# Тигр в клецки

Олег Викторович Белов

Цирк, поставивший шатёр на кладбище, - уже вызов здравому смыслу, но главное чудо прячется за кулисами: там молчит тигр, чьё безмолвие тяжелее любого рыка. Когда представление превращается в хаос, а зрители и артисты готовы растерзать друг друга, именно этот полосатый философ оказывается единственным, кто способен восстановить равновесие - но цена его вмешательства окажется выше, чем можно предположить. И, возможно, самое грандиозное выступление - то, которого никто не ждал и которое никто не увидит до конца.

Я прекрасно понимаю, что слушать меня никто не захотел по одной простой причине: я ничего не говорил. Хотя следовало бы. Ещё как следовало. Но молчание моё было особого рода - густое, полосатое, отливающее янтарём на изломе, - такое молчание, знаете ли, само по себе искусство. Только вот искусство это никто не оценил.


Первой ошибкой, разумеется, стало расположение цирка. Раскидывать шатёр на местном кладбище - это всё равно что заставлять балерину слушать хеви-метал и танцевать лезгинку. В подобной затее сквозит какая-то особенная, почти религиозная бестактность; кажется, будто сама вселенная в этот момент слегка краснеет и отводит глаза. И потом это представление. Как? Скажите мне, как можно выступать без единой репетиции? Это даже не дерзость, это уже метафизика. Это вызов самим основам причинно-следственных связей.


Ладно, факир. Он может. Факир вообще существо иного порядка - он пьёт солярку, дышит керосином и, подозреваю, видит сны в инфракрасном спектре. Ещё акробаты. Двенадцать метров - это не высота, а так, лёгкое недоразумение. Но дрессировщик змей-то куда полез? Его гадюки, ещё вчера пребывавшие в блаженной летаргии, сегодня вдруг решили, что они - воздушные гимнасты. И эти гребаные жонглёры! Это же издевательство над жанром. Подбрасывать в воздух три теннисных мячика и ждать бурных оваций - всё равно что выйти на сцену с пустым аквариумом и объявить его океаном.


Я пребывал в глубочайшей фрустрации, почти философской. Единственное, что скрашивало этот вечер, - клоуны. Вот уж кто понимал саму душу праздника. Их забавные шуточки над усопшими - это была поэзия. Раскапывание свежих могил превратилось в изящный балет с лопатами. Игра с детьми "Набей трупик игрушками" несла в себе свежесть и непосредственность. Удачным вышло кукольное представление, где клоуны дёргали за ниточки и управляли скелетами с кусочками сгнившей плоти - эдакий "Танец смерти" для самых маленьких. Но вот "Перетягивание скелетов", кажется, стало перебором. Когда от скелета остались только зубы, а зрители всё тянули и тянули, - в воздухе повисло то самое неловкое молчание, какое бывает, когда за праздничным столом кто-то вдруг вспоминает о бренности бытия.


Надо было сказать! Надо было им всем высказать! Но тиграм, как известно, не положено разговаривать - таков древний уговор между природой и зрелищным бизнесом.


Отдельная песнь - обиды местных жителей. Подумаешь! Ну, выложили алтарь из голов зрителей. Ну, чего орать-то? Они сами вызвались. Конферансье так и сказал, с присущим ему шармом: "Нам нужны добровольцы". Просто не уточнял, для чего. А люди должны быть готовы к тому, что добровольные начала - это всегда немного лотерея. Иногда достаётся почётная грамота, иногда - участь строительного материала для ритуального сооружения. Такова жизнь.


Давно не было такого провального выступления. Может быть, потому, что у нас вообще не было выступлений? Хотя не факт! Чревовещатель-то готовился. Он, бедный, всю прошедшую неделю вещал из чрева своей женщины, и голос его, пробиваясь сквозь плоть, звучал глухо и потусторонне, точно радио из бункера. И зачем он только полез в чрево одной из зрительниц? Нет, его понять можно. Человеческая самка была поистине прелестна - та особая, чуть влажная прелесть, от которой у мужчин останавливается дыхание и начинается безрассудство.


Никак не могу объяснить, зачем сиамские близнецы начали показывать номер с раздвоением личности. Ладно, кровь. Ладно, мясо. Всё это мне по душе, я всё-таки тигр, а не музейный смотритель. Но последняя жилка, соединяющая их вместе, ещё долго не желала разрываться - она вибрировала, пела, искрила, словно лопнувшая струна гитары, брошенной в костёр.


Последней же каплей зрительского терпения, как мне кажется, стало выступление силачей. Вырывание памятников из могил голыми руками ещё можно было простить - в конце концов, это был акт освобождения мрамора от гравитационного рабства. Но когда они начали вытворять фокусы с гирьками, зал совсем ополоумел. Ещё бы! Показывать такое детям - куда ни шло. Дети и так уже были седыми, их психика давно миновала точку невозврата. Но взрослые, при виде висящих гирек на причинных местах, просто рассвирепели. Они выскочили на арену, стали с силой дёргать за тяжести. Ну, оторвали и оторвали. Это циркачи ещё могли простить. Пришить - не проблема, медицина у нас была на уровне мясницкой лавки. Но когда зрители вступили в полемику с конферансье - тут даже я не вытерпел. Пришлось срочно вмешиваться. И как раз вовремя.


Тугая пружина противоречий готова была разжаться в любую секунду. Да что там секунду - в любой час могло бы случиться нечто непредвиденное, ибо время на арене текло уже не линейно, а какими-то судорожными петлями и загогулинами.


Хорошо, что на арене появился я. Зрители толпились на одной половине, циркачи - на другой. Все наблюдатели доставали из карманов всё, что было пригодно для оружия: ключи, заточки, кастеты, монтировки. У кого-то в руках мелькнул коленвал - прекрасный, между прочим, экземпляр, явно от трактора "Беларусь", - остальные отбирали у уборщиц швабры и вёдра. Актёры тоже не заставляли себя ждать. Фокусник извлекал из недр своего плаща двуручную пилу, и вид у него был такой, будто он собирался распилить не противника, а саму ткань реальности. Эквилибристы смотрели на всех с высоты, держа в руках пакеты с навозом, - позиция, надо признать, стратегически безупречная. Шпагоглотатель срочно проглатывал все клинки, и острия теперь торчали ровным ежиком из его зада, превращая беднягу в ходячий фортификационный объект. Факир заливал шары соляркой (он и так пьёт солярку, но тут сам Бог велел). Конферансье сцепился с прокурором города пиджаками и не мог никак отшвырнуть его от себя - они кружились в этом смертельном вальсе, точно два влюблённых бюрократа на пепелище закона.


Следовало срочно вмешаться. Я с разбега откусил головы обоим сцепившимся. Головы покатились по арене, а тела ещё некоторое время продолжали вальсировать - какая-то инерция абсурда, не иначе. Я отрыгнул невкусные кости и поковырялся в зубах. Затем вскочил на задние лапы, а передние упёр в бока. Всем своим видом показывая, что собираюсь выступать.


Зрители расселись по своим местам с покорностью людей, осознавших, что реальность окончательно пошла трещинами. Циркачи побрели за кулисы, волоча за собой раненых и разорванные амбиции. Грянул оркестровый марш - трубы взревели так, будто у каждой был личный счёт к тишине, - и началось моё выступление.


Первым делом я станцевал танец народов Бурятии. Шерсть моя переливалась в свете прожекторов, лапы выбивали дробь, от которой содрогались могильные плиты. А когда я начал плавно переходить вприсядку и нижний брейк-данс, на арену выбежали два человека.


- Уверяю вас, это мой тигр! - лысенький мужичок семенил следом за директором цирка, и голос его дрожал той особой дрожью, какой дрожит осиновый лист, почуявший приближение лесопилки.


Высокий, статный человек широкими шагами мерил арену по кругу, высоко задрав голову и сложив руки на груди в знак негодования. Он подошёл ко мне и поманил мужичка пальцем. Тот сделал большие глаза ещё больше и отчаянно замотал головой.


- Если ваш тигр, то подойдите к нему. И будем разбираться.


Повисла пауза - та особая, звенящая пустота, какая бывает, когда вот-вот лопнет глазное яблоко у надувной куклы, а ты стоишь с иголкой и не решаешься. Лысенький мужичок перебирал ногами, точно краб на раскалённой сковороде, не в силах сделать шаг ни вперёд, ни назад. Директор же застыл монументом самому себе, и даже воздух вокруг него приобрёл плотность гранита и лёгкий привкус бюрократического торжества.


- Я жду, - произнёс директор голосом, каким говорят вековые дубы, если бы им вдруг пришлось зачитывать постановление о выселении белок.


И тут лысенький мужичок, видимо осознав всю глубину метафизической пропасти, в которую его завели собственные претензии, совершил роковую ошибку. Он закрыл глаза и шагнул ко мне. Не как к тигру, нет. Как к алтарю, как к некоему высшему принципу справедливости, заключённому в полосатую шкуру. Он протянул ко мне дрожащую ладошку, на которой блестела капля пота размером с небольшую горошину, и прошептал:


- Киса, кис-кис... Помнишь меня? Я Семён Петрович, твой хозяин...


Какая пошлость. Во-первых, никакой я не "киса". Уменьшительно-ласкательные суффиксы в мой адрес звучат как оскорбление, нанесённое шёпотом в тронном зале. Во-вторых, никакой Семён Петрович не может быть моим хозяином по определению, ибо хозяин тигра - это всегда фигура глубоко трагическая, с печатью рока на челе и запасной печенью в холодильнике. А этот - просто лысенький мужичок с потными глазами и фамилией, звучащей как чихание моли. Мною овладела та особая, холодная ярость, какая, вероятно, посещает падающую звезду, когда она понимает, что загадавший желание мечтает всего лишь о новой микроволновке.


Я сделал то, чего не делал никогда и не сделаю больше, ибо каждое исключение разрушает правило, а правил у тигров и без того кот наплакал. Я открыл пасть и заговорил.


- Любезный, - сказал я, и голос мой прозвучал как раскат грома, записанный на виниловую пластинку и проигрываемый задом наперёд. - Вы перепутали реальность с плохим водевилем. Я - тигр. И если у меня и был когда-то хозяин, то он давно растворён в кислотах моего пищеварительного тракта и выгуливается исключительно в виде молекул по бескрайним просторам мироздания.


В зале воцарилась тишина, сравнимая лишь с безмолвием межзвёздного пространства, куда случайно залетела мысль о вечном. Директор перестал быть гранитным. Он стал каким-то известково-рыхлым, осыпающимся, будто внутри него внезапно отменили все законы физики. Лысенький же мужичок, напротив, обрёл неожиданную устойчивость, словно весь его жизненный путь был лишь подготовкой к этому моменту абсолютного, кристаллического абсурда.


- Тигр говорит... - выдохнул кто-то из зрителей, и это прозвучало как приговор всей ньютоновской физике.


- А что, не положено? - парировал я, грациозно присаживаясь на хвост и закидывая заднюю лапу на переднюю. - Многое здесь не положено. Представление без репетиций не положено. Жонглёрам теннисными мячами не положено. А моему молчанию, знаете ли, тоже есть предел.


И тут началось самое интересное. Я заговорил не просто так. Из моей пасти, вместе с рычащими, вибрирующими звуками, начали вылетать буквы. Настоящие, печатные литеры, размером с голубя, отлитые из какого-то тяжёлого, тускло мерцающего металла - не то свинец, не то застывшая философская категория. Они плюхались на опилки арены, складываясь в слова, а слова - в абзацы моего грандиозного обвинительного акта. Каждая буква падала с глухим, утробным звуком, и в этом звуке слышалось: "Вот. Получите. Это. Вам. За. Всё".


"...И ВООБЩЕ, - шлёпнулась очередная фраза, придавив шпагоглотателя, который некстати решил выглянуть из-за кулис, - ВАШЕ ТРЕБОВАНИЕ ЗРЕЛИЩ ЕСТЬ ЛИШЬ ЗАВУАЛИРОВАННЫЙ СТРАХ ПЕРЕД ТИШИНОЙ ВНУТРИ ВАС САМИХ".


Зрители, заворожённые, начали собирать буквы. Они выхватывали их друг у друга с криками: "Я соберу слово "Вечность"!" или "Отдайте "Экзистенциальный ужас", это моё!". Какая-то старушка в пятом ряду деловито укладывала в ридикюль литеры, бормоча: "На суп пригодятся". Директор пытался свистеть в свисток, но свисток издавал звук лопающегося мыльного пузыря - тонкий, жалобный, полный капитуляции. Лысенький мужичок Семён Петрович собирал из моих слов фразу "Я НЕ ТВОЙ", и по его щекам текли слёзы катарсиса, чистые и крупные, как алмазы, добытые в шахтах запоздалого прозрения.


- Остановите представление! - завопил кто-то из задних рядов. - Оно стало слишком качественным!


Но было поздно. Мой монолог, мой великий, выстраданный спич - о вкусе страха, о текстуре лунного света на полосатой шкуре, о принципиальной несовместимости хищника и галстука-бабочки, - он разрушал саму ткань этого дрянного цирка. Купол начал медленно закручиваться в гигантскую воронку, засасывая в себя лоскуты реальности: хлопушку конферансье, забытые гирьки силачей, прокурорский портфель, одинокий скелет, так и не доперетянутый в свою могилу, детские седые волосы, кружащиеся в воздухе, точно снег над крематорием.


Я же чувствовал необычайную лёгкость. С каждым выпавшим из пасти словом я становился всё менее тигром и всё более - идеей тигра. Последнее, что я увидел, была моя собственная шкура, оставшаяся лежать пустым полосатым чехлом на опилках арены. Она была прекрасна в своей покинутости, как храм, из которого вышел бог. А сам я, бесплотный и совершенный, сотканный из чистого рыка и первозданной тишины, которую не нарушить никакими мячиками, вознёсся в самое сердце закручивающейся воронки.

Сейчас я здесь. И меня там нет. Я - голос без гортани, мысль без носителя, полосатая вечность в пустоте. Слушатели наконец притихли, внемля моему безмолвному голосу. И это, пожалуй, лучшее выступление из всех, что мы не давали. Жаль только, что я не могу говорить, а то непременно сказал бы им об этом.