# Сестрица Алёнушка и братец Иванушка. Версия не для печати

Олег Викторович Белов

Знакомая с детства сказка превращается в гротескный фарс на стыке чёрной комедии, абсурда и мрачного фэнтези. Брат и сестра, пережившие бурную ночь на свадьбе, пытаются собрать по кусочкам события, которые стёрло похмелье. Но каждый новый шаг и случайное слово открывают им всё более дикие подробности вчерашнего дня. Что было на самом деле - шутка, розыгрыш или роковое стечение обстоятельств?

Ранним утром, когда малиновый край солнца едва показался над ковыльным морем, дивным полем брели двое. Шли они нестройной походкой людей, чья душа ещё цепляется за остатки хмельного забытья, а тело молит о пощаде. Это брат с сестрой возвращались домой после славной попойки и безудержного веселья на богатой свадьбе их давней подруги - Василисы, прозванной в народе Премудрой.


Идти им было далече. Путь стелился пыльной лентой через бескрайнюю степь, и каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Братец младшенький, Иванушка, - а если без сказочных прикрас, двухметровый жлобяра с пудовыми кулачищами - с похмелу помирал лютой смертью. Глаза его, красные, словно у кролика-альбиноса, слезились от яркого света, а могучие ноги не шли, а заплетались в узел морской. Сестрица старшенькая, Алёнушка, тоже хлебнула горилки сверх всякой меры - сказалась доля старшей бабы в семье, которой и выпить наравне с мужиками положено, и спину держать прямо, и помалкивать, стиснув зубы.


Тишину утренней степи нарушил жалобный, плачущий стон Ивана, больше похожий на хрип умирающего зверя:


- Алёна! Кха, кхаааа!.. Я пиво хочу! Нутро горит, спасу нет...


Алёнушка, не сбавляя шага, лишь желчно усмехнулась. Видно было, что этот разговор только начинается, а сил на воспитательные беседы у неё не осталось вовсе.


- Где ж я тебе, окаянный, пиво в степи достану? - всплеснула она руками. - Ты оглянись: ни кола ни двора, одно марево над горизонтом. А если бы и был у меня заветный бочоночек, так ты бы от него и пробки не увидел! Ты и так вчера в одного бочонок пива усосал, как слон африканский. Хоть бы Василисы постеснялся! Уважаемой невесте подарок приволок, сам на стол перед гостями водрузил, покрасовался, а потом первый же полез пробу снимать. Так до дна и "дегустировал", паразит.


Иван аж споткнулся на ровном месте. В его мутных глазах, затянутых похмельной пеленой, мелькнуло что-то похожее на искру сознания и неподдельного изумления.


- Правда? - он округлил глаза так, что они стали похожи на два блюдца. - Вот те крест, не помню. Помню только, как за стол садились, всё чинно, красиво. Первое "горько" прекрасно помню, и второе тож... А вот после четвертого - как отрезало. Дальше туман, будто в молоке купался.


- Ещё бы! - фыркнула сестрица, придерживая раскалывающуюся голову ладонью. - Да ты и орал это "горько" громче всех. Как? Как ты умудрился за двадцать минут ужраться в хлам, а потом полезть с непристойными предложениями к невесте? Это ж надо додуматься! Счастье твоё, Ванька, что фамилия у неё Премудрая, а не какая-нибудь там Убийцева или Потрошилова - ты бы ту свадьбу в гробу венчальном пережил. Стыда-то было! Я думала, сквозь землю провалюсь, пока тебя за шкирку от алтаря оттаскивали.


- Серьёзно? За двадцать минут? - В голосе Иванушки, который только что был мертвецки бледным, вдруг прорезались живые, горделивые нотки. - Да это ж новый рекорд! Надо будет застолбить достижение...


Но внезапный прилив бодрости тут же схлынул, сменившись прежней вселенской скорбью. Он перешел на жалостливый, скулящий тон:


- Алёнушка, свет очей моих, может, ты всё ж таки пивка прихватила? Не томи душу. В горле - словно кошки драли, продохнуть не могу. Помираю от жажды!


Алёнушка только грустно, как осенний лист на ветру, покачала головой в ответ.


- Ну, хотя бы минералочки? Холодненькой, с пузырьками? - умоляюще прошептал братец, уже не надеясь на успех.


И снова ответом ему был лишь молчаливый кивок отрицания.


- Э-эх! - В сердцах махнул Иван тяжелой рукой и зашагал резвее, ведомый сушняком. - Ну, хоть травушки пожевать, соком землицы-матушки напиться!


Не успела сестра и рта раскрыть, как он нагнулся, сграбастал пучок сочной зелени прямо с корнями и, не глядя, отправил всю эту пыльную, пахнущую полынью охапку в рот. Алёнушка, узрев такое святотатство, мигом очнулась от похмельной апатии. Она подскочила к брату и со всей дури, на какую только способна была старшая сестра, влепила ему увесистый подзатыльник. Звук пошел по степи гулом, спугнув жаворонка.


- Ты что, дурачина, делаешь? - зашипела она, отнимая у него пучок травы. - А ну как отрава? Здесь тебе не аптекарский огород! Околеешь раньше времени!


Иванушка сплюнул землю, вытер губы рукавом и беспечно ухмыльнулся, показав зеленые от травы зубы.


- Не боись, сестрица. Организм у меня луженый, зверский. Хоть гвозди, хоть стекло - всё переварит, всё выдержит. Не в первой.


- Это я вчера заметила, что зверский! - ядовито бросила Алёна. - Ты, герой-любовник, хоть что-нибудь из вчерашнего помнишь?


- Ни-че-го, - честно признался Ваня, снова начиная ныть. - Всё как в дыму. А из того, что проглядывает, - ересь одна антихристская. Вот, скажи мне, сестрица, с чего это у меня... ну, это... достоинство мужское чешется и побаливает, будто его крапивой отходили?


Алёнушка аж остановилась, уперев руки в бока. Взгляд её был полон праведного гнева и остатков сестринского терпения.


- Дык, немудрено! Меньше баб надо было по сеновалам таскать, окаянный! Ты ж половину свадьбы туда переволок. Хоть бы для приличия спрашивал: замужняя - незамужняя, родня тебе какая али нет. Ты всех подряд брал, как снопы в страду, и тащил! Ни стыда, ни совести.


В степи повисла тяжелая пауза. Иван остановился, переваривая услышанное. На его широком, тронутом утренней щетиной лице отобразилась мучительная работа мысли.


- Э-э-э... М-м-м... - только и смог промычать он, ощущая, как земля уходит из-под ног. - И как же такое лихо со мной приключилось? С чего вдруг меня так переклинило?


- А ты вчера, сокол ясный, таблеток противопохмельных у кума просил, помнишь, нет? - Алёна хитро прищурилась. - Ну, мы всем кагалом и порешили тебя разыграть за жадность твою. Взяли да и подсунули тебе в кружку вместо "Антипохмелина" - виагру иноземную, лошадиную. Вот ты и разошелся, как застоявшийся жеребец! Стыда-то было...


Лицо Ивана, доселе серо-зеленое, начало стремительно наливаться краской стыда, становясь ярко-розовым, словно спелый помидор, а глаза его в прямом смысле запрыгали по лицу, не в силах найти точку опоры. Он открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег.


- Не может быть...


- Да ты не переживай так, срамник! - Алёнушка сменила гнев на милость и, подойдя ближе, сочувственно положила тяжелую братову ладонь на своё плечо. - Тут ведь какая незадача вышла... Все бабы остались довольны. Очень довольны! Вот прям до единой. Только мужья ихние законные чего-то осерчали, понять не могу, - с наигранным непониманием протянула она. - Натурально, охоту на тебя устроили. Надели кольчуги, латы, вытащили из сундуков мечи булатные, копья, наточили топоры, луки тетивой натянули. Коней вороных седлали с матюгами и намерением убийственным. Кровной обиды, говорят, не простят.


Иванушка побледнел так, что стал цвета ковыля. Он начал судорожно ощупывать свои бока и ноги, проверяя, всё ли на месте, не висит ли где ненужная рана.


- И как же я умудрился в живых-то остаться при таком раскладе?


- Да никак! - весело махнула рукой Алёна. - Поймали они тебя, болезного. Сделали обрезание, где надо, и хотели было уже отправить евнухом к султану во дворец, за гаремом присматривать.


В этот момент мир для Ивана рухнул. Он замер как вкопанный, и руки его сами собой метнулись к ремню, лихорадочно ощупывая то самое место, где должно находиться его главное мужское достояние. Пальцы его дрожали, а дыхание перехватило. Но, к величайшему облегчению, на ощупь всё оказалось на месте, в целости и сохранности.


Видя его предсмертный ужас, Алёнушка не выдержала и залилась звонким, заливистым смехом, который эхом разнесся над степью.


- Шучу я! Шучу, дурачина! - она вытирала выступившие от смеха слезы. - Не нашли они тебя. Спрятала я тебя, горе луковое.


- Уф-ф-ф, - исполинский выдох облегчения вырвался из могучей груди Ивана. Он даже улыбнулся, оценив шутку. - Прям от сердца отлегло. Но каким же чудом я спасся, если погоня была?


- А ты думал, сестра родная бросит брата в беде? - девица заговорщически подмигнула, подкручивая выбившуюся прядь. - Пока ты там подвиги совершал, я не дремала. Разведала я у заезжего купца, что у султана есть диковинка одна заграничная. Шапка-невидимка называется. Наденешь - и нет тебя, будто растворился в воздухе. Я как тебе, дураку, об этой шапке рассказала, так ты, весь в мыле, и побег её выторговывать. Нет, чтоб украсть, как нормальный русский человек!


- Дык, чем мне было торговать-то? - Иван недоуменно почесал могучий затылок. - У меня же ничего нету, душа голая. Чем же я, интересно, расплачивался?


- Что, совсем память отшибло? - снова засмеялась Алёнушка, но смех этот был уже с горчинкой.


- Понятия не имею! - честно признался братец. - Ты давай уж не томи, сказывай, как на духу.


- Ты отдал всю нашу деревню в пользование султану. Земли пахотные, выгоны, дома. Мало того, ты всех жителей в рабство ему продал, до последнего младенца! - выпалила она.


Иван застыл, и воздух вокруг него словно сгустился. Глаза его сверкнули праведным гневом, он стукнул кулаком о ладонь, да так, что гул пошел.


- Да разве ж можно так с людьми русскими, с православными! - громыхнул он. - Не по-людски это!


- Я тебе то же самое вчера и толковала, - спокойно парировала Алёнушка. - Оказалось, ещё как можно. В государстве закон имеется, гнилой, султанский: ежели староста деревни, - то бишь ты, - при свете дня и в твердой памяти подпишет бумагу, так он может деревней распоряжаться, как своей вотчиной. Так ты не только деревню продал - ты себя в вечное рабство отдал, а меня, сестру родимую, в гарем к султану отправил. Пятое место в расписании выделил.


- Врёшь! - взревел Иван, но голос его предательски дрогнул. - Не мог я так с тобой поступить! Где тогда шапка-невидимка, если всё так плохо?


- А ты слушай дальше, торопыга. Схоронился ты от погони. А потом выпил с султаном мировую. Ты ж, когда пьяный, - делец каких поискать! Начал шапку ему обратно продавать. И хотел выторговать за неё уже сам султанат в рабство, вместе с гаремом и казной.


- Не может быть! - Иванушка от удивления раскрыл рот, и туда тут же залетела степная мошка.


- Ещё как может, - отмахнулась сестра. - Только сторговались вы иначе. За шапку он возвращает тебе деревню с землями, да освобождает от рабства тебя и меня. Только вот казус вышел: за временное пользование шапкой-невидимкой он забирает всех людей из деревни в рабство. А нас с тобой - милует.


- Вот так новости... - Иван поник могучей головой, и даже плечи его, обтянутые косовороткой, опустились. - Чего же теперь делать, Алёна? Как людям в глаза смотреть?


- А ты и это запамятовал? - горько усмехнулась сестрица. - Ты ж ещё ночью гонца в деревню с посланием отправил. Мол, народ честной, собирайся в дорогу дальнюю с пожитками, быка режьте да гуся. А поутру, мол, приедет староста, поведает да разъяснит всё как есть.


- Это мне ещё всей деревне объяснять, как я их за шапку-невидимку в рабство продал? - Иван встал как вкопанный, и ноги его будто вросли в пыльную землю. - Нет уж! Я туда ни ногой. Лучше в степи сгинуть, чем позор такой принять!


- Не трусь, Ванюша, - Алёна хлопнула его по широкой спине. - Скажешь: так, мол, и так, получилось по пьяной лавочке. Деваться было некуда, и вообще, староста ты али нет? Твое слово - закон, хоть и дурацкое.


- Тебе-то весело говорить, - с тоской пробормотал Иванушка, потирая горло. - Тебя-то в гарем не отдали. А меня мужики на кол посадят и не поморщатся. Ох, что-то в горле совсем сухо стало. Говорить больно. Будто наждаком по глотке прошлись.


- Ничего, скоро мы до озера дойдем, вон уж рощица яблоневая показалась, - успокоила его сестра. - Там и напьешься вволю, и умоемся с дороги. Подожди меня здесь, я мигом. Гляди, чтоб опять какой дури в рот не сунул.


И Алёнушка, легко подхватив подол сарафана, убежала в сторону рощицы, манящей сладким ароматом наливных яблочек. А Иванушка поглядел вдаль и увидел прямо посреди дороги огромную, сверкающую на солнце лужицу. Жажда вмиг затмила разум. Забыв обо всём - о стыде, о рабстве и о наказах сестры, - он со всех ног ринулся к воде. Припал он могучим телом к землице-матушке и, словно конь загнанный, принялся хлебать мутную водицу жадно, с всхлипами. Напился он влаги студеной до донышка и в тот же миг почувствовал, как по жилам разливается небывалая силушка, тяжёлая и чёрная.


Внезапно идиллию прервал отчаянный крик подбежавшей Алёнушки:


- Иванушка, что же ты делаешь, дурачина?! Зачем водицу-то из лужицы пьешь? Здесь же места чернобыльские, заповедные! Обернешься ты мутантом поганым, ирод!


- Дык, ему теперь всё равно не жить, - раздался вдруг суровый, многоголосый ропот.


Из-за пригорка, не спеша, но с грозной решимостью, выходила группа деревенских мужиков. Лица их были мрачнее тучи, а в руках тускло поблёскивали на солнце остро отточенные топоры да вилы. Впереди всех шел кузнец, держа в руке копию долговой грамоты султану.


- Не губи, народ честной! - Иван, всё ещё не понимая масштаба происходящих с ним изменений, рухнул на колени и отчаянно ударил себя кулачищем в грудь. - Всё, что хочешь, для вас сделаю! Виноват, каюсь!


- Ты уже всё сделал, староста, - сплюнул кузнец. - Теперь умри же ты смертью лютою!


Мужики взревели и ринулись в атаку.


Вот тут-то и взыграла в Иване отравленная водица. Рассвирепел он так, как ни один зверь лесной. Тело его начало ломать, кости хрустели, перестраиваясь на новый лад. Налились глаза кровью красною, непроглядной. Изо лба, прорывая кожу, полезли рога длиннющие да острые, загибаясь к небу. Из рук, прямо сквозь костяшки, прорезались костяные наросты длиною в локоть, похожие на сабли кривые. Обезумев от злости звериной, кинулся Иванушка-мутант убивать своих соплеменников. Взмахнул рукой - и одному горло перерезал, только кровь на траву брызнула. Второго поддел рогами и, подбросив в воздух, насадил на спину. Третьему живот распорол и все внутренности на пыльную дорогу вытащил.


Остальные, узрев такое невиданное зрелище, бросились врассыпную в страхе смертном. А Иванушка, рыча, припал ртом к горлу еще теплого покойничка и стал пить кровушку алую, горячую.


Тем временем Алёнушка, вернувшись с яблоками, засмотрелась на это зрелище кровавое, подивилась силушке удалой братца-мутанта. Да и сама, не заметив того, в задумчивости откусила яблочко наливное, да не простое, а наркотическое, сонным дурманом налитое. И тотчас сознание её затуманилось, а тело, потеряв опору, потянулось к прохладе озерной. Повлекла её пучинушка водная, зазеркалье озерное. Побежала она, смеясь и плача, к озеру глубокому и сгинула в темной воде, утопла под кайфом неизведанным, оставив на поверхности лишь круги.


С тех пор братец Иванушка так и стал рыскать в лесах заповедных, убивая народ заблудившийся. Не стало в нём ни жалости, ни памяти о прошлом. И лишь в полнолуние возвращался он к озеру проклятому, туда, где нашла покой его сестрица, и выл на луну-красавицу жалобно, тоскливо, будто что-то силился вспомнить.