Роуэн, я хочу извинений».

Она резко обернулась. «Говорят, если женщине не нравится муж, она может испытывать неприязнь к его детям».

Холодная сталь пронзила меня насквозь. «Откуда ты это услышал?»

«Я… Айрис», — пробормотала она, запинаясь.

Я боролась за самообладание. «Ты идёшь туда?»

«Все дети там. Это замечательное место».

«И она сказала это обо мне?» Мой голос дрожал.

«О нет!» — её голубые глаза широко распахнулись. — «Она просто говорила обо всём подряд. Я… я ничего ей не говорила, мама, честно!»

Но Айрис кое-что догадалась и воспользовалась этим. «Мне не нравится, что ты туда идёшь, Роуэн. Я ей не доверяю — по причинам, которые я бы предпочла не обсуждать. Только не суди меня по тому, что говорит Айрис. Я очень люблю и тебя, и Кари».

«О?» Цинизм в этом одном слове свел меня с ума, но мое раздражение сменилось появлением грузовика, за рулем которого сидел высокий молодой человек с афро-прической и заостренной бородой. Он едва ответил на мое приветствие, разгрузил пиломатериалы и принялся устанавливать забор на указанном мной месте. Он был голым до пояса, и мышцы под кожей переливались на солнце, когда он размахивал кувалдой.

«Могу я предложить вам кофе или какой-нибудь прохладительный напиток?» — спросил я.

«Нет, спасибо». Его ответ был кратким.

«Вы, должно быть, Квентин Джексон», — осмелился я предположить.

Если он и был удивлен, то не показал этого. «Сын дяди Тома, террорист, да?»

Горечь в его тоне застала меня врасплох. «Я думаю, что термин „черный активист“ был уместен», — сказала я, вспомнив замечание Элспет. — «А это совсем другое дело».

«Не для этих людей. Это ругательство».

«То же самое можно сказать и о выражении „дядя Том“ — особенно когда речь идёт о собственном отце».

Он ударил кувалдой по только что вбитому столбу, щурясь на меня в ярком солнце.

«Ну…» — начал он, недоумевая. — «Я думал, вы будете отрицать… то, что говорят люди, я имею в виду. Мне не следовало называть своего отца дядей Томом». Он сжал кулаки, пытаясь справиться с невидимой болью. «Просто… ну, он такой добрый. Делает свою работу. Никаких проблем, никаких жалоб. „Старый добрый Даррелл“, — говорят здесь, — „он неплохой негр. Держится на своем месте“».

«Неплохое место, управляющий».

«О, работа вполне неплохая. Мистер Проктор справедлив, это я признаю. Но я думаю о своей матери».

«Единственная женщина в городе с докторской степенью», — сказала я.

«Ты знал об этом?» — удивленно спросил он.

«Мне это сказала Элисон Проктор».

«Она бы согласилась — она не такая, как остальные», — признал он.

«Честно говоря, я не понимаю школьный совет — разве что они посчитали, что не могут себе её позволить».

OceanofPDF.com

«Ни в коем случае. Она предложила преподавать за меньшую плату, чем того требовала её квалификация».

«Это, должно быть, было до принятия Закона о равных возможностях. Почему она не подает заявку сейчас?»

«Ни за что. У неё есть гордость». Он сделал паузу. «Доктор Кэрриер был председателем в то время. Думаю, он и его жена не позволили бы мне поступить сюда, если бы могли. Им не нравилось, что я якшаюсь с их сыном».

«Вы ведь знали Марка!»

«Он был моим лучшим другом», — тихо сказал он.

«Я узнал, что он утонул, только когда вернулся сюда».

«Об этом никто не говорит». Он поднял столб и с силой вбил его в выкопанную яму. «Что вам известно о его смерти?» — спросил я.

«Только официальная версия». Он ударил молотком по столбу.

И вы не поверите! «Знаком ли он был с миссис Фолкнер?»

Он выпрямился, и я понял, что задел его за живое. «Он был очарован ею».

«Но она была намного старше. Неужели они были…»

«Я ничего об этом не знаю». Теперь он занял оборонительную позицию. «Я был в университете, когда это случилось. Мне повезло».

«Почему вы так говорите?»

«Как бы им хотелось повесить что-нибудь подобное на меня! Шлюхе никогда нельзя доверять…» Он замолчал.

«Белый?» — снова удивленный взгляд. «Ты доверял Марку», — напомнила я ему.

Он прислонился к кувалде. «Марк был другим — мне кажется. Если бы он прожил дольше, он, возможно, тоже разочаровал бы меня, как и большинство белых».

Фрейя подошла к Квентину, энергично виляя хвостом. Он провел своими жилистыми пальцами по ее волнистой шерсти. «Как дела, старушка?»

«Это моя героиня на данный момент», — сказала я, обрадовавшись, что тему разговора сменили. «Если бы не она…» — я не смогла закончить фразу.

Он приподнял её морду. «Если хочешь почувствовать себя богом, просто посмотри в глаза собаке», — сказал он, взъерошивая её шерсть. «Кто-то украл мою большую овчарку. Я знаю, кто это сделал, но доказать не могу».

«Если вы знали, кто это, почему вы не подошли к нему и не потребовали вернуть вашу собаку?»

«Всё было не так просто. У него больше не было Дюка. Лаборатории хорошо платят за собак. Или, может быть, кто-то хотел сделать из него бойца. Бойцам нравятся немецкие овчарки».

«Здесь проводятся воздушные бои?»

«Они ездят повсюду, чтобы собирать собак. Знаете, сейчас за хорошую бойцовскую собаку можно выручить три-четыре тысячи долларов? Только Дюк бы не добился успеха. Он был слишком ласковым».

, Квентин никому не доверял . Возможно, собака убежала или погибла на шоссе.

«Если только они не издевались над ним, чтобы он стал таким злым», — добавил он. «Надеюсь, я ошибаюсь. Хотелось бы думать, что тот, кто его поймал, обращался с ним порядочно». Его голос затих. Дэймон шел по лужайке, а Квентин смотрел на него с ненавистью в глазах.

«Прошу прощения», — поспешно сказал я.

Лицо Дэймона было в ярости. Он указал на свою мать. «К-как давно она здесь?» — пробормотал он в гневе. «Почему мне об этом не сказали? Я договорился о размещении в окружном доме престарелых».

«Ваша мать предпочла приехать сюда. Ей больше восемнадцати, и она находится в стадии старческого слабоумия. Я действительно не знаю, что вы можете с этим сделать».

Он отдернул руку, словно собираясь ударить меня, а затем опустил ее. «Ей необходим постоянный уход, квалифицированная медицинская помощь».

«Она получала это там, где находилась — в одиночестве?»

На лбу у него вздулась характерная вена. «Я могу добиться привлечения этой женщины к ответственности за управление домом престарелых без лицензии».

«Дом престарелых, Дэймон? Твоя мать оплачивает проживание и питание».

«Чем?»

— Конечно, твоих денег она не получит, — резко ответила я. — Но у нее есть социальное обеспечение, и если Дана считает это достаточным, думаю, это ее дело, не так ли?

«Об этом заговорит весь город», — возразил он.

«Весь город об этом говорит, — ответил я, — но разговоры прекратятся, если ты дашь понять, что это была твоя идея».

Он понимал, что потерпел поражение. «Что ж, если это то, чего она хочет, полагаю, мне придётся с этим смириться. Но если с ней что-нибудь случится — я заставлю эту индианку ответить за это». Затем он выдавил из себя слабую улыбку. «Прости, что я так разозлился, Митти, но я беспокоюсь за свою мать».

«Тогда почему вы не взяли её к себе домой?»

Он покачал головой. «Вы, должно быть, заметили. У Чарити есть… проблемы. Вы представляете, как она и моя мать смогут поладить?»

Нет, я не могла. Я затаила дыхание, когда Дана подошла к нам, но, к моему удивлению, Дэймон приветливо поздоровался с ней и резко развернулся. «Моя мать, похоже, здесь довольна. Возможно, я смогу добавить что-нибудь к стипендии, которую она вам платит».

Она оценила его по достоинству. «Она мне достойно платит».

«Нет, я настаиваю», — продолжал он. «Но об этом мы поговорим позже. А сейчас мне нужно идти к Реддам».

«У Эстер проблемы с беременностью?» — спросила Дана. «Ей нужно перевязать маточные трубы».

«Знаю, знаю», — вздохнул он. «Ты думаешь, я не сказал Гомеру? Он хочет сына, и если это будет другая девочка, он попытается снова — даже если это убьет Эстер». Он взглянул на наручные часы. «Мне пора идти. У меня сегодня встреча на поле для гольфа». Он подошел к матери, коротко поговорил с ней, поспешно похлопал ее по седым волосам, а затем сел в машину.

Когда «Линкольн» спускался с холма, на подъездную дорожку влетела машина поменьше. Тормоза и шины заскрипели по рыхлому гравию, а автомобиль, задняя часть которого была неприлично приподнята, развернулся и помчался обратно вниз по дороге вдоль обрыва, слишком быстро, чтобы я мог разглядеть, кто за рулем. Фрейя стояла на траве рядом с подъездной дорожкой. Внезапно машина резко свернула в ее сторону, не затормозив. Раздался отвратительный хруст, и тело собаки отлетело в воздух. Водитель высунулся из окна, издал вопль и исчез за подъездной дорожкой.

Когда мы подошли к Фрейе, она безуспешно пыталась удержаться на своих изувеченных ногах. Несколько рёбер белели на фоне её золотистой шерсти, а из боков и рта хлестала кровь. Меня окутала красная дымка. «Он должен сгореть!» — услышал я свой крик. «Сгори! Чёрт тебя возьми — сгори!»

Когда туман начал рассеиваться, я увидел, как мимо меня пробежала Роуэн, а Дана стояла на коленях рядом с страдающим животным, которое сквозь агонию смотрело на меня доверчивыми, любящими глазами. Ее хозяйка нежно провела рукой по глазам и пасти собаки, что-то невнятно бормоча, вытягивая боль из дрожащего тела. Одна лапа потянулась и коснулась колена Даны. Затем сверкнуло лезвие, и Фрейя замерла, лишь слегка шевелясь в своем вздутом животе. Дана быстро вскрыла его, засунула руку внутрь и вытащила из полости целую массу щенков. Ловкими движениями она вскрывала один амниотический мешок за другим. Восемь крошечных искорок жизни, но загорелся только один. Сначала он почти незаметно извивался, затем стал более энергично, когда женщина массировала его и дышала ему в пасть. Нож лежал в траве рядом с ней, его длинное, широкое лезвие и странно вырезанная черная рукоятка блестели от крови. Щенок издал слабый писк. Дана повернулась ко мне со слезами на глазах.

«Это маленький самец, — сказала она. — Если он выживет, я отдам его тебе, Митти».

Она с трудом поднялась, держа на руках мокрое маленькое существо. Роуэн исчезла, но Квентин осторожно вкладывал мертвых щенков обратно в тело собаки. Между ним и Даной мелькнуло невысказанное понимание. Он поднял Фрейю и отнес ее к задней части старого дома, где начал копать могилу под кустом сирени.

Двигаясь как автомат, я смывал кровь из шланга, когда Роуэн прибежала обратно по дороге. Она бросилась на меня, но тут же остановилась, и внезапный испуг затуманил ее глаза. Медленно, осторожно она начала обходить меня стороной, словно я олицетворял какой-то неописуемый ужас.

«Что случилось, дорогая?» — полушепотом спросила я.

Она покачала головой, продолжая отступать.

«Роуэн, ответь мне! Что случилось?» Я схватила её за руки.

«Не смей меня трогать!» Ее крик перерос в рыдания, когда она пыталась вырваться из моей хватки; ее бледное лицо и шея были покрыты красными пятнами.

«Скажи мне, Роуэн, — взмолилась я. — Я твоя мать».

«В том-то и дело», — ответила она сквозь стучащие зубы. «Вы же моя мать! Зачем? Вы желали ему смерти — я вас слышала — а он врезался в дерево, машина взорвалась, и он сгорел там, у подножия обрыва».

«О чём вы говорите? Кто поджёг?»

«Джуниор Осберн. Разве вы не слышали грохот? Он не свернул. Мистер Осберн приехал с катафалком и даже не знал, что это его собственный сын, пока ему не сказали».

«Я… я не слышала», — выдохнула я, отпуская её. «Роуэн, я не могла этого допустить. У меня нет такой власти».

Она закрыла лицо руками. «Папа?» — прошептала она сквозь пальцы. «И папа тоже?»

«О, моя дорогая, ты ни в коем случае не должна в это верить…»

Я протестовала в пустоту. Она вбежала в дом.

Я стояла там, застыв от шока, пока Дана не взяла меня за руку и не повела внутрь. «Боже мой, Митти!» — тихо сказала она, когда мы шли, — «ты одна из нас. У тебя есть сила. Ты не знаешь об этом, но у тебя есть сила. Боже, помоги тебе — она может уничтожить и тебя».

Когда я вернулась домой, Роуэн как раз заканчивала трубку.

«Я иду к тёте Чарити», — объявила она.

«Я тебя отвезу», — сказал я.

«Вам не нужно». Теперь она казалась спокойнее. «Вы можете не проехать. Дорога была перекрыта, когда я там была. Это недалеко, и я бы с удовольствием прогулялась — правда». Темно-красно-коричневые ресницы широко распахнулись, выражая явную откровенность, но я почувствовала, что она что-то скрывает.

«Роуэн…» — начал я, не решаясь, стоит ли возобновлять эту тему.

Она приняла решение за меня. «Я знаю. Я просто расстроилась, вот и всё. У тебя не могло быть такой власти».

Я вздохнула с облегчением. «И то же самое с твоим папой, Роуэн. Ты же знаешь, я к этому не имею никакого отношения».

Она отвела взгляд. «Забудь об этом, мама, я ничего не расскажу тете Черити».

«Вот это моя девочка» , — с благодарностью подумала я. Роуэн всегда была очень близка в семейных делах — слишком близка, как мне казалось. Даже я была исключена. Но в моменте, охваченная облегчением, я отпустила её, хотя что-то подсказывало мне этого не делать.

После этого я одела Кари и пошла с ней к Дане, где она тут же завизжала от восторга, увидев щенка. «Ты выглядишь измученной. Оставь малышку со мной и пойди куда-нибудь одна», — сказала Дана, разглядывая мое лицо.

«Вы ведь наверняка не верите, что я как-то причастен к смерти Джуниора?» — возразил я.

Она наклонилась над щенком, который лакал теплое молоко с кончика ее пальца. «Я почувствовала силу», — сказала она тихим голосом. «Это была нормальная реакция, Митти, но у некоторых людей есть способности, которые могут разрушить этот мир, если их не контролировать, особенно у Древних Душ».

Ничего из этого мне не было понятно — да и разбираться в этом мне тогда было все равно. «Ты уверена, что Кари не доставит тебе много хлопот?» — спросила я.

«Ни в коем случае. Ей бы следовало познакомиться со своей новой подружкой».

«Тебе следует оставить его себе, Дана. Ты только что потеряла Фрейю».

Она покачала головой. «С тобой ему будет безопаснее».

Это не имело особого смысла, но я подчинился приказу и, подсознательно руководствуясь старым воспоминанием, бросился в лес за домом. Колючие ясени и боярышник хлестали мои босые ноги, но это с лихвой компенсировалось пышными побегами папоротников, дикой герани, нарда и бесчисленного множества других растений, названия которых я не мог вспомнить. Дикий виноград, пятилистный плющ, аквилегия и паслен гармонично сочетались с нижней растительностью и деревьями. Здесь — будь то в жестких, узловатых стволах деревьев или в тончайших цветоносах — бурлила жизненная сила матери-земли.

Это было моим тайным убежищем в детстве. По роще разносилась фуга, и где-то кардинал выдал великолепную антифонию. Я шел по узкому проходу, усыпанному сосновыми иголками, пока не дошел до круглой часовни Богоматери, покрытой тонкой, мягкой, эластичной травой и окаймленной темно-зеленым мхом у основания деревьев. Высокий, крепкий ясень и изящный, волнистый клен, их ветви переплетались, были здесь ризничими — я называл их Филемоном и Бавкидами, но теперь они были мне отцом и матерью, и я обнимал их в ответ, прижимаясь щекой к их прохладным, шершавым стволам, стремясь впитать их силу в свое тело. Чувствовал ли я биение внутри? Нет, только собственное сердце колотилось о кору. Я опустился на траву и лег, положив голову на мох.

«Правда — правда…» — шептали ветви надо мной, — «ты должен… взглянуть… ей в лицо…» Как часто мои родители это говорили!

И все же, какова же правда… реальность? Конечно же, не то, во что верила Роуэн. Тот факт, что она отозвала свое обвинение, мало утешал. Сделала ли она это просто, чтобы избежать конфликта? Или, что еще хуже, потому что боялась меня? Даже Дана верила, что во мне таится тайная сила.

Я открыла глаза, чтобы стереть ужас, отразившийся на внутренней стороне век, но всё ещё видела это — несущуюся машину, огромную, доверчивую, ничего не подозревающую собаку на дороге, преднамеренную жестокость, которая заставила меня хотеть уничтожить. В тот момент для меня это был не мальчик — даже не человек — и мой разум стёр это, как ругательство, стёртое с доски. Хуже того, осознавая, что это был мальчик и человек, я не могла искренне сожалеть. Я бы не пожелала ему смерти сейчас, но и не могла бы вернуть его обратно. И всё же как ужасно, что Мелвин приехал с катафалком и нашёл собственного сына! А Элспет — что она теперь делает? Знают ли они о моей вспышке гнева?

Если бы они верили, то уж точно не в средневековые вещи, такие как проклятия! Разве их собственных предков не обвиняли в наложении проклятий, и разве Писхейвен не отвергал подобные идеи? Что бы я ни кричала в ужасе момента, это никак не могло стать причиной смерти их сына.

Но больше всего меня встревожило то, что Роуэн связала смерть Джуниора со смертью своего отца. Я думала, что рана почти зажила, но она лишь затянулась, словно абсцесс, отравляющий ее юный, непонимающий разум — и для меня воспоминания о той ночи в Швейцарии, той ужасной ночи…

Я лежала в нашей спальне, довольная, наслаждаясь шевелением ребенка внутри меня, когда вошел Оуэн. Он был пьян — или под кайфом — и меня оттолкнул запах пота, который прилип к его рыжим кудрям и промочил рубашку. Его рука жестоко впилась мне в грудь, когда он повернул меня к себе, а другая рука проникла между моих ног.

«Не сегодня вечером, Оуэн», — взмолилась я, пытаясь оттолкнуть его нетерпеливые руки. Что он может сделать с ребенком в таком состоянии?

Но мои протесты лишь разозлили его. Он бросился на меня, впиваясь зубами в мою грудь. Я ударила его коленом в пах и вывела из равновесия, но он снова бросился на меня. В отчаянии я скатилась с кровати и потянулась назад, нащупывая что-то на туалетном столике. Мои пальцы сомкнулись на высоком флаконе духов из граненого стекла.

«Прикоснись ко мне, и я этим воспользуюсь!»

Мои слова проникли в его затуманенный разум. На мгновение мне показалось, что он снова нападет, и я держал бутылку наготове, но что-то вышло из него, и он, сгорбившись, выскочил из комнаты. Я захлопнул дверь и прислонился к дверному косяку, слушая, как он бродит по гостиной, пиная мебель, сбрасывая книги с полок. Ваза упала на пол. Затем из магнитофона зазвучала музыка из «Люцифера» .

Я осознала, что мои пальцы все еще сжимают флакон с духами, поставила его и снова опустилась на кровать, сжимая в руках платье, чувствуя себя оскверненной, зараженной. Собственным мужем! Оуэном, которому я отдала бы все — нет, не все, не свое самоуважение. Со мной обращались как с зверем зверь — и все из-за серебристо-белого порошка, который опустошил разум и тело Оуэна, превратив его в оболочку, в которой мог процветать демон. Именно это поразило меня, а не Оуэна, и это пройдет через несколько часов. Завтра, если он больше не будет принимать кокаин, он будет самим собой. Возможно, на этот раз он меня послушает, поймет, что так продолжаться не может.

Я приподнялась — меня охватили новые страхи. Роуэн не должна видеть его в таком состоянии, и он был не в том состоянии, чтобы оставлять его одного. Он мог выбежать на склон горы и споткнуться, упасть со скалы или провалиться в ледяной альпийский ручей, бурлящий неподалеку. Схватив халат, я побежала в гостиную, где на магнитофоне только что заиграла мелодия «Безумие». Как я ненавидела эту мелодию! Ее яростное стаккато, душераздирающие эмоции и дикая интенсивность — употребление наркотиков для совершенствования этих качеств превратило его в то существо, которое вторглось в мою спальню. Я выключила магнитофон и направилась к входной двери, когда звуки из спальни Роуэн остановили меня. Я толкнула ее дверь.

«Папа, тебе будет больно?»

Оуэн склонился над Роуэн, которая лежала, прижимая к груди свою куклу-младенца. Она принадлежала моей матери, это была фарфоровая голова цвета ракушки на мягком тканевом теле.

«Нет, дорогая», — пронзительно произнес он. — «Ты моя прекрасная маленькая королева — такая мягкая и белоснежная!» Его рука опустилась вниз: «Не отталкивай ее. Позволь мне… позволь мне, пожалуйста! Это было бы так приятно… выбрось эту проклятую куклу!» Он вырвал ее из ее рук и швырнул на пол. Голова разлетелась на куски.

«Зачем ты это сделал, папа?»

«Я куплю тебе другую. Я куплю тебе всех кукол в мире — только позволь мне…»

«Папа, ты такой тяжёлый…»

Я схватила Оуэна за волосы, спадающие на затылок, и резко отдернула его, приблизив его лицо на расстояние нескольких сантиметров от моего. «Да поразит тебя Бог смертью!» — закричала я, отталкивая его от себя так, что он упал на пол. Медленно он перевернулся и начал выползать из комнаты. Роуэн тихо плакала позади меня. У двери Оуэн схватился за ручку, поднялся и стоял, раскачиваясь взад-вперед, как распутная марионетка, огонь в его глазах погас, а челюсть отвисла. Я попыталась вытолкнуть его из комнаты, но он уперся мне в руки, вцепившись в них своими длинными ногами. Собрав все силы, я наконец смогла отвести его в гостевую комнату, где раздела его и уложила спать.

Когда я вернулась, Роуэн пыталась соединить кусочки бисквита и напевала своему обезглавленному ребёнку.

«Мы купим тебе другую», — утешила я ее.

«Знаю. Папа так сказал», — безжизненно ответила она.

«О, дорогая, мне так жаль», — воскликнул я, обнимая её, но она оттолкнула меня.

«Зачем ты сбил папу с ног?»

«Потому что он был болен». Это не имело никакого смысла. Я поняла по ее лицу: больных людей бить нельзя.

«Он был в бреду», — солгала я. «Он не понимал, что делает». По крайней мере, это было правдой. «Возможно, он причинил тебе боль».

«Он просто хотел меня любить — он сам так сказал. Это была случайность».

Я была ошеломлена — что я могла сказать? «Конечно, он тебя любит, дорогая. Но твой папа болен по-другому, и иногда с такими болезнями нужно быть грубее. Знаешь, как врач иногда берет маленький молоточек и бьет тебя по колену?»

«И щекочет мне ногу», — хихикнула она. Я надеялась, что заставила ее забыть, но испуганное, бледное лицо вернулось, когда она продолжила играть с острыми осколками. «Они не подходят друг к другу», — посетовала она. «Моя кукла сломана, и папа тоже».

«Пойдем, милая, я тебя уложу спать», — сказала я, но она отмахнулась от меня, повернувшись ко мне с каким-то старым-старым лицом.

«Ты мне больше не нужен», — только и ответила она.

* * * *

Вот с чего началась её враждебность. В пылу момента мой разум вытеснил из памяти эти роковые слова: «Да поразит тебя Бог смертью!» Но она вспомнила, и теперь, когда я лежал здесь, в лесу, я тоже вспомнил. «Да поразит тебя Бог смертью!» И Он это сделал.

Но ведь Бог не по моей воле перевернул этот грузовик по «Мерседесу» Оуэна. Бог повелевает. Он не повинуется. Проклятия — всего лишь слова, и они ничто. Но это неправильно! Молитвы — тоже слова.

Вот почему Роуэн избегала меня, почему она крутилась вокруг Кариада. Если я могу уничтожить их отца, разве я не могу уничтожить и их тоже?

Но теперь, когда она стала старше, разве она не понимала, что Оуэн пытался сделать? По-видимому, она подавляла его поступки так же тщательно, как и я свои ужасные слова до этого момента. Что ж, я же хотела, чтобы она забыла, не так ли? Разве я не внушала ей мысль, что ее отец не может ошибаться? Разве я не защищала ее от последствий его кокаиновой зависимости?

Я старалась сохранить в памяти Роуэн целостность её отца, чего бы это мне ни стоило. Полагаю, я надеялась, что с возрастом она постепенно всё поймет, хотя объяснить ей, что Оуэн пытался с ней сделать той ночью, было немыслимо. Но после сегодняшнего дня, на что я могла надеяться?

Мне очень хотелось поделиться своими переживаниями с доктором Бруном, но он восхищался работой Оуэна, и я хотела, чтобы все помнили моего мужа за его добрые качества, за то удовольствие, которое он им доставлял. Он принимал кокаин не для собственного удовольствия, а для совершенствования своего искусства — подобно учёному, чьи эксперименты приводят его к созданию монстра, который его уничтожает.

О да, я всё это делала: сохраняла образ Оуэна в глазах Роуэна, оберегала его от мира, дала Кариаду своё имя в его память и пыталась найти оправдание и противовес его злодеяниям — но теперь я столкнулась с правдой. Я делала это скорее из чувства долга и гордости, чем из прощения. Ибо Оуэн лежал у меня на сердце, как камень, и я никогда, никогда по-настоящему не прощу его!

Солнечный свет проникал сквозь веерообразные своды ветвей над головой. Аромат природных благовоний завораживал меня. Я мысленно вернулась в счастливые времена до тех ужасных лет — назад, назад — до того, как мы вообще услышали о сериале под названием «Люцифер» — до того, как Роуэн начал бродить по нашей залитой солнцем, полной растений квартире в Гринвич-Виллидж — назад, в первые дни нашего брака, когда мы с Оуэном переправлялись на пароме на Статен-Айленд и гуляли по пляжу, время от времени наклоняясь, чтобы вытряхнуть песок из обуви — и мы лежали на песке, слушая дикую, сладкую песню моря — и я тянулась, чтобы прикоснуться к лицу Оуэна, когда он наклонялся надо мной… это был не Статен-Айленд! — и это был не Оуэн!… это был тот, кто всегда приходил ко мне в этом сумеречном мире, его лицо было тенью под его широкополой, высокой, застегнутой на пряжку шляпой, его большой плащ окутывал меня, когда я прижималась к его сердцу… затем резкий крик пролетающей мимо чайки — о, что я сделала? — я что-то сказала? — почему он меня бросил?… вернись, О, вернись!… неужели эта мечта всегда должна заканчиваться именно так? О, приснись еще раз и сделай так, чтобы все получилось…

И он снова был там… На этот раз я не позволю ему уйти… моя рука скользнула по его тонким, выразительным чертам лица…

«Митти», — мягко произнес чей-то голос.

Митти? Кто это был? Меня звали Мэри… Митти была под моими веками…

Мои ресницы распахнулись. Он все еще был там, но шляпы не было, а глаза принадлежали Грегори Тауну.

Глава седьмая

«О, простите меня… наверное, мне это приснилось», — пробормотал я, отдергивая руку.

«Я знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой», — вздохнул он, садясь спиной к пеплу. Солнце, пробиваясь сквозь листья, отражалось в его светлых волосах и подчеркивало грубые черты лица. Он сунул очки в нагрудный карман рубашки, и я впервые видел его без них. На кого он мне напомнил — на Гарета? Но Гарет умел смеяться.

«Мне приснилось, что Оуэн — мой муж — вернулся, — объяснила я, — а потом это был кто-то другой — кто-то, кого я знаю давно, но только во снах. А вам никогда не снились повторяющиеся сны?»

Он отломил сухой папоротник и осторожно провел им по моему носу. «Странно, что ты об этом упомянула. На мгновение, когда я увидел тебя лежащей там, мне показалось, что моя любимая мечта ожила».

Ого, вот это ловушка! И я сам на неё напросился!

«Она всегда блондинка, а у тебя темные волосы».

«Спорим, она осветляет волосы?» — поддразнила я. Неужели он говорил серьезно?

«Дело не в волосах. Она не из нашего века. Она от природы светло-коричневая блондинка — хотя я и не люблю блондинок», — поспешно поправил он. «Знаешь, что мне напоминают твои волосы?»

Он тоже не принадлежал к этому столетию — я решил, что он скорее кавалер, чем любитель вечеринок.

«Коричневый атлас, — ответил он сам себе. — Как вечернее платье моей матери. Она была в нем прекрасна. Ваши волосы так же блестят, и, — он приподнял одну из моих длинных прядей своим папоротником, — там, где на них падают солнечные лучи, они переливаются всеми цветами радуги». Он помолчал, а я ждала, одновременно настороженная и ожидающая, но он лишь сказал: «Простите, надеюсь, вы не подумаете, что я был слишком личным».

«Это единственное приятное событие за весь день».

«Я мог бы догадаться», — ответил он. «Дана сказала мне, что у тебя был сильный шок».

«Не хуже, чем она. О, Грег, она тебе рассказывала о Фрейе? И… и об аварии?» Я снова чуть не потерял контроль над собой. Его руки крепко схватили меня за плечи.

«Я освещал эту историю, — сказал он. — Джуниор получил то, что заслужил. Мне жаль его родителей, но в каком-то смысле это была и их вина».

«Они могут подумать, что это было моё».

«Ваш!»

«Я… я проклинал его, когда увидел, как он намеренно сбил собаку», — признался я, чувствуя одновременно облегчение и глупость, рассказывая об этом.

«Я слышал. Я бы поступил так же».

Я уставилась на него. «Кто тебе сказал?»

«Я подслушала, как миссис Кэрриер говорила Ирву Гуду — шерифу, — когда он подошел, чтобы допросить свидетелей».

«Тогда это будет повсюду в городе», — простонал я.

«К сожалению, да. Но вы всё равно не имеете никакого отношения к тому, что Джуниор пропустил тот поворот».

«Надеюсь, Элспет и Мелвин это понимают».

«Это может стать проблемой», — нахмурился он. «Элспет от природы склонна к болезненным переживаниям. Мелвин был дураком, позволив ей увидеть тело». Он остановился, увидев мое изумленное лицо.

Тени листьев давили на меня, и я вздрогнула. «Как бы мне хотелось им чем-нибудь помочь».

«Лучиан был с ними, когда я уходил. Он их утешит».

Я рассеянно копалась в мхе, не обращая внимания на грязь, скапливающуюся под ногтями. «Ты уверена? В нём есть что-то такое, что… что меня беспокоит. Я ещё не была в церкви по этой причине…»

Вдали раздался звон коровьих колокольчиков, возвестивших об окончании молитвы. Мы сидели в тишине, пока где-то в лесу не появился крапивник, положивший конец нашим размышлениям.

«Как поживает щенок?» — спросил я.

«Дана думает, что у него всё получится. Она смастерила инкубатор из коробки и лампочки. Как ты его назовёшь?»

Я об этом не задумывалась, но было приятно почувствовать, что жизнь может вернуться в хоть какое-то нормальное русло.

«Есть какие-нибудь идеи?»

«А как насчет „Цезаря“?»

«Нет, звучит слишком похоже на немецкого дога, но если вы имеете в виду способ его рождения, то почему бы не назвать его «Макдуфф»?»

«Кто „был преждевременно вырван из утробы матери“? Неплохо! Он похож на лохматого шотландца».

Меня снова захлестнула волна вины. Я прислонилась к дереву, пытаясь удержать равновесие в головокружительном вихре образов вокруг меня — жестокость мальчика, ответная жестокость внутри меня, Фрейя, лежащая там и страдающая, обвинение Роуэна и страх, лежащий в его основе, — и та последняя ночь с Оуэном. Я прикусила губу, чтобы сдержать слезы.

«Я пришел поговорить с вами о театрализованном представлении». Смена темы разговора у Грега была обдуманной, властной, успокаивающей. «—напомнить вам, что вы обещали помочь с оформлением».

«Я не забыла», — сказала я, вытирая слезы с щек. — «Но мне понадобится материал по истории Салема».

«В вашей башне есть отличная коллекция материалов о Салеме, и я вам помогу». Он перевернулся на живот и вопросительно посмотрел на меня. «Можете начать с моего сценария. У меня как раз есть экземпляр». Он вытащил из небольшого портфеля, который был с собой, объёмную рукопись. Наши руки соприкоснулись, когда я взял её, вызвав цепную реакцию в каждой клетке моего тела. Однако это было не просто физическое ощущение. Это было скорее чувство узнавания, ощущение того, что я уже знал прикосновение этой руки. В этом ощущении были и удовольствие, и отвращение.

«Вы знаете о театре гораздо больше, чем я», — говорил он. «Мне почти стыдно вам это показывать. Буду благодарен за любые ваши предложения».

Мое внимание привлекло примечание на первой странице: «Что это значит — Война Ковенов ?»

«Это название моей докторской диссертации. Моя теория заключается в том, что Новая Англия в колониальные времена была разделена на множество шабашей, практикующих колдовство в рамках четко выраженной кастовой системы. Другими словами, шабаши существовали не только среди ремесленников и фермеров, но и среди высшего класса, которые использовали народные суеверия в своих интересах. Это не было чем-то новым. По словам Маргарет Мюррей, Плантагенеты были практикующими ведьмами».

«Но строгие пуританы? Воспитанные в отвращении к колдовству?»

«Только когда это делал кто-то другой. Пуритане без колебаний использовали огонь против огня. Они полагались на «мудрых женщин» или «белых ведьм», таких как некая миссис Карвер, чьи «сияющие духи» убедили Коттона Мэзера в том, что на Массачусетс вот-вот обрушится новая буря колдовства. И сам Мэзер практиковал экзорцизм. Согласно его «Памятным провидениям» , он изгонял демонов из детей Гудвинов в Бостоне, особенно из девочки Марты».

«Да, доктор Брун упомянул об этом после того, как у Роуэна случился тот странный приступ. Я был удивлен, узнав, что он так много знает об истории Новой Англии».

«Доктор Брун — удивительный человек».

«Ему казалось, что симптомы Роуэна очень похожи на симптомы Марты Гудвин. Так ли это на самом деле?»

«Настолько, что я даже не знала, стоит ли об этом упоминать. У вашей маленькой дочки никогда не было доступа к книге Мазера, не так ли?»

Я покачала головой, лицо мое пылало. «Ты намекаешь, что Роуэн притворяется?»

«Вовсе нет. Я думал о силе внушения. Я как-нибудь принесу вам книгу Мэзера. Мы, потомки бриттов, до сих пор восприимчивы к подобным вещам — друидизм и языческие верования глубоко укоренились в нас. Что вы делаете, когда говорите, что всё идёт хорошо, ваша машина работает, ваша семья здорова…»

«Конечно, я стучу по дереву. А если у меня появляется ячмень в глазу, я плюю на золотое кольцо, растираю веко, и ячмень проходит».

«Ты шутишь?»

«Нет, я не такая. Это действительно работает. Меня этому научила мама».

«Вот — ты тоже суеверный».

Я откинулся на спинку дерева. «Если это работает, это не суеверие, а я знаю, что работает, хотя и не знаю почему».

«Вы подтверждаете мою точку зрения. Все эти вторжения превратили Англию в плавильный котёл религий. Когда пришло христианство, оно накрыло своими верованиями старые оковы, но они всё ещё существуют, и когда эта оболочка спадает, они проявляются. Ненавидеть колдовство — значит верить в него, а если вы в него верите, вы, естественно, прибегаете к контрмагии и насилию, чтобы искоренить его. И это опасно. Вспыхивает истерия, и тогда никто не в безопасности. Например, среди повешенных в Салеме были две женщины, младший брат которых был моим прямым предком…»

Я мысленно застонала — ещё одна любительница генеалогии, как и моя мать!

«…поэтому они вызывают у меня естественный интерес. Даже судьи колебались, признавая виновными таких убежденных членов церкви, но они не осмелились идти против паники, которую сами же и посеяли. Старшая сестра, Ребекка Нёрс, пожалуй, является наиболее часто упоминаемым случаем несправедливо осужденной невиновной, но младшая — Мэри Эсти — из всех жертв была самой умной и грамотной. В своем знаменитом обращении к апелляционным судьям, написанном ее собственной рукой, она просила не о собственной жизни, а о большей осторожности в будущих судебных процессах и о пересмотре дел признавшихся ведьм, чтобы они не обманули себя, спасая свою жизнь, и тем самым не были прокляты. Представьте себе, что осужденная женщина может проявлять сострадание к слабым!» Его карие глаза засияли. «Мэри Эсти преследует меня, Митти. Она была беспокойным духом. Согласно записям, ее призрак остановил все это ужасное дело».

«Ты ведь в это не веришь, правда?»

«Это сделали регистраторы. Так же поступил и мой предок, Беред Таун. Он был на шестнадцать лет моложе Мэри, которой на момент смерти было пятьдесят восемь. Его мать умерла, вынашивая его, поэтому Мэри была ему скорее матерью, чем сестрой».

Мэри — Таун — Эсти! Эти имена словно сошли со страниц моего сна, где изможденная маленькая женщина с раздутым животом сидела у камина и гладила свою кошку !

«Он стал каменщиком по профессии, — продолжил он, — в основном, наверное, делал надгробия, поскольку в те времена смерть всегда была с ними. В первой половине жизни он, вероятно, довольствовался изготовлением грубых маленьких плит, которые так часто можно увидеть в Новой Англии, с выгравированными черепами и другими символами, но после смерти Марии он провел почти восемь лет в Англии, совершенствуя свое мастерство. Когда в 1701 году умер один из судей Салема, вице-губернатор Уильям Стоутон, Тауну было поручено вырезать мрамор для его надгробия в Дорчестере. Он создал шедевр, ибо стал скульптором — и ангелом-мстителем одновременно. Он вырезал обоюдоострым лезвием».

"Что ты имеешь в виду?"

«В одном конце гробницы он воспроизвел герб семьи Стоутон. В другом он вырезал пару черепов со стилизованными ребрами, которые, какими бы ужасными они ни были, являются работой мастера. Кроме того, над двумя скелетами парит крылатая фигура с песочными часами в центре, что, вероятно, означает « Время летит ». Однако, если посмотреть на крылья и песочные часы под определенным углом, они приобретают вид вампира. В нашей семье передавалась история о том, что старый Таун намеренно отомстил за своих сестер. В сохранившихся фрагментах его дневника об этом нет упоминания, но он упоминал свою ненависть к Стоутону».

Я рассеянно ковырял зеленую часть листа, обнажая его скелетную структуру. «Почему Стоутон, а не другие судьи?»

«Полагаю, он был главным судьей на этих процессах и никогда не отрекался от своих слов, как это сделал его помощник Сэмюэл Севолл после смерти своей любимой дочери. Севолл считал смерть Сары Божьим наказанием и публично покаялся, но не Стоутон, который был в ярости, когда губернатор Фипс отменил судебные процессы».

Грег поджал губы, изображая сурового деспота, и прогремел: «Мы были близки к тому, чтобы очистить землю от ведьм… Кто препятствует правосудию, я не знаю».

Я зааплодировал. «Вам следует сыграть Стоутона в театрализованном представлении!» К моему удивлению, он сказал, что ему понравится изобразить старого ворчуна. «Будьте осторожны, — предупредил я. — Чтобы он выглядел убедительно, вы должны попытаться понять его точку зрения и — показать человечность в этом человеке».

«Если бы у него вообще были какие-либо ошибки, — прорычал он. — Если Севолл мог признать свою ошибку, почему Стоутон не мог?»

«Но Севолл потерял ребенка».

«Стоутону нечего было терять. Он никогда не женился».

«Поэтому он не мог ощутить Божье возмездие так, как это делал Севолл».

Грег нахмурился. «Я едва ли ожидал, что ты будешь защищать высокомерного фанатика…»

«А если твоя теория верна, то это ведьма из высшего общества, — напомнил я ему. — Американская история гораздо интереснее, чем я думал. Может, именно так нами сейчас и управляют — с помощью звонка, книги и магнитофона».

Теперь он рассмеялся. «Мы, между прочим, страна, где царит колдовство», — признал он. «Тринадцать колоний — своего рода шабаш, если хотите, — представленные тринадцатью пентаграммами в магическом круге на нашем первоначальном флаге».

«И не забудьте про тринадцать полосок!» — добавил я.

«Что еще хуже, мы продолжаем добавлять пентакли», — продолжил он игру. «Еще два штата, и у нас будет четыре ковена».

«Или колода карт».

Он полез в карман и вытащил доллар. «Вы когда-нибудь замечали эту пирамиду со светящимся глазом наверху?»

Я покачал головой. «Это лишь доказывает, что можно всю жизнь смотреть на что-то и так и не увидеть этого».

«Это прямо из Каббалы».

«Или масонство».

«Это примерно одно и то же. Вы когда-нибудь читали историю тамплиеров?»

Я признался, что нет. « Оккультный фон богобоязненной Америки ! Какое замечательное название для книги!» — воскликнул я. «Как вы думаете, у нас до сих пор есть ковены в правительстве?»

«В Вашингтоне может случиться всё что угодно». Он выпрямился и сел, его лицо оказалось на одном уровне с моим — настолько близко, что черты его лица размылись. Я боролась с желанием прикоснуться губами к его губам, но этот порыв, казалось, принадлежал не Митти Ллевеллин, а другой женщине, совершенно отстранённой от меня.

Листья зашуршали, и мы отстранились друг от друга, когда на нас упала тень. Она почти не изменилась — те же прозрачные глаза и бледная кожа, губы, изогнутые в улыбке саламандры.

Грег пришёл в себя первым. «Ирис, сегодня выходной?»

«Я закрыла магазин из уважения к Осбернам». «Что ты делаешь?» — спросили её глаза. «И я привела твою дочь домой».

Я вскочила на ноги. «Роуэн? Она была у Кэрриеров!»

Она пожала плечами. «Нет, она была у меня дома. Она знала, что Чарити и Мюриэль сегодня едут в Ла-Кросс». Она обратила выразительный взгляд на Грега. «Так важно давать детям возможность общаться».

Эта сука! Пытается выставить меня нерадивой матерью! Моя злость смешалась с болью. Неужели Роуэн солгала мне? Что она сказала Айрис?

«Давно не виделись, Митти», — продолжила она.

Недостаточно долго ! «Извините», — сказала я вслух. — «Мне нужно вернуться к Роуэн. Думаю, её не следует оставлять одну».

Контраргумент не возымел действия. «Конечно», — ответила она успокаивающим тоном, бережно положив руку на руку Грега. «Проведи меня домой, дорогой». Он неловко заерзал. «Мы с Грегом любим долгие прогулки», — добавила она.

«Я думала, плавание — это твой вид спорта!» — выпалила я, не успев остановиться.

Ее зрачки были почти незаметны в желто-зеленых радужках. «Нам это тоже нравится, правда, Грег?» Она потянула его за руку. «Пойдем, дорогая, Роуэн нужна мама. Пойдем».

«Ни в коем случае — не позволяйте мне вас задерживать». Я отвернулась. Если Грег собирался позволить ей возить его на себе, я больше не хотела с ним общаться.

«Подожди минутку, Митти!» — остановил он меня. «Извини, Айрис, мы с Митти работаем над конкурсом. В другой раз».

Грег задержался лишь на время, необходимое для объяснения некоторых пометок в его сценарии, но продолжительность его пребывания не имела значения. Она спровоцировала конфликт, и это обернулось против неё. Что касается Роуэн, это уже другой вопрос. После того, как Грег высадил меня у отеля «Феникс», я постучал в её дверь.

Наши взгляды встретились в зеркале, где она сидела, расчесывая свои локоны, и затем она отвела взгляд. «Ты сказал, что собираешься к своей тете, Роуэн».

«Я был дома, но её не было».

«Ты знала, что она уехала в Ла-Кросс. Мне об этом рассказала Айрис. У нас могут быть разногласия, Роуэн, но я никогда не думала, что ты будешь мне лгать».

«Нет. Я никогда не говорила, что звонила тете Чарити».

«Но ты же пошла к Айрис, зная, что я думала, будто ты у своей тети».

«Да», — вызывающе выпалила она мне. В моей голове снова зазвенел тревожный звонок — не стоит придавать этому слишком большого значения. Не превращайте Айрис в запретный плод. «И она была так добра, что проводила вас домой». Я попытался говорить убедительно, и, возможно, мне это удалось, потому что она бросила на меня удивленный взгляд.

«Я… э-э… я не говорила о нас», — добровольно призналась она.

«Я не думал, что ты так поступишь».

Я поспешно вышла. В моей комнате зазвонил телефон.

«Подчиняйся!» — на этот раз мужской голос. «Мы тебя предупреждали — мы тебя ненавидим — ведьма! Уходи — уходи!»

Я уронил телефон, смотрел на него, пока звонили еще несколько раз, а затем резко снял трубку.

«Послушай! О, это ты, Чарити, прости! Я думала, это кто-то другой. Когда ты вернулась? Значит, ты ничего не слышала… а, слышала? Да, это было ужасно. Мне очень жаль Элспет и Мелвина. Роуэн? Да, она здесь. Я сейчас ее…»

Я споткнулась о что-то, когда собиралась позвонить Роуэн. После того как она взяла трубку, я наклонилась, чтобы поднять её. Это была крошечная модель гоночной машинки, побитая и раздавленная. Внутри лежал кусок древесного угля.

Глава восьмая

В зале общинной церкви раздавалось звучание «Sanctus» Гуно, когда мы с Элисон заняли свои места на одной из скамеек. Я с удивлением взглянул на орган. Неужели Глэдис Пудеатор настолько улучшила свои навыки? Моя память меня не подвела. За пультом сидела стройная темноволосая женщина.

«Это мама Квентина? Я не знала, что она органистка», — прошептала я Элисон.

«Да, и очень хорошая. Глэдис в отпуске». В витражах преобладали янтарные и желтые тона, отбрасывая шафрановый свет на алтарь. Имена семей из Писхейвена заполняли раздел «В память» под окнами — Нёрсы, Клойсы, Кэрриеры, Тутейкеры и другие, отделяя их от тех, кто присоединился к церкви после её распада. Чарити и Дэймон прошли по проходу и сели на скамью чуть впереди. Мы наполовину поднялись, когда мощный мужчина среднего роста, за которым следовали миниатюрная женщина и огромный, шаркающий мальчишка, протиснулись через нас, чтобы добраться до другого конца нашей скамьи.

«Ирвинг и Мэвис Гуд», — прошептала Элисон. «Он шериф, а это их сын Джона», — добавила она, когда молодой человек, сгорбившись, присел рядом с матерью.

Я почувствовала извинение в тоне Элисон. Джона смотрел на нас пустым взглядом. Его детское личико сидело на маленькой головке, возвышающейся над его массивным мужским телом. Я старалась не замечать его, глядя дальше, на его отца. Ирв Гуд, когда-то городской задира, а теперь шериф! Глубокие морщины испещряли его лицо, а огромные кулаки были покрыты шрамами, некоторые из которых еще не зажили. Его жена сидела, сгорбившись, нервно теребя выбившиеся пряди седеющих волос.

«Ее отец владел пекарней Скотта».

Это точно не Мэвис Скотт! Неужели эта сгорбленная, сморщенная женщина с руками, сплющенными до костей, может быть той прекрасной Мэвис, которую я помнил?

Элисон ответила на мой взгляд: «Ты бы тоже так выглядела, если бы была замужем за капитаном Блайем. Ах да, и вот появляется еще один представитель закона — начальник полиции Писхейвена, помощник шерифа и патрульный».

Все эти титулы принадлежали одному человеку, которого я узнал как друга Гарета, Джима Уилларда. Перед ним были его жена, девушка примерно возраста Роуэна и маленький мальчик. Мать и дочь были миниатюрными и темноволосыми, но мальчик, несмотря на свой небольшой рост, уже был худощавым и долговязым, как его отец.

Дверь со скрипом открылась, и хор вошел в алтарь. Я с облегчением увидел, что Осбернов там нет. Но тут меня охватило еще большее беспокойство. Возможно, они где-то позади меня и наблюдают. «Ну же, ты слишком параноик», — отругал я себя.

Лучиан, облаченный в черную рясу со скарфальным покрывалом, поднялся на кафедру. Рода Джексон напряглась, когда начала размеренно исполнять четкие, звучные звуки доксологии. Опоздавшие поспешили занять свои места — Мюриэль и Калеб Тутакер чуть впереди семьи Гуд, а справа от нас беременная женщина пыталась протиснуться на нашу скамью. Ее румяный, крепко сложенный муж ждал позади нее, не пытаясь помочь или скрыть свою скуку. Две девочки тихо стояли позади своего отца.

«Редды», — выдохнула Элисон.

Где я слышала это имя? Ах да, Дэймон направлялся к ним домой утром, когда убили Фрейю. Почему всё должно было напоминать мне об этом? Я обернулась, чтобы посмотреть, не увижу ли я свою дочь. Люциан и его дочь Люси приехали рано, чтобы забрать Роуэна в воскресную школу. Девочки сидели на несколько скамеек позади нас, на другой стороне храма. Люси, хрупкая девочка с ниспадающими пепельно-русыми волосами, обрамляющими её бледное, худое лицо, сидела неподвижно и тихо, глядя на отца. Роуэн отстранился от неё, что-то шепча — я прикусила губу — Айрис Фолкнер, которая повернулась и торжествующе посмотрела на меня.

Мимо проплыла тарелка для пожертвований. В последний момент я удержалась, чтобы не уронить туда смятую салфетку вместо купюры, которую достала из сумочки. Элисон с улыбкой посмотрела на меня.

«Вот и мистер и миссис Биг», — прошептала она, заглушая следующий гимн. «Тайлер и Розалинд Бишоп. Как обычно, опоздали на сбор пожертвований. Он президент банка. Напыщенные типы, — добавила она, — но вам понравится их дочь. Она работает в Корпусе мира в Африке».

Она затихла, когда Люциан поднялся и положил руку на большую Библию, лежащую на кафедре. Он надел очки, а затем снова снял их — сначала я подумала, что это для пущего эффекта, но потом увидела, что его что-то отвлекло сзади. Грег медленно шел по проходу, осматривая прихожан в поисках кого-то. Я видела, как Айрис жестом предложила девушкам подвинуться, но он проигнорировал их и продолжил путь, пока не дошел до нашей скамьи. Извиняющимся кивком он протиснулся мимо Реддов и сел рядом со мной. Только тогда он, казалось, осознал неловкую паузу в службе, и по его лицу разлился сильный румянец.

Лучиан откашлялся. «Братья и сестры, — начал он своим особенно убедительным голосом, — вместо обычного текста я хотел бы прочитать речь, произнесенную перед группой агентов под прикрытием человеком, разыскиваемым властями…» Его брови сложились в два круга, когда он провел пальцем по странице. «Этот человек сказал своим агентам следующее: „Не думайте, что я пришел принести мир, но меч. Ибо я пришел разделить человека и отца его, и дочь и мать ее, и невестку и свекровь ее“. Суровые слова, скажете вы? Тогда послушайте это: „Если кто приходит ко Мне и не ненавидит отца своего и мать свою, и жену свою и детей своих, и братьев своих и сестер своих, и даже жизнь свою, тот не может быть Моим учеником“».

«Кто был этот безумный подрывник и где он был? В Беркли? В Белфасте? В Бейруте? Что бы вы сделали, если бы оказались там? Вызвали бы ФБР или ЦРУ? Что ж, друзья мои, вы родились слишком поздно. Почти на две тысячи лет. Этот подстрекатель, этот зачинщик семейного неповиновения, был нашим Господом и Спасителем, Иисусом Христом. Он говорил о приоритетах. Даже наши семейные обязанности не могут превзойти нашу преданность Ему».

Что он делал? Ставил детей в один ряд со старшими? Мой отец осудил бы такую интерпретацию.

«Это может показаться весьма суровым, — продолжил он более мягким тоном, — но Он сказал то же самое по-другому: „Я — путь, истина и жизнь; никто не приходит к Отцу иначе как через Меня“. Иудеям и язычникам было велено отступить от веры своих родителей, чтобы следовать за Ним, и Он просит этого от нас сегодня. Остерегайтесь, все вы, не рожденные свыше во Христе, чтобы ваши дети не возненавидели вас. Иисус требует верности, и отступничества быть не может».

«Друзья мои», — его одежда, словно летучая мышь, сползла с поднятых рук, — «повсюду истинные христиане окружены синагогой сатаны, описанной апостолом Иоанном в Откровении, — те, кто называют себя христианами, но таковыми не являются, потому что никогда по-настоящему не отдали свои сердца Иисусу. Они не знают крещения Духом. Позвольте мне рассказать вам об этой «синагоге»…»

Он нарисовал яркую картину — пустыню из неверующих христиан, атеистов, язычников, богохульников и отступников. Силу речи Лусиана нельзя было отрицать. Но затем он переключился на другую сторону картины, «синагогу Христа». Почему проповедники обычно так скучно представляют «хорошую» сторону? Начало шаркать ногами, сморкаться, и кашель стал повсеместным. Шериф, который охлаждался вентилятором с надписью «Иисус спасает! Предоставлено похоронным бюро Осберна», посмотрел на часы и начал пинать скамью впереди. Мюриэль Тутакер обернулась и бросила на него презрительный взгляд. Гомер Редд и Тайлер Бишоп бесцеремонно спали.

«И разве мы можем спастись одними лишь делами?» — кулак Лучиана опустился на кафедру. Головы резко откинулись назад, но тут же опустились, когда священник заговорил более спокойным тоном. Я тщетно пытался сосредоточиться, но отдаленный гул моторной лодки вырвал меня из окна. Сколько времени пройдет, прежде чем река начнет размывать фундамент этого здания? Еще пять лет — или три, или два — и эта часть Писхейвена будет затоплена каноистами, скользящими над головой, не подозревая о зданиях, дремлющих в грязи внизу…

Проснись! Послушай проповедь! Я снова попытался сосредоточиться. Христос то — Христос это — о ком же он говорил? Не о том Христе, о котором проповедовал мой отец. Но Лукиан на самом деле не проповедовал — он рекламировал: Христос, универсальный, буферизованный, антигистаминный, антацидный, поливитаминный препарат, который нужно принимать перед едой и перед сном…

Рука Грега прижалась к моей, почти не отвлекая меня от проповеди. Кровь бешено колотилась, и моя рука жаждала, чтобы ее взяли в руки.

«Итак, если кто-либо сегодня пожелает отдать свое сердце Христу, — голос Лукиана дрожал от волнения, — если он или она выступит вперед…»

Он ждал. Никто не двигался. «Не откладывайте», — настаивал он. «На этой неделе мы получили предупреждение. Прекрасный молодой член нашей общины внезапно и трагически погиб. Он был спасен, слава Господу! У нас есть это благословенное знание, что теперь он с Иисусом, аллилуйя! Но если бы он не…»

Где-то в глубине церкви послышался приглушенный всхлип. Элспет! Я впилась ногтями в ладони. Неужели он думал, что сможет утешить Осбернов таким образом? Я могла бы простить его, если бы это было его намерением. Но он знал правду о Джуниоре — он сам мне в этом признался. Как он мог быть таким лицемером по отношению к мальчику, который мучил беззащитных животных, чей последний поступок был проявлением неприкрытой жестокости? Это было лжесвидетельство!

«Иисус стоит у двери и ждет, — говорил Лукиан, — протягивая к тебе руки, скорбя о твоем колебании. Его взгляд остановился на мне, он пытался притянуть меня к себе, его воля боролась с моей. Я боролся с этой зловещей, гипнотической силой, которая не имела ничего общего с его словами. Наши взгляды встретились в смертельной схватке, пока мы висели в атмосфере, наполненной чем-то почти невыносимым, чем-то, что почти, но не совсем, пробудило воспоминание…»

«Беспокоитесь ли вы, что выбор Иисуса может вызвать смятение в вашей семье? Что они могут возражать против вашей преданности тому, кто выше и важнее их? Христос не оставил вам выбора. Если вы хотите войти в Его лоно, вы должны быть готовы ненавидеть свою мать и своего отца…»

Он вообще со мной не разговаривал! Я услышала шаги позади себя, увидела, как головы поворачиваются и одобрительно кивают. Роуэн спустился по проходу и опустился на колени у его ног.

Глава девять

Хотя я не был полностью убежден в подлинности «возрождения» Роуэн, я должен был признать, что были и побочные эффекты. Она, казалось, меньше боялась меня, как будто будущее сделало ее недоступной для меня. Но что еще лучше, теперь ее полностью приняли в Писхейвене. Какие бы демоны ни овладели ею в лесу той ночью, считалось, что они изгнаны. История была рассказана и пересказана, но если к ней и были какие-то негативные ассоциации, то теперь они исчезли. Наиболее распространенной теорией было предположение Чарити о том, что неспособность мужчин поднять Роуэн была результатом массового гипноза — возможно, вызванного Даной и мной или доктором Бруном.

Но присутствие святого в доме — это крест, который приходится нести каждому. Однажды ситуация обострилась, когда я подшивала ей подол платья перед зеркалом в полный рост в столовой, и ее внезапное движение привело к тому, что булавка вонзилась мне в большой палец.

«Черт возьми!» — воскликнул я, не подумав.

Моя дочь ответила приторно-сладким тоном: «Если бы только я могла привести тебя ко Христу!»

«Твои бабушка и дедушка так делали, когда я была маленькой девочкой».

Она отнеслась к этому с сомнением. «Вы пошли вперед?»

«Повернись!» — сказал я, постучав линейкой по полу.

«Ну, а вы?»

«Да, так было, когда я присоединился к церкви».

«Фу! Все так делают! Но это не значит, что ты взял на себя обязательства».

«Разве нет? Для меня это значило именно это».

«Но разве ты не видел ослепительного света? Разве Иисус протянул тебе руку?»

«С тобой случилось то же самое?» — спросил я.

«Да! — сказала я. — Дорогой Господь Иисус, возьми меня!» И крыша церкви разверзлась, и вот Он, улыбаясь мне, а подо мной Сатана проклинал и опустился в свою огненную яму. У Него были темные волосы, и Он… ну, Он чем-то напоминал Лукиана, только у Него была борода и белая мантия».

«Сатана?»

Она топнула ногой. «Нет, мама! Иисус!»

Таким образом, Лукиан в её сознании стал своего рода образом Христа, словно в результате духовного похищения: «Если хочешь быть моим учеником, то ненавидь свою мать!» Я удивилась, что она не отождествила Христа со своим отцом, но Лукиан ведь усердно работал над своим собственным образом.

«Значит, с этого момента вся твоя жизнь изменится?»

«Естественно», — ответила она, а затем с подозрением спросила: «Что вы имеете в виду?»

«Что ж, вам придётся выполнять свои задания с радостью и — ах да — вы будете читать целую главу из Библии каждый день».

"Хорошо…"

«И вы должны быть очень вежливы с людьми — например, с Даной. Вы были с ней не очень любезны».

«Она это сказала?»

«Нет, она бы не стала, но я видела, как ты её избегаешь, и иногда ты ведёшь себя почти грубо».

«Я ей не доверяю. Она ведьма».

«Кто это сказал?»

«Так делают все».

«Я думал, что в Писхейвене запрещена охота на ведьм».

«Я не против настоящих ведьм. Айрис гадала мне на картах Таро и сказала, что я должна остерегаться женщины чужеземной крови, которая является ведьмой».

«Американские индейцы — это далеко не иностранец», — усмехнулся я.

«Она еще и англичанка, и валлийка», — парировала она.

«Мы тоже так считаем».

Это заставило её на мгновение остановиться. «В общем, все уверены, что это Дана меня околдовала».

«Тебя не заколдовали. Тебе приснился кошмар».

«Кошмары не приклеивают тебя к земле. Люди говорят, что она наложила на меня проклятие».

Значит, слух перерос из гипнотического внушения в настоящее колдовство! Мой разум был в шоке. Неужели на дворе двадцатый век?

«Ты смотрел фильм «Изгоняющий дьявола», Роуэн?» — резко спросил я.

«Ты бы мне не позволил».

«Но вы всё равно это сделали?»

«Нет, я хотел, пока не услышал, как людей тошнит».

Я подавила в себе желание рассмеяться. «Но дети же об этом говорили?»

«Да. Кровать поднималась и опускалась, а её голова крутилась и крутилась, и…» — её глаза расширились. «Это я сделала?»

«Нет, конечно, нет», — заверил я её. «Ничего подобного не было. Это были всего лишь спецэффекты».

«Тетя Чарити говорит, что да».

«Тетя Чарити много чего говорит. Поэтому Айрис гадает не только по руке, но и по картам Таро».

«Ах да, и она обещала составить для меня астрологическую карту, а ещё она впадает в транс и говорит на каком-то странном языке».

«И ты называешь Дану ведьмой!»

«Это другое дело. Ирис — божественно вдохновлённая личность, так говорит Лучиан».

«Я думала, он не одобряет подобные вещи».

«В основном он этого не делает. Но он говорит, что Айрис использует их во славу Божью, особенно когда говорит на языках, как в Библии. И именно он подтолкнул меня к этому. Ой! Ты меня задел!»

«Простите за это». Дрожащей рукой я потянулся к линейке. «Стой спокойно!»

«Я не обязана тебя слушаться — ты ещё не пережил духовного перерождения».

Чёрт возьми, Лучиан! Нет, Боже, я не это имел в виду !

«Что ты имеешь против Айрис?» — резко спросил Роуэн.

Мне очень хотелось ей рассказать, но я знала, что она мне не поверит. «Я её не очень хорошо знаю», — начала я.

— Да, — перебила она. — Ты её боишься, не так ли? Она может рассказать правду о дяде Гарете.

Я схватила её за плечи и резко развернула. «О чём ты говоришь?»

Голубые глаза дрогнули. «Я… я не знаю, что она имела в виду. Она ничего не сказала, кроме того, что… что…»

«Кроме чего?»

«Дядя Гарет утонул, когда пытался доплыть до вашей лодки».

Мне было смертельно холодно. «А что ещё, Роуэн?»

«Вот и всё. Она сказала, что ты не захочешь, чтобы она об этом говорила». Она сделала дрожащий вдох. «Ты тоже его прокляла?»

«Конечно, нет!» Значит, именно на это намекала Айрис! «Я пыталась его спасти». Что-то на моем лице едва заметно коснулось Роуэн. Ее рука коснулась моей руки.

«Все знают о Джуниоре, — сказала она, — но я никому не рассказывала. И я никогда ничего не скажу о папе».

У меня на глазах выступили слезы, и я потянулась к ее руке, но она отдернулась. «Я не обсуждаю семейные дела», — сказала она равнодушно и выбежала за дверь, чуть не врезавшись в доктора Бруна.

«Ты как раз вовремя, чтобы выпить чего-нибудь освежающего», — сказал я ему. «Почему бы тебе не выйти и не посидеть в одном из шезлонгов на восточной стороне, где в тени? Что ты будешь заказывать?»

«Выпью немного лимонада, пожалуйста. Я только что вернулся из Гейс-Миллс и мне очень хочется пить».

«Гейс-Миллс довольно далеко», — заметил я, потягивая пару пивных коктейлей, а Макдафф шел за мной с огромной молочной костью во рту. «Я думал, пещера должна быть рядом с нашей рекой, а не с рекой Кикапу».

« Да , но я уже обошёл все пещеры в округе».

«А что насчёт Ложного Блаффа?»

«И это тоже. Какое место. Как минойский лабиринт. Мне пришлось прибегнуть к уловке Ариадны, иначе я бы заблудилась».

«Во время Гражданской войны в Богус-Блаффе прятались фальшивомонетчики — отсюда и его название. Федеральным властям было трудно их выгнать».

«Тем более очевидно, что это не та пещера. Они бы нашли то, что я ищу».

«Что именно вы ищете ?» — я отпил глоток своего шенди. «Я никогда не слышал всей истории. Все, что я знаю, это то, что она связана с моим амулетом и валлийским принцем по имени Мадог».

«Я иду по следам мифа, который мне когда-то рассказывала моя валлийская мать. Я думал, что это всего лишь легенда, пока не узнал, что в легендах кроется правда о нашем прошлом. Генрих Шлиман, используя ориентиры, описанные Гомером в «Илиаде », раскопал землю и обнаружил Трою. Археологи, используя Библию в качестве руководства, обнаружили такие места, как Ур и Иерихон. Чтобы быть хорошим археологом, нужно верить в мифы».

Его внимание отвлекла пчела, выползающая из кораллового отверстия одного из цветков трубчатой лианы, обвивавшей каменную стену дома. Пчела, вся в пыльце, на мгновение замерла, а затем улетела.

«Вот видите? Всё как я и говорила», — воскликнул доктор Брун. «Она возвращается домой, в свой улей, чтобы рассказать остальным миф о прекрасных цветах, полных нектара. Если бы они были людьми, они бы сказали: „Да? Бокалы в форме трубы? Как далеко? Десять миль? Очень смешно! Расскажите ещё один“. Но этой маленькой пчелке нужно всего лишь рассказать свой миф в таком вот маленьком танце…»

К моему изумлению, он вскочил и начал хлопать себя по коленям и кружиться туда-сюда, словно гном в ледерхозенах . Я не мог удержаться от смеха.

«Ах, ну вот! Улыбки снова появляются!» — воскликнул он, возвращаясь на своё место. «Когда я пришёл, что-то было не так, кажется? Так вот, как я вам и говорил, пчела исполняет свой миф, а другие прилетают за мёдом. Я тоже. Я видел ваш амулет и поверил».

«Это невероятно. Этого маленького кусочка серебра было достаточно, чтобы заставить вас вернуться сюда снова — на другой конец света».

Он покачал головой. « Нет! Я сумасшедший, но не настолько. Я провел другие исследования. Многие археологи, как и я, считают, что Колумб не был первым европейцем, прибывшим сюда».

«Тогда вы думаете, что Лейф Эрикссон добрался до континентальной Америки?»

«Конечно! И многие другие гораздо более ранние. Я нашел в Южной Америке резьбу, которая заставляет меня думать, что финикийцы вели оживленную торговлю между двумя полушариями еще в 2000 году до нашей эры. А еще есть миф о святом Брендане, который в VI веке отплыл на запад из Ирландии и открыл чудесный остров. Возможно, это так, а возможно, и нет, но в вашем штате Мэн есть стоячие камни со странными надписями. Когда-то считавшиеся рунами, они недавно были идентифицированы как древнегреческие, и некоторые ученые утверждают, что в алгонкинском языке много кельтских слов».

«Это согласуется с тем, что сказал Дана», — ответил я ему. «Виннебаго не верят, что они родом из Азии. „Мы родом отсюда!“ — настаивают они».

Голубые глаза заблестели. «Они не единственные индейцы, кто в это верит, и, возможно, они правы. Может быть, восточные народы — потомки индейцев, которые следовали за солнцем. Кто знает, может быть, это и был райский сад? Но об этом мы поговорим в другой раз. Вернемся к 1170 году нашей эры, когда, согласно легенде, принц Мадог отплыл на запад и высадился в заливе Мобил. Оставив часть своих людей в компании дружелюбных индейцев, он вернулся в Уэльс за новыми колонистами. Существует запись о том, что «Мадавк» отплыл с острова Ланди из Бристольского залива в 1171 году. По иронии судьбы, испанцы сделали принца Мадога исторически важным именно своими попытками доказать, что эта история — вымысел. В то же время Генрих VII Английский, Тюдор и валлиец, стремился доказать правдивость этой истории, чтобы дать Англии первоочередное право на Америку по сравнению с испанцами».

«Кто-нибудь когда-нибудь нашел какие-либо доказательства в ту или иную сторону?»

«В Джорджии, Алабаме и Теннесси сохранились руины фортов, построенных из особого вида бетона, характерного для раннего валлийского периода. Организация «Дочери американской революции» даже воздвигла памятник Мадогу в форте Морган на заливе Мобил».

«Но я не понимаю, какое отношение всё это имеет к пещере в Писхейвене».

«Считается, что валлийцы были поглощены дружелюбным индейским племенем, которое мигрировало на запад на протяжении нескольких столетий. Видите ли, когда англичане начали исследовать эту страну, они постоянно возвращались с рассказами о валлийскоязычных индейцах. Наконец, в прошлом веке художник по имени Кэтлин…»

«Джордж Кэтлин? Тот, кто рисовал индейцев?»

« Да . Он убедился, что индейцы мандан в Северной Дакоте могут быть потомками людей Мадога. Он составил список похожих слов на манданском и валлийском языках и указал, что манданские «лодки-волы», сделанные из плетеных каркасов, обтянутых шкурами, очень похожи на валлийские и ирландские коракли. Их керамика напоминала кельтскую, и у них были синие стеклянные бусины, похожие на те, что были найдены на острове Ланди, с которого, как вы помните, Мадог отправился в свое второе путешествие. В мифологии манданов была история о Ное, которую они могли заимствовать из христианского валлийского языка, и они почитали «большое каноэ», своего рода ковчег, в церемониях которого, как они верили, их предки прибыли с востока после великого потопа. Кэтлин также отметил, что индейцы мандан были светлее по цвету кожи и часто имели голубые глаза».

Он протянул руку и взял мой амулет в свою широкую ладонь. «Теперь мы подошли к Писхейвену и вот этому месту. Оно очень древнее».

«Можно ли провести анализ на содержание углерода?»

Он покачал головой. «Увы, радиоуглеродный анализ работает только с органическими материалами. Но рунические символы, если это действительно руны, буквы «М» и «Д», заинтриговали меня. Может быть, это означает «Мадог»? — спросил я себя. Индейцы бережно хранят свои реликвии. Но как это могло быть найдено в пещере Висконсина, если манданы живут в Дакоте? Затем я спросил: неужели все они поднялись вверх по Миссури? Может быть, группа из них продолжила путь вверх по Миссисипи, пока не достигла устья этой реки, а затем следовала вдоль неё до того места, где сейчас находится Писхейвен? И поскольку это территория виннебаго, разве не вероятно, что между двумя племенами существовала торговля — или война? Это может объяснить ещё одну загадку — почему существуют сходства между языками мандан и виннебаго, которых нет в других сиуанских языках».

«Что касается пещеры — была ли она местом захоронения? Вряд ли. Манданы никогда не хоронили своих мертвых. Они помещали их на эшафоты. Нет, я думаю, это было место катастрофы — эпидемии, голод, межплеменные войны — кто знает? Я понимаю, что это все лишь догадки, но я нахожусь на том этапе жизни, когда считаю нужным потакать своим прихотям. К тому же, здесь царит тишина, которая позволяет мне писать свою книгу».

Макдафф уснул у меня на коленях. Задумчиво поглаживая щенячью шерсть, я сказал: «Полагаю, ты исследовал нашу пещеру».

« Но, конечно ! Во-первых, это красивая пещера, но я ничего не нашел, даже несмотря на то, что направлял фонари на обрыв у входа. Там были только отвесные стены и обломки. Что касается залов, то в них нет ничего, кроме скальных образований, и это разочаровывает, потому что я чувствовал…» Он замялся.

«Что ты почувствовал?»

Он неловко заерзал. «Вы подумаете, что я дурак».

«Ты? Никогда!»

«Тогда я вам скажу. Это трудно описать, но в этой пещере было какое-то особое ощущение — трагический холод. В большинстве пещер холодно, но здесь дело было не в температуре. И всё же я ничего не нашёл».

«Возможно, отец Даны всё это забрал».

«Отец Даны!»

«Да. Он подарил тёте Бо амулет».

«Я этого не знала. Дана не говорит о себе. Нет, индианка бы не стала беспокоить такое место».

Макдафф пошевелился и зевнул. Острые щенячьи зубы закусили мою руку. Я легонько постучал его по носу и сбросил с колен.

«Интересно, заметил ли ты…» — начал я, но остановился. Я уже собирался спросить его, заметил ли он вмятины на стенах расщелины, но тут вспомнил предупреждение Даны. Если он упадет и получит травму или погибнет, я никогда себя не прощу. И это могло случиться, я был в этом убежден. На фоне непрекращающегося гула и суеты поздним летним днем ощущалось что-то еще, что-то, что затаилось и выжидал своего часа. Оно появилось только сейчас? Или оно всегда было здесь?

«Что вы собирались сказать?» — доктор Брун странно на меня посмотрел.

«Неважно. Я… я забыл».

Вопрос все еще читался на его лице, но нас отвлек громкий хлопок дверцы машины. Роуэн выбежал из дома.

«Привет, Лучиан! Привет, Люси!»

Это было своевременное прерывание.

Глава десятая

— У вас гости, — сказал доктор, поднимаясь. — Я пойду. Но Лучиан преградил ему путь. — Ах, господин доктор Брун, — сказал он с оттенком насмешки. — Не будем вас беспокоить. Я как раз отвёз Люси. Я пойду.

«Останься ненадолго, Лучиан», — предложил я, надеясь, что он не станет, но он тут же опустился в шезлонг и удобно откинул его на спинку.

«Пожалуйста, не уходите, доктор Брун», — умоляла я. «Я принесу еще лимонада для всех. Дорогая Роуэн, сходи проверь, проснулась ли Кари, и если да, приведи ее вниз». К тому времени, как я вышла на улицу с лимонадом и печеньем, Роуэн уже вернулась с ребенком. Она села, скрестив ноги, у ног Люси. Люси сидела чопорно и нервно на краю стула, ее короткая юбка была аккуратно заправлена под голые бедра, тонкие руки обхватывали колени. Темно-синие вены просвечивали сквозь прозрачную белую кожу ее лица, а большие круглые очки обрамляли ее близорукие глаза, придавая ей совиный взгляд. Конечно, она не была похожа на отца. Возможно, она унаследовала это от матери. Когда та умерла? Какая одинокая жизнь, должно быть, была у ребенка, выросшего в основном под присмотром домработниц!

«Мама и её лимонад!» — возражала Роуэн. «А ты, Люси, не предпочла бы газировку?»

«Н-нет, всё будет хорошо», — неуверенно пробормотала девушка, словно боясь меня обидеть. Я вернулась домой за очками. Когда я вернулась, Роуэн разговаривала с Люцианом.

«Мама думает, что Айрис — ведьма! Как бы я хотела, чтобы ты ей сказал, что это не так».

«Я никогда этого не говорила!» — возразила я, передавая поднос Люциану. «Я действительно удивлялась, как ты можешь мириться с ее увлечением оккультизмом».

Он откашлялся. «Понимаю, это сложно объяснить. Поначалу я сам сомневался в ней. Но она убедила меня, что использует свои… э-э… таланты во благо Бога. Она делает это не ради денег, и это то, что она умеет лучше всего. Иногда нужно бороться с огнём огнём. Благодаря умелому использованию астрологии и хиромантии, ей удаётся сближаться со своими юными друзьями и направлять их к… правильному мышлению. Она действительно замечательная».

«Значит, вас не беспокоит, что Люси ошивается возле своего магазина?»

«Наоборот. Я благодарна Айрис за то, что она так любезно предоставила Peacehaven неофициальный молодежный центр».

«Сначала я боялась Айрис. Иногда она говорит на каком-то странном языке, но папа сказал, что ученики тоже так делают, поэтому я больше не боялась», — выпалила Люси. Ее светлая кожа покрылась ярко-розовым оттенком, а бледные глаза моргнули за толстыми линзами очков, отчего она стала еще больше похожа на сову.

Ее отец был явно раздражен. «Она имеет в виду, что Айрис говорит на незнакомом языке», — объяснил он.

«Да, Роуэн мне об этом говорил», — ответил я.

«Вы молитесь на языках?» — внезапно спросил доктор Брун.

«Нет, — признался Лучиан. — Господь никогда не давал мне этого дара».

Доктор Брун наклонился вперед. «Что для тебя значит говорение на языках, Лучиан?»

В глазах священника появилось настороженное выражение. «Поскольку я никогда этого не делал, мне придется описать это так, как это делает Айрис. Она говорит, что внезапно обнаруживает, что молится — или восхваляет — словами, смысл которых ей неизвестен. Она просто знает, что это язык Бога, и Он предпочитает слышать именно его, а не какой-либо другой».

«Если она не знает, о чём молится, как она может знать, что молится о чём-то хорошем или, если уж на то пошло, что вообще молится Богу?» — спросил я.

«Она испытывает чувство восторга, — ответил Лукиан. — Это, безусловно, христианский феномен. Павел упоминает дар говорения на языках в той же главе Послания к Коринфянам, на которую ты мне когда-то ссылался, Мартин».

Доктор Брун рассеянно оторвал усик трубача и начал с ним возиться. «Это проблема, над которой я много думал, — сказал он. — Я знаю, что многие искренне верующие люди считают, что обладают даром говорения на языках, и, возможно, это так. Однако, согласно Книге Деяний, Пятидесятница была объединением людей многих народов, культур и языков, чтобы стать единым духом, единым религиозным разумом, и благодаря этому чуду все языки стали едины. Каждому человеку казалось, что все остальные говорят на его родном языке. Они знали, о чем говорят; Библия говорит об этом ясно: «И как же мы слышим каждый на своем языке, на котором родились?» Я молюсь, чтобы когда-нибудь мы снова достигли Пятидесятницы — силы всеобщего понимания. Но когда это произойдет, я думаю, мы, как и Бог, будем знать, о чем молимся. Неразборчивая тарабарщина может быть излияниями демонов, понимаете?»

Уголки губ Люциана опустились. «Вы хотите сказать, что дар миссис Фолкнер ненастоящий? Что он от Сатаны?»

Доктор Брун отставил свой напиток и встал, его силуэт на фоне западного неба так выделялся, что из растрепанных седых волос, казалось, вырывались языки пламени. «Я не говорю об отдельных случаях, — сказал он. — И я не выдвигаю обвинений. Я лишь изложил вам свою интерпретацию. А теперь мне пора идти. Старик порой бывает многословным и утомительным».

После его ухода Роуэн отвел Люси в ее комнату послушать пластинки. Вскоре громкость звука зашкаливала, и я предложил Люсиану прогуляться и дать ушам отдохнуть. Когда мы обошли дом с западной стороны, я увидел Дану, склонившуюся над чем-то под одним из окон. Выпрямившись, я увидел, что она держит в ладони крошечную синюю птичку.

«Оно ударилось о окно?» Меня никогда не покидало чувство вины, когда в моем доме погибало одно из этих существ.

Дана кивнула, поглаживая крошечную грудь. Она легонько подышала в приоткрытый клюв. Спустя долгое время глаза приоткрылись. Она продолжала гладить его, бормоча что-то на языке, который, как я предположила, был языком виннебаго. Глаза превратились в две круглые черные бусинки на фиолетовой голове. Лазурные крылья затрепетали. Дана подняла взгляд с улыбкой.

«Сердце снова бьётся. Сейчас я согрею своего младшего брата руками, чтобы он не умер от шока. Видишь, он сопротивляется. Это хорошо. Крылья не сломаны, потому что он их не волочит по земле». Она поставила индиговую помпон на залитый солнцем выступ, где он, сонно покачиваясь, балансировал на тёплом камне. На солнце его перья переливались от сапфирового до павлиньего синего, с элегантными чёрными кончиками на крыльях — живой драгоценный камень.

«Разве он не красавец?» — воскликнула я, нежно касаясь его горла. Его крошечный черно-белый клюв исследовал мой палец, и на мгновение мне показалось, что он узнал во мне друга, но он расправил крылья, еще секунду подержал их в воздухе, а затем взмыл вверх. Дана рассмеялась над моим разочарованием.

«Никогда не ждите благодарности от дикой птицы, — сказала она. — Представьте, как бы вы себя чувствовали, если бы проснулись и обнаружили, что гигант гладит вас по горлу».

«У нас здесь работает отряд по спасению диких животных», — объяснила я Лучиану, который хмурился, глядя на удаляющуюся фигуру Даны.

Мы достигли скалистого холма, образувшего естественную площадку на краю обрыва. Всего в нескольких футах от нас из подножия скалы возвышалась выветренная колонна Томагавк-Рок. Внизу, под сенью вязов и кленов, горожане занимались своими делами. Дальше река, словно позолоченная змея, расплывалась в лучах заходящего солнца. Закрыв глаза, я обмякла, прислонившись к камню, но мои нервы оставались начеку — я чувствовала присутствие мужчины рядом со мной. Я ощущала его руку рядом с моей, но не совсем касающуюся. Почему у меня были такие противоречивые чувства и к нему, и к Грегу? И все же это было не совсем то же самое. Меня, несомненно, тянуло к Грегу, как когда-то я думала, что никогда не потянусь ни к кому, кроме Оуэна, но я не могла избавиться от ощущения какой-то силы — или сил — извне, которые разделяли нас. С Люцианом все было наоборот. Люциан-человек вызывал у меня отвращение, а Люциан-министр раздражал. Лишь другая личность, которую я изредка замечала, обладала почти зловещей притягательностью. Кто же сидел сейчас рядом со мной? Его мизинец скрестил мой. Такой незначительный, невинный жест! И все же я почувствовала себя оскорбленной — отчасти из-за реакции, которая глубоко внутри меня.

«Я рада, что ты сегодня привела Люси», — сказала я, убирая руку.

«Ей очень одиноко без матери, — сказал он. — Нас только двое. Миссис Соумс, наша экономка, не очень приятная в общении. Она упрямая старуха. По какой-то странной причине у нее есть комплексы по поводу Айрис. Люси пригласила ее на ужин, а миссис Соумс отказалась готовить».

Что ж, миссис Соумс заслуживает похвалы ! — подумал я.

«Она напоминает мне Дану, — продолжил он. — Она подслушивает».

«Дана никогда так не делает!» — возмутилась я.

«Почему она только что здесь оказалась? Не можешь сказать, что это была та птица».

«Если кто и имеет здесь право, так это она! Вероятно, она зашла проведать Кари и Макдаффа. И она очень хорошо к этому относится».

«Она тебе нравится, не так ли?»

«Да, безусловно».

«Что ж, на твоем месте я бы не торопился. Мы многого не знаем».

Я сердито повернулась к нему. «Ты многого обо мне не знаешь, Люциан, так что тебе тоже лучше быть со мной осторожнее. Надеюсь, ты не из тех глупцов, которые считают её ведьмой!»

«Я это говорил?»

«Нет, но вы же слышали это от других и поверили им, не так ли?»

«Скажем так, я ей не доверяю. Она не христианка…»

«Она верит в Христа — она сама об этом заявила».

«Сомневаюсь. Хотя надеюсь, ради неё — и ради тебя, что это так». Он улыбнулся. «Давай не будем ссориться, Митти. Хотя ты очень красива, когда твои глаза так сверкают».

Он застал меня врасплох. Мне не нужна была от него лесть, и я быстро сменил тему. «Вам когда-нибудь рассказывали легенду о скале Томагавк?» Я не дал ему возможности ответить. «Индейцы говорят, что её поставил туда Создатель Земли, чтобы защитить от торнадо и других стихийных бедствий».

«Однако это не помогло остановить реку», — заметил он.

«Возможно, его защита начинается здесь. Вы понимаете, что эта скала находится всего в нескольких футах от нас, но из-за перепада высот до неё — целые мили? Иногда мне хочется построить к ней мост».

«Почему бы и нет?»

«Это было бы жульничеством».

"Почему?"

«Потому что хорошо иметь наглядный пример недостижимого. У Бога должны быть места, где только Он один может стоять на своем месте».

Невольно я бросил вызов. В его глазах вспыхнул странный блеск, и я подумал, насколько он в тот момент не похож на священника.

«Знаете, — медленно произнес он, — я думаю, у меня получится».

«Лучиан, ты не серьёзно!» — он присел на корточки. — «Не надо! Ты упадёшь!»

Но он уже бежал и теперь прыгнул — через пропасть между отвесной скалой и плоской вершиной. Прыжок был удачным — если бы он смог сдержать инерцию, если бы не поскользнулся. Передо мной промелькнули образы его тела, падающего с другой стороны на острые камни внизу, но он приземлился легко и уверенно, на мгновение покачнулся, а затем восстановил равновесие. Он медленно повернулся и триумфально посмотрел на меня.

«Теперь это принадлежит мне, а также Богу!» — воскликнул он. «Я стою на вершине храма, как и Христос!»

«Да, и это дьявол его туда заточил!» — крикнул я в ответ. Что же ему теперь делать? На скале не было места для обратного прыжка. Казалось, он не замечал опасности, стоя с поднятыми руками, пока заходящее солнце окутывало его пылающими одеждами. Его глаза искали меня, но это был не Лукиан. Мне вспомнился Симон Маг, готовящийся взлететь . Но это была апокрифическая история — далёкая и нереальная, в то время как сцена передо мной вызвала ощущение личного участия в какой-то древней драме, ощущения, что я знал этого человека много веков назад.

«Я на месте Бога!» — закричал он. «Знаете ли вы меня? Я — Бог! Почему же вы не преклоните колени и не поклонитесь мне?»

Я был слишком потрясен, чтобы ответить. Внезапная ярость потрясла его, и из его уст вырвался поток невнятных слов. Хотя я не мог понять их смысла, в них не было и следа яда. Затем облако накрыло заходящее солнце, сняв с него одежду и превратив его обратно в Люциана — худощавого мужчину в красной спортивной рубашке и брюках. Его рот отвис, лицо побледнело, на лбу выступил пот, и он, казалось, впервые осознал, где находится. Он согнулся, чтобы совершить обратный прыжок, потерял самообладание и осторожно опустился на четвереньки на крошечном островке в небе.

«Я… я не могу этого сделать», — выдохнул он, вцепившись в камень.

«Даже не пытайся! Я пойду за помощью». Я направился к сараю за выдвижной лестницей, но Дана уже шла с ней, а доктор Брун бежал к нам с мотоком веревки. Он бросил один конец Лучиану и крикнул ему, чтобы тот привязал его к поясу. Другой конец доктор Брун прикрепил к ближайшему дубу. Затем мы втроем перетащили лестницу через пропасть и крепко держали ее.

Лучиан выполз по лестнице, но она провисла под его весом, и он вскарабкался обратно.

«Не волнуйтесь, всё выдержит», — заверил его доктор Брун. «А если нет, то верёвка не даст вам упасть».

Он снова попытался, и снова отступил.

«Вы должны нам доверять», — настаивал доктор Брун.

Взгляд Люциана метался от лица к лицу. Полагаю, во всем Писхейвене он не смог бы найти и троих людей, которым бы доверял меньше. Он покачал головой и ухватился за свою вершину. Доктор Брун потерял терпение. «Хорошо, если вы не хотите, чтобы мы вам помогли, уходите тем же путем, которым пришли». Он подошел к дереву и начал работать с узлом на веревке.

«Нет, нет!» — крикнул Лучиан. — «Я сделаю это! Не оставляй меня!»

Он медленно, понемногу, продвигался по лестнице, которая скрипела и раскачивалась, а мы держали веревку натянутой.

«Не знаю, что могло меня к этому подтолкнуть», — смущенно пробормотал министр, благополучно вернувшись на обрыв.

«Я же тебе говорил — дьявол», — поддразнил я, а потом пожалел. Было действительно неприлично еще больше лишать его мужественности. В своем огорчении Люциан стал более симпатичным, если не сказать обаятельным, чем когда-либо. «По крайней мере, ты, возможно, установил рекорд», — утешил я его. «Ты, вероятно, первый человек, когда-либо ступивший на скалу Томагавк».

— Ты ведь ничего об этом не скажешь, правда? — тревожно спросил он.

«А зачем нам это?» — резко ответила Дана, когда они с доктором Бруном отошли. «Парни из Виннебаго постоянно так делают в Деллсе».

«На каком языке вы говорили?» — спросил я, когда они ушли. «Я ни слова не понимал».

«Язык?» — недоуменно спросил он, а затем его глаза загорелись. «Вы думаете, я говорил на языках? Должно быть, это оно — на меня сошел Святой Дух!»

«Это совсем не походило на речь Святого Духа — вы были слишком разгневаны. Но поначалу вы говорили по-английски — сказали, что вы Бог, и удивлялись, почему я вам не поклоняюсь».

Он схватил меня за запястье. «Я сказал, что я Бог? О, моя дорогая Митти, должно быть, я тебя ужасно потряс, раз ты можешь себе такое представить. Это было бы кощунством!» Он погладил мою руку. «Я тебя, конечно, немного поразил, не так ли?»

Глава одиннадцатая

Божья коровка, божья коровка!

Наконец-то ты дома!

Но где ваши дети?

Пока вы бродите с ведьмами?

Итак, на линии оказался плохой поэт, подумала я, скорее с улыбкой, чем с испугом. Телефон зазвонил, когда я вошла в дом после долгого дня за рулем за городом с Даной. Мы ездили на старую ферму тети Бо, чтобы Дана могла доставить свои травы Дилану, новому владельцу, для его магазина колдовства в Мэдисоне. Затем мы заехали на ферму Хоббсов, чтобы оставить продукты для старой Руби Хоббс, которая не умела водить машину и жила одна с тех пор, как два года назад умер ее брат. Полуглухая, неопрятная и подозрительная к незнакомцам, Руби была воплощением стереотипной ведьмы. В Салеме она бы вела себя как ведьма, но без истерики. Ее фермерский дом тоже был типичным — без водопровода, без электричества, комнаты, заваленные хламом и увешанные паутиной. Единственной ее роскошью был телефон. Я спросила, могу ли я позвонить Роуэн и сказать ей, чтобы она поставила мясной рулет в духовку.

«Если заплатишь мне двадцать центов», — резко ответила она. Затем под грязными щеками медленно прокрался румянец, когда она заметила упрек в глазах Даны. «Извини, наверное, не стоило этого говорить, — что ты приносишь мои вещи. Меня бесит шериф. Теперь он арендует мой сарай, думает, что может пользоваться моим телефоном сколько угодно, а у меня ограниченная связь».

После того, как мы с Руби уехали, мы с Даной заехали на ферму Реддов — какой контраст! — чтобы навестить Эстер и новорожденного малыша, а потом вернулись домой. И вот этот зловещий телефонный звонок — первый за несколько недель. Кто мог знать о нашем визите на «ведьмину» ферму Дилана? Я ничего не говорила об этом ни Роуэну, ни Эстер.

Мои пальцы напряглись на инструменте. Кто-то на другом конце линии слушал. Я тоже слушала, чувствуя запах страха в ноздрях. К этому моменту Кэри и Макдафф уже должны были бы броситься мне навстречу. И я не слышала, как наверху играла кассета Роуэна.

Когда я уже собирался положить трубку, собеседник снова заговорил:

Божья коровка! Божья коровка!

Тебе всё равно?

Осмотрите дом —

Их нигде нет!

Макдуфф выл на игровой площадке снаружи, но внутри дома была черная дыра в космосе. «Роуэн! Кариад! Не играйте в игры! Где вы?»

Мои поиски наконец привели меня к башне, где я взяла телефон и начала набирать номер Джима Уилларда, но потом опомнилась. Это не… я бы не хотела, чтобы это стало делом полиции! Не должна думать о Сьюзи Тутакер. Я набрала номер Дарси. Ответила Мэрион. Нет, они не видели девочек. Затем Элисон… нет, она тоже. И никто из друзей Роуэна тоже. Я позвонила Грегу, но никто не ответил ни в его квартире, ни в редакции газеты. Меня охватила необоснованная злость из-за того, что он был недоступен, когда я больше всего в нем нуждалась. Люциан был дома, но не смог дать мне никакой информации. Как и Элспет. Уловила ли я злорадство в ее голосе? Мюриэль Тутакер звучала искренне обеспокоенной и умоляла меня позвонить, как только я их найду. Должно быть, моя тревога дает о себе знать, подумала я. Наконец, с неохотой, я позвонила в «Патч». Ответила Эдна Брэдбери, помощница Айрис.

«Нет, я их не видела. Почему бы тебе не позвонить Айрис домой? У нее сегодня выходной».

Я нашла букву F в разделе «Писхейвен» телефонной книги округа… Фолкнер, Айрис . Буквы расплылись, и я, чувствуя головокружение, прислонилась к столу тети Бо, пока башня вращалась, перенося меня в другую комнату и в другое время, когда я стояла перед…

* * * *

В конце длинного коридора вокруг стола собрались мужчины с угрюмыми лицами в кожаных дублетах. Один из них, одетый более официально в черное, колотил молотком из сосновых сучков по грубо отесанному дубовому столу, злобно глядя на женщину в длинном платье из льняной шерсти, стоявшую в нескольких шагах от меня. Казалось, я ее знаю, но не могу вспомнить, где. Это было не мое время и не мое место, и я изо всех сил пытался освободиться от этого — вернуться туда, где мне место, потому что я должен был кое-что сделать.

Но время повернулось против часовой стрелки, и я вместе с ним. Спасения не было.

«Добрый покорный слуга», — судья направил на неё молоток, — «эта женщина», — повернув молоток в мою сторону, — «выдвинула против вас серьёзные обвинения. Как вы отвечаете на обвинение, Добрый покорный слуга…?» Я чуть не рассмеялась вслух. Неужели он назвал её шлюхой?

«Честно говоря, это было уместно, ведь я вспомнил о ней. Ее фигура по-прежнему отличалась изящным кроем, а грубая ткань лифа обтягивала все еще упругую грудь. Ее светлые волосы были собраны в кружевную шапочку — слишком тонкую для того, чтобы ее могла носить женщина ее достатка».

«Как вы себя признаёте, Гуди Хоар?» — снова спросил судья.

«Не виновна, ваша честь», — сказала она, скромно склонив голову.

«Повтори обвинение, Гуди Эсти?» — приказал он.

Никто не произнес ни слова.

«Гуди Эсти, я тебя спрашивала, повторишь обвинение?» Мужчина смотрел на меня! Меня зовут Эсти?

«Да, ваша честь», — пробормотал тот, кем я, казалось, был. — «Я обвиняю эту женщину в развращении детей и слуг путем запугивания. Я знаю, что некоторые обвиняли ее в колдовстве…»

«И это правда!» — воскликнула женщина из числа зрителей. «Все знают, что она говорила, что будет жить бедно, пока жив её муж Уильям, но после его смерти ей следует жить лучше. И разве он не умер в тот самый день, когда она сказала, что умрёт? И разве она с тех пор не жила лучше?»

Прозвучал удар молотка. «Молчите, женщина! Вас не просили давать показания».

Но Сару Биббер, болтливую без умолку, заткнуться не удалось. «Неужели вы забыли, что проводили вскрытие, когда умер бедный Уильям?»

Судья допустил ошибку, ответив: «И вы забыли, что из этого ничего не вышло?»

«Хм!» — фыркнула она. — «Кто бы ни слышал о том, чтобы приспешники дьявола оставляли следы своего колдовства — если бы им этого не хотелось?»

Удар молотка оставил вмятину на столе. «Констебль, уведите эту женщину! Гуди Эсти, вы продолжите?»

«Я ничего не знаю о том, что она ведьма, — свидетельствовала я, — хотя, думаю, ей нравилось выдавать себя за ведьму. По правде говоря, после смерти мужа она стала жить лучше, но я думаю, дело не в магии. Она гадает и полагает по руке, чтобы заманивать своих клиентов кражами — ведь они боятся разделить судьбу Уильяма, — и своих собственных детей сделала сообщницами. Я знаю это, потому что, — мой голос дрожал, — моя дочь Сара была одной из ее жертв, как и Ребекка, дочь преподобного мистера Хейла. Тот самый платок, который она носит на шее, и ее красивая кружевная шапочка были моими, их обменял капитан корабля моему мужу на бочки, которые он сделал. Сара призналась, что взяла их, а также немного моего льна и мой хороший кусок посуды, и отдала этой Доркас Хоар, которая, я не сомневаюсь, продала это последней, потому что она сказала Саре, что сделает это». «Будь проклята и умри, если не послушаешься ее».

«Она лжет, Ваша честь!» — вскрикнула другая. «Этот платок мой, его мне подарил поклонник. Разве это грех для вдовы — иметь поклонника?»

Судья проигнорировал последнее замечание и повернулся ко мне. «Вы обвиняете эту женщину в колдовстве?»

«Нет, не колдовство — а воровство! И развращение детей».

«Что ты можешь сказать в своё оправдание, Гуди Хоар?»

«Мне самой нечего сказать в свою защиту», — заявила она. «Это сделает преподобный мистер Хейл. А что касается нее, — усмехнулась она мне, — она утверждает, что ворует! Она и не посмеет обвинить меня в колдовстве, когда все знают, что ее собственная мать была колдуньей…»

* * * *

…Я ехал верхом на своей кобыле по лесной долине. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Доркас понесла наказание за свои преступления — однажды утром её посадили в колодки и конфисковали все украденные вещи, которые удалось найти. Большинство из них так и не были найдены. Слишком мягкое наказание, на мой взгляд, но кроткий, наивный преподобный Хейл, как и предсказывала, заступился за неё. Внезапно моя лошадь заржала и встала на дыбы, чуть не сбросив меня. Я подумал, что её ужалила пчела, но тут кожаный ремень обмотался вокруг моей шеи и резко дернул меня с седла. Кобыла рванулась вперёд. Когда я поднимался на ноги, Доркас вышла на тропинку, размахивая огромным кнутом.

«Ты что, с ума сошёл?» — воскликнул я.

«Ты меня назвала дурой? Ведь всю жизнь ты была мне лишь занозой в заднице. Сначала ты забрала моего Уильяма…»

«Уильям!» — воскликнула я. — «Я почти не знала твоего мужа».

Она слабо рассмеялась. «Уилл Хоар? Думаешь, мне было бы хоть капля дела, если бы ты забрал его у меня? Не пытайся меня обмануть. Я имела в виду другого Уильяма».

«Он никогда не был твоим Уильямом. Он клялся в этом».

«Клятвы мужчины всегда следует воспринимать легкомысленно — как вы прекрасно знаете! Вы вышли замуж не за кого иного, как за меня, но кораблям нужны бочки, а ваш муж процветал. И все же вы всего лишь жена бондаря, не имеющая большего права на шелка, кружева и посеребренные изделия, чем я. Разве не моя вина, что ваша дочь любила меня настолько, чтобы дарить мне подарки? И разве вы не имели права выставлять меня на всеобщее позорение? Меня, бедную вдову с маленькими детьми на иждивении?»

«Судя по тому, что я слышала, Доркас, твой день в колодках принес тебе славу. Не только воровство набивает твои карманы, благоразумная шлюха!»

Она знала, как я её назвал. Её глаза горели, как болотный огонь, когда она отдёрнула кнут. Бежать было бы бесполезно; я мог только стоять и смотреть ей в глаза, молча молясь. Она помедлила, затем обрушила кнут, но этой секунды оказалось достаточно, чтобы сломить силу сыромятной кожи. Я схватил его, чувствуя жжение от его колец на руке, но я держался, притягивая её к себе, пока наши лица почти не соприкоснулись. Мы боролись лицом к лицу за контроль над кнутом, хотя она, держась за рукоять, имела преимущество. Я не знаю, чем бы всё закончилось, если бы коричневая рука не обхватила её шею и не оттащила назад.

«Не причиняй вреда другу Яватау!» Острие ножа скво было у горла Доркас. Яватау, мой друг с детства!

Доркас отпустила рукоятку, которая упала мне на бок, повиснув на кожаной обмотке, все еще обмотанной вокруг моей руки. Когда Яватау убрала нож, болотный костер снова разгорелся. «Однажды я отомщу, — прорычала она, — когда не останется никакой грязной, вонючей металлолома, чтобы помочь тебе. Если мне придется ждать всю жизнь — нет, если мы встретимся в другой жизни, я тебе за это отомщу! Твоя Сара меня любит. Кровь не делает дочь!»

* * * *

В моем поле зрения вновь сфокусировалась телефонная книга, и имя Айрис Фолкнер выделилось, словно напечатанное жирным шрифтом. Какие же уловки проделывал со мной ужас, что у меня появились такие фантазии? Неужели я схожу с ума?

Нет, это можно было легко объяснить, подумал я. Мой разум собрал похожие по форме кусочки из разных пазлов, но я мог их рассортировать и расставить в правильном порядке. Во-первых, было несомненное сходство между Доркас и Айрис. Что касается имени Мэри Эсти, я бы узнал его от Грега. Разве она не прародительница, погибшая в Салеме? И, учитывая все разговоры о театрализованном представлении, возможно, у меня появилась навязчивая идея о Салеме. С индианкой тоже было легко объяснить — Дана и её нож каким-то образом попали в мой сон — если это действительно был сон.

Но ведь это было не так, правда? Взгляд на наручные часы показал, что прошло совсем немного времени. Я положила палец на циферблат, чтобы позвать Айрис, но тут же передумала. Откуда я знаю, солгала ли она? Роуэн и Кари могут быть там, удерживаемые против своей воли, неспособные позвать её — я должна взять себя в руки! Что было последним, что сказала Доркас? «Кровь не делает дочь!» Пришло время встретиться с Айрис Фолкнер на её собственной территории.

* * * *

Северная половина дома Фолкнеров фактически соединяла узкий канал между скалистым выступом и коротким полуостровом, который в этом месте выступал из берега реки. Длинная улица, пересекающая полуостров, вела к подъездной дорожке и гаражу. Припарковав машину, я пошел по деревянному тротуару вдоль стороны гаража, обращенной к реке, пока мои шаги не стали глухо звенеть на дорожке, поддерживаемой сваями над водой. Под водой вода закручивалась, образуя своего рода мельничный канал, который протекал через решетки, похожие на подъемные ворота, по обеим сторонам здания. Мало кто в Писхейвене когда-либо бывал внутри — за исключением любовников Айрис. Фолкнеры тщательно оберегали свою частную жизнь, но говорили, что судья построил этот канал, чтобы он и его дочь могли там купаться.

Серые деревянные ступени с белыми решетчатыми подступенками вели к широкой веранде, окружавшей дом со стороны реки, словно палуба парохода с кормовым колесом. Верхняя палуба представляла собой еще одну веранду, и обе были украшены белыми деревянными ажурными элементами эпохи речных пароходов. Не найдя дверного звонка, я поднял латунный молоток в виде горгульи и постучал в дверь, которая неожиданно поддалась моему прикосновению.

Прихожая была пуста. Дом Айрис был таким же традиционным, как ее магазин — модным. Дальше стоял столик в прихожей, на котором в высоком зеркале с подсветкой по бокам отражался серебряный поднос для визитных карточек в форме херувима, держащего палитру художника. Впереди была широкая лестница. Гигантский филодендрон в массивной вазе у подножия перил поднимался на второй этаж.

«Входите!» — раздался голос Айрис сквозь тяжелые темно-золотые портьеры слева от меня. Я отодвинул их и вошел в комнату, которая на первый взгляд казалась пустой. Я ожидал увидеть великолепный вид на реку, но витражные окна над стеновыми панелями были плотно закрыты. На полу лежал бежевый восточный ковер, который был почти полностью скрыт тяжелой, богато украшенной мебелью, обитой бархатом сиреневого и янтарного цвета.

«Ты рано пришла, любимый», — раздался голос из глубины огромного кресла с высокой спинкой. «Я не ожидал тебя так скоро».

Первым моим побуждением было поспешно отступить, но срочность дела не позволила мне этого сделать. «Прошу прощения за вторжение, Айрис», — начала я.

Она поднялась, с трудом расстегивая последний крючок на струящемся зеленом шелковом кафтане.

«Что ты здесь делаешь?» Ее широко раскрытые губы расплылись в улыбке. «Какой приятный сюрприз!» — воскликнула она. «Я никогда не думала, что ты соизволишь навестить меня. Садись, я принесу тебе что-нибудь выпить».

Я отклонила оба предложения. «Я искала своих дочерей».

«Ты их потеряла? Боже мой, как неловко!» Она подошла к барной стойке и налила себе выпить. «Ты уверена, что не присоединишься ко мне?» Она прислонилась к барной стойке, позволяя кафтану сползти с ее обнаженных бедер.

Я внутренне кипела от злости. «Нет, спасибо. Извините, я не знала, что вы кого-то ждете».

Смущенная и растерянная, я двинулась обратно через бархатную арку, но ее следующий вопрос вывел меня из себя: «Вы думали, что найдете здесь своих дочерей?»

«Я не знала. Я звонила почти везде». Кто же этот «любовник», подумала я, — Грег?

Она отпила глоток своего напитка. «Почему ты просто не позвонил мне?»

Я неуклюже пыталась найти ответ. Почему я всегда чувствовала себя такой беззащитной перед ней? «Возможно, я подумала, что это хороший шанс увидеть этот великолепный дом, о котором я слышала всю свою жизнь».

«Теперь, когда вы здесь, позвольте мне показать вам все вокруг», — сказала она, ставя стакан на барную стойку. Я был уверен, что она мне не поверила.

«Нет, в другой раз. Мне нужно найти Роуэна и Кари».

«Ну же, откуда ты знаешь, что я их где-нибудь не приковала цепями?» — тихо спросила она.

«Айрис, я не в настроении для шуток. Можно я воспользуюсь твоим телефоном? Я хочу позвонить Джиму Уилларду».

«Полиция!» — Ее бледные ресницы дернулись. «О, Митти, прости!» — Она была вся в заботе. — «Я тебя дразнила. Чарити заехала сюда по пути в Ричленд-Центр, чтобы забрать… кое-что, что я для нее заказала. Твои девочки были с ней в машине».

«Но ведь сегодня Чарити поехала в Минерал-Пойнт со своим бридж-клубом», — подозрительно заметил я.

«Мероприятие отменили в последнюю минуту».

Я всё ещё не был убеждён. «Почему Роуэн не оставил записку?»

Она пожала плечами. «Ну, вы же знаете детей. К тому же, вы двое не очень близки, правда?»

Я стиснула зубы, не смея заговорить.

«В любом случае, — поспешно продолжила она, — она, наверное, думала, что доберется домой первой. Она сказала, что ты звонила с фермы Хоббсов».

Ошеломлённый облегчением, я плюхнулся в кресло, чтобы побороть головокружение.

«Бедная Митти, ты испугалась, правда? Я и не подозревала», — промурлыкала она. Она позволила мне пробежать несколько шагов, прежде чем ее когти снова вонзились в меня. «Вот, выпей это! Тебе это нужно».

Я с благодарностью выпил бренди, чувствуя, как он разматывает узелки по всей длине до самых кончиков пальцев ног.

«Теперь позвольте мне кое-что показать», — сказала она, когда я вернула бокал. «Что-то, что вдохновило вас». Согретая бренди и любопытством, я последовала за ней через коридор и через столовую в большую кладовую дворецкого.

«Мы находимся в той части дома, которая называется «мост», — сказала она. — А теперь смотрите!» Она открыла двойной люк, за которым предстала круглая металлическая лестница, ведущая вниз, в пространство под домом. Свет проникал сквозь перекладины решеток, образуя клетчатый узор на высоких бетонных дорожках по обеим сторонам быстрого течения. Алюминиевая лестница вела вниз, в воду.

«Помнишь историю, которую ты мне как-то рассказывал о городе в море?» — спросила она, когда мы спустились на воду.

Как я мог когда-либо забыть тот день?

Она вытянулась во весь рост на краю пролива, опустив руку в течение. «Я мечтала быть той принцессой», — размышляла она, в ее глазах отражалась черно-зеленая вода, струящаяся по подвалу. «Я мечтала утопить Писхейвен, как она утопила Исс».

«Неужели ты так ненавидишь Писхейвен?»

«Разве нужно ненавидеть что-то, чтобы хотеть это уничтожить? Когда видишь нетронутое снежное поле, чего тебе хочется? Пробраться сквозь него и разрушить его совершенство, не так ли? Кроме того, я бы прославила Писхейвен. Если бы не Эш, кто бы вообще услышал об Исе? Салем был бы еще одним грязным портовым городом Массачусетса, если бы не процессы над ведьмами». Она перевернулась на спину и обхватила голову руками. «Когда-то здесь беспрепятственно протекала река. После того, как ты рассказал мне о городе Ис, я предложила отцу, что если мы выроем более глубокий канал и установим решетки, которые можно будет поднимать и опускать с помощью электричества, мы сможем здесь купаться». Ее губы изогнулись в улыбке. «Мне нравилось представлять, что это будет место для свиданий меня и реки, и место для сброса отходов для надоедливых влюбленных. Разве у детей не бывает странных представлений?»

«Разве здесь зимой не образуется лёд?»

«Нет, там под водой находятся трубы с горячей водой и нагревательные элементы. Я ныряю туда почти каждый день, за исключением нулевой погоды».

«Вы разрешаете детям здесь купаться?» — с опаской спросила я.

«Нет, я бы не хотела брать на себя эту ответственность. В нескольких метрах от дома бурный водоворот. Если поднять решетку и кто-то, не осознающий опасности, попытается выплыть, его может затянуть в водоворот». Была ли она действительно настолько внимательна к деталям, или же она завуалировала угрозу?

«Когда я плаваю вокруг скалы, я всегда держусь за сваи, пока не выберусь из подводного течения», — продолжила она, с любопытством глядя на меня. «В конце концов, я совсем не похожа на вашу принцессу. Если бы я была ею, я бы, наверное, позволила занудам утонуть, но подходящих мужчин в Писхейвене слишком мало, чтобы быть расходным материалом».

А кроме Марка? — промелькнула у меня в голове. Нет, это было неоправданно подозрительно с моей стороны. Марк был бы слишком молод для неё. Но кто же был здесь? Грег? Люциан?

«Почему бы тебе просто не поплавать между решетками?» — подумал я.

«Зимой да, но это утомительно. Мне не нравится быть за решеткой».

«Вы не боитесь, что наводнение может смыть ваш дом?»

«Дом достаточно высокий, и скала прочная, в отличие от песчаника вдоль остальной части берега. Единственная неприятность — это коряги, лодки и прочий мусор, который плывет вниз по течению. Мне приходится нанимать мальчиков, чтобы их убирать. Но большая часть мусора проплывает мимо посреди реки». Она многозначительно посмотрела на свои наручные часы. «Ну, теперь, когда вы их увидели, я больше вас не задержу».

«Возможно, я как-нибудь приглашу Роуэна поплавать со мной», — заметила она, когда мы вернулись на первый этаж.

Снова этот намёк на угрозу. «Лучше бы ты этого не делала, Айрис».

«О, только между решетками», — заверила она меня.

«Я думала, ты не хочешь брать на себя ответственность за купание детей там», — напомнила я ей.

«Но Роуэн — не просто ещё один ребёнок, — сказала она, открывая входную дверь. — Мы с ней очень близки. Иногда мне кажется, что она мне больше дочь, чем тебе, Митти. Что между вами не так? Надеюсь, она когда-нибудь мне расскажет».

«Это тебя совсем не касается, Айрис?» — резко ответила я.

«Полагаю, ты права». Она положила ледяную руку мне на плечо. «Я просто хочу помочь, Митти. Думаю, она тебя боится. Что-то случилось, что привело к этому. Я видела это на её руке».

Я подумала, что она протягивает мне руку, чтобы попрощаться, но вместо этого она перевернула ее и начала рассматривать. «Ага! У тебя тоже такое есть!» — воскликнула она. «Видишь этот крестик? О, Митти, тебе нужно быть осторожнее. Сейчас у меня нет времени на чтение, но я с удовольствием сделаю это когда-нибудь».

Только бы не это! Я был рад наконец-то сбежать, хотя и было заманчиво задержаться и узнать, кто должен был позвонить.

«Спасибо, но я не из тех, кто заглядывает в будущее — мне слишком сложно справляться с настоящим», — сказал я, выходя на крыльцо.

«Ты все еще мне не доверяешь, Митти, — вздохнула она. — Это не очень разумно. Роуэн мне доверяет. Я могла бы тебе очень помочь. Кровные узы не создают отношения матери и дочери, ты…» знать ."

Она словно вырвала эту фразу прямо из моего сна! Ощущение нереальности преследовало меня, пока я отъезжал, я был так поглощен своими мыслями, что почти не заметил машину, направляющуюся в ту сторону, откуда я приехал, за исключением того, что это был не «Жук» Грега. Затем, с легким шоком, я понял, что за рулем был Квентин Джексон.

Глава двенадцатая

Ранние утренние заморозки возвестили о приближении осени. Мы с Даной вытащили все старые простыни, занавески, одеяла и покрывала, которые смогли найти, чтобы накрыть помидоры и другие нежные растения на ночь, отчаянно надеясь переждать до бабьего лета, чтобы закончить консервирование. Под руководством Дарси мы отправились в лес за сухими деревьями, которые Дарси спилил бензопилой.

Роуэн училась в первом классе старшей школы Ричленд-Центра. Автобус забирал её рано, и она редко бывала дома раньше четырёх. Иногда, однако, она выходила из автобуса в городе и шла к подруге или — о чём меня тревожила мысль — в магазин Айрис. Насколько я могла судить, она всегда ходила с группой, но воспоминание о бассейне Айрис и коварной реке за ним не давало мне покоя.

Между консервированием и заготовкой древесины у меня не было времени прочитать сценарий Грега, и я понял, что мне нужно больше изучить историю Салема. У меня заканчивались оправдания, которые я мог ему дать. Я боялся этой задачи, словно в темных страницах салемских преданий могло скрываться что-то, чего я не хотел бы обнаружить.

Однажды утром сильный моросящий дождь сорвал лесозаготовку и лишил меня последнего повода; поэтому после обеда я устроилась на диване с написанным Грегом сценарием. Роуэн, которая была дома с простудой, занималась в своей комнате. Передо мной на журнальном столике лежали справочники, которые я принесла из башни. В более теплый день я бы предпочла заниматься там, но в такую погоду я выбрала место у камина, а рядом со мной свернулся калачиком пушистый щенок.

Грег поместил действие своей первой сцены на кухню преподобного Сэмюэля Пэрриса, где его рабыня, наполовину кариб, наполовину негр, Титуба, тайно обучала юных девушек из Салем-Виллидж тайнам обеа и колдовства. Для чувствительной девятилетней Бетти Пэррис и невротичной двенадцатилетней Энн Патнэм, воспитанных в строгих кальвинистских учениях, направленных против козней сатаны и зла колдовства, рассказы Титубы о привидениях и заклинаниях были слишком яркими…

Я закрыла глаза и попыталась представить эту кухню. Если бы я собиралась разрабатывать декорации, мне понадобилось бы больше информации. Я начала листать книги, разложенные на журнальном столике, и наконец выбрала «Колдовство в Салеме» Чедвика Хансена:

«В начале 1692 года, — говорилось в документе, — несколько девушек из Салем-Виллидж… начали болеть и проявлять тревожные симптомы… припадки были настолько чудовищными и сильными, что очевидцы сходились во мнении, что девушки никак не могли притворяться… „Их движения во время припадков, — писал преподобный Деодат Лоусон, — сверхъестественны… как будто здоровый человек не смог бы согнуть свое тело… они были намного сильнее обычной силы этого же человека в здравом уме… Их руки, шеи и спины… поворачивались то в одну, то в другую сторону, и возвращались в исходное положение, так как они не могли делать это самостоятельно, и это выходило за рамки возможностей эпилептических припадков или естественных болезней“».

«Были и другие симптомы… временная потеря слуха, речи и зрения; потеря памяти, так что некоторые девушки не помнили, что с ними происходило во время приступов; ощущение удушья в горле; потеря аппетита… они видели призраков, которые мучили их самыми разными изощренными и жестокими способами. Они чувствовали, как их щипают и кусают, и часто на коже оставались настоящие следы…»

«Некоторое время врачи были в недоумении, но в конце концов один из них… доктор Уильям Григгс из Салем-Виллидж… поставил диагноз. „Злая рука, — объявил он, — на них напала“; девочки стали жертвами злонамеренного колдовства…»

Раздался громкий хлопок от мокрого полена в камине, на который ответил стук ледяного дождя по окнам. Затем позади меня заскрипела половица. Я коротко поднял глаза, ничего не увидел и уже собирался снова погрузиться в книгу, когда услышал шорох за диваном. Макдуфф сел, издав низкое рычание, а затем нырнул под диван.

Мяуканье заставило мое сердце снова забиться. Кошка Даны?

«Фантом?» — позвала я. «Как ты сюда попал? Сюда, киска, киска, киска!»

Никакой реакции. Потом заблеял козел. Козы? Он не мог попасть в дом. Что бы это ни было, оно ползало вокруг дивана. Затем показалась растрепанная рыжеволосая девушка — Роуэн! Смех замер у меня в горле, когда она начала кататься по полу у моих ног, ее глаза были затуманены и смотрели в пустоту. Боже мой, это опять!

«Остановите их, остановите их!» — выдохнула она, размахивая руками. — «Они меня щипают. Ой! Не кусайте меня! О, это Гуди Нёрс и Титуба преследуют меня, вы разве не видите?» Она бросилась вперёд, схватила меня за колено, затем отшатнулась назад, прижав руку к горлу, и её начало тошнить.

Я сидела как вкопанная, ужасные мысли проносились в моей голове. Роуэн нужно будет показать психиатру — отправить в психиатрическую клинику. Я упала на колени и попыталась обнять её.

«Роуэн, Роуэн, дорогая! Во имя Бога…»

Ее глаза вытаращились, а рот исказился. «Не произноси это имя!» — закричала она. «Мой господин — Сатана! Видишь?» — указала она. «Он идет к нам. Ооо, какой он противный!» Этот анахронизм вывел нас обоих из себя. Она начала хихикать, а я безвольно откинулся на диван. Макдуфф настороженно высунул нос.

«О, Роуэн, ты меня до смерти напугал!» — выдохнула я.

«Как я себя вёл? Я тебя здорово разозлил, правда?»

«Да, и если ты ещё раз так сделаешь, я…»

Она откинула локоны с глаз. «Вот именно! Я хочу повторить это — на конкурсе красоты. Это было прослушивание. Я читала сценарий Грега, и роль Энн Патнэм — лучшая роль для подростка. Я знаю, что вы в кастинг-комитете…»

«Именно поэтому я не могу рассказать дочери самое интересное. Что скажут другие девочки? Они все это время жили здесь и являются прямыми потомками ведьм». На мгновение нам показалось, что мы так близки. Мне было очень жаль ей отказывать.

«Это не значит, что они умеют играть», — нахмурилась она. «Айрис, Грег и Люциан все говорят, что я лучше всего подойду на эту роль. Просто ты не хочешь, чтобы я делала то, что мне вздумается».

В этом не было никаких сомнений — она унаследовала талант отца, но если бы мне пришлось помогать с подбором актеров и режиссурой, как я мог бы с чистой совестью отдать ей главную роль?

«Слушай, дорогая, ты только что была хороша — просто потрясающе хороша, но я не могу дать тебе эту роль. Решение будет за остальными членами комиссии. Тебе придётся пройти прослушивание, и если они сочтут тебя подходящей…»

Она ударила кулаком по кофейному столику. «Я права! Ты же знаешь. Но членам комитета это будет безразлично. Например, мистеру и миссис Осберн — они захотят, чтобы роль досталась Сисси, а миссис Уиллард будет бороться за Джессику…»

«Роуэн, дай мне закончить! Ты уже назвал трех человек на своей стороне…»

«Айрис не входит в состав комитета».

«Ну, Грег и Лучиан точно такие. Вот уж им и везет».

Она села рядом со мной и положила руку мне на плечо. «Ты поговоришь с ними, правда, мамочка?» Она так меня уже много лет так не называла. «Ты проголосуешь за меня, правда?»

Честно говоря, мне было неприятно это говорить. «Нет, мне придётся воздержаться. Пусть другие выберут тебя. Тогда ни у кого не будет жалоб. Поверь мне, это лучший выход».

Гроза прекратилась. «Черт тебя возьми!» — Макдафф снова спряталась под диван. — «Ты ненавидишь меня, потому что я похожа на папу. Я бы хотела, чтобы ты не была моей матерью. Я бы хотела, чтобы ею была Айрис — или тетя Черити — или кто угодно, только не…» Она прикрыла рот рукой, в глазах читался ужас, словно я могла внезапно наброситься на нее. «Я… я не это имела в виду». И все же я знала, что она имела это в виду.

«О, Роуэн, я люблю тебя! Ты же знаешь, как сильно я хочу, чтобы ты получила эту роль, так же сильно, как и ты сама этого хочешь». Я обнял её, но в моих объятиях была лишь пустая оболочка. Я отпустил её, она повернулась и выбежала из комнаты.

Прошло немало времени, прежде чем я смогла снова сосредоточиться на сценарии. Я смахнула слезу с бумаги. Если бы только я могла сказать Роуэн правду, может быть, она бы поняла… нет, я была слишком слаба, чтобы даже допустить такую мысль. Разрушить образ ее отца? Никогда! Я заставила себя читать дальше. Грег сказал, что придет сегодня днем.

«Титуба, — написал Грег свои сценические ремарки с шавианской многословностью, — искусно переплела предания своего индейского и африканского происхождения с суевериями своих английских хозяев, создавая захватывающие блюда для девушек, чье свободное время, как предполагалось, должно было быть посвящено изучению катехизиса и Священного Писания. Жизнь тех дней не предлагала женщинам много приятных развлечений. Мужчины и мальчики наслаждались охотой и рыбалкой, но работа женщин была тяжелой и скучной».

Неудивительно, что девушки взбунтовались! Представьте Роуэн и её подруг под таким давлением! Не то чтобы у современной молодёжи не было своих проблем, но разве действия этих салемских девушек не были естественной попыткой привлечь к себе внимание? Какой верный способ тиранить своих суровых старших! Или это можно было списать на это? Действовали ли в Салеме сверхъестественные силы? Были ли девушки околдованы — или, как мы бы сказали сейчас, одержимы? И всё взрослое сообщество оказалось в их власти — подростки, такие как Роуэн…

Мои глаза отказывались фокусироваться. Из влажного полена поднимался серый пар. Я заставил себя взять кочергу, чтобы разрыхлить дым…

…и уставился на огромную деревянную ложку в моей руке. Из котла, висящего в гигантском камине, поднимался пар. Я критически оценил содержимое — немного больше специй, но совсем чуть-чуть. Наши запасы истощались, и кто знает, когда прибудет корабль с новыми запасами?

Связанные узлами веревки, на которых был свисающий на кровати в комнате матрас, набитый соломой, заскрипели. Джошуа, должно быть, просыпается — ночью его мучила лихорадка, но я спустила ее с помощью клизмы. Теперь ему нужно подкрепиться. Я поднялась по тяжелым дубовым ступеням с миской оленины в руке. Мой сын все еще спал, его лоб был прохладным и влажным на ощупь. Глубокий сон поможет ему поправиться.

Я поправила одеяло, заправив обратно руку, которую он выкинул. Под ногтями была грязь, но он был так болен, что у меня не хватило духу заставить его умыться. Его высокая фигура тянулась по всей кровати — всего тринадцать, этот младший из моих детей, а его ноги уже торчали из-под кровати. Тринадцать!

Примерно того же возраста, что и те девочки, которые доставляли столько хлопот в Салем-Виллидж. Заколдованы? Им нужна была порка. И всё же, честное слово, рассказы Титубы о шабашах на пастбище священника, где был чернокожий… были не очень полезны для юных умов… Но это были не просто рассказы, не так ли? Я сам слишком хорошо это знал…

В моем воображении возник образ Титубы: черные, быстро движущиеся радужки в желтовато-белых глазах, которые никогда не смотрят прямо в глаза; толстые, угрюмые губы, постоянно хмурые брови, высокие скулы и высокий изогнутый нос. Она охотно призналась, казалось, с удовольствием компрометируя других. Была ли это ее месть свободным женщинам? О, она была хитра. Первое обвинение она выдвинула против Сары Гуд, изгоя. Время и никчемный муж оглушили и ожесточили Сару, поэтому, когда люди отказались ей помогать, она ответила проклятиями.

Вторая жертва Титубы была выше по социальной лестнице — Гаммер Осберн, женщина из обеспеченной семьи, но разве все не знали, что она жила со своим наемным работником до замужества? И еще семь имен были в книге Черного Человека, утверждала Титуба, но она не могла их прочитать. Ее описание могло бы подойти любому священнослужителю, который всегда носил черное. На ум приходило худое, длинное, бледное молодое лицо. Да, даже он! Но было бы неуместно думать о нем — ведь я много лет замужем за другим и являюсь матерью его девяти детей.

Это был не плохой брак, но и не хороший. Влюблённый жених, некогда уверенный в брачных узах, стал властным и бесчувственным. Для него любовные отношения были удовлетворением его насущной потребности и исполнением заповеди Господа. Чувства женщины не были описаны в Писании. Он был фермером и городским бондарём. Я вела его бухгалтерский учёт, хотя его не устраивало, что я, женщина, умею читать, писать и считать лучше него. Однажды, когда он застал меня за тем, как я делаю записи в дневнике, он бросил его в огонь.

«Думаешь, ты лучше своего положения, девушка?» — прорычал он. «Ты забываешь, что женщина создана для служения мужчине».

Я незаметно спустилась по лестнице и вылила бульон в кастрюлю. Ничего не выбрасывай, ничего не будешь жалеть! Я навалила еще хвороста на заднюю часть костра и перемешала остатки. Была холодная, по-мартовски холодная оттепель — вот бы снег вместо ледяного дождя, хлещущего по свинцовым окнам. Влага просачивалась сквозь стены и ручейками стекала на пол. Неудивительно, что было столько больных! Мне нужно сделать припарку из ромашки и мальвы в молоке для моей невестки, у которой болела и опухала грудь после того, как ее ребенок родился мертвым. А еще я обещала Гуди Редингтон, которая болела королевской болезнью, чай из лопуха и свежее мясо, а Гуди Хоу — концентрат наперстянки от приступов.

Но, за исключением спящего наверху сына, сегодня я, к счастью, была одна. Одиночество меня никогда не пугало. Правда, в лесу вокруг нас прятались индейцы — отбросы общества, считавшиеся поклонниками дьявола. Что эти простые люди знали о нашем дьяволе? Они прекрасно знали, что им всегда рады у моего костра, хотя Исаак и ворчал, что они съедают наши запасы. За то, что они получали, они всегда отдавали взамен. Особенно Яватау. Но мы почти выросли вместе. Ее отец, Носик, индеец племени Наумкеаг, иногда работал у моего отца. Он приводил с собой свою маленькую дочь, потому что ее мать умерла. Моя мать взяла малышку Яватау к нам домой, когда ее отец подхватил оспу, которая изуродовала его — поступок, который многие из наших соседей презирали. Когда Носик выздоровел, он сказал моей матери: «Индейцы знают, что у тебя есть сильное лекарство, защищающее от болезней белых людей. Твоя семья не больна. Ты можешь держать папу в безопасности?»

Ее ответ был странным. «Это зависит от матери-коровы».

И вот настал день, когда я лежала в лихорадке, с гнойными язвами на руках. Моя мать ликовала. «Корова-мать благословила тебя, Мария, ибо ты даешь молоко нежной рукой. Когда королева и знатные дамы будут лежать в постели с оспой, ты будешь здорова и сильна. Это секрет, который я узнала от Старейшин».

В тот день, когда пришел Яватау, моя мать достала нож и сделала два небольших крестообразных надреза на руке. Хотя ее темные глаза были полны недоумения, девочка не вздрогнула, пока кончиком ножа мать не смазала надрезы гноем из моих язв.

«Аихе!» — испуганно воскликнул ребёнок.

«Нет, я делаю тебе добро. Ты будешь немного болеть, как Мария, но я клянусь, что у тебя никогда не будет оспы на лице».

Яватау немного заболела, и Носорог отказался ходить на работу или приводить её с собой, потому что думал, что моя мать заразила её оспой. Но мы обе вскоре выздоровели, и вскоре после этого, когда индейцев поразила ещё одна эпидемия, Яватау осталась невредимой.

Теперь она была вдовой и жила одна в лесу, но всегда верила, что моя мать спасла её от оспы. Поэтому теперь она приносила мне травы, которые использовали её соплеменники в качестве лекарств, всегда дожидаясь, пока мужчины уйдут. Потом я слышала уханье совы, и она появлялась со своим мешочком, полным индейских лекарств. Я обменивала мясо и провизию на её травы, хотя думаю, она бы принесла их и без меня.

«Я не оказывал ей милостыню, хотя Исаак назвал бы это так, если бы знал, ведь она отплатила мне тем же, не только своими лекарствами, но и уроками по посадке и использованию некоторых странных растений Нового Света».

Сегодня в такую погоду она не придет. Как и Сара, моя старшая дочь, которой теперь нужно было заниматься своими делами. Ханна помогала своей кузине, которая лежала в роддоме — я позаботилась о том, чтобы Ханна была занята, твердо решив не дать ей попасть в лапы Доркас, как это случилось с Сарой. Исаак и мальчики шили бочки в сарае. Я как следует наверстала упущенное в прядении. Ужин состоял всего лишь из того, чтобы обмакнуть тушеное мясо в тарелки и разморозить тыквенный пирог. Нужно было еще починить кое-что, но это могло подождать до вечера. Я бы воровала — намеренно воровала бы сегодня. Как же я жаждала одной из тех книг, которые, как я слышала, читают в Бостоне и Лондоне, но Исаак разрешал в нашем доме только Женевскую Библию и Катехизм. Что ж, Священное Писание, безусловно, было бы лучшим чтением из двух, и если бы мои мужчины пришли пораньше, они бы увидели меня за чтением Священного Писания и подумали бы, что я святая женщина, которой я не являюсь.

Это была старая игра, в которую я играл: наугад открывал Библию в поисках послания, и она редко меня подводила, хотя, если попадалась глава «Родословные», приходилось пробовать второй раз. Тяжелая обложка открылась на семейном реестре, где я записал рождения, смерти и свадьбы: «Женат, Исаак Истик на Мэри Таун, 12 мая 1655 года». Исаак написал «Эсти» над «Истик». Ему нравилась краткая форма, но я предпочитал старую.

Я закрыла глаза, разрезала Библию рукой и провела пальцем по странице до упора, затем открыла глаза: «Не допусти, чтобы ведьма жила!» (Исх. 22:18). Я чуть не уронила книгу. Что же меня подтолкнуло обратиться к этому ужасному отрывку, так часто цитируемому нашим духовенством в последнее время? Я попробовала еще раз — на этот раз в Новом Завете, что должно быть безопаснее:

« Ибо одному Духом дается слово мудрости, а другому — слово знания тем же Духом » (1 Кор. 12:18).

«Слово мудрости», как однажды сказал наш священник, было дано богословам, подобным ему самому, а «слово знания» — учителям. « Другому даётся вера тем же Духом… » Что это означало? На полях была пометка: «Только творить чудеса …» Если апостолы могли творить чудеса, почему они не передали эту силу нам? «…другому дары исцеления тем же Духом …» Врачи? Нет, наши врачи исцеляли чаще пиявками, чем Духом, и их пациенты умирали так же часто, как и живы. Может быть, Павел предусмотрел духовных целителей внутри церкви? Если так, то где они сейчас? « И другому дела великие… » Я снова посмотрел на поля: « Творить чудеса против сатаны …» Опять чудеса! В эти трудные дни? Скорее всего, их назвали бы колдовством. « —и к другому пророчеству— » Любого, кто осмелится сегодня пророчествовать, назовут ведьмой, а ведьме нельзя позволять жить.

Делает ли это меня ведьмой — что временами у меня бывает «видение»? Заключила ли я в какой-то бессознательный момент сделку с дьяволом? Тогда моя бессмертная душа непременно будет проклята. Я содрогнулась, вспомнив сон, который мне приснился прошлой ночью. Я молилась, чтобы это был всего лишь перенасыщенный пудинг, ставший его причиной. В отличие от других снов, которые исчезают после пробуждения, этот все еще не давал мне покоя:

Я бродила под проливным дождем — мощными, проливными ливнями — наслаждаясь мыслью, что он тоже где-то там, промокший до костей, в то время как меня дождь не касался. И все же я еще не совсем отступила, и я заблудилась здесь, в темноте, не зная, что меня ждет впереди.

Я перехватила его на дамбе, ведущей в Дорчестер, всего несколько мгновений назад — если бы я еще могла измерить время — и чуть не утопила его. Как он мог поверить ей, а не мне? О, я наслаждалась тем, как накатывала на него волнами, пугая его бедную лошадь, пока та чуть не свалилась с дороги, и он не смог ехать дальше, а был вынужден вернуться в Бостон. И все же вокруг шептались голоса: «Прости его, Мэри! Прости!» Как я могла в своей ярости? «Тогда оставайся здесь, на другом конце света!» — хором отвечали они. «У нас для тебя нет места».

Блокгауз маячил передо мной. Он скоро пройдет здесь. Я тосковала по благословению его объятий — одновременно ненавидела и любила. Если бы не Доркас — нет, я не должна была позволить ее злобе загнать меня в ловушку подобного поведения. Я все еще любила его, даже несмотря на то, что он стал старым, раздражительным, а кожа на подбородке обвисла, и я должна была каким-то образом прорваться сквозь туман…

Там! Копыта шлёпаются по булыжникам!

«Уилл! Уилл! Куда ты едешь?» Я, не задумываясь, перешел на старомодную форму обращения.

Его лошадь испугалась, заржав в тревоге. Он резко остановил лошадь, затем сполз на землю и встал у головы животного, удерживая его. «Там, принц, — попытался он успокоить зверя, — был лишь легкий туман, пересекший наш путь. Здесь никого нет. Что с тобой случилось сегодня ночью? Ты чуть не сбросил меня с дамбы, и без всякой причины, хотя на мгновение мне показалось, что я увидел…»

Он резко обернулся, глаза его вытаращились, лицо болезненно побледнело в полумраке. «Мэри! Нет, это не ты! Должно быть, у меня жар, или, может быть, это дьявол пришел меня мучить, заставляя поверить, что я видел тебя на дамбе, твои глаза горели, как болотный огонь. Ты пришла, чтобы закончить то, что не сделала?»

«Уилл, Уилл, услышь меня — я пришёл просить прощения и прощать! Послушай меня — я люблю тебя!»

«Ах, это действительно лихорадка в голове. Мне кажется, она разговаривает со мной и протягивает руки. Глаза у нее больше не горят, а мокрые от дождя и слез. Была ли она все-таки невиновна? Не обидел ли я тебя, Мария?» Он вонзил кулак в бок коня. «Нет, это Сатана внушает мне эти сомнения. Я не ошибся. Я не позволю, чтобы я ошибся! Будь ты Люцифер или Вавилонская блудница — нет, будь ты та Мария, которую я когда-то любил, ты не сможешь превратить мой приговор во ложь!»

«Любимый…» — я попыталась снова, но ветер унес мой голос, сверкнула молния, и он упал на колени.

«О, Господи, Боже мой, Ты, Который привёл нас, Твой новый избранный народ, в эту пустыню — эту землю обетованную — спаси меня от Искусителя!» — молился он, сложив руки, скулы его пожелтели в сумерках. «Даже во всей её хитрости я любил её. Как я жаждал освободить её, вкусить её тело — о, эти плоти Вавилона! Разве я осуждал её, зная, что она принадлежит другому, и даже если бы я признал её невиновной, я никогда не смог бы познать её прекрасное тело? О, Боже, это Сатана говорит, подрывая мои убеждения, наказывая меня за то, что я делаю Твою работу, о, Господи! Да, да, это, несомненно, Сатана искушал меня освободить её, но я не поддался. Благодарю Тебя, Боже, что я не такой, как другие люди…»

Как же неосознанно он прошептал молитву фарисея! Моя рука была лишь тонкой струйкой влаги на его лбу, которую он вытер, словно дождь.

«Послушай меня, Уилл! Пусть твои уши не затыкаются фанатизмом и самоправедностью! Прислушайся к своим сомнениям! Неужели ты так уверен в воле Господа? Нет, не уверен, и это тебя подвело, моя любовь!»

«Она стоит передо мной неподвижно. Ее губы шевелятся, но я не слышу. Как же дьявол пытается обмануть меня, и мне плохо, очень плохо. Я не могу идти дальше». Он поднялся с колен, цепляясь за уздечку лошади. «Пойдем, принц, мы вернемся в дом Севолла!» Он вскочил в седло и помчался в сторону Бостона, но я побежала впереди него, плача и умоляя, зная, что скоро меня снова затянет в туман. «Уилл… Уилл…»

Он закрыл глаза рукой. «Сатана, отойди от меня! Я сегодня поранил тебе пятку. Убирайся отсюда, Мария! Я знаю, что ты принадлежишь Сатане!»

Я чувствовал, как ускользаю из рук. Мой шанс упущен.

«Нет, Уильям, я не принадлежу Сатане! Я принадлежу только Богу — и тебе!»

* * * *

Я проснулась от этого крика. Исаак рядом со мной не шевелился, но я лежала в темноте, размышляя об этом сне, который не имел смысла, но оставил меня в таком невыразимом отчаянии. Теперь, размышляя у костра, я проснулась, содрогаясь от воспоминаний об этом сне. В следующий раз, когда буду готовить пудинг, я уменьшу количество сала…

В дверь постучали. Да кто же будет гулять в такой ужасный день?

«Впусти меня скорее, Мэри! У меня плохие новости!» Беред!

«Входи, младший брат», — велел я ему, хотя при росте в шесть футов один дюйм и возрасте в сорок два года он был совсем не маленьким. «Надеюсь, с Тэнкфулом и детьми все в порядке».

«Да, они процветают».

«А вы тоже этим занимаетесь?»

«И это хорошо. Надгробные камни нужны всегда».

«Тогда заодно приготовьте себе тарелку тушеного мяса».

Он отмахнулся. «На Ребекку подали в суд! Завтра она предстанет перед судьями Хэторном и Корвином!»

Это не моя Ребекка! Это моя святая старшая сестра, которая знала Священное Писание лучше, чем любая другая женщина в Салем-Виллидж!

«Как они могли? Ей же почти семьдесят два года! И она такая слабая, у нее болит живот! Кто это сделал? Титуба?»

«Нет, это госпожа Энн Патнэм первой выдвинула это обвинение и заставила свою дочь и других служанок кричать, что облик Ребекки мучает их».

Энн Патнэм, жена Томаса. Эта женщина всегда была странной. Думала, что ее умерших детей убили колдовством. А юная Энн, бледная, беспокойная, хрупкая девочка, была орудием своей матери. Что касается Томаса, он был надоедливым, завидовал тому, что дела у Нёрс и Эсти процветали, в то время как его собственное шло на спад.

«А сколько же взяла с нас миссис Патнэм?»

«Она утверждала, что маленькие дети восстают из могил в своих пеленах и кричат: „Ребекка Нёрс убила нас!“»

«Но это же глупость, чувак! Неужели судьи этого не видят?»

«Когда девушки видят видения, их кусают, щипают и рвут булавками, судьи поверят чему угодно».

«Это убьет Ребекку, — воскликнула я, — ведь она такая слабая и глухая. Она не услышит вопросов, скажет что-нибудь не то и… о, Беред!» Я прижалась головой к его огромной груди. «Это же одна из Божьих, которую будут судить!»

Он обнял меня, скрестив руки на груди. «Да, Мэри, даже без этого она вряд ли доживёт до конца года. Но я трепещу за тебя».

Я резко откинула голову назад. «Я? Зачем?»

«Говорят всякие вещи — о том, как ты лечишь людей, которых врачи не могут вылечить, как ты якшаешься с той спасительницей и как ты спасла собаку бабушки Пибоди от повешения. Между нами не осталось никакого доверия. Мы смотрим на своих соседей и думаем — не в сговоре ли они с дьяволом? Если моя корова заболеет, не будет ли это заклятие? Когда Титуба обвинила Сару Гуд, это не вызвало особого шума. Она произнесла столько проклятий, что хватило бы на сотню ведьм, но когда арестовывают такую верную прихожанку, как Марта Кори, никто не в безопасности».

«Да, это правда», — вспомнил я. Разве собственный муж Марты не свидетельствовал против нее только потому, что она спрятала его седло, чтобы он не мог въехать в город и глазеть на страдающих девушек? «Джайлза следует обвинить самого себя — так ему и надо!» — сердито сказал я.

«Мэри, осторожно, осторожно», — предостерег меня Беред. «Именно за такие резкие слова людей обвиняют. По правде говоря, они выкапывают давно забытые вещи — как, например, мулатского сына Гуди Кори».

«Думаю, она давно за это расплатилась», — резко ответил я. «Она клялась, что её изнасиловали, но кто поверит женщине? В любом случае, теперь она — полноправный член церкви. Больше всего её задел острый язык и презрение к магистратам. Честность задевает больше, чем скандал». Я помолчал. «Я не это имел в виду в отношении Джайлса. Я бы никому такого не пожелал».

Он прислонился к дверному косяку, капли растаявшего ледяного дождя торчали на шерстяном покрывале его камина.

«Позволь мне высушить твою накидку у огня», — взмолилась я. «Ла! По какой причине меня следует ругать? Я никому не причинила вреда, и все мои дети законные».

«Да, но Том Патнэм смотрит на ферму Эсти с завистью. И он со своим братом помнят судебный процесс из-за границ, которые они потеряли из-за ваших мужчин. Они доберутся до мужчин из Эсти через вас».

«Значит, они трусы в деревне Салем!» — воскликнул я.

«И глупцы тоже! Неужели эти „избранные Богом“ пришли сюда только для того, чтобы драться между собой? И нападать друг на друга через своих женщин?» — презрительно добавил я.

Он опустился на камин и устало прислонился к дымоходу, раскинув длинные, узловатые руки на коленях.

«Дело не только в этом, — настаивал он. — Дело в тебе, Мэри. Ты сильная женщина, у тебя твердые убеждения, и именно поэтому о тебе шепчутся. Сэмюэл Смит до сих пор ворчит по поводу твоей ругани, которую ты ему устроила пять лет назад. Твой язык может ранить».

«В самом деле! Как жаль, что я не ранил его чем-то большим, чем просто языком! Этот негодяй оскорбил меня в моем собственном доме. Он этого заслужил».

«Но в своих обычных записках Ингерсолл рассказывает, как вы, совершенно невидимые, полетели за ним, похлопали его по плечу, а затем сотрясли перед ним целую каменную стену».

Я фыркнул. «Кто вообще слушает этого пьяного болтуна?»

Его ответ был тихим и леденящим душу: «Практически любой в Сейлем-Виллидж сейчас. Они шепчутся о твоих глупостях».

«Ой, да ладно! Большую часть этого я узнал от нашей мамы».

«А ведь она в своё время обвинялась в колдовстве!» Свет костра играл роль колдуна, и его нахмуренные брови выражали удивление. «Я её никогда не знал. Ты была моей настоящей матерью».

«А ты, мой первенец», — сказал я, поглаживая его седые волосы и думая о том, как забота об этом младшем брате облегчила боль от потери любимого человека. «Теперь я не позволю тебе ехать домой в такую погоду на пустой желудок. Съешь немного этого рагу. Оно довольно вкусное».

Он рассеянно опустил ложку в дымящуюся миску. «Пусть Исаак заберет тебя, пока еще есть время», — умолял он.

«Беред, ты такой же глупец, как и остальные, если думаешь, что он когда-нибудь бросит бондарное дело. К тому же, я не могу поддержать нашу сестру».

«Вы можете причинить Ребекке больше вреда, чем пользы, если врачи скажут, что в ваше лечение входит нечто большее, чем просто лекарства, и если люди будут утверждать, что видели, как вы бормотали что-то себе под нос, несмотря на ваши простые методы лечения».

«А если я немного расскажу им о Священном Писании, какой в этом будет вред?»

«Говорят, ты бормочешь заклинания из Чёрной Книги».

Я вытащил из кастрюли отборный кусок оленины и добавил его в его рагу. «Обложки Библии чернее любой книги, а одежда священника чернее самого дьявола, наверное. Все эти разговоры о чернокожем, заставляющем людей подписывать свою Черную книгу — кто знает, что замышляет этот вмешивающийся преподобный Нойс из Салем-Тауна или преподобный Пэррис…» Мой голос затих, и я покраснел от гнева и унижения, когда воспоминание о прошлой Хэллоуинской ночи на лугу Пэрриса вернулось ко мне. Я не скажу Береду. Он был слишком опрометчив — он втянет нас всех в неприятности, а у меня не было доказательств. И я не мог опознать человека в тяжелом черном капюшоне и плаще.

«У тебя нет друга в лице преподобного Пэрриса, Мэри», — прервал мои мысли Беред.

«В самом деле! Как так?»

«Сара Биббер говорит, что вы говорили людям, что не будете посещать наши службы, потому что вам нравится не набивать карманы жадным до денег людям».

«Да, хотя я и не называл его жадным до денег. Но вы прекрасно знаете, что его контракт позволяет ему оставлять себе любые деньги, пожертвованные не членами церкви. А я имею право посещать свою собственную церковь».

«Верно, но оскорблять человека Божьего опасно».

«Тогда пусть он ведёт себя соответственно, а не как жалкий, скупой барбадосский торговец», — парировал я.

Беред в отчаянии ударил себя по голове. «Мария, Мария, если ты не можешь обуздать свой язык лучше, чем это, да поможет тебе Бог».

«Нет, это было сказано только между нами. Ешь от души, Беред, — сказал я, — и благодари Господа, что я не живу в твоей сварливой Салем-Виллидж, где священник не может удержать молодых девушек от шалостей и успокоить свою паству, а все вокруг сплетничают и злословят, как стая диких кошек. Неудивительно, что на Топсфилд смотрели с презрением. Здесь нет места подобной чепухе».

Он задумчиво обмакнул хлеб в подливку, в его глазах читалась тревога.

«Это может распространиться, сестричка, — предупредил он. — Это может распространиться».

Глава тринадцатая

Я начала пробовать рагу сама, но вместо ложки оказалась кочерга. Что со мной происходит? Сниться в постели — это одно, но стоять и бодрствовать? Я мысленно превратила кочергу обратно в ложку, но она так и осталась кочергой. В полном смятении я повесила её обратно на подставку. Что есть реальность — мои сны или моя жизнь наяву?

Я всё ещё размышляла, когда пришёл Грег. Он взглянул на стопку книг. «Вижу, он занимается исследованиями».

«Да. А что такое ведьмин пирог?»

«Ведьмин пирог был смесью ржаной муки и мочи заколдованного животного, которой кормили собаку. Если у животного начиналась дрожь, значит, пострадавший непременно находился под колдовским заклятием. Что случилось?» — прервал он. — «У меня что, лицо грязное?»

Я смотрел на его блестящее лицо. Это мне кое-что напомнило. «Нет, не грязный, Грег, просто мокрый. Вот!» Я взял чистую салфетку и вытер капли дождя.

«Насколько далеко вы уже прочитали?» — спросил он.

«Только первую сцену», — признался я. «Ты же говорил, что её покажут только в следующем году».

«Нет, но репетиции для девочек начнутся этой осенью, так что они смогут отточить свои партии — по-настоящему прочувствовать их».

«Я не уверена, насколько это им поможет», — возразила я. «Например, Роуэн — она слишком впечатлительная».

«Правда, Митти, дети относятся к таким вещам спокойно. Им будет очень весело отправлять своих старших на виселицу».

Но вы же помните Роуэн в тот вечер, — хотела я сказать, — но потом вспомнила о сегодняшнем выступлении. Она и тогда опозорилась?

«Полагаю, я слишком опекаю своего ребенка», — уступила я.

«Я принес кое-что, чтобы показать вам». Он достал из кармана конверт и вынул несколько цветных фотографий.

«Узнаёте это?» — спросил он.

Зачем мне пришлось заставлять себя смотреть? «Наверное, это памятник, высеченный твоим предком — как его звали?»

«Беред… Беред Таун. Что случилось? Ты дрожишь».

«Здесь прохладно. Давай подойдем поближе к камину», — сказала я, стараясь не вспоминать того сурового мужчину, с каминной полки которого только что стекал тающий снег. « Надгробия нужны всегда », — сказал он.

«Это… это действительно впечатляет», — поспешно продолжила я. «Особенно герб и рыцарь с перьями». Я невольно вздрогнула, увидев следующее, что он мне показал. «Так вот скелеты и песочные часы: ты права — эти крылатые песочные часы действительно похожи на вампира!»

Его внимание переключилось на книги на столе. «Вот хорошие источники информации», — сказал он, перебирая их. «Однако не ждите, что кто-нибудь из них с вами согласится».

«А историки когда-нибудь так поступают? Главное — найти новый ракурс, иначе книга не будет опубликована».

Он нахмурился. «Разве не хорошо получать новые интерпретации?»

«Что происходит с первоначальной истиной? Держу пари, однажды какой-нибудь наивный историк канонизирует Гитлера, и люди поверят ему, потому что его книга станет бестселлером. Нельзя судить о людях прошлого, исходя из нашего современного мышления. Если бы вы сказали колонисту не осушать болото, потому что это может навредить экологии, он бы понятия не имел, о чём вы говорите. Или попытайтесь убедить его, что индейцы — это люди, имеющие права, он бы сказал, что они — переселенцы и…»

OceanofPDF.com

Он удивленно поднял глаза. «Ты, похоже, много об этом читал, не так ли?»

Мне было неловко. «Ну, я начал. Зачем?»

«Потому что вы только что использовали старый термин для обозначения „дикаря“. В колониальные времена их называли „дикарями“ — как вы только что сделали».

Это прозвучало так естественно; но откуда мне было это знать? «Я читаю книги по экстрасенсорному восприятию», — засмеялась я. «Я по-прежнему считаю, что несправедливо судить о наших предках по нашим современным стандартам».

«Вы пытаетесь оправдать процессы над ведьмами?»

«Вовсе нет. Но если бы нам пришлось жить с их суевериями и страхами, кто знает, что бы мы могли сделать?»

Он нахмурил брови над очками. «Но я пишу, руководствуясь убеждениями, а не просто для того, чтобы продать книгу».

Я подумала, как же он сейчас похож на маленького мальчика. Я подавила в себе желание провести пальцами по его мягко развевающимся светлым волосам.

«Знаете, это, по сути, линейная скульптура», — извинился я. «Какими бы жуткими они ни были, эти черепа и стилизованные ребра — произведение искусства. Но зачем он вырезал на камне два скелета? Стоутон никогда не был женат».

«Не знаю… никогда об этом не думал», — медленно ответил он. «Череп был распространенным мотивом на надгробиях колониальной эпохи, но я не помню ни одного другого случая, когда использовались бы два черепа. Конечно, этот был более сложным и дорогим, чем большинство».

«Посмотрите, как переплетены эти ребра. Беред Таун пытался что-то сказать? Связать старика с женщиной?»

Он пожал плечами. «Возможно, если бы этот старый ворчун мог полюбить женщину — или любую женщину».

«Откуда у вас такое мнение, что его не любили? Разве историки так говорят?» — возразил я. «Откуда они могли знать?»

«Это хороший вопрос», — признал он. «Он был холостяком, поэтому они делают вывод, что его никто не любил».

«Я такого не слышал о холостяках», — резко ответил я.

— Тогда есть надежда и для меня? — игриво спросил он, протягивая руку. Моя реакция замерла, когда рука прошла мимо меня, взяв книгу в сине-красном переплете. Неудивительно, что он никогда не был женат!

«Вот отличный источник, — заметил он, — дневник Сэмюэля Севолла ».

«Звучит ужасно скучно».

«Вовсе нет. Сьюолл был американским Пеписом. Его ухаживания за подходящими вдовами и описания колониальной жизни восхитительны».

Грег перелистнул страницы. «Он был помощником судьи на Салемских процессах, и его записи бесценны. Например, смотрите здесь: «19 августа 1692 года. В этот день в Салеме были казнены Джордж Берроу, Джон Уиллард, Джон Проктор, Марта Кэрриер и Джордж Джейкобс. Присутствовало очень большое количество зрителей. Там были мистер Коттон Мэзер, мистер Симс, Хейл, Нойс, Чивер и другие. Все они утверждали, что невиновны, включая Кэрриер. Мистер Мэзер говорит, что все они умерли по справедливому приговору. Мистер Берроу своей речью, молитвой и заявлением о своей невиновности сильно повлиял на недальновидных людей, что и вызвало их резкие высказывания по поводу его казни».

«Джордж Берроуз, — объяснил Грег, — бывший священник из Салем-Виллидж, чуть не спас себя в последний момент, безупречно прочитав молитву «Отче наш» — они считали, что ни одна ведьма не сможет прочитать её без ошибок».

«Я заметил, что Сьюолл называл тех, кто поддался влиянию Берроуза, „бездумными“».

«Однако Севолл был первым судьей, отказавшимся от своих показаний. А вот еще что интересно: «Около полудня в Салеме Джайлса Кори задушили за то, что он стоял немым: два дня подряд суд и капитан Гарднер из Нантукета, который был с ним знаком, подвергали его пыткам, но все было напрасно».

«Значит, Джайлз всё-таки получил по заслугам! После того, как он дал показания против своей жены, он это заслужил».

Грег удивленно поднял глаза. «Ты читаешь дальше, чем я думал».

«Читать? Да все об этом говорят…» — голос, не мой, затих. «—Э-э… что это значит?» — я быстро сменил тему, — «задавить человека насмерть?»

«Они положили на жертву доски и навалили на них камни. Если бедняга не признавался, они наваливали еще, пока он не был раздавлен насмерть. Джайлз в конце концов погиб как герой. Он отказался признать себя виновным или невиновным, чтобы имущество его наследников не было конфисковано. Ему было восемьдесят лет, а на его казнь ушло два дня!»

«Бедный старик!» Меня охватило чувство вины. Заглянув через плечо Грега, я прочитал вслух: «20 сентября. Я слышал от Салема, что около 18 лет назад его подозревали в том, что он затоптал и задавил человека до смерти, но оправдали. Об этом не вспоминали, пока об этом не рассказал призрак Кори в ночь на субботу перед казнью. Неужели Сьюэлл действительно поверил в такую чушь?»

«Он не только поверил в это, но и именно такие показания привели к смерти двадцати человек. Это называли «призрачными доказательствами». Другими словами, Сатана мог принимать облик только виновных — тех, с кем у него был договор. Если бы у вас была на меня обида, вам достаточно было бы сказать, что вы видели мой силуэт, сидящий у вашей кровати темной ночью…»

«Если бы я это увидел, я бы не стал обвинять тебя в колдовстве».

Разлом на его подбородке углублялся, но он продолжал: «А во время истерии по поводу колдовства это было самым неопровержимым доказательством».

«Если бы сегодня появился призрак, это бы назвали недействительным судебным процессом». Моя шутка осталась для него непонятной. Он встал и наблюдал, как дождь льется по огромным стеклянным стенам. Жуткий свет затонувшего солнца, тщетно пытающегося пробиться сквозь облака, наполнял комнату. Внезапно он резко обернулся. «Вы знаете, какой сегодня день?»

«—Э-э—Двадцать второе сентября. И что?»

«Сегодня осеннее равноденствие, — сказал он. — Ведьмы должны устроить шабаш сегодня вечером».

Я подумала о Дилане и его компании на старой ферме тети Бо и задалась вопросом, будут ли они праздновать — надеюсь, внутри дома.

«И, — продолжил он, — почти триста лет назад, именно сегодня, были совершены последние казни в Салеме, что могло быть, а могло и не быть совпадением — если, конечно, какая-нибудь элитная секта приносила жертвы своему богу».

«О, Грег, это совсем не по теме».

«Знаю, но это интригующее предположение». Он снова повернулся к окну. «Странно — позже в тот же день пошел дождь — Сьюолл это отметил».

«Была ли она среди них?»

"ВОЗ?"

«Сестра вашего предка — Мэри Истик».

Он начал: «Откуда вы взяли это имя?»

«Почему ты, Грег, не помнишь, что ты мне о ней рассказывал? Ты же говорил мне о ней в тот день, когда дал мне сценарий».

«Я уверена, что использовала имя „Эсти“, а не „Истик“! Ни в одном из справочников, которые у вас есть, нет этого варианта. Так где же вы его взяли?»

«Из семейной Библии» . Но это был сон, и он бы этого не понял. Он и так посмотрел на меня так, будто я была каким-то призрачным доказательством.

«Вы, должно быть, неосознанно использовали старую форму».

«Разве вы не говорили, что именно призрак Мэри предотвратил новые казни?» — спросил я. «Что вы имели в виду?»

«Это зафиксировано в протоколах», — ответил он, отвлекаясь от темы. «Девушка из Венхема сообщила преподобному Джону Хейлу 14 ноября, что почти два месяца после казни Мэри ее мучило ее „явление“, взывающее о мести. Мэри, по-видимому, впервые явилась девушке в призрачном обличье всего за несколько часов до казни. „Я иду на лестницу, чтобы меня повесили за колдовство, но я невиновна, и прежде чем пройдет двенадцать месяцев, вы поверите в это“. Мэри Эсти явилась на назначенную встречу 12 ноября, приведя с собой образ другой женщины — собственной жены Хейла, которая была еще жива и имела безупречную репутацию. Наконец Хейл убедился, что дьявол может принимать облик невинного человека и что „призрачные доказательства“ — это заблуждение. Девушка сообщила, что Мэри Эсти поклялась, что ее несправедливо казнили, и что она пришла оправдаться, крича: „Месть! Месть!“»

«Последнее совсем не похоже на имя Мэри Эсти, не так ли?» — заметил я.

«Нет, это не так, но чистка была остановлена. То, что было начато бестелесными существами, было завершено одним из них. Призрачные доказательства теперь вызывали подозрения, и люди потеряли интерес к охоте на ведьм. Губернатор положил конец казням, несмотря на энергичные протесты Стоутона и его клики. Но, к сожалению, прошло много лет, прежде чем многие из обвиняемых были освобождены. Некоторые умерли в тюрьме. В те времена заключенные должны были платить за свое содержание. Если у них или их семей не было денег, их держали как должников, даже если они были невиновны». Он взглянул на часы. «Мне лучше идти».

«Почему бы вам не остаться на ужин?»

«С удовольствием, но сегодня вечером мне нужно освещать внеочередное заседание городского совета. Они составляют петицию губернатору о государственной помощи, чтобы река не разлилась в районе Писхейвена. Может, перенесем это на другое время?» Он легонько поцеловал меня в лоб и вышел за дверь. Ну что ж, кто может противостоять мэрии?

Я взяла дневник, гадая, что, кроме дождя, могло быть достойно записи Севолла о том роковом осеннем равноденствии, когда были повешены восемь человек, включая Мэри Эсти. Наверняка ему было бы что сказать по этому поводу!

Нет, видимо, он не счел это важным. Были более неотложные дела: «Четверг, 22 сентября 1692 года. Уильям Стоутон, эсквайр, мистер Коттон Мэзер и капитан Джон Хиггинсон с моим братом Сент были у нас дома, обсуждали публикацию «Испытаний ведьм»…» Ого! Значит, в те дни они тоже были очень чувствительны к пиару! Я читаю дальше: «Мистер Стоутон ушел и оставил нас, начался дождь, стало очень темно, так что пройти дальше укрепления было очень трудно…» и далее: «Лейтенант-губернатор, переходящий через Кози, из-за высокого прилива так промок, что приходится ложиться спать, пока он не пришлет в Дорчестер за сухой одеждой…»

Остальной мир был отрезан серой завесой дождя, барабанившего по окнам. Где-то глубоко внутри меня эхом раздался голос:

« Нет, Уильям, я не принадлежу Сатане! Я принадлежу только Богу — и тебе !»

Глава четырнадцатая

Грег едва успел уйти, как в кухню вошел доктор Брун, отряхивая воду со своего плаща. Он присел на кухонный табурет, его кожа была красновато-золотистой и влажной от непогоды, вода все еще капала с усов и бороды.

« Что это такое, Митти?» — спросил он. «У тебя отрешенный взгляд».

Я немного поколебался, а затем сказал: «Я подумывал приготовить горячий шоколад. Хотите?»

« Ах, вундербар!» воскликнул он.

«Поймите, это часть оплаты за консультацию психиатра», — сказала я, поставив чашки с дымящимся шоколадом. «Я ожидаю, что ваш счет будет соответственно уменьшен». Я сказала это легкомысленно, но на его лице читалось беспокойство.

«Это из-за Роуэн?» — спросил он. «У нее снова случился приступ?»

«Сначала я так и думала, — ответила я, — но это была всего лишь игра. Она пытается убедить меня, что ей следует сыграть главную роль подростка на конкурсе красоты. Нет, на этот раз я пациентка. Вы как-то говорили, что вам снится повторяющийся сон. У меня та же проблема, но мои сны выходят из-под контроля. На самом деле, это жутко. Они меняются по характеру, становятся более интенсивными и… ну, они касаются событий, произошедших столетия назад. Только позже я узнаю, что то, что мне приснилось, действительно произошло — по крайней мере, частично. Я начинаю верить в свои сны».

Если мои симптомы его и беспокоили, он этого не показывал. «Возможно, вам лучше начать с вашего первоначального сна», — вот и все, что он сказал.

«На самом деле их было несколько, но один особенно запомнился. Мне снилось, что я иду вдоль моря с мужчиной в высокой пуританской шляпе. Мы были влюблены, но потом я сделала что-то — не знаю что — что навсегда отдалило его от меня. Однако в последнее время мне снятся и другие сны, все они связаны с тем же периодом в районе Салема. В большинстве этих снов я старше и замужем за другим мужчиной. Как будто все годы между Салемом и Писхейвеном исчезли, и события, произошедшие тогда, просачиваются сквозь тонкую стену времени в мой мозг. Звучит безумно?»

Моя чашка дрожала, когда я пыталась отпить шоколад. Что он подумает? Тихий смех разрядил нарастающее напряжение.

«Вы обращаетесь к психиатру, разве это звучит безумно?» — продолжил он, посмеиваясь. — « Мой дорогой мистер, вам придётся придумать что-то получше, чтобы я подумал, что вы сошли с ума».

«Но это еще не все», — успокоился я. «Во сне мне кажется, что я заново переживаю сцены из жизни человека, который действительно существовал. Ее звали Мэри Таун Эсти, и она была казнена в Салеме именно в этот день в 1692 году. Более того, Грег является ее косвенным потомком».

«Ах, ну, это естественно, — сказал он. — Вы это у него подхватили».

«Не совсем. Еще до встречи с Грегом мне приснилось, что я Мэри Таун, и я сидела на кухне нашего дома в Сейлем-Виллидж и разговаривала с матерью. Она упрекала меня за то, что я отвергла предложение Исаака Эсти, бондаря , и стремилась выйти замуж за молодого джентльмена из Бостона, который выше меня по социальному положению. Откуда я могла знать эти имена или то, что Исаак Эсти действительно был бондарем?»

Он пожал плечами. «Возможно, вы всё это слышали ещё в детстве».

«Нет, тогда люди здесь не были так одержимы своим наследием, как сейчас. Да, иногда они шутили о своем колдовском происхождении, но только вскользь. Более того, хотя большинство фамилий здесь взяты прямо с салемской виселицы, тогда здесь не было Таунов или Эсти, так что я бы не знала этих фамилий. Думаешь, в реинкарнации все-таки что-то есть?» — резко спросила я.

Он не ответил сразу, а продолжал помешивать шоколад. «Вы с Лучианом спорили об этом, когда только пришли», — вспоминал он. «Я чувствую то же самое, что и вы. Это заманчивая теория. Она не доказана ни в одну, ни в другую сторону, и я не думаю, что в христианской религии что-либо требует от нас выбора той или иной стороны. Мы можем только строить предположения, а предположения порождают множество возможностей, помимо реинкарнации».

Он положил свои широкие, сильные руки на мои, но, несмотря на интимность жеста, казалось, что он говорит с большого расстояния. «Как учёный и врач, я должен принимать только то, что могу воспринимать своими пятью чувствами, но я не могу. Я, по сути, метагностик, а это значит, что я верю, что знание Абсолюта достигается не логическими или научными процессами, а высшим сознанием — интуицией, если хотите. Человек не может ждать, пока наука докажет Абсолют. Он должен совершить огромные умственные и духовные скачки вперёд, за пределы досягаемости науки». Он остановился и покачал головой. «Я звучу так, будто начинаю новую книгу. Проще говоря, мой дорогой Митти, я верю в жизнь после смерти. Если моё убеждение верно, то те жители Салема, о которых вы говорите, где-то находятся, будь то в реинкарнации или на какой-то другой плоскости существования, назовите это раем, если хотите».

Меня охватило тепло. Я вспомнил разговоры, которые раньше вел с отцом.

«А где же эти другие планы существования?» — прорычал он. «Возможно, как вы говорите, нас отделяет от них тонкая стена, и мысли Мэри Эсти доходят до вас. Возможно, она направляет их к вам».

«Но почему?» Мой отец никогда не заходил так далеко. «Это еще более нереально, чем реинкарнация. Зачем Мэри Эсти пытается до меня достучаться?»

Он отдернул руки и беспомощно замахал. «Я не могу ответить на это. Возможно, она хочет сообщить что-то, что было забыто со временем, или…» — он сделал паузу.

«Или она пытается предупредить меня о грядущих событиях». Я вздрогнула.

«Возможно, это вовсе не Мэри Эсти. Может быть, вы уловили чужие мысли — например, мысли Грега».

«Ещё до того, как я его узнала?»

«Перенос мыслей не знает границ. С другой стороны, ваши сны могут быть всего лишь снами».

«Даже если они придут средь бела дня, когда я не сплю?»

«Сны наяву — не редкость». Он погладил мою руку. «Не волнуйся, Митти, я не думаю, что у тебя галлюцинации. Но ты очень чувствительна, возможно, даже медиум. Такими же были и святые».

«Я никогда не думала, что у меня есть что-то общее с ними, — засмеялась я, — но у тебя, и у Даны, наверняка было что-то общее с Мэри Эсти. Согласно моему сну, Мэри и ее мать были сведущи в древней медицине, переданной им от Старых Жеребцов — возможно, даже ведьм. Они лечили травами и стишками, и некоторые из их методов лечения были поразительно опережающими свое время. Например, в одном сне мать Мэри привила индийской девочке вещество из гнойничков на моих… на руках Мэри. Видите ли, я болела коровьей оспой и…» — я замолчала. Доктор Брун потерял свою отстраненность и уставился на меня.

«Это невозможно!» — выдохнул он.

«Конечно, нет! Вакцинация еще не была изобретена».

«Я не это имею в виду. Вы просто напомнили мне о сне, который мне приснился прошлой ночью. Возможно, в вашей теории о «тонкой стене» есть доля правды. Мне показалось, что я был в доме, где хозяйка дома рассказывала, что она и её мать спасли нескольких индейцев от оспы, втирая гной от коровьей оспы в порезы на их руках. Помню, меня это одновременно заинтриговало и ужаснуло — ужаснуло, потому что эта практика звучала как колдовство. И всё же эти индейцы оставались невосприимчивыми к болезни».

«Кто… кто эта женщина?»

«Я не знаю, но меня звали Коттон Мэзер».

Теперь настала моя очередь пристально смотреть. «Тот, кто присутствовал на казнях и писал о процессах над ведьмами? Он упоминается в дневнике Севолла » .

«То же самое. Однако сон вполне мог возникнуть в моем подсознании. Видите ли, я не мог бы назвать вас сумасшедшим, не указав пальцем на себя. В ходе своих богословских исследований я стал одержим Джоном Кальвином и Коттоном Мэзером, двумя самыми блестящими фанатиками, когда-либо жившими на свете. Порой мне даже казалось, что они берут надо мной верх. Кальвин отправил на костер Михаила Сервета, испанского врача и католического богослова, осмелившегося поставить под сомнение Троицу. Коттон Мэзер, со своей стороны, писал брошюры о колдовстве, которые разжигали страсти в Салеме. Хуже всего то, что он помешал помилованию своего коллеги-богослова Джорджа Берроуза».

«По иронии судьбы, спустя годы Мэзер вызвал гнев своих современников, внеся при этом свой величайший вклад в развитие человечества. Изучив медицину, он заинтересовался работой лондонского врача о прививке от оспы. Во время эпидемии 1721 года Мэзер убедил доктора Забдиэля Бойлстона из Бостона привить 241 человека. Из них умерло всего шесть человек — замечательный результат, особенно учитывая, что они использовали опасный метод прививки пациентов оспенным материалом, а не более безопасную вакцину от коровьей оспы, которую Дженнер «откроет» много лет спустя. Людям, воспитанным в страхе перед колдовством, прививка казалась опасно близкой к чародейству. Но ситуация изменилась для Коттона Мэзера. В разгар скандала в его дом бросили бомбу, которая, к счастью, не взорвалась.»

«Как две жизни, подобные жизни Кальвина и Мазера, могли породить такие крайности добра и зла, было темой моей магистерской диссертации. С тех пор мне снятся сны, в которых Сервет корчится в пламени или Джордж Берроуз висит на веревке, и я просыпаюсь с мучительным чувством вины. Значит ли это, что я реинкарнация Кальвина или Мазера? Или обоих? У меня нет доказательств в поддержку этого. Все мои сны связаны с тем, что я читал, даже тот, что о вакцинации».

По коже пробегали холодные покалывания. «И все же этот сон почти продолжение моего», — воскликнул я. «Это невероятно — мы с тобой теперь знаем друг друга и видим во сне прошлые жизни в одной и той же главе истории. Так ли работает реинкарнация?»

Он поставил чашку. «Согласно теории, люди, пережившие особенно травмирующую карму в одну эпоху, склонны перерождаться вместе, чтобы отработать ту же карму в другое время. Однако они могут поменяться ролями. Например, ваш отец в одном воплощении может стать вашим мужем, братом, сыном или просто знакомым в следующем».

«Это может привести к довольно инцестуозным последствиям, не так ли?»

«Вовсе нет. Реинкарнация не имеет ничего общего с кровным родством. Человек не обязательно перерождается в ту же семью или даже в ту же расу. Реинкарнируется только духовная часть нас. Инцест — это чисто физическое явление, как и пол. Женщина в одной жизни может стать мужчиной в следующей. Иисус сказал: „Ибо когда воскреснут из мертвых, они не будут ни жениться, ни выходить замуж, но будут как ангелы небесные“. Думаю, он имел в виду, что душа универсальна и не имеет пола».

«Как вы думаете, каждый из присутствующих сегодня в Писхейвене когда-то сыграл свою роль в салемской истерии?» — подумал я, пораженный величием этой мысли.

Он не ответил, а сидел, погруженный в размышления, обхватив колено руками и глядя куда-то вдаль… в другое время?

«Вы говорите, что эта стена кажется тонкой, как бумага , доктор Брун, — как будто я могу протянуть руку и просунуть её насквозь. Если это правда, и теория кармы имеет под собой основания, то действительно ли Писхейвен контролирует свою собственную судьбу?»

«Свобода воли существует всегда», — напомнил он мне.

«Верно». И в тот момент я не хотел говорить о том, как человек в высокой шляпе — Уильям Стоутон — и Грег неразрывно переплелись в моем сознании. Это было бы слишком откровенно.

«Если бы реинкарнацию удалось доказать, — сказал я после недолгой паузы, — это могло бы перевернуть мир с ног на голову».

« Да », — усмехнулся он, — «вместо того чтобы искать своих предков, люди будут составлять карты своей прошлой жизни».

Глава пятнадцатая

После ужина неожиданно приехали Чарити и Дэймон. Роуэн вернулась наверх, доктор Брун заснул над книгой, а я пыталась научиться плести корзины в стиле «виннебаго» у Даны. Время от времени мой взгляд скользил по матери Дэймона, которая сидела с Кари в большом кресле с высокой спинкой, играя в старую игру про церковь и колокольню. Это была очаровательная картина: старушка наклонилась вперед, ее мягко развевающиеся белые волосы мерцали под настольной лампой, а Кари неуверенно опиралась на тонкие колени. С ее золотистыми локонами, ланьими глазами и нежной розовой кожей она могла бы быть моей фарфоровой куклой — зачем мне было об этом думать?

Задняя дверь захлопнулась, разрушив все планы, и вошел Дэймон, неся бутылку вина и бутылку бренди. «Мы будем праздновать», — объявил он.

«Что праздновать?»

«Ах, ваше присутствие здесь», — невнятно ответил он.

«Я принесу стаканы», — сказал я, поднимаясь. «Пойдем на кухню и поиграем в бармена».

«Нет, не уходите, миссис Декора», — сказал Дэймон Дане, которая собирала свои тканые изделия. «Это касается и вас».

Она снова села. «Митти, если у тебя есть клюквенный сок, я бы предпочла его», — сказала она, бросив предупреждающий взгляд на Мать-Носительницу.

«Где Роуэн?» — спросила Чарити.

«Надеюсь, она спит», — ответила я. «Она дома простудилась, и я хочу, чтобы она поправилась и завтра пошла в школу».

«Ох». Она с разочарованием посмотрела на него, поставила сумку с вязанием на пол и села рядом со свекровью.

На кухне я расставила стаканы на подносе, достала клюквенный сок из холодильника, налила немного в маленький стаканчик для Кари и наполнила два бокала для вина.

«Ну же, Митти, не говори мне, что ты и со мной собираешься устроить разборки в духе WCTU», — возразил Дэймон.

«Мне следовало бы», — строго сказал я. — «Один — для Даны, а другой — для твоей матери».

«Ей не понравится, если с ней будут обращаться как с ребёнком».

«Но она очень любит клюквенный сок, и разве он не полезнее для нее? Я имею в виду…» — я смущенно замолчала. — «Простите, у нее действительно проблема, не так ли?»

«Дана тебе это рассказывала?» Он вылил один из стаканов в раковину и наполнил его вином. «Значит, Дана всё это рассказывала, да? Мама иногда шатается из-за артрита. В нашей семье нет сведений об алкоголизме. Пьющие — да, но они справлялись. Так же, как и мама, она может выпить бокал вина».

Он поднял поднос и прошел мимо меня, оставив меня со слезами на глазах. Стоя там и вытирая их, я поняла, что забыла вынести мусор. Я подняла его и направилась к задней двери. Голоса, доносившиеся из гостиной, заставили меня остановиться.

«Что это, сынок?» — услышал я вопрос матери-перевозчика.

«Это то, что прописал врач», — ответил он.

«Вино? О нет, я думаю, мне не стоит его пить, Дэймон».

«Стакан не повредит, мама».

Я кипела от ярости, вынося мусор на улицу, и с силой захлопнула заднюю дверь. Дерево захлопнулось, защемив средний палец моей правой руки. Меня, мучаясь от боли, отбросило на кухню. Пока остальные окружали меня, доктор Брун перевязал мне палец, а Дэймон сделал укол от боли. Я отказалась ложиться.

«Со мной все будет в порядке», — заверила я их. «Дана, ты уложишь Кари спать?»

«Надеюсь, это несерьезно, Митти», — сказала мама Карриер, когда Дана подняла Кариад с ее колен. В ее речи слышалась легкая невнятность, а на ее синее платье пролилось вино. Я поцеловала Кари и обняла ее.

«Не хочешь идти спать?» — начала она рыдать.

«Уже поздно, — сказала я. — Дана расскажет тебе сказку».

Я, восторженно опустившись, уселась на диван. Обезболивающее начало действовать. Дэймон принес мне бокал бренди.

«Вот, возьми, Митти, — сказал он мне. — Это будет полезнее для тебя, чем вино».

Я медленно потягивала напиток, чувствуя, как тепло разливается по моим конечностям. Он сел рядом со мной. «Мы приехали сюда сегодня вечером по делам, Митти, — сказал он, — но если ты не будешь чувствовать себя достаточно хорошо, мы можем отложить это до завтра».

Чарити подняла взгляд от вязания. «Это нельзя откладывать надолго».

«Она права, — сказал он. — Нам нужно узнать ваш ответ как можно скорее».

Прозвенел тревожный звонок. Что же пытался сделать Дэймон? Он знал, что спиртное и обезболивающие несовместимы. Я покрутил бренди в бокале, понюхал его, но остальное не пробовал.

«Дэймон, ты... ты видел наш старый дом в последнее время?» — равнодушно заметила его мать, почти спрятавшись в кресле с высокой спинкой.

«Да, мама», — его голос звучал устало и терпеливо. — «Крыльцо уже затоплено. Долго оно не простоит».

«Мне очень нравился тот старый дом. Он как будто... тонет».

Я никогда раньше не слышала, чтобы она так говорила.

«Это был прекрасный дом, — продолжила она. — Правда ведь, сынок?»

«Да, мама», — процедил он сквозь зубы. Он повернулся к нам. «Она права. Это было одно из прекрасных старых мест здесь».

«Помнишь домик, который ты построила на кленовом дереве?» — настаивала она.

«Да, мама!» — он нетерпеливо стукнул трубкой по пепельнице на прикроватном столике. — «Мой дед когда-то был самым богатым человеком в городе, а потом река смыла все его владения. Я вырос, ненавидя реку, и я намерен когда-нибудь доказать, что имя Кэрриер нельзя опорочить слепой, бездумной аномалией».

«И мне всегда это нравилось, — ответил я, удивленный его напором, — хотя это и отняло жизнь у Гарета. Но в этом не вина реки».

«Ты всё ещё винишь в этом Айрис, не так ли?» — голос Чарити был резким, как её спицы.

Я не собирался вступать в старый спор. «Как вы говорите, Дэймон, — продолжил я, игнорируя прерывание, — это слепое, бездумное дело, но здесь тоже играет роль человеческая ошибка. Простите, я должен быть честен. Мне кажется, у вас все очень хорошо. У вас единственная медицинская практика в городе, прекрасный дом; вы состоите в загородном клубе; вас уважают в обществе…»

— Этого недостаточно, — парировал он, зажав трубку в зубах. — Кэрриеры были лидерами в Писхейвене. Мой дед и прадед хотели построить здесь утопию. Они были мечтателями, но и практичными людьми — честными, трудолюбивыми. Они выбрали низину, потому что она была богаче, и там было оживленное речное движение. Лодки даже из Нового Орлеана причаливали к пристани Кэрриеров. А потом, постепенно, все рухнуло. Пьянство или лень разрушили их мечты? Нет, это был чертов аномальный поворот событий. Да, у меня есть все то, о чем ты говоришь, Митти, но я все еще на грани ипотеки. Мой доход едва превышает расходы. Я хочу свободы действий, чтобы сделать что-то действительно значимое, чтобы имя Кэрриер снова стало нарицательным, чтобы превратить Писхейвен в мегаполис, о котором мечтал мой дед.

Его голос дрожал, а глаза сверкали огнём фанатика. «Годами я пытался придумать жизнеспособную идею, и наконец она у меня появилась. Вы, Мартин, — обратился он к доктору Бруну, — с вашими знаниями в области археологии и вашими связями по всему миру, можете оказать неоценимую помощь, когда придёт время. Но ключ ко всему предприятию, Митти, в ваших руках».

«Я? Но я здесь совсем недавно. Я правда не знаю, что могу сделать».

«Прежде чем продолжить, позвольте мне сказать, что наш комитет готов зарегистрировать компанию и выпустить акции, как только будут достигнуты окончательные договоренности. Помимо президента банка Тайлера Бишопа и меня, в группу входят Калеб Тутакер, Мелвин Осберн, шериф Гуд и другие. Естественно, нам потребуется внешнее финансирование, и Тайлер тоже это организовал. Он связался с крупным чикагским синдикатом, и они практически готовы к этому. У меня есть два альтернативных предложения для вас, Митти, — или, возможно, третье. В любом случае, вы получите значительную прибыль».

«Но мне нечего вкладывать», — недоуменно сказал я. «Тетя Бо оставила мне имущество, но не очень большую сумму денег. В следующем году, когда все уладится, я намерен поискать работу».

Он положил свою вспотевшую руку на мою. «Тебе не нужно ничего вкладывать, Митти — по крайней мере, наличными. Тебе просто нужно будет сидеть и вырезать купоны».

Я неловко рассмеялся. В чём подвох? Теперь Дэймон вскочил на ноги и начал расхаживать взад-вперед. «Это не просто наспех придуманная идея. Мы втайне присматриваемся к ряду объектов недвижимости в этом районе, в основном к ферме Хоббса».

«Мы планируем построить на этих землях комплекс, сочетающий курорт и жилые кондоминиумы — целый новый город с домами и школами, торговым центром и зонами отдыха, включая загородный клуб и поле для гольфа. Куда я дел этот бренди? Ах да, сюда!» Он потянулся через кресло с высокой спинкой и взял бутылку со столика с лампой.

«Я принесу тебе бокал бренди», — предложил я.

«Ладно, сойдет», — сказал он, наливая спиртное в пустой бокал. Стрелки счетчика Чарити, которые остановились, снова защелкали.

«Знаете, та низменная часть фермы Хоббса? Мы её осушим, чтобы создать искусственное озеро. Когда-нибудь мы планируем прорыть канал к реке, чтобы отвести часть этой воды и осушить часть старого Писхейвена, но это ещё очень нескоро».

«Как вы собираетесь привлечь сюда людей?» — хотел я знать. «Ближайший крупный город — Мэдисон, и до него очень сложно добираться на работу».

«Зависят ли Вейл и Аспен от соседнего мегаполиса?» — возразил он. «Кондоминиумы — это прекрасная инвестиция».

«Но это же горнолыжные курорты», — напомнил я ему.

«Конечно. Нам нужно что-то, чтобы привлечь сюда людей — что-то уникальное, — на самом деле, несколько вещей. Одна из них — это конкурс красоты. Некоторые детали я пока не могу обсуждать, но одна из них связана с тобой, Митти. Поэтому мы предлагаем тебе возможность стать крупным акционером».

«Но я же вам говорил, у меня нет денег для инвестиций».

«У вас есть нечто гораздо более ценное — пещера в задней части вашего участка. Местная легенда о пещере с сокровищами — главная достопримечательность Писхейвена на данный момент, вы знали об этом? Даже более известная, чем наша история Салема, хотя театрализованное представление может это изменить. Кажется, какой-то журналист узнал о пещере и включил её в книгу о потерянных сокровищах, таких как шахта «Потерянный голландец» и легендарные сокровища острова Оук, так что она не совсем неизвестна. Теперь я думаю, что это не более чем миф — и что скажете, Мартин? Вы начинаете со мной соглашаться?»

Доктор Брун устало покачал головой. «Пока я ничего не нашел, но не сдаюсь. Однако предупреждаю вас, что в пещере Митти нет никаких свидетельств индейских захоронений».

«Вы полностью изучили этот вопрос?»

«Нет, но я следовал по каждому проходу, пока он не сузился настолько, что я не смог пройти дальше. Поскольку скальные образования существовали еще до периода индейской оккупации этого региона, я не пытался их вскрыть».

«Честно говоря, я надеюсь, что индийской погребальной пещеры не существует, потому что мы сможем извлечь из этого выгоду, когда будем осваивать пещеру Митти».

«Когда ты что делаешь?» Я выпрямилась. У Чарити упала нить.

«Конечно, всё зависит от того, какую сделку мы с тобой заключим, Митти», — сказал Дэймон, затягиваясь трубкой. «Мы планируем построить гигантский тотемный столб над входом и простой мостик через расщелину, ведущий в два больших зала позади. Мы взорвем сталагмиты и сталактиты, оставив лишь несколько для атмосферы, и установим систему освещения и витрины, чтобы разместить коллекцию артефактов американских индейцев. Затем, дальше вглубь пещеры, мы сможем высадить скелеты, керамику и индейские украшения, чтобы она выглядела как пещера сокровищ. Если мы сможем расчистить самые глубокие проходы, мы, возможно, позволим нашим клиентам почувствовать себя археологами-любителями и самим искать сокровища — за определенную плату, конечно. Мы засыплем проходы наконечниками стрел, бусинами и битой керамикой, чтобы счастливчики получили награду за свой труд — хорошая реклама, знаете ли. Я читал, что на юге есть место, где можно добывать драгоценные камни за определенную плату в час. А ваша история про принца Мадога, Мартин, станет потрясающей рекламой — валлийские индейцы, найденные в Висконсине!»

«Простите, — сказал он, — я ничего в этом не понимаю — могут ли туристические достопримечательности побудить людей покупать здесь дома?»

Дэймон стряхнул пепел из трубки в камин. «Сами по себе — нет. Но туристический поток привлечёт торговлю, магазины и офисы, а территория, отведённая под лёгкую промышленность, потребует строительства домов для рабочих. Тем временем на одном конце озера будет развиваться курортная зона, возможно, с клубом типа Playboy. В конце концов, у нас получится Женевское озеро западного Висконсина. А потом появятся кондоминиумы».

«Подожди-ка, Дэймон», — возразил я. «Признаю, это непростые идеи, но мне они кажутся ужасно сомнительными. Почему именно здесь? Из-за пещеры, которая даже не может считаться подлинной?»

«Вряд ли какой-либо чикагский синдикат заинтересовался бы этим проектом, если бы он был нецелесообразен», — сказал он снисходительно.

«Но если бы я согласился, — я проигнорировал отказ, — как бы вы предоставили людям доступ? Вы бы расширили мою подъездную дорогу до задней части обрыва? Нет, спасибо, это исключено!»

«Это было бы непрактично, — сказал он. — Мы бы двигались с другой стороны, где всё не так резко. Мы скупаем опционы на приобретение прав на проезд по участкам между фермой Хоббса и государственной автомагистралью». Он перестал ходить взад-вперед и снова сел рядом со мной, положив одну руку мне на колено. «Теперь наш план состоит в том, чтобы сделать вас одним из основных акционеров или партнеров в этой схеме. Вам не нужно будет вкладывать ни цента — только вашу землю. Кроме того, мы хотели бы получить опцион на собственность миссис Декора — этот старый дом имеет историческую ценность и подходит для этого представления. В вашем случае, если хотите, вы могли бы продать нам землю напрямую, и мы были бы готовы получить опцион прямо сейчас. Или вы могли бы сдать нам землю в аренду».

«Мне придётся отказаться от Феникса?»

«О нет! Землю разделят. Если бы Чарити унаследовала эту собственность, мы бы выделили весь участок под это предприятие, но вряд ли от вас можно ожидать, что вы откажетесь от своего дома. Естественно, Митти, вам не нужно принимать решение сегодня вечером. Это слишком серьезное дело, чтобы относиться к нему легкомысленно». Он откинулся назад и посмотрел на меня сквозь дым от трубки. «А теперь», — отмахнувшись от темы, — «как насчет игры в бридж? Вы играете, доктор Брун?»

«Да, но разве "Монополия" не подошла бы больше?» — тихо возразил он.

«Я не умею играть», — сказал я.

«Неужели?» — Шок Чарити был глубоким. Как вообще можно чего-либо добиться в Писхейвене, если не состоять в бридж-клубе?

«Я говорю не о бридже, — сказал я. — Нет причин откладывать мое решение. Ответ — нет, однозначно нет. Стройте свою утопию, если хотите, но не вмешивайтесь в мою пещеру. Древнее индейское захоронение с фальшивым тотемным столбом над ним? Вот что приводит в ярость индейцев, снимающих скальпы. Это оскорбительно».

Моя ярость его озадачила. «Оскорбление! Что вы имеете в виду? Я думаю, это польстило бы индейцам и дало бы им работу. Мы могли бы нанять индианок и воинов, чтобы они стояли у дверей в костюмах и продавали сувенирные тотемные столбы, а они могли бы устраивать свои танцы».

«Разве вы не знаете, что тотемы священны для индейцев?»

Его презрение было очевидным. «Но это языческие символы — примитивные представления дикого народа. Кроме того, индейцев слишком мало, чтобы нанести нам финансовый ущерб».

«Прости, Дэймон, но я намерен сохранить этот обрыв в его первозданном виде — как природный заповедник».

«Мне кажется, вы нам это должны», — язвительно заметила Чарити. «Если бы не та индианка, тетя Бо оставила бы это имущество мне в наследство».

Я напряглась. «Не могу представить, чтобы тетя Бо поддалась чрезмерному влиянию в любом возрасте. Конечно, я никогда не пыталась на нее повлиять».

Чарити воткнула иглу в новый ряд, но Дэймон от души хлопнул меня по колену. «Конечно, Митти, мы знаем! Мы тебя не виним. Но я не собираюсь воспринимать твой сегодняшний ответ как окончательный. Подумай об этом. Я понимаю, что внезапность этого тебя смутила и огорчила. Кроме того, ты не в состоянии ясно мыслить после того укола, который я тебе сделал». Неужели он на это рассчитывал и проиграл? «Согласен, это звучит странно — тотемный столб на заднем дворе, — но помни, вход в пещеру находится в миле от «Феникса». Ты бы его почти не заметил. Подумай, что ты сделаешь для Писхейвена! Это оживит город, создаст рабочие места, даст людям здесь шанс на лучшую жизнь. Ты мог бы внести реальный вклад — тот, который тетя Бо, безусловно, одобрила бы!»

Он всё перевернул с ног на голову, чтобы я, отказавшись, стал первоклассным злодеем.

«Дэймон, разве тебе не будет достаточно просто создать курортную зону?» — спросил я.

«Мы не сможем сделать это без синдиката, а они настаивают на пещере. Они говорят, что без нее мы будем просто еще одним захолустным поселением. Мы должны привлечь людей — заявить о себе». В его голосе послышалась мольба. «Некоторые из нас настолько высоко ценят Писхейвен, что готовы влезть в долги ради этого. Мы считаем, что вы тоже должны внести свой вклад».

Я поболтал бренди в бокале. «Скажем так, Дэймон, — сказал я. — Сейчас мой ответ — отрицательный, но если ты сможешь придумать план, который будет иметь подлинную историческую и образовательную ценность, с минимальным воздействием на природу, план, который действительно принесет пользу нуждающимся, а не инициаторам, — тогда и только тогда я рассмотрю твои предложения. Но тотемный столб, фальшивое кладбище и любительская археология — все это отпадает!»

В порыве нетерпения он пролил немного бренди. «Но ведь эти вещи бы украсили это место!» — и вздохнул. «Ты неисправимая романтичка, Митти, но я не собираюсь принимать поспешное «нет». В конце концов, как можно ожидать от такой женщины, как ты, понимания бизнеса такого масштаба?»

— А ты — неизлечимый мужской шовинист, — парировал я. — Интересно, почему тётя Бо вообще тебя терпела. Уорд в курсе?

Он неловко заерзал. «Нет, он не провидец и не игрок». Он посмотрел на часы. «Нам пора идти. Завтра утром мне предстоит операция, и я обещал заехать к Элисон по дороге».

В горле снова сжалось прежнее ощущение. «Она слишком худая. Она больна, Дэймон?»

«О, просто нервозность, связанная с менопаузой. На самом деле, она сильная, как лошадь. У нее потрясающая способность к заживлению ран. Несколько лет назад я удалила ей родинку со спины. Она зажила практически за одну ночь».

Доктор Брун откашлялся и, казалось, собирался что-то сказать, но Дэймон прошел мимо него и потянулся за бренди, чтобы наполнить свой бокал. «Один на дорожку», — сказал он, а затем остановился. «Боже мой, что здесь произошло?»

Бутылка была почти пуста. Стакан Матери-Носительницы с грохотом упал на ковер.

«Ты опять опозорила нас, мама?» — прошипел он ей.

Старушка подняла голову. «Здравствуйте, сынок», — пробормотала она, вздрогнув, когда он поднял руку. — «Я просто выполняла указания врача».

Дэймон сильно ударил её по щеке, оставив три красные полосы на белой, словно из гофрированной бумаги, коже. Она начала плакать.

Даже Черити вздрогнула. «Не надо, Дэймон, — взмолилась она. — В конце концов, ты же оставил там бренди».

Дана быстро вошла в комнату и оттолкнула Дэймона. Она опустилась на колени, обняла старушку, что-то шептала ей и гладила по лбу.

«Думаю, тебе лучше уйти, Дэймон», — сказал я, когда смог собраться с духом. «Если только ты не извинишься перед своей матерью».

«Я всего лишь применял электрошоковую терапию», — извинился он. «Простите, мама». Он повернулся к Дане. «Я разочарован, миссис Декора. Я действительно думал, что вы ей помогаете. Теперь я вижу, что ей стало хуже, чем когда-либо».

Звук, похожий на ослиное блеяние, прервал его тираду. Остальные замерли, когда Роуэн вползла в комнату, поворачивая голову из стороны в сторону. Мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку. Она улучшила свою игру. Конечно, это было возмутительно с ее стороны, но это прервало неловкий момент. Чарити упала на колени рядом с ней.

«О, мой малыш», — простонала она. «Это снова происходит».

Роуэн вцепилась в руку тети. «Остановите их! Остановите их! Они кусают меня — щипают!» Она судорожно задергалась, схватившись за шею и высунув язык. Затем она закатила глаза, глядя на Дану. «Индианка, зачем ты меня мучаешь?»

Дана побледнела, ее лицо превратилось в трагическую маску. Я больше не мог этого терпеть. «Хорошо, Роуэн, ты прошла прослушивание», — сказал я. «Теперь вставай. Ты должна быть в постели».

Она не обратила на это внимания, а скользнула по полу к доктору Бруну, высунув и вставив язык. «Ты! Ты пытался заставить меня подписать твою черную книгу, но я отказалась, поэтому теперь ты мучаешь меня, и…» — заметив Мать-Носительницу, съёжившуюся в кресле, — «вот она! Она только что была у меня в комнате в образе большой красной крысы!»

«Роуэн, прекрати!» Я схватила её за плечо, но она отпрянула и плюнула в меня.

«Ведьма!» — прорычала она, жалобно размахивая руками. «Смотри, где она меня укусила!» Она достала из кармана иголку и сделала вид, что вытаскивает её из руки. «Смотри! Она втыкает мне иголки!»

Она мельком увидела испуганное лицо Черити и не выдержала. Хихикая, она обняла свою тетю, которая растерянно попыталась отстраниться.

«Как я справилась, тётя Черити?» — спросил Роуэн. «Я знаю пьесу Грега практически наизусть. Я хочу сыграть Энн Патнэм, но мама не обещает мне эту роль, хотя и будет в составе кастинг-комитета. Ты им скажешь, правда? Скажешь, что я действительно умею играть?»

Черити все еще была бледной и потрясенной. «Конечно, дорогая, — сказала она. — Ты меня напугала. Ты замечательная маленькая актриса». Она сердито посмотрела на меня. «Ты должна радоваться, что у тебя такая талантливая дочь, Митти, — ты должна ее поддерживать».

«Да, — ответил я с раздражением, — но существует такое понятие, как непотизм».

«Извините нас, — сказала Дана, ее лицо все еще было слегка бледным, — мы с доктором Бруном отвезем миссис Карриер в другой дом».

После их ухода я отправил Роуэна обратно в постель, а затем проводил Кэрриеров до их машины. Дождь прекратился, и земля похрустела от легкого инея.

«Я бы хотел как-нибудь пригласить сюда Тайлера Бишопа, чтобы он объяснил вам финансовые детали», — сказал Дэймон, садясь в машину.

«Не трать время зря», — сказал я ему.

Он захлопнул дверь, и они уехали. Гравий заскрежетал позади меня. Я резко обернулся, но это был всего лишь Дарси.

«Заходи», — пригласил я её. «Ты меня напугала».

«Я не могу остаться». Свет фонаря на заднем крыльце делал её лицо ещё более измождённым, чем когда-либо. «Вы видели Юпитер?»

«Нет, не заходил. Заходите, выпейте бренди. Вы выглядите замерзшим».

Она залпом осушила бокал, но отмахнулась от второго глотка. «Юпитер пропал еще прошлой ночью. Я искала его повсюду».

«Не волнуйся, Дарси. Этот кот, наверное, сейчас ухаживает за кем-то».

«Он не ухаживает за кем-то. Я везде искала. Я просто знаю, что с ним что-то случилось». Она провела рукой по щетине своих седых волос, прислонившись к раковине, накинув поверх знакомых старых выцветших джинсов и бледно-голубой рубашки красный клетчатый пиджак.

«У меня остался только один котенок, — сказала она. — Последний, если только кто-нибудь не принесет мне еще одну беременную кошку. Всех взрослых кошек я кастрировала».

«Счет за услуги ветеринара, должно быть, астрономический, Дарси».

«Ты права, Митти. Ну, я пойду. Если увидишь Юпитер, позвони мне — даже если это будет посреди ночи». Когда я забиралась в постель, зазвонил телефон. Может быть, Дарси нашла Юпитер…

«Привет, Сабмиссив!» — снова тот же шепотный голос. «Жаль, что палец болит. Болит? Может, воткнем булавку поглубже? О, больно , правда? Хочешь булавку в пупок? Мы можем причинить тебе боль в любом месте, каком захотим. Уходи, Сабмиссив — уходи, пока еще есть время. Ты ведьма! Ты свинья! Ты свинья! Мы тебя ненавидим…»

Глава шестнадцатая

На следующее утро, когда Роуэн села завтракать, солнце, словно родившееся с кровью, осветило холмы.

«Ты уверен, что чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы пойти в школу?» — спросил я.

«Да», — тихо произнесла она. — «Я не вернусь домой раньше. Я иду в «Патч» — ой, черт, я забыла! Айрис сегодня не придет. Там будет Эдна, так что компания не придет».

Эдна Брэдбери, жена почтмейстера и городская сплетница, могла проповедовать любовь и клеветать на свою соседку в одном предложении. И всё же сегодня утром я могла бы её благословить.

Роуэн запихнула в рот немного гранолы, схватила книги и побежала. Наблюдая, как школьный автобус поглощает её и исчезает вдали от дома, я тосковала по прощальному поцелую и объятиям, которые она мне раньше дарила. Теперь же я была готова довольствоваться улыбкой. Я сидела, неловко держа чашку кофе в левой руке, а левая почти обездвижена болью. Макдафф тихонько вошёл в кухню и начал гоняться за своим хвостом, таким образом давая мне понять, что ему нужно выйти. Когда я открыла дверь, вошла Дана.

«Как поживает сегодня утром моя мама-носительница?» — спросил я.

«Всё ещё спит». Её лицо было мрачным. «Я не понимаю мужа твоей кузины».

«Я чуть не расплакалась, когда он её ударил. Конечно, бренди она выпила сама». Я старалась быть объективной.

«Да, после того, как он так удобно поставил бутылочку рядом с ней. Он хочет доказать, что я неспособна за ней ухаживать». Она полезла в карман, достала нож и вынула его из потрепанных ножен. «У тебя распух палец. Дай посмотреть».

Я вздрогнула, когда она разрезала повязку. «Ее нужно было снять несколько часов назад — она слишком сильно затянулась». Она осторожно надавила на ноготь, чуть не сбив меня с ног. «Так и думала. Кровь под ногтем продолжает течь, и давление нарастает». Она подошла к плите, взяла горячий чайник и налила воды в чашку. Затем она положила лезвие ножа на раскаленные решетки.

«Что ты собираешься делать?» — с опаской спросил я, увидев, как металл в синем пламени покрывается розовым налетом.

«Не волнуйся. Это не будет так больно, как сейчас болит твой палец. Подойди сюда и встань рядом со мной. Я хочу, чтобы это лезвие оставалось как можно более горячим».

Я подчинился с неохотой.

«Держитесь крепче!»

Я вспомнила о репутации индейцев как людей, способных терпеть боль. Прикусив нижнюю губу, я замерла, пока металл прожигал гвоздь, а затем его вытащили. Из крошечного треугольного отверстия хлынула темная кровь, принеся невероятное облегчение. Мне совсем не нужно было проявлять храбрость.

«Это был нож моей английской бабушки», — объяснила она. Ее рука дрожала, когда она сунула нож обратно в карман. «Она отдала его мне, когда умерла. Я почти всегда ношу его с собой».

Стоя над раковиной и наблюдая, как из ногтя сочится темная кровь, я увидел сморщенное, искривленное нечто, окрашивающее воду в стакане в темно-коричневый цвет.

«Это индийская медицина, — сказала она, — корень, который я выкопала из болота. Он поможет предотвратить инфекцию и подготовит почву для роста нового ногтя. Он также притупит боль».

«Сейчас его почти нет».

«Просто потому, что сейчас я чувствую себя намного лучше, чем минуту назад».

Доктор Брун прибыла как раз в тот момент, когда она закончила накладывать повязку.

«Ты как раз вовремя», — сказала я. «Дана готовит вафли».

«Я пришел посмотреть, как там палец».

«Тогда уже слишком поздно. Операция завершена, и пациент находится в послеоперационной палате». Когда боль утихла, я был готов ко всему.

«Хорошо», — сказал я после того, как доктор Брун несколько раз откашлялся. «Что случилось? Допустим, кто-то начнет говорить».

Он повернулся к Дане, но она промолчала.

«Тогда я вам скажу — речь идёт о миссис Проктор, — сказал он. — Я наблюдаю за ней уже некоторое время. Её состояние быстро ухудшается. Я знаю, что это не моё дело, но мне интересно, был ли какой-либо патологоанатомический отчёт по той родинке, которую удалил доктор Карриер».

«Вы подозреваете… рак?» — пробормотал я, сироп горьковато привкусился во рту.

«Я лишь задаю вопрос. Доктор Кэрриер наверняка отправил образец на анализ, хотя, — вздохнул он, — к сожалению, слишком многие врачи этим пренебрегают. Учитывая огромную потерю веса, которую она пережила за последний год… ну, мистер Проктор — ваш двоюродный брат. Можете спросить его об этом».

Сироп хлынул на вафлю и тарелку Даны, а затем и на стол, пока она сидела, завороженно глядя на него. Я забрал у нее кувшин. Казалось, она не понимала, что происходит.

«Что случилось, Дана?» — спросил доктор Брун.

«Бородавка у нее на пальце, — медленно произнесла она. — Я никогда об этом не думала».

Он покачал головой. «Сомневаюсь, что это как-то связано. К тому же, его удалил доктор Карриер. Вы просто вызвали атрофию».

«Но мне следовало сначала предупредить её, потому что я помню, как она однажды сказала что-то о том, что он удалил родинку. Полагаю, я просто предположил, что было проведено патологоанатомическое исследование».

«И, вероятно, так оно и было», — успокоил он ее.

«Вы ведь беспокоитесь о меланоме, не так ли?»

«Ты об этом знаешь?» — Он удивленно повернулся ко мне.

«Дочери священников многому учатся», — ответила я, и тут меня осенило. «О, Боже мой!»

Он коснулся моей руки. «Нам ничего подобного не известно. Доктор Карриер наверняка принял необходимые меры предосторожности».

Дана помешивала кофе, ее взгляд был прикован к себе. «Нет, он этого не делал. Я все это время видела это по ее лицу, но не распознала. Я так же виновна, как и он».

«Нет, Дана, — упрекнул он ее, — мы не должны пока ее хоронить».

«Меня не будет здесь, чтобы похоронить её», — сказала она издалека.

Я не понимала, что она имела в виду, но мне это не понравилось, и после того, как она закрыла дверь, спрашивать уже было нечего. Меня пробрала дрожь.

«Итак, вы хотите нам что-нибудь рассказать?» — спросил её доктор Брун.

Она вздрогнула, словно во сне. «О… да». Ее взгляд метнулся в сторону. «Вы очень рассердитесь на меня, доктор. Я много для вас сделала и причинила немало хлопот. Мы, индийцы, считаем некоторые вещи священными и делаем все возможное, чтобы их защитить. Мне нужно было убедиться в вас, Митти. Я наблюдала за вами, анализировала вас с тех пор, как вы сюда приехали…»

«Знаю», — усмехнулся я.

«Простите. Возможно, я был невежлив. Вчера вечером, спускаясь по лестнице, я подслушал ваш разговор с доктором Кэрриером о пещере. Теперь я знаю, что у вас на сердце, и могу говорить. Ваша тетя беспокоилась о том, что Черити и Дэймон сделают с этой землей, если унаследуют ее. Но если бы она оставила ее Уорду, или даже им обоим, между братом и сестрой всегда бы существовала вражда. Поэтому, когда вашего мужа убили, она знала, что сделает».

«Уорду эта недвижимость была не нужна, а вот Кэрриерам — да. Они всегда жили не по средствам. Я уверен, что Тайлер Бишоп и банк фактически владеют ею. Тебе понадобится помощь, Митти. Доктор Кэрриер полон решимости и отчаяния, и его жена столь же сильна духом. Они будут разрушать тебя понемногу — как река, которую он ненавидит, — пока не добьются желаемого».

Она замолчала, и на мгновение на кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь навязчивым гудением электрических часов.

«Почему вы извиняетесь, мой друг?» — спросил доктор Брун Дану. «В этих проблемах вы не виноваты».

«Я только сейчас перейду к своему признанию, — сказала она. — Я была несправедлива к тебе. Я позволяла тебе обыскивать одну пещеру за другой, в то время как все это время знала… если ты будешь терпелив, я тебе все расскажу…»

* * * *

В течение часа мы втроем пробирались сквозь кучи опавших листьев к пещере. Наверху деревья сияли золотистыми, красными и рыжеватыми оттенками. Но эта красота была непостоянной и мимолетной — последний великолепный взрыв фейерверка, и деревья снова остановятся, обнажив листья и дрожа.

Доктор Брун был готов к восхождению на Маттерхорн. Он переоделся в высокие ботинки на шнуровке, бриджи- хозены , ветровку и толстые перчатки. На его седых волосах лихо красовалась альпийская хижина, украшенная красным пером и булавкой с эдельвейсом. Через плечи у него висели фотоаппарат, рюкзак и моток веревки, на поясе — фонарь и набор для выживания, а в руках он нес альпинистские крюки и кирку. Время от времени мне приходилось соскребать листья, прилипшие к его ботинкам с шипами. Дана несла с собой обед и охапку инструментов. Из-за моего пальца они неохотно разрешали мне сопровождать их, но сломанная рука не смогла бы меня остановить после того, как Дана рассказала свою историю:

Ее отец, Махинук, или Двунож, взял амулет из моей пещеры, но с более низкого уровня, где он обнаружил останки неизвестного народа. Его дед по материнской линии позже опознал некоторые из артефактов как типичные для его племени, но гораздо более древние.

«Значит, эти индейцы были нуада, — сказал я, — а не манданами».

«Мы называем себя Нуада, — ответила она. — Белый человек назвал нас манданами».

Недостающий элемент головоломки встал на своё место.

Подсознательно я, должно быть, с самого начала знала, что так и будет. Отец Даны заделал вход в нижний уровень пещеры камнями и щебнем, предварительно аккуратно вернув на место украшения, корзины и керамику, которые он вынес, чтобы показать старику.

Несмотря на свой груз, доктор Брун первым добрался до входа в пещеру и успел вывалить свое снаряжение на землю еще до нашего прибытия. Он указал на широкую деревянную доску, перекрывающую перепад высот между входом и расположенными за ним залами.

«Наверное, я стал забывчивым», — упрекнул он себя. «Я не собирался оставлять эту доску там».

«Я здесь с тех пор, и ты его спрятал», — заверила его Дана. «И я уверена, что спрятала его в кустах, когда уходила. Мы же не хотим, чтобы там потерялись или пострадали дети».

«Возможно, Дэймон и его группа что-то выведали», — предположил я.

«Тогда тебе следует быть еще осторожнее, Митти», — предупредила она.

Вбив скальные крюки, доктор Брун спустился по отвесным склонам расщелины, закрепил веревку и повел Дану вниз. Дальняя стена была подмыта, так что, пройдя несколько футов, они полностью исчезли. Моя роль часового меня не особо увлекала. Я с тоской слушал звук кирки доктора Бруна, ударяющейся о скалу в черной пустоте, пока приглушенное эхо их голосов не стало почти неслышным. Затем я сел на камень прямо у входа в пещеру и достал свой блокнот и карандаши. Через глубокую расщелину раскинулся Бишопс-Блафф, словно гигантская громовая птица, греющаяся на солнце под пылающим голубым небом. Алые, золотые и рыжеватые узоры перемежались с редкими ярко-розовыми пятнами на фоне темно-черно-зеленой зелени вечнозеленых деревьев.

Стая гусей с севера с криками прилетела, отклонилась от курса и пролетела над моей головой, затем развернулась и продолжила миграцию на юг. Серые лисьи белки перепрыгивали с дерева на дерево, время от времени останавливаясь, чтобы пощипать желуди и мускатные орехи. Я начал набрасывать пейзаж, но палец так сильно болел, что я вскоре отложил свой альбом для зарисовок.

Несмотря на теплое солнце, дул резкий холодный ветер, поэтому, рискуя предстать перед военным трибуналом, я временно покинул свой пост и укрылся в пещере. Я перебрался по доске, проскользнул через узкое отверстие и шагнул в большую камеру. Зазубренные сталагмиты поднимались навстречу сталактитам, свисающим со сводчатого потолка. Луч моего фонарика отражался от скальных образований, отбрасывая тени на стены, напоминающие ведьм и снопы кукурузы, отражающиеся в пруду. Одинокая летучая мышь кружила над моей головой, издавая странные, пронзительные писки, а затем вернулась на базу где-то в укромных уголках пещеры.

Это была лишь прихожая пещеры. В детстве мы с Гаретом и Уордом проникали гораздо дальше. За ней, как я помнил, находилась еще более обширная камера. Мы называли ее «театром», потому что пол в задней части был приподнят, как сцена. За ней спиралевидная комната, выдолбленная каким-то первобытным водоворотом, вела к слиянию проходов, в которые мы никогда не осмеливались заходить. Кто-то убрал колонны в центре первой камеры, чтобы сделать широкий проход, ведущий в следующую комнату. Их остатки лежали по обе стороны в огромных, беспорядочных кучах — творения природы, на создание которых ушли тысячелетия, а на их разрушение — мгновения.

Тут и там с потолка капала вода, пока пещера терпеливо формировала новые сталактиты. Хотя ветра здесь не было, я все равно чувствовал холодок. Мой фонарь рассеивал тени за сталактитовыми образованиями, когда я продвигался вперед. Что-то пронеслось мимо меня. Я остановился, затаив дыхание. Только капание воды и едва слышное шуршание в темноте. Мыши, летучие мыши и мое воображение! Когда я осветил фонариком волнистый, разноцветный известняковый столб, я заметил тень, которая стояла на месте в мраке. Я двинулся к открытому пространству, поворачивая фонарик то в одну, то в другую сторону, делая вид, что ничего не видел. Когда луч снова упал на столб, фигура отступила за него. Я развернулся и направился обратно к входу, но она не отставала, бесшумно перебираясь с столба на столб, приближаясь так близко, что я потерял ориентацию и невольно повернулся к узкому отверстию, ведущему в камеру за ним. В растерянности и ужасе я принял это место за вход в пещеру и бросился туда. Слишком поздно я понял свою ошибку. Я резко обернулся и увидел человека, стоящего позади меня с поднятой рукой. Мой фонарик разбился на полу, и я провалился в темноту…

* * * *

…дневной свет. Что эти мужчины делали за домом бабушки Пибоди? А ведь она умерла всего три дня назад! Один из них что-то поднимал на веревке, перекинутой через тяжелую ветку дерева. Да они вешали старую черную суку бабушки! По закону убийц овец нужно вешать, но Тибби не была убийцей овец. Она задыхалась, язык вывалился изо рта, глаза выпучены, задние лапы бьют копытами по воздуху. Не было никакого перелома шеи, и она еще долго будет висеть на ветру, прежде чем умрет.

«Что вы делаете?» — закричала я и протиснулась между мужчинами, чтобы поднять страдающее животное и предотвратить его удушение.

«Уходи, женщина», — прорычал один из мужчин.

«Но почему?» Кровь из раны на ее шее стекала по моей каминной полке. «Бедная старушка Тибби никогда не убивала овец».

«Нет, еще хуже!» Веревка ослабла, мужчина, державший ее, взревел и хлопнул себя по ягодицам. «Она укусила меня! Эта сука укусила меня, клянусь!»

«Как она могла это сделать, когда я держал её на руках?» — усмехнулся я.

«Потому что она была фамильяром бабушки, дарованным ей самим дьяволом».

«Тибби? Собака-дьявол? Бабушка Пибоди не была ведьмой, а всего лишь бедной, одинокой старушкой, которая наслаждалась обществом собаки», — выпалил я. Этот Роджер Тутакер был самопровозглашенным паразитом и знахарем, не имевшим ни медицинского образования, ни ума, присущего другим. Он упивался кровопусканием и применением самых отвратительных средств знахаря. «Похоже, твоя блудница наслала оспу на твой мозг!» — добавил я.

Он покраснел от оскорбления, но язык его заплетался. «Бабушка заразила Иезекииля Конанта фурункулами, поэтому мы с Мэг заткнули его мочу в глиняном горшке и запекли её. Взорвали печь, но на следующее утро бабушка умерла — верное доказательство того, что она наложила заклятие на Иезекииля».

«Если бы такое было возможно, то вы с дочерью были бы убийцами. Вы об этом подумали, Роджер Тутакер? Смеете ли вы обвинять бедную бабушку в колдовстве, когда сами используете средства из самой «Черной книги»? Брей Уилкинс, — обратился я к стоявшему в стороне пожилому мужчине, — вы ведь не верите в эту чушь? Пусть они ее отпустят!» Он отступил назад. «Она сильно ранена, а ведь она всегда была хорошей собачкой. Я гарантирую, никто из вас не подумал кормить это бедное животное после смерти его хозяйки».

Никто не пошевелился, но затем с края круга раздался глубокий голос: «Да, спускайте животное! Объясняйтесь!» Вперед вышел невысокий, коренастый, крепко сложенный мужчина с темным лицом, искаженным гневом. Это был Джордж Берроуз, священник из Салем-Виллидж, хотя, боюсь, ненадолго, если Патнэмы смогут что-либо сказать по этому поводу. Ходили слухи, что он настроил против себя их и некоторых других членов церкви своими еретическими идеями. Хуже того, он был известен своим чувством юмора, что было неприличной чертой для священника. Мне он показался более христианином, чем большинство ему подобных. «Если око Божье обращено на воробья, — говорил он с пасторальным достоинством, — то насколько же больше оно обращено на верного пса?»

Тутакер отпустила веревку, и вся тяжесть животного обрушилась на меня. Я осторожно уложила ее, сняла веревку с шеи и начала обрабатывать раны. Тибби слабо подняла голову и лизнула мою руку. Теперь все мужчины одновременно заговорили. Дух бабушки, утверждали они, вселился в тело собаки! Иначе как такая слабая старая сука могла убить питбуля Джорджа Корвина, который никогда не проигрывал в бою? Я удивленно подняла глаза. Прямо за кругом лежала огромная собака с разорванной глоткой.

«Он без предупреждения напал на мою собаку, — пожаловался Корвин, — мою собаку, которую я тренировал для лондонских медвежьих вольеров еще до того, как купил ее и привез сюда».

«Скорее всего, вы сами спровоцировали их на драку», — обвинил его Берроуз. «Я видел, как вы это делали раньше, Джордж Корвин, и, кажется, между вами всеми были пари, хотя это и было грехом. Вы проявили неприличную гордыню по отношению к своей собаке, и от её клыков погибло немало хороших животных. Скажите правду, человек, иначе ваша бессмертная душа будет проклята».

Корвин покраснел и отвел взгляд. «Эта адская собака выбежала на дорогу, а за ней следовали пять черных бесов, и все они исчезли в фундаменте дома. Риппер совсем сошел с ума».

«По правде говоря, вы увидели возможность для драки и созвали толпу», — строго сказал Берроуз.

«Не толпа, преподобный, а, скорее, свидетели. Поэтому я позволил Рипперу войти вслед за ней — он все время рычал, волосы у него были встали дыбом, словно он сеял призрака».

«Вы имеете в виду, что натравили его на неё?» — поправил его пастор.

Остальные беспокойно зашевелились.

«Это правда, не так ли?» — спросил он.

Сэмюэл Брейбрук вызывающе ссутулился. «Нечасто удаётся увидеть воздушный бой».

«Никакой драки не было, — продолжил Корвин. — Сука забежала в яму, а Риппер погнался за ней, но когда он протискивался, она схватила его за горло. Даже тогда только сам старый Ник мог дать этой старой суке силы перегрызть горло моей собаке».

«Или щенки!» — выпалил я. «Посмотрите на её грудь. Гарантирую, у неё под домом щенки, и это те самые чертята, которых вы видели».

Берроуз стоял на коленях у дыры и вывел оттуда извивающегося черного щенка. За ним последовали еще четверо. Они подбежали к Тибби и, несмотря на ее раны, начали сосать молоко.

«Щенки! Ну, меня тут же перепутают!» — Сэмюэл Брейбрук расхохотился. Вскоре все остальные тоже рассмеялись, кроме Корвина, который пробормотал какое-то ругательство, перекинул через плечо свою мертвую собаку и умчался прочь.

Не успел он уйти, как к группе присоединился хорошо одетый мужчина, несущий на руках крошечную девочку не старше трех лет, а затем худая женщина с кислым лицом, одетая в серый плащ с шелковым капюшоном и шапочку из колбертинского кружева.

«Неужели вы собираетесь сеять еще больше смуты, преподобный Берроуз?» — спросила его миссис Энн Патнэм.

«Нет, госпожа, — защищала я его. — Он избавил нас от целой кучи пудинга».

Ребенок смотрел на меня большими голубыми глазами, хрупкий, словно крошечная фарфоровая куколка.

«Это малышка Анна?» — спросил я. «Какая прелесть!» Девочка протянула ко мне ручки, и я бы с удовольствием взял ее в свои, но отец грубо оттащил ее назад.

«Мы не потерпим от тебя ничего, Гуди Эсти, — прорычал Томас Патнэм, — не тогда, когда твои люди крадут наши законные земли».

«Земли, присужденные нам судом», — тихо ответила я. Маленькая девочка снова наклонилась ко мне, ее крошечные ручки потянулись к пряжке на моем плаще.

Мать хлопнула ее по рукам. «Не держись от нее рук, Анна. Говорят, ее мать была ведьмой».

Ребенок, казалось, все понял и начал истошно кричать от ужаса.

«Пропустим», — велели они мне, но это были не Патнэмы, а Дэймон и Черити, а кричащий ребенок — Роуэн, — и они извивались, вертелись и распадались на ничто, а я всплывала из дневного света…

* * * *

…снова темнота и осознание пульсирующей боли в голове. Как долго я лежал на полу пещеры, я не знал. Постепенно мой разум начал приходить в себя. Я поднял руку к голове и почувствовал, как теплая, липкая жидкость слипает мои волосы. Медленно мои глаза сфокусировались настолько, чтобы разглядеть тонкую завесу света, проникающую в камеру через вход. Мой нападавший, должно быть, сбежал — я надеялся. С болью я начал медленно продвигаться по шершавому полу. Моя рука сжала сломанный фонарик — на случай, если он понадобится. Затем что-то перекрыло слабый свет у входа. Осторожные шаги и быстрое топотание! Я прижался к полу и стал ждать, сердце колотилось о твердый камень. Но теплый язык коснулся моего лба, затем послышались визги, скуления и возбужденный лай, а острые, как иглы, щенячьи зубы вцепились мне в руку. Макдуфф! И теперь сильные руки поднимали меня.

«Митти! Боже мой, что с тобой случилось?» Грег дотронулся до моих волос. «У тебя кровь идёт!»

«О, Грег, слава Богу! Я думала, он вернется и убьет меня».

«Кто это был?»

«Я не знаю. Я просто знаю, что на меня кто-то напал. Как вы с Макдуффом меня нашли?»

«Я заглянула к вам домой. Дарси была на улице и искала свою кошку».

«Неужели она еще не нашла Юпитер? Бедная Дарси!»

«Она сказала, что видела, как вы с доктором Бруном и Даной шли в этом направлении, выглядя так, будто собирались покорить Эверест. Я велел Макдуффу вести себя как ищейка. Как видите, он подает большие надежды, хотя я не был уверен, охотится ли он за кроликом или за вами. Где остальные?»

Я не могла объяснить, почему одновременно дрожала, смеялась и плакала. Его руки крепче обняли меня, и я чувствовала, как бьется его сердце у меня на щеке. Казалось таким естественным просто прижаться к нему, позволяя своему телу раствориться в его. Его губы коснулись моей шеи, затем жадно скользнули вверх по изгибу моего подбородка, пока не нашли мои губы. Мои синяки и поврежденный палец были забыты. Желание вспыхнуло во мне, удовольствие прокатилось по позвоночнику и дошло до горла. После Оуэна я не думала, что когда-нибудь снова смогу почувствовать что-то подобное, но здесь, в темноте, во мне родилась новая любовь — новая? Нет, это уже случалось раньше. Я провела пальцами по его лицу, словно по шрифту Брайля — я знала эти губы, длинный узкий нос, глубоко посаженные глаза, слегка изогнутые брови, ямочку на подбородке и волосы, мягко развевающиеся над воротником…

Его рука дернула за заколку, распустив прядь на затылке, и вся эта масса волос хлынула вниз, обрамляя мои плечи. « Ах, Мэри, я люблю твои волосы — они шелковистые и мягкие ».

« Да, Уилл, я люблю тебя — всего тебя ».

«Уилл!» — Он оттолкнул меня. — «Почему ты меня так назвал?»

«Не знаю», — пробормотала я невнятно. — «Ты назвал меня Мэри».

«Что я сделал?» — он был поражен. «Это был ужасный удар, Митти».

Я напряглась. «Я не блуждаю в своих мыслях, если ты так думаешь. Что с тобой не так, Грег? Когда я с тобой, я чувствую, что мы два других человека, и это меня пугает».

«Тебе это кажется, Митти. После такого удара любой бы так подумал. Лучше позвоним шерифу».

Я приподнялась. «Нет!»

«Почему бы и нет?» Моя настойчивость его удивила.

«Потому что это…» — я замолчала. «Я… я не люблю полицейские расследования», — сказала я, снова прислонившись к нему.

«Хорошо», — прошептал он, проводя губами по моему носу, — «но нам нужно, чтобы Дэймон тебя осмотрел».

«Не Дэймон — доктор Брун». Меня начало клонить в сон. «К тому же, я сейчас чувствую себя прекрасно — просто прекрасно».

«Не засыпай на мне, Митти! Не надо!» — в его голосе слышалась резкая тревога.

«Не волнуйтесь! Я ни за что на свете не пропущу это событие».

«И я тоже», — прошептал он мне в шею. «О, Митти, с тех пор, как ты пришла сюда, я хотел… что именно?»

Он резко замолчал, когда вдали по камню разнесся звон металла о камень. «Откуда он доносится? С другого уровня? Там что, доктор Брун и Дана?»

«Д-да», — пробормотал я, запинаясь.

«Значит, это… пещера ?»

Как мне ответить, не предав Дану? «Не знаю», — сказала я. «Мы приехали сюда сегодня из-за сделки, которую Дэймон предложил вчера вечером. Поэтому я не хочу, чтобы он смотрел мне в лицо. Я не хочу, чтобы кто-нибудь об этом знал».

Журналисты — отвратительные любовники. «Но, Митти, это потрясающе! Если это та самая пещера, то это сенсация! Сенсация мирового масштаба! Держу пари, National Geographic захочет сделать об этом большую статью!»

«О, Грег, ты слишком торопишься с выводами», — возразил я. «Ты не должен…»

«Всё в порядке, Митти. Мы можем ему доверять».

Дана стояла рядом с нами, ее фонарь окутывал нас своим светом. Тут же она опустилась на колени рядом со мной. «Ты ранена! Что случилось?»

«Это неглубокая рана, — сказала она, осматривая ее, пока я объяснял. — Должно быть, это был легкий удар, но у тебя будет ужасная головная боль. Ты видел, как кто-нибудь выходил из пещеры, Грег?»

«Нет, я, должно быть, просто опоздал. Это правда — это та самая пещера?»

«Да, но я умоляю вас пока сохранить наш секрет в тайне. Никто не должен о нем знать — особенно доктор Карриер».

«Вы многого требуете от журналиста», — вздохнул он. «Но есть одно условие, когда вы будете готовы — я первым опубликую статью!»

«Слово чести».

«Что ты там нашла?» Моё любопытство оказалось отличным обезболивающим.

«Кости, керамика, обломки корзин и вот это». Она подняла крошечную синюю стеклянную бусинку. «Манданы обожают синие стеклянные бусины, привезенные первыми поселенцами. Эта похожа, но более грубая. Если она совпадет с бусинами, которые валлийцы делали на острове Ланди, тогда у нас появится настоящая зацепка. Но для научного исследования потребуется время. Часть крыши обвалилась…»

«Вы там раньше никогда не были?» — спросил я.

«Нет, отец не хотел брать меня в нижние покои. Он сказал, что они слишком священны, чтобы их видела неседая девушка», — объяснила она. Подняв фонарь, она впервые заметила опрокинутые образования.

«Здесь кто-то работал!» — прошипела она.

«Дэймон?» — предположил я.

«Думаю, нам следует уведомить шерифа — или Джима Уилларда, — сказал Грег. — В конце концов, это будет считаться незаконным проникновением на частную территорию».

«Нет, не надо!» — категорично заявила Дана. «Это не просто проект Дэймона — это что-то ещё — я не знаю что, но я это чувствую. Мне не нравятся здесь незваные гости», — добавила она, размахивая фонарём и заставляя ведьм и кукурузные снопы покачиваться в зловещем танце. Макдафф учуял запах, который привёл его во внутреннюю камеру. «Это… святое место для меня», — продолжила она. Мы последовали за ней в отдалённый уголок пещеры, где её свет мерцал на стене, выложенной раствором.

«Мой отец сидит позади», — тихо произнесла она. У меня волосы встали дыбом. «Это была его последняя просьба, чтобы его дух всегда мог оберегать эту пещеру».

Она остановилась, услышав жуткие завывания, доносившиеся из глубины. Я крепко держала Грега за руку, и мы, следуя за звуками, направились в следующую комнату. Макдафф что-то рычал и куда-то ковырялся, чего мы не могли разглядеть в тусклом свете. Когда Дана поднесла свой фонарь, мы ахнули от ужаса.

Кровь была забрызгана на стенах, а на полу естественной сцены образовались лужи. Кое-где на земле были разбросаны клочки звериной шерсти — красной, белой и черной, — а посреди всего этого беспорядка лежало полосатое, бесхвостое, изувеченное тело Юпитера.

Глава семнадцатая

« Смотрите ! Тут идёт Чёрный Человек со своими демонами из ада! Индейцы, Гуди Нёрс, Гуди Эсти, Прокторы и… Гуди Кори и Гуди Бишоп танцуют вокруг! Разве вы их не видите? Вон там, Гудман Уилкинс! Ваши глаза не слишком зоркие. Они маршируют вокруг молитвенного дома, крича, чтобы вошли! Держите дверь! Охраняйте окна! Ай-ай! Чёрный Человек схватил меня… он щиплет меня… не надо, пожалуйста, не надо! Боже мой, помоги мне! Вытащите меч, мистер Хатчинсон! Пронзите его! О, вот вся эта адская кучка у окон. Цельтесь ниже, дьякон Ингерсолл! Сорок дьяволов и большая чернокожая женщина из Стонингтона! Огонь! Огонь! Ах, видите кровь повсюду на земле — кровь дьяволов! Они убегают! Кто-нибудь, помогите Мерси — с ней плохо! Эбигейл! Что с тобой?»

«Гуди Эсти душит меня. Она меня еще и укусила. Я голоден. Я иду в дом священника на ужин. Она берет свою накидку и выходит…»

«Не так, дура!» — Роуэн, которая произнесла первую речь по памяти, теперь с отвращением обернулась к Джессике Уиллард. — «Нельзя читать указания вслух!»

Благодаря поддержке Чарити, Роуэн получила заветную роль Энн Патнэм. Втайне я была рада. Не только потому, что она была моей дочерью, но и потому, что для сильной роли нужна сильная актриса, и с каждым днем становилось все очевиднее, что Роуэн унаследовала талант Оуэн. Если бы только я могла обуздать этот артистический темперамент! «Все в порядке, Джессика, — успокаивала я другую девушку, — у тебя все хорошо получается. Роуэн уже несколько недель держит сценарий, и это твоя первая попытка. Просто помни, что не нужно читать слова в скобках. Это то, что нужно делать, а не говорить. Что касается тебя, Роуэн, ты должна действительно видеть этих призрачных индейцев и ведьм за пределами молитвенного дома. Энн не просто притворялась — она верила в это. Вот почему она смогла убедить своих старейшин».

«А вот Эбигейл Уильямс была полной противоположностью», — продолжил я. «Для нее это была всего лишь игра. Ей нравилось быть в центре внимания и чтобы взрослые ей уступали, но она не могла долго оставаться в центре внимания. Когда она проголодалась, она махнула на все рукой и пошла домой».

«Я не совсем понимаю, что здесь происходило, миссис Ллевеллин», — призналась Джессика. «Вы хотите сказать, что демоны и индейцы были лишь плодом воображения?»

«Конечно, глупышка!» — рассмеялся Роуэн.

Я нахмурилась, глядя на неё. «Это моя вина, Джессика, — сказала я. — Мне следовало объяснить. В этой сцене люди только что хлынули в дом собраний из трактира Ингерсолла — мы бы назвали его таверной. Девушки галлюцинируют и кричат, что пастор Берроуз и его демоны нападают на деревню Салем. Их старейшины считают, что смогут лучше защититься от сил ада, которых, как им кажется, они видят, забаррикадировавшись в доме собраний. Это одна из немногих смешных сцен в представлении, и мы разыграем её для комического эффекта».

Сисси Осберн всё ещё лежала, раскинувшись на полу. «У меня что, нет реплик?» — проныла она.

«Не в этой сцене». Ее постоянные жалобы меня раздражали. «Марси Льюис — служанка в доме Патнэмов и…»

«Я не хочу быть служанкой», — надула губки она.

«Но это одна из лучших частей». Я старалась сохранять терпение. «Ты можешь выражать эмоции сколько душе угодно. Просто продолжай корчиться — тебя заметят, не волнуйся. У тебя есть реплики в других сценах. Хорошо, мы снова возьмем текст из твоей речи, Роуэн».

За две недели многое произошло. Прошли прослушивания на роли девочек и некоторых взрослых главных героев, и теперь мы репетировали в подвале церкви по субботам и воскресеньям после обеда, а также в некоторые дни после школы. Я оказалась вовлечена в процесс гораздо больше, чем планировала. Из художника-декоратора я продвинулась до сорежиссера, актрисы и директора по кастингу. В последнем качестве я оказалась практически одна. За исключением распределения ролей Энн Патнэм и Мэри Эсти между Роуэном и мной (Грег настоял на последней), комитет по кастингу практически не работал.

«О, Митти, у тебя же гораздо больше сценического опыта!» — настаивали они, и мне, в общем-то, понравилось заниматься подбором актеров, хотя я понимала, что буду отвечать за любые ошибки. Нелегко ставить спектакль с любителями, поэтому я была виновна в стереотипном выборе ролей. Вполне естественно было выбрать Айрис Фолкнер на роль Доркас Хоар, а Чарити и Дэймона — на роль старшей Энн Патнэм и ее сварливого мужа Томаса. Мои мечты продиктовали этот выбор, как и Грег на роль Уильяма Стоутона. Сначала некоторые из них возражали против своих неприятных ролей, но я напомнила им, что зрители лучше помнят злодеев, чем героев. Люциан тоже помог, согласившись сыграть сурового преподобного Сэмюэля Пэрриса, в доме которого начались проблемы, а Люси сыграет его дочь Бетти.

Среди взрослых ролей я поручил Дарси и Мэрион Загродник исполнить роли Марты и Джайлса Кори. Дарси сама была Кори и, как и Марта, доминирующей партнершей в браке. Тем не менее, я начал ценить тихую силу в Мэрион. В тот день, когда мы с Грегом неохотно сообщили ей новости о Юпитере, он полировал латунные изделия в их гостиной. Скрывать правду от Дарси было бы гораздо хуже, поскольку мы знали, что она продолжит свои тщетные поиски. Дверь открыл Мэрион — высокий, худой мужчина с кудрявыми седыми волосами и длинными, жилистыми руками, украшенными кольцами, торчащими из развевающихся рукавов. Он спокойно воспринял новость, а затем позвонил Дарси. Впервые я понял, что Дарси полагается на него так же сильно, как и он на нее.

Роль Сары Биббер, одной из самых мстительных обвинительниц Салема, досталась Элспет Осберн. Джим Уиллард, отец Джессики, должен был сыграть другого Уилларда — Джона, констебля, который отказался арестовывать своих соседей и поэтому сам был обвинен в колдовстве. Ирв Гуд идеально подходил на роль шерифа Джорджа Корвина, который не только производил аресты, но и конфисковывал имущество заключенных, оставляя их детей попрошайничать на улицах.

До этого момента кастинг-комитет соглашался с моими рекомендациями, но воспротивился, когда я предложил, чтобы Рода и Даррелл Джексон сыграли Титубу, рабыню семьи Пэррис, и ее мужа, Джона Индиана.

«Что? Такие важные роли для посторонних?» — возразил кто-то.

«Тогда Люциану, Люси, Грегу, Роуэну и мне придётся уйти в отставку», — возразил я. «Мы тоже чужаки».

Они извивались, не желая раскрывать истинную причину, но Элспет наконец подытожила: «Ну, не так уж и отчужденно, как Джексоны».

Я предвидел это, позвонив Джексонам и проведя с ними частное прослушивание. Рода блестяще прочитала свою роль, а Даррелл, с небольшой помощью, должен был улучшить свои навыки. После некоторых споров, подкрепленных Грегом, я добился своего.

«Эбигейл, что с тобой?» — Роуэн снова намекала Джессике.

«Гуди… Эсти… душит… меня», — монотонно прочитала Джессика. «Видишь… где… она… меня… укусила… я… голодна… я… иду… обратно… в… дом… священника… на… ужин». Она неуверенно стояла.

«Джессика, — сказала я как можно мягче, — хотя тебе и не положено читать указания вслух, ты должна им следовать. Представь, что твой плащ лежит вон на том столе. Иди и возьми его. Вот и все, девочка — а теперь просто уходи, как ни в чем не бывало. Хорошо, Сисси, теперь ты будешь бормотать бессмыслицу. Девочки, вы все будете много импровизировать. Только следите за своей речью — никакого современного сленга!»

Они собрались вокруг меня, пока я говорила. Помимо Роуэна, Джессики и Сисси, там были Линда Проктор, Люси, Дебби Клойс и Кэрол Редд. Младшая сестра Кэрол, Нэнси, пришла просто посмотреть, но она была такой милой и бойкой со своим вздернутым носиком и светлыми волосами, что я тут же поручила ей роль пятилетней Доркас Гуд, самой младшей из ведьм. Нэнси была на два года старше, но для своего возраста она была маленькой. Теперь она подняла руку.

«Да, Нэнси?» — спросил я.

«А вы знали, что здесь живёт настоящая ведьма?»

Остальные девочки заерзали. «Она говорит о Руби Хоббс, — объяснила Кэрол. — Дети любят ходить туда на Хэллоуин, забрасывать ее окна грязью и обзывать ее».

«Держу пари, ты бы не посмела», — добавила Сисси.

«С удовольствием», — парировала Кэрол.

«Я тоже», — повторила Нэнси слова своей сестры.

«Мы могли бы опрокинуть ее туалет», — предложила Дебби.

«И она в этом участвует», — добавила Сисси.

«Подождите-ка!» — перебила я. — «Надеюсь, вы не это имеете в виду. Руби — не ведьма. Она просто бедная, одинокая старушка».

«Она не бедная», — возразила мне Сисси. «Говорят, ее брат закопал деньги в сарае, и его призрак охраняет его».

«Мой папа считает, что это полная чушь», — усмехнулась Джессика.

«Ну, в общем, она грязная и сумасшедшая», — парировала Сисси. «Там страшно. В прошлом году мы с Джуниором разбили тыквы по всей её веранде, и знаете что? Она набросилась на нас с топором».

«Держу пари, твоим родителям это не понравилось», — сказал я.

Она тут же отмахнулась от этого. «Им все равно. Они тоже говорят, что она сумасшедшая. Она никогда не давала нам угощений, так что она это заслужила».

«Да», — выдохнула Нэнси, впечатленная храбростью Сисси.

«Ну, вечером я приготовлю для вас угощения, — пообещала я им, — так что надеюсь, вы не будете беспокоить Руби. Она слишком бедна, чтобы покупать конфеты».

«Мне плевать, что говорит отец Джесси, мои родители считают, что у нее скопилось много денег», — настаивала Дебби Клойс.

«Да, она старая скряга», — вмешалась Сисси. «Моя мама говорит, что у нее, должно быть, есть ценные антиквариат. Мама просто ждет, когда эта старая карга умрет, чтобы выставить некоторые из этих вещей на аукцион».

«Поверьте, там нет ничего действительно ценного», — сказал я им. «Я там был и…»

«Вы это сделали?» — спросили они хором. «Вы не испугались?»

«Каково это?»

«Было жутко?» Вопросы сыпались один за другим, и на них невозможно было ответить. Только Роуэн оставалась отстраненной, сидя на полу, скрестив ноги, и смотрела на меня с почти гипнотическим блеском в глазах.

«Айрис говорит, что Руби может наложить на тебя заклинание, если ты подойдешь достаточно близко», — сказала Люси.

«И она тоже может тебя проклясть», — нарочито добавила Роуэн, давая словам дойти до неё. Она имела в виду не Руби.

Кэрол покачивалась на корточках. «Папа арендует у нее поля», — важно сказала она. «Однажды, когда он вспахивал землю, она подъехала к его трактору, и он заглох. Полдня он не заводился, но он так и не нашел в нем никаких неисправностей».

Нэнси вздрогнула и скрестила руки на плоской груди. «В этом году она хотела, чтобы папа платил ей больше арендной платы за поля. Когда он отказался, она сказала, что он пожалеет. На следующее утро семь наших кур погибли».

«Ах, это лиса сделала», — презрительно заметила Кэрол.

Нэнси покачала головой. «Э-э… папа не нашел никаких следов».

«Он так и сделал».

«Нет!»

«Мои родители говорят, что проклятия никому не причинят вреда», — заметила Линда.

«Тоже могу!»

«Каждую осень мама ездит на ферму Руби покупать яблоки, — вспоминает Линда, — но в этом году они были никуда не годны, полны червей, поэтому мама их не купила».

«Я бы очень не хотела оказаться на месте твоей матери, — сказала Сисси. — Руби может натворить что-нибудь плохое».

«Если Руби умрет, придется ли моему отцу проповедовать на ее похоронах?»

«Я знаю одно — если моим родителям придётся её бальзамировать, им лучше пронзить ей сердце колом», — заявила Сисси.

«Довольно ! » — выпалила я. «Девочки, вы понимаете, что вы делаете? Вы поступаете точно так же, как те девушки из Салема триста лет назад. Они отправили на смерть двадцать невинных мужчин и женщин. Вы тоже начинаете?»

Они неловко ёрзали — все, кроме Нэнси, которая была слишком мала, чтобы понять аналогию. Я бы продолжила отчитывать их, но вошла Элисон.

«Ладно, девочки, — я сменила тему, — читайте с сорок восьмой страницы. Миссис Проктор играет Ребекку Нёрс, которая была старой, глухой и больной — и очень религиозной женщиной, но её всё равно повесили».

«Миссис Проктор не выглядит такой уж старой», — возразила Джессика. «Почему-то это прозвучало не совсем правильно», — скорчила кривую гримасу Элисон.

«Девочки, — поспешно перебила я, — просто придумывайте свои реплики по ходу дела. Я хочу, чтобы вы привыкли импровизировать. Начинай, Роуэн…»

Она тут же упала лицом вниз, крича: «Там наверху! Посмотри туда! Там на балке Гуди Нёрс, а маленькая жёлтая птичка сосёт ей палец…»

Сомнительный комплимент Джессики был уместен. Даже в своем мягко скроенном белом трикотажном платье Элисон выглядела лишь немного менее старой и усталой, чем Ребекка Нёрс, а морщины на ее тонкой коже стали еще глубже. Я усомнилась в своей мудрости, поручив ей эту роль, но она так хотела ее сыграть. Где же Сисси? Она была нам нужна для этой сцены. Я шла к кухне, когда меня остановили настоящие крики, доносившиеся из зрительного зала. Линда в бешеном темпе подбежала ко мне, когда я выбежала на сцену. Другие девушки с ужасом смотрели на Элисон, когда огромные струи крови хлынули из ее губ и по белому платью.

Глава восемнадцатая

Магазин Клойса, единственный продуктовый магазин в Писхейвене, был недостающим звеном между старомодным продуктовым магазином и супермаркетом. Продукты по-прежнему можно было купить в контейнерах, а мясо нарезали на заказ. Магазин также служил местом обмена сплетнями между женщинами. Три поколения семьи Клойс по очереди работали в магазине. У всех были высокие, скошенные лбы, узкие носы и редкие подбородки; хотя у Дебби, самой младшей в семье, эти черты были несколько смягчены. Я обычно оставляла машину на парковке магазина Клойса, и после репетиции мы с Дебби вместе шли обратно в магазин.

Церковь и магазин Клойса находились на противоположных концах Эссекс-стрит, главной магистрали, вдоль которой располагались остатки торгового района. Мне понравилась прогулка. Я слишком много времени провел в «Фениксе», и теперь было приятно заново познакомиться с самим городом. Эссекс-стрит, названная в честь графства Салем, мало изменилась. В некоторых случаях сменились владельцы, как и характер многих предприятий, но новизна была лишь косметической. Большинство старых зданий все еще стояли на своих местах, их кирпичи были покрыты грязью и потемнели от времени.

Остальные обычно сопровождали нас только до «Патча», где громкоговоритель, словно современный Крысолов, разносил рок-музыку по улице. Айрис обычно стояла у двери, приветствуя девочек, ее желтые глаза словно бросали мне вызов. Я пытался предотвратить это, приглашая девочек в «Феникс» на пиццу, но пока они не хотели нарушать свой распорядок — по очевидной причине. В «Пис-Хейвене» было на удивление мало мальчиков их возраста. Джуниор Осберн, должно быть, был лучшим при жизни. Теперь остался только Джона Гуд, и он был не лучше дверного упора, часами сидя с жеманной ухмылкой, пока не входил его отец, грубо поднимал его на ноги и не отправлял по какому-нибудь поручению. Ирис, видя потребность девушек, отгородила половину площади, чтобы создать подобие дискотеки, и разместила объявления в газетах окрестных городов, привлекая таким образом оттуда юношей — в этом и заключалась главная привлекательность этого места.

Под оранжево-белой краской станции Кларк на углу следующего квартала виднелись узнаваемые линии старой пагоды заправочной станции Уодхэмов. В здании из красного кирпича за ней располагались редакция газеты «Писхейвен Пуритан» и квартира Грега. Старые линотипы стояли заброшенными в задней комнате, поскольку печать давно уже была передана на офсетную печать в Ричленд-Центре. Я удержалась от соблазна зайти, зная, что весь город будет говорить. Инцидент в пещере не повторился; визиты Грега теперь были явно связаны с этим зрелищем. Я спорила сама с собой, что это к лучшему. Я также не была готова к серьезным отношениям, и очевидная враждебность Роуэн по отношению к нему одновременно тревожила и раздражала меня. Неужели она ожидала, что я навсегда останусь вдовой?

В отличие от других мест, в Писхейвене сохранился старый обычай устраивать «сладости или гадости» на Хэллоуин после наступления темноты, поэтому репетиция, как обычно, состоялась в субботу. Когда мы с Дебби поздно вечером зашли в магазин Клойса, он был полон женщин, покупающих остатки конфет на Хэллоуин. Они тут же набросились на меня.

«Как дела у Элисон?» — Глэдис задала первый вопрос.

Прошла неделя с тех пор, как Элисон вернулась из больницы в Мэдисоне, где ей проводили курс иммунотерапии. Дана взяла над ней охрану, чтобы ограничить визиты тех, кто приносил пирожные, запеканки и просто из любопытства, поэтому я оказалась в роли неофициального пресс-секретаря.

«Она слаба, но ей становится лучше», — сказала я, подбирая себе тележку.

«Что это у неё — меланхолия?» — спросила тётя Дженни.

«Нет, меланома». Я подтолкнул тележку к отделу выпечки. Энди Клойс поднял голову от кассы, а его брат Генри наклонился над мясным прилавком.

«Распространилось на легкие, я слышала», — цокнула языком старушка. «Не могу привыкнуть ко всем этим новомодным болезням. В мои времена, если у человека шла кровь изо рта, это была быстрая чахотка, и на этом все заканчивалось. Хотела бы я, чтобы перестали изобретать новые болезни».

«Это злокачественное новообразование, не так ли?» — так сказала Мюриэль Тутакер.

«Боюсь, что да».

«Каковы её шансы?»

«Пока рано говорить. У неё может наступить ремиссия». Я постаралась говорить ободряюще.

«Мне нужно одолжить Элисон книгу, которую я только что прочитала», — заметила Глэдис. «Она о Первородном Крике — знаете, о травме, которую мы переживаем при рождении. Она порождает у нас всевозможные комплексы и болезни, так что если мы просто…»

«Черт возьми, Глэд!» — перебила тетя Дженни. — «Это мне было больно, когда ты родился».

«О нет, мне было гораздо больнее, мама. Помню, как твои тазовые кости чуть не разбили мне голову, когда я напрягся».

«Хм! Надо было тебе доставить немало хлопот», — фыркнула мать. — «Ты была в тазовом предлежании».

«Это, должно быть, была Мюриэль. Я отчетливо помню, как упала туда головой вниз». Глэдис повернулась ко мне. «Элисон просто обязана это попробовать. Это как родиться заново. Понимаешь, переживание своего рождения избавляет от физических недугов, а перерождение избавляет от духовных. Ты должна попробовать это когда-нибудь, Митти».

Элспет спасла меня, появившись в этот момент из соседнего ряда. «Я слышала, что Уорд не разговаривает с Дэймоном».

«Все еще хуже, — заявила Глэдис. — Я видела, как он его ударил. Я только что пришла в церковь на тренировку, когда Уорд ворвался на ступеньки. Элисон сажали в машину скорой помощи, и Уорд отбросил Дэймона вниз по ступеням церкви. Он кричал что-то про заключение патологоанатома, которое Дэймону не сделали».

Я слишком хорошо помнил эту сцену. После того как я передал Уорду предупреждение доктора Бруна, тот пошел к Дэймону, который заверил его, что с родинкой беспокоиться не о чем.

Когда Уорд увидел Элисон на носилках, с кровью на губах и белом платье, он пришел в ярость.

Афтершоки были более масштабными, чем первоначальное землетрясение. Брюс перестроил свою программу в медицинской школе, чтобы специализироваться в онкологии. «Я хочу узнать больше об этой штуке, которая убивает мою мать», — сказал он. По крайней мере, у него был позитивный выход. У Линды же его не было. Впервые в своей юной жизни она поняла, что трагедии случаются не только с другими людьми. Она ушла в свой собственный мир, колеблясь между полным отчуждением и моментами неестественного, неестественного веселья. Она проводила долгие часы в кафе «Патч», словно не могла вынести мысли о возвращении домой и о том, как ее мать угасает.

«Это лишь доказывает, сколько у нас ошибочных зон», — говорила Глэдис. «Если бы Дэймон и Уорд…»

Я толкнула её локтем. Чарити входила в магазин вместе с Розалинд.

«Не думаю, что ты знакома с Розалинд Бишоп, Митти», — сказала она, повернувшись к Розалинд. «Митти сомневается насчет нашей программы развития Писхейвена. Дэймон пытался ей объяснить, но она не поняла. Я собираюсь пригласить тебя, Тайлера и Митти к себе как-нибудь».

Розалинд слабо и натянуто улыбнулась. «В любое время, Чарити», — пробормотала она. «Митти явно не деловая женщина».

«Пожалуйста, не сейчас», — возразила я. «У меня и так слишком много забот, связанных с Элисон и конкурсом красоты».

«Конечно, дорогая!» — моя кузина положила руку мне на плечо. «О, должна тебе сказать! Я делаю ремонт в одной из спален. Как думаешь, какой цвет больше понравится Роуэну: синий или зеленый? А может, желтый?»

«Почему?» — с тревогой спросил я.

«Но разве она тебе не говорила? Она должна оставаться у нас дома хотя бы раз в неделю. Ты должна делить её со мной, Митти. У тебя две дочери, а у меня нет». Её губы задрожали.

«Кстати, о дочерях, — сказала тетя Дженни жене банкира, — Мюриэль говорит, что твоя дочь на ферме ведьм».

Розалинда посмотрела на нее взглядом, полным стальной воли. «Моя дочь, — холодно произнесла она, — работает в Корпусе мира».

«Нет, это не так», — настаивала тетя Дженни.

«Мама!» — попыталась остановить её Мюриэль.

«Нам сказал Гарольд, сын Мюриэль, — настаивала старуха. — Гарольд, сын Мюриэль, теперь принадлежит к шабашу. Он сказал, что Шэрон где-то там с ребенком».

«Генри, ты уже приготовил коронный ростбиф?» Розалинда так резко обернулась, что мясник, смущенный тем, что его застали за подслушиванием, уронил свой тесак с разделочной доски.

«Гарольд мог ошибаться, мама», — возразила Мюриэль.

«Ошибся насчет девушки, которую знает всю жизнь? Хм!» Тетю Дженни было не остановить. «Гарольд также сказал, что видел тебя и Дану там, Митти».

Я сказала, что мы зашли как-то утром, зная, что Розалинда слегка повернула голову и подслушивает. Какая же жалкая парочка они составляли — Черити так отчаянно хотела ребенка, а Розалинда так отчаянно хотела отречься от того, который у нее уже был.

« Вы видели Шэрон и её ребёнка?» — Элспет не проявила милосердия.

«Я познакомилась с очаровательной девушкой по имени Майя, и у нее родился чудесный мальчик», — уклончиво произнесла я, складывая покупки на кассе. Элспет встала в очередь за мной.

«Митти, — пронзительным голосом сказала она, — тебе кажется странным позволить этой индианке затащить тебя в логово ведьм».

«Мне кажется странным, Элспет, — возразила я, — что, имея такое происхождение, ты делаешь подобное замечание».

Это было неудачное замечание. Я понял это в тот же миг, как произнес его. Сегодня днем я не обрел ни одного друга.

Глава девятнадцатая

Тетя Бо сделала Хэллоуин незабываемым событием для детей Писхейвена. Хотя подъем на холм был долгим и утомительным, никто бы не пропустил наш дом. Мы с Даной продолжили ее традицию угощать пончиками и горячим сидром гоблинов, монстров и скелетов, которые расхаживали по кухне и гостиной.

Мать Кэрриер сидела в своем любимом кресле, держа на коленях маленькую светловолосую индианку — Кариаду, которую нарядила Дана. Доктор Брун, веселый Один в костюме викинга, руководил соревнованием по ловле яблок в воде. Роуэн отсутствовала, присматривая за детьми Уордвеллов.

Дана была одета в свой костюм из лент, украшенный повязкой на голову и пером, а я уговорила Грега надеть мой длинный черный монашеский плащ, капюшон и маску дьявола. Дана была расстроена, когда я спустилась вниз в костюме ведьмы. «В Писхейвене так не делают. Ты не увидишь ни одного ребенка, одетого как ведьма».

Было уже слишком поздно что-либо менять, но лицо Грега подтвердило слова Даны, и даже дети с беспокойством посмотрели на меня. Сисси, Кэрол и Нэнси задержались после остальных. Нэнси потянула меня за накладной нос. «Это не твой. Мне нравится твой настоящий. Ты красивая».

Я обняла её. «Ты тоже очень красивая, Нэнси».

«Сегодня вечером мы увидим настоящую ведьму», — прошептала она.

Мне следовало быть внимательнее, но в тот момент Сисси начала брызгать водой из ведерка с яблоками на Кэрол.

« Ней , ней! » — Доктор Брун с притворной яростью взмахнул своим коротким мечом. — «Я запру тебя в огненном кольце, как Брунгильду».

Сисси никогда не слышала о Брюнгильде, но догадалась. «Ты собираешься наложить на меня заклятие, как на Роуэна?» — спросила она с любопытством.

« Нет, девочка , — сказал он, встряхивая своим рогатым шлемом, — так больше шансов, что ты наложишь на меня заклятие».

«Хорошо получилось», — подумал я, но намек Сисси меня встревожил.

«Ну же, Сисси, — Кэрол дернула себя за вилы, — пошли!»

Нэнси вырвалась из моих объятий. «Мы отправляемся в большое приключение», — пропела она.

«Нет, Нэнси!» — сказала ей Кэрол. «Мы поведем тебя вниз, к подножию холма. Папа сказал, что заберет тебя в девять, а сейчас без пяти».

«Почему тебе разрешили пойти?» — надула губы Нэнси.

«Потому что я старше».

«Уже довольно поздно», — с сомнением ответил я. — «Твои матери будут волноваться».

— Моя мама ушла на собрание, — ответила Сисси, — так что я могу гулять сколько захочу. Мы уже поели угощений — теперь перейдем к розыгрышам. Ты уверена, что твой папа разрешит тебе прийти, Кэрол?

«Конечно», — ответила она с некоторой неуверенностью. — «Ему всё равно, что я делаю, потому что я девушка, а девушки мало чего стоят».

После того как они ушли, утащив с собой плачущую Нэнси, Дана и доктор Брун отвезли маму Кэрриер домой, а я увела Кариад спать. Когда я вернулась в гостиную, Грег снял с меня плащ и сел перед камином, закинув длинные ноги на каминную полку. Я стояла там, наблюдая, как свет огня играет с его чертами лица — делая глаза глубже, придавая ему арлекинский, почти сатанинский вид, а затем, с мерцанием пламени, превращая его обратно в того серьезного, доброго человека, которого я знала.

Он убрал ноги с каменного выступа и притянул меня к себе, но шипение у окна заставило меня вздрогнуть.

«Что случилось? Ты сегодня какой-то беспокойный».

«Да, — призналась я. — Весь вечер я была на нервах, словно вот-вот должно было случиться что-то плохое. Поэтому меня пугают мои собственные тыквы-фонари на подоконнике».

Он рассмеялся. «Именно так ты и должен себя чувствовать сегодня вечером. Сегодня Самайн, великий шабаш ведьм, когда они все отправляются в путь на своих метлах, а мертвые возвращаются, чтобы преследовать нас».

Я вздохнула. «Было бы неплохо».

«Быть преследуемым призраками?»

«Нет, летать на метле. А я бы хотел усеться на лунный полюс и отломить кусочек сыра».

Он отдернул руку и теперь вытащил из бумажного конверта пожелтевший, испачканный клочок бумаги, протянув его мне. Любопытство важнее романтики. «Что это?» — спросила я.

«Вчера вечером я просматривал генеалогию семьи Таун, проверяя даты, — объяснил он, — и впервые заметил, что две страницы слиплись, и между ними что-то застряло. Я раздвинул их ножом и нашел вот это». Он протянул мне фрагмент, с некоторой неохотой, словно боясь, что мое прикосновение может раскрошить хрупкую бумагу. «Это недостающая страница из дневника Береда Тауна. Думаю, это объясняет два скелета на надгробном камне».

Я наклонил бумагу так, чтобы её осветил свет огня. Почерк был довольно чётким, хотя и украшен витиеватыми рисунками и архаичной буквой «с», которая выглядела как «ф», и мне потребовалось несколько секунд, чтобы к ней привыкнуть: «В конце концов» — нет — « Наконец -то то, что я задумал» — « свершилось . Да благословит Бог моё деяние. Десять лет назад, в ночь после того, как мою пятнадцать» — « сестру Мэри повесили за колдовство, я вынул её тело из общей ямы, в которой она была похоронена вместе с другими, и перезахоронил его в тайном месте. В этот день я спрятал её кости в углублении, выдолбленном в памятнике Уильяму Стоутону, зацементировал их и накрыл той мраморной плитой, которая является крышкой. Да будет дух его сокрушён бременем её смерти. Да покоится она с миром».

Может быть, мертвые и вернулись на Хэллоуин! Мурашки пробегали по моим рукам и затылку. «Вот это поворот! Этот старый холостяк, должно быть, переворачивается в гробу! И все же…» — я замолчал, слова эхом отдавались в моей голове: «Нет, Уильям, я принадлежу не Сатане — я принадлежу только Богу — и тебе!»

«Возможно, какая-то странная судьба связала их вместе — Стоутона и Мэри Эсти, я имею в виду», — сказал я вслух.

«Я не знаю, какая судьба их бы разделила», — сухо ответил он, вкладывая бумагу обратно в конверт, — «кроме того факта, что он был ее палачом».

«Может быть, когда-то они были любовниками», — предположил я.

Он посмотрел на меня с недоверием. «Ничто не могло бы быть более невероятным. Он был дворянином, она — простолюдинкой. Ее жизнь, вероятно, значила для него не больше, чем муха, которую нужно прихлопнуть. Ты неисправимая романтичка, Митти. И последнее — что это…!»

Оживлённое чернильное пятно отскочило от спинки дивана и упало ему на колени, после чего он начал лизать свою заднюю лапу.

«Это новый котенок у Кэна», — засмеялась я. «Дарси подарила его ей. Мы назвали его Локи, потому что он такой же озорной, как и скандинавский Локи».

«Как он ладит с Макдуффом?»

«Они обожают друг друга — здесь настоящий цирк». Локи пошевелил своими крошечными лапками, зевнул и устроился поудобнее, чтобы вздремнуть.

Грег почесал его под подбородком. «Это мурлыканье громче, чем он сам». Он продолжал рассеянно гладить котенка, но его мысли были где-то далеко. «Мне нужно сказать тебе кое-что еще, Митти, кое-что, что тебе может не понравиться…»

О-о, он собирается жениться на Айрис!

«На этой неделе Тайлер Бишоп предстал перед комиссией по планированию».

Это всё?

«Он предложил присоединить к городу Бишопс-Блафф и овраг, отделяющий его от вашей собственности, при условии, что вы дадите ему разрешение на создание промышленного парка».

«Но они были бы сумасшедшими, если бы разрешили такое!» — возразил я. «Я не понимаю, как это место может быть практичным, таскать туда припасы».

«Он планирует разместить промышленный комплекс в низине, как можно ближе к границе вашего участка, насколько это позволят требования к отступу. В качестве дополнительного стимула он предложил построить водонапорную башню на вершине обрыва для снабжения парка и самого города».

Так вот в чём будет заключаться их игра! «Сможем ли мы их остановить?»

«Во-первых, вы можете связаться с Департаментом природных ресурсов. Возможно, они негативно отнесутся к проекту, который перегрузит и без того неэффективную канализационную систему и загрязнит реку. А я вас поддержу в редакционной кампании».

Внезапно я почувствовала сильную усталость. Элисон, суматоха вечера, и теперь еще это… все это было невыносимо. Слезы текли по моим щекам, его руки обнимали меня, и я плакала, прижавшись к его широкой груди…

Задняя дверь захлопнулась, разодвинув нас в разные стороны.

«Я рада, что ты пришла, Роуэн», — быстро сказала я. «Я боялась, что ты встретишься с другими девочками и уйдешь с ними».

«Нет, они хотели, чтобы я это сделала, но я подумала, что это глупая идея». Ее глаза заблестели в мягком свете. «Ты помнишь моего отца?» — резко спросила она Грега.

Он покраснел. «Конечно, я его знал».

«Никто никогда не сможет занять его место», — сказал Роуэн, едва сдерживая рыдания.

«Прости, Грег, — пробормотал я, когда она выбежала из комнаты, — она боготворила своего отца».

Роуэн испортил вечер.

* * * *

Роуэн — Грег. Эти два имени крутились у меня в голове, пока я ворочался в постели той ночью. Грег — такой до боли консервативный, а Роуэн — как колючая стрела в боку. Когда я проверил её перед сном, я обнаружил, что она сидит, скрестив ноги, на своей кровати, тихонько напевает себе под нос, и её взгляд безлико смотрит на меня.

«Ты знаешь, что тётя Чарити собирается украсить для тебя спальню?»

Ее кулаки были сжаты в одеяле. «Это была не моя идея», — сказала она тихим, сдавленным голосом. «Тете Черити одиноко. Это было бы удобно, когда я пойду на вечеринку или посижу с детьми».

«Ты же знаешь, я всегда приду за тобой, если захочу». Я взяла её кулаки в свои руки и осторожно разжала их. «Я люблю тебя, Роуэн. Я действительно люблю тебя».

Она отвернулась от меня. «Ты тоже любил папу», — прошептала она. «И папы больше нет».

«Ты был таким маленьким — ты никогда этого не понимал».

«Это будет всего раз или два в неделю», — пробормотала она, отводя взгляд. «Тогда Грег будет в твоем распоряжении».

Значит, она ревновала Грега — вот если бы это было всё!

«Я сказала тёте Чарити, что Кэри нуждается во мне. Я хотела взять её с собой, но она сказала, что Кэри должна остаться здесь».

По крайней мере, моя кузина проявила здравый смысл. «Думаю, нам лучше поговорить с ней», — сказала я, перебирая шнурок с кисточками на халате. «Возможно, ты не знаешь, Роуэн, — с тех пор как она потеряла свою маленькую дочь, у нее появились влюбленности в целую череду девушек. Линда была одной из них, и ты не будешь последней. Когда-нибудь она бросит тебя, как горячую картошку».

«Ох, я так не думаю», — мечтательно ответила она, в полумраке голубизна ее радужной оболочки почти не скрывалась за расширенными зрачками. «Дядя Дэймон тоже хочет меня. Я первая, кого он когда-либо хотел. Тетя Черити мне так сказала».

Ещё один способ отпугнуть меня ? — подумала я, изо всех сил стараясь сдержать гневные слова, подступающие к губам.

«Твоё место здесь, Роуэн. Им придётся это понять», — сказал я вместо этого.

«Айрис говорит, что я бы очень помогла тёте Чарити».

Айрис! Это имя сразу бросилось мне в глаза. Она была частью всего этого!

«Она сказала, что мы с тобой родились под несовместимыми знаками зодиака и нам не стоит проводить слишком много времени вместе».

«Айрис — не единственный астролог в мире, Роуэн», — сказала я, изо всех сил стараясь сохранить ровный голос. «Я могла бы отвести тебя к десятку, и мы бы получили дюжину разных предсказаний». Я дрожащим поцеловала её в лоб. «А теперь ложись спать, дорогая».

Слишком расстроенная, чтобы вернуться в постель, я спустилась в гостиную. Решив не смотреть телевизор, я съежилась в кресле с высокой спинкой и уставилась в камин. Огромное полено светилось огненным лицом, подмигивавшим мне, а затем рухнуло, разлетевшись искрами и оставив темную пустоту, где вспышки пламени двигались, словно крошечные факелы, которые держали танцоры в масках…

* * * *

…прыгая вокруг центральной фигуры в черном капюшоне и плаще, силуэт которой вырисовывался на фоне слабо тлеющего костра. Они кружили все быстрее и быстрее, издавая странные приглушенные песнопения под бой барабана. По мягкому звучанию их западно-индийского диалекта я понял, что большинство из них были рабами, похищенными из своих домов в этом районе, чтобы совершить языческий обряд в этот Хэллоуин.

Я пряталась за кустами, надеясь, что моя кобыла, привязанная в нескольких метрах от меня, не выдаст моего присутствия. Я наткнулась на это жуткое собрание, возвращаясь домой после того, как присматривала за своей сестрой Ребеккой, которую снова мучили боли в животе. Время было неподходящее для прогулки, но как только Ребекка уснула, я настояла на том, чтобы поехать домой верхом, потому что моя Ханна лежала в постели с лихорадкой. Я наслаждалась чистым, свежим воздухом, пока моя лошадь рысью шла по дороге к Дому собраний, а затем через луга. Последний участок пути был отмечен оврагами и холмиками и находился вне поля зрения жилых домов и городской стражи. Поднявшись на холм, я увидела костер и фигуры, ритмично покачивающиеся вокруг него. Я спешилась и покралась дальше одна, чтобы посмотреть, что происходит.

Они пели на смеси английского, вест-индского и африканского языков, чего я почти не понимал. Высокая женщина в тюрбане и маске из перьев, чей богатый, глубокий голос доминировал в их литании, была Титубой — без сомнения, — а позади неё тяжело шёл её муж, грубый индеец Джон. Барабан замедлился до смертоносного ритма, когда Титуба двинулась к вожаку, неся чашу и кричащую курицу. Он забрал у неё птицу, вытащил нож и разрезал ей грудку так, чтобы смерть наступила медленно. Титуба протянула чашу, чтобы собрать кровь, а верующие ответили хором вздохов и хрипов, когда жизнь медленно покидала птицу. Когда голова обмякла, вожак вырвал горсть перьев и бросил их в круг. Началась давка, чтобы их собрать, затем он бросил тушку в огонь.

«Обайя Мэн — Обайя Мэн», — пропели они.

«Не Обайя-человек — Обайя-бог!» — пронзительно воскликнул он. Голос был мне незнаком, но, вероятно, маска козла, которую я теперь мог видеть на нем, искажала его. Это был не раб, это говорил англичанин — возможно, моряк или капитан корабля, занимавшийся торговлей с Вест-Индией.

Титуба сунул чашу ему в руки. Подняв её высоко, он воскликнул: «Вот во мне твой Иисус-Люцифер-Бог!»

«О, Боже, помилуй!» — стонали они. «Господи, мы пришли на помощь! Спаси нас, дурачок! Защити нас, дурачок!»

Я знал, что должен отправиться в городскую стражу. Языческие ритуалы были строго запрещены, но я не мог заставить себя их совершить. Эти бедняги были так несчастны и одиноки в своем рабстве. Обнаружение в таком положении означало бы как минимум жестокую порку.

Теперь же среди них ходил человек по имени Обайя, мазал им лица куриной кровью и бормотал пародию на христианское причастие.

Моя кобыла заржала. Огонь тут же погас, и они разбежались в разные стороны, в темноте. Я опередила их всего на несколько секунд, когда снова села на лошадь и, подгоняя её шпорами, помчалась вперёд. Она перепрыгнула через канаву, но промахнулась на другой стороне, и меня перебросило через её голову…

…следующее, что я помню, это как меня прижали к земле несколько фигур в масках. Чернокожий мужчина стоял на коленях, оседлав меня, откинув плащ, его лицо все еще было скрыто за отвратительной козлиной маской. В своей попытке освободиться я заметил, как белая женская рука резко опустила мою правую руку обратно на землю. Значит, не все его ученики были рабами!

Здесь осталось лишь несколько человек из собрания. Большинство уже бежало. Человек-обая возвышался надо мной, его бедра были белыми в бледном лунном свете.

«Говорят, на своих собраниях они торгуют с дьяволом, — рассказывала мне мать. — Но они не получают от этого никакого удовольствия, потому что его член холоден как лед».

Я повернула голову набок. Руки силой вернули её на место. Не помню, была ли права моя мать насчёт холода — помню лишь рычание ярости и боли, когда я сильно вцепилась зубами, а мужчина из племени Обайя согнулся пополам и покатился по земле, хватаясь за голову и стоная. Я то теряла, то снова обретала сознание, пока мои похитители пели предсмертную песню. В следующее мгновение чернокожий мужчина снова стоял надо мной, теперь уже полностью одетый, с ножом наготове. Затем нож вырвали у него, и из кустов выскочили ещё несколько фигур в масках и прогнали моих нападавших. По их гортанному голосу я поняла, что мои спасители — индейцы. Я подумала, может быть, среди них был Яватау. Они помогли мне сесть на лошадь, которую один из них поймал для меня, и я снова отправилась домой.

Я знала, что нет смысла сообщать об этом ночью городской страже. Все улики уже давно были бы уничтожены, в этом я была уверена. И Исааку я тоже не могла довериться. Он бы подумал, что я брошенная женщина. Никто бы мне не поверил. Я бы только опозорила свою семью. Кроме того, когда холодный воздух прояснил мне голову, я сама начала задумываться, не было ли последнее видение сном, вызванным ударом головой при падении, или злыми духами, о которых все знали, что они орудуют на Хэллоуин. Я вцепилась пятками в бока лошади и…

* * * *

…проснулась от пронзительного телефонного звонка. Я не стала отвечать! Но моя рука уже тянулась к телефону.

«Митти?» — Эстер Редд плакала. — «Нэнси там?»

«Нет. Разве Гомер её не подобрал?»

Сквозь рыдания она рассказала свою историю. Гомер уснул и пропустил встречу с девочками, поэтому они взяли с собой Нэнси. Она отделилась от них в лесу, и когда они не смогли ее найти, все разошлись по домам.

Я едва повесила трубку, как зазвонил дверной звонок. Грег уже слышал, что Нэнси пропала. Пока Дана оставалась с Роуэном и Кари, Грег, доктор Брун и я пробирались сквозь лес, выкрикивая имя Нэнси, наши фонарики освещали лишь тени. Неизбежно мы добрались до пещеры. А вдруг она упала в расщелину? Или её затащило внутрь? Моё сердце бешено колотилось, пока доктор Брун и Грег направляли свои фонарики на обрыв: слава богу, ничего!

Затем мы начали обыскивать верхние покои. Я едва мог держать фонарик, так как дрожал. После часа безрезультатных поисков мы сдались. Когда я отошел от входа, что-то выскочило из кустов и пробежало мимо меня. Я тихонько вскрикнул, а потом понял, что это было. Испугался кролика! Честное слово, мои сны меня просто поражали!

Глава двадцатая

Поиски Нэнси продолжались весь следующий день, пока к наступлению ночи все, кроме сотрудников правоохранительных органов, не сдались и не разошлись по домам. Должно быть, было около трех часов утра, когда Макдуфф спрыгнул с моей кровати, яростно лая на вращающийся красный свет, мелькающий в окнах.

Наполовину закутавшись в халат, я ответил на стук в заднюю дверь.

«Вы её нашли?» Мои руки дрожали, когда я пыталась завязать шнур на поясе, читая мрачное лицо шерифа. Джона маячил в тени позади отца. «Она… с ней всё в порядке?» — прошептала я дрожащим голосом, пытаясь отмахнуться от этой мысли, словно желая изменить правду.

«Мы нашли её, — резко сказал Ирв Гуд, — мёртвой — в твоей пещере».

«В моей пещере!» — я схватился за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах. — «Не может быть! Мы с доктором Бруном тщательно её обыскали».

«Вы не отошли достаточно далеко. Она была во второй камере. Я закрыл пещеру до завершения расследования».

Я хотел возразить, что мы находились в задней камере, но что-то подсказывало мне этого не делать.

«Вы видели Квентина Джексона?» — резко спросил он.

«Нет. А почему?»

«Сегодня он был в городе, но сейчас его нет дома, и они утверждают, что не знают, где он. У нас есть доказательства, что он наш человек».

«Не могу в это поверить!»

«Да? Мы нашли у неё в руке несколько прядей его волос».

«Откуда вы знаете, что это его?»

Его глаза сузились. «Леди, если бы вы работали в полиции так же долго, как я… о, забудьте об этом. У нас большая территория, которую нужно контролировать. Если вы его увидите или услышите что-нибудь, обязательно позвоните нам. Это и ему на пользу. В городе собирается толпа».

Он пошатнулся, прижавшись к двери, когда огромная, свирепая собака протиснулась мимо него и попыталась силой ворваться внутрь. Джона издал крик ужаса и бросился бежать. Только цепной поводок, который держал помощник шерифа, удерживал огромного бультерьера. Слюна капала изо рта, а на белых боках виднелась сеть уродливых шрамов. Он бросился на Макдуффа, его челюсти работали, но звука не доносилось. Гуд схватил поводок и резко дернул его назад, пока я держался за ошейник Макдуффа. Животное вздрогнуло от прикосновения шерифа, а затем снова прыгнуло. Мужчина нанес собаке жестокий удар ногой, та заскулила и присела у его ног, в ее глазах горел красный огонь ненависти. Я почувствовал укол жалости.

«Почему он немой?» — спросил я.

«Я удалила ему голосовые связки. Делайте это со всеми нашими собаками».

«Почему?» — с ужасом спросил я.

«Они лучше умеют следить за добычей. Карьер их не слышит».

«Но как же услышать, чтобы следовать за мной?»

«Не отпускай их с поводка. Слишком опасно. Можешь кого-нибудь покалечить». Он снова пнул зверя, когда тот начал подниматься.

«Не надо, пожалуйста!» — импульсивно я протянул руку, чтобы погладить животное. Шериф оттолкнул мою руку.

«Не делайте этого, мэм. Эта собака — дрессированный убийца».

«Зачем вам убийца?» Облавы на преступников в районе Писхейвена?

«Это уже второе убийство за чуть больше года. И это дикие холмы. Иногда там прячутся сбежавшие преступники. Мне пора идти. Этот ниггер где-то там».

Макдуфф, весь в лапах и с перьями в хвосте, помчался вслед за отрядом, стремительно спускаясь с холма. Он быстро рос.

Я прислонился к открытой двери. Неужели это двадцатый век? Толпа собирается в городе, человека осуждают без суда, собак калечат, чтобы сделать их лучшими охотниками! Словно в ответ, неподалеку в лесу раздался печальный уханье совы. Время не меняется.

Я подождал, пока Макдуфф подбежит обратно на холм, затем повернулся и вошел в дом, заперев дверь. Собака напряглась и зарычала, щенячий инстинкт в ней пропал.

Квентин Джексон стоял в темном коридоре.

«Не бойтесь, миссис Ллевеллин», — сказал он, всё ещё оставаясь в тени. Он протянул открытые ладони Макдуффу, тот помедлил, а затем подошёл к нему, виляя хвостом. Это было лучшим доказательством невиновности, чем тест на детекторе лжи. Ни одна собака, даже щенок, не была бы так дружелюбна к человеку в крови.

«Я её не убивал», — просто сказал он.

«К-как ты сюда попал?» — слабо спросил я.

«Вы забыли запереть двери на террасу».

«Тогда вы слышали, что сказал шериф».

Он кивнул. «Этот парень, — погладил Макдуффа по голове, — спас меня. Они думали, что их собака охотится за ним, но на самом деле он охотился за мной». Его глаза были как у загнанного животного, молящего о пощаде, но не ожидающего её. «Ты поможешь мне или останешься таким же, как все остальные?»

В моей памяти промелькнули образы: крепкие мышцы челюстей Ирва Гуда, его несчастная, изможденная маленькая жена, большая собака, съежившаяся от его сильных, израненных рук. Затем я увидел, как Квентин осторожно поднимает Фрейю…

«Вы можете мне доверять», — просто сказал я.

«Леди, — прошептал он, его темные глаза все еще были настороженными, — надеюсь, вы имеете в виду то, что говорите». Он отшатнулся назад в шкаф, когда дверь за мной открылась и вошла Дана.

«Я думал, он будет здесь. Меня тоже допрашивал заместитель шерифа округа».

«Где мы можем его спрятать? В твоей тайной комнате?»

Она коротко рассмеялась. «Не там — это самый известный секрет в Писхейвене! У меня есть идея получше».

«Сначала позвольте мне проверить, как там дети», — сказала я, когда она начала спускаться по лестнице в подвал. «Я хочу убедиться, что они спят».

Неужели я был немного недоверчив? Как давно здесь Квентин? Ребенок умер. Почему Ирв так легко заподозрил его? Я поспешил на этаж со спальнями. Они оба спокойно спали.

Я присоединился к Квентину и Дане в подвале, который был похож на яйцо, из которого восстал Феникс. Его стены, побеленные известью, по текстуре напоминали яйцо, если не по форме. Первоначальный утрамбованный грунт был вымощен. Некоторые старые балки сохранились, почерневшие и покрытые следами времени; среди них были вставлены воздуховоды и водопроводные трубы нынешнего дома, настолько низко, что Квентину приходилось наклоняться, чтобы подлезть под них. Разное оборудование и инструменты были засунуты в стропила и забыты, а старые кувшины, бочки и прочий хлам были свалены в отдаленных углах. Вдоль стен стояли консервы, варенье и соленья, над которыми мы с Даной трудились летом и осенью. Один ярус полок был заполнен скипидаром, льняным маслом, старыми красками, лаками и морилками — вещами, которые накапливаются и остаются навсегда. Дана и Квентин уже убирали их.

«Я собирался всё это проверить и посмотреть, есть ли там что-нибудь ещё в порядке», — извинился я. «Осторожно! Не разбудите Роуэна! Звуки распространяются через вентиляционные решетки».

«Хорошо, что ты их не перенёс. Этот секрет город не знает», — сказала Дана. «Ладно, Квентин, помоги мне».

Полки отодвинулись, открыв дверь там, где я думал, что это просто стена. Дана схватила рычаг, и дверь с противовесом медленно распахнулась, открыв темный туннель. «Это ведет в мой дом», — объяснила она, включая свет в коридоре. «Это не роскошные номера, Квентин, но в комнате есть электричество и душ — на случай дождя». Она улыбнулась. «То есть... там есть вентиляционное отверстие, ведущее к грилю на лужайке».

«Сточная канава возле высоких кустов клюквы?» — спросил я.

«Да, он выполняет и эту функцию. В полу есть еще один водоотвод с водосборным колодцем под ним, чтобы подвалы не затопило во время сильного дождя». Она затолкала Квентина в туннель. «Тебе придется оставаться там, пока мы не решим, что с тобой делать — обязательно выключи свет, если услышишь кого-нибудь снаружи».

Он повернулся к нам, когда Дана начала закрывать дверь. «Скажите моим родителям, что со мной все в порядке? Не пользуйтесь телефоном — кто-то может подслушать. Скажите маме, чтобы она почистила мои расчески и щетки и сожгла все найденные волосы. Сомневаюсь, что у Гуда есть те доказательства, которые он утверждает. Он может получить ордер на обыск, и он не гнушается фальсифицировать доказательства, если сможет что-нибудь мне предъявить».

«Что он имеет против тебя?» — спросил я.

«Сейчас я не могу сказать, но если всё получится, я когда-нибудь ему отомщу». Он замялся. «Это вы были тем, кого я видел, когда выходили из дома Фолкнера совсем недавно?»

Я кивнула, но мои глаза требовали большего.

Тень приблизилась к нему. «У меня была с ней встреча, но не по тому поводу, по которому ты думаешь. Я не ожидал, что она…» — он смущенно замолчал. — «Она пиранья!»

«Хорошо, хорошо!» — нервно перебила Дана. «Мы должны закрыть вас, прежде чем кто-нибудь войдет». Мы отодвинули полки, и почти все товары были на своих местах, когда что-то сорвалось с балок и упало мне под ноги.

«Какая странная кукла!» — с любопытством воскликнула я, поднимая её. Дана уронила свечи, которые собиралась поставить на полку. Она потянулась к ней дрожащей рукой, но я удержала её, моя рука и предплечье покалывали от какой-то неизвестной энергии, обрушившейся на меня. «Что это?» — прошептала я, одновременно испытывая отвращение и любопытство. Её длинные тёмные волосы были собраны в пучок, как у меня. Тело и голова были сделаны из белого воска, а одета она была в брюки и свитер. На шее у неё был грубый, сделанный из фольги, подобный моему амулету, а большой и средний пальцы правой руки были пронзены булавкой.

«Вуду?» — выдохнула я.

«Не обязательно», — ответила она. «В Салеме были такие куклы. Это плохое лекарство». Она выхватила ее у меня как раз в тот момент, когда я открыл дверцу печи и собирался бросить ее в топку. «Нет, не надо! Разве ты не понимаешь? Именно этого от тебя и хотят — чтобы ты погубил себя. Видишь? Здесь в воске врос длинный волос. Может, это твой?»

«Я… я не знаю».

Дана вытащила булавки и бросила их в печь. «Мы уничтожим их, но кукла — это ты, поэтому я сохраню её в целости и сохранности и отправлю её зло обратно тем, кто её создал».

«О, правда, Дана, — я дрожащим голосом рассмеялась, — ты ведь не всерьез во что-то подобное веришь?» Я попыталась отнять это у нее, но она сопротивлялась. Дверь наверх открылась. Роуэн изумленно смотрела на нас, застывших в неподвижной картине, сжимающих куклу, со свечами, рассыпанными по полу подвала.

«Ч-что ты делаешь?»

«Мы выбрасывали мусор», — быстро ответил я. «В печь? Ты же говорил мне никогда этого не делать».

«Ты совершенно права, Роуэн, — согласилась я. — Я была неосторожна, и, к счастью, Дана меня остановила».

Она указала на куклу. «Что это?»

— Просто старая грязная кукла, — ответила Дана, убирая её за спину. — Она тебе не нужна. Я сожгу её на улице.

«Почему ты это скрываешь, Дана? Почему я не могу…» Снаружи заскрипели тормоза. «Что происходит?»

Не было смысла щадить её. «Я слышу, как Кари плачет», — сказала я, уже сообщив ей. «Ты же не захочешь оставить её одну сейчас, правда?»

Я изо всех сил пытался справиться с Макдуффом, снова оказавшись перед шерифом.

«Заткните эту проклятую собаку!» — потребовал полицейский.

«Ни за что!» — воскликнул я. «Если преступник на свободе, я хочу, чтобы моя собака была здесь. Разве ты его не нашел?»

«Нет, мэм, этот негр точно где-то здесь. Собаки на улице бушуют. Теперь я схватила всю стаю».

«И, судя по всему, целая толпа людей».

«Я их не приводил — они просто пришли. Если мы его не найдем, ситуация выйдет из-под контроля».

В сгущающейся ночи я различил Гомера Редда с дробовиком. Большинство остальных были неузнаваемы, за исключением Джима Уилларда, который возвышался над толпой, пытаясь оттеснить их. Грег, который делал заметки, убрал блокнот и пошел ему на помощь. Машина втиснулась на свободное место, и из нее вышел Люциан.

«Что вам нужно?» — я повернулся к шерифу.

«Я хочу обыскать ваш дом».

Я притворился возмущенным. «Вы думаете, я стал бы укрывать преступника?»

Оспины на его лице углубились. «Мадам, я ничего не знаю, кроме того, что убийца на свободе. А что касается нее…» — он указал на Дану, — «я бы ей не доверял ни на йоту».

Он дал мне необходимое преимущество. «Ты оскорбил моего друга. У тебя нет здесь права. Я должен попросить тебя уйти».

Шрамы на его кулаках побелели. «Послушайте, женщина, — рявкнул он, — вы позволите мне обыскать этот дом или нет?»

«У вас есть ордер?» — спросил я, готовясь к худшему.

Его челюсть напряглась. «Значит, вы препятствуете правосудию!»

«Нет, ни в коем случае. Я этого требую ! У вас есть ордер ?»

«Пока нет». Он попробовал другой подход. «Я был уверен, что вы будете сотрудничать. Маленькую девочку убили. Расчленили, как и предыдущую».

Я крепче сжала воротник Макдуффа, борясь с приступом тошноты. «Уверяю вас, человека, которого вы ищете, в этом доме нет», — что, по сути, было правдой. «Я настаиваю на ордере из принципа».

«Не знаю, смогу ли я удержать толпу», — уклончиво заметил он.

— Можешь, если хочешь, — парировал я. — Дай мне с ними поговорить. Дана взяла Макдуффа. Я выхватил свой длинный плащ из шкафа и вышел на улицу, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. На рассвете их лица становились различимыми — враждебными, угрожающими. Гомер Редд вырвался вперед.

«Я хочу найти человека, который убил мою маленькую девочку!»

«Я тоже, Гомер, — попытался я его успокоить, — но ты знаешь, кто он?»

«Это мог быть только этот Джексон — она сжимала в руке волосы негра».

«Это решение должно будет принять жюри присяжных».

«Черт возьми!» — крикнул кто-то. «Сегодня ни одного умного негра суд не осудят».

Они приблизились, их лица были размыты из-за моей паники. Грег встал рядом со мной. «Отойди!» — приказал он.

«В "Писхейвене" однажды линчевали невинного человека», — напомнил я им. «А вы бы хотели повторить это?»

«Он убил мою Сьюзи!» — крикнул Калеб Тутакер.

Грег толкнул меня за собой. «Ты этого не знаешь, Калеб».

Гомер размахивал пистолетом. «Все, чего мы хотим, это чтобы шериф обыскал эти здания. Это же соблюдение закона и порядка, не так ли?»

«Только если у него нет ордера на обыск!» Грег схватил дробовик за дуло и быстрым движением запястья застал Гомера врасплох, вырвав у него оружие. Затем, хладнокровно, он разрядил его. «А теперь идите домой. Здесь от вас никакой пользы не добьетесь». Он вернул пустое ружье.

Проявление Грега невероятной храбрости встревожило их. Они заерзали, и некоторые отступили назад. Но не Элспет, которая продвинулась вперед, накинув пальто поверх пижамы, с волосами, накрученными на бигуди, обнажив лысину. «Почему она не проклянет нас? Так она быстро от нас избавится! Ну же, ребята, не слушайте эту любительницу негров. Она не сможет нас остановить. Мы можем просто пройтись по ней». Она оттолкнула Гомера, и остальные последовали за ней, но теперь Люциан встал перед ними.

«Братья!» — воскликнул он, — «и сёстры! Давайте помолимся!» Они склонили головы в знак скорби. «О, Отче, — молился он, откидываясь назад и плотно закрывая глаза, — помоги нам воздержаться от суда, пока мы не убедимся, что справедливость восторжествовала, но… пусть преступник не останется безнаказанным в наш век, когда грех и преступление потворствуются высшими судами. Есть высший суд — Твой суд, Боже. Научи нас, в чём заключается наш долг».

Что делал Лучиан? С тяжелым сердцем я увидел, как они перешептываются и жестами указывают в нашу сторону.

«Аминь! И мы знаем, в чём заключается наш долг», — голос Элспет призывал их к действию. «Давайте заставим её!»

Они оттолкнули Лучиана и набросились на меня. Грег широко раскинул руки, пытаясь их оттолкнуть.

« Стой !»

Слово прозвучало как гром, заставив их замереть на месте. Доктор Брун внезапно появился рядом со мной, призрачная фигура в длинной белой ночной рубашке и легком пальто, с молнией в голубых глазах. И все же его голос был мягким. «Христиане! Друзья! Никто из вас не является нарушителем закона. Вы бы стали совершать незаконное проникновение на чужую территорию? Миссис Ллевеллин лишь потребовала соблюдения своих прав по закону. Какие у вас есть доказательства того, что она укрывает беглеца? И если вы его найдете, что вы с ним сделаете? Линчуете? Воссоздадите Салем? Вы не знаете — вы не можете знать — каково это, когда на ваших руках невинная кровь». Его голос дрогнул, и на лице появилось выражение невероятной скорби. Пока он говорил, в зале воцарилась тишина, вызывая у людей гнев, словно гной из нарыва. Медленно, смущенно, они начали расходиться.

Лучиан сунул кулаки в карманы. «Ты преуспел там, где я потерпел неудачу, Мартин», — иронично признал он.

«Я сейчас поставлю кофе», — сказал я, открывая заднюю дверь.

«Извини, Митти, — сказал Грег, — мне нужно передать свою статью в информационные агентства».

«А как же вы, доктор Бр…» Слова застыли у меня во рту. Белый терьер и худой одноглазый рыжий пёс рвутся на поводках, тянув шерифа и одного из его помощников к водостоку на лужайке.

«Какие у вас отличные охотники», — усмехнулся я, дрожа. — «Под этими кустами всё лето было гнездо кроликов».

«Ирв, ты получил охотничью лицензию?» — вмешался Джим Уиллард.

Пока Гуд безуспешно прочёсывал водосток лучом своего фонарика, белый пёс внезапно потерял интерес к своей добыче и начал драться с другим животным. Проклиная его, он набросился на собак, ударив их лапой в ботинке, и заставил их, съежившись, вернуться к патрульным машинам, где их отдельно закрепили в клетках на задних сиденьях. Моё дыхание нормализовалось, когда две патрульные машины умчались прочь.

Прежде чем шериф вернулся из Ричленд-Центра с ордером, доктор Брун отправился в Мэдисон с Квентином, а я передал инструкции Квентина его родителям. Вернувшись домой, я забрался на башню, чтобы следить за шерифом. Что-то в кресле тети Бо заставило меня остановиться. Неужели эти впадины в обивке были глубже обычного? Как будто кто-то там сидел? Чепуха! И все же невидимый барьер удерживал меня. Кудрявые волосы Макдуффа выпрямились, он с воем поджал хвост и бросился вниз по ступеням. Локи выгнул спину, плюнул и догнал Макдуффа.

Она была точно такой, какой я ее помнил: розовые пухлые щеки, черные, седеющие волосы, уложенные в высокий французский пучок, мягкие пряди, выбивающиеся из прически, и ямочки на губах. Она протянула мне свой акустический микрофон, прикрыв ухо одной рукой.

«Сегодня ты отлично выступила, Митти», — сказала она.

А потом она превратилась лишь в световые волны и молекулы, и я очень устал. Удивительно, какие трюки может вытворять разум в стрессовых ситуациях…

Но как мне было объяснить наличие акустического датчика на столе?

Глава двадцать первая

Жители Писхейвена не слишком обрадовались, когда шериф не смог найти никаких улик против Квентина, несмотря на обыск дома Джексонов и Феникса. Но кто-то убил детей, и сделал это таким же кошмарным образом. Представление о бродяге больше не выдерживало критики, и они осознали, что тот, кто это сделал, всё ещё среди них. Двери, которые никто не удосужился запереть, теперь были заперты, а слесарь в Ричленд-Центре процветал.

Фабрика слухов породила длинную череду нелепостей: «Их сердца вырвали и съели».

«Что-то высосало из них кровь».

«Члены шабаша Дилана убили их, чтобы растолстеть и получить „летучую мазь“».

Напряжение нарастало, и неоправданному вниманию придавалось происшествию, которое в другие годы воспринималось бы спокойно. Корова семьи Дайкс сломала ногу, и ее пришлось застрелить.

Пони Клойсов умер от сердечного приступа. В доме Фоздиков загорелась дымовая труба. Миссис Энсон Паркер увидела НЛО, зависшее над Богус-Блафф. А Лестер Джейкобс поклялся, что женщина-призрак заставила его съехать на машине с дороги.

Участились кражи со взломом домов, магазинов и автомобилей, из начальной школы украли аудиовизуальное оборудование, ограбили таверну Скотти Бакли, а из гардероба загородного клуба кто-то украл норковую накидку Розалинд Бишоп.

Состояние Элисон неуклонно улучшалось. Я навещала её каждый день, открывая дверь ключом, который она мне дала. Однажды днём, незадолго до Рождества, я с удивлением обнаружила Люциана на коленях рядом с Элисон, которая лежала на диване.

OceanofPDF.com

«Нет, останься, Митти!» — крикнула она, когда я попытался отступить. «Лучиан как раз собирался уйти». Скорее приказ, чем замечание.

Он поднялся и склонился над ней. «Я боюсь за тебя, Элисон Проктор. Я молился, чтобы это недуг снял пелену с твоих глаз, но ты не отступила от своего упрямства», — перефразировал он Книгу Судей. «Я буду продолжать молиться за тебя, — сказал он, поднимая пальто и шляпу, — но помни, что в любой момент может быть слишком поздно. Я рад видеть, что тебе стало намного лучше, — смягчился он, заметив мой гневный взгляд. — Увидимся сегодня вечером, Митти».

«Лучиан — самое горькое лекарство, которое мне приходится принимать», — вздохнула Элисон после его ухода. «Ему наплевать на мою душу — он просто хочет добавить еще одну рыбу в свою веревку».

«Слишком много священников превращают спасение душ в проявление собственного эго», — согласился я, усаживаясь на сапожную верстак у камина.

— Что он имел в виду насчет сегодняшнего вечера? — лукаво спросила она. — Я слышала, что в последнее время он постоянно к вам заглядывает.

— Не совсем, — парировала я. — Он и Люси как раз собираются приехать. Роуэн всячески поощряла визиты Люциана, словно его присутствие обеспечивало ей своего рода защиту от меня.

На мгновение в темнеющей комнате послышалось лишь монотонное тиканье старинных напольных часов. «Самый короткий день в году!» — наконец сказала она. «Слышишь, как моя жизнь уходит?»

«Сама жизнь — смертельная болезнь», — напомнил я ей.

«Ты ведь в это не веришь, правда? Когда ты здорова, не веришь. Я никогда не могла представить себе смерть. Я была другой, я не собиралась стареть и умирать. Что ж, мне пришлось смириться с обеими неизбежностями. Нет, — Элисон отмахнулась от моего полусказанного протеста, — не пытайся убедить меня, что этого не произойдет, что в последний момент случится чудо. Я надеялась увидеть Брюса и Линду взрослыми и состоявшимися, но, — сказала она, веки ее наполнились слезами, — я никогда не делала ничего, чтобы заслужить чудо, если оно вообще существует».

«Ты выглядишь лучше, Элисон — даже Люциан это подтвердил».

«Может быть, какое-то время. Не думай, что я не буду бороться за каждый оставшийся день, час и минуту! Давай посмотрим правде в глаза — у меня меланома — ты знала, что Уорд не хотела, чтобы врачи мне об этом говорили? Но я настояла, и я рада, что знаю, даже если…» Она замолчала и протянула руку. «Ты позаботишься о моих детях, правда, Митти?»

«Конечно, — заверил я ее, — но не спеши их раздавать. Я верю в чудеса».

«Жаль, что я не могу», — сказала она с пылом. «Надеюсь, Линда и Брюс не увидят меня изменившейся, особенно Линда. У Брюса есть свои цели, но я беспокоюсь о ней». Ее длинные, истощенные пальцы шарили по подлокотнику дивана. «Я могу тебе доверять, ты ничего не скажешь, правда? Я не сказала Уорду, но она ведет себя странно. Она враждебно настроена».

«Вероятно, её расстроила ваша болезнь», — начал я.

«Линда сама не своя», — её голос был резким. — «Она проводит здесь как можно меньше времени. Думаю, она боится, что я развалюсь у неё на глазах… о, я даже не знаю, что делать!»

Правда ли это, или болезнь сделала Элисон склонной к фантазиям? Я ничего не знала о побочных эффектах химиотерапии, но Элисон, похоже, преувеличивает.

Она встала и подошла к книжному шкафу, где достала Библию. «Никому не расскажешь! Поклянись!»

«Значит, вы не совсем отказались от веры в Бога?» — спросил я, недоуменно выполнив это требование.

«Кто-нибудь в окопе бывает? Да, я знаю, это старое клише, но я чувствую то же самое. Я хочу верить, Митти. В больнице я пыталась молиться, но разговаривала с пустыми стенами. Говорят, что когда люди сталкиваются со смертью, им являются видения или откровения. Мне — нет».

«Возможно, вы ещё не были так близки к смерти».

Она проигнорировала мое замечание. «Да и не жду от него ничего. Я слишком много сомневаюсь. Если Бог существует, он должен меня презирать».

«Разве Иисус не любил Фому? Мой отец успокаивал меня, говоря: „Все мы порой сомневаемся в Боге“. Мой отец сомневался в Боге? Невозможно! „Я спрашивал себя, — говорил он, — проповедую ли я Истину. У нас есть слово только одной книги, и у нас даже нет исторических доказательств того, что Иисус когда-либо жил“. Если ты думаешь, что сомневаешься, Элисон, тебе бы послушать дебаты в богословских семинариях! Было ли непорочное зачатие? Исцелял ли Христос физические недуги или только психосоматические? Воскресил ли Он Лазаря из мертвых? Был ли Он распят? И воскрес ли Он из мертвых? Если бы я не могла поверить в это, я могла бы и вовсе забыть о христианской религии. Сатана придает нашим сомнениям такую логику и убедительность! Вот тогда я и благодарю Бога за Фому, этого упрямого скептика. Он не мог принять Христа просто на веру. Нет, ему нужно было прикоснуться к ранам, чтобы понять, что они реальны, — и он отправился в Индию, чтобы провозглашать Христа и умереть мучеником».

Она снова сидела на диване, закрыв глаза. «Простите», — извинился я, — «я не хотел читать вам нравоучения».

«Мне это нравилось, — возразила она. — Жаль, что у меня не было никого, с кем бы я могла так поговорить. Мне не нравится эта история с «прахом к праху». Если это всё, что есть, то нет смысла в религии, не так ли? Или в молитвах и пении гимнов — или даже в самой жизни?»

«На самом деле вы спрашиваете: существует ли загробная жизнь? Я верю, что существует — будь то здесь или в каком-то другом мире. Одной жизни недостаточно, чтобы дать человеку шанс достичь состояния, когда он будет достоин быть с Богом».

«В каком-то смысле Лучиан был прав, — медленно произнесла Элисон. — Учитывая мое нынешнее положение, можно было бы подумать, что я захочу родиться заново. Но я этого не хочу — по крайней мере, в этой церкви. Никогда не хотела. Предыдущий пастор был настолько современным, что, думаю, он ни во что не верил. Возможно, поэтому люди так тянутся к Лучиану. Но все эти разговоры о спасении и проклятии меня не впечатляют. У меня создается впечатление, что он считает себя единственным вратами к Богу — почти как если бы он сам был Богом».

Лучиан на скале-дымоходе!

«Он как-то не вписывается в облик Писхейвена», — подумал я. — «Ему отвели роль охотника на ведьм».

Она посмотрела на меня сквозь прищуренные веки. «А каково же наше наследие? Вы хоть на минуту думаете, что мы произошли только от жертв Салема? Что, по-вашему, происходило в течение полутора столетий между процессами над ведьмами и основанием Писхейвена? Монтекки и Капулетти вступали в браки друг с другом, хотя никто здесь этого не признает. Да ведь в наших жилах течет кровь Патнэма, Хэторна и Корвина».

«И это значит, что между нами вражда?»

«Не больше, чем кто-либо другой. На чьей стороне человек обычно оказывается по воле случая».

Мне хотелось рассказать ей о странных снах, которые мне снились, но я сдержался, взглянув на ее изможденное лицо. Она снова закрыла глаза, ее седые волосы рассыпались по подушкам. Я встал, чтобы уйти.

«Не уходи пока, Митти, — сказала она. — Я не сплю. Дана была здесь, когда приходил Лучиан. Думаю, он ее ненавидит — и боится тоже. С тех пор, как я заболела, я стала более восприимчива к вещам — к скрытым течениям, которые раньше не замечала. Кто-нибудь должен предупредить Дану. Лучиан — ее смертельный враг».

* * * *

Слушая проповедь Лучиана на рождественской службе, я вспомнила предупреждение Элисон — она была совсем не похожа на те, к которым я привыкла. Праздник Рождества был практически не отмечаем: одна увядшая пуансеттия на кафедре; ни елки; ни свечей; ни распятия. Язычество и папство, утверждал Лучиан.

«В этот сочельник, — говорил он, — подобно тому, как волхвы принесли свои дары к яслям, не приведете ли вы свои души к Иисусу? Не медлите — завтра может быть уже слишком поздно. Позвольте мне рассказать вам об одном человеке, которого я когда-то знал. Его жена посвятила себя Христу, но, хотя он и принадлежал к моей церкви, он еще не принял окончательного решения. Он был хорошим человеком, соблюдал все заповеди, занимался благотворительностью, любил свою семью, но…» Он сделал паузу, наслаждаясь пристальным вниманием собравшихся.

«Он ещё не сказал: „Господи, я Твой. Я хочу родиться заново в Тебе!“ Но однажды ночью он принял решение — он немедленно пойдёт ко мне домой и даст обет. Увы, друзья мои, песок, отмеряющий его жизнь, иссяк. По дороге его сбил насмерть водитель, скрывшийся с места происшествия…»

Лучиан опустил руки, и в зале воцарилась холодная тишина. «Если бы только он не откладывал это! Господь пришел и ушел, и этот человек был потерян навсегда!» Он наклонился над кафедрой, сверля нас взглядом. «Я вижу среди вас тех, кто может ответить: „Да, слава Господу, я спасен! Я знаю, что для меня есть место на небесах; аллилуйя!“ Но как же остальные? Неужели никто не выйдет вперед сегодня вечером?»

Он смотрел прямо на меня. Я отвел взгляд. В собрании послышалось слабое движение, но пока никто не двинулся вперед.

Лучиан вскинул руки. «Братья и сестры, Сатана среди нас! Две маленькие девочки убиты. Неподалеку живет шабаш ведьм. И среди нас есть те, кто заключает завет с Сатаной. Есть женщина чужой крови, которая утверждает, что исцеляет с помощью странных трав и экстрасенсорных способностей. Она даже поклоняется живому символу Дьявола — козлу, вонючему, непристойному козлу-самцу…»

Кейпер и Дана — дьявол и ученик? Он зашёл слишком далеко!

«Меня охватывает трепет от осознания того, — продолжил он, — что члены нашей общины обращались к этой женщине за исцелением».

В ответ раздался громкий «хмф». Глэдис резко повернулась на органной скамье и сердито посмотрела на мать.

«Умоляю вас помолиться за эту женщину, чтобы она отвернулась от своих злых путей, пока не поздно. Библия говорит: „Не позволяй ведьме жить“». Он сжал кафедру. «И есть ещё одна женщина, за которую я прошу ваших молитв, — и за её мужа тоже. Они из Писхейвена, но они не христиане. Господь наслал на эту женщину ужасную болезнь, но она всё ещё упряма. Молитесь за её спасение, друзья мои. И теперь я прошу вас, о избранные, в этот сочельник подойти и подтвердить свою преданность. Своим примером приведите к свету тех, кто пребывает во тьме». Он снова посмотрел на меня, но я тоже была упряма. Вместо того чтобы родиться заново в его служении, я предпочла бы остаться в утробе матери!

Люди вставали и проходили мимо алтаря — последними шли Айрис и девочки. Люциан проводил руками по одной гладкой голове за другой. Внезапно раздался пронзительный крик. Одна из девочек упала вперед. Мой обзор был загорожен, но я слышала стоны и громкий, грубый голос, выкрикивающий ругательства. О боже, это опять случилось с Роуэн, подумала я, бросаясь вперед, но я ошиблась. Роуэн и Сисси поддерживали Люси, ее вены образовывали синюю сеть на прозрачной коже, а спазмы сотрясали ее хрупкое тело.

«Пламя!» — закричала она. «Я вижу пламя! И легионы Сатаны! О, они сжигают меня, сжигают меня!»

На ее лице и руках появились большие волдыри и ссадины. Она скривилась, а затем снова рухнула на скамью.

Глава двадцать вторая

Грег и я стояли на обрыве, любуясь рождественским пейзажем. Над нами, в полночном небе, звёздное сияние возвышалось над украшенной драгоценностями деревней, где красные, зелёные, синие и янтарные оттенки уличных фонарей создавали радуги на снегу. Для мрачного пуританского Салема Писхейвен был бы преображённой Иезавелью. Окна, обычно тёмные в это время, сияли рождественскими ёлками и свечами. Из громкоговорителя звучали рождественские гимны, а вдали пара снегоходов очерчивала противоположные берега реки своими мерцающими лучами. Это был хрупкий момент, застывший в ночи, словно стеклянная ёлочная игрушка, свисающая с кончика ветки — идеальный, но всего в одном шаге от катастрофы. Я лелеял этот момент в своей памяти, едва осмеливаясь дышать. Я не хотела вспоминать — мне хотелось только настоящего, но звон колокольчика Кейпера, ударившегося о ворота, сломал их и напомнил мне об ужасе припадка Люси, случившегося менее часа назад. Дэймон дал успокоительное, а Люциан закончил службу поспешным благословением. Я ожидала, что запланированные торжества отменят, но Элспет настояла на том, чтобы вечеринка, которую она устраивала для девочек, прошла по плану. Грег, решив вопрос о праздничных мероприятиях, встретил меня в церкви и отвёз домой. Когда я вышла из его «Фольксвагена», очарование хрустальной ночи на мгновение заставило меня забыть обо всём. Теперь же встреча с Кейпером вернула всё это.

«Я выпущу этого „вонючего, непристойного символа дьявола“ порезвиться», — иронично заметил я, открывая ворота. Кейпер промчался сквозь них, перевернулся и, высоко подпрыгнув в воздух, выскочил с куском снега на носу и помчался по двору, как рассерженная импала. «Посмотри на него, Грег, как Люциан мог такое говорить?»

Не успела я это сказать, как маленький козлик обошел меня и ударил Грега сзади, прижав его к снегу. Когда я потянулась, чтобы помочь Грегу, моя нога поскользнулась, и я упала ему в объятия, наши губы соприкоснулись в облаке снежного пара.

«Он, может, и бес Сатаны, — пробормотал Грег, — но двигается он как художник». Он вытер снег с моего лица. «Что случилось, Митти? Ты вдруг стала такой тихой».

«Ничего… Пойдем внутрь. Помоги мне украсить елку, а я заплачу тебе плюшевыми булочками «Том и Джерри». Я оглянулась на маленького козлика, стоявшего один и подавленный в своем загоне. «Козерог, — подумала я, — козел может символизировать как Христа, так и дьявола».

«Это переключатель».

«Но если Иисус действительно родился 25 декабря…» — я приложила свою варежку к его губам, — «О, я знаю, что ученые это оспаривают, но что они знают? Логично было бы предположить, что Христос — Козерог, козел отпущения, который берет на себя наши грехи».

«Вы совсем их перепутали — астрологию и христианскую символику», — сказал он, открывая мне дверь.

«Это уже было. Помните волхвов?»

* * * *

«Где Кариад?» — спросил он, когда я вошла в гостиную с дымящимися горячими напитками.

«Она у Даны. Приезжай и наслаждайся, пока горячо!»

Пока я наслаждался пенистой жидкостью, он задумчиво помешивал ее. «Надеюсь, истерика Люси не заставит людей отказаться от участия в конкурсе», — заметил он.

Представление — это всегда его проклятое представление! «Не знаю, Грег, у меня есть сомнения по поводу возрождения травмы 1692 года. Одно-два представления — это одно дело, но день за днем, ночь за ночью я думаю, какое влияние это окажет на девушек или остальных».

На его щеках появился гневный румянец.

«Вы сегодня не видели всего», — поспешно продолжил я. «Как будто одна из этих сцен ожила. Это были настоящие ожоги. Я видел, как из этих волдырей сочилась жидкость».

«Стигматы — это разновидность истерии», — возразил он. «У девушек в Салем-Виллидж наблюдались похожие симптомы. Раны исчезали так же быстро, как и появлялись».

«Тем не менее, я беспокоюсь за Люси — она такой чувствительный, внушаемый ребенок».

Он поставил свой напиток и начал рыться в коробке с украшениями. «Если это из-за конкурса красоты, то, полагаю, я тоже виновен», — сказал он, прикрепляя крючок к красному атласному шару.

«Возможно, мы все такие. Может, добавим еще?» — спросил я.

«Не сейчас, спасибо. А где мишура?»

«Никакого. Мне не нравится, когда мои украшения затянуты мишурой».

«Никакой мишуры?» — разочарованно спросил он. — «Что за Рождество без мишуры?»

«Ты ужасный пуританин», — упрекнул я его. «Как же ты развращен — тебе нужны мишура! Хотя, честно говоря, Грег, — продолжил я, — у меня есть сомнения по поводу этого представления».

«Вам не нравится сценарий?» — тихо спросил он.

«Нет, это отличный сценарий, но он ворошит обиды прошлого. И, возможно, он высвобождает что-то новое». Я вздрогнула, вспомнив ожоги, ползающие по коже Люси.

Он приподнял мой подбородок пальцем. «По вашему голосу, вы только что приехали из Салема».

Возможно, это было не так уж и далеко от истины, как он думал. В моей памяти пронеслись месяцы, проведенные в Писхейвене: телефонные звонки, кукла, мои сны, Роуэн, теперь Люси. «Я начинаю понимать этих людей, — сказала я. — Мы, может быть, и более развиты в науке, но мы больше не знаем о том, что лежит за пределами этого. Жадность и злоба были элементами трагедии в Салеме, но искренний страх стал катализатором. Испуганные люди — опасные люди, и мне страшно подумать, что бы мы могли сделать в подобных обстоятельствах. Вот почему я не уверена, что нам стоит продолжать репетиции».

«Но вы разбираетесь в театре лучше всех нас. Если вы откажетесь, то никакого представления может и не быть!» — возразил он, поднимаясь по лестнице.

«Разве это так плохо?» Я тут же пожалел, что сказал это; я разрушал его мечту.

«Если вы беспокоитесь о Люси, вините ее отца, а не конкурс красоты».

«Лучиан действительно оказывает странное воздействие на людей», — признал я, протягивая ему крошечного барабанщика. «Помнишь, как он внезапно появился, когда у Роуэн случился припадок? И как его молитва скорее разозлила, чем успокоила толпу, когда она набросилась на Квентина?»

«Ходят слухи, что вы часто с ним видитесь».

«Он приезжает сюда с Люси. Роуэну они нравятся».

"А ты?"

«Это лучше, чем одинокие вечера», — парировал я.

Вал вернулся на место. «Я был занят доработкой последнего акта, — объяснил он. — Если ты сейчас нас покинешь, Митти, Ирис придется взять все на себя».

Это меня убедило. «Хорошо, Грег», — уступил я. «Давай закончим с этой елкой до Нового года».

«Боже, как здесь жарко!» — пожаловался он, наклоняясь, чтобы поставить барабанщика на место.

«Осторожно! Лестница опрокидывается!»

Он отступил назад, но потерял равновесие и, соскользнув по шаткой лестнице, упал на пол.

«Черт!» — он закатал рукав рубашки.

«Ты поранился?»

«Ничего особенного. Всего лишь крошечный кусочек от лестницы».

«Ну, у меня есть диплом по удалению заноз. Подождите здесь», — ответила я с иглой и пинцетом. Заноза застряла у него в предплечье, ближе к внутренней стороне локтя, довольно глубоко и отломилась под кожей. Как только острый кончик коснулся его, он вздрогнул. «Я ужасно боюсь иголок».

«Это распространённый мужской синдром. Мне придётся немного тебя обидеть, но я постараюсь быть как можно нежнее».

Он откинулся на подлокотник дивана, закрыв глаза. Я ввела иглу под верхний слой кожи и обнажила кончик занозы. После того как я освободила конец, я зацепила его пинцетом.

«Вот ты где!» — я показала ему, но он никак не отреагировал, просто сидел неподвижно, дико уставившись на меня.

«Клянусь своей верой, это колдовство!» — произнесла она бледными устами. «Ты наложила на меня начертание дьявола, а я любил тебя, Мария!»

Пинцет выпал из моей руки. На этот раз он проскользнул на другую сторону. От моего прикосновения он отскочил от меня. «Убирайся, блудница! Убирайся!» Затем затуманенность в его глазах исчезла. Он огляделся, явно растерянный. «Что случилось?»

«Ты… ты только что был не в себе, Грег».

«Я не понимаю, что вы имеете в виду», — сказал он, застегивая манжету.

«Со мной такое всегда случалось. Это первый раз… ну… не совсем…» — сказал я, вспоминая пещеру, — «что это случилось с тобой. Тебе лучше сесть».

Он мне не поверил и отмахнулся: «Знаешь, Митти, нам нужно беспокоиться не о девушках. Это ты позволяешь конкурсу красоты влиять на тебя. Естественно, ты мечтаешь о нем — я точно мечтаю. А сны никогда не имеют смысла. Я польщен. Я и не подозревал, что мои тексты настолько эффективны».

Он взял стеклянную елочную игрушку в форме минарета и повесил ее на елку. «Смотри, как она отражает свет огня!» — воскликнула я, почувствовав приятный озноб, когда его руки внезапно обхватили мое лицо.

«Мне больше нравится свет огня в твоих глазах», — тихо сказал он. «Я почти желаю, чтобы твои мечты о Мэри Эсти и Уильяме Стоутоне стали реальностью. Я бы включил это в театрализованное представление, чтобы мы с тобой его разыграли…»

«Зачем притворяться? Реальность уже здесь, Грег».

«О, да!» — прошептал он мне в волосы. «Я никогда не думал, что реальность может быть совершенной. Я боюсь к ней стремиться, боюсь разбить её вдребезги. О, Митти, Митти…» Мы погрузились в мягкую бездну дивана…

"С Рождеством!"

Роуэн стояла над нами с обвинением, ее глаза блестели, а губы были сжаты в тонкую дугу.

«Счастливого Рождества тебе, дорогая! Вечеринка прошла хорошо?»

«Нет, это было ужасно, поэтому Айрис отвела меня к себе домой послушать новые пластинки. Видишь, что она мне подарила на Рождество?»

Она сунула мне в руки джинсы «Левис», щедро украшенные серебряными заклепками, и я внутренне закипела от ярости. Айрис — всегда Айрис!

«Роуэн, ты всегда должен сообщать мне, где ты находишься».

«О, мама! Она уже взрослая, и не хотела дарить мне такой хороший подарок на глазах у других девочек. Знаешь что? Мы поплавали голышом в её подвале. Вода там с подогревом».

Я старалась подойти к этому с осторожностью — как к человеку, стоящему на краю пропасти. «Вы же знаете, как вы легко простужаетесь. Мы обсудим это позже. Вы слышали, как поживает Люси?»

«О, с ней все в порядке. Лучиан позвонил и сказал, что ожоги прошли».

«Видите?» — торжествующе воскликнул Грег. — «Полный хаос».

Роуэн посмотрела на него с выражением лица типа: « А тебя кто спрашивал?» . «Я что-то прервала?» — спросила она. Она прекрасно знала, что прервала.

«Ни в коем случае, дорогая», — солгала я. «Я разогрею Тома и Джерри, и поскольку сегодня сочельник, ты можешь съесть одного».

«Хорошо. Вернусь через минуту.»

Когда я вернулся с напитками, она стояла у камина, держа в руках маленькую темную книжку. «Вот вам рождественский подарок, — сказала она. — Я нашла его в башне. Разве на нем не написано имя моей бабушки?»

«Наверное, это одна из тех, что я отправила тёте Бо, когда умерла твоя бабушка».

Она открыла страницу в начале книги. «Вот, прочитай это», — сказала она, протягивая мне книгу. «Вслух».

«Вдова Джудит, — начал я, — была сестрой Израэля Стоутона, вышла замуж в Англии за Джона Денмана около 1620 года, и он умер; она вышла замуж за Смида около 1634 года. После смерти мужа она приехала со своим сыном Уильямом, родившимся в Англии в 1635 году, к своему брату в Дорчестер. Его сын, Уильям Стоутон…»

«Продолжай», — потребовала она.

«…Уильям Стоутон стал вице-губернатором, а затем исполняющим обязанности губернатора колонии, и в течение многих лет был главным судьей…»

«Я… я никогда не читала эту книгу», — воскликнула я Грегу, который подошел к окну и стоял к нам спиной. «Я никогда не знала, что Стоутон…»

Роуэн плюхнулась на диван, положила ноги на журнальный столик и заложила руки за голову. «Ты потомок его тети Джудит. Я это выяснила».

«Ну, это еще довольно далеко», — заметил я.

— Но ты же всё ещё Стоутон, — пробормотал Грег, резко разворачиваясь. — Неудивительно, что ты всё это время защищал Стоутона. И ты выдумал историю о том, что он и Мэри Эсти были любовниками, даже пытался убедить меня, что я когда-то… —

«Грег, пожалуйста! Я не знала, что в этой книге!»

«О, конечно, ваша мать наверняка рассказала бы о предке, который был», — саркастически, — «Его Превосходительством , вице-губернатором Массачусетса. Любители генеалогии процветают благодаря титулам. Значит, вы из семьи Стоутон! Вот почему вы пытаетесь сорвать это торжество».

«Я что-то сделала не так?» В ее глазах сияла сапфировая невинность.

«Вовсе нет, Роуэн», — заверил он ее. «Пора навести порядок. Тетя Джудит… дорогая тетя Джудит! О, я могу рассказать тебе о ней! Она и ее первый муж были истцами в известном судебном процессе против семьи ведьм в Девоншире. Без сомнения, она наставляла Уильяма Стоутона в его фанатизме, когда жила в его доме».

«А кто тебя этому научил?» — вспыхнул я.

«Если бы ты сказал мне в самом начале, я бы, может, и понял, но…» — резким движением руки он сдвинул минарет, который разлетелся на осколки у его ног. Он опустился на колени и начал собирать осколки. «Прости, Митти. Мне не стоило так злиться. Какое отношение всё это имеет к нам?»

Я повернулся к огню. «Думаю, это очень сильно связано с нами», — сказал я. «Ты думаешь, я лжец? Я очень устал, Грег. Не утруждайся собирать осколки. Ты их разбил, и собрать обратно уже не сможешь. Я иду спать. Спокойной ночи, Грег».

Роуэн улыбнулся в тени, когда дверь закрылась за ним.

«И можешь стереть эту ухмылку с лица», — резко ответил я. «Если я его потомок, то и ты тоже».

«Нет, я Ллевеллин, а не Стоутон. Я не хочу иметь ничего общего с твоей семьей, мама».

Из двора раздался мучительный крик. Включив дворовые фонари, я увидел Дану и Грега, склонившихся над чем-то в загоне Кейпера. Я побежал к ним, не обращая внимания на то, что на мне не было пальто, а снег хрустел под ботинками. Дана повернула ко мне страдальческое лицо. «Я услышала звук… крик», — прохрипела она. «Почти человеческий, — потом шаги и уезжающая машина». Она держала голову Кейпера на руках. Кто-то вонзил в его тело острый кол, и его кровь оставляла темные пятна на снегу.

Глава двадцать третья

Древние, начинавшие Новый год в марте, проявляли больше проницательности, чем мы, ибо Старый год всё ещё пребывает в предсмертной агонии в январе и феврале, в то время как Новый год заперт в лоне земли до весеннего равноденствия. Я никогда не осознавал этого так остро, как в свой первый год в Писхейвене; январь и февраль были для меня временем одиночества и распада. Грег внезапно приостановил публикацию в это время и уехал из города — в отпуск или по делам, никто, кажется, не знал. Больше всего меня тревожило то, что Айрис тоже уехала в неизвестном направлении, и ходили слухи, что они уехали вместе.

Дана была занята как никогда, и я беспокоилась о том, как это на нее влияет. Она стала замкнутой и отстраненной. Мои предложения о помощи были отклонены, и я знала Дану достаточно хорошо, чтобы не настаивать, но мне не хватало нашего прежнего, непринужденного общения.

После Нового года состояние Элисон снова ухудшилось. У нее появился хронический кашель, и она быстро уставала. Хотя она клялась, что просто простудилась, остальные отнеслись к этому скептически, особенно Уорд, который заметно поседел.

Во время одного из моих визитов я застал Дану, стоящую на коленях рядом с Элисон, с поднятыми над неподвижной женщиной руками, от которой в ее собственной груди тянулись волны алого цвета. Услышав мой вздох, Дана резко обернулась и посмотрела на меня черными, отталкивающими глазами. «Тебе не стоило приходить сейчас», — пробормотала она.

"Что ты делаешь?"

«Я делаю то, что должен, и вы не имеете к этому никакого отношения».

Элисон слегка пошевелилась, но не проснулась, если это был сон. Я, растерянный и немного обиженный, выскочил наружу. В последующие недели ни она, ни Дана ни разу не упомянули об этом инциденте.

Доктор Брун был занят составлением карты и систематизацией своих находок. Он больше не посещал пещеру, так как снег выдавал его следы. Однажды он показал мне овальный плетеный каркас с фрагментами высохшей кожи, который он нашел, частично прикрытый обломками, в глубокой нише. «Это может быть каркас для валлийской лодки-коракла или манданской лодки-вола», — взволнованно объяснил он. «Возможно, они использовали подобные лодки, чтобы подниматься вверх по реке». Он вздохнул. «Увы, это не доказательство. Материал и структура должны быть проанализированы и датированы с достаточной точностью, а это будет непросто».

Я спросил его, можно ли на этот раз использовать тест на углерод-14.

«Вы помните, что радиоуглеродный анализ работает только с органическими материалами — с тем, что когда-то было живым. Я собираюсь отправить образцы кожи и костей в университетскую лабораторию, но они могли быть загрязнены бактериями. В любом случае, ответ я получу нескоро». Видя мое разочарование, он положил руку мне на плечо. «Терпение, мой дорогой Митти, — это крайне необходимое качество для археолога, то, чего наши друзья редко проявляют. А теперь, извините меня — мне нужно вернуться к своей книге».

И так продолжалось. Все, кого я любила, отдалялись от меня. Мне было так одиноко, что я почувствовала легкое удовольствие, когда однажды открыла дверь и увидела там Люциана. Потом я вспомнила о Рождественском сочельнике и позволила ему стоять на улице, когда ветер и снег хлестали по нему, пока он так унизительно не извинился, что я сдалась и пригласила его войти.

«Не знаю, что на меня нашло в тот вечер», — сказал он, попивая горячий чай. «Я пытался показать, как вокруг нас растёт язычество. И прежде чем я успел опомниться, я выпалил про козу Даны. Для меня Кейпер был всего лишь символом. Я и представить себе не мог, что кто-то воспримет мои слова буквально».

«Тогда начинай мечтать», — сказал я, предлагая ему лимон. «Ты оказываешь огромное влияние на этих людей».

Вспышка удовольствия стерла с его лица смятение. «Я рад, что ты так думаешь, Митти».

«Вы раскололи весь город», — поддразнивал я его. «Мне говорят, что церковь чуть не развалилась при вашем предшественнике. А вы заставили ее процветать. Теперь ваша идея возродить театрализованное представление может принести пользу всему сообществу».

«Особенно если планы брата Кэрриера и брата Бишопа будут реализованы», — пробормотал он, угощаясь пончиком.

Теперь я понимал, какова его позиция. «Здесь люди сделают все, что вы попросите», — сказал я.

Он протянул руку через стол, чтобы взять меня за руку. «Я не знал, что ты так чувствуешь, Митти».

«Но это правда!» — я ослабела, когда он сжал мои пальцы. — «Твоя власть над ними почти божественна. Этого ты и хочешь, не так ли? Чей ты посланник, Лукиан — Бога или Сатаны?»

Его темные брови нахмурились, и он отдернул руку. «Что ты имеешь в виду?»

«В Салеме тебе бы хорошо подошло, Лукиан. Ты предлагаешь нам выбор между мстительным, эгоистичным Христом и злым, но героическим и притягательным Сатаной. Это вовсе не выбор».

Он поднялся, оставляя следы сахарной пудры на своем черном пальто. «Вы слушали отступников», — сухо произнес он.

«Мои отступники не прибегают к кровавым жертвоприношениям», — возразил я. «Сядь, Лукиан, ты же не испугался бури, чтобы извиниться передо мной».

«Я как-то говорил тебе, какая ты красивая, когда злишься, Митти, — ответил он. — Я пришел попросить тебя об одолжении. Это Люси. Ей нужна женщина, с которой можно поговорить, — помимо миссис Соумс».

«А как же Айрис Фолкнер?» — спросила я с раздражением в голосе.

«Вокруг неё всегда слишком много людей. Люси нужен кто-то, кто больше похож на её собственную мать».

Меня это тронуло. «Должно быть, она умерла очень молодой».

«Она жива. Она получила черепно-мозговую травму в результате несчастного случая и находится в санатории».

«О, я не знала».

«Здесь никто так не думает. Все считают меня вдовцом».

Бедная Глэдис!

Его пальцы скользнули вверх по моей руке. «Мы с тобой очень похожи. Мы потеряли своих друзей; мы понимаем друг друга».

Я потянулась, чтобы отдернуть его руку, но вместо этого он схватил мою и не отпускал. «Я не думал, что у нас много общего…» — я замолчала. Его ноготь царапал мою ладонь. Я резко отдернула руку. «Уже поздно», — сказала я. «Мне нужно поработать над декорациями для представления».

После его ухода я пошла на кухню и вымыла руки.

* * * *

Остаток дня я провела в башне, работая над эскизами декораций для театрализованного представления. Когда я начала размечать сцену на Виселице, обнаружила, что моей линейки нет. Должно быть, ее одолжил Роуэн. Слишком ленивая, чтобы спуститься вниз и поискать ее, я зарылась в ящики, чтобы посмотреть, не была ли у тети Бо такая же. Они были забиты бумагами, некоторые машинописные, другие рукописные. Когда-нибудь я обязательно разберу их — я знала, что тетя Бо писала статьи для исторических изданий. В последнем ящике лежала книга о Салеме, которую я никогда раньше не видела. Несколько листов желтой копировальной бумаги были сложены и вложены в книгу. Я могла бы засунуть ее обратно в ящик, но мое внимание привлекло нацарапанное сверху листом: «Митти, прочитай это».

Когда я дрожащими руками развернула простыни, у меня по коже пробежали мурашки. Казалось, тетя Бо послала мне послание из могилы, хотя, просматривая неразборчивый и зачеркнутый текст, я поняла, что это черновик одной из ее статей:

Учитывая широко распространенные преследования колдовства в Англии и Европе, удивительно, что, за исключением нескольких отдельных случаев, истерия по поводу колдовства в Новой Англии ограничивалась районом Салема. Какой фактор, спровоцировавший эти явления в Салеме, отсутствовал в других местах? Все колонисты верили в колдовство и боялись его. Все они страдали от лишений и болезней, их объединял страх перед индейцами, скрывающимися в лесах, притеснениями со стороны короля и постоянно присутствующим призраком скорой смерти.

«Но в Салеме была Титуба», — пишут историки. «Титуба начала все это со своих рассказов о вуду с Барбадоса!» Чепуха! Колонии были полны рабов. Конечно, Титуба была не единственной рассказчицей среди них. Нет, нам нужно посмотреть дальше. Я только что с интересом прочитал книгу Пола Бойера и Стивена Ниссенбаума «Салем, одержимый» (издательство Гарвардского университета). Бойер-Ниссенбаум объясняют истерию вокруг колдовства уже существовавшими внутренними фракциями в обществе Салем-Виллидж, и особенно в церкви, пастором которой был Сэмюэл Пэррис. На странице 184 приведена схема анти-Пэррисовской сети в общине Салем-Виллидж, восемнадцать членов которой были обвинены в колдовстве, а треть из них казнены. С другой стороны, сторонники процессов над колдунами были в подавляющем большинстве сторонниками Пэрриса.

Тем не менее, для господ Бойера и Нисенбаума Пэррис был лишь последней каплей, переполнившей чашу терпения. Они указывают на давние соперничества и зависть, земельные споры и классовую борьбу. Проблема этой гипотезы заключается в том, что подобные условия отнюдь не были уникальными для Салема.

Преподобный Сэмюэл Пэррис из церкви в Сейлем-Виллидж был уникальным человеком, и я с уважением предполагаю, что он, возможно, был тем недостающим звеном, которое искали историки. Я прекрасно понимаю, что это вызовет бурю негодования в исторических кругах, но вот мой аргумент:

Сэмюэл Пэррис пришел в общину Салем-Виллидж — захолустную церковь, известную своими разногласиями со священниками, — не по собственному желанию, а потому что без богословского образования он не мог добиться большего. Он бросил Гарвард. Унаследовав имущество на Барбадосе, он переехал туда и основал торговое предприятие между островом и колониями. Шестнадцать лет спустя, после череды неудач, он обратился к служению в церкви. После долгих переговоров, несомненно, благодаря своему торговому опыту, он заключил с церковью Салем-Виллидж необычайно выгодный контракт, который включал его зарплату, повышение зарплаты, премии, продовольствие и дрова. Возникла анти-Паррисовская фракция, и новый священник постоянно был втянут в споры, пытаясь заставить своих прихожан выполнять условия контракта.

Перед нами был человек, который во всем, что делал, словно анти-Мидас, и поэтому был разочарован и озлоблен. Добавьте к этому тот факт, что в его семье, возможно, присутствовала склонность к безумию — его сын умер безнадежным маньяком — и предположение о том, что он лично мстил своим противникам, становится вполне правдоподобным.

Позвольте мне немного отвлечься. Рабство было реальностью в колониальном Массачусетсе. Колонисты привезли с собой из своей родины множество суеверий, связанных с колдовством. Однако было бы интересно изучить, какие новые аспекты были добавлены к их суевериям африканскими и вест-индскими верованиями. Например, в Вест-Индии существует множество рассказов о том, как дома забрасывали камнями сверхъестественного происхождения, часто вполне обоснованных. Почти идентичные явления в Новой Англии описаны Инкризом Мэзером в его « Литоболии».

Сэмюэл Пэррис жил на Барбадосе. Не вероятно ли, что он наблюдал и перенял некоторые элементы местной религии вуду и обеа — сочетание индийских и африканских верований с европейским христианством и сатанизмом? Когда Пэррис приехал в деревню Салем, он привёз с собой двух барбадосских рабов, через которых у него была возможность общаться с другими рабами в этом районе. В своём последнем приступе отчаяния этот гордый, эгоистичный человек, возможно, обратился к этим другим несчастным, у которых часто были веские причины ненавидеть своих хозяев. Что может быть лучшей местью, чем то, чтобы рабы использовали свою местную магию против своих хозяев, а затем выдали себя за ведьм ?

Признавшиеся ведьмы на Салемских процессах бормотали о собраниях ведьминского шабаша на пастбище Пэрриса. Это могло означать любой из нескольких участков земли, которые Пэррис приобрел либо путем покупки, либо в дар до 1692 года. Историки, как правило, отвергали эти рассказы об оккультных действиях на лугу Пэрриса как плод воображения невротичных женщин или откровенную ложь. Неужели историки упустили из виду очевидную подсказку? Не может ли быть так, что эти «невротичные женщины» все-таки говорили правду?

Мой взгляд скользнул по записке внизу последней страницы, написанной ее дрожащим почерком: «В Писхейвене появился еще один Пэррис. Боже, помоги нам!»

Как бы я хотела, чтобы Грег был там в тот момент! Сомневаюсь, что он это видел, ведь это явно противоречило его теории. Её версия показалась мне лучше. Она немного сняла ответственность с Уильяма Стоутона — Грег бы это ненавидел… Я представляла себе фигуру в чёрном капюшоне, проводящую тайные ритуалы при свете костра. Мэри Эсти никогда бы не догадалась, кто он. Ха! Я знала то, чего не знала она! Представление нужно было переписать. Этот последний каракули тёти Бо — странно…

В этот момент моя нащупавшая рука нашла линейку в ящике. Отлично, я могу вернуться к работе! Так, посмотрим — Висельная гора — стоит ли изображать море на заднем плане? Наверняка она была достаточно высокой, чтобы с нее открывался вид на солончаки, окаймляющие берега… с белогребенчатыми волнами, разбивающимися о песок, и чайками, парящими в низком небе, их зловещие крики звучали у меня в ушах, когда я бежал по песчаной равнине в свою старую мечту…

* * * *

…и в его объятия. Его шляпа с пряжкой слетела с темных кудрей и лежала на земле. Он накинул на меня свой плащ, и мы прижались друг к другу на диком мокром ветру.

«Ты пойдешь, моя любовь», — взмолился я. «В Лондоне приносят известия об оспе».

«Увы, Гарвард больше не может предложить мне никаких степеней, дорогая. Поехали со мной в Лондон, Мэри».

«О, если бы я мог, — простонал я, — но с уходом матери мне придётся заботиться о Береде и Саре. А твой брат никогда не согласится. Ты ещё не достиг совершеннолетия и не владеешь своей судьбой. Но подожди здесь год, пока не исполнится определённое время, а потом, если Бог даст, я пойду с тобой».

«Нет, я не могу. Колонии нужны лидеры. Это мой долг».

«Из тебя получился бы отличный лидер, если бы ты заболел оспой». Я потрогал в кармане крошечный футляр, сделанный из двух связанных вместе раковин морских гребешков.

«Такие вещи находятся в руках Всевышнего», — ответил он.

«Не совсем так, моя любовь!» — подумал я.

Он повёл меня по тёмному песку к покрытой солью скале, где мы укроемся от ветра и от посторонних глаз. Волна пламени пробежала по моему телу, когда его рука расстегнула мой корсет, а пальцы потянулись к моим затвердевшим соскам. Нет! Я не могу сдержаться, чтобы он, не удовлетворённый, не спал ночами в Лондоне, мечтая обо мне. Резким движением я откатилась от него.

«Что с тобой, Мария? Я тебя обидел?» Он потянулся ко мне, чтобы оттащить меня назад. «Перед Богом мы муж и жена».

«Нет, пока нет, Уилл», — возразил я.

«Тогда давайте это обсудим между собой — давайте пообщаемся…»

«Наша кровь», — закончила я его фразу, зашнуровывая корсет. «Я не буду твоей блудницей, Уилл. Я буду твоей женой, или никем». Протягивая нож моей матери, он сказал: «Твоя кровь в моих венах, а моя — в твоих».

Он откинул рукав. Я вырезал маленький крестик над веной на его запястье, а затем сделал то же самое на своем. Наши запястья были связаны вместе, кровь смешивалась, мы лежали рядом, глядя на серое небо и слушая рев океана, который вскоре разделит нас. Я незаметно вытащил гильзу из кармана и приготовил ее к тому моменту, когда наконец развязал наши запястья. Прежде чем он успел меня остановить, я обмазал его рану зловонным желтым гноем, который я взял не более двух часов назад из язв на руках моей сестры Сары.

«Что ты делаешь?» — спросил он.

«Намажь мазью запястье, и оно заживёт».

«А почему бы не на Твоей земле? Ты не оставил себе никого».

«Я просто забыл», — солгал я. Нет, это было греховно. Ложь навсегда обрекла бы мою бессмертную душу на погибель. «Я не буду с тобой шутить, Уилл. Это средство, чтобы защитить тебя от оспы — этому меня научила мать».

С криком ужаса и отвращения он зарыл руку в песок. «Клянусь, это колдовство!» — поклялся он. «Я слышал о твоей матери, но никогда не верил ей. Ты наложила на меня метку дьявола! Я бы убил тебя здесь и сейчас, но не могу, потому что любил тебя. Да помилует меня Бог за мою слабость! Благодарю Тебя, Небесный Отец, за то, что Ты спас меня от блуда с этой женщиной из Вавилона!»

Я могла бы напомнить ему, что это я, а не Бог, спасла его от этого греха, но я лишь заплакала.

«Правда, Уилл, я не знаю никакого колдовства, кроме любви!»

«Ты принадлежишь дьяволу!»

«Нет!» Я опустилась перед ним на колени, обхватив его ногами, но он грубо оттолкнул меня, его лицо выражало отвращение. «Признайся, Мария, ради души своей!»

«Не могу. Я не смею верить себе, Уилл, иначе я буду проклят».

«Нет, ты проклят…»

Вихрь подхватил его и крутил вокруг своей оси, пока не засосал в дыру в пространстве. Я, спотыкаясь, побежал следом, крича: «Уилл… Уилл Стоутон… Грег!» Его уже не было, но его голос остался позади в эхо-камере: «Проклятый… проклятый…»

* * * *

Я очнулась от звонка телефона. «Митти, почему ты нас не слушала?» — прошептал он. «Нас много. Сначала Сьюзи, потом Нэнси, а потом… Кариад?» Кариад? Я спустилась по ступенькам в детскую. Кари лежала на полу, положив голову на лохматый бок Макдуффа, а Локи прижался к ней, укрывшись локтем. Если бы я не боялась ее напугать, я бы схватила ее и отчаянно обняла. Вместо этого я тихо села на пол рядом с этой троицей.

Я должна увезти её отсюда. Я продам Феникса — пусть Дэймон и остальные делают по-своему… но… конечно! Вот оно что! Должно быть, за этими телефонными звонками стоят они ! Я буду делать именно то, чего они хотят. С этим осознанием пришло облегчение. Дэймон и Черити не убийцы, но они, возможно, не прочь запугать меня. Если так, то это всего лишь дешёвая уловка, не представляющая реальной угрозы. Если я уйду, они добьются своего, и я предам Дану и свои собственные принципы. Если я побегу сейчас, я буду бежать всю оставшуюся жизнь, снова и снова переезжая с места на место, когда что-то пойдёт не так. И если в моих снах и видениях есть хоть какая-то правда, наша карма связана с Писхейвеном, и никакое бегство нас не спасёт.

Кэри пошевелилась и открыла свои карие глаза. Ее маленькие ручки потянулись ко мне. Я подняла ее и крепко обняла, пока крошечные ноготки исследовали мое лицо, поглаживая переносицу и спускаясь к губам.

Разразившись смехом, она выскочила из моих объятий и побежала по комнате, похлопывая по плинтусам.

«Дом! Дом Кэри!» — бормотала она снова и снова. Она приняла окончательное решение.

Глава двадцать четвёртая

«Даже если я пойду долиной смертной тени…» — сегодня вечером я повторяла стихи, которым меня учили говорить, когда я боялась темноты, страха, который я так и не смогла преодолеть. Больше, чем когда-либо, я оплакивала свое вдовство. Каждую ночь, когда я была наиболее уязвима, наступал момент, когда мне приходилось встречаться с жизнью в одиночестве, во всей своей слабости. Почему я поссорилась с Грегом? Где он сейчас? С Айрис? Я все время думала о тех моментах в пещере, а затем о кануне Рождества — о нежной силе в его длинных, изящных руках, о его теплоте, о застенчивой серьезности в его карих глазах. Он был сложным человеком, временами общительным, временами замкнутым в каком-то внутреннем конфликте, и мне хотелось разобраться в этом с ним, как бы трудно это ни было.

Меня охватили одиночество и тоска. Слезы хлынули из глаз — сон казался безнадежным. Я сбросила одеяло и спустилась в гостиную, занялась изготовлением лира, а затем, чтобы поразмышлять, села в большое кресло напротив.

Должно быть, я задремала, потому что в следующее мгновение мое сердце бешено колотилось, когда зазвонил дверной звонок. Макдуфф хныкал наверху в комнате Кэна и скреб по ее двери.

«Лучиан! Что ты здесь делаешь в такое время?» — воскликнул я, сжимая в руках халат. С момента нашей последней встречи прошло немало времени.

«Я видел ваши огни из своего дома, поэтому знал, что вы, должно быть, не спите», — сказал он, входя. «Я волновался, что что-то может быть не так. Боже мой, Митти, здесь так холодно! Ты посинела». Пока он насыпал свежие дрова в камин и снова разжег огонь, я съежилась на диване, поджав колени. Было приятно, что кто-то проявил заботу, прогнал тень. Раздражение, которое он всегда вызывал, начало утихать. Сейчас мне не нужны были споры, мне нужна была забота.

«Вот так лучше», — сказал он, когда пламя начало лизать поленья. Он обнял меня, позволяя теплу своего тела передаваться моему. Я не сопротивлялась, а устало опустила голову ему на плечо.

«Зачем вы здесь оказались на холоде? Очередной звонок с розыгрышем?»

Все знали? «Слава богу, не сегодня. Я просто не могла уснуть, но потом, вопреки себе, задремала. Боюсь, меня одолевали неприятные мысли — я просто не чувствую себя здесь любимой. Дело не только в звонках, дело еще и в…»

Он вздохнул. «Ты едва ли соответствуешь стандартам Писхейвена, Митти. Им нелегко принять чужака, особенно когда она стоит на пути прогресса».

«Но я должен оставаться верен своим убеждениям, Лучиан», — упрямо сказал я.

Он притянул меня к себе. «Об этом мы поговорим в другой раз», — сказал он. «Как продвигается твоя работа над конкурсом? Твои девочки готовы к двадцать первому?»

Для первой общей репетиции было выбрано 21 марта, и это был городской праздник. Девочки с нетерпением ждали возможности поработать со взрослыми.

«Надеюсь, погода будет благоприятной», — продолжил он. «Я разговаривал с Грегом…»

«Грег?» Я почувствовал, как адреналин бурлит в моих венах, и слегка отодвинулся.

«Да, он вернулся вчера, как и Айрис».

«Ох». Я сидела, обессиленная, пока он излагал свои планы на представление. Сцену с виселицей, сказал он, следует разыграть на Бишопс-Блафф, а не в парковой эстраде, где будет проходить остальная часть представления. Логистика перемещения всей аудитории из парка на обрыв меня озадачила, но Лучиан считал, что люди смогут переместиться во время антракта, и это даст время для продажи закусок.

«К обрыву ведет лишь старая коровья тропинка», — возразил я.

«Это может стать проблемой», — признал он, — «однако Тайлер Бишоп пообещал построить дорогу к предполагаемой водонапорной башне».

Я вздрогнул. «По этому вопросу еще не проводилось голосование?»

«Нет, но Тайлер говорит, что это проще простого. В любом случае, если на следующей неделе будет благоприятная погода…»

это время года вы точно не собираетесь туда ехать !»

«Почему бы и нет? Метеорологическая служба прогнозирует оттепель. Есть этот чудесный старый дуб, который идеально подойдет в качестве висячего дерева, а еще есть древесина от старой хижины, которую повалило ветром. Из нее можно сделать платформу», — продолжил он, размышляя вслух. «Конечно, если станет слишком тепло, может быть грязно — это может оказаться непрактичным».

«Надеюсь, мы останемся в уютном теплом здании мэрии». Значит, Грег вернулся — и Айрис тоже. Слишком уж это было совпадение. Что ж, если так уж сложилось, я ничего не могу с этим поделать. Я сидела неподвижно, пока он гладил меня по руке.

Он прижался губами к моему лбу. «Не волнуйся, мы всё уладим». Этот жест вызвал во мне ответную реакцию. Мне так сильно нужна была ласка. Я лежала, положив голову ему на плечо, не сопротивляясь, пока его губы накрывали мои. Затем его язык раздвинул мои губы, его рука скользнула под мой халат и нашла мою грудь под ночной рубашкой. Я схватила его за руку. «Прости, Лучиан, я не это имела в виду. Я не должна была позволять тебе… Я сказала нет!» Он набросился на меня, прижал к дивану и разорвал мой халат.

«Ты что, с ума сошла?» Я попыталась вырваться, но он повалил меня на землю и разорвал мое платье. Пока он возился с молнией, мне удалось выскользнуть из-под него.

«Убирайся отсюда!» — потребовал я, накидывая на себя одежду. «Ты — человек Божий!»

«Тебе нужен кто-то, Митти, и мне тоже. Проблема с тобой, дорогая Сабмит, в том, что ты всё ещё пуританка в душе. Ты меня удивляешь, дочь священника и вдова актёра. Ты должна понимать, что мы все в одной профессии. Мы даём людям то, чего они хотят, даже если это всего лишь иллюзия. Я создана по образу Божьему, как и Иисус Христос, и ты ведь не настолько старомодна, чтобы думать, что он был бесполым, правда? Со всеми его поклонницами? Мария Магдалина, Мария из Вифании — и кто сказал, что он не спал с самаритянкой?»

Я даже не пыталась скрыть своего отвращения. «Ты говоришь как третьесортная порнография. А теперь убирайся!»

Вместо этого он снова набросился на меня. Его влажная, холодная рука ласкала мою шею, а затем сжалась. Я застыла, когда кровь запульсировала в шее и висках. Одно неверное движение с моей стороны могло заставить эту руку сжаться до предела. «Ты на самом деле меня не хочешь», — полушепотом произнесла я. «Ты хочешь только подчинить меня себе».

«И я это сделаю», — пробормотал он, снова отводя меня к дивану.

Яростным ударом я вонзил колено ему в пах; он согнулся пополам.

«Люди должны знать, кто вы».

Он злобно рассмеялся. «Но ты же им не расскажешь, правда? Потому что они тебе никогда не поверят».

Он, конечно, был прав. «Только больше никогда ко мне не приближайся», — выплюнул я ему. «Ты… ты демон, Люциан».

«Демонический?» — растерянно спросил он, проводя рукой по лбу, словно пытаясь стряхнуть паутину. «О чём ты говоришь, Митти?»

Изменения в нем произошли настолько резко, что я был застигнут врасплох.

«Изнасилование, Лучиан, — точнее, попытка изнасилования», — с трудом выговорил я.

« Что? » Он недоверчиво уставился на него, а затем сочувственно улыбнулся. «О, мой бедный Митти, боюсь, ты слишком много работаешь. Тебе нужно отдохнуть. Я мог бы ожидать чего-то подобного от Глэдис, но от тебя! Надеюсь, твои галлюцинации скоро пройдут. А пока я обещаю никому ничего не рассказывать».

Он снова это сделал!

Глава двадцать пятая

«…Вперёд, женщина, и помни, не трать время Его Чести!»

Шериф Джордж Корвин грубо ввел меня в зал суда. Поскольку я передала сообщение о том, что у меня есть ходатайство, я ожидала присутствия всего состава судей и даже опрометчиво надеялась, что Его Превосходительство, губернатор сэр Уильям Фипс, будет присутствовать, но там был только один член коллегии — главный судья суда по вынесению приговоров, лейтенант-губернатор Уильям Стоутон. Он был одет в мантию из темно-бордового бархата с воротником из тонкой кружевной отделки и узким льняным шарфом, небрежно завязанным на шее. Черная бархатная шапочка венчала его струящиеся серебристо-белые волосы. Какая огромная разница между нашими положениями! Как я когда-то могла мечтать стать женой такого аристократа?

Хотя, конечно, тогда я не была в таком низком положении, как сейчас, когда моя домотканая мантия испачкана и порвана, а запястья и лодыжки скованы. Тем не менее, я постаралась привести волосы в порядок, и Беред принес мне новую шапочку.

Судья, коротко кивнув, отпустил шерифа, а затем пристально посмотрел на меня серьезными, глубоко посаженными глазами.

«Вы удивлены, увидев меня здесь одного?» — спросил он.

«Я думал, что здесь будут судья Севолл и остальные, а также другие заключенные, Ваша честь».

«Они скоро свяжутся со мной, но я хотела поговорить с тобой наедине, Мэри».

Мое сердце затрепетало. Значит, он меня вспомнил! На протяжении всего суда он относился ко мне так же, как и к остальным, не проявляя никаких признаков узнавания. В конце концов, он знал Мэри Таун, а не Мэри Эсти, и я могла бы сильно измениться. Разве в его сердце не было желания проявить ко мне милосердие? Увы, на его суровом лице не было и следа смягчения.

«Спасибо, Ваша честь», — ответил я, сжимая в руках документ, над которым так усердно трудился — не в надежде спасти свою жизнь, а жизни тех, кому еще предстояло предстать перед судом. Теперь, в свете этого неожиданного поворота событий, я осмелился позволить себе слабый проблеск надежды. Возможно, он увидит правду в том, что я написал, и, следовательно, правду во мне. «Я составил петицию…»

«Позже», — отмахнулся он. — «Хочу, чтобы вы знали, что я не безразличен к воспоминаниям о... к воспоминаниям, которые мы разделяем. С глубокой скорбью я вижу, в какое бедственное положение вас привели ваши грехи. Мои молитвы за вашу душу не были услышаны».

«Клянусь всем святым, я христианин и невиновен в этом преступлении!» — выпалил я.

«Мэри, Мэри», — простонал он, и я впервые почувствовала внутреннюю борьбу, — «не лги мне. На мне клеймо твоей бесчестия!» Он откинул рукав своей мантии, обнажив едва заметный белый шрам.

«Разве вы не были свободны от оспы всю свою жизнь?»

«Надеюсь, меня пощадила милость Божья, а не деяния дьявола», — резко заметил он.

«Нет, Ваша честь, это не метка сатаны. Это нечто естественное, и оно исходит от Бога, хотя я не знаю, как это работает».

Его губы опустились. «Яблоко, которое Ева дала Адаму, было творением природы, но оно было злым. Но перейдем к сути. Я умоляю тебя исповедать свои грехи и быть принятой обратно в лоно Церкви. Мне не хотелось бы подписывать тебе смертный приговор, Мария».

«Я не могу признаться во лжи! Лучше вы приговорите меня к повешению, чем Бог осудит мою бессмертную душу», — воскликнул я.

Он опустил голову в руки, затем снова посмотрел на меня, его лицо было напряженным. «Ты все еще прекрасна, Мэри». Он снова перешел на старую форму обращения. «Я и не думал, что найду тебя такой после всех этих лет. И твои глаза невинны, как у новорожденного ягненка. О, Боже, — простонал он, ударив кулаком по столу, — как искусно этот демон маскирует свои собственные». Он позвонил в маленький серебряный колокольчик. «Я сделал все, что мог. Приведите заключенных, шериф», — сказал он, когда Корвин просунул голову в дверь.

Когда в зал вошли обвиняемые, судья Сэмюэл Севолл и остальные члены суда вошли через другую дверь и заняли свои места по обе стороны от Стоутона. Доркас стояла чуть впереди остальных заключенных, высоко подняв голову, с вызовом в глазах.

«У вас есть заявление, которое вы хотели бы сделать в суде, Гуди Хоар?» — спросил главный судья.

«Да, Ваша честь», — реверанс. — «Я хочу отвернуться от своих греховных путей. Я никогда не подписывала книгу дьявола, но признаюсь, что часто танцевала с ведьмами на лугу у священника, как она», — указывая на меня, — «может прекрасно засвидетельствовать, ибо она тоже была там, танцевала с чернокожим и сосала его член».

«Она лжет!» — выдохнула я. Я увидела, как белая рука пытается повалить мою руку на землю.

Стоутон опустил молоток. «Молчи, женщина!»

Железные кандалы врезались мне в запястья, когда Корвин резко дернул меня назад.

«Вы можете оплатить питание, которое вам предоставляет государство в тюрьме?» — спросил её Севолл.

«Да, могу. Я молюсь о том, чтобы мне дали немного времени для жизни, полной добрых дел и покаяния», — ответила она с приторной скромностью.

Стоутон снова ударил молотком. «Тогда пусть эта женщина будет освобождена, когда выплатит положенные компенсации». Я дрожала от возмущения. Как он мог поверить ее лжи и отвернуться от моей невиновности? Неужели наша любовь была напрасной?

«А теперь, Гуди Эсти, — холодно обратился он ко мне, — вы хотите, чтобы суд зачитал ваше ходатайство?»

«Одну минуту!» — преподобный Сэмюэл Пэррис поднялся в зале суда. — «Давайте предоставим возможность высказаться осужденной ведьме?»

Главный судья бросил на него мрачный взгляд. «Да, мистер Пэррис, мы не должны лишать ни одно из этих жалких созданий последнего шанса на раскаяние».

«Спасибо, Ваша честь», — прошептала я, едва сдерживая голос. С трудом подняв бумагу, отягощенную кандалами, я начала читать: «Смиренное обращение Мэри Истик к Его Превосходительствам, сеньору Уильяму Фиппсу и уважаемому судье и судейскому корпусу, ныне действующему в суде…» — мой язык запнулся на этом слове, — «в Салеме, и преподобные священники смиренно излагают:

«Ваша бедная и смиренная просительница, приговоренная к смерти, смиренно просит Вас принять во внимание в Ваших благоразумных и благочестивых размышлениях тот факт, что Ваша бедная и смиренная просительница, зная о моей невиновности (да благословит Господь ее за это), и, глядя на Доркас, «ясно видя коварство и хитрость моих обвинителей, сама не может не судить снисходительно о других, идущих тем же путем, что и я, если Господь не вмешается могущественно. Я был заключен под стражу целый месяц по той же причине, по которой меня сейчас осуждают, а затем оправдан пострадавшими, как знают некоторые из Ваших Высокопреосвященств, и через два дня они выкрикнули обо мне, заключили под стражу и теперь приговорили к смерти. Господь Всевышний знал о моей невиновности тогда и знает сейчас, как и в тот великий день, который станет известен людям и ангелам. Я прошу Ваших Высокопреосвященств не о своей жизни, ибо знаю, что должен умереть, и мой назначенный «Время пришло», — взглянув прямо на Стоутона, — «но Господь знает, что если это возможно, то пусть больше не прольется кровь невинных, чего, несомненно, нельзя избежать, учитывая ваш путь и образ действий. Я не сомневаюсь, но Ваши Высочества делают все возможное для выявления и отбора колдовства и ведьм и не стали бы винить ни одного человека в пролитии крови невинных, но по своей невиновности я знаю, что вы идете по неверному пути. Пусть Господь в своей безграничной милости направит вас в этом великом деле, если на то будет Его благословенная воля, чтобы больше не проливалась кровь невинных. Я смиренно прошу Вас, чтобы Ваши Высочества соизволили строго обследовать этих страдающих людей и на некоторое время изолировать их, а также проверить некоторых из этих признавшихся ведьм», — бросив взгляд на Доркас, — «я уверена, что некоторые из них лгали себе и другим, как станет ясно, если не в этом мире, то, я уверена, и в мире…» Идите же, куда я сейчас иду, и я не задаю вопросов, но вы увидите изменение этих вещей. Они говорят, что я и другие, заключив союз с дьяволом, не можем признаться. Я знаю, и Господь знает, как вскоре станет ясно, что они мне врут, поэтому я не задаю вопросов, но они врут другим. Господь Всевышний, Который Исследует все сердца, знает, что, поскольку я буду отвечать на суде, что я ничего не знаю о колдовстве, поэтому я не могу, я не смею врать своей собственной душе.

Умоляю вас, уважаемые господа, не отказывать в моей смиренной просьбе от бедного, умирающего, невинного человека, и я не сомневаюсь, что Господь благословит ваши усилия.

Не успел я закончить, как вошли пострадавшие девушки, и теперь…

Роуэн подбежал ко мне и плеснул мне в глаза белым порошком. Грегори Таун поднялся со скамьи судьи. «Ходатайство отклонено!» — взревел он. Он протянул руку Доркас — нет, Айрис — и они, пока он кричал, вышли из комнаты: «Ходатайство отклонено… Ходатайство отклонено…»

* * * *

Было уже за полдень, когда я проснулась, тяжесть кандалов все еще давила на мои запястья. Дана отвезла Кариад к себе домой, чтобы я могла выспаться после визита Люциана накануне вечером. Я оделась и пошла за ней. Когда старинный латунный дверной молоток не открылся, я распахнула дверь и вошла.

Деревянные полы отдавались эхом под ногами, когда я переходила из комнаты в комнату. Немытая посуда в раковине зловеще маячила — Дана была очень щепетильна в таких вещах. Я открыла дверь в подвал, но там было совершенно темно. Обнаружив, что спальни на втором этаже пусты, я вспомнила о потайной комнате, в которую можно было попасть только по скрытой лестнице, ведущей из задней гостиной. Я вернулась назад и открыла дверцу шкафа в камине, который должен был служить местом для хранения дров, но, как и в доме Хоторна, имел фальшивую заднюю стенку, за которой находились шаткие, выточенные вручную ступеньки, ведущие в верхнюю комнату. Что-то зацепило мои волосы.

Я отскочила назад, а затем, дрожа, рассмеялась, снимая с камина серого котенка. «Фантом, ты проказник!» — отругала я его и поставила рядом с потрепанным клубком пряжи, который был его игрушкой.

Наверху лестницы я постучал в тяжелую дверь, не желая просто так входить. Дана никогда не приглашала меня сюда, поэтому у меня не было желания нарушать ее личное пространство, но, не получив ответа, я повернул ручку и вошел. Единственный свет в комнате исходил из одного маленького окна с ромбовидными стеклами, и сначала я подумал, что комната пуста, но затем, вздрогнув, увидел Дану, стоящую на коленях у низкого алтаря, покрытого тонкой оленьей кожей песочного цвета, расшитой бисером и бахромой. Сверху лежал меховой мешочек, красиво отделанный иглами, по обеим сторонам которого горели свечи. Над ним, на стене, висел природный крест из корявых веток, которые переплелись с другой, образуя крест с искривленным туловищем распятого человека. Рядом с ним стоял большой панцирь черепахи, украшенный узорами, выполненными из красной глины — тотем манданов, вспомнил я.

Дана не обратила внимания на мой вход, а продолжала беззвучно двигать губами над маленькой глиняной фигуркой в руке — Элисон смотрела на меня в миниатюре! Пряди седых волос, торчащие из макушки, были уложены в виде восьмерки на затылке. Свободно на мне был накинут струящийся шелковый кафтан в мавританском стиле, в оттенках синего, красного и золотого на белом фоне, сшитый из лоскута ткани, использованной для настоящего кафтана, который Дана сшила для Элисон. Я нащупала стену, чтобы удержаться на ногах, в тот момент шока мой разум вернулся к стереотипу ведьмы, который ассоциировался только со злом. Неужели Дана — ведьма, высасывающая жизнь из Элисон? Неужели она стоит за телефонными звонками? Неужели она создала мой восковой портрет? Он тоже был там, на полке, завернутый в пластик. А где же Кариад?

И всё же, казалось, Дана молилась не кукле, а ей или женщине, которую она представляла. Она подняла глаза на грубое распятие, откинула блузку с плеча и издала хриплый крик, от которого я упал на колени. Красные языки пламени, вырывающиеся из изображения Элисон, так резко вонзились в тело Даны, что она упала назад. Уродливый красный след расползся по её обнажённому плечу чуть выше левой груди, темнея, пока не стал почти чёрным. Так же быстро он исчез. Дана замерла на мгновение, затем медленно села, впервые увидев меня.

«Я… я не хотела вмешиваться», — пробормотала я. — «Я искала Кариад и никого не нашла».

«Это не имеет значения», — резко сказала она, застегивая блузку. Затем, с тревогой, добавила: «Вы никому не расскажете, правда? Если бы здесь узнали, я бы не смогла закончить начатое».

«Что это такое?» Я тоже не была уверена, что хочу, чтобы она закончила. «И где мой ребенок?»

Мне пришлось сдерживать боль в ее глазах, когда она просто ответила: «Доктор Брун отвез ее и Мать Кэрриер на прогулку. Они скоро вернутся. Что касается этого…» — она взяла на руки миниатюрную Элисон, — «я не могу говорить об этом даже с тобой. Я лишь умоляю тебя довериться мне, а не предавать меня».

Я был сбит с толку и потрясен, обнаружив, что она практикует что-то настолько примитивное, как магия образов. Она заметила мое колебание. «Это не так, как ты думаешь», — заверила она меня. «У куклы нет силы. Она лишь помогает мне визуализировать во время медитации».

«Зачем ты оставила именно меня?»

«Потому что тот, кто его создал, хотел его уничтожить и хотел уничтожить тебя».

Я покачала головой. «Как такая умная женщина, как вы, может считать, что уничтожение куклы может на меня повлиять?»

«Кукла — ничто, — ответила она. — Это всего лишь кусок воска. Я боюсь их веры в неё — их ненависти. Но у меня есть ещё одна причина её хранить — как доказательство на случай, если мы выясним, кто звонит». Она всё ещё видела сомнение на моём лице. «Как видите, качество изготовления этих двух кукол очень разное».

Это было верное замечание. Качество работы Даны было превосходным.

«Но… насчет Элисон…» — начал я, все еще не убежденный.

Она схватила меня за руку. «Элисон уже выздоравливает. Но никто не должен об этом знать. Ты сохранишь мой секрет?»

Я безучастно кивнул, когда захлопнулась входная дверь, возвестив о возвращении доктора Бруна и остальных.

«Останешься?» — спросила она.

Я сказала ей, что обязательно должна встретиться с Роуэн, когда она вернется из школы.

Когда я забрала Кэри из рук доктора Бруна, она крепко спала. По дороге домой я задумалась, бывал ли когда-нибудь доктор Брун в часовне Даны, и если да, то что он о ней думает. Но я не могла спросить его. Я дала слово.

Когда я вошла в задний коридор, зазвонил телефон. Первым делом я решила проигнорировать звонок, но вдруг звонит Роуэн? Удерживая Кари на кухонном столе, я ответила.

«Когда же ты наконец нас послушаешь, Митти? А что, если с твоей дочерью случится то же самое, что случилось с Сьюзи и Нэнси? Уезжай, Митти, если ты любишь свою дочь, уезжай…»

Раздался тихий щелчок, затем гудок, потом запись: «Если вы хотите позвонить, пожалуйста, положите трубку и попробуйте снова…» — и я всё ещё стояла там, завороженная, правой рукой сжимая Кари, пока телефон не начал осыпать меня оскорблениями. Я могла бы остаться там дольше, если бы не шорох в задней двери. Под неё засунули небольшой белый прямоугольник. Я подняла его и перевернула. Мой крик ужаса разбудил Кари, которая начала рыдать. Это был снимок Роуэн — кто-то облил её кровью фломастером. Я подбежала к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джона Гуд тяжело шагает в лес.

Глава двадцать шестая

На границе между лужайкой и лесом возвышался почтенный дуб, который в какой-то момент своей истории пережил удар молнии, расколовший часть ствола вертикально, словно трещина от необработанной ветки. И все же он продолжал жить, хотя его листва теперь была настолько редкой, что его верхушка резко выделялась на фоне других деревьев. Тем не менее, каждую весну на нижних ветвях прорастали листья, и никто не решался предложить срубить этого ветерана, который, должно быть, председательствовал на индейских советах. Теперь, в последнюю неделю перед генеральной репетицией, внезапно наступила оттепель, и сильные юго-западные ветры безжалостно извивались по больному артритом гиганту, пока его жалобы не стали громкими и мучительными, и я задумался, не будет ли эвтаназия самым гуманным решением.

И пока он ворчал, тысячи паводков хлынули со склонов холмов, впадая во временные озера в низинах, пока те не переполнились и не обрушили сотни миниатюрных водопадов вниз по склонам, которые, в свою очередь, превратились в бурные потоки, вливающиеся в быстро поднимающуюся реку. Песчаные отмели были полностью затоплены, и старый дом Матери-Кэрриер, как и ожидалось, рухнул. До конца недели река вышла из берегов и затопила другие части города. Лесопильный склад Уорда был затоплен, и, несмотря на обширные работы по укреплению песком, многие подвалы оказались затоплены, в том числе и подвал в общинной церкви. Тем не менее, большинство людей были довольны потеплением. Казалось, их мало беспокоило, что их город смывает водой.

Но я оставался спокойным и напряженным. Мне следовало бы сообщить о последнем звонке и этом снимке Джиму Уилларду, но мог ли я доверять ему, что он не передаст мою жалобу шерифу? Внизу фотографии были слова: «Расскажите полиции, и вы все мертвы!»

Я терял контроль — жизнь вокруг меня искажалась, словно призма. Кому я мог доверять? Даже доктор Брун и Дана казались мне чужими. Роуэн ещё больше отдалился — мы всю неделю действовали наугад, как боксёры-тени. До генеральной репетиции оставалось совсем немного времени, как я мог думать? Как я мог планировать свои действия? Потом, рассуждал я, возможно, мой разум прояснится, и я смогу справиться со своей проблемой.

Грега я видела лишь мельком на собрании организационного комитета конкурса красоты в церкви накануне репетиции. Весь вечер я чувствовала на себе его взгляд, но когда я повернулась к нему лицом, он отвернулся. Айрис прижалась к нему, и поскольку я приехала поздно, я не знала, пришли они вместе или по отдельности. После собрания она взяла его за руку и притянула ко мне.

«Ты выглядишь так, будто пережил висконсинскую зиму», — сказала она. «А я предпочитаю Ямайку. А ты, Грег?»

Его ответ ничего мне не сказал. «Моя мать любила Ямайку», — ответил он. «Извините, дамы, мне нужно кое-что переписать».

Она последовала за мной, когда я вышла к машине. «Нет ничего лучше, чем заморозить нам все в морозилке», — заметила она, явно раздраженная.

«Что? Ах да, Грег», — я сделал вид, что мне все равно. «У тебя дома не было наводнения?» Мечты не сбылись.

Она улыбнулась. «Нет, дом слишком высокий. Подвал завален, так что я не могу плавать, но наблюдать за тем, как Писхейвен разрушается по кусочкам, очень увлекательно. Я видела, как крыша Материнского Крейсера ушла вниз по течению». Она открыла дверь своего «Порше», припаркованного за моей машиной. «Как насчет того, чтобы зайти выпить?»

Выпить с ней было последним, что мне было нужно. «Нет, спасибо, Айрис. Мне пора домой».

Отъезжая от обочины, я увидел в зеркале заднего вида, что она все еще стоит рядом со своей машиной. Я не успел далеко отъехать, как заметил свет в полицейском участке в здании мэрии, прямо напротив редакции газеты. Поддавшись импульсу, я резко свернул на парковку. Мне отчаянно нужен был кто-то, с кем можно поговорить — я больше не мог ждать. Если Гарет мог доверять Джиму…

Он жестом пригласил меня сесть, пока заканчивал разговор по телефону, затем откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, а длинные ноги просунули в нишу стола. Когда я начал говорить, его старый вращающийся стул со скрипом подвинулся вперед, и он наклонился через стол, на его лбу отразилось беспокойство. Я почувствовал благодарность к этому добросердечному человеку, который тихо слушал, уделяя мне все свое внимание. Внезапно я понял, что поступаю правильно, и начал рассказывать свою историю. Я не успел далеко продвинуться, как он меня остановил.

«Прости, Митти. Рабочий день закончился. Не мог бы ты подвезти меня домой?»

«Извините за резкость», — извинился он в моей машине. «У стен есть уши».

«Вы думаете, что в вашем офисе могут быть прослушивающие устройства?»

«На прошлой неделе я обнаружил отпечаток пальца на своем телефоне, а в октябре — еще один на кассе за моим столом. Не берите меня пока домой», — сказал он, когда мы подошли к его дому. «Я хочу услышать остальную часть вашей истории».

Я направилась к дороге, ведущей к обрыву, и снова начала свой рассказ — нападение в пещере, телефонные звонки, грандиозные планы Дэймона и ужасный снимок. Я пыталась охватить всё, но всё время меня не покидало ощущение, что я что-то упускаю — что-то важное, но что именно?

Пока я говорил, я начал замечать огни машин позади нас, которые появлялись на каждом повороте. Мы ехали по узкой извилистой дороге среди обрывов, их суровые индейские лица зловеще отражались в лучах наших фар. Эти другие огни все еще следовали за нами на поворотах, появляясь и исчезая вместе с неровностями дороги. Какой-то фермер, возвращающийся домой после визита к Бакли, подумал я, но тут рука Джима шарила под приборной панелью, затем под передним сиденьем. Тихо выругавшись, он вытащил крошечный прямоугольный предмет, прикрепленный магнитом к металлу под сиденьем, и выбросил его в окно.

Мои руки дрожали на руле. «Неужели это то, что я думал?»

«Да, и я чертов дурак, что не проверил. Это был FM-монитор. Настроившись на свободную FM-волну, тот, кто ехал за нами в машине сзади, слышал всё, что мы говорили. Кто-то подошёл к вашей машине, пока вы были в моём кабинете. Кто-нибудь видел, как вы заходили?»

«Полагаю, Айрис так и сделала».

«Вполне ожидаемо», — мрачно произнес он.

«Но это не Porsche позади нас».

«У неё было бы время предупредить кого-нибудь ещё. Примерно в четверти мили дальше, за поворотом, есть перекрёсток. Поверните налево и приглушите свет фар. Может, нам повезёт».

Тот, кто ехал следом, сначала колебался, а затем продолжил движение. К этому времени Джим уже вышел из машины и перешёл на мою сторону. «Подвинься», — приказал он. «Я поведу».

Мы развернулись и свернули на незнакомые мне проселочные дороги, несколько раз пересекаясь сами с собой, пока, видимо, не потеряли след.

«Зачем кому-то нас беспокоить?» — спросил я.

«Потому что мы с тобой представляем угрозу планам некоторых людей здесь, в городе. Я узнал об этом лишь недавно и смог кое-что понять. Всё началось после приезда Айрис. Они ничего не предпринимали, пока твоя тётя была жива, потому что были уверены, что она оставит свою собственность Черити, и они смогут делать с ней всё, что захотят. Дэймона и Черити используют, но они об этом не знают. В это вовлечены многие видные жители Писхейвена. Тайлер Бишоп номинально возглавляет это дело, хотя, судя по полученной мной информации, Айрис является связующим звеном с внешними интересами через бывшего любовника. Она знает, что делает, но я убеждён, что в своей жадности Тайлер и его сообщники никогда не слишком тщательно изучали прошлое этого «синдиката». Любой, кто им мешает, должен быть устранен тем или иным способом, и это касается тебя, Митти, и Даны».

«Вы имеете в виду, что…» — меня затошнило — «у этого „синдиката“ есть связи с криминальным миром?»

«Это не просто связи. Это преступный мир».

«У вас есть какие-либо доказательства?»

«Давай немного вернёмся назад. Помнишь ту ночь, когда ты спрятал Квентина в старом туннеле между домами?» — я ахнула вслух. — «Наверное, я единственная в городе, кто знает об этом туннеле. Я провела туда электричество, когда у отца ещё был хозяйственный магазин».

«А вы нас не предали, когда эти собаки обнюхивали водосток!» — тепло воскликнул я.

«Квентин работает в следственной комиссии, назначенной губернатором. По имеющейся у них информации, некоторые представители криминального мира планируют построить здесь курортный комплекс и многоквартирный дом под прикрытием для различных незаконных действий, включая торговлю наркотиками и организацию собачьих боев».

«Я в замешательстве. Я видела, как Квентин однажды шел к Айрис домой. Я знаю, что она его ждала, потому что…» — я описала свой визит в дом Фолкнера.

Джим усмехнулся. «Он мне об этом рассказывал. Он договорился о встрече, чтобы допросить ее — о собаках и о смерти Марка. Но она встретила его так, будто он назначил свидание — либо чтобы попытаться скомпрометировать его, либо потому что думала, что он действительно хочет ее соблазнить. Вероятно, она натравила Ирва на Квентина, когда убили Нэнси».

Меня поразила ирония. «Так Квентин — наш борец за закон и порядок, а столпы Писхейвена на стороне злодеев! Если подумать, Квентин как-то раз упомянул мне что-то о воздушных боях…»

«Он настроен решительно против собачьих боев — думает, что его собаку украли, вероятно, чтобы использовать в качестве приманки для бойцовых собак. Они также используют кошек и котят, знаете ли, — подвешивают их в сетчатых мешках перед собаками, а затем похищают еще живыми и позволяют собакам добить их на следующий день».

«Юпитер!» — выдохнула я, вцепившись в приборную панель.

"Что?"

«Кот Дарси. Мы нашли его тело в пещере. И с тех пор она потеряла и других кошек». Не вмешиваясь в поручение Даны и доктора Бруна, я рассказал ему о нашей вылазке.

«Они, должно быть, провели пробный запуск», — предположил он. «Квентин так и думал. Держу пари, Ирв Гуд зашёл туда, чтобы уничтожить улики, а вы застали его врасплох, и он напал на вас. Почему мы не подумали о вашей пещере? Это идеальное место для операции по организации воздушного боя, потому что даже если Ирв заставит своих собак замолчать, остальные не замолкнут, а пещера изолирует шум, так что…»

«Ирв!» У меня голова кружилась. «Ты имеешь в виду, что он…»

«Он дрессировщик. Его собаки — профессиональные бойцы».

«Он сказал, что использует их для работы в полиции».

«Вот его история. Он обрезает своим собакам голосовые связки, чтобы они не привлекали внимания. Кроме того, немые бойцовые собаки представляют собой ужасающее зрелище. Хороших собак продают за несколько тысяч долларов за штуку. Мы с Квентином не смогли найти его тренировочный лагерь. Мы предположили, что он находится на его собственной ферме, но там абсолютно ничего нет».

«Я до сих пор не могу смириться с тем, что Квентин — правительственный следователь», — сказал я. «Это удивило бы многих».

«Думаю, это его удивило, но, по крайней мере, он может получить удовлетворение от того, что поймал шерифа», — усмехнулся он, сбавляя скорость, когда мы проезжали мимо предупреждающего знака «извилистая дорога».

«А как насчет Ионы?» — выпалил я свой вопрос, даже не успев как следует сформулировать его в уме.

«Джона?» — он выглядел озадаченным. «А, вы имеете в виду собак? Ну, во многом Джона — робот своего отца, слепо и бездумно ему подчиняется, но он боится собак — всех собак».

«Да, я знаю», — я вспомнила, как сильно мальчик боялся большой белой собаки. «Я не это имела в виду. Я имела в виду… почему Ирв Гуд так стремился свалить вину за убийство Нэнси на Квентина? Думаешь, он пытался защитить собственного сына?»

«Это был бы более веский мотив, чем тот, который, как я подозреваю, был у него на самом деле. Нет, на самом деле, в тот вечер мы с женой играли в пинокль с семьей Гудс, а Джона весь вечер сидел и наблюдал за нами».

— Ну, этот вариант отбросим, — подумал я, — а потом, словно вспышка фотоаппарата, меня осенило — то, что я пытался вспомнить!

«Пещера в ее нынешнем виде не подходит для содержания собак, не так ли?» Втайне я понимал, что доктор Брун наверняка заметил бы что-нибудь подобное.

«Нет, к нему не ведет дорога», — согласился Джим. «Но остается вопрос — где он их хранит?»

«Прошлым летом Руби Хоббс сказала мне и Дане, что Ирв арендует у нее сарай».

Джим хлопнул себя по колену. «Вот оно, Митти! Всё сходится! Я бы не удивился, если бы Ирв арендовал его ещё до смерти брата Руби. За несколько дней до этого старик Хоббс поссорился с Лестером Джейкобсом в магазине кормов. Лестер в тот день был слегка пьян — как обычно — и начал подшучивать над стариком Хоббсом по поводу того, какой у него пожароопасный сарай. Хоббс разозлился и сказал ему, что сарай стоит дороже, чем кто-либо думает. Думаю, так и распространился слух о том, что Хоббс закапывает деньги в сарае. Скажи, — протянул он, — мы сейчас меньше мили оттуда — я бы хотел кое-что проверить. Ты не против?»

Я не был уверен, что моя машина в порядке, когда мы, с выключенными фарами, тряслись по неровной, задевающей оси тракторной дорожке, ведущей к скотному двору. «Безопаснее, чем ехать по главной дороге», — объяснил он, проезжая последнюю дыру, прежде чем остановиться за ветрозащитной полосой из елей. Мы помчались к сараю, расположенному сбоку от дома. Сова ухала, предупреждая о приближении, но стоны старой ветряной мельницы помогали прикрыть наше приближение.

Дверь в коровник была заколочена досками, но когда Джим прислонился к ней, чтобы прислушаться, одна из досок выскользнула и упала бы, если бы он не поймал её и не вбил торчащий гвоздь. Джим схватил меня за руку. Вот оно! Слышен был шорох, затем царапание с другой стороны. Но теперь мои уши уловили другой звук — гул двигателя, приближающегося по главной подъездной дороге к ферме. Мы добрались до укрытия елей как раз в тот момент, когда огни грузовика, поворачивая за угол, затопили скотный двор. Ирв Гуд вышел, неся что-то шевелящееся в сумке, и поднялся по пандусу на пол зернохранилища. Джим стащил меня вниз на полумерзшую землю.

«Думаю, он нас не видел», — прошептал он.

Пока я лежал там, сердце бешено колотилось в груди, шериф открыл замок и отодвинул большую дверь. На него бросилась собака. Он выругался и пнул её в сторону, входя внутрь. Мы слышали эхо его ботинок на ступеньках, ведущих с чердака на нижний этаж. Сквозь толстые каменные стены донесся едва слышный неземной визг, затем наступила тишина. Спустя долгое время он вернулся, всё ещё неся обмякший мешок; сел в грузовик и уехал.

«Наверное, одна его собака стоит на страже, а остальные сидят в клетках», — заметил Джим, когда мы осторожно перебирались через дорогу, где раньше стояли тракторы.

«Что это был за ужасный звук?» — спросила я, дрожа от холода.

«Вероятно, это был кот, но это не имеет смысла. Он пробыл там недостаточно долго, чтобы дрессировать своих собак. Если моя теория верна, я думаю, что старый Ирв был сильно потрясен, когда обнаружил тела детей. Я думаю, бедные дети забрели туда — есть множество историй о зарытых деньгах и тому подобном — и на них напала сторожевая собака. Ирв нашел их, но поскольку он не мог позволить себе связать их со своей операцией, он вырезал на них эти символы, а затем переместил тела».

Я был слишком потрясен, чтобы вставить слово, прежде чем Джим ударил кулаком по рулю. «Неудивительно, что Квентин стал козлом отпущения! Держу пари, все наши встречи прослушиваются. Я поеду сегодня вечером в Мэдисон к нему. Нам нужно действовать быстро. Квентин может получить отряд полиции штата и ордер на обыск сарая завтра вечером во время репетиции. Ирв будет там?»

«Да, он играет шерифа Джорджа Корвина, который конфисковал имущество ведьм и оставил их детей попрошайничать на улицах. Типичный амплуа», — добавила я с дрожащим смехом. Легко было представить, как Ирв Гуд выгоняет сирот на улицу… а потом я увидела его стоящим над умирающей белой собакой, в то время как черная барахталась на веревке. «Напал на мою собаку без предупреждения», — говорил он, — «моя собака, которая была обучена в лондонских медвежьих вольерах…»

Когда мы подъехали к проселочной дороге, Джим включил свет, и я вернулся в настоящее. Я откинулся на спинку сиденья, думая о завтрашнем дне. Совет Пис-Хейвена объявил выходной день, чтобы вызвать энтузиазм и привлечь внимание общественности. Репетиция должна была состояться в огромном зале заседаний городского совета, который также служил аудиторией.

Элисон была бы там. У нее снова наступила ремиссия, и она была полна решимости продолжать играть роль Ребекки Нёрс. Ее улучшение было почти чудом. Но в отличие от этого нового прилива энергии у Элисон, Дана, казалось, теряла прежнюю жизненную силу. Я помню, как Дана стояла на коленях перед своим алтарем, протягивая куклу Элисон, с уродливым пятном, расползающимся над ее левой грудью…

«Просыпайся, Митти», — сказал Джим, выключая зажигание. «Ты выглядел таким расслабленным, что мне не хотелось тебя беспокоить, но мне лучше поскорее отправиться домой. Моя жена будет гадать, что со мной случилось, а мне нужно добраться до Мэдисона до утра».

«Я не спал», — сказал я ему. «Я мог бы подвезти тебя до дома».

«Ни за что. Я всегда провожаю дам до их дверей», — галантно ответил он. «С моими длинными ногами я буду дома меньше чем через пять минут». В его голосе послышалась тревога. «Странно, я только что видел грузовик Ирва по дороге от вашего дома. Должно быть, он нас опередил; интересно, чего он хотел».

Ответ лежал у меня на пороге в окровавленном мешке — изуродованная куча серой шерсти, которая когда-то принадлежала Фантому. Так вот что кричало в сарае! Ирв, должно быть, думал, что забрал мою кошку, но Локи был заперт в доме. Тот, кто шпионил за Джимом и мной, должно быть, передал информацию Ирву, и это был его способ сказать мне, чтобы я убиралась. Когда я, шатаясь, ударилась о стену дома, раздался громкий треск. Старые волокна сломались, и с лесным визгом древний дуб рухнул, как киношная хлопушка, приводя в движение камеры для действия, для которого не будет дублей.

Глава двадцать седьмая

«Мэри Эсти, как вы можете так мучить этих детей и не раскаиваться?» Судья пристально посмотрел на меня сверху вниз, его лицо было суровым из-под парика, который покрывал его черную тюбетейку.

«Она душит меня — о, она душит меня, потому что я не хочу расписываться в Чёрной книге!» Мерси Льюис каталась по полу у моих ног. Её собственные пальцы оставили красные пятна на шее. Другие девочки передразнивали её, распевая ругательства, пока вдруг не вскочила Энн Патнэм и не указала на балки над головой. «Вот! Вот её призрачная фигура сидит там — с толстой зелёной змеёй, обвивающей её запястье! Видишь, как она сосёт свой палец — о, теперь она превратилась в маленькую жёлтую птичку! Мэри Эсти, спустись оттуда и перестань меня мучить!»

«Спускайтесь, спускайтесь!» — хором кричали её спутники. Старшие с восхищением смотрели на них, им казалось, что они увидели среди пустых балок мой силуэт, змею и птицу.

«Ребенка охватило какое-то странное заблуждение», — пробормотал я, — «Я ничего об этом не знаю».

Анна упала на землю, крича, что в нее вбивают гвозди и булавки, и я действительно видела, как на ее светлой коже появляются раны. Мое сердце замерло, а затем бешено заколотилось, когда у других начали проявляться похожие симптомы. Этого не могло быть, и все же это было так. Анна не была той хитрой коварной проказницей, какой была Мерси Льюис, и я верила, что ее пытки были настоящими.

Взгляд судьи пронзил меня насквозь, пронзая мою душу. «Как вы можете говорить, что ничего не знаете, когда видите этих измученных?»

«Вы хотите, чтобы я обвинила саму себя?»

«Да, если вы виновны. Насколько вы угодили сатане, что он использует вас в своих интересах?»

«Господин, я никогда не подчинялась ему, а молилась против него всю свою жизнь. Что вы хотите, чтобы я сделала?» — взмолилась я, всматриваясь в его лицо в поисках хоть какого-то остатка той привязанности, которую он когда-то ко мне испытывал; но её там не было.

«Признайся, если будешь виновен!» — прогремел он.

В горле застряли любовь, боль и страх, и мне пришлось откашляться. Девушки тут же тоже откашлялись. Я прикрыла рот руками. Они сделали то же самое. Что я могла сделать против такого заговора?

Пожилая старуха, пошатываясь, подошла к скамейке — Маргарет Редингтон, моя соседка, которую я излечил от королевской болезни и которой приносил свежее мясо, когда у нее его не было.

«В феврале, — начала она дрожащим голосом, — я была у Гудмана Эсти и разговаривала с его женой о своей болезни. Вскоре после этого я впала в крайне тяжелое состояние, а некоторое время спустя мне стало очень плохо. В ту ночь мне явился Гудман Эсти и предложил кусок свежего мяса. Я сказала ей, что оно не годится даже собакам, и я от него откажусь. После этого она исчезла».

Моё сердце сжалось. Как эта женщина могла так лгать? Она схватила мясо — хорошее мясо — и жадно съела его ещё до возвращения сестры, чтобы не делиться. По иронии судьбы, я всегда подозревала её в колдовстве.

Затем на трибуну поднялся Сэмюэл Смит, необычайно трезвый, но от него сильно пахло застоявшейся мочой и рвотой. «Однажды ночью я был в доме Исаака Эстика из Топсфилда, — сказал он, нервно проводя рукой по волосам, смазанным медвежьим жиром, — и, насколько мне известно, был слишком груб в разговоре, и жена Эстика сказала мне, что я могу пожалеть об этом в будущем. И когда я возвращался домой той ночью, примерно в четверти мили от дома Эстика, мимо каменной стены, я получил небольшой удар по плечу, неизвестно чем, и каменная стена сильно загрохотала, что меня напугало. Моя лошадь тоже очень испугалась, но я не могу объяснить причину».

Опять эта старая история, рассказанная им в пьяном угаре.

«Мэри Эсти, что вы можете сказать по этому поводу?» — спросил судья.

О, Уилл, Уилл, как ты можешь верить такой лжи? «Скажу прямо — я невиновен в этом грехе», — заявил я вслух.

Он заглушил шум молотком. «В каком грехе?» — спросил он.

«О колдовстве».

Поглаживая подбородок, словно неуверенный в себе, он повернулся к свидетелям. «Вы уверены, что это та женщина?»

Девочки тут же начали лаять, блеять и мяукать. Некоторые ползали на четвереньках. Мерси Льюис подкралась вперед и покатилась к моим ногам. Я сжала кулаки, чтобы подавить желание ударить ее. Она встала на задние лапы и сжала кулаки. Инстинктивно я разжала свои, после чего она расслабила свои.

Судья Стоутон это заметил.

«Смотрите, теперь ваши руки открыты, и её руки открыты».

«В самом деле, так же обстоит дело и с детьми, которые играют в "Саймон говорит"», — парировала я, отчего Мэри Уоррен и Бетти Хаббард затаили дыхание, пока их лица не побагровели, а Энн Патнэм воскликнула: «О, Гуди Эсти, Гуди Эсти, ты — настоящая женщина!»

Напряженный день сказался на мне, и я опустила голову, чтобы прогнать головокружение, грозившее меня поглотить. Так же опустились и головы молодых девушек, а затем медленно повернулись почти наполовину. Старшая Энн Патнэм оттолкнула их и подбежала ко мне. «Поднимите ей голову!» — закричала она. «Пока ее голова опущена, шеи этих девушек сломаны!»

Когда шериф резко дернул меня за голову, девушки выпрямили свои.

«Это она, — продолжала старшая Анна, — вместе со своей сестрой Ребеккой убила моих младенцев, еще не родившихся в колыбели, — поистине, некоторых еще в утробе матери. И убила младенцев моей сестры, так что та умерла от горя. Ночь за ночью эти изуродованные невинные дети приходят ко мне в своих саванах и умоляют отомстить за них».

Взгляд Стоутона пронзил меня насквозь. «И ты говоришь, что это не колдовство, Мэри?» Он назвал меня по имени и использовал старинную форму речи! И все же он не подал никаких других признаков узнавания.

«Это злой дух, — признал я, стараясь не вздрогнуть, когда обезумевшая Сара Биббер впилась своими острыми ногтями мне в кожу головы, — но колдовство это или нет, я не знаю». В том, что здесь затевается что-то дьявольское, я не сомневался.

«Она хотела, чтобы мы подписали Книгу Дьявола», — хором воскликнули они.

«Она залетела ко мне в окно ночью и села на кровать с книгой», — воскликнула Эбигейл Уильямс. Бетти Пэррис, дочь священника, ползала на четвереньках, воя, как кошка в течке.

«Пусть обвиняемая прикоснется к страдающей, чтобы она снова втянула в себя своих демонов», — распорядился судья.

Девочек одну за другой приводили ко мне, и шериф Корвин заставлял меня прикасаться к ним. Как только я касался их нежной плоти, каждая «жертва» прекращала сопротивление и спокойно позволяла себя увести. Трем мужчинам потребовалось привести ко мне Бетти Пэррис, которая плевалась и царапалась, с огромным комком, раздувающимся в горле. Стоутон пришел в ярость. «Женщина, выведи всех своих демонов!» — взревел он. «Неужели ты хочешь убить этого ребенка у нас на глазах?»

«Я ничего не знаю о дьяволах, — возразил я. — У меня нет сил это остановить. Я боюсь за ребенка так же, как и вы».

Бетти откинула пепельно-русые волосы с глаз. «Нет, меня мучает не доброта Эсти. Меня мучают демоны, которых я вижу во всех вас ! О, вы сильно одержимы…»

«Стоп! Стоп!» — Лучиан поспешил вперёд, держа в руках сценарий. «Люси, это были не твои реплики. Откуда ты их взяла?»

Люси стояла, дрожа, губы ее были побелели, а глаза опущены за толстыми линзами очков. «Не знаю», — пробормотала она. «В следующий раз постараюсь сделать все правильно».

«Ну, мы и так неплохо поработали», — смягчился он. «Перерыв, все. Молодцы, девочки».

Они направились к столикам с угощениями, заставленным сладостями, приготовленными почти из всех печей Писхейвена.

«Ты хорошо подготовила девочек, Митти, — сказал Люциан. — И вы, взрослые, тоже неплохо справляетесь, хотя вам всё ещё приходится использовать свои сценарии, за исключением Митти и Грега». Он повернулся к Элспет. «Твоя интерпретация Сары Биббер превосходна, но не будь такой реалистичной. Мы же не хотим, чтобы Митти разорвали на куски перед представлением. И, Чарити, тебе нужно больше играть роль мисс Энн Патнэм. Однако меня кое-что смущает, — продолжил он, обращаясь к Грегу. — Почему ты перешла на второе лицо единственного числа, когда обращалась к Мэри в конце? Мне казалось, ты говорила, что, согласно твоим исследованиям, форма «ты» была довольно распространена к 1692 году вместо «ты». Ты изменила сценарий?»

«Я не знал, что делаю это», — ответил Грег.

Гомер Редд подошел, набивая рот тортом «Блиц». «Ты был слишком трезв, как Сэмюэл Смит, Гомер», — сказал ему Люциан. «Не думаешь ли ты, что он мог бы взять с собой пояс или что-то подобное, чтобы подкрепиться? Как ты делаешь, когда идешь к дантисту». Фермер покраснел. «А ты, Ирв, быстрее усваивай реплики — немедленно хватай Митти за девушек. Ты должен знать, как ведет себя шериф. Что касается тебя, тетя Дженни, ты играешь Гуди Редингтон слишком молодой. Ей было как минимум семьдесят». Чистая лесть! Он прекрасно знал, что тете Дженни больше восьмидесяти.

Репетиция длилась с полудня. Люциан настоятельно просил нас надевать костюмы, даже на репетиции, чтобы лучше вжиться в роли. Мне было трудно удержаться от того, чтобы не смотреть на Грега. Он был одет точно так же, как Стоутон в моем сне: бордовая мантия, черная шапочка и льняное кружевное ожерелье. «Ты отлично справилась, Митти, — сказал он. — Я… я хочу извиниться за то, как я себя вел на Рождество. Ты не сорваешь представление — ты его проводишь благодаря своему исполнению роли Мэри Эсти».

«Ты был на удивление убедителен, Грег», — возразил я, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце бешено колотилось, а дрожащие руки я прятал в складках длинного темно-зеленого платья. «Где ты взял свой костюм? Он выглядит таким… аутентичным».

«Я скопировал его с портрета Стоутона из архивов Гарварда, где я работаю последние два месяца».

«Я думал, ты на Ямайке».

«Ямайка?» — он был озадачен. «Я не был там с тех пор, как был маленьким мальчиком. Нет, честно говоря, вы заставили меня усомниться в некоторых моих теориях, и я вернулся туда для дополнительных исследований».

Я отвернула голову, чтобы скрыть облегчение. «У меня есть для тебя кое-что. Я нашла статью о Салеме, которую тетя Бо начала писать, но, видимо, так и не закончила. Она проливает новый свет на всю эту тему. Прочитай ее. Возможно, тебе захочется внести некоторые изменения в конкурс красоты».

Он положил сделанные мной копии в карман, но в его глазах снова появилась прежняя настороженность. Я быстро добавил: «Вы искусно вплели в повествование реальные показания свидетелей на суде. Когда я произношу свои реплики, меня охватывает дрожь от мысли, что я произношу те же слова, что и Мэри Эсти три столетия назад. И вы играете судью, выносящего приговор, с удвоенной силой».

«Я хочу показать Стоутона таким, каким он был на самом деле — фанатичным, жестоким и самодовольным».

«Он сам так о себе не думал. Нужно поверить его репликам, чтобы зрители поверили тебе».

«Вы действительно не можете принять своего предка таким, какой он был, не так ли?» Вспышка гнева утихла. «Простите, я не должен был этого говорить. Как вы думаете, каков был мотив Стоутона?»

«Страх, Грег, настоящий страх».

Айрис втиснулась между нами, переплетая пальцы с его. «Грег, дорогой, можем мы вместе порепетировать нашу сцену? Я хочу убедиться, что правильно исполняю свою роль».

«О, у тебя всё получится, Айрис», — заверил он её. «Я как раз собирался предложить Митти что-нибудь перекусить. Не хочешь ли присоединиться к нам?»

«Почему бы вам двоим не идти вперед?» — предложил я. «Я не голоден, а одной ведьмы за раз тебе вполне достаточно, Грег».

Айрис потянула его за руку. С неохотой — я надеялась — он последовал за ней к столу.

Я подошла к Дарси и Мэрион, которые в углу репетировали свои реплики. «Неужели вы не можете отдохнуть хотя бы минутку?» — спросила я их.

«О, я мог бы», — протянул Дарси, — «но Мэрион нервничает из-за сцены, где его задушат».

«Что тут сложного?» — спросил я. «Всё, что нужно делать, это стонать и кричать: „Ещё камней! Ещё камней!“»

«Но некоторые парни могут увлечься», — беспокоился он.

Неудивительно, ведь он пережил все эти издевательства со стороны городских хулиганов! «Я поговорю с Лучианом. Нам бы пригодились камни из пенорезины или папье-маше. Расслабься! Если мы будем продолжать в том же духе, до последнего акта мы не доберемся».

Дарси схватила меня за руку. «Ну, слава богу! Вот и Элисон!»

Уорд и Брюс помогали Элисон надеть пальто. Она настояла на том, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы присутствовать на репетиции. «Надеюсь, я не опоздаю», — сказала она сейчас. «Уорд заставил меня отдыхать все утро». Ее глаза заблестели, и было трудно поверить, что ее внешнее здоровье было лишь временной передышкой, а не помилованием.

«Мы отложили вашу важную сцену на потом», — заверил я ее.

Лучиан поднялся на сцену и свистнул. «Поскольку мы немного опаздываем, — объявил он, — сегодня мы не будем пробовать третий акт. Я планировал перенести нас всех на Бишопс-Блафф для сцены на виселице, так как земля снова замерзла, но времени не хватит. Люси, повтори вторую сцену, где ты обвиняешь Титубу в том, что она тебя околдовала. Ты режиссируй, Митти — мне нужно ставить Пэрриса. Дэймон, — позвал он доктора, который разговаривал с Тайлером Бишопом, — ты участвуешь в этом, так что поднимайся сюда».

«Хорошо, что у Люциана есть хоть капля здравого смысла», — прорычал мне на ухо Уорд. «Я бы никогда не позволил Элисон подняться сегодня вечером на этот блеф».

Люси, волоча ноги, поднялась по ступенькам к сцене и легла на три стула, которые служили ей импровизированной кроватью. Она была зловеще бледной, но Люциан, казалось, этого не замечал. Она начала стонать и грызть одеяло, которым ее накрыли, а затем внезапно остановилась. «Пожалуйста, папа, — прошептала она, — я не хочу сегодня снова играть эту роль. Можно нам что-нибудь другое?»

«Чепуха, сцену нужно доработать», — возразил Лучиан.

Люси отложила очки и вернулась на своё место.

«Бетти, дитя мое, — произнес Лукиан, — что с тобой случилось?»

Судороги усилились, и собравшимся вокруг пришлось удерживать её на кровати.

«Расскажи нам, Бетти, во имя Всемогущего Бога!» — приказал он.

«Не произноси это имя!» — закричала она, закрыв уши руками. «Я не могу этого вынести!» Она упала в обморок, и Энди Клойс, в роли доктора Григгса, схватил ее за запястье.

«У нее слабый и учащенный пульс, — сказал он, — опасный для ребенка с ее хрупким здоровьем. Кровопускание бесполезно. Это не естественное заболевание. Злая рука нависла над ней».

«Хм!» — фыркнул Дэймон, сыгравший сварливого Томаса Патнэма. — «Как и говорила моя жена, среди нас бродит злой дух. Скажите нам, мисс Бетти, кто это сделал?»

Это был сигнал для Люси, чтобы сесть, указать на Роду Джексон, присевшую на корточки у изножья кровати, и воскликнуть: «Титуба — о, Титуба!» Вместо этого она завыла: «Айрис — о, Айрис!»

Айрис, цеплявшаяся за руку Грега, застыла, когда на нее обратились любопытные взгляды, но быстро пришла в себя. «Ребенок прав, Люциан. Ей нездорово. Ей нужен отдых».

Отец сердито посмотрел на неё. «Я не знаю, что с тобой случилось, Люси. Извинись немедленно!»

Она соскользнула с платформы и потянулась к Айрис, опустив голову. По ее телу пробежал холодок, когда женщина взяла ее за руку. «Прости, Айрис», — прошептала она.

«Ладно, ладно, все, — рявкнул Лучиан, — мы попробуем последний акт».

Когда мы занимали свои места, наружная дверь захлопнулась, и Дана, хромая, вошла в зал, пряди волос ниспадали на лицо. «Кариад ушла! Ушла!»

Шериф Гуд немедленно взял командование на себя. «Всем офицерам и резервистам немедленно приказано приступить к исполнению обязанностей!» Он повернулся к Дане. «Хорошо, что случилось? И никаких ваших индейских лживых заявлений!» — добавил он угрожающе.

Дана устало прислонилась к столику с напитками. «Кари хотела выйти на улицу, поэтому я укутала ее и выпустила на игровую площадку, чтобы она порезвилась со своей собакой, пока я готовила ужин. Потом я услышала собачий мяуканье и пошла посмотреть, что случилось. Кариад исчезла, и собака пыталась выпрыгнуть». Она протянула шерифу кусок коричневого вельвета. «Я нашла это на земле. За забором на инее были огромные следы».

«Возможно, её собака выследит её», — предположил Джим Уиллард.

Она покачала головой. «Как только я садилась в машину, чтобы приехать сюда, я увидела, как он перепрыгнул через забор и убежал в лес. Я попыталась позвать его обратно, но его уже не было».

Кто-то вмешался: «Сегодня субботняя ночь для ковена — когда они приносят жертвы».

«Джим!» — рявкнул Гуд на Уилларда. — «Собери отряд и отправься на ведьминскую ферму, собери их всех!»

«Мне понадобится ордер», — возразил Джим.

Лицо шерифа покраснело. «Ты что, шутишь, получая ордер, когда у них на руках ребёнок?»

«Вы этого не знаете».

Гомер Редд грозил кулаком Джиму в лицо. «Ты, чертов халтурный коп! Неудивительно, что здесь убивают детей!» Он вскочил на сцену. «Кто пойдет за мной? Мы их всех поймаем!»

«Хорошо, я назначаю тебя помощником, Гомер, — сказал ему Ирв. — И тебя тоже, Скотти. Джим, подключись к рации и вызови штатных помощников, а потом ты и Калеб сходите за рациями в свой кабинет».

В моей голове возник образ Джона Гуда, стремительно убегающего в лес. Может, это был он все это время? Но Джим его нашел на Хэллоуин. Впрочем, у него могло быть время после того, как Уилларды ушли домой в тот вечер. «Джим!» — я схватила его за рукав, когда он проходил мимо сцены. «Ферма Хоббсов!» Затем шепотом: «Квентин идет?»

«Я отдаю приказы», — рявкнул Ирв. « Я проверю ферму Хоббсов». «Нет, доктор, — обратился он к Дэймону, который что-то тихо сказал, — я хочу, чтобы вы оставались там, где мы сможем вас найти».

Пока Ирв отвернулся, Джим показал мне большой палец вверх. Значит, Квентин будет там. Но отвезет ли Джона ее на ферму?

Над шумом раздавались зловещие звуки индийского песнопения. Дана рухнула на пол и, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяла молитву Мауне.

«Что она делает?» — громко прошептала Эдна. «Как думаешь, она говорит на каком-то незнакомом языке?»

«Скорее всего, она молится своим языческим богам», — фыркнула Глэдис.

«Это виннебаго», — сказал я. «Мауна — это их имя для Создателя, а Хайнинклара был его светлокожим сыном, который научил их мудрости и тому, как делать лекарства».

«Я уверена, что это не один из языков Иеговы», — возразила Глэдис. «Лучиан говорит мне, что мой язык звучит как иврит — язык самого Бога».

«Ты и на иврит не похож, — огрызнулась тетя Дженни. — Держу пари, ты даже не понимаешь, что говоришь».

«Это знает только Бог», — лицемерно заявила Глэдис.

«Или дьявол», — парировала старуха.

«Правда, мама!»

Дана в отчаянии опустила голову на грудь. «Я ничего не вижу!» — простонала она. «Мои силы иссякли. Я не могу ее видеть».

Окружающий меня мир распадался на кусочки, словно искаженные фрагменты кинопленки. Матери собирали своих младших детей, боясь, что и они могут исчезнуть. Малыш Редд плакал.

«Пожалуйста!» — закричала я. «Кто-нибудь, найдите моего ребёнка!»

Рука Элисон обняла меня за талию. «Они найдут ее, Митти, я знаю», — попыталась она меня утешить. «Не волнуйся — боже мой, что она там делает?»

Роуэн расхаживала по сцене верхом на невидимой лошади. «Вперёд, старый Робин-Доббин, вперёд!» — хриплым, тяжёлым голосом, который затем сменился громким ржанием, словно лошадь и всадник были одним целым. «Вперёд, лысая кляча! Лошадь и молоток!» Она вскочила на один из стульев на импровизированной кровати Люси. Остальные девочки столпились поближе, и все повернулись, чтобы посмотреть. Роуэн сделала вид, что спешилась и шлёпнула лошадь по крупу, чтобы отогнать её, затем медленно повернулась к нам, с затуманенным взглядом и покрасневшим лицом.

По толпе пробежал холодок, когда ее взгляд приковался к чему-то в задней части комнаты. Я проследил за ее взглядом, и она увидела желто-зеленые глаза. Айрис слегка шевельнула рукой. Роуэн упала вперед, высунув язык, пока ее не вырвало. Одна за другой девушки присоединились к ней. Сисси Осберн блеяла, как коза; Линда билась головой об пол. Доркас Редд сначала стояла в стороне, но когда Дебби и Джессика потянули ее вниз, она тоже оказалась втянута в это безумие. Все трюки, которым я их научил, теперь разыгрывались в смертельной серьезности.

Айрис слегка кивнула головой. Роуэн тут же бросилась к ногам Даны. «Сними свое заклятие!» — взмолилась моя дочь. «Оставь нас в покое!» Она протянула руку и схватила протянутые руки Даны, а затем и другие девочки, одна за другой, замолкнув в тот же миг, как дотронулись до нее.

«Женщина, что ты хочешь сказать?» — потребовал ответа Лучиан.

«Я люблю Кариад, — возразила Дана. — Я бы защищала её ценой своей жизни».

«Послушайте все, пожалуйста!» — умоляла Элисон. «Дана бы…»

«Не смей в это вмешиваться!» — рявкнул на нее Дэймон.

«Не смей мне указывать, что делать!» — выпалила она. «Дана меня исцелила, а это больше, чем ты! Она возложила на меня руки и вытянула яд из моего тела. Я исцелена. Уорд пока в это не верит, но поверит».

Когда Уорд попытался отвести Элисон в сторону, Сисси Осберн бросилась вперёд. «О, добрая няня, это ты сидела у меня на кровати по ночам!» Она запустила руки в пучок на затылке Элисон. Уорд оттолкнул Сисси, поднял Элисон и вышел.

«Боже, помоги нам!» — воскликнул Лукиан. «Зло обрушилось на нас. Посланники сатаны скрываются среди нас, и мы должны их обнаружить».

«Айрис знает!» — воскликнула Сисси. «Дьявол показал ей свою Черную Книгу. Она сама так сказала».

Лучиан повернулся к ней. «Это правда, Ирис?»

Она склонила голову, прекрасная кающаяся, на все взгляды, кроме моих. «Дьявол знал, что я слаба», — призналась она тихим голосом. «Он попросил меня подписать его книгу и показал мне имена тех, кто уже это сделал. Я была искушена, но медлила. Каждый раз, когда он возвращался, список рос, и я понимала, что больше не могу терпеть. Тогда я обратилась к тебе за помощью, Лукиан. Ты привёл меня ко Христу, и Сатана больше не приходил». Она вздохнула. «Но, возможно, я поступила неправильно, защищая тех, чьи имена были в книге».

«Бог благословит тебя, сестра», — успокаивал её Люциан. «Он бы хотел, чтобы ты разоблачала тех, кто заключает завет с сатаной».

Мы находились в двух временных плоскостях — семнадцатом и двадцатом веках. Как могли эти люди вернуться к заблуждениям Салема, когда их собственные предки умерли от них? Это были не те люди, которых я знал — даже их речь была неестественной.

«Имена!» — подтолкнул Лучиан.

«Неужели?» — казалось, Айрис вот-вот потеряет сознание.

«Ради невинных», — призвал он.

Она покачивалась, чувствуя головокружение. «Дана», — пробормотала она. — «Она была первой».

«Я так и знал! Я так и знал!» — закричал Гомер. «Её и её причудливые зелья. Теперь врач говорит, что Эстер больше не может иметь детей, поэтому у меня никогда не будет сына, и я знаю, что Дана как-то к этому причастна».

«Тише, Гомер!» — пыталась его успокоить жена.

«Заткнись, женщина! Или ты с ней в сговоре?»

«А ещё там была старая миссис Пудеатор».

Тётя Дженни! Невероятно! Я видела их изумление. Глэдис побледнела. «Я умоляла тебя не принимать лекарства той индианки, мама».

«Бог знает, что в них было», — добавила Мюриэль.

«Вы оба трусы!» — завыла старуха. «Боитесь только за свою шкуру. Жаль, что я не сделала аборт». Ее лицо исказилось, по щекам потекли слезы, и она, ударяя тростью, направилась к двери.

«Остановите эту женщину! Арестуйте её!» — крикнул Гуд Джиму, вернувшемуся с рациями.

«В чём именно?» — просто спросил Джим.

«Он не поможет, Ирв, — воскликнула Айрис. — Он тоже такой».

По толпе пробежала дрожь. «Добрый Джим Уиллард!» — Джессика обратилась к отцу. «Поэтому ты не разрешил мне пойти на Патч на этой неделе, папа? Ты боялся, что Айрис на тебя донесет?»

Лицо Джима побледнело. Ирв Гуд сорвал с себя значок помощника шерифа, затем жестом приказал другому помощнику шерифа охранять его и тетю Дженни, которую уже взял под стражу зять.

«А Дарси — ещё одна». Айрис прониклась её миссией. «Она приносит своих кошек в жертву богам. Вот почему у неё осталось так мало кошек».

«Черт возьми, лживая сука!» — в ярости воскликнула Дарси.

«Ты слышала, как она меня проклинала», — кротко сказала Айрис.

«Есть ещё кто-нибудь?» — спросил Лучиан.

«Я не видела всех имён. А одно из них настолько неловкое, что мне даже стыдно его упоминать».

«Бог защитит тебя», — мягко заверил её Лучиан.

«Он пытался меня изнасиловать».

«Кто он был?» — спросила Элспет, выразив всеобщее любопытство.

Айрис прикусила губу. «Квентин Джексон», — прошептала она. Глаза шерифа загорелись.

«Есть ещё кто-нибудь?» — спросил Лучиан.

«Нет, да, я чуть не забыл! Он притворяется святым, но на самом деле вызывает демонов в пещерах — доктор Мартин Брун!»

Она ждала, пока утихнет ажиотаж, вызванный её последним заявлением. «И была ещё одна — та, которая стала причиной утопления своей кузины…»

«Я это всегда знала! Она убила моего Джуниора!» — угрожающе приблизилась ко мне Элспет Осберн. «А может, она убила и своего ребенка?» — закричала она. «В конце концов, она сможет получить еще много, переспав с дьяволом».

«Элспет!» — возразил Мелвин. «Моя жена сама не своя», — извинился он, пытаясь отвлечь ее.

Они приблизились ко мне, их волнение нарастало. Я обнял Дану, скорее для поддержки, чем для помощи. « Они не найдут Кариад» , — в отчаянии подумал я. — « Они останутся здесь и будут охотиться на ведьм!» Я дернул Грега за рукав. «Ты же журналист, Грег, ты не можешь поверить этим диким обвинениям. Они сошли с ума. Им даже на моего ребенка наплевать!»

Он не ответил — просто стоял, вцепившись руками в трибуну, его измученные глаза смотрели в пустоту.

«Грег?» — неуверенно спросил я. Затем: «Уилл?»

Он увидел меня впервые. «На этот раз вы правы, Мэри Эсти. Мы должны быть уверены, что справедливость восторжествует». В зале воцарилась тишина, когда его молоток с грохотом опустился на трибуну.

«Пусть индийскую женщину осмотрят в частном порядке на наличие дьявольской метки», — заявил он.

— Почему наедине? — презрительно спросила Ирис.

Ее вопрос вызвал реакцию у Роуэна, который бросился на Дану и сорвал с нее блузку. По коридору прокатилась волна шока. Чуть выше левой груди Даны виднелась черная родинка.

«Дьявольская сиська!» — взвизгнула Элспет. Девочки тут же закричали, что Дана снова их мучает, и одна за другой начали трогать её. Сисси провела ногтями по родинке, оставив по обеим сторонам болезненные красные следы. Капли крови медленно собрались на груди Даны. Так вот какова цена лечения Элисон!

«Это та женщина, из-за которой я разбил свою машину!» — воскликнул Лестер Джейкобс. «И я видел, как она улетела прямо в лес!»

«Да, и она остановила мой трактор на месте!» — заявил Гомер.

Лучиан стоял на коленях в центре сцены. Его руки были сложены, взгляд устремлен в потолок, губы шевелились в молитвенном жесте.

«Он святой!» — прошептал кто-то.

«Господь говорил со мной», — внезапно воскликнул он. «Пока продолжаются поиски, мы все должны искать Его на высоком месте, чтобы молиться за безопасность ребенка и за заблудшие души. Мы зажжем костер на Бишопс-Блафф, чтобы он служил маяком для поисковиков. Там мы будем ждать, пока ребенка найдут. Мы возьмем с собой обвиняемых и будем молиться об их избавлении от сатаны».

По крайней мере, он их запустил, подумала я с благодарностью, когда зал опустел. Маленьких детей и стариков быстро разогнали по домам. Я схватила свой плащ с крючка и обмотала его высоко вокруг подбородка, надеясь присоединиться к охоте, но Дэймон схватил меня за руку.

«И вы тоже, подчинитесь», — сказал он.

Я оглянулся. Грег все еще стоял у трибуны, уставившись на молоток в руке. Медленно он положил его и пошел за пальто. Затем, словно подумав, вернулся к трибуне, взял молоток и засунул его в карман пальто. Пока Дэймон вел меня к двери вместе с остальными, Грег — или это был Уилл? — последовал за нами в ночь.

Глава двадцать восьмая

В свете костра затененные глазницы словно маски скрывали лица собравшихся на Бишопс-Блафф. До вершины добрались лишь самые выносливые, злые и любопытные, некоторые же, сдавшись на извилистой коровьей тропе, вернулись домой к своим телевизорам. Дрова, вырванные из ветхой хижины, теперь пылали маяком на многие мили вокруг, ибо ночь окутала пейзаж своей тьмой. Нас стало меньше, но один за другим прибывали те, кто охотился за Кариад, либо чтобы сообщить о находке, либо чтобы сдаться и остаться. Фонари и прожекторы мерцали тут и там, словно светлячки, среди холмов. Вдали бессонный койот выл свои печали перед зазубренным серпом луны, а где-то в ночи сова предупреждала о надвигающейся катастрофе.

Резкое понижение температуры превратило изрытые грязью склоны в замерзший вельвет, который подворачивал лодыжки и заставлял спотыкаться. Дана плелась в начале колонны. Джим Уиллард, Джексоны и Загродники, под пристальным взглядом Калеба, по очереди делали из рук стулья, чтобы поднять тетю Дженни по крутому склону. Примерно на полпути я увидел, как Дана споткнулась и чуть не упала. Кто-то сунул ей в руки литровую бутылку с жидкостью — я полагаю, спиртным — и ее вес выбил ее из равновесия. Я бросился вперед и забрал у нее бутылку как раз в тот момент, когда она снова упала на колени. Она тяжело дышала, и хромота стала еще сильнее. Тайлер Бишоп догнал нас. «Что здесь происходит?»

«Она потеряла равновесие».

«Иди сюда, Мел», — позвал он гробовщика. «Отнеси бензин вперед, чтобы они могли разжечь костер». Дана снова пошатнулась, и я подхватила ее за руку, чтобы поддержать. Она вздрогнула и попыталась вырваться. «Я не заслуживаю твоей помощи», — задыхаясь, прошептала она, но тяжело опиралась на меня, словно черпая силы из меня, потому что ее шаги ускорились, вес на моей руке уменьшился, и она смогла отдышаться и заговорить.

«Звезды не предопределяют нашу судьбу», — сказала она. «Мы сеем свою судьбу в звездах, и когда они снова появятся, мы должны пожинать то, что посеяли. Однажды я предала подругу — не намеренно, — но я способствовала ее смерти, и я не смогла ее спасти, — или, — ее голос понизился, — была слишком труслива. Она и ее мать были добры ко мне и моему народу, спасли некоторых из нас от пятнистой болезни, но другие белые люди были плохи. Мы хотели напугать белого человека, чтобы он ушел из Наумкеага, поэтому мы танцевали с рабами на их шабашах. Они пили нашу магию, а мы — их, пока не сварили сильный яд для наших врагов. Человек-Обаях дал нам наставления. Мы загнали их скот в море, ослабили их оси, так что колеса отвалились, бросали камни в их дома и подбросили жаб, змей и странных животных в их постели и в молитвенном доме, в то время как рабы прятали куклы там, где их найдут, и распространяли злые слухи о тех, кого выбрал Человек-Обаях. Я не думала, что мой Яд мог навредить моей подруге, потому что она не принадлежала к церкви Обайя и не владела рабами, но это произошло. Месть — это не справедливость; это камень, брошенный в воду, и он не делает различий между невиновным и виновным. Тебе нужно помнить об этом сегодня вечером, Митти.

Мои мысли метались между прошлым и настоящим. Она ничего не знала о моих снах, но в то же время казалось, что рядом со мной идёт Яватау. Её пальцы крепче сжали моё запястье.

«Мир полон демонов, — продолжила она, — материальных и нематериальных, но на каждого демона приходится тысяча добрых духов — ангелов, как вы их называете, — если мы только будем использовать их. Один из них — Прощение, которое лишь немного уступает Любви».

«Но дисциплина и наказания нам необходимы», — возразил я.

«Прощение не означает попустительства, — сказала она. — Что касается дисциплины и наказания — это ответственность закона и общества. Я говорю об индивидуальном духе — наша ответственность состоит в том, чтобы искать ангелов, а не демонов. Они все вокруг нас, и выбор за нами. Из-за моего неправильного выбора погибли моя подруга, ее сестра и другие. Я отдала долг сестре, но сегодня вечером мне предстоит отдать и другие долги».

Она что, сошла с ума, или мне это тоже снилось? Вокруг нас шелестел ветер, и воздух был наполнен голосами. Когда мы добрались до вершины обрыва, Дану отделили от меня и отвели в сторону, где под большим дубом, на задымленной стороне костра, собрали обвиняемых. Она поднялась на небольшую, шаткую платформу, ее лицо было скрыто капюшоном плаща. Калеб опирался на ружье рядом с ней, синие вены на его носу блестели в свете костра. По его приказу его подопечные сели на землю. Дарси и Мэрион молча прижались друг к другу. Тетя Дженни лежала, положив голову на колени Роды Джексон, дрожа под одеялом, которое кто-то накинул на нее, а Джим Уиллард и Даррелл Джексон сидели в стороне.

Это были козы. Меня держали среди овец с подветренной стороны костра, возможно, потому что они еще не определились со своим отношением ко мне, несмотря на доносы Айрис. Пропал мой ребенок, и они разрывались между жалостью и местью.

Хотя я находилась близко к огню, его тепло не могло прогнать холод из моего сердца. Как я могла оставаться здесь, в этом безумии, когда мой ребенок где-то там пропал? Но Дэймон крепко держал меня, и я была такой же пленницей, как и те, кто находился по другую сторону огня.

Роуэн тоже пыталась присоединиться к охоте, но ей приказали вернуться, за что я была ей благодарна. Теперь она молчала среди бормочущих девушек, опустив голову. Айрис стояла рядом с ней, не отрывая глаз от костра, ее губы были слегка улыбнуты. Эстер оставила своего ребенка с миссис Соумс и теперь пыталась успокоить миссис Уиллард. Грега нигде не было видно. Может, он один из тех фонарей, что там, в темноте?

Лукиан стоял так близко к пламени, что казалось, будто он сам из него вынырнул. В руках он держал Библию, страницы которой были усеяны белыми карточками с пояснениями. После минутного молчаливого размышления он открыл одну из них.

«Братья и сёстры, — его голос разносился над ветром и потрескиванием дров, — мы подошли к трудному моменту в истории этого сообщества. Мы, ненавидевшие охотников на ведьм, вынуждены столкнуться с реальностью того, что торговцы с Сатаной существуют, и их нужно выследить и либо заставить отказаться от греховных путей, либо изгнать. Так же Люцифер напал на Салем. Там его оружием были суеверия и страх. Не думайте, что, собравшись, чтобы изгнать Сатану из нашего общества, мы стали охотниками на ведьм, как это было три века назад. Злой дух использует уловки, чтобы запутать наше мышление. Там, где наши предки были слишком строги, мы были слишком либеральны. Мы определяем зло как психическое заболевание. Сатана бы ликовал, если бы мы сравнили страдания этих девушек с порочным поведением тех служанок в Салеме. Пуритане верили в Сатану и боялись его. Мы же, слишком часто, ни верим в него, ни боимся его, и поэтому ещё более уязвимы для его заблуждений. Теперь ведьмы могут бесцеремонно разгуливать Они совершают кощунство перед нами, а мы лишь говорим: «Как мило!»

Над бормотанием у костра раздался продолжительный нервный смешок. Кто-то начал хлопать в ладоши, затем замолчал.

«Странные вещи, — продолжил Лукиан, когда они успокоились, — происходят в Писхейвене, от пустяковых инцидентов до убийств. Вы терпели присутствие язычников и атеистов. Святой Иоанн писал о подобной ситуации в Откровении: „Я знаю дела твои, и любовь, и служение твое, и веру твою, и терпение твое… Но имею немного против тебя, потому что ты терпишь женщину Иезавель, — медленно повернув голову к Дане, — которая называет себя пророчицей, чтобы учить и соблазнять рабов моих к блуду и к вкушению идоложертвенного“».

«Теперь вы спрашиваете: „Лучиан, когда мы предавались с ней блуду — ели то, что приносилось в жертву идолам?“ Я отвечаю: поддерживать с ней торговлю — это умственное прелюбодеяние, а пить её зелья — значит есть мясо, принесённое в жертву идолам». Он указал на тётю Дженни. «Кто знает, какие яды ей давали?»

«А как же яд, которым ты кормишь этих людей, Лучиан Лерой?» — крикнула тетя Дженни с другой стороны костра.

Толпа начала гневно гудеть. «Проявите терпение к нашей пожилой сестре», — остановил их Лукиан. «Возможно, сначала она сделала это совершенно невинно. Я вижу, что эта, — он протянул руку к Глэдис, — раскаивается в том, что принесла эти „лекарства“ своей матери. Разве не так, дитя мое?»

Пышная грудь Глэдис начала тяжело вздыматься. «Я делала это, потому что это облегчало ее страдания, но я была не единственной. Мюриэль тоже была виновата».

Ее сестра бросила на нее сердитый взгляд.

«Вы оба действовали из сострадания, — мягко сказал он. — Скажите, вы когда-нибудь видели, чтобы индианка показывала странные знаки над своими зельями или произносила магические слова?»

«О нет, никогда — то есть, не раньше сегодняшней репетиции», — воскликнула Мюриэль.

«Ну-ну», — попыталась угодить Глэдис, — «иногда в ее глазах мелькало какое-то отрешенное выражение».

«А как же приворотное зелье, которое ты просила, Глэд?» — Мюриэль отомстила.

«Ах, Глэдис, даже ты?» — грустно спросил Люциан.

И тут потекли слезы. «Я… я была в отчаянии. Я застала Дану, пасущую свою козу, — она спросила его, считает ли он, что я должна забрать ее себе».

Меня охватило отвращение, когда я вспомнил, как Дану с причудливым видом относилась к Кейперу.

«И он — этот козел — ответил?»

«Он выглядел рассерженным. Он ударил ее головой, она упала и стала поклоняться ему». Ах, этот Кейпер и его выходки! Если бы Грег был здесь, он бы мог рассказать, как Кейпер его сбил с ног.

«Поклонялись ему?» — священник в ужасе замер.

«Она говорила с ним на незнакомом языке…»

Без сомнения, его отругали в автодоме Winnebago.

«И она дала тебе зелье?»

«Нет, она сказала, что то, чего я желаю, не должно сбыться — что…»

Лучиан закрыл ей рот пальцами. «Довольно, дитя мое. Твои секреты — это твои собственные. Слава Господу; Он защитил тебя».

«Итак, — продолжил он, — мы слышали свидетельства о том, что эта женщина раздавала волшебные зелья и поклонялась козлоподобному богу. Послушайте же, что говорит Господь: „Кто сойдётся с животным, тот непременно будет предан смерти. Кто принесёт жертву какому-либо богу, кроме Господа одного, тот будет совершенно истреблён… Не должно быть среди вас никого, кто бы проводил своего сына или дочь через огонь“».

«Это же Сабмит!» — закричала Элспет. « Она подвергла моего сына огню ! Вот твоя ведьма! Почему её нет с обвиняемым?»

Ее вопрос зашел в тупик, когда по тропинке подошли Гомер Редд и Лестер Джейкобс с дробовиками. «Мы были на ферме ведьм, — сообщил Гомер, — но, должно быть, они устроили свой шабаш где-то в другом месте. Мы нигде их не нашли».

«Вероятно, они куда-то уехали с ребенком», — добавил Лестер.

Чарити подошла ко мне. «Я… я надеюсь, что они найдут Кари, Митти. Я знаю, что я была не очень дружелюбна… ненавидь меня, если хочешь… но, пожалуйста, не будь слишком строга к Дэймону. Он одержим идеей восстановления Писхейвена. Ему наплевать на все остальное — даже на меня. Он говорит, что я слабая и невротичная. Я не думаю, что он когда-либо по-настоящему любил меня. Он думал, что женится на богатой женщине. Я бы хотела не любить его, но люблю. Мне не следует так продолжать — может быть, я действительно невротичная — я просто хотела, чтобы ты знала, что мне очень жаль».

Но моя боль переросла в неутихающую ярость. «О, да, ты сожалеешь! Ты без зазрения совести пыталась отнять у меня Роуэна или выгнать меня и моих детей из дома! Полагаю, ты была в курсе и тех телефонных разговоров!»

Она опустила глаза. «Я их не составляла. Мне не нравилась эта идея, но Дэймон и остальные настояли на этом. Чаще всего тебе звонила Айрис».

Она представляла собой жалкое зрелище, присев на корточки, слезы текли по ее щекам, но именно ее пассивность приводила меня в ярость. Почему она не накричала на меня, не перечислила мои недостатки — хоть что-нибудь, чтобы дать мне право выплеснуть всю свою злость?

«Милосердие!» — усмехнулась я. «Какое издевательство над твоим именем!» — поддразнила я, надеясь спровоцировать ответ, но она молчала, подпитывая кипевшую во мне ярость, которая разгоралась так сильно, что я разжала губы. «Да накажет Бог…» — вентиль закрылся, и гнев схлынул наружу, когда Лучиан снова начал свою проповедь.

«Не должно быть среди вас никого, кто бы водил своего сына или дочь через огонь, или занимался гаданием… или колдовством, или чародейством… или волшебством, или некромантией. Ибо все, делающие это, мерзость пред Господом».

«И не ложись с каким-либо животным, чтобы осквернить себя им, и ни одна женщина не должна стоять перед животным, чтобы лечь с ним. Разве эта женщина здесь не легла перед своим животным?»

«Да, это так!» — подтвердила Глэдис.

«Не могу поверить!» — в душе Эстер на мгновение вспыхнула смелость.

«Ты её ученица, женщина?» — прогремел Лукиан.

«Я? О нет!» Ее смелость иссякла. Девочки снова впали в истерику — все, кроме Роуэн. «Прекрати, Кэрол!» — закричала Эстер, схватив дочь за руку. Девочка тут же отступила, и остальные, одна за другой, начали трогать обезумевшую женщину.

«Вы признаётесь в своей вине?» — потребовал Лучиан.

Она упала на колени, закрыв лицо руками. «Да», — прошептала она, рыдая. Так вот что имела в виду Мэри Эсти, когда говорила о ведьмах, которые лгали себе, чтобы спасти свою жизнь!

«Слава Господу!» — ликовал священник. «Мы спасли душу с края ада!»

Ещё несколько шагов на пути. Один из людей Гуда сообщил: «Ребёнка нигде нет. Ирв ушёл за собаками, а Скотти и Клойсы привезут доктора Бруна и мать-переносчицу».

«Моя мать?» — воскликнул Дэймон. «Почему именно она? Это слишком большая нагрузка для неё».

«Разве Лучиан не говорил о ком-нибудь, кто торговал с дьяволом?» — крикнул Тайлер Бишоп.

«Но она же моя мать», — процедил врач сквозь стиснутые зубы.

«Какая разница?» — настаивал Бишоп. Он мог бы сказать больше, но тут приехали братья Клойс и доктор Брун, неся мать Дэймона, которая стонала, когда её укладывали рядом с тётей Дженни. Доктор Брун опустился на колени рядом с ней, послушал её сердце, пощупал её опухшие лодыжки и повернулся к Дэймону.

«У вас есть дигиталис для внутривенных инъекций, доктор?»

«У меня есть дигоксин». Дэймон достал из сумки шприц и ампулу с лекарством; доктор Брун сделал укол.

«Я хочу вывести её из дыма, — продолжил Дэймон. — Ей трудно дышать». Не обращая внимания на протесты, два врача перенесли её на «овечью» сторону пожара.

«До нашего отъезда с ней все было в порядке, — сказал доктор Брун. — Я только что вернулся и ничего не знал о похищении, пока эти парни не ворвались с оружием и не притащили нас сюда».

Мать-носительница приходила в себя, и хрипы в груди утихли. Элспет обратилась к доктору Бруну: «Значит, вы только что вернулись — из своего ковена, без сомнения. Что вы сделали с ребенком?»

И снова ее планы были сорваны, на этот раз прибытием Скотти Бакли, нагруженного коробками и каркасом плетеной лодки. «Мы нашли это в комнате волшебника», — сказал он им, складывая драгоценные образцы доктора Бруна в беспорядочную кучу на полу.

Розалинд Бишоп взяла рамку в руки. «Что это?»

«Это, — сказала Айрис, — часть колыбели ведьмы, приспособления для медитации. Ведьма подвешивает себя в ней. Эта сломана».

«Она лжет. Я уже такое видел», — сказал я. «Это каркас лодки. Доктор Брун его нашел…»

В глазах доктора Бруна мелькнула предупреждающая вспышка, которая остановила меня от раскрытия секрета пещеры! Затем предупреждение сменилось агонией, когда Люциан забрал рамку у Розалинды и бросил её в огонь.

Элспет разорвала еще одну коробку. «Здесь одни старые кости!»

«И их тоже в огонь!» — приказал Лучиан.

Один за другим все тщательно собранные доктором Бруном образцы были брошены в огонь. Я отвернула голову, не в силах вынести боль в его глазах.

«Ты же знал, что это творения колдунов, Сабмит», — упрекнул меня Люциан.

Он обратился к другому отметке в своей Библии. «Вы все видели начертание зверя — или дьявола — на этой индианке», — напомнил он толпе. «Иоанн говорит в Откровении: „И был схвачен зверь, и с ним лжепророк, творивший чудеса пред ним, которыми он обманывал принявших начертание зверя… эти были… брошены живыми в озеро огненное, горящее серой!“»

Из кустов что-то выскочило. Люди ахнули и вздрогнули, но это был Грег, с растрепанным париком и разорванным подолом мантии. Он держал в руках крошечное розовое платье, разорванное и окровавленное. Я почувствовала, как падаю на землю. Дэймон поднял меня и заставил встать.

«Это лежало неподалеку от пещеры», — задыхаясь, произнес Грег.

Люциан взял одежду из рук Грега и поднял её над головой в свете огня. Увидев пятна крови, я снова обмякла. Дэймон прижал мою голову к себе, пока я снова не пришла в себя, а вместе с собой и разум. Кариад сегодня не носила это платье! На ней был синий комбинезон — а Дана бы надела на неё зимний комбинезон. Это платье пропало с улицы с того дня, как Джона подсунул фотографию под мою дверь.

«Кто-нибудь исследовал пещеру?» — спросил Лучиан.

«Когда я приехал, пара помощников шерифа только закончили работу, — ответил Грег. — Они ничего не нашли».

«Почему они этого не видели?» — недоверчиво спросил Гомер.

"Я не знаю."

Но я думал, что нашел. Кто-то подбросил его туда, где Грег мог его найти! Но неужели у Джона была такая хитрость?

Я пыталась им сказать, пыталась кричать, что кто-то это подстроил, но меня было невозможно услышать из-за охватившего их безумия — не только девушек, но и пожилых женщин, и некоторых мужчин. Они взялись за руки и начали покачиваться, словно ведьмины тени в пещере, завораживающе напевая в ночи, пока Ирис вела их в пении.

Их вопли становились все громче и громче, их тела искажались, глаза закатывались, пока Чернокожий из моего сна читал из своей Черной Книги. «Рука Сатаны на них», — крикнул Люциан Грегу, который, казалось, кивнул в знак согласия. «Кто эти, кто их мучает?»

Выстрел из дробовика Калеба резко прервал скандирование. «Что случилось, Калеб?» — спросил Люциан у торговца скобяными изделиями, который размахивал ружьем и ругался.

«Джим Уиллард пропал. Сбежал, пока я не смотрел».

«Это чертовски длинная записка», — прорычал Гомер. «Если ты не мог за ними присмотреть, почему не попросил о помощи?»

— Ты должен был помочь, даже если тебя об этом не просили, — резко ответил Калеб. — Ты думал, что уже не на дежурстве?

«Полагаю, никто не знает, когда он сбежал», — добавил Тайлер.

Калеб направил пистолет на заключенных. «Держу пари, они знают».

Они сидели, невозмутимо; затем Дарси усмехнулся. «Вы же не думали, что мы расскажем, правда? К тому же, нам очень нравится ваше шоу».

«Молчи, женщина!» — прогремел Лукиан. «Кто из вас причинил страдания этим девушкам и этим женщинам?»

В ответ послышалось лишь шипение угасающего пламени. Энди Клойс подбросил в огонь еще дров, чтобы разжечь его заново. Хэнк приготовил канистру с бензином, чтобы пропитать доски, но гнилые дрова сами загорелись, поэтому он поставил почти полную бутылку в темноту, подальше от огня.

И тут, из затишья, послышался скользящий звук. У меня кровь застыла в жилах, когда я увидел, как девушки, извиваясь, ползут по земле к обвиняемому.

«Прикоснитесь к нам! Исцелите нас! Заберите своих демонов обратно!» — умоляли они, царапая пленников одного за другим, но на этот раз это не помогло. И они шли дальше, кружа вокруг огня на своих животах, пока не оказались лицом ко мне, высунув языки изо рта, их длинные волосы волочились по земле. По сигналу Айрис, Роуэн вскочила и обратилась ко мне. «Почему ты не скажешь им правду, мама? Скажи им, кто ты. Ты одна из них, не так ли? Ты хотела смерти Кари, не так ли? Я следующая?» Она резко повернулась к остальным. «Она убила моего отца! Она прокляла его, и он умер. Она убила его; она убила его! Заставь ее рассказать тебе, что она сделала с Кари — заставь ее рассказать тебе !»

От ужаса я схватился за горло. В отчаянии я увидел, как их руки сделали то же самое. Элспет бросилась на меня, пена текла по губам. «Разве я не говорила? Она убила моего мальчика! Он ушел из моего дома тем утром, такой красивый, такой полный жизни». В свете огня ее глаза сияли от гнева. «Заставьте ее признаться!» Она указала на две двери, которые сняли с хижины, чтобы использовать их в качестве подмывания. «Выбейте из нее правду! Подмажьте ее!»

Во время ее гневной тирады некоторые из мужчин привязывали веревку к нависающей ветке дуба и надевали петлю на шею Даны…

Теперь они двинулись на меня, неся двери. Доктор Брун бросился передо мной, но Калеб ударил его по голове прикладом ружья, и тот тяжело упал. Меня бросили на землю и потащили к заключенным. Я пытался освободиться, крича Грегу о помощи, но человек, стоявший надо мной во весь рост, все еще в судейской мантии, с поднятым молотком, был не Грегори Таун. Затем тяжелая дверь полностью скрыла от меня его лицо.

Это случилось, первый камень обрушился на дерево — не больше камешка, — затем валун, ударивший чуть выше ребер и вызвавший резкую боль по всему телу, — еще один, и еще один, а потом целая лавина, вбивавшая в меня щепки. Я подумал о женщине, которую Христос спас от побивания камнями — о, Иисус, помоги мне! Мои легкие сжались от тяжести — кровь хлынула из тысячи мест…

«Прекратите! Прекратите!» — раздался голос Грега, и кто-то зацепился за камни, пытаясь оттащить их прочь.

«Возможно, с нее хватит», — сказал Лучиан. «Уберите эту болтающуюся доску у ее головы и дайте ей шанс отказаться от своих слов».

«Она невиновна!» — закричал Грег, тщетно пытаясь вырваться из рук того, кто его удерживал. «Клянусь, она невиновна. Убейте меня! Я говорю вам, это убийство!»

«Только если на то будет воля Божья!» — возразил Лучиан. Он наклонился и вытер мне лицо платьем Кари. «Признаешься, дитя мое? Бог все еще может тебя простить».

Меня стошнило, я отвернул голову и увидел фигуру в козлиной маске…

Он наклонился еще ниже и прошептал мне на ухо: «Ты меня еще не знаешь? Почему ты постоянно мне мешаешь?»

Я вгляделся в его лицо — в множество лиц, которые он носил на протяжении веков. Воспоминания нахлынули на мой беспорядочный мозг, фантомы, которые отступали, прежде чем я успевал их осмыслить… человек, который станет Богом, с каждым разом опускающийся всё ниже… Фаэтон в своей колеснице… Икар на тающих крыльях… Симон Маг, падающий со своей башни… Сэмюэл Пэррис, играющий в Бога перед рабами и жизнями своих прихожан… Лукиан на скале-дымоходе…

Теперь он стоял на коленях рядом со мной. «Я могу спасти тебя», — повторил он. «Только подчинись мне!» Затем, голосом, слышимым остальным, «Признайся, подчинись, если хочешь спастись».

«Мы ждём — отправляйте», — настаивал Лучиан.

Сдавайся — сдавайся — сдавайся! Сквозь боль, застилавшую мои глаза, я видела их лица, полные ненависти. Их глаза были черными щелями в свете огня, но кое-где я могла их различить… Титуба, стоящая на месте Элспет… Мастер Томас Патнэм — Дэймон… Доркас…

«Разве ты нас не знаешь, Сабмит?»

«Да, тебя зовут Легион, — простонал я, — и ты вошёл в свиноферму».

Они захлопали в ладоши и затанцевали. «Вы не догадались! Вы упустили свой шанс. Мы все — Сатана, разве вы не знали?»

Когда видение исчезло, они закричали от отвращения. Луциан поднялся и заставил их замолчать. Подняв руки высоко, он воскликнул: « Не позволяйте ведьме жить !»

Словно под воздействием его слов, канистра с бензином, оставляя за собой зажжённый фитиль, вылетела из темноты, осыпав миллион капель небольшую группу вокруг Даны. За ней последовало пламя. Я был защищён дверью, но одежда остальных горела, крики пронзали ночь. Я видел, как Мэрион, с пылающими волосами и бородой, толкнул Дарси на свободную землю, перекатывая её снова и снова, пока пламя не погасло. Но к этому моменту он сам превратился в факел. Роде удалось выбраться из огня, и доктор Бран схватил Даррелла за руку, притянув его к Роде. Они лежали, отбивая пылающую одежду. Затем доктор Бран вытащил тётю Дженни из пламени и тщетно пытался вдохнуть в неё жизнь. Грег бросился в огонь, был вынужден отступить, чтобы сбросить тлеющую мантию, затем снова в ад, пытаясь добраться до Даны, но его отбросило назад, и он попытался снова.

Прежде чем огонь полностью охватил её, сквозь крики и стоны умирающих послышался голос Даны: «Мауна, прости их! В знак благодарности пусть река вернётся обратно от Писхейвена…»

Ее сотряс приступ кашля. Подняв связанные руки, она закричала: «Хай-нинк-лра!»

Вот и всё. Хлипкая платформа, к счастью, сгорела у неё под ногами, и верёвка избавила её от мучений в пламени.

В тот момент, когда ее тело напряглось от рывка веревки, земля под нами задрожала. Мертвая тишина окутала жителей Писхейвена, которые в ужасе прижались друг к другу. Даже в Салеме ведьм не сжигали ! Затем, в тишине, я услышала тонкий детский плач. Квентин ворвался в круг с Кариад на руках!

Дверь отодвинули от меня, и Грег обнял меня, поддерживая, потому что я знала, что мне больно, но в этот момент радости и трагедии я была отстранена от боли. Роуэн забрал Кари у Квентина и смотрел на меня со странным, нечитаемым выражением лица. Кариад протянула ко мне руки, но у меня не было сил поднять ее. Я могла лишь коснуться ее щек, губ и крепкого маленького тела, убеждая себя, что она, по крайней мере, невредима.

Они молчали, пока Квентин рассказывал свою историю. Джона, по приказу отца, забрал Кари. Поскольку он не умел водить машину, ему пришлось нести ребенка через обрыв и поля Руби по пути к ведьминской ферме, где ему было велено ждать. Ирв затем намеревался устроить драматическое спасение, поскольку он не хотел убивать ребенка — он лишь хотел напугать меня, чтобы я покинул Писхейвен, и одновременно скомпрометировать ковен. Макдафф догнал Джону и Кари на ферме Хоббсов. Испуганный мальчик побежал через скотный двор к сараю. Но, увидев, что не может обогнать собаку, он бросил Кари возле сарая. Через некоторое время после этого большой белый бойцовский пёс сумел прорваться сквозь неплотно прилегающие доски и напал. Пока Джона прятался в сарае, Макдуфф, несмотря на свой юный возраст, набросился на терьера, уворачиваясь от него, чтобы отвлечь от ребенка. Он не мог сравниться со зверем, но был моложе и быстрее, и благодаря маневрированию достаточно долго удерживал бультерьера на расстоянии. Свирепые зубы уже были у горла Макдуффа, когда пуля полицейского сразила обезумевшее животное. В этот момент на них налетел Ирв Гуд, и, увидев Квентина, полицейских и кровь собак, он запаниковал.

«Вы меня никогда не поймаете!» — закричал он, врываясь в сарай и взбираясь по лестнице, с грохотом захлопнув люк. Они слышали, как он ругался и распахивал дверцы клеток, пытаясь собрать отряд самообороны. Но он потерял контроль над своими животными. Вот он, человек, который избивал и истязал их. Один из них бросился ему в горло, а затем на него набросилась вся стая. Прежде чем солдаты успели до него добраться, Ирв Гуд умирал, но в последние мгновения он выдавил из себя признание. С учетом этого, а также того, что они видели, и того, что им смог рассказать Джона, они почти собрали воедино всю картину к тому моменту, когда Джим Уиллард, задыхаясь и едва в силах рассказать им, что происходит на обрыве, ввалился во двор. «Поднимитесь туда с ребенком», — умолял он Квентина, который обрабатывал раны Макдуффа. «Если вы этого не сделаете, случится что-то ужасное».

«А как же моя Кэрол?» — хотел узнать Гомер.

«А как же моя Сьюзи?» — воскликнула Мюриэль.

«Мы предполагаем, что они забрели в сарай в поисках денег, которые, как предполагалось, спрятал там старый Хоббс, и были убиты сторожевой собакой. Ирв не осмелился выследить их до своего сарая, поэтому он подбросил тела в другое место».

После того, как Квентин закончил, они все еще молчали от шока. Затем последовала инстинктивная реакция людей, испытывающих стыд, каждый из которых обвинял другого. Отвратительный запах сожженной плоти был ничто по сравнению с запахом, царившим в наших душах.

Линда вскрыла абсцесс. «Это была Айрис! Она сказала мне, что моя мать умрет, если я не сделаю, как она велела», — рыдала она.

«Как совершать телефонные звонки». Дебби.

«Мы с мамой сделали маленькую машинку и куклу Митти — из волос, которые нам подарил Роуэн», — сказала Сисси с некоторой гордостью.

«Мы все сгорим в аду», — причитала Кэрол.

«Нет, мы этого не сделаем», — заверила её Сисси. «Лучиан сказал, что мы делаем Божье дело, изгоняя неверных. Взрослые тоже были в курсе».

«Айрис виновна», — воскликнул голос пожилого человека.

«И Лучиан тоже!»

«И Элспет!» — воскликнула Мюриэль.

«Тайлер Бишоп!» — воскликнул Дэймон.

«Дэймон и Чарити!» — Тайлер Бишоп.

«Калеб!» — Гомер.

«Гомер!» — Калеб.

Когда они яростно набросились друг на друга, мои глаза ослепли от ярости и ненависти, переполнявших меня. Я дрожала от ужасающей силы и знала, что, произнеся эти слова, я могу проклясть их всех. Но Дана простила их. «Прощение лишь немного слабее любви», — сказала она. Любовь в тот момент была мне недоступна, но прощение было едва достижимо, чего я, как Мэри Эсти, еще не совсем достигла по эту сторону стены.

Передо мной стояла Чарити, протянув руки в мольбе. «Сможешь ли ты когда-нибудь простить нас, Митти?»

Осторожно оттолкнув обветренные руки Грега, я осталась одна. Это я должна была сделать для себя.

«Я… я прощаю вас», — прошептала я им и Оуэну.

Затем меня накрыла темнота, но вслед за мной в темноту шли глаза Роуэна, влажные и сияющие любовью.

Эпилог

День покаяния в Писхейвене закончился, и Бишопс-Блафф застыл, храня в памяти мрачные воспоминания. Высокопоставленные лица, репортеры и туристы разъехались. Меня удивит, если сегодняшний ритуал покаяния будет повторяться двадцать лет, как это было в колонии Массачусетс почти три века назад. Эти люди, кажется, не так строги в соблюдении подобных обрядов. И все же я не могу представить, чтобы они когда-либо смогли смотреть на израненный и оскверненный гребень этого обрыва, не совершая молчаливого покаяния.

И вот, в этот теплый майский вечер, когда закат сменяется сумерками, Сабмит — Митти — та другая часть меня — лежит, мечтая, на мягкой молодой траве в своем убежище в лесу. И раз она здесь, значит, и я должен быть здесь, ибо мы с ней — одно целое, хотя порой мы расходимся настолько, насколько позволяет серебряная нить. Но Мэри Истик — лишь одна часть меня, ибо я жил раньше, снова и снова, и я не узнаю себя целиком, пока не проживу все свои жизни.

Митти вернулась домой из больницы всего за одну ночь, ведь в ту ужасную ночь она получила внутренние повреждения и несколько дней провела в коме, в течение которых она, словно сквозь невидимую стену, проникла в наш мир, и мы с ней стали единым целым со своими воспоминаниями и любимыми людьми.

Грег уехал из города, не повидавшись с ней, после того как убедился, что ей ничего не угрожает, и вернулся только сегодня — это огорчило Митти, который до сих пор не понимает, что ему нужно было смириться с самим собой, прежде чем он смог снова встретиться с ней.

Прощение Митти было невыносимо для Люциана. Прощать — божественно, быть прощённым — смертно. Его тело нашли на следующее утро у подножия скалы Томагавк. Никто не знает, где Айрис. Она закрыла «Заросли» и заперлась в старом доме. Когда Джим Уиллард, новый шериф, пришёл к ней, он обнаружил дом пустым. Некоторые считают, что она утонула. Возможно, её возлюбленный забрал её, и теперь она плавает с ним в том таинственном мире под водой.

Доктор Брун по-прежнему живёт в доме Даны, а миссис Соумс — его экономка. Он новый священник Писхейвена, по крайней мере, пока люди не поправятся. Он отказался от поисков потомков принца Мадога, потому что землетрясение, сотрясшее землю после смерти Даны, разрушило тонкий пол верхней пещеры, заставив его обрушиться внутрь на нижний уровень. Для доктора Бруна и Митти это стало знаком того, что Писхейвен — и весь мир — не готовы к правде.

На сегодняшнюю службу приехали люди издалека — некоторые, возможно, чтобы послушать проповедь знаменитого доктора Бруна, остальные — искатели острых ощущений. Но то, что начиналось как приключение, превратилось в отрезвляющее событие, и всех охватило чувство коллективной вины. А губернатор приехал, чтобы объявить о новом проекте по использованию реки и возвращению утраченных земель… « В знак того, пусть река будет отведена от Писхейвена…»

Сегодня собрались все жители города — все, кто мог, разумеется. Мать Кэрриер, которая теперь живет с Черити, Дэймоном и своим правнуком, естественно, была слишком слаба, чтобы прийти. Девочки, как обычно, держались вместе, но они больше не представляли собой очаг разрушения. Люси, которую удочеряет доктор Брун, испуганно стояла в стороне, ее лицо было бледным и напряженным за огромными очками, пока Роуэн не обняла ее и мягко не втянула в группу.

Розалинд и Тайлер Бишоп заметно отсутствовали. Когда лопнул пузырь на рынке недвижимости, Бишопы попытались скрыться с украденными деньгами, но Калеб Тутакер, который слишком хорошо знал своего сводного брата, перехватил их, когда они выходили из банка, и, будучи помощником шерифа, арестовал. Они, в свою очередь, обвинили его в том, что он сам ходил к кассе.

Возникает бесконечное множество вопросов. Для кого-то ответы придут со временем, для других — никогда. Кто бросил бензиновую бомбу? Знает только виновный, и ему придётся жить с этим знанием — если он сможет. И всё же даже это преступление в какой-то степени должно быть разделено каждым жителем Мирного Пристанища.

« Мы шли в облаках и не видели пути. И у нас есть веские основания смириться с ошибкой… которую невозможно исправить ». Так словами преподобного Джона Хейла, написанными почти три столетия назад, доктор Брун начал свою сегодняшнюю проповедь. После краткого, красноречивого выступления он жестом пригласил Роуэн. Она нерешительно подошла, затем повернулась лицом к толпе, прикусив губу и слегка приподняв подбородок.

«Я желаю, — сказала она чистым, дрожащим голосом, — смириться перед Богом за обвинение нескольких человек в тяжком преступлении, в результате которого они лишились жизни, и теперь у меня есть веские основания полагать, что они были невиновны; и что это было великое заблуждение сатаны, обманувшее меня в то печальное время, и поэтому я справедливо опасаюсь, что, хотя и по незнанию и неосознанно, я способствовала тому, чтобы на меня и на эту землю легла вина за невинную кровь…»

До сих пор Роуэн цитировал признание вины Энн Патнэм, но внезапно она выпалила свои собственные слова: «Я винила свою мать в смерти Джуниора, но больше всего — в смерти отца».

Она остановилась, чтобы вытереть слезы, текущие по щекам. «Мама никогда не говорила мне правду о моем отце, потому что не хотела, чтобы я плохо о нем думала. И я, вероятно, подумала бы плохо, но теперь я знаю, что он заблуждался, потому что боялся неудачи и неспособности обеспечить маму, Кариад и меня. Доктор Брун говорит, что Бог, несомненно, простил его, потому что он не понимал, что делает, поэтому и я должна простить его. Я лишь надеюсь, что Бог простит меня за то, что я сделала. Я не могу вернуть тех, в чьей смерти я должна разделить вину, но я могу провести остаток своей жизни, пытаясь доказать своей матери, как сильно я ее люблю». Последние слова, произнесенные шепотом, почти затерялись, когда она бросилась в объятия Митти.

Всё это время Уилл — нет, теперь уже Грег — стоял там, сжимая и разжимая кулаки. «Я не могу позволить этому ребёнку взять на себя всю вину, — сказал он. — Я сам помог посеять семена этого дела своей слепой предвзятостью и навязчивой рекламой конкурса».

Бедный Уилл, этот непреклонный судья! Возможно, когда-нибудь он научится прощать себя. Но лучше тот, кто берет на себя как свои собственные, так и чужие грехи, чем тот, кто пытается переложить свои грехи на других. Ибо в трагедиях Салема и Писхейвена не ищите одного злодея — смотрите на всех нас.

Что касается Митти, она научилась тому, чему я не смог научиться в этой жизни — прощать. Возможно, прежде чем мы с ней снова станем единым целым на этой земле, она научится любить всё человечество, но если нет, то звёзды снова сойдутся.

Митти всё ещё видит сны в своём убежище. Я чувствую, как сила течёт в неё из источника природы, ведь это Белтайн, когда всё расцветает новым великолепием, а мёртвые, сухие дела прошлого отбрасываются в сторону. Последние розовые лепестки на западном небе посерели, и лёгкий ветерок проносится сквозь листья, касаясь лица Митти. И я должна поспешить к ней, потому что он — её любовь и моя — наконец-то примирился с самим собой и в этот момент только что вошёл в лес.

OceanofPDF.com


Гостиница двух ведьм: находка, Джозеф Конрад

Эта история, эпизод, опыт — называйте как хотите — была рассказана в пятидесятые годы прошлого века человеком, который, по его собственному признанию, на тот момент был шестидесятилетним. Шестьдесят — неплохой возраст, если рассматривать его в перспективе, когда, несомненно, большинство из нас воспринимает его со смешанными чувствами. Это спокойный возраст; игра к тому времени практически закончена; и, стоя в стороне, начинаешь с некоторой живостью вспоминать, каким прекрасным человеком ты был раньше. Я заметил, что по милости Божьей большинство людей в шестьдесят лет начинают романтизировать себя. Сами их неудачи источают очарование особой силы. И действительно, надежды на будущее — прекрасная компания, изысканные формы, завораживающие, если хотите, но, так сказать, обнаженные, готовые к пробежке. К счастью, одеяния гламура — это собственность неподвижного прошлого, которое без них сидело бы, дрожа, под сгущающимися тенями.

Полагаю, именно романтизм взросления побудил нашего героя рассказать о пережитом ради собственного удовольствия или ради удивления потомков. Это не могло быть ради славы, потому что пережитое было просто ужасным потрясением — он сам это называет террором. Можно было бы догадаться, что рассказ, упомянутый в первых же строках, был записан.

Данный текст представляет собой находку, указанную в подзаголовке. Само название — моя собственная выдумка (не могу назвать её изобретением), и оно заслуживает доверия. Здесь речь пойдёт о гостинице. Что касается ведьм, это всего лишь условное выражение, и мы должны поверить нашему собеседнику на слово, что оно подходит к делу.

Находка была сделана в коробке с книгами, купленными в Лондоне, на улице, которой уже нет, у букиниста, находящегося на последней стадии упадка. Что касается самих книг, то они были, по меньшей мере, подержанными (двадцати экземпляров), и при осмотре оказалось, что они не стоят той небольшой суммы денег, которую я им выложил. Возможно, это было какое-то предчувствие, заставившее меня сказать: «Но мне нужна и коробка». Букинист, находящийся в упадке, согласился, подарив мне этот небрежный, трагический жест человека, уже обреченного на вымирание.

На дне коробки лежала куча разрозненных страниц, которые лишь слегка пробудили мое любопытство. Аккуратный, ровный почерк на первый взгляд не привлекал. Но в одном месте мое внимание привлекло утверждение, что в 1813 году автору было двадцать два года. Двадцать два года – интересный возраст, когда легко стать безрассудным и легко испугаться; способность к размышлению слаба, а воображение – сильно.

В другом месте мое томное внимание привлекло выражение: «Ночью мы снова стояли», потому что это было морское выражение. «Посмотрим, что это такое», — подумал я без особого энтузиазма.

О, но это была тусклая рукопись, каждая строка которой по порядку плотно и ровно повторяла другую. Она звучала как монотонный, монотонный голос. Трактат о сахарном производстве (самая унылая тема, которая приходит мне на ум) можно было бы оживить. «В 1813 году мне было двадцать два года», — начинает он серьезно и продолжает с видом спокойного, ужасающего усердия. Однако не думайте, что в моей находке есть что-то архаичное. Дьявольская изобретательность, хотя и стара как мир, отнюдь не является утраченным искусством. Утраченным искусством. Посмотрите на телефоны, разрушающие тот небольшой душевный покой, который нам дан в этом мире, или на пулеметы, убивающие нас насмерть. В наши дни любая старуха с затуманенным взглядом, если бы у нее хватило сил повернуть какую-нибудь незначительную ручку, могла бы в мгновение ока убить сотню двадцатилетних юношей.

Если это не прогресс!… Да это огромный прогресс! Мы продвинулись вперед, и поэтому следует ожидать здесь определенной наивности в излишней вычурности и простоты целей, характерных для той далекой эпохи. И, конечно же, ни один автотурист не может надеяться найти подобную гостиницу где-либо еще сейчас. Эта, упомянутая в названии, находилась в Испании. Это я выяснил только по внутренним свидетельствам, поскольку многие страницы этого описания отсутствовали — возможно, это не такое уж большое несчастье. Автор, кажется, очень подробно описал причины и обстоятельства своего пребывания на этом побережье — предположительно, на северном побережье Испании. Однако его опыт не имеет ничего общего с морем. Насколько я могу судить, он был офицером на борту военного шлюпа. В этом нет ничего странного. На всех этапах длительной кампании на Пиренейском полуострове многие наши военные корабли меньшего размера курсировали у северного побережья Испании — столь же рискованное и неприятное место, какое только можно себе представить.

Похоже, что его корабль выполнял какую-то особую функцию. От нашего человека следовало ожидать подробного объяснения всех обстоятельств, но, как я уже говорил, некоторые страницы (к тому же на хорошей, прочной бумаге) пропали: они ушли в конверты для банок с вареньем или в наполнитель для охотничьих ружей его непочтительных потомков. Но ясно видно, что связь с берегом и даже отправка гонцов вглубь страны были частью его службы, будь то получение разведывательной информации или передача приказов или советов патриотически настроенным испанцам, партизанам или тайным хунтам провинции. Что-то в этом роде. Все это можно лишь заключить из сохранившихся обрывков его добросовестных записей.

Далее мы встречаем хвалебную речь в адрес прекрасного матроса, члена экипажа корабля, занимавшего должность рулевого капитана. На борту его звали Куба Том; однако не потому, что он был кубинцем; он действительно был лучшим из настоящих британских матросов того времени и много лет служил на военном корабле. Это прозвище он получил благодаря нескольким удивительным приключениям, которые он пережил на этом острове в молодости, приключениям, которые были любимой темой его рассказов, которые он имел обыкновение рассказывать своим товарищам по кораблю по вечерам на баке. Он был умным, очень сильным и доказавшим свою храбрость. Кстати, как нам точно сообщает наш рассказчик, у Тома была самая густая и длинная косичка среди всех моряков флота. Эта косичка, тщательно ухоженная и плотно обтянутая шкурой дельфина, свисала до середины его широкой спины, вызывая восхищение всех окружающих и зависть у некоторых.

Наш молодой офицер с некоторой нежностью описывает мужественные качества Кубы Тома. Подобные отношения между офицером и мужчиной тогда были не такой уж редкостью. Поступив на службу, юноша оказывался под опекой надежного моряка, который сшил ему первый гамак, а впоследствии часто становился своего рода скромным другом младшего офицера. Рассказчик, поступив на шлюп, после нескольких лет разлуки нашел этого человека на борту. В воспоминаниях и описаниях этой встречи с профессиональным наставником своего детства есть что-то трогательное.

Итак, мы узнаем, что, поскольку испанец не откликнулся на призыв, этот достойный моряк с уникальной косичкой и очень высокой репутацией, отличавшийся храбростью и стойкостью, был выбран посыльным для одной из упомянутых ранее внутренних миссий. Его приготовления не были сложными. Одним мрачным осенним утром шлюп приблизился к мелководной бухте, где можно было высадиться на этом железном берегу. Спустили шлюпку и вытащили ее на берег, где Том Корбин (Куба Том) сидел на носу, а наш молодой человек (его звали мистер Эдгар Бирн, так его звали на этом свете, который его больше не знает) сидел на корме.

Несколько жителей деревушки, чьи серые каменные дома были видны примерно в ста ярдах вверх по глубокому оврагу, спустились к берегу и наблюдали за приближением лодки. Двое англичан выпрыгнули на берег. То ли от апатии, то ли от изумления, крестьяне не поздоровались и лишь молча отступили назад.

Мистер Бирн решил проследить за тем, чтобы Том Корбин благополучно отправился в путь. Он огляделся и увидел удивленные лица окружающих.

«Из них мало что можно вытянуть», — сказал он. «Давайте прогуляемся до деревни. Там наверняка есть винный магазин, где мы, возможно, найдем кого-нибудь более перспективного, с кем можно поговорить и получить информацию».

«Да, да, сэр», — сказал Том, идя в ногу со своим офицером. «Немного разговоров о курсах и расстояниях не повредит; я пересёк самую широкую часть Кубы благодаря своему языку, хотя и зная испанский гораздо хуже, чем сейчас. Как они сами говорят, для меня это было «четыре слова и не больше», когда меня оставили на берегу фрегат «Бланш »».

Он пренебрежительно отнёсся к тому, что стояло перед ним, а это был всего лишь однодневный путь в горы. Правда, до начала горной тропы оставалось ещё целый день, но это было ничто для человека, который пересёк остров Куба на двух ногах, зная при этом не более четырёх слов на местном языке.

Офицер и матрос шли по толстому, пропитанному влагой слою опавших листьев, которые местные крестьяне собирают на улицах своих деревень, чтобы они перегнили зимой и стали удобрением для полей. Обернувшись, мистер Бирн заметил, что за ними по этому бесшумному, пружинистому ковру следует всё мужское население деревни. Женщины смотрели из дверей домов, а дети, по-видимому, спрятались. Жители деревни знали корабль издалека, но, возможно, за последние сто лет или даже больше никто из посторонних не высаживался в этом месте. Треугольная шляпа мистера Бирна, густые усы и огромная косичка матроса наполнили их немым изумлением. Они толпились позади двух англичан, глядя на них, как на островитян, обнаруженных капитаном Куком в Южных морях.

Именно тогда Бирн впервые увидел маленького человечка в плаще и желтой шляпе. Несмотря на свою потертость и неопрятность, этот головной убор выделял его из толпы.

Вход в винный магазин был похож на грубую дыру в стене из кремня. Хозяин был единственным, кого не было на улице, потому что он вышел из темноты в глубине магазина, где смутно можно было различить раздутые винные мешки, висящие на гвоздях. Это был высокий одноглазый астурец с впалыми, бледными щеками; серьезное выражение лица загадочно контрастировало с беспокойным блуждающим взглядом его единственного глаза. Узнав, что дело касается отправки английского моряка к некоему Гонсалесу в горы, он на мгновение закрыл здоровый глаз, словно погрузившись в размышления. Затем открыл его, снова оживившись.

«Возможно, возможно. Это вполне осуществимо».

В дверях среди собравшихся раздался дружелюбный ропот при упоминании имени Гонсалеса, местного лидера, противостоящего французам. Поинтересовавшись безопасностью дороги, Бирн с радостью узнал, что в окрестностях уже несколько месяцев не видели ни одного отряда этой страны. Ни малейшего отряда этих нечестивых политзонов . Пока Бирн отвечал на эти вопросы, владелец винного магазина занят тем, что наливает в глиняный кувшин немного вина, которое он ставит перед еретиками-англичанами, с серьезным отстранением пряча в карман небольшую сумму денег, которую офицер бросил на стол в знак уважения к неписаному закону, согласно которому никто не может войти в винный магазин, не купив выпивки. Его взгляд постоянно двигался, словно пытаясь выполнить работу обоих; но когда Бирн поинтересовался возможностью найма мула, его взгляд неподвижно устремился к двери, которую плотно осаждали любопытные. Перед ними, прямо у порога, занял место маленький человек в большом плаще и желтой шляпе. Это был невысокий человек, настоящий гомункул, описывает его Бирн, в невероятно загадочной, но в то же время уверенной позе, уголок плаща небрежно перекинут через левое плечо, прикрывая подбородок и рот; а широкополая желтая шляпа висит на уголке его квадратной маленькой головы. Он стоял там и постоянно нюхал табак.

«Мул», — повторил продавец вина, не отрывая взгляда от этой странной и пухлой фигурки… «Нет, сеньор офицер! В этом бедном месте мула точно не найти».

Рулевой, стоявший рядом с истинным матросским безразличием в незнакомой обстановке, тихо вступил в бой…

«Если вы поверите мне, пони Шэнка лучше всего подходит для этой работы. В любом случае, мне придется оставить это животное где-нибудь, поскольку капитан сказал мне, что половина моего пути пройдет по тропам, пригодным только для коз».

Невысокий мужчина шагнул вперед и, сквозь складки плаща, которые, казалось, скрывали саркастический тон, произнес…

«Да, сеньор. В этой деревне слишком честные люди, чтобы держать хотя бы одного мула для служения вашему высокопреосвященству. В этом я могу свидетельствовать. В наше время только мошенники или очень хитрые люди могут позволить себе завести мулов или любых других четвероногих животных и иметь средства для их содержания. Но этому доблестному моряку нужен проводник; и вот, сеньор, вот мой зять, Бернардино, торговец вином и алькад из этой самой христианской и гостеприимной деревни, который найдет вам проводника».

Как пишет мистер Бирн в своем рассказе, это было единственное, что оставалось сделать. После дополнительных переговоров появился юноша в рваном пальто и штанах из козьей шкуры. Английский офицер устроил представление всей деревне, и пока крестьяне пили, он и Куба Том отправились в путь в сопровождении проводника. Невысокий мужчина в плаще исчез.

Бёрн отправился вместе с рулевым из деревни. Он хотел проводить его в путь; и он прошёл бы большее расстояние, если бы моряк почтительно не предложил вернуться, чтобы не задерживать корабль ни на минуту дольше, чем необходимо, так близко к берегу в такое неблагоприятное утро. Над их головами висело мрачное небо, когда они прощались, а окрестности — густые кусты и каменистые поля — выглядели уныло.

«Через четыре дня, — были последние слова Бирна, — корабль прибудет на место и, если позволит погода, отправит на берег шлюпку. В противном случае вам придётся как-то выживать на берегу, пока мы не прибудем и не заберём вас».

«Понятно, сэр», — ответил Том и шагнул дальше. Бирн наблюдал, как он сошел с узкой тропинки. В толстой бушлатной куртке, с парой пистолетов за поясом, саблей сбоку и крепкой дубинкой в руке, он выглядел крепким и вполне способным постоять за себя. Он на мгновение обернулся, чтобы помахать рукой, предоставив Бирну еще один вид на свое честное загорелое лицо с густой щетиной. Юноша в штанах из козьей кожи, похожий, по словам Бирна, на фавна или молодого сатира, прыгающего вперед, остановился, чтобы подождать его, а затем помчался прочь. Оба исчезли.

Бирн обернулся. Деревня была скрыта в складке земли, и это место казалось самым уединенным уголком земли, словно проклятым своей необитаемой, пустынной бесплодностью. Не прошло и нескольких метров, как из-за куста внезапно появился невысокий испанец в приглушенной одежде. Естественно, Бирн резко остановился.

Другой сделал загадочный жест крошечной ручкой, выглядывающей из-под плаща. Его шляпа сильно свисала сбоку головы. «Сеньор, — сказал он без всяких предисловий. — Осторожно! Совершенно точно, что у одноглазого Бернардино, моего зятя, сейчас в конюшне мул. И почему у того, кто не умён, там мул? Потому что он мошенник; человек без совести. Потому что мне пришлось отказаться от своей мужественности ради него, чтобы обеспечить себе крышу над головой и полный рот ольи , чтобы сохранить свою душу в этом ничтожном теле. И всё же, сеньор, в нём находится сердце во много раз больше, чем то жалкое существо, которое бьётся в груди этого моего грубого партнёра, за который мне стыдно, хотя я всеми силами противился этому браку. Что ж, заблудшая женщина достаточно настрадалась. Она прошла своё чистилище на этой земле — да упокоит Бог её душу».

Берн говорит, что был настолько поражен внезапным появлением этого похожего на дух существа и сардонической горечью речи, что не смог отделить важный факт от того, что казалось просто фрагментом семейной истории, вырванным из его уст без всякой логики. Поначалу — нет. Он был сбит с толку и одновременно впечатлен быстрой, напористой манерой речи, совершенно непохожей на бурную, возбужденную болтливость итальянца. И он смотрел, как гомункул, расправив плащ, вынюхал огромное количество табака из углубления в ладони.

«Мул!» — воскликнул Бирн, наконец-то поняв суть разговора. «Вы говорите, у него есть мул? Странно! Почему он отказался отдать его мне?»

Невысокий испанец с большим достоинством снова закутался в платок.

« Кто знает , — холодно сказал он, пожав плечами. — Он великий политик во всем, что делает. Но в одном ваше превосшество может быть уверено — его намерения всегда подлые. Этот муж моей умершей сестры давно должен был жениться на вдове с деревянными ногами. [1] »

« Понимаю. Но помните, что, какими бы ни были ваши мотивы, ваше почитание позволило ему совершить эту ложь.

Яркие, полные недовольства глаза по обе стороны хищного носа смотрели на Бирна, не морщась, а он с той раздражительностью, которая так часто таится в самой глубине испанского достоинства, парировал: «Без сомнения, сеньор офицер не потерял бы ни капли крови, если бы меня зажало под пятым ребром».

«А как же этот бедный грешник?» — затем, изменив тон, сказал: «Сеньор, в силу обстоятельств времени я живу здесь в изгнании, кастильский и старый христианин, жалко существующий среди этих жестоких астурийцев и зависящий от худшего из них, у которого меньше совести и угрызений совести, чем у волка. И, будучи человеком разумным, я поступаю соответственно. И все же я едва могу сдержать свое презрение. Вы слышали, как я говорил. Даже такой знаток, как ваше превосшество, мог бы догадаться, что внутри него кот».

«Какая кошка?» — с тревогой спросил Бирн. «А, понятно. Что-то подозрительное. Нет, сеньор. Я ничего не предположил. Мои соотечественники не умеют гадать на такие темы; поэтому я прямо спрашиваю вас, говорил ли этот продавец вина правду в других деталях?»

«Французов здесь точно нигде нет», — сказал невысокий человечек, вернувшись к своему безразличному тону.

— Или грабители — ладроны ?

« Великие разбойники — нет! Конечно, нет», — последовал холодный философский ответ. «Что им остаётся делать после французов? И никто в наше время не путешествует. Но кто знает! Возможность ведёт к разбойнику. Всё же у вашего моряка свирепый вид, и с этим мерзавцем крысы не поиграют. Но есть и поговорка: где мёд, там скоро появятся и мухи».

Эта пророческая речь взбесила Бирна. «Ради Бога, — воскликнул он, — скажите мне прямо, считаете ли вы, что мой человек находится в относительной безопасности в своем путешествии».

Гомункул, претерпевая одну из своих стремительных трансформаций, схватил офицера за руку. Хватка его маленькой ладони была поразительной.

«Сеньор! Бернардино обратил на него внимание. Чего еще вы хотите? И послушайте — на этой дороге пропадали люди — на определенном участке этой дороги, когда Бернардино держал трактир , а я, его зять, брал напрокат кареты и мулов. Теперь нет ни путешественников, ни карет. Французы меня разорили. Бернардино удалился сюда по своим собственным причинам после смерти моей сестры. Их было трое, чтобы измучить ее до смерти: он, Эрминия и Лусилла, две его тети — все они были связаны с дьяволом. А теперь он украл у меня моего последнего мула. Вы вооруженный человек. Требуйте у него этого мачо , приставив пистолет к его голове, сеньор — это не его пистолет, говорю вам — и отправляйтесь в погоню за своим человеком, который вам так дорог. И тогда вы оба будете в безопасности, ибо в те времена не случалось, чтобы два путешественника исчезали вместе. Что касается зверя, я, его хозяин, доверяю это вашей чести».

Они пристально смотрели друг на друга, и Бирн чуть не расхохотался, пораженный изобретательностью и очевидностью замысла этого маленького человека вернуть себе мула. Но ему не составляло труда сохранить невозмутимое выражение лица, потому что он чувствовал глубоко внутри себя странное желание совершить этот весьма необычный поступок. Он не рассмеялся, но его губа задрожала; после чего низкорослый испанец, оторвав от лица Бирна свои черные блестящие глаза, резко повернулся к нему спиной, взмахнув плащом, который одновременно выражал презрение, горечь и уныние. Он отвернулся и замер, шляпа была наискосок, надета на уши. Но он не обиделся настолько, чтобы отказаться от предложенного Бирном серебряного дюро , произнеся уклончивую речь, как будто между ними не произошло ничего необычного.

«Мне нужно поскорее подняться на борт», — сказал тогда Бирн.

« Vaya usted con Dios », — пробормотал гном. И эта беседа закончилась саркастическим низким взмахом шляпы, которую затем снова поправили под тем же опасным углом, что и прежде.

Сразу после подъема шлюпки паруса корабля были набиты на галсе, и Бирн рассказал всю историю своему капитану, который был всего на несколько лет старше его. В их разговоре звучало некоторое веселье и негодование, но, смеясь, они серьезно посмотрели друг на друга. Испанский карлик, пытающийся обманом заставить офицера флота его величества украсть для него мула — это было слишком смешно, слишком нелепо, слишком невероятно. Так восклицал капитан. Он не мог смириться с гротескностью происходящего.

«Невероятно. Вот именно», — наконец многозначительно пробормотал Бирн.

Они обменялись долгим взглядом. «Всё ясно как день», — нетерпеливо подтвердил капитан, потому что в глубине души он не был уверен. А Том, с одной стороны, лучший матрос на корабле, а с другой — добродушный и почтительный друг детства, начинал испытывать непреодолимое очарование, словно символ верности, апеллирующий к их чувствам и совести, так что они не могли оторвать мыслей о его безопасности. Несколько раз они поднимались на палубу, чтобы просто посмотреть на берег, словно он мог рассказать им что-то о его судьбе. Он тянулся вдаль, удлиняясь, безмолвный, голый и дикий, время от времени окутанный косыми холодными струями дождя. Западная волна накатывала своими бесконечными, гневными линиями пены, а большие темные облака зловещей процессией проносились над кораблем.

«Как жаль, что вы не сделали то, чего от вас хотел ваш маленький друг в жёлтой шляпе», — с явным раздражением сказал командир шлюпа поздним вечером.

«Вы правы, сэр?» — ответил Бирн, полный горечи и настоящей тоски. «Интересно, что бы вы сказали потом? Да что вы! Меня могли бы выгнать из армии за кражу мула у страны, состоящей в союзе с Его Величеством. Или меня могли бы избить до полусмерти цепами и вилами — красивая история про одного из ваших офицеров, если бы она вышла на публику, — когда я пытался украсть мула. Или бесславно преследовать до лодки — ведь вы бы не ожидали, что я буду стрелять в безобидных людей ради паршивого мула… И все же, — добавил он тихим голосом, — я почти жалею, что не сделал этого».

До наступления темноты эти двое молодых людей погрузились в крайне сложное психологическое состояние, полное презрительного скептицизма и тревожной доверчивости. Это мучило их до глубины души; мысль о том, что это продлится как минимум шесть дней, а возможно, и неопределенное время, была невыносима. Поэтому с наступлением темноты корабль перешел на береговой галс. Всю порывистую темную ночь он шел к берегу в поисках своего человека, временами заваливаясь тяжелыми порывами ветра, временами безвольно качаясь на волнах, почти неподвижно, словно у него самого был свой разум, колеблющийся между хладнокровным рассудком и теплым импульсом.

Затем, на рассвете, от нее отчалила лодка, которую, бросая из стороны в сторону, понесло к мелководью, где с большим трудом офицер в толстом пальто и круглой шляпе сумел высадиться на полосу гальки.

«Я хотел, — пишет мистер Бирн, — и мой капитан это одобрил, высадиться, если это возможно, тайно. Я не хотел, чтобы меня увидели ни мой обиженный друг в желтой шляпе, чьи мотивы были неясны, ни одноглазый торговец вином, который, возможно, был связан с дьяволом, ни вообще любой другой житель этой примитивной деревни. Но, к сожалению, бухта была единственным возможным местом для высадки на многие мили вокруг; а из-за крутизны оврага я не мог сделать обходной путь, чтобы объехать дома».

«К счастью, — продолжает он, — все люди еще спали. Едва рассвело, как я оказался на единственной улице, заваленной толстым слоем промокших листьев. Ни души не шевелилось, ни одна собака не лаяла. Тишина была глубокой, и я с некоторым удивлением заключил, что, видимо, в деревне не держат собак, когда услышал низкое рычание, и из мерзкого переулка между двумя лачуг выскочила мерзкая дворняга с поджатым хвостом. Она бесшумно уползла, оскалив зубы, и исчезла так внезапно, что могла бы быть нечистым воплощением Зла. В ее появлении и исчезновении было что-то настолько странное, что мое и без того не очень приподнятое настроение еще больше угнетало это отвратительное зрелище, словно это было несчастливое предзнаменование».

Он незаметно, насколько ему было известно, удалился от побережья, а затем мужественно двинулся на запад, борясь с ветром и дождем, по бесплодной темной возвышенности под пепельным небом. Вдали суровые и пустынные горы, возвышаясь своими изрезанными и лишенными растительности хребтами, словно угрожающе поджидали его. Вечером он оказался довольно близко к ним, но, говоря матросским языком, не был уверен в своем местоположении, голоден, промок и устал от дня непрерывного хождения по пересеченной местности, за который он видел очень мало людей и не смог получить ни малейшей информации о проходе Тома Корбина. «Вперед! Вперед! Я должен двигаться вперед», — повторял он себе на протяжении часов одиночного пути, подгоняемый скорее неуверенностью, чем каким-либо определенным страхом или определенной надеждой.

Сумерки быстро погасли, оставив его перед разрушенным мостом. Он спустился в овраг, переправился через узкий ручей по последним проблескам бурной воды и, выбравшись на другую сторону, столкнулся с ночью, которая словно повязка нависла над его глазами. Ветер, проносившийся в темноте по склонам гор, тревожил его слух непрерывным ревом, словно бушующее море. Он подозревал, что заблудился. Даже при дневном свете, с его колеями, грязевыми лужами и выступами камней, было трудно отличить его от унылой пустоши вересковой пустоши, усеянной валунами и зарослями голых кустарников. Но, как он сам говорит, «он ориентировался по ветру», шляпа низко сползла на лоб, голова опущена, он время от времени останавливался от усталости скорее ума, чем тела — словно не силы, а решимость истощались от напряжения, которое отчасти казалось тщетным, и от беспокойства чувств.

В одной из таких пауз, едва слышно доносившийся по ветру, словно издалека, он услышал стук, едва слышный стук по дереву. Он заметил, что ветер внезапно стих.

Его сердце заколотилось, потому что в нём сохранилось ощущение пустынного одиночества, которое он переживал последние шесть часов, — гнетущее чувство необитаемого мира. Когда он поднял голову, перед его глазами промелькнул проблеск света, иллюзорный, как это часто бывает в густой темноте. Пока он всматривался, раздался слабый стук — и внезапно он скорее почувствовал, чем увидел, огромное препятствие на своём пути. Что это было? Отрог холма? Или это был дом? Да. Это был дом, словно он поднялся из земли или, словно безмолвный и бледный, выплыл навстречу ему из какого-то тёмного уголка ночи. Он возвышался во всю высоту. Он поднялся под его защитой; ещё три шага, и он мог бы дотронуться рукой до стены. Несомненно, это была гостиница, и какой-то другой путешественник пытался войти. Он снова услышал осторожный стук.

В следующее мгновение сквозь открытую дверь в ночь проник широкий луч света. Бирн с нетерпением шагнул внутрь, после чего человек снаружи с приглушенным криком прыгнул прочь. Изнутри также послышался возглас удивления. Бирн, бросившись к полузакрытой двери, с большим трудом прорвался внутрь, несмотря на значительное сопротивление.

На краю длинного стола горела жалкая свеча, всего лишь свет от тростника. В её свете Бирн, всё ещё шатаясь, увидел девушку, которую выгнал за дверь. На ней была короткая чёрная юбка, оранжевая шаль, тёмный цвет лица — и отдельные выбившиеся из массы, мрачные и густые, как лес, волоски, подхваченные гребнем, образовывали чёрную дымку вокруг её низкого лба. Из дальнего конца длинной комнаты, где свет открытого очага играл между тяжёлыми тенями, донесся пронзительный, скорбный вой «Мизерикордия!», раздавшийся двумя голосами. Придя в себя, девушка сквозь стиснутые зубы с шипением выдохнула.

Нет необходимости описывать долгий процесс вопросов и ответов, посредством которого он успокаивал страхи двух старух, сидевших по обе стороны огня, на котором стоял большой глиняный горшок. Бирн сразу подумал о двух ведьмах, наблюдающих за приготовлением какого-то смертоносного зелья. Но тем не менее, когда одна из них, с трудом поднимая свою измученную фигуру, приподняла крышку горшка, выходящий пар имел аппетитный запах. Другая не сдвинулась с места, а сидела, сгорбившись, все время дрожа головой.

Они были ужасны. В их дряхлости было что-то гротескное. Их беззубые рты, крючковатые носы, истощенность активного человека и обвисшие желтые щеки другого (неподвижного, с дрожащей головой) были бы смешны, если бы вид их ужасающего физического истощения не вызывал отвращения, не сжимал сердце от пронзительного изумления перед невыразимыми страданиями старости, перед ужасающей настойчивостью жизни, которая в конце концов стала объектом отвращения и страха.

Чтобы прийти в себя, Бирн начал говорить, представляясь англичанином и говоря, что ищет крестьянина, который должен был пройти мимо. Сразу же после начала разговора в его памяти с удивительной яркостью всплыло воспоминание о расставании с Томом: молчаливые деревенские жители, сердитый гном, одноглазый продавец вина Бернардино. Да что вы! Эти два невыразимых ужаса, должно быть, тети того человека — связанные с дьяволом.

Кем бы они ни были когда-то, невозможно было представить, какую пользу эти ничтожные создания могли принести дьяволу теперь, в мире живых. Кто из них Люцилла, а кто Эрминия? Теперь они были существами без имени. После слов Бирна наступила минута замирания. Колдунья с ложкой перестала помешивать содержимое железного котла, даже дрожь в голове другой замерла на мгновение. В этой ничтожно малой доле секунды Бирн почувствовал, что действительно находится на верном пути, что достиг поворота, почти в двух шагах от Тома.

«Они его видели», — убежденно подумал он. Наконец-то кто-то его видел. Он позаботился о том, чтобы они отрицали всякое знакомство с Инглами; но, наоборот, они с готовностью рассказали ему, что он ел и спал всю ночь в доме. Они оба начали разговаривать, описывая его внешность и поведение. Их охватило сильное, но в то же время слабое возбуждение. Сгорбленная колдунья взмахнула деревянной ложкой, пухлое чудовище встало со стула и завизжало, переступая с ноги на ногу, а дрожь в ее голове усилилась до абсолютных колебаний. Бирн был совершенно смущен их возбужденным поведением… Да! Большие, свирепые Инглы ушли утром, съев кусок хлеба и выпив вина. И если кабальеро хотел пойти тем же путем, то утром не было ничего проще.

«Вы поручите мне кого-нибудь показать дорогу?» — спросил Бирн.

«Да, сеньор. Достойный юноша. Тот самый, которого кабальеро видел выходящим».

«Но он же стучал в дверь, — возразил Бирн. — Он бросился бежать только тогда, когда увидел меня. Он как раз входил».

«Нет! Нет!» — одновременно закричали две ужасные ведьмы. «Ухожу. Ухожу!»

В конце концов, это могло быть правдой. Звук стука был слабым, неуловимым, подумал Бирн. Возможно, это просто плод его воображения. Он спросил…

«Кто этот человек?»

«Её парень !» — закричали они, указывая на девочку. — «Он уехал домой, в далёкую деревню. Но вернётся утром. Её парень ! А она сирота — ребёнок бедных христиан. Она живёт с нами из любви к Богу, из любви к Богу».

Сирота, притаившаяся в углу камина, смотрела на Бирна. Он подумал, что она больше похожа на дитя Сатаны, содержащееся там этими двумя странными сварливыми женщинами ради любви к дьяволу. Ее глаза были немного косыми, рот довольно пухлым, но прекрасно сформированным; ее темное лицо обладало дикой красотой, чувственной и необузданной. Что касается характера ее пристального взгляда, устремленного на него с чувственно-диким вниманием, «чтобы понять, каково это было, — говорит мистер Бирн, — достаточно понаблюдать за голодной кошкой, наблюдающей за птицей в клетке или мышью в ловушке».

Еду ему подала она, чему он был рад; хотя её большие раскосые чёрные глаза, рассматривавшие его вблизи, словно на его лице было написано что-то странное, вызывали у него неприятное ощущение. Но всё было лучше, чем приближаться к этим мутным, кошмарным ведьмам. Его опасения каким-то образом улеглись; возможно, ощущением тепла после сильного воздействия непогоды и лёгкостью отдыха после изнурительной борьбы с постепенным натиском ветра. Он не сомневался в безопасности Тома. Теперь он спал в горном лагере, где его встретили люди Гонсалеса.

Бирн встал, наполнил жестяной кубок вином из меха, висевшего на стене, и снова сел. Ведьма с лицом мумии начала бессвязно рассказывать ему о былых временах; она хвасталась славой гостиницы в те лучшие дни. Здесь останавливались знатные люди в своих каретах. Когда-то, очень-очень давно, в этом доме спал архиепископ.

Ведьма с опухшим лицом, казалось, слушала со своего стула, неподвижно, лишь слегка покачивая головой. Девушка (Берн был уверен, что это была случайная цыганка, попавшая туда по какой-то причине) сидела на очаге в свете тлеющих углей. Она напевала себе под нос мелодию, время от времени слегка позвякивая кастаньетами. При упоминании архиепископа она нечестиво усмехнулась и повернула голову, чтобы посмотреть на Бёрна, так что красное свечение огня вспыхнуло в ее черных глазах и на белых зубах под темным капюшоном огромного камина. И он улыбнулся ей.

Теперь он наслаждался спокойствием и безопасностью. Его появление было неожиданным, и никакого заговора против него быть не могло. Сонливость одолела его. Он наслаждался этим, но, как ему казалось, держал в руках свой разум; однако, должно быть, он зашел дальше, чем думал, потому что был до глубины души потрясен дьявольским шумом. Он никогда в жизни не слышал ничего столь безжалостно резкого. Ведьмы затеяли ожесточенную ссору из-за чего-то. Какова бы ни была причина, теперь они лишь яростно оскорбляли друг друга, без споров; их дряхлые крики выражали лишь злобный гнев и яростное отчаяние. Черные глаза цыганки метались от одного глаза к другому. Никогда прежде Бирн не чувствовал себя настолько оторванным от людей. Прежде чем он успел понять суть ссоры, девушка вскочила, громко тряся кастаньетами. Наступила тишина. Она подошла к столу и, наклонившись, посмотрела ему в глаза…

«Сеньор, — решительно сказала она, — вы будете спать в комнате архиепископа».

Ни одна из ведьм не возражала. Высохшую, согнутую пополам ведьму подперли палкой. У ведьмы с опухшим лицом теперь был костыль.

Бёрн встал, подошёл к двери и, повернув ключ в огромном замке, спокойно положил его в карман. Это был явно единственный вход, и он не хотел быть застигнутым врасплох какой-либо опасностью, которая могла скрываться снаружи. Отвернувшись от двери, он увидел двух ведьм, «связанных с дьяволом», и сатанинскую девушку, молча смотрящих на него. Он подумал, принял ли Том Корбин такие же меры предосторожности прошлой ночью. И, думая о нём, он снова почувствовал это странное ощущение его близости. Мир был совершенно нем. И в этой тишине он услышал, как кровь стучит в ушах сбивчивым шумом, в котором, казалось, звучал голос, произносящий слова: «Мистер Бёрн, берегитесь, сэр». Голос Тома. Он вздрогнул; ибо обманы слуха — самые яркие из всех, и по своей природе обладают притягательным характером.

Казалось невероятным, что Тома там не должно быть. Снова легкий холодок, словно от незаметного сквозняка, проник сквозь одежду и пробежал по всему телу. Он с усилием стряхнул с себя это ощущение.

Это была девушка, которая поднялась наверх раньше него, неся железную лампу, от открытого пламени которой поднималась тонкая струйка дыма. Ее грязные белые чулки были полны дыр.

С той же спокойной решимостью, с которой он запер дверь внизу, Бирн распахнул одну за другой двери в коридоре. Все комнаты были пусты, за исключением одной-двух ничем не примечательных деревянных конструкций. И девушка, видя, что он там делает, каждый раз останавливалась, терпеливо поднимая дымящийся свет в дверях. Тем временем она внимательно наблюдала за ним. Последнюю дверь она распахнула сама.

«Вы спите здесь, сеньор», — пробормотала она голосом, легким, как дыхание ребенка, предлагая ему лампу.

— Buenos noches, сеньорита, — вежливо сказал он, забирая у нее конверт.

Она не ответила на просьбу вслух, хотя ее губы слегка шевелились, а взгляд, черный, как беззвездная ночь, ни на мгновение не отрывался от него. Он вошел, и когда повернулся, чтобы закрыть дверь, она все еще стояла там неподвижно и пугающе, с ее чувственными губами и раскосыми глазами, с выражением ожидающей чувственной ярости растерянной кошки. Он на мгновение замер, и в немом доме снова услышал, как тяжело пульсирует кровь в ушах, и снова иллюзия серьезного голоса Тома где-то поблизости была особенно ужасающей, потому что на этот раз он не мог разобрать слова.

Наконец он захлопнул дверь перед лицом девушки, оставив её в темноте; и почти мгновенно открыл её снова. Никого. Она исчезла бесшумно. Он быстро закрыл дверь и запер её на два тяжёлых засова.

Внезапно его охватило глубокое недоверие. Почему ведьмы спорили из-за того, что ему разрешили здесь переночевать? И что означал этот взгляд девушки, словно она хотела навсегда запечатлеть его черты в своей памяти? Его собственное волнение встревожило его. Ему казалось, что он очень далек от человечества.

Он осмотрел свою комнату. Она была невысокой, как раз достаточной для кровати, стоявшей под огромным балдахином, с которого свисали тяжелые занавески у изножья и изголовья; кровать, безусловно, достойная архиепископа. Там стоял тяжелый стол с резными краями, несколько кресел огромного веса, словно трофеи из дворца вельможи; высокий неглубокий шкаф, придвинутый к стене, с двойными дверями. Он проверил их. Заперты. Подозрение возникло, и он схватил лампу, чтобы осмотреть комнату повнимательнее. Нет, это не был замаскированный вход. Этот тяжелый, высокий предмет мебели отстоял от стены на пару сантиметров. Он взглянул на засовы двери своей комнаты. Нет! Никто не сможет вероломно добраться до него, пока он спит. Но сможет ли он уснуть? — тревожно спросил он себя. Если бы только рядом был Том, верный моряк, который сражался рядом с ним в нескольких корридах и всегда внушал ему необходимость заботиться о себе. «Ведь нет ничего сложного, — говорил он, — погибнуть в жарком бою. Любой дурак может это сделать. Настоящее развлечение — сразиться с французами, а потом остаться в живых, чтобы сражаться в другой день».

Берну было трудно не поддаться тишине. Каким-то образом он был убежден, что ничто не нарушит ее, если он снова не услышит тревожный голос Тома. Он слышал его уже дважды. Странно! И все же неудивительно, разумно спорил он с собой, ведь он думал об этом человеке непрерывно более тридцати часов, и, что немаловажно, безрезультатно. Ведь его тревога за Тома так и не приняла определенной формы. «Исчезнуть» — вот единственное слово, связанное с мыслью об опасности, исходящей от Тома. Оно было очень расплывчатым и ужасным. «Исчезнуть!» Что это значит?

Бирн вздрогнул, а затем сказал себе, что, должно быть, у него небольшая температура. Но Том не исчез. Бирн только что услышал о нем. И снова молодой человек почувствовал, как кровь стучит в ушах. Он сидел неподвижно, каждую минуту ожидая услышать сквозь пульсирующие удары током голос Тома. Он ждал, напрягая слух, но ничего не доносилось. Внезапно ему пришла в голову мысль: «Он не исчез, но не может дать о себе знать».

Он вскочил с кресла. Какая нелепость! Положив пистолет и вешалку на стол, он снял ботинки и, внезапно почувствовав сильную усталость, не вставал, рухнул на кровать, которая показалась ему слишком мягкой и удобной, чтобы на нее надеяться.

Он чувствовал себя очень бодрым, но, должно быть, все-таки задремал, потому что следующее, что он помнил, это как сидел в постели и пытался вспомнить, что сказал голос Тома. О! Теперь он вспомнил. Голос сказал: «Мистер Бирн! Осторожно, сэр!» Предупреждение. Но от чего?

Он одним прыжком приземлился посреди болота, ахнул и оглядел комнату. Окно было заперто ставнями и железной решеткой. Он снова медленно оглядел голые стены и даже посмотрел на потолок, который был довольно высоким. Затем он подошел к двери, чтобы осмотреть защелки. Они состояли из двух огромных железных болтов, вставленных в отверстия в стене; а поскольку коридор снаружи был слишком узким, чтобы пропустить какой-либо ударный механизм или даже топор, ничто не могло выбить дверь — разве что порох. Но пока он еще убеждался, что нижний болт надежно вставлен, у него возникло ощущение чьего-то присутствия в комнате. Оно было настолько сильным, что он обернулся быстрее молнии. Никого не было. Кто же мог быть? И все же…

Именно тогда он утратил приличия и самообладание, которые мужчина проявляет ради себя самого. Он, как глупая девчонка, опустился на четвереньки, поставив лампу на пол, чтобы заглянуть под кровать. Увидел лишь пыль и больше ничего. Встал, щеки горели, и стал ходить, недовольный своим поведением и необоснованно рассерженный на Тома за то, что тот не оставил его в покое. Слова: «Мистер Бирн! Осторожно, сэр!» — повторялись в его голове с предупреждающим тоном.

«Может, мне лучше просто броситься на кровать и попытаться заснуть?» — спросил он себя. Но его взгляд упал на высокий шкаф, и он направился к нему, чувствуя раздражение на самого себя, но не в силах остановиться. Как он завтра объяснит этим двум отвратительным ведьмам, он понятия не имел. Тем не менее, он вставил острие вешалки между двумя половинками двери и попытался её открыть. Двери сопротивлялись. Он выругался, теперь уже твердо стоя на своём. Его бормотание: «Надеюсь, вы останетесь довольны, проклятие вам», — было обращено к отсутствующему Тому. В этот момент двери поддались и распахнулись.

Он был там.

Там был он — верный, проницательный и храбрый Том, скрюченный и напряженный, в благоразумном молчании, которое, казалось, его широко открытые глаза с пристальным блеском заставляли Бирна уважать. Но Бирн был слишком потрясен, чтобы издать хоть звук. Изумленный, он немного отступил назад — и в тот же миг моряк бросился вперед, словно собираясь обнять своего офицера за шею. Инстинктивно Бирн вытянул дрожащие руки; он почувствовал ужасную неподвижность тела, а затем холод смерти, когда их головы столкнулись, а лица соприкоснулись. Они пошатнулись, Бирн крепко прижал Тома к груди, чтобы тот не упал с грохотом. У него едва хватило сил осторожно опустить эту ужасную ношу на пол — затем у него закружилась голова, ноги подкосились, и он опустился на колени, склонившись над телом, положив руки на грудь этого человека, когда-то полного жизни, а теперь бесчувственного, как камень.

«Мертв! Бедный Том, мертв», — мысленно повторил он. Свет лампы, стоявшей у края стола, падал сверху прямо на каменный, пустой взгляд этих глаз, которые от природы обладали подвижным и веселым выражением.

Бёрн отвернулся от них. Чёрный шёлковый платок Тома не был завязан на груди. Его не было. Убийцы также сняли с него туфли и чулки. И, заметив это осквернение, обнажённую шею, босые ступни, Бёрн почувствовал, как на глаза навернулись слёзы. В остальном моряк был полностью одет; его одежда не была растрепана, как это, должно быть, произошло во время ожесточённой борьбы. Только его клетчатая рубашка была немного выдвинута из-за пояса в одном месте, ровно настолько, чтобы можно было определить, был ли у него пояс с деньгами, закреплённый вокруг тела. Бёрн начал рыдать в платок.

Это был нервный всплеск, который быстро утих. Оставаясь на коленях, он с грустью смотрел на атлетическое тело одного из лучших моряков, когда-либо владевшего саблей, вооруженного ружьем или прошедшего мимо ветра во время шторма, лежащего неподвижно и замерзшего; его жизнерадостный, бесстрашный дух покинул его — возможно, он обратился к своему приятелю, к своему кораблю, качающемуся там, в сером море у железного берега, в тот самый момент, когда ему предстояло бежать.

Он заметил, что шесть латунных пуговиц на пиджаке Тома были срезаны. Его охватила дрожь при мысли о двух жалких и отвратительных ведьмах, которые зловеще возились с беззащитным телом его друга. Срезаны. Возможно, тем же ножом, которым… Голова одной дрожала; другая была согнута пополам, глаза у них были красные и затуманенные, а когти дрожали… Должно быть, это произошло именно в этой комнате, ведь Тома не могли убить на виду и потом привести сюда. В этом Бирн был уверен. И все же эти дьявольские старухи не могли убить его сами, даже застав его врасплох — а Том, конечно же, всегда был начеку. Том был очень бдительным и осторожным человеком, когда выполнял какую-либо работу… И как же они его убили? Кто это сделал? Каким образом?

Бёрн вскочил, схватил лампу со стола и быстро наклонился над телом. Свет не высветил на одежде ни пятен, ни следов, ни капель крови. Руки Бёрна задрожали настолько, что ему пришлось поставить лампу на пол и отвернуться, чтобы прийти в себя.

Затем он начал осматривать это холодное, неподвижное и окоченевшее тело в поисках следов ножевого ранения, огнестрельного ранения, следов смертельного удара. Он с тревогой ощупывал весь череп. Он был цел. Он просунул руку под шею. Она не была сломана. С испуганными глазами он внимательно всмотрелся под подбородок и не увидел следов удушения на горле.

Нигде не было никаких признаков. Он был просто мертв.

Внезапно Бирн отстранился от тела, словно тайна непостижимой смерти превратила его жалость в подозрение и ужас. Лампа на полу рядом с декорациями освещала неподвижное лицо моряка, устремленного в потолок, словно в отчаянии. В лучах света Бирн, видя по нетронутым пятнам толстого слоя пыли на полу, понял, что в комнате не было никакой борьбы. «Он умер снаружи», — подумал он. Да, снаружи, в этом узком коридоре, где едва хватало места, чтобы повернуться, таинственная смерть постигла его бедного дорогого Тома. Импульс схватить пистолеты и выбежать из комнаты внезапно покинул Бирна. Ведь Том тоже был вооружен — таким же бессильным оружием, какое было у него самого, — пистолетами, саблей! И Том умер безымянной смертью, непостижимым образом.

Бирну пришла в голову новая мысль. Тот незнакомец, который постучал в дверь и так быстро убежал при своем появлении, пришел, чтобы убрать тело. Ага! Это был тот самый проводник, которого иссохшая ведьма обещала показать английскому офицеру кратчайший путь к воссоединению с его подчиненным. Обещание, как он теперь понимал, имело ужасное значение. Тот, кто постучал, должен был иметь дело с двумя телами. Подчиненный и офицер должны были выйти из дома вместе. Ибо Бирн теперь был уверен, что ему придется умереть до утра — и таким же таинственным образом, оставив после себя безымянное тело.

Вид раздробленной головы, перерезанного горла, зияющей огнестрельной раны принес бы ему неописуемое облегчение. Он успокоил бы все его страхи. Душа его звала того мертвеца, которого он никогда не считал безнадежно опасным. «Почему ты не скажешь мне, что мне искать, Том? Почему?» Но в неподвижном положении, лежа на спине, он, казалось, сохранял суровое молчание, словно презирая неизбежность своего ужасного знания и не желая разговаривать с живыми.

Внезапно Бирн бросился на колени рядом с телом и, с сухими глазами и свирепостью, расстегнул рубашку на груди, словно желая силой вырвать тайну из того холодного сердца, которое было так предано ему при жизни! Ничего! Ничего! Он поднял лампу, и единственным знаком, который показало ему это лицо, ранее такое доброе на вид, был небольшой синяк на лбу — мелочь, всего лишь отметина. Кожа даже не была повреждена. Он долго смотрел на него, словно погруженный в ужасный сон. Затем он заметил, что руки Тома сжаты так, словно он упал лицом к лицу в кулачном бою. При ближайшем рассмотрении его костяшки пальцев выглядели несколько потертыми. Обе руки.

Обнаружение этих едва заметных следов ужаснуло Бирна больше, чем полное отсутствие всех этих отметок. Так Том погиб, ударившись о нечто, что можно было поразить, и при этом убить, не оставив раны — одним дыханием.

Ужас, невыносимый ужас, начал терзать сердце Бирна, словно язык пламени, который касается и отступает, прежде чем превратить все в пепел. Он отступил от тела как можно дальше, затем украдкой приблизился, бросая испуганные взгляды, чтобы еще раз взглянуть на ушибленный лоб. Возможно, такой же слабый синяк будет и на его собственном лбу — до утра.

«Я не могу этого вынести», — прошептал он себе. Том стал для него теперь объектом ужаса, зрелищем, одновременно соблазняющим и отталкивающим его. Он не мог смотреть на него.

Наконец, отчаяние взяло верх над нарастающим ужасом, и он шагнул вперед от стены, к которой прислонился, схватил труп под мышками и начал тащить его к кровати. Босые пятки моряка бесшумно цокали по полу. Он был тяжел от мертвой тяжести неодушевленных предметов. С последним усилием Бирн положил его лицом вниз на край кровати, перевернул, выхватил из-под этого окоченевшего, неподвижного существа простыню и накрыл ею. Затем он расстелил шторы у изголовья и изножья так, что, когда он встряхивал их, они, слившись воедино, полностью скрыли кровать от его глаз.

Он споткнулся, подошёл к стулу и упал на него. На мгновение пот хлынул с его лица, а затем по венам на мгновение потекла тонкая струйка полузамерзшей крови. Его охватил ужас, безымянный ужас, превративший его сердце в пепел.

Он сидел прямо на стуле с прямой спинкой, лампа горела у его ног, пистолеты и вешалка лежали у его локтя на краю стола, его глаза непрестанно метались в глазницах по стенам, потолку, полу, в ожидании таинственного и ужасающего видения. То, что могло смерть в одно мгновение, находилось за этой запертой дверью. Но теперь Бирн не верил ни в стены, ни в засовы. Безумный ужас, заставляющий его всё переосмыслить, его прежнее юношеское восхищение атлетичным Томом, неустрашимым Томом (он казался ему непобедимым), помогали парализовать его способности, усиливали его отчаяние.

Он больше не был Эдгаром Бирном. Он был измученной душой, испытывающей больше страданий, чем когда-либо испытывало тело грешника на пытках или в сапогах. Глубину его мучений можно оценить, если сказать, что этот молодой человек, по меньшей мере, столь же храбрый, как и среднестатистический, подумывал схватить пистолет и выстрелить себе в голову. Но по его конечностям распространялась смертельная, леденящая апатия. Казалось, его плоть была словно мокрый гипс, медленно затвердевающий вокруг ребер. Вскоре, подумал он, войдут две ведьмы с костылем и тростью — ужасные, гротескные, чудовищные — связанные с дьяволом, — чтобы поставить ему на лоб метку, крошечный синяк смерти. И он ничего не сможет сделать. Том попытался что-то сделать, но он был не похож на Тома. Его конечности уже онемели. Он сидел неподвижно, умирая смертью снова и снова; И единственной движущейся частью его тела были глаза, которые кружились в глазницах, скользя по стенам, полу, потолку снова и снова, пока внезапно не застыли неподвижно и не стали каменными — высунувшись из глазниц и устремившись в сторону кровати.

Он видел, как тяжелые шторы шевелились и тряслись, словно скрываемое за ними мертвое тело перевернулось и поднялось. Бирн, который думал, что мир больше не может преподнести никаких ужасов, почувствовал, как волосы зашевелились у корней. Он вцепился в подлокотники кресла, челюсть отвисла, на лбу выступил пот, а пересохший язык внезапно прилип к нёбу. Шторы снова зашевелились, но не открылись. «Не надо, Том!» — Бирн попытался крикнуть, но услышал лишь тихий стон, подобный тому, который может издать беспокойно спящий. Он почувствовал, что мозг отключается, потому что теперь ему показалось, что потолок над кроватью сдвинулся, наклонился и снова выровнялся — и снова закрытые шторы мягко закачались, словно вот-вот разойдутся.

Берн закрыл глаза, чтобы не видеть ужасного привидения трупа моряка, одушевленного злым духом. В глубокой тишине комнаты он пережил мгновение ужасной агонии, а затем снова открыл глаза. И он сразу увидел, что шторы по-прежнему закрыты, но потолок над кроватью поднялся примерно на фут. С последним проблеском разума он понял, что это огромный балдахин над кроватью опускается, а прикрепленные к нему шторы мягко покачиваются, постепенно опускаясь к полу. Его опущенная челюсть щелкнула — и, полуподнявшись в кресле, он молча наблюдал за бесшумным опусканием чудовищного балдахина. Он опускался короткими плавными рывками, пока не опустился наполовину или даже больше, после чего резко повернул и быстро принял свою черепашью форму, причем глубокий бордюр точно совпадал с краем кровати. Послышались легкие треск дерева, и всепоглощающая тишина комнаты возобновила свое покачивание.

Берн поднялся, задыхаясь, и издал крик ярости и отчаяния — первый звук, который, как он совершенно уверен, вырвался из его губ в эту ночь ужасов. Вот такой смерти он избежал! Это было дьявольское убийственное деяние, о котором душа бедного Тома, возможно, пыталась предупредить его из-за границы. Ибо так он и умер. Берн был уверен, что слышал голос моряка, едва различимый в его знакомой фразе: «Мистер Берн! Осторожно, сэр!», и снова слова, которые он не мог разобрать. Но расстояние между живыми и мертвыми так велико! Бедный Том пытался. Берн подбежал к кровати и попытался поднять, сбросить ужасную крышку, закрывавшую тело. Она сопротивлялась его усилиям, тяжелая, как свинец, неподвижная, как надгробный камень. Ярость мести заставила его остановиться; В его голове роились хаотичные мысли об истреблении, он оглядывался по комнате, словно не мог найти ни оружия, ни выхода; и все это время он заикался, изрекая ужасные угрозы.

Сильный стук в дверь гостиницы вернул его к трезвому состоянию. Он подбежал к окну, распахнул ставни и выглянул наружу. В слабом рассвете он увидел внизу толпу мужчин. Ха! Он немедленно отправится навстречу этой кровожадной банде, собравшейся, несомненно, для его гибели. После борьбы с безымянными ужасами он жаждал открытой схватки с вооруженными врагами. Но, должно быть, он все еще был лишен рассудка, потому что, забыв об оружии, он с диким криком бросился вниз, отпер дверь, пока снаружи по ней сыпались удары, и, распахнув ее, бросился голыми руками на горло первого попавшегося человека. Они оба перевернулись. Смутное намерение Бирна заключалось в том, чтобы прорваться, взлететь по горной тропе и вскоре вернуться с людьми Гонсалеса, чтобы отомстить. Он яростно сражался, пока дерево, дом, гора, казалось, не рухнули ему на голову — и он потерял рассудок.

* * * *

Здесь мистер Бирн подробно описывает, как искусно он обнаружил свою сломанную голову перевязанной, сообщает, что потерял много крови, и объясняет сохранение рассудка именно этим обстоятельством. Он также приводит полные извинения Гонсалеса. Ведь именно Гонсалес, устав ждать вестей от англичан, спустился в гостиницу с половиной своей группы по пути к морю. «Его превосходительство, — объяснил он, — выбежал с бешеной стремительностью, и, кроме того, мы не знали его как друга, поэтому мы… и т . д ., и т. д . Когда его спросили, что стало с ведьмами, он лишь молча указал пальцем на землю, а затем спокойно высказал моральное замечание: «Страсть к золоту безжалостна у очень старых, сеньор, — сказал он. — Несомненно, в прежние времена они усыпили многих одиноких путников в постели архиепископа».

«Там была еще и цыганка», — слабо произнес Бирн с импровизированных носилок, на которых его несли к побережью партизаны.

«Это она подняла эту проклятую машину на лебедке, и это она же опустила ее той ночью», — был ответ.

«Но почему? Почему?» — воскликнул Бирн. «Почему она желала моей смерти?»

«Несомненно, ради пуговиц на пальто вашего превосходительства, — вежливо заметил угрюмый Гонсалес. — Мы нашли пуговицы погибшей морячки, спрятанные у нее на теле. Но ваше превосходительство может быть уверено, что в этом случае было сделано все, что подобает».

Бёрн больше не задавал вопросов. Была ещё одна смерть, которую Гонсалес счёл «подходящей к случаю». Одноглазый Бернардино, прижатый к стене своей винной лавки, получил шесть выстрелов из эскопетты в грудь. Когда раздались выстрелы, грубое гробовое урна с телом Тома пронеслось мимо, несомое бандой испанских патриотов, похожих на бандитов, вниз по оврагу к берегу, где две шлюпки с корабля ждали останки его лучшего матроса.

Мистер Бирн, очень бледный и слабый, вошел в лодку, которая везла тело его покорного друга. Было решено, что Том Корбин должен упокоиться далеко в Бискайском заливе. Офицер взял штурвал и, повернув голову, чтобы в последний раз взглянуть на берег, увидел на сером склоне холма что-то движущееся, что он различил как маленького человечка в желтой шляпе, сидящего на муле — том самом муле, без которого судьба Тома Корбина навсегда осталась бы загадкой.

[1] Виселица, предположительно овдовевшая после казни последнего преступника и ожидающая следующего.

OceanofPDF.com


ВЕДЬМА С ФЕЙТ-ЛЕЙН, автор Скади Мейк Беорх

Ведьма жила в маленьком белом домике, стоявшем во дворе, через который нам постоянно хотелось пройти, чтобы сократить путь к кондитерской мистера Бедгуда. Там одноглазый Джек, старый желтый охотничий пёс, приветствовал нас печальным вилянием сломанного хвоста, подпрыгивая к нам на трёх лапах.

Мы ужасно боялись ведьмы. Если бы она застала нас за переходом через её землю, она бы заставила нас чистить картошку до конца жизни! Это был восхитительный ужас, который всегда усиливался прохладным осенним воздухом — холодом, который мы по наследству ассоциировали с зимой, а значит, и с ведьмами, одноглазыми собаками и смертью от чистки картошки. Это был некий утешительный вид ужаса, который поддерживал нас в раннем детстве, когда мы ещё были бледными лошадками.

В один ясный день на Хэллоуин компания из восьми или девяти человек собрала деньги и отправилась в магазин Bedgood's. Нам нужно было купить конфеты на всякий случай, если нам их никто не даст в тот вечер. Всегда лучше перестраховаться.

Это был долгий поход для наших маленьких семи- и восьмилетних ножек; отличное приключение на целый день, если все сделать правильно. Если бы мы остановились, чтобы поворчать на добермана-пинчера барона фон Риппера, содержащегося за высоким забором, а затем остановились бы, чтобы осмотреть Маленькую Грунтовую Дорогу… посмотреть, кто там, или кто может выходить из дома с привидениями, где в один жаркий летний день женщина пять раз выстрелила в своего мужа из пяти разных ружей. По какой-то причине этот дом нас не напугал. Возможно, потому что он был в стиле ранчо. А вот если бы это был старый викторианский дом с башенками, жуткими закопченными окнами и скрипучей старой верандой, это была бы совсем другая история… нам бы он очень понравился ! Но не тут-то было.

Мы были разношерстной компанией оборванцев, которые вечно, пыхтя, болтая и смеясь, шли куда бы мы ни направлялись… но всегда мимо дома картошечной ведьмы. Мы часто ходили в кондитерский магазин, где покупали не только настоящие конфеты, но и страшные наклейки (гвозди, с которых капает кровь), ароматизированные игрушки (арбуз был моим любимым), ярко-зеленые свистки и бенгальские огни, которые выбрасывали похожий зеленый огонь. В общем…

Пока Терри всех нас увлекал рассказами о том, как он разобрал газонокосилку, а потом собрал её обратно… и о том, как он собирается отрастить волосы и больше никогда их не стричь, потому что он индеец…

Куинси Пью попалась ведьме. Мы замерли, а её сестра Кинси начала плакать. Я побежала, но потом поняла, что бегу в никуда, а Робби и Терри назвали меня плаксой, хотя я не плакала, поэтому я остановилась и, выпрямив ноги, побежала обратно к нашему сближающемуся кругу друзей. Мэри Джейн Инглз удивлялась, почему Куинси решила, что сможет убежать от чихуахуа ведьмы, которая загнала нашу подругу в маленький садик и заставила её исчезнуть вот так, просто так! за старым обветшалым сараем. Мы знали, что за заросшим сорняками старым садом ведьмы и пыльным старым сараем для инструментов находится скрипучая задняя дверь её маленького белого домика, а внутри… ну, я никогда не позволяла себе думать о том, что может быть внутри! Но одно я знала наверняка. От Олив-роуд до Фейт-лейн, Бинкли-стрит (где жило большинство из нас) была очень, очень, очень длинной… особенно ночью. И хотя мне было семь лет, я уже видела уличные фонари; И я знала, что они не должны быть призрачно-зелёными. Но тот, что возле дома ведьмы, был призрачно-зелёным, и это было просто неправильно.

Как это обычно делают дети, мы придумали идеальный план, который был далек от совершенства. Терри величественно шагал бы через большой участок к страшному дому, а меня тем временем попросили пройтись по Фейт-лейн, маленькой дорожке, ведущей к Джонсон-стрит и к магазину Бедгудов, где его встречала бы печальная улыбка пса Джека. Во время ходьбы я должен был издавать какой-то странный крик, словно животное. Кинси сказала, что когда я кричу через весь район, мой голос всегда похож на крик тонущей совы, и мне понравилось, что она так сказала, поэтому я начал идти и ухать, идти и ухать… гордясь своей задачей помочь спасти Куинси от смерти от чистки картошки.

Пока я неспешно продвигался вперед, выполняя свою уникальную задачу, Терри шагал в владения ведьмы. Он был нашим героем-королем. Храбрый. Стойкий. На самом деле, довольно сумасшедший. Три недели назад он запрыгнул на заднюю часть почтового фургона и проехал на нем всю длину улицы Бинкли, каким-то образом удержавшись за бампер. Мы наблюдали, как он становился все меньше и меньше по мере приближения почтового фургона к дому ведьмы; игрушка с маленькой человечкой, сидящей на задней части. Что происходит! О. Грузовик остановился. Затем он снова резко тронулся с места, и Терри спрыгнул и сделал двойной сальто вперед, тройной кувырок, перевернувшись через голову, рассекая верхнюю часть своей короткой стрижки и разрывая свою обнаженную бронзовую грудь, обнажив при этом блестящее белое ребро. Он не проронил ни слезинки. Мы все были поражены и ошеломлены. Чувак! И круто! — закричали мы, и Терри засиял. Немного меркурохрома, три рыбные палочки, кусочек паскетти с фрикадельками и ледяная кола — и он снова на улице в качестве неутомимого лидера нашей хэллоуинской банды — 31 октября, конечно же, был его день рождения. Да, в этот хэллоуинский день Терри исполнилось девять лет.

Это была идея моей сестры Пэтси — создать хор вместе с ней и остальными детьми. Они должны были стоять на краю владения ведьмы, всё ещё находясь в безопасности на улице Бинкли, и петь «Рудольф, красноносый олень», пока что-нибудь не произойдёт, даже если им придётся спеть её двенадцать раз , — добавил Робби Литфилд, откашлявшись и начав петь рождественскую песню. Его день рождения был Рождеством. Он ненавидел этот день, потому что всегда получал только один набор подарков в год, а все остальные, кого он знал, получали два. Он и Терри — двоюродные братья. Это правдивая история.

Итак, у нас шестеро детей поют любимый всеми рождественский гимн, я, пухленькая, иду по Фейт-лейн рядом с домом ведьмы, наш маленький застрявший друг Куинси не издает ни звука, а Терри Джексон, наш бесстрашный Черный Рыцарь, бродит по огромному двору, словно только что зашел за бейсбольным мячом, который он там отбил. Чихуахуа начал свое раздражающее лаяние и, как акула, бросился к ногам Терри. С хладнокровием солдата наш герой, быстрый как молния, под мелодию « хрут! хруууут! хруууу!», крепко поставил свой пустынный ботинок под живот собаки и так сильно подбросил животное, что оно выглядело как коричневый бумажный пакет, подхваченный сильным ветром. Когда свирепое маленькое существо приземлилось, оно замерло. Я остановился, чтобы посмотреть, мертв ли Сниппер. Может, он сломал шею или что-то в этом роде. Он приземлился с глухим стуком всего в нескольких футах от Фейт-лейн. Я подошла ближе, поняв, почему Терри поставил меня именно так вдоль этой маленькой улочки. Я была наградой за нашу средневековую банду бродяг. Я почувствовала гордость.

Сниппер смущенно посмотрел на меня, нахмурив свои милые собачьи брови. Затем он подполз ко мне на животе, который, должно быть, все еще пульсировал. Он поскулил, пока полз, но я была безжалостна и снова начала хру! хрууууу , но не знала, что делать дальше. Присоединиться к Терри? Вернуться и руководить хором? Наш командир посмотрел на меня, поднял правую руку и напряг бицепс, крикнул: « Я Фонзи! Я крутой! Голливуд! Что ты говоришь?» — и затем продолжил свой священный поход, чтобы освободить Куинси из злых лап картофельной ведьмы, его лицо было неподвижно, как кремень, когда он продвигался к запущенному саду и ветхому старому сараю, где, если я не ошибалась, Куинси держали в цепях, ожидая, со слезами на глазах, свою первую бочку картошки.

Ведьма, как мы все знали, точно не стала бы держать нашего друга в своем доме! Это было бы слишком очевидно. Нет. Куинси был прикован цепью в сарае. Я заметил тяжелый ящик с апельсинами, лежащий неподалеку от Джонсона и Фейт. Я подошел к нему, поднял его, представляя себя Кинг-Конгом, и каким-то образом доставил к испуганному псу и повалил его на него, прежде чем он успел пошевелиться. Он начал громко лаять, и я как можно угрожающе велел ему замолчать, но он не послушался. Его лай становился все громче и громче, и Терри дико шептал через лужайку, чтобы заткнуть этого глупого пса, прежде чем я приду сюда и разобью его глупую маленькую мексиканскую голову в грязь! Глупый маленький мокрый американец! Что делает белая ведьма с глупым маленьким Чико и этим псом-человеком? Я должен… Холливасси?! Даже не начинай! Даже не начинай!!

И запел хор:

И вот однажды, в туманный сочельник! Санта пришёл поздравить!

Дети умеют снимать колдовские заклинания. Что может быть лучше, чем петь рождественские колядки на Хэллоуин? А потом я увидела её…

«Терри! О боже, о мой господин! Ведьма, Терри! Ведьма!»

Но Терри был слишком поглощен своим девятилетним мальчишеским хладнокровием, чтобы услышать меня. Я снова прокричала предупреждение.

« Вииии! Терри! — вииииии! » — и я упал на колени, беспомощно наблюдая, как картофелеведь с Фейт-Лейн схватила нашего воина за предплечье и без труда утащила его в зловещие тени за своим сараем. Теперь двоих из банды с Бинкли-стрит не стало, и либо я, либо Мэри Джейн стали лидерами по умолчанию. Возможно, мы оба. Сниппер безумно лаял под своей самодельной клеткой…

У него был очень блестящий нос! И если вы когда-нибудь его видели!…

Я встал, энергично подошел к этому глупому псу и так сильно пнул его клетку, что она чуть не отвалилась. Он перестал скулить, подумав, что, возможно, кто-то ему помогает. Но это было не так.

Ничего не оставалось, кроме как зайти туда и вытащить их: так я и сделал, и рождественская песня резко оборвалась, когда моя младшая сестра, которой в середине месяца исполнилось шесть лет, закричала:

«Стиви! Нет, Стиви! Ты не можешь туда заходить, она тебя съест и заставит чистить картошку до смерти, Стиви!» И она начала рыдать, заставив троих из своего хора рыдать вместе с ней. Робби снова запел песню, и если вы никогда не слышали, как поют и плачут, то это настоящее удовольствие, которое вы ни в коем случае не должны пропустить.

Меня это не пугало. Ведьма могла даже получить пощёчину по своему уродливому старому зелёному лицу. Мы уже позаботились о её летающей обезьяне. Оставалось лишь наблюдать, как она тает, и слышать её крики. Я верну Терри и Куинси! Я ВЕРНУ ТЕРРИ И КУИНСИ! В конце концов, это был Хэллоуин, и нам нужно было идти собирать конфеты всего через несколько часов. И нам ещё нужно было купить конфеты и зелёные бенгальские огни. Никакая ведьма, какой бы злой она ни была, не собиралась останавливать МОЙ Хэллоуин! Не после того, как я ждала его ЦЕЛЫЙ ГОД. Я начала праздновать в середине августа, как обычно. А ещё сегодня был день рождения моего друга Терри !

Все остальные олени! Смеялись над ним и обзывали его!

Похищение в твой день рождения , чтобы чистить картошку, пока ты не умрешь! Вот это смерть! Мне это совсем не понравилось.

Вблизи маленький огород выглядел лучше. Несколько морковок. Немного желтых кабачков и помидоров. Немного бамии. И тысячи картофелин. Как раз то, что нужно для вкусного детского рагу. Я поморщился. Я помолился Иисусу. Я снова представил себя Кинг-Конгом и тут же снял свой свитер и три рубашки, мой маленький толстенький животик трясся, как желе, на прохладном ветру. Внезапно я стал Дракулой, Робин Гудом и пиратом Черной Бородой — все в одном лице. Робби смеялся, напевая, и я услышал, как моя сестра сквозь слезы кричит ему: « Заткнись, старый злой Робби, не забывай, что я старше тебя, и Стиви не толстый, он не толстый!»

Ведьма встретила меня, раскинув руки в стороны, с жутким, хмурым лицом.

Вижу маленького поросёнка ! Вот, поросёнок! Хрю! Хрю-хрю! »

Ей не стоило этого говорить. Я видела только красное, а потом черное, когда почувствовала, как мои маленькие коротышки забежали все быстрее, быстрее, быстрее! Моя опущенная голова ударилась о что-то очень мягкое и упругое, а затем мои пиратские туфли с большими золотыми пряжками (гордость моего костюма и моей повседневной школьной формы) словно пробежали по губчатой резине. Когда я огляделась, картофелеведь лежала на земле, ее телесного цвета чулки были порваны, а ноги растопырены вверх, словно она рекламировала свой товар пьяному моряку. Она держалась за свои огромные груди и скулила, как ее глупая собака.

«Терри! Куинси! Теперь вы свободны ! Терри! Куинси! » — героически закричал я. Я был в восторге. Это было лучше любого комикса! А это о многом говорит !

С моими победоносными словами освобождения рождественский хор помчался через теперь уже не представляющий опасности большой двор и окружил меня, пытаясь посадить на плечи, но у них не получилось. Поэтому они лишь щедро похлопали меня по спине, взъерошили волосы и начали звать самих Терри и Куинси, осторожно пробираясь вокруг странного сарая к симпатичному маленькому белому домику. Они выглядели как стая воров, захвативших землю.

« Как же его любили олени …» — пропел маленький трехлетний Губер Рамми, глядя на меня своими огромными карими глазами. Вирджил и Бубба Мейсон вышли из своей хижины через дорогу и просто смотрели на наше зрелище, не совсем понимая, что это такое. Вирджил был чемпионом по кулачным боям в нашем районе, а Бубба стрелял из своего помпового пневматического ружья во всё подряд. Постоянно. Каждый день. Мы все немного боялись Буббы. Кроме Терри.

Мы развязали цепи, обвившие ноги наших друзей. Замков не было, но они об этом не знали. Мы были в ужасе. Всё оказалось правдой. За старой, обвалившейся дверью сарая стояли два таза, полных крупных картофелин из Айдахо, а между домом и туалетом (с вырезанным на двери изображением луны) тайно стоял огромный чёрный котёл с кипящей водой.

Квинси начала плакать и одновременно пытаться говорить, шмыгая носом и выдувая пузыри своим милым маленьким носиком с веснушками.

«Она сказала, она сказала, что была слишком маленькой, чтобы долго чистить картошку, поэтому она собиралась приготовить суп из меня… хи-хи! фу-фу! — Суп из меня… из меня… из меня… фу-ху-ху-ху! …»

* * * *

Наконец мы добрались до дома Бедгудов, с радостью пройдя через двор ведьмы. После этого мы каждый раз пересекали его, преодолевая примерно двести ярдов пути, что могло быть очень утомительно для маленьких ножек. Старый Жёлтый Джек приветствовал нас, прыгая к нам, зная, что мы его очень боимся из-за того, что у него всего три ноги и один глаз, и изо всех сил стараясь быть дружелюбным, как старый пират или что-то подобное, которому просто нужны друзья, с которыми можно поговорить.

Мистер Бедгуд обожал видеть наши деньги, а его толстая беззубая жена смеялась над нами, уже одетыми в костюмы. Тихая маленькая Дебби Стрингфилд была в своих пушистых заячьих ушках и розовой пижаме с ножками, к которой вместо хвоста был пришит белый пушистый шарик, а у моей сестры Пэтси за спиной висела странная маска птицы, а в руке она держала волшебную палочку, сделанную из картонной части вешалки для одежды и раскрашенную цветными карандашами. У меня был пристегнут мой пиратский меч времен Гражданской войны, и я вдруг очень разозлился на себя за то, что не использовал его против Сниппера и картофелеведицы!

Мы купили разноцветные бенгальские огни, арбузные желейные конфеты, леденцы-«челюстеломы» со вкусом жевательной резинки, жевательную резинку со вкусом зеленого яблока и несколько батончиков Seven-Ups. Даже больше , чем несколько. Seven-Ups — это молочный шоколадный батончик с разными начинками… зеленое желе, жареный миндаль, хрустящие рисовые конфеты, сливочная ванильная начинка и вишневая начинка — все в одном батончике! Это был мой любимый, и хотя Терри обычно было трудно показывать свои эмоции, я знала по блеску в его безумных голубых глазах мелунджена, что Seven-Ups — это и его любимые лакомства. И, конечно же, колу. Не могла не выпить колу.

Уже почти стемнело, когда мы все вернулись к большому дубу в моем палисаднике: обычному месту встречи нашей компании. К тому времени с нами было как минимум еще восемь детей, одетых как дьяволы, ангелы, привидения, сказочные принцессы и клоуны. Мы безумно рассказывали историю нашего приключения, и Куинси снова начала плакать, рассказывая свою версию. Все маленькие девочки собрались вокруг нее, гладили ее и в конце концов заставили ее перестать рыдать. Ее улыбка была для меня прекрасна. Я любила Куинси. Я гордилась тем, что спасла нашу Куинси из лап злой ведьмы. И, конечно же, Терри.

Мы были безумны. Через полчаса мы пошли собирать сладости к хижине ведьмы. Она подошла к своей двери и облила нас кипятком, но мы знали, что она либо сделает это, либо застрелит нас гвоздями из своего обрезанного ружья, поэтому мы убежали, как только тихая и проворная Дебби постучала и скрылась. Горячая вода попала на Сниппера. Он умер на следующий день от ожогов. Мы нашли его под нашим дубом. Он прополз весь путь по улице Бинкли, чтобы найти нас. Он любил нас так же, как старый Джек Одноглазый любил нас. Терри спросил у моего папы, может ли он одолжить нашу лопату и выкопать яму далеко за садом, и папа сказал «да». Так Терри выкопал яму глубиной двенадцать футов, пока вся наша соседская компания — все двадцать один человек — собрались вместе, чтобы похоронить Сниппера, плача и говоря, что мы очень по нему скучаем.

«Прощай, С-сниппер! Прощай, С-сниппер! Мы будем скучать по тебе, С-сниппер. Прощай!»

* * * *

Какой замечательный Хэллоуин! Но у нас было немало и других, не менее хороших. И одно-два Рождества. Но в основном Хэллоуины, ведь Хэллоуин — самый любимый и веселый праздник для всей банды с Бинкли-стрит. Мы даже однажды устроили вечеринку в честь Хэллоуина в июле! Терри просто повезло с днём рождения. Мы все ему завидовали больше, чем когда-либо говорили. Ну, по крайней мере, я завидовала. Вроде как .

OceanofPDF.com


«Вам обязательно нужно попробовать это лакомство», Марк Маклафлин

1.

Из книги «Искусство жизни» (The Fine Art Of Living) , неопубликованной автобиографии Эрики Финлей Пенниуистл Нельстром Вонг Вультейн:

Трудно поверить, что я когда-то была младенцем. Мне хотелось бы думать, что я просто появилась на свет уже взрослым из-под лба отца, как Афина, но роды никогда не бывают такими простыми. И, конечно, если бы я пошла по пути Афины, я могла бы вообще избежать встречи со своей матерью.

Отец был добрым, хотя и ничем не примечательным, похожим на плюшевого мишку мужчиной. Мать была шумной, нуждающейся в внимании и ужасной пьющей женщиной. Нет, подождите — технически, она очень хорошо умела пить. Но это делало её ужасным человеком.

От неё я узнала о зависимости. Она была зависима от алкоголя, разных наркотиков и глупых мужчин. Потеря привлекательности стала для неё лучшим, что когда-либо случалось. Я много раз попадала в зависимость и выходила из неё. Знаете, как это бывает: открываешь для себя новое удовольствие, пробуешь его время от времени. И вот уже начинаешь и заканчиваешь день с этого, пока не становится плохо. В какой-то момент я пристрастилась к сушеным перуанским паукам — жевала их, делала из них кофе и весь день пребывала в шелковом паучьем угаре. Мой пятый муж, Осбо, помог мне справиться со всей этой неразберихой. Осбо, какой замечательный человек. Одно упоминание его имени вызывает такие приятные воспоминания.

В отличие от матери, которая не была привередливой, я посвятила свою жизнь тому, чтобы быть невероятно разборчивой. Я выжившая, а выживших нужно вознаграждать. Если другие меня не вознаградят, что ж, тогда я просто буду баловать себя. Поэтому я позволила себе одну особую зависимость: потребность быть окруженной роскошью. Изысканные украшения. Великолепные наряды от гениальных дизайнеров. Экзотические деликатесы из чужих стран. Редкие книги. И, конечно же, высшая роскошь: магия.

Наступит день, когда мне придётся отказаться от одежды и украшений, но магия всегда будет частью меня. Мои последние два мужа — один из которых был мой дорогой Осбо — были ведущими экспертами в этой области. Поскольку это тайная дисциплина, им приходилось жить в тени.

Но они жили хорошо.

* * * *

Госпожа Вультейн пригласила на ужин шестерых; приглашение было отправлено им по четким черным карточкам с надписью, выполненной золотой фольгой. Каждому гостю было велено привести с собой одного спутника. Тринадцать человек за столом не беспокоили хозяйку: это была женщина, пережившая странные болезни, еще более странные путешествия и слишком много лет опасной жизни. Тринадцать? Да ну. Просто еще одна цифра.

Вдова гордо прошла по столовой, наблюдая, поправляя и порой хваля своих слуг во время подготовки к вечеру. На ней были черные шелковые брюки и соответствующая блузка с открытыми плечами. Она знала, что это очень молодежная мода, но это не имело значения. У нее было прекрасное лицо, царственно угловатое и бледное, как молоко; длинные серебристые волосы; ровные, белые зубы; и мягкие, тонкие руки, смазанные дорогими кремами. И у нее все еще были гладкие, прекрасные плечи: об этом мир имел право знать, и она отказывалась их скрывать.

Девушка с печальными глазами и нежными чертами лица насыпала орехи в хрустальное блюдо.

«Минутку, дорогая», — сказала госпожа Вультейн властным, звонким голосом. Ее правая рука, поднятая на уровне глаз, подчеркивала слова. «Кешью? О нет, нет, нет. Моим гостям кешью точно не понравятся».

«У нас закончились семена морроки, — прошептала служанка. — Я нашла эти в кладовой для прислуги. Они очень хорошие. И выглядят так же».

«А ты выглядишь как меланхоличный щенок. Значит, я должна кормить тебя объедками и заставлять делать свои дела на улице?» Вдова закатила глаза и вздохнула. «Если тебе так нравится, отнеси его в свою комнату. А для гостей приготовь ягоды праку. Я знаю, что у нас где-то их целые ведра».

Горничная взяла тарелку и прошла несколько шагов. Затем остановилась и обернулась. «Пожалуйста, не увольняйте меня. Я знаю, что я простолюдинка. Но ничего не могу с этим поделать».

Миссис Вультейн шагнула вперед и положила прохладную руку на щеку девушки. «Ваши вкусы просты. Но вы… вы, Вексина… не из простых». Она легонько провела пальцами по прическе служанки — собранному в пучок густому рыжевато-коричневому локону. «Я бы никогда не окружила себя простыми людьми. А теперь уходи, щенок. Нужно работать».

Горничная нервно улыбнулась и поспешно ушла.

Вдова обратила внимание на сервировку стола. Пять вилок, пять ложек, три ножа на каждую тарелку — и тарелки были именно такие. Стеклянные, золотые, серебряные и из полированной кости: двух одинаковых не было. Свечи из зеленого ящеричного жира. Салфетки с узором — козы, моль и кинжалы — совпадающим с узором гобеленов на стенах.

Она вошла в большой зал, чтобы убедиться, что экспозиция в порядке. Любопытные предметы, или, возможно, произведения искусства, наверняка позабавят и озадачат ее гостей. Эта груда блестящего металла, казалось, была составлена из частей разобранной золотой гарпии. Крыло и грудная клетка венчали груду; по краям можно было разглядеть позвоночник, бедро и какие-то экстравагантные механические органы.

Она вошла в библиотеку и прогулялась вдоль длинного ряда книг. Как же она любила книги! Они были её верными, молчаливыми друзьями, всегда готовыми поделиться. Многие из них были первыми изданиями, подписанными авторами. Вот, например, особенно редкий экземпляр — « Слушайте плачущих мертвецов» , сборник стихов Августа Фигга, каннибала. А вот — «Скрытая сила карт» Бенсона Фелпса. Как иронично, что он погиб, заблудившись на сафари. В библиотеке была только одна кулинарная книга: « Щепотка этого, щепотка того» Якоба Нельстрома, её третьего мужа. А ещё была изданная частным образом книга «Миры великолепия: История семьи Вультейн» её последнего и самого любимого мужа, Осбо. Его любовь сделала её самой счастливой женщиной на свете. Будет ли она когда-нибудь снова так счастлива? Возможно, возможно. Она не исключала никакой возможности.

Миссис Вультейн устроилась в углу мягкого дивана, задрапированного кружевами, у камина. На небольшом столике рядом с ней лежала стопка маленьких коробочек, рулон черной оберточной бумаги, скотч и ножницы. Она взяла коробочку и, улыбнувшись, потрясла ею у уха.

Этот тихий писк был просто бесценен.

2.

Из книги «Искусство жизни» :

В те времена, когда я была авантюрной незамужней девушкой, я много путешествовала, и одним из моих парней был шпион по имени Никос. Мы никогда не говорили о браке, но очень сблизились. Никос продавал секреты тому, кто больше заплатит, невзирая на последствия. Я помогала ему в нескольких заданиях, просто ради острых ощущений. Но это была опасная игра, даже по моим крайне либеральным меркам. Его нашли с выпотрошенными внутренностями в подсобке французской пекарни. Позже я нашла микрофильм в круассане.

Я многому у него научилась, и в итоге мои усилия переключились со шпионажа на политику. Я встречалась и вступала в интимные отношения со многими влиятельными мужчинами, большинство из которых были женаты, — и я вела записи. В моей мочалке была спрятана крошечная камера.

Ах, когда дело доходит до романтики, влиятельные мужчины — всего лишь марионетки. Они могут быть слабыми, глупыми. У меня был довольно долгий период, когда я получала удовольствие, дергая их за ниточки. Я даже не использовала магию.

Эти факты помогают объяснить, почему я не плачу налоги… почему мне не нужен паспорт, чтобы путешествовать по миру… почему нет никаких публичных записей о моих браках или даже о моем рождении. Я женщина, хранящая бесчисленные секреты. Даже адрес моего роскошного дома — это секрет. Этот особый секрет был придуман и хранился семьей Вультен. Его семья создала вокруг дома своего рода визуальный лабиринт — довольно впечатляющее достижение, если учесть, что здание больше большинства соборов.

Конечно, все мои друзья знают, как найти этот дом. Большинство также знают, как вести себя тихо. А вот друзья, которые начинают слишком громко говорить… ну, они довольно быстро учатся вести себя потише.

Хочу подчеркнуть, что я не использую магию каждый день. Могут пройти месяцы, прежде чем я даже подумаю о её применении. Я могу быть находчивым и сам по себе. Мне нравится решать проблемы и выяснять, почему люди делают те странные, но интересные вещи, которые они делают.

Конечно, магия не даёт человеку права делать абсолютно всё. Есть пределы. Магия — это всего лишь усилитель реальности. Я не могу просто похлопать злого человека по плечу и сказать: «Теперь ты хороший». Я не могу просто указать вверх и сказать: «Пусть на меня обрушатся все деньги мира». Нет, нет, нет. Сначала я должен найти способ, запустить механизм, включить усилитель — так сказать! — и затем надеяться на лучшее. Ничто не является абсолютно определённым ни для кого .

* * * *

Гости — все бледные, темноволосые заядлые курильщики — прибыли пешком. Им пришлось оставить свои машины припаркованными в миле от дома, в заброшенном складе. Каждому гостю при входе в базальтовые просторы Дома Вультейна вручили бокал шампанского красновато-золотистого цвета. Они общались, смеялись и сплетничали в большом зале. Над головой полная луна светила сквозь огромный световой люк. Окно было приоткрыто, чтобы впустить ночной воздух.

Вексина пополняла тарелки ягодами праку, пока ее сестра Осметта несла большое блюдо с закусками. Осметта была херувимом с широкой талией и маленькими темными зубами. Она понятия не имела, какие деликатесы несет, и не испытывала никакого желания их пробовать.

Когда госпожа Вультейн появилась, все взгляды обратились к парадной лестнице. На ней все еще были шелковая блузка и брюки, а волосы были высоко уложены в блестящий нимб, с тонкими прядями, ниспадающими на ее стройную шею.

Она ходила среди гостей, выслушивая предположения по поводу золотого зрелища. «Моя дорогая Силуэтта, — сказала она стройной девочке с вялыми черными волосами и нервными глазами. — Так рада тебя видеть. Надеюсь, ты пришла с хорошим аппетитом. Ты сейчас ешь ?..» Шесть лет эта малышка питалась различными мазями, которые ей наносили на кожу.

Силхуэтта схватила с подноса трилобита, выпитого в коньяке. «Боюсь, что да. Я на собственном горьком опыте убедилась, что кишечнику, как и мышцам, необходимы тренировки».

Вдова заметила загорелого мужчину с белой прядью в рыжевато-коричневом хвосте и похлопала его по руке. Он широко улыбнулся и обнял ее.

«Прошло уже столько лет, Эрика», — прошептал он ей на бледное ухо. «Нельзя ли просто отправить всех этих ужасных людей домой?»

«Тиндер, ты неисправим», — прошептала она в ответ. «Представь себе, флиртовать с женщиной, которая скоро уйдет».

Пользователь Tinder с удивлением посмотрел ей в глаза. «Что ты хочешь сказать?»

Она пожала плечами. «Ничего, кроме правды». Она поднесла палец к его подбородку и закрыла ему рот. «А теперь пойдем ужинать».

Седовласая женщина подошла к столу, протянув руки и маня пальцами. Остальные тут же последовали за ней — даже те, кто стоял к ней спиной.

Госпожа Вультейн заняла место во главе длинного стола. После того как гости расселись, слуги, по указанию, принесли корзинки с черным хлебом и небольшие миски с супом из кузнечиков. Они наполнили бокалы вином, прозрачным как вода.

Несколько минут вдова наблюдала, как ее гости макают кусочки хлеба в суп.

Силхуэтта кивнула в сторону бокала вдовы. «Смотрите, она даже не притронулась к вину». С ее губ сорвался тонкий смешок. «Может, она привела нас всех сюда, чтобы отравить».

Старуха вздохнула. «Я никогда не устраиваю званые ужины без повода. Но массовое убийство сегодня не входит в планы. Я не притронулась к своему вину, потому что алкоголь меня больше не возбуждает». Она тревожно улыбнулась. «Я собрала вас всех здесь, чтобы попрощаться. Скоро меня не станет. Я покончу с этим миром, и сегодня вечером я поделюсь с вами своими планами».

3.

Из книги «Искусство жизни» :

Я помню нечто очень необычное и абсолютно судьбоносное , что случилось со мной в детстве. Мы жили на окраине небольшого городка, недалеко от лесистой местности. Мои родители ушли по делам и оставили меня одного. В те времена родители не беспокоились о таких вещах, как «плохие незнакомцы». И это было днем: в те дни плохие вещи случались только ночью. Во всяком случае, то, что со мной произошло, не было чем-то плохим. Это должно было случиться. Несколько мужчин — или, скорее, человекоподобных существ — подошли ко мне, когда я играл на заднем дворе.

Судя по тому, что я узнала за эти годы, теперь я думаю, что когда-то они были людьми, но годы магической жизни сделали их совсем другими. Они сказали мне, что поняли, что я очень особенная молодая леди. Меня это польстило, но и немного напугало. Я увидела, что у одного из них под кожей шевелится шишка, и помню, как спросила: «О, вы больны?»

«О нет. У каждого из нас есть по одному. Видите? Мы отдали их друг другу». И вот я сидела на заднем дворе, наблюдая за этими подвижными комочками, которые двигались по их рукам и груди.

Они, казалось, были очень довольны своими бугорками. Затем они подробно рассказали мне, для чего эти бугорки нужны. Объяснить это словами было бы слишком сложно — их выражения лиц говорили сами за себя, — но весь этот опыт можно суммировать так: некоторые подарки особеннее других.

* * * *

Пока госпожа Вультейн наслаждалась своим биском (ложкой: никаких макания и стекания жидкости для нее не было), она заметила, что многие из ее гостей бросали мимолетные взгляды по комнате, рассматривая картины, статуэтки на приставных столиках и даже люстру из бледно-розовых хрусталей и рубинов. Ее это не смущало.

«У меня есть одна вещь, — заявила она, — которая мне чрезвычайно дорога… вещь, которую следует завещать особенному человеку. Если кто-нибудь из вас сможет доказать, что это именно тот человек, то, пожалуйста, заберите её себе».

«Я не могу поверить своим ушам», — написал пользователь Tinder.

«Недоверие — визитная карточка простодушных. По крайней мере, так говорят некоторые». Госпожа Вультейн доела последнюю ложку сливочного биска, затем ловко указала мизинцем на пустую тарелку. Слуги убрали суп. Они начали приносить салаты из семиконечных листьев и розовых водорослей.

Молодой человек с круглым лицом и растрепанными бровями повернулся в своем кресле к Тиндеру. «Неужели мы должны предположить, что вы более достойны расположения Эрики, чем все остальные?»

Тиндер сверкнул своей широкозубой улыбкой. «Мы с Эрикой довольно хорошо знакомы, Моян. Ты бы не понял».

Молодой человек ответил ему улыбкой. «О, но я бы с удовольствием».

С криком возмущения Тиндер схватил нож и, перепрыгнув через стол, опрокинул бокалы с вином и салаты. Моян зевнул, вытащил из кармана куртки небольшой пистолет и выстрелил зубастому мужчине в левый глаз.

У таблички с именем вдовы слуги убрали злополучный салат, унесли тело и подали небольшие порции фруктового мороженого с различными вкусами.

«После этих неприятностей, — сказала госпожа Вультейн, — нам нужно очистить вкусовые рецепторы».

После этого подали еще несколько блюд, и гости долго и щедро хвалили ее за выбор. Она лишь кивала и наблюдала.

В какой-то момент Осметта вынесла поднос, доверху заваленный коробками, обернутыми черной бумагой. Вексина помогла, поставив по одной коробке перед каждым гостем. Много пакетов осталось.

«Мои слуги тоже могут взять по одному», — сказала старуха. Служанки и дворецкие тихо, но с нетерпением направились за своими подарками.

«А теперь разверните! Разверните!» — миссис Вультейн захлопала в ладоши, как восторженная школьница.

Клочки черной бумаги разлетелись по воздуху. Крышки коробок распахнулись. Раздалось несколько вздохов, а затем множество криков.

Вдова продолжала хлопать в ладоши. Она хихикала, когда из кукол выпрыгивали личинки размером с большой палец, с человеческими лицами и клешнями, похожими на клешни краба, и впивались в своих жертв. Лица этих крошечных существ напоминали лицо миссис Вультейн во всем, кроме одной детали: у седовласой женщины не было кольчатого, остроконечного рта миноги.

Стулья падали назад, тела опрокидывались. Прежде чем Силуэтта рухнула на пол, она выдавила из себя жалкую улыбку и крикнула «Спасибо» хозяйке.

«Пожалуйста», — сказала вдова. Затем она на цыпочках прошла мимо корчащихся тел и вышла из столовой.

4.

Из книги «Искусство жизни» :

Меня огорчает всякий раз, когда я встречаю бедную молодую женщину, которая считает, что ей никогда не удастся найти себе мужчину.

Мужчины! Мужчины, как известно, неразборчивы в выборе партнёров. При определённых обстоятельствах мужчины могут завязать отношения с чем угодно. С продуктами, бытовой техникой… Есть мужчины, которые без ума от грелок. С сумчатых. С кактусов.

Завоевать сердце мужчины так же сложно, как подхватить простуду. Давайте посмотрим, как я завоевывала сердца некоторых своих мужей:

Мистер Финлей: В тот период моей жизни я был слишком похож на свою мать — слишком нуждался в внимании, слишком жаждал мужчин. Я использовал секс, чтобы заполучить этого. Я, по сути, просто бросился к нему. У нас было несколько хороших лет, но потом я начал концентрироваться на магии, и мы отдалились друг от друга. Мне до сих пор грустно — и да, я отчасти виноват в — его смерти. Мы поссорились, и я послал его к черту. Возможно, я немного использовал магию, сам того не осознавая. И, возможно, у него была скрытая склонность к саморазрушению, которую я нечаянно выкопал. В следующее мгновение я выглянул из окна спальни и увидел, что он обливается бензином на заднем дворе. Я крикнул ему, чтобы он остановился, но это привлекло внимание только нашей любопытной соседки, которая пришла посмотреть, что случилось. А она была курильщицей.

Мистер Пеннивистл: Он был очень красив и очень богат. Я покорила его элегантностью и характером. Он также был очень трудолюбив и проводил много времени в офисе. У нас были слуги, поэтому я могла сосредоточиться на своих интересах, и, конечно же, на магии. Он ничего не подозревал: он был поглощен совещаниями, отчетами, слияниями и коктейльными вечеринками. Я была его прекрасной женой-трофеем, и он никогда не знал, что его трофей может творить чудеса. У него случился ужасный сердечный приступ, и, когда он сидел у больничного окна (он отказывался оставаться в постели), умирая, я рассказала ему все о себе. Он сказал: «Дорогая, не глупи», и затем его не стало. Поэтому я вернула его к жизни и поддерживала его существование несколько секунд, просто чтобы показать ему кое-что. Это потребовало некоторых усилий, но оно того стоило.

Мистер Нельстром: Он был очень серьезным человеком. Он был шеф-поваром и многому меня научил в искусстве приготовления пищи. Начинают с лучших ингредиентов, а затем работают, отталкиваясь от них. Время тоже невероятно важно. Пик вкуса не длится вечно! Но с годами мой мистер Нельстром начал пропускать несколько ужинов, и мои глаза и уши в обществе подсказывали мне, что он встречается с грубоватой молодой девушкой с огромной грудью и крошечным мозгом. Можете себе представить, как я себя чувствовала? Мой гурман за обеденным столом был гурманом в спальне. Немыслимо. Поэтому я очень строгим голосом сказала ему уйти. Но возникла проблема, очень похожая на эпизод с мистером Финлеем. Он ушел — и больше не останавливался . Опять же, должно быть, я задела какой-то его печальный внутренний недостаток. В конце концов, я развелась с ним. Я догнала его на дороге в Италии — он был просто тощим существом, постоянно ходил — и побежала рядом, держа бумаги, пока он их подписывал.

Это были мои первые три мужа, и я признаю, что у меня было небольшое преимущество, поскольку я обладаю магическими способностями. Но на самом деле каждый человек — каждое живое существо — в той или иной степени обладает магией. Им просто нужно научиться её находить. Принимать её. И, конечно же, использовать её .

* * * *

Четыре часа спустя госпожа Вультейн вернулась в столовую. Она выкурила сигарету с гвоздикой, ожидая, пока гости придут в себя. Когда наконец гости сели на свои места, она приказала пяти своим сонным слугам принести основное блюдо.

«Мне пришлось самой готовить это блюдо, — сказала она, — и, не стесняясь признать, это потребовало немалых усилий».

Вексина прислонилась к буфету. Дрожащей рукой она приложила руку к кровоточащей ране под ключицей. «Что ты с нами сделала?»

«Ах, вот это», — сказала старушка. — «Небольшой сувенир на память обо мне».

Служанка осторожно прижала палец к ране. «О! Кажется, она уже зажила». Она глубоко вздохнула и сказала своей работодательнице: «Мне страшно».

Вдова рассмеялась. «Страх — это всего лишь симптом невежества. Заметь, я не называю тебя „глупым“. Скорее, я обращаю твое внимание на то, что ты многого не знаешь. Ты молод и неопытен. Ты должен научиться доверять. Конечно, ты можешь доверять мне. У меня нет причин тебя уничтожать. Я слишком циничен, чтобы делать это ради развлечения! Поэтому, если я что-то сделаю для тебя или тебе , это, вероятно, тебе поможет. Понимаешь?»

Вексина медленно кивнула. «Да, думаю, я боюсь. Хотя всё ещё боюсь». Она слегка приподняла брови. «Но, пожалуйста, не волнуйтесь обо мне. Страх со временем пройдёт».

Миссис Вультейн тепло улыбнулась. «Вы стараетесь. Искренне стараетесь. Мне это нравится». Затем она обратилась к гостям: «Далее — основное блюдо. Фирменное блюдо нашего дома! После этого вы можете взять любые мои безделушки и сувениры, какие захотите. Загрузите их в свои машины. Вызовите грузовики. Можете подраться за них, если нужно».

«Должна сказать, всё это очень…» — Силхуэтта подобрала слово. — «…спонтанно!»

«Да, для всех вас. Но я планировала этот вечер довольно давно, — сказала вдова. — Полагаю, у меня есть слабость к неожиданным сюрпризам. И почему бы нет? За эти годы мне и так достаточно сюрпризов преподносили, и все они сделали меня лучше. И, кстати, о сюрпризах: в подвале есть огромный сейф. Код от него выгравирован на ручках десертных вилок. Мое сокровище, дорогие мои, — ваш десерт. Но сначала…»

Она тихонько хлопнула в ладоши, и слуги принесли несколько подносов с крышками, которые расставили на столах через равные промежутки.

«Приятного аппетита», — прошептала госпожа Вультейн.

Слуги подняли крышки подносов, открыв взору большие, дымящиеся куски жареного мяса. Вексина и Осметта начали нарезать аппетитные горки изогнутыми ножами.

«Что касается моей самой ценной вещи…» — Вдова посмотрела на своих гостей. — «Я до сих пор не знаю, кому она должна принадлежать».

5.

Из книги «Искусство жизни» :

Так как же мне удалось заполучить двух своих последних мужей — тех самых, волшебных?

Мистер Вонг: Очень красивый, экзотический мужчина — наполовину китаец, на четверть француз, а последняя четверть…! Его бабушка по материнской линии была цирковой рептилией. У него были чудесно выточенные черты лица и слегка зеленоватый оттенок кожи. Он всегда был голоден, поэтому я покорила его, приготовив ему чудесную еду. Признаюсь, большинство рецептов были от мистера Нельстрома. Мистер Вонг предпочитал сырое мясо, поэтому мне пришлось внести некоторые изменения.

Мистер Вонг показал мне, как заставить животных понимать человеческие слова, а ещё он научил меня медленно танцевать. Второй навык, конечно, не волшебный, но никто раньше мне этого не показывал. Это было весело. Сексуально. Это заставляло меня чувствовать себя молодой.

Но со временем мистер Вонг мне надоел. С годами он становился всё больше похожим на рептилию. Он вырос — не стал толще, просто пропорционально увеличился в размерах. Он всё ещё был симпатичным, но огромным и холодным на ощупь. В конце концов, всё, чего он хотел, это есть и греться на солнце. Поэтому мы расстались. Я слышал, что теперь у него есть хвост.

Мистер Вультейн: Ах да, Осбо! Он был единственным, кто меня когда-либо зацепил ! Я познакомился с Осбо Вультейном на кинофестивале. Он увидел во мне сильную женщину и просто не мог не заполучить меня. Он был потрясающим мужчиной, очень красивым и мужественным для своего возраста. Когда он появился у моей двери с Книгой Тота, я понял, что он — тот, кто мне нужен. Мы путешествовали по землям, которые большинство людей считают мифическими, и встречали людей, которым не место было жить. Вы знали, что в Канаде есть долина, где у всех желтые глаза, и плато в Аргентине, где у женщин четыре груди? Говорят, технологии делают мир меньше — не верьте этому! Он все еще достаточно велик, чтобы в нем было множество укромных мест. У нас с Осбо было много захватывающих приключений. Но самое лучшее — мы могли разговаривать, делиться своими проблемами, разбираться в разных вещах и смеяться! Мы прожили вместе семнадцать чудесных лет. А потом пришли Ночные Птицы и унесли его.

Я говорю людям, что я вдова, но сама до сих пор не уверена. Когда-нибудь я отправлюсь туда, где гнездятся Ночные Птицы, и посмотрю, что смогу там обнаружить. Дело в том, что оттуда не вернуться. Но ради Осбо Вультейна я бы сделала всё что угодно. Даже невозможное.

* * * *

Среди гостей раздался ропот. Внезапно Моян встал. «Я убил, чтобы доказать свою любовь к тебе! Твоя драгоценная вещь должна быть моей».

Силхуэта откашлялась. «А как же я? По крайней мере, я говорю „спасибо“, когда получаю подарок».

Другие гости высказывали свои доводы, желания, опасения. Вдова просто кивала. Столько жадности. Столько карьеристов. Но все же ей нужно было выбрать одного, и как можно скорее.

«Может быть, я…» — пробормотал тихий голосок.

Миссис Вультейн оглядела комнату. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это Вексина заговорила. «Ты? Расскажи мне поподробнее, щенок».

Слуга с печальными глазами подвинул кусок мяса на ближайшую тарелку. «Я так много для тебя работал. Даже несмотря на то, что ты меня до смерти пугаешь».

«Верно». Вдова поднялась со стула. «Вы — выжившая, а выживших следует вознаграждать».

Тонкие металлические крылья разорвали шелковую блузку госпожи Вультейн сзади. Она медленно сорвала с себя одежду, наслаждаясь резким треском ткани. Она предстала обнаженной перед гостями, обнажив золотые руки и ноги, золотую грудь и бедра. Теперь перед гостями предстало ее тело, новое и улучшенное. От ее собственной плоти остались только голова, плечи и руки.

Она взяла с подноса круглый кусок мяса и предложила его Вексине. «Возьми, дорогая. Возьми мое сердце».

Как всегда, служанка делала всё, что ей говорили.

Госпожа Вультейн посмотрела служанке в глаза. «Безвкусный подарок, но правильный. Ты печальное, болезненное создание. Ты получишь это лакомство, и оно тебя накормит». Она поднесла губы к уху служанки. «В ящике моей тумбочки лежит рукопись. В ней собраны все мечты и тайны моей жизни. Прочитай ее, извлеки из нее уроки, а затем сожги».

Затем она резко повернулась к столу. «Что касается вас всех… Мое бесполезное старое тело — ваше». Она указала на мясо. «Простите меня за то, что я подсунула вам этот короткий сон, но в приготовлении еды время решает всё. Попробуйте жаркое, и я думаю, вы согласитесь: меня нельзя обвинить в безвкусице».

Металлические крылья вдовы медленно взмахнули один раз, два раза. Затем они начали бить с удвоенной силой, стремительно превращаясь в золотистое пятно. Защитные золотые ножны скользнули по ее рукам, а щиты поднялись со спины, прикрывая плечи.

«Я иду, Осбо», — сказала она.

Появилось еще несколько изогнутых щитов, которые, сливаясь воедино, образовали изящный шлем вокруг ее головы.

Эрика Финлей Пеннивистл Нельстром Вонг Вультейн взмыла из столовой в большой зал и поднялась вверх через открытый световой люк.

Вексина сидела на полу, жадно поедая свой подарок, словно яблоко. Но да, о да, он был намного слаще. Она сняла заколки с прически, встряхнула свои длинные, блестящие волосы и смеялась, смеялась и смеялась.

OceanofPDF.com


Преступления леди Фаулис, Элиза Линн Линтон.

Первоначально опубликовано в сборнике «Истории о ведьмах» (1861).

Далее в записях упоминаются более знатные имена. Кэтрин Ройсс, леди Фаулис, и её пасынок, Гектор Мунро, были осуждены 22 июня 1590 года за «колдовство, заклинания, чародейство и отравление». На пути леди стояли два человека: Марджери Кэмпбелл, молодая леди из Балнагоуна, жена Джорджа Ройсса или Росса из Балнагоуна, брата леди Кэтрин; и Роберт Мунро, её пасынок, нынешний барон Фаулиса и брат вышеупомянутого Гектора Мунро. Если бы эти двое умерли, то Джордж Росс мог бы жениться на молодой леди Фаулис, что принесло бы ему и его семье материальную выгоду. Ссора Гектора была вызвана им самим и была с Джорджем Мунро из Обисдейла, старшим сыном леди Кэтрин. Обвинения против леди Кэтрин заключались в следующем: незаконное изготовление двух глиняных картин или изображений, представляющих молодую леди из Балнагоуна и Роберта Мунро, на которых изображены две известные ведьмы, Кристиан Босс и Мариун МакАлестер, также известная как Лоски Лонкарт, помещенные в комнату и обстрелянные эльфийскими стрелами — древними копьями или наконечниками стрел, найденными в Шотландии и Ирландии и имеющими большое значение во всех вопросах колдовства. Но глиняные изображения не были разбиты наконечниками стрел, хотя в них стреляли восемь раз, а на последующем испытании — двенадцать раз, и таким образом заклинание было разрушено на время; но Лоски Лонкарт получила приказ изготовить еще, что она и сделала по собственному желанию. После этого леди и двое ее сообщников сварили в амбаре в Драмнине чан или ведро яда, который должен был быть отправлен Роберту Мунро. Ведро протекало, и яд вытек, за исключением очень небольшого количества, которое попробовала несчастная пажница, принадлежавшая леди, и «продолжала отравлять его вместе с жидкостью». Затем приготовили еще одну «порцию» или банку яда; на этот раз двойной силы — ее изготовителем был старый грешник Лоски Лонкарт, причастный ко всем приготовленным злым пирогам. Эту банку отправила молодой помещик приемная мать леди Кэтрин; но она разбила «порцию» по дороге и, подобно пажу, попробовав содержимое, поплатилась за свое любопытство жизнью. Яд был настолько ядовит, что ни коровы, ни овцы не прикасались к траве, на которую он упал; и вскоре трава засохла в ужасном воспоминании об этом преступлении. Более успешными оказались ее попытки отравить молодую леди Балнагоун. В её «песне» рассказывается, что бедная девушка, попробовав адские зелья своей невестки, заболела неизлечимой болезнью; боль и страдания, которые она перенесла, вызвали отвращение даже у той негодяйки, которая подсыпала яд, Кэтрин Нивен, которая «была настолько возмущена, что сказала, что это было самое ужасное и жестокое зрелище, которое она когда-либо видела». Но она не умерла. Молодость и жизнь были в ней сильны и победили даже злобу и яд — победили даже дьявольскую решимость леди, «что она любыми средствами, где бы они ни находились, от Бога на небесах или от дьявола в аду, чтобы уничтожить и низвергнуть Марджори Кэмпбелл». Ничуть не испугавшись, леди посылала повсюду, и теперь уже открыто, за различными ядами; Она советовалась с «египтянами» и известными ведьмами, чтобы определить, что лучше всего «подойдет к цвету лица» ее жертв, и следует ли добавлять крысиное яйценосное, которое было ее любимым лекарством, в яйца, бульон или капусту. Она также платила большие суммы за глиняные статуэтки и эльфийские стрелы, чтобы стрелять в них, и ее злодеяния в конце концов стали настолько очевидными, что даже ее высокое положение не могло их затмить. Ее арестовали и привлекли к ответственности, но частным обвинителем был Гектор Мунро, который вскоре сменил место адвоката на место члена коллегии присяжных; а в состав жюри вошли зависимые от Фаулиса люди. Таким образом, ее оправдали; хотя многие из ее приспешников ранее были осуждены и сожжены по тем же обвинениям, что и теперь; в частности, Кристиана Ройсс, которая, признавшись в использовании глиняной статуэтки и эльфийских стрел, была тихо сожжена за то же самое.


Суд над Гектором Мунро имел несколько иной характер. Его мачеха, похоже, не слишком доверяла простому колдовству: она полагалась на факты, а не на заклинания, и предпочитала лекарства чарам; но Гектор был более суеверным и более трусливым. В 1588 году он общался с тремя известными ведьмами, чтобы спасти своего старшего брата Роберта; ведьмы «осквернили волосы Роберта Мунро и осквернили ногти на его пальцах и руках»; но Роберт умер, несмотря на эти чары, и теперь Гектор был главным человеком в семье. Обрезки ногтей, обрезки волос, вода, в которой были заложены зачарованные камни, черные патерностеры, запрещенные пледы и ткани — все это имело для него такую же силу, как и «ратун пойсун», столь любимый ее мачехой; и способ его предполагаемого убийства основывался именно на таких средствах. Они составляли достойную пару и воплощали в себе значительную часть интеллекта и морали того времени. После небольшого предварительного колдовства, предпринятого вместе с его приемной матерью, Кристианой Нейл Дейзелл, и Мариауной МакИнгареах, «одной из самых известных и отъявленных ведьм страны», было объявлено, что больной Гектор не выздоровеет, если главный человек его крови не пострадает за него. Этим человеком оказался не кто иной, как Джордж Манро из Обисдейла, старший сын леди Кэтрин, жизнь которого должна была быть отдана, чтобы жизнь Гектора могла быть спасена. Джордж, следовательно, должен был умереть; не от яда, а от колдовства; и первым шагом было обеспечить его присутствие у постели Гектора. Больной нетерпеливо послал к нему «сеу пуатес» или гонцов; И когда он наконец пришёл, Гектор не сказал ему ни слова, после своего угрюмого ответа ничего не подозревающему сводному брату: «Теперь лучше, раз ты пришёл?», — вместо этого он целый час сидел, положив левую руку в правую руку Джорджа, и молча, согласно указаниям своей приёмной матери и ведьмы, произнёс первое заклинание. Той ночью, через час после полуночи, две женщины отправились на «участок земли, расположенный между двумя поместьями», и там вырыли могилу длиной с Гектора, недалеко от морского прилива. Через несколько ночей после этого — и это тоже был январь — Гектора, завёрнутого в одеяла, вынесли из постели и положили в эту могилу; он, его приёмная мать и М'Ингареах молчали, как смерть, пока Кристиана не поговорила со своим хозяином, дьяволом. Затем на могилу лорда засыпали дерном, и ведьма МакИнгареах села рядом с ним, а Кристиана Дейзелл, держа на руках мальчика, прошла девять бороздок, вернувшись к могиле, чтобы спросить ведьму: «Кого она выбрала?» МакИнгареах, конечно же, подстрекаемая дьяволом, ответила: «Она выбрала мистера Гектора, чтобы он жил, а его брата Джорджа — чтобы он умер за него». Эта церемония повторилась трижды, а затем все молча вернулись в дом, мистера Гектора, как и прежде, несли в одеялах. Самое странное было то, что мистер Гектор не был убит во время церемонии.

Гектор Мунро теперь был убежден, что было сделано все возможное, и что его сводный брат неизбежно станет его жертвой. В знак благодарности он назначил Макингареах пастушкой своих овец и так возвысил ее, что простые люди не осмеливались противостоять ей, рискуя своей жизнью. В обществе ходили слухи, что он благоволил ей, «если бы она была его собственной женой»; и однажды он убрал ее с дороги «за свой счет», когда ее вызвали в суд для ответа на обвинение в колдовстве. Но, несмотря на огромные доказательства против него, Гектор избежал наказания, как и его мачеха до него, и мы больше не слышим о глупостях и преступлениях Фаулиса. Их спасли лишь их положение и страх перед простыми людьми. Более мелкие преступления, чем их, и на основании более слабых доказательств, были достаточной причиной для осуждения еще раньше; А отравления леди Кэтрин и заклинания Гектора Манро постигла бы та участь, которой, по крайней мере, заслуживала одна из них, если бы не сила и помощь кланов.

OceanofPDF.com


«Рогатые женщины» леди Уайлд

Первоначально опубликовано в книге «Древние легенды, мистические чары и суеверия Ирландии », 1887 г.

Однажды поздно ночью богатая женщина занималась чесанием и подготовкой шерсти, пока вся семья и слуги спали. Внезапно раздался стук в дверь, и раздался голос: «Открой! Открой!»

«Кто там?» — спросила хозяйка дома.

«Я — Ведьма Единого Рога», — был дан ответ.

Хозяйка, предположив, что кто-то из соседок зашел и нуждается в помощи, открыла дверь, и вошла женщина, держа в руке пару чесальных машин для шерсти и с рогом на лбу, словно растущим там. Она молча села у камина и начала с большой поспешностью чесать шерсть. Внезапно она остановилась и громко сказала: «Где женщины? Они слишком долго медлят».

Затем раздался второй стук в дверь, и, как и прежде, раздался голос: «Открой! Открой!»

Хозяйка почувствовала непреодолимое желание встать и откликнуться на зов, и тут же вошла вторая ведьма с двумя рогами на лбу и прядильным колесом в руке.

«Уступите мне место, — сказала она, — я ведьма с двумя рогами», и начала вращаться со скоростью молнии.

И вот стук продолжался, и раздался зов, и ведьмы вошли, пока наконец двенадцать женщин не сели вокруг огня — первая с одним рогом, последняя с двенадцатью рогами.

И они чесали нить, вращали прялки, наматывали и ткали, все вместе напевая старинную рифму, но ни слова не говорили хозяйке дома. Странными на слух и ужасающими на вид были эти двенадцать женщин с рогами и прялками; хозяйка чувствовала себя на грани смерти и пыталась подняться, чтобы позвать на помощь, но не могла пошевелиться, не могла произнести ни слова и не могла закричать, ибо на нее было наложено колдовское заклятие.

Затем один из них окликнул её по-ирландски и сказал:

«Встань, женщина, и испеки нам лепешку». Затем хозяйка стала искать сосуд, чтобы принести воды из колодца, чтобы смешать муку и испечь лепешку, но ничего не нашла.

И сказали ей: «Возьми сито и принеси в него воды».

И она взяла сито и пошла к колодцу; но вода из него лилась, и она не смогла набрать ни грамма для лепешки, и села у колодца и заплакала.

Затем раздался голос, сказавший: «Возьми жёлтую глину и мох, свяжи их вместе и замажь сито, чтобы оно держало».

Она так и сделала, и в сите была вода для пирога; и голос снова сказал…

«Вернись, и когда дойдешь до северного угла дома, трижды громко воскликни: „Гора фенианок и небо над ней все объяты пламенем!“»

И она так и сделала.

Когда ведьмы внутри услышали зов, из их уст вырвался громкий и ужасный крик, и они бросились прочь с дикими воплями и воплями, и убежали в Сливнамон, где находилось их главное жилище. Но Дух Колодца велел хозяйке дома войти и подготовить свой дом к защите от колдовства ведьм, если они вернутся.

Во-первых, чтобы снять их заклятия, она окропила водой, в которой омыла ноги своего ребенка (водой для ног), дверь на порог; во-вторых, она взяла лепешку, которую ведьмы испекли в ее отсутствие, смешанную с кровью спящих членов семьи, разломила лепешку на кусочки и положила по кусочку в рот каждому спящему, и они выздоровели; и она взяла сотканную ими ткань и положила ее наполовину внутрь сундука с замком; и, наконец, она заперла дверь большой поперечной балкой, прикрепленной к косяку, чтобы они не могли войти, и, сделав все это, стала ждать.

Вскоре ведьмы вернулись, и, охваченные яростью и жаждой мести, они пришли в ярость.

«Откройте! Откройте!» — кричали они, — «Откройте, ноги в воде!»

«Не могу», — сказало существо, похожее на ноги из воды, — «я разбросан по земле, и мой путь ведет к озеру».

«Открой, открой, лес, деревья и балки!» — кричали они в дверь.

«Я не могу, — сказала дверь, — потому что балка закреплена в дверных косяках, и я не в силах сдвинуть её с места».

«Открой, открой, пирог, который мы испекли и смешали с кровью!» — снова закричали они.

«Я не могу, — сказал пирог, — ведь я весь изранен и избит, и моя кровь на губах спящих детей».

Затем ведьмы с громкими криками ринулись в воздух и убежали обратно в Сливнамон, произнося странные проклятия в адрес Духа Колодца, который желал им гибели; но женщина и дом остались в покое, а плащ, упавший с плеч одной из ведьм во время бегства, был повешен хозяйкой дома как знак ужасной ночной битвы; и этот плащ находился во владении одной и той же семьи из поколения в поколение на протяжении пятисот лет.

OceanofPDF.com


«Голос в ночи» Уильяма Дж. Уинтла

Первоначально опубликовано в книге «Призрачные проблески» (1921).

Джон Баррон был откровенно озадачен. Он совершенно не мог понять, в чем дело. Он прожил в этом месте всю свою жизнь — за исключением нескольких лет, проведенных в Регби и Оксфорде, — и ничего подобного с ним раньше не случалось. Его предки владели этим поместьем на протяжении многих поколений; и не было ни записей, ни преданий, подтверждающих что-либо подобное. Ему это совсем не нравилось. Это казалось вторжением в респектабельность его семьи. А Джон Баррон очень высокого мнения о своей семье.

Безусловно, он имел полное право иметь хорошее мнение о нем. Он происходил из знатного рода: его родословная заслуживала гордости; на его гербе были такие эмблемы, которыми мало кто мог похвастаться; а его ближайшие предки поддерживали репутацию своих предков. Сам он мог похвастаться безупречной карьерой: короткое время, проведенное им в адвокатуре, было отмечено значительным успехом и еще большими перспективами — перспективами, которые были прерваны смертью отца и его возвращением в Баннертон для исполнения обязанностей помещика, магистрата и графского магната.

В глазах друзей и окружающих он был человеком, которому можно было позавидовать. У него было огромное состояние, прекрасный дом и имение, множество друзей и отличное здоровье. Чего еще можно желать? Дамы из окрестностей говорили, что ему не хватает только одного — жены. Но, возможно, они были не совсем беспристрастными судьями — по крайней мере, неженатые. Однако до момента нашей истории Джон Баррон не проявлял никаких признаков желания жениться. Он хвастался, что не женат, не помолвлен, не ухаживает ни за кем и ни на кого не смотрит.

И вот теперь эта неприятность стала его тревожить и озадачивать! Чем он заслужил это? Правда, его могло утешать то, что это его не касалось. Подобное не случилось ни с одним членом его семьи или домочадцем. Почему же тогда он не должен заниматься своими делами? Но он чувствовал, что это его дело. Это произошло в пределах его поместья и почти в пределах видимости его окон. Если бы с этим можно было что-то конкретное связать, он был бы магистратом, в обязанности которого входило бы расследование. Но до настоящего момента ему не с чем было конкретно иметь дело.

Всё это было окутано тайной, а Джон Баррон не одобрял тайны. Тайны ассоциировались с детективами и полицейским судом. Когда их разгадывали, они обычно оказывались грязными и нежелательными; а когда не разгадывали, они приносили с собой смутное чувство дискомфорта и опасности. Как юрист, он считал, что у тайн нет права на существование. То, что они продолжают существовать, было своего рода отражением профессии, а также общественного мнения.

И все же приход Баннертон оказался в руках первобытной тайны. Будучи мировым судьей, Джон Баррон официально расследовал это дело; а будучи юристом, он потратил несколько часов на его тщательное изучение, но без какого-либо практического результата. Тайна не просто осталась неразгаданной: она даже запуталась!

Вот с какой историей ему пришлось столкнуться. Две недели назад обитатели коттеджа на окраине деревни — садовник и его жена — оставили свою трехлетнюю дочь дома, пока сами ушли по делам. Ребенок крепко спал в кроватке, и, выходя, они заперли дверь. Их не было около двадцати минут, и, приближаясь к дому, они услышали детский крик. Отец бросился вперед, отпер дверь, и родители вошли вместе.

Детская кроватка стояла в гостиной, куда вела входная дверь. Когда они вошли, крики прекратились, и их место занял ужасный судорожный вздох. Затем они увидели, что кроватка скрыта за каким-то темным телом, которое, казалось, лежало на ней. Они едва разглядели его, хотя совершенно ясно понимали, что оно там, потому что, когда они ворвались в комнату, оно словно растворилось, как туман. Конечно, это было нечто твердое, так как оно полностью исчезло беззвучно. Оно не могло выскочить через дверь, ведь родители едва успели отойти от двери, как оно исчезло.

Они вернулись как раз вовремя, чтобы спасти жизнь ребенка. Сначала были сомнения, успели ли они вовремя, поскольку врач не питал особых надежд. Но через день-два состояние ребенка улучшилось, и теперь ему ничего не угрожало. Очевидно, на него напало какое-то свирепое животное, которое разорвало ему горло и едва не перерезало артерии на шее. По мнению врача и самого Джона Баррона, раны указывали на то, что нападавшим была очень большая собака. Но было странно, что собака таких размеров не нанесла гораздо более серьезных повреждений. Можно было бы ожидать, что она убьет ребенка одним укусом.

Но была ли это собака? Если да, то как она попала в дом? Дверь спереди была заперта, как мы уже видели; задняя дверь была заперта на засов; и все окна были закрыты и заперты. Не было никакого очевидного способа, которым она могла бы проникнуть в дом. И мы уже видели, что ее путь был столь же загадочным.

Даже самый тщательный осмотр комнаты и окрестностей в целом не дал ни малейшей зацепки. Ничего не было потревожено или повреждено, следов не было. Единственной необычной особенностью был запах земли или плесени, который почувствовал доктор, войдя в комнату, а также некоторые другие люди, оказавшиеся на месте происшествия вскоре после этого. Джон Баррон испытал то же самое впечатление, когда несколько часов спустя пришел в коттедж, но тогда запах был настолько слабым, что он не мог быть уверен в его существовании.

В качестве дополнения к истории прозвучали две-три обычные местные сплетни. Одна пожилая женщина, жившая неподалеку, рассказала, что чуть раньше вечером она выглядывала из окна, чтобы оценить погоду, и увидела огромную черную собаку, перебегающую дорогу и направляющуюся в сторону коттеджа. По ее рассказу, собака хромала, как будто была хромой или очень усталой.

Три человека рассказали, что их две или три ночи подряд беспокоил вой собаки вдалеке; а один фермер из прихода пожаловался, что его овец, по-видимому, ночью преследовала по полю какая-то бродячая собака. Он громко поклялся отомстить собакам вообще; но, поскольку ни одна из овец не пострадала, никто не обратил на это особого внимания. Все эти рассказы дошли до Джона Баррона; но для человека, привыкшего взвешивать доказательства, они были незначительны.

Но он придал гораздо большее значение другому доказательству, если таковое можно назвать. Когда раненому ребенку стало лучше, и он смог говорить, была предпринята попытка выяснить, может ли он сообщить какую-либо информацию о нападении. Поскольку он спал во время нападения, он не видел прибытия нападавшего; и единственное, что он смог сказать, было...

«Противная, отвратительная женщина меня укусила!»

Это казалось абсурдным; но, когда его спросили о собаке, она упорно отвечала: «Нет собаки. Мерзкая уродливая женщина!»

Родители были склонны посмеяться над тем, что им казалось всего лишь детской фантазией; но опытный юрист был весьма впечатлен. Ему были известны три факта. Раны, по-видимому, были нанесены большой собакой; ребенок сказал, что ее укусила некрасивая женщина; и родители действительно видели фигуру нападавшего. К сожалению, она исчезла, прежде чем они смогли разглядеть какие-либо детали; но они сказали, что она была размером с очень большую собаку и темного цвета.

Местные сплетни были незначительными и вполне ожидаемыми в данных обстоятельствах. Но, как бы там ни было, все указывало на собаку или животное, похожее на собаку. Но как оно могло проникнуть в закрытый дом; как оно убежало; и почему девочка упорно продолжала рассказывать историю о некрасивой женщине? Единственная теория, хоть как-то соответствующая этому случаю, — это теория из древних скандинавских легенд о оборотне. Но кто сейчас верит таким историям?

Поэтому неудивительно, что Джон Баррон был озадачен. Он был даже несколько раздражен. В Баннертоне было среднее количество преступлений, но их было немного, и обычно их можно было разрешить на заседаниях суда. Дела редко приходилось передавать на рассмотрение суда присяжных, и газеты редко получали сенсационные материалы из этого тихого местечка. Он с некоторым удовлетворением подумал, что хорошо, что ребенок не умер; в противном случае должно было бы состояться расследование и неизбежная огласка. Если бы его подозрения были обоснованными, дело вызвало бы гораздо больший ажиотаж, чем обычно выпадает на долю местного репортера.

Но через день-два у него появилось еще больше поводов для размышлений. События приняли неожиданный оборот — и это ему не понравилось. Фермер снова пожаловался, что его овец ночью преследовали по полю; и на этот раз ущерб был еще больше. Две овцы погибли; но странно было то, что их почти не укусили. Раны были настолько незначительными, что смерть можно было объяснить только испугом и истощением. Очень любопытно, что собака — если это была именно собака — не изуродовала их сильнее и не съела. Предположение о том, что это была какая-то очень маленькая собака, опровергалось тем фактом, что раны, которые были, должны были быть нанесены крупным животным. Действительно, казалось, что у животного не хватило сил закончить свое злодеяние.

Но у Джона Баррона было еще одно доказательство, которое он пока держал в секрете. В течение двух последних ночей он просыпался без видимой причины вскоре после полуночи. И каждый раз он слышал Ночной Крик. Это был голос, доносившийся в ночном воздухе, который он никак не ожидал услышать в Англии, и уж тем более в Баннертоне. Голос доносился с вересковой пустоши, возвышавшейся над маленькой деревушкой; он поднимался и опускался в тишине, словно крик страдающей души. Он начинался с тихого вопля невыразимой печали; затем поднимался и опускался в скорбных воплях; а затем затихал в рыданиях и тишине.

Голос раздавался с перерывами более часа, а на вторую ночь он стал сильнее и казался ближе, чем в первую. Джон Баррон без труда узнал этот протяжный вой. Он слышал его раньше, путешествуя по диким районам России. Это был волчий вой!

Но в Англии нет волков. Правда, это могло быть сбежавшее животное из какого-нибудь передвижного зверинца; но такое животное причинило бы овцам гораздо больше вреда. И если это был тот, кто напал на маленькую девочку, как он попал внутрь; как он убежал; и почему ребенок все еще упорно утверждал, что ее укусила не собака, а женщина?

В последующие несколько дней заговор запутался. Другие люди слышали голос по ночам и списали его на бродячую собаку на болоте. Овцы другого фермера забеспокоились, и на этот раз одна из них была частично съедена. Поэтому была организована погоня, и все местные фермеры и многие другие люди объединились, чтобы выследить убийцу овец. В течение двух дней болото было тщательно прочесано, а прилегающие леса тщательно обысканы, но никаких следов преступника обнаружено не было.

Но Джон Баррон услышал от одного из фермеров историю, которая заставила его задуматься. Он заметил, что этот человек, казалось, избегал небольшой заросли у вересковой пустоши, предполагая, что неподалеку есть более удобная тропа; и после некоторых расспросов он объяснил истинную причину этого. Но он осторожно добавил, что, конечно, сам он не суеверен, но у его жены были странные представления, и она умоляла его избегать этого места.

По-видимому, незадолго до этого какие-то странствующие цыгане, время от времени разбивавшие лагерь на вересковой пустоши, тайно похоронили в зарослях старуху и с тех пор больше туда не возвращались. Конечно, к подобной истории неизбежно добавлялись и другие детали. Старуху называли королевой цыганского племени, а также ведьмой самого злобного рода; и, как предполагалось, именно поэтому она была тайно похоронена в этом уединенном месте. Фермеру, похоже, и в голову не приходило, что таким образом цыгане сэкономили на обычных похоронах. Очень немногие знали эту историю и предпочитали молчать. Не стоило наживать врагов среди цыган, которые могли так легко отомстить, грабя курятники или даже перегоняя скот; не говоря уже о более таинственных деяниях, которые им приписывались.

Джон Баррон начал складывать пазл. Вся эта история имела явное сходство с рассказами о оборотнях из скандинавской литературы Средневековья. Здесь мы видим женщину с сомнительной репутацией, похороненную в уединенном месте без христианского обряда; а вскоре после этого таинственный волк бродит по окрестностям в поисках крови — точно так же, как и оборотень. Но кто сейчас верит таким историям, кроме нескольких одержимых призраками чудаков с расшатанными нервами и неуравновешенным разумом? Всё это абсурдно.

Тем не менее, тайну нужно было разгадать; Джон Баррон ни в коем случае не собирался оставлять её просто так на свалке нерешённых проблем. Он держал свои мысли при себе, но намеревался докопаться до сути. Возможно, если бы он осознал весь ужас, скрывающийся за этим, он бы оставил всё как есть.

Тем временем фермеры предприняли собственные шаги для борьбы с надоедливой собакой, которая беспокоила овец. Разложили соблазнительные лакомства, умело приправленные ядом; но это привело лишь к безвременной смерти ценной овчарки. Ночь за ночью молодые люди, вооруженные ружьями, сидели и наблюдали; но безрезультатно. Ничего не происходило, овцы оставались невозмутимыми, и действительно казалось, что незваный гость покинул окрестности. Но Джон Баррон знал, что если собака однажды начала беспокоить овец, то от этого уже не избавиться. Если таинственный гость был собакой, он непременно вернется, если будет жив и сможет передвигаться; если же это была не собака — ну, тогда могло случиться что угодно. Поэтому он продолжал наблюдать даже после того, как всеобщая охота на собаку прекратилась.

Вскоре он получил свою награду. В одну очень темную и бурную ночь он снова услышал далекий голос. Он доносился очень слабо, то поднимаясь, то опускаясь в воздухе, потому что дул сильный ветер, и звук должен был распространяться против ветра. Затем он вышел из дома, взяв с собой ружье, и занял свой пост на возвышенности, с которой открывался вид на дорогу, ведущую с вересковой пустоши.

Вскоре вой приближался, и так все ближе и ближе, пока не стало ясно, что волк покинул вересковую пустошь и приближается к фермам. Несколько собак залаяли; но это был не лай вызова и неповиновения, а скорее робкий вой страха. Затем с поворота дороги, так близко, раздался вой, что Джон Баррон, отнюдь не робкий или нервный человек, едва сдержал дрожь.

Он молча взвёл курок ружья, тихонько выскользнул из-за изгороди на дорогу и стал ждать. Затем в поле зрения появилась маленькая, сморщенная старушка, идущая с помощью трости. Она ковыляла с удивительной для своего возраста бодростью, пока поворот дороги внезапно не поставил её лицом к лицу с ним. И тут что-то произошло.

Он не был человеком, склонным к фантазиям; как правило, ему не недоставало описательных способностей; но он никогда не мог точно сказать, что же на самом деле произошло. Вероятно, потому что он сам не знал. Он мог говорить только о впечатлении, а не о достоверном опыте. По его словам, старуха бросила на него один взгляд, полный невыразимой злобы; а затем он, казалось, на мгновение оцепенел или потерял сознание. Это могло длиться всего секунду или две: но за этот короткий промежуток времени старуха исчезла. Джон Баррон пришел в себя как раз вовремя, чтобы увидеть, как большой волк скрылся за поворотом дороги.

Естественно, он был несколько сбит с толку этим поразительным событием. Но в присутствии волка не было никаких сомнений. Он едва его увидел, но видел довольно отчетливо, примерно секунду. Сопровождал ли волк старуху, или старуха превратилась в волка, он не видел и не мог знать. Но каждое предположение допускало множество очевидных возражений.

На следующий день Джон Баррон некоторое время обдумывал ситуацию; и вдруг ему пришло в голову отправиться в заросли на вересковой пустоши и посмотреть могилу цыгана. Он не ожидал, что там будет что-то интересное, но все же, возможно, стоило бы взглянуть на это место.

Поэтому он направился в этом направлении рано днем.

Заросли занимали небольшую лощину у края вересковой пустоши и были густо заросли мелкими деревьями и подлеском. Но в них вела едва заметная тропинка; пробираясь сквозь неё, он обнаружил посередине небольшое открытое пространство. Очевидно, это было место цыганской могилы.

И вот он его нашел: но он обнаружил больше, чем ожидал. Могила была не просто там, она лежала открытой! По бокам были навалены рыхлые кучи земли, словно их выкопало какое-то животное. И, конечно же, в нескольких местах были видны следы очень большой собаки или волка.

Джон Баррон был просто в ужасе, обнаружив, что могила была осквернена таким образом — и, по-видимому, способом, который намекал на еще больший ужас. Но, немного поколебавшись, он подошел к краю могилы и заглянул внутрь. Увиденное оказалось менее ужасным, чем он опасался. Там лежал гроб, открытый для всеобщего обозрения; но не было никаких признаков того, что его вскрывали или как-либо оскверняли.

Очевидно, оставалось сделать только одно: прилично засыпать гроб и снова засыпать могилу. Он решил под предлогом одолжить лопату в ближайшей хижине и выполнить эту работу. Он отвернулся, чтобы сделать это, но, пробираясь сквозь заросли, поклялся, что услышал звук, похожий на приглушенный смех! И его не покидало ощущение, что этот смех чем-то напоминает вой волка. Он назвал себя дураком за такие мысли, но все же так ему показалось.

Он взял лопату и засыпал могилу, утрамбовывая землю изо всех сил; и снова, отвернувшись после завершения работы, услышал этот приглушенный смех. Но на этот раз он был еще менее отчетливым, чем прежде, и почему-то звучал как будто из-под земли. Он был даже рад уйти.

Вполне можно представить, что у него было много дел на весь остаток дня; и даже когда он пытался заснуть, ему это не удавалось. Он беспокойно ворочался, все время думая о таинственной могиле и событиях, которые, несомненно, теперь казались связанными с ней. Затем, вскоре после полуночи, он снова услышал голос в ночи. Волк сначала выл издалека; затем наступила долгая тишина; а потом голос прозвучал так близко к дому, что Баррон вздрогнул от испуга и услышал, как его собака издала испуганный крик. Затем снова наступила тишина; и некоторое время спустя вой снова послышался вдали.

На следующее утро он обнаружил свою любимую собаку мертвой рядом с будкой; и было совершенно очевидно, как она погибла. Ее шея была почти полностью перерезана одним ужасным укусом; но странно было то, что крови было очень мало. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что собака истекла кровью; но где же была кровь? Волки в природе разрывают свою добычу и пожирают ее. Они не сосут кровь. Что это за волк мог быть?

Джон Баррон нашел ответ на следующий день. Поздним вечером, когда уже начинало темнеть, он шел в направлении вересковой пустоши и услышал крики ужаса, доносившиеся из небольшой боковой улочки.

Он бросился на помощь и увидел там маленького деревенского ребёнка, лежащего на земле, которому огромный волк вовсю перегрызал горло.

К счастью, у него с собой было ружье; и, когда волк, закричав, отскочил от своей жертвы, он выстрелил. Расстояние было небольшим, и зверь получил всю силу удара. Он подпрыгнул в воздух и упал кучей. Но он снова поднялся и, хромая, поскакал прочь, как это часто делают волки, даже смертельно раненые. Он направился к болоту.

Джон Баррон увидел, что ребенок получил смертельную рану, и поэтому пока не стал уделять ему никакого внимания. На его крики подбежали несколько человек, и с их помощью он отнес раненого ребенка к местному врачу. К счастью, он успел спасти ему жизнь.

Затем он перезарядил ружье, взял с собой человека и пошел по следу волка. Следить было несложно, так как пятна крови на дороге через равные промежутки ясно указывали на то, что волк был тяжело ранен. Как и ожидал Баррон, след вывел прямо в заросли и углубился в них.

Двое мужчин осторожно последовали за ними, но волка не нашли. Посреди зарослей снова обнаружилась могила. А рядом с ней лежало тело маленькой старушки, залитое кровью. Она была совершенно мертва, и ужасная пулевая рана в боку говорила сама за себя. Мужчины заметили, что ее клыки слегка выступали за губы с каждой стороны — как у рычащего волка — и были испачканы кровью.

OceanofPDF.com


AD GEHENNAM TECUM, Роберт Реджинальд

Существует старая примета, что администраторы учебных заведений после смерти становятся государственными служащими в аду. Я сам никогда в это не верил, потому что даже старику Нибсу было бы трудно заставить этих людей эффективно управлять чем-либо . Но я точно знаю, что всё гораздо хуже.

Я впервые обратил внимание на доктора Клавдия Гиппонакса через год или два после того, как он присоединился к справочному отделу. В нашем университете библиотекари занимают равные должности с преподавательским составом и должны публиковаться и участвовать в работе комитетов на тех же условиях, что и их коллеги из академической среды. Не то чтобы эти уважаемые коллеги когда-либо действительно считали их равными, но, по крайней мере, в теории, мы все были частью одного эгалитарного сообщества . Гиппонакс, возможно, был немного более равен, чем некоторые, поскольку после его имени стояли инициалы «Ph.D.», но я никогда не был до конца уверен, где он получил степень магистра и по какой специальности.

Однако, помимо этих трёх ничем не примечательных писем, в докторе Гиппонаксе не было ничего особенно уникального или интересного. Он был заурядным человеком по внешности, росту, речи, интеллекту и достижениям. Освоив структуру библиотечного фонда, он мог заниматься справочно-библиографическим консультированием примерно так же хорошо, как и остальные, но не так хорошо, как некоторые, и уж точно не подавал никаких признаков потенциала для дальнейшего продвижения по службе. Вероятно, он получит постоянную должность, вероятно, будет повышен до доцента, а может быть, даже и до профессора, вероятно, его карьера будет ничем не примечательной, и, вероятно, он уйдёт на пенсию, так и не оставив никакого следа в истории университета. Ну и ну, ну и ну, ну и ну.

Поэтому я был поражен одним ясным апрельским днем, спустя год или два после его приема на работу, увидев его в Сенате факультета на месте г-жи Марджориты Хервег, которая так умело представляла библиотеку в течение последних шести лет.

Я легонько толкнул своего соседа по месту, сенатора Джорданни Геннадио, и склонил голову в сторону новоприбывшего.

«Что случилось с Мардж?» — спросил я.

«Вы не знали?» — спросил Джо. «Две недели назад у нее случился инсульт, и, как ожидается, она не выздоровеет».

Я была в шоке. Я ничего об этом не слышала, но меня неделю не было на конференции, посвященной литературному эксгибиционизму XVIII века в Священной Римской империи. Мардж было около сорока пяти лет, и, судя по всему, она была в расцвете сил.

«Куда?» — спросил я.

«В её кабинете», — прошептал Джо, получив несколько злобных взглядов от Джона де Кампиана, парламентского советника Сената. — «Её нашли лежащей, как мешок картошки, за дверью, с ужасной гримасой на лице. Пришлось позвать нескольких из нас, чтобы открыть её. Я сам её видел: она выглядела так, будто на ней была какая-то гротескная маска. Это было просто ужасно ».

«Тише!» — прошипел де Кампиан, и нам ничего не оставалось, как подчиниться. Джон порой был таким ужасным придирчивым типом.

Это было впервые.

Но потом я начал замечать его на других мероприятиях, таких как бюджетные совещания и советы по стратегическому планированию, событиях, которые почти никогда не привлекали и не интересовали молодых преподавателей — и уж точно не молодых библиотекарей. Он всегда сидел где-то далеко-далеко сзади и просто смотрел, никогда не делал записей, никогда не поднимал руку, никогда не принимал участия ни в чём. В конце концов я решил, что он просто выпендривается, позволяя власть имущим видеть себя. Возможно, он был умнее, чем я изначально думал. Возможно.

На предновогоднем приеме у канцлера я снова заметил Гиппонакса, разговаривающего с самим выпускником, явно обменивающегося шутками; оба мужчины улыбались и кивали. Наконец, Праэд похлопал его по спине, прежде чем повернуться к следующему человеку в очереди. Я решил, что пора познакомиться с этим любопытным человеком.

Я шел боком, так что наши пути в конце концов пересеклись, казалось бы, совершенно случайно, и умудрился слегка толкнуть его, из-за чего он пролил свой напиток.

«О, ужасно извините», — сказал я. Я протянул руку: «Я Барт Тёкёли, из Англии».

Его улыбка была тонкой серой линией, пересекающей лицо. «Гиппонакс, — сказал он, — но ты можешь называть меня Клодом». Он неловко взял мою правую руку левой, сжимая её сверху.

«В каком отделе вы работаете?» — спросил я, прекрасно зная единственный возможный ответ.

«Э-э, библиотека», — сказал он, словно съёжившись от страха.

«Ах да», — сказала я, слегка нахмурившись. « Я тебя раскусила, дорогой Клод» , — подумала я про себя. «Не помню, чтобы видела тебя раньше».

«Я здесь новенький, — сказал Гиппонакс. — Это всего лишь мой второй год».

«Ну как вам наш небольшой кампус?» — я безжалостно размахивал своим шпилькой.

«Ну, мне очень нравится здесь работать, — сказал он. — Но я пока мало кого знаю».

«Да, — сказал я, — поначалу всегда трудно заводить друзей. Что ж, Клод, — продолжил я, пресекая любые попытки пресной беседы, — было очень приятно познакомиться с тобой. Надеюсь, скоро увидимся снова». Нет, не надеюсь! — мысленно добавил я про себя. Боже, какой же ты идиот .

Я снова увидел его на выпускном, но потом нам всем пришлось присутствовать на реконструкции испанской инквизиции. Сотни, в остальном умных, высокообразованных мужчин и женщин, толпились в своих душных, мертвенно-черных мантиях в 95-градусную жару посреди университетского двора, пока старый Праед монотонно рассуждал о прелестях высшего образования. Довольно!

* * * *

Летом я сравнивал сонеты Шекспира с сонетами его главного соперника, Лавкрафта, и вернулся в сентябре отдохнувшим и готовым к новой битве с полчищами невежественных неандертальцев.

На ежегодной церемонии открытия учебного года Преед был в своей лучшей форме. Среди его объявлений о новых сотрудниках административного персонала было одно, которое повергло меня в изумление: доктор Клавдий Гиппонакс был назначен руководителем отдела обслуживания читателей в библиотеке Клаппертона.

Что?! Я только что вовремя сдержалась, чтобы не выпалить это слово вслух. Я сидела рядом с Мишелем Паделупом с французского факультета, и он выглядел таким же недоверчивым, как и я. Исла Эйльшемиус с исторического факультета, сидевшая по другую сторону от меня, просто прошипела: « Тц-тц ».

Я взглянул на нее. «Что ты знаешь такого, чего не знаю я?» — тихо спросил я .

«Больше, чем я когда-либо расскажу». Она хихикнула. Клянусь, она хихикнула.

«Что случилось с Димсом?» — спросил я. Жюль-Джеймс Димс был главой департамента государственных служб, возможно, пятнадцать лет или даже больше, дольше, чем я мог вспомнить.

«В прошлом месяце он довольно внезапно ушел на пенсию, мой дорогой Бартелеми, — сказал Паделупс. — Завязал какие-то интриги со студентом-ассистентом, или что-то в этом роде. Они все замяли, а потом сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться. Он исчез буквально за одну ночь. По крайней мере, мне так сказали. В таких вещах никогда нельзя быть уверенным. В конце концов, это были академические каникулы».

Я был ошеломлен. Димс всегда казался мне обманщиком, уж точно не из тех, кто рискует своей карьерой. Это было совершенно не в его характере.

«Но как же Гиппонакс…?» — пробормотал я.

«Ну что ж, — сказала Исла, — у Хервега случился инсульт, Ростопчин в отпуске, Вильмессан в больнице проходит обследования по поводу какого-то странного заболевания, которое они не могут диагностировать, Чу Та участвует в программе обмена в Китае, а остальные сотрудники департамента по тем или иным причинам не подходят. Так что он получил его по умолчанию».

«Вот же незадача», — сказал я.

«Вполне возможно», — согласился Паделуп. «Однако очень странно, как иногда накапливаются подобные вещи».

Его выбор слов показался мне… интересным.

* * * *

Неделю спустя мне довелось посетить нового заведующего кафедрой в его кабинете в библиотеке; я хотел организовать серию специализированных занятий по бизнес-аналитике для моих старших курсов и аспирантов, посвященных австеновской кулинарии и уэллсовской гастрономии. Он опаздывал на какое-то совещание и прислал сообщение, что будет через десять минут, если я смогу подождать.

Я могла себе это позволить и коротал время, глядя в окно на студенток, вальсирующих мимо в коротких юбках. Какое восхитительное изменение мир моды привнес в этом году! Пока я размышляла о вечной тайне женской красоты, я обнаружила, что меня это все больше и больше раздражает, без видимой причины. Это было похоже на жужжание в ухе. Я даже пару раз прихлопнула себя.

Затем я взглянул в правый угол офиса. Что-то пряталось в тени, почти скрытое за книжными полками. Я встал и подошел ближе к столу, откуда мог рассмотреть предмет получше.

Это был идол гротескного маленького человечка ростом около полутора метров, с огромной головой, животом и ступнями, полностью сделанный из темно-коричневого, обветренного дерева. Полинезийский, решил я, полюбовавшись на него пару мгновений. Преувеличенно большие губы были частично прикрыты красновато-коричневой прядью волос, свисающей с выпуклого носа, а к нижней части широко улыбающегося лица была привязана свободная борода из сорной травы. На длинном лбу чуть выше глаз был нарисован белый прямоугольник, почти квадратной формы. Последние состояли из спиралей белой кости, или, возможно, какой-то скрученной веточки, с пустыми местами в самом центре.

Я как раз собиралась прикоснуться к этим бледным завитушкам, когда прямо позади меня раздался громкий голос.

«Оставьте это в покое!»

Я подскочила вперед, ударившись носом о изображение. Вытерев пятно крови, я повернулась лицом к своему обвинителю.

«Гиппонакс», — выдавил я из себя.

«В самом деле, — сказал он. — Присаживайтесь, доктор Тёкёли».

«Что это ?» — спросил я, указывая на статую.

«Его зовут Пулу. Это один из девяноста девяти богов племени Камму с Февральского острова», — сказал библиотекарь. «По крайней мере, так написано на этикетке. Я нашел его в кладовой в зале Хиртл, и никто не возражал, когда я его отряхнул. Удивительный маленький зверёк, не правда ли?»

В ушах снова послышалось жужжание, и я пожаловался на мошек.

«Да, в последнее время они действительно довольно распространены», — сказал Гиппонакс. «Теперь давайте посмотрим, что мы можем для вас сделать», — продолжил он, и вскоре мы уладили другие наши дела.

Позже в тот же день любопытство взяло верх, и я просмотрел несколько справочников по полинезийским божествам в библиотеке, в конце концов найдя следующую запись в книге Гуццолини « Божественность» :

«Религия Камму — Эта ныне вымершая секта острова Февраль в Календарном архипелаге Южной части Тихого океана имела необычайно большое количество божеств, всего 99, из которых 98 были изображены в виде больших каменных статуй, каждая с отчетливым ликом. Их вырезали в центральном карьере и с большим трудом транспортировали к местам их последнего упокоения по обе стороны острова, где их глубоко вкапывали в землю в вертикальном положении. 49 идолов были расположены на одной стороне острова в два ряда: 25 обращены к морю, предположительно, для защиты племени от вторжения физических или духовных врагов; и 24 обращены к великому вулкану, поднимающемуся из глубины, или, возможно, к своим 49 спутникам на противоположной стороне острова. 99-й бог, Пулу, называемый «Убийцей душ», был единственным божеством, вырезанным из дерева в более традиционном полинезийском стиле. Его изображение было установлено в святилище, расположенном точно в центре острова, что указывает на определенное преобладание. Однако его точная роль в пантеоне Камму остается несколько неясной.

Это было интересно, но мне это мало что объяснило. Идол в кабинете Гиппонакса явно был копией.

Несколько дней спустя, как раз когда я выходил из аспирантского семинара по экологическому деспотизму в сербской литературе XIX века, я наткнулся на инвалидное кресло профессора Флевеллина Бидлстоуна и чуть не упал ему на колени. Десять лет назад Бидлстоуна чуть не забил до смерти студент, чью грамматику он осмелился исправить на занятии. Бывший ученик теперь работал тюремным надзирателем где-то на востоке страны.

«Вы слышали ?» — спросил он.

«Что ты слышал?» — спросил я.

«Что касается Желтого Плюша, — сказал Бидлстоун, — он разбил одно из окон на пятом этаже библиотеки, а затем выпрыгнул наружу».

«Нет!» — воскликнула я. Закари Йеллоуплюш проработал университетским библиотекарем более двадцати лет.

«Почему?» — спросил я.

«Никто не может этого понять, — сказал Флюэллин. — В последний раз, когда я его видел, он говорил о том, что собирается выйти на пенсию через несколько лет, и, казалось, был вполне доволен своим положением».

«Какая жалость», — сказал я. «Как Горация это пережила?»

«Я слышал, что всё плохо, — сказал Бидлстоун. — Она совершенно опустошена».

И тут, совершенно неожиданно, в моём сознании мелькнул образ идола Пулу, перед которым, скрестив ноги, сидел доктор Клавдий Гиппонакс, сжигая живых насекомых в маленькой жаровне между ног; жуки трещали и лопались, взрываясь от жара. Бог словно вынырнул из своего деревянного изображения, поклонился Гиппонаксу и исчез за закрытой дверью. Я покачал головой, чтобы проветрить голову.

«Ad Gehennam tecum!» — воскликнул я, даже не осознавая этого.

«Что вы сказали?» — спросил Бидлстоун. «Что это значит?»

«А?» — сказал я, вырываясь из навязанного себе оцепенения. — «Просто какая-то мальчишеская латынь — „К черту тебя!“ — или что-то в этом роде».

«Вы внезапно побледнели совершенно».

«Со мной все в порядке», — заверила я его. «Это просто приступ тоски, который бывает в среднем возрасте».

Он так и сделал, а затем быстро ушёл, начав искать кого-нибудь, кому бы он мог сообщить эту новость.

Мне же, напротив, явно нужно было провести дополнительные исследования.

В тот вечер я вернулся в библиотеку после десяти часов, когда посетителей было гораздо меньше (и большинство из них были изголодавшимися по сексу подростками, надеющимися провести немного времени в тишине в интернете), и проверил несколько источников, известных только мне и покойному Эллиотту Фицбудлу. В частности, этот старый классический труд, «О Полинезии» мастера Якобуса Баннгумбера, содержал интересные комментарии одного из первых европейских исследователей этого региона. Хотя Баннгумбер никогда не был на Февральском острове, он провел несколько недель на Ноябрьском острове в той же цепочке островов. Один отрывок особенно привлек мое внимание:

«Кампенхаут рассказывает мне, что местные жители практикуют своеобразный обряд, в котором один из их богов выступает посредником между их народом и другими членами пантеона (которых почти бесчисленное множество); и что для того, чтобы получить благосклонность этих божеств, они должны «купить» услуги заступника, принося небольшие жертвы, которые могут ему понравиться, а могут и нет. Чем больше требуемая милость, тем выше цена, которую необходимо заплатить за её исполнение. Один из членов племени, могущественный знахарь или жрец, обращается к этому богу, чей идол он держит взаперти в своей хижине, а затем рассказывает своему народу, что они должны сделать, чтобы заслужить его благосклонность, и чего это им будет стоить. В конце концов, король должен решить, стоит ли платить эту цену. Если он ошибётся, его самого могут принести в жертву члены его племени, и тогда «знахарь» становится королём. Это странное дело, но Кампенхаут уверяет меня, что это чистая правда».

Именно тогда я понял, как это можно сделать!

Когда библиотека закрылась два часа спустя, я спрятался в книжных стеллажах и прокрался по лестнице в запертый кабинет Гиппонакса. Я понимал, что нужно спешить: датчики движения, защищавшие библиотеку, могли сработать в любой момент. У меня с собой была небольшая горелка без пламени, которую я подключил к ближайшей розетке, и банка с несколькими живыми мотыльками, которых я собрал час назад. Я поставил контейнер на нагревательный элемент, и вскоре насекомые стали падать, как, ну, мухи.

«Пулу, — прошипел я. — Я призываю тебя. Явись».

Затем из тени снова донеслось жужжание, которое я слышал в кабинете Гиппонакса, окружив меня едва слышным шепотом.

Передо мной возникло смутное изображение гротескного идола.

«Кто зовёт меня по имени?» — услышал я.

«Тёкёли из Вердуго», — ответил я.

«Что ты предлагаешь?» — спросило оно.

«Эти маленькие жизни, — сказала я, поднимая банку голой левой рукой и морщась от того, как она обжигает кончики пальцев. — А еще моя боль и кое-что еще».

«Да?» — ответило оно.

«Жизнь Гиппонакса», — сказал я.

«И чего же ты желаешь?» — спросил образ, его голос был едва слышен.

«Небольшая услуга», — сказал я и предоставил более конкретную информацию.

«Свершилось», — произнесло оно и исчезло.

Я прокрался вниз по лестнице и вышел через боковую дверь, сработав сигнализацию, но успел скрыться в соседнем здании с преподавательскими кабинетами, прежде чем прибыла университетская полиция. В общем, ночь прошла отлично.

* * * *

На следующее утро доктор Клавдий Гиппонакс без предварительной записи вошел в кабинет канцлера Прееда и спокойно, почти безмятежно, вытащил пистолет из-за пояса и десять раз выстрелил Прееду в грудь. Он все еще стоял там, нажимая на курок, щелк-щелк-щелк , когда прибыла полиция.

И это стало началом моего восхождения.

Всё это может показаться непостижимым для человека интеллектуального и научного склада ума, и я должен признать, что даже мне самому порой было трудно в это поверить, несмотря на то, что трактат доктора Форрестена Лейбера об использовании колдовства жёнами преподавателей стал общепризнанным социологическим стандартом.

И все же, глядя на внутренний двор из своего углового кабинета на втором этаже административного здания имени Преда, я получил много ценных сведений о собственном характере, об искусстве и науке академического управления, а также обнаружил несколько прописных истин, которыми хотел бы сейчас поделиться с вами:

В первую очередь, недавняя быстрая смена административного состава университета в целом пошла на пользу. Доктор Праед старел, его руководство ослабевало. Пришло время, так сказать, для обновления состава.

Во-вторых, Пулу помогает тем, кто помогает себе сам. Это очень прагматичный бог, и он всегда готов протянуть руку помощи, при условии, конечно, что это будет хорошо вознаграждено.

В-третьих, и это самое важное, и об этом вам всем следует помнить в будущем, концепция оплаты несколько отличается для полинезийского божества от того, какой она может быть для американского бизнесмена. Всегда необходимо учитывать культурные различия, прежде чем подписывать нерушимый контракт с иностранцем.

Таким образом, передо мной стоят две небольшие трудности: 1) что делать с девяноста восемью каменными статуями, которые сейчас перевозятся с острова Февраль; и 2) как найти больше жизней для Пулу и его друзей, не вызывая подозрений в свой адрес.

Оно просто стоит в углу и злобно ухмыляется самодовольной улыбкой. Пулу учится очень быстро. Его живот теперь намного больше. Он уже контролирует крупное учебное заведение. Америка, в конце концов, — страна возможностей, и образование всегда давало бедным, отсталым и обездоленным ключ к повышению своего положения в жизни.

Я смотрю на свой пустой стол и вздыхаю: мне действительно нужен отпуск.

Я подумываю о короткой поездке на Южные моря. Может быть, к Календарной цепи. Говорят, что на Сентябрьском острове до сих пор стоят могущественные божества, охраняющие территорию.

OceanofPDF.com


«Ведьма Лоис» Элизабет Гаскелл

ГЛАВА I

В 1691 году Лоис Барклай стояла на небольшом деревянном пирсе, опираясь на устойчивую поверхность земли, примерно так же, как восемь или девять недель назад она пыталась удержаться на палубе качающегося корабля, который доставил её из Старой Англии в Новую. Сейчас ей казалось таким же странным находиться на твёрдой земле, как и ещё недавно, когда её качало морем и днём, и ночью; и вид земли был столь же странным. Леса, видневшиеся вдали вокруг и, по правде говоря, находившиеся недалеко от деревянных домов, образующих город Бостон, были разных оттенков зелёного и отличались по форме от тех, которые Лоис Барклай хорошо знала в своём старом доме в Уорикшире. Её сердце немного сжалось, когда она стояла одна, ожидая капитана доброго корабля «Редемпшн», доброго, грубоватого старого матроса, который был её единственным известным другом на этом незнакомом континенте. Однако, как она видела, капитан Холдернесс был занят, и, вероятно, пройдет некоторое время, прежде чем он сможет уделить ей внимание; поэтому Лоис села на одну из стоявших вокруг бочек, плотно закуталась в свой серый плащ и, насколько это было возможно, укрылась под капюшоном от пронизывающего ветра, который, казалось, преследовал тех, кого он тиранил в море, с упорным желанием продолжать мучить их на суше. Лоис сидела там очень терпеливо, хотя и устала, и дрожала от холода; день был суровым для мая, и «Редемпшн», с запасом необходимых вещей и удобств для пуританских колонистов Новой Англии, был первым кораблем, отважившимся пересечь моря.

Как могла Лоис не думать о прошлом и не размышлять о будущем, сидя на бостонском пирсе в этот важный момент своей жизни? В тусклом морском тумане, на который она смотрела измученными глазами (время от времени наполнявшимися слезами против ее воли), возвышалась маленькая деревенская церковь Барфорда (всего в трех милях от Уорика — вы еще можете ее увидеть), где ее отец проповедовал с 1661 года, задолго до ее рождения. Он и ее мать оба были мертвы на кладбище Барфорда; и старая низкая серая церковь едва ли могла предстать перед ее взором, не заставляя ее увидеть и старый дом священника, коттедж, увитый австрийскими розами и желтым жасмином, где она родилась, единственный ребенок родителей, давно миновавших расцвет молодости. Она видела тропинку длиной не более ста ярдов, от дома священника до двери ризницы: ту самую тропинку, по которой ежедневно ходил ее отец; В ризнице он проводил время за кабинетом и в святилище, где изучал внушительные тома отцов церкви и сравнивал их наставления с наставлениями англиканской церкви того времени — времен поздних Стюартов; ведь дом священника в Барфорде в то время едва превосходил по размерам и величию окружающие его коттеджи: на каждом этаже было всего три комнаты, и он был двухэтажным. На первом этаже располагались гостиная, кухня и задняя рабочая кухня; наверху — комната мистера и миссис Барклай, комната Лоис и комната служанки. Если приходил гость, Лоис покидала свою комнату и делила постель со старушкой Клеменс. Но этим дням пришел конец. Лоис больше никогда не увидит отца или мать на земле; они спали спокойно и неподвижно на кладбище Барфорда, не заботясь о судьбе своего осиротевшего ребенка, насколько это было возможно в земных проявлениях заботы или любви. И Клеменс тоже лежала там, привязанная к своей травяной постели ветвями шиповника, который Лоис пустила над этими тремя драгоценными могилами, прежде чем навсегда покинуть Англию.

Были те, кто хотел бы оставить её там; один из них поклялся в сердце Господу, что рано или поздно найдёт её, если она ещё будет на земле. Но он был богатым наследником и единственным сыном мельника Люси, чья мельница стояла на берегу Эйвона в травянистых лугах Барфорда; и его отец искал для него более достойного человека, чем нищая дочь пастора Барклая (так низко ценились священники в те времена!); и само подозрение в привязанности Хью Люси к Лоис Барклай заставило его родителей посчитать более разумным не предлагать сироте приют, хотя ни у кого из других прихожан не было средств, даже если бы у них было желание, сделать это.

Поэтому Лоис сдерживала слезы до тех пор, пока не пришло время плакать, и последовала словам матери:

«Лоис, твой отец умер от этой ужасной лихорадки, и я умираю. Нет, это так; хотя мне стало легче от боли на эти несколько часов, слава Господу! Жестокие люди Содружества оставили тебя совсем без друзей. Единственный брат твоего отца был застрелен в Эджхилле. У меня тоже есть брат, хотя ты никогда не слышала от меня о нем, потому что он был раскольником; и мы с твоим отцом поссорились, и он уехал в ту новую страну за морями, так и не попрощавшись с нами. Но Ральф был добрым юношей, пока не увлекся этими новомодными идеями; и ради старых времен он примет тебя к себе, полюбит как ребенка и поместит в число своих детей. Кровь гуще воды. Напиши ему, как только я уйду, — ибо, Лоис, я ухожу, и я благословляю Господа, который позволил мне так скоро воссоединиться с моим мужем». Таков был эгоизм супружеской любви; Она мало думала о безысходности Лоис по сравнению с ее радостью по поводу скорой встречи с умершим мужем! «Напиши своему дяде, Ральфу Хиксону, Салем, Новая Англия (запиши это, дитя, на своих скрижалях), и скажи, что я, Генриетта Барклай, поручаю ему ради всего, что ему дорого на небесах и на земле, ради его спасения, а также ради старого дома в Лестер-Бридж, ради отца и матери, которые нас родили, а также ради шести маленьких детей, которые лежат мертвыми между ним и мной, — чтобы он принял тебя в свой дом, как если бы ты была его собственной плотью и кровью, каковой ты и являешься. У него есть своя жена и дети, и никто не должен бояться, имея тебя, моя Лоис, моя дорогая, моя малышка, в своем доме. О, Лоис, если бы ты умирала со мной! Одна мысль о тебе делает смерть невыносимой!» Бедная девочка, Лоис утешала свою мать больше, чем себя, обещая в точности исполнить ее предсмертные желания и выражая надежду, которую она даже не смела испытывать, на доброту своего дяди.

«Пообещай мне, — дыхание умирающей женщины становилось все тяжелее и тяжелее, — что ты немедленно уйдешь. Деньги, которые принесут наши вещи, — письмо, которое твой отец написал капитану Холдернессу, своему старому школьному товарищу, — ты знаешь все, что я хочу сказать, — моя Лоис, да благословит тебя Бог!»

Лоис торжественно дала обещание и строго сдержала его. Это было тем проще, что Хью Люси встретил её и в одном порыве любви рассказал ей о своей страстной привязанности, о яростной борьбе с отцом, о своей нынешней беспомощности, о своих надеждах и планах на будущее. И ко всему этому добавились такие возмутительные угрозы и выражения неукротимой ярости, что Лоис почувствовала: в Барфорде ей нельзя задерживаться, чтобы не стать причиной отчаянной ссоры между отцом и сыном, пока её отсутствие не смягчит ситуацию, так что либо богатый старый мельник смягчится, либо — и её сердце сжималось от мысли о другом варианте — любовь Хью остынет, и дорогой друг её детства научится забывать. Если же нет — если Хью можно доверить хотя бы десятину от сказанного — Бог позволит ему исполнить своё решение приехать и найти её, прежде чем пройдёт много лет. Всё было в руках Божьих; И это было наилучшим вариантом, подумала Лоис Барклай.

Ее вывел из оцепенения капитан Холдернесс, который, выполнив все необходимые приказы и указания своему помощнику, подошел к ней и, похвалив ее за спокойное терпение, сказал, что сейчас отведет ее к вдове Смит, приличному дому, где он и многие другие моряки из высшего сословия обычно останавливались во время своего пребывания на берегах Новой Англии. Вдова Смит, сказал он, имеет гостиную для себя и своих дочерей, где Лоис могла бы сидеть, пока он занимается делами, которые, как он ей сказал, задержат его в Бостоне на день-два, прежде чем он сможет сопроводить ее к дяде в Салем. Все это было в некоторой степени организовано на борту корабля; но капитан Холдернесс, за неимением другого, о чем бы поговорить, повторил все это, пока они с Лоис шли. Таким образом он выражал сочувствие к тому чувству, которое наполнило ее серые глаза слезами, когда она, услышав его голос, вскочила с пирса. В душе он думал: «Бедняжка! Бедняжка! Для нее это чужая страна, и все они чужие люди, и, я думаю, она чувствует себя одинокой. Я постараюсь ее подбодрить». И он продолжал говорить о суровых реалиях жизни, которая ее ждала, пока они не дошли до разговора с вдовой Смит; и, возможно, Лоис больше радовалась такому стилю разговора и новым идеям, которые он ей предлагал, чем сочувствию самой нежной женщины.

«Эти новоанглийские ребята — странная компания, — сказал капитан Холдернесс. — Они редко молятся; на каждом шагу своей жизни стоят на коленях. В новой стране люди не так заняты, иначе им пришлось бы молиться, как я, с восклицаниями «Йо-хой!» по обе стороны от молитвы и веревкой, пронзающей руку, словно огонь. Лоцман призвал нас всех к благодарственной молитве за удачное плавание и счастливое спасение от пиратов; но я сказал, что всегда возношу благодарность на суше, после того как мой корабль заходит в гавань. Французские колонисты тоже клянутся отомстить за экспедицию против Канады, а люди здесь бушуют, как язычники — по крайней мере, насколько это возможно для благочестивых людей — из-за потери своей хартии. Все это — то, что мне рассказал лоцман; ибо, хотя он и хотел, чтобы мы благодарили, а не бросали свинец, он был крайне расстроен положением дел в стране». Но вот мы и у вдовы Смит! Ну что ж, не унывайте и покажите благочестивым людям очаровательную улыбающуюся девушку из Уорикшира!

Любой бы улыбнулся приветствию вдовы Смит. Она была привлекательной, заботливой женщиной, одетой в самую строгую одежду, модную в Англии двадцать лет назад среди того класса, к которому она принадлежала. Но, как ни странно, ее приятное лицо скрывало недостатки платья; даже если бы оно было смуглым и строгим, люди запомнили бы его ярким и жизнерадостным, потому что оно было частью самой вдовы Смит.

Она поцеловала Лоис в обе щеки, прежде чем поняла, кто эта незнакомка, лишь потому, что та действительно была незнакомкой и выглядела печальной и одинокой; а затем поцеловала ее еще раз, потому что капитан Холдернесс приказал ей оказать вдове любезность. И вот она повела Лоис за руку в свой грубый, крепкий бревенчатый дом, над дверью которого висела большая ветвь дерева, как знак гостеприимства для мужчин и лошадей. Однако не всех мужчин принимала вдова Смит. К некоторым она могла быть холодной и сдержанной, глухой ко всем вопросам, кроме одного — где еще они могли бы найти приют? На этот вопрос она давала быстрый ответ и провожала незваного гостя. Вдова Смит руководствовалась в этих вопросах инстинктом: одного взгляда на лицо мужчины было достаточно, чтобы решить, хочет ли она видеть его в одном доме со своими дочерьми; И ее быстрота в принятии решений в этих вопросах придавала ее манерам своего рода авторитет, которому никто не хотел противостоять, особенно учитывая наличие у нее верных соседей, готовых поддержать ее, если ее притворная глухота в первом случае и голос и жест во втором были недостаточны, чтобы отпугнуть потенциального гостя. Вдова Смит выбирала своих клиентов исключительно по внешнему виду, нисколько не обращая внимания на их кажущееся материальное положение. Те, кто однажды останавливался в ее доме, всегда возвращались снова, потому что у нее был талант создавать комфортную и непринужденную атмосферу для каждого, кто жил под ее крышей. Ее дочери, Пруденс и Хестер, унаследовали от матери некоторые черты, но не в таком совершенстве. Они немного рассуждали, оценивая внешность незнакомца, вместо того, чтобы сразу понять, нравится он им или нет; они обращали внимание на особенности его одежды, ее качество и крой, как на нечто, указывающее на его положение в обществе; они были более сдержанны; они колебались больше, чем их мать; у них не было ее быстрой власти, ее счастливой силы. Их хлеб был не таким легким; Их сливки иногда засыпали, когда должны были превращаться в масло; их окорока не всегда были такими же, как окорока из старой страны, какими неизменно считались окорока их матери, — и все же они были хорошими, аккуратными, добрыми девушками, и, вставая, приветствовали Лоис дружеским рукопожатием, когда их мать, обняв незнакомку за талию, вела ее в отдельную комнату, которую она называла своей гостиной. Вид этой комнаты показался английской девушке странным. Бревна, из которых был построен дом, кое-где просвечивали сквозь глиняную штукатурку, хотя до того, как были повешены и штукатурка, и бревна, на них лежали шкуры многих любопытных животных — шкуры, подаренные вдове многими знакомыми торговцами, так же как и другие подарки, принесенные ей ее гостями-моряками: ракушки, нити бусин вампум, яйца морских птиц и подарки из старой страны. Комната больше напоминала небольшой музей естественной истории наших дней, чем гостиную; И от него исходил странный, необычный, но не неприятный запах, который в некоторой степени нейтрализовался дымом от огромного соснового ствола, тлевшего в очаге.


Как только мать сообщила им, что капитан Холдернесс находится в прихожей, девочки начали убирать прялку и спицы и готовиться к какому-нибудь обеду; что именно, Лоис, сидя и неосознанно наблюдая, едва ли могла сказать. Сначала поставили подниматься тесто для лепешек; затем из углового шкафа — подарок из Англии — достали огромную квадратную бутылку ликера под названием «Голд-Вассер»; потом мельницу для помола шоколада — редкое и необычное лакомство в то время; затем большой чеширский сыр. Нарезали три стейка из оленины для жарки, нарезали ломтиками жирную холодную свинину и полили ее патокой; приготовили большой пирог, что-то вроде мясного пирога, но дочери с честью называли его «панкен-пирогом», обмазали свежей и соленой рыбой, приготовили устрицы разными способами. Лоис гадала, где же закончатся запасы провизии для гостеприимного приема незнакомцев из старой страны. Наконец все было поставлено на стол, горячая еда дымилась; но все остыло, если не сказать похолодело, прежде чем старейшина Хокинс (старый сосед, пользовавшийся большой репутацией и авторитетом, которого вдова Смит пригласила выслушать новости) закончил свою молитву, в которую вошла благодарность за прошлое и молитвы за будущее, за жизнь каждого присутствующего человека, соответствующие его различным обстоятельствам, насколько старейшина мог догадаться об этом по внешнему виду. Эта молитва могла бы закончиться не так быстро, если бы не несколько нетерпеливое постукивание рукояткой ножа по столу, которым капитан Холдернесс сопровождал вторую половину слов старейшины.

Когда они впервые сели за стол, все были слишком голодны, чтобы много разговаривать; но по мере того, как аппетит угасал, любопытство росло, и с обеих сторон было о чем поговорить и что услышать. Лоис, конечно, хорошо знала англичан, но слушала с естественным вниманием все, что говорилось о новой стране и новых людях, среди которых она оказалась. Ее отец был якобитом, как в то время стали называть сторонников Стюартов. Его отец, в свою очередь, был последователем архиепископа Лода; поэтому Лоис до этого мало слышала о разговорах и мало видела обычаев пуритан. Старейшина Хокинс был одним из самых строгих, и, очевидно, его присутствие держало двух дочерей в доме в значительном трепете. Но сама вдова была привилегированной персоной; Известная доброта её сердца (последствия которой испытали многие) дала ей свободу слова, которая молчаливо была запрещена многим под страхом быть признанными безбожниками, если они нарушали определённые общепринятые границы. И капитан Холдернесс и его помощник высказывали своё мнение, не говоря уже о присутствующих. Так что при первой высадке в Новой Англии Лоис, так сказать, мягко погрузилась в пуританские особенности; и всё же этого было достаточно, чтобы она почувствовала себя очень одинокой и чужой.

Первой темой разговора стало нынешнее положение колонии. Лоис вскоре обнаружила, что, хотя поначалу её немало смущало частое упоминание названий мест, которые она, естественно, ассоциировала со старой родиной, вдова Смит говорила: «В графстве Эссекс людям приказано держать четыре разведчика или отряда ополченцев; по шесть человек в каждом отряде; чтобы следить за дикими индейцами, которые постоянно бродят по лесам, эти скрытные звери! Уверена, я так испугалась во время первой жатвы после переезда в Новую Англию, что до сих пор, спустя почти двадцать лет после дела Лотропа, вижу во сне раскрашенных индейцев с бритыми скальпами и боевыми полосами, прячущихся за деревьями и приближающихся всё ближе и ближе своими бесшумными шагами».

«Да», — вмешалась одна из дочерей; «и, мама, разве ты не помнишь, как Ханна Бенсон рассказывала нам, как ее муж срубил все деревья возле своего дома в Дирбруке, чтобы никто не мог подойти к нему под навесом; и как однажды вечером, когда вся ее семья легла спать, а муж уехал в Плимут по делам, она увидела в тени бревно, похожее на ствол срубленного дерева, и не придала этому значения, пока, посмотрев еще раз, не поняла, что оно подошло чуть ближе к дому; и как ее сердце сжалось от страха; и как она сначала не смела пошевелиться, а закрыла глаза, считая до ста, и посмотрела еще раз, и тень была глубже, но она видела, что бревно ближе; поэтому она вбежала внутрь, заперла дверь и поднялась к тому месту, где лежал ее старший сын. Это был Илия, и ему тогда было всего шестнадцать лет; Но он встал по словам матери, взял отцовское длинное ружье для охоты на уток, проверил зарядку, впервые помолился, чтобы Бог направил его прицел, подошел к окну, из которого открывался вид на сторону, где лежало бревно, и выстрелил; никто не осмелился посмотреть, что получилось; но весь домочадец читал Священное Писание и молился всю ночь напролет, пока не наступило утро и не показало длинную струйку крови, лежащую на траве рядом с бревном — которое при ярком солнечном свете оказалось вовсе не бревном, а всего лишь краснокожим индейцем, покрытым корой и искусно раскрашенным, с боевым ножом у бока.

Все затаили дыхание, слушая рассказ; хотя большинству эта история, или подобные ей, были знакомы. Затем другой человек подхватил рассказ об ужасе:

«А пираты были в Марблхеде с тех пор, как вы здесь были, капитан Холдернесс. Это была всего лишь последняя зима, когда они высадились на берег — французские папистские пираты; и люди сидели взаперти в своих домах, потому что не знали, что из этого выйдет; и они вытаскивали людей на берег. Среди этих людей была одна женщина — пленница с какого-то судна, несомненно, — и пираты силой отвели их во внутреннее болото; и жители Марблхеда молчали, все ружья были заряжены, и все машины были на страже, ибо кто знает, что дикие морские разбойники могут предпринять в следующий раз на суше; и, глубокой ночью, они услышали громкий и жалобный женский крик из болота: «Господи Иисусе! Помилуй меня! Спаси меня от власти человеческой, Господи Иисусе!» И кровь всех, кто услышал этот крик, застыла от ужаса; Пока старая Нэнс Хиксон, которая много лет была глухой и прикованной к постели, не встала посреди собравшихся в доме своего внука и не сказала, что, поскольку у жителей Марблхеда не хватило храбрости и веры, чтобы пойти и помочь беззащитным, этот крик умирающей женщины должен звучать в их ушах и в повозках их детей до конца света. И Нэнс упала замертво, как только закончила говорить, и пираты отплыли из Марблхеда на рассвете; но жители там до сих пор слышат этот пронзительный и жалостливый крик из пустынных болот: «Господи Иисусе! Помилуй меня! Спаси меня от власти человеческой, Господи Иисусе!»

«И, в знак благодарности», — сказал низкий бас старейшины Хокинса, говоривший с сильным гнусавым акцентом пуритан (которые, как пишет Батлер, «благочестивый мистер Нойес учредил пост в Марблхеде и произнес вдохновляющую проповедь на слова: „Поскольку вы не сделали этого одному из наименьших братьев Моих, вы не сделали этого Мне“. Но меня иногда посещала мысль, не было ли все это видение пиратов и крик женщины замыслом сатаны, чтобы просеять жителей Марблхеда и посмотреть, какие плоды принесет их учение, и таким образом осудить их перед Господом. Если бы это было так, враг одержал бы великую победу; ибо, несомненно, христиане не должны были оставлять беспомощную женщину без помощи в ее тяжелом бедствии)».

«Но, старейшина, — сказала вдова Смит, — это было не видение; это были реальные живые люди, которые высадились на берег, люди, которые ломали ветки и оставляли свои следы на земле».

«Что касается этого, то Сатана обладает множеством сил, и если настанет день, когда ему позволят бродить, как рычащему льву, он не будет довольствоваться пустяками, а завершит свою работу. Говорю вам, многие люди являются духовными врагами в видимой форме, им позволено бродить по пустынным местам земли. Я сам верю, что эти краснокожие индейцы действительно являются теми злыми созданиями, о которых мы читаем в Священном Писании; и нет сомнения, что они в сговоре с этими отвратительными папистами, французами в Канаде. Я слышал, что французы платят индейцам столько-то золота за каждую дюжину скальпов с голов англичан».

«Какая жизнерадостная болтовня!» — сказал капитан Холдернесс Лоис, заметив ее побледневшие щеки и испуганный вид. «Ты думаешь, что тебе лучше было остаться в Барфорде? Я за это отвечу, девка. Но дьявол не так уж и черен, как его изображают».

«Эй! Опять!» — сказал старейшина Хокинс. «Дьявола раскрасили, так говорили с давних времен; разве эти индейцы не раскрашены так же, как и их отцы?»

«Но всё ли это правда?» — вскользь спросила Лоис о капитане Холдернессе, позволяя старейшине продолжать свои рассуждения, которые она игнорировала, хотя две дочери в доме слушали его с величайшим почтением.

«Моя девчонка, — сказал старый моряк, — ты попала в страну, где много опасностей, как на суше, так и на море. Индейцы ненавидят белых людей. Напали ли на дикарей другие белые люди (имея в виду французов, живущих на севере), или англичане захватили их земли и охотничьи угодья без должного вознаграждения, и таким образом вызвали жестокую месть диких зверей — кто знает? Но правда в том, что небезопасно уходить далеко в леса из-за страха перед скрывающимися раскрашенными дикарями; небезопасно строить жилище далеко от поселения; и требуется храброе сердце, чтобы совершить путешествие из одного города в другой; и люди говорят, что индейские твари поднимаются из самой земли, чтобы устроить засаду англичанам! А другие утверждают, что все они в сговоре с Сатаной, чтобы запугать христиан и выгнать их из языческой страны, над которой он так долго правил». Затем, снова, побережье кишит пиратами, отбросами всех народов: они высаживаются на берег, грабят, разоряют, поджигают и разрушают. Люди пугаются реальных опасностей и в своем страхе воображают, возможно, опасности, которых на самом деле нет. Но кто знает? Священное Писание говорит о ведьмах и колдунах, и о силе Злого в пустынных местах; и даже в старой стране мы слышали рассказы о тех, кто продал свои души навсегда за ту ничтожную власть, которую они получают на несколько лет на земле.

К этому времени за столом воцарилась тишина, все слушали капитана; это была одна из тех случайных пауз, которые иногда случаются без видимой причины и часто без видимых последствий. Но у всех присутствующих были основания, еще до того, как прошло много месяцев, помнить слова, которые Лоис произнесла в ответ, хотя ее голос был тихим, и она думала лишь о том, чтобы ее услышал ее старый друг, капитан.

«Ведьмы – ужасные создания! И все же мне жаль бедных старушек, хотя я их и боюсь. У нас в Барфорде была одна, когда я был маленьким. Никто не знал, откуда она взялась, но она поселилась в глиняной хижине у общей дороги; и там она жила, она и ее кошка». (При упоминании кошки старейшина Хокинс мрачно покачал головой.) «Никто не знал, как она жила, если не крапивой и объедками овсянки и подобной пищей, которую ей давали скорее из страха, чем из жалости. Она ходила вразвалку, постоянно разговаривала и бормотала себе под нос. Люди говорили, что она ловила птиц и кроликов в зарослях, которые спускались к ее хижине. Как это случилось, я не могу сказать, но многие в деревне заболели, и много скота умерло одной весной, когда мне было около четырех лет. Я почти ничего об этом не слышал, потому что мой отец говорил, что плохо говорить о таких вещах; Я помню лишь один ужасный случай, когда однажды днем служанка вышла за молоком и взяла меня с собой. Мы проходили мимо луга, где река Эйвон, образуя глубокую круглую заводь, стояла толпа людей, все неподвижно стояли — а неподвижная, затаившая дыхание толпа заставляет сердце биться сильнее, чем кричащая, шумная. Все смотрели в сторону воды, и служанка подняла меня на руки, чтобы я могла видеть происходящее над плечами людей; и я увидела в воде старую Ханну, ее седые волосы ниспадали на плечи, лицо было окровавлено и почернело от камней и грязи, которые в нее бросали, а кошка была привязана к ее шее. Я, конечно, спрятала лицо, как только увидела это ужасное зрелище, потому что ее глаза встретились с моими, сверкая яростью — бедное, беспомощное, затравленное существо! — и она, заметив меня, закричала: «Девушка священника, девица священника, вон там, на руках твоей няни, твой отец никогда не пытался меня спасти; и никто не спасет тебя, когда тебя воспитывают как ведьму!» О! Эти слова еще много лет звучали в моей машине, когда я засыпала. Мне снилось, что я в этом пруду; что все люди ненавидят меня взглядом, потому что я ведьма; и порой ее черный кот казался ожившим и говорил о тех ужасных деяниях.

Лоис остановилась: две дочери посмотрели на ее волнение с каким-то смущенным удивлением, потому что у нее на глазах были слезы. Старейшина Хокинс покачал головой и пробормотал отрывки из Священного Писания; но веселая вдова Смит, которой не нравилась мрачная атмосфера разговора, попыталась придать ему более легкий оттенок, сказав: «И я не сомневаюсь, что эта прекрасная девушка из прихода очаровала многих с тех пор своими ямочками и приятными манерами… а, капитан Холдернесс? Это вы должны рассказать нам истории о подвигах этой молодой девушки в Англии».

«Ага, ага, — сказал капитан, — думаю, в Уорикшире есть одна, которая поддалась ее чарам и никогда не сможет ее одолеть».

Старейшина Хокинс встал, чтобы произнести речь; он стоял, опираясь на руки, которые лежали на столе: «Братья, — сказал он, — я должен упрекнуть вас, если вы говорите легкомысленно; колдовство и чародейство — это зло; я надеюсь, что эта дева не имела к ним никакого отношения, даже в мыслях. Но меня смущает ее рассказ. У этой адской ведьмы могла быть сила от Сатаны, чтобы заразить ее разум, ведь она еще ребенок, смертным грехом. Вместо пустых разговоров я призываю вас всех присоединиться ко мне в молитве за эту странницу в нашей стране, чтобы ее сердце очистилось от всякого беззакония. Давайте помолимся».

«Ну, в этом нет ничего плохого, — сказал капитан, — но, старейшина Хокинс, когда вы будете на работе, молитесь за всех нас; ибо я боюсь, что некоторым из нас очищение от беззакония нужно гораздо больше, чем Лоис Баркли, а молитва за человека никогда не приносит зла».

Капитан Холдернесс был занят делами в Бостоне, из-за чего задержался там на пару дней; в это время Лоис оставалась с вдовой Смит, осматривая новые земли, на которых должен был располагаться ее будущий дом. Тем временем письмо ее умирающей матери было отправлено в Салем юношей, направлявшимся туда, чтобы подготовить ее дядю Ральфа Хиксона к приезду племянницы, как только капитан Холдернесс найдет время, чтобы забрать ее; он считал ее своей личной опекой, пока не сможет передать ее на попечение дяди. Когда пришло время ехать в Салем, Лоис очень опечалилась, покидая добрую женщину, под крышей которой она жила, и оглядывалась назад, пока могла что-нибудь разглядеть из жилища вдовы Смит. Она сидела в грубой деревенской повозке, в которой едва помещались она и капитан Холдернесс, рядом с возницей. Под их ногами стояла корзина с провизией, а позади них висел мешок с кормом для лошади; До Салема было далеко ехать целый день, а дорога считалась настолько опасной, что останавливаться на минуту дольше, чем необходимо для отдыха, было невыносимо. Английские дороги и в то время, и долгое время после этого, были достаточно плохими; но в Америке путь представлял собой просто расчищенную от леса землю — пни срубленных деревьев оставались прямо на дороге, образуя препятствия, которые нужно было объезжать с предельной осторожностью; а в низинах, где земля была болотистой, ее рыхлую структуру компенсировали бревнами, уложенными поперек заболоченной части. Густой зеленый лес, окутанный густой тьмой даже в это раннее время года, подходил к дороге на расстояние нескольких метров, хотя жители соседних поселений регулярно старались оставлять определенное пространство по обеим сторонам, опасаясь подстерегающих индейцев, которые могли бы застать их врасплох. Крики странных птиц, необычный цвет некоторых из них — все это наводило воображение или непривычного путешественника на мысль о боевых кличах и смертельных врагах. Но наконец они приблизились к Салему, который в те дни соперничал по размерам с Бостоном и мог похвастаться названиями одной или двух улиц, хотя для английского глаза они больше походили на дома неправильной постройки, сгруппированные вокруг молитвенного дома, или, скорее, одного из молитвенных домов, поскольку второй еще строился. Все это место было окружено двумя кругами частокола; между ними находились сады и пастбища для тех, кто боялся, что их скот забредет в лес, и, как следствие, возникнет опасность его возвращения.

Погонщик, который их гнал, заставил свою измученную лошадь перейти на рысь, когда они ехали через Салем к дому Ральфа Хиксона. Был вечер, время отдыха для жителей, и их дети играли перед домами. Лоис была поражена красотой одного крошечного, ковыляющего ребенка и повернулась, чтобы посмотреть на него; ребенок зацепился маленькой ножкой за пенек и упал с криком, который в испуге вывел мать на улицу. Выбежав, она встретила встревоженный взгляд Лоис, хотя шум тяжелых колес заглушал ее вопросы о характере травмы, полученной ребенком. Лоис не успела долго размышлять над этим; потому что мгновение спустя лошадь остановили у дверей хорошего, квадратного, крепкого деревянного дома, оштукатуренного до кремово-белого цвета, возможно, такого же красивого, как и любой другой дом в Салеме; и там возница сказал ей, что живет ее дядя, Ральф Хиксон. В суматохе момента она не заметила, но капитан Холдернесс заметил, что никто не вышел на необычный звук колес, чтобы встретить и поприветствовать ее. Старый матрос спустил ее на скамейку и провел в большую комнату, почти по размерам напоминающую зал какого-нибудь английского поместья. Высокий, худой молодой человек лет двадцати трех или двадцати четырех сидел на скамейке у одного из окон, читая большой лист бумаги при угасающем свете дня. Он не встал, когда они вошли, а посмотрел на них с удивлением, на его суровом, темном лице не было и проблеска разума. В доме не было ни одной женщины. Капитан Холдернесс помолчал немного, а затем сказал…

«Это дом Ральфа Хиксона?»

«Да», — медленно и низким голосом ответил молодой человек. Но больше ничего не добавил.

«Это его племянница, Лоис Барклай», — сказал капитан, взяв девушку за руку и толкнув её вперёд. Молодой человек минуту пристально и серьёзно смотрел на неё, затем поднялся и, внимательно отмечая страницу в папке, которая до этого лежала открытой у него на коленях, сказал всё тем же тяжёлым, безразличным тоном: «Я позвоню матери; она всё знает».

Он открыл дверь, которая вела в теплую, светлую кухню, залитую румяным светом огня, над которой, по-видимому, три женщины что-то готовили, в то время как четвертая, пожилая индианка зеленовато-коричневого цвета кожи, сморщенная и сгорбленная от явной старости, ходила взад и вперед, очевидно, принося остальным необходимые им продукты.

«Мама!» — воскликнул молодой человек; и, привлекая ее внимание, указал через плечо на только что прибывших незнакомцев и вернулся к чтению своей книги, время от времени, однако, украдкой разглядывая Лоис из-под своих темных, лохматых бровей.

Высокая, коренастая женщина, уже не среднего возраста, вошла из кухни и стала осматривать незнакомцев.

Капитан Холдернесс заговорил…

«Это Лоис Барклай, племянница мастера Ральфа Хиксона».

«Я ничего о ней не знаю», — сказала хозяйка дома низким голосом, почти таким же мужественным, как голос ее сына.

«Мастер Хиксон получил письмо от своей сестры, не так ли? Я сам отправил его через парня по имени Элиас Уэллком, который вчера утром уехал из Бостона сюда».

«Ральф Хиксон не получал такого письма. Он лежит прикованный к постели в соседней комнате. Любые письма для него должны поступать через мои руки; поэтому я могу с уверенностью утверждать, что никакого подобного письма сюда не доставлялось. Его сестра Барклай, та самая Генриетта Хиксон, чей муж принес присягу Карлу Стюарту и остался верен своему приходу, когда все благочестивые люди оставили свои» —

Лоис, которая еще минуту назад считала, что ее сердце остыло и померкло от неприветливого приема, почувствовала, как слова подступают к ее губам при мысли о подразумеваемом оскорблении отца, и заговорила, к своему собственному и капитанскому изумлению…

«Возможно, в тот день, о котором вы говорите, они покинули свои церкви, были благочестивыми людьми; но не только они одни были благочестивыми людьми, и никто не имеет права ограничивать истинное благочестие ради одного лишь мнения».

«Хорошо сказано, девушка», — произнес капитан, оглядывая ее с восхищенным удивлением и похлопывая по спине.

Лоис и ее тетя смотрели друг другу в глаза без отвращения минуту или две молча; но девушка чувствовала, как ее цвет лица то появляется, то исчезает, в то время как цвет лица старшей женщины оставался неизменным; глаза юной девушки быстро наполнялись слезами, в то время как глаза Грейс Хиксон продолжали смотреть сухим и непоколебимым взглядом.

«Мать, — сказал молодой человек, поднимаясь быстрее, чем кто-либо когда-либо делал в этом доме, — нехорошо говорить о таких вещах, когда моя кузина первой приедет к нам. Пусть Господь дарует ей благодать в будущем; но она сегодня приехала из Бостона, и ей и этому моряку нужен отдых и еда».

Он не стал смотреть, что скажут его слова, а снова сел и, казалось, мгновенно погрузился в книгу. Возможно, он знал, что его слово — закон для его суровой матери; ведь едва он закончил говорить, как она указала на деревянную скамью и, разглаживая морщины на лице, сказала: «То, что говорит Манассия, правда. Садись сюда, пока я попрошу Фейт и Натти приготовить еду; а тем временем я пойду скажу мужу, что к нему пришла некая, называющая себя дочерью его сестры».

Она подошла к двери, ведущей на кухню, и дала несколько указаний старшей девочке, которую Лоис теперь знала как дочь хозяина дома. Фейт стояла бесстрастно, пока мать говорила, почти не обращая внимания на прибывших незнакомцев. По цвету кожи она была похожа на своего брата Манассию, но имела более красивые черты лица и большие, загадочные глаза, как заметила Лоис, когда однажды подняла их и одним быстрым, проницательным взглядом оглядела капитана и ее кузину. Вокруг чопорной, высокой, угловатой матери и не менее податливой фигуры дочери, девочка лет двенадцати, или около того, вела себя всячески озорно, оставаясь незамеченной, словно это было ее обычным делом — подглядывать то под их руки, то в одну сторону, то в другую, все время гримасничая на Лоис и капитана Холдернесса, которые сидели лицом к двери, усталые и несколько разочарованные таким приемом. Капитан достал табак и начал жевать его в качестве утешения; но через мгновение или два его обычная жизнерадостность пришла ему на помощь, и он тихо сказал Лоис…

«Этому негодяю Элиасу я отдам письмо! Если бы письмо доставили вовремя, тебя бы встретили совсем иначе; но как только я подкреплюсь, я пойду и найду этого парня, принесу письмо, и всё будет хорошо, моя девчонка. Нет, не унывайте, я терпеть не могу женские слёзы. Вы просто измотаны дрожью и голодом».

Лоис вытерла слезы и, пытаясь отвлечься, сосредоточив взгляд на предметах, заметила глубокий взгляд своего кузена Манассии, украдкой наблюдавшего за ней. Взгляд был не враждебным, но все же вызывал у Лоис дискомфорт, особенно потому, что он не отводил взгляда, заметив, что она его видит. Она обрадовалась, когда тетя позвала ее в комнату, чтобы повидаться с дядей, и таким образом ей удалось избежать пристального наблюдения мрачного, молчаливого кузена.

Ральф Хиксон был намного старше своей жены, и болезнь делала его еще старше. Ему никогда не хватало силы характера, которой обладала его супруга Грейс; а возраст и болезнь временами делали его почти ребячливым. Но его натура была ласковой; и, протянув дрожащие руки, с которых он лежал прикованный к постели, он без колебаний приветствовал Лоис, не дожидаясь подтверждения пропавшего письма, прежде чем признать ее своей племянницей.

«О! Как мило с твоей стороны приехать через море, чтобы познакомиться со своим дядей; как мило со стороны сестры Баркли пощадить тебя!»

Лоис пришлось сказать ему, что дома в Англии нет никого, кто бы по ней скучал; что, по сути, у нее нет дома в Англии, нет ни отца, ни матери на земле; и что последние слова матери велели ей разыскать его и попросить о доме. Ее слова вырвались наружу, полузадушенные тяжелым сердцем, и его притупившийся разум не мог понять их смысл без нескольких повторений; и тогда он заплакал, как ребенок, скорее из-за собственной потери сестры, которую он не видел более двадцати лет, чем из-за потери сироты, стоявшей перед ним и изо всех сил старавшейся не плакать, а смело начать новую, незнакомую жизнь. Больше всего в сдерживании Лоис помог недоброжелательный взгляд ее тети. Грейс Хиксон, родившаяся и выросшая в Новой Англии, испытывала своего рода ревнивую неприязнь к английским родственникам своего мужа, которая усилилась в последние годы, когда его ослабленный разум тосковал по ним; И он забыл о веской причине своего добровольного изгнания и оплакивал решение, которое к нему привело, как величайшую ошибку в своей жизни. «Послушай, — сказала она, — мне кажется, что во всей этой скорби по утрате человека, умершего в преклонном возрасте, вы забываете, в Чьих руках жизнь и смерть!»

Слова были правдивы, но в тот момент произнесены нелестно. Лоис посмотрела на нее с едва скрываемым негодованием, которое усилилось, когда она услышала презрительный тон, которым ее тетя продолжала разговаривать с Ральфом Хиксоном, даже когда укладывала ему постель, заботясь о его комфорте.

«Можно подумать, что ты безбожник, судя по твоим постоянным жалобам на пролитое молоко; но правда в том, что в старости ты всего лишь ребенок. Когда мы поженились, ты все доверил Господу; иначе я бы никогда не вышла за тебя замуж. Нет, девушка, — сказала она, заметив выражение лица Лоис, — ты никогда не будешь запугивать меня своими гневными взглядами. Я исполняю свой долг, как и читаю его, и в Салеме нет ни одного человека, который осмелился бы сказать хоть слово Грейс Хиксон ни о ее делах, ни о ее вере. Благочестивый мистер Коттон Мэзер сказал, что даже он может узнать обо мне; и я бы посоветовал тебе смириться и посмотреть, не обратит ли тебя Господь от твоих путей, ибо Он послал тебя жить, так сказать, в Сионе, где драгоценная роса ежедневно падает на бороду Аарона».

Лоис почувствовала стыд и сожаление, обнаружив, что её тётя так точно истолковала мимолетное выражение её лица; она немного винила себя за чувство, вызвавшее это выражение, пытаясь представить, насколько сильно её тётя могла быть чем-то обеспокоена до неожиданного появления незнакомцев, и снова надеясь, что воспоминание об этом недоразумении скоро забудется. Поэтому она постаралась успокоить себя и не поддаться нежному дрожащему прикосновению руки дяди, по его просьбе пожелав ему «спокойной ночи», и вернулась во внешнюю, или «хозяйскую», комнату, где теперь собралась вся семья, готовая к ужину из мучных лепёшек и стейков из оленины, которые Натти, индейский слуга, принёс из кухни. Казалось, никто не разговаривал с капитаном Холдернессом, пока Лоис отсутствовала. Манассе сидел тихо и молча, с открытой книгой на коленях; Его взгляд был задумчиво устремлен в пустоту, словно он видел видение или видел сны. Фейт стояла у стола, лениво направляя Натти в ее приготовлениях; а Пруденс, прислонившись к дверному косяку между кухней и гостиной, подшучивала над старой индианкой, когда та проходила туда-сюда, пока Натти не пришла в состояние сильного раздражения, которое она тщетно пыталась подавить; всякий раз, когда она проявляла хоть какие-то признаки раздражения, Пруденс, казалось, только усиливала свое негодование. Когда все было готово, Манассия поднял правую руку и «попросил благословения», как это называлось; но благодать превратилась в долгую молитву об абстрактных духовных благословениях, о силе для борьбы с сатаной и для того, чтобы погасить его огненные стрелы, и в конце концов приобрела — как подумала Лоис — чисто личный характер, как будто молодой человек забыл о поводе и даже о присутствующих людях, а искал природу болезней, поражающих его собственную больную душу, и распространял их перед Господом. Его вернула к жизни щепотка пальто, которую ему сорвала Пруденс; он открыл закрытые глаза, бросил сердитый взгляд на ребенка, который в ответ лишь скорчил ему гримасу, а затем сел, и все остальные тоже заснули. Грейс Хиксон сочла бы свое гостеприимство крайне неуместным, если бы позволила капитану Холдернессу отправиться на поиски ночлега. Для него на полу в гостиной были расстелены шкуры; на стол поставили Библию и квадратную бутылку спиртного, чтобы удовлетворить его потребности на ночь; и, несмотря на все заботы и тяготы, искушения и грехи членов этой семьи, все они уснули еще до того, как городские часы пробили десять.

Утром первой задачей капитана было отправиться на поиски мальчика Элиаса и пропавшего письма. Он встретил его, неся письмо, со спокойной совестью, подумал Элиас, ведь несколько часов, рано или поздно, ничего не изменят; сегодня вечером или завтра утром все будет одинаково. Но его внезапно охватило чувство вины, когда в ухо постучал голос того самого человека, который поручил ему доставить письмо как можно скорее и который, как он полагал, в тот самый момент находился в Бостоне.

После получения письма и предоставления всех возможных доказательств права Лоис на получение жилья от ближайших родственников, капитан Холдернесс счел целесообразным взять отпуск.

«Ты к ним привяжешься, девчонка, может быть, когда здесь некому будет напоминать тебе о родине. Нет, нет! Расставание всегда тяжело, и лучше всего начать с самого начала! Держись, моя девчонка, и я вернусь к тебе следующей весной, если нас всех доживёт до этого времени; и кто знает, какой прекрасный молодой мельник не поедет со мной? Не выходи замуж за молящегося пуританина тем временем! Ну-ну, я ухожу. Да благословит тебя Бог!»

И Лоис осталась одна в Новой Англии.

ГЛАВА II

Лоис с трудом заслужила место в этой семье. Ее тетя была женщиной с узкими, но сильными чувствами. Ее любовь к мужу, если она вообще у нее была, давно угасла и умерла. Все, что она для него делала, она делала из чувства долга; но долг был недостаточно силен, чтобы сдержать этот маленький орган — язык; и сердце Лоис часто кровоточило от непрерывного потока презрительных упреков, которые Грейс постоянно адресовала мужу, даже не жалея сил и усилий, чтобы заботиться о его здоровье и комфорте. Она говорила так скорее для себя, чем из желания, чтобы ее речи повлияли на него; а он был слишком обессилен болезнью, чтобы чувствовать себя обиженным; или, может быть, постоянное повторение ее сарказма сделало его равнодушным; во всяком случае, поскольку о нем заботились, и он был в хорошем физическом состоянии, он очень редко, казалось, заботился о чем-либо еще. Даже его первоначальный поток чувств к Лоис вскоре иссяк. Он заботился о ней, потому что она умело и искусно раскладывала его подушки, и потому что могла готовить новые и изысканные блюда для его больного аппетита, но уже не для неё как для дочери его покойной сестры. Тем не менее, он всё ещё заботился о ней, и Лоис была слишком рада его небольшой любви, чтобы разбираться, как и почему она ему дарилась. Ей она могла доставить удовольствие, но, по-видимому, никому другому в этом доме. Её тётя смотрела на неё с недоверием по многим причинам: первое приезд Лоис в Салем был несвоевременным; выражение неодобрения на её лице в тот вечер всё ещё оставалось и раздражало Грейс; ранние предрассудки, чувства и предубеждения английской девушки были на стороне того, что сейчас называлось бы Церковью и государством, того, что тогда в той стране считалось суеверным соблюдением указаний католической рубрики и раболепным почитанием семьи угнетающего и безбожного короля. Не следует также предполагать, что Лоис не чувствовала, и чувствовала остро, недостаток сочувствия, который все, с кем она теперь жила, проявляли к старой наследственной преданности (как религиозной, так и политической), в которой она была воспитана. С тетей и Манассией это было больше, чем просто недостаток сочувствия; это была ярая, активная антипатия ко всем идеям, которые были ей наиболее дороги. Даже мимолетное упоминание маленькой старой серой церкви в Барфорде, где ее отец так долго проповедовал, — случайные отсылки к проблемам, в которые была вовлечена ее собственная страна после ее отъезда, — и приверженность, в которой она была воспитана, идее, что король не может ошибаться, казалось, доводили Манассию до предела. Он вставал из-за чтения, своего постоянного занятия дома, и сердито расхаживал по комнате после того, как Лоис говорила что-то подобное, бормоча себе под нос; однажды он даже остановился перед ней и страстным тоном велел ей не говорить так глупо. Это было совсем не похоже на саркастическое, презрительное отношение его матери ко всем маленьким, но верным речам бедной Лоис. Грейс подталкивала её — по крайней мере, поначалу, пока опыт не сделал Лоис мудрее — к выражению своих мыслей на подобные темы, пока, как раз когда сердце девушки начинало открываться, тётя не поворачивалась к ней с какой-нибудь горькой усмешкой, которая своим жгучим уколом пробуждала все злые чувства в характере Лоис. Теперь же Манассия, несмотря на весь свой гнев, казался настолько огорчённым тем, что считал её ошибкой, что он приблизился к тому, чтобы убедить её в существовании двух сторон вопроса. Только вот такая точка зрения казалась ему предательством по отношению к памяти её покойного отца.

Лоис инстинктивно чувствовала, что Манассия действительно дружелюбен к ней. Он был маленьким в доме; ему приходилось заниматься земледелием и какой-то торговлей, будучи настоящей главой семьи; и, по мере приближения сезона, он отправлялся на охоту и стрельбу в окрестные леса, с такой смелостью, что мать предупреждала и упрекала его наедине, хотя соседям она в основном хвасталась храбростью сына и его невнимательностью к опасности. Лоис редко выходила на улицу просто ради прогулки; обычно, когда кто-то из женщин семьи уезжал за границу, нужно было выполнить какое-нибудь домашнее поручение; Но пару раз ей удавалось мельком увидеть мрачный, темный лес, окружавший расчищенную землю со всех сторон — огромный лес с его постоянным движением ветвей и сучьев и торжественным воем, который доносился до самых улиц Салема, когда дул ветер, донося звук сосен до колесниц, у которых хватало времени прислушаться. И, судя по всему, этот старый лес, окружавший поселение, был полон ужасных и таинственных зверей, а еще больше — ужасных индейцев, крадущихся в тени и выползающих наружу, замышляющих кровавые замыслы против христианского народа: бритые индейцы с полосами, напоминающими пантеры, в союзе, по их собственному признанию, а также по народному поверью, со злыми силами.

Натти, старый индийский слуга, иногда заставлял Лоис замирать от страха, когда она, Фейт и Пруденс слушали дикие истории, которые она им рассказывала о колдунах ее рода. Часто на кухне, в темнеющий вечер, во время приготовления какой-нибудь еды, старая индийская старуха, сидя на корточках у ярко-красных углей, которые не давали пламени, но излучали зловещий свет, искажая тени всех окружающих лиц, рассказывала свои странные истории, пока они ждали, когда поднимется тесто, из которого, возможно, нужно было испечь домашний хлеб. В этих историях всегда присутствовал ужасный, невысказанный намек на необходимость человеческих жертвоприношений для завершения успеха любого заклинания, обращенного к Злому; А бедная старушка, сама веря и содрогаясь, рассказывая свою историю на ломаном английском, испытывала странное, бессознательное удовольствие от своей власти над слушательницами — молодыми девушками из угнетающей расы, которая низвела ее до состояния, мало чем отличающегося от рабства, и превратила ее народ в изгоев на охотничьих угодьях, принадлежавших ее отцам.

После таких рассказов Лоис приходилось прилагать немалые усилия, чтобы по приказу тети выйти на общее пастбище вокруг города и загнать скот домой на ночь. Кто знает, что может вытащить из каждого куста ежевики двуглавый змей — это злобное, хитрое, проклятое существо на службе у индейских колдунов, которое обладало такой властью над всеми этими белыми девами, которые встречали глаза, расположенные на обоих концах его длинного, извилистого, ползучего тела, так что, ненавидя его, ненавидя индейский народ, они должны были отправиться в лес, чтобы найти какого-нибудь индейца, и должны были умолять взять их в его вигвам, заклиная веру и род навсегда? Или же, как говорил Натти, колдуны прятали в земле заклинания, которые меняли природу того, кто их находил; Так что, какими бы нежными и любящими они ни были прежде, после этого они находили удовольствие лишь в жестоких издевательствах над другими и обрели странную способность причинять такие страдания по своему желанию. Однажды Натти, тихо разговаривая с Лоис, которая была с ней наедине на кухне, прошептала о своей ужасающей вере в то, что Пруденс нашла такое заклинание; и когда индианка показала Лоис свои руки, все израненные и изуродованные озорной девочкой, английская девушка начала бояться своей кузины, как одержимой. Но в эти истории верила не только Натти, и не только юные девушки с богатым воображением. Сейчас мы можем позволить себе улыбаться им; но наши английские предки в тот же период питали суеверия примерно такого же характера, и с меньшим оправданием, поскольку обстоятельства, окружавшие их, были лучше известны и, следовательно, более объяснимы здравым смыслом, чем настоящие тайны глубоких, нетронутых лесов Новой Англии. Самые строгие богословы не только верили историям, подобным истории о двуглавом змее и другим рассказам о колдовстве, но и делали такие повествования предметом проповедей и молитв; и, поскольку трусость делает нас всех жестокими, люди, которые были безупречны во многих жизненных отношениях, а в некоторых даже достойны похвалы, из-за суеверия стали жестокими гонителями примерно в это время, не проявляя милосердия ни к кому, кого они считали сообщником Злого.

Фейт была той, с кем английская девушка была наиболее тесно связана в доме своего дяди. Они были примерно одного возраста, и некоторые домашние обязанности делились между собой. Они по очереди загоняли коров, сбивали масло, которое взбивал Хосеа, чопорный старый слуга, которому Грейс Хиксон очень доверяла; у каждой девушки была своя большая прялка для шерсти и своя маленькая для льна, и так продолжалось не более месяца после приезда Лоис. Фейт была серьезной, молчаливой, никогда не веселой, иногда очень грустной, хотя Лоис долгое время даже не догадывалась, почему. Она пыталась, в своей милой, простой манере, подбодрить свою кузину, когда та была в депрессии, рассказывая ей старые истории об английских обычаях и жизни. Иногда Фейт, казалось, хотела слушать; иногда она не обращала внимания ни на одно слово, а просто мечтала. О прошлом или о будущем — кто знает?

В церковь приходили суровые старые священники, чтобы нанести пастырские наставления. В таких случаях Грейс Хиксон надевала чистый фартук и чистую шапочку и оказывала им более радушный прием, чем когда-либо кому-либо другому, вынося лучшие припасы из своих запасов и расставляя их перед ними. Также приносили большую Библию, и Осию и Наттея вызывали из их работы, чтобы они послушали, как священник читает главу и, читая, подробно ее толкует. После этого все становились на колени, а он, стоя, поднимал правую руку и молился за всех возможных христиан, за все возможные случаи духовной нужды; и, наконец, выбирая каждого из присутствующих, он произносил очень личную мольбу за каждого, в соответствии со своим представлением об их нуждах. Сначала Лотс удивлялся тому, насколько одна или две из его молитв такого рода соответствовали внешним обстоятельствам каждого случая; Но, заметив, что её тётя обычно вела довольно долгие доверительные беседы со священником в начале его визита, она поняла, что он получал свои впечатления и знания через «эту благочестивую женщину, Грейс Хиксон»; и, боюсь, она меньше внимания уделяла молитве «за девушку из другой страны, которая принесла с собой заблуждения этой страны как семя, даже через великий океан, и которая и сейчас позволяет этим маленьким семенам прорасти в злое дерево, в котором все нечистые существа могут найти прибежище».

«Мне больше нравятся молитвы нашей Церкви», — сказала однажды Лоис Фейт. «Ни один священник в Англии не может молиться своими словами; поэтому он не судит о других, чтобы подогнать свои молитвы под то, что он считает их ситуацией, как это сделал сегодня утром мистер Таппау».

«Я ненавижу мистера Таппау!» — коротко произнесла Фейт, и в ее темных, тяжелых глазах вспыхнул страстный огонек.

«Почему же, кузина? Мне кажется, он хороший человек, хотя мне и не нравятся его молитвы».

Фейт лишь повторила свои слова: «Я его ненавижу!»

Лоис сожалела об этом сильном, неприятном чувстве; сожалела она инстинктивно, потому что любила себя, радовалась любви и чувствовала, как по ней пробегает дрожь при каждом признаке недостатка любви в других. Но она не знала, что сказать, и в тот момент молчала. Фейт тоже продолжала с пылом вращать свое колесо, но не произнесла ни слова, пока у нее не оборвалась нить; тогда она поспешно оттолкнула колесо и вышла из комнаты.

Затем Пруденс тихонько подкралась к Лоис. Казалось, это странное дитя постоянно меняло настроение: сегодня она была ласковой и разговорчивой, завтра — лживой, насмешливой и настолько равнодушной к боли и печали других, что ее можно было бы назвать почти бесчеловечной.

«Значит, тебе не нравятся молитвы пастора Таппау?» — прошептала она.

Лоут сожалела, что ее слова были услышаны, но она не хотела и не могла взять свои слова обратно.

«Они мне нравятся не так сильно, как молитвы, которые я раньше слышал дома».

«Мать говорит, что твой дом был у нечестивых. Нет, не смотри на меня так — это не я сказала. Я сама не очень люблю молиться, да и пастора Таппау тоже. Но Фейт его не терпит, и я знаю почему. Рассказать тебе, кузина Лоис?»

«Нет! Фейт мне ничего не сказала; и она была тем человеком, который мог бы объяснить свои доводы».

«Спроси её, куда делся юный мистер Нолан, и ты услышишь. Я видела, как Фейт часами плакала из-за мистера Нолана».

«Тише, дитя! Тише!» — сказала Лоис, услышав приближающиеся шаги Фейт и опасаясь подслушать их разговор.

Правда заключалась в том, что за год или два до этого в деревне Салем произошла большая борьба, большой раскол в религиозном сообществе, и пастор Таппау был лидером более агрессивной и, в конечном итоге, победившей партии. Вследствие этого менее популярный священник, мистер Нолан, был вынужден покинуть это место. И Фейт Хиксон любила его всей силой своего страстного сердца, хотя он никогда не осознавал той привязанности, которую вызывал, и ее собственная семья, не обращая внимания на проявления чувств, никогда не замечала признаков каких-либо эмоций с ее стороны. Но старая индийская служанка Натти видела и наблюдала за ними всеми. Она знала, как будто ей рассказали причину, почему Фейт перестала заботиться об отце и матери, брате и сестре, о домашней работе и повседневных делах; более того, о соблюдении религиозных обрядов тоже. Натти правильно поняла смысл глубоко тлеющей неприязни Фейт к пастору Таппау; Индианка понимала, почему девушка (единственная из всех белых, кого она любила) избегала старого священника — скорее пряталась в дровяной куче, чем её звали послушать его наставления и молитвы. У диких, необразованных людей дело не в том, чтобы «любить меня, любить и мою собаку» — они часто завидуют любимому существу; а в том, чтобы «кого ненавидишь, того и я буду ненавидеть»; и чувства Натти к пастору Таппау были даже преувеличением невысказанной, немой ненависти Фейт.

Долгое время причина неприязни и избегания священника со стороны кузины оставалась для Лоис загадкой; но имя Нолана оставалось в ее памяти, хотела она того или нет; и скорее из-за девичьего интереса к предполагаемой любовной связи, чем из-за какого-либо равнодушного и бессердечного любопытства, она не могла не сопоставлять отдельные речи и поступки с интересом Фейт к отсутствующему изгнанному священнику, чтобы найти объяснительную подсказку, пока в ее голове не осталось ни единого сомнения. И это без дальнейшего общения с Пруденс, поскольку Лоис отказывалась слушать ее дальше на эту тему, чем глубоко обиделась.

С наступлением осени Фейт становилась все печальнее и вялее. Она потеряла аппетит; ее смуглый цвет лица стал бледным и бесцветным; темные глаза выглядели пустыми и дикими. Первое ноября было уже близко. Лоис, в своих инстинктивных, благих намерениях, стремясь внести немного жизни и радости в монотонный дом, рассказывала Фейт о многих английских обычаях, довольно глупых, без сомнения, и которые едва ли вызывали хоть какой-то интерес у американской девушки. Кузины лежали без сна в своей постели, в большой неоштукатуренной комнате, которая частично была кладовой, частично спальней. В ту ночь Лоис сочувствовала Фейт. Долгое время она молча слушала тяжелые, неудержимые вздохи своей кузины. Фейт тоже вздыхала, потому что ее горе было слишком давним для бурных эмоций или слез. Лоис слушала молча в темные, тихие ночные часы, очень долго. Она стояла совершенно неподвижно, думая, что такой выход для печали может облегчить усталое сердце ее кузины. Но когда, наконец, вместо того чтобы лежать неподвижно, Фейт, казалось, начала беспокоиться, даже совершать судорожные движения конечностями, Лоис начала говорить, рассказывать об Англии и дорогих старых добрых обычаях дома, не привлекая особого внимания Фейт; пока наконец она не затронула тему Хэллоуина и не рассказала об обычаях, которые тогда и долгое время практиковались в Англии и которые почти не исчезли в Шотландии. Она рассказывала о фокусах, которые часто использовала, о яблоке, съеденном перед зеркалом, о капающей простыне, о тазах с водой, о орехах, горящих рядом, и о многих других подобных невинных способах гадания, с помощью которых смеющиеся, дрожащие английские девушки пытались увидеть облик своих будущих мужей, если таковые им предстояло иметь: тогда Фейт слушала, затаив дыхание, задавая короткие, настойчивые вопросы, словно какой-то луч надежды проник в ее мрачное сердце. Лоис продолжала говорить, рассказывая ей обо всех историях, которые подтверждают истинность дара ясновидения, даруемого всем искателям с помощью обычных методов; сама она наполовину верила, наполовину не верила, но больше всего на свете хотела подбодрить бедную Фейт.

Внезапно Пруденс поднялась со своей раскладушки в тусклом углу комнаты. Они не думали, что она проснулась; но она долго прислушивалась.

«Кузина Лоис может пойти и встретиться с Сатаной у ручья, если захочет; но, если ты пойдешь, Фейт, я расскажу маме… и пастору Таппау тоже. Придержи свои рассказы, кузина Лоис; я боюсь за свою жизнь. Я лучше вообще никогда не выйду замуж, чем почувствую прикосновение существа, которое вырвет яблоко из моей руки, когда я буду держать его над левым плечом». Взволнованная девочка громко закричала от ужаса, увидев образ, который возник в ее воображении. Фейт и Лоис бросились к ней, проносясь по залитой лунным светом комнате в своих белых ночных рубашках. В тот же миг, побужденная тем же криком, к своему ребенку подошла Грейс Хиксон.

«Тише! Тише!» — властно сказала Фейт.

«Что случилось, моя девчонка?» — спросила Грейс. Лоис же, чувствуя, что сама натворила все бед, промолчала.

«Уведите её, уведите её!» — закричала Пруденс. «Посмотрите ей через плечо — через левое плечо — там уже Злой, я вижу, как он тянется за надкушенным яблоком».

«Что она говорит?» — строго спросила Грейс.

«Она видит сон, — сказала Фейт, — благоразумие, помолчи». И она сильно ущипнула ребенка, в то время как Лоис более нежно пыталась успокоить тревогу, которую, как ей казалось, она сама себе навязала.

«Успокойся, Пруденс, — сказала она, — и ложись спать! Я буду рядом с тобой, пока ты не уснешь».

«Нет, нет! Уходи!» — всхлипывала Пруденс, которая сначала была по-настоящему напугана, но теперь испытывала больше тревоги, чем чувствовала на самом деле, от удовольствия, которое получала, ощущая себя в центре внимания. «Вера останется со мной, а не с тобой, злая английская ведьма!»

Фейт сидела рядом со своей сестрой, а Грейс, недовольная и растерянная, удалилась в свою постель, намереваясь утром подробнее узнать об этом деле. Лоис лишь надеялась, что к тому времени все забудется, и решила больше никогда не говорить о подобных вещах. Но в оставшиеся часы ночи произошло событие, изменившее ход событий. Пока Грейс отсутствовала в своей комнате, у ее мужа случился еще один паралитический инсульт: встревожил ли его этот жуткий крик — никто никогда не мог знать. При слабом свете тростниковой свечи, горящей у постели, его жена заметила, что по ее возвращении в его облике произошли большие перемены: неровное дыхание стало почти похоже на фырканье — конец приближался. Семью разбудили, и оказали всю возможную помощь, которую могли подсказать врач или опыт. Но еще до рассвета позднего ноября для Ральфа Хиксона все закончилось.

Весь последующий день они сидели или двигались в затемненных комнатах, говоря мало слов, лишь шепча. Манассия оставался дома, несомненно, сожалея об отце, но почти не проявляя эмоций. Фейт была тем ребенком, который скорбел о своей потере сильнее всех; у нее было доброе сердце, скрытое где-то под ее угрюмой внешностью, и отец проявлял к ней гораздо больше пассивной доброты, чем когда-либо ее мать; ведь Грейс особенно любила Манассию, своего единственного сына, и Пруденс, свою младшую дочь. Лоис была примерно так же несчастна, как и все они; ведь ее сильно тянуло к дяде как к самому доброму другу, и чувство его утраты возродило старую скорбь, которую она испытывала после смерти собственных родителей. Но у нее не было ни времени, ни места, чтобы поплакать. На нее легли многие заботы, к которым ближайшие родственники сочли бы неприличным проявлять достаточно интереса, чтобы принимать активное участие: переодевание, домашние приготовления к печальному похоронному торжеству — Лоис пришлось все организовывать под строгим руководством своей тети.

Но через день или два — в последний день перед похоронами — она вышла во двор, чтобы принести хворост для печи; это был торжественный, прекрасный, звездный вечер, и какое-то внезапное чувство опустошения посреди бескрайней вселенной, открывшейся ей, тронуло сердце Лоис, и она села за поленницей и пролила много слез.

Она была поражена появлением Манассии, который внезапно свернул за угол стопки и предстал перед ней во всей красе.

«Лоис плачет!»

«Совсем немного», — сказала она, поднимаясь и собирая свой пучок хвороста; она боялась вопросов от своего мрачного, бесстрастного кузена. К ее удивлению, он положил руку ей на руку и сказал…

«Остановись на минуту. Почему ты плачешь, кузина?»

«Я не знаю», — сказала она, словно ребенок, которого так спрашивают, и снова чуть не расплакалась. «Мой отец был очень добр к тебе, Лоис; я не удивляюсь, что ты скорбишь по нему. Но Господь, отнимающий, может возместить в десять раз больше. Я буду так же добра, как мой отец, — да, даже добрее. Сейчас не время говорить о браке и выдаче замуж. Но после того, как мы похороним наших умерших, я хочу поговорить с тобой».

Лоис теперь не плакала, но съёжилась от страха. Что имел в виду её кузен? Она предпочла бы, чтобы он рассердился на неё за необоснованное горе, за глупость.

В течение следующих нескольких дней она старательно избегала его — настолько старательно, насколько могла, не показывая при этом страха. Иногда ей казалось, что это плохой сон; ведь если бы не было английского любовника, не было бы другого мужчины во всем мире, она никогда бы не подумала о Манассии как о своем муже; действительно, до сих пор ничто в его словах или поступках не наводило на такую мысль. Теперь же, когда такая мысль возникла, невозможно было сказать, насколько сильно она его ненавидела. Он мог быть хорошим и благочестивым — несомненно, так и было, — но его темные, неподвижные глаза, медленно и тяжело двигающиеся, его длинные черные волосы, его серая, грубая кожа — все это вызывало у нее отвращение. Вся его личная уродливость и неуклюжесть обрушились на нее с первых же слов, сказанных за стогом сена.

Она знала, что рано или поздно настанет время для дальнейшего обсуждения этой темы; но, подобно трусихе, она пыталась отложить это, цепляясь за завязки фартука своей тети, ибо была уверена, что у Грейс Хиксон были совершенно другие взгляды на своего единственного сына. И это действительно так; ведь она была амбициозной и религиозной женщиной; и, благодаря ранней покупке земли в деревне Салем, Хиксоны разбогатели без особых усилий с их стороны — отчасти также благодаря тихому процессу накопления; ведь они никогда не стремились изменить свой образ жизни, перейдя от подходящего к гораздо меньшему доходу, чем тот, которым они пользовались сейчас. Вот и все о мирских обстоятельствах. Что касается их мирского характера, он был безупречен. Никто не мог сказать ни слова против их привычек или поступков. Их праведность и благочестие были очевидны для всех. Грейс Хиксон считала себя вправе выбирать среди девушек, прежде чем найти ту, которая подходила бы в качестве жены Манассии. Ни одна в Салеме не соответствовала её воображаемым стандартам. Уже тогда, вскоре после смерти мужа, она решила поехать в Бостон и посоветоваться с ведущими священниками, во главе с достойным мистером Коттоном Мэзером, и узнать, смогут ли они посоветоваться с благочестивой и благочестивой молодой девушкой из их общин, достойной стать женой её сына. Но, помимо привлекательной внешности и благочестия, девушка должна была обладать хорошим происхождением и богатством, иначе Грейс Хиксон презрительно отбросила бы её в сторону. Когда такая идеальная девушка была найдена, и священники одобрили её кандидатуру, Грейс не предвидела никаких трудностей со стороны сына. Так что Лоис была права, полагая, что её тёте не понравится ни одно предложение о браке между Манассией и ней.

Но однажды девушку остановили вот так. Манассия отправился по делам, которые, как все говорили, займут его весь день; но, встретившись с человеком, с которым ему нужно было уладить дела, он вернулся раньше, чем кто-либо ожидал. Он почти сразу же не увидел Лоис в гостиной, где пряли его сестры. Его мать сидела рядом и вязала; он мог видеть Натти на кухне через открытую дверь. Он был слишком замкнут, чтобы спросить, где Лоис; но он тихо искал, пока не нашел ее на большом чердаке, уже заваленном зимними запасами фруктов и овощей. Ее тетя послала ее туда, чтобы осмотреть яблоки по одному и отобрать те, которые были непригодны для немедленного употребления. Она наклонилась и была сосредоточена на этой работе, и почти не заметила его приближения, пока не подняла голову и не увидела его стоящим прямо перед собой. Она уронила яблоко, которое держала в руках, побледнела немного сильнее обычного и молча посмотрела на него.

«Лоис, — сказал он, — ты помнишь слова, которые я произнес, когда мы еще оплакивали моего отца. Думаю, теперь я призван к браку, как глава этого дома. И я не видел в своих глазах девушки столь прекрасной, как ты, Лоис!» Он попытался взять ее за руку. Но она, по-детски покачав головой, отложила ее за спину и, почти плача, сказала…

«Пожалуйста, кузен Манассия, не говори мне этого! Осмелюсь предположить, что тебе следовало бы жениться, ведь ты теперь глава семьи; но я не хочу жениться. Я бы предпочёл этого не делать».

«Хорошо сказано», — ответил он, слегка нахмурившись. «Мне бы не хотелось брать в жены самоуверенную девушку, готовую прыгнуть в постель. Кроме того, собрание могло бы начать сплетничать, если бы мы поженились слишком скоро после смерти моего отца. Мы, наверное, уже достаточно сказали. Но я хотел, чтобы ты твердо решила о своем будущем благополучии. У тебя будет время подумать об этом и более полно обдумать это». Он снова протянул руку. На этот раз она взяла ее за руку свободным, откровенным жестом.

«Я в некоторой степени обязана тебе за твою доброту ко мне с тех пор, как я приехала, кузен Манассия; и у меня нет другого способа отплатить тебе, кроме как честно сказать, что я могу любить тебя как дорогого друга, если ты позволишь, но никогда как жену».

Он оттолкнул её руку, но не отрывал взгляда от её лица, хотя его взгляд был мрачным и угрюмым. Он что-то пробормотал, чего она не расслышала; и она мужественно продолжила идти, хотя и немного дрожала и изо всех сил старалась не расплакаться.

«Пожалуйста, позвольте мне рассказать вам всё! В Барфорде был молодой человек… нет, Манассия, я не могу говорить, если вы так рассердились; мне и так тяжело вам рассказывать… он сказал, что хочет на мне жениться; но я была бедна, и его отец был категорически против; а я не хочу ни на ком жениться; но, если бы я захотела, это было бы…» — её голос понизился, и румянец сказал всё остальное. Манассия стоял, глядя на неё угрюмыми, впалыми глазами, в которых нарастала дикая искорка; а затем он сказал…

«Мне внушается – поистине, я вижу это как в видении – что ты должна быть моей невестой, и не чьей-либо другой. Ты не сможешь избежать предопределения. Несколько месяцев назад, когда я принялся читать старые благочестивые книги, которыми моя душа наслаждалась до твоего пришествия, я не увидел на странице ни одной типографской краски, но увидел золотой и румяный шрифт какого-то неизвестного языка, смысл которого был вложен мне в душу: «Женись на Лоис! Женись на Лоис!» И когда умер мой отец, я понял, что это начало конца. Это воля Господа, Лоис, и ты не сможешь от нее убежать». И он снова хотел взять ее за руку и притянуть к себе. Но на этот раз она ускользнула от него, легко двигаясь.

«Я не признаю, что это воля Господа, Манассия, — сказала она. — На меня не возложено, как вы, пуританы, возлагается обязанность стать твоей женой. Я не настолько сильно стремлюсь к браку, чтобы взять тебя, даже если у меня нет другого шанса. Ибо я не отношусь к тебе так, как должна относиться к своему мужу. Но я могла бы очень сильно заботиться о тебе как о кузине — как о доброй кузине».

Она замолчала; она не могла подобрать нужных слов, чтобы выразить ему свою благодарность и дружелюбие, которые, тем не менее, никогда не могли быть ближе и дороже, чем две параллельные линии, способные соединиться.

Но он был настолько убежден, как ему казалось, в духе пророчества, что Лоис станет его женой, что его больше возмущало ее сопротивление предопределенному указу, чем реальное беспокойство по поводу результата. Он снова попытался убедить ее, что ни у него, ни у нее нет выбора в этом вопросе, сказав…

«Голос сказал мне: „Женись на Лоис“; и я ответил: „Женюсь, Господи“».

«Но, — ответила Лоис, — этот голос, как ты его называешь, никогда не говорил мне ничего подобного».

«Лоис, — торжественно ответил он, — оно заговорит. И тогда ты повинуешься, как Самуил?»

«Нет, конечно, я не могу!» — резко ответила она. «Я могу принять сон за истину и услышать собственные фантазии, если буду слишком долго о них думать. Но я не могу выйти замуж за кого-либо по послушанию».

«Лоис, Лоис, ты пока не возрождена; но Я видел тебя в видении как одну из избранных, облаченную в белые одежды. Пока твоя вера слишком слаба, чтобы ты могла повиноваться смиренно; но так будет не всегда. Я буду молиться, чтобы ты увидела свой предопределенный путь. А пока Я устраню все мирские препятствия».

«Кузен Манассия! Кузен Манассия! — воскликнула Лоис ему вслед, когда он выходил из комнаты, — возвращайся! Не могу выразить это достаточно сильно. Манассия, нет силы ни на небе, ни на земле, которая могла бы заставить меня любить тебя настолько, чтобы выйти за тебя замуж или пожениться без такой любви. И это я говорю торжественно, потому что лучше, чтобы это закончилось сразу же».

На мгновение он пошатнулся; затем поднял руки и сказал…

«Да простит тебе Бог твоё богохульство! Вспомни Хазаила, который сказал: „Разве раб твой — пёс, чтобы делать такое великое дело?“ — и тотчас же сделал это, потому что злые пути его были предопределены и назначены ему прежде основания мира. И не будут ли пути твои предопределены среди благочестивых, как было предсказано Мне?»

Он ушёл; и на минуту-другую Лоис почувствовала, что его слова должны сбыться, и что, как бы она ни боролась, как бы ни ненавидела свою участь, она должна стать его женой; и, в таких обстоятельствах, многие девушки поддались бы её кажущейся судьбе. Изолированная от всех прежних связей, не слышащая вестей из Англии, живущая в тяжёлой, монотонной рутине семьи с одним мужчиной во главе, и этот мужчина почитался героем большинством окружающих просто потому, что он был единственным мужчиной в семье — одних этих фактов было достаточно, чтобы предположить, что большинство девушек поддались бы предложениям такого человека. Но, помимо этого, в те дни, в том месте и в то время было много чего, что могло бы будить воображение. Широко распространено было убеждение, что в жизни людей постоянно присутствуют проявления духовного влияния — прямого влияния как добрых, так и злых духов. Жребий проводился как указание от Господа; Библия открывалась, и страницы осыпались; И первый текст, на который упал взгляд, предположительно был указан свыше как направление. Слышались необъяснимые звуки; их издавали злые духи, еще не изгнанные из пустынных мест, которыми они так долго владели. Смутно виднелись необъяснимые и таинственные явления — Сатана в каком-то обличье искал, кого бы поглотить. И в начале долгой зимы такие шепотные рассказы, такие старые искушения и привидения, и дьявольские ужасы, как предполагалось, были особенно распространены. Салем, словно покрытый снегом, был предоставлен сам себе. Долгие темные вечера; тускло освещенные комнаты; Скрипящие проходы, где были свалены разнородные вещи, защищенные от пронизывающего мороза, и где иногда, глубокой ночью, доносился звук, похожий на падение тяжелого тела, хотя на следующее утро все казалось на своих местах (мы так привыкли оценивать шумы, сравнивая их сами с собой, а не с абсолютной тишиной ночи); белый туман, каждый вечер приближающийся к окнам в странных формах, словно призраки — все это и многое другое: например, отдаленное падение могучих деревьев в таинственных лесах, окружающих их; слабый вопль и крик какого-то индейца, ищущего свой лагерь и невольно оказавшегося ближе к поселению белого человека, чем ему или им хотелось бы, если бы они того пожелали; Голодные вопли диких зверей, приближающихся к загонам для скота, — вот что заставляло многих считать зимнюю жизнь в Салеме в памятные 1691-1692 годы странной, мистической и ужасающей; особенно странной и пугающей для английской девушки, проводившей свой первый год в Америке.


А теперь представьте, что Лоис постоянно находилась под влиянием убеждения Манассии в том, что ей суждено стать его женой, и вы увидите, что ей не хватило мужества и силы духа, чтобы сопротивляться, как она это делала, стойко, твердо и в то же время нежно. Возьмите один из многих случаев, когда ее нервы подверглись шоку — пусть и незначительному, конечно; но вспомните, что она весь день, и много дней, была заперта в доме, в тусклом свете, который в полдень почти стемнел из-за затянувшейся снежной бури. Приближался вечер, и костер был веселее, чем все окружавшие его люди; Весь день продолжалось монотонное жужжание маленьких прялок, и запасы льна внизу почти закончились: когда Грейс Хиксон велела Лоис принести еще немного из кладовой, прежде чем свет совсем погас, и его нельзя было найти без свечи, а свечу было бы опасно нести в это помещение, полное легковоспламеняющихся материалов, особенно в это время сильных морозов, когда каждая капля воды была заключена в ледяную твердь. И Лоис пошла, слегка отшатываясь от длинного коридора, ведущего к лестнице наверх в кладовую, потому что именно в этом коридоре доносились странные ночные звуки, которые все начали замечать и о которых говорили пониже. Однако по пути она тихонько пела, «чтобы не сойти с ума», вечерний гимн, который она так часто пела в церкви Барфорда.

«Слава Тебе, Боже мой, этой ночью!» — и, полагаю, так и было, что она не слышала ни дыхания, ни движения каких-либо существ поблизости, пока, когда она нагружала себя льном, чтобы нести его вниз, не услышала, как кто-то — это был Манассия — сказал неподалеку от ее повозки: «Голос уже говорил? Говори, Лоис! Голос уже говорил тебе — тот, который говорит мне днем и ночью: „Женись, Лоис“?»

Она вздрогнула и ей стало немного не по себе, но она говорила почти прямо, смело и ясно.

«Нет, кузен Манассия! И никогда этого не произойдёт».

«Тогда мне придётся подождать ещё дольше», — хрипло ответил он, словно про себя. «Но вся покорность — вся покорность».

Наконец, наступила передышка от монотонности долгой, темной зимы. Прихожане вновь подняли вопрос о том, не является ли пастору Таппау, учитывая его обширность, абсолютно необходимым иметь помощника. Этот вопрос поднимался и раньше; тогда пастор Таппау смирился с необходимостью, и все шло гладко несколько месяцев после назначения его помощника; пока у старшего пастора не возникло чувство, которое можно было бы назвать завистью к младшему, если бы можно было предположить, что такой благочестивый человек, как пастор Таппау, питает столь злые чувства. Как бы то ни было, быстро образовались две стороны: младшая и более ревностная поддерживала мистера Нолана, а старшая и более настойчивая — и в то время более многочисленная — цеплялась за старого, седовласого, догматичного мистера Таппау, который обвенчал их, крестил их детей и был для них, в буквальном смысле, «столпом церкви». Итак, мистер Нолан покинул Салем, увезя с собой, возможно, больше сердец, чем у Фейт Хиксон; но, безусловно, с тех пор она уже никогда не была прежней.

Но теперь — Рождество 1691 года — один или два из старейших членов общины умерли, а некоторые молодые люди поселились в Салеме — мистер Таппау тоже был старше и, как некоторые снисходительно полагали, мудрее — была предпринята новая попытка, и мистер Нолан вернулся к работе на, казалось бы, подготовленной почве. Лоис проявляла живой интерес ко всему происходящему ради Фейт — гораздо больше, чем последняя ради себя, как сказал бы любой наблюдатель. Колесо Фейт никогда не вращалось быстрее или медленнее, нить никогда не обрывалась, цвет ее лица никогда не менялся, глаза ее никогда не поднимались от внезапного интереса, все это время, пока продолжались эти обсуждения по поводу возвращения мистера Нолана. Но Лоис, следуя подсказке Пруденс, нашла разгадку многих вздохов и взглядов отчаянной печали, даже без помощи импровизированных песен Натти, в которых, под странными аллегориями, рассказывалось о беззащитной любви её возлюбленного ушам, не обращавшим внимания ни на какой смысл, кроме как на уши нежной и сочувствующей Лоис. Время от времени она слышала странное пение старой индианки — наполовину на её родном языке, наполовину на ломаном английском — монотонно доносившееся над кипящей сковородкой, от которой исходил, мягко говоря, неземной запах. Однажды, почувствовав этот запах в гостиной, Грейс Хиксон вдруг воскликнула…

«Натти снова затеяла свои языческие деяния; если ее не остановить, нас ждут неприятности».

Но Фейт, двигаясь быстрее обычного, сказала что-то о том, чтобы положить этому конец, и тем самым опередила явное намерение матери войти на кухню. Фейт закрыла дверь между двумя комнатами и начала спорить с Натти; но никто не слышал произнесенных слов. Казалось, Фейт и Натти были связаны между собой большей любовью и общими интересами, чем любые другие две из замкнутых личностей, составлявших этот дом. Лоис иногда чувствовала, будто ее присутствие, как третьей родственницы, прерывает какой-то доверительный разговор между ее кузиной и старым слугой. И все же она любила Фейт и почти могла подумать, что Фейт любит ее больше, чем мать, брата или сестру; ведь первые двое были безразличны к любым невысказанным чувствам, в то время как Пруденс наслаждалась их обнаружением, лишь бы развлечься.

Однажды Лоис сидела одна за своим швейным столом, пока Фейт и Натти проводили одно из своих тайных собраний, из которого Лоис чувствовала себя невольно исключенной. Внезапно открылась наружная дверь, и вошел высокий, бледный молодой человек в строгом облачении священника. Лоис вскочила с улыбкой и приветливым видом ради Фейт; ведь это, должно быть, тот самый мистер Нолан, чье имя уже несколько дней было у всех на устах и которого, как знала Лоис, ожидали увидеть накануне.

Он, казалось, был отчасти удивлен радостной поспешностью, с которой его приняла эта незнакомка: возможно, он не слышал об английской девушке, которая жила в доме, где раньше он видел только серьезные, торжественные, суровые или тяжелые лица, и которую встречали с чопорной формой приветствия, совсем не похожей на румяные, улыбающиеся, ямочки на щеках взгляды, которые невинно встретили его приветствием, почти как у старого знакомого. Лоис, поставив для него стул, поспешила позвать Фейт, нисколько не сомневаясь, что чувства, которые ее кузина испытывала к молодому пастору, были взаимными, хотя ни одна из них, возможно, и не осознавала их всей глубины.

«Фейт!» — воскликнула она бодро и запыхавшись. «Наверное… Нет», — поправила она себя, стараясь не придавать значения каким-либо важным словам; «Мистер Нолан, новый пастор, в гостиной. Он звал мою тетю и Манассию. Моя тетя ушла на молитвенное собрание к пастору Таппау, а Манассии нет». Лоис продолжала говорить, чтобы дать Фейт время; девушка побледнела от этой новости, и в то же время ее взгляд встретился с проницательными, хитрыми глазами старого индейца со странным выражением полузадумчивого благоговения; а взгляд Натти выражал торжествующее удовлетворение.

«Иди», — сказала Лоис, поглаживая волосы Фейт и целуя белую, холодную щеку, — «иначе он будет удивляться, почему никто к нему не приходит, и, возможно, подумает, что ему здесь не рады». Фейт, не сказав больше ни слова, вошла в гостиную и закрыла дверь. Натти и Лоис остались вместе. Лоис чувствовала себя счастливой, словно ей самой выпала какая-то удача. На время все ее растущий страх перед дикой, зловещей настойчивостью Манассии в его ухаживаниях, холодность ее тети, собственное одиночество — все это было забыто, и она могла бы почти танцевать от радости. Натти громко рассмеялся, что-то пробормотал себе под нос и посмеивался: «Старуха-индианка — великая тайна. Старуха-индианка посылается туда-сюда; иди туда, куда ей скажут, куда она услышит по своим колесницам. Но старуха-индианка…» — и тут она выпрямилась, и выражение ее лица совершенно изменилось — «знает, как звать, и тогда белый человек должен прийти; «И старые индианки не произнесли ни слова, и белые люди ничего не слышали со своих колесниц», — пробормотала старая карга.

Всё это время в гостиной всё происходило совсем не так, как представляла себе Лоис. Фейт сидела ещё неподвижнее обычного; её глаза были опущены, она говорила мало. Внимательный наблюдатель мог заметить некоторую дрожь в её руках и периодические подёргивания по всему телу. Но пастор Нолан в этот раз не был внимательным наблюдателем; он был поглощен своими собственными маленькими удивлениями и недоумениями. Его удивление было удивлением плотского человека — кто же эта милая незнакомка, которая, при первом появлении, казалась такой радостной, но тут же исчезла, видимо, больше не появляясь. И, честно говоря, я не уверен, было ли его недоумение скорее недоумением плотского человека, чем благочестивого служителя, ибо в этом заключалась его дилемма. В Салеме существовал обычай (как мы уже видели), согласно которому священник, входя в дом для визита, который в другие времена и среди других людей называли бы «утренним визитом», должен был вознести молитву за вечное благополучие семьи, под крышей которой он находился. Эта молитва должна была быть адаптирована к индивидуальным особенностям, радостям, печалям, нуждам и недостаткам каждого присутствующего члена семьи; и вот он, молодой пастор, наедине с молодой женщиной; и он подумал — возможно, тщеславные мысли, но все же вполне естественные, — что подразумеваемые предположения о ее характере, содержащиеся в описанных выше кратких мольбах, будут очень неуместны в молитве один на один; поэтому, было ли это его удивление или недоумение, я не знаю, но он некоторое время не принимал активного участия в разговоре, и наконец, внезапно набравшись смелости и импровизированно, он разрубил гордиев узел, сделав обычное предложение о молитве и добавив к нему просьбу о том, чтобы созвать всю семью. Вошла Лоис, тихая и благопристойная; вошла Натти, словно бесстрастный, неподвижный кусок дерева — ни малейшего признака интеллекта или смеха на ее лице. Торжественно вспоминая каждую блуждающую мысль, пастор Нолан преклонил колени посреди этих троих, чтобы помолиться. Он был добрым и истинно религиозным человеком, чье имя здесь лишь завуалировано, и мужественно сыграл свою роль в ужасном испытании, которому он впоследствии подвергся; и если в то время, до того, как он прошел через огненные гонения, человеческие фантазии, которые одолевают все молодые сердца, настигли его, то мы сегодня знаем, что эти фантазии не являются грехом. Но теперь он молится искренне, молится так от всего сердца за себя, с таким осознанием своей духовной нужды и духовных недостатков, что каждый из его слушателей чувствует, будто молитва и мольба были вознесены за каждого из них. Даже Натти пробормотала несколько слов молитвы «Отче наш», которые знала; Хотя эти несвязные существительные и глаголы и были бессвязным набором звуков, бедняжка произнесла их, потому что была охвачена необычайным благоговением. Что касается Лоис, она поднялась, успокоенная и укрепленная, как никогда прежде, ни одна особая молитва пастора Таппау не вызывала у нее таких чувств. Но Фейт рыдала, рыдала вслух, почти истерически, и не пыталась подняться, а лежала на распростертых руках на скамье. Лоис и пастор Нолан на мгновение посмотрели друг на друга. Затем Лоис сказала…


«Сэр, вам пора идти. Моя кузина уже давно неважно себя чувствует, и, несомненно, ей сегодня нужно больше покоя, чем было».

Пастор Нолан поклонился и вышел из дома; но через мгновение вернулся. Приоткрыв дверь, но не войдя, он сказал…

«Я возвращаюсь, чтобы спросить, не мог бы я зайти сегодня вечером и узнать, как поживает юная госпожа Хиксон?»

Но Фейт этого не слышала; она рыдала громче, чем когда-либо.

«Почему ты его прогнала, Лоис? Мне следовало поступить лучше сразу, да и прошло так много времени с тех пор, как я его видела».

Произнося эти слова, она прятала лицо, и Лоис не могла их отчетливо расслышать. Она склонила голову рядом с кузиной на скамейке, намереваясь попросить ее повторить сказанное. Но в порыве раздражения, возможно, под влиянием зарождающейся ревности, Фейт так резко оттолкнула Лоис, что та ударилась о твердый, острый угол деревянной скамейки. Слезы навернулись ей на глаза; не столько от ушиба щеки, сколько от неожиданной боли, которую она почувствовала от этого отталкивания от кузины, к которой она испытывала такие теплые и добрые чувства, — всего лишь на мгновение Лоис была разгневана, как и любой ребенок; но некоторые слова молитвы пастора Нолана все еще звучали в ее голове, и она подумала, что было бы стыдно, если бы она не позволила им проникнуть в ее сердце. Однако она не осмелилась снова наклониться, чтобы погладить Фейт, а тихо стояла рядом с ней, печально ожидая. Пока шаги у входной двери не заставили Фейт быстро подняться и броситься на кухню, оставив Лоис терпеть на себе всю тяжесть появления новоприбывшего. Это был Манассия, вернувшийся с охоты. Он отсутствовал два дня, в компании других молодых людей из Салема. Это было едва ли не единственное занятие, которое могло вырвать его из уединения. Увидев Лоис, он внезапно остановился у двери, причем один; ведь в последнее время она всячески избегала его.

«Где моя мать?»

«На молитвенном собрании у пастора Таппау. Она забрала Пруденс. Фейт только что вышла из комнаты. Я позову её». И Лоис направлялась к кухне, когда он встал между ней и дверью.

«Лоис, — сказал он, — иней идёт, и я больше не могу ждать. Видения настигают меня всё чаще, и зрение моё становится всё яснее и яснее. Только прошлой ночью, когда я ночевал в лесу, я увидел в своей душе, между сном и бодрствованием, как дух пришёл и предложил тебе два жребия; и цвет одного был белый, как у невесты, а другой — чёрный и красный, что, если понимать это, означает насильственную смерть. И когда ты выбрала последний, дух сказал мне: «Иди!» И я пришёл и сделал, как мне было велено. Я возложил это на тебя своими руками, как предопределено, если ты не послушаешь голоса и не станешь моей женой. И когда чёрное и красное платье упало на землю, тебе было уже три дня от роду. Теперь будь осторожна, Лоис, вовремя!» Лоис, моя кузина, я видела это в видении, и душа моя прилепилась к тебе — я бы хотела пощадить тебя.

Он был по-настоящему серьезен — страстно серьезен; какими бы ни были его видения, как он их называл, он верил в них, и эта вера придавала его любви к Лоис некоторую бескорыстность. Она почувствовала это в этот момент, если никогда прежде не чувствовала; и это казалось контрастом к отвращению, которое она только что испытала от его сестры. Он приблизился к ней, и теперь взял ее за руку, повторяя своим диким, жалким, мечтательным голосом…

«И сказал мне голос: „Женись на Лоис!“» И Лоис была более склонна успокаивать и вразумлять его, чем когда-либо прежде, с тех пор как он впервые заговорил с ней на эту тему — когда Грейс Хиксон и Пруденс вошли в комнату из коридора. Они вернулись с молитвенного собрания через задний вход, что не позволило услышать звук их приближения.

Но Манассия не пошевелился и не оглянулся; он не отрывал глаз от Лоис, словно пытаясь оценить эффект своих слов. Грейс поспешно подошла и, подняв свою сильную правую руку, ударила их по сцепленным рукам, несмотря на силу хватки Манассии.

«Что это значит?» — спросила она, обращаясь скорее к Лоис, чем к сыну, и в ее глубоко посаженных глазах вспыхнул гнев.

Лоис ждала, когда Манассия заговорит. Еще несколько минут назад он казался более мягким и менее угрожающим, чем в последнее время, и она не хотела его раздражать. Но он молчал, и ее тетя сердито стояла, ожидая ответа.

«В любом случае, — подумала Лоис, — это положит конец его мыслям, когда моя тетя выскажется по этому поводу».

«Мой кузен добивается моего замужества», — сказала Лоис.

«Ты!» — воскликнула Грейс, и та с презрительным жестом устремилась в сторону своей племянницы. Но тут заговорил Манассия…

«Да! Это предопределено. Голос сказал об этом, и дух привёл её ко мне в качестве моей невесты».

«Дух! Значит, злой дух! Добрый дух выбрал бы для тебя благочестивую девушку из своего народа, а не прелата и чужестранку, как эта девушка. Прекрасная награда, госпожа Лоис, за всю нашу доброту!»

«Действительно, тетя Хиксон, я сделала все, что могла — кузен Манассех знает об этом — чтобы показать ему, что я не могу быть его женой. Я сказала ему, — сказала она, краснея, но полная решимости высказать все сразу, — что я почти обручена с молодым человеком из нашей деревни; и даже если отбросить все это в сторону, я пока не хочу выходить замуж».

«Желай скорее обращения и возрождения! Брак — непристойное слово в устах девушки. Что касается Манассии, я поговорю с ним наедине; а тем временем, если ты говорил правду, не бросайся ему на пути, как я заметил, ты слишком часто делал в последнее время».

Сердце Лоис сжалось от этого несправедливого обвинения, ведь она знала, как сильно боялась и избегала своего кузена, и она почти рассчитывала на него, что он докажет ложь последних слов её тёти. Но вместо этого он вернулся к своей единственной навязчивой мысли и сказал…

«Мама, послушай! Если я не женюсь на Лоис, то и она, и я умрем в течение года. Мне все равно на жизнь; прежде, как ты знаешь, я искал смерти» (Грейс вздрогнула и на мгновение была подавлена каким-то воспоминанием о пережитом ужасе); «но если бы Лоис была моей женой, я бы жил, и она была бы избавлена от другой участи. Это видение становится мне яснее с каждым днем. И все же, когда я пытаюсь понять, принадлежу ли я к числу избранных, все вокруг мрак. Тайна Свободной Воли и Предвидения — это тайна, созданная сатаной, а не Богом».

«Увы, сын мой! Сатана уже сейчас бродит среди братьев; но пусть старые споры утихнут! Скорее ты снова будешь волноваться, и Лоис станет твоей женой, хотя мое сердце было обращено к тебе совсем иначе».

«Нет, Манассия, — сказала Лоис. — Я люблю тебя как кузена, но твоей женой я никогда не стану. Тетя Хиксон, не стоит его так обманывать. Говорю, если я когда-нибудь выйду замуж за мужчину, то буду обручена с одним в Англии».

«Тсс, дитя! Я твой опекун вместо моего покойного мужа. Ты считаешь себя такой ценной находкой, что я могу схватить тебя, не сомневаюсь. Я не ценю тебя, разве что как лекарство для Манассии, если его разум снова потревожится, как я заметил в последнее время».

Таково было тайное объяснение многого, что встревожило ее в поведении кузена: и, если бы Лоис была врачом нашего времени, она могла бы заметить нечто подобное и в его сестрах — в отсутствии естественных чувств у Пруденс и ее озорном удовольствии от шалостей, в пылкости неразделенной любви у Фейт. Но пока Лоис, как и Фейт, не знала, что привязанность последней к мистеру Нолану не просто оставалась безответной, но и даже не замечалась молодым священником.

Он приходил, это правда — часто приходил в дом, долго сидел с семьей и внимательно наблюдал за ними, но не обращал особого внимания на Фейт. Лоис это заметила и огорчилась; Натти тоже это заметила и возмутилась, задолго до того, как Фейт постепенно осознала это и обратилась за сочувствием и советом к Натти, индианке, а не к своей кузине Лоис.

«Ему наплевать на меня, — сказала Фейт. — Ему больше важен мизинец Лоис, чем всё моё тело», — простонала девушка в горькой боли ревности.

«Тише, тише, степная птица! Как она сможет построить гнездо, когда у старой птицы уже есть весь мох и перья? Подожди, пока индеец не найдет способ отправить старую птицу далеко-далеко». Таково было таинственное утешение, которое давал Натти.

Грейс Хиксон взяла на себя какую-то ответственность за Манассию, что значительно облегчило страдания Лоис от его странного поведения. Однако временами он ускользал от материнской опеки, и в такие моменты всегда искал Лоис, умоляя её, как и прежде, выйти за него замуж — иногда извиняясь за свою любовь, а чаще рассказывая о своих видениях и голосах, которые предсказывали ужасное будущее.

Теперь нам предстоит рассмотреть события, происходившие в Салеме, за пределами узкого круга семьи Хиксон; но, поскольку они касаются нас лишь постольку, поскольку имеют последствия для будущего тех, кто был их частью, я кратко изложу их суть. За короткое время до начала моего рассказа город Салем потерял почти всех своих почтенных мужчин и видных граждан — людей зрелой мудрости и здравого совета. Люди едва оправились от шока утраты, как один за другим патриархи этой небольшой общины быстро ушли в могилу. Их любили как отцов и почитали как судей в стране. Первым негативным последствием их потери стал ожесточенный конфликт, возникший между пастором Таппау и кандидатом Ноланом. Казалось, он утих; Но мистер Нолан пробыл в Салеме всего несколько недель после своего второго пришествия, прежде чем разгорелся новый конфликт, навсегда отдаливший от себя многих, до этого связанных узами дружбы или родства. Даже в семье Хиксонов вскоре возникло нечто подобное: Грейс была ярой сторонницей более мрачных доктрин старшего пастора, а Фейт была страстной, хотя и бессильной, защитницей мистера Нолана. Все большее погружение Манассии в собственные фантазии и воображаемый дар пророчества, делавшие его сравнительно равнодушным ко всем внешним событиям, не способствовали ни исполнению его видений, ни разъяснению темных таинственных доктрин, над которыми он слишком долго размышлял, что негативно сказалось на здоровье его ума и тела; Пруденс же с удовольствием раздражала всех, отстаивая взгляды, которые вызывали наибольшее неприятие, и передавая каждую сплетню тому, кто, скорее всего, не поверит ей и возмутится, делая вид, что не замечает последствий. Много говорилось о том, что разногласия и споры в общине будут вынесены на общий суд; и каждая сторона, естественно, надеялась, что, если так пойдёт дело, то противостоящий пастор и та часть общины, которая его поддерживала, потерпят поражение в этой борьбе.

Таково было положение дел в поселке, когда однажды, ближе к концу февраля, Грейс Хиксон вернулась с еженедельного молитвенного собрания, которое она обычно посещала в доме пастора Таппау, в состоянии крайнего волнения. Войдя в свой дом, она села, раскачиваясь взад и вперед и молясь про себя. Фейт и Лоис, удивленные ее волнением, остановились, прежде чем осмелились обратиться к ней. Наконец Фейт встала и заговорила…

«Мама, что случилось? Что-нибудь плохое произошло?»

Лицо храброй, суровой старухи побледнело, а глаза ее почти сузились от ужаса, когда она молилась; крупные капли текли по ее щекам.

Казалось, ей пришлось приложить немалые усилия, чтобы восстановить привычное, простое звучание флейты, прежде чем она смогла подобрать слова для ответа.

«Злая природа! Дочери, Сатана повсюду — он близок к нам; я только что видела, как он мучил двух невинных детей, как некогда мучил одержимых им в Иудее. Он и его слуги искалечены и извращены Хестер и Абигейл Таппау в такие формы, что я боюсь даже представить; и когда их отец, благочестивый мистер Таппау, начал увещевать и молиться, их вой был подобен воплям диких зверей полевых. Сатана, несомненно, выпущен на свободу среди нас. Девочки продолжали взывать к нему, как будто он уже тогда присутствовал среди нас. Абигейл закричала, что он стоит у меня за спиной в обличии чернокожего; и, повернувшись на ее слова, я увидела существо, подобное тени, исчезающее, и меня прошиб холодный пот. Кто знает, где он сейчас? Вера, положи соломинки на порог!»

«Но если он уже записан, — спросила Пруденция, — разве это не затруднит ему отъезд?»

Мать, не обращая внимания на ее вопрос, продолжала укачиваться и молиться, пока снова не разразилась рассказом.

«Преподобный мистер Таппау говорит, что только прошлой ночью он слышал звук, похожий на то, как будто какое-то тяжелое тело таскалось по всему его дому силой; однажды оно ударило по двери его спальни и, несомненно, выбило бы ее, если бы он в тот самый момент не помолился горячо и громко; и во время его молитвы раздался такой крик, что у него волосы встали дыбом; а сегодня утром вся посуда в доме была найдена разбитой и сваленной посреди кухонного пола, и пастор Таппау говорит, что, как только он начал просить благословения на утреннюю трапезу, Абигейл и Хестер закричали, как будто кто-то их щипал. Господи, помилуй нас всех! Сатана, несомненно, выпущен на свободу».

«Они звучат как старые истории, которые я слышала в Барфорде», — сказала Лоис, задыхаясь от страха.

Фейт, казалось, была менее встревожена; но ее неприязнь к пастору Таппау была настолько сильна, что она едва ли могла сочувствовать каким-либо несчастьям, постигшим его или его семью.

Ближе к вечеру вошел мистер Нолан. В целом, царило такое приподнятое настроение, что Грейс Хиксон лишь терпела его визиты, часто оказываясь занятой в такие часы и слишком погруженной в свои мысли, чтобы проявлять к нему то гостеприимство, которое было одной из ее самых выдающихся добродетелей. Но сегодня, как человек, сообщивший о последних известиях о новых ужасах, вспыхнувших в Салеме, и как один из воинствующих членов Церкви (или, как считали пуританы, эквивалент воинствующих членов Церкви) против сатаны, она встретила его необычным образом.

Казалось, он был подавлен событиями дня; поначалу ему было почти облегчением сидеть спокойно и размышлять о них, а его хозяева уже почти с нетерпением ждали, когда он скажет что-нибудь большее, чем просто односложные слова, когда он начал…

«Я молюсь, чтобы такого дня больше никогда не было. Это как если бы демонам, которых Господь изгнал в стадо свиней, было позволено снова явиться на землю. И я хотел бы, чтобы нас мучили только заблудшие души; но я очень боюсь, что некоторые из тех, кого мы считали народом Божьим, продали свои души сатане ради небольшой доли его злой силы, чтобы на время причинить страдания другим. Старейшина Шеррингем Бат потерял сегодня хорошего и ценного коня, на котором он обычно возил свою семью на собрание».

«Возможно, — сказала Лоис, — лошадь умерла от какой-то естественной болезни».

«Верно, — сказал пастор Нолан, — но я хотел сказать, что, когда он вошел в свой дом, полный скорби по утрате своего животного, перед ним внезапно выбежала мышь, так что чуть не споткнула его, хотя мгновение назад ничего подобного не было видно; он схватил ее ботинком и ударил, мышь закричала, как человек от боли, и тут же побежала вверх по дымоходу, не обращая внимания на горячее пламя и дым».

Манассия жадно слушал весь этот рассказ; а когда он закончился, он ударил себя в грудь и вслух молился об избавлении от власти Злого; и он продолжал молиться с перерывами весь вечер, с выражением ужаса на лице и в поведении — он, самый храбрый и отважный охотник во всем поселении. Вся семья сбилась в кучу в молчаливом страхе, почти не проявляя интереса к обычным домашним делам. Фейт и Лоис сидели, обнявшись, как и в прежние дни, когда первая стала завидовать второй; Пруденс задавала тихие, испуганные вопросы матери и пастору о существах, которые бродили повсюду, и о том, как они причиняют страдания другим; и когда Грейс умоляла священника помолиться за нее и ее семью, он произнес долгую и пламенную мольбу, чтобы никто из этой небольшой паствы никогда не впал так далеко в безнадежную погибель, чтобы не быть виновным в грехе без прощения — грехе колдовства.

ГЛАВА III

«Грех колдовства». Мы читаем о нём, смотрим на него со стороны, но едва ли можем осознать тот ужас, который он внушал. Каждое импульсивное или непривычное действие, каждое малейшее нервное напряжение, каждая боль или недомогание замечались не только окружающими, но и самим человеком, кем бы он ни был, который действовал или подвергался действию каким-либо, кроме самых простых и обычных способов. Он или она (ибо чаще всего предполагаемым объектом было женщина или девушка) испытывали желание какой-то необычной пищи — какого-то необычного движения или отдыха — у них дергалась рука, онемела нога или свело ногу судорогой; и тут же возникал ужасный вопрос: «Неужели кто-то обладает надо мной злой силой с помощью сатаны?» И, возможно, они продолжали думать: «И так достаточно плохо чувствовать, что моя святая может страдать от силы какого-то неизвестного злоумышленника; «Но что, если Сатана даст им еще большую власть, и они смогут коснуться моей души и внушить мне отвратительные мысли, ведущие меня к преступлениям, которые я сейчас ненавижу?» — и так далее, пока сам страх перед тем, что может произойти, и постоянное, даже с ужасом, размышление о некоторых возможностях или о том, что считалось таковыми, в конце концов не привели к развращению воображения, от которого поначалу они содрогались. Более того, существовала некая неопределенность относительно того, кто может быть заражен — подобно всепоглощающему страху перед чумой, который заставлял некоторых с непреодолимым ужасом отшатываться от самых любимых людей. Брат или сестра, которые были самыми дорогими друзьями их детства и юности, теперь могли оказаться в какой-то таинственной смертоносной стае со злыми духами самого ужасного рода — кто знает? И в таком случае становилось долгом, священным долгом, отказаться от земного тела, которое когда-то было так любимо, но которое теперь стало обиталищем души, развращенной и ужасной в своих злых наклонностях. Возможно, ужас смерти мог бы привести к исповеди, раскаянию и очищению. А если нет, то почему бы не прогнать злобное создание, ведьму, из мира в царство господина, чьи приказы исполнялись на земле посредством всякого рода разврата и пыток Божьих творений! Были и другие, кто к этим более простым, хотя и более невежественным, чувствам ужаса перед ведьмами и колдовством добавлял желание, сознательное или бессознательное, отомстить тем, чье поведение каким-либо образом им не понравилось. Там, где доказательства приобретают сверхъестественный характер, их невозможно опровергнуть. Возникает такой аргумент: «У вас есть только естественные силы; у меня — сверхъестественные. Вы признаете существование сверхъестественного, осуждая именно это преступление — колдовство. Вы едва ли знаете пределы естественных сил; как же тогда вы можете определить сверхъестественное?» Я утверждаю, что глубокой ночью, когда все присутствующие видели мое тело в тихом сне, я, в самом полном и бодрствующем сознании, присутствовал на собрании ведьм и колдунов, во главе с Сатаной; что они мучили меня физически, потому что моя душа не признавала его своим царем; и что я был свидетелем таких-то и таких-то деяний. Какова была природа явления, принявшего облик меня, спокойно спящего в своей постели, я не знаю; но, признавая, как и вы, возможность колдовства, вы не можете опровергнуть мои показания. Показания могли быть правдивыми или ложными, в зависимости от того, верил ли в них свидетель или нет; но каждый должен видеть, какая огромная и ужасная сила царила вокруг, готовая к мести. Кроме того, сами обвиняемые подпитывали ужасную панику. Некоторые, боясь смерти, из трусости признались в вымышленных преступлениях, в которых их обвиняли и за которые им обещали помилование после признания. Некоторые, слабые и напуганные, искренне поверили в собственную вину, поддавшись болезням воображения, которые непременно должны были возникнуть в такое время.

Лоис сидела, прядя вместе с Фейт. Обе молчали, обдумывая рассказы, которые ходили повсюду. Лоис заговорила первой.

«О, Фейт! Эта страна хуже, чем Англия когда-либо, даже во времена мастера Мэтью Хопкинсона, охотника на ведьм. Мне кажется, я боюсь каждого из них. Иногда я даже Натти боюсь!»

Вера слегка повлияла на её решение. Затем она спросила…

«Почему? Что заставило вас не доверять этой индийской женщине?»

«О! Мне стыдно за свой страх, как только он возникает в моей голове. Но, знаете, ее вид и цвет кожи показались мне странными, когда я впервые пришла; она не крещеная женщина; рассказывают истории об индийских колдунах; я не знаю, что это за смеси, которые она иногда размешивает над огнем, и не понимаю смысла странных заклинаний, которые она поет сама себе. И однажды я встретила ее в сумерках, совсем рядом с домом пастора Таппау, в компании Хоты, его слуги — это было незадолго до того, как мы услышали о серьезном беспорядке в его доме — и я задавалась вопросом, не имеет ли она к этому какое-либо отношение».

Фейт сидела совершенно неподвижно, словно о чем-то размышляя. Наконец она сказала…

«Если у Натти есть способности, превосходящие наши с вами, она не будет использовать их во зло; по крайней мере, не во зло тем, кого любит».

«Это меня мало утешает, — сказала Лоис. — Если у неё есть силы, превосходящие её возможности, я её боюсь, хотя и не причинила ей зла; более того, я почти могу сказать, что она вызывала у меня добрые чувства. Но такие силы даёт только Злой Дух; и доказательством этому служит то, что, как ты имеешь в виду, Натти использует их против тех, кто её оскорбляет».

«А почему бы ей этого не делать?» — спросила Фейт, подняв глаза и сверкнув в них мощным огнем в ответ на этот вопрос.

«Потому что, — сказала Лоис, не видя взгляда Фейт, — нам велено молиться за тех, кто злобно к нам относится, и делать добро тем, кто нас преследует. Но бедная Натти не крещена. Я бы хотела, чтобы мистер Нолан крестил ее: это, возможно, избавило бы ее от власти искушений сатаны».

«Разве тебя никогда не искушали?» — полупрезрительно спросила Фейт; — «и все же я не сомневаюсь, что ты была хорошо крещена!»

«Верно, — печально сказала Лоис, — я часто поступаю очень плохо; но, возможно, я могла бы поступить еще хуже, если бы не соблюдала святой обряд».

Они снова на некоторое время замолчали.

«Лоис, — сказала Фейт, — я не хотела никого обидеть». Но разве у тебя никогда не возникает ощущения, что ты готова отказаться от всей той будущей жизни, о которой говорят священники и которая кажется такой расплывчатой и далекой, ради нескольких лет настоящего, яркого блаженства, чтобы начать завтра — в этот час — в эту минуту? О! Я могла бы представить себе счастье, ради которого я бы с радостью отказалась от всех этих туманных возможностей рая».

«Вера, вера!» — в ужасе воскликнула Лоис, прикрывая рот кузины рукой и испуганно оглядываясь по сторонам. «Тише! Ты не знаешь, кто может подслушивать; ты отдаешь себя в его власть».

Но Фейт оттолкнула её руку и сказала: «Лоис, я верю в него не больше, чем в рай. Оба могут существовать, но они так далеки, что я им не верю. Зачем вся эта шумиха вокруг дома мистера Таппау? Пообещай мне никогда никому не рассказывать, и я открою тебе секрет».

«Нет!» — воскликнула Лоис в ужасе. — «Я боюсь любых секретов. Я не выслушаю ни одного. Я сделаю для тебя все, что смогу, кузина Фейт, любым способом; но сейчас я стараюсь держать свою жизнь и мысли в строжайших рамках богоугодной простоты и боюсь посвящать себя чему-либо скрытому и тайному».

«Как хочешь, трусливая девчонка, полная ужасов, которые, если бы ты меня послушала, могли бы уменьшиться, если не исчезнуть совсем». И Фейт не произнесла ни слова, хотя Лоис кротко пыталась уговорить ее поговорить на другую тему.

Слухи о колдовстве были подобны эху грома в горах. Они вспыхнули в доме мистера Таппау, и первыми, как предполагалось, были околдованы его две маленькие дочери; но со всех сторон города доносились рассказы о пострадавших от колдовства. Едва ли находилася семьи, в которых не было бы одной из этих предполагаемых жертв. Затем из многих домов раздавались рычание и угрозы мести — угрозы, которые, однако, не ослабевали от ужаса и тайны страданий, породивших их.

Наконец был назначен день, когда после торжественного поста и молитвы г-н Таппау пригласил соседних священников и всех благочестивых людей собраться в его доме и вместе с ним посвятить день торжественным религиозным службам и мольбам об избавлении его детей и тех, кто также страдает, от власти Злого. Весь Салем хлынул к дому священника. На лицах всех читалось волнение; на многих отражались нетерпение и ужас, в то время как на других — суровая решимость, граничащая с решительной жестокостью, если представится такая необходимость.

В разгар молитвы младшая девочка, Хестер Таппау, впала в судороги; приступы случались один за другим, и ее крики смешивались с воплями и воплями собравшейся паствы. В первой паузе, когда ребенок частично пришел в себя, когда люди стояли вокруг, измученные и задыхающиеся, ее отец, пастор Таппау, поднял правую руку и призвал ее именем Троицы сказать, кто ее мучил. Воцарилась мертвая тишина; ни одно существо из сотен не пошевелилось. Хестер устало и беспокойно повернулась и пробормотала имя Хоты, индийской служанки ее отца. Хота присутствовала, по-видимому, не меньше всех остальных; она действительно много занималась тем, что приносила облегчение страдающей девочке. Но теперь она стояла в ужасе, застыв, пока ее имя подхватывали и выкрикивали с осуждением и ненавистью все собравшиеся вокруг нее люди. Ещё мгновение, и они бы набросились на дрожащее существо и разорвали её на куски — бледную, смуглую, дрожащую Хоту, с полувиноватым видом от самого изумления. Но пастор Таппау, этот худой, седой человек, выпрямившись во весь рост, жестом приказал им вернуться, оставаться неподвижными, пока он к ним обращается; а затем он сказал им, что мгновенная месть — это не справедливое, преднамеренное наказание; что потребуется убеждение, возможно, исповедь; он надеялся на какое-то облегчение для своих страдающих детей от её откровений, если её приведут к исповеди. Они должны оставить виновную в его руках и в руках его братьев-священников, чтобы те могли побороться с сатаной, прежде чем передать её гражданской власти. Он говорил хорошо; ибо он говорил от сердца отца, видящего своих детей, подвергающихся ужасным и таинственным страданиям, и твердо верящего, что теперь в его руках ключ, который в конечном итоге освободит их и их собратьев по страданиям. И собрание, с недовольным смирением, стонало и слушало его долгую, пламенную молитву, которую он возносил даже тогда, когда несчастная Хота стояла там, охраняемая и связанная двумя мужчинами, которые смотрели на нее, как ищейки, готовые сорваться, даже когда молитва закончилась словами милосердного Спасителя.

Лоис была потрясена и содрогнулась от всего увиденного; и это была не интеллектуальная дрожь от глупости и суеверий людей, а нежная моральная дрожь от вида вины, в которую она верила, и от свидетельств ненависти и отвращения людей, которые, будучи явлены даже виновным, тревожили и огорчали ее милосердное сердце. Она последовала за своей тетей и кузенами на улицу, с опущенными глазами и бледным лицом. Грейс Хиксон возвращалась домой с чувством триумфального облегчения от разоблачения виновного. Фейт же казалась встревоженной и обеспокоенной сверх всякой меры; ибо Манассия воспринял все это как исполнение пророчества, а Пруденс, взволнованная новой сценой, пришла в состояние диссонансного приподнятого настроения.

«Я примерно того же возраста, что и Хестер Таппау, — сказала она; — у нее день рождения в сентябре, а у меня в октябре».

— А какое это имеет отношение к делу? — резко спросила Фейт.

«Ничего особенного; она казалась такой мелочью для всех этих почтенных священников, которые молились за нее, и столько людей приезжало издалека; некоторые из Бостона, говорили они, все, так сказать, ради нее. Видишь ли, это благочестивый мистер Хенвик держал ее голову, когда она так извивалась, а старушка мадам Холбрук сама усадила ее на стул, чтобы лучше видеть? Интересно, как долго я буду извиваться, прежде чем знатные и благочестивые люди обратят на меня такое внимание? Но, полагаю, это неизбежно, когда ты дочь пастора. Она будет так обеспечена, что теперь с ней никто не будет разговаривать. Боже мой! Думаешь, Хота действительно ее околдовала? В прошлый раз, когда я была у пастора Таппау, она угостила меня кукурузными лепешками, как и любая другая женщина, только, возможно, чуть более добродушная; а подумать только, что она все-таки ведьма!»

Но Фейт, казалось, спешила домой и не обращала внимания на разговоры Пруденс. Лоис поспешила дальше с Фейт, потому что Манассия шел рядом со своей матерью, и она упорно придерживалась своего плана избегать его, хотя и навязывала свое общество Фейт, которая в последнее время, казалось, желала избегать ее.

Вечером по Салему разнеслась новость о том, что Хота призналась в своем грехе — признала, что она ведьма. Натти первой узнала об этом. Она ворвалась в комнату, где девушки сидели с Грейс Хиксон, ничего не делая из-за предстоящей утром большой молитвенной встречи, и закричала: «Пощадите, пощадите, госпожа, все! Позаботьтесь о бедной индианке Натти, которая никогда не делает зла, кроме как ради госпожи и семьи! Хота — злая, порочная ведьма; она сама так говорит; о, боже мой! О, боже мой!» И, склонившись над Фейт, она что-то сказала тихим, жалким голосом, из которого Лоис услышала только слово «пытка». Но Фейт все услышала и, побледнев, полусопровождая, полуведя Натти обратно на кухню.

Вскоре вошла Грейс Хиксон. Она вышла повидаться с соседкой: не стоит говорить, что такая благочестивая женщина сплетничала; и, действительно, тема ее разговора была слишком серьезной и важной, чтобы я мог подобрать для нее легкомысленное слово. Сплетни включали в себя подслушивание и пересказывание мелких деталей и слухов, к которым говорящие не имеют никакого отношения; но в данном случае все тривиальные факты и речи могли бы иметь такое ужасное значение и такой жуткий конец, что подобные шепоты порой приобретали трагический характер. Каждый обрывок информации, касающийся дома мистера Таппау, охотно выхватывался за руку: как его собака выла всю долгую ночь и ее невозможно было унять; как его корова внезапно потеряла молоко всего через два месяца после отела; Как однажды утром, повторяя молитву «Отче наш», он на минуту-две забыл о ней, и даже пропустил часть молитвы в своем внезапном беспокойстве; и как теперь можно истолковать и понять все эти предвестники странной болезни его детей — это составляло основу разговора между Грейс Хиксон и ее подругами. В конце концов, между ними возник спор о том, насколько эти подразделы, касающиеся власти Злого, следует рассматривать как наказание пастора Таппау за какой-либо грех с его стороны; и если да, то какой? Это была не неприятная дискуссия, хотя и с существенными разногласиями; ибо, поскольку ни у одного из выступавших не было таких проблем в семье, это скорее доказывало, что никто из них не совершил никакого греха. В разгар разговора, вошедшая с улицы женщина принесла известие о том, что Хота во всем призналась — призналась в подписании некой маленькой красной книжки, которую ей подарил Сатана, — присутствовала на нечестивых таинствах, летала по воздуху в Ньюбери-Фоллс и, по сути, согласилась на все вопросы, которые ей задавали старейшины и магистраты, внимательно изучая признания ведьм, ранее судимых в Англии, чтобы не упустить ни одного вопроса. Она призналась и в многом другом, но это были вещи второстепенные, больше похожие на земные уловки, чем на духовную силу. Она говорила о тщательно затянутых веревках, с помощью которых можно было сдвинуть или потревожить всю посуду в доме пастора Таппау; но сплетники Салема не обращали на такие внятные злодеяния особого внимания. Один из них сказал, что такое действие свидетельствует о побуждении Сатаны; Но все они предпочитали слушать о более глубокой вине, связанной с кощунственными таинствами и сверхъестественными действиями. Рассказчик закончил тем, что Хота должна была быть повешена на следующее утро, несмотря на её признание, хотя ей и была обещана жизнь, если она признает свой грех; ведь хорошо было бы сделать показательный пример из первой обнаруженной ведьмы, и хорошо было бы также, что она была индианкой, язычницей, чья жизнь не стала бы большой потерей для общины. Грейс Хиксон по этому поводу высказалась. Хорошо, что ведьмы исчезли с лица земли, индианки или англичанки, язычницы или, что ещё хуже, крещёные христиане, предавшие Господа, как Иуда, и перешедшие на сторону сатаны. Со своей стороны, она желала, чтобы первая обнаруженная ведьма была членом благочестивой английской семьи, чтобы всем людям было видно, что религиозные люди готовы отрубить правую руку и вырвать правый глаз, если они запятнаны дьявольским грехом. Она говорила строго и уверенно. В последнем углу предложили проверить её слова, поскольку ходили слухи, что Хота назвала имена других, в том числе и из самых религиозных семей Салема, которых она видела среди нечестивых причастников во время таинств Злого. Грейс ответила, что она ответит за это, все благочестивые люди выдержат проверку и утолят всякую естественную привязанность, лишь бы такой грех не разросся и не распространился среди них. Сама она испытывала слабый телесный страх перед насильственной смертью даже животного; но это не остановило её от того, чтобы завтра утром изгнать проклятое существо из их среды.


Вопреки своему обыкновению, Грейс Хиксон рассказала своей семье большую часть этого разговора. Это было признаком ее волнения по этому поводу, и волнение распространилось в разных формах по всей семье. Фейт была раскрасневшейся и беспокойной, бродила между гостиной и кухней, расспрашивая мать, в частности, о самых необычных моментах признания Хоты, словно желая убедиться, что индийская ведьма действительно совершила эти ужасные и таинственные деяния.

Лоис дрожала и содрогалась от ужаса при прослушивании рассказа и от мысли, что такое возможно. Время от времени она погружалась в сочувственные мысли о женщине, которой предстояло умереть, ненавидимой всеми мужчинами и не прощенной Богом, перед которой она была такой ужасной предательницей, и которая сейчас, в это самое время — когда Лоис сидела среди своих родных у теплого и радостного огня, предвкушая много мирных, возможно, счастливых завтрашних дней — одинока, дрожала, охвачена паникой, чувствовала вину, без кого-либо рядом и кто мог бы ее поддержать, заперта во тьме между холодными стенами городской тюрьмы. Но Лоис едва сдерживала сочувствие к столь отвратительной сообщнице сатаны и молила о прощении за свои добрые мысли; И все же она снова вспомнила нежный дух Спасителя и позволила себе впасть в жалость, пока, наконец, ее чувство добра и зла не пришло в такое замешательство, что она могла лишь оставить все на волю Божью и попросить Его взять в Свои руки все творения и все события.

Пруденс сияла, словно слушая веселую историю, — ей было любопытно узнать больше, чем могла рассказать мать, — казалось, она не испытывала особого страха перед ведьмами или колдовством, и все же ей особенно хотелось пойти с матерью на казнь на следующее утро. Лоис съёжилась от жестокого, нетерпеливого лица юной девушки, умоляя мать отпустить ее. Даже Грейс была встревожена и озадачена настойчивостью дочери.

«Нет, — сказала она. — Не спрашивай меня больше! Не ходи. Такие зрелища не для молодежи. Я иду, и меня тошнит от одной мысли об этом. Но я иду, чтобы показать, что я, христианка, встаю на сторону Бога против дьявола. Не ходи, говорю тебе. Я могла бы тебя выпороть за одну только мысль об этом».

«Манассе говорит, что Хоту хорошенько выпорол пастор Таппау, прежде чем привести ее на исповедь», — сказала Пруденс, словно желая сменить тему разговора.

Манассия поднял голову от большой фолиантной Библии, привезенной отцом из Англии, которую он изучал. Он не расслышал, что сказала Пруденция, но поднял взгляд, услышав свое имя. Все присутствующие были поражены его безумным взглядом и бесцветным лицом. Но выражение их лиц явно его раздражало.

«Почему вы так на меня смотрите?» — спросил он. Его поведение было тревожным и взволнованным. Мать поспешила заговорить…

«Пруденс лишь сказала то, что ты ей уже рассказывал, — что пастор Таппау осквернил руки, избив ведьму Хоту. Какая злая мысль тебя одолела? Говори с нами и не преклоняйся перед человеческим знанием».

«Я изучаю не человеческие знания, а Слово Божье. Мне бы очень хотелось узнать больше о природе этого греха колдовства и о том, является ли он, действительно, непростительным грехом против Святого Духа. Порой я чувствую, как на меня надвигается какое-то злое влияние, побуждающее ко всяким злым мыслям и неслыханным поступкам, и я спрашиваю себя: „Разве это не сила колдовства?“ И меня тошнит, и я ненавижу все, что делаю или говорю; и все же какое-то злое существо имеет надо мной власть, и я вынужден делать и говорить то, что ненавижу и чего боюсь. Почему ты удивляешься, мама, что именно я, из всех людей, стремлюсь узнать точную природу колдовства и с этой целью изучаю Слово Божье? Разве ты не видела меня, когда я был, так сказать, одержим дьяволом?»

Он говорил спокойно, печально, но с глубоким чувством вины. Мать встала, чтобы утешить его.

«Сын мой, — сказала она, — никто никогда не видел, чтобы ты совершал какие-либо дела или произносил слова, которые можно было бы назвать продиктованными дьяволом. Мы видели тебя, бедняга, с заблуждающимся разумом; но все твои мысли скорее искали волю Божью в запретных местах, чем теряли к ней хоть на мгновение, стремясь к силам тьмы. Те дни давно прошли; впереди тебя ждет будущее. Не думай о ведьмах и о том, чтобы быть подвластным колдовству. Я поступила неправильно, говоря об этом перед тобой. Пусть Лоис придет, сядет рядом с тобой и поговорит с тобой».

Лоис отправилась к своему кузену, скорбя в сердце о его подавленном состоянии, желая успокоить и утешить его, но все больше и больше избегая мысли о том, чтобы в конечном итоге стать его женой — мысли, с которой, как она видела, ее тетя неосознанно примирялась день за днем, ощущая способность английской девушки успокаивать и утешать своего кузена даже одним лишь нежным, ласковым голосом.

Он взял Лоис за руку.

«Позволь мне подержать его! Мне это очень помогает», — сказал он. «Ах, Лоис, когда я рядом с тобой, я забываю обо всех своих проблемах — неужели никогда не наступит день, когда ты услышишь голос, который постоянно говорит со мной?»

«Я никогда этого не слышу, кузен Манассия, — тихо сказала она, — но не думай об этих голосах. Расскажи мне о земле, которую ты надеешься отделить от леса, — какие деревья на ней растут?» Таким образом, простыми вопросами о практических делах, она, в своей подсознательной мудрости, вернула его к тем темам, в которых он всегда проявлял сильную практическую хватку. Он говорил об этом со всей должной осмотрительностью, пока не наступил час семейной молитвы, который в те дни был ранним. Манассия, как глава семьи, должен был проводить её; пост, который его мать всегда стремилась ему поручить после смерти мужа. Он молился экспромтом, и сегодня вечером его мольбы разлетелись на дикие, несвязанные фрагменты молитвы, которые все, кто стоял на коленях вокруг, каждая, в зависимости от своего беспокойства за говорящего, начала думать, что им никогда не будет конца. Прошли минуты, затем отрезок времени достиг четверти часа, и его слова становились все более настойчивыми и неистовыми, он молился только за себя и обнажал самые сокровенные уголки своего сердца. Наконец, его мать встала и взяла Лоис за руку; ибо она верила в власть Лоис над своим сыном, подобную той, которой обладал пастух Давид, играя на арфе, над царем Саулом, восседающим на троне. Она притянула ее к себе, и он, стоя на коленях лицом к кругу, поднял глаза, а на его лице, в состоянии транса, отражалась борьба беспокойной души.

«Вот Лоис, — сказала Грейс почти нежно; — она хотела бы пойти в свою комнату». (По лицу девушки текли слезы.) «Встань и закончи молитву в своей комнате».

Но при приближении Лоис он вскочил на ноги и отскочил в сторону.

«Уведи её, мать! Не введи меня во искушение! Она внушает мне злые и греховные мысли. Она осеняет меня даже в присутствии Бога. Она не ангел света, иначе она бы так не поступала. Она мучает меня голосом, призывающим меня жениться на ней, даже когда я молюсь. Прочь! Уведи её!»

Он бы ударил Лоис, если бы она не отшатнулась, испуганная и обескураженная. Его мать, хотя и была так же обескуражена, не испугалась. Она уже видела его таким раньше и понимала, как справляться с его приступами.

«Уходи, Лоис! Твой вид раздражает его, как когда-то раздражал вид Фейт. Предоставь его мне!»

И Лоис бросилась в свою комнату и, задыхаясь, бросилась на кровать. Вера медленно и тяжело настигла её.

«Лоис, — сказала она, — окажешь мне услугу? Это не так уж и много. Встань до рассвета и отнеси это письмо от меня в квартиру пастора Нолана. Я бы сделала это сама, но мама велела мне прийти к ней, и я могу задержаться до того времени, когда Хоту повесят; а в письме говорится о жизни и смерти. Найди пастора Нолана, где бы он ни был, и поговори с ним после того, как он прочитает письмо».

«Неужели Натти не выдержит?» — спросила Лоис.

«Нет!» — яростно ответила Фейт. — «А зачем ей это?»

Но Лоис ничего не ответила. Внезапно, как молния, в голове Фейт мелькнуло подозрение. Раньше оно никогда не приходило ей в голову.

«Говори, Лоис! Я читаю твои мысли. Не хотела бы ты быть отправителем этого письма?»

«Я согласна», — кротко ответила Лоис. «Это касается жизни и смерти, говоришь?»

«Да!» — сказала Фейт совсем другим тоном. Но, немного подумав, она добавила: «Тогда, как только в доме станет тихо, я напишу то, что хочу сказать, и оставлю это здесь, на этом сундуке; а ты пообещаешь мне забрать это до конца дня, пока еще есть время для действий».

«Да, обещаю», — сказала Лоис. И Фейт знала её достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что дело будет сделано, пусть и с неохотой.

Письмо было написано — оно лежало на сундуке; и еще до рассвета Лоис проснулась, а Фейт наблюдала за ней сквозь полузакрытые веки — веки, которые за всю долгую ночь так и не закрылись полностью во сне. В тот же миг, как Лоис, закутанная в плащ и капюшон, вышла из комнаты, Фейт вскочила и приготовилась идти к матери, которая, как она слышала, уже шевелилась. Почти все в Салеме бодрствовали в это ужасное утро, хотя мало кто выходил на улицу, когда Лоис шла по улицам. Вот спешно возведенная виселица, черная тень которой падала на улицу с ужасающим значением; теперь ей предстояло пройти мимо тюрьмы с железными решетками, сквозь незастекленные окна которой она слышала страшный крик женщины и звук множества шагов. Она помчалась, почти обессилев, к вдове, где снимал жилье мистер Нолан. Он уже вышел и отправился в путь, как полагала хозяйка, в тюрьму. Туда Лоис, повторяя слова «за жизнь и за смерть!», была вынуждена уйти. Вернувшись, она с благодарностью увидела, как он вышел из этих мрачных ворот, ставших еще более мрачными из-за густой тени, как раз когда она подошла. Какова была его цель, она не знала; но он выглядел серьезным и печальным, когда она вложила ему в руки письмо Фейт и тихо стояла перед ним, ожидая, пока он прочитает его и даст ожидаемый ответ. Но вместо того, чтобы открыть его, он спрятал его в руке, видимо, погруженный в размышления. Наконец он заговорил вслух, но скорее с самим собой, чем с ней…

«Боже мой! Неужели она должна умереть в этом ужасном бреду? Должно быть — может быть — только бред, побуждающий к таким диким и ужасным признаниям. Госпожа Барклай, я пришла от индианки, которой была назначена смерть. Кажется, она посчитала себя преданной вчера вечером, когда ее приговор не был отменен, даже после того, как она призналась в грехе настолько, что с небес низвергся огонь; и, как мне кажется, страстный, бессильный гнев этого беспомощного существа перерос в безумие, ибо она ужасает меня дополнительными откровениями, которые она сделала стражам ночью — и мне сегодня утром. Я почти могу представить, что она думает, углубляя вину, в которой признается, избежать этого последнего ужасного наказания; как будто, если бы хоть десятина от того, что она говорит, была правдой, можно было бы позволить такой грешнице жить! И все же отправить ее на смерть в таком состоянии безумного ужаса! Что же делать?»

«Однако Писание говорит, что мы не должны терпеть ведьм в этой стране», — медленно произнесла Лоис.

«Верно; я бы лишь попросила отсрочки, пока народ Божий не вознесет молитвы о Его милосердии. Некоторые помолятся за нее, бедную несчастную. Уверена, вы помолитесь?» Но он произнес это вопросительным тоном.

«Я много раз молилась за неё по ночам, — тихо сказала Лоис. — Я молюсь за неё в своём сердце и сейчас; полагаю, им велено изгнать её из страны, но я не хочу, чтобы она была полностью оставлена Богом. Но, сэр, вы не читали письмо моей кузины. А она велела мне срочно привезти ответ».

И все же он медлил. Он думал об ужасном признании, которое услышал. Если бы это было правдой, прекрасная земля оказалась бы оскверненным местом, и ему почти хотелось умереть, чтобы сбежать от этой скверны в белую невинность тех, кто стоит перед Богом.

Внезапно его взгляд упал на чистое, серьезное лицо Лоис, обращенное к нему и смотрящее в его сторону. В тот же миг его душу охватила вера в земную доброту, и он, сам того не осознавая, благословил ее.

Он положил руку ей на плечо, сделав это с отеческой нежностью — хотя разница в возрасте между ними составляла не более двенадцати лет — и, слегка наклонившись к ней, прошептал, отчасти про себя: «Госпожа Барклай, вы оказали мне услугу».

«Я!» — воскликнула Лоис, слегка испугавшись. — «Я тебя хорошо обслужила! Как?»

«То, что ты есть. Но, пожалуй, мне следует скорее поблагодарить Бога, который послал тебя именно в тот момент, когда моя душа была так встревожена».

В этот момент они увидели Фейт, стоящую перед ними с грозным выражением лица. Ее гневный взгляд заставил Лоис почувствовать себя виноватой. Она подумала, что недостаточно настояла на том, чтобы пастор прочитал свое письмо; и именно негодование по поводу этой задержки в выполнении поручения, которое было поручено ей с риском для жизни, заставило ее кузину еще сильнее опустить взгляд из-под прямых черных бровей. Лоис объяснила, что не нашла мистера Нолана в его квартире и ей пришлось следовать за ним до дверей тюрьмы. Но Фейт ответила с упрямым презрением…

«Не тратьте время зря, кузина Лоис! Легко понять, о каких приятных вещах вы с пастором Ноланом говорили. Я не удивляюсь вашей забывчивости. Мое мнение изменилось. Верните мне мое письмо, сэр; оно было о пустяке — о жизни старушки. А что это по сравнению с любовью молодой девушки?»

Лоис услышала лишь мгновение, не поняв, что ее кузина в ревнивом гневе могла заподозрить существование такого чувства, как любовь, между ней и мистером Ноланом. Ей и в голову не приходило, что такое возможно; она уважала его, почти боготворила — более того, он ей нравился как вероятный муж Фейт. При мысли о том, что кузина может считать ее виновной в таком предательстве, ее серьезные глаза расширились и устремились на пылающее лицо Фейт. Эта серьезная, невозмутимая манера совершенной невинности, должно быть, выдала бы ее обвинителя, если бы тот в тот же миг не увидел багровое и взволнованное лицо пастора, который почувствовал, как сорвалась завеса с бессознательной тайны его сердца. Фейт выхватила письмо из его рук и сказала…

«Пусть ведьма повесится! Какая мне разница? Она и так достаточно навредила девушкам пастора Таппау своими чарами и колдовством. Пусть умрет, а все остальные ведьмы пусть думают о себе; ведь колдовства много. Кузина Лоис, тебе бы лучше остановиться у пастора Нолана, иначе я прошу тебя вернуться со мной на завтрак».

Лоис не испугалась ревнивого сарказма. Она протянула руку пастору Нолану, решив не обращать внимания на безумные слова кузена, а попрощаться с ним привычным для нее образом. Он колебался, прежде чем пожать ей руку; и, когда он это сделал, это было с таким судорожным сжатием, что она чуть не вздрогнула. Фейт ждала и наблюдала за всем происходящим, сжав губы и мстительный взгляд. Она не попрощалась; она не произнесла ни слова; но, крепко схватив Лоис за руку, она чуть не погнала ее за собой по улице, пока они не дошли до дома.

Утро было расписано так: Грейс Хиксон и её сын Манассия должны были присутствовать на казни первой ведьмы в Салеме как благочестивые и богобоязненные главы семьи. Всем остальным строго-настрого запрещалось выходить из дома до тех пор, пока тихо звон колокола не возвестит, что для Хоты, индейской ведьмы, всё кончено. После окончания казни должно было состояться торжественное молитвенное собрание всех жителей Салема; священники приехали издалека, чтобы помочь силой своих молитв в этих усилиях по очищению земли от дьявола и его слуг. Были основания полагать, что большой старый молитвенный дом будет переполнен; и, когда Фейт и Лоис добрались до дома, Грейс Хиксон давала ей указания Пруденс, убеждая её быть готовой рано отправиться туда. Суровая старуха была встревожена предвкушением того, что ей предстояло увидеть, и говорила она торопливо и бессвязно, не так, как обычно. Она была одета в свой лучший воскресный наряд, но лицо ее было очень серым и бесцветным, и она, казалось, боялась прекратить говорить о домашних делах, опасаясь, что у нее будет время подумать. Манассия стоял рядом с ней, совершенно неподвижно; он тоже был в своей воскресной одежде. Его лицо тоже было бледнее обычного, но на нем было какое-то отсутствующее, восторженное выражение, почти как у человека, увидевшего видение. Когда вошла Фейт, все еще крепко держа Лоис в своих объятиях, Манассия вздрогнул и улыбнулся, но все еще мечтательно. Его поведение было настолько странным, что даже его мать остановила разговор, чтобы повнимательнее рассмотреть его; он был в том состоянии возбуждения, которое обычно заканчивалось тем, что его мать и некоторые из ее подруг считали пророческим откровением. Он начал говорить, сначала очень тихо, а затем его голос стал громче.

«Как прекрасна земля Беула, далеко за морем, за горами! Туда ангелы несут её, она лежит на руках, словно изнемогающая. Они поцелуют черную пелена смерти и положат её к ногам Агнца. Я слышу, как она молится там за тех, кто на земле согласился на её смерть. О Лоис! Молись и за меня, молись за меня, несчастную!»

Когда он произнес имя своей кузины, все взгляды обратились к ней. Именно ей он рассказал о своем видении! Она стояла среди них, пораженная, ошеломленная, но не испуганная и не растерянная. Она заговорила первой…

«Дорогие друзья, не думайте обо мне; его слова могут быть правдой, а могут и нет. Я всё равно в руках Божьих, независимо от того, обладает ли он даром пророчества или нет. Кроме того, разве вы не слышите, что я заканчиваю там, где все хотели бы закончиться? Подумайте о нём и о его нуждах! Такие времена всегда оставляют его измученным и уставшим, и он выходит из них».

И она суетливо занималась его угощением, помогая дрожащим рукам тети расставить перед ним необходимую еду, пока он сидел усталый и растерянный, с трудом приходя в себя.

Пруденс сделала все возможное, чтобы помочь им и ускорить их отъезд. Но Фейт стояла в стороне, молча наблюдая за происходящим своими страстными, гневными глазами.

Как только они отправились в своё торжественное, роковое путешествие, Фейт вышла из комнаты. Она не пробовала еды и не притрагивалась к питью. Более того, всем было плохо на душе. Как только её сестра поднялась наверх, Пруденс бросилась к скамье, на которую Лоис набросила свой плащ и капюшон.

«Одолжи мне свои шарфы и плащ, кузина Лоис. Я еще ни разу не видела, как вешают женщину, и не вижу причин, почему бы мне не пойти. Я буду стоять на краю толпы; меня никто не узнает, и я вернусь домой задолго до матери».

«Нет!» — сказала Лоис, — «это не так. Моя тетя будет очень недовольна. Я удивляюсь, Пруденс, что ты решила стать свидетельницей такого зрелища». И, говоря это, она крепко держала свой плащ, который Пруденс отчаянно пыталась отцепить.

Вера вернулась, возможно, вновь пробудившаяся благодаря звуку борьбы. Она улыбнулась — смертоносной улыбкой.

«Сдавайся, Пруденс. Не пытайся больше с ней сближаться. Она купила себе успех в этом мире, а мы всего лишь ее рабы».

«О, Фейт, — сказала Лоис, отпуская плащ и поворачиваясь с пылким упреком в глазах и голосе, — что я сделала, чтобы ты так обо мне говорила: тебя, что я любила, как, я думаю, любят сестру?»

Пруденс не упустила возможности, а поспешно облачилась в мантию, которая оказалась для нее слишком велика и которую она, следовательно, сочла хорошо подходящей для маскировки; но, направляясь к двери, она запуталась в необычной длине мантии и упала, сильно ушибши руку.

«Будь осторожнее, в другой раз, как не будешь вмешиваться в дела ведьмы», — сказала Фейт, едва веря своим словам, но в своей горькой сердечной зависти она была враждебно настроена ко всему миру. Пруденс потерла руку и украдкой посмотрела на Лоис.

«Ведьма Лоис! Ведьма Лоис!» — наконец тихо сказала она, скорчив детскую злобную гримасу.

«Ой, помолчи, Пруденс! Не произноси таких ужасных слов! Дай мне посмотреть на твою руку! Мне жаль, что тебе больно; я лишь рада, что это удержало тебя от непослушания матери».

«Прочь, прочь!» — воскликнула Пруденс, выпрыгивая из-под неё. «Я действительно боюсь её, Фейт. Держись между мной и ведьмой, иначе я брошу в неё табурет».

Фейт улыбнулась — это была злая и коварная улыбка, — но она не пошевелилась, чтобы успокоить страхи, которые она вселила в свою младшую сестру, как раз в этот момент зазвонил колокол. Хота, индейская ведьма, была мертва. Лоис закрыла лицо руками. Даже Фейт побледнела еще сильнее, чем была до этого, и, вздыхая, сказала: «Бедная Хота! Но смерть — это лучше всего».

Казалось, только благоразумие оставалось равнодушным к любым мыслям, связанным с торжественным, монотонным звуком. Единственной ее заботой было то, чтобы теперь выйти на улицу, посмотреть достопримечательности, услышать новости и избавиться от ужаса, который она испытывала при виде своей кузины. Она бросилась наверх, чтобы найти свою мантию, спустилась вниз и, не дождавшись, пока английская девушка закончит свою молитву, быстро затерялась в толпе, направлявшейся в молитвенный дом. Там же, в свое время, появились и Фейт, и Лоис, но по отдельности, а не вместе. Фейт так явно избегала Лоис, что, смиренная и опечаленная, не могла заставить свою кузину пойти с ней, а немного отстала — тихие слезы текли по ее лицу, пролитые из-за многих причин, произошедших этим утром.

Молитвенный дом был переполнен до отказа; и, как это иногда случается в подобных ситуациях, самая большая толпа толпилась у дверей, поскольку мало кто, войдя внутрь, увидел, где можно было бы протиснуться. Однако они не терпели прибытия снаружи и толкали и пихали Фейт, а затем и Лоис, пока обеих не вытеснили на видное место в самом центре здания, где не было возможности сесть, но оставалось место, чтобы стоять. Несколько человек стояли вокруг, кафедра находилась посередине и уже была занята двумя священниками в женевских мантиях и одеяниях, в то время как другие священники, одетые подобным образом, держались за неё, словно оказывая поддержку, а не принимая её. Грейс Хиксон и её сын чинно сидели на своей скамье, показывая тем самым, что пришли раньше с казни. По выражению их лиц можно было почти определить число тех, кто присутствовал на повешении индийской ведьмы. Они были охвачены благоговением и ужасом, пребывая в состоянии ступора; в то время как толпа, продолжавшая прибывать, состоящая из тех, кто не присутствовал на казни, выглядела беспокойной, возбужденной и свирепой. По кругу собравшихся ходили слухи, что странный священник, стоявший рядом с пастором Таппау на кафедре, — это не кто иной, как сам доктор Коттон Мэзер, приехавший из Бостона, чтобы помочь в очищении Салема от ведьм.

И вот пастор Таппау начал свою молитву, импровизируя, как было принято. Его слова были дикими и бессвязными, как и следовало ожидать от человека, который только что согласился на кровавую смерть того, кто еще несколько дней назад был членом его собственной семьи; яростными и страстными, как и следовало ожидать от отца детей, которые, как он считал, так сильно страдали от преступления, что он собирался осудить его перед Господом. Наконец, от полного изнеможения он сел. Затем вперед вышел доктор Коттон Мазер; он произнес лишь несколько слов молитвы, спокойных по сравнению с тем, что было сказано ранее, а затем обратился к большой толпе перед ним в тихой, полемической манере, но выстраивая свою речь с тем же мастерством, которое Антоний использовал в своей речи к римлянам после убийства Царя. Некоторые слова доктора Мазера сохранились до наших дней, поскольку он впоследствии записал их в одном из своих трудов. Говоря о тех «неверующих саддукеях», которые сомневались в существовании такого преступления, он сказал: «Вместо их обезьяньих криков и насмешек над священным Писанием и историческими событиями, которые имеют такое несомненное подтверждение, что ни один человек, обладающий достаточным воспитанием, чтобы уважать общепринятые законы человеческого общества, не станет в них сомневаться, нам следует скорее поклоняться благости Божьей, которая из уст младенцев и грудных детей установила истину и посредством страдающих детей вашего благочестивого пастора открыла тот факт, что дьяволы с ужасающими последствиями ворвались в ваш район. Давайте умолим Его, чтобы их сила была сдержана, и чтобы они не зашли так далеко в своих злых кознях, как четыре года назад в городе Бостоне, где я, по воле Божьей, был смиренным средством освобождения от власти сатаны четырех детей этого благочестивого и благословенного человека, мистера Гудвина. Эти четыре младенца благодати были околдованы ирландской ведьмой; Нет конца рассказам о мучениях, которым им пришлось подвергнуться. В разное время они лаяли, как собаки, в другое — мурлыкали, как кошки; да, они летали, как гуси, и неслись с невероятной быстротой, лишь изредка касаясь земли кончиками пальцев ног, иногда не раз на каждые двадцать футов, а их руки размахивали, как у птицы. Однако в другое время, из-за адских козней женщины, которая их околдовала, они не могли пошевелиться, не хромая; ибо с помощью невидимой цепи она сковывала их конечности, а иногда, с помощью петли, почти душила их. Одну, в частности, эта женщина-сатана подвергла такой жаре, как в печи, что я сам видел, как с нее стекал пот, в то время как все вокруг были умеренно холодны и чувствовали себя вполне комфортно. Но, чтобы не утомлять вас дальнейшими рассказами, я продолжу доказывать, что именно сам Сатана имел над ней власть. Удивительно, но злой дух не позволял ей читать ни одной благочестивой или религиозной книги, проповедующей истину, как она есть в Иисусе. Она вполне хорошо читала католические книги, в то время как зрение и речь, казалось, подводили её, когда я давал ей Катехизм Ассамблеи. Кроме того, она любила эту прелатскую Книгу общей молитвы, которая представляет собой лишь римскую книгу мессы в английском, безбожном виде. В разгар её страданий, если ей в руки давали Молитвенник, это приносило ей облегчение. И всё же, заметьте, её никак не могли заставить читать Молитву Господню, в какой бы книге она ни встречалась, что ясно доказывало её связь с дьяволом. Я взял её к себе домой, чтобы, подобно доктору Мартину Лютеру, бороться с дьяволом и дать ему отпор. Но когда я созвал свою семью на молитву, овладевшие ею демоны заставили ее свистеть, петь и кричать в диссонансной и адской манере.


В этот самый миг пронзительный, чистый свист оглушил всех. Доктор Мазер на мгновение замер…

«Сатана среди вас!» — воскликнул он. «Посмотрите на себя!» И он молился с усердием, словно против находящегося рядом и угрожающего врага; но никто не внимал ему. Откуда донесся этот зловещий, неземной свист? Каждый смотрел на своего соседа. Снова свист, прямо из их среды! А затем в углу здания послышалась суматоха; три или четыре человека зашевелились без видимой причины для тех, кто находился на расстоянии; движение распространилось; и сразу же после этого даже в этой плотной толпе был расчищен проход для двух мужчин, которые вынесли Пруденс Хиксон, лежавшую неподвижно, как бревно, в конвульсивном положении человека, страдающего эпилептическим припадком. Они уложили ее среди священников, собравшихся вокруг кафедры. К ней подошла ее мать, издавая душераздирающий крик при виде своего изуродованного ребенка. Доктор Мазер спустился с кафедры и, стоя над ней, изгнал одержимого дьяволом, как человек, привыкший к подобным сценам. Толпа в немом ужасе хлынула вперед. Наконец, ее неподвижность и очертания лица изменились, и она ужасно содрогнулась — растерзанная дьяволом, как они это называли. Вскоре насилие прекратилось, и зрители снова начали дышать; хотя прежний ужас все еще витал над ними, и они прислушивались, словно ожидая внезапного зловещего свистка, и испуганно оглядывались по сторонам, как будто Сатана стоял у них за спиной, выбирая свою следующую жертву.

Тем временем доктор Мазер, пастор Таппау и еще один или два человека уговаривали Пруденс, если она сможет, назвать имя той ведьмы, которая, под влиянием Сатаны, подвергла ребенка таким пыткам, свидетелями которых они только что стали. Они велели ей говорить от имени Господа. Она прошептала имя тихим, измученным голосом. Никто из прихожан не смог расслышать, что это было. Но пастор Таппау, услышав это, в ужасе отшатнулся, а доктор Мазер, не зная, кому принадлежит это имя, воскликнул чистым, холодным голосом…

«Знаете ли вы Лоис Баркли? Ведь это она околдовала этого бедного ребенка?»

Ответ был дан скорее действиями, чем словами, хотя многие тихонько зашумели. Но все отступили, насколько это было возможно в такой толпе, от Лоис Барклай, где она стояла, и смотрели на нее с удивлением и ужасом. Пространство в несколько футов, где еще минуту назад казалось, что места не существует, оставило Лоис стоять в одиночестве, и все взгляды были устремлены на нее с ненавистью и ужасом. Она стояла, словно безмолвная, потерявшая дар речи, как во сне. Она ведьма! Проклятая ведьма в глазах Бога и людей! Ее гладкое, здоровое лицо сморщилось и побледнело; но она не произнесла ни слова, лишь смотрела на доктора Мазера своими расширенными, испуганными глазами.

Кто-то сказал: «Она из семьи Грейс Хиксон, богобоязненная женщина». Лоис не знала, были ли эти слова ей на пользу или нет. Она даже не думала о них; они говорили о ней меньше, чем о любом присутствующем. Она ведьма! И сверкающий серебристый лейвон, и тонущая женщина, которую она видела в детстве в Барфорде — у себя дома в Англии — предстали перед ней, и ее взгляд устремился к своей участи. Поднялось какое-то волнение — шелест бумаг; городские магистраты подходили к кафедре и советовались с священниками. Доктор Мазер снова заговорил…

«Индийка, которую повесили сегодня утром, назвала имена некоторых людей, которых, по ее показаниям, она видела на ужасных собраниях для поклонения Сатане; но имени Лоис Барклай в документах нет, хотя нас поражает вид имен некоторых из них».

Прерывание — консультация. Доктор Мазер снова заговорил…

«Приведите обвиняемую в колдовстве Лоис Барклай к этому бедному страдающему младенцу Христа».

Они бросились вперёд, чтобы силой отвести Лоис к месту, где лежала Пруденс. Но Лоис пошла вперёд сама…

«Благоразумие, — сказала она таким нежным, трогательным голосом, что те, кто слышал это в тот день, еще долго рассказывали об этом своим детям, — разве я когда-либо говорила тебе недоброе слово, тем более причиняла тебе зло? Говори, дитя мое! Ты ведь не понимала, что только что сказала, правда?»

Но Пруденс, извиваясь, отшатнулась от ее приближения и закричала, словно ее охватила новая агония.

«Уведите её! Уведите её! Ведьма Лоис! Ведьма Лоис, которая всего лишь сегодня утром сбросила меня с ног и изуродовала мне руку до синяков!» И она обнажила руку, словно подтверждая свои слова. Она была вся в синяках.

«Я не была рядом с тобой, Пруденс!» — печально сказала Лоис. Но это было лишь очередным свидетельством ее дьявольской власти.

В голове Лоис всё перемешалось. «Ведьма Лоис»! Она ведьма, ненавидящая всех мужчин! И всё же она попытается сообразить и предпримет ещё одну попытку.

«Тетя Хиксон», — сказала она, и Грейс подошла ближе. «Я ведьма, тетя Хиксон?» — спросила она; ведь ее тетя, суровая, резкая, нелюбящая, была сама истина, и Лоис подумала — она была так близка к бреду, — что если тетя осудит ее, то, возможно, она действительно ведьма.

Грейс Хиксон неохотно посмотрела ей в лицо.

«Это пятно на нашей семье навсегда», — подумала она.

«Это Богу решать, ведьма ты или нет. Не мне. Я

«Увы, увы!» — простонала Лоис, ведь она посмотрела на Фейт и поняла, что от ее мрачного лица и отведенных глаз добрых слов ожидать не стоит. Молитвенный дом был полон пылких голосов, подавленных из-за благоговения перед этим местом, превратившихся в серьезную бормотание, которое, казалось, наполняло воздух нарастающим гневом; и те, кто сначала отступил с места, где стояла Лоис, теперь напирали на нее и окружали, готовые схватить беззащитную молодую девушку и увести в тюрьму. Те, кто могли бы быть, кто должны были быть ее друзьями, либо были к ней враждебны, либо безразличны; хотя только Пруденс открыто возмущалась по этому поводу. Эта злая девочка постоянно кричала, что Лоис наложила на нее дьявольское заклятие, и велела держать ведьму подальше от нее; и, действительно, Пруденс странно содрогнулась, когда один или два раза растерянные и тоскливые глаза Лоис обратились в ее сторону. Тут и там девушки, женщины, издавая странные хихикающие крики и, по-видимому, страдая от того же вида судорожного припадка, что и Пруденс, собирались в группы взволнованных друзей, которые яростно бормотали о колдовстве и о списке, записанном накануне вечером из уст самого Хоты. Они требовали обнародовать его и возражали против медленного принятия закона. Другие, не столь заинтересованные в страданиях пострадавших, стояли на коленях и молились вслух за себя и свою безопасность, пока волнение не утихнет настолько, чтобы доктор Коттон Мэзер снова смог высказаться в молитве и наставлениях.

А где же Манассия? Что он сказал? Вы должны помнить, что шум и вопли, обвинения, призывы обвиняемых — всё это, казалось, происходило одновременно, среди гула и шума людей, пришедших поклониться Богу, но оставшихся, чтобы судить и упрекать своих ближних. В этот раз Лоис лишь мельком увидела Манассию, который, по-видимому, пытался продвинуться вперёд, но его мать сдерживала его словами и действиями, как Лоис и знала, что будет сдерживать его; ведь она не в первый раз узнала, как тщательно её тётя всегда окутывала его приличную репутацию среди сограждан, чтобы не вызвать у них ни малейшего подозрения в периоды возбуждения и начинающегося безумия. В такие дни, когда ему самому казалось, что он слышит пророческие голоса и видит пророческие видения, его мать делала всё возможное, чтобы никто, кроме членов его семьи, не увидел Манассию. И вот теперь Лоис, благодаря процессу, более быстрому, чем рассуждение, с первого взгляда на его лицо, бесцветное и изуродованное интенсивностью выражения, среди множества других, просто румяных и сердитых, убедилась, что он находится в таком состоянии, что его мать тщетно будет делать все возможное, чтобы помешать ему привлекать к себе внимание. Какую бы силу или аргументы ни использовала Грейс, это было бесполезно. В следующий миг он уже стоял рядом с Лоис, заикаясь от возбуждения и давая расплывчатые показания, которые в спокойном суде имели бы мало ценности и лишь подливали масла в тлеющий огонь в зале суда.

«Убирайтесь с ней в тюрьму!» «Ищите ведьм!» «Грех распространился по всем домам!» «Сатана среди нас!» «Бей и не щади!» Напрасно доктор Коттон Мэзер возносил громкие молитвы, в которых он признавал вину обвиняемой девушки; никто не слушал, все стремились заполучить Лоис, словно боялись, что она исчезнет прямо у них на глазах: она, бледная, дрожащая, неподвижно стояла в крепкой хватке незнакомых, свирепых мужчин, ее расширенные зрачки лишь изредка блуждали в поисках какого-нибудь жалкого лица — какого-нибудь жалкого лица, которого среди сотен не было. Пока одни приносили веревки, чтобы связать ее, а другие тихими вопросами внушали новые обвинения в расстроенный ум Пруденс, Манассия снова добился своего. Обращаясь к доктору Коттону Мэзеру, он сказал, явно стремясь прояснить какой-то новый аргумент, который только что пришел ему в голову: «Сэр, в этом деле, ведьма она или нет, конец был предсказан мне духом пророчества. Теперь, преподобный сэр, если событие было известно духу, оно должно было быть предопределено по замыслу Божьему. Если так, то почему наказывать ее за то, что она сделала, не имея свободы воли?»

«Молодой человек, — сказал доктор Мазер, наклонившись с кафедры и очень сурово глядя на Манассию, — будьте осторожны! Вы погрязли в богохульстве».

«Мне всё равно. Повторюсь. Либо Лоис Баркли — ведьма, либо нет. Если да, то ей уготована судьба, ибо я уже много месяцев вижу видение её смерти как осужденной ведьмы, и голос сказал мне, что для неё есть только один выход — Лоис, голос, который ты знаешь…» В своём волнении он немного отвлёкся от темы; но было трогательно видеть, как он осознавал, что, уступив, потеряет нить логического аргумента, с помощью которого он надеялся доказать, что Лоис не следует наказывать, и с каким усилием он отвлёк своё воображение от старых идей и попытался сосредоточить весь свой разум на утверждении, что, если Лоис — ведьма, то это было показано ему пророчеством; а если есть пророчество, то должно быть и предвидение; если есть предвидение, то нет свободы; если нет свободы, то нет и проявления свободной воли; и, следовательно, Лоис не заслуживает справедливого наказания.

Он продолжал свой путь, погружаясь в ересь, ни о чём не заботясь, — с каждой секундой его страсть становилась всё более и более пылкой, но он направлял её на острые споры, отчаянный сарказм, вместо того чтобы позволить ей разбудить его воображение. Даже доктор Мазер чувствовал себя на грани поражения в присутствии этой паствы, которая всего полчаса назад считала его почти непогрешимым. Сохраняйте доброе сердце, Коттон Мазер! Глаз вашего оппонента начинает сверкать и мерцать ужасным, но неопределённым светом — его речь становится всё менее связной, а его аргументы смешиваются с дикими проблесками ещё более диких откровений, сделанных только для него самого. Он коснулся пределов — он вошёл в границы — богохульства; и с ужасным криком ужаса и осуждения паства восстаёт, как один человек, против богохульника. Доктор Мазер мрачно улыбнулся; И народ был готов забросать камнями Манассию, который, несмотря ни на что, продолжал говорить и бушевать.

«Оставайтесь, оставайтесь!» — сказала Грейс Хиксон, и вся та приличная семейная стыдливость, которая побудила ее скрыть от общественности таинственное несчастье своего единственного сына, исчезла из-за осознания непосредственной опасности для его жизни. «Не трогайте его! Он не понимает, что говорит. У него начинается припадок. Я говорю вам правду перед Богом. Мой сын, мой единственный сын, сошел с ума».

Они были потрясены услышанным. Серьезный молодой человек, молчаливо принимавший участие в их повседневной жизни — правда, мало с ними общавшийся, но, возможно, тем более уважаемый ими, — студент, изучавший сложные богословские книги, способный беседовать с самыми учеными священниками, когда-либо бывшими в этих краях, — был ли он тем же человеком, который сейчас изливал дикие слова в адрес ведьмы Лоис, словно они были единственными двумя присутствующими? Им пришло в голову решение. Он был еще одной жертвой. Велика была сила Сатаны! С помощью дьявольских уловок эта белокурая девушка подчинила себе душу Манассии Хиксона. И весть распространилась из уст в уста. И Грейс услышала ее. Это казалось целительным бальзамом для ее стыда. С умышленной, нечестной слепотой она не хотела видеть — даже в глубине души не хотела признавать — что Манассия был странным, капризным и жестоким задолго до того, как английская девушка попала в Салем. Она даже нашла какое-то сомнительное объяснение его давней попытке самоубийства. Он выздоравливал после лихорадки, и хотя его здоровье было относительно хорошим, бред окончательно его не покинул. Но с приходом Лоис он стал таким упрямым! Каким неразумным! Каким капризным! Каким странным было его заблуждение, что какой-то голос велит ему жениться на ней! Как он следовал за ней повсюду и цеплялся за нее, словно под влиянием какого-то принуждения! И над всем этим витала мысль, что, если он действительно страдает от колдовства, то он не сумасшедший и сможет снова занять почетное положение, которое занимал в общине и в городе, когда заклятие, которым он был околдован, будет разрушено. Поэтому Грейс сама поддалась этой мысли и поощряла ее в других, полагая, что Лоис Барклай околдовала и Манассию, и Пруденс. Следствием этого убеждения стало то, что Лоис должны были судить, с небольшими шансами на ее стороне, чтобы выяснить, ведьма она или нет; А если это ведьма, то признается ли она, скомпрометирует ли других, раскается ли и будет ли жить жизнью горького позора, избегаемой всеми людьми и подвергающейся жестокому обращению со стороны большинства; или умрет нераскаявшейся, ожесточенной, отрицающей свое преступление на виселице.

И вот они утащили Лоис от собрания христиан в тюрьму, чтобы она ожидала суда. Я говорю «утащили», потому что, хотя она была достаточно послушна, чтобы следовать за ними куда угодно, теперь она была настолько слаба, что требовала дополнительных усилий — бедная Лоис! — которую следовало бы нести и с любовью ухаживать за ней в ее изнеможении; но вместо этого она была настолько ненавистна толпе, которая видела в ней сообщницу Сатаны во всех его злых делах, что им было все равно, как с ней обращаться, так же как беспечному мальчику все равно, как он обращается с жабой, которую собирается перебросить через стену.

Когда Лоис пришла в себя, она обнаружила себя лежащей на невысокой жесткой кровати в темной квадратной комнате, которая, как она сразу поняла, должна была быть частью городской тюрьмы. Комната была примерно восемь футов в квадрате; со всех сторон она была окружена каменными стенами, а высоко над головой находилась решетчатая дыра, пропускавшая весь свет и воздух, которые могли проникнуть через отверстие размером около квадратного фута. Бедной девушке было так одиноко и темно, когда она медленно и мучительно приходила в себя после долгого обморока. Ей так нужна была человеческая помощь в этой борьбе, которая всегда возникает после обморока, когда усилие состоит в том, чтобы ухватиться за жизнь, и это усилие кажется слишком большим для воли. Сначала она не понимала, где находится, не понимала, как оказалась здесь; да и не хотела понимать. Ее физический инстинкт подсказывал ей лежать неподвижно и дать учащенному пульсу время успокоиться. Поэтому она снова закрыла глаза. Медленно, постепенно воспоминание о сцене в молитвенном доме складывалось перед ней в некую картину. Она словно сквозь веки увидела море отвращающих лиц, обращенных к ней, словно к чему-то нечистому и отвратительному. И вы должны помнить, те, кто читал этот рассказ в девятнадцатом веке, что колдовство было для нее, Лоис Барклай, настоящим ужасным грехом двести лет назад. Выражение их лиц, запечатленное в сердце и мозгу, вызвало в ней какое-то странное сочувствие. Неужели, о Боже! — неужели Сатана получил над ней и ее волей ту ужасающую власть, о которой она слышала и читала? Неужели она действительно была одержима демоном и действительно была ведьмой, и все же до сих пор не осознавала этого? И ее возбужденное воображение с удивительной яркостью вспомнило все, что она когда-либо слышала на эту тему — ужасное полуночное таинство, само присутствие и силу Сатаны. Затем, вспоминая каждую гневную мысль о соседке, о дерзости Пруденс, о властном авторитете тети, о настойчивом безумном муде Манассии, ее негодование — всего лишь тем утром, но в действительности столь далекое время — по поводу несправедливости Фейт: о, неужели такие злые мысли могли обладать дьявольской силой, дарованной им отцом зла, и, совершенно неосознанно для себя, распространяться в этом мире как активные проклятия? И так эти идеи продолжали дико проноситься в мозгу бедной девушки, девушка замыкалась в себе. Наконец, укол ее воображения заставил ее нетерпеливо вздрогнуть. Что это? Тяжесть железа на ногах — тяжесть, о которой позже заявил тюремщик Салемской тюрьмы, что она составляла «не более восьми фунтов». Хорошо, что для Лоис это была ощутимая болезнь, вернувшая ее из дикой, безграничной пустыни, в которой блуждало ее воображение. Она схватилась за железо, увидела свой чулок, ушибленную лодыжку и начала жалобно плакать, испытывая странное сострадание к себе. Тогда они испугались, что даже в этой камере она найдет способ сбежать! Ведь полная, нелепая невозможность происходящего убедила ее в собственной невиновности и незнании всякой сверхъестественной силы; и тяжелое железо странным образом вывело ее из заблуждений, которые, казалось, нарастали вокруг нее.

Нет! Она никогда не могла выбраться из этой глубокой темницы; для неё не было спасения, ни естественного, ни сверхъестественного, если только не по милости человеческой. А что такое милость человеческой в такие моменты паники? Лоис знала, что это ничто; инстинкт, а не разум, учил её, что паника порождает трусость, а трусость — жестокость. И всё же она плакала, плакала свободно, и впервые, когда обнаружила себя закованной в цепи и скованной железом. Это казалось таким жестоким, словно окружающие действительно научились ненавидеть и бояться её — её, у которой были гневные мысли, которые Бог простит! Но чьи мысли никогда не выражались словами, тем более действиями. Да, даже сейчас она могла бы любить всех домочадцев, если бы они только позволили ей; да, даже сейчас, хотя она чувствовала, что именно открытое обвинение Пруденс и скрытые оправдания её тёти и Фейт привели её в нынешнее затруднительное положение. Придут ли они когда-нибудь её навестить? Могли ли добрые мысли о ней — той, которая месяцами делила с ними хлеб насущный — заставить их прийти к ней и спросить, действительно ли это она стала причиной болезни Пруденс и психического расстройства Манассии? Никто не пришел. Хлеб и воду кто-то втащил внутрь, поспешно запирая и отпирая дверь, не обращая внимания на то, достал ли он их в пределах досягаемости своей пленницы, или, может быть, посчитал этот физический факт малозначимым для ведьмы. Прошло много времени, прежде чем Лоис смогла до них добраться; в ней еще оставался какой-то присущий юношескому голоду, который побудил ее, лежа во весь рост на полу, изнемогать от попыток достать хлеб. После того как она съела немного, день начал угасать, и она подумала, что ляжет и попытается уснуть. Но прежде чем она это сделала, тюремщик услышал, как она поет Вечерний гимн…

«Слава Тебе, Боже мой, этой ночью!»

За все благословения света!

И в его тусклом уме возникла тупая мысль: она была благодарна за скудные благословения, если бы могла настроить свой голос на воспевание хвалы после этого дня, когда, если бы она была ведьмой, ее бы постыдно разоблачили в отвратительных поступках, а если нет… Что ж, на этом его размышления остановились. Лоис опустилась на колени и произнесла молитву «Отче наш», сделав небольшую паузу перед одним предложением, чтобы убедиться, что в глубине души она прощает. Затем она посмотрела на свою лодыжку, и слезы снова навернулись ей на глаза; но не столько от боли, сколько от того, что мужчины, должно быть, так сильно ненавидели ее, прежде чем смогли так с ней поступить. Затем она легла и заснула.

На следующий день её привели к мистеру Хэтхорну и мистеру Курвину, судьям Салема, чтобы публично и юридически обвинить в колдовстве. С ней были и другие, обвиняемые по тому же делу. Когда привели заключённых, толпа, охваченная отвращением, начала их ругать. Там были две Таппау, Пруденс и ещё одна или две девушки того же возраста, изображавшие жертв колдовства обвиняемых. Заключённых поставили примерно в семи-восьми футах от судей, а обвинителей — между судьями и ними; затем первым приказали встать прямо перед судьями. Всё это Лоис делала по их приказу с некоторой изумлённой покорностью ребёнка, но без всякой надежды смягчить жёсткий, каменный взгляд ненависти, который был на лицах всех окружающих, за исключением тех, которые были искажены более сильным гневом. Затем офицеру было велено держать каждую из ее рук, а судья Хэторн велел ей постоянно смотреть на него по этой причине — которая, однако, ей не была объяснена, — чтобы, если она посмотрит на Пруденс, девушка не впала в припадок или не закричала, что ее внезапно или жестоко ранили. Если бы хоть одно сердце в этой жестокой толпе могло быть тронуто, оно бы почувствовало хоть какое-то сострадание к милому юному лицу английской девушки, так кротко пытавшейся выполнить все приказы, ее лицо было совершенно бледным, но полным печальной нежности, ее серые глаза, слегка расширенные от торжественности ее положения, были устремлены сосредоточенным взглядом невинной девственности на суровое лицо судьи Хэторна. И так они стояли в молчании, затаив дыхание. Затем им было велено прочитать молитву «Отче наш». Лоис прочитала ее, как будто одна в своей камере; но, как и накануне вечером, она сделала небольшую паузу перед молитвой о прощении, как она прощает. И в этот миг колебания — словно они ждали этого момента — все закричали на нее, зовя ведьму; и, когда шум утих, судьи велели Пруденс Хиксон подойти. Затем Лоис немного повернулась в сторону, желая увидеть хотя бы одно знакомое лицо; но, когда ее взгляд упал на Пруденс, девушка замерла, не ответила ни на один вопрос и не произнесла ни слова, и судьи объявили, что она онемела от колдовства. Затем кто-то сзади схватил Пруденс за руки и хотел заставить ее прикоснуться к Лоис, возможно, расценивая это как лекарство от колдовства. Но Пруденс едва успела сделать три шага, как вырвалась из их объятий и упала, корчась, как в припадке, крича и умоляя Лоис помочь ей и спасти ее от мучений. Затем все девушки начали «падать, как свиньи» (по словам очевидца) и кричать на Лоис и других заключенных. Последним было приказано стоять с вытянутыми руками, поскольку предполагалось, что, если тела ведьм расположить в форме креста, они потеряют свою злую силу. Постепенно Лоис почувствовала, как у нее заканчиваются силы от необычной усталости от такого положения, которое она терпеливо переносила, пока боль и усталость не заставили ее плакать и потеть; и она тихо, жалобно спросила, не может ли она на несколько мгновений прислониться головой к деревянной перегородке. Но судья Хаторн сказал ей, что у нее достаточно сил, чтобы мучить других, и должно хватить сил, чтобы стоять. Она слегка вздохнула и продолжила путь, а крики против нее и других обвиняемых усиливались с каждой минутой; Единственный способ удержаться от полной потери сознания заключался в том, чтобы отвлечься от боли и опасности, повторяя про себя стихи из Псалмов, которые она могла вспомнить, выражая таким образом веру в Бога. Наконец, её вернули в тюрьму, и она смутно поняла, что её и других приговорили к повешению за колдовство. Многие теперь с нетерпением смотрели на Лоис, ожидая, заплачет ли она от этой участи. Если бы у неё хватило сил плакать, это могло бы — вполне возможно — быть расценено как мольба в её пользу, ведь ведьмы не могут проливать слёзы; но она была слишком измучена и мертва. Всё, чего она хотела, — это снова лечь на тюремное ложе, подальше от мужских криков отвращения и от их жестоких взглядов. И вот её отвели обратно в тюрьму, безмолвную и без слёз.


Но отдых вернул ей способность мыслить и страдать. Неужели ей суждено было умереть? Лоис Барклай, всего восемнадцать, такая здоровая, такая молодая, такая полная любви и надежды, какой она была еще несколько дней назад! Что подумают об этом дома — в настоящем, дорогом доме в Барфорде, в Англии? Там ее любили; там она целыми днями пела и радовалась на прекрасных лугах у реки Эйвон. О, почему умерли отец и мать и оставили ей свое желание приехать на этот жестокий берег Новой Англии, где ее никто не хотел, никто о ней не заботился, и где теперь ее обрекли на позорную смерть как ведьму? И некому будет передать добрые вести тем, кого она больше никогда не увидит. Никогда! Юная Люси была жива и радостна — вероятно, думала о ней и о его заявленном намерении приехать за ней домой, чтобы она стала его женой этой весной. Возможно, он забыл о ней; никто не знал. Ещё неделю назад она бы возмутилась собственным недоверием, подумав хотя бы минуту, что он может всё забыть. Теперь же она на время усомнилась в доброте всех мужчин; ведь окружающие её были смертельно опасны, жестоки и безжалостны.

Затем она обернулась и начала яростно бить себя (если говорить образно), за то, что когда-то сомневалась в своем возлюбленном. О! Если бы она была с ним! О! Если бы она могла быть с ним! Он не позволил бы ей умереть, а спрятал бы ее в своем лоне от гнева этого народа и отнес бы обратно в старый дом в Барфорде. И он мог бы сейчас плыть по бескрайнему синему морю, приближаясь все ближе и ближе с каждым мгновением, и все же было бы уже слишком поздно.

Так мысли метались в ее голове всю ту лихорадочную ночь, пока она почти в бреду не цеплялась за жизнь и отчаянно молилась, чтобы не умереть; по крайней мере, пока нет, ведь она так молода!

Пастор Таппау и несколько старейшин разбудили её от глубокого сна поздним утром следующего дня. Всю ночь она дрожала и плакала, пока утренний свет не проник сквозь квадратную решетку наверху. Он успокоил её, и она заснула, чтобы, как я уже сказал, быть разбуженной пастором Таппау.

«Встань!» — сказал он, боясь прикоснуться к ней из-за своих суеверных представлений о ее злых силах. — «Сейчас полдень».

«Где я?» — спросила она, озадаченная этим необычным пробуждением и множеством суровых лиц, все из которых смотрели на нее с осуждением.

«Вы находитесь в салемской тюрьме, осуждены за колдовство».

«Увы! Я на мгновение забыла», — сказала она, опустив голову на грудь.

«Всю ночь она, несомненно, каталась на лошади, и сегодня утром устала и растеряна», — прошептал кто-то так тихо, что, как ему показалось, она не услышала; но она подняла глаза и посмотрела на него с немым упреком.

«Мы пришли, — сказал пастор Таппау, — чтобы призвать вас исповедать ваш великий и многообразный грех».

«Мой великий и многогранный грех!» — повторяла Лоис про себя, качая головой.

«Да, твой грех колдовства. Если ты признаешься, возможно, в Галааде еще найдется бальзам».

Один из старейшин, поражённый бледным, исхудавшим видом юной девушки, сказал, что если она исповедается, раскается и совершит покаяние, возможно, её жизнь ещё будет спасена.

Внезапная вспышка света озарила её запавшие, потускневшие глаза. Может ли она ещё выжить? В её силах ли это? Никто не знал, как скоро Хью Люси может появиться, чтобы забрать её навсегда в покой нового дома! Жизнь! О, тогда надежда ещё не потеряна — возможно, она ещё сможет выжить и не умереть. И всё же правда снова сорвалась с её губ, почти без всякого проявления воли.

«Я не ведьма», — сказала она.

Затем пастор Таппау завязал ей глаза, она не сопротивлялась, но в её сердце читалось томное предвкушение того, что должно произойти дальше. Она услышала, как люди тихо вошли в подземелье, и услышала шёпот; затем её руки подняли и заставили коснуться кого-то рядом, и в одно мгновение она услышала шум борьбы и знакомый голос Пруденс, кричащей в одном из своих истерических приступов и требующей, чтобы её увели и вывели оттуда. Лоис показалось, что некоторые из её судей усомнились в её виновности и потребовали ещё одного испытания. Она тяжело опустилась на кровать, думая, что, должно быть, видит ужасный сон, настолько её окружали опасности и враги. Те, кто находился в подземелье — а по давке в воздухе она поняла, что их было много — продолжали жадно переговариваться тихими голосами. Она не пыталась разобрать смысл обрывков предложений, доносившихся до ее притупившегося сознания, пока вдруг одно-два слова не заставили ее понять, что речь идет о целесообразности применения плети или пыток, чтобы заставить ее признаться и раскрыть, каким образом можно снять заклятие, наложенное ею на тех, кого она околдовала. Ее пронзила дрожь страха; и она умоляюще закричала…

«Умоляю вас, господа, ради Божьей милости, не используйте такие ужасные методы. Я могу говорить что угодно — нет, я могу обвинять кого угодно — если меня подвергнут таким мучениям, о которых я слышала. Ведь я всего лишь юная девушка, не очень храбрая и не очень хорошая, как некоторые».

Вид стоящей там женщины тронул сердца многих; слезы текли из-под грубого платка, туго завязанного на глазах; звенела цепочка, прикреплявшая тяжелый груз к ее тонкой лодыжке; руки были сложены вместе, словно пытаясь сдержать судорожное движение.

«Смотрите!» — сказала одна из них. — «Она плачет. Говорят, ни одна ведьма не может плакать».

Но другая презрительно отнеслась к этому испытанию и велела первой помнить, как члены ее собственной семьи, даже Хиксоны, свидетельствовали против нее.

Ей снова было велено признаться. Ей зачитали обвинения, которые, как говорили все, были доказаны, вместе со всеми показаниями, представленными против нее в подтверждение этого. Ей сказали, что, учитывая ее принадлежность к благочестивой семье, магистраты и священники Салема решили, что ей следует пощадить жизнь, если она признает свою вину, помилует и покаяется; но если нет, то ее и других осужденных за колдовство вместе с ней повесят на рыночной площади Салема в следующее четверг утром (четверг — рыночный день). И после этого они молча ждали ее ответа. Прошло минута или две, прежде чем она заговорила. Тем временем она снова села на кровать, потому что была очень слаба. Она спросила: «Можно мне снять этот платок с глаз? Потому что, господа, он мне болит».

После того, как закончилось представление, на котором ей завязали глаза, повязку сняли, и ей разрешили видеть. Она с жалостью смотрела на суровые лица вокруг, с мрачным нетерпением ожидая своего ответа. Затем она заговорила…

«Господа, я должна выбрать смерть со спокойной совестью, а не жизнь, обретенную ложью. Я не ведьма. Я почти не понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите, что я ею являюсь. Я совершила много-много очень плохих поступков в своей жизни; но я думаю, что Бог простит меня ради моего Спасителя».

«Не произноси имени Его на устах своих нечестивых», — сказал пастор Таппау, разгневанный ее решением не признаваться и едва сдерживаясь, чтобы не ударить ее. Она увидела его желание и в робком страхе отшатнулась. Затем судья Хатхорн торжественно зачитал приговор Лоис Барклай к смертной казни через повешение как осужденной ведьме. Она пробормотала что-то, чего никто не расслышал до конца, но что звучало как молитва о милосердии и сострадании к ее юным годам и бездомному состоянию. Затем ее оставили на произвол судьбы в этом одиноком, отвратительном подземелье, в странном ужасе приближающейся смерти.

За стенами тюрьмы страх перед ведьмами и волнения против колдовства росли с пугающей скоростью. Обвинениям подвергались многие женщины и мужчины, независимо от их социального положения и прежнего характера. С другой стороны, утверждается, что более пятидесяти человек были жестоко терзаемы дьяволом и теми, кому он передал свою власть из-за гнусных и злых побуждений. Сколько злобы — явной, несомненной, личной — было примешано к этим обвинениям, сейчас никто не может сказать. Ужасающая статистика того времени говорит нам о том, что пятьдесят пять человек избежали смерти, признав себя виновными; сто пятьдесят находились в тюрьме; более двухсот были обвинены; и более двадцати человек были казнены, среди которых был священник, которого я назвал Ноланом, которого традиционно считали пострадавшим из-за ненависти к своему сопастору. Один старик, презирая обвинение и отказываясь давать показания на суде, был, согласно закону, доведен до смерти за неповиновение. Более того, даже собак обвиняли в колдовстве, наказывали по закону и приговаривали к смертной казни. Один молодой человек нашел способ помочь своей матери сбежать из заточения, сбежал с ней верхом на лошади и спрятал ее в Черничном болоте, недалеко от ручья Таплей, на Большом пастбище; он спрятал ее там в вигваме, который построил для нее, обеспечил ее едой и одеждой, утешал и поддерживал, пока не прошло галлюцинация. Бедняжка, должно быть, ужасно страдала, ведь одна из ее рук была сломана в отчаянной попытке вызволить ее из тюрьмы.

Но спасти Лоис было некому. Грейс Хиксон предпочла бы вообще ее проигнорировать. Колдовство наложило такую скверну на целую семью, что поколения безупречной жизни в те времена не считались достаточными, чтобы ее смыть. Кроме того, следует помнить, что Грейс, как и большинство людей ее времени, твердо верила в реальность преступления колдовства. Бедная, брошенная Лоис сама в это верила; и это усиливало ее ужас, потому что тюремщик, в необычайно разговорчивом настроении, сказал ей, что почти каждая камера теперь полна ведьм, и возможно, ему придется поместить одну, если придут еще, к ней. Лоис знала, что сама она не ведьма; но тем не менее она верила, что это преступление распространено и в значительной степени совершается злонамеренными людьми, которые решили отдать свои души Сатане; и она содрогнулась от ужаса при словах тюремщика и попросила бы его избавить ее от этого общества, если бы это было возможно. Но, как ни странно, она начала терять рассудок и не могла вспомнить нужные слова, чтобы сформулировать свою просьбу, пока он не ушел.

Единственным, кто тосковал по Лоис — кто бы подружился с ней, если бы мог, — был Манассия, бедный, жалкий Манассия. Но он был настолько диким и неистовым в своих разговорах, что его матери с трудом удавалось скрывать его состояние от посторонних глаз. Для этого она дала ему снотворное; и пока он лежал тяжелый и неподвижный под действием макового чая, мать привязала его веревками к тяжелой старинной кровати, на которой он спал. Она выглядела убитой горем, выполняя эту работу и тем самым признавая унижение своего первенца — того, кем она всегда так гордилась.

Поздним вечером того же дня Грейс Хиксон стояла в камере Лоис, закутанная в капюшон и покрывало до самых глаз. Лоис сидела совершенно неподвижно, лениво перебирая веревочку, которую один из судей выронил из кармана этим утром. Ее тетя стояла рядом с ней несколько мгновений в молчании, прежде чем Лоис, казалось, заметила ее присутствие. Внезапно она подняла голову и тихонько вскрикнула, отшатнувшись от темной фигуры. Затем, словно ее крик развязал язык Грейс, она начала…

«Лоис Баркли, я когда-нибудь причинила тебе вред?» Грейс не знала, как часто её недостаток доброты пронзал нежное сердце незнакомки под её крышей; и Лоис теперь не вспоминала об этом в свой счёт. Вместо этого воспоминания Лоис были полны благодарности за то, как многого могла бы избежать менее совестливая женщина, если бы её тётя сделала для неё; и она полупротянула руки, как к подруге в этом пустынном месте, отвечая…

«О нет, нет! Вы были очень хороши! Очень добры!»

Но Грейс оставалась непоколебимой.

«Я не причинил вам никакого вреда, хотя так и не понял, зачем вы к нам пришли».

«Меня послала моя мать на смертном одре», — простонала Лоис, закрывая лицо руками. С каждой секундой лицо темнело. Ее тетя стояла неподвижно и молча.

«Кто-нибудь из моих когда-нибудь причинил тебе зло?» — спросила она спустя некоторое время.

«Нет, нет; никогда, пока Пруденс не сказала: «О, тётя, вы думаете, я ведьма?» И вот Лоис стояла, держась за плащ Грейс и пытаясь прочитать её лицо. Грейс совсем немного отстранилась от девушки, которую боялась, но которую всё же пыталась умилостивить.

«Мудрее меня, благочестивее меня, говорили это. Но, о Лоис, Лоис! Он был моим первенцем. Освободи его от демона ради Того, чье имя я не смею произнести в этом ужасном здании, полном тех, кто отрекся от надежд своего крещения; освободи Манассию от его ужасного состояния, если когда-либо я или мои оказали тебе милость».

— Ради Бога, спрашиваешь? — сказала Лоис. — Я могу произнести это святое имя, о, тётя! И правда, я не ведьма! И всё же мне суждено умереть — быть повешенной! Тётя, не дай им убить меня! Я так молода, и, насколько мне известно, никому не причинила вреда.

«Тише! Как стыдно! Сегодня днем я связала своего первенца крепкими веревками, чтобы он не причинил вреда себе или нам — он так обезумел. Лоис Барклай, посмотри сюда!» — и Грейс опустилась на колени у ног племянницы и сложила руки, словно в молитве. «Я гордая женщина, Боже, прости меня! И я никогда не думала преклонять колени перед кем-либо, кроме Него. И теперь я преклоняю колени у твоих ног, чтобы молить тебя освободить моих детей, особенно моего сына Манассию, от чар, которые ты на них наложила. Лоис, послушай меня, и я буду молиться Всемогущему за тебя, если еще будет милость».

«Я не могу этого сделать; я никогда не причиняла тебе или твоим близким зла. Как я могу это исправить? Как я могу?» И она заламывала руки, с убеждением понимая бесполезность всего, что могла сделать.

Грейс медленно, напряженно и сурово поднялась. Она стояла в стороне от закованной в цепи девушки, в укромном углу тюремной камеры у двери, готовая сбежать, как только проклянет ведьму, которая не хотела или не могла отменить зло, которое она сотворила. Грейс подняла правую руку и вознесла ее высоко, обрекая Лоис на вечное проклятие за ее смертный грех и отсутствие милосердия даже в этот последний час. И, наконец, она призвала ее встретиться с ней на судейском месте и ответить за эту смертельную рану, нанесенную душам и телам тех, кто приютил ее и принял, когда она пришла к ним сиротой и чужестранкой.

До последнего вызова Лоис стояла так, словно выслушала приговор и не могла ничего возразить, зная, что все будет напрасно. Но она подняла голову, услышав, как ее тетя говорит о суде, и в конце речи Грейс тоже подняла правую руку, словно торжественно подтверждая этим жестом свое согласие, и ответила…

«Тётя! Я встречусь с тобой там. И там ты узнаешь о моей невиновности в этом смертельном преступлении. Да помилует тебя и твоих близких Бог!»

Ее спокойный голос взбесил Грейс; и, сделав жест, словно она подняла с пола горсть пыли и бросила ее в Лоис, она закричала…

«Ведьма! Ведьма! Проси милосердия для себя — мне не нужны твои молитвы. Ведьминские молитвы читаются задом наперёд. Я плюю на тебя и бросаю тебе вызов!» И она ушла.

Всю ночь Лоис стонала. «Боже, утешь меня! Боже, укрепи меня!» — это всё, что она смогла сказать. Она чувствовала только это желание, ничего больше — все остальные страхи и желания, казалось, умерли в ней. И когда тюремщик принёс ей завтрак на следующее утро, он заявил, что она «сошла с ума»; ведь она, казалось, не узнала его, а продолжала раскачиваться взад и вперёд, тихо шепча себе под нос и время от времени слегка улыбаясь.

Но Бог утешил её и укрепил. Поздним вечером в среду в её камеру затолкали ещё одну «ведьму», приказав им обеим, с порицанием, держаться вместе. Новичка рухнула ниц от толчка, брошенного снаружи; и Лоис, не узнав ничего, кроме старой оборванной женщины, лежащей беспомощно лицом на земле, подняла её; и вот! это была Натти — грязная, отвратительная, забросанная грязью, избитая камнями, избитая и совершенно обезумевшая от жестокого обращения толпы снаружи. Лоис обняла её и нежно вытерла старое смуглое морщинистое лицо фартуком, плача над ним, как едва успела выплакаться над собственным горем. Часами она ухаживала за старой индианкой — заботилась о её телесных страданиях; И по мере того, как к бедным, рассеянным чувствам дикого существа медленно возвращались, Лоис охватывал бесконечный страх перед завтрашним днем, когда ее, как и Лоис, выведут на смерть перед всей этой разъяренной толпой. Лоис искала в себе хоть какое-то утешение для старухи, которая дрожала, как человек с тремором, от страха смерти — и такой смерти!

Когда в тюрьме воцарилась тишина, в глубокой полуночи, тюремщик у дверей услышал, как Лоис, словно обращаясь к маленькому ребёнку, рассказывала чудесную и печальную историю о Том, кто умер на кресте за нас и ради нас. Пока она говорила, ужас индианки, казалось, утих; но как только она замолчала, устав, Натти снова закричала, словно какой-то дикий зверь следовал за ней по густым лесам, в которых она жила в юности. И тогда Лоис продолжила, произнося все благословенные слова, которые помнила, и утешая беспомощную индианку ощущением присутствия Небесного Друга. И, утешая её, Лоис сама получила утешение; укрепляя её, Лоис сама укрепилась.

Наступило утро, и прозвучал призыв выйти и умереть. Вошедшие в камеру обнаружили Лоис спящей, её лицо покоилось на спящей старухе, голову которой она всё ещё держала у себя на коленях. Проснувшись, она, казалось, не совсем понимала, где находится; на её бледном лице снова появилось «глупое» выражение; всё, что она, похоже, знала, это то, что так или иначе, через какую-то опасность, она должна защитить бедную индианку. Она слабо улыбнулась, увидев яркий свет апрельского дня; обняла Натти и попыталась успокоить индианку успокаивающими, утешающими словами с искаженным смыслом и священными фрагментами псалмов. Натти крепче обняла Лоис, когда они приблизились к виселице, и разъяренная толпа внизу начала кричать и вопить. Лоис удвоила усилия, чтобы успокоить и подбодрить Натти, видимо, не осознавая, что все эти оскорбления, крики, камни, грязь были направлены против неё самой. Но когда Натти забрали у нее из рук и вывели, чтобы она страдала первой, Лоис, казалось, внезапно осознала надвигающийся ужас. Она дико огляделась вокруг, протянула руки, словно к кому-то вдалеке, кто еще был ей виден, и один раз воскликнула голосом, который пронзил всех, кто его услышал: «Мать!» Сразу после этого тело качнулось в воздухе; и все замерли в молчании, охваченные внезапным изумлением, подобным страху перед смертельным преступлением.

Тишину и покой нарушил обезумевший и обезумевший человек, который, взобравшись по ступеням лестницы, обнял Лоис и с дикой страстью поцеловал её в губы. А затем, словно поверив в то, что люди считали его одержимым демоном, он спрыгнул вниз и, прорвавшись сквозь толпу, выбежал за пределы города и скрылся в густом темном лесу; и Манассии Хиксона больше не было видно.

Жители Салема очнулись от своего ужасного заблуждения еще до осени, когда капитан Холдернесс и Хью Люси пришли, чтобы найти Лоис и забрать ее домой в мирный Барфорд, в прекрасную английскую деревню. Вместо этого они привели их к травянистой могиле, где она покоилась, убитая по ошибке. Хью Люси, покидая Салем с тяжелым сердцем, стряхнул с себя пыль и всю жизнь прожил холостяком ради нее.

Спустя много лет капитан Холдернесс разыскал его, чтобы сообщить новости, которые, как ему казалось, могли заинтересовать мельника из Эйвона. Капитан Холдернесс рассказал ему, что в предыдущем году — тогда это был 1713 год — на благочестивом церковном собрании было постановлено отменить и стереть приговор об отлучении от церкви в отношении ведьм Салема, и что собравшиеся с этой целью «смиренно просили милосердного Бога простить любой грех, ошибку или просчет в применении правосудия через нашего милосердного Первосвященника, который умеет сострадать невежественным и сбившимся с пути». Он также сказал, что Пруденс Хиксон — теперь уже взрослая женщина — сделала перед всей церковью трогательное и резкое заявление о скорби и раскаянии за ложные и ошибочные показания, которые она дала в нескольких случаях, среди которых она особенно упомянула показания своей кузины Лоис Барклай. На все это Хью Люси ответил лишь…

«Никакое их раскаяние не вернет ее к жизни».

Затем капитан Холдернесс достал бумагу и зачитал следующее смиренное и торжественное заявление с выражением сожаления от подписавших его лиц, среди которых была и Грейс Хиксон:

«Мы, нижеподписавшиеся, будучи в 1692 году призваны в качестве присяжных заседателей в суд Салема, где судили многих, подозреваемых в колдовстве над различными людьми, признаёмся, что сами не были способны понять и противостоять таинственным заблуждениям сил тьмы и князей воздуха, но из-за недостатка знаний у себя и лучшей информации от других склонились к тому, чтобы представить такие доказательства против обвиняемых, которые, как мы справедливо опасаемся, после дальнейшего рассмотрения и получения более полной информации, оказались недостаточными для того, чтобы повлиять на чью-либо жизнь (Втор. 17:6), в результате чего мы чувствуем, что вместе с другими, хотя и по незнанию и невольно, способствовали тому, чтобы на нас и на этот народ Господа легла вина за невинную кровь; этот грех, как говорит Господь в Писании, Он не простит (2 Цар. 24:4), то есть, как мы полагаем, в отношении Своих земных судов». Поэтому мы выражаем всем в целом (и особенно оставшимся в живых пострадавшим) наше глубокое чувство сожаления и скорби по поводу наших ошибок, совершенных на основании таких доказательств, осуждающих кого-либо; и настоящим заявляем, что мы справедливо опасаемся, что были глубоко заблуждались и ошибались, что вызывает у нас сильное беспокойство и тревогу, и поэтому смиренно просим прощения, прежде всего, у Бога ради Христа, за эту нашу ошибку; и молимся, чтобы Бог не вменил вину за это нам или другим; и мы также молимся, чтобы ныне живущие пострадавшие сочли нас честными и справедливыми, поскольку мы находились под властью сильного и всеобщего заблуждения, совершенно не знакомы с подобными вопросами и не имеем в них опыта.

«Мы от всего сердца просим у вас всех прощения, которых мы справедливо оскорбили; и заявляем, что, согласно нашим нынешним убеждениям, никто из нас не стал бы снова совершать подобные поступки по таким основаниям ради всего мира; просим вас принять это как искупление за наше оскорбление и благословить наследие Господа, чтобы Он был умолен за эту землю».

«Бригадир, Томас Фиск, ок.»

На прочтение этой статьи Хью Люси ответил лишь следующим, ещё более мрачным, чем прежде:

«Все их раскаяния ничем не помогут моей Лоис и не вернут ей жизнь».

Затем капитан Холдернесс снова заговорил и сказал, что в день всеобщего поста, назначенного для проведения по всей Новой Англии, когда молитвенные дома были переполнены, один очень старый человек с седыми волосами встал в том месте, где он обычно молился, и передал на кафедру письменное признание, которое он однажды или дважды пытался прочитать сам, признавая свою большую и тяжкий проступок в деле о ведьмах Салема и молясь о прощении Бога и Его народа, заканчивая мольбой ко всем присутствующим присоединиться к нему в молитве, чтобы его прошлое поведение не навлекло гнев Всевышнего на его страну, его семью или его самого. Этот старик, которым был не кто иной, как судья Севолл, стоял все время, пока зачитывалось его признание; и в конце он сказал: «Да благоволит добрый и милостивый Бог спасти Новую Англию, меня и мою семью!» А затем выяснилось, что в течение многих лет судья Севолл выделял день для унижения и молитвы, чтобы поддерживать в памяти чувство раскаяния и скорби за свою роль в этих судебных процессах, и что он был обязуется соблюдать эту торжественную годовщину всю свою жизнь, чтобы показать свое глубокое чувство унижения.

Голос Хью Люси дрожал, когда он говорил: «Все это не вернет мою Лоис к жизни и не вернет мне надежду моей юности».

Но — пока капитан Холдернесс качал головой (какое слово он мог произнести или как оспорить столь очевидную истину?) — Хью добавил: «Какой день, знаете ли, этот судья назначил?»

«Двадцать девятое апреля».

«Тогда, в тот день, я здесь, в Барфорде в Англии, буду молиться вместе с раскаявшейся судьей, пока живу, чтобы его грех был стерт и больше не вспоминался. Она бы так хотела».

OceanofPDF.com


«Шесть навыков мадам Люмьер» Мариссы Линген.

Оригинал статьи опубликован в Beneath Ceaseless Skies * * * *46, июль 2010 г.

1. Ключи без замков

После смерти мадам Люмьер о её способностях ходит множество легенд. Большинство из них — ложь. Я знала её так, как мало кто другой. Я знаю её секреты — некоторые из её секретов. В случае с мадам Люмьер дело было не столько в том, что она умела, сколько в том, что ещё она могла с этим делать. Не секс, а улыбка; не контрабанда, а благословение правительства; не волшебство фей, а продолжение человеческой жизни после смерти.

В каком бы мире вы ни хотели работать, мадам Люмьер могла помочь вам добиться успеха. Подземный мир, Подземелье — не имело значения.

Конечно, всегда существовала и цена.

Большинство её сообщников думали, что мы с Суки работаем на мадам, потому что она запросила цену, которую мы не могли заплатить никаким другим способом. Они ошибались; она никогда бы не доверила одному из своих должников так близко, как доверяла Суки и мне. Мы могли бы её уничтожить в любой момент. Вероятно, мы бы это сделали, если бы не любовь.

Не любовь к ней — любить мадам было так же бессмысленно, как любить хрустальную люстру. Но мы любили друг друга, и мы любили наши секреты. И мы доверяли мадам и друг другу, и это было важнее любви.

В те дни Сьюки вела хозяйство — как и сейчас, но прибыль шла в кошелек мадам, а не нам. Мы не возражали. Мадам хорошо о нас заботилась. В те дни никто точно не знал, чем именно я занималась , но все знали, что я все делала для мадам.

По правде говоря, я была привратницей. Такой женщине, как мадам, очень нужен консьерж, обладающий сверхъестественными способностями, и я идеально подходила на эту роль. Никто никогда не принимал меня за одну из девушек из дома, с моей короткой стрижкой и удобными туфлями. Я была в безопасности. Поэтому, когда к моему столу подходил мужчина, прижимающий шарф к носу, чтобы скрыть лицо, я понимала, что это может быть утомительно, но не в этом смысле.

«У меня есть друг, которому нужна помощь», — сказал он.

«В какой комнате?» — спросил я. «И требуется ли помощь извне или извне?»

здесь нет », — сказал он, на мгновение уронив шарф, и на его лице появилось возмущенное выражение. Он был средним сыном в довольно чопорной городской семье, первым из своего рода, кто посетил мадам, насколько мне известно, но мы ведем учет родословных на всякий случай. Если бы ко мне пришел какой-нибудь знатный человек, потомок или представитель фейской аристократии, я бы узнал его без официального представления — хотя, конечно, в ситуациях, когда официальное представление может потребоваться, мы делаем вид, что это не так.

«В таком случае, чего вы от меня ожидаете?»

Он запнулся. «Мне сказали… мне сказали, что мадам Люмьер умеет вести сложные дела».

«Сложные случаи — это специализация нашего дома, но нам действительно нужно иметь представление о том, о каком именно сложном случае идёт речь». Я строго посмотрела на него. «Если вы хотите пристроить подкидыша, должна предупредить вас, что после этого вы не сможете…»

«Нет! Ничего подобного!»

Я подняла бровь, не менее строгую, чем прежде.

«Моя кузина оказалась в деликатной ситуации. Не в той, которая приводит к подкидышам, — поспешил он добавить. — А в той, которая вызывает дипломатические трудности. Ей нужно держаться подальше от глаз общественности в течение этого времени. Некоторые лица могут отслеживать ее передвижения, если она покинет свой дом».

«Хм», — сказал я.

«Сезон заканчивается через четыре дня», — сказал он, внезапно перестав быть похожим на чопорного отпрыска и став больше на щенка.

«В мои обязанности входит примерно знать, когда заканчивается сезон», — сухо заметил я.

"Извините."

«Сколько лет вашему двоюродному брату?»

«Прошу прощения?» — повторил он.

«Сколько лет твоему двоюродному брату?»

«Я не понимаю, как это…»

«Если бы ты знала, что действительно важно, ты бы не обращалась ко мне за помощью, не так ли?»

Он выглядел еще более смущенным. «Двадцать три».

«Девушка?» — спросила я, думая, что он, скорее всего, снова рассердится, но, видимо, он решил, что раз просит моей помощи, то почему бы её не принять. Он просто пробормотал: «Полагаю, да».

«Хорошо. И вы можете привести её сюда, или вы хотели бы, чтобы это тоже было частью церемонии?»

«Если бы вы могли привести её», — пробормотал он. «Её зовут Жозин. Жозин Вальдекарт». Он также дал мне её адрес.

Ко мне вернулась тактичность, или, по крайней мере, деликатность. «Она ждет… людей, находящихся в нашем положении?»

«Она знает, что я посылаю помощь. Она не какая-то там дурочка. Она уйдёт, если вы за ней придёте».

Вполне достаточно. Я отправила его ждать в одной из наших гостиных, следуя указаниям одного из юнош с обнаженным торсом, которых было повсюду в заведении мадам. Клиенты были обязаны оставлять их в покое, пока у них не появятся волосы на груди, даже редкие, и наша очаровательная Сьюки превращалась в визгливую гарпию на любого клиента, забывшего это правило, тем более на тех, кто делал вид, что забыл. Другие клиенты были готовы помочь ей в ее гневе. Оба юноши были милыми и нарядными в своих длинных шелковых штанах; даже я оберегала их, хотя была известна своим черствым сердцем.

О да. Уже тогда мужчины говорили о стальном сердце Люси Браун. Но мне не нужно каменное сердце из баллад и рассказов; камня недостаточно.

Но я не была особенно бессердечна по отношению к этому человеку, хотя еще не решила, заслуживает ли он этого. Я узнаю это, когда найду его кузину Жозину. А пока мне нужно будет выяснить, кто из наших сотрудников поможет мне переместить ее и какими инструментами.

Ключи мадам открывают очень многое. Прежде всего, они открывают замки, которых не существовало или о существовании которых только предполагалось. Жозина Вальдекар оказалась в таком замке. Мне оставалось лишь выбрать правильный ключ.

2. Сказочные овощи

В дискуссиях о наших сложных отношениях с потусторонним миром до сих пор игнорировались сказочные овощи. Многое было сказано о сказочных фруктах, которые искушают и преображают детей человеческих. Очень мало внимания уделялось их более неприметным собратьям.

А почему бы и нет? Кто, собственно, может, затаив дыхание, с приоткрытыми губами, распускать стихи о сказочной брюкве? Сказочная капуста, безусловно, изменит вашу душу, но также вызовет своего рода неуместные личные излияния, свойственные её более приземлённому родственнику. Даже сказочный огурец слегка эксцентричен, скорее странный, чем очаровательный.

И всё же.

И все же та же самая сказочная морковка, та же самая сказочная репа, которые казались такими невзрачными, несут в себе по меньшей мере ту же силу, что и сказочный персик, сказочная клубника, нежные зернышки сказочного граната, которые когда-то доставляли столько хлопот.

Если бы Жозина Вальдекарт была похожа на других богатых молодых леди, она бы мало что знала о сказочных овощах, что было нам на руку, ведь мы могли накормить её ими настолько, чтобы скрыть её личность, пока мы её перевозили. Этот чопорный молодой человек утверждал, что его кузина не была легкомысленной дурочкой, но, учитывая огромное количество легкомысленных дурочек, с которыми ему приходилось её сравнивать в его социальном положении… лучше перестраховаться. И лучше девушка, которая охотно соглашается, чем та, которая отказывается.

Мы с Суки надели очень сдержанные полосатые утренние костюмы, мой — синий, а её — кремовый, и отправились к мисс Жозине Вальдекарт. Я несла зонтик с острым лезвием в ручке и платок, наполненный полезными травами. Суки несла корзинку, полную холодных мясных пирожков с овощами, так что, хотя мы выглядели очень прилично, от нас немного пахло как от уличного торговца. Экономка Вальдекарт это заметила, когда впустила нас. Она не высокомерно фыркнула, но её нос задергался.

Суки положила руку в перчатке на руку женщины. «Мы не хотим причинить вреда тем, кто здесь живет, — сказала она, — и если это в наших силах, мы этого не сделаем».

«И тем, кто работает внутри, тоже», — сказала я, бросив на Суки сердитый взгляд. Нам никогда не следует забывать о своих корнях настолько сильно. Это различие имеет значение.

Экономка озадаченно посмотрела на нас обоих. «Что ж, благодарю вас, и госпожа, конечно же, тоже. В этом ли причина вашего визита? Выразить свою добрую волю?»

«Нас послал с этим поручением член семьи вашей госпожи», — сказала Сукей.

Улыбка экономки померкла. «Как мило. Это была не тетя моей госпожи, госпожа…»

«Двоюродный брат», — сказал я. «Двоюродный брат».

«Ах».

Я рискнул. «Безответственный кузен».

Она едва заметно улыбнулась. «Ах да. В таком случае».

Экономка проводила нас в гостиную, которую недавно и наспех отремонтировали. Материалы были типичными для людей, привыкших к высочайшему качеству — мы бы не отказались от обоев этого производителя в доме мадам, хотя, думаю, не в этом солнечном оттенке, — но все они были собраны в какой-то панике. Суки села на соломенный диван. Я выбрала бледно-голубое кресло и тут же пожалела об этом: это было такое кресло, которое ставят в гостиную, чтобы побудить назойливых тетушек уйти домой.

Я обрадовалась, когда вошла мисс Жозина Вальдекарт, и у меня появился повод снова встать. Она была выше Суки, почти такого же роста, как я, и ее волосы были собраны в аккуратный коричневый узел на затылке. Я посмотрела вниз: удобные туфли, прочные, надежные. Всегда хороший знак.

«Мисс Вальдекарт, — сказала Сьюки. — Мы с мисс Браун здесь, чтобы помочь вам. Наши методы не всегда традиционны, но уверяю вас, мы можем добиться вашего выселения из помещения до тех пор, пока лица, представляющие интерес, не будут…»

Она запнулась, подбирая слово, и я ответила: «Интересно. Просто отдай ей пирог, Суки». Суки вытащила его из корзины для белья чистым льняным платком и попыталась передать мисс Вальдекарт.

«Думаю, это не сработает», — сказала мисс Вальдекарт, разглядывая холодный мясной пирог, словно шипящую гадюку.

«Если бы твой кузен думал, что ты сможешь выпутаться из этой ситуации, он бы нас не послал», — резко ответила я.

«Полагаю, это правда, хотя он немного тугодум, — сказала она, — но это всего лишь сказочные овощи, а интерес к ним проявили Ржавые Владыки».

Сьюки отступила на шаг назад, взяв с собой пирог. Мы переглянулись. Должно быть, мы выглядели довольно глупо, пытаясь одурманить самих Ржавых Лордов пирогами.

«Мне очень жаль», — смиренно добавила мисс Вальдекарт. «У него благие намерения. Думаю, он не понимает всей серьезности ситуации».

Суки быстро пришла в себя. «Если бы он этого не сделал, он бы не передал тебя нам на попечение. Мы вырвем тебя из лап Ржавых Владык. Пироги не помогут, но Богородица учит нас многому полезному в кризисных ситуациях, и она ожидает, что мы будем использовать то, что знаем».

Экономка заговорила. Мисс Вальдекарт вздрогнула, явно забыв о своем присутствии. Мы с Суки не забыли, но не ожидали того, что она сказала: «Я бы съела один из пирогов».

«Ты понимаешь, из чего мы их сделали?» — мягко спросила Сьюки.

Экономка кивнула головой. «Мадам, я живу в этом городе с рождения. Я знаю, что такое сказочный овощ, когда чувствую его запах».

«А зачем вам их есть?» — спросил я, но уже не так мягко.

«Если бы у меня был такой, и я вышел бы из дома, некоторые из Ржавых Владык, возможно, пошли бы по размытому следу, просто чтобы посмотреть, чей он. Тогда вам пришлось бы иметь дело с меньшим количеством людей».

«Тогда мы могли бы сбежать в дом нашей госпожи в Андерхилл-Уэйс», — сказала Сьюки. «О, храбрая душа. Хорошо подумано. Я бы спросила, знаете ли вы, что они могут с вами сделать, если поймают вас, но, как вы говорите, вы живете здесь с рождения».

«Я их достаточно хорошо знаю, — сказала экономка. — И я член организации «Иго и Коготь». Я неподвластна их уничтожению».

«Храбрая душа», — повторил я, почти против своей воли, ибо, хотя это почтенное общество и убережет добропорядочную служанку от смерти от рук знатных лордов, оно не пощадит и ее мучений.

Экономка сначала посмотрела на Суки и на меня. «Передайте вашей госпоже, — отчетливо произнесла она, — что дочери тех, кто шил для нее в прошлый раз, этого не забудут».

Я поджала губы. Сьюки сказала: «И она поймет, что это значит?»

«Она всё узнает». Экономка повернулась к своей хозяйке. «Мисс Жозин, дитя, следуйте по дорожкам, которые вам покажут эти двое, и если вам придётся выбирать между тем, чтобы доверять им, и тем, чтобы доверять своей кузине, — выбирайте их».

«Но он…»

Экономка вздохнула. «Вы поверите, что я знаю об их мире больше, чем вы?»

«Да», — смиренно ответила мисс Вальдекарт.

«Очень хорошо. Доверьтесь им.»

"Все в порядке."

Экономка взяла пирог у Суки. «Те, кто шили для нее в прошлый раз», — повторила она.

«Мы это запомним», — сказал я.

Она откусила кусочек, а затем улыбнулась, держа во рту всю еду. «Я совсем забыла, какие они вкусные, какие изысканные и аппетитные».

«Мы делаем все, что в наших силах», — сказала Сукей.

«И мы молимся, чтобы на этот раз всё было достаточно хорошо», — сказала экономка, откусывая ещё кусочек. «Дайте мне пятнадцать минут. Потом уходите».

Она ушла без лишней суеты, хотя мисс Вальдекарт задумчиво протянула ей руку вслед. «Что ж, — сказала мисс Вальдекарт, — можете называть меня Жозиной, если вы знакомы с Ржавыми Лордами. Думаю, это будет как минимум не хуже личного представления».

«Меня зовут Суки, а это Люси», — сказала Суки. Я коротко кивнула.

«Может, поднимемся по задней лестнице?» — спросила Жозин. «Или… там есть сад, который…»

«Двери нам не понадобятся, дорогая», — сказала Суки, доброжелательно улыбаясь. «Мы не собираемся идти этим путём».

У меня не было времени на добрые улыбки, так как я уже расстилала ковер, готовя ворота в Подземелье. В любом случае, у меня часто не хватало времени на добрые улыбки, даже когда не было сказочных миров, в которые можно было бы осторожно вторгнуться.

3. Андерхилл Уэйс

Мадам быстро перемещается с места на место. Мадам это знает. Места, которые не могут оставаться неподвижными ни секунды, прокладывают для нее тропы, гладкие, легкие и тихие, такие тихие. Стены пещеры Подземелья имеют текстуру дерева, дуба и королевского дерева, но это не дерево. Древесная текстура закручивается и извивается вокруг нас. Дерево более благосклонно к человеческим голосам. Мы с Суки иногда поем на этих тропах, что делает их немного неровными, совсем чуть-чуть, но неровности гораздо легче переносить, чем тишину.

В этот раз мы пели так весело, как только могли, хотя обычаи Андерхилла, как правило, искажают наши гармонии, превращая их в нечто более меланхоличное. Мы привыкли к грусти, которая приходит от смертных ног в сказочных странах, но я подозревал, что Жозина — нет. Вскоре мои подозрения подтвердились.

«Я никогда, — сказала Жозин немного запыхавшись, — не была здесь раньше».

«Думаю, нет», — сказал я.

«Как ты… я видела светящиеся ворота», — сказала она.

«Врата из кости», — добавил я.

«Как тебе это пришло в голову?»

Я вздрогнула; она попала прямо в точку. Я не создавала врата, я призвала их своими шагами, словами и волей. Но и у них была воля, более сильная воля, чем мне хотелось бы видеть у чего-то, что не должно было быть живым, или, по крайней мере, больше не должно было быть.

То же самое происходило и с землей под моими ногами.

«Мадам многому учит», — сказала Сьюки, временно снимая с меня ответственность. «Ей удобно, если ее помощники могут действовать с достаточной самостоятельностью».

«А как к этому относятся ваши родители?» — спросила Жозин.

Затем настала моя очередь отпустить Суки. «Ни одна из нас не находится в ситуации, когда наши родители проявляли бы большой интерес к нашим делам в течение нескольких лет. Еще до того, как мы поступили на службу к мадам».

Жозин удивленно покачала головой. «Меня сопровождали каждую минуту. Почти каждую минуту». Она перелезла через небольшой холмик на тропинке, образовавшийся от нашего разговора, а более легкие неровности — от нашего пения. «Я почти не выезжала за пределы наших земель, разве что в карете по дороге к друзьям».

Я подняла руку, чтобы добиться тишины, и Жосин замолчала, не нуждаясь в объяснениях. Я насвистывала, идя по тропинке в тишине. Свисток почти сработал. Почти. Я нахмурилась. Я не могла понять, что именно не так. Я оглянулась на Суки, и она обняла Жосин, спокойно ведя её. Я снова насвистывала. Эхо звучало нормально.

Я повернулся к ним и пожал плечами. «Сейчас я ничего не нахожу. Но минуту назад… что-то было. Не знаю».

«Возможно, лучше какое-то время не ходить домой», — сказала Сукей.

Пребывание в Андерхилле было сопряжено с рисками. Мы были там не одни, и, как бы хорошо мадам ни обучала нас обычаям Андерхилла, они всё ещё могли манипулировать нами. Но с другой стороны, если наша уловка не сработала, и Ржавые Лорды покинули дом Вальдекарта, лучше узнать об этом сейчас, чем оказаться в ловушке в Андерхилле, окружённые Ржавыми Лордами или даже более легко поддающимися влиянию феями.

* * * *

Я нашла пещеру, где мы могли подождать, и защитила её от магических глаз. Её стены были из сжатого углерода и блестели от влаги. Большинство людей за всю свою жизнь не видят пещер, полных мокрых алмазов. Подземелья полны множества более странных вещей, и моей первой реакцией было раздражение от того, что нам придётся сидеть на такой твёрдой, мокрой поверхности или стоять. Но глаза Джозины были широко раскрыты, а губы слегка приоткрыты.

«Нравится, правда?» — спросил я.

«Это прекрасно», — сказала она.

«Что ты такого сделал, чтобы разозлить Повелителей Ржавчины, такой домосед, как ты?» — продолжил я.

«Они не злятся», — тихо сказала она, проведя пальцем по стекающему драгоценному камню, а затем вытерев воду о подол платья.

«Тогда почему ты от них убегаешь?»

«Они не злятся», — повторила она, и на мгновение я уже собирался потребовать от нее ответа на свой вопрос. Но потом я понял суть.

«Они слишком тебя любят».

«И это действительно слишком хорошо», — сказала Жозин.

«И как они узнали, что ты им так нравишься, если ты такая домоседка?» — спросила я. «Как девушка, которая до сих пор впечатлена алмазной пещерой, которая постоянно находится под присмотром и почти не покидает семейные земли, могла привлечь внимание Ржавых Владык?»

Она опустила голову. «Там был маскарад с моей кузиной. Это было больше похоже на разгул, чем мне разрешено посещать, иначе я…»

«Чтобы не испортить свои шансы на блестящий матч», — сухо заметил Сукей. «Мы знаем, как всё это работает, хотя и не живём этим».

Джозина посмотрела на неё с некоторой тревогой. Думаю, она решила, что Сьюки — хорошая девушка, и, возможно, пересматривала свою оценку. «Там был маскарад?» — спросила я.

«Моему двоюродному брату меня жаль, — сказала Жозин. — По крайней мере, жаль. Теперь, наверное, он чувствует себя виноватым. Но он всегда считал, что жаль, что мне не разрешали чаще выходить из дома. Он помнит, как мы были детьми, такими же храбрыми, как он, и такими же ловкими в колдовстве, и он… он не видел причин, почему ко мне должны относиться как к инвалиду».

«Но теперь он так считает?» — спросила Суки.

«У меня есть талант», — извиняющимся тоном сказала Жозин. «Я… это то, что я знаю, что могу сделать, а не то, что я знаю, как это делать, если так можно выразиться. Это просто происходит само собой».

« Что просто происходит?»

«Я все исправила», — сказала она.

Мы с Суки переглянулись. «Ты обращаешь время вспять?» — спросила Суки, скрывая свой скептицизм гораздо лучше, чем это удалось бы мне.

«Нет! Я… говорят, что Шалтая-Болтая нельзя собрать обратно», — сказала Жозин. «А как же яйца и всё такое? Это учат детей, потому что это правда: нет смысла плакать над пролитым молоком, и Шалтая-Болтая нельзя собрать обратно, потому что он яйцо, а разбитые яйца так не работают».

Полагаю, Сьюки задумчиво хмурилась. Я точно задумчивалась. Слово, которое искала Жозин, было «энтропия». К мадам приходили профессора, как и все остальные, и она настаивала, чтобы к нам, ко мне и Сьюки в частности, но и к остальным, относились как к равным людям. Для профессоров относиться к кому-то как к равному означает долго и подробно рассказывать о том, что вы пытаетесь понять, или что вы скоро поймете, или что, как вам кажется, вы только что поняли, если бы не ошиблись в расчетах. Вскоре они обнаружили, что люди, управляющие борделем, не говоря уже о самих проститутках, очень, очень стремятся не ошибиться в расчетах.

И то, что один из них пытался выяснить, называлось энтропией.

Это было именно то, о чём говорила Джозина: всё рушилось, некоторые вещи происходили только в одном направлении, а не в другом. Это была величайшая радость и величайшая сила Повелителей Ржавчины. А тут Джозина говорит, что смогла всё это обратить вспять, но они на неё совсем не рассердились, и это мне показалось нелогичным.

Пока я обо всём этом думала, через вход в пещеру прошла кулик, ковыряя и клюя свою маленькую пятнистую коричневую головку, насколько это вообще возможно для птицы. Суки нахмурилась, и я быстро применила заклинание, чтобы разглядеть иллюзии и изменившиеся формы. Это действительно был кулик, вылупившийся и выросший. Мы с Суки переглянулись.

«О, маленькая птичка», — сказала Жозин. «Это что, сказочная птичка?»

Я посмотрела на неё с изумлением. Не могла себе представить, что кто-то может сказать такое и не вызвать у меня желания снять свой прекрасный, хорошо сделанный сапог и избить её им. Насколько же сентиментальным нужно быть, чтобы попросить меня посмотреть на милых маленьких птичек-фей, когда мы пытаемся защитить её от самых неприятных магических сил, которым разрешено находиться за городскими воротами? Видимо, не очень-то сентиментальным, поскольку Жозин умудрилась преподнести это как нечто само собой разумеющееся.

«Нет, это просто кулик», — сказал я. Жозин кивнула, как будто это было обычным делом. Я встал со своего влажного сиденья и стал наблюдать за куликом, пока он улетал.

«Как ты и сказала, — обеспокоенно произнесла Суки, — это всего лишь кулик».

«А где же можно найти ржанок?»

«Вдоль морского берега», — радостно воскликнула Жозин.

Я оглянулась через плечо. Суки выглядела совсем не такой жизнерадостной.

«Вдоль… морского берега», — повторила она.

В алмазной пещере было сыро, но мы не придали этому значения; погода в Андерхиллских тропах может быть капризной и, безусловно, загадочной для таких, как мы. Но мы оба знали, что в радиусе нескольких миль от того места, где мы стояли, не должно быть морского берега или чего-либо, что кулик мог бы принять за него.

Я пошла за ржанкой. Суки и Джозин последовали за мной. Ржанка ничего не заметила. Я жестом показала им подождать, когда мы дойдем до линии, где моя защита от магического шпионажа перестанет действовать, и продолжила идти.

Кто-то — или что-то — или сам Андерхилл — обрушил океан туда, куда мы хотели попасть.

До этого момента я не был уверен, что нам нужно уходить прямо сейчас, и я был готов остаться в алмазной пещере и поговорить с Жозиной еще о том, что именно произошло на этом маскарадном балу, на который она так глупо отправилась, чтобы заинтересовать Ржавых Лордов. Но в тот самый момент, когда я увидел этот неуместный океан, я понял, что нам нужно идти, обратно к мадам, и как можно скорее. Я поспешил обратно к Суки и Жозине. Рябчик, по-видимому, поспешил к тому, ради чего рябчики считают нужным.

«Неожиданный океан», — сказал я. Я увидел белки глаз Жозины, и меня на мгновение позабавило, что ей, похоже, показалось, будто я сошел с ума.

«О боже», — слабо произнесла Сьюки.

«Мы не можем остаться».

«Не если они раздают океаны, не обозначив предварительно место», — согласился я.

«Я на минутку остановлюсь на Жозине», — сказала Суки.

«А я позвоню Дженни», — сказала я, заканчивая её мысль. «Хорошо».

Я очень осторожно сняла сапоги, пуговицу за пуговицей, а затем чулки. Я передала их Суке вместе с зонтиком. Она приняла их спокойно, хотя Жосин смотрела на меня. Затем я вытащила нижние юбки из-под платья, пока не осталось только платье и нижняя рубашка. Это прекратило разглядывать меня; Жосин вежливо отвела взгляд.

Я оставила их стоять там, а Сьюки, как всегда, аккуратно подворачивала мои нижние юбки. Я подтянула юбки под мышками и по колено вошла в это несуществующее море. С тех пор, как я устроилась к мадам, я редко ходила по воде или купалась в озерах, так как это не то, чем занимается человек моего нынешнего положения.

Но в детстве я резвился, как молодой выдренок, со своими бедными кузенами, поэтому я знал, как устойчиво стоять в течении, и знал, как по-разному могут ощущаться озёра под пальцами ног. Я не представлял, что моря сильно отличаются: там есть стандартное песчаное дно, мшистое каменистое дно, остроконечное каменистое дно и илистое дно, всасывающее воду. Все камни и почва под водой подвергаются воздействию воды, и они это чувствуют.

Здесь я совсем не чувствовал отдельных камней. Это был невыветренный камень, такой, какой я и ожидал бы найти под ногами в пещере, которая никогда не соприкасалась с морем. Ходить по нему босиком было не очень удобно, и я не был уверен в своей опоре. Поэтому пришлось ходить по колено.

Тихо, чтобы Жозин меня не услышала, я окликнул свою коллегу, свою союзницу, свою подругу. И пришла Дженни.

Дженни прожила со мной, Сьюки и остальными у мадам четыре года. Они с мадам довольно быстро поняли, что она — неудачница как проститутка, как и мы с Сьюки, но, в отличие от нас, у неё не было талантов к дипломатии, управлению или организации магических ритуалов.

Однажды мы обнаружили, что у Дженни была сильная привязанность к оборотням. По причинам, которые никто из нас не мог понять, и которые Дженни не могла объяснить, она любила оборотней, и они любили её. К остальным из нас они относились отстранённо и настороженно. Дженни, судя по всей её осторожности, казалась одним из их пушистых детёнышей.

Два года назад одна из них, Лизетта, влюбилась в смертного мужчину. Она решила провести с ним дни на суше, но отдать ему свою тюленью шкуру в качестве залога показалось им обоим несправедливым бременем. Вместо этого она отдала её Дженни, не навсегда, но на время. Дженни проводила дни в водах Андерхилла, резвясь с селки, которые приняли её, если не как одну из них, то, безусловно, как дорогого друга, готового помочь поймать странных рыб, населяющих эти воды.

Все мы знали одно — о чём никогда не говорили ни слова — что каждый день, проведённый Дженни в Андерхилле, менял её, затруднял ей возвращение домой, и мы не знали, что она сделает в тот день, когда её подруга-селки захочет вернуть ей шкуру. Мы понятия не имели, как и Андерхилл. Но поскольку никто из нас, включая мадам, не знал, что Дженни сделает в любом случае, никто не пытался её остановить.

Девочка-тюлениха игриво ткнула носом мне в ногу, а затем одним движением откинула голову назад ластами, и передо мной в воде стояла Дженни в плаще из тюленьей шкуры.

«Как бы я хотела, чтобы ты был здесь, ради меня», — сказала она без всяких предисловий. «Привет, Люси. Что случилось?»

Я быстро обняла её и объяснила всё, как могла.

Дженни вздохнула. «Она умеет плавать?»

«Понятия не имею», — сказал я.

«Узнай, ладно? Я не уверен, что смогу помочь тебе найти нить, чтобы снова сплести дверь в дом мадам, без хотя бы небольшого плавания».

«А что, если она не сможет?»

«Затем я призываю на помощь каких-то селки, и оказывается, что мадам в долгу перед оборотнями из-за маленькой смертной клиентки, которую она никогда не видела».

У меня сердце сжалось. «Я спрошу её, но не могу представить, где она могла учиться. Не могу представить, где ей разрешили бы учиться. Это не то, чем занимаются её люди…»

«Я знаю», — мрачно ответила Дженни.

Я побрела обратно к берегу, ноги неудобно скользили. Я так и не потеряла равновесие, но подол моего платья все равно насквозь промок. К тому времени я была почти уверена, что платье полностью испорчено, что было очень жаль. Мне нравилось это платье. Но среди прочего я научилась у мадам расставлять приоритеты.

Я сняла платье и встала перед ними в своей рубашке. Суки поморщилась и начала расстегивать свое платье. «Ты умеешь плавать?» — спросила я Джозин.

«Нет», — ответила она.

Суки посмотрела на меня.

«Мадам придётся оказать селкифолкам услугу», — сказал я.

«А нет другого способа?» — спросила Суки.

Я подняла бровь и позволила ей самой обдумать альтернативы. Выйдя из Подземелья в неизвестной точке, мы можем оказаться за много миль от города или даже вселенных от него, и не будет никакой возможности узнать, как вернуться туда, откуда мы пришли — если мы вообще переживем это путешествие. Самые известные истории о детях, которых забирают в Подземелье, — это истории о тех, кто просто живет там, как Дженни, но никто не говорит о тех, кто попадает в другую вселенную, а затем в еще одну, и после этого о них никто не видит и не слышит.

Вполне возможно, что феи знают, как выследить кого-нибудь из нас, если она покинет эту вселенную, но если это так, они об этом не говорят. Мадам открыла бы нам эти пути, если бы могла. Мадам открывает множество дорог. Но даже для неё эта дорога закрыта.

Возвращение в дом Жозины тем же путем, которым мы пришли, не улучшит нашего положения в отношении Ржавых Владык, а ожидание, пока море снова изменит свое направление, может принести нам больше вреда, чем пользы.

Суки всё это придумала сама. «Ну что ж, — вздохнула она. — Скажи Дженни, что наша подопечная не умеет плавать, и давай приступим».

И снова Жозин оказалась гораздо более смелой, чем мы могли ожидать от молодой женщины с её воспитанием. Она не стала поднимать шум из-за того, что оставила своё прекрасное платье, и не стала выходить в своей сорочке, чтобы её толкали селки. Я подозревал, что пещера создавала у неё ощущение, будто она находится в помещении, в уединенном месте, но, возможно, дело просто в её необычайной рассудительности.

Или же испытывающий необычайный страх перед Ржавыми Владыками.

Я довольно давно не плавала, и, думаю, Суки тоже. Селки были там, чтобы помочь Джозине, но я была не менее рада, если меня время от времени подталкивали. Полагаю, мы плавали всего полчаса, может быть, даже меньше. Но мне показалось, что гораздо дольше. Потом одна из селки толкнула меня сильнее, чем обычно, и я ударилась пальцами ног о дно.

Я встала. Вода доходила мне до пояса, но стояла спокойная вода. Пока Суки и Жосин ждали, переводя дыхание, я направилась к воротам, которые должны были безопасно привести нас обратно к мадам. В тот день я никогда не видела ничего более гостеприимного, чем кладовка на лестничной площадке задней лестницы. Я мысленно отметила, что нужно послать кого-нибудь вытереть лишнюю воду, которая пролилась на второй по качеству ковер, когда мы переходили, но на данный момент я была довольна тем, что сижу на этом промокшем втором по качеству ковре, устало смеюсь и дышу вместе с Суки и Жосин.

4. Искусство неземных наслаждений

Было бы слишком много просить, чтобы Ржавые Владыки избегали нашего заведения, пока в нем находилась Жозин Вальдекарт. Ржавые Владыки, как и все другие влиятельные лорды, посещающие наш город на границе, знают, чего хотят. И, как и многие другие, больше всего им нравится именно то, что есть у нас.

Так мы зарабатываем себе на жизнь.

Мы все знаем, когда Ржавые Лорды входят в дверь. Мы можем слышать их, чувствовать их и обонять; мы могли бы это делать даже без подготовки Мадам. В менее утонченной обстановке в комнате воцаряется тишина, как только входит один из Ржавых Лордов. Здесь же мы слишком вежливы для этого, и они это ценят, хотя сами не отличаются никакими манерами.

Их ноги тяжело ступают по ковру, и вокруг них витает запах ржавчины и гниющих листьев, который не рассеивается, сколько бы баночек с попурри мы ни расставляли и как бы тщательно мы ни стирали вещи, к которым они прикасаются. Их голоса не громкие, но скрип доносится до всех. Они менее яркие, чем обычные феи, более жилистые и пятнистые, чем мы, и блестят, как масляная пленка на воде.

Ржавые Владыки должны пользоваться большой популярностью среди нашего местного населения фей: всё, что истощает силу холодного железа, пользуется большой любовью, даже обожанием, в нашей торговле. Практически всё.

Но Повелители Ржавчины — нет. Частично проблема, конечно, в том, что они не могут полностью уничтожить холодное железо. Железо — это стихия. Связывание его с другими стихиями, в виде ржавчины, не заставляет его исчезнуть, и хотя окуривание фей ржавой пылью гораздо менее драматично, чем поражение их мечами, это всё равно оказывается опасным. И оказывается, что грубое разрушение вызывает дискомфорт у бессмертных. Полагаю, это слишком близко к истине.

В любом случае, мы стараемся максимально незаметно отделять «Ржавых лордов» от обычных клиентов, и они посещают нас редко и в небольшом количестве. Теоретически, удержать их подальше от Жозина не составило бы труда.

Поэтому с чувством неизбежности, хотя и не самым приятным, я осознал, что, если мы не останемся навсегда в кладовке на лестничной площадке, дверь, которую я открыл со стороны Андерхилла, приведет нас прямо мимо их участка; и что, конечно же, некоторые из них там присутствовали.

«Я чувствую их запах», — прошептала Жозин, отшатываясь от кремово-соломенных обоев в мокрой нижней юбке. Ее волосы ниспадали на затылок, и впервые она выглядела как та падающая в обморок благородная ромашка, какой я и ожидал ее увидеть.

«Мы не позволим им вас схватить», — сказал я. «Не позволим, и мадам тоже. И это место мадам».

«Мадам это не понравится, если возникнут проблемы», — сказала Суки.

«Может, вернёмся и заберём тюленью шкуру Дженни?» — спросил я.

Суки нахмурилась, глядя на меня. «Если бы она согласилась. И если бы это не вызвало у них подозрений, то тюлень, хлопающий крыльями по коридорам. Даже у рожденных селки в доме мадам больше манер, чем у этого».

Я вздохнула. «Почему люди без манер считают, что могут высокомерно относиться к тем, у кого они есть? Если бы мы возразили, что они грубы, они бы посмеялись и не обратили на нас ни малейшего внимания».

К счастью, или, возможно, это признак хорошо организованного дома, одна из наших девушек, Тереза, выбрала именно этот момент, чтобы подняться по задней лестнице. Даже среди наших девушек Тереза отличается необычайной рассудительностью. Она не сказала ни слова, глядя на нас полураздетых и потрепанных, лишь моргнула, а затем поприветствовала нас очень осторожным тоном.

«Мы только что выбрались из квартала Андерхилл и избегаем встречи с Ржавыми Лордами», — тихо сказал я. «Это мисс Вальдекарт, клиентка, которую мы защищаем».

«От Повелителей Ржавчины».

"Да."

Тереза внимательно нас осмотрела. «Вам понадобится что-нибудь сухое».

«В идеале».

«Мы можем вас найти…» — Тереза замялась.

«Вы работаете в отделе «Ржавых лордов»?»

«Да, это так», — сказала Суки.

«Когда меня вызывают, — сказала Тереза. — Не всегда. Но у меня есть комнаты. У меня есть место».

«Есть ли какое-нибудь место, куда мы можем пойти отсюда, чтобы оно не находилось рядом с ними…»

Тереза покачала головой. «Но я буду идти впереди».

«Им не нужны ни Люси, ни я, — сказала Сьюки. — Им нужна Джозин. Возможно, они даже не знают, что именно мы её защищаем».

Тереза поморщилась. «Я бы не стала недооценивать знания Повелителей Ржавчины».

«Тем не менее, если у вас есть выбор между тем, чтобы бросить её им или нам…»

«Понимаю», — сказала Тереза. «Тогда пойдем».

Она тихонько спустилась по лестнице и заглянула за перила. Я вздохнула, не зная, какой от этого толк. В воздухе стоял запах Ржавых Лордов. Они были рядом. Насколько близко, я не смогу сказать. Держа натянутые до нитки рубашки, чтобы не захлюпать, Суки, Джозин и я последовали за Терезой вниз по лестнице. Тереза проскользнула по коридору, огляделась, а затем жестом пригласила нас пройти за ней в комнату.

К счастью для всех нас, Тереза была крупнее нас, хотя и не такой высокой; мы никогда не стали бы модницами, одалживая у нее одежду, но она прикрывала нас достаточно прилично в доме мадам, достаточно прилично, пока мы не доберемся до своих вещей — или, в случае Жозины, до моих. В тишине комнаты Терезы я начала думать, какое из моих платьев мне нравится меньше всего, с какими чулками я могла бы расстаться. Щедрость — добродетель, но в этом доме мы стараемся никогда не доводить добродетель до крайности.

«Что только ты не делаешь», — сказала Тереза, покачав головой. Я выглядела не очень в её третьем по красоте халате, с волосами, заплетёнными в длинную мокрую косу, но держалась с гордостью.

«Мадам обслуживает своих клиентов. Вы это знаете».

«Я это знаю, — сказала Тереза, — и я рада, что могу подавать им блюда по-своему, а не по-вашему. Теперь, когда ты больше не пачкаешь ковры и не оставляешь за собой следов, как нам тебя доставить в безопасное место?»

Я замерла. Конечно, мы оставили за собой мокрый след. «Передайте одному из слуг, которого я попросила отпарить все ковры в этом крыле», — сказала я, стараясь говорить спокойно.

Жозин была единственной, кто не посмотрел на меня так, будто я сошла с ума. Пароочистители приводятся в движение вручную и очень шумят. Работать с ними можно только вчетвером, а шесть человек — гораздо удобнее. Учитывая запах, шум и количество задействованных людей, они были бы еще более заметны, если бы мы установили на них мигающие огни и, возможно, какое-нибудь сигнальное устройство, проникающее в подземный парк. Некоторые из наших девушек утверждали, что когда мы запускали пароочистители в их выходные дни, шум был слышен даже в подземном парке.

Я обо всем этом думал.

Я также думал, что мисс Жозин Вальдекарт — это последний человек, от которого друзья или родственники, или, что еще важнее, ее непримиримые и одержимые враги, ожидали бы увидеть работающей с пароочистителем в коридорах борделя. Даже такого высококлассного борделя, как наш.

Тереза сообщила: «Через полчаса они будут в коридоре с пароочистителем».

Я кивнула. «Хорошо. Мы выйдем и присоединимся к ним, и это, по крайней мере, выведет нас из этого крыла. Тереза, пожалуйста, найми кого-нибудь, чтобы отвлечь Ржавых Владык как можно больше. Потанцуй для них. Что-нибудь. Постарайся не привлекать к себе внимания, Жозин».

«Я его сломаю?»

Сукей рассмеялась. «Дорогая моя, это пароочиститель, предназначенный для самых юных и низших служанок. Мы разработали их так, чтобы они были прочными. Все, что тебе нужно сделать, это повернуть ручку и надеяться, что у тебя руки не отвалятся».

«Звучит так… Я могу это сделать», — сказала Жозин.

Она едва справилась. Конечно, на пароочисти нет заклинания, которое бы отрывало людям руки, но она не привыкла к таким нагрузкам. Честно говоря, мы с Суки тоже уже не были к ним привыкли; и уж точно не после получаса непривычного плавания. Львиную долю работы, бедняги, приходилось выполнять слугам, которые были с нами.

Когда мы приблизились к Ржавым Лордам, гремящим и ругающимся, я почувствовал их запах. С опозданием я осознал, что мы с Суки могли бы просто уйти в свои комнаты и позволить Джозине и слугам позаботиться о пароочистителе. Но, как бы хорошо она ни держалась, я не верил, что это навсегда.

У нас не было времени на ванну, когда мы благополучно оказались в своем крыле, но быстро умыться мы не составили труда. Мы поправили волосы, и я одолжила Жозине зеленый шелк, в котором я выглядела грязной. (В свое время мне удавалось выглядеть приземленной. Грязной — нет, никогда, если есть возможность.) Я ожидала, что это будет постоянный заимствование. Мы устроились в гостиной, выпили большие чашки чая и попытались сделать вид, что хоть что-то знаем, что делать дальше.

«Всегда есть…», — сказала Суки.

«Я мог бы попробовать заклинание, которое…», — сказал я.

Жозин сказала: «…»

Я действительно собиралась съесть еще одно печенье или что-нибудь еще, потому что была ужасно голодна. Видимо, я скорее устала, чем проголодалась, потому что закрыла глаза всего на мгновение, и у меня во рту появился привкус шерсти, когда я услышала: «Какая же вы втроем красивая картина! Надо бы узнать, не хочет ли этот художник использовать вас в качестве моделей. По крайней мере, вы, кажется, сможете спокойно постоять перед ним».

Мы все одновременно подпрыгнули и повернулись.

Мадам была там.

5. Удаление пятен и другие услуги прачечной.

Мадам стара, или была бы стара, если бы позволила времени беспрепятственно вторгаться в её границы. Поскольку она не может этого сделать, она лишь слегка блестит по краям, где время отскочило от неё и покинуло её саму. Она всегда носит белое платье с белой или переливающейся вышивкой, белые чулки и белые туфли, а её сумочка с подвесками тоже белоснежная. При свете газовых ламп, звёзд или свечей мадам сияет.

Никто не знает, что она делает на солнце.

Она любезно протянула Жозине руку, повернувшись так, словно Жозин могла её поцеловать. Вместо этого Жозин пожала её, и мадам улыбнулась. «Мисс Вальдекарт, — сказала она. — Похоже, вы попали в немалую передрягу».

«Да, мадам», — сказала Жозин. Ее голос оставался ровным, и я гордилась ее неопытностью, приобретенным в юном возрасте. Очень немногие молодые девушки ее происхождения смогли бы так хорошо справиться с самым известным владельцем борделя в городе, после поездки в Андерхилл и купания, одетые в одолженный халат и нижнее белье проститутки.

«Джосин собиралась рассказать нам , что именно произошло на том маскараде, что привлекло к ней внимание Ржавых Лордов, — сказал я. — Но постоянно что-то мешает».

Жозин смущенно посмотрела на мадам. «Видите ли, я никогда не была на такой вечеринке».

«Выращена в добрых условиях», — сказала мадам с оттенком грусти.

«Совершенно верно, мадам, и в реальном мире о них мало что известно. О Ржавых Лордах говорят почти как о страшилках для детей. Не представляешь себе, насколько неприятно познакомиться с ними на вечеринке».

«И вас представили друг другу».

«Не совсем», — сказала Жозин, еще больше покраснев. — «Там была ледяная скульптура. Она была в форме кролика…»

«Это было в честь равноденствия?» — перебила мадам.

«Да, весеннее равноденствие. Наверное, это было не так давно». Жозин поиграла с бахромой своего одолженного халата, а затем взяла себя в руки. «Воздух был достаточно прохладным, поэтому кролик медленно растаял, всего несколько капель с носа и ушей. А потом пришли они , один из них указал на кролика и засмеялся, и тот с плеском рухнул в лужу воды, которая промочила стол и прохожих».

«И что дальше?» — спросила мадам, когда Жозин, казалось, больше не хотела расспрашивать.

«И я… я была… расстроена», — сказала Жозин.

«Вы были разгневаны», — сказала мадам.

«Мадам, я был».

«Что произошло, когда ты разозлился?»

«Другие девочки злятся и ломают вещи, — торопливо сказала Жозин. — Расчески, фарфоровые тарелки или стеклянные вазы. А я злюсь, и вещи… сами собой чинятся. И скульптура починилась сама собой. Ледяной кролик снова появился. Он выскочил из лужи. Судя по их взглядам, я думаю, они подумали, что разозлили ундину, которая теперь на них набросилась. Но нет, это была просто я, они довольно быстро поняли, что это всего лишь кто-то . И им нужно было выяснить, кто осмелится им перечить и у кого хватит сил».

Кролик появился из лужи? Интересно, смог бы я разозлить мисс Жозину Вальдекарт из-за болезни легких моего брата? Наверняка это стоило бы больше, чем ледяной кролик, превратившийся в ничто. Кузен, истекающий кровью на ночных улицах, друг, сгорбившийся от вывиха костей… и сила этой девушки вернула кроличьих идолов. Даже не ложных богов. Ложных кроликов.

Я так часто бываю среди них, среди богатых и влиятельных, что порой забываю, как сильно они меня злят.

А может, дело в том, что я в последнее время так часто оказываюсь одним из них.

Я перевел взгляд на лицо мадам. Она молча разглядывала Жозину. Жозин, к ее чести, ответила ей взаимностью.

«Как они узнали, что это были вы?»

«Они схватили одного из слуг, — сказала Жозин. — У них были ножи, ржавые, но острые, и они выхватили одну из страниц словно из воздуха и нанесли ему по коже смертельный удар, если бы меня там не было. Если бы я не вмешался».

И мои мысли о кузине не были преждевременными. Она сделала это, остановила заржавевший клинок, не дав ему унести молодую жизнь в ночь, будь то на грязных булыжниках или мраморной плитке. Я могла быть довольна тем, что помогла ей выплыть. Она была тем, кем была, а не маленькой тряпичной куклой со сверхспособностями.

«Они всегда будут хотеть тебя, — сказала мадам. — Если ты не найдешь способ защититься от них, они будут преследовать тебя. Они любят разрушать, и ты даешь им возможность разрушать снова и снова. Если ты в их власти, они могут снова и снова перерезать горло этому пажу. Понимаешь? Им не нужно искать что-то новое, чтобы разбить, пока они не выжмут всю радость из одной игрушки, если ты с ними. Ты не должна позволить им завладеть тобой».

«Леди, я это знаю».

"Ты?"

Настало время мне говорить. «Мадам, она была храбра в Подземных тропах. Она не умеет плавать, но позволила селки взять себя в руки и старалась помогать им, обеспечивая себя… терпение. У нее есть мужество, мадам. Она делает все, что в ее силах».

«Как и вы, верная Люси», — сказала мадам.

«Я стараюсь».

Суки сказала: «Мадам, мы опасаемся, что они учуяли ее запах в здании. В новом водном Андерхилле Люси было мало места, чтобы открыть ворота. Мы подошли очень близко к комнатам, которые они используют, и Жозине было очень трудно спрятаться от них. У нас может быть мало времени».

Мадам выпрямилась. «Я хозяйка этого места или кто-то другой? Ибо говорю вам правду, здесь нет господина».

«Ты права, — сказала Суки, — но Ржавые Владыки не уважают людей».

«Они уважают власть имущих, — сказала мадам. — Мы поможем ей благополучно пережить это».

Мы все кивнули; если мадам это сказала, значит, так и есть — не потому, что она всемогуща, а потому, что она осознавала собственные ограничения, даже когда они намного превосходили наши.

«Ещё кое-что», — сказал я. «У мисс Вальдекарт — Жозины — есть экономка, которая передаёт вам сообщение. Она хочет, чтобы вы знали, что дочери тех, кто шил для вас в прошлый раз, готовы».

Мадам задумчиво посмотрела на него. «Неужели? Это действительно приятная новость».

«Мадам, что вы… что она имела в виду?»

Она улыбнулась мне. «В своё время, мой цветочек. Сейчас. Мисс Вальдекарт. Я хочу, чтобы вы внимательно слушали. Я могу помочь вам сейчас, и на этом всё закончится», — сказала мадам. «Если Ржавые Владыки придут за вами на следующей неделе, это меня не коснётся, но мою цену вы сможете оплатить в течение следующих нескольких месяцев. Эта цена будет измерена в серебре».

«Или?» — подсказала Жозин.

«Или вы можете выбрать то, что выбрали эти женщины до вас», — сказала мадам. «Верность. Я поддерживаю свой народ, и они могут это подтвердить. Мои силы, мои навыки, мои связи — в их распоряжении. Люси и Суки знали, что я приму их долг перед селки за ваше спасение. Они раздумывали, будет ли это лучшим решением. Но им не нужно было советоваться со мной, и они не боялись моего гнева. Потому что мы доверяем друг другу».

Даже спустя столько лет я почувствовал теплое чувство, услышав эти слова. Суки протянула руку и сжала мою.

«Я вас не знаю, — сказала Жозин. — Но сегодня днем я немного познакомилась с этими женщинами. И если они вам доверяют, думаю, я им тоже буду доверять».

Я не осмеливалась посмотреть на Суки, потому что она бы хныкала, а я не хотела хныкать сама. Вместо этого я выглянула в коридор, где послышался тихий шорох.

Там был зуек. Я склонил голову, чтобы рассмотреть его. Обычно у нас в доме не было зуйков; хотя мы удовлетворяем самые разные вкусы и интересы, наблюдение за птицами, увы, не входит в наши планы; по крайней мере, в традиционном смысле. У меня есть несколько идей, что мог бы получить джентльмен, попросивший Суки подобрать ему девушку, которая действительно увлекается птицами, но они не показались мне особенно подходящими к данному конкретному зуйку.

«Мадам, — тихо сказала я, — у нас проблема». Она повернулась ко мне, и я указала на птицу. «Они снова перенаправляют воду в Андерхилле».

«Так не пойдёт», — сказала она так тихо, что нам всем пришлось напрячь слух, чтобы её расслышать.

— Чего они хотят? — испуганно спросила Суки. — Зачем им это? Они могли бы выбросить селки на берег или утопить других фейри. Наверняка они не хотят, чтобы их кузены организовали против них восстание.

«Они рассчитывают, что мы не хотим, чтобы кто-либо организовал против нас какие-либо действия», — сказал я.

Все с любопытством посмотрели на меня. «Зачем им это?» — спросила Суки.

Я резко повернула голову в сторону Жозины. «Она у нас. И они хотят её заполучить. Всё это делается для того, чтобы выманить её».

«Мне следовало немедленно обратиться к ним», — сказала Жозин.

Мадам одарила её одним из самых холодных взглядов, которые я видела за всё время моего пребывания в этом доме. «Если ты так думала, тебе никогда не следовало поступать ко мне на службу».

Жозин склонила голову. «Нет, вы правы. Я не сдамся им. Я вверяю себя вам; направьте меня, и я буду сражаться».

Мадам улыбнулась. Думаю, она упустила свой шанс стать генералом за все эти годы. Я и представить не мог, как скоро этот шанс снова настанет.

6. Замки без ключей

Я не была уверена, что уходить из дома мадам — лучшая идея, но Ржавые Лорды всё ещё были там. Их присутствие разрушило бы весь бизнес, а Жозин этого не допустила. Думаю, мадам была рада, что ей не пришлось представлять это как первое испытание декларируемой преданности Жозины, хотя, конечно, это могло быть и первым испытанием для самой мадам.

Мы спустились в подвалы, туда, где река протекала по небольшим каналам под зданием, предназначенным для приема товаров или, время от времени, для клиентов, которые предпочитали еще большую конфиденциальность, чем та, которую могли обеспечить шарф, домино или заклинание. Там внизу стоял сырой запах, но грузчики и вышибалы мадам были так же преданы, как и все мы, не пуская туда целые армии мышей, а также более крупных человеческих захватчиков. Мы договорились о лодке — боюсь, ничего столь элегантного, как гондола; все они были в эксплуатации — и ждали, когда она вернется с поручения, на которое ее отправили ранее. И она пришла.

Их было четверо, и на них были ржаво-черные плащи, с которых краска стекала полосами. Их лица тоже были покрыты полосами, с красно-оранжевыми прожилками, похожими на листья, на белой поверхности. Они могли бы быть прекрасными, если бы не были такими ужасными.

Запах ржавчины едва не сковал меня, рядом стоял водянистый запах канала. Я резко обернулась и оттолкнула Суки и Джозину назад. «Не надо», — сказала я. «Она одна из наших. Ты пожалеешь».

«Мы тратим на сожаления на удивление мало времени», — сказал один из них. Его голос был похож на пронзительный визг петли.

«Просто подойдите к нам», — сказал другой. Его голос был гораздо глубже, словно он опускался в очень темную бездну. «Не создавайте проблем остальным».

«Она этого не сделает», — сказала я, когда Жозин ничего не ответила.

Первый поднял руку, и позади нас я услышал, как наша лодка разлетается на куски в воде. Гребец проявил благоразумие и поплыл в другую сторону, и они ничего ему не сказали, пока брызги отступали к самой реке.

Защитный амулет на моей шее рассыпался в пыль. По вздоху, который я услышала позади себя, я поняла, что у Суки тоже всё рассыпалось. Они не стали тратить время на проверку эффективности наших амулетов, а сразу перешли к источнику проблемы.

Так я и поступил. Несколькими быстрыми движениями и мощным рывком из реки я перекрыл им доступ в Подземелье. Обычно это ослабляет и злит магических существ, иногда доводит их до ярости, заставляя пробовать неэффективные методы, и тогда я их завладеваю.

Ржавые Владыки даже глазом не моргнули. Один из них улыбнулся, или попытался улыбнуться; по трещинам на его лице невозможно было сказать, что ему это удалось. Под нами послышался скрип каменной дорожки, и я почувствовал резкую боль в правой руке. Хотя я знал, что не должен смотреть вниз, я все же посмотрел.

Моя рука атрофировалась. Я была похожа на старуху, которая много лет назад перенесла апоплексический удар, из-за чего мышцы в её больной руке стали невосстановимыми. В одно мгновение это случилось.

«Она достанется нам», — сказал тот, чей голос звучал как падение. «Достанется. Тебе нужно лишь решить, достанется ли тебе тоже».

Я стиснула зубы. «Боюсь, это единственный способ, как это может произойти».

«Испугались», — сказал тот, кто до этого молчал. «Хорошо. Вам и следует бояться».

И я была, о, я была. Его голос не был похож на другие. Это был голос обычного человека, легкий тенор, такой, какой можно услышать на костюмированной вечеринке. Такой голос, который мог убедить тебя, что потрескавшиеся ржавые линии — всего лишь гротескная маска, пока не становилось слишком поздно. И я действительно боялась, потому что те, кто много лет назад отправил меня к мадам одну и раненую, звучали точно так же, как он.

Но теперь я знала больше, чем тогда. Я наложила на одного из них нерушимое заклинание. Я чувствовала, как оно срабатывает, и из его замерзшего горла вырвался булькающий вой. Суки позади меня всхлипнула и упала, и я почувствовала, как мое тело отказывает. Я не смогу получить другого. Этого будет недостаточно. Я увядала, умирала от старости. Я пыталась дотянуться до успокаивающей магии реки, но не могла достаточно крепко за нее ухватиться.

Мадам это не понравится.

И тут я почувствовал, как остыл, выпрямился, и Ржавый Владыка с лёгким теноровым голосом рассмеялся с чистым злорадным удовольствием.

«Я знал, что вы не сможете устоять», — сказал он. «Не бескорыстная мисс Вальдекарт, воспитанная должным образом, такая утонченная. Вы не могли позволить другому умереть за вас, и уж точно не таким образом».

Я была слишком занята тем, что вдыхала воздух в свои обновлённые лёгкие, чтобы возразить. Жозин лишь сказала: «Нет. Я не могу».

«Тогда займите своё место рядом с нами. Мы можем повторить это снова, и мы это сделаем, если только вы не придёте».

Я осмелилась оглянуться. Суки тоже задыхалась, судорожно разминая свои гладкие руки. Джозин склонила голову набок, словно маленькая ржанка.

«Я бы это сделала, — сказала она, — если бы считала себя для вас пределом. Но вы, милорды, как учила меня моя дорогая мать, должны ограничивать себя».

«Это единственное, чего мы не сделаем», — пронзительно закричал один из них. Он снова поднял руку, и я вздрогнула. Мне стало стыдно. Я бросила взгляд на Жозину и начала стягивать нити, чтобы навсегда заморозить одну из них. Жосин едва заметно покачала головой. Я приостановила действие заклинания.

«Но вы должны», — говорила Жозин тоном, который подразумевал, что она уговаривает их попробовать один из сказочных огуречных бутербродов в смелом и рискованном послеобеденном чайном салоне. «Вы хотели взять меня в свою компанию с тех пор, как познакомились. Я ваша полная противоположность, и, о, вам ведь нравится то, что я умею делать, не так ли? Больше, чем таланты девушек из этого дома? Вам просто нравится разносить одно и то же вдребезги снова и снова».

«Леди, — сказал тенор, — да».

«Но мне это не нравится, понимаете? Мне это совсем не нравится. И хотя вы можете уничтожить меня и моих товарищей, хотя вы можете превратить нас в прах одной мыслью, я не думаю, что вы сможете удержать меня в живых против моей воли».

Я ничего не могла сказать. Суки смогла лишь прошептать имя Джозин.

«Но я не хочу умирать», — продолжила она, по-прежнему говоря так, будто обсуждала бутерброды. «Нет, я не думаю, что это мне подойдет. И я не думаю, что это подойдет вам. Поэтому мы должны найти какое-то лучшее решение, не так ли, милорды?»

«Как бы я хотел, чтобы ты была обычной простушкой», — сказал тенор.

Жозин улыбнулась. «Я тоже, потому что тогда я, возможно, лучше знала бы, как воткнуть тебе нож в глаз, пока ты спишь, и, возможно, у меня хватило бы смелости это сделать. Но я не такая. Я — это я. И вот что я предлагаю:

«Вы будете пользоваться моими услугами один день в месяц. Один. Это продлится от полудня до заката. Вы не сможете манипулировать мной, чтобы причинить боль чему-либо, что чувствует, будь то человек, фея или зверь. А взамен я… сделаю для вас свой трюк».

«Один день — это совсем немного».

«Кроме того, — продолжила Жозин, словно тенор ничего не сказал, — когда мадам Люмьер восстанет против правителей этого города, ваши полномочия будут в ее распоряжении. Когда богатые и влиятельные должны прийти к краху и разорению, вы поможете им на этом пути».

Тенор звучал заинтересованно. «Это произойдёт в ближайшее время?»

"Это будет."

«Откуда вы знаете такие вещи?»

Тогда я заговорил: «Мы знаем».

«И вы позволите нам… занять своё место в этом?»

Мы с Жозин переглянулись. Она протянула мне руку, и я пожала её. Вместе мы сказали: «Мы это сделаем».

«Тогда всё будет сделано», — сказал тенор. «Через месяц, в полдень, мы вернёмся за вами».

«В гостиную к мадам», — сказала Жозин. — «Я буду ждать».

Никто не двигался. Через мгновение Суки кашлянула и сказала: «Люси. Они захотят, чтобы их отпустили».

Смущенно я отменил заклинания. Ржавые Владыки испепеляюще посмотрели на меня. Они собрались с духом и, словно оскорбленные, демонстративно удалились, пока мы не скрылись из виду вдоль темных подземных берегов реки.

Я внимательно осмотрела Жозину и Суки. Они выглядели целыми и невредимыми. «Это было правильное решение», — сказала я. «Я не знаю, как бы мы спасли вас иначе, и мы обещали. Мадам обещала. Это была глупая ошибка. Приношу свои извинения».

«Они были ей более уважительны; я это вижу, — сказала Жозин. — Она по-прежнему мадам. Я буду продолжать учиться у нее. Я уже начала».

«Вы оказали нашей госпоже услугу, и она этого не забудет», — сказала Сьюки. «Вы увидите, что преданность ей взаимна».

«А мне», — ответил я немного грубо.

Жозин обняла меня. Я позволила ей это сделать. Даже с незапятнанным стальным сердцем бывают моменты, когда лучше дать людям отпор в таких вопросах. «Я была рада это сделать, — сказала она, — учитывая все, что ты для меня сегодня сделал».

«Нужно подумать об оставшейся части сезона, — сказал я. — И мы должны сообщить мадам о новых договоренностях. Жозина сообщит нам».

«Думаю, тебе стоит», — сказала Жозин. «Ты привыкла к её манерам».

«О, дитя мое, — вздохнула Сьюки. — Никто не привык к манерам мадам. Просто привыкаешь к тому, что они тебе незнакомы».

Конечно, вы знаете остальное, как мы свергли блистательных лордов города и освободили Дикую Охоту. Вы знаете хаос, который последовал за этим, и разрядку, которая наступила только после того, как мадам ушла на покой. И вы, конечно, знаете, что случилось с Жозиной Вальдекар, хотя к тому времени она уже стала Жозиной Сюрло.

И теперь, возможно, вы не думаете, как могли бы думать, что мы были глупцами, пригласив «Ржавых лордов», что для этого не было никаких оснований. Основания были. Была революция, это правда, но также была одна молодая женщина. И именно в вопросах, касающихся одной молодой женщины, мастерство мадам всегда проявлялось наилучшим образом.

И Суки, и Джозин, и я после нее.

OceanofPDF.com


«Дыра трёх холмов» Натаниэля Хоторна

Взято из сборника «Дважды рассказанные истории» .

В те странные старые времена, когда фантастические сны и безумные грёзы сбывались в реальных жизненных обстоятельствах, в назначенное время и в назначенном месте встретились два человека. Одна была дамой, изящной фигуры и с прекрасными чертами лица, хотя и бледной и встревоженной, пораженной преждевременной болезнью в тот период, когда её годы должны были быть в самом расцвете; другая была старой и скудно одетой женщиной, неблагоприятного вида, настолько иссохшей, увядшей и дряхлой, что даже время, прошедшее с начала её увядания, должно было превышать обычный срок человеческого существования. В том месте, где они встретились, ни один смертный не мог их увидеть. Рядом стояли три небольших холма, а посередине между ними углубилась котловина, почти математически круглая, шириной в двести-триста футов и такой глубины, что над её стенками едва виднелся величественный кедр. На холмах росло множество карликовых сосен, частично окаймлявших внешнюю границу промежуточной лощины, внутри которой не было ничего, кроме бурой октябрьской травы и кое-где стволов деревьев, давно упавших и истлевших без зелёных побегов от корней. Одна из этих гнилых ветвей, некогда величественный дуб, покоилась рядом с лужей зелёной, медленно текущей воды на дне котловины. Подобные сцены (как гласит мрачная легенда) когда-то были пристанищем Силы Зла и её заклятых подданных; и здесь, в полночь или на закате, они, как говорили, стояли вокруг омывающей пруд воды, взбалтывая её гнилостные воды, совершая нечестивый обряд крещения. Холодная красота осеннего заката теперь позолочивала три вершины холмов, откуда более светлый оттенок спускался по их склонам в лощину.

«Вот и состоялась наша приятная встреча, — сказала старуха, — как ты и просил. Скажи скорее, чего ты от меня хочешь, ведь у нас осталось совсем немного времени».

Пока старуха, иссохшая, говорила, на ее лице мелькнула улыбка, словно свет лампы на стене гробницы. Дама задрожала и подняла глаза к краю чаши, словно размышляя о том, чтобы вернуться, так и не достигнув своей цели. Но этому не было суждено.

«Как вы знаете, я здесь чужестранка, — наконец сказала она. — Откуда я пришла, не имеет значения; но я оставила позади тех, с кем моя судьба была тесно связана, и от кого я навсегда отрезана. Меня тяготит груз, от которого я не могу избавиться, и я пришла сюда, чтобы узнать об их благополучии».

«А кто же там, у этого зеленого пруда, может возвестить тебе вести со всех концов земли?» — воскликнула старуха, вглядываясь в лицо даме. «Не от моих уст ты услышишь эти вести; однако будь смел, и дневной свет не погаснет над тем холмом, прежде чем исполнится твое желание».

«Я буду исполнять ваши приказы, даже если умру», — отчаянно ответила женщина.

Старуха села на ствол упавшего дерева, отбросила капюшон, скрывавший ее седые волосы, и жестом подозвала свою спутницу подойти ближе.

«Встань на колени, — сказала она, — и положи лоб на мои колени».

Она на мгновение заколебалась, но давно разгоравшаяся тревога яростно разгорелась в ней. Когда она опустилась на колени, край ее одежды опустился в лужу; она приложила лоб к коленям старухи, и та накрыла лицо женщины плащом, так что та погрузилась во тьму. Затем она услышала бормотание молитвы, посреди которого вздрогнула и хотела подняться.

«Пусть я бегу, пусть я бегу и спрячусь, чтобы они не смотрели на меня!» — воскликнула она. Но, очнувшись, она замолчала и замерла, как смерть.

Казалось, будто другие голоса — знакомые с детства и не забытые многими странствиями и всеми превратностями ее сердца и судьбы — смешивались с интонацией молитвы. Сначала слова были слабыми и неразборчивыми, не из-за расстояния, а скорее напоминая тусклые страницы книги, которые мы пытаемся прочитать при несовершенном и постепенно улучшающемся освещении. Таким образом, по мере того как молитва продолжалась, эти голоса становились все громче; пока, наконец, просьба не закончилась, и разговор пожилого мужчины и женщины, сломленной и истлевшей, как и он сам, стал отчетливо слышен даме, когда она стояла на коленях. Но эти незнакомцы, казалось, не стояли в лощине между тремя холмами. Их голоса были окружены и эхом отражались от стен комнаты, окна которой дребезжали на ветру; Регулярная вибрация часов, потрескивание огня и звон углей, падающих в пепел, делали эту сцену почти такой же живой, как если бы она была написана на бумаге. У печального очага сидели двое стариков: мужчина спокойно уныл, женщина сварлива и плачет, и все их слова были полны печали. Они говорили о дочери, страннице, неизвестно где, несущей вместе с собой бесчестие и оставляющей стыд и страдания, чтобы привести свои седые головы к могиле. Они также намекали на другие, более недавние горести, но посреди их разговора их голоса, казалось, растворялись в звуке ветра, печально шелестящего среди осенних листьев; и когда дама подняла глаза, она стояла на коленях в лощине между тремя холмами.

«У этой пожилой парочки выдалось утомительное и одинокое время», — заметила старушка, улыбаясь в лицо даме.

«А вы их тоже слышали?» — воскликнула она, чувствуя, как невыносимое унижение одолевает ее агонию и страх.

«Да; и нам еще многое предстоит услышать», — ответила старуха. «Поэтому, скорее закрой лицо».

И снова иссохшая старуха излила монотонные слова молитвы, которая не предназначалась для небес; и вскоре, в паузах ее дыхания, странные бормотания начали сгущаться, постепенно усиливаясь, так что заглушали и подавляли очарование, которым они росли. Крики пронзали тьму звуков, за ними следовало пение сладких женских голосов, которые, в свою очередь, сменялись диким ревом смеха, внезапно прерываемым стонами и рыданиями, образуя в целом ужасающее смешение ужаса, скорби и веселья. Цепи гремели, свирепые и суровые голоса изрекали угрозы, и бич раздавался по их приказу. Все эти звуки углублялись и становились ощутимыми для слуха слушателя, пока он не мог различить каждый мягкий и мечтательный акцент любовных песен, которые беспричинно превращались в похоронные гимны. Она содрогнулась от ничем не спровоцированного гнева, вспыхнувшего, словно самовозгорание пламени, и потеряла сознание от ужасного веселья, бушевавшего вокруг нее. В этой дикой сцене, где необузданные страсти сталкивались друг с другом в пьяном безумии, раздался один торжественный мужской голос, и, возможно, когда-то это был мужественный и мелодичный голос. Он постоянно метался взад и вперед, его ноги цокали по полу. В каждом члене этой неистовой компании, чьи собственные пылающие мысли стали их исключительным миром, он искал собеседника, чтобы рассказать историю о своей личной обиде, и истолковывал их смех и слезы как награду в виде презрения или жалости. Он говорил о вероломстве женщины, о жене, нарушившей свои святейшие обеты, о доме и сердце, опустошенных. Даже когда он продолжал говорить, крик, смех, визг, рыдания разносились в унисон, пока не сменились глухим, прерывистым и неровным шумом ветра, который боролся с соснами на тех трех одиноких холмах. Женщина подняла глаза, и перед ней предстала иссохшая женщина, улыбающаяся.

«Неужели ты мог подумать, что в сумасшедшем доме бывает так весело?» — спросил последний.

«Верно, верно, — подумала дама про себя, — в его стенах царит веселье, но снаружи — несчастье, несчастье».

«Хочешь послушать еще?» — спросила старуха.

«Есть еще один голос, который я бы с удовольствием послушала еще раз», — слабо ответила женщина.

«Тогда склони голову свою скорее на колени Мои, чтобы уйти отсюда прежде, чем истечет час».

Золотистые покровы дня еще оставались на холмах, но глубокие тени скрывали лощину и пруд, словно оттуда поднималась мрачная ночь, чтобы окутать мир. И снова эта злая женщина начала плести свое заклинание. Долго оно оставалось без ответа, пока звон колокола не прокрался сквозь промежутки между ее словами, словно лязг, донесшийся далеко над долиной и возвышенностью и готовый вот-вот затихнуть в воздухе. Дама дрожала на коленях своей спутницы, услышав этот зловещий звук. Он становился все сильнее и печальнее, и углублялся, превращаясь в звон погребального колокола, печально звонящего из какой-то увитой плющом башни и несущего вести о смертности и горе хижине, залу и одинокому путнику, чтобы все могли оплакивать уготованную им судьбу. Затем раздался размеренный шаг, медленно-медленно двигавшийся, словно скорбящие с гробом, их одежды волочились по земле, так что ухо могло измерить длину их печального одеяния. Перед ними шел священник, читавший погребальную службу, а страницы его книги шелестели на ветру. И хотя никто, кроме него, не произносил вслух ни слова, все же доносились ругательства и проклятия, шепотом, от женщин и мужчин, направленные против дочери, которая терзала стареющие сердца своих родителей, — против жены, которая предала доверчивую привязанность мужа, — против матери, которая согрешила против естественной любви и оставила своего ребенка умирать. Гул похоронного кортежа затих, словно тонкий пар, и ветер, который еще недавно, казалось, сотрясал покрывало гроба, печально застонал у подножия Лощины между тремя холмами. Но когда старуха пошевелила коленопреклоненную даму, та не подняла головы.

«Вот это был прекрасный час!» — сказала иссохшая старуха, посмеиваясь про себя.

OceanofPDF.com


«Маленькое волшебство» Джанет Фокс

Когда старый Айв вошел, его глаза нервно забегали по комнате. Он прошел через разрушенные дома. Коридоры, где паутина дрожала на холодном ветру, а вредители снуют в щели и трещины в упавших камнях, где устраивали свои гнезда. В этой внутренней камере все стены были целы; плиты пола были чисто подметены, а в очаге горел скромный огонь. На одной из стен висел гобелен выцветшего пурпурного и золотого цвета — охота на единорога, хотя края были распущены и потрепаны.

Это был иссохший старый крестьянин с загорелой кожей и замкнутым, подозрительным выражением лица. Первая встреча с мудрецом удивила его. Он знал, что она не стара, но на первый взгляд она казалась просто девушкой: волосы были небрежно заплетены в одну косу, странного бледно-коричневого цвета, который в свете огня казался цветом пепла, а свободное платье из темной ткани делало ее тело хрупким и незрелым. И все же теперь, когда мудрец стояла перед ним в свете огня, он никак не мог назвать ее девушкой. Ее глаза были пронзительно чистыми, темно-серыми, а фигура под платьем излучала напряженную энергию даже в состоянии покоя.

«Они говорили… ты была колдуньей», — сказал он раздраженным, словно заржавевший от ворот голосом, продолжая украдкой оглядывать ее искоса.

Грей немного разозлился на этого старого дурака, и раздался приглушенный стук, так что старый Айв в панике посмотрел в сторону двери. «Солдаты», — сказал он напряженным голосом.

«Нет», — улыбнулась Грей, повторяя старую шутку про себя.

«Вы уверены? Жители деревни целый месяц только и говорили о резне в Тор-Каэрме, и они утверждали, что люди Лутина преследуют повстанцев в этом направлении».

«Не солдаты — не в этот раз», — сказала ведьма, рассеянно вспоминая, как армии принца Лутина прошли здесь, превратив это место в руины, и убили всех защитников-мужчин, включая отца, брата и двух дядей. Ее отвезли в охотничий домик в холмах вместе с тетей Мэйв, феей. Оставалось лишь воспоминание, в основном опосредованное, поскольку она была молода, без особой боли, словно старый, давно заживший шрам, к которому время от времени прикасаешься, чтобы убедиться, что он все еще там. Она поняла, что тупо смотрела на Старого Айва, и заставила себя вернуться в настоящий момент.

«Говорят, у тебя есть власть», — говорил он. Он порылся в складках своего грязного сюрко и медленно вытащил тонкую, отполированную от многочисленных прикосновений монету. На данный момент Грей заинтересовался им. Большинство жителей деревни расплачивались корзинами зерна или поленницами. «У меня появился враг, он живет по соседству, за Раннингвотером. Он уже много лет доставляет мне неприятности. Утверждает, что мой забор построен на его земле. Я хочу наложить на него проклятие, ты знаешь, как это сделать, болезнь… или, может быть, пожар». Его старое, изможденное лицо задумчиво смотрело на открывающиеся возможности.

Стук возобновился, на этот раз по камням стены, раствор начал стекать тонкими струйками. Айв был поглощен своей ненавистью и, казалось, не замечал этого.

«Нет, я никого не могу проклясть. Моя магия мала и мирная. Травяные чаи, иногда предсказания судьбы, освобождение от пут».

«Это, — сказал старик, выплюнув это слово, словно комок мокроты, — вовсе не магия». Его глаза сузились, наполнившись невежественной злобой. «Значит, они ошибались насчет Силы. Ты просто женщина — как любая другая женщина». Он постоял немного молча, пока его медлительный разум перебирал другие варианты. Он сделал шаг к ней.

Как только он это сделал, стук возобновился, и предметы на столе рядом с ними начали созвучно вибрировать. Грей указала на стол, ее взгляд был пуст от сосредоточения. Глиняный кувшин начал двигаться, очень медленно, словно что-то тяжелое, медленно ползшее по израненному дереву. Старик Айв наблюдал за ним с открытым ртом, и когда тот достиг края и разбился о камни, он повернулся и убежал, сварливо взывая к старым богам, чтобы они защитили его. Грей посмотрела в продуваемый сквозняками коридор, чтобы убедиться, что он ушел, затем вернулась к своему старинному креслу с высокой спинкой у камина и обессиленно опустилась на него. Тетя Мэв говорила о том, что тот или иной член семьи обладает Силой, как будто они могут изменить русло рек или сдвинуть могучие горы, но что она сделала здесь — обратила в бегство бедного невежественного крестьянина — вот какое применение Силе! Она не знала, смеяться ей или плакать, поэтому просто сидела несколько мгновений, обхватив рукой ноющую голову.

Несколько дней спустя она несла в деревню сушеные травы для обмена, когда заметила, что жителей почти нет, домики молчат и словно замыкаются в себе. Пересекая тихую площадь, залитую солнцем и тенью, она увидела деревенскую женщину, которая когда-то приходила к ней за тонизирующим средством.

«Добрый покорный слуга, что здесь происходит?»

«Видны солдаты, разбитая армия того, кого называли Волком ТорКэрме. Принц преследует его, так что обе армии могут пройти этим путем, а поскольку Бранвинхаус разрушен, у нас нет защиты. Возможно, вы, со своей Силой…»

Грейе криво усмехнулась. Разве эта женщина не знала, что в случае вторжения в деревню их мудрой женщине останется только бежать и прятаться вместе с остальными? «Я сделаю все, что в моих силах», — иронично сказала она и с удивлением заметила, что женщина немного успокоилась.

Идя домой с мешком муки в руках, она почувствовала тревогу, приближаясь к своему жилищу. Вокруг царила тишина: острые и обломанные камни были слегка покрыты зеленым мхом, а покрытые инеем лианы обвивали и прорастали сквозь разрушающиеся стены. Краем глаза она заметила лучника как раз в тот момент, когда он выстрелил. Если бы она его не увидела…

Стрела резко изменила траекторию полета, пролетев мимо нее с глухим свистом. Она услышала, как мужчина выругался из-за промаха, и попыталась силой мысли захватить камень у его ног и направить его вверх, но гнев заставил ее переборщить, и в итоге она получила лишь мучительную головную боль, а по краям зрения двигались зазубренные серебряные точки.

Он снова выругался, вышел на открытое место и без страха приблизился к ней. «Я плохо тебя видел», — выдохнул он. «Я выстрелил, не зная, что ты дева; слава богам, ты не погибла». Он был грубо одет в кожаную рубашку и легкую кольчугу. Его одежда была грязной, словно он проделал долгий путь, но под доспехами и грязью он казался не более чем мальчиком, рыхлым и жеребенком, с тонкой светлой бородкой на подбородке. «Я разведываю местность для Киреллина; это же дом братьев Бранвин, не так ли?» — говорил он серьезно, с авторитетом, которого он еще не совсем обладал, словно война была игрой, в которую он играл.

«Так и было. Теперь это моё. То, что от него осталось».

«Мне нужна еда, — сказал он. — Я ехал весь день».

Оправившись от головной боли, она повела его внутрь. Разведчик порылся, набрал хлеба и яблок, быстро все съел, а затем стал оглядываться в поисках чего-нибудь еще. Заразившись его энтузиазмом, она помогла ему, найдя кусок солонины, который отложила на случай нехватки провизии. «Откуда ты узнал, что это Бранвин?» — спросила она, пораженная его аппетитом.

Он замер, щедро подкладывая дрова в ее костер, раздувая огромное пламя. «Киреллин принадлежит к одной из ветвей этого рода; он рассчитывал найти здесь союзников против принца. Значит, их всех уже нет?»

«Все, кроме меня. Здесь он не найдет союзников. Возможно, ему стоит отправиться на юг. Он может добраться до гор и…»

Молодой солдат лениво усмехнулся. «Возможно, Волку из ТорКэрме захочется услышать совет от тупоголовой девицы». Но после еды он казался очень сонным и почти дремал в её кресле, с довольным видом, словно думая, что совершил очень успешное вторжение. Жаль, подумала Грей, что после долгой поездки он не может отдохнуть, но ей самой нужен гонец.

По стенам раздался стук, давший ей понять, что её Сила немного возвращается. Глаза солдата внезапно открылись, и он увидел, как она указала на огонь, и тот, словно по команде, бросился на него, осыпая искрами. Он вскочил, хлопнул себя по одежде и отступил от неё.

«Передайте своему командиру, что здесь ему не окажут никакой помощи и что он не найдет здесь родственников, только врагов». Она не успела договорить, как солдат вцепился в дверь, вскрикнул, почувствовав ее глухую вибрацию, и протиснулся сквозь нее.

«А если он сюда придёт, я…» Она подождала немного, чтобы убедиться, что он ушёл, прежде чем продолжить. «Я напугаю его шумами и трюками, которые пугают детей», — сказала она, разразившись смехом, который, должна признать, был немного истерическим.

* * * *

Она думала, что ожидание будет мучительным, но когда увидела из-за деревьев всадников, ей захотелось, чтобы ожидание длилось целую вечность. Она уронила ведро обратно в цистерну с глухим, эхом отдававшимся плеском, который усиливал чувство пустоты внутри.

Конь ведущей всадницы споткнулся, когда они достигли вершины холма, затем застонал и опустился под него, его вспотевшие бока затряслись. С тихим ругательством всадник высвободился из запутавшихся стремян, вытащил нож, который носил на поясе, и перерезал животному горло. Хотя это могло быть проявлением доброты, рассеянный гнев на его лице говорил о том, что это скорее месть. Как он выглядел, Грей не могла определить из-за шлема, бороды и грязи, но она слышала, как один из остальных назвал его Киреллином.

Подойдя к ним бесшумно и теперь лишь тихо стоя в раздувающихся сумерках тенях, ей удалось создать впечатление почти материализации. Раздался беспокойный гул, несколько бормотаний ругательств, возбужденные лошади дернули головами, столкнулись друг с другом. Киреллин поднял взгляд, а затем, словно пытаясь произвести впечатление, вытер нож о край рубашки, настолько грязной, что ее уже невозможно было испачкать еще сильнее. Она увидела, что его руки все еще были липкими и красными между пальцами.

«Именно о ней говорил молодой Олин, — сказал один из солдат. — Он называл это место домом ведьм и говорил, что боится сюда возвращаться».

Киреллин бросил на него взгляд, который заставил его замолчать. Остальные начали успокаивать своих лошадей, сбрасывать седла и ухаживать за ними в смущенном молчании. «Олин оправдывает свое имя, — сказал Киреллин. — Молодой… и неопытный». Его голос был шелковистым и успокаивающим, тон, который не нравился Грейе — мурлыканье тигра. Он снял шлем, глядя на руины большого жилища, и Грейе вспомнила, как ее тетя говорила о «той ветви семьи Харис с ястребиным носом». Сморщенный шрам косо тянулся по его правой щеке и приподнимал уголок губы в постоянной усмешке.

«Мой отец говорил об этом месте. Дом, способный выдержать бурю, — называл он его. — Я надеялся…» Он словно пришёл в себя и сердито посмотрел на неё, как будто она подслушивала его мысли. «Неужели в доме нет никого, кто бы за ним присматривал?»

«Как я и говорил, все погибли».

«Тогда, возможно, именно поэтому вы пренебрегаете своим долгом и позволяете родственнику стоять на улице в холоде. Нужен человек, чтобы привести дом в порядок, а мне нужно место для размещения моих офицеров, пока мы перегруппируемся и спланируем стратегию». Говоря это, он вошел, не потрудившись дождаться ее приглашения, которое, впрочем, так и не поступило.

«От ТорКэрме было далеко бежать; я даже не помню, что значит быть чистым, сытым или отдохнувшим». Он оглядел внутренние покои, которые она обустроила для своего уютного жилища. «Мне нужна вода для умывания и еда, много еды — достаточно для всех нас — горячая». В углу потолка послышалась слабая дребезжащая вибрация, но Кир, казалось, почти не обратил на нее внимания.

«Здесь уже много лет нет слуг, — сказал Грей. — Я привык сам приносить и носить вещи».

«Хорошо, кузина, если ты действительно родственница, а не какая-нибудь оппортунистка-служанка, то не возражаешь оказать мне должное гостеприимство?»

Скрепя сердце, она нашла большой котёл и опустошила свою кладовую, чтобы приготовить рагу на всех, и носила вёдра, пока не выбилась из сил. В коридоре она встретила одного из людей Киреллина и увидела, что он нес огромную бочку, покрытую паутиной. «Это вино моего отца… моё вино», — сказала она, когда её оттолкнули в сторону, и полведра воды вылилось ей на ноги.

«И пусть это будет вкусно», — усмехнулся он в ответ.

«Неразумно присваивать имущество умерших», — сказала она бесцветным голосом.

«Что бы они там ни делали в мире теней, я не думаю, что они пьют», — небрежно заметил он, начиная обращать на нее внимание, которое ей не нравилось, — «или, если уж на то пошло…» Крупный кусок раствора отлетел и упал рядом с ним, заставив его вздрогнуть от неожиданности и чуть не уронить бочку. Он подозрительно посмотрел вверх.

«Это старый дом», — сказала она со слабой улыбкой.

«Что ты имеешь в виду, что здесь обитают призраки?»

«Я всего лишь сказала, что оно старое», — ответила она, проталкиваясь мимо него, чтобы принести воду. Мужчина крикнул, требуя подать ему еду, и она, пробираясь сквозь полуобнаженные тела, налила себе рагу. Мужчина схватил миску одной рукой, а другой обнял ее за талию, пытаясь усадить к себе на колени. Ему принесли только обжигающе горячее рагу, а она, крепко держа миску, аккуратно вылила его. В шкафу раздался сочувственный звон посуды.

«Что за шум?» — спросил Киреллин, обнаженный по пояс, с накачанными мышцами, его грудь была покрыта копотью и волосами.

«Она пролила на меня суп», — сказал мужчина, отводя от себя дымящуюся ткань брюк.

«Ты неуклюжий дурак», — сказал другой мужчина. «Я видел её; она даже не притронулась к миске».

«Почему-то казалось, что так и есть».

«Лучше тебе отсюда убираться», — сказал Кир и, схватив её за плечо, повёл к двери. Она двигалась молча, словно лунатик. В прикосновении его руки было что-то особенное, даже сквозь домашнюю ткань её платья. В глубине её мозга ощущалось какое-то гудение, словно нарастающая, но каким-то образом подавленная сила.

Он вытолкнул её в продуваемый сквозняками коридор и захлопнул перед ней дверь. Это было странно, но опрокидывание чаши должно было её истощить, однако этого не произошло. Она почувствовала себя способной на большее, чем когда-либо прежде. Но она будет ждать полной темноты и пока они не выпьют достаточно вина, чтобы исказить даже самую маленькую и мирную магию, превратив её во что-то пугающее.

На рассвете она опустилась на колени у двери и прислушалась — громкий, грубый храп. Она оттолкнула дверь и увидела округлые фигуры солдат, завернувшихся в одеяла при тусклом свете угасающего костра. Она мысленно схватила одеяло, накрывавшее спящего рядом, и начала вырывать его из его рук. Он сел, широко раскрыв глаза, и увидел, как одеяло, словно живое существо, соскользнуло с его тела, присело в угрожающих складках, а затем снова прыгнуло на него. К этому времени из всех углов комнаты доносились стуки, и пронзительный крик мужчины, должно быть, заставил волосы на затылках его товарищей встать дыбом. Она сдвинула со стола две металлические миски, которые подпрыгивали и катались, усиливая шум.

«Ведьмы!»

«Мертвые!»

Она вновь разожгла угасающий огонь, и в последний раз вспыхнуло яркое пламя. Полуобнаженные фигуры прыгали по комнате, свет от огня окрашивал их кожу в красный цвет, и все бросились к двери, которую она едва избежала, будучи так сосредоточена на своей работе. Она бросила вслед последнему мужчине развевающееся одеяло, чтобы оно обвилось вокруг его лодыжек и заставило его споткнуться и удариться о стену.

В разрушенном жилище царила тишина и темнота, лишь едкий вой ветра, сдерживаемый крепкими стенами, не позволял проникнуть внутрь. Огонь иссяк после последнего всплеска энергии, и она почувствовала, как её собственная Сила превратилась в пепел. Она сделала больше, чем считала возможным; она исчерпала возможности своей небольшой магии, и враг исчез. Она тщательно заперла дверь, хотя и не думала, что они вернутся.

Она собрала горсть разбросанных хвороста, чтобы разжечь огонь, и притащила к нему свою постель, готовясь ко сну. Теперь она не удивлялась тому, что усталость накатывала волнами. Она сбросила тесное домотканое платье, вытянулась в тепле огня, распустила странные, бесцветные волосы, полупрозрачные в красном свете, и расчесала их, пытаясь вспомнить слова старой мелодии. Она не могла их вспомнить; перестала петь и усмехнулась про себя. «Ну что ж, кузина, жаль, что ты не смогла остаться и составить планы, но для отступления стратегия не нужна».

В углу что-то зашевелилось, тьма была темнее окружающих теней; затем она отделилась от тени и, побредя вперед, двинулась дальше.

«Отступление, кузен, но не разгром». Киреллин стоял не совсем устойчиво, глаза его были затуманены от выпивки, но голос его все еще звучал как тигриное мурлыканье. «В моей семье говорили, что кровь Бранвинов осквернена колдовством. У моей матери самой была частичка Силы — например, тот стук по стене, который напугал моих суеверных офицеров».

Грей попыталась использовать ментальный захват, но ничего не почувствовала, даже вибрации от незакрепленных предметов в комнате не было. Она вздрогнула и завернулась в одеяло, но Киреллин продолжал стоять в тени за костром и говорил с обманчивым спокойствием. «В день смерти моей матери табурет пролетел через всю комнату и разбил хворост о стену. Я слышал стук и сделал вид, что не заметил. Я заманил тебя, надеясь выяснить, на что ты способна, но ты ждала, выжидая, пока темнота не усилит ужас неизвестности. Ты хорошо использовала свои ресурсы, но они исчерпаны».

«Вы этого не узнаете, если не обладаете даром ясновидения».

«Я знаю это, потому что ты меня боишься, и если бы ты могла что-нибудь со мной сделать, ты бы уже это сделала». Он приблизился, его лицо выплыло из темноты, когда он сел рядом с ней на подстилку. «Думаю, ты бы сейчас была мертва, если бы не то, что, когда ты сняла свою одежду перед огнем, я вспомнил старый голод — мужской голод. Ты понимаешь?» Говоря это, он разматывал одеяло с ее плеч, вытаскивая его из ее онемевших рук. И когда его кончики пальцев случайно коснулись ее руки, она почувствовала глубокое гудение в черепе, словно накапливалась какая-то непостижимая сила. Она была наполовину загипнотизирована мерцанием огня и его тихим голосом, но теперь она отстранилась.

«Не трогай меня», — прошептала она пересохшими губами. — «Что-то случится».

«Да», — сказал он с улыбкой, в которую шрам превратился в ухмылку. «Что-то происходит». Он грубо толкнул её назад, и в тот момент, когда они соприкоснулись, она почувствовала, как энергия нарастает до невыносимого напряжения. С этого момента она поняла, что имела в виду тётя Мэйв, когда говорила о Силе. Киреллин, терзая её грудь казарменными ругательствами, начал освистывать её, и даже он начал понимать, что, как она и сказала, что-то происходит. Камни стен и потолка начали вибрировать, осыпая их раствором, и в комнате появился прохладный, голубой, потусторонний свет.

«Мы должны отсюда выбраться!» — закричала Грей, пытаясь вырваться, но он вцепился в нее с ошеломленным выражением лица, когда камни стены начали дико прыгать и падать со своих мест. Когда огромный камень обрушился рядом с ним, он отпустил все руки и бросился к двери. Грей оттолкнули в сторону, но она успела выбраться как раз в тот момент, когда потолок с грохотом рухнул. Выбежав во двор и оказавшись в зарослях мокрой от росы травы и ночных цветов, они постепенно начали понимать, что больше разрушений не будет. Развалины все еще стояли в лунном свете, словно кариозный зуб, и пыль начала оседать.

«Ты все это время держал меня в своих руках, — сказал Киреллин. — И все же ты ждал, пока…»

«Я могла бы раздавить тебя падающим камнем, если бы захотела». Ее голос дрожал, но она притворилась, что это от холода. «Принеси мне что-нибудь надеть». Она затаив дыхание ждала, как он отреагирует на прямой приказ, но он все еще выглядел немного ошеломленным и метался, пока не нашел рубашку, брошенную одним из его убегающих людей. Он уже собирался накинуть ее ей на плечи. «Нет. Просто брось ее сюда».

«Ты обрушил стены и потолок; стены задрожали… и рухнули».

Она пожала плечами. «Признаю, я плохо контролирую звуки, но…»

«Разве вы не знаете, что принц Лутин сидит за своими высокими стенами в Ластегарде и считает себя в безопасности? А четыре Непобедимых Баронства Равнины — его приспешники. Если бы вы только могли выйти за эти стены и призвать свою силу!»

«Значит, ты собираешься перебить всех жителей? С меня хватит обрушивающихся стен на сегодня. Думаешь, ты мог бы развести нам костер в том, что осталось от моего дома?» Он сердито ушел, но через мгновение она увидела, как он собирает обрезки упавших веток. Она решила, что не стоит провоцировать его. Утром, если она не скажет ему правду, он уедет. И Сила уйдет вместе с ним. Она будет в безопасности, в безопасности, чтобы вернуться к жизни, полагаясь на свой ум и обманывая невинных и невежественных. Раньше этого всегда было достаточно. И все же было трудно не размышлять о том, каково это — обладать настоящей властью. Прежде чем принять какое-либо взвешенное решение, она уснула.

* * * *

На следующее утро Грей осмотрела повреждения своего дома и, делая это, поднялась по разрушающейся лестнице на вершину единственной уцелевшей башни. Она стояла, глядя на окрестности: деревья были окрашены в умбровый, абрикосовый и тускло-кровавый цвета, а вся картина была окутана серым утренним туманом. Крыша башни давно обрушилась, и она почувствовала влажный холод, когда туман сгущался в капли. Она давно здесь не стояла и забыла, какое это особое, неповторимое чувство – смотреть на Бранвинлендс.

Звук шагов на лестнице испугал ее. «Тебе не стоило сюда подниматься. Лестница могла сломаться под твоим весом».

Киреллин проигнорировал её и оглядел пейзаж. Свет изменился, и сквозь ауру тумана начали проступать предметы с чёткой реалистичностью. «Гордые земли, — сказал он. — Ваш дом и все эти владения можно было бы восстановить, если бы вы согласились использовать свою силу против Лутина. Я думал об этом до боли в голове и не понимаю, почему вы не хотите нанести удар, имея Власть в своих руках. Неужели вы так долго якшались с крестьянами, что потеряли всякое чувство семейной гордости, что позволяете Красному Принцу и его приспешникам смеяться над памятью о вашем отце?»

«Это давняя война. Я был молод и почти не знал своего отца. Если мертвые взывают о мести, я их не слышу».

«Испуганная, бледная, ноющая женщина!» — крикнул он.

Это должно было быть смешно, но почему-то ей это не показалось забавным, хотя она понимала, что, отказавшись отвечать, она захлопнет дверь перед его гневом. Словно незваные гости произнесли: «Не думаю, что тебе было так легко меня напугать — прошлой ночью». Слишком поздно, чтобы взять свои слова обратно, она поняла, что он настолько не привык к провокациям, что отреагирует только насилием. Он схватил ее за запястье и вывернул, и от его прикосновения камни башни заскрипели, скрежетали друг о друга, пейзаж неустойчиво покачивался в щели окна.

«Отпусти», — сказала она, вцепившись в его руку, почувствовав, как башня наклонилась наружу. «Ты убьешь нас обоих!»

Камни замерли, и окружающие земли обрели чёткость, но в древней башне чувствовалась какая-то неустойчивость. Киреллин посмотрел на свою руку, словно ему потребовалось целая вечность, чтобы понять связь. «Это был не ты. Это были мы? Вместе?»

«Нам нужно спуститься отсюда. Башня опасно непрочная». Осознав это, он потянулся к ней, и ей пришлось отшатнуться.

«Не только твоя магия? Когда мы прикасаемся друг к другу, моя тоже».

«Да, будь ты проклят, ты хочешь, чтобы мы оба здесь умерли?»

«Я хочу… Ну, давайте сначала отсюда уберемся». Лестница задрожала, когда они спускались вниз, а когда они достигли низа, порыв ветра подхватил башню и отбросил ее в сторону от стены. «Ты хотел отпустить меня, не зная об этом».

"Я не знаю."

«Но теперь вы от этого откажетесь, потому что я — часть сделки. Теперь всё вне вашей власти. Я буду противостоять Ластегарду, и хотите вы этого или нет, вы будете со мной».

* * * *

Грейе ерзала, пытаясь найти удобное положение в седле, но его не было; казалось, путь был одной долгой и мучительной ношей, но, по крайней мере, они перешли на шаг. В своей побелевшей от пыли мужской одежде и с обрезанными длинными волосами она чувствовала себя анонимной среди всадников. Это была идея Киреллина, и она имела смысл, но она все еще слегка злилась, поскольку подозревала, что он не хотел, чтобы все знали, что с ним едет женщина. Впереди поднялась суматоха, и она увидела мужчин, указывающих на скалистые холмы, похожие на складки какой-то грубой золотистой ткани. Солнце отражалось сине-черным светом от сооружения на вершине самого высокого холма, крепости Веллайн. Она прикрыла глаза, чтобы рассмотреть его. «Оно так блестит; оно из стекла?»

«Они разжигают костры и обжигают глину во время строительства стены; это придает материалу огромную прочность», — сказала Олин, державшая поводья своей невысокой гнедой лошади. «Жаль, что я не знаю больше о плане Киреллина. Фронтальный штурм стен Веллейна кажется мне безрассудством».

Пока они ехали, стены перед ними поднимались во все большую высоту. Они видели лучников, движущихся вдоль бруствера, и слышали их слабые голоса, выкрикивающие колкости и ругательства. Киреллин подошел, чтобы принять бразды правления от Олина. «Теперь будет испытана Сила».

Грейе крепко держался за седло, подгоняя лошадь рысью. «Там наверху лучники с обнаженным оружием. А вдруг мы ошиблись насчет Силы?»

Стрела вонзилась в землю в нескольких футах перед ними.

«После семи лет, в течение которых я бросал свои армии на эти неприступные стены — вот это», — с отвращением произнес Киреллин. Он протянул руку, чтобы схватить ее за руку, и, стоя у стремени, они поскакали к стенам.

«Они собираются открыть по нам огонь».

«Вы к этому привыкнете».

«Я не хочу к этому привыкать».

Насмешки тех, кто стоял на вершине стены, затихли, когда вибрация начала распространяться по остекленному материалу. Они выпустили град стрел, но хрупкая глазурь поверхности испещрялась тонкими трещинами, чешуйки ее вещества сползали по ее бокам. Затем целый участок откололся и обрушился. К этому времени остатки армии Киреллина продвинулись вперед и ждали, пока материал стены не разорвется и не начнет рассыпаться в пыль вокруг своих измученных защитников.

Киреллин снова бросил поводья Олину. «Выведите её отсюда». Грейе вцепился в седло, когда рыжий конь перешёл в галоп позади мерина Олина. С вершины одного из холмов, похожих на складки ткани, они наблюдали, как армия Киреллина сокрушает защитников, уже ошеломлённых и наполовину погребённых под обломками своих стен. «Я знал, что ты ведьма, — сказал Олин, — но это…»

«Я ничего не делала; это всё дело рук Киреллина. И если вы не возражаете, я не хочу смотреть». Она сползла на землю и спустилась в укромную долину. Олин, казалось, не хотел уступать ей обзор битвы, но через мгновение последовал за ней. «Я не убегала. Смотрите, как убивают, если вам это нравится».

«Нет, у меня есть приказ», — с некоторой долей сожаления ответил он. Она села спиной к нему на тропинке в высокой траве, разгневанная тем, что он мог играть в солдата с такой ужасающей наивностью. Но когда она оглянулась через плечо и увидела, что он стоит над ней, словно часовой, она поняла, что наивность скоро исчезнет; довольно скоро он потеряет свои иллюзии, и, возможно, такую потерю не следует воспринимать легкомысленно.

«Не могли бы вы хотя бы сесть, тюремщик? Вы меня нервируете». Он почувствовал, что она насмехается над ним, и несколько мгновений простоял на месте, но через некоторое время она услышала шорох травы и почувствовала, как его плечи коснулись её плеч, когда он сел.

«Здесь так тихо, мы могли бы просто погулять вдвоем, или…» — Олин издала тихий, презрительный звук. Закрыв глаза, она откинулась назад, отчего трава зашелестела и издала резкий пряный запах. Открыв глаза, она увидела, что Олин смотрит на нее сверху вниз. «Ну что ж, — сказала она, потянувшись так, что грубая ткань рубашки подчеркивала ее грудь, — полагаю, ты все еще дуешься из-за всей той славы, которую упускаешь».

«Нет, я думаю, ты издеваешься надо мной, думаешь, что я молод и невежественен… может быть, даже девственник». Он подошёл ближе и перенёс вес тела, чтобы наклониться поближе. «А я думаю, что ты можешь обнаружить обратное, к своему большому удивлению», — сказал он, начиная говорить грубым, солдатским тоном, который смягчился, когда он начал ухмыляться. «Только…»

«Киреллин, — закончила она мысль. — Этот ублюдок везде вмешивается. Я не смогу защитить тебя от него, если он узнает».

«Защитить меня?» — раздраженно спросил Олин. «Я здесь тюремщик». Она тепло рассмеялась и прижалась к нему всем своим весом.

Когда угроза со стороны Киреллина стала почти реальной, их соитие было поспешным, безрассудным, почти отчаянным, а чувство ненависти к своему положению блокировало удовольствие, делая этот акт почти механическим. «Не так-то просто, — подумала она, наблюдая за ним, спящим в гнезде из сухой травы, — вернуть себе невинность».

Она не знала, сколько времени они там пролежали, когда услышала стук копыт по твердой земле, и на вершине холма появился всадник с лошадью. Первой ее мыслью был Киреллин, и она резко потрясла Олина, но когда всадник приблизился, проехав совсем рядом, так что им пришлось смотреть на него снизу вверх, поправляя свою помятую одежду, они с облегчением увидели, что это всего лишь посыльный. Он многозначительно улыбнулся им сверху вниз и обратился к Олину.

«Уэллейн упал, пока ты спал. Киреллин послал меня сказать, что он будет рад ее компании за ужином».

Судя по виду Большого Зала, трудно было сказать, что здесь произошла драка. Почти всё было в порядке, за исключением разбитой декоративной урны в углу. На возвышении стоял огромный стол, заставленный едой, за которым присматривал измученный слуга, которого, должно быть, оставили прежние обитатели. Киреллин сидела, попивая из золотой чеканной чаши, непринужденно расположившись во главе стола, словно он был законным господином. Это должно было быть радостным зрелищем, ведь она была усталой и голодной, но на улицах, по которым она проходила, она видела солдат, грабящих заброшенные дома, поджигающих улицы и пьяно шатающихся. Хотя её привели сюда по специальному маршруту, она видела один труп: глаза побелели, руки сжимали пустоту, на животе и в паху виднелись кровавые пятна.

Она заставила себя сосредоточиться на том, где находилась, и увидела, что Киреллин был одет в незнакомую одежду, темную и богато украшенную мерцающими серебряными нитями. Он приветливо жестом указал на стол и стул рядом с собой. «Все это в нашем распоряжении». Он быстро и шумно пил из кубка, словно собирался утонуть в нем.

«Мне это совсем не нужно».

Киреллин пожала плечами и продолжила есть. Резкий запах еды вызвал у нее головокружение. Через некоторое время она села в дальнем конце стола и, словно воруя, быстро принялась за еду. Они ели молча, это была совсем не праздничная трапеза, несмотря на богатство обстановки. Киреллин продолжала пить, не скупясь.

«Пусть теперь они бегут в Лутин с вестью о возвращении Волка, — сказал он. — Пусть боятся».

— Не смей мне хвастаться, — сказала она, резко отодвигая стул, так что он опрокинулся. — Не прячься за магией, чтобы играть в свои грязные игры. Он неуверенно подошел к ней, подняв руку, словно собираясь ударить. — Ты уверен, что хочешь меня коснуться? Что, если твои руки схватят меня за горло, и ты в ярости не сможешь отпустить?

Он замер, его руки безжизненно опустились. Он оглядел стены, понимая, что они рухнут и раздавят их обоих. «И даже если ты убьешь меня, Сила будет уничтожена. Так что, похоже, единственная свобода, которая у меня осталась, — это свобода говорить все, что я хочу, а ты будешь контролировать свой гнев или задохнешься от него».

Он бросил золотой кубок и выругался так громко и мерзко, что слуга спрятался за занавесом. Грей затаила дыхание, не имея ни малейшего представления о том, что произойдет дальше, но когда прошло мгновение без насилия, у нее появилась надежда.

«Отпустите меня. Из этого союза ничего хорошего не выйдет».

Голос Киреллина был тихим, но, похоже, эта вспышка гнева прояснила ему ситуацию.

«Ты же знаешь, что я не могу».

«Поскольку сегодня вечером я больше не могу вам помочь, позвоните моему тюремщику. Я устал».

Он сел, жестом показал бедной служанке, чтобы она поставила чашку на место, которую он бросил в него. Ей не понравился расчётливый взгляд, сменивший пьяный сонливость. «Я же назначил на эту должность молодого Олина, не так ли? Молодого, да, но, возможно, уже не такого неопытного, как раньше. Говорят, он полюбил свои обязанности».

Она пожала плечами. «Возможно. Но это ты дал ему власть надо мной».

Меня беспокоит не его власть над тобой».

Она улыбнулась медленно и неприятно. «А тебе какое дело? В любом случае, ты меня не тронешь».

«Да, помню. Вы в безопасности… в эпицентре бури. Интересно… знаете ли вы в моей армии человека по имени Хамель? Его зовут Хамель-Кабан. Наверное, не очень красивый, но считает себя весьма обходительным в отношениях с дамами».

Она представила себе мужчину, о котором он говорил: крупного, смуглого, с несколько искаженными чертами лица, с головой, слегка повернутой на короткой толстой шее, с маленькими, похожими на свиные, близко посаженными и блестящими глазами. «Представь его своим тюремщиком. Если я не могу тебя коснуться, то он сможет, и я с удовольствием предложу ему любовные игры, если его воображение подведет».

Когда она попыталась заговорить, у нее перехватило дыхание. «Вы бы так не поступили», — наконец выдавила она из себя.

Он улыбнулся, но в его улыбке читалась усталость от сегодняшних боев. «Конечно, я бы так и сделал. Подумай об этом, прежде чем снова вести себя неприятно».

* * * *

В куче почерневших осколков лежал белый, обнаженный труп, кожа слегка вздута. Одно веко было изъедено паразитами, глазное яблоко непристойно выпирало. Сидя среди руин, Грей услышала шорох в обломках и увидела руку трупа, пытающуюся ухватиться за обломки камня. Она с ужасом наблюдала, как она, словно червь, начала медленно продвигаться вперед, тянущаяся сначала одной цепкой рукой, затем другой, распухшее лицо безвольно склонилось набок. Челюсть отвисла, и из темного открытого рта вырвалось одно эхом произнесенное слово.

«Ты—у—у».

Она в конвульсиях перебралась на другую сторону кровати, запутавшись в занавесках, вырвалась и, дрожа, лежала в темноте. Она сдерживалась, чтобы не крикнуть Олину, стоявшему за дверью, потому что боялась увидеть, как Хамель, шатаясь, входит в комнату в ответ на ее зов. Через несколько минут она вырвалась из-под одеяла и встала в холодном лунном свете спальни. Она была практически пуста, ее выселили бегущие родственники, а затем разграбили люди Киреллина. Она подошла к двери и услышала — тихое похрапывание — спящего Олина на своем посту. Она толкнула дверь, уже зная, что снаружи она заперта.

Вдохновленная воспоминанием о сне, она примерно определила положение перекладины и попыталась осмыслить его. Она услышала, как та задвигалась, ударяясь о дверь — старую, сухую, из светлого дерева, но благодаря использованию высшей Силы низшая ослабела. Она подвинула перекладину еще немного, голова пульсировала. Она заставила себя, думая, что храп в коридоре через несколько дней может принадлежать Хамелю. Она вся вспотела, когда перекладина отодвинулась достаточно, чтобы дверь свободно распахнулась; у нее осталось совсем немного сил, чтобы пройти сквозь нее.

Холодный воздух прояснил ей голову, когда она отправилась в путь, идя среди скалистых холмов, сверкающих инеем под колдовским светом луны. Рядом с разрушенными стенами форта приютилась деревня, но она обошла её стороной, а дальше земля была бесплодной и малонаселенной. Сначала она просто хотела как можно дальше отдалиться от Киреллина, но с восходом солнца она начала думать о таких необходимых вещах, как еда и вода. Кое-где в углублениях скал был лед, разжижающийся с восходом солнца, но вся еда, которую она нашла, представляла собой полусухие ягоды в зарослях черных, похожих на пауков, кустов. Знания о растениях, переданные ей тетей Мэв, считали их съедобными, поэтому она остановилась, чтобы немного перекусить.

Вечерний свет резко выделил её на бесплодной местности — одинокую фигуру, всё ещё двигавшуюся с некоторой силой, хотя она и ослабевала. Ветер был холодным. Она прижалась к подветренной стороне каменной пирамиды, нагроможденной предыдущими народами, чтобы отметить, кто знает, какие подвиги она совершила. Она знала, что завтра ей придётся найти нормальную еду, иначе её путешествие закончится, даже не успев толком начаться. Она задавалась вопросом, почему не украла провизию перед отъездом или лошадь, но сожалеть было уже поздно. Если ей удастся добраться до другого поселения, её небольшая магия убедит жителей дать ей еду и ночлег; казалось странным полагаться на эти старые уловки. Она некоторое время стояла, глядя на бесплодный, каменистый пейзаж, словно решая, продолжать ли ей путь.

Она всё ещё стояла там, когда увидела четырёх всадников на вершине хребта над собой. Их крики и хлещущие лошади подсказали ей, что её заметили. Она бросилась бежать, уворачиваясь от рыхлых камней и редких кустов. Если бы ей удалось перебраться через следующий холм, был бы шанс найти укрытие на пересеченной местности. Остановившись на вершине холма, она, задыхаясь, увидела перед собой открытый луг с сухой травой. Без всякой причины, кроме привычки, она продолжала бежать, но приглушённый стук копыт по траве, доносившийся сзади, и блестящая от пота гнедая спина скачущей лошади, затуманившая её зрение, пронеслись мимо, а всадник резко остановился перед ней. Она так устала, что не понимала, почему не упала, но стояла, держась за бок и пытаясь дышать, пока к первым всадникам не присоединились остальные. Она не знала их имён, но некоторых из них видела раньше.

Оглядевшись, она увидела, что последний рывок привел ее очень близко к выветренному скальному выступу, увенчанному несколькими валунами. Она осторожно приблизилась к нему.

«Это ведьма?» — спросил мужчина в бухте. У него было круглое, румяное лицо и густые вьющиеся волосы, ниспадающие по краям шлема.

«Это оно», — сказал худощавый мужчина, чья форма сидела на нем, как на чучеле.

«Отойдите», — сказала она. «Вы же знаете, что у меня есть магия».

Краснолицый мужчина сполз с лошади. «Эта ведьма слишком наглая; мне придётся научить её подчиняться тем, кто выше меня по положению».

«Прикоснись ко мне, и я вывалю эти камни тебе на уши», — сказала она и театрально указала на валуны, которые так неустойчиво балансировали на поверхности. Румяный мужчина так резко отступил назад, что зацепился ногой за ветку и упал.

Остальные разразились громким смехом, а худощавый мужчина подтолкнул лошадь к Грей и, поняв, что на него ничего не упадет, наклонился, чтобы поднять ее сзади.

Грейе на мгновение опешилась, а затем поняла, что вместо того, чтобы использовать свою магию, чтобы скатить пару камешков и, возможно, достаточно напугать их, чтобы сбежать, она попыталась сбросить более крупные камни.

* * * *

Когда они вернулись в Зал, уже рассвело. Свет от почти расплавленных свечей в высоких бра лишь робко разряжал тяжелую мглу, и Киреллин, полудремавший в высоком кресле, казался частью этой мглы. «Вам было не так-то легко от меня убежать», — сказал он, почти безымянным голосом, сидя в полутени. Но голос был ровным, безэмоциональным.

«От того, от чего я убегала, никто не спасется», — сказала она.

«Я тебе не доверяю, когда ты признаешь поражение».

«Нет. Просто кое-что уже решено, вот и всё. Время движется только из известного в неизвестное, хотя и не всегда без борьбы, без необратимых потерь».

«Ты мне больше нравился, когда спорил; эти загадки мне непонятны, и в них нет ничего смешного». Он нервно откашлялся. «В любом случае, скоро я от тебя избавлюсь. Завтра мы едем на Ластегарде».

«Тогда это ты откажешься от Власти, и Волк из ТорКэрме возьмет в руки пастуший посох. Прости, но я в этом сомневаюсь».

«Думаешь, мне нравилось все это время таскать тебя за собой, терпеть твои оскорбления? Не думаешь, что мне надоело слушать о твоей невиновности и моей вине?»

Она кивнула. «Вы правы. Ответственность должна быть первым шагом».

«Первый шаг к чему? Будь ты проклят!»

«Контролировать».

«Вы здесь ничего не контролируете. Я устанавливаю условия. Я могу отправить вас в камеру, я могу выбрать вам тюремщика, я могу подвергнуть вас любым унижениям, какие захочу».

Она молчала.

«Говори громче, разве это не так?» Ей не нужно было говорить. Они оба знали, что это правда, и к тому же, что теперь это не имеет значения.

* * * *

Стены Ластегарда поднимались из утреннего тумана, словно парили в облаках. Щегол двигался галопом, и теперь Грейе удавалось следить за его движением, не задумываясь. Хотя раньше она сопровождала Киреллина в состоянии оцепенения и ужаса, сегодня ее многое заинтересовало. Она задавалась вопросом, о чем думают мужчины вдоль вершины стены. Они не насмехались и не бросали обломки, как это делали в других фортах. Она могла представить, какие истории передавались из поколения в поколение, пока не разрослись до невероятных размеров.

Приблизившись к Киреллину, она увидела, что он ведёт оживлённую беседу со своими высокопоставленными офицерами. Когда он вскочил на коня, он выглядел сердитым, словно, на этот раз, принимал советы от других, но делал это неохотно. Его огромный чёрный конь вцепился в удила, и он дёрнул поводья назад, заставив чудовище встать на дыбы, а глаза, обведённые белой окантовкой, закатились. Стены, окутанные туманом, становились всё более твёрдыми, а солнечный свет за ними отливал блеском латуни. Впереди, в пыли, промелькнула беспорядочная стрела. Грей не думала, что оборона будет искренней. Возможно, Лутин и его семья уже бежали.

Олин бросил Киреллину поводья рыжей лошади, посмотрел на них, а затем рассеянно взглянул на неё. «Ластегард, — сказал он, — чуть дальше моей руки. Если бы ты только могла понять, как я держал этот момент перед собой, словно лампу, рассеивающую глубокие тени».

«Пусть тогда рухнут эти стены», — сказала она. «За моих убитых родственников, если месть — это действительно то, чего хотят мертвые». Она протянула руку, но Киреллин отказался ее взять.

«Вам не нужна месть, суверенитет, земли или что-то подобное. Вам нужна власть ради самой власти».

«Я хочу знать, является ли это частью меня. Всё, что мы ей дали, — это наша взаимная ненависть. Мы не узнаем, способно ли она на что-то большее, чем простое разрушение, пока не испытаем её».

«А что, если ты уведешь нас обоих во тьму и потеряешь там?» Она не ответила, и он, поклявшись, бросил ей поводья. «Ты больше не прикована к повелителю зверей. Я даю тебе свободу. Оставь мне хотя бы достоинство сражаться так, как сражается мужчина».

Поскольку ничего не происходило, лучники на стене начали стрелять, едва слышно приветствуя друг друга, когда одна из их стрел почти попала в цель.

«Ворота открываются, — крикнул солдат. — Они потеряли терпение; они посылают свои войска».

«Не будь дураком, — сказал Грей. — Как и мне, тебе несвойственно довольствоваться тем, что безопасно и привычно, лишь из страха».

Она снова протянула руку, не зная, что из этого союза выйдет, да и знать не нужно. Киреллин выглядел недовольным, но свет отражался от рук отряда, собравшегося за открытыми воротами. Он взял её за руку. Перед ними раздался оглушительный шум, пронзительные крики, смятение. Стены начали рушиться.

OceanofPDF.com


«Старая Деб и другие ведьмы старой колонии», Уильям Рут Блисс

Первоначально опубликовано в сборнике «Старый колониальный город и другие очерки » (1893).

«После того, как вы проедете Карвер-Грин по старой дороге от залива до Плимута, — сказала одна из этих женщин, — вы увидите зеленую лощину в поле. Это Ведьмина Лощина, она зеленая и зимой, и летом, а в лунные ночи там видели танцующих ведьм под музыку скрипки, на которой играл старый чернокожий. Я никогда их не видела, но знаю людей, которые видели там танцующих ведьм. В маленьком домике неподалеку от лощины жила маленькая старушка, которая была ведьмой; ее звали Старушка Бетти, и она танцевала на лужайке с дьяволом в качестве партнера. В этом районе жил один старик; он был добр к Бетти, давал ей еду и дрова. Через некоторое время он устал от нее и сказал ей, чтобы она держалась подальше. Однажды он поймал ее там, посадил в мешок, запер мешок в шкафу, положил ключ в карман и ушел на работу. Пока его не было, она выбралась из мешка и отперла дверь. Затем она получила его...» «Я положил в мешок свинью, собаку, кошку и петуха, засунул их туда, спрятал мешок в шкафу и спрятался. Когда мужчина вернулся домой, животные в мешке издавали ужасный шум. Ага! Старушка, вот ты где!» — сказал мужчина. Он схватил мешок и швырнул его о дверной камень, а старушка засмеялась и закричала: «Ты еще не убил старушку!»

Другая история, рассказанная старухами, повествует о двух ведьмах, живших в Плимутских лесах, недалеко от истока залива Баззардс-Бей. Они никогда не выходили днем, но в вечерних сумерках выходили, «колдуя». Они наложили заклинание на мальчика, заставив его следовать за ними домой. Уложив его спать в нижней комнате, они поднялись по лестнице на чердак. В полночь мальчик увидел, как они спустились по лестнице, подошли к печи и достали раковину моллюска. Каждая ведьма потерла ее за ушами и сказала «Взмах!», когда каждая взлетела в дымоход. Мальчик встал и потер раковину за ушами; тотчас же он поднялся по дымоходу и оказался на улице рядом с ведьмами, которые сидели верхом на черных лошадях во дворе. Увидев мальчика, одна из них спешилась, вошла в дом и вернулась с «ведьминской уздечкой» и связкой соломы. Она накинула уздечку на солому, и из нее выскочил пони. Мальчика посадили на спину пони, и трое скакали галопом через большое поле, пока не дошли до ручья. Ведьмы перепрыгнули ручей прыжком; но мальчик, перепрыгнув его, сказал своему пони: «Неплохой прыжок для жалкого телёнка!» Эти слова разрушили заклятие; пони исчез, мальчик остался один с уздечкой и соломой. Теперь он побежал за ведьмами и вскоре добрался до старого заброшенного дома, где услышал звуки скрипок. Он заглянул в окно и увидел чернокожего мужчину, играющего на скрипке, и двух ведьм и других старух, танцующих вокруг него. Испугавшись, он побежал по дороге, пока не добежал до фермерского дома. Он постучал в дверь, его впустили, и на следующий день фермер отвёз его к родителям.

Старушки, рассказывавшие истории о ведьмах, говорили, что их бабушка лично была знакома с двумя ведьмами в прошлом веке. Одну из них звали Дебора Борден, которую в те времена называли «Деб Берден», и которая, как считалось, причинила немало бед в Уэрхеме, Рочестере и Мидлборо. Считалось, что фермерам необходимо было поддерживать с ней хорошие отношения, чтобы она не навлекла на скот снежную бурю, чтобы рожь не отказалась колоситься, а зерно не пожнуло колоса. Она была ткачихой, изготавливала ковры из ткани и лоскутков. Горе несчастной домохозяйке, которая беспокоила Деб или торопила ее за ткацкими станками! Я позволю одной из сестер рассказать свою историю об этой колдунье. Маловероятно, что рассказчица когда-либо слышала историю Роберта Бернса о Таме О'Шантере и его серой кобыле Мэг; но ручей, текущий по течению, занимал то же место в этой истории и в этой:

«Однажды у моей бабушки в ткацком станке Деб застряло полотно, и она послала за ним мою мать и девочку по имени Фиби. Девочки были близки, как палец и большой палец. Они пришли к Деб и рассказали ей, что сказала бабушка, и это разозлило Деб, потому что она не любила спешки. У её задней двери росло дерево, полное красных яблок, и Фиби сказала: «Не могли бы вы дать мне яблоко?» А Деб ответила: «Чёрт возьми! Нет, не дам!» Моя мать не испугалась, поэтому взяла яблоко для Фиби и одно для себя и сказала Деб: —

«Я тебя не боюсь, старая ведьма!»

«— Нет? — закричала Деб. — Тогда я вас напугаю, прежде чем вы доберетесь до дома!»

«Им нужно было пройти через лесной массив; посередине были две решетки, а по другую сторону решеток протекал ручей. Внезапно они услышали рев и увидели приближающегося черного быка. „О!“ — сказала Фиби, — „Бык капитана Бесси вырвался на свободу и сейчас нас настигнет“; и они побежали к решеткам. Они пробрались через них и перешли ручей, когда бык перепрыгнул через решетки, остановился на берегу и зарычал; тогда моя мать поняла, что это старая Деб Берден сидела в быке, чтобы напугать девочек, потому что ручей остановил животное. Ведьмы не могут переходить текущую воду, знаете ли».

«Девочки вернулись домой ужасно испуганные и рассказали, что случилось. „Ничего страшного“, — сказал мой дедушка, — „Я починю Дебби!“ Когда она принесла домой ткань, он вошел в дом, подкрался к ней сзади, когда она сидела у камина, проткнул ей платье штопальной иглой и привязал к стулу. Она села, и время от времени говорила: „Мне пора идти“, но не могла пошевелиться; она какое-то время сидела неподвижно, а потом говорила: „Ну, мне пора идти и разводить огонь“, но не могла пошевелиться больше, чем на километр; он держал ее на стуле весь день, а потом вытащил иглу и отпустил. „Напугай мою девочку еще раз, старая ведьма!“ — сказал он. Ведьмы ничего не могут сделать, когда рядом сталь, и именно поэтому ее держали штопальной иглой».

«Однажды Деб пришла к Тэнкфул Хаскелл в Рочестер и, сидя у камина, увидела свою четырнадцатилетнюю дочь, которая подметала комнату, и подложила метлу под стул Деб. Ведьму нельзя оскорбить сильнее, потому что ведьмы летают на метле, когда отправляются на проказы. Деб разозлилась, как мартовский заяц, и обругала ребенка. На следующий день девочка заболела, все врачи подхватили ее и позвали старого доктора Бемиса из Мидлборо; он надел очки, посмотрел на нее и сказал: «Этот ребенок заколдован; идите, кто-нибудь, и посмотрите, что затевает Деб». Мистер Хаскелл сел на лошадь и поехал к дому Деб; внутри никого не было, кроме большого черного кота; это был дьявол, а ведьмы всегда оставляют его присматривать за домом, когда уходят. Мистер Хаскелл огляделся в поисках Деб и увидел ее в конце сада у пруда, где она лепила из глины фигурки и втыкала булавки. Как только он ее увидел, он понял, что случилось с ребенком; поэтому он хорошенько отхлестал ее кнутом по плечам и сказал: «Прекрати, Деб, или тебя сожгут заживо!» Она заскулила, и черный кот вышел, зарычал и расправил хвост, но мистер Хаскелл продолжал хлестать ее кнутом, и наконец она закричала: «Твой малыш поправится!» И ребенок начал поправляться. Черный кот внезапно исчез, и мистер Хаскелл подумал, что земля разверзлась и забрала его.

«Молл Эллис прозвали плимутской ведьмой», — сказала другая сестра, подхватив рассказ. «Она затаила обиду на мистера Стивенса, на которого работал мой дед, и три года подряд накладывала заклятие на скот и лошадей, опрокидывая его сено в ручей. Мой дед гнал скот, а Стивенс нёс груз, и когда они подъехали к ручью, волы зафырялись, лошади встали на дыбы и вспотели, все они отступили назад, и сено опрокинулось в ручей. Однажды Стивенс сказал: «Я этого не потерплю; я пойду посмотрю, что делает Молл Эллис». И он пошёл к ней домой, и там она лежала на спине, жуя и бормоча тревожные заклинания, и как только Стивенс увидел её, он понял, что случилось с его скотом; он подошёл прямо к кровати и сказал Молл: «Если ты ещё раз опрокинешь груз сена, я прикажу повесить тебя как ведьму». Она была в ужасе и поклялась, что больше никогда не причинит ему вреда. Пока она говорила, маленький черный дьяволенок, похожий на шмеля, влетел в окно и плюхнулся ей в горло; это был тот самый, которого она посылала, чтобы отпугивать скот и лошадей. Когда Молл умерла, они не смогли вынести гроб через дверь, потому что у него была стальная защелка; им пришлось вынести его в окно.


OceanofPDF.com


ЛЕГЕНДА О ТРУБКЕ, автор Ланселот

Впервые опубликовано в журнале The Hesperus and Western Miscellany , июль 1828 года.

Примерно 40 лет назад, одним из тех дождливых и сухих вечеров апреля, которые так распространены в некоторых частях Пенсильвании и которые можно назвать ничем не примечательными (ведь вместо обычной и приятной погоды она постоянно меняется, и переменчивее, чем призматическое стекло или флюгер), в один момент может идти проливной дождь, промочивший вас до нитки, а затем, возможно, наступит солнечный час; но как только вы начинаете наслаждаться его бодрящим эффектом и чувствовать его благотворное влияние, вас встречает резкий, пронизывающий кожу северный ветер, сопровождаемый смесью дождя и мокрого снега, который, словно разрушая равновесие черепа и раздражая нас до предела, безнаказанно играя неприятную и диссонансную мелодию у нас в зубах:

В один из таких вечеров Ганс Брадин возвращался домой из поездки в тогдашний Форт Питт, пребывая в меланхоличном и подавленном настроении из-за неудачи в тот день с продажей урожая. Неуверенная погода делала его раздражительным и капризным. До наступления ночи оставалось совсем немного, и Ганс понимал, что в таком состоянии ему будет невозможно пройти мимо Пещеры Волшебника, которая находилась прямо на пути домой и которую ему придётся преодолеть после наступления темноты. Поэтому, чтобы поднять себе настроение, он выпил зелье из странно сконструированной бутылки, которую достал из кармана, специально предназначенного для неё в седле вьючного рюкзака. Кстати, в те времена всё делалось с какой-то целью.

Подкрепившись, он с ещё большей смелостью погнал коня вперёд, подбодренный «необходимым», пока не приблизился к пещере на расстояние, равное миле ирландца. Там, почувствовав, что его силы и мужество иссякают, он остановился; подкрепившись большим количеством крепких напитков, он снова двинулся вперёд. Но бутылка не всегда является истинным источником мужества; так было и с Гансом: чем ближе он подходил к пещере, тем больше мужество покидало его. Он попытался спеть свою песню и, в общем-то, прошёл первый куплет без каких-либо существенных отклонений от оригинала, но второй был совершенно фальшивым; с правильной высоты он опустился до какой-то дрожащей мелодии, которая идеально совпадала с волнением его тела. «Как холодно», — пробормотал Ганс, его зубы, стуча друг о друга, издавали печальную музыку; «Как холодно», — снова пробормотал Ганс. «В такой момент, как сейчас, компаньон, пусть даже и невзрачный, был бы кстати, ведь в трудную минуту плохая компания лучше, чем никакая: если бы я только мог сейчас насвистывать мелодию, я не сомневаюсь, что это немного подняло бы мне настроение; но я так ужасно замерз, что это довольно сомнительно — я все же попробую — но ничего не получится; это как курить трубку без огня и табака. Ужас! Как холодно! Я дрожу, как лист осины, и мои зубы издают такой же шум, как измученная ветром лошадь на полном галопе! Мне никогда в жизни так не было холодно! Нос как кусок льда… Как же мне не повезло потерять трубку в городе! Если бы она была у меня сейчас, я был бы очень весел. Да, она бы сделала меня таким же радостным, как… как… король. Как бы я хотел иметь ее сейчас; я бы отдал за нее доллар».

«Что ты говоришь, Ганс Брадин?» — раздался странный, резкий голос. Ганс понял, что это волшебник, так как тот находился прямо напротив пещеры; поэтому он сделал вид, что не слышит его, и посмотрел или попытался посмотреть в другую сторону; но Венификус (так звали волшебника) не привык к тому, чтобы его оскорбляли или отталкивали; поэтому он снова закричал. Ганс знал, каково это — разозлить его, и повернулся, направив взгляд в сторону, откуда доносился голос. Он чуть не упал с лошади; Он был поражен видом волшебника (он видел его впервые), который, к тому же, не был очень неприятным на вид человеком. — «Когда я огляделся, — по словам самого Ганса, — я увидел невысокого, тучного человечка с очень большим животом, который поддерживал крепкий кожаный пояс, украшенный магическими знаками. Его ноги были короткими и такой огромной толщины, что меня удивило, что он вообще мог ходить. У него была самая маленькая голова, которую я когда-либо видел, посаженная, или, скорее, спрятанная между парой широких плеч; большие серые глаза, которые сияли, как два огненных шара; рот, совершенно непропорциональный размеру его головы, тянущийся от уха до уха, и очень выдающийся нос, вздернутый в форме крюка для горшка. Но все это было ничто по сравнению с его трубкой. Боже мой, какая трубка! Это была самая большая трубка в мире! Она меня по-настоящему напугала».

Маленький человечек сидел на крыше своей пещеры примерно в тридцати футах над тем местом, где стоял Ганс, и его трубка доставала до самой дороги. Чаша была размером примерно с бочку и с легкостью вместила бы полтора бочонка табака. Ствол или трубка были сделаны из синего стекла, что ясно говорило о том, что они не земного производства, а у основания, или в месте соединения с чашей, они были толщиной с человеческое тело и сужались к острию диаметром около двух дюймов. Теперь я уже не удивлялся тому, почему рот волшебника такой большой. Венификус мудро булькнул в ответ на мое удивление и повторил свой прежний вопрос. Я едва знал, что ответить, но, зная, что он будет недоволен, если я не отвечу, я полноватым голосом сказал ему, что мне нужно. «О! Это всё, Ганс Брадин, это всё? Это немного: мы постараемся предоставить тебе трубку; но послушай, Ганс, есть ли у тебя когда-нибудь трубка с табаком? Моя трубка почти закончилась, и я хотел бы немного покурить, прежде чем отправиться в свою пещеру».

Ганс был ошеломлен — «трубка, полная табака», — «немного табака», — пробормотал он про себя. В тот день Ганс потратил все свои деньги на табак для стариков, и хотя он знал, что дома табака нет, он не колебался, а щедро выложил весь свой запас Венификусу, который принял его с хмурым, черным как полночь, лицом и воскликнул громовым голосом: «Что, это ты, Ганс Брадин, это ты! Ты, предлагающий мне эту маленькую порцию табака! Не повезло тебе, ты думаешь, этого хватит, чтобы наполнить мою трубку? Дай мне немного, сын мира, этого совсем недостаточно!»

Ганс, дрожа и испуганный, сказал ему, что это всё, что у него есть, и рассказал о своей неудаче в тот день на рынке. Венификус лишь притворился рассерженным, чтобы проверить Ганса, и, смеясь, бросил часть табака в чашу трубки. И вот! этот маленький кусочек табака, этот клещ, разбух, разросся, увеличился в размерах и становился всё больше и больше, пока трубка не наполнилась полностью. Он сам загорелся и начал курить. Закончив, он вскочил, произнёс несколько слов, которые Ганс не понял, и трубка исчезла. Затем Венификус спустился вниз, несмотря на свою полноту, с такой ловкостью, с какой Ганс мог бы сделать это сам. Подойдя ближе к Гансу, он велел ему следовать за ним, но не говорить ни слова, пока к нему не обратятся. Затем он повёл Ганса в длинный извилистый коридор на большое расстояние, пока тот не дошёл до того, что казалось концом; здесь он остановился, развёл костёр и произнёс над ним несколько слов. Затем огонь погас, и прямо там, где он горел, открылся проход; вниз упал маленький человечек, вниз упал Ганс, и проход закрылся за ними.

Они подошли к концу своего путешествия. Ганс огляделся и обнаружил себя в большой комнате. Она казалась почти квадратной, размером в милю, и была полностью заполнена трубками всех размеров и видов, и, по привычке, со всех уголков земного шара. «Ганс, — сказал волшебник, когда удивление Ганса утихло, — ты сегодня поступил как мудрый и щедрый человек, и я собираюсь тебя вознаградить. Видишь все эти трубки? Что ж, теперь можешь выбрать любую из них и научиться всегда угождать всем; ибо если бы ты не поступил так, как поступил, я бы засунул тебя в свою трубку и выкурил бы тебя».

Затем Ганс выбрал самую маленькую трубку, какую только смог найти; она была стеклянной; и, взяв её, он замер, рассеянно глядя на неё. «Ганс, — сказал Венификус, — ты боишься, что тебе не хватит табака, чтобы набить трубку (она была размером с бушель), но не волнуйся; вот немного того, что ты мне дал; когда вернёшься домой, брось это туда, ты скоро увидишь эффект, и тебе больше никогда не будет не хватать табака». Затем он вывел Ганса наружу пещеры к его лошади. Ганс сел на лошадь и благополучно добрался до дома той же ночью.

Слава о чудесной трубке распространилась по всей стране; все стекались, чтобы увидеть ее, но Ганс не хотел угождать любопытству никого, рассказывая легенду о трубке, пока я его не уговорил; и, не желая оскорблять старого друга, он доверился мне, рассказав вышеизложенное, и его потомки до сих пор владеют этой чудесной трубкой.

OceanofPDF.com


«Справедливый человек» Синтии Уорд

Оригинал статьи был опубликован в журнале Galaxy № 6, ноябрь 1994 года.

Внезапный лязг нарушил тишину святилища Алиши. Она жестом прекратила действие своего заклинания стража. Затем она повернулась от загроможденного каменного рабочего стола к зеркалу на стене. Еще один жест, и серебряное стекло превратилось в окно во внешний мир.

В зеркале отражалась часть ее рва, или широкой грязной траншеи, которая когда-то была рвом. Засуха уничтожила всех обитателей рва, кроме одного. Выжившее чудовище, напоминавшее двадцатифутовую зеленую саламандру, нападало на варвара, размахивающего мечом.

Алиша вздохнула. Горожане снова преследовали её.

Всякий раз, когда засуха или суровая зима опустошали землю, жители Тилдана обвиняли Алишу и пытались убить её. Сначала она пыталась убедить жителей деревни, что не имеет никакого отношения к климату, и пыталась завоевать их доверие, предлагая лекарства, от которых они не могли отказаться. Наконец она признала, что её попытки тщетны, и отказалась от них. Но горожане не сдавались. Они нападали на её крепость всякий раз, когда наступали трудные времена. На этот раз, казалось, они изменили свои методы, объединив свои скудные ресурсы, чтобы нанять воина.

Алиша внимательно изучала их чемпиона, высокого, мускулистого западного варвара. Он без видимых усилий владел большим мечом, его длинные желтые косы развевались при каждом ударе. Его глаза сверкали, как ледяные осколки. Его кольчужная туника блестела на солнце до зеркального блеска, но кожаные сапоги были почти полностью скрыты блестящей, липкой грязью. Его обнаженные, широко расставленные ноги поднимались из грязи, как стволы деревьев, толстые, темные и узловатые.

Алиша подумала о волчьей стае, и в зеркале отобразились ее серые стражи, лежащие неподвижно, с пернатыми стержнями, торчащими, словно смертоносная пшеница, из ребер и глаз. Кровь была черной на желтой траве.

Алиша прикрыла глаза рукой. Серебристые очки погасли.

Она обратила свои мысли к деревне, и в зеркале отобразилась узкая грунтовая улочка, застроенная обветшалыми домиками. Собаки и дети неподвижно сидели на улице. Женщина, сгорбившись, сидела на скамейке, кормила ребенка грудью и плакала. Мужчины с опущенными плечами брели по пыли по щиколотку, поднимая толстые клубы, которые оседали лишь несколько минут.

Алиша закрыла глаза. Когда она открыла их, серебряные очки снова показали убийцу.

* * * *

Хотя Дреллан наносил удар изо всех сил, его стальной меч не мог пробить нефритово-зеленую шкуру демона. Демон бросился вперед, его длинные челюсти раскрылись, обнажив клыки размером с охотничий нож. Дреллан попытался отскочить назад. Грязь удержала его ноги, и он упал. Огромные челюсти с грохотом сомкнулись в нескольких сантиметрах над ним, и он погрузился в теплую, вонючую грязь. В ярости он ударил мечом. Лезвие отскочило, не оставив царапины, но отбросило челюсти в сторону, прежде чем они успели сомкнуться в его плоти. Когда голова демона потянулась назад для очередного удара, Дреллан яростно взмахнул вверх. Длинный клинок скользнул между зияющими челюстями и глубоко вонзился в нёбо.

С оглушительным воплем демон поднял голову, вырвав меч из руки Дреллана. Тот попытался отползти. С каждым движением он всё глубже погружался в грязь; но, добравшись до берега, он пополз вверх по земляному склону. Задыхаясь, он лежал рядом со своим брошенным луком и пустым колчаном и наблюдал, как чудовище корчится в предсмертной агонии. Клянусь Трасгеном Громовым Владыкой, его шкура могла бы отразить его стрелы и противостоять его широкому мечу, но пока его пасть была открыта, демон был так же беззащитен, как человек!

После того как демон перестал дергаться, Дреллан подождал несколько мгновений, прежде чем вернуться к рву. Затем, уперев ногу в огромную голову, он протянул руку между рядами мокрых клыков, схватил рукоять и высвободил свой широкий меч.

Клинок был черным от густой крови, а тело Дреллана – черным от липкой грязи. Он яростно тряс руками, но грязь прилипала к нему намертво. Впрочем, он был не грязнее, чем в бою.

Дреллан пробирался сквозь грязь к приземистой, круглой каменной крепости, к большому деревянному разводному мосту с маленькой дверью. Он уставился на блестящую ручку двери, отлитую в форме змеи, готовой к нападению. От его прикосновения металлическая змея непременно оживет, извиваясь с неестественной силой и вонзая ядовитые клыки ему в плоть. Он не попадется на эту уловку! Он отрубил голову змеи. Она была полой, из латуни.

Дреллан взял рукоять своего широкого меча обеими руками и замахнулся на дверь. От удара клинок и руки впились в плечи. Дверь была из толстого дуба. Он рубил. Щепки летели во все стороны. С его лица стекал пот.

Когда дверь открылась, Дреллан увидел каменный коридор, пустой, за исключением нескольких невесомых парящих шаров водянисто-зеленого света. Дреллан шагнул в коридор и отскочил назад. Каменный блок, шире его роста, рухнул туда, где он стоял мгновение назад.

Дреллан рассмеялся. Уловки ведьмы были очевидны. Убить её было бы так же легко, как соблазнить трактирщицу. Шаману его клана потребовалось пять минут, чтобы залечить небольшую рану; цирковым волшебникам — две минуты, чтобы создать простую иллюзию. Дреллан схватит ведьму быстрее, чем она успеет наложить такое сложное заклинание, как заклинание смерти.

Дреллан испытывал презрение к ведьме, а также к жителям Тилдан-тауна. Он всегда считал цивилизованных людей изнеженными, и вчера его мнение с лихвой подтвердилось. Он приехал в крошечный городок в поисках таверны, и к нему явились видные горожане, пообещав прибыль от урожая за три года, если он убьет ведьму. Он сказал: «Я возьмусь за эту работу, если вы заплатите мне пожизненной долей вашего урожая, лучшим домом в вашем городе и лучшей из ваших дочерей».

«Восстановите справедливость в отношении ведьмы, — сказал мэр, — и всё, о чём вы просили, будет вам».

Жители деревни начали перешептываться о своих неудачных попытках нападения и изгнания нечистой силы, а Дреллан рассмеялся и постучал по рукояти своего широкого меча. «Достаточно куска стали, чтобы изгнать из нее нечистую силу».

Подняв меч, Дреллан проскользнул в коридор. Когда странный зеленый свет окутал его кожу, он внезапно почувствовал, что попадает в затопленный замок.

* * * *

В самом сердце крепости Алиша наблюдала, как варвар входит в ее дом, и приняла решение. Она подняла руки и жестом разорвала магические нити своей защиты. Паутина защиты, на создание которой ушли часы, распалась в считанные секунды.

Алиша была травницей, лесной ведьмой, но у нее были и другие ресурсы. Она обратилась к целительству, потому что это искусство было наиболее далеко от некромантии, которой она научилась у своей матери, одной из могущественнейших волшебниц древнего Резтакеля. Мрачные заклинания матери ужасали ее, и когда мать заговорила о помолвке с могущественным поработителем душ, она сбежала далеко-далеко.

Алиша открыла шкафчик, в котором лежал единственный предмет — небольшой пустой хрустальный кувшин с горлышком, похожим на трубу, длинным и тонким, расширяющимся в широкий колокол. Она отнесла кувшин к своему каменному рабочему столу и поставила пробку на редкое свободное место среди перегонных аппаратов, ретортов, ступок и грязной посуды. Тонкое горлышко кувшина ощущалось в ее левой руке как сосулька.

Алиша услышала слабый стук и посмотрела в зеркало. Она увидела варвара, стоящего с наклоненной головой и прислушивающегося к тому, как он стучит рукоятью меча по двери ее святилища. Он резко взмахнул ногой. Дерево раскололось, словно тонкая доска из пергамента, когда варвар ворвался в комнату.

« Гори в аду, ведьма! » — воскликнул он и бросился на неё с поднятым мечом.

Алиша взмахнула правой рукой, пальцы сжались, словно маня его. Когда кончики ее пальцев коснулись ладони, варвар замер, подняв одну ногу в воздух, словно статуя бегущего человека.

Его глаза вытаращились, а лицо побледнело. Он выдавил из себя: «Не может быть!»

Алиша сжала кулак, и варвар рухнул вперед, словно дерево, срубленное с корнем. Он ударился об пол с громким, мясистым треском, как кусок говядины, упавший с крюка коптильни. Его меч зазвенел о камень, как колокол.

Жизнь была хрупка, разрушение — быстротечно. Разве Резтакель Великолепный, город, существовавший десять веков, не был превращен в почерневшие руины за один день в результате борьбы Алиши за освобождение от заклятий ее матери? Их битва напомнила Алише о том, что больше всего пугало ее в колдовстве матери — прилив возбуждения, вкус власти, сильное удовольствие от разрушения.

Это удовольствие все еще пугало ее. И хотя она понимала, что ее желание тщетно, она надеялась, что ей больше не придется убивать.

Алиша поднесла сжатый кулак к горлышку кувшина, расслабила пальцы и тут же прикрыла горлышко ладонью. Она заткнула кувшин пробкой, не позволив горлышку полностью открыться.

Внутри хрустального кувшина клубилась тонкая дымка, серая с красными прожилками. Она извивалась и переплеталась, кружась странными, резкими движениями.

Труп превратился в слой пыли, напоминающий фигуру человека, на полу. Алиша взяла метлу и смахнула сухой бледный порошок на грязную тарелку, чтобы выбросить его позже.

Затем она, используя заклинание, подняла себя и кувшин с душами на крышу, чтобы призвать четыре ветра и выторговать дождь.

OceanofPDF.com


«Демоны — лучшие друзья упырей», автор М.Н. Брайнс.

Оригинал статьи был опубликован в журнале Tales of the Talisman , лето 2010 года.

Я сидела за столом, закинув ноги на спинку кресла, читала детектив в мягкой обложке и пыталась решить, легче ли было иметь дело с бутлегерами времен сухого закона, описанными в книге, чем с культистами вуду, к которым я привыкла, когда открылась дверь. Готовясь к обычным жалобам на порчу мебели, я сначала не заметила, что это был не мой партнер.

В дверях стояла пожилая пара, оба в сапогах, джинсах и клетчатых рубашках, словно бывшие участники родео. Он оглядел это место, как старая дева осматривает бордель. Я не был уверен, презрение ли это к чужим слабостям или тоска по старым добрым временам.

Но она улыбнулась и подошла прямо к столу.

«Вы мистер О'Брайен, частный детектив?»

«На самом деле, я не детектив. Мы занимаемся исследованием паранормальных явлений. Но если ваша проблема связана со сверхъестественным, мы можем помочь».

Она кивнула, но он бросил на нее суровый взгляд. Я указала на выцветшие кресла, которые мы оставляли для клиентов.

"Могу я чем-нибудь помочь?"

«Ты хочешь рассказать об этом, Эверетт?»

«Нет, Сара, это твоя идея. Ты можешь смело её реализовать».

«Что ж, мистер О'Брайен…»

«Зовите меня Эд».

«Эд, у нас есть гранитный карьер неподалеку от Флоренции…»

«Так было на протяжении многих лет», — вмешался Эверетт.

Она кивнула. «Да, и мы пытаемся продать это место…»

«Хорошо зарабатывал, но пора двигаться дальше», — сказал Эверетт.

Она нахмурилась, но продолжила: «Но вскоре после того, как мы выставили дом на продажу, начали происходить ужасные вещи. Сначала пропала наша кошка. Потом кто-то убил наших собак».

«Раздавили их, словно мачете». Он покачал головой. «Не могу терпеть, чтобы кто-то так обращался с животным».

«Да, и лошади тоже. Расскажи ему про лошадей, Эв.»

Он наклонился вперед в кресле. «То, что они сделали с лошадьми, невыразимо. Я старый работник ранчо, и мне не чужда кровь. Но было видно, что тот, кто это сделал, сделал это еще живым и невредимым. Мы звонили шерифу из-за собак, а потом из-за лошадей. Оба раза помощник шерифа сказал, что это, вероятно, какая-то странная секта или, может быть, подростки, ищущие острых ощущений. Но разве школьники, опрокидывающие коров, когда-либо так изуродовали лошадь?»

«И что еще хуже, — сказала она. — Заместитель шерифа заявил, что они ничего с этим делать не будут».

«А почему бы и нет?» — спросил я.

«Мы живем слишком далеко от центра округа. Они не могут каждую ночь дежурить там, тем более что проблемы возникают, может быть, раз в месяц. Нам нужно, чтобы вы выяснили, кто это делает, и заставили их прекратить».

Я обратила внимание на их выцветшие джинсы и такие же выцветшие волосы. Но нуждающиеся люди, которые не могли заплатить, уже слишком много раз обманывали нас в прошлом. У Энн, может быть, и доброе сердце, но я могла думать только о стопке неоплаченных счетов в ящике стола.

«Прежде чем мы сможем приступить к вашему делу, нам потребуется предоплата».

Старик вытащил из кармана джинсов пачку купюр и выдал мне десять штук.

«А тысячи долларов достаточно?»

Я на мгновение уставился на эту кучу. Бен Франклин смотрел на меня в ответ.

«Наверное, гранитный бизнес довольно прибылен».

Он кивнул.

«Да, тридцать лет назад мы начинали как медный рудник, но через некоторое время качество руды ухудшилось. К счастью для нас, примерно в это же время начался настоящий строительный бум».

Она продолжила.

«Вы же знаете, как в Финиксе засушливо. Люди начали сажать газоны из щебня вместо травы. Это не только экономило воду, но и избавляло от необходимости косить. Довольно скоро у большинства новых домов дворы были выложены декоративным щебнем. Можно сказать, мы заложили основы этой отрасли».

Он погладил её руку.

«Но теперь пришло время насладиться плодами нашего труда».

Она улыбнулась.

«Он имеет в виду, что ему надоело вставать в четыре утра и весь день терпеть идиотов-водителей самосвалов в жару».

«Тридцать лет — это долгий срок, Сара. Я бы хотел отдохнуть, пока ещё могу это ценить».

Я сунула деньги в ящик, чтобы они могли усмирить эти дикие и ненасытные купюры. Затем я сделала им расписку. В процессе написания я спросила: «Значит, проблема началась, когда вы выставили квартиру на продажу? Вам поступали какие-нибудь предложения?»

Он кивнул.

«Да, крупная корпорация с восточного побережья. Но, похоже, сделка не состоится».

«Из-за насилия?»

«Нет, они не уверены, что смогут добиться желаемых продаж и окупить вложенные средства».

Она наклонилась вперед.

«Когда мы решили продать заведение, Эверетт сократил график работы до двух дней в неделю. Продажи резко упали. Я постоянно говорю ему, что нам следует вернуться к старому расписанию, но он предпочитает проводить время в индейском казино».

«Я тебе постоянно говорю, женщина, мы надрывались тридцать лет. Давай наслаждаться жизнью, пока можем. У нас сейчас столько денег, что нет смысла изнурять себя, чтобы заработать ещё больше».

Это было как бальзам на мои уши. Я раздал визитки. Потом спросил, как к ним добраться. Это было довольно далеко.

«Мы с партнёром сегодня днём приедем осмотреть это место, если вы не против».

Он нахмурился. «Нет, а как насчет завтра? Сегодня день казино».

«Эверетт, они убили всех наших животных. Возможно, мы следующие». Она посмотрела на меня. «Я буду там. А ты просто приезжай, когда сможешь».

* * * *

В тот же день после обеда мы выехали. Дорога по шоссе до поворота оказалась долгой, а затем превратилась в грунтовую дорогу, проходящую через пустыню, где росли лишь невзрачные кусты мескита и разбросанные кактусы сагуаро.

В нескольких милях от шоссе дорога поднималась на холм. Внизу, в небольшой долине, раскинулась шахта. Мы остановились рядом с маленьким жестяным сараем возле автомобильных весов.

Дно долины было усеяно грудами отвалов. Рядом с грудой щебня стояла огромная машина. Кто-то, управляя большим фронтальным погрузчиком, высыпал ковш валунов в бункер с одного конца, а конвейер с другого высыпал на кучу измельченный гранит. В этом месте было жарко и пыльно. Не было видно ни одного дерева или куста выше моего колена.

Вдали виднелся аккуратный маленький домик с цветочными ящиками на окнах. Рядом стоял красный сарай, огороженный белой оградой для лошадей. Эта картина посреди бесплодной пустыни шахты напоминала пейзаж, начатый художником-пейзажистом на большом чистом холсте, но так и не закончившим ничего, кроме дома и сарая.

Человек, управлявший погрузчиком, помахал рукой и подъехал к нам. Мы подождали и увидели Сару, одетую в тот же наряд, что и утром, только с соломенной ковбойской шляпой. Она остановила большую машину на ближайшей бетонной площадке между резервуаром для воды и весами, затем спрыгнула и направилась к нашей машине.

«Она, должно быть, моложе, чем выглядит», — сказал я.

«Любой, кто живёт на краю пустыни, очень скоро превратится в засохшую вяленую говядину, бедняга».

Я улыбнулся в ответ. Энн была моей напарницей, во многих смыслах. Мы вышли из машины, и я представил её Саре.

Она махнула рукой в сторону панорамы.

«Кажется, ничего особенного, но отсюда вывезли огромное количество материала. Эта долина раньше была холмом».

«Впечатляет», — сказал я.

Энн спросила: «Где нашли собак?»

Сара указала на дом. «Прикованы цепями снаружи, прямо там, где мы их оставили».

«Вы же живёте на территории объекта, верно? Вы что-нибудь слышали?»

«Нет, это был Хэллоуин, и мы поздно вечером были в городе на вечеринке. Когда вернулись домой, нашли собак. Это было ужасно».

«Когда произошли остальные инциденты?»

Она назвала нам даты, и Энн записала их в блокнот. Было несколько случаев, примерно раз в месяц, когда убивали животных или повреждали оборудование. Но они ничего не слышали и ничего не видели до тех пор, пока всё не закончилось.

«Мы перепробовали всё, чтобы это остановить. Мы запирали ворота после наступления темноты; весь периметр огорожен забором. После того, как они убили наших питомцев, мы завели пару сторожевых собак и выпускали их гулять по территории после закрытия. Но и они тоже погибли. Самое странное было то, что каждый раз, когда что-то случалось, эта бетонная площадка оказывалась мокрой. Они каждый раз поливали её из шланга и обычно оставляли воду включенной. Нам приходилось наполнять бак на следующее утро».

Энн опустилась на колени, чтобы осмотреть потрескавшийся бетон, а я продолжал расспрашивать нашего клиента.

«Компания, которая сделала предложение о покупке, оказывает на вас давление, чтобы вы снизили цену?»

«Нет, они на самом деле согласились на нашу запрашиваемую цену. Но они обзванивают наших клиентов, и никто не хочет предварительно заказывать сотни тонн камня. Этот материал используется в строительстве, понимаете? А строительство приостановлено. И поскольку мой муж настоял на закрытии большую часть недели, большинство наших оставшихся клиентов перешли на использование камня других цветов с других рудников, которые доступны по мере необходимости, а не только тогда, когда Эв захочет работать».

«А как насчет недовольных родственников? У вас есть неблагодарные дети или сумасшедшие дяди?»

Она улыбнулась.

«У нас нет сумасшедших дядей, но есть двое взрослых детей. Наш сын, Уильям, живет в Нью-Йорке. Он биржевой брокер. Иногда он приезжает на Рождество, скорее чтобы спрятаться от холода, чем чтобы по-настоящему навестить нас. Обычно он останавливается на курорте в городе. У нас также есть дочь: Мэри».

«Где она живёт?»

«Э-э, кажется, в Апачи-Джанкшен. Мы не видели её с тех пор, как она вышла замуж шесть лет назад. Мы не были на свадьбе. Она вышла замуж за ведьму».

Энн внезапно заинтересовалась нашим разговором.

«Вы имеете в виду викканку?»

Сара пренебрежительно махнула рукой.

«Викканка, ведьма, как угодно. Мы воспитали её хорошей девочкой, отправили в католическую школу и всё такое, а как она нам отплачивает? Она закрутила роман с каким-то парнем в чёрном и танцует голой при лунном свете. Она даже не хотела выходить замуж у священника; ей пришлось всё это обвенчать на какой-то большой языческой церемонии в горах. Наверное, они были голыми».

«Животных убивают при лунном свете. Мне это кажется каким-то жертвоприношением», — сказал я.

Но Энн покачала головой.

«Виккане не приносят в жертву животных. Им это не свойственно. Их философия выражается фразой: „Если это никому не повредит, делайте, что хотите“. Многие из них — вегетарианцы и пацифисты».

«Да, но как насчет ведьмы?»

«Ты, как и большинство, зациклилась на стереотипе Хэллоуина о какой-то старухе в остроконечной шляпе. И вообще, она сказала, что этот парень был ведьмой».

«Вы имеете в виду колдуна?»

«Нет, ведьма. Ведьмами называют всех, мужчин и женщин. Все эти колдуны — прямиком из Голливуда. Нет, викканка с такой же вероятностью может быть причастна к серии убийств животных, как и буддийский монах или какая-нибудь веганка из долины, которая ездит на гибриде с наклейкой PETA на бампере. Это просто противоречит всей их философии».

Я нахмурился и повернулся к Саре.

«А как насчет личных врагов?»

Она на мгновение задумалась, вытирая пот со лба цветным платком.

«Ну, есть еще Гранитная гора».

«Что такое Гранитная гора?»

«Это розничный склад щебня. Они хранят щебень из гранита разных цветов с различных шахт и перепродают его домовладельцам и ландшафтным дизайнерам. Раньше мы продавали им целыми грузовиками, но у нас возникли большие проблемы с оплатой, и Эв прекратил с ними сотрудничество. Мы просто больше с ними не работаем».

«Когда это было?»

«Может быть, год назад? Я точно не помню».

«Мы это проверим».

* * * *

В машине по дороге обратно в город Энн спросила, как я собираюсь их посмотреть.

«То же самое, что я делаю всё остальное. Используя свои потрясающие детективные навыки».

«Хорошо, Микки Спиллэйн, иди и сделай это. А я тем временем пойду изучу даты терактов и посмотрю, нет ли в них какого-либо оккультного значения».

Я отвёз её в офис и сверился со своей картотекой бывших посетителей, которую сохранил ещё со времён, когда мы управляли местной таверной. Иногда дело было не в том, кого ты знаешь, а в том, кто ты.

На карточке было написано «All-About Hauling», и я набрал номер.

«Жёлтый?» Голос был хриплым и накладывался на фоновый шум работающего дизельного двигателя.

«Привет, Билли, это Эд О'Брайен. Помнишь меня?»

«Вам удалось снова открыть Panther?»

«Нет, у меня сейчас другая работа, и мне нужна информация. Думаю, вы, как человек, работающий в сфере грузоперевозок, — мой лучший источник. Что вы можете рассказать мне о Гранитной горе?»

«Они разорены или близки к этому. Этот мерзавец, которому принадлежит это место, должен мне кучу денег за доставку камня, но он так сильно задолжал шахтерам, что никогда мне не заплатит. Я уже давно перестал баллотироваться на его место».

«Как вы думаете, он опустится до того, чтобы убить чужих собак, чтобы отомстить владельцу карьера, который перекрыл ему поставки гранита?»

«Если бы он этим занимался, ему пришлось бы убить половину собак в округе. Большинство людей и так не станут с ним связываться, особенно если они умны. И даже такие идиоты, как я, в конце концов одумаются. Нет, Боб не из тех, кто мстит. Он настолько нечестен, что если бы ему пришлось что-то сделать с чужими собаками, он бы их не убил. Он бы придумал, как их украсть, а потом попытался бы выдать за породистых где-нибудь еще, даже если бы потерял на этом деньги».

«Хорошо, Билли. Спасибо, дружище.»

«Без проблем. Эй, дай знать, когда снова откроешь «Пантеру», ладно?»

* * * *

Я спорила с Энн, утверждая, что это должен быть зять, но она категорически заявила, что викканка так бы не поступила. Но когда дело доходит до мести, люди редко позволяют своим личным убеждениям встать на пути. Я позвонила Саре, узнала адрес её дочери и поехала туда.

Это был односекционный трейлер в районе, где признаком статуса считался двухсекционный трейлер. Припаркованная перед ним машина выглядела так, будто ей не место на свалке металлолома. Я припарковался рядом, вышел и постучал в дверь. Изнутри донесся детский плач.

Мне пришлось постучать ещё два раза, прежде чем мне открыли. Дверь открыл молодой человек в запятнанном спортивном костюме и с трёхдневной щетиной. У него на руках был плачущий ребёнок, и он пытался уговорить его бутылочкой, но тот не хотел пить. Я попытался вручить ему визитку, но он лишь мельком взглянул на неё.

«Да?» — его глаза молили о пощаде.

«Я искал Мэри?»

Он покачал головой, подпрыгивая в такт с головой ребенка.

Позади него, в хаосе небольшого трейлера, заваленного игрушками и грязной одеждой, прошел еще один маленький ребенок, держа в руках игрушечный грузовик.

«Папа, это мама?»

«Нет, сынок.»

«Хорошо». Ребенок снова ушел.

Наконец-то мужчина приучил ребенка к бутылочке и заставил его перестать кричать. Он пригласил меня войти. Мы сели за облупившийся стол из ламината на кухне, где все горизонтальное пространство было завалено грязной посудой.

«Могу я предложить вам что-нибудь выпить?» — спросил он.

«Нет, спасибо». Но он заметил мой взгляд на эти кучи.

«Я работаю по ночам, и мне довольно сложно справляться с этим бардаком».

«Когда вы спите?»

«Когда я это выясню, я вам сообщу».

«Как давно её нет?»

Он посмотрел на мальчика, который сидел у него на коленях и сосал бутылочку.

«Шесть месяцев, наверное. Но кажется, что прошло гораздо больше времени».

"В разводе?"

«Нет, ей было все равно на такие мелочи, на то, что она называет рабскими цепями общепринятой морали. Она просто убежала, и с тех пор мы ее не видели».

«Она что, какая-то сумасшедшая марксистка?»

«Нет, но было бы лучше, если бы это было так. Наверное, это моя вина. Она выросла в тепличных условиях, а потом мы познакомились в колледже на антивоенном митинге. Она была в какой-то группе, вроде «Студенты за справедливое общество». Они собирались изменить мир, покончить с бедностью и угнетением и всем этим. Большинство из них, наверное, сейчас работают в торговом центре. Я бы тоже хотел там работать».

Ребенок громко отрыгнул и снова принялся за молочную смесь.

«Мы с Мэри начали встречаться, и я познакомил её с колдовством. Идея всеобъемлющего духовного мира в гармонии с природой была именно тем, что она искала всю свою жизнь. Она жаловалась на своё воспитание в католической церкви: сплошная помпезность и церемонии, но никакой силы. Если ты не священник, всё, что тебе оставалось, — это наблюдать. Концепция религии, где каждый из нас — священник или жрица, меня очень привлекала».

«Так почему же она ушла? Куда она отправилась?»

«Я не знаю, куда она ушла, но знаю, почему. Главное правило в колдовстве — не причинять вреда другим. Мы очень настаиваем на использовании и обучении только белой магии».

«Значит, черная магия — это все, что может причинить вред другому человеку?»

«Да. Но ей не нравилось это ограничение. Она утверждала, что вред относительен, что эффективность действия следует оценивать не по тому, причиняет ли оно кому-либо вред, а по тому, какое благо оно приносит наибольшему числу людей. Она постоянно несла чушь, почерпнутую из курса философии, чтобы оправдать свои действия. Ей нравилось добиваться своего, и если это кого-то задевало, она не проливала много слез. Она всегда хотела расширить границы дозволенного, пока это кому-то помогало, или, по крайней мере, пока это было запланировано».

«Значит, она какая-то ведьма, занимающаяся черной магией?»

«Нет, хуже того. Викка показалась ей слишком умеренной, поэтому некоторое время назад она связалась с группой сатанистов. Она пыталась уговорить меня прийти на их черные мессы. Она говорила, что у них есть настоящая сила, и они не боятся ее использовать. Но я не хотел связываться ни с чем подобным. А она говорила, что я слаб, слишком скован ожиданиями приличий общества, чтобы достичь своего истинного предназначения».

Он усмехнулся. «Не уверен, что высшее общество уже готово считать виккан своими членами». Но его улыбка исчезла, когда он взглянул на горы посуды и грязной одежды, которые, похоже, стали его истинной судьбой.

«Так в чём же именно заключалось её представление о своей судьбе?»

Он пожал плечами. «Не знаю. Казалось, всё в её жизни вращалось вокруг власти, власти творить добро, или, по крайней мере, того, что она считала добром. Она хотела изменить мир, сделать его лучше. Она верила в Бога, просто не думала, что ему это действительно важно, понимаете? Она хотела сделать мир лучше, и если для этого ей приходилось задевать чьи-то чувства, то этим чувствам не стоило мешать».

«Значит, она хочет лучшего мира, но забота о собственных детях не улучшит ситуацию?»

Он криво усмехнулся. «Да, в последние несколько недель перед ее отъездом я жаловался на то, сколько времени она тратила на свои черные мессы, на посвящение, на все деньги, которые она тратила на мечи и магические принадлежности. Мне с трудом удавалось достать молоко для ребенка. Но она просто говорила: „Жертвы должны быть принесены ради общего блага“».

«В этом и проблема революционеров. Каждый должен чем-то жертвовать ради блага народа, особенно народ. Почему-то революции во имя народа, кажется, приносят только еще больше страданий».

Он кивнул.

Вошел другой парень. Его штаны были спущены до лодыжек и насквозь мокрые. Он оставил за собой небольшие следы воды на изношенном ковре.

«Папа, унитаз сломался. Вода не перестаёт течь».

Он вскочил и направился к другому концу трейлера, и ребенок снова заплакал.

* * * *

Когда я вернулся в офис примерно на закате, меня ждала Энн. Она закрыла книгу, которую читала.

«Я проанализировал схему нападений. За исключением первого, они всегда происходят в новолуние или непосредственно перед ним. Это оптимальное время для применения негативной магии, и в сочетании с тем, что первое нападение произошло в канун Дня всех святых, это означает, что наш подозреваемый…»

«Да, это дочь сатаниста. Она пытается использовать магию, чтобы убить пожилую пару, вероятно, думает, что оказывает миру услугу, не давая своему наследству растратиться в индейском казино».

Ее торжествующая улыбка сменилась растерянным выражением лица.

«Весь день я пытался понять, что это должен быть сатанист. Как вы это поняли, придумали имя и мотив?»

«Эй, это всё благодаря моим потрясающим детективным способностям. Что тут скажешь?»

«А как насчет чего-нибудь простого для разнообразия?»

Я пожал плечами. «Никто не идеален».

Она бросила взгляд на тени, сгущающиеся по углам от убывающего света заходящего солнца.

«Тогда нам нужно срочно выходить туда. Сегодня 30 апреля . Она наверняка сегодня ночью совершит последнее заклинание. Это Вальпургиева ночь , самая нечестивая ночь в году, отмечаемая жертвоприношениями и кровью. Все, что она делала, было подготовкой к сегодняшней ночи».

«Позвони им. Скажи им, чтобы убирались, держались подальше от дома», — сказал я. Пока она набирала номер, я достал свой автомат из ящика стола и проверил магазин. Тусклые серебристые наконечники патронов словно светились в угасающем солнечном свете. Я вставил его обратно в рукоятку и сунул в кобуру на плече.

Она подняла взгляд от телефона.

«Это Сара. Она одна. Эв угнал их грузовик и поехал в казино, а она не может уехать».

«Скажите ей, чтобы она подождала и заперла двери. Мы приедем, как только сможем».

Она на прощание дала ей несколько утешительных слов. Тем временем я вернулся к холодильнику и взял пару тонких сине-серебряных банок энергетического напитка и горсть батончиков мюсли, которые мы держали для слежки. Я засунул их в карманы куртки. Скорее всего, ночь будет долгой.

Мы поехали туда так быстро, как только могли, учитывая состояние дороги и нашего старого «Бьюика», прибыв уже после наступления темноты. Мы проехали мимо другой машины, припаркованной на обочине дороги чуть дальше от шахты. Я припарковался рядом с ней, и мы вышли.

Когда мы шли к маленькой весовой будке у дороги, я услышала какое-то пение. Это был женский голос, и меня немного вздрогнуло. Я надеялась, что это просто от холодного ночного воздуха пустыни.

Поднявшись на холм, мы увидели небольшую долину. В доме горел свет, как внутри, так и снаружи. Ближе к нам, на большой бетонной площадке, стоял погрузчик, припаркованный возле резервуара с водой.

В центре блокнота кто-то нарисовал мелом большую пятиконечную звезду. Энн назвала бы её пентаграммой. В центре звезды стояла на коленях фигура в чёрной мантии с капюшоном, похожей на ту, что можно увидеть на священнике в старом фильме или на ком-то, кто изображает волшебника на ярмарке эпохи Возрождения. Перед ними лежали меч, ручной колокольчик, книга и горящая свеча. Большая спортивная сумка лежала в пределах досягаемости. Фигура подняла руки над головой, и пение достигло кульминации. Раздался раскат грома, и рядом с пентаграммой появилась ещё одна фигура.

Вторая фигура была высокой, не менее десяти футов ростом, широкоплечей и красивой. Кудрявые светлые волосы ниспадали на плечи. На нем была туника невероятного цвета, как белье в рекламе отбеливателя, настолько яркая, что резала глаза.

Я вытащил пистолет и, взведя затвор, вставил патрон в патронник. Услышав звук, они оба резко повернули головы в мою сторону. Фигура в капюшоне указала на нас.

«Убейте их», — приказала она.

Огромная фигура падшего ангела словно растаяла. Ее черты лица стали волнистыми и искаженными, словно ее рассматривали на горизонте пустыни сквозь жар летнего дня. Они текли, а затем преобразовывались в черты двуногой ящерицы, дракона на двух ногах с головой, похожей на крокодилью, — сплошной мордой и зубами. Туника превратилась в чешую рептилии, обнажив зеленоватые, огромные, человекоподобные гениталии, свисающие между ног, словно раковая опухоль. Из спины выросли крылья, голые, как у летучей мыши, и покрытые фиолетовыми прожилками. Его руки превратились в смертоносные создания с тонкими, как кинжал, когтями, длиннее пальцев.

Демон завилял когтями и направился в нашу сторону. Я поднял оружие, но Энн схватила меня за руку.

«Это бесполезно. Эта штука — демон. Пулями, даже серебряными, ей не навредишь».

«Я не собиралась в него стрелять». Я прицелилась в фигуру в одежде. Она откинула капюшон назад, обнажив длинные темные волосы и уверенную улыбку.

«Нет!» — Энн оттолкнула мою руку. — «Ты не можешь её убить».

«Почему бы и нет?» — демон продолжал сближаться. У нас не было времени на такие споры.

«Скажем так, попытка совершить кровавое жертвоприношение в присутствии демона — это ОЧЕНЬ плохая идея. Позвольте мне этим заняться».

После этого маленькая женщина встала передо мной и подняла руку на приближающегося злодея, словно регулировщик дорожного движения.

«Стой!» — приказала она. «Проезд запрещен».

Существо остановилось в двух ярдах от нее, возвышаясь над ней. Его голос прогремел.

«ХА! Ты меня забавляешь, малыш. Я убью тебя последним!» Он наклонился вперед, вытянув когти и оскалив зубы. Я целился ему в лицо, с его слюнявого рта капала зеленая жидкость.

Когда мой палец сжал спусковой крючок, Энн дрожащим голосом скомандовала: «Именем Иисуса Христа из Назарета, повелеваю тебе уйти. Ты не можешь причинить нам вреда».

Демон тут же отступил назад, вытянув руки перед собой, словно пытаясь отпугнуть миниатюрную женщину. Мой палец на курке расслабился.

Дыхание у него было громким и затрудненным, и оно повернуло голову в сторону, словно глядя на что-то позади нас.

«Да. Я вижу, что вы под защитой. Но он — нет».

Оно сделало шаг ко мне, вытянув когти и издав чавкающий звук. Язык, похожий на змеиный, скользнул между его чудовищными зубами.

Но она рванулась вперёд, размахивая маленьким карманным Тетрадем, который всегда носила с собой. Однажды я посмеялся над ним, сказав, что ей следовало бы обзавестись кобурой на плечо. Демоница отпрянула от него, словно размахивала пылающим факелом, и я пожалел о своих легкомысленных словах.

«Держитесь подальше!» — предупредила она. «Вы должны повиноваться мне во имя Иисуса Христа. Уходите!»

Колдунья в пентаграмме рассмеялась. Это был глупый смех, как у пьяной школьницы.

«Я призвала его. Это мой раб. Он должен подчиняться только мне. Убей их! Сдирай с них кожу заживо! Пусть начнётся кровопролитие!» Затем она начала что-то бормотать, как я предположил, на латыни.

Демон снова попытался добраться до меня, но Энн держалась рядом с собой и своим Заветом между нами. Демон продолжал кружить, сбрасывая гнойную жидкость мерзкой дугой. Его огромные гениталии свисали, как висящая в воздухе.

«Думаю, мы оказались в ситуации, которую называют мексиканским противостоянием», — сказал я.

«Ненадолго», — ответила Энн. «Она вызывает другую».

Я посмотрел на пентаграмму. Колдунья стояла на коленях, совершая движения в воздухе над зажжённой свечой. Её голос продолжал звучать на странном языке. Я не мог разобрать слова, но тон предвещал неминуемую гибель.

«Когда их будет двое, я больше не смогу тебя защитить. Тебе лучше помолиться о принятии Иисуса, и сделай это как можно быстрее».

«Я не думаю, что это сработает», — сказал я. «Вы всегда с презрением относились к церквям, которые призывают людей произносить эту молитву спасения, как будто это волшебная формула. Вы всегда говорили, что люди становятся христианами, следуя за Иисусом, а не просто произнося молитву и продолжая жить как обычно».

«Просто произнесите молитву!»

«Я бы не был искренен. Мне не нужен Иисус. Я бы не просил стать учеником. Я бы просто просил, чтобы этот парень не избил меня до полусмерти».

«Молитесь, черт возьми!»

Внутри пентаграммы пение достигло кульминации. Раздался оглушительный эхо, и появилась вторая фигура в белом. Колдунья указала на нас.

«Убейте их», — сказала она. Затем она указала на дом. «Убейте их всех».

Вызванная фигура начала двигаться к нам, меняя форму и облик по мере продвижения.

Я оттянул курок пистолета большим пальцем.

«Нет!» — закричала Энн.

Другой рукой я достал из кармана сине-серебряную банку.

«Эй, Мэри!» — окликнул я колдунью. — «Как насчет прощального напитка?»

Я швырнул банку снизу вверх в её сторону. Она отскочила один раз от бетонной площадки и покатилась, остановившись чуть за пределами меловых линий пентаграммы. Она посмотрела на меня с непониманием, и я выстрелил в маленькую банку. Она взорвалась, разбрызгав свой напиток, насыщенный кофеином, по бетону.

Оба демона остановились, словно я щелкнул выключателем. Они резко повернули головы и уставились на мокрое пятно на тротуаре, на то место, где смыло меловой угол пентаграммы.

«Нет!» — закричала колдунья.

Два демона бросились на неё. Она схватила меч и отчаянно попыталась ударить одного из них, но это оказалось бесполезным. Демоны схватили её за руку и взмыли в небо, увлекая за собой её, их огромные крылья хлопали, когда они набирали высоту. Мы ещё долго слышали её крики после того, как они скрылись во тьме.

Энн бросилась мне в объятия, рыдая. Но все, что я мог делать, это смотреть в темноту звездной пустоты.

«Я бы никогда в это не поверила», — пробормотала я. «Эта штука действительно даёт крылья!»

OceanofPDF.com


«Колдун Эворагду» Даррелла Швейцера

Первоначально опубликовано в книге «Главная ведьма» (1993).

Когда мне было десять лет, в нашу деревню пришёл голый, безумный мальчик, провозглашавший приход колдуна Эворагду. Помню, как я испугался этого мальчика, хотя он был не больше года или двух старше меня. Он был таким истощённым, таким грязным, таким обгоревшим на солнце, что казался скорее куском коряги, необъяснимо ожившей, чем человеком.

«Эворагду», — только и смог он произнести, словно в бреду. «Эворагду будет жить в этом месте».

Со временем женщины накормили его, вымыли, одели и забрали.

Я спросил отца, что всё это значит, и он лишь ответил: «Солнце разрушило его разум».

«Кто такой Эворагду?»

«Такого человека не существует», — очень строго сказал мой отец. Мне показалось, что он сам не верил своим словам. Он скрывал свой страх.

* * * *

Два месяца спустя я вышел ночью, чтобы справить нужду, а затем посмотреть на темное небо и придумать истории о том, что я там увидел.

Я прошел некоторое расстояние по ветхому деревянному мосту через оросительный канал, затем между рядами свежепосаженного зерна, осторожно шагая. Небо было ясным и безлунным, миллионы звезд были словно искры огромной кузницы, застывшие во времени. Я никогда не мог заблудиться в темноте, потому что Великая Река была позади меня, а пустыня — передо мной. Кроме того, я знал дорогу среди звезд.

Я жаждал чуда. С гордостью, почти с высокомерием, я мечтал стать тем особенным, к кому придут видения, кто увидит богов, склонившихся, чтобы перешептываться друг с другом, сидящих, словно огромные, грозные облака, за звёздами.

Мне и в голову не приходило, что этот сумасшедший мальчик тоже мог пережить свои чудеса, что они преобразили его и могут преобразить меня. Нет, я хотел своих. Прямо сейчас.

Но вместо видений богов сами звезды мерцали, словно огни, отражающиеся в колеблемой ветром воде, и треть всего неба оказалась скрыта от глаз.

Внезапно я оказался на пороге огромного деревянного здания, превосходящего все, что я когда-либо мог себе представить. С криком я отшатнулся назад, затем вскочил на ноги и отбежал на некоторое расстояние, чтобы спрятаться в зарослях высокой травы у водоотводного канала. Там я, широко раскрыв глаза, наблюдал и слушал, как этот фантастический дом начал сдвигаться и меняться, его деревянные балки скрипели, стонали, дрожали, словно живое чудовище, а вовсе не деревянная постройка, просыпалось от сна.

Там, как и было предсказано, несомненно и бесспорно, находилось жилище колдуна Эворагду.

Башни возвышались, словно медленно растягивающиеся руки. Окна открывались, как глаза, черные и слепые. Угол здания расширялся наружу, превращаясь в башенку с блестящим стеклянным куполом наверху, сверкающим в свете звезд.

Это было поистине величайшее чудо, на которое только можно было надеяться, но я с жадным нетерпением ждал, что произойдет что-то большее .

Ближе к рассвету что-то произошло: дверь открылась на балкон высоко над головой, и оттуда вышел мужчина с седой бородой в развевающейся одежде. В протянутой ладони мерцало нечто, похожее на живое пламя. Этого было достаточно, чтобы осветить его лицо, но остальную часть тела я разглядеть не мог. Возможно, на нем была нарядная мантия или лохмотья.

Он медленно поворачивался из стороны в сторону, поднося фонарик, словно что-то ища.

Я замер на корточках.

Затем он произнес всего несколько слов, которые меня очень напугали, и я, еле передвигаясь по грязи на животе, в нелепой попытке остаться незамеченным, бросился бежать. Мне хотелось закричать, но я так сильно прикусил губу, что почувствовал вкус крови, и замолчал, словно в молчании я все еще мог отрицать услышанное.

На окраине деревни я встал и побежал. До дома я добежал с криками, как тот сумасшедший мальчишка, который пришёл раньше.

* * * *

В то утро все пошли посмотреть на дом колдуна, но остались на безопасном расстоянии. Я вернулся, держа отца за руку. При дневном свете он выглядел еще более устрашающе, его детали были видны, это была уже не расплывчатая тень, а живая гора из дерева, кирпича и камня. Остроконечные крыши колыхались, как волны на обдуваемом ветром озере, образуя головы сказочных птиц, лошадей или драконов, которые открывали глаза и рты и извивались своими визжащими деревянными языками. Открывались новые окна, некоторые были наполнены светом, другие — темными, появляясь и исчезая, как пена в быстром течении. Огромные массы дерева вращались перед нашими глазами, медленно вращаясь, как колеса внутри колес, бесконечно меняя узор. Иногда дом расширялся, стены и крыши образовывали крытый проход, тянущийся, как ветка, извиваясь по земле, ставни и двери грохочут, словно пытаясь заговорить. Люди разбегались, чтобы избежать его, и пристройка внезапно обрушивалась, снова сливаясь с телом дома.

Все хотели знать, что это значит. Мой отец, мои дяди, старосты деревни — все совещались, переговариваясь между собой шепотом, словно боясь, что их подслушают те, кто находился внутри. К Тадистафону отправили гонца за жрецами. Но он не вернется как минимум до наступления темноты.

Мы стояли и ждали. Весь день дом беспокойно покачивался под палящим солнцем, временами словно рассыпаясь в руины, а затем снова поднимаясь, становясь еще более величественным и странным, чем прежде, его фасад был высечен в форме листьев, солнечных лучей и невообразимых чудовищ, иногда в форме человеческих лиц, извергавших черный дым, а затем сгоревших в пламени, прежде чем вновь разгореться.

Люди всегда спрашивали старейшин: Кто пришел к нам? Зачем?

Старейшины лишь покачали головами и сделали вид, что ничего не знают. Но они знали. Я был в этом уверен.

Я совершил серьёзную ошибку, возможно, потому что хотел стать героем, или просто потому что хотел помочь. Поддавшись импульсу, я потянул отца за руку и сказал: «Папа, это Эворагду. Я знаю, что это он».

"Что?"

Неужели никто не прислушался к сумасшедшему мальчику, который предупреждал нас об этом? Неужели они не помнили? Почему они намеренно отрицали очевидное?

«В доме. Это Эворагду».

«Откуда ты знаешь? Никто другой не уверен в этом так сильно».

Я отстранилась и, обняв себя за еще грязные бока, начала перебирать пальцем ноги по грязи. Я не могла встретиться взглядом с отцом.

«Просто так и делаю».

Мой отец выглядел одновременно печальным и испуганным.

* * * *

Когда вечером прибыли священники, я оказалась в центре внимания. Они отвели меня в сарай, заперли дверь, затем схватили за руки и начали водить меня туда-сюда, от одного сердитого лица к другому, требуя, что я действительно знаю. Заходила ли я в дом? Разве я не знала, что произнести имя колдуна — значит призвать его? Он послал меня? Была ли я его творением, демоном в облике мальчика? Что ему здесь нужно? Я кричала. Я плакала. Я не могла ответить. Я старалась ничего им не рассказывать. Больше всего на свете я жалела, что не смогла сохранить свой секрет в тайне. Они били меня палками. Они сказали, что запрут меня в темной яме под храмом в городе, и я должна буду оставаться там вечно, пока колдун будет говорить из моих уст, как ему неизбежно и должно быть.

Я закричала еще громче и наконец сказала: «Я знала, кто он, потому что он сказал, что помнит!»

Священники отпустили меня. Я упала на пол и лежала неподвижно, рыдая, будучи почему-то совершенно уверена, что разрушила всю свою жизнь, что ничто никогда больше не будет для меня правильным.

Священники перешептывались между собой, поглядывая на меня, а затем снова перешептывались.

Каким-то образом они остались довольны. Они не увезли меня в город. Вместо этого они вышли и оставили меня одного в сарае с незапертой дверью. Гораздо позже, когда дверь снова открылась и там стояли мои отец и мать, я подумал, что победил. Я не всё рассказал. Я не сказал жрецам, что колдун знал моё имя , что, держа своё крошечное пламя на голой ладони и всматриваясь в темноту, он крикнул: «Панкере, я знаю, что ты там, ибо я Эворагду, и я помню».

Но я не победил. Победу одержал Эворагду.

* * * *

Долгое время ничего не происходило. Священники построили вокруг дома колдуна забор, весь расписанный знаками, символами и странными надписями. Даже они никогда не осмеливались войти внутрь.

Вскоре множество людей стекалось посмотреть на это чудо: сначала жрецы, затем богатые и знатные люди из Тадистафона и пассажиры лодок, проходивших по реке, даже несколько знатных людей из города Дельты. Наша деревня процветала, поскольку жители продавали путешественникам хлеб, пальмовое вино, вышитые ткани и расписные изображения. Ни одно изображение не было похожим на другое, ибо дом Эвор-агду никогда не оставался прежним в течение двух часов подряд, не говоря уже о промежутке между одним днем и другим.

Но со временем поток путешественников уменьшился. Дом остался таким, каким был, навсегда принимая бессмысленные формы, ничего не предлагая и никому не угрожая. Колдун больше не появлялся и не говорил ни через меня, ни через кого-либо еще.

Мы все пересказывали легенды об Эворагду, некоторые из них были поистине древними, а многие другие — придуманными, чтобы поразить иностранцев и заработать денег: о его битвах с чудовищами, его путешествиях в другие миры и, особенно, о том, как он путешествовал во времени , пока его прошлое и будущее не стали такими же запутанными, как изображения в доме, полном зеркал. Он был величайшим из всех колдунов, говорили мы, практически богом. Но втайне рассказчики, слушатели и жрецы начали подозревать, что остался только дом, безмозглый, как водяное колесо, оставленное вращаться после ухода мельника, и что колдун Эворагду мертв.

Священники, может быть, и отпустили меня, но я определенно был отмечен, выделен. Соседи отворачивались от меня. Они делали знаки против меня, чтобы отпугнуть несчастье. Другие мальчики бросали камни, если я пытался подойти близко. Девочки убегали.

Думаю, они все, возможно, даже завидовали, потому что я действительно увидел то, чего они и путешественники, проделавшие такой долгий путь, так жаждали увидеть. Я точно так чувствовал. И ненавидел их за это.

Но, когда вокруг меня не происходило никаких чудес или проявлений демонов, мне позволили повзрослеть. В нашу деревню вернулись два священника. Они отвели меня в сторону, научили грамоте и очень деликатно выведали новости о колдуне Эворагду. Много раз я их разочаровывал, но они никогда меня не били, и я даже находил утешение в их обществе.

Они хотели, чтобы я уехал с ними, тоже стал священником, но я отказался. Чувствуя себя неудовлетворенным, я не слышал зова Бога. В конце концов, священники устроили мне брак с девушкой из другого города. К тому времени мои родители уже умерли. Мы с женой Рикатепше жили в том же доме, который я всегда знал. Я работал на тех же полях. Небеса послали нам трех сыновей, но чума забрала двоих из них обратно.

К сорока годам моя борода поседела, волосы Рикатепше почти седые, и у нас осталось двое детей: Нефасир, почти взрослая женщина, и двенадцатилетний мальчик Хамире. Мы не голодали и не особо преуспевали.

* * * *

Когда мне исполнилось сорок, произошло то, чего я ждал всю жизнь. Я сразу это осознал.

Нефасир разбудила меня ночью и вывела на улицу. Она дрожала. Она взяла мою руку в свою, а затем указала через поля в до боли знакомом направлении.

«Я не смогла его остановить», — сказала она, разрыдавшись.

«Кого остановить?»

«Хамире. Он вошел в дом колдуна».

* * * *

Я поговорил с Рикатепше, пытаясь отрицать очевидное, неизбежное, потому что мне было очень страшно.

«Мы должны обратиться за помощью к священникам», — сказал я.

«У нас нет денег. Если колдун уничтожит хотя бы одного ребенка по какой-либо причине, священники не рискнут противостоять ему, если им не заплатят очень хорошо. Вы это знаете».

«Мы пойдём к сатрапу».

«Внутрь дворца вас бы никогда не пустили. Охранники тоже потребовали бы денег».

«Тогда я встану на рыночной площади и буду возвещать о нашем бедственном положении всем, кто меня услышит, пока не найду героя, стремящегося к славе, подобного Канибатосу из легенд».

«Такие герои существуют только в сказках. Кроме того, что же Эворагду сделает с нашим сыном, пока вы ждете? Вы об этом подумали?»

«Тогда я должен уйти сам. Я — герой. Пусть эта история будет моей».

«Да», — тихо ответила она.

Итак, мы час вместе молились всем богам, имена которых знали, и я очистился, затем надел обувь и шерстяную одежду, как для путешествия, и достал из особого сундука меч моего деда, который он завещал моему отцу как своему первенцу, а отцу моему как своему, на случай, если когда-нибудь понадобится героическая храбрость.

Дедушка был своего рода героем, солдатом в армии короля Венамона во время войн с Заргати. Я тоже молился его духу.

Незадолго до рассвета я отправился в путь, через поля. Рикатепше некоторое время шел со мной, цепляясь за мою руку, но отпустил меня, когда дом колдуна навис над нами, словно черная гора, неподвижно стоящая на этот раз, словно ожидая меня. Я почти не заметил, что моей жены нет. Я жил только этим мгновением, сосредоточившись на том, что мне нужно было сделать, прорвавшись через забор и войдя во владения Эворагду.

* * * *

Переход был настолько тонким, что мои чувства не могли его уловить. Сам дом словно обнял меня, хотя я и не видел, как он двигается. Тени сместились, и без всякого ощущения открытия двери или проникновения через окно я внезапно оказался внутри, в окружении владений Эворагду.

Я шарил в кромешной темноте. Небо над головой было закрыто. Моя рука нащупала стену. Я проследовал вдоль нее до другой стены, холодной на ощупь и живой, извивающейся, словно гобелен из змей. Я отпустил руку от страха и отвращения и пошатнулся назад, спотыкаясь обо что-то и врезаясь в горшки и кувшины.

Я присела на скрипучий деревянный пол среди осколков глины, стараясь не думать о том, что могло быть в банках. Что-то пробежало по моей руке. Я вскрикнула.

«Жаждет ли тебе света, мой храбрец?» — раздался голос из ниоткуда.

Я встал и вытащил дедушкин меч.

Теперь в темноте парили несколько десятков рук, из которых на обращенных вверх голых ладонях вырывались крошечные синие огоньки.

«Как же глупо, — сказал колдун, — показывать врагу, какое у тебя оружие. Ты теряешь всякую возможность внезапного нападения».

Я повернулся и резко размахивал руками, которые мелькали. Они разлетелись, словно мотыльки.

«Неважно. Я знал, что у тебя меч. Я это хорошо помнил».

«Что ты имеешь в виду?» — спросил я. «Это какая-то твоя уловка?»

Эворагду вздохнул. Тон его голоса заметно изменился. Он больше не насмехался надо мной. Вместо этого в его голосе звучали сожаление и меланхолия. «Это, безусловно, уловка, — сказал он, — но я много лет пытался ее разгадать».

«В чём дело?» — теперь я злобно насмехался над ним. — «Ты что, не помнишь?» Даже говоря это, я был поражён тем, что сказал. Я пытался убедить себя, что я так же храбр, как Канибатос в легендах, осмеливающийся высмеять колдуна. Но я не верил в это.

«По крайней мере, ты умный», — сказал Эворагду после долгой паузы. «Это должно что-то значить».

«Чудовище! Я пришла за своим сыном. Отдай его мне, или я найду способ убить тебя. Клянусь всеми богами…»

«Это странно. Я не помню, чтобы ты меня убивал».

«Покажись, Эворагду. Приди ко мне сейчас же» .

«Вот я». Его голос донесся издалека. Я бросился к нему. Светящиеся руки закружились вокруг меня. Я рухнул вниз по лестнице, ударяясь коленями и локтями, отчаянно пытаясь за что-нибудь ухватиться, не потеряв меч.

Когда я наконец обрела покой, я закричала в темноту. Я кричала. Я проклинала себя и Эворагду. Я умоляла его отпустить моего сына на свободу. Я предложила себя вместо мальчика.

«Ах, Панкере, сын Зорада, отец Хамире, если бы всё было так просто. Но нет, ты должен сначала понять всю тайну этого места и меня самого. Сначала это. Я накладываю на тебя это заклятие ».

* * * *

Возможно, это было тем же утром или каким-то другим, когда сквозь щели в окнах наконец-то просочился бледный свет. Я лежал там, где упал, в пыльной, заваленной обломками комнате, полной коробок, банок, связок ткани и, что еще более тревожно, деревянных изображений полубогов или демонов с головами зверей в натуральную величину — существ, настолько искусно вырезанных и раскрашенных, что казалось, они слегка меняются, когда на них играют свет и тень. Я ждал, оживут ли они. Но наконец я ткнул одного мечом, а затем провел рукой по позолоченной морде другого. Только дерево.

Я встал и подошел к одному из окон. Нащупав что-то, я обнаружил маленький рычажок, который открывал оконные ламели, и выглянул наружу.

Я уже был дезориентирован. Я приземлился на уровне земли, а затем упал с длинной лестницы. Мне следовало быть в подвале. Но, выглянув в окно, я увидел, что нахожусь высоко, и, что еще удивительнее, передо мной предстал пейзаж, подобного которому я никогда не видел. Поросшие лесом холмы зеленели до самого горизонта, а синие горы возвышались, словно неподвижные облака. Река разветвлялась среди этих холмов и исчезала в лесу, как Великая Река, я был уверен, никогда и не исчезала.

Ветер, дувший в окно, был пронизывающе холодным, но сухим, в отличие от дождливого зимнего ветра.

Рискуя всем, я поднял защелку и открыл окно, высунувшись наружу на ледяной воздух. Я не видел земли под собой. Дом словно парил в бескрайнем лесу, как лодка среди водяной травы.

Я, ошеломлённый, вернулся в дом, но к этому моменту уже слишком оцепенел от удивления, чтобы бояться. Я вышел из первой комнаты и вошёл во вторую, которая оказалась совершенно пустой и залитой ярким солнцем… только из её окон открывался вид, а не на лес или горы, на спокойный океан, простирающийся до горизонта во всех направлениях, волны которого плескались на расстоянии вытянутой руки от подоконников. Я наклонился, коснулся и попробовал на вкус солёную воду.

Поэтому я вернулся в первую комнату, в которой теперь совсем не было окон. Бестелесные, горящие руки бродили среди деревянных зверолюдей.

«Эворагду!» — крикнул я. — «Довольно! Отдайте мне моего сына!»

Он ничего не ответил.

Я не смог найти лестницу, по которой упал, и вместо этого попал в третью комнату, куда не последовали парящие руки. Здесь воздух мерцал слабым светом, словно плененное северное сияние. Я постоял некоторое время в дверном проеме, пока мои глаза привыкали к темноте, затем осторожно двинулся вперед, ощупывая воздух перед собой мечом, пока не достиг другого окна.

Защелка отскочила у меня в руке. Ставни распахнулись настежь, и на этот раз передо мной предстали не холмы, не леса и не океан, а бесконечно удаляющиеся звезды. Я долго держался за подоконник, высовываясь наружу, словно ожидая, требуя увидеть больше. Что? Какого-то огромного небесного змея, шевелящегося в глубинах? Сами боги? Или, может быть, Теневые Титаны, обитающие во тьме и которых боятся боги? Возможно, опытный колдун смог бы различить это, но я видел только немерцающие звезды.

И я снова выкрикнул имя Эворагду и умолял его объясниться, положить конец моим мучениям или хотя бы отпустить моего сына, что бы он ни сделал со мной. Но он не произнес ни слова и никак не раскрыл себя. Его магическое обязательство, его заклятие , воплотилось в этом доме, его тайна была подобна книге, которую я еще не мог прочитать, нераскрытой на столе передо мной.

* * * *

Герои в этих историях быстро выполняют свои задачи, вторгаясь во владения врага, совершая великие подвиги, захватывая редкие трофеи, а затем возвращаясь в знакомый мир или, возможно, благородно погибая в битве там, среди чуждой реальности. Вспомните Канибатоса, когда он спас солнце и луну. Вспомните Арвадеру и Ночную Птицу, или Секенре, который спустился в страну мертвых. Их истории подходят к определенному завершению.

У меня всё было иначе. Тайна была подобна дыму, поднимающемуся бесконечно.

Я провел, возможно, дни или даже недели, исследуя дом колдуна, где не было двух одинаковых комнат, и ни одна комната не оставалась прежней после того, как я ее покидал; и их количество не было пределом; бесконечное множество дерева, кирпича и камня, меняющихся, появляющихся и исчезающих снова.

Через бесчисленные окна я наблюдал равнины, пустыни, горы, залитые дождем и непроходимые леса, а также дно моря, где люди с рыбьими головами сражались среди руин городов из зеленого камня. Мне кажется, я даже мельком увидел ту пустую гладь белого песка, которая представляла собой весь мир в первый день творения, еще до того, как боги ступили туда и посеяли живые существа.

Это была первая часть моего понимания, понимания того, как распутывается заклятие : дом Эворагду дрейфовал во времени, а также в пространстве. В колдовстве время — всего лишь иллюзия или удобство, в зависимости от того, как вы его используете. Все времена едины. Миллион лет — как мгновение, мгновение — как миллион лет.

Я всё ещё искала своего сына, звала его по имени, видела его во сне, а когда проснулась и не нашла, плакала. Во сне я слышала его голос и чувствовала прикосновение его руки, и тяжесть его тела на моих плечах, когда я носила его маленьким, была настолько реальной, настолько сильной, что осознание того, что мои плечи пусты, а я одна, стало для меня настоящей мукой.

Рикатепше являлась мне и во снах, рассказывая о повседневных вещах: о посевах и ценах, о кораблях, прибывающих по реке, о детях и стирке, о ссорах с соседями и приготовлениях к весенней ярмарке. Как будто я всё ещё жила с ней, в своём доме, в своей стране, и всё, что я переживала в доме, всё, что я видела через бесчисленные окна, — это были фантомы, неосязаемые испарения разума.

Появилась Нефасир со своим мужем Такимом, которого я никогда не видела в реальной жизни. Позже они привели своих сыновей, старший из которых так болезненно напомнил мне Хамире, ребенка, которого мне не удалось спасти.

Но в этом месте что значило — мгновение, день, год? Прошло ли больше десяти с тех пор, как мой мальчик пришел в дом колдуна? Он вообще уже прибыл?

Я научился мыслить таким образом, используя парадоксы, загадки, которые крестьянин Панкере счел бы всего лишь бреднями сумасшедшего, пораженного солнцем. В моем сознании я чувствовал одобрение колдуна Эворагду. «Это как замок, который ты пытаешься взломать», — сказал он мне. И вот начали падать первые вибромолоты.

В комнате, полной живых автоматов и фантастических часовых механизмов, я обнаружил люк под ковром. Я повернул ключ. Металлическая обезьяна подняла люк. Я спустился по лестнице на нижний этаж. Отпустив на секунду ступеньку, за которую держался, я уже не смог найти лестницу.

Мои глаза привыкли к свету. И снова парящие, обжигающие руки окружили меня, их мерцающий свет освещал ниши, заполненные свитками, простирающиеся выше, чем я мог дотянуться, дальше во всех направлениях, чем я мог пройти.

Тогда я понял, или, по крайней мере, осмелился надеяться, что нашел кабинет и библиотеку Эвор-агду, ядро и источник его магии. Здесь он плел свои обширные заклинания. Здесь открывались все замки, раскрывались все скрытые тайны.

Дрожа от волнения, я сел за стол Эворагду. Руки собрались вокруг меня, освещая мне страницы его книг.

Поначалу любое чтение давалось с трудом, ведь я учился только по письмам, которые мне давали священники. Черные, истощённые руки доставали том за томом. Наконец я нашёл что-то, что смог понять. Это привело меня к другому, и ещё к одному. Щелк, щелк, щелк. Механизмы встали на свои места.

Я провела в этой темной комнате недели, а может, и месяцы, пока из рук приносили мне еду, чистую одежду и новые книги. Я нашла записи Эворагду в ящике стола и сделала пометки его же кистью; мой почерк сначала был грубым и несовершенным, но постепенно стал настолько похож на его, что я не могла отличить их друг от друга: универсальный шрифт колдовства, элегантный лабиринт завитков, точек и замысловатых углов.

Теперь на мне была его струящаяся белая мантия. Я спал на полу у его стола, все еще сжимая в руках свой бесполезный меч, и мечтал о доме, о жизни воображаемого Панкера, который жил в деревне в дне к югу от Тадистафона. Он уже был дедушкой. Дети его дочери почти выросли. Его сын, Хамире, все еще пропал без вести, отважившись в детстве зайти в дом колдуна. Отец Хамире, Панкере, последовал за ним и пропал; и жизнь стала сном, а сон — своего рода жизнью, каждая из которых поглощала другую, подобно змее, бесконечно пожирающей собственный хвост.

* * * *

И вот я вышел из дома через его многочисленные двери, отправившись в бесчисленные приключения, о которых невозможно рассказать, разыгрывая легенды Эворагду, как древние, так и те, которые мы, жители деревни, придумали, чтобы вымогать деньги у иностранцев.

Но это я летел на крылатом сфинксе сквозь звёзды, в темноту, и противостоял повелителям мира живого пламени. Это я заставлял земли дрожать, поднимал горы и превращал их в иероглифы, которые могли читать только боги. Я беседовал с головами из чёрного камня в пещере в центре Земли. Под холмами Бхакисифидара я убил змея, ходившего как человек.

На перекрестке, в полночь, я снял с виселицы повешенный труп, произнося вурианские имена и вырезая на его лбу символ тчод . Тотчас труп ожил и боролся со мной до рассвета, пока, с первым прикосновением солнца, его жизненная сила не иссякла. Незадолго до того, как истлевшие конечности разлетелись на части и дух покинул тело, существо прошептало мне о Колледже Теней, куда все колдуны должны в конечном итоге поступить, чтобы обрести истинное и полное мастерство в своем искусстве и в самих себе.

В этом колледже ты поступаешь к учителю, изучаешь всё, чему он учит, и даже больше , ведь чтобы получить диплом, студент должен убить своего учителя.

Все это я делал месяцами, годами или, может быть, в мгновение ока. Когда я запер своего господина в комнате, наполненной огнем и зеркалами, и с ожиданием прислонился к двери, мои руки и щека горели от жара, он заговорил со мной моим собственным голосом и сказал: «Ты понимаешь? Ты помнишь?»

Когда он умер, я открыл дверь и по щиколотку погрузился в его прах. Тысячи таких, как я, ходили внутри безупречных зеркал.

«Да, я помню и понимаю», — сказал я им, и они мне.

Так ли это? Я был соблазнен и поглощен тем, что увидел, тем, чему научился, становясь все более охотным пленником того, кем я стал. Похоть колдуна, как однажды назвал это Эворагду, это безумие, которое пожирает разум, которое меняет и стирает все, чем колдун мог когда-то быть.

И вот, охваченный похотью и переполненный магией, я отложил своё прежнее «я», словно книгу в укромном месте, в одной из бесчисленных комнат моего дома.

Мой дом – это моя память, постоянно растущая, постоянно меняющаяся, каждый предмет, каждое окно, каждый ключ в замке, каждый звук скрипящего дерева, каждая пылинка – еще один знак, вихрь или изгиб в этом тонком, но неизгладимом письме, которое есть колдовство, которое есть разум колдуна.

Однажды в дом ворвался крестьянин, кричащий о мести и размахивающий бесполезным мечом. Мой разговор с ним был сначала остроумным, а затем печальным. Он потребовал, чтобы я раскрыл ему свой секрет, чтобы он мог меня убить. Ах, если бы всё было так просто.

Я оставил его блуждать в темноте, отправляясь на поиски себя в будущем.

Я прекрасно знала, кто он. Оставалось только, чтобы он это узнал.

Этот случай тоже пробудил крупицу, искорку воспоминания. Мой разум зашевелился. Я внезапно сел на соломенном подстилке в комнате, полной резных мраморных деревьев. Я почувствовал внезапный и едва уловимый укол старой печали.

«Хамире, сын мой, — сказал я вслух. — Иди ко мне сейчас же».

Босые ноги шаркали по мраморному полу. Я протянула руку, схватила худого мальчика за тонкую руку и притянула его к себе, плача и обнимая.

Сначала он сопротивлялся, но я снова произнесла его имя и успокоила его. Затем мы вышли на веранду и посмотрели на грязную пойму все еще отступающей Великой реки. Над головой светила полная луна, и виднелись весенние звезды.

Я опустилась на колени перед мальчиком, держа в руках его хрупкие запястья. Он был таким изможденным, таким грязным, от одежды оставались лишь несколько рваных лоскутков. Думаю, он уже давно проделал свой путь.

«Зачем ты пошёл в дом колдуна?» — спросил я его. «Зачем ты всё это начал?»

«Я пришел, потому что вы меня позвали, отец, — сказал он. — Я ничего не начинал».

«Нет, — медленно произнес я. — Я не думаю, что есть даже начало . В этом и заключается величайшая тайна: жизни, отражающиеся снова и снова, словно в тысячах зеркал, но без какой-либо первоначальной причины, без чего-либо конкретного, что могло бы дать первое отражение».

«Я не понимаю, отец».

Я встала. Я медленно провела пальцами по его волосам.

«Я тоже так не считаю».

Мы некоторое время стояли молча, глядя на плодородную землю. «Я больше не твой отец», — сказал я спустя некоторое время. «Панкере — одно из многих имен, означающих „земледелец“. Как же это подходит для такого человека, как твой отец. Но мое имя означает „хлам“, „забвение“, „накопление“ или, возможно, „много снов“. Все эти значения тоже подходят. Мое имя имеет много значений, как потайные комнаты. Оно меняется, как пенящаяся вода, совершенно разное и в то же время одинаковое от мгновения к мгновению. Оно содержит в себе все и ничего. Оно не так просто, как „Панкере“».

Он покачал головой. Его широко раскрытые глаза блестели в лунном свете. Слезы текли по его грязным щекам. «Что же мне делать… отец?»

Я подняла его. Он не сопротивлялся. Я поразилась его легкости, словно связку веток. Осторожно я опустила его на перила крыльца, пока его пальцы ног не коснулись свеженасыпанной грязи. Он опустился почти до колен, цепляясь за перила и глядя на меня снизу вверх.

«Я хочу, чтобы ты вернулся домой, — сказал я, — и рассказал всем, что ты видел».

«Да, отец. Я сделаю это».

«Хамире, ты знаешь, кто я на самом деле?»

Он не ответил мне, а отвернулся и побрел по грязи, его ноги издавали глухие хлюпанья, когда он пробирался к возвышенности. Я крикнул ему вслед свое настоящее имя. Я назвал его имя раз, два, три раза, как можно громче. Только на третий раз он оглянулся на меня и закричал, как сумасшедший, а затем с новой силой помчался дальше. Наконец я увидел его вдали, бегущего в лунном свете и размахивающего руками.

Когда он ушел, я вернулся в свой дом, поднялся по винтовой лестнице из кованого серебра, которую раньше никогда не видел, вышел на незнакомый балкон и осмотрел то, что, казалось, было почти тем же пейзажем, но теперь представляло собой вспаханное и засеянное поле. Яркие звезды сияли в безлунном ночном небе.

Неподалеку вдоль оросительного канала скопилось несколько камышей. Кто-то там прятался.

«Панкере, я знаю, что ты где-то там, — сказал я, — ведь я Эворагду, и я помню».

OceanofPDF.com


«Крики в тишине» (SCREAMING IN MINNENCE) — авторы Си Джей Хендерсон и Брюс Гевайлер.

Оригинал статьи был опубликован в книге «Оккультные детективы Си-Джея Хендерсона » (2002).

«Ненависть — это безумие сердца».

— Лорд Байрон

Национальный заповедник дикой природы Окефеноки, Джорджия

«Я тебе расскажу, что я видел здесь прошлой ночью», — говорил Джефф Грэм, в его голосе слышались нотки страха. Он тыкал пальцем в лобовое стекло своего пикапа «Форд» и настаивал: «Оно шло прямо вдоль забора — где-то там — я видел его в свете фар. Ростом не меньше восьми футов. Клянусь — покрыто рыже-коричневой шерстью, разве что вокруг рук… и лица». Голос Джеффа затих, волнение улетучилось. Что именно пришло ему на смену, его друг не мог точно сказать.

«Это лицо… Боже, оно повернулось, когда на него упали мои фары… повернулось и уставилось на меня. Большие, темные, злые глаза… посаженные в глубокие черные глазницы…»

Когда Джефф замолчал, его лучший друг, Маршалл Макдермотт, спросил: «И вот тогда оно просто выключилось и ушло обратно в болото?» Когда Джефф лишь рассеянно кивнул, все еще глядя в темные заросли камыша и свисающего мха перед ними, Маршалл предположил: «Может, ты просто видел того сумасшедшего бездомного… как его там зовут? Да, — Человек-Козёл».

«Черт возьми, Марш, — прорычал водитель, — думаешь, я не могу отличить какого-нибудь старого алкоголика от восьмифутового обезьяноподобного существа?» Повернув руль, Джефф съехал на «Форде» с грунтовой дороги и плавно остановился под нависающими ветвями огромного водяного дуба. Напряженным голосом водитель сказал другу: «Вот здесь, здесь он снова ушёл в болото».

«Тогда мы просто посидим здесь немного и посмотрим, вернется ли оно», — ответил Маршалл. Протянув руку, он сказал: «Передай мне Budweiser».

Джефф открыл небольшой холодильник рядом с собой на сиденье и достал из него две банки пива со льдом. Мужчины одновременно открыли банки, а затем прикоснулись друг к другу краями.

«За пиво и большие сиськи!» — скандировали они, смеясь, как школьники, прежде чем сделать огромные глотки. После этого они тихо сидели, прислушиваясь к знакомым звукам болота. Глаза Джеффа нервно метались, быстро скользя по темному ночному лесу, задерживаясь на слишком близком краю болота. Когда Маршалл задал невинный вопрос, водитель в испуге сжал руку в боках своей канистры.

«Так ты когда-нибудь добьешься успеха с Бетти Энн?»

«Кто сказал, что я не такой? Может, я просто слишком джентльмен, чтобы обсуждать такие личные дела».

«Да», — фыркнул Маршалл. — «Вы джентльмен. А я — папа римский».

Оба мужчины усмехнулись. Джефф даже немного расслабился. Затем Маршалл внезапно наклонился вперед и спросил: «Черт возьми, парень, что ты ел? Пахнет так, будто в кафе «Роудкилл» подают пирог со скунсом».

«Это не я», — ответил Джефф. Затем, поддавшись страху и воспоминаниям, он прошептал: «Послушай…»

«Я ничего не слышу…»

«Верно», — согласился испуганный водитель. «Никаких насекомых, никаких птиц… минуту назад они все лаяли. Что, черт возьми, происходит?»

Затем обоих мужчин отбросило вперед с громким стуком позади них, тряся грузовик так сильно, словно в него врезалась другая машина. На этот раз рука Джеффа непроизвольно раздавила его бутылку Budweiser, и пена разбрызгалась по салону. Когда из кузова раздался влажный, фыркающий звук, мужчины повернулись и посмотрели в заднее окно. В этот момент у Джеффа опорожнился мочевой пузырь, а Маршалл закричал.

«Кей-рист! Вытащите нас отсюда!»

Двигатель «Форда» зарычал, и в тот же миг крыша кабины смялась внутрь, словно от сильных ударов. Маршалл завыл от ужаса, когда крыша снова затряслась, новые вмятины приближались на несколько сантиметров к пассажирам кабины. Педаль газа нажала до упора, двигатель завыл, и грузовик дико подпрыгнул вперед. Маршалл, уставившись вверх, снова закричал, увидев, как клыки прогрызают крышу. Множество отверстий образовалось, когда толстые коричневые резцы и клыки начали грызть искореженный металл.

Затем внезапно огромная, волосатая лапа пробила заднее стекло. Стекла разлетелись по всей кабине. Обивка порвалась, а сломанные, пожелтевшие когти впились в плоть. Джефф резко повернул машину, она заносило, и она, разбрасывая гравий, бешено мчалась по грунтовой дороге. Маршалл с трудом увернулся от хватающей лапы. Джеффу повезло меньше. Кости треснули у него в руке, а узловатые пальцы сжались вокруг бицепса.

Водитель завыл, изо всех сил пытаясь удержать машину под контролем. Глаза у него потемнели. Кровь забрызгала внутреннюю сторону лобового стекла, пропитала рубашку и брюки.

Всё, я мертв…

Джефф едва удержался на дороге, которая вилась в жестоком повороте. Сжимающие пальцы ослабили хватку, ища новые, как раз в тот момент, когда на переднем плане появился свет. Джефф на мгновение задумался, а затем понял…

Рейнджерская станция…

«Форд» прорвался сквозь деревянный забор, защищавший одинокое здание из шлакоблоков. Резко нажав на тормоза, Джефф резко вошел в широкий, скользящий поворот, молясь, чтобы успел остановиться. Ему это не удалось. «Форд» врезался боком в припаркованный автомобиль рейнджеров. Стекло и металл треснули — гудок припаркованной машины заклинило, сигнализация завыла. Маршалла отбросило головой вперед к двери. Джеффа выбросило из-за руля.

Потрясенный, водитель метался из зеркала в зеркало. Ничего не найдя, он повернулся, чтобы посмотреть в заднее окно, но результат был тот же. Зловонная субстанция, которая чуть его не убила, исчезла. Ее запах тоже пропал, сменившись густым, горящим серным туманом. Джефф услышал голоса, доносившиеся из рейнджерской станции. Он увидел свое бледное, искаженное отражение в окровавленном лобовом стекле. Глядя на страх, запечатленный в его глазах, он тихонько хихикнул, а затем его глаза потемнели, и он, к счастью, потерял сознание.

Университет Дьюка, Дарем, Северная Каролина

Мистер Пиммс, ректор колледжа, изо всех сил старался соблюдать приличия, подобающие его положению. Ему это удалось лишь на несколько секунд, после чего он разразился смехом, когда двух вызванных им профессоров ввели в его кабинет. Принеся им соответствующие извинения и предложив сесть, полный лысеющий мужчина схватил со стола пачку бумаг.

«Вы двое, пожалуй, самая удачливая пара, которую мне когда-либо доведется встретить», — сказал канцлер мужчинам. «Может, я зайду и потру вам головы на удачу, а? Ха-ха!»

Пока мужчины сидели в недоумении, Пиммс поднес к глазам бумаги, которые держал в руке. «Я зачитаю вам только соответствующие части завещания мистера Кирована… да, так будет лучше. Можете делать заметки, господа. Или потанцуйте, если хотите. Думаю, подойдет и то, и другое».

Пока оба профессора неловко ерзали на своих местах, Пиммс поправил очки и начал читать.

«Таким образом, я выделяю кафедрам зоологии и психологии сто миллионов долларов. Основная сумма должна оставаться нетронутой и всегда находиться в доверительном управлении. Проценты, полученные от основной суммы, будут использоваться доктором Уильямом Боулзом или любым последующим лидером в области парапсихологии, а также доктором Хью Блейкли или любым последующим лидером в области криптозоологии для полевых исследований, описанных ранее, для текущих исследований необъяснимых явлений, связанных с неизвестными животными и предполагаемыми мифологическими, легендарными или вымышленными существами. Университет должен публиковать результаты своих исследований каждые два года таким образом, чтобы это выходило за рамки академической среды. Мир слишком долго жил в страхе и темноте. Неизвестное должно стать известным, и это станет средством его освещения».

«Заумные вещи, не правда ли, господа?» — Пиммс заглянул поверх своих бумаг. Удивлённый непониманием на лицах своих двух профессоров, он сказал им: «Конечно, речь идёт о строгом применении научного метода, деталях подготовки преемников и тому подобном, но в целом, это суть дела. Видимо, вы двое произвели на мистера Кирована огромное впечатление на последнем ужине выпускников».

«По-видимому, — медленно ответил Боулз, одновременно протирая очки. — Но, но это… я имею в виду, можем ли мы использовать деньги по отдельности? Что бы мы сделали, как он относится к нашим двум направлениям… то есть, зачем мне охотиться на странных животных в каких-то богом забытых джунглях?»

«Не знаю», — саркастически прорычал Блейкли. «В конце концов, рыться в домах с привидениями всегда было моей мечтой».

«Господа, — сказал Пиммс с самодовольной искренностью лощёного администратора, — я уверен, вы сможете прийти к взаимопониманию. Мистер Кирован проявлял живой интерес к оккультизму. Он считал, что вы двое станете отличными партнёрами в этом новом подходе. Его пожертвование позволит вам обоим погрузиться в ваши области настолько глубоко, насколько вы пожелаете. Чего ещё может желать профессор?»

Повернувшись к мужчине, сидевшему рядом с ним, крепко сложенный Блейкли прорычал: «Ты вообще знаешь, что такое криптозоология, Боулз?»

«Позвольте мне предположить», — ответил второй профессор своим тонким голосом. «Возможно, название происходит от греческих слов kryptos, означающего «скрытый», и logos, означающего «рассуждение», или, короче говоря, «наука о скрытых или неизвестных животных»? Я мог бы задать вам тот же вопрос о своей дисциплине, но моя область гораздо более известна, чем ваша… тем не менее, я не вижу никаких препятствий в том, чтобы позволить вам воспользоваться моим авторитетом, если это позволит мне совершить прорыв».

Блейкли ощетинился, но прежде чем он успел дать отпор, канцлер вмешался с грацией, приобретенной за председательствование на тысяче заседаний совета директоров, объявив: «Отлично, значит, все решено. Поздравляю, доктор Блейкли, доктор Боулз, пусть ваша новая команда добьется больших успехов». И с этими словами Пиммс пожал им обоим руки и проводил до своей двери, стараясь не дать ему даже хихикать, пока они не оказались в безопасности в кабинете его секретаря.

«Послушай, Боулз, — резко сказал Блейкли, когда дверь за ними закрылась, — ладно, мне это нравится не больше, чем тебе. Но у нас нет выбора, если мы хотим получить эти деньги. И ты же знаешь, что наши шансы получить хоть копейку из университета равны нулю, если мы позволим этому целевому фонду уйти в небытие».

«Значит, мы обречены жить друг с другом?»

«Я говорю, что в капризности нет никакой ценности. Я готов признать, что есть множество легендарных существ, за которыми мы могли бы поохотиться, и которые, как предполагается, так или иначе связаны со сверхъестественным. Возможно, Кирован был прав — а может, и нет. Я знаю только одно: мы будем вести себя гораздо незрелее, чем некоторые из наших студентов, если упустим эту возможность».

«Подходящее слово — „незрело“, — ответил Боулз с привычным снисходительным видом, — но почему бы и нет? Может, мы даже чему-нибудь друг у друга научимся». Боулз протянул руку Блейкли. Его невысокое, жилистое тело практически терялось на фоне более крупного, мускулистого тела его нового партнера. Пожимая друг другу руки, Боулз спросил: «Есть какие-нибудь идеи, с чего бы нам начать?»

«На самом деле, — ответил другой профессор с усмешкой, — сегодня утром я получил интересный факс от шерифа из Уэйкросса, штат Джорджия».

Уэйкросс, Джорджия — два дня спустя

Шериф Донна Фарго занимала должность начальника правоохранительных органов города Уэйкросс всего шесть недель. В качестве заместителя она заняла руководящую должность после того, как её наставник, шериф Уиллет Дункан, трагически погиб на охоте в болотах за городом. Фарго была женщиной среднего роста и телосложения, которая давно решила не слишком беспокоиться об улучшении своей внешности искусственными средствами. Однако, несмотря на отсутствие интереса к женским искусствам, она всё же обладала довольно привлекательным лицом, обрамлённым густыми рыжими волосами, которые подчёркивались её большими зелёными глазами. Это было сочетание качеств, привлекавшее много, обычно нежелательного, мужского внимания. При их встрече доктор Блейкли ничем не отличался от остальных представителей своего вида.

Не обращая внимания на легко читаемое выражение лица доктора, шериф продолжила свою работу. Поблагодарив следователей за столь быструю реакцию на ее проблему, она изложила то, что известно ее ведомству, а затем сказала: «В принципе, Грэму и Макдермотту повезло остаться в живых. Если бы они не добрались до рейнджерской станции, нет никаких сомнений, что они бы погибли той ночью».

«Нашли ли ваши сотрудники какие-либо подтверждающие доказательства?» — спросил Боулз деловитым тоном. «В частности, криминалистические доказательства — образцы ДНК, волосы, клетки, застрявшие в ранах или разорванной одежде? Возможно, мы сможем идентифицировать существо, или, по крайней мере, его род, если это неизвестный вид».

«Вы двое говорите так, будто уже верите во всю эту обезьянью чепуху», — вставил Блейкли с легкой усмешкой. Шериф, привыкший к ребяческому взгляду мужчин, понял, откуда берется его тон. Однако, не поняв сути, Боулз ответил ему.

«Шерифу предстоит расследовать дело о двух мужчинах, один из которых получил серьезные ранения и, очевидно, подвергся нападению, чтобы удовлетворить требования тех, кому она подчиняется. Я же просто пытаюсь определить, разумно ли мы расходуем ресурсы мистера Кирована. Любое обычное животное могло бы совершить то, о чем сообщается. Хотя, зачем медведю, пуме или кому-либо еще это понадобилось бы – это уже совсем другой вопрос. Все дело в…»

«У меня есть копии нашего лабораторного отчета, а также отчета из больницы», — перебила шериф. Улыбнувшись Боулз, она добавила: «Там также есть кассета с показаниями Грэма и Макдермотта. Сначала я немного волновалась, что все это может быть какой-то мистификацией — выставить первую женщину-шерифа округа так, будто у нее сломался фонарь на крыльце, понимаете? После того, как я поговорила с персоналом больницы, осмотрела повреждения… ну, это немного облегчило мне задачу, которую предложил мой заместитель, — связаться с вами, господа».

«Да, ну а что дальше?» — спросил Блейкли. «Опросить жертв? Осмотреть место нападения?»

«Это не телевизор, профессор. Верите или нет, у меня есть другие дела, не связанные с охотой на болотных тварей. В любом случае, вам нужно почитать эти отчеты».

«Может, встретимся позже?» — спросил Боулз. «Может, поужинаем? Убьём двух зайцев одним выстрелом?»

«За вашим мотелем, всего в миле слева, находится «Бухта болот» (Swampers' Cove). Там лучшая местная еда в округе. Я смогу приехать через два часа, чтобы обменяться впечатлениями. Отлично для вас?»

«Это свидание», — слишком уж очевидно заметил Блейкли.

Два профессора вышли из кабинета шерифа и забрались в «Эксплорер» Блейкли. Покопавшись в багаже, криптозоолог вытащил 9-мм пистолет Sig Saur и пристегнул его к поясу. Боулз посмотрел на оружие почти с отвращением.

«А это действительно необходимо?»

Даже не потрудившись взглянуть на своего современника, Блейкли ответил: «Спросите либо мистера Грэма, либо мистера Макдермотта».

Боулз поджал губы, но ничего не ответил. Пока Блейкли заводил двигатель своего «Эксплорера», Боулз читал вслух отчет шерифа. В это время Блейкли выехал из города на юг, в сторону Национального заповедника дикой природы Окефеноки. Закончив отчеты, он вставил кассету с записью интервью в магнитофон. Он и Боулз слушали молча, сосредоточившись не столько на том, что говорили мужчины, сколько на том, как они это говорили. В их голосах слышался страх — слои смутного стыда пытались его замаскировать, но он все равно вырвался наружу, будучи очевидным для любого, кто достаточно опытен, чтобы его распознать.

Двое мужчин поняли, что Грэм и Макдермотт увидели нечто непонятное, что в глубине души они осознавали, как им повезло спастись, и что теперь оба были в растерянности и страхе. Когда Блейкли прокомментировал это, Боулз кивнул.

«Да, теперь вы на моей территории. Вы и ваши отправляйтесь на поиски Лох-Несского чудовища или чего-нибудь подобного, это будет грандиозное событие. Давайте найдем Несси. Но это, это что-то за пределами понимания этих деревенщин».

«Верно», — согласился криптозоолог. «Ни один из этих идиотов не знает, что они видели, и теперь их крошечные ящероподобные мозги полны ужаса».

«Возможно», — вежливо ответил Боулз, — «но я заметил, что пистолет был у вас». После этого они молча поехали к месту нападения.

Как и обещал шериф, место происшествия легко было опознать по знакомой желтой полицейской ленте, ставшей стандартом по всей стране. Выйдя из «Эксплорера», Блейкли ослабил застежку кобуры и начал осматривать землю как внутри, так и снаружи обозначенной зоны. Не обнаружив никаких следов, кроме тех, которые явно были оставлены департаментом шерифа Уэйкросса, криптозоолог уставился на большой водяной дуб, под которым Грэм припарковался в ночь нападения. Наконец, спустя мгновение, он начал взбираться на него. Влажность, воспользовавшись небольшим усилием, словно приклеила рубашку профессора к его телу. Поднявшись достаточно высоко, Блейкли заметил толстую ветку, почти полностью отломанную от ствола дерева. Если он правильно оценивал остатки следов от шин Грэма, то этот отросток нависал прямо над тем местом, где был припаркован «Форд».

«Боулз, иди посмотри». Когда другой мужчина отошел от участка болотной травы, который он изучал, Блейкли крикнул сверху: «За этими идиотами ничего не появилось. Здесь было что-то тяжелое, и совсем недавно. Что бы это ни было, оно просто упало в их грузовик».

Боулз уставился на сломанную ветку, лежащую примерно в шести метрах над ним. Затем неожиданно он слегка поскользнулся, закатив глаза. Блейкли начал быстро спускаться, но другой мужчина удержался. Приземлившись на землю, Блейкли спросил: «Ты в порядке? Я думал, ты сейчас упадешь в обморок».

«Нет, нет, со мной всё в порядке. Я всё объясню за ужином. Но сначала, я думаю, важно, чтобы вы пошли со мной».

С этими словами Боулз повернулся и повел Блейкли обратно к участку травы, который он изучал. Указав вниз, он спросил: «Что ты об этом думаешь?»

Блейкли пристально разглядывал отпечаток ноги — шестнадцать дюймов в длину и около семи дюймов в ширину в области подушечки стопы. Он заметил, что пятка была закругленной и, возможно, три с половиной дюйма в ширину. Однако это была лишь самая интересная часть. Что действительно привлекло внимание криптозоолога, так это пальцы на отпечатке — все три.

Ресторан SWAMPERS COVE

«Вы всегда заходите в ресторан с пистолетом на поясе?» — спросил шериф Фарго у Блейкли, когда он и Боулз подошли к ее столику.

«Ой, попался», — ответил профессор, похлопывая по на мгновение забытому оружию. Потянувшись за разрешением, он объяснил: «Забыл его снять».

Фарго бегло взглянула на его водительское удостоверение, но, вместо этого наблюдая за выражением его лица, спросила: «Вы двое привезли с собой еще какие-нибудь сюрпризы, о которых мне следует знать?»

Блейкли усмехнулся и признался: «Только 20-калиберное ружье, охотничья винтовка Браунинг, а еще ружье для метания дротиков, прочная сеть… и еще несколько менее интересных вещей».

«Какое оборудование является стандартным в вашей сфере деятельности?»

«О, да», — ответил профессор, быстро воспользовавшись возможностью похвастаться. «Мои исследования порой бывают крайне опасными. Однажды в Индонезии этот дракон…»

— Профессор, — перебил шериф, — я уверен, что у вас обоих полно историй, которые вы могли бы рассказать, и я с удовольствием выслушал бы некоторые из них позже. Но сейчас, может быть, нам стоит сосредоточиться на Грэме и Макдермотте. Могу я спросить, что вы двое думаете об их истории?

Блейкли рассказал о найденной им сломанной ветке, а также об открытии Боулза. Профессор изложил, как он впоследствии измерил и сфотографировал отпечаток, а затем заполнил его гипсом. После того как Фарго заверила Блейкли, что пришлет машину за уликами, профессор Боулз дал Фарго еще один повод для размышлений.

«Я хочу сказать, что убежден в том, что Грэм и Макдермотт говорят правду».

«Их показания совпадают с больничными заключениями, — согласился шериф. — И я сомневаюсь, что кто-либо из них настолько хороший актёр».

«Верно, мисс Фарго, — ответил Боулз. — Но я не это имел в виду. У меня было ясновидение на месте расследования. Я отчетливо видел существо — конечно, в своем воображении. Оно идеально соответствовало их описаниям».

Блейкли сидел с открытым ртом. Шериф взорвался от ярости.

«О чём ты вообще говоришь?»

«Простите, — ответил Боулз. — Полагаю, мне следовало упомянуть об этом раньше. У меня есть лицензия ФБР как полевого экстрасенса. Я помогал им в ряде сложных дел».

«Пожалуйста, не обсуждайте это в городе», — сказал шериф с раздраженным вздохом. «Это как раз то, что…»

— О, это ещё не всё, — перебил Боулз. Блейкли закатил глаза, отрывая кусок хлеба от полуразрезанной буханки в корзинке на столе. — Возможно, вы помните кое-что, что сказал Грэм в своём заявлении. Он утверждал, что существо, казалось, просто исчезло в конце. И что когда это произошло, новый запах заменил запах существа… запах серы.

Шериф, выросшая в ортодоксальной баптистской семье, демонстративно проигнорировала эту часть заявления Грэма. Зная, к чему клонит Боулз, она прокляла лед, пронизывающий ее вены и позвоночник, и слишком спокойно спросила: «И это важно — потому что?»

«Потому что остаточный серный запах — главный признак сверхъестественной активности. Вполне возможно, что это существо действительно исчезло».

Блейкли выглядел ошеломлённым. С наполовину набитым хлебом ртом он сплюнул крошки и спросил: «Ты хочешь сказать, что думаешь, будто то, что мы ищем, не существует?»

«Вполне реально», — ответил Боулз. «Просто здесь может быть больше, чем мы предполагаем».

— И что дальше? — Голос шерифа был резким, почти злым. — Изгнание злых духов на городской площади?

«Кто знает?» — добавил Блейкли. «Мне кажется, что этот отпечаток очень мне знаком. Большой, с тремя пальцами… как будто я слышал о чем-то подобном из этого региона, что соответствует описанию».

Фарго откинулась на спинку кресла, обитого искусственной кожей. Она чувствовала волну беспокойства, исходящую от Грэма и Макдермотта после их заявлений, но игнорировала её. Она продолжала носить свою официальную маску, скрывая свои истинные чувства за значком и неспособностью признать собственную слабость.

Лучше игнорировать их неприкрытый страх, подумала она, осудить жертву… верно, Донна?

Дрожащими руками шериф спрятала их под столом и сказала: «Вы, вы двое, не щадите никого, не так ли?»

«Надо же узнать правду, правда?» — ответил Боулз. Хлопнув в ладоши, он сказал: «Я голоден. Давайте поедим».

Блейкли протянула парапсихологу меню. Шериф уставилась на белую середину разорванного хлеба в корзине, но увидела лишь кружащуюся лужу личинок. Извинившись, она призвала силу Бога удержать ее от побега, когда она отошла от стола в ванную. Она не стала пытаться сдержать слезы. В конце концов, ее силы были невелики.

Дом Грэма; за пределами Уэйкросса

Бетти Энн стояла в дверях спальни Джеффа Грэма. Ее прямые черные волосы были свежеострижены в стиле «китайской куклы», который он находил таким сексуальным. Конечно, Джефф находил в Бетти Энн сексуальное все. Она была высокой девушкой с пышной фигурой, широкими, но очень округлыми бедрами, которые делали ее стройную талию еще более изящной. Она завязала свою клетчатую рубашку чуть выше пышной груди, чтобы подчеркнуть плоский живот и немного обнажить свою роскошную грудь.

Женщина знала, что Джеффу слишком больно, чтобы отвести её в постель, но ей хотелось увидеть в нём хоть немного прежнего желания. С тех пор, как его растерзали в болоте, он стал совсем другим человеком — громким, жестоким… испуганным.

«Джефф, могу я тебе что-нибудь принести?» — спросила она, используя свою роль няни как предлог, чтобы соблазнительно повиснуть на дверном косяке. «Горячее молоко, чтобы ты уснул?»

«А когда вы вообще видели молоко в этом доме? Принесите мне пива».

«Алкоголь и обезболивающие», — ответила Бетти Энн, погрожив ему пальцем. «Ни за что, детка. Может, выпьем горячего чая?»

«Ладно, ладно, иди и принеси», — прорычал Джефф. Когда его девушка направилась на кухню, он крикнул ей вслед: «Привет, как дела у Марша?»

«Врач снова оставит его в больнице на ночь. Они до сих пор не уверены, что он оправился от сотрясения мозга».

Джефф рассеянно слушал, как Бетти Энн продолжала болтать. Отключившись от ее слов, он смотрел в окно своей спальни, сосредоточив взгляд на полной луне, которая поднималась над темным рядом тополей на краю его участка. Он моргнул, потом снова моргнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Луна напомнила ему о ночи, о той ночи, о том… он снова почувствовал это в пульсирующей боли в руке. Чувствовал, как от одной мысли об этом у него подкашивается мочевой пузырь.

Черт, прошептал он про себя, нужно взять себя в руки. Мне этого достаточно, чтобы весь город услышал, как я обмочился в собственной постели, — но, Боже, эта штука… эта чертова штука… как будто я даже чувствую запах этой гадости …

И тут перед луной промелькнула темная фигура, и у Джеффа Грэма снова случился непроизвольный мочевой пузырь. Мужчина закричал, когда стекло его спальни разлетелось на куски. Бетти Энн бросилась обратно в комнату, но сама закричала, увидев, как из пола поднимается лохматая, красновато-коричневая фигура.

«Боже мой, Бетти Энн, беги! »

Джефф попытался встать с кровати, но ужасная масса волос и мышц набросилась на него прежде, чем он успел коснуться пола. Схватив его за уже поврежденную правую руку, существо резко дернуло. Хромота аккуратно выскользнула из сустава, мышцы и вены разорвались, кровь брызнула в комнату. Бетти Энн снова закричала, когда у Джеффа отвисла челюсть, а глаза закатились. Не дойдя до конца, зловонное существо схватило мужчину и отбросило его назад. Затем оно схватило его левую ногу и начало выворачивать. После нескольких резких хрустов оно отпустило свою хватку.

К этому моменту Бетти Энн удалось отвернуться. Она пыталась двинуться, схватиться за что-нибудь, чтобы защититься, убежать, сделать что угодно, но не могла заставить свой разум работать. Слишком много вопросов, слишком много решений, вариантов — ее разум переполнялся, и она повернулась, чтобы посмотреть на существо. Увиденное еще больше ее озадачило. Существо оттащило Джеффа обратно через кровать к задней стене. На ее глазах здоровяк поддерживал оглушенного и истекающего кровью Джеффа в вертикальном положении, даже используя подушку, чтобы подпереть ему голову.

«Почему?» — спросила она в пустоту тихим голоском. «Почему?»

Развернувшись, существо бросилось с кровати на Бетти Энн. Схватив её за горло, оно резко развернуло женщину и швырнуло её на кровать Джеффа. Истекающий кровью мужчина, уже почти без сознания, наблюдал, как чудовище срывает с его кричащей подруги одежду. Мрачно обернувшись, чудовище решило убедиться, что Джефф видит, что оно делает.

"Нет…"

Джеффу удалось продвинуться вперед почти на полфута, прежде чем он врезался обратно в стену. С довольным ворчанием существо смотрело прямо в глаза мужчине, впиваясь в беспомощную девушку. Ее крики и слезы никак на нее не действовали. Более того, зверь, казалось, почти не замечал ее, настолько пристально он смотрел на лицо Джеффа.

Изнасилование продолжалось без перерыва, пока Джефф истекал кровью. Ненависть к этому извергу пересилила его растерянность, даже заглушила страх. Но она не смогла победить раны, не дала ему сил даже держать глаза открытыми. В конце концов, всего через восемь минут, когда его постель была залита кровью, слезами и мочой, Джефф Грэм умер.

В тот момент, когда его дух покинул тело, ужасное существо прекратило свои толчки в кричащую девушку. Переместив свою железную хватку с талии на шею, оно, при малейшем усилии, раздробило несколько позвонков и разрушило трахею. Затем щетинистые губы чудовища неестественно раскрылись в улыбке, и тело девушки соскользнуло на пол, а комнату наполнил запах серы.

Уэйкросс, Джорджия

«Это интересно, — заметил Боулз. — Изначально мы оба были против этого дуэта, придуманного господином Кированом, но, честно говоря, должен признать, что с тех пор, как мы начали работать вместе, не было ни одного скучного момента».

Блейкли гадал, как ему следует ответить. Электронное письмо, которое он получил от Мелиссы Кэнфилд, своей аспирантки из Университета Дьюка, было достаточно интересным, но теперь он и Боулз направлялись к дому Джеффа Грэма, где, как ему сказал шериф, он найдет не только труп Грэма, но и труп его подруги.

Что это, чёрт возьми? — подумал он. — Я такого никогда раньше не видел. Боулз может сколько угодно болтать, но он тоже никогда ничего подобного не видел. Чёрт возьми, такое просто не случается. Не случается. Или случается?

Двое мужчин обратили внимание на указатель поворота и свернули с главной дороги на грунтовую, которая извивалась сквозь деревья и густой подлесок, не позволяя им развить высокую скорость. Мигающие красно-синие огни указали им правильный адрес. Припарковавшись там, где им было указано, профессора вышли из «Эксплорера» Блейкли и направились к дому. Заместитель шерифа у двери махнул им рукой, приглашая войти. Мужчины обнаружили шерифа Фарго вместе с восемью другими людьми, все в латексных перчатках, каждый из которых осматривал отдельный участок места преступления. Фарго быстро дала своему заместителю ряд указаний, а затем повернулась к новоприбывшим.

«Соседка услышала шум и позвонила нам», — сказала она. «Должно быть, там был ужасный переполох, учитывая, что они живут примерно в четверти мили отсюда». Шериф вытерла пот рукавом, смывая пот, выступивший из-под шляпы. Она с отвращением фыркнула.

«После ваших речей за ужином… видя, что это Грэм, я вызвал всех, кого мог. Первая машина должна была прибыть в течение пяти минут после вызова. Видимо, они опоздали как минимум на четыре минуты».

Фарго раздала каждому из двух профессоров по паре перчаток. Пока они натягивали на руки прилипший латекс, она предупредила их: «Там не очень-то приятно находиться».

«Не ожидал», — ответил Блейкли с отталкивающим выражением радостного предвкушения. Пройдя через кухню, он остановился в залитом кровью дверном проеме спальни, поражаясь обилию деталей, ожидавших его. Тело Грэма лежало вертикально у стены, голова была подложена подушкой. Руки у него не было, и, если профессор правильно видел, левая ступня была полностью вывернута. По комнате были разбрызганы, казалось, литры крови: дугообразные брызги пересекали друг друга на стене, сгущаясь лужами, которые впитывались в кровать.

В одной из таких лужиц у изножья кровати лежало обнаженное женское тело — Блейкли предположил, что это та самая девушка, о которой говорилось ранее. Грубо разорванная, окровавленная кожа на бедрах и влагалище указывала на весьма жестокое изнасилование. Положение ее головы не оставляло сомнений в том, что ей сломали шею. Профессор шагнул в комнату, попутно обращаясь к своему коллеге.

«Обратите внимание на этот медный запах, и если я не ошибаюсь, это снова сера — верно, Боулз? Боулз?»

Не получив ответа, Блейкли обернулся и увидел парапсихолога, стоящего на кухне, снова застывшего в трансе. Шагнув к нему, он сказал: «Я не знал, что это происходит с вами каждый час. Похоже, я смогу сверять свои часы по вашим коротким провалам».

Когда Блейкли коснулся плеча Боулза, тот ожил, моргнул и закашлялся.

«Мы должны идти!» — крикнул он, поворачивая голову налево и направо, его взгляд был рассеянным, словно он не был уверен, где находится. «Мы должны идти! »

«Куда идти?»

«Больница», — выплюнул Боулз, дергая другого профессора. — «Это Макдермотт — он в ужасной опасности!»

Боулз, спотыкаясь, выскочил из кухни, таща за собой Блейкли. С большим трудом таща своего напарника вперед, тот крикнул шерифу: «Похоже, нас везут в больницу. Может, вам стоит присоединиться к нам?»

Рациональная мысль вновь хлынула в голову Боулза, невысокий мужчина резко обернулся и крикнул шерифу: «Да, шериф, да — вы и ваши люди — мы должны ехать в больницу!» Указывая в сторону спальни, он добавил: «То, что это сделало, прямо сейчас направляется к Макдермотту».

Фарго застыл на месте. Вокруг все полицейские подняли головы, глядя на своего начальника в ожидании указаний. Блейкли указал на голову Боулза, закатил глаза и сказал: «У этого юного экстрасенса было еще одно видение».

Взволнованный Боулз в этот момент добрался до двери, вытащив Блейкли на крыльцо с силой, которой никто не мог представить, что может обладать этот невысокий мужчина. Пока он толкал криптозоолога, крича, чтобы тот достал ключи от «Эксплорера», шериф на несколько секунд задумалась. Ей предстояло расследовать крупное преступление, расследование которого едва началось. Она до сих пор не получила официального подтверждения от своего руководства окружного совета о разрешении Блейкли и Боулзу участвовать в ее первоначальном расследовании, а они, в свою очередь, осмеливались отдавать приказы по гораздо более важному делу. Ей нужно было позаботиться о своем престиже: первая женщина-шериф, все заместители — мужчины, непостоянные избиратели…

«Нам нужно идти, Блейкли — немедленно! »

Когда в ночи разнесся жалобный, тонкий, но решительный голос Боулза, Фарго указала на двух своих людей, приказав им взять ситуацию под контроль. Объявив остальных взмахом руки, она вздохнула сквозь стиснутые зубы, покачала головой и направила их к патрульным машинам.

Больница Уэйкросс

Сотрудникам больницы Уэйкросс Дженерал не понравилось увиденное. Шериф округа только что вошла в здание с девятью своими заместителями и двумя мужчинами в штатской одежде. Заполнив коридор, где находились лифты, все они были вооружены, кроме самого низкорослого из двоих в штатской одежде. Никто из офицеров не выглядел довольным. А вот двое сопровождавших их — это уже совсем другая история.

«Выкладывайте всё!» — прорычал шериф, уставший от потери контроля. — «Что вы двое знаете? Теперь — всё».

«У меня было ещё одно видение в доме Грэма, — ответил Боулз. — Скунсоподобная обезьяна… я видел её, это было невероятно — умная, и, о, мстительная — она только покалечила Грэма, а затем заставила его смотреть, как насилует его девушку… о, очень тревожно. Неправильно, просто неправильно…»

«Неправильно?» — повторил шериф, не в силах догадаться, что имел в виду Боулз. «Что вы имели в виду под словом „неправильно“? И что, ради всего святого, означает „скунсовая обезьяна“?»

«Мой отдел», — предложил Блейкли. Когда двери одного из лифтов открылись, он сказал: «Скунсообразный обезьяноподобный зверь — это местный бигфут. В основном это явление характерно для Флориды, но известно и здесь. Крупный, рыжеволосый, с ужасным запахом…» Профессор развернул распечатку информации, которую его помощник прислал ему по электронной почте ранее.

«В 1973 году один из них даже попал в национальные новости. Мужчина утверждал, что сбил одного из них своей машиной — полиция обнаружила следы крови и рыжеватые волосы. Даже Уолтер Кронкайт осветил эту историю».

«Но он сказал, что это умно…»

«Все приматы разумны, шериф», — возразил Блейкли, когда лифт достиг нужного этажа. «Шимпанзе воюют с соседними племенами своего вида. Было замечено, что они используют камни в качестве метательных снарядов и палки в качестве дубинок…»

«И это не обычная обезьяна», — сказал Боулз. Он попытался продолжить, но Фарго перебила его, крикнув на первого попавшегося санитара.

«Где комната Маршалла Макдермотта?»

Молодая женщина нервно оглядела вооруженного человека, указывая налево и пытаясь заставить себя моргнуть.

«Комната № 9 двенадцать».

Группа бежала по коридору в неряшливом строю. Найдя нужную комнату, шериф рассредоточила своих людей, беззвучно указав двум, чтобы они вошли первыми. Подняв три пальца над головой, чтобы все видели, она почувствовала, как остальные мысленно считают «3». Сжав один палец, она глубоко вздохнула, затем сжала кулак и ворвалась в комнату, направив свой пистолет калибра .38 в размашистом движении. Двое назначенных помощников пошли налево и направо соответственно. Ни один из них толком не понимал, что должен делать, но они были хорошо подготовлены и достаточно преданы, чтобы позволить новому шерифу некоторую свободу действий, даже если это подразумевало прислушивание к экстрасенсам.

Макдермотт был так напуган внезапным проникновением, что чуть не упал с кровати. Не заметив ничего необычного, Фарго подняла оружие. «Всё в порядке, Марш, расслабься». Затем, повернувшись, она жестом подозвала Боулза. «Хорошо, рассказывай — здесь всё в порядке. Ты пытаешься выставить меня дураком?»

«Отлично — мы вовремя». Худощавый парапсихолог пробрался к передней части группы. Пытаясь отдышаться, он, задыхаясь, произнес: «Тот, кто вызвал обезьяну-скунса, еще не прибыл».

«„Выколдованы?“» Голос шерифа дрожал, почти дрожа. Несколько её подчиненных ухмыльнулись, и она прорычала: «Ты имеешь в виду демонов? О чём ты вообще говоришь, Боулз?»

«Ведьмы».

Фарго резко обернулся и посмотрел на Блейкли. «Ты знаешь, о чём он говорит?»

«То электронное письмо, о котором я упоминал ранее, — объяснил он, — содержало и другие сведения. В моей области знаний скунсовые обезьяны считаются лишь существами, существующими в мире бигфута. Но в файле, который скачал мой помощник, содержалось также много предположительной информации. Похоже, что в южном фольклоре существует немало преданий об этих существах в демоническом ключе, как о существах, перенесенных в этот мир с помощью заклинаний».

«О да, — добавил Боулз. — Колдовство часто прибегает к таким заклинаниям. Ведьмы, стремящиеся к мести, нанимают людей, жаждущих мести. Это хорошо объясняет запах серы».

«В этом округе как минимум тридцать женщин и немало мужчин, которые притворяются ведьмами, — сказал шериф. — Я не сомневаюсь, что у каждого из них есть кто-то в списке тех, кого они хотели бы видеть раздавленными в фрикадельки. Но этого никогда не случалось. Настоящих ведьм не существует — по крайней мере, с магическими способностями».

«Безусловно, в вашей позиции есть немало общепринятых взглядов, — признал Боулз. — Но всегда бывают и такие случаи, которые никто не может объяснить. Да, есть ведьмы, которые по выходным используют викканские церемонии как предлог, чтобы наряжаться в костюмы и участвовать в групповом сексе, это правда. Но это не значит, что нет людей, которые научились использовать внутренние ресурсы, выходящие за рамки того, что мы, остальные, пока понимаем».

«Ресурсы?» — спросила шериф, в голове у нее промелькнули мысли о голосовании по отзыву.

«Гнев, чтобы усилить уже имеющуюся власть, но разве это способ с самого начала наращивать власть? Любовь, жадность, сострадание… но в этом случае…» Протерев очки, Боулз прервал свои размышления и повернулся к Маршаллу. «Кто это делает? Кто так сильно тебя ненавидит, что распоряжается такими ресурсами?»

«Ненависть?» — растерянно уставился на лежащего в постели мужчину. «Ненавидеть меня? Меня никто не ненавидит».

«Пуфи, чувак», — ответил Боулз, пренебрежительно махнув рукой. «Очевидно, есть кто-то, кто тебя очень сильно ненавидит. И тебя, и покойного мистера Грэма».

«Опоздал?» — спросил Макдермотт. «Шериф, что он имеет в виду?»

«Джеффа убили сегодня вечером. И его, и Бетти Энн».

Блейкли отвернулся от происходящего и вышел из комнаты. Расхаживая в дальнем конце коридора, профессор заглушал звуки разговоров, доносившиеся из комнаты 912, пытаясь спланировать дальнейшие действия и гадая, почему все автоматически последовали за Боулзом в этой бессмысленной погоне. Каждые несколько секунд он поглядывал в окно, находя чистое ночное небо Джорджии таким же приятным отвлечением, как и любое другое. Затем его взгляд привлекло что-то — что-то движущееся на фоне темных облаков. Что-то, чего там быть не должно.

«Шериф…» — неуверенно произнес Блейкли. Затем, когда то, что ему показалось, стало больше — ближе…

« Шериф!»

Из здания 912 хлынули тела. Первое, что увидели все, — это криптозоолог, указывающий на большое окно в конце коридора. Затем они увидели, как он пригнулся, когда стекло разлетелось на вихрь осколков. Острые, как лезвия, осколки разлетелись по коридору, разрывая плитку, штукатурку и плоть.

«Ну, посмотрите-ка… официальный приём. Только для меня».

Пока собравшиеся приходили в себя, из ночного неба в коридор через теперь уже пустую оконную раму вышла женская фигура. Женщина, одетая во всё чёрное, имела длинные каштановые волосы и глубокие, болотно-зелёные глаза. Когда полицейские приготовили оружие, женщина погрозила пальцем.

«Ну-ну, мои мальчики», — увещевала она снисходительным тоном, — «Никаких подобных вещей».

Женщина прошептала короткую фразу. В ответ из её руки вырвались красные разряды, перелетая с тела на тело и поражая каждого полицейского по очереди, включая шерифа. Офицеров отбросило, словно конфетти на ветру, они отскакивали от стен, пола и друг от друга. Хрустели кости. Сочилась кровь. Конечности онемели, и многие быстро погрузились в ложное чувство безопасности, потеряв сознание. Когда другие начали подниматься, Блейкли, в основном невредимый, решил остаться на полу, чтобы избежать гнева неизвестной женщины. Паря над грудой тел, женщина бесшумно вошла в комнату 912.

«Дорогой Маршалл… прошло так много времени».

Маршалл Макдермотт уставился в пустоту, тщетно пытаясь вспомнить имя женщины, склонившейся над его кроватью. Его перегруженные чувства даже не доходили до того, что она не касается пола. Он не узнал её лица, но её голос… в нём было что-то особенное, какая-то древняя нота, которую он узнал, но не мог назвать.

«Не говорите мне, что прошло так много времени, — сказала женщина. — Столько лет, слишком много для моей бедной, страдающей плохой памятью. Неужели с тех пор, как я жила, прошло так много других людей?»

Макдермотт по-прежнему не мог вспомнить, кто эта женщина. Но в глубине его сознания всплывали обрывки воспоминаний, и вместе с ними нарастал ужас. Чувствуя его нарастающее беспокойство, женщина подошла к больничной койке и протянула руку, чтобы прикоснуться к лицу застывшего от страха Макдермотта.

Проведя пальцами по его щеке, она промурлыкала: «Столько-столько еще? Сколько еще вы с Джеффом напоили напитками, а потом вывели в переулок и бросили в фургон…»

«О нет…» — прохрипел Макдермотт. «Серинна… Серинна Дункан?»

«Сколько человек было связано одними и теми же веревками? Сколько еще было с кляпом во рту, надетым на собственную одежду?»

«Но ты же уехал из города… это было много лет назад — двадцать лет назад! Тебе, должно быть, уже всё равно. Мы были просто… похотливыми подростками. Мы не хотели никому зла…»

« Лжец! » — из рук женщины вырвался еще один залп алой энергии. Алая энергия обрушилась на тело Макдермотта, испепеляя его, заставляя прикусить язык и опорожнить кишечник…

«Ты использовал меня как хотел — забил своими членами каждую дырку в моем теле! Сколько раз?» Щелкнув пальцами, Макдермотт снова почувствовала прилив энергии, а затем еще раз. « Сколько раз?! »

Войдя в комнату, шериф Фарго направила свой пистолет 38-го калибра на затылок женщины. «Отойдите от кровати», — приказала Фарго. Игнорируя всё увиденное, не пытаясь понять происходящее, больше не беспокоясь о хихиканье своих подчиненных или политических соображениях, шериф приготовилась к отпору, произнеся как можно спокойнее: «Если вы хотите подать заявление об изнасиловании, я позабочусь о том, чтобы вас судили, но вы…»

«Суд?» — с любопытством спросила женщина. Поглаживая пальцем левый глаз Макдермотта, женщина в черном повернулась к Фарго. «Вы верите, что в Уэйкроссе есть правосудие? Нет. Я рассказала папе о маленьком Джеффе и Марше, но ему было все равно. Ему было слишком стыдно преследовать сына мэра за такое преступление. Он велел мне не говорить об этом».

«Отойдите от кровати…»

«Даже собственный отец мне бы не помог. А когда шериф и твой отец — один и тот же человек, и ни одному из них нет дела до того, чтобы что-то предпринять…»

«Я скажу это ещё раз…»

«Что же делать бедной девчонке?»

Палец Серинны резко дернулся в сторону, вонзившись в глаз Макдермотта. Кровь хлынула наружу, брызгая на руку ведьмы до локтя. В тот же миг воздух наполнился криком мужчины и выстрелом из пистолета Фарго. Медленно Серинна вытащила палец из черепа Макдермотта. Подняв руку, она выхватила пулю шерифа, зависшую в воздухе, захваченную алой силой, исходящей от другой руки женщины.

«Я была готова пощадить тебя, шериф», — сказала ведьма коротко, но с болью в голосе. «Одна девушка другой. Но ты такая же, какой был папа. И если бы я была готова убить его…»

«Шерифа Дункана не убили. Он…» Фарго слушала ее слова. Шериф утонул во время охоты. Он упал с дерева, на которое забрался, чтобы высматривать дичь. По крайней мере, так думали, судя по тому, как было изувечено его тело, по тому, как…

«Скунсоподобная обезьяна! Твой собственный отец…» Фарго выпустил еще два тщетных патрона, снова наблюдая, как они остановились в нескольких сантиметрах от Серинны, когда ведьма снова произнесла нужные слова, щелкнула пальцами и поймала патроны в свою алую паутину.

«Тупая сука», — усмехнулась Серинна. Ведьма попыталась убить шерифа, но прежде чем она успела это сделать, раздался еще один залп. В ведьму полетели четыре пули. Три промахнулись, но одна попала ей в плечо, развернув ее и отбросив к задней стене комнаты. Пока шериф качала головой, пытаясь остановить поток противоречивой информации, захлестнувший ее мозг, Блейкли встал и бросился к Серинне, держа в руке дымящийся пистолет «Сиг Саур» калибра 9 мм.

«Ни слова больше от тебя!» — прорычал профессор. Рассмеявшись, Серинна окружила себя своей алой энергией. Блейкли выстрелил снова, но последующие выстрелы оказались не более эффективными, чем любые выстрелы шерифа.

«Слишком поздно, глупышка», — усмехнулась ведьма. «Я бы заплатила свою цену, была бы довольна Маршем, но нет, все должны были его защищать». Прикрывая рану свободной рукой, Серинна прикусила губу, сдерживая пульсирующую боль.

«Все всегда должны его защищать!» — с ненавистью в глазах женщина в черном поднялась в воздух.

«Ну что ж, пусть все идут к черту!»

Скрываясь за своей энергетической стеной, Серинна Дункан произнесла еще одну древнюю фразу. По всей больнице погас свет, отключились кондиционеры, остановились аппараты искусственного кровообращения, заклинило лифты. Воцарилась тьма, которую тут же оттолкнули аварийные огни. Затем новая тьма проникла в комнату Макдермотта, и весь свет исчез. За ней последовал запах серы.

«О, чёрт», — подумал Блейкли. — «В прямом смысле…»

Внезапно плитка в комнате начала прогибаться и трескаться. Густая красно-черная слизь вытекала из пола, стекала по стенам, парила и сжигала все, к чему прикасалась. Тонкий струйка чернильной жижи коснулась одного из все еще бездыханных помощников шерифа. Контакт с плотью притягивал пульсирующие потоки, все они устремлялись к помощнику, покрывая его и сжигая. Мужчина очнулся с криком, его плоть и органы растворялись на его глазах.

Блейкли бросился в коридор, таща за собой шерифа. Оставив её разбираться с собой, он проскользнул сквозь небольшую толпу, пока не добрался до Боулза. Схватив невысокого мужчину на руки, он ударил его по лицу, крича: «Проснись, идиот! Ты хотел верующего — и он у тебя есть — это твоя линия! Проснись, проснись!»

Ещё двое заместителей были раздеты до костей, когда парапсихолог начал приходить в себя. Открыв глаза, он увидел, как над мужчинами разрастается красно-чёрная слизь — расширяясь, закручиваясь, сгущаясь, принимая смутно человекоподобную форму. В висящей, огромной голове начали формироваться горящие красные зрачки в паре сланцево-чёрных радужек. Один из заместителей попытался убежать из коридора, но из него вырвался ощетинившийся щупалец и схватил его, лишив за считанные секунды всех сил. Кости с грохотом упали на пол. Серинна рассмеялась.

«Души для господина. Все вы накормите его». Затем, сквозь вопли и крики, эхом разносившиеся по зданию, ведьма услышала рыдания, доносившиеся с кровати позади нее. «Но сначала — я должна позаботиться о моем любимом Марше».

Основные источники света снова начали мерцать, когда еще не сформировавшееся чудовище последовало за Серинной обратно в комнату 912.

«Боулз, — сказал Блейкли, все еще тряся своего напарника, — что мы можем сделать против этого?»

«Во-первых, — настаивал невысокий мужчина, отталкивая руки Блейкли, — перестаньте меня трясти — ради Бога». Поднявшись с пола, парапсихолог на мгновение задумался, затем указал сначала на одного выжившего заместителя шерифа, потом на другого и резко произнес: «Блейкли, ты и ты — следуйте за мной».

Добравшись до аварийного пункта на этом этаже, он приказал своему напарнику взять топор, а огнетушитель сунул в руки одного из заместителей шерифа. Затем, заметив сумку, перекинутую через плечо другого заместителя, он спросил, что у мужчины в ней.

«Слезоточивый газ, сэр».

«Отлично — бросьте мяч в 912-ю. Прямо сейчас».

«Но, Макдермотт…»

«Сделай это!»

Баллончик отлетел в комнату. Тут же густые клубы жёлтого дыма вырвались в коридор через дверной проём. Голос Серинны закричал, а затем затих. Почти сформировавшаяся обезьяна-скунс вылетела в коридор.

«Вы, сэр, — крикнул Боулз заместителю шерифа с огнетушителем, — вылейте его в эту штуку. Немедленно!»

Химический спрей обрызгал существо, разъедая его призрачное тело. Когда немногие оставшиеся в живых помощники пришли в себя, Боулз приказал им направить всю свою огневую мощь на это существо. Черная фигура замедлила ход, но продолжала двигаться вперед.

«Продолжайте в том же духе!» — крикнул Боулз сквозь ужасный шум. — «Она не сможет контролировать демона и одновременно противостоять всему, что мы на неё обрушиваем».

Она не может…

Из обезьяноподобного скунса вырвался черный щупалец и обрызгал заместителя шерифа огнетушителем. Однако, даже растворившись в воздухе, Боулз хлопнул Блейкли по спине, крича, чтобы тот атаковал топором. Тяжелое оружие пронзило плечо чудовища, оставив жестокую линию до колеблющейся фигуры. И вдруг послышалась еще одна волна выстрелов.

В ответ на это обезьяноподобное существо мгновенно растворилось, черная фигура просто сложилась сама в себя, пока не исчезла. Направляясь в комнату 912, выжившие мужчины заглянули внутрь. Первое, что бросилось им в глаза, были обугленные останки Маршалла Макдермотта — от него остались только ноги, нижняя часть кишечника, одна рука и ухо.

Затем видение расширилось, и перед нами предстала Серинна Дункан, скользящая по стене — за ней размазывалась кровь — а в дальнем углу шериф Фарго, все еще нажимающая на курок своего давно опустошенного револьвера. Пересекая комнату, Боулз положил руку на пистолет, а затем осторожно опустил руки Фарго, наконец заставив женщину вернуть оружие в кобуру. Когда она начала дрожать, а затем плакать, профессор сочувственно обнял ее, тихо шепча:

«Спасибо, шериф. У меня уже начинали заканчиваться идеи».

Институт психического здоровья Блачарда, Уэйкросс, Джорджия — девять дней спустя

Блейкли и Боулз стояли у мягкой камеры, в которой должна была находиться Серинна Дункан. Блейкли смотрел в маленькое окошко двери, что-то бормоча своему напарнику.

«Так она пожертвовала своей жизнью, своим рассудком, собой, собой…»

«Можешь сказать», — уговаривал его другой мужчина.

«Хорошо, если ты действительно веришь в такие вещи, — почти прорычал Блейкли, выплевывая эти слова в Боулза. — Её душа … она обменяла свою душу на силу, чтобы сделать то, что она сделала? На что? На кого — на дьявола? На Люцифера?»

«Давайте не будем зацикливаться на ярлыках», — ответил Боулз с долей сочувствия. «Проще говоря, во вселенной существуют темные силы, так же как и механизмы, стремящиеся к свету. Серинна Дункан около двадцати лет жила с раковой опухолью ненависти. Ей потребовалось время, но в конце концов она нашла способ направить ее в нужное русло».

«Но теперь ей достаточно пробормотать пару слов, — с опаской спросил Блейкли, — и стены рухнут. И это под силу любому?»

«Любой, кто верит так же сильно, как она, — согласился Боулз. — К счастью для этого мира, таких людей не так уж много».

«Но что её остановит?» — спросил мужчина покрупнее. «Мягкая камера? Решетки и бетон не помешают ей говорить. Её нельзя держать с кляпом во рту всю оставшуюся жизнь. Она должна есть. Даже если ей будут ставить внутривенные капельницы, рано или поздно…»

«Успокойтесь», — тихо ответил Боулз. «Хирурги спасли ей жизнь. Поскольку ее совершенно справедливо признали невменяемой, смертная казнь не могла быть применена. Таким образом, это был наш единственный выход».

В дальнем конце коридора появилась каталка, которую толкал санитар. Присутствовали хирург, спасший жизнь Серинне, и Донна Фарго. Когда группа приблизилась, Блейкли сказал: «Но это варварство. Такого наказания не применяли со времен Средневековья».

«Да», — ответил Боулз. «И если мы не хотим возвращения к тем прекрасным временам, лучше всего придерживаться тех мудрых процедур, которые нам тогда разработали».

Блейкли и Боулз отошли в разные стороны двери, когда приблизился санитар. Вкатив каталку внутрь, он начал ослаблять ремни стола, чтобы Серинну можно было вернуть в ее комнату. Блейкли посмотрел на бывшего шерифа Уэйкросса.

«Официально», — кивнула она и объявила: «Сегодня утром я вернула свой значок в окружное управление».

Пока они молча разговаривали, к Боулзу подошел хирург. Протянув ему банку, которую принес с собой из операционной, он с отвращением отпустил ее профессору и спросил: «И вы действительно считаете, что это было необходимо?»

«Вы видели останки Маршалла Макдермотта, не так ли?» — спросил Боулз. «Мужчин, погибших вместе с ним. Джеффа Грэма и его подругу. Можете что-нибудь объяснить?»

Когда доктор молчал, его взгляд устремлялся в пол, профессор добавил: «Нет, вы не можете. Но я скажу вам, что всё это было сделано лишь мыслью женщины в камере перед вами, подпитываемой её ненавистью, вызванной ничем иным, как прохождением воздуха через её горло, которым она манипулировала своим языком».

Боулз уставился на плоский, полуовальный кусок плоти, плавающий в банке с формальдегидом, которую он держал в руках. За ними женщина в смирительной рубашке открыла рот и начала яростно кричать.

OceanofPDF.com


«Неверующий» Джанет Фокс

Оригинал статьи был опубликован в журнале Haunted в июне 1968 года.

На пустом небе сияла полная, желтая луна, а беспокойный ветер швырял опавшие листья по земле с хриплым звуком, похожим на скрежет крошечных когтей. Впереди, в свете фар красного «Понтиака», бледно тянулась свежеуложенная гравийная дорога, пока брат Винсент Партер крутил большой автомобиль на извилистом повороте дороги над лощиной.

Он устал — поэтому дорога казалась такой длинной. Под его маленькими, глубоко посаженными глазами виднелись синяки, а вдоль массивного подбородка тянулась синяя тень бороды. Он не смотрел вниз в лощину, а не отрывал взгляда от дороги, которая, казалось, не имела конца.

Наконец он увидел слабый мерцающий свет и остановился перед домом Ведьмы. Старая хижина из досок безумно накренилась под порывами ветра.

Брат Партер вышел из машины и пошел по тропинке, осторожно ступая, чтобы не затуманить блеск своих ботинок и не испачкать пылью свой аккуратный темный костюм. Еще одна остановка, сказал он себе, перед горячей ванной, небольшим напитком и сном, всего одна неделя до того, как навсегда покинуть эту глушь и начать зарабатывать большие деньги на своей собственной радиопередаче с госпел-музыкой.

Он поднялся на крыльцо с провисшей спинкой и постучал в дверь. Он вспомнил это место. В детстве он тайком пробирался туда, пытаясь заглянуть в окна. Люди до сих пор рассказывали истории о старой ведьме на горе, но теперь он уже перерос это. Он мог использовать подобные суеверия, чтобы выжать из них все соки, но верить в это самому…

Дверь приоткрылась, и что-то шевельнулось за ней. Внезапно дверь распахнулась, и в свете керосиновой лампы появилась Ведьма. Она была корявая и грязная, как корень, оставшийся в земле после того, как дерево, которое она питала, погибло. Белые волосы дико торчали из розоватой макушки, а глаза были похожи на мутные голубые стеклянные шарики, вставленные в череп.

«Можно войти, сестра Калли?»

Партер успокаивало то, что у Ведьмы было имя, как и у всех остальных. Это заставляло ее казаться более похожей на то, кем она на самом деле была — безобидной старой сумасшедшей.

"Кто это?"

«Это брат Партер. Я был наедине со своей паствой и заехал, чтобы принести вам утешение Святого Евангелия». Он только начал разговор, когда старуха хриплым шепотом сказала:

«О, это снова вы, заходите».

«Прошу прощения, мэм, но, кажется, я здесь никогда раньше не был».

«Закрой эту дверь!» — крикнула она и с грохотом захлопнула её. «Они сегодня ночью будут гулять!»

«А?»

«Души, человеческие души в муках». Она подошла к окну и приложила ухо к щели в стекле, через которую проникал шелест ветра. «Я слышу, как они плачут».

«Вы имеете в виду призраков? Дорогая сестра Калли, таких не существует».

Ведьма отскочила от окна и посмотрела на него со зловещей улыбкой на лице. «Ты проделал долгий путь из лощины, лохмотья. Ты одет в красивую одежду и говоришь красивыми словами, но ты всё тот же оборванный мальчик, сын пьяницы, тот, кто бесчинствовал в горах. Ты говоришь, что призраков нет, но в глубине души ты знаешь , что они есть».

«Пожалуйста, сестра, позволь мне помочь тебе избавиться от этих глупых мыслей. Господь Иисус Христос…»

«Я могу доказать, что сегодня ночью бродят призраки».

«Пожалуйста, сделайте это».

«Ещё не время».

Он рассмеялся. «Полагаю, полночь — это час ведьм».

«Полагаю, было около одиннадцати. Скоро будет. Увидишь». Ее голос перешел в крик. «Увидишь!» Она ткнула кривым пальцем ему в нос, отчего он вздрогнул. «И ты тоже этого заслужил, ведь это ты убил моего Тоби. Я знала, что ты это сделал, но не могла тебя поймать. Дикий и хитрый, как молодой кабан!»

Партер вспомнил пятнистого кота со стеклянными голубыми глазами. Он вспомнил, как уронил его в цистерну. Кот зацепил его за руку когтями, но он все равно его туда положил. Он все еще слышал его вой и плескание в воде. Какое-то время ему было не по себе, но потом он улыбнулся. «Ну вот, мисс Калли, это случилось много лет назад».

«Ты был злым мальчиком и вырос злым мужчиной. Ты уже веришь в призраков, Рэгс? Давно пора».

«Нет, я в них не верю!» — крикнул он, голос его пошатнулся.

Она рассмеялась, и её смех перерос в истерический визг. «Уол, ты сам стал призраком, Рэгс Партер! Ты умер четыре года назад!»

«Черт возьми, я это сделал!»

«Ад, ад, ад!» — взвизгнула ведьма. «Что ты об этом знаешь? Ты съехал на своей шикарной машине с дороги над лощиной. Она сгорела. Я слышала твои крики».

«Ты сумасшедший дурак!» — воскликнул Партер, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

«Ты возвращаешься сюда каждый год, говоришь одно и то же, идешь по одному и тому же пути, и снова умираешь. Люди не меняются, Рэгс. Ты был злом, и от твоего призрака исходит неприятный запах. Убирайся из моего дома!»

Партер развернулся и вышел из дома. Он не хотел бежать, но почему-то ему пришлось. Руки вспотели на руле, он резко дернул машину, сделав круг, и с ревом умчался прочь, гравий дымил под колесами. Дорога была белой и тянулась бесконечно. Хотя ее недавно засыпали гравием, на ней были глубокие колеи, а по краям росла трава, словно это была старая дорога. Он выехал из-за извилистого поворота, визжа шинами.

Старуха прислонилась лицом к окну и слушала жужжание ветра, словно оно несло ей какое-то послание. Издалека доносились грохот и звон стекла и металла, ударяющегося о камни, и высокие, тонкие крики. Старуха прищурилась, глядя в лощину, где начинало появляться красное свечение.

«Увидимся в следующем году», — прохрипела она.

OceanofPDF.com


Ограбление, Синтия Уорд

Первоначально опубликовано в сборнике «100 историй о злой маленькой ведьме » (1995).

Сара Мартин отперла входную дверь своего типового дома и замерла в ужасе: кухонная дверь была взломана. Ее ограбили. Снова. Спустя месяц после того, как она купила этот дом в «безопасном пригороде», кто-то проник в него, когда она уезжала в Чикаго на выходные. Они ничего не украли, кроме монет с тумбочки, но она все равно чувствовала ярость и оскорбление.

На этот раз Сара никому не сказала о своем отъезде, кроме соседей, семьи Армстронг: дружелюбной, нервной блондинки-домохозяйки по имени Триша и ее напыщенного мужа-юриста Кармайкла. Они знали о ее предыдущем ограблении и договорились никому не рассказывать о ее отъезде. Они бы никому не рассказали. Кроме, как вдруг поняла Сара, их сына.

Она никогда не встречала этого мальчика, но когда пригласила Армстронгов на ужин, Кармайкл долго хвастался своим единственным сыном, Томасом. Он рассказывал, какой он замечательный спортсмен и отличный квотербек, какой он преуспевающий ученик и воспитанный христианин. Поскольку Томас был таким хорошим, Кармайкл Армстронг купил сыну «Корвет», и если Томас не получит полную стипендию, он оплатит его обучение в колледже и юридической школе. «Мне приходилось ездить на опасной развалюхе и оплачивать своё образование тяжёлым, изнурительным трудом», — сказал Кармайкл Саре за ужином. «Почему мой сын должен терпеть низкооплачиваемую работу, если ему не нужно этого делать?» Сара ничего не ответила, хотя и была возмущена презрительным отношением Кармайкла к тяжёлому труду — все её родственники на Востоке работали на тяжёлых работах: ловили омаров, занимались лесозаготовками, водили грузовики, работали официантами, и они заслуживали уважения. Сара промолчала и, вспомнив мускулистого, угрюмого юношу, работавшего над спортивной машиной на подъездной дорожке к дому Армстронгов, подумала, что Томасу очень бы помогло то, что он будет работать так же усердно, как и любой другой подросток, собирающийся поступать в колледж, которого она когда-либо знала.

Но на Среднем Западе, похоже, всё делали по-другому. Особенно когда парень был звёздным квотербеком школьной футбольной команды.

Она прожила здесь уже год, и Сара до сих пор не могла поверить, насколько популярен американский футбол на Среднем Западе. Боже, школьные команды играли на стадионах размером с НФЛ! Школы в Восточном Мэне даже не могли позволить себе футбол. Мальчики играли в соккер, и часто у зрителей не было даже скамейки, чтобы присесть.

Сара Мартин поняла, что всё ещё стоит в дверном проёме, уставившись в пустоту. Очнувшись от ошеломлённого состояния, она наклонилась и подняла верёвку, лежавшую у внутреннего подоконника входной двери. Верёвка была чуть длиннее подоконника и завязана по всей длине четырьмя сложными узлами. Сара вошла в дом, закрыла дверь и развязала все узлы на верёвке. Она подошла к каждому окну, сняла верёвку с подоконника и развязала четыре узла. Затем она подошла к полуоткрытой кухонной двери, которая вела в её крошечный задний дворик. Дверной косяк был расколот ударами по защёлке и засову. Выбит молотком кем-то сильным, как и в прошлый раз. Сара посмотрела вниз. Завязанная верёвка была слегка потревожена. Она подняла верёвку, но не стала трогать четыре узла.

Ящик для хозяйственных принадлежностей был открыт и лежал в беспорядке, но, казалось, ничего не пропало. Сара бросила в ящик отрезки веревки. Помогло ли это?

Она позвонила в полицию.

Перебирая вещи в доме, она заметила, что ничего ценного не потеряла; у нее остались стереосистема, телевизор и видеомагнитофон, компакт-диски и видеокассеты, компьютер и принтер. Положив трубку, она проверила свою аптечку и распахнутые шкафы и ящики. Вор обыскал ее шкатулку с драгоценностями, но ничего не украл — взломал сейф, но проигнорировал свидетельство о владении акциями частной медицинской клиники, где она работала; однако он забрал серебряный доллар, который ей подарил отец перед смертью.

Кулаки Сары сжались от ярости.

Он перерыл ящик с её нижним бельём. Он ничего не делал, кроме поиска денег, но она всё равно не могла смириться с мыслью, что он трогал её трусики и бюстгальтеры. Она вытряхнула содержимое ящика в корзину для белья.

В ответ на ее звонок прибыли двое полицейских и один детектив. С их форменной одежды сняли отпечатки пальцев. Сотрудник в штатском задавал вопросы, и Сара на них отвечала.

Затем она сказала: «Детектив Адамс, могу я кое-что сказать вам наедине?»

«Пит, — сказал он. — Конечно».

Она вошла в свой домашний кабинет, и Пит Адамс последовал за ней. Она закрыла дверь и тихо сказала: «Меня не было всего две ночи. А я врач, поэтому у меня странный график. Это сделал кто-то, кто знает о моих передвижениях. Это был соседский мальчишка».

«Безусловно, — сказал Адамс. — Все признаки указывают на несовершеннолетнего преступника. Девяносто процентов таких грубых краж совершаются детьми, которые ищут денег».

«Спорю на то, — сказала Сара. — Пит, я знаю, что сын моих соседей сюда проник…»

«Ему меньше восемнадцати?» — спросил Адамс. Сара кивнула. «Несовершеннолетний. Если у него есть судимость, мы можем его забрать».

« Что? » — воскликнула Сара. — «При таких условиях ни один несовершеннолетний вор не сможет получить судимость!»

«Прошу прощения, я выразился неясно. Если мы получим отпечатки пальцев, совпадающие с отпечатками осужденного несовершеннолетнего, мы сможем произвести арест. Но мы не можем взять отпечатки пальцев у несовершеннолетнего без записи в протоколе, основываясь исключительно на ваших показаниях. Мы опросим ваших соседей — если кто-то другой стал свидетелем преступления и узнал преступника или дал описание, соответствующее ребенку вашего соседа, тогда мы сможем его задержать. Но одной догадки недостаточно, доктор Мартин».

«Боже мой!» — воскликнула Сара. — «Я знаю, что это сын моих соседей через дорогу. Я попросила их присмотреть за моим домом и никому не говорить, что меня нет. Я знаю, что это сделал их сын! Я знаю, что он совершил оба ограбления! Вора зовут Томас Армстронг».

«Томас Армстронг!» — воскликнул Адамс. «Звездный квотербек команды «Линкольнвилл Иглз». Мадам, никто не поверит, что самая большая знаменитость в городе ворвалась к вам домой».

Глаза Сары сузились, а рот открылся.

«О, я вам верю, доктор Мартин, — сказал Адамс. — Томас — избалованный, высокомерный мальчишка. Думаю, он взламывал и другие дома на этой улице. Но держите свои подозрения при себе. Рассказывать кому-либо еще — это только наживет вам врагов. В любом случае, возможно, Томас на этот раз не взламывал ваш дом. Вчера он проснулся с такой ужасной болью, что едва мог двигаться. Родители отвезли его в больницу. У него развился такой сильный артрит, что врачи не могут в это поверить . Они ничего не могут сделать, кроме как дать ему анализы, таблетки и инвалидное кресло. Они даже не могут понять, как это произошло так быстро».

«Боже мой, — сказала Сара. — Я никогда о таком не слышала!»

«Нет? А вы же врач общей практики. Боже мой!»

Когда полиция ушла, Сара перешла улицу. Кармайкл Армстронг был в юридической конторе, где он работал младшим партнером, но его жена Триша была дома, присматривая за сыном. Сара сказала Трише, как ей жаль слышать о болезни Томаса, и спросила, может ли она поговорить с ним; она была врачом общей практики, может быть, она сможет что-нибудь придумать, что могло бы помочь. Шансы были невелики, но, безусловно, стоило попробовать…

«Конечно!» — сказала Триша, несколько раз кивнув. Она выглядела более нервной, чем когда-либо, и казалась хрупкой; Сара догадалась, что еще один удар сломит ее. Сара подавила вздох. Триша ей нравилась. «Пожалуйста, Сара, войди… сюда…»

Дом Армстронгов был спланирован точно так же, как и дом Сары. Сара ненавидела пригородные дома, но не могла позволить себе ничего достаточно старого, чтобы обладать индивидуальностью.

«Его комната…» — Триша указала на открытую дверь. Одна из двух спален, которую Сара знала по своему типовому дому.

«Думаю, лучше всего будет поговорить с Томасом наедине».

«О, конечно…» — Триша отстранилась.

Сара закрыла дверь и повернулась, увидев буйство красок: стены спальни были увешаны глянцевыми плакатами со звездами НФЛ. Сара не знала их имен, но узнала логотипы «Чикаго Беарз», «Денвер Бронкос», «Сан-Франциско 49ерс».

Томас был одет в майку команды «Миннесота Вайкингс». Он сидел неподвижно в инвалидном кресле. Его лицо было таким же угрюмым, каким его помнила Сара.

«Чего вы хотите?» — потребовал он. «Вы пришли меня пожалеть ? Вы не можете мне помочь, доктор Мартин. Эксперты сказали, что мне никто не поможет». Его голос повысился, становясь резким от ярости. «Вы, врачи, все бесполезные ублюдки!»

«Я понимаю ваше разочарование», — сказала Сара, оглядывая крепкое, совершенно неподвижное тело. «Но иногда чистая совесть творит чудеса, Томас». Она говорила спокойно. «Пока меня не было, вы проникли в мой дом. Если вы извинитесь и вернете украденный серебряный доллар, я вас прощу, и вам, возможно, станет легче».

«Лживая сука!» — голос Томаса был полон ярости, но при этом тихим. — «Я не врывался в твой дом!» — Он повысил голос: — «Убирайся ! »

Сара вышла из его спальни и тихо закрыла дверь. Она увидела, как Триша спешит к ней. Она извинилась за то, что потревожила Томаса, и сказала: «Если я могу чем-нибудь помочь, Триша, пожалуйста, не стесняйся обращаться».

«Ты такая добрая, Сара», — сказала Триша.

Вернувшись домой, Сара достала из ящика для принадлежностей завязанную веревку. Она научилась завязывать узлы практически в младенчестве; ее отец и дед были рыбаками в те времена, когда рыбаки сами делали себе сети. Но иностранные траулеры истощили океанские воды Новой Англии, и большинство рыбаков штата Мэн были вынуждены сойти на берег или, как ее отец и дед, заняться ловлей омаров. Сара слышала рассказы о старых временах, сидя на коленях у отца или дедушки, и слышала, что в узлах, которые завязывал рыбак, заключена сила: сила, способная призвать рыбу, вызвать попутный или порывистый ветер, навлечь беду на нарушителя спокойствия. Повзрослев, Сара поняла, что никакое количество узлов не может восстановить косяки рыбы, пойманной в многокилометровые сети и съеденной иностранцами; она поняла, что ее отец и дед были суеверными стариками, приукрашивающими истории о былой славе.

Она изучала естественные науки, собиралась стать врачом; она знала, что это не так.

Но когда кто-то проник в её новый дом, доктор Мартин почувствовала себя уязвимой и не смогла позволить себе установку сигнализации в дополнение к ипотеке и оплате обучения в медицинской школе; она подумывала о том, чтобы завести собаку, но работала так долго и в неурочное время, что это было бы жестоким пренебрежением. Поэтому она задумалась о том, что ей говорили отец и дед. Папа и дедушка умерли. Она позвонила бабушке, сказала, что ей просто любопытно — она не совсем помнит, что слышала в детстве, ты же знаешь, как это бывает, бабушка…

«О, да, в узлах есть сила», — сказала бабушка своим ослабевшим от возраста голосом. «Если кто-то тебя беспокоит, внучка…»

«В этом-то и дело, бабушка», — сказала Сара, отбросив притворное праздное любопытство, и внимательно выслушала все, что ей рассказала бабушка.

Сара посмотрела на веревку в своей руке, на ту самую, которая незаметно для него поймала незваного гостя; она посмотрела на четыре узла, по одному для каждой конечности незваного гостя. Развязав узлы, она освободит руки и ноги незваного гостя, избавив его от мучительной боли.

Бабушка сказала ей, что лучше всего будет завязать скользящий узел. Сделать петлю. Но Сара была врачом. Она работала, чтобы спасать жизни, а не отнимать их. Все, чего она хотела, — это остановить вора, который собирался ворваться в дом.

Сама мысль о причинении такой боли была достаточно тревожной. Но эту боль можно было остановить. Смерть необратима.

Но если бы эта изнуряющая боль прекратилась, было ясно, что Сара вернулась бы туда, откуда начала.

Сара достала свою садовую лопатку из ящика и через сломанную дверь вышла на задний двор. Она яростными ударами лопатки ударила по земле своей крошечной клумбы. Она закопала веревку. Конопля сгниет, узлы размокнут, не развязавшись; Томас Армстронг останется калекой до конца своих дней.


OceanofPDF.com


СОХРАНЕНИЕ ПРИЗНАКА, Лоуренс Уотт-Эванс

Первоначально опубликовано в книге "Did You Say Chicks?" (1988).

Марибель с тревогой смотрела на маленькую черную железную клетку. Она поняла, что что-то неладно, когда вернулась из дома после визита к семье и обнаружила комнату пустой, а рядом лежала записка от Армуса, датированная позавчера, в которой он просил ее искать его здесь, если его еще нет дома.

этого не ожидала .

Хомяк в железной клетке смотрел на неё в ответ. Он был маленький, круглый, золотистый и выглядел совершенно безобидным.

И довольно глупо, но это нисколько не удивило Марибель. «Это действительно Армус?» — спросила она.

«Так сказал посланник волшебника», — ответил Дердиамус Люк.

Хомяк пискнул и кивнул.

«О боже», — вздохнула Марибель. — « Что я скажу его матери?»

«Я точно не знаю», — сказал Люк с неловкой улыбкой.

«Раз уж зашла речь о том, что вы знаете или не знаете, — сказала Марибель, — вы знаете, как вернуть его в прежнее состояние? То есть, это навсегда? Есть ли какой-то способ снять проклятие?»

«Боюсь, я понятия не имею», — сказал Люк. «Посыльный мне почти ничего не сказал».

«Рассказал ли вам посланник, почему волшебник Эсотиссим превратил Армуса в этот маленький пушистый комочек?»

«Ну…» — Люк кашлянул.

Марибель оторвала взгляд от хомяка и посмотрела на Люка. Нетрудно было заметить, что торговец что-то скрывает.

И догадаться, что это было, тоже было нетрудно. Когда она привезла Армуса домой, она намеревалась поговорить с ним, независимо от того, был ли он в тот момент хомяком или человеком.

Однако сейчас она смотрела на Люка широко раскрытыми от невинности глазами, делая вид, что понятия не имеет, почему волшебник мог быть раздражен Армусом.

«Боюсь, отчасти это моя вина», — признал Люк. «Эсотиссимус рассказывал моим покупателям ужасные неправды о некоторых товарах, которые я продаю, и я нанял этого молодого человека, чтобы тот передал ему резкую жалобу на эту практику». Он взглянул на хомяка. «Похоже, волшебнику это не понравилось. Мне очень жаль».

Марибель снова вздохнула.

На самом деле, она полагала, что волшебник проявил милосердие, поскольку «сильная жалоба», которую должен был высказать Армус, почти наверняка была ударом кинжалом между рёбер. А «ужасная ложь», вероятно, была точной оценкой стоимости некоторых амулетов и зелий, которые продавал Люк; Марибель была почти уверена, что так называемые «неотразимые любовные заклинания» Люка состояли всего лишь из циветты и мускуса, а «чудодейственные лекарства» — это всего лишь кора ивы в дистиллированном вине, не имеющая никакого магического состава.

Но что, собственно, Армус думал, отправляясь в одиночку за волшебником?

«Ну, я уверена, что у вас были благие намерения», — сказала она, поднимая клетку. Она повернулась, чтобы уйти, но затем остановилась и снова повернулась к Люку. «Э-э… хотя я понимаю, что ответ был не таким, на какой вы надеялись, Армус, по-видимому, передал ваше сообщение. Мне выставить счет или вы хотите оплатить сейчас?»

У Люка от удивления отвисла челюсть, а затем он резко захлопнул её.

«Зарплата?» — спросил он немного сдавленным голосом.

— Ну да, — сказала Марибель. — Боюсь, Гильдия Ассасинов будет настаивать. Армус ведь её член, так что даже если ты наняла его всего лишь посыльным, правила Гильдии всё равно будут действовать. Разве не так, Армус?

Хомяк издал звук, который явно выражал согласие.

«Гильдия убийц? Ты имеешь в виду, что она действительно существует …» Люк остановился на полуслове. Он посмотрел на широко раскрытые, невинные глаза Марибель и на маленькие, как бусинки, глазки хомячка, которые были устремлены на него.

«Конечно», — процедил он сквозь стиснутые зубы. — «Полагаю, мы договорились о цене в пятьдесят королевских особ…»

Армус сердито цокнул языком.

«Как же я глуп», — сказал Люк, выдавив из себя смех. «Я имею в виду сто пятьдесят. Я просто выпишу тебе чек…»

«Сэр Люк, боюсь, мне скоро придётся уехать, причём в сжатые сроки», — сказала Марибель, в её голосе звучало сожаление. — «Мне понадобятся наличные».

«Ну, я не понимаю, как я…» — начал Люк.

Марибель перебила его, в ее голосе все еще звучало сожаление, но он стал немного жестче, чем прежде. «Я бы не хотела рассказывать своим друзьям в Гильдии, что ты был несговорчив , после того как превратил моего любимого человека в хомяка …»

Люк поморщился. «Конечно», — быстро ответил он.

Марибель терпеливо ждала, пока Люк пересчитывал монеты. Насколько ей было известно, Гильдии Ассасинов не существовало ни здесь, в Веренгарде, ни где-либо ещё, но Люк этого не знал. Торговцы слышали все слухи и никогда не знали, чему верить. А Люк, конечно же, знал, чем зарабатывает Армус. Более того, сумма денег подтверждала, что Люк нанял Ассасина Армуса не просто для того, чтобы передать сообщение. Он мог нанять любого мальчишку с улицы за две королевские монеты — или, может быть, даже за пять, раз уж речь зашла о волшебнике.

Число сто пятьдесят означало нечто большее, чем просто сообщение, нечто более конкретное.

Двадцать минут спустя, вернувшись в арендованную комнату в двух кварталах отсюда, Марибель открыла клетку и указала на лист пергамента и маленькую мисочку с чернилами, которые она поставила перед ней.

«Итак, — сказала она, — не могли бы вы рассказать мне, что вы задумали, когда заказали убийство без моего участия? И согласились убить колдуна , не изучив должным образом это задание? Меня не было всего одиннадцать дней! Вы не могли ждать так долго?»

Хомяк сердито защебетал на неё.

«Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь», — сказала ему Марибель. «Просто обмакни коготь в чернила; я знаю, что ты не умеешь держать ручку».

Хомяк на мгновение сердито посмотрел на нее, а затем поспешил к чернилам.

Результат получился размазанным и неряшливым, но разборчивым.

Мне было скучно. Казалось, это легко. Хорошо оплачивается.

«Сто пятьдесят членов королевской семьи?» — возразила Марибель.

Хомяк обиженно закричал и нацарапал 600. 150 ВПЕРЕД, ЕЩЕ 150, ДАЖЕ ЕСЛИ ВОЛШЕБНИК ВЫЖИВЕТ.

«А остальное, если у вас это действительно получится».

Армус кивнул.

«И неужели ты всерьез думал, что сможешь убить волшебника в одиночку?»

Хомяк покачал головой и потянулся за чернилами.

«Разведка», — написал он. «Затем ждём тебя, завершим работу вместе».

«Но тебя поймали».

Хомяк выглядел смущенным — что было впечатляющим достижением для хомяка, но Армус всегда был талантливым и обаятельным животным.

Не отличался особым умом , но был талантлив и обаятелен.

«Хорошо, — сказала Марибель. — Расскажи мне обо всем пошагово. А потом посмотрим, как тебя вернуть обратно».

Она не произнесла это вслух, но мысленно добавила: «Если тебя можно вернуть в прежнее состояние». Она прекрасно знала, что превращения — дело непростое. Некоторые из них мог отменить только сам волшебник, который их инициировал. Другие же можно было прекратить только смертью волшебника — в данном случае она не возражала бы против того, чтобы это произошло.

А некоторые преобразования вообще нельзя было отменить.

Она содрогнулась от этой мысли, наблюдая, как хомяк царапает чернилами пергамент, оставляя повсюду размазанные следы. Они с Армусом работали вместе чуть больше четырех лет, и она надеялась, что они останутся вместе до конца жизни. Она отложила почти половину заработанных ими денег, намереваясь когда-нибудь выйти на пенсию и где-нибудь обосноваться — в конце концов, они не могли убивать людей вечно. Она не всегда будет достаточно молода, красива и невинна на вид, чтобы использовать их излюбленные методы, когда Армус угрожает намеченной цели, привлекая все внимание, в то время как бедная, беспомощная на вид маленькая Марибель вонзает нож в спину жертвы.

Она совсем не планировала заводить хомяка, а не мужчину.

* * * *

Волшебник Эсотиссимус явно был приверженцем традиций. Его заведение было построено из кованого железа, почерневшего от дыма дуба и столь же почерневшего от дыма гранита, щедро украшенного шипами и горгульями. Марибель остановилась на улице и, подняв взгляд, вошла внутрь.

Марибель обычно симпатизировала традиционалистам; они, как правило, были легкой мишенью, никогда не готовыми к неожиданностям. Они либо полностью игнорировали ее, либо пытались соблазнить, и оба варианта предоставляли множество возможностей для отравления или быстрого удара клинком.

Однако она пришла сюда не для того, чтобы убить этого конкретного волшебника, а чтобы выманить у него услугу, и здесь традиционализм мог сыграть против неё. Волшебники традиционно не одобряли отмену своих заклинаний.

А Эсотиссимус был не просто традиционалистом, а очень могущественным волшебником. Именно поэтому Марибель выбрала прямой подход. Армус поклялся, что даже не видел, как двигались руки волшебника, когда было произнесено заклинание превращения. Он даже не понял, что волшебник на самом деле на него злится, пока тот не начал уменьшаться и покрываться шерстью.

Армус попытался обмануть волшебника; он притворился потенциальным клиентом, надеясь изучить планировку его дома и узнать немного о его способностях. Он все еще, по его словам, не понимал, что пошло не так и откуда волшебник узнал, что он лжет.

Марибель подняла огромный железный дверной молоток и уронила его; раздался приглушенный гул, и со скрипом гнущегося металла два черных железных лица горгулий по обе стороны двери повернулись, чтобы посмотреть на нее.

Она обернулась, быстро приняв свою глупую и скромную рабочую мимику, и улыбнулась сначала одному, потом другому. То, что эти железные лица могли двигаться, не означало, что они могли ее видеть, но не было смысла рисковать без необходимости.

И было совершенно очевидно, что это настоящая магия, а не дешевые подделки, предлагаемые Дердиамусом Люком и ему подобными.

Дубовая дверь приоткрылась, и из нее выглянуло женское лицо в форме сердца, обрамленное блестящими черными локонами.

«Здравствуйте», — сказала Марибель. Не было смысла включать обаяние на полную мощность ради женщины, но она ярко улыбнулась. «Я бы хотела увидеть Эсотиссимуса, пожалуйста».

«У вас нет записи на прием», — обвиняюще сказала черноволосая женщина.

«Я не знала, как его сделать», — объяснила Марибель. «Пожалуйста, это очень важно». Она поправила ремешок сумки, перекинутой через плечо.

«О чём идёт речь?» — спросила женщина.

Марибель посмотрела на неё, пытаясь решить, признаться ли в правде или настоять на встрече с волшебником. Женщина была невысокого роста, ниже Марибель — она едва доставала бы Армусу до плеча, если бы он был ещё жив. На ней было облегающее платье из чёрного бархата с глубоким декольте, которое в сочетании с её пышной шевелюрой подчёркивало и подчеркивало её бледную кожу и тонкие черты лица. Она искусно накрасилась, но Марибель видела, что она уже немолода — возможно, тридцать или даже тридцать пять. Если бы она была рабыней, которую держали исключительно ради её привлекательной внешности, её могли бы отбросить в любой момент, как только её хозяин соизволит взглянуть на неё и увидеть за макияжем что-то большее.

Если у Марибель и были другие таланты, она их не замечала.

Скорее всего, она будет сопротивляться — она будет неуверенна в своем положении и не захочет рисковать возникновением каких-либо проблем, если допустит не того человека. Поэтому лучше сказать ей правду.

«Речь идёт о моём муже», — сказала Марибель.

Глаза женщины потемнели. «О?»

«Да, — сказала Марибель. — Волшебник превратил его в хомяка. Я бы хотела, чтобы он снова стал хомяком».

Озарение посетило женщину; ее глаза расширились от внезапного понимания.

«О, хомяк !» — воскликнула она. «Я не… ну, заходи; я скажу великому Эсотиссиму, что ты здесь». Она распахнула дверь и впустила Марибель внутрь, по коридору в небольшую, без окон, скудно обставленную комнату, освещенную дюжиной толстых свечей.

«Подождите здесь», — сказал сотрудник.

Марибель уселась на дубовый стул и стала ждать. Она открыла сумку, чтобы Армус мог немного побыть на свежем воздухе — хотя воздух был настолько густым от дыма свечи, что это, вероятно, не сильно отличалось от того, что было внутри сумки.

«Эта женщина была здесь раньше?» — спросила Марибель.

Армус кивнул и утвердительно кивнул — они вдвоем придумали несколько простых кодов для облегчения общения.

«Она тебя впустила?»

Армус снова кивнул.

«Вы видели других слуг?»

Это вызвало недовольное шипение. Конечно, это не означало, что других слуг не было . Насколько ей или Армусу было известно, в этом месте могло быть полно учеников-шпионов, которые подглядывали через невидимые глазницы в каждой стене или следили за ними с помощью заклинаний ясновидения.

Армус смотрел на нее с ожиданием, словно хотел сказать что-то еще, но она не могла придумать, что именно. Они не взяли с собой бумагу и чернила; это казалось непрактичным.

«Неужели Эсотиссим заставил вас ждать…»

Она не успела закончить вопрос, как только дверь открылась. Темноволосая женщина стояла в коридоре и манила его. По-видимому, Эсотиссим не заставлял посетителей долго ждать.

Марибель дала Армусу секунду-другую, чтобы он удобно устроился обратно в мешочке, затем встала и последовала за женщиной по коридору через внушительные двойные двери.

Комната за троном была большой, тусклой и почти пустой. В дальнем конце находился помост, на котором сидела фигура в одеянии; весь свет в комнате исходил из какого-то скрытого источника за троном, так что лицо фигуры было полностью скрыто в тени.

Марибель знала, что должна быть впечатлена — и действительно была впечатлена, — поэтому она широко раскрыла рот и воскликнула: «Ооо!» своим самым детским голоском.

Позади неё темноволосая женщина захлопнула огромные двери. Марибель глупо моргнула, затем повернулась — ей всегда хотелось знать, не окажется ли кто-нибудь в положении, когда ей могут нанести удар в спину.

Служанка, или кто бы она ни была, небрежно опиралась на закрытые двери. Марибель подавила хмурое выражение лица. Наверное, глупо было беспокоиться о таких вещах, когда она противостояла могущественному волшебнику, но она действительно ненавидела, когда кто-то стоял за ней во время переговоров.

По крайней мере, она смогла создать между ними некоторое расстояние. Она приняла испуганное, но пытающееся выглядеть храброй выражение лица и двинулась вперед, к трону.

«Приветствую вас, могущественный волшебник!» — сказала она, слегка писклявым голосом.

Фигура на троне подняла руку и сказала: «Не подходите ближе!» Голос волшебника был глубоким и насыщенным и эхом разносился по каменным стенам.

Марибель остановилась и выглядела озадаченной. «Хорошо, — сказала она. — Я просто не хотела кричать».

«Я вас прекрасно слышу там, где вы находитесь», — объявил сидящий человек. «Что вы от меня хотите?»

— Что ж, — сказала Марибель, показывая мешочек, — вы превратили моего мужа в хомяка. Уверена, у вас были на то свои причины — я знаю, он иногда бывает очень надоедливым, — но не могли бы вы, пожалуйста, вернуть его в прежнее состояние? Обещаю, он усвоил урок, и мы больше не будем вас беспокоить.

«Вы говорите, что убийца, который напал на меня, был вашим мужем?» — прогремел волшебник.

Она колебалась, прежде чем ответить, раздумывая, стоит ли ей возражать против того, чтобы Армуса назвали убийцей. Если бы она действительно была той наивной и невинной девушкой, за которую себя выдавала, ей следовало бы хотя бы выразить какое-то удивление.

В целом, спорить с волшебниками было не лучшей идеей.

«Ну, мы так и не собрались провести официальную свадебную церемонию, но мы вместе уже несколько лет», — сказала она.

Затем она резко обернулась — она не осознавала, что именно ее насторожило, услышала ли она дыхание или почувствовала движение воздуха, но знала, что кто-то приближается сзади, и резко обернулась, увидев, что черноволосая женщина вышла из двери и теперь находилась всего в нескольких шагах от нее.

Марибель вскрикнула.

«Ты меня напугала !» — воскликнула она, отступая назад, но при этом стараясь даже не тянуться за спрятанным оружием.

«Не обращайте внимания на моего слугу!» — прогремел волшебник.

«О, простите , сэр!» — сказала Марибель, поворачиваясь обратно к трону. Она поклонилась и отошла в сторону, подальше от линии, разделяющей женщину и трон, так что ни женщина, ни волшебник не оказались бы прямо за ней, когда она обращалась бы к другому.

Женщина нахмурилась, глядя на нее, и постучала пальцами по черному бархату, прикрывавшему ее бедро. Марибель заметила, что служанка, не взглянув на волшебника в поисках указаний, удалилась к одной из боковых стен. Там она прислонилась к камню и уставилась на Марибель.

«Ей обязательно здесь находиться?» — спросила Марибель волшебника, указывая большим пальцем на женщину. «Она меня нервирует».

На мгновение волшебник замолчал — Марибель не видела его лица, не могла догадаться о его мыслях. Наконец он заговорил.

« Она тебя нервирует?»

«Ну, конечно, ты меня тоже нервируешь, но так и должно быть. Ты же волшебник, в конце концов».

«Она заставляет нервничать».

«Да, она это делает. Не могли бы вы её прогнать?»

"Нет."

Это не оставляло места для споров. Марибель пожала плечами. По крайней мере, женщина теперь стояла сбоку, а не позади неё, и у Марибель было достаточно практики, чтобы наблюдать за людьми краем глаза.

«Как скажете», — ответила она. «Но не могли бы вы, пожалуйста, вернуть Армусу человеческий облик?» Она подняла сумку, демонстрируя хомячка.

«Зачем мне это?» — спросил волшебник. «Он пришел сюда, чтобы убить меня. Вам двоим повезло, что я позволяю ему жить в любом обличье!»

«О, конечно», — согласилась Марибель, — «это было очень любезно с вашей стороны оставить его в живых. Но знаете, он вовсе не собирался вас убивать, он поклялся мне, что этого не делал!»

«И вы ему верите?»

«Конечно, я его люблю! Он мой муж».

«И зачем же он тогда пришел ко мне?»

Марибель взглянула на служанку, все еще прислонившуюся к стене; она совершенно не могла разглядеть выражение лица волшебника, но лицо женщины было на удивление бесстрастным.

Марибель подумала, что настало время удивить Эсотиссимуса и сказать правду.

«Он пришёл, чтобы решить, браться ли ему за дело и убить тебя. Но он ещё не согласился, да и не согласился бы, как только увидел тебя».

Марибель показалось, что у женщины дернулись губы, словно она сдерживала улыбку.

«И ты думаешь, я должна простить его за то, что он вообще рассматривал возможность попытки меня убить?»

«Ну да, — сказала Марибель. — Это было глупо, и он определенно должен был понимать, что делает, — но все время от времени совершают глупости».

«И когда это произойдёт, им придётся заплатить!» — взревел Эсотиссим.

«Но никакого вреда не было причинено», — настаивала Марибель. «Пожалуйста, простите его. Не могу ли я предложить вам что-нибудь, чтобы вернуть его в прежнее состояние? У нас есть деньги — мы могли бы вам заплатить».

«Какая мне польза от земных богатств?»

Марибель глупо моргнула. «То же самое, что и у всех остальных, — сказала она. — Я знаю, что вы берете деньги за магию, которую для них творите».

«Если бы я этого не делал, они бы никогда не перестали меня беспокоить», — сказал волшебник. «Мне не нужно золото».

«Может быть, у нас есть информация, которая вам пригодится?» — предложила Марибель. «В конце концов, Армус знает, кто его нанял».

— Дердиамус Люк, — сказал Эсотиссимус.

«О, — сказала Марибель, расстроенная. — Ты же знала».

«Конечно. Моя служанка знала, куда отвести хомячка, не так ли?»

Марибель взглянула на женщину, прислонившуюся к стене — это была та самая посыльная, которая доставила Армуса к Люку?

«Ну, если хочешь, Армус может убить Люка за тебя», — сказала Марибель.

«Я мог бы сам от него избавиться, если бы захотел», — ответил волшебник.

Вероятно, это было достаточно правдой. У Марибель заканчивались идеи, но всегда оставался один вариант. Ее голос внезапно понизился почти на октаву и стал хриплым. «Наверняка я могу чем-нибудь вам помочь?»

«Ты предлагаешь предать своего мужа?»

«Я пытаюсь спасти своего мужа», — возразила Марибель, показывая мешочек.

— Ты меня не интересуешь, — холодно ответил волшебник. — Я выше таких мирских забот.

«Но, должно быть, вам одиноко…» — начала Марибель. Внезапно в её голове что-то встало на свои места, и вместо того, чтобы закончить фразу, она повернулась и посмотрела на темноволосую женщину.

Могущественный волшебник, утверждавший, что он выше любых земных дел, но у которого всё ещё был один слуга — и только один — присутствие которого на этой аудиенции он настаивал обеспечить. Женщина, которая была не совсем той юной красавицей, какой пыталась казаться. Армус даже не видел, как волшебник двигался, когда превратился в волшебника. А ещё Армус имел обыкновение теребить оружие за спиной, когда нервничал.

Марибель посмотрела на хомячка. «Она была позади тебя, когда это случилось, не так ли?» — спросила она.

Армус чирикнул, и Марибель подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как темноволосая женщина подняла руки, сложив пальцы для произнесения заклинания. Марибель отскочила в сторону, уклонившись от огня, игнорируя тихий крик ужаса Армуса, когда он вылетел из своего мешочка; она приземлилась, катаясь по полу, и поднялась на колени, вытащив из рукава один из спрятанных кинжалов.

Она не хотела использовать нож; во-первых, он, вероятно, не сработает. Даже готовясь бросить его, она искала альтернативы, и одна из них пришла ей в голову.

Если её догадка верна, то черноволосой женщине вполне может понадобиться то, что Марибель могла бы ей предоставить.

«Подождите!» — крикнула она, готовя нож. «Пожалуйста, подождите!»

Черноволосая женщина повернулась, подняв руки, чтобы очаровать.

« Тебе не одиноко?» — спросила Марибель.

Женщина замерла, пальцы были наготове, но неподвижны. Было ясно, что она ожидала, что Марибель будет умолять о пощаде или предложит какую-нибудь взятку, а не повторит вопрос, который она задала волшебнику. «Что?» — спросила она.

— Тебе не одиноко? — повторила Марибель, опуская кинжал. — Я имею в виду, жить здесь совсем одной, только с ним… он вообще существует? Разве тебе не хотелось бы с кем-нибудь поговорить ?

жена убийцы , правда?» — спросила она.

Марибель осмелилась слабо улыбнуться. «И ты не просто слуга волшебника».

Женщина опустила руки. «Продолжайте, — сказала она. — Что вы хотели сказать?»

«Армус не собирался тебя убивать, — сказала Марибель. — Если бы мы взялись за это дело, я бы убила. Армус — милый парень, но он не очень-то хороший убийца — я мозг, он приманка. А ты — волшебник, а эта штука на троне — просто для вида». Она указала на место, где сидел волшебник, неподвижно и совершенно не вовлеченный в довольно напряженную дискуссию в нескольких метрах от него. «Ты — мозг, а он — приманка».

«Так что теперь мне действительно следует тебя убить», — сказала женщина, снова поднимая руки. «Ты не только признанный убийца, но и знаешь мой секрет».

«А ты знаешь моего», — сказала Марибель. «Ты можешь убить меня в любой момент, но разве тебе не лучше иметь кого-то, с кем можно поговорить? Кого-то, кому можно доверять? Кого-то, кто привык хранить секреты? Разве не бывает так, что очень пригодился бы надежный друг, обученный воровству, обману и убийствам? Кто-то, с кем можно обсудить профессиональные вопросы?»

« Было бы неплохо», — неуверенно сказал волшебник. — « Одиноко . Но могу ли я вам обоим доверять?»

«Почему бы и нет?» — спросила Марибель. «Я ручаюсь за Армуса — он может быть глупцом, но умеет держать язык за зубами, и я уверена, что он не хочет быть хомяком. Мы и так хорошо хранили свой секрет — почему бы не сохранить и твой?» Она положила кинжал на пол и показала пустые руки. «Кстати, меня зовут Марибель».

На мгновение темноволосая женщина все еще колебалась, но затем сдалась. «Я Эсси», — сказала она, протягивая руку, чтобы помочь Марибель подняться на ноги.

«Рада познакомиться с вами», — сказала Марибель. «Я никогда раньше не встречала волшебницу».

«Я не думаю, что есть другие», — сказала Эсси. «Мой отец обучал меня колдовству, но после его смерти и смерти моей матери никто больше не воспринимал меня всерьез — дело не только в том, что я женщина, но и в том, что я такая низкая и недостаточно уродлива для ведьмы. Кроме того, я не разбираюсь в колдовстве, только в волшебстве. Я могла бы изменить свою внешность, но это так неудобно и сложно поддерживать! Поэтому я создала там Эсотиссимуса — он гомункул, вроде как полуживой — и сыграла роль слуги».

«Никто бы не нанял женщину для открытой драки», — сказала Марибель, отряхивая юбку. «Поэтому я попыталась нанять убийцу, но даже это не сработало, пока я не объединилась с Армусом». Она огляделась и заметила хомяка, пытающегося забраться на помост. «Не могли бы вы, пожалуйста, вернуть ему прежний облик?»

«Конечно», — сказала Эсси. Мгновение спустя Армус, вернувшийся в человеческий облик, сел на углу помоста, выглядя ошеломлённым.

«Мари?» — спросил он.

«Со мной все в порядке», — ответила Марибель. «А теперь замолчи и дай нам поговорить».

Армус моргнул. «Хорошо», — сказал он. Он повернулся и начал экспериментально тыкать в неподвижные ноги гомункула.

«Ты и правда мозги команды, не так ли?» — спросила Эсси, пристально глядя на Армуса.

«Конечно», — ответила Марибель.

Эсси улыбнулась.

«Мари, — сказала она, — это может стать началом прекрасной дружбы».

OceanofPDF.com


«Яркие улицы воздуха» Нины Кирики Хоффман

Первоначально опубликовано в Battle Magic (1998).

В этой словесной перепалке у моей лучшей подруги Джессамин все преимущества. Она говорит быстрее меня и с большей страстью.

Я ставлю перед ней на кухонный стол чашку, украшенную анютиными глазками, а затем сажусь напротив. Солнце, пробивающееся сквозь окно, освещает миску с апельсинами, высвечивая их настоящий цвет так, как не может сделать никакой другой свет. Свет также серебристо окрашивает паутину у потолка; я и не заметила, как давно не вытирала пыль. Я равнодушная домохозяйка, но у меня всегда есть печенье.

Между нами на жёлтом столе стоит тарелка с печеньем с шоколадной крошкой. Я испекла его сегодня утром. Обожаю этот запах.

Я обхватываю чашку руками, наслаждаясь её теплом. Чай, который я выбрала для себя, дымный, чёрный, с нотками пороха. У Джессамин, как обычно, ромашка.

Пока я достаю из кармана окаменевшее заклинание, которое только что нашла в горах, Джессамин достает из сумочки свой портативный компьютер, ставит его на стол рядом с чашкой и поднимает крышку, чтобы посмотреть на крошечный экран. Электронный свет цвета лисьего огня освещает ее лицо. «Подожди, Элловин, — говорит она. — Моя лучшая работа. И…»

Я кладу своё заклинание на стол. Выглядит оно ничем не примечательно. Обычно так и бывает. Просто ещё одно яйцо из песчаника, округлого формы, мелкозернистое, но ничем не примечательное, коричневого цвета, хотя мои кончики пальцев чешутся от искр потенциала, которые в нём таятся.

«Вы не поверите, что это такое», — говорит Джессамин.

Надеяться, что моя находка её обрадует, — это слишком наивно. Она никогда не радуется. Её не интересует прошлое. Её любимое слово — « апгрейд» .

«Что на этот раз?» — спрашиваю я. «Формула для уменьшения припаркованных автомобилей, чтобы больше машин поместилось на имеющемся пространстве? Заклинание, чтобы часы у всех шли достаточно быстро, чтобы люди прибывали вовремя, куда бы они ни пошли? Что-то, что заставит ваш видеомагнитофон точно определять момент начала и окончания записи, чтобы вы никогда не пропустили первые несколько секунд программы?»

«Лучше», — говорит она.

«Вы провели отладку интернета?»

Она прикусывает губу. Ладно, может, мне не стоило так сильно рассчитывать. «Менее масштабная», — говорит она.

«Но ваши заклинания всегда действуют по всему миру».

«Этот я приготовила специально для тебя». Она отпивает чай.

По спине пробегает мурашки тревоги. Мне даже в голову не приходит, что она задумается о том, чтобы сочинить для меня заклинание. Мы дружим целую вечность — со времен мощеных улиц и конных повозок, с тех пор, как мужчины доставляли лед и молоко на дом. Все эти годы мы наблюдали за выборами друг друга и имели собственное мнение.

Мы собираемся на чай каждую неделю. Джессамин творит свои заклинания, а я — свои, и иногда наши цели расходятся, но мы стараемся не нейтрализовать друг друга. Я не всегда одобряю то, что она делает, и знаю, что ей тоже не очень важны мои опасения, но мы почти никогда не обсуждаем свои сомнения вслух. Мы не склонны подвергать друг друга цензуре.

«Кроме того, у меня появилась новая система доставки данных», — говорит Джессамин, улыбаясь и глядя на свой крошечный компьютер. — «Инфракрасная передача данных».

Она говорит на языке, который я не желаю изучать.

Она постукивает по экрану маленьким черным стилусом, поворачивает заднюю часть компьютера ко мне, и красный свет вспыхивает мне в глаза.

Это больно.

Моргание не останавливает его вторжение. Я вижу свет даже сквозь веки, и впервые за долгое время чувствую себя старым и худым, как бумага.

Чем она меня околдовывает? Она хочет причинить мне боль? Ослабить меня? Убить меня? Только потому, что я не уверен, нравится ли мне коварство этого столетия во всей его явной красе?

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя себя марионеткой с оборванными нитями. Пульсирующая боль от красного света утихает. На мгновение я чувствую лишь бесчисленные ноющие боли, визги мышц, которые не болели меня годами.

Мой разум открывается, словно цветок, вынужденный распуститься благодаря покадровой фотосъемке.

Затем начинается настоящая атака Джессамин. На мои незащищенные грани обрушивается снежный дождь, структура ее мотивов, отпечаток ее влияний, химия ее решений. Мой разум затихает, пока ее убеждения и импульсы давят на него, и тогда я понимаю о ней все.

Я чувствую её восторг и ужас перед всем новым и неизведанным. Её отполированное любопытство, которое так и манит ткнуть медными пальцами во всё подряд. Её нетерпение ко всему, что медленнее её.

Ее скрытый страх, что если она будет сидеть неподвижно достаточно долго, то многое ее настигнет.

Я приоткрываю веки и смотрю через стол на свою подругу, и тогда я становлюсь своей подругой. Ее желания формируют и ограничивают меня; ее радость вспыхивает во мне, а ее страхи терзают мое сердце. Падающие золотистые и алые листья воспоминаний плывут на фоне нежно-зеленого неба, которое находится на грани ее сознания. Я могу дотронуться до любого листа и погрузиться в одно из наших вчерашних дней.

Я беру один, кладу его на ладонь. Он прижимается к коже, словно влажный шелковый поцелуй.

Шестьдесят, семьдесят лет назад. Я снова в Бруклине, посреди знойного лета, и мы с Джессамин сидим рядом на ступеньках перед таунхаусом, держа в руках рожки с мороженым: мой — клубничный, а её — шоколадный. Но я помню этот момент и сама, и тогда у меня был шоколадный рожок. Мороженое тает быстрее, чем мы успеваем его облизать, стекая по пальцам, прохладное и липкое. В этот момент мы просто девушки, стоящие вместе, бездумно, погруженные в восхитительный вкус, потеющие и прилипшие друг к другу, не обращая внимания ни на что, протягивающие друг другу руки, чтобы попробовать рожки друг друга.

Многие из нас переживают подобные моменты, когда чувствуют себя ближе друг к другу.

Я моргаю, и снова оказываюсь в своих собственных мыслях. И всё же вся ткань мыслей и мотивов Джессамин всё ещё неразрывно переплетается в моей голове, заставляя меня просеивать её. Я не могу понять, где начинается она и где заканчиваюсь я, и чувствую себя безнадёжно растерянной.

Джессамин обошла стол и встала надо мной. «Ты в порядке?» — спросила она, ее янтарные глаза смотрели мне в глаза. Она наклонилась вперед и прижала ладонь ко лбу. «Элловин? Ты в порядке?»

Я содрогаюсь глубоко и долго. Паутина чужих чувств окутывает мои мысли, чувства, которые мне не принадлежат, чувства, которые заставляют меня их испытывать. Мысли, которые я не хочу признавать, мелькают в моей голове.

Я пристально смотрю на свою кухню, вижу небрежные пятна на дверцах шкафов, пылевых мышей под выдвижными полками, паутину в углах, царапины на посуде — всё то, на что я не обращаю внимания, потому что не ношу очки дома. В пакете под раковиной пахнет гниющими апельсиновыми корками. Я никогда этого не замечаю; плесень меня не беспокоит; всё просто делает своё дело, всё меняется со временем. Но теперь этот запах меня раздражает.

«Элл? Это заклинание не должно было причинить тебе вреда! Элл?» Джессамин хватает меня за плечо.

Я пытаюсь вытеснить это вторжение из своей памяти, но оно слишком крепко приковано ко мне. Я изо всех сил пытаюсь вернуть себя. Во мне повсюду осколки кого-то другого.

Я чувствую свой возраст. Я делаю глубокий вдох и перестаю сопротивляться, и вся моя жасминовая сущность приходит в себя. Я чувствую… бодрость. Я выпрямляюсь. Я залпом выпиваю чай. Его дымный вкус мне больше не нравится, но я знаю, что и ромашку я тоже не хочу.

«Ты в порядке?» — спрашивает Джессамин, наверное, в пятидесятый раз. Зачем мне обращать на нее внимание, когда она уже внутри меня?

«Оставьте меня в покое», — говорю я. Я встаю и иду к шкафу, нахожу чай под названием «Плантационная мята», которым обычно делюсь со своим соседом Джеймсом, когда мы играем в джин-рамми по воскресным вечерам, и смотрю « 60 минут» .

Сойдет. Я кладу чайный пакетик в новую кружку. Ставлю чайник на плиту и включаю конфорку. (Где микроволновка? Ой. У меня ее нет. Завтра куплю.) Наливаю воду в раковину, пока она не станет горячей. Высыпаю туда мыло и губки, а затем начинаю чистить.

Это странно. Я ношу очки для зрения вдаль, а Джессамин — нет. Я никогда не знала, что она видела, когда смотрела на мой дом, и никогда не говорила ей, что думаю о её хромированной и стеклянной мебели или её любви к пластиковым тканям. Гость не критикует дом хозяина, независимо от того, как долго они знакомы.

«Элл?» — Джессамин трясет меня за плечо. «Прекрати. Что ты делаешь?»

Пыль повсюду. Уборка дома никогда не была моей сильной стороной. Я оттираю с линолеума слой старой кошачьей рвоты и борюсь сама с собой. Волноваться или нет? Что ж, — думает Джессамин в моей голове, — проще всего будет произнести это по буквам, и тогда мы обе сможем расслабиться.

Я откидываюсь назад, бросаю губку на пол. Мои руки быстро выполняют серию мудр. Я чувствую, как пыль и грязь перемещаются в более комфортное место, и мой дом превращается в странное священное пространство вне обычного мира, где ничто не сможет его запятнать. Джессамин здесь счастлива.

Я, Элловин, чувствую себя так, словно отрезала свои корни.

Из гостиной доносятся крики трёх разных кошек. Я вскакиваю и бегу туда, и вижу, что диван, на котором они обычно лежат, свернувшись в пушистую кучу, отпугивает их. Они взмывают в воздух, пытаясь доплыть до безопасного места, но стол и ковёр отталкивают их. Они плавают, вытянув когти, всего в дюйме от пола. Их крики становятся всё более отчаянными.

«Что я наделала? Что вы наделали?» — кричу я, пытаясь оттолкнуть своих обезумевших кошек, которые цепляются, царапаются и визжат.

«Черт, я совсем забыла про кошек. Теперь в этом доме одни люди», — мысленно произносит моя внутренняя Джессамин.

«Ну, хватит! Верни всё как было! Прекрати!» — говорю я сам с собой.

«Вам придётся освободить руки». Мой второй голос — это что-то похожее на голос Джессамин, но он выше и сильнее моего собственного.

Я поддерживаю задние лапы Спрайта правой рукой. Флит цепляется за мои плечи, а Добро стоит на моем левом предплечье, обхватив лапами мою руку. Все они стонут, издавая жуткий, нарастающий звук, словно предвещая конец света.

«Что случилось?» — спрашивает Джессамин, стоя позади меня. Ее голос дрожал от страха.

Я поворачиваюсь и силой втаскиваю Спрайт и Флита ей в объятия. «Твоё глупое заклинание, — говорю я своим собственным голосом, — твоё глупое заклинание изгнания пыли, отпугивания вредителей, вечной чистоты превратило мой дом в могилу». Освободив руки, я снова строю мудры в обратном порядке, немного спотыкаясь, потому что это не мой обычный метод заклинаний. Образ Джессамин в моём сознании подсказывает мне, и я всё время вздыхаю. Она жаждет чистоты, почти герметичной, и теперь я знаю почему до глубины души. Я помню квартиру, где жила Джессамин до нашей встречи: грязь, тараканы и гниющая еда, старшая сестра её матери, сеющая повсюду вокруг себя чуму и хаос, о чём Джессамин узнала позже лишь как о магическом явлении.

Эти пятна глубоко врезались в ее представление о себе в детстве. Это было непреодолимое желание от них избавиться.

Я складываю руки вокруг последней мудры, и мои корни отрастают; дом снова соединяется с повседневным миром. Кошки, все еще стонущие, падают на пол и исчезают в своих самых безопасных укрытиях.

Джессамин плачет. Мы обе идем в ванную, чтобы намазать кровоточащие царапины неоспорином и заклинанием для заживления. «Элловин, что случилось?» — спрашивает Джессамин.

«Ты должна знать», — говорю я. «Это было твоё заклинание».

«Так быть не должно было!»

«Что ты себе представляла?» Теперь, заглянув ей в душу, я понимаю, что это было за заклинание: заклинание полного понимания. Я даже могу уловить, о чём она думала, почему придумала его: она одинока в своих увлечениях и просто хотела, чтобы я ценил их больше, чем я ценю сейчас. Мы встречаемся уже много лет. Мы лучшие друзья. И всё же между нами была какая-то завеса, области, которые мы держали врозь, где могли бы столкнуться, и, наконец, её разочарование от этого места, где она всё ещё и всегда одинока, достигло критической точки.

И, в своей прямолинейной манере, которая порой меня пугает, Джессамин потянулась к тому, что показалось ей наилучшим решением. Объясните мне.

«Я думала, может быть, вы меня послушаете », — говорит она.

Я смотрю на особенно длинную царапину от кошки на руке и прислушиваюсь к внутреннему конфликту. Моему телу нужна защита. Я наношу немного антибиотической мази на указательный палец и смотрю на покрасневшие края раны. Моя Эллоуинская сущность сочувствует микроорганизмам, которые нашли этот вход в кровавый рай, тем, которых я собираюсь уничтожить. Моя Джессаминовая сущность в ужасе от того, что я вообще колеблюсь. Я разглаживаю мазь по царапине и вздыхаю.

«Как я могу тебя сейчас слышать?» — спрашиваю я. «У меня в голове голоса».

Ее нос покраснел от сдерживаемых слез. «Я сниму слепок. Мне очень жаль. Я не знала, что это так сработает».

«Ты не сможешь это отменить», — говорю я, потому что знаю, как тщательно она это создавала и какие из ингредиентов являются неизменными. Я смотрю на свое лицо в зеркале, и из моих глаз смотрят два человека. Я боюсь, что как только Джессамин внутри меня успеет осмотреться и проанализировать все, она постепенно будет усыплять и погружать в счастливые сны все больше и больше моей истинной сущности, пока не останется единственным сознательным существом во мне.

Мне ненавистна эта мысль. Хотя драться у меня никогда не получалось.

Я достаю пластыри из шкафа и, с несвойственной мне решимостью, наклеиваю их себе и Джессамин туда, где они принесут наибольшую пользу. Патологическая ненависть Джессамин к инфекциям проявляется во мне во время работы. Я даже не думаю, произнося эти слова. Я знаю, что они были для нее мантрой на протяжении многих лет.

Кошки, — думаю я с отвращением. Ужасные, грязные создания. Больше никаких подобных мероприятий! Мы должны от них избавиться!

Меня пробирает ужас. Кошки — мои спутники, мои друзья. Они встречают меня, когда я возвращаюсь откуда угодно. Мы все живем своей жизнью в этом общем пространстве и встречаем друг друга, чтобы погладить. Я люблю их.

В моей голове Джессамин извиняется за свою мысль, но я знаю, что она всё ещё так думает. Наконец я понимаю, почему кошки никогда не заходят на кухню, когда Джессамин у меня в гостях. У неё есть заклинание, отпугивающее всех животных. Она не может избавиться от убеждения, что они переносят болезни.

Нет. Я не могу так жить.

Мы возвращаемся на кухню. Я завариваю еще одну чашку чая, на этот раз «Английский завтрак», с большим количеством кофеина. Пока вода нагревается, я беру маленький компьютер Джессамин, постукиваю по экрану стилусом, чтобы найти программу обработки заклинаний, пролистываю созданное ею заклинание. Оно точно такое, как я помнила: Джессамин точное, Джессамин элегантное, все части так плотно соединены, что я не могу разломить его ногтем. А как насчет ошибок передачи? Я проверяю журнал отправленных данных, и там написано «ОТПРАВЛЕНО ОК». Нахмурившись, я ставлю компьютер на стол и обнаруживаю, что Джессамин смотрит на меня, ее лицо бледное.

«Что?» — спрашиваю я.

«Ты же знаешь, как им пользоваться», — бормочет она, и тут я чувствую ответную реакцию: Джессамин в моей голове отражает возмущение другой Джессамин по поводу того, что кто-то вообще прикоснулся к этому компьютеру, ее драгоценному другу, заставляя его выполнять трюки без разрешения.

«Ох, я от этого устала», — говорю я. Завариваю чай и с грохотом ставлю чайник на конфорку, оставляя на нем вмятину, полная ярости и усталости от борьбы с этим навязанным мне самим собой.

Я сажусь.

Я вижу заклинание в форме яйца, золотистое, как земля, которое я нашел в горах, и сладкий вкус касается моего языка.

Прежде чем моя внутренняя Джессамин успевает меня остановить — я и понятия не имела, что она постоянно испытывает эти дрожь под кожей, что ее всегда тревожит нечистота, что прикосновение небезопасно, — я беру заклинание в руки. Меня охватывает чувство комфорта. История этого заклинания мне не совсем ясна. Я знаю только, что кто-то произнес его очень давно, и что оно сработало великолепно, настолько великолепно, что Земля протянула руку и превратила его в сокровище в память о его силе. Ни одно заклинание, причиняющее кому-либо боль, никогда не будет таким жемчужным.

Часть меня хочет вышвырнуть эту уродливую, грязную вещь из себя, изгнать её из дома. Другая часть переворачивает заклинание и рисует на зернистой поверхности песчаника символ приветствия. Под кончиком пальца пробуждается тепло. Заклинание радостно пылает собственной силой. Я обхватываю его ладонями и ощущаю его вкус, ожидая, когда заклинание скажет мне, что оно делает. Сочные стебли кислицы, корица, пшеничный хлеб, зелёный виноград — своего рода заклинание урожая.

Урожай.

Что бы я посадил? Что бы я собрал в качестве урожая?

Этот опыт пребывания Другого внутри меня. Уже посажен. Уже вырос и зацвел. Плоды, невыносимые плоды. Могу ли я собрать их сейчас и положить на хранение?

Я провожу пальцем по заклинанию, начертываю на нем несколько иероглифов, символизирующих исследование. Жасмин в моей голове наблюдает за мной, молча, не протестуя.

Красное тепло вина отвечает на мое прикосновение. Заклинание принимает мои изменения.

«Вы уйдете спокойно?» — спрашиваю я.

«О, да», — отвечает она моими губами. И сквозь все её страхи и тревоги я чувствую мощный поток любви, которую она испытывает ко мне, благодарность и раздражение, сдавленную радость и тоску, листья стольких общих воспоминаний, смеха, звёздного света и чудес, моментов, когда мы отталкивали друг друга, но возвращались, моментов, когда мы задавали сложные вопросы и оставались ради сложных ответов, моментов, когда мы удивляли друг друга.

На мгновение мне показалось, что я могу с этим смириться.

Затем она говорит: «Пошли, Элл. Ты не можешь жить со мной. Ты это знаешь, и я это знаю».

Это её рука в моей руке подносит камень к моему рту, её губы в моих губах вдавливают начальный глиф в оболочку заклинания.

Камень тает. Заклинание открывается. Мерцающий золотой и зеленый свет окутывает меня, и я вижу сады, цветущие под весенним дождем, покрывающиеся зеленью летнего солнца, крепкие и сильные благодаря земле, воздуху, воде, солнечным лучам, смешанным с неповторимым ароматом каждого плода. Жасмин растет сильным и спелым внутри меня. На мгновение я боюсь, что меня действительно погрузят в сны, оставив жасмин одного в моей голове.

Она растет, греясь на свету, теперь слишком большая, чтобы ее можно было удержать. Я громко кричу, меня пронзает боль, и тут она исчезает.

Когда мои глаза проясняются, я держу в руках идеальную черную сливу, и жасмин исчезает из моей головы.

Она смотрит на меня через стол. «Что случилось?» — шепчет она, бледная и испуганная.

«Всё в порядке», — говорю я. Заклинание рассеялось, и я выражаю свою благодарность. Я ставлю сливу на стол. Смотрю на печенье на тарелке и счастливо вздыхаю, благословляя своё необычное состояние. «Больше никогда так не делай».

Она берет свой компьютер, поворачивает его так, чтобы я мог видеть заклинание на экране. Она выделяет весь документ и нажимает кнопку «Удалить». Заклинание исчезает.

«Удалите это и с карты памяти», — говорю я.

Ее глаза расширяются, но она открывает карту памяти и удаляет заклинание и с нее.

Это не имеет значения. Если она действительно захочет, она сможет воссоздать заклинание с нуля. Я теперь как никогда хорошо знаю, как работает её разум. Всё, на что она потратила столько времени, запечатлено в её памяти.

«Я люблю тебя, — говорю я. — Но я не хочу быть на твоем месте».

Она качает головой. «Я понимаю».

«Нет, — говорю я. — Тебе это не нужно». Я толкаю сливу, и она катится по столу, останавливаясь перед ней. «Но если ты хочешь узнать, каково это — быть тобой внутри меня, попробуй это на вкус».

Она берет сливу и смотрит на меня. Я помню двух девушек, сидящих на крыльце дома в Бруклине. Я помню, как мы шли по приморской улице туманным вечером, все было покрыто серебристым светом уличных фонарей и сыростью, и единственным теплом была ее рука в моей.

Иногда мне хочется никогда больше её не видеть.

Иногда я так злюсь на неё, что мне хочется кричать.

Она моя лучшая подруга на свете.

Она подносит сливу ко рту и откусывает кусочек.

OceanofPDF.com


ОБ АВТОРАХ

Уильям Рут Блисс (1825-1906) — писатель из Новой Англии, опубликовавший такие произведения, как «Колониальные времена в заливе Баззард» , «Старый колониальный город» и «Сентябрьские дни на Нантукете» .

М. БРАЙНС — автор книг «Метрдотель проклятых» (2011), «Пончики рока» (2011) и «Марсианские винтовки королевы» (2011). Если этих названий недостаточно, чтобы заставить вас с ними ознакомиться, мы сдаемся!

Лори Калкинс публиковала рассказы в журнале Marion Zimmer Bradley's Fantasy Magazine , в сборнике Once Upon a World , а также в серии антологий Sword and Sorceress .

Джозеф Конрад (1857–1924) — польско-британский писатель, считающийся одним из величайших романистов, писавших на английском языке. Он получил британское гражданство в 1886 году, но всегда считал себя поляком. Хотя он свободно заговорил по-английски только в двадцать с небольшим лет (и всегда с заметным акцентом), он был мастером прозаического стиля, привнесшим в английскую литературу отчетливо неанглийскую чувствительность. Он писал рассказы и романы, многие из которых имели морской контекст, изображающие испытания человеческого духа посреди бесстрастного, непостижимого мира.

Джанет Фокс (1940–2009) — американская писательница, автор фэнтези и ужасов, поэтесса, преподавательница и основательница, редактор и издатель ныне не существующего журнала Scavenger's Newsletter . Она опубликовала значительное количество художественной литературы в малотиражных журналах, в основном фэнтези и ужасы, в то время, когда профессиональных рынков для подобных материалов практически не существовало. Издательство Wildside Press приобрело её наследие несколько лет назад и работает над переизданием лучших её произведений.

Элизабет Гаскелл (1810–1865), часто именуемая просто миссис Гаскелл, была английской романисткой и автором рассказов викторианской эпохи. Ее романы предлагают подробный портрет жизни многих слоев общества, включая самых бедных, и представляют интерес как для социальных историков, так и для любителей литературы. « Жизнь Шарлотты Бронте» , опубликованная в 1857 году, стала первой биографией одноименной писательницы.

Брюс Гехвейлер — писатель и составитель антологий, а также частый соавтор рассказов Си Джей Хендерсона.

Натаниэль Хоторн (1804–1864) — американский романист, представитель «тёмного романтизма» и автор рассказов.

Си Джей Хендерсон (1951–2015) был одним из самых плодовитых авторов коротких рассказов последних лет, опубликовавшим около тысячи рассказов в самых разных жанрах, но с особой любовью к мистической и детективной литературе.

Нина Кирики Хоффман — американская писательница, работающая в жанрах фэнтези, научной фантастики и ужасов. Хоффман начала публиковать рассказы в 1975 году. Ее первый рассказ, опубликованный на национальном уровне, появился в журнале Asimov's Science Fiction в 1983 году. С тех пор она опубликовала более 200 рассказов в различных антологиях и журналах. Ее рассказ «Шаг во тьму» (1985) стал одним из лауреатов премии L. Ron Hubbard Writers of the Future и был опубликован в первой из антологий Writers of the Future. Ее второй сборник рассказов « Ухаживание за катастрофами и другие странные сходства » был номинирован на премию Locus Award 1992 года как лучший сборник года.

Мэри Лидер (1917–2004) опубликовала всего два романа: «Триада» и «Дети Салема» , но оба стали бестселлерами. Стиви Никс вдохновилась « Триадой» и написала песню «Рианнон» в 1975 году.

Марисса Линген — внештатная писательница, живущая в пригороде Миннеаполиса с двумя крупными мужчинами и одной маленькой собакой. Она опубликовала более 100 рассказов. А ещё она отлично готовит имбирные пряники с пивом «Гиннес».

Г. П. Лавкрафта — мастера мифологии Ктуту.

Элиза Линн Линтон (1822–1898) была первой женщиной-журналисткой в Великобритании, получавшей зарплату, и автором более 20 романов. Несмотря на свою новаторскую роль независимой женщины, многие из её эссе носили ярко выраженный антифеминистский характер.

Марк Маклафлин — автор книги « Лучший маленький домик ведьмы в Аркхеме» и соавтор книги «Казино Каркоза» . Посетите его веб-сайт по адресу: http://bmoviemonster.com/

Скади Мейч Беорх — автор книги « Всегда после того, как воры наблюдают: Истории из детства и другие фантазии» , а также других книг, изданных издательством Wildside Press.

Роберт Реджинальд — основной псевдоним библиографа, библиотекаря (получившего звание профессора в Калифорнийском государственном университете в 1984 году), издателя, редактора и писателя японского происхождения Майкла Роя Берджесса (1948–2013). Под именем Роберт (или как Р) Реджинальд он опубликовал множество важных библиографических и критических работ в области научной фантастики.

Даррелл Швейцер — американский писатель, редактор и критик в области научной фантастики. В основном он работает в жанрах мрачного фэнтези и ужасов, хотя также занимается научной фантастикой и фэнтези. Швейцер также является плодовитым автором литературной критики и редактором сборников эссе о различных писателях в предпочитаемых им жанрах.

Синтия Уорд пишет научную фантастику, фэнтези, ужасы и многое другое. Если вы хотите узнать о ней немного больше, посетите её веб-сайт: http://www.cynthiaward.com

Лоуренс Уотт-Эванс стал писателем на полную ставку после продажи романа «Приманка василиска» в 1979 году (опубликован в 1980 году). В 1988 году он получил премию «Хьюго» (за рассказ «Почему я ушел из круглосуточной закусочной Гарри»), занимал пост президента Ассоциации писателей ужасов с 1994 по 1996 год, а также был региональным директором и казначеем Ассоциации писателей научной фантастики и фэнтези Америки. Несмотря на свою занятость, он каким-то образом умудряется находить время для писательства! Его последняя книга, изданная Wildside Press, называется «Колдун Улвелком» .

Генри С. Уайтхед (1882–1932) — американский писатель, автор ужасов и фэнтези. С 1921 по 1929 год он исполнял обязанности архидиакона Виргинских островов. Живя на острове Сент-Круа, Уайтхед собирал материал для своих рассказов о сверхъестественном. Будучи корреспондентом Г. П. Лавкрафта, Уайтхед публиковал рассказы с 1924 года в журналах Adventure , Black Mask , Strange Tales и особенно Weird Tales ; в предисловии к «Джамби » Р. Х. Барлоу позже описал Уайтхеда как представителя «серьёзной школы странных рассказов ». Сверхъестественная проза Уайтхеда частично основывалась на работах Эдварда Лукаса Уайта и Уильяма Хоупа Ходжсона.

ЛЕДИ УАЙЛД Джейн Франческа Агнес, леди Уайлд (1821–1896)[1] была ирландской поэтессой, писавшей под псевдонимом «Сперанца», и сторонницей националистического движения; она проявляла особый интерес к ирландским народным сказкам, в сборе которых принимала участие. Она вышла замуж за сэра Уильяма Уайлда 12 ноября 1851 года, и у них было трое детей: Уильям «Вилли» Чарльз Кингсбери Уайлд (1852–1899), Оскар Уайлд (1854–1900) и Изола Франческа Эмили Уайлд (1857–1867).

Уильям Дж. Уинтл (1861–1934) — автор классического сборника рассказов о привидениях «Призрачные проблески» (1921). OceanofPDF.com