# Жажда всевластия

Станислав Сергеевич Бескаравайный

Главы из романа. Книга опубликована под псевдонимом Синицын (требование издательства)

Бескаравайный Станислав Сергеевич

Жажда всевластия

Origin: http://samlib.ru/b/beskarawajnyj_stanislaw_sergeewich/aukor.shtml

Создан: 28/04/2004, изменен: 28/09/2006, 314k

Роман: Киберпанк

Series: Прогностика

Главы из романа. Книга опубликована под псевдонимом Синицын (требование издательства)

____________________________________________________________

Бескаравайный С.С.?

Жажда всевластия.

Роман.

Днепропетровск.

Когда ты идешь к власти, под твоими ногами должны скрипеть не судьбы растоптанных тобой людей, а рассыпаться в прах собственные иллюзии.

Оглавление

1. Обыденные стороны подвига.

2. Дом родной, ты кто такой

3. Гадость, о приближении которой нам столь долго говорили...

4. Докомпьютерная эра.

5. Отдых война.

6. Грубый промышленный шпионаж.

7. Deus ex machine.

8. Внутренний промышленный шпионаж.

9. Нет такого положения, которое не могло бы ухудшиться.

10. Молодость тела.

11. Тонкий промышленный шпионаж.

12. Мы свое дело сделали.

13. День, когда душа подернулась инеем.

14. Шаги Командора.

15. Не вечный пат.

16. Неудачный промышленный шпионаж.

17. Развод.

18. Свет в конце тоннеля.

19. Хорошо жить - еще лучше.

20. Вид в зеркало заднего вида.

21. Выход из кокона.

Глава 1. Обыденные стороны подвига.

25 мая 2024 года

Вот старый паровозный шатун.

О нем можно сказать, что весь срок своей

службы он вертелся как белка в колесе,

а можно сказать, что он повидал мир.

Какой из ответов будет правдой?

Из современной философии.

Комнату осторожно наполнил звон хрустальных колокольчиков. Я раскрыл глаза: раздвигались шторы и желто-зеленые, чуть янтарные сумерки ночника медленно уступали место рассвету. На потолке вырисовывались лиственные узоры.

- Добро утро. Сейчас 7.01 утра.

Подъем это всегда чуточку поступок, чуточку рывок вперед, даже если это привычка. Надо выбираться из-под теплого одеяла, начинать всю дневную круговерть. Надо выпадать из нирваны полусонных размышлений и идти вперед.

Утренняя хандра. Забыть. Туалет, душ, бритье, завтрак.

- Сегодня бутерброды с копченым сыром, чай и коржики, - голос домового как всегда предупредителен.

- Сводку новостей по семи каналам.

- По количеству упоминаний - массовая смена во втором эшелоне китайского руководства, - на экране кому-то заворачиваю руки за спину, кто-то убегает от камер, - Восемь арестов по обвинению в коррупции, пятнадцать отставок, шестерых не могут найти, три самоубийства.

- Не слабо. Черт! В чьих группах состояли?

- Гуанчжоуская группировка почти в полном составе и частично - Нанкинский клан. Говорят о размене фигур, начале конфронтации.

- Стоп, остальное вечером. Дальше.

- Две авиакатастрофы. Австрия и Индия, - горящие обломки на полутемных полях, вокруг них суетятся люди, льется пена, вспыхивают прожектора.

- Дальше.

- Продолжается блокада дорог в Италии. Сегодня будут разгонять персонал придорожных кафе, - картинка баррикад и пустых дорог. Баррикады сложены из пластиковых столиков и стульев, обвязаны какими-то веревками и почти безлюдны. Персонал явно пользовался подручным материалом, и спокойно отправился спать, выставив часовых. Взять бы их сейчас, но сверхурочные карабинерам встанут дороже.

- Вечером и посмотрим.

- Успешное начало разведения шерстистого носорога.

- Ладно, рядом нет ничего чрезвычайного?

- Нет.

- Отбой. Карету к подъезду.

Одежда, лестница, гараж. Это все настолько обыденно, настолько привычно, что потом с трудом вспоминаешь цвет стенок гаража. По настоящему просыпаешься только в машине. На выезде из поселка тебя проверяют камеры охраны, их безразличные объективы на гибких стеблях манипуляторов заглядывают в салон, даря тебе отражения собственных глаз. На улицах, в потоках таких же как твой, полуупровляемых автомобилей видны медленно просыпающиеся лица. А вокруг - прозрачное, свежее майское утро, радостное и счастливое, свет дня становится все ярче. Заторможеность уходит окончательно, мелькающий пейзаж вымывает ее из головы, мозг превращается в челюсти, готовые разжевать любую задачу. Мышление поднимается до рабочего уровня: окружающие предметы превращаются в пучки идей и причинно-следственных связей, лишь слегка прикрытых материей.

Место работы - мечта многих, предмет зависти и громадных неудобств. Географически все прекрасно: Зеленоград, как был, так и остается немножко кремниевой долиной. Москва под боком, фактически мы в городской черте, где в бесконечном круговороте жизни можно купить любой нужный товар и отыскать любые развлечения. Вот только работа не дает развлекаться. С такой работой лучше жить в герметически закупоренном городке, где-нибудь на Урале. Чтоб три ряда колючей проволоки вокруг и свобода маневра внутри. Поближе к очагам цивилизации нас держит прогресс. С ним надо идти вровень, в крайнем случае, отставая на полголовы. Для этого самые неожиданные товары за несколько часов должны быть выдернуты, добыты, доставлены, как из цилиндра фокусника, будто по мановению волшебной палочки. Готовый продукт надо тоже отдавать быстро, к нему слетаются десятки заказчиков, которым недосуг путешествовать. Иногда надо лицом к лицу переговорить с самыми неожиданными людьми, и не все они согласятся ехать куда-нибудь в тайгу.

С другой стороны подспудно меня давит секретность - понемногу привыкаешь проходить через ежедневные обыски, просвечивания и простукивания, как работник монетного двора или государственного казначейства. Косвенные проверки всех твоих знакомых, невозможность записывать хоть что-то на рабочие темы вне изгороди, почти атрофировавшийся стыд - все по отдельности стало привычно, но иногда мешает думать, мысли будто запутываются в липкой паутине.

Машина подъехала к зданию. Они хорошо смотрятся на фоне друг друга: металл балок вороненых оттенков и пластик окон иссиня-черного цвета, против темно-зеленого, насыщенного цвета капота. У обоих очертания тающих льдин. Да... Миг романтики перед работой: машина протискивается в темный зев проходной. На въезде никаких проверок документов, обыска и тому подобного - прогресс, все-таки. Просвечивают все, и хорошо, что не рентгеном. Теперь ее надо провести вдоль светящейся полосы к своему боксу. Эта проводка - чистая фикция, управление перехватывается системами здания, но психологи считают, что это вырабатывает чувство ответственности, внимательности и чего-то еще. Вообще, эти психологи, сросшиеся с управлением охраны, порой слишком напоминают то ли Торквемаду нашего времени, то ли Орвелла, начавшего искренне работать на коммунизм.

Гаражный бокс - самый обычный, выкрашенный серой краской, немножко пыльный. Когда выбираешься из машины, выходишь через дверь в его задней стенке и попадаешь в эдакий индивидуальный предбанник, выделанный желтоватым пластиком. А потом повторяешь процедуру, что принята на монетном дворе и любом уважающем себя алмазном прииске: оставляешь один комплект одежды в первой кабинке, а второй одеваешь в следующей, уже после контрольной рамки. Подобные проверки имели смысл лет пять назад, но сейчас толку в этом нет почти никакого. Если кто-то пронесет с собой биологический 'жучок', наличие или отсутствие на нем одежды при контроле никакой роли не играет - все равно его обнаружат по другим признакам. Наномеханизмы, эти умные комки атомов, отловить еще труднее и как этим занимается охрана, я вообще представляю с трудом. Тогда зачем так делается? По-моему - только из экономии средств и бюрократической лени. То есть психологи наверняка заготовили мегабайты убедительных объяснений, что это тоже нужно, что это тоже вырабатывает подсознательную уверенность в постоянной слежке, а значит такой же подсознательный страх и вообще, от этого много пользы. Просто ремонт влетит в такую копеечку и истреплет столько нервов начальству, что с этой процедурой мирятся, как с мелким неудобством. Второй комплект одежды, впрочем, свой и менять его можно почти каждый день, так что вся женская половина персонала успевает гоняться за модой.

Из второго предбанника, после писка контрольной аппаратуры и вежливого жеста возникшей голограммы (голограмма достойна отдельных слов - из стены высовывается лицо какого-то бесполого существа, снабженное вымученной улыбкой, и рука, одетая в смесь военного мундира и больничной пижамы; всем этим добром можно безотказно пугать детей), надо выйти в общий коридор к лифтам.

У лифтов всегда очередь - два, три человека будут стоять у створок даже в полночь. Иногда за кем-то андроид несет приборы, иногда катиться тележка, загруженная инструментарием. Но подолгу у лифтов тоже никто не стоит - полминуты ожидания и его прозрачные двери распахиваются. Трудно решить, это очередная выходка психологов, или просто такая программа оптимизации работы машин. Институт никогда не спит и бессонница организации рождает причуды в ее работе.

- Доброе утро! Ты чего, вах, такой грустный? - Давид, технарь-узловик, пытается выгнуть брови так, чтобы они могли соперничать с кривизной его носа. Национальный колорит как дежурная шутка.

- Нормально, - я и правда мрачновато смотрюсь перед работой, - Как наши, проиграли, выиграли?

- А шут с ними, результат без игры знать не хочу, досмотрю вечером.

Лифт глотает нас и поочередно выплевывает - каждого на своем этаже. Перед входом в отдел архитектоники - последняя проверка: надо просто приложить руку к панели.

Архитектоника компьютеров в институте - эта моя сфера. Где-нибудь на фирме, в корпорации, концерне, всегда есть отдельно живущие подразделения дизайна и эргономики - ведь компьютеры должны продаваться, и быть красивыми и удобными. Вечно там подковерные интриги, громкие скандалы и слухи о сокращениях. Есть в корпорациях и отделы архитектуры компьютеров - ведь все эти новые процессоры, дисководы и тому подобные вещи надо как-то уместить в одном ящике, и чтоб этот ящик не был слишком большим? Отделы архитектуры никогда не живут в мире с дизайнерами: идет вечный конфликт продавца и технаря - первый хочет чего-нибудь модного, необычного, дешевого, а второй сложного и дорогого. Грызут они друг друга по этому поводу нещадно, вплоть до членовредительства и убийства.

Но все эти разборки - удел фирм, так там борются с бюрократией и экономят средства. У нас главное - производительность. Наш товар и так покупают: военные, академики, те же фирмачи. Он не нуждается в обычной рекламе, как удав кролика приманивающей человека к прилавку. К нам приходят те, кому надо в вычислениях быть чуть быстрее и мощнее своих конкурентов, те, которым это необходимо срочно, немедленно. Приходят как заговорщики к оружейнику, первому склепавшему очередную убийственную игрушку. Быть может, завтра такие игрушки появятся на каждом углу, тогда вспомнят и про дизайн, и про скидки, но здесь, сегодня и сейчас их можно достать только в одном месте. Единственное, что иногда делает институт - напоминает чиновникам и промышленникам, что в первую очередь подобные нужды надо ликвидировать у своих специалистов, иностранные глаза все-таки чужие, могут увидеть лишнее. Поэтому за внешний вид и за компоновку машин отвечает один отдел - архитектоники. Мой отдел. Четыре этажа в левой башне, сорок два человека персонала, сотни компьютеров, десятки разновидностей автоматов. Самый маленький отдел института.

Собственный кабинет - хорошая вещь, такая индивидуальная ячейка на втором уровне отдела, в середине башни. Хорошая не столько иллюзией тишины и одиночества - ни того, ни другого почти не бывает, сколько тем подсознательным ощущением, что тебя никто не хлопнет по плечу, никто не будет стоять у тебя над душой, когда ты принимаешь решение, а ты в это время на экранах видишь всех или почти всех сотрудников. Есть в этом привкус шапки-невидимки, центра паутины, командного бункера - место власти, делающее тебя незримым. В остальном это средних размеров комната в салатовых тонах, умеренно заставленная оборудованием, так же умеренно увешанная картинами и деревянными масками. Какую-то часть из них нарисовал и вырезал в свое время я сам. Странный предмет для гордости.

Наконец, подхожу к рабочему месту, любимому анатомическому креслу. Несколько секунд расслабления, когда ткань облегает тебя, создает иллюзию невесомости, и ты паришь наедине со своими мыслями. Часы на стене показывают без десяти восемь. Пора. Леплю на левый глаз 'монокль'. Протягиваю руки над панелью, смотрю как она загорается огоньками систем, обретает объем, глубину, насыщается изображениями и впускаю в себя этот поток информации.

- За ночь просчитаны: варианты теплообмена модели 4-3-к7... - картинка модели и нейтральный голос программы-секретаря. Мои руки 'расплетают' модель, видно, как красно-оранжево-синие воздуха потоки обтекают плату, и как отдают свой жар процессоры.

- Ясно, на оперативке.

- Конструкция совмещения и эргономика блока 14/3 'Ухо тушканчика'. Их параметры...- серия вспышек цифр. Повертел возникшую картинку модели. Складная штучка. Есть в ней толика несовершенства, показной изящности. Точно, слишком вычурна. Но параметры в норме, не буду придираться.

- Утверждаю на воплощение, - взмах руки и палец на панели.

- Разногласия и нечетко поставленная задача в вопросе модели 2341а, - картинка, исчерканная красным, список каких-то претензий. Вечно Кириллыч не хочет ни за что отвечать. Ладно.

- На оперативке...

И так полчаса, не больше минуты на ответ. Надо разгрести все то добро, что наваяла ночная смена: понять, что сделали хорошо, а что провалили, разобраться, поставить новые задачи, наградить непричастных и наказать невиновных.

- Внимание, общий сбор руководства к часу дня, - голос секретаря предупредителен, вежлив. Руки на секунду замирают над панелью. Это предвещает серьезное дело - не обычный селектор. Личное присутствие необходимо или для какого-то выговора, или для объявления чего-то секретного.

Оперативка. Большой экран пульта распахивается будто окно, вижу второй эшелон - шесть лиц начальников 'конторок', как шутим мы между собой. Будто в черной бархатной пустоте кто-то выложил ожившие фотографии. Змеиный клубок, если подумать честно. И меня, как одного из бывших 'змеенышей', оказавшегося более удачливым, более зубастым и пройдошливым, не любят больше всего. Мне улыбаются, иногда льстят и делают комплементы, но никогда нельзя забывать об осторожности. Это не вендетта, сейчас никто не позволит себе саботажа, откровенных интриг - просто если меня вдруг не окажется на месте, если я зазеваюсь или оступлюсь - подчиненные немедленно пройдут по моей голове вверх по карьерной лестнице.

Может быть, это и не способствует идеальному психологическому климату, зато очень помогает при работе - отставать, лодырничать, перекладывать свои обязанности на подчиненных, наконец, просто засидеться на своем месте почти невозможно. Сожрут мгновенно.

- Доброе утро, коллеги, - киваю в темноту и получаю ответные кивки с портретов.

- Приступим. Отдел математиков вчера дал вводную - им необходимо пиковое быстродействие машин следующего уровня...- на экран послушно выпрыгивает цифра, но ее я и так помню, - Узловой отдел сообщил о наличии у них подходящих процессоров. Придется делать новую архитектуру, но математикам готовая машина нужна уже через неделю, - почти то же самое я говорил им вчера. Тогда же они получили техническую информацию, сегодня надо ждать предложений.

- Ольга Карловна, прошу вас, - начинаем всегда с общеконструкционного бюро.

- Новые решения - в пределах допустимых вариаций... - вообще-то эта старая мегера с лицом удачно замаскировавшегося под человека скорпиона, свое дело знает, - так что можно воспользоваться проектом 12уар6 без особых изменений.

В темноте возникает очередная модель - она рябиться сечениями, цифрами размеров и перекрестными ссылками.

- У других есть возражения, дополнения? - вполне дельную мысль подала.

- А периферии новой к процессору заявлено не было? Могли бы лишний раз не возиться, - Скрипчакову, дизайнеру, всегда лень работать, в чем-то он прав, и если напрячься, из дирекции можно выбить и весь остальной объем посылки, но что мы тогда тут делаем? Солитер раскладываем?

- Нет, мы и так по лимиту сходства у края ходим, кстати, во многом по вашей милости, предсказуемо мыслить стали! Думаете, перекрасили корпус, финтифлюшек понавешали, и никто не узнает? Докопались и наше счастье, что доказать ничего не получилось!

- Ну кто знал, что и там сюжетами Возрождения увлекутся? На естественную эстетику потянет? - дизайнер начинает входить в раж спора, а это надо быстренько прекращать.

- Этот вопрос уже обсуждался, хватит! И вообще, мы халтурим много. Пора прикрутить гайки... Утверждаю общее направление работ по предложению Помеженцевой. Следующий вопрос - нейрошунт с недоработанной конструкцией. Пятый день возимся, в чем дело?

- Павел Иванович, электромагнитные поля - в полной петрушке, - и слова Зубченко, отвечающего за этот участок работ, подкрепляются картинкой, - и слова Зубченко, отвечающего за этот участок работ, подкрепляются картинкой: будто переплетение теней закрывает очередную модель. - Узлы вместе работать не будут: резонанс к чертовой матери сигналы сдвигает.

- Каждый по отдельности узел резонансов не дает?

- Нет, дело в кучности, - стоило на картинке разлететься в разные стороны деталям модели, как переплетение теней рассеялось, испарилось.

- Защиту усиливали? - пытаюсь разобраться в картине процесса, свести детали появления теней. Это как собрать кубик Рубика из блоков разной величины. Начинаю ощущать несовместимость, вот-вот она выльется в цифры расхождений.

- Да, Павел Иванович, помогает плохо. Просто эта петрушка несовместима.

На экране - формулы и расчеты, диаграммы и выкладки. Зарываюсь в них.

- Если посмотреть... Есть резон. Я подам заявку узловикам. А ты пытайся использовать новые материалы, подумай. В крайнем случае - поделим корпуса.

Вопрос идет за вопросом, пока все наиболее срочные не разрешаются или не отодвигаются на неопределенный срок. Всплывают, как мусор в речке, новые проблемы.

Время после оперативки не слишком отличается по темпу работы. Просто дается отбой обязательному присутствию, и дальше проблемы обсуждаются с глазу на глаз. Но работа не состоит из общения с сотрудниками только своего отдела. По большому счету, я не могу вникнуть во все технические проблемы, и часто мои решения основываются на общей логике. Моя основная задача - организация работы. Кроме поддержания дисциплины внутри него, необходимо работать локтями в толпе других отделов.

Положение наше среди этих гигантов незавидное. Математики занимают всю северную башню, прилегающие галереи и в штате у них три сотни человек. Нейрофизиологи оккупировали подвалы, что при их численности элементарно. Безопасники вообще смогли позволить себе получить фасад. Не говоря уже об отделах внешних сношений. Но разве дело в занимаемой площади?

Деньги и ресурсы, вот основная наша беда. Узловики, отвечающие за производство отдельных важнейших деталей, могут в любой момент позволить себе выкинуть полсотни тысяч долларов на проверку очередной теории. Когда у них не заводился очередной процессор, умудрились в Дубне у ядерщиков пузырьковую камеру выбить. Во временное пользование. Они вообще основные клиенты безопасников и отдела внешних сношений - все время чего-то требуют. Нейрофизиологи, как жадные языческие боги, хотят человеческих тканей или натурных экспериментов, и хоть делается все почти легальным путем - стоит это тоже порядочно.

Мы - конечное звено этой цепочки. Истинность каждой отдельной теории до нас многократно проверяется, нам остается только собрать их в едином ящике, особо не заботясь о его внешнем виде. В общественном мнении наша работа не сложнее игры с детским конструктором, и сколько бы мы не сказали слов в его опровержение, этого всегда будет мало. Нас постоянно хотят сожрать те же узловики, где-то всегда висит план нашей реорганизации, подчинения другому отделу.

С другой стороны - такие планы есть в отношении каждого отдела, даже безопасников. Мы достаточно уникальная структура, чтобы держать нас в виде отдельного подразделения. Но мы - самые маленькие, и я могу идти на конфликт с другими отделами только когда абсолютно уверен, что прав. А сейчас надо ругаться с финансистом всея института, Абаковым, которого за глаза никто кроме как Абакой и не называет.

Человечек этот не то чтобы мерзостный или подлый, просто до ужаса скупой. Даже его внешность иссушенной селедки, которая почему-то начала источать жир и масло, сморчка, буквально истекающего потом, не создала ему такой плохой репутации, как его скаредность. Это, наверное, свойственно всем финансистам - воспринимать выдачу денег из кассы, как жертву части собственного сердца, но Абака довел ее до карикатуры на самого себя. Причем он умудряется не перегибать палку: отказывай он всем, или устраивай слишком большие скандалы при обсуждении финансирования, его бы попросили с должности. А этот скряга, стеная, охая и причитая, внимательно выслушивает ваши аргументы, и если они будут достаточно серьезны, деньги и ресурсы вы получите. Все-таки он остается главбухом высокого класса, да и в наших делах за столько лет понимать начал. Разумней всего было бы пропускать его завывания мимо ушей, но в Абаке, наверное, погиб великий трагический актер, он так эффективно бьет по мозгам своей мимикой, жестами и словами, что каждый разговор с ним считался подвигом.

Наши психопатологические безопасники только радовались такому обороту дел - сотрудники значительно экономнее расходовали фонды, которые давались им такими нервами. Для них прелесть ситуации состояла еще и в том, что Абака умел чутко улавливать настроение начальства, и когда оно сдвигало брови - безропотно открывал сокровищницу.

Масса недругов хотела бы записать его в ряды национальности, прославившейся своим ростовщичеством, но никакого однозначного результата - этнического или морального - получено не было.

Против обыкновения, связаться с ним оказалось непросто.

- Игорь Ефграфьевич, ругаться будем или по-доброму разойдемся? У меня истощаются средства на материализацию и вообще...

- Давай после часа, а? Я сейчас занят, - почему-то он не стал ввязываться в спор, а тихо исчез с экрана.

После часа, так после часа, кто бы возражал? Только почему наш отдел узнает институтские новости последним? Я под деловыми предлогами обзваниваю полдесятка адресатов из соседних отделов, но ничего похожего на тревогу или панику не вижу. Потом наваливается еще тысяча и одно дело, из-под вороха которых выбираюсь только к обеду.

Прием пищи - дело обязательное, даже если ты совершаешь подвиг. Многие так не думают, и строят из себя героев, работая без перерывов и выходных. Эти бегуны на короткую дистанцию скоро сходят с дорожки, потрепав нервы окружающим. Что ни говори, а правильная еда - основа. И к полудню работа людей по институту замирает.

По зданиям есть полдесятка маленьких уютных столовых, но они почти всегда пустуют. Есть некое место для совместного приема пищи в каждом отделе, и чтобы не отрываться от коллектива, начальству рекомендуют обедать там. Коллектив, однако, испытывает мало радости от непосредственного общения с вышестоящими личностями и все предпочитают заказывать еду на рабочие места. Психологи здесь бессильны - стать ближе к народу через совместное принятие пищи почему-то никак не получается.

В результате я спускаюсь на этаж ниже и обедаю в гордом одиночестве, ловя свое отражение в зеркальных колоннах. Рядом сиротливо стоит сервировочная тележка и тихо звучит Моцарт. Порой это слишком похоже на быт готического замка, не хватает только закопченного потолка (здесь он белый) и развешенного по каменным стенам оружия. Только изредка со мной обедает заместитель, и дни рождения начальников бюро мы обязаны отмечать вместе. Обычно же стук моей ложки - единственное, что прерывает музыку.

Скука? Как можно так вообще работать? А между тем, мы занимаемся одной из самых интересных, сложных и опасных работ на свете. Просто мы во второй шеренге, на запасном аэродроме, в тыловых частях наступающей армии. Хотя это, наверное, уже нуждается в пояснениях.

Глава 2 Дом родной, ты кто такой?

25 мая 2024 года

Господи, помоги мне переварить все то, чем я так славно угостился!

Классическая фраза духовного лица.

Информация распространяется между людьми, повинуясь тем же законам, что и электрические разряды. Чем более явно ее наличие в одном месте и чем сильнее ее хотят заполучить в другом, тем больше вероятность, что она пройдет через любую изоляцию. Главная проблема в бесконечной гонке за ее получением - это темп. Высокотехнологическая новинка, которая хоть пять лет ни была никем украдена, по сути своей уже мало кому интересна, как неинтересна вчерашняя зоря летучим мышам. Это пройденный уровень техники и такие экспонаты ставят на полку рядом с фотоаппаратами Джеймса Бонда из серий восьмидесятых годов прошлого века.

Хорошо украденная разработка это та, которую автор не успел донести до патентного бюро, которая свежа настолько, что еще грамотно не защищена, не заявлена разработчиком как своя. Увы, чтобы получить деньги, банды высоколобых вымогателей заявляют о своих успехах и перспективах еще до того, как окончательно представляют сами себе что, собственно, они намерены сотворить. Из-за этого хронического анонсирования открытий, информацию надо взять на только горячей, но и поместить ее в не менее теплое место. Количество таких мест весьма ограничено, патентное право не дремлет, поэтому первый выход нашли в 'фальшбортах'.

В самых общих формах это выглядит так: в любой мало-мальски серьезной конторе, занимающейся ИИ , например, в нашей, присутствует целая россыпь микроскопических бюро, которые интересуются всем на свете, от астрологии до получения чистой глюонной плазмы. Если откуда-то выпадает свежая, 'ничейная' разработка, которую срочно необходимо сделать своей, одно из таких бюро имитирует ее создание. Задним числом возникает документация, планы отчетов, выговоры за медленное продвижение темы. Три - пять человек, как правило, молодых специалистов, вдохновенно учат материал. Спустя несколько дней экспроприированное добро можно легализовывать без всяких опасений и тогда обокраденным доказать свой приоритет не проще, чем вплавь пересечь океан. Так были переварены груды мелких изобретений. Бюро получает щедрую премию, но люди карьеры на этом не делают. Их могут использовать еще раз, и даже неоднократно, однако никуда не продвинут. К тому же 'фальшборт' применяют далеко не всегда. Чем сложнее и дороже открытие, тем больше должно быть число 'разработчиков' и тем больше шансов вскрытия этой нехитрой комбинации.

Спрашивается, почему бы просто не купить? Очень, очень дорого, как и всякие сведения по ИИ. Ожидаемое всеми бессмертие - дорогая вещь. Потенциальное, но достижимое бессмертие, как конечный плод нашей работы, вообще бесценно. А ИИ - это автоген для сейфа, это ступенька к вечности, это первая ступень ракеты. Естественно, что продавать открытия по этой теме по цене очередной игрушки ни один дурак не будет. Приходится красть, изобретательно и разнообразно делать чужое свои, хоть это и становится все сложнее.

Не одни мы такие умные: 'фальшборт' применяют почти все, и многие уже научились с этим бороться. Кого-нибудь из новоявленных 'гениев' начинают усиленно приглашать на семинары и симпозиумы, иногда так зазывают все бюро. Бесконечно прятать людей в шарашках невозможно, не то время, рано или поздно, кто-то из 'фальшбортников' оказывается на виду. Там его по всем канонам детективного жанра пытаются раскрутить, вызвать на откровенность, уличить в плагиате. Хотя молчать как рыба в прямых интересах 'изобретателя', за всеми не уследишь - что-то время от времени всплывает. Слава и лесть губительно действуют на молодые умы. Так мы чуть не потеряли 'лабораторию' Ежилецкого. Пока скандалы удается душить в зародыше, но сейчас все больше врабатывается привычка применять фальшборты против программистов-одиночек и изобретателей-энтузиастов. Эти, по крайней мере, не могут даже затеять длинного и дорогого судебного процесса, если только не успеют продать свои находки другому центру.

Второй метод, значительно более старый и почтенный: переманивания на свою сторону отдельных 'светлых голов'. Увы, тоже показал себя малоэффективным. Это все равно, что воровать шестеренки из хронометра или колеса у велосипеда. Даже если украсть корпус часов, но забыть об их содержимом, время он показывать не будет, а на одном колесе, пусть и с педалями, далеко не уедешь. На свою сторону надо переманивать целые команды, по возможности с оборудованием. Так переманили группу сингапурцев, соблазнив их поместьями в десятки гектар. Что самое смешное в этих поместьях они почти и не бывают, сидят за работой.

Дело это до крайности хлопотное, сложное, дорогое, может не дать немедленных результатов. Как дрожжи могут не поднять плохое тесто, так даже целая команда иногда оказывается выведенной из русла технического процесса, и превращается в дорогостоящее украшение: как наши же эмигранты, к тому времени натурализовавшиеся англичане, выкупленные обратно за чудовищные деньги, побарахтавшись без особого успеха два года, вернулись на туманный Альбион. Не нищими, но большую часть миллионов у них отобрали. Да и вообще, иностранные специалисты это почти всегда пятое колесо в телеге - устойчивость есть, скорости нет. Так было и с наемными офицерами в армии при Петре, и с заезжими авиаконструкторами, при НЭПе.

Другое дело, когда идет гонка 'ноздря в ноздрю', когда к украденной информации другая команда все равно придет, через неделю или через месяц. Тогда доказать, что открытие 'чье-то' нереально даже теоретически, в ход идет все содержимое арсеналов, забывают об этике и морали, и очень мало смотрят на закон. Но такие ситуации, не то что бы редки, а очень быстротечны. Недели, иногда дни, еще реже месяцы и одна из групп либо отстает, либо информация обнародуется и появляется ее владелец. Тогда ее надо либо покупать, либо использовать нелегально, а после того, как за подобные авантюры Южная Корея поплатилась информационными санкциями и десятой частью своего годового дохода, всякое государство и любые легальные организации с такими вещами чрезвычайно осторожны.

В итоге, единственный способ нелегальную информацию использовать массово и при этом не наживать проблем, это иметь собственные мощные институты, которые как жернова переработают любую попавшую к ним идею до полной неузнаваемости.

Опять-таки, содержать такие учреждения не так просто. Если жить на одном ворованном, это вылезет наружу меньше чем через год: когда одни и те же люди осваивают украденные знания, и 'двигают' вперед отрасль, это неизбежно. Законы Паркинсона неумолимы: кто-то чуть-чуть поленится, кто-то недосмотрит, кто-то заболеет. Дело может дойти до того, что будут забывать стирать клейма с процессоров и вымарывать авторские коды из программ. Сколько после этого по судам ни говори, что находка твоя, тебе уже не поверят. Страна-напарница Южной Кореи, та самая, что увлекается идеями чучхе, тому подтверждение: ну изобрел Чо Со Пин новую компоновку процессоров, ну украл сеульский 'Квантиниум' эту радость, дальше то что? Слишком много воровать - плохо для репутации.

Если головной институт выдает на гора исключительно свои разработки, а экспроприированное переваривает подчиненная ему структура, также неизбежно отставание от прогресса и выпадение из общего потока. Начальство только-только разбирается с одной моделью, едва успевает освоиться с новой скоростью вычислений, как ребята из подчиненного отдела уже склепали что-то более скоростное, более функциональное. Выходит, свои разработки надо на свалку? Премия мимо носа и выговор в личное дело. Да кто на это согласиться? Дураков нет. И хорошо, если работу подчиненных на второстепенном участке в дело пустят или в угол задвинут, а могут и в музей поставить, слишком прыткий отдел вообще разогнать. Прецедентов навалом. Так года три назад рухнул Минский институт, а еще за год до этого - Пражский, их начальство изображало слишком большую честность, пыталось доказать чуть ли не национальную самобытность в конструкции машин. Итог: вульгарное банкротство, и это при мощнейшей поддержке государства! Тамошним властям пришлось разгонять учреждения, выжигать под корень всю документацию, дезинфицировать помещения и начинать все по новой. Грустно.

Поэтому параллельно работают три, а то и четыре независимые структуры (смотря по средствам). И только одна из них, перерабатывает то, что удастся извлечь у конкурентов, попутно пытаясь срастить получившиеся конструкции с результатами работы других.

Самым пикантным во всей этой конструкции есть то, что почти все институты, академии, университеты, колледжи, лаборатории мира, которые работают над переводом сознания человека в машину, считаются заключившими Братиславский пакт о ненападении и внешне придерживаются правил дипломатической благопристойности. Есть и организация ОРКСО , вроде МОГАТЭ, которая должна решать споры, улаживать затруднения, оформлять свидетельства в судах, дела с санкциями разбирать. Но слишком велика ставка: это все равно, что во времена холодной войны учредить организацию, ведающую распределением патентов на изготовление водородной бомбы - будет много энтузиазма, но мало пользы. Поэтому организации хватают друг у друга информацию, как голодные птенцы корм в гнезде орла. И до смертоубийства не доходит только потому, что орлица-мамочка, эта самая ОРКСО, самых горластых и клювастых от слабых оттаскивает. Помогает мало - те все равно из гнезда выпадают.

Такая незатейливая работа по перевариванию экспроприированного знания и есть наше основное занятие. Тысячи абсолютно легальных, сотни полулегальных и десятки явно незаконных сообщений перелицовываются в чреве института до полной неузнаваемости. В основном мы пробиваемся рационализацией, мелкими усовершенствованиями и доработками, но можем и чисто свои разработки гнать - иногда, если уж очень прижмут, это приходится делать. На гора выдаются конструкции компьютеров, все более мощных и совершенных, но еще не могущих приютить человеческий разум.

Компьютеры, к сожалению, еще полбеды. В успешном исходе мероприятия с этой точки зрения ни у кого вопросов нет: мощность исправно повышается, быстродействие постоянно нарастает, надежность неизменно увеличивается. Все прекрасно, перспективы здесь могут быть только самые радужные. На программное обеспечение тоже нельзя пожаловаться - математики не могут нарадоваться, каждую минуту создается что-то новое и посторонние уже сколько лет не могут ничего там понять, а только от удивления рты расстегивают. Тысячи программ описывают поведение человека в целом и каждого его нейрона в частности.

Нейробиология и психология - дело другое. Если информацию удается извлечь из мозга, с ее описанием проблем не возникает, но вот само извлечение - проблема из проблем. Вариантов программ и конструкций может быть сколько угодно, но разум, душа у каждого человека уникальны, неудачи при переносе быть не должно.

А мы до сих пор до конца не разобрались с человеческим мышлением. С мартышками уже получается, а вот по шимпанзе дело темное - что-то не выходит. Физическое бессмертие вещь хорошая, но никому не хочется превращаться в сложную компьютерную игрушку. Надо оставаться личностью, а не стать марионеткой.

Совсем хорошо знать, что процесс перенесения не будет уникальным, а еще лучше, если он будет обратимым. Если случится что с машиной, - неплохо было бы стать человеком обратно. То есть мозги в процессе сканирования желательно не поджаривать коротковолновым излучением и не разрезать на кусочки. Все это требует тонкой, адовой работы, любая проблема тянет за собой сотни открытий. Одно умение снять эмоциональную картинку с нервной системы и не покалечить ее при этом потянуло на два десятка премий самой разнообразной величины. К полному снятию информации тоже идут, но так медленно, что их хочется подталкивать уколами ножа в спину. Отдел 'душеведения' у нас сравнительно маленький, позаимствовать удается не так много, основные работы по внешним данным ведут институты в Москве, хотя у них хватает собственных выдумок, хороших проектов и запатентованных изобретений.

Таков причинный каркас нашего заведения, те желания и требования, что движут нами. Внешне институт тоже весьма интересное зрелище. Мы непрерывно строимся: постоянно пробиваются дополнительные тоннели, углубляются подвалы, пристраиваются корпуса. Но так же неумолимо, как идет стройка, большой ремонт обходит уже построенное стороной. Когда поставят строительных роботов, защищенных от шпионажа, как уже поставили уборщиков, все будет отремонтировано, а пока на центральных корпусах, несмотря на весь наведенный глянец, лежит тень легкого увядания.

Институтское хозяйство довольно обширно. Поселок, в котором живет дирекция и основные специалисты - самый отдаленный из его объектов. Полторы сотни двух, иногда трехэтажных домиков утопают в садах и довольно комфортно умещаются внутри периметра ограды. Там же имеется магазинчик, какое-то подобие клуба, маленькая школа и универсальный храм. И клуб, и храм - выдумки психологов. Место отдыха у нас шикарное, с росписью и мозаиками, отличной мебелью и первосортным набором выпивки. Основной зал полуподвальный - там обычно пристойно отмечают маленькие компании по своим частным поводам и почти все верхнее звено по случаю больших общих успехов. На втором этаже - кабинеты поменьше, для всенощных гулянок тех же маленьких компаний. Универсальный храм - штучка еще позабористей. У нас сложные, тяжелые отношения с церковью. Трудно быть верующим человеком, если ты пытаешься создать душу в переплетении схем, лишить бога монополии на определение твоей загробной судьбы и вообще, лезешь в новые творцы мироздания. Смирения при этом как-то убавляется, и вообще, почтения к традициям у нас очень мало. Но совсем без религии не получается - у многих по домам целые иконостасы и золотообрезные Библии. У других - такие же Кораны, Веды и прочие сочинения. Никто этому не мешает, не поощряет. И чтобы никакая отдельная компания служителей культа не приобрела влияния большего, чем остальные, чтоб не дай бог не начала совать куда не просят пахнущие ладаном персты, храм сделали наподобие переходящего знамени - каждая конфессия по своим праздникам там шаманила, потом звучал сигнал очистить помещение и храм освещался товарищами в других костюмах. Как ни странно, этого оказалось достаточно - традиционные церкви не слишком любят виртуальность, потому крестный ход или религиозный диспут по ту сторону дисплея невозможны, а от сект безопасники всегда могут избавиться.

В остальном у нас обычный закрытый поселок умеренной комфортности. А что далековато - так ближе к институту выкупать такую площадь земли не могли позволить себе даже мы.

Зато наскребли денег на выкуп нескольких девятнадцатиэтажек - в одной из них я когда-то обретался, - стоят они в трех шагах от основных корпусов и сейчас там живут почти все остальные работники заведения. Замкнутый квадрат зданий зеленовато-белого цвета, километр в поперечнике, с похожим набором учреждений внутри. Школа только побольше, кабак и церковь присутствуют в нескольких вариантах, горсть магазинчиков, лавочек и даже маленький стадион. Эдакий микрорайончик, вроде бы и не окруженный колючей проволокой, а только хилым на вид заборчиком, но попасть туда - не слишком простая задача. Пропускного режима, как в поселке, нет, вот только гостей приводить к себе не рекомендуется. Если же все-таки приглашают (совсем изолировать почти три тысячи человек посреди города невозможно), на глаза им никто лезть не будет, но без лишнего привлечения внимания их просвечивают, лучше всякого рентгена. Плюс к этому, как влажная уборка на заводах, непрерывно идет поиск шпионских сюрпризов, патрулирование нашими маленькими ползучими и летающими роботами. В итоге получилось что-то вроде пограничной территории -- мы там все охраняем, но маленькие секреты иногда воруют.

Сами корпуса тоже занятны. Десяток не слишком высоких, остроконечных башен в точеном высокотехнологичном стиле кольцом окружают три сероватых, еще советских здания первой застройки, как молодые и гордые часовые несут вахту около престарелых, не слишком опасных, но известных заключенных. Впечатление усиливается прозрачными галереями и причудливыми флигелями, которые будто цепкие сильные руки, опоясывают институт и не дают пройти к центральным корпусам. Стекло, пластик, металл, бетон. Строгая и со вкусом выполненная постройка в темных тонах. Вокруг - небольшой полусквер, полупарк в хвойных зарослях, имитирующий то ли северную тайгу, то ли крымские леса, с настоящими маренами, привезенными сюда черт знает на какие деньги, и кипарисами, которые приходится заворачивать в пленку каждую осень. Подъездная дорожка через него в одном месте, что иногда доставляет неудобства, хотя наверняка найдутся и подземные переходы, и перелазы, и вертолетная площадка на крыше никуда не денется.

Есть у нас еще периферия - сколько-то объектов, точек, заимок и ухоронок. Горстка подшефных производств и мастерских, в основном заготовки под 'фальшборты', на которые любят показывать проверяющим. Есть даже база отдыха у Черного моря и, по слухам, охотничьи домики в тайге. Проверяющие, наверняка, не обходят стороной и эти места.

По самой известной байке, устроили очередному ревизору охоту на кабанов. А вместо загонщиков поставили киноидных роботов с гудками. Только аккумуляторы подзарядить им забыли. И вот когда хромированные псины уже почти выгнали несколько семей парнокопытных на номера, когда щетинистые спины уже проглядывали сквозь заросли, - звук лая куда-то делся. Кабаны хоть и звери, соображать могут и на ружья идут только от страха. Естественно, они повернулись к охотникам окороками и рассеялись в подлеске, помахивая хвостиками. Так ревизор от злобы взял ружьишко на перевес, не поленился пройтись и лично расстрелял всех киноидных роботов, половину патронташа извел. После чего велел все мясные запасы, что в кладовке лесничества найдутся, жарить на их простреленных корпусах. Долго потом хвастался, что дичи по весу на той охоте он добыл больше всех и гроздь объективов с их голов над своим камином повесил. Что тут правда - неизвестно.

Но в основном непрофильное хозяйство принадлежит безопасникам, а они на свою территорию мало кого пускают. К тому же, раз мы имеем отношение к государству, чем дальше от головной конторы, тем неопределенней имущественные права. Сегодня мы этим объектом владеем, а завтра, из-за нашей нерентабельности, его другому институту отдадут. Бывает, пограничное состояние месяцами тянется, и кто тем домом отдыха или мастерской распоряжается, сам черт не ведает. Другая популярная история, более достоверная поскольку я отдаленно принимал в ней участие, гласит, что особо не повезло маленькому цеху в Сергиевом Посаде. Его передали в такое двойное подчинение одновременно нам и Колледжу Специализированной Автоматики. Одновременно пришли большие задания на исполнение одного и того же товара, каких-то пластиковых корпусов. Ужасная глупость были эти корпуса мониторов, кажется, кто-то в Малайзии не успел их запатентовать и фальшборты перехватывали разработку. По этой причине характеристики у них были, как у двух банкнот - различались почитай только номера.

Каждая сторона исправно поставляла материал, давала деньги и присылала транспорт за готовым продуктом, попутно запрещая работать на заказ конкурента. Директор цеха, не будь дураком, стриг двойные комиссионные, изображая подчинение и тем и другим. Только перевел коллектив на двухсменный график. Непонятно, на что он надеялся, наверное, на взятки, но вывели его на чистую воду спустя неделю. Обиделись, на этой почве слегка помирились между собой, договорились. А потом, как раз после окончания исполнения заказа, был совместный аккуратный рейд двух заинтересованных сторон на этот минизаводик. Для того, чтобы не вводить друг друга во искушение, мы и Колледж растащили основные фонды по другим точкам, ни одного станка не пропустили, всю проводку из стен повыковыривали. На месте остался только фундамент, каркас цеха и уволенный коллектив. Директор ко времени окончания раскулачивания своего предприятия парился в местах не столь отдаленных. Так что периферия - дело темное и запутанное.

Вот так и работаем. Каждое утро через проходные пропускают тысячи людей - ночная смена, дневная смена. Их всех обрабатывают на предмет соблюдения секретности, они исполняют свои обязанности и возвращаются домой. Это почти термитник, непрерывно растущий по периметру и почти не обновляемый в центре, жужжащее и пульсирующее сердце. Это масса человеческого труда, старания и надежды, воплощенная в казенном учреждении.

Глава 3. Гадость, о приближении которой нам столь долго говорили...

25 мая 2024 года

Сколько не называй головастика рыбой, он все равно станет лягушкой.

Японская пословица.

Пора к шефу. Личный разговор с начальством почти никогда не бывает приятен. Или тебя что-то требуют или ты чего-нибудь просишь. В такой ситуации начальство всегда найдет способ показать свое служебное превосходство. По отвлеченным вопросам оно с подчиненными не контактирует.

Когда ты пешком идешь по коридорам, галереям, переходам - неизбежно думаешь о быстротечности жизни, ведь так недавно все начиналось, мы шли вперед с таким энтузиазмом, и в каком болоте отсиживаемся сейчас, потеряли темп. Как нас захлестывает рутина. Но так же неизбежно мысли выезжают на очередную встречу. Умение отчитаться за каждый бит в своем хозяйстве вещь полезная и коленки не дрожат, когда к этому нет повода. Наверное, все-таки будет очередная выдумка начальства, директор нас очередной раз чем-то загрузит.

Кто такой технический директор, Главный? Кутайцев Аристарх Осипович. Мастодонт. Грузноватый, высокий, сутулый и длиннорукий человек с полуежиком седых волос. Один из основателей нашего маленького заведения. Живое доказательство того, что даже патриарх на седьмом десятке лет может жонглировать тысячами имен и вести интриги в старовизантийском стиле. В стране, а может и в Европе он один из самых верных кандидатов на иное состояние духа в случае успеха нашего предприятия.

Его нельзя назвать ни слишком жестким, ни слишком прямолинейным, ни слишком хитрым. Он просто делает все, чтобы знать ситуацию на два шага вперед, а если кто-то ухитряется повторить этот трюк, он уже знает будущее на три шага. В принципе, ему тяжелее, чем всем нам: приходится держать оборону не только снизу, но и сверху - от излишне нервных политиков и чересчур жадных чиновников. А бюрократия плоха тем, что иногда в упор не видит самых лучших достижений, играть с ней надо немного по другим правилам.

Он пережил на своем месте две радикальные кадровые перетасовки, когда трясло всю отрасль добычи бессмертия - в 18-м и 22-м. Первый раз всплыло какое-то воровство, крупное и широко организованное. Такое всплывало регулярно и в других местах, но тогда политикам потребовалось продемонстрировать свою власть. Самое для многих обидное, это была даже не предвыборная компания, а какая-то ссора между силовыми министерствами, когда каждое из них старалось доказать, что из-под носа соперника смогли украсть больше. Тогда полетел наш министр Авдеев, который и начал Гонку в России, десятки людей вышибли в отставку, сотням пришлось уходить самим. Аристарх остался, удачно прикинувшись бессребреником, фанатиком науки, начисто забывшем о собственных финансах. Где-то он был прав, семьи у него нет, о вилле в тропиках тоже слухов не ходит, но только кто занимается таким делом без финансового жирового запаса?

В 22-м были первые серьезные конфликты с гуманистической партией. Эти ребята долго раскачивали общественное мнение, но тогда им удалось - прошли увольнения брокеров, были серьезные проблемы с дворниками и художниками. Выборы тогда опять случились совсем некстати: эти крикуны в хорошо пошитых костюмах запричитали о вытеснении человека со своих рабочих мест, заохали и заголосили, что хорошо бы понизить темпы прогресса, и вообще прикрутить у компьютеров мощность. Под эти разговоры провели пару законов, замахнулись на финансирование и безналоговое существование наших компаний. Потом, конечно, всплыли уши забугорных конкурентов, которые хотели иметь больше экологически чистых потребителей для сбыта своих товаров, но тогда что-то сделать было очень трудно. Самая поганая ситуация: когда противникам удается превратить людей в толпу, на нее не действуют рациональные аргументы и она не понимает рассуждений. Главный опять извернулся - умудрился заклинить часть шестеренок бюрократического механизма, и наш институт это дело практически не коснулось. Наверное, дал взятку, сотворил маленькую интригу. Не менее искусно прикинулся замаскированным зеленым, сочувствующим гуманистам, на каком-то митинге даже каялся, топтал последнюю модель процессора и прилюдно бил себя в грудь. Потом пропагандистский туман гуманистов слегка рассеялся, умные люди качнули маятник общественного настроения в другую сторону, прошли выборы, и все успокоились.

В остальном - обычный начальствующий субъект, с которым при хорошей работе вполне можно ужиться.

Прохожу в центральные корпуса, здесь всегда ставят лучшую технику, но плохо ремонтируют стены в коридорах. Местопребывание начальства - дело другое. Оно мало чем отличается от бункера: метрах в десяти книзу от уровня земли выстроены роскошные трехуровневые апартаменты. Не знаю, можно ли в них пережить ядерную войну, но террористам и шпионам добраться сюда будет чрезвычайно трудно.

Контрольный пост в кабинете директора оформлен в виде сказочного металлического дерева, оплетающего ветвями лутку, порог и косяк. Ветви почти не шевелятся, но по тревоге могут спеленать входящего или качественно перегородить выход.

- А... Круглый, проходи, садись, - среди редких недостатков Главного числится привычка именовать всех кличками, реже именами, и не подавать руки абсолютно никому.

А кабинет у него шикарный! Без особой толкотни здесь разместятся полсотни человек. Пол залит полупрозрачным черным пластиком, так что кажется, будто идешь по черному туману. По стенам - аквариумы в рост человека. Их тогда оторвали или обменяли, или купили по бартеру у космонавтов - идеально сбалансированная экология. Рыбки жрут водоросли, исправно размножаются и умирают. Водоросли растут ровно в том количестве, что им позволяют рыбки и освещение. Породы рыбок - самые разнообразные, есть даже разъевшийся почти до невероятных размеров карась. Все прекрасно и замечательно, вот только в одном аквариуме год назад что-то нарушилось и сейчас там лунный ландшафт. Аристарх велел все оставить как есть: держать перед глазами напоминание о бренности мира и близости неудачи - полезно для любого начальства.

Потолок - звездное небо, которое вертится раза в три быстрее чем настоящее. Вдобавок, звезды не соблюдают стройного порядка созвездий, а собираются посплетничать то в одном, то в другом углу. Бывает, что выстраиваются в шуточную фразу, один раз даже образовался анекдот. Но нам особо некогда разглядывать этот аттракцион.

Большой стол тоже весьма примечателен: эдакий спрут, голова которого - обычный письменный деревянный предмет мебели, классика канцелярии под зеленой лампой. Щупальца спрута - три нитки маленьких столиков, напичканных электроникой. Столики легковесные, пластиковые, со стеклянистым отливом, постоянно сдвигаются и порой непонятно кто где должен сидеть. Я навечно забил за собой крайний левый столик с тусклой синей подсветкой.

Только успеваю на него приземлиться - начинают входить остальные. Безопасник всегда входит без стука и располагается сзади. С ним мало кто говорит, и обращаются не по имени, а в третьем лице.

- Охрана! - директор почти выкрикивает это слово, остальные говорят глухо. Этого достаточно. Он услышит, поймет и не обидится. Незаметный человек на важной работе, но хочется всем, чтобы был он еще незаметней - вообще о нем бы не говорили, в глаза б его не смотрели. Не получается.

Он смог удержаться на этом посту почти так же долго, как и Главный, а это достаточная характеристика.

Сразу за ним залетает группа узловиков: Плата-Татьяна, Процессор-Алан и Провод-Андрей. Узловики самые шумные люди в институте. Они чаще всего хлопают в ладоши, вскакивают с мест, кричат 'Йес!!!', хоть за это на них косо смотрят, и в припадке радости обстукивают соседские спины. Они всегда одеты по самой бесшабашной моде, в их костюмах что-то пиликает, загорается, ткань меняет цвет и покрой, из карманов выползают электронные змеюки, богомолы и твари, которых еще не успела создать природа. Охрана вечно наезжает на них по поводу увода информации из охраняемой зоны в носимых компьютерах, а они оправдываются тем, что были немного под хмельком. Узловики кажутся осколком той радостной, хакерско-романтической эпохи, еще до Гонки, когда компьютеры казались навечно обреченными быть глупее человека.

Их можно понять - если брать по количеству открытий и изобретений - они абсолютные чемпионы по институту. Они чаще всего что-то рационализируют, патентуют, кричат о своих достижениях. Они, конечно, много переваривают и осваивают, но сами не отстают от других; много просто врут публике - но эту дезу всегда одобряет Главный.

Сейчас у них за главную высокая и худая, как подиумная модель, Татьяна, но еще месяц назад главным был Алан, а год назад таковым числился Андрей. Это последствия постоянных смен декораций: неудачи сменяются головокружительными успехами, успехи трещат под угрозой разоблачения, потом опять следуют новые успехи и такой калейдоскоп продолжается уже несколько лет. Привели такие перманентные карьерные потрясения к странным последствиям: в отделе установились очень теплые отношения, все знают, что в любой момент можно будет подняться по служебной лестнице - и это зависит только от результатов твоей работы. Дескать, к чему жалеть о проигранном, если сейчас сам будешь тасовать колоду? Иногда я им немного завидую.

Потом заходит группа нейробиологов: Симченко, Оковцев-Скрижаль и Петя Лукченко, самый молодой из высшего звена. Вообще-то они кроме человеческих мозгов еще занимаются психологией, и на этой почве у них развилась необыкновенная мрачность. Они первые, кто испытывает новые программы, первые кто делает следующий шаг к окончательному пониманию наших серых клеточек, они - зрачки человечества, смотрящегося в зеркало. А когда больше других знаешь о природе разума - немудрено стать ипохондриком или мизантропом.

Оковцев заработал свою кличку за один из первых натурных экспериментов отдела. Пришла к ним какая-то молоденькая стажерка, студентка-дипломница. Эта теплая компания прогнала ее через все имевшиеся тесты, анализы, слабые еще процедуры сканирования и тому подобные штучки. Составили приблизительную модель ее личности. Под видом какого-то архиважного исследования стакнулись с безопасниками и установили за ней слежку по институту. После чего весь отдел предсказывал ее поведение в самых разнообразных ситуациях, которые немедленно ей и устраивались. Сообщат, к примеру, ей о служебном несоответствии, а потом угадывают, сразу она заплачет или через три минуты? И платочек носовой подают именно тогда, когда надо. Потом, правда, извиняются и говорят, что ошибка вышла. Стакан с соком на юбочку уронят, а вежливые слова, которыми она мужиков косоруких крыть будет, уже на бумажечке записаны. И бумажечку ей тут же показывают. Как бы невзначай. Процент предсказаний у них был достаточно высокий, так что денька через три стажерка не знала, читают ли ее мысли или она просто сошла с ума.

Естественно, это всплыло, но так как эксперимент-то блестяще удался, принес пользу, Оковцева не выперли, а всего лишь пропесочили. Он же, отдуваясь перед Главным, в ответ возьми да и ляпни:

- Если я пишу скрижали - имею право записать туда все что угодно.

За эту фразу он лишился части зарплаты, были у него какие-то мелкие кадровые неприятности, но иначе как Скрижалью его за глаза теперь никто не зовет.

Группа внешних контактов входит молчаливо, солидно, даже как-то хмуро. Торговец, Шпион, Снабженец. Клички в этой группе устоялись еще покрепче, чем псевдонимы римских пап. Имя должности подавляет имя человека. И кто бы ни занял место шпиона - его почти всегда будут звать Шпионом. Почти как Охрану, только без тихого зубовного скрежета. Специфика работы, так сказать. Конспирация от коллег у них поставлена хорошо - о делах Шпиона и Снабженца рассказывают не меньше баек, чем об узловиках, но нет почти никакой возможности понять, что там ложь, а что правда.

Математический отдел, софтовский, вваливается предпоследним. На оперативке их тоже трое и они самые склочные здесь люди. Они единственные, кто позволяет себе перебранки прямо в директорском кабинете. Особо заметен Подсиженцев, ему никто не присваивает клички, фамилия говорящая. Этот обтянутый кожей скелет, увенчанный абсолютно лысым черепом, таит в себе неисчерпаемые запасы черной желчи и может изливать их на окружающих не хуже пожарной машины. Степченко, их начальник, и Наташа Спиридонова - первый зам, не просто не любят друг друга, а ненавидят на пределе возможного. То есть, если бы ненавидели больше, то они просто дрались бы на заседаниях и их попросили бы с рабочих мест за малую производительность труда.

Последним, через другую дверь, заходит Абака, будто пересчитывает всех долгим тягучим взглядом, после чего усаживается по правую руку от Главного.

- Господа, я вижу все в сборе? - пальцы директора выбили дробь на полировке стола, - У меня для вас давно ожидаемое, но все равно чрезвычайно мерзкое известие. Сработали детекторы косвенных признаков искусственного интеллекта... Он самосовершенствующийся... Это точно, не утка, по вопросу провокаций вы можете быть спокойны, - он тяжело ухмыляется, я ловлю растерянный взгляд Наташи Свиридовой, а потом на глаза накатывает тьма.

Если ты мошенник, затеешь аферу и 'вычислишь' день апокалипсиса, изрядно наживешься на своей афере, то тебе будет особенно обидно, когда именно в этот день начнется конец света. Если ты велосипедист, и готов выиграть величайшую гонку в своей жизни, а за три сотни метров до финиша кто-то вгонит тебе арбалетную стрелу в спицы колеса, тоже будет очень обидно. Но мы ведь не салочки играем! Не деньги зарабатываем! Слово Гонка мы произносим только с большой буквы, и тут выясняется, что ты не уже не фаворит, и обходят тебя не коллеги, пусть даже чернокожие или узкоглазые, а вперед вырвался какой-то чужак. Этот чужак быстрее, сильнее, почти наверняка хитрее и изворотливее, или станет таким через несколько недель. Искусственный интеллект - ИИ. Вообще-то мы должны радоваться его появлению, но он - как атомная бомба: плохо когда, она есть только у твоих врагов, и ее нет у тебя, но еще хуже, когда она есть у всех. А так будет.

Это еще не крах, это всего лишь предвестник поражения, ведь фотофиниш еще не сработал, но победа становится почти недостижимой - у тебя будто ноги отрублены.

- Это проявилось как улучшение качества спекуляций на Нью-Йорской фондовой бирже, - голос директора понемногу начал снова проникать в мозг. Плохо, что я отключился, надо осторожней.

- Группа игроков смогла резко увеличить свои доходы буквально в течение нескольких дней. Причем не все вместе, а по цепочке. Вначале меры по конспирации были примитивны, но то, как они улучшались и было основным признаком появления ИИ. У них там есть отдел собственной безопасности, предосторожности против жуликов, инсайдерство там всякое и другие подобные штучки. Я в этом не силен, - Аристарх прищурился на вымерший аквариум, и несколько секунд молча шевелил губами.

- Факт тот, что они заподозрили какую-то гадость и потянули за ниточку. Ничего не нашли, а практика таких игр на бирже продолжилась. Весь фокус был в том, как анализировалась ситуация. Простую раскладку машины делают уже не один год, вы сами это знаете - и брокеры на бирже больше для мебели, они только иногда кнопки нажимают, а по-моему им и для этого уже реакции не хватает... Так вот, кто-то умудрился засунуть в машину и стратегический прогноз. При чем не классический, вероятностный, а одну из новых методик. Они предсказывали будущее. Это все равно, что играть одними джокерами, никогда не проиграешь, - на столиках загорелись экраны, в центре комнаты вспыхнул куб объемной голограммы, пока пустой.

- Вдобавок скорость самосовершенствования! Штатники провели анализ, - куб наполняется графиками и формулами, - новые приемы усваивались игроками за несколько минут, после чего использовались с такой легкостью, будто они с ними всю жизнь дело имели! - Главный начинал горячиться.

- Один игрок действовал несколько часов, не больше, потом исчезал или становился патентованным недоумком. При ближайшем рассмотрении все они - новорожденные юридические лица с идеально оформленными документами, но без людей. С каждой новой сменой приемы игры улучшались, и смены эти никак не были связаны торговыми сессиями биржи!

Да, серьезные дела закручиваются. Это все равно, если бы в эстафете бегунам надо было бы не палочки нести, а на свирели играть, причем передавать ее не обрывая мелодии. Сможем ли мы при нужде провернуть подобную операцию? Это несколько месяцев подготовки, как минимум. В голове у меня вдруг вывелся рой скрипящих голосов, каждый из которых повторял на свой лад только одну фразу: 'Проигрался, браток'. Я будто погружался в водоворот, тонул все быстрее и быстрее - будущее оборачивалось кошмаром.

- Словом, поймать этих ребят они не поймали, а цепочку игроков выстроили этой ночью. Так сказать, ухватили хвост метеора. Сейчас у них там полная запарка, тревога, аврал и тому подобное. Они выдали сообщение по ОРКСО, причем требуют секретности в самых истеричных выражениях. Я во многом не согласен с ними, но в этом вопросе - они стопроцентно правы! Если хоть что-то из этого пакета просочится к гуманистам, нас могут сожрать даже не с потрохами, а с ногтями и одеждой! - его зубы щелкнули наподобие кастаньет.

Что правда, то правда, это может обернуться волнениями еще похлеще 22-го года.

- Секретность не удержать больше двух-трех недель, а если вмешательства продолжатся, всплытие проблемы ожидается на пятый день, - директор почти успокоился, вытер пот со лба, и улыбнулся нам отрешенной улыбкой камикадзе, выжившего после удачного тарана.

- Пиарщики сейчас начнут расслаблять общественность, чтобы она не корячилась при этой новости, а получала удовольствие. Но тут они не могут дать никакой гарантии - сроки слишком коротки. Так что возможны разные милые шуточки типа нападения на институт, будьте готовы, - Аристарх навис над столом.

- Что, голубчики, испугались? Напрасно. Все самое интересное только начинается! - он вскочил и начал прохаживаться вдоль аквариумов, постукивая пальцами по стеклу, заглядывая рыбам в глаза. Те почти не реагировали, лениво отплывая в сторону.

- Плохо не то, милые мои, что ИИ вообще появился, это было неизбежно. Его склепали какие-то подпольщики. Ну какого черта было пускаться на эту авантюру и зарабатывать деньги так быстро и так заметно? Значит, средства им были нужны срочно. Они или любители, или какая-то узкая группа профессионалов, и скорее всего они смогли довести до ума краденную разработку. Значит, ИИ скоро разойдется большим тиражом. Самое поганое то, разлюбезные мои, что у нас нет такой разработки!! - он резко поворачивается к нам лицом.

- У кого-то есть почти законченная модель ИИ, какие-то партизаны сшибают бабки с ее помощью, а мы зависаем?! Что делаем мы? Молчите!? - его можно понять, для него это не только человеческий, это карьерный проигрыш. Ему что-то надо делать.

- Все-таки, Аристарх Осипович, это не может быть провокацией? В стиле продажи воздуха? Может, штатники идут ва-банк? Решились на грандиозное облегчение карманов остальных конкурентов? - Степченко осторожничает, хотя, по-моему, это ошибка - директор убедил себя в сути происшедшего.

Главный покачивается с пяток на носки, против ожидания не злится, а всего лишь печально усмехается.

- Нет математик, провокация такого уровня - это потеря авторитета. Этого им просто не простят. Что-то очень серьезное там случилось. Паника самая натуральная - подделать ее сложнее всего. И вообще, не отвлекайся, работать надо.

- Факт тот, что сегодняшним утром меня, Кузьмича, Федоровича и других вызывали на ковер. Нам подкинут немножко наличности, снимут некоторые ограничения по конспирации и тому подобное. А что от нас потребуют, как по-вашему? Правильно, повторение результатов.

Следующие полчаса вмещают в себя многочисленные указания, распоряжения и приказы. Что кому делать, какие темы отложить в сторону, кому перейти на усиленный режим работы и тому подобное.

Скрип и шорохи у меня в ушах то набегают, то отступают. Но соображение потихоньку восстанавливается. Осторожно рассматриваю других. Абака и Охрана и так знали - лица не изменились, на них только следы подавленного беспокойства. Шпион, Торговец и Снабженец получили данные еще ночью, и уже совершенно успокоились. Те, кто узнал только что - медленно отходят от шока. Нейробиологи и так выглядят мрачнее тучи, сейчас эта туча перед самой грозой - когда на почти черном фоне сверкают редкие вспышки молний.

Узловики, эта компания волнистых попугайчиков, тревожно нахохлились, но они просто не умеют долго предаваться унынию. Под грустными глазами уже расползаются их обычные улыбки. Скоро они начнут хохмить и прикалываться друг над другом, в крайнем случае, перейдут на черный юмор.

Математикам, похоже, пришлось хуже всего. Узловикам или мне это почти ничем не грозит, носители программ сейчас у нас, в общем-то, как у всех, по мощности и частоте мы идем на уровне, а вот математики опростоволосились серьезно. Они лучше других понимают, что за сюрпризец проморгали, и что этот сюрприз за собой потянет. На них же сыпется куча требований. С них же теперь будут три шкуры драть!

Все не так плохо, каждый из нас думал, что он будет делать после прихода ИИ. К этому готовились - системы контроля смогли засечь его через несколько суток работы. Стараемся. Нас вряд ли завтра попросят за ворота, да и, это самое главное, заменить нас некем - еще есть надежда.

- С разрешения Аристарха Осиповича я хотел бы вмешаться, - Охрана ловит передышку в словесном потоке директора и под общие удивленные взгляды, начинает речь.

- Подобное развитие ситуации учитывалось. Мы исходим из того, что ИИ сможет быстро обходить программную защиту. Если мы не являемся объектом разработки сейчас, то станем им в ближайшее время. До тех пор, пока наши сотрудники, - тут он выдал одну из своих редких бесцветных и отстраненных улыбок, - не обеспечат аналогичный потенциал аналитических мощностей, мы должны будем перейти на запасной вариант соблюдения безопасности. Я закончил.

- Эй-эй, к нам персональных охранников приставлять не будут? - забеспокоилась Плата.

Охрана молча передернул плечами и указал на центральную голограмму, где всплывал бесконечный перечень параграфов.

- Каждый из вас сможет просмотреть копию на рабочем месте, - любое разъяснение своих действий было ему явно поперек горла.

- Если у вас все, продолжим, - директор пыхтел еще около получаса. Речи его не блистали оригинальностью или остроумием; производственный митинг-накачка, в который перешли его указания, если ему искренне не сопереживать, вообще скучнейшая вещь. Разбивает это однообразное вкручивание мозгов Свиридова.

- Какие последствия от этого грозят нам. Институту в целом, я имею в виду? И что вообще ожидать от будущего? - ее упрямый изгиб губ подчеркивал, что с нравоучительной частью надо заканчивать. Указания все получили, выволочки тоже, и надо бы просто обмозговать положение, без экивоков и лишних нервов. По столикам разносится согласное гудение.

Аристарх крутит головой, переминается с ноги на ногу. Подходит к столу и грузновато опирается на него.

- Будущее плохо ровно настолько, насколько мы ленимся сделать его хорошим. По счастью, к нему ведут много путей. Если твой отдел, Наташа, не сдюжит, а это весьма возможно, хоть и будет для вас очень печально, нам придется откровенно красть все что сможем и временно наплевать на юридические последствия. Во что это может вылиться? Нас могут ликвидировать как юридическое лицо. Это будет чисто косметическая операция, смена таблички при входе, но готовится к такому повороту событий надо уже сейчас - этим займутся Торговец и Снабженец. Активы надобно частично укрыть по норам и пещерам, особый упор на те же патенты, - Главный опустился в свое кресло.

- Вообще-то будет такая заваруха, что даже этой косметики может не понадобиться. К штатникам за копией ИИ ринутся все, кто ходит или хотя бы шевелится. Будут требовать продать или попытаются украсть. Если те немедленно не объявят условий, не подпишут контрактов - у кого-то обязательно не выдержат нервы и он сольет информацию в прессу, - директор подпер сцепленными руками свой суховатый подбородок и посмотрел на нас с доброй улыбкой бронтозавра.

- Еще вопросы будут?

- Да, - и ко мне, будто к мишени в тире, притягиваются взгляды. Ну что за черти вечно дергают меня за язык? Наверное, это мой собственный страх показаться ненужным, - Я понял, что этот ИИ лучше нас работает. Он усваивает знания и может их мгновенно использовать. Но вот как он решает проблемы? Он изобретал новые механизмы выкачивания денег, или, может, пользовался заготовками человека-брокера? Можно ли понять это уже сейчас?

По столикам разливается мертвая тишина. У всех еще есть надежда, что это очередной полуфабрикат, что мы не отстаем, что у нейробиологов еще есть время. И директор смотрит на меня усталыми глазами.

- Умеешь ты, Круглый, в душу залезть. Это именно то, чего мы все так боялись - полная технология изобретательских решений. Двенадцать новых финансовых приемов, четыре принципиально новых инструмента выкачивания денег и с одной гадостью они не могут разобраться до сих пор. До них просто не доходят принципы ее работы. Это один из основных критериев по которому его засекли: он создавал очередной прием исходя из ситуации на бирже и каждый раз решение было уникальным. Все равно, если бы тебе в школе подсовывали соответствующие задачки, а ты для их решения, сидя за партой, изобретал дифференциальное исчисление. Или интегралы с факториалами, - усталое движение его кожистых век будто отсекает все радужные иллюзии.

- Ладно. Материалы у вас есть, пора закругляться на сегодня. Попрошу к рабочим местам.

На выходе легкая толкучка - ветви дерева оставляют слишком узкий проход для одновременного выхода полутора десятков человек. В этой минутной толпе я сталкиваюсь с Наташей, хвостик на ее затылке подпрыгивает в такт ударам каблучка и косметика не может скрыть того потрясения, что она сейчас пережила.

- Круглый, тебе не страшно задавать такие вопросы?

- Почему страшно? Если мы летим в пропасть, то интересно знать, о какой камень сломаем себе шею, - я подмигиваю ей, - Да и кто бы говорил: перебивать Аристарха, это что, легкая забава?

- А! Ничего ты не понимаешь, - она раздраженно машет рукой, проскальзывает мимо вольфрамовых сучьев и растворяется в сумерках приемной.

Пожимаю плечами и иду вслед. Надо думать, что сказать своим. В принципе, дословный пересказ оперативке в своем отделе не поощряется. Скрывать от сотрудников важнейшие события просто глупо, это попахивает прошлым веком, но самое важное всегда кроется в деталях, которых подчиненным знать совсем не обязательно. Охрана уже почти наверняка заготовила эдакий наполеоновский бюллетень, в котором события будут поданы в оптимистически-ударных расцветках. Но с людьми нельзя общаться только посредством казенных бумажек, они перестанут тебе не только верить, но и вообще заподозрят в начальстве всего лишь изощренную программу в процессоре очередного андроида. Надо сказать самое важное: что на кону их работа, свобода и жизнь, и теперь придется драться не за премии и выполнение планов, а за возможность самому принимать элементарные решения.

А мысли, мысли рвались в прошлое, хотелось вспомнить, как все это начиналось. С чего начинался я сам, как росли мои мечты, и в какой отчаянный клубок все это сплелось.

Глава. 4 Докомпьютерная эра.

1990-2001гг.

От своей тени можно убежать только в темноту

Слова неизвестного мудреца.

В старых мемуарах принято перед воспоминаниями своей судьбы описать историю своего рода. Генеалогическое дерево меня никогда особенно не интересовало и я с трудом вспоминаю имя хоть одного своего прадеда. Незадолго до моего рождения кроме родителей в семье были два деда и бабка по материнской линии. Дальние родственники отдалились настолько, что о них почти ничего не было слышно.

Чем занималась семья? Наукой. Университеты, институты и академии столицы были исхожены ими вдоль и поперек, масса друзей и знакомых заседала в деканатах, ректоратах и секретариатах. Коренная московская техническая интеллигенция, почти что династия. Родители занимались кристаллографией, учились на одном курсе и их встречи окончились обычным студенческим браком. Оба без лишних нервов поступили в аспирантуру, хотя чересчур блестящей карьеры им не пророчили. Как я сейчас понимаю, по тем меркам жили весьма неплохо, в своих квартирах, на всю родню приходилось две машины, одна из которых, правда, была настолько старой, что почти никогда не покидала гаража и ее починка была постоянным увлечением деда.

Все так бы и продолжалось, и родиться мне в обычной семье советских интеллигентов, если бы не начавшиеся перемены. Попытка неудачливого пятнистого управленца модернизировать ржавый административный механизм не удалась. Данные людям свободы как-то незаметно сменялись всеобщим брожением умов и призраком развала страны. Эдакий коктейль из легализованных страшилок, предрассудков и околонаучных гипотез произвел странное впечатление на родителей. Одно из модных увлечений образованных людей тех лет - экология, в сочетании с каким-то подсознательным страхом перемен, совершило в их умах переворот. Они захотели природу не только сохранять, но с ней слиться, переехав куда-то в глушь. Первоначально это было чем-то вроде навязчивой идеи из рода тех заведомо неосуществимых мечтаний, которые есть у каждой семьи. Все ограничивалось покупкой журналов и одалживанием литературы, спорами со знакомыми и вечерними разглагольствованиями. В детстве мне часто описывали эти разговоры и я почти видел, как отец, кряжистый блондин, только начинавший тогда полнеть, и еще не отпустивший бороды, сидел рядом с мамой, синеглазой и стройной, они смотрели телевизор и говорили, говорили.

Но судьбе иногда угодно воплощать наши мечты в жизнь самыми причудливыми и страшными способами. Той весной, когда мое появление на свет было делом нескольких месяцев, одна из подростковых банд, расплодившихся в больших городах, насмерть забила бабушку, такую же стройную как мама, но к тому времени совершенно седую старушку. Подобные сообщения скоро станут довольно частыми в криминальных хрониках, к ним привыкнут и перестанут замечать, но тогда это еще было чем-то страшным. Жуткая и нелепая смерть из-за приглянувшейся пьяной компании сумочки, которую отыщут в каком-то притоне и вернут нам меньше чем через неделю. Суд никого не утешил. Еще не кончилось лето, как от тоски, последний раз перебрав мотор своего 'Запорожца', умер дед.

Родители, никогда не увлекавшиеся религией люди, оказались в положении человека, который, начитавшись 'Апокалипсиса', в каждом событии видит приметы надвигающегося конца света. Они твердо решили, что все непременно закончится переворотами, гражданской войной и полной разрухой. Если смотреть хроники тех лет, то именно так можно и подумать: надвигалось смутное время, и смута эта была не внешняя или какая-то далекая - казалось с ума сходят люди, которые до этого всю жизнь положили, чтобы доказать окружающими свое здравомыслие. Родители часто вспоминали какого-то Шокатарева, судя по их описаниям, двуличного и подлого субъекта, который много лет числился приличным человеком и состоял в друзьях семьи. Приблизительно в то же время он вдруг откопал в своей родословной дворянские и купеческие корни, почти целиком забросил научную работу и занялся продажей мелкого антиквариата, который скупал у старушек пользуясь своей академической внешностью. В свободное от этих дел время ходил на митинги, распространял самые идиотские слухи и требовал от всех знакомых, чтобы к нему, как к дворянину, обращались только на 'вы'. Другие коллеги по работе, не желавшие так радикально менять образ жизни, быстро выкидывали из головы идеалы, и теперь видели в студентах не столько учеников и наследников традиций, сколько источник наживы.

При этом были бесконечные очереди за каждой мелочью, ежедневная нервотрепка и ссоры с людьми по малейшему поводу. Уезжать 'за кордон' не было ни желания, ни возможности, да и смысла тоже. Там было все тоже самое. Соответственно, начали работать над выездом из Москвы.

Отец, уладив последние дела с похоронами, продал освободившуюся квартиру вместе с гаражом и 'запорожцем', особо не заботясь о цене. После чего укатил на 'жигулях' в северном направлении. Вологодская область, полувымершие деревеньки между Великим Устюгом и Северными Увалами, представлялись идеальным местом для срастания с природой и пережидания неспокойных времен. Здесь никто ни от кого ни хотел отделяться, местное население воспринимало все довольно добродушно, можно было жить натуральным хозяйством, а при крайней нужде уйти в лес. Отец присмотрел такую деревню, еще в 60-х объявленную неперспективной, купил за смешные деньги освободившийся, редкий для села двухэтажный сруб и успел в столицу к моему появлению на свет.

Той осенью начался переезд. Это не было какое-то поспешное отступление или бегство, когда бросают все, что не могут поднять одной рукой или взвалить на спину. При всем опасении перемен и почти страхе родители не собирались становиться дикарями или крестьянами, не видящими ничего кроме своего огорода. Прежде всего, в Москве остался дед. Доценту, без пяти минут профессору, чья карьера развивалась довольно успешно, не улыбалось, отпраздновав полувековой юбилей, переселяться в лес. Еще меньше хотелось ему бросать одноэтажный домик с участком в городской черте. При здравом размышлении с ним согласились, с той только разницей, что в этом домике оказались прописаны все мы. Был оставлен, так сказать, путь к отступлению на случай полной неудачи с крестьянской жизнью. Целиком и с университетом не порвали - остались какие-то концы, договоренности и знакомства. Отец даже собирался дописывать почти законченную диссертацию. Собственную квартиру тоже продали.

С обеспеченным тылом все усилия сосредоточили на переносе мебели, библиотеки, самой необходимой аппаратуры, закупке провизии и инструментария. Зиму семья встретила уже в новом доме, затыкая все щели и готовя семена для весенних работ. До распада империи оставалось меньше года.

Воспоминания первых лет у меня довольно странны и противоречивы. С одной стороны, это радио, которое собирало нас в одной из комнат по вечерам. Здоровенный, отделанный темным деревом, еще ламповый приемник на тумбочке, до ручек управления которым мне так хотелось доставать. Из него постоянно неслись непонятные мне, но странно пугающие новости. На полах лежали ковры, с сине-красными узорами. Книги на каждой полке, зачитанные до дыр научные журналы. Телевизор, большей частью времени молчавший, а если показывавший, то что-то плохо видимое. Еще был проигрыватель с грудой пластинок, должных просветить меня в музыке и привить вкус к прекрасному. Для этого он слишком шумел и кряхтел, и в нем почти всегда была сломана иголка. Сквозь шорохи помех я пытался разобрать неведомые мелодии и мечтал, как комната вокруг меня пойдет в пляс. Мир на втором этаже дома был совершенно городской, вот только оживал редко - он питался от маленького дизельного генератора в бревенчатой пристройке, топливо для которого всегда не хватало. В этом мире каждая вещь что-то значила, для чего-то предназначалась, имела свою историю.

С другой стороны - мир окружающий. Первый этаж был сельским, здесь были тылы натурального хозяйства, и ни о каких коврах речи быть не могло. Деревянные полы с соломенными ковриками в деревенском стиле, потертая дачная мебель, ценные инструменты, вроде культиватора. Здесь царила какая-то обезличенность - вещей было много, но они все были только инструментами, без своей судьбы. Их у кого-то перекупили, на что-то обменяли, нашли в каких-то развалинах, но чего-то действительно интересного родители о них не рассказывали. В играх моего воображения они часто оживали, превращались в зверушек и монстров, но когда игра кончалась, возвращались в исходное состояние, неуютное и грязное. Поднимаясь на второй этаж, надо было отдельно переобуваться.

Еще до того как я научился ходить, в деревне умерли последние две старушки, и вся она, медленно разбираемая отцом на дрова, стала грандиозным аттракционом для игр. Полуразрушенные избы, в погреба и на чердаки которых мне было запрещено забираться, единственная улица, с медленно растущими на ней деревцами и колеёй от 'жигулей'. Остатки полей и соседний маленький кусочек леса - все это было отдано мне. Большой темный лес, окружавший нас почти непролазной массой буреломов, ям и оврагов, казался мне странным продолжением того огромного мира, который ежедневно передавал по радио хронику своего умирания. Правда, в нем было много интересного, всегда находилось что-то новое, как только я смог проходить пару километров без нытья и плача - отец стал брать меня на обход силков и капканов. Меня пугала беспредельность теней под деревьями, казалось, можно идти в одну сторону и никогда не выйти к людям. С тех пор, как я один раз чуть не потерялся, заблудившись почти в трех соснах, и меня сутки искали по озеркам и болотцам, я никогда не выходил со двора без компаса. Даже когда подрос, и все окрестные пущи четко отпечатались в моей голове.

Ближайшая деревня, тоже полувымершая, лежала в 15-ти километрах, и приятелей по детским играм у меня не было. Но одиночество никогда не казалось мне грустным, я просто не знал, что такое компания. Вещи были лучшими товарищами и никогда со мной не ссорились.

Родители оказались плохими фермерами, да особо и не пытались ими стать, поэтому из живности держали только птиц, на продажу и для себя, и козу для молока. Натуральное хозяйство худо-бедно удалось наладить - никакой особой нужды мы не терпели, а большего нам и не надо было.

Лет до шести все так и продолжалось: новости по радио, комментарии родителей, всегда укладывавшиеся во фразу - как хорошо, что мы тут живем и как плохо жить всем вокруг, начатки образования и беспредельные просторы для игр. Редкие наезды деда и передаваемые ему статьи, ставшие родительским хобби, не вносили особого разнообразия. В Москву родители не выбирались. Дед постоянно пытался что-то доказать, но это плохо у него получалось,

- Сынок, завязывай с этим немытым крестьянством! В Москве никакого краха нет, все рассосалось. Стройки какие начались, машин на улицах сколько!

- Крестьянство немытое, говоришь? У нас баня есть. Лучше мне про горячую воду в городе расскажи, как у вас там трубы ремонтируют. А какая у тебя зарплата? Как ее платят? А живешь на что? Со студентов тянешь? Вдруг поймают? - отец в ответ поблескивал очками из глубины кресла и ответные, вполне резонные аргументы, у него никогда не кончались.

- Ира, ну хоть ты меня послушай? Там магазины пооткрывались, дефицита больше нет! Совсем! И академическую карьеру можно продолжить, не все еще концы отрублены.

- Если снова аспиранткой пойти - денег для магазинов не будет. И вообще - только одна война кончилась, неизвестно, что дальше будет, - мама продолжала бесконечные движения своих спиц.

- А на горючее да керосин денег вам хватает? Без меня бы по три месяца с лучиной бы сидели!

- Впритык, но хватило бы. Ужались бы, но прожили. Не кипятись...

После нескольких часов скучных споров, подарив мне шоколадку, книгу или жвачку, устав и охрипнув, дед сдавался и уезжал.

Очень редко, два или три раза в год меня вывозили в мир. Отчасти, чтобы я посмотрел на другие живые человеческие лица, отчасти для врачебного осмотра - родители не были врачами, медицину знали только по справочникам. Районный центр, грязный и дымный городишко, в котором штукатурка сыпалась с фасадов домов на центральной улице прямо на пьяных, валявшихся там же в любое время года, был идеальным агитационным плакатом. Трезвые люди мне тоже не особенно нравились - почти все хмурые, озабоченные непонятно чем, ругающиеся по каждому поводу.

Однако потом случилось нечто, совершенно мне непонятное. Из дома исчез тот злорадный энтузиазм, что был его стержнем, весь этот уют почему-то начинал раздражать родителей. Фразы о царящем вокруг кошмаре уже не повторялись так часто и с таким убеждением. Мне это казалось совершенно непонятным, немыслимым, я твердо верил, что наш дом - самый лучший из существующих. Потом, уже в городе, я сообразил, что родители медленно начинали понимать, как много они пропустили, какая интересная жизнь в мегаполисах проходит мимо них. Книги, которые оставлял дед, которых было все больше и которые становились все интересней, доказывали это лучше всяких рассуждений. В стране шло смутное время, но оно не превратилось в гражданскую войну. Обывателей не расстреливали по спискам, а всего лишь убивали с целью грабежа. Тени же мертвых, пусть даже самых близких людей, имеют свойство рассеиваться со временем. Глобальной катастрофы не случилось, приготовления и предосторожности оказались напрасными. Выбравшись на шлюпке с тонущего корабля, они увидели, что он больше не тонет, буря уже не такая страшная, а не капитанском мостике даже начат какой-то ремонт. Прямо этого они не говорили, наверно сами долго не могли себе признаться.

Язвительные комментарии новостей становились все реже, приемник слушали меньше, и родители, ожесточенно зарываясь в хозяйство, изредка ссорились. Вокруг не наблюдалось никаких школ, и примерно в это же время в меня как-то ожесточенно начали втискивать общеобразовательную программу, попутно пытаясь научить разбираться в автомобильной механике и вязании 'микроме'. Мое образование стало их вторым хобби, постепенно вытесняя писание мало кому нужных научных статей. Пройди так еще лет семь, и я или убежал бы в Москву, или стал бы одним из тех странноватых образованных отшельников, которых так любят отыскивать и показывать корреспонденты.

Вышли из этого тупика благодаря дедушке, Александру Карловичу, облысевшему низенькому преподавателю теоретической механики. В первой половине 98-го одна из шумных рекламных акций какого-то очередного канала принесла ему тарелку спутникового телевидения со всем прилагаемым барахлом. Но сам он уже был подключен к кабельному, деньгами почему-то приз ему давать не захотели, потому он сгрузил все это добро нам. Последствия были двоякие: открывшийся яркий столичный мир не допускал больше мысли об отшельничестве, и одновременно весь кризис того года обнаружился перед нами в самых последних деталях. Я так и не увидел плачущего олигарха, но казалось, что новый порядок, вроде бы укоренившийся и разросшийся рассыпается на куски.

Отшельнические настроения на короткое время возобладали - с экрана лилась паника в самом, что ни на есть чистом виде. Мы даже соорудили в лесу несколько тайников с продовольственными запасами на крайний случай, чего не было года три. К октябрю стали серьезно поговаривать о ремонте ухоронки в лесу. Отец планировал подпилить опоры и без того хлипкого мостика через ближайшую речушку, по которому каждые две недели ездил в город на рынок, и сделать наш хутор недоступным для грузовиков. Этого запала хватило на полгода. Потом паника отступила и все старые вопросы вылезли, как шило из мешка.

Помню, в тот вечер только завели генератор, показывали какую-то финансовую передачу, и я увидел людей, служащих или охранников, спокойно куривших у входа в банк. Именно в тот момент детское эмоциональное восприятие сказало мне, что город это не скопище воров и бандитов, слишком спокойно вели себя эти люди. Не знаю, что убедило отца, но мама чересчур внимательно стала наблюдать за рекламой косметики, ванн-джакузи и салонов красоты. Когда женщине ежедневно говорят о возможности избавиться от морщин и смягчить кожу, а ее руки в мозолях от работы по дому, она не выдерживает.

Рациональные доводы в изобилии поставлял дед, рассказывавший о все новых московских стройках, быстром распространении интернета и почти поголовном благоденствии. Это слабо вязалось с репортажами о бомжах и проверках паспортов, но дед упорно доказывал, что все, кто может работать себя обеспечивают. Подобные выводы мог сделать и отец, бывавший в Великом Устюге: за ту птицу, что росла на подворье, серьезную дичь, что изредка удавалось добыть, теперь стали давать приличные суммы, которых как раз хватало на мелкие запчасти к машине. Раскачивались медленно, страшно было оставлять такой привычный, а для меня единственно возможный мирок. Решение вернуться никто не объявлял открыто, никто не собирал по этому поводу семейных советов, его не обсуждали вечером перед телевизором. Просто молчаливо было решено, что надо перебираться в город.

Здесь возник целый ворох проблем, до той поры совершенно мне неизвестных. И как я не пытался дать волю своему любопытству и как не толкал родителей в спину, мне быстро объяснили что въехать в город значительно труднее, чем оттуда выехать. Любое скопление людей, а особенно столица - это деньги. Тратить их надо практически на каждом шагу, а значит необходимо и зарабатывать. Бывшие аспиранты, специалисты по кристаллографии, естественно, по специальности найти работу не могли. Начинать какое-то дело было уже поздно - времена кооперативного бума давным-давно прошли, капитализм уже оформился и нельзя было просто выйти на столичный базар с мешком кур. Даже для начала работы челноком нужен был какой-то стартовый капитал.

На несколько месяцев дом превратился в стартовую площадку для перелета в Москву. Остатки деревни были перебраны по досточке, по кирпичику. Всевозможная рухлядь, от сомнительного металлолома до найденных керосиновых ламп, была вывезена на реализацию в город на стареньких 'Жигулях', стройматериалы уехали туда же на одолженном в ближайшей деревне у какого-то пошатывающегося колхозника грузовике. Соленья и варенья, сушеные травы и копченые окорока, консервы вплоть до просроченной тушенки, почти все грандиозные запасы, которых нам не съесть и за десять лет, пошли оптовикам на рынки. В один день избавились от всей домашней птицы - полторы сотни тушек, два ящика живых цыплят и мешок пуха ушли туда же. Окрестный лес прочесали мелким гребнем: ягоды, грибы, даже какая-то дичь - все это было обращено в деньги. Дорогую технику, вроде культиватора, продавал в Москве дедушка. Хозяйство, изрядно обросшее за время нашего пребывания всяким инвентарем, разошлось с феерической быстротой - отец загружал очередную партию добра в машину и исчезал. Последним в этом списке шел сам дом, но выручить за него хоть что-то не удалось: если кто-то и хотел в нем жить после нас, то он предпочел просто подождать нашего отъезда.

Меня в это время одолевала мечта найти клад. Я твердо убедил себя, что где-то в остатках деревни лежат золотые и серебряные царские еще деньги. Тут ведь были кулаки, их высылали, раскулачивали, значит должны быть клады. Я почти видел, как выкапываю из земли жестяную коробку и в ней, завернутые в полусгнившую тряпочку, лежат блестящие монеты. Единственная оставшаяся лопата прочно осела у меня в руках, но толку от этого не вышло ни малейшего, если не считать того, что я научился виртуозно рыть узкие ямы полутораметровой глубины, разбивать остатки полусгнивших бревен, прощупывать труху в поисках твердых предметов и простукивать стены нашего дома, которые раскурочивать было пока нельзя.

Родители были неумолимы в своей новой идее, даже взрывы многоэтажных домов в Москве на рубеже тысячелетий не могли поколебать их жажды городской жизни - мы ведь собирались в коттедж, а его не взорвут. Последний раз видел наш сруб, мою первую малую родину, из машины, по деревенским заросшим кочкам пробиравшейся к дороге - в утренних сумерках его медленно засыпал первый снег. Двухтысячный год я уже встречал городским человеком, под бой курантов.

Не сказал бы, что это мне понравилось. Какими-то закулисными путями меня устроили в довольно приличную школу и даже особо сдавать экзамены при этом не пришлось. Там мне присвоили клички 'Маугли' и 'Декабрист', и немедленно попытались вбить в стенки и полы, по причинам, тогда мне совершенно не понятным. Слов, которые при этом произносились, я тоже не понимал. Драться я до того не умел, да и с кем? Приходилось учиться на ходу и поначалу получалось не очень. Стандартные школьные предметы давались легче - программу я знал. Родители начали торговать на рынках, челночить, пытаясь за несколько месяцев вернуть то, что пропустили почти за десять лет. И мама, и отец почти не бывали дома. Дед никуда меня особенно не выпускал, опасаясь дурного влияния города. Опасался он совершенно правильно, даже перейти дорогу поначалу было мне не так просто. Все это слепилось в такой мрачный комок воспоминаний, который сейчас не хочется распутывать. Даже телевизор не помогал - мелькание пейзажей, мультики и стрельба накаченных атлетов были точно такими же и в деревне, но тогда они манили, обещали что-то новое, неизвестное, а сейчас это новое обернулось всякими гадостями.

Утешал меня дом, тот одноэтажный коттедж под красной металлической кровлей, где я жил. Я изучил его в мельчайших подробностях - от сыроватого подвала, до пыльного чердака. Научился по стуку отличать шлакоблочную стенку от кирпичной, ощупал все балки и перекрытия, начал различать скрип входных и балконных дверей. Выяснил, что дед строил его почти все восьмидесятые, воюя за стройматериалы и совершая подвиги, которые мне больше напоминали сказку. Слушая эти рассказы, я, наверное, и стал городским человеком: на природе я почти всегда был одиночкой и общался только с родителями, старый сруб молчал и не представлялся мне чем-то большим, чем аккуратно выложенная груда бревен. Здесь же почти каждый кирпич, устами деда, мог поведать историю о каком-то из рынков, где он был куплен, старых домов, откуда он был взят, перекупщиков, которые его продали. Предметы в моем мире перестали быть недоступными, несущими в себе только непонятные опасности и сложные загадки - вокруг жил город, наполненный удивительными сюрпризами, и мне захотелось узнать больше об этом городе. Понемногу я переставал быть чужим, смог бегать за хлебом в булочную и брать кассеты в прокате.

Удача редко сопутствует вернувшимся отшельникам. Но родителям не то чтобы везло - они никому не доверяли, были достаточно умны и постоянно работали. Они появлялись дома с тюками и сумками, в каждую из которых свободно влезал я со своими учебниками. Из этих сумок выкладывались какая-то одежда, посуда, светильники и рыболовные снасти. Все это рассортировывалось, упаковывалось в те же сумки и так же молниеносно исчезало из дома вместе с родителями. Дед страшно ворчал по этому поводу, но поделать ничего не мог: сам вытащил людей из леса, теперь приходилось терпеть.

Этот мрачный период окончательно закончился летом - было решено отдохнуть и выбраться на две недели на юг, показать мне море. Нельзя сказать, чтоб мы разбогатели, ехали поездом, жили чрезвычайно умеренно в какой-то съемной комнате, но это было самое настоящее путешествие. Курорт наверняка останется у меня самым ярким воспоминанием детства. Это была какая-то бесконечная радость, удовольствия и игры сыпались на меня непрекращающимся потоком. Счастье можно было хватать из воздуха и рассовывать по карманам, казалось так должно быть всегда и чудеса никогда не кончатся. Я любил весь мир и был уверен, что мир любит меня.

Это случилось через шесть дней после приезда. Мы очередной раз пошли в парк аттракционов, где были игры на любой вкус и я, методично перебирая их, указал на игровой имитатор виртуальной реальности. Нельзя сказать, что я до этого не знал о компьютерах, или не имел с ними дел. Фильмы и передачи регулярно обрушивали на меня поток сведений на эту тему, а в школе был какой-то старенький компьютерный класс, по которому нас водили, и пытались рассказать, как работают эти железные ящики. Компьютерные игры тоже были мне знакомы. Но когда я надел неудобный шлем, вокруг меня возник целый мир, почти настоящий, и мир этот стал изменяться, подчиняясь моим пальцам; когда я мог сделать верх низом, а низ верхом, менять свет, изничтожать противников, и все это происходило по моей воле, - этот мир должен был стать моим!

Я понимал, что две недели кончатся, хоть и надеялся, что это будет не скоро, понимал, что с бесконечным счастьем придется расстаться, хоть и не думал об этом. А тут я увидел, почувствовал, как часть этого счастья заключена не в море и небе, которые останутся тут навсегда, но в компьютере. И такое счастье можно будет иметь и в Москве. Подобные желания принято изображать в романах, где герой, увидев несправедливость, клянется изничтожить ее во всем мире. У меня ничего такого не было - в семье не принято было бросаться выклянчивать подарки или о чем-то мечтать вслух. Я прекрасно понимал, что если и получу компьютер в подарок, то не раньше чем через год. Но с тех пор, с той самой секунды, как я почувствовал абсолютную власть над окружающим миром, я не мог ее забыть.

Глава 5. Отдых воина.

25 мая 2024 года

Эх, я смажусь, подбодрюсь, рысью на врага помчусь.

С. Лем. Кибериада. Песня боевого робота.

Домой, домой, рабочий день кончился еще три часа назад. В голове, как в морской раковине, шумят обрывки собственных указаний, ответы подчиненных и показания аппаратуры. Необходимые распоряжения отданы, подчиненные настроены, резервы привлечены. Теперь машина отдела крутится сама, следующие часы мое присутствие там излишне, я буду только давить на людей и вставлять ненужные шпильки в шестеренки работающих программ. Будто магнитом меня вытягивает из здания, как сквозь игольное ушко пропускает через процедуры, и вот я уже еду к дому.

По правде говоря, ощущение не из лучших - новость слишком потрясает, она смахивает фигуры с шахматной доски наших размышлений. Мы, как опытные игроки, снова установили фигуры, придумали для них новую комбинации, но двигающая их рука еще дрожит, в ее хватке нет той уверенности.

Хватит об этом, если каждую минуту думать только о перспективах работы, - мозги очень скоро превратятся в решето, наподобие легких курильщика. Дневные неприятности надо оставлять на рабочем месте. Работа отодвигается куда-то на периферию сознания, совсем из головы не вылетает, прячется на краю мысли, в дебрях подсознания. Пустое место заполняет жажда отдыха, развлечений и тех маленьких домашних дел, которые и придают смысл жизни.

Машина вкатываться в ворота поселка, на участок, и вот я уже дома. Дверь закрывается быстрее, чем я успеваю ощутить замах жасмина, цветущего сейчас на участке. Какого цвета стены у гаража? Зеленовато-серый оттенок, который не должен бросаться в глаза, он незаметен, его цель - показать, что стен нет вообще, а есть некая иллюзия, внутренность, ненавязчивый замкнутый объем. А к машине уже тянутся усики диагностических систем, манипуляторы механика, как только я выйду - к багажнику протянется и штепсель для аккумуляторной батареи двигателя. Механизмы того же неприметно-зеленоватого цвета, освещение без теней будто намекает, что и их здесь нет. Правильно, я никогда особенно не любил автомашины, сам же заказал такую расцветку - гараж не место для постоянного пребывания, это отстойник для средства транспорта. Отсюда надо уходить наверх, к уюту и теплым краскам жилых комнат.

- Домовой! - мой крик разносится по лестнице и в этот раз не возвращается эхом.

- Я всегда здесь, - голос обволакивает меня, отражаясь от деревянных панелей.

- Свистать всех наверх, я хочу отдыхать в компании, - сегодня положительно надо развеется.

- Исполняю.

Дом мне нравится, не даром я выбирал из трех сотен проектов и добился такой конструкции. Внешне - обычный двухэтажный, почти стандартный домик под красной крышей. Внутри - это лестница, на каждый пролет которой нанизана комната, и ни одна из них не расположена на одном уровне с другой. Они как ступеньки, не связанные между собой. Энергопункт, баня с крохотным бассейном, гараж - они утоплены под уровень земли и только подслеповатые мутные оконца намекают, что под первым этажом есть помещения. Полупустая мастерская, в которой томится не прописанный автопортрет и недополированный сибирский божок, кухня, в которой я так редко бываю. Игровой зал, рабочий кабинет, библиотека, спальня - в них, собственно, я и живу. И три десятка ниш, чуланчиков, закутков, где обитают механизмы, поддерживающие жизнь дома. Это мой дом - здесь все послушно моей воле, каждая черточка подстроена под мой характер, каждый оттенок подобран под мою психику. Он утром один, днем другой, вечером третий. Мебель в викторианском стиле не меняет своего расположения, коллекция холодного оружия (новоделы, правда) все так же висит на стенах, книги в библиотеке по-прежнему стоят на полках. Но мелочи, мелочи, которые определяют лицо дома - меняются непрерывно.

Букеты искусственных цветов передвигаются из угла в угол и меняют свой цвет, разжигаются канделябры, задергиваются или подтягиваются шторы, протирается пыль. Рыцарь, убивающий дракона на мозаике перед дверью, держит копье, а иногда и меч, то в правой, то в левой руке, а на щите его другой герб. Свет меняется, каждую минуту рождая новые тени привычных вещей. Комнаты то темно-коричневые, с беспросветным мраком по углам, то празднично-яркие, как майским утром. Здесь никогда не стоит мертвая тишина - их наполняет музыка. Тысячи разных звуков: скрипов и шорохов, редких отдельных нот, простеньких мотивчиков, обрывков симфоний и вальсов сплетаются в одну большую полифонию. Звук не утомляет меня, не лезет в уши и не портит настроения, он - всегда следствие оттенков моих эмоций. Дом не превращается в большой музыкальный ящик, он просто существует, уютный и надежный. Каждую минуту другой, он почти что живой, а это всегда приятно.

Живет дом благодаря моим придворным - тем самым роботам, исправно охаживающим каждый его угол. Они могут накрыть на стол, декорировать комнату, устроить представление, изобразить шумную вечеринку, к утру убрать все следы вечернего разгрома и быть готовыми продолжать снова. Могут обеспечить изысканный прием четырех десятков гостей, напоить их и присмотреть, чтобы по пьянке они чего не утащили.

- Ужин готов, Павел, - эти зеленые глаза с легким прищуром, каштановые волосы и чуть-чуть растерянная улыбка, ну разве это не прекрасно?

- А, Катя, сегодня в новом платье?

- Надо на что-то убивать время? Можно и сменить фасон? - ее смех не звон хрустальных колокольчиков, скорее серебренных, но он неизменно волнует мое сердце.

- Что на ужин? - я стягиваю пиджак.

- Вечно у тебя все мысли о желудке. Не можешь потерпеть полминуты?

- Ой, какое равнодушие к герою, я ведь работал допоздна, я мчался по мрачным улицам, я почти что совершал подвиги, а меня просят потерпеть? - мы сворачиваем в библиотеку.

- Да ты и сам все видишь - вот твой обычный набор. Я сейчас на кухню, - андроиды не могут потреблять пищу столь же беззаботно, как люди. Во всяком случае, не моя модель. Когда же она стоит за спиной или сидит на другом конце стола, или даже наигрывает что-то на пианино - это создает слишком большое ощущение неестественности.

Библиотека, она же и столовая, и она же гостиная - самая чопорная, псевдоклассическая комната в доме. В углу даже имеется камин, дрова в котором аккуратно загораются к моему приходу и столь же педантично гаснут, когда я выхожу из комнаты. Несколько кресел у большого экрана в другом углу, книги по стенам, неподъемный на вид стол в центре.

Сейчас на нем сервирован ужин. Лакей (я не стал выдумывать ему имени) стоит рядом. Когда я его заказывал, нужен был собеседник для застольных разговоров, которого не хотелось бы посадить рядом. Поэтому у этой прихотливой конструкции, одетой в смокинг, четыре руки и вместо лица - морда енота. Зато он умеет вежливо прислуживать и отвечать.

- Как прошел день? - он подвигает мне стул и снимает крышку с суповой тарелки.

- Оглушительно, - у меня не было настроения выслушивать сочувственные замечания (молоточки в голове: проект Жени Запольского надо разворачивать на полную, дать под отработку мощностей, - эти кристаллы должны, обязаны держать частоту, сколько бы мы на них не навесили).

- Полагаю, это выражение указывает на положительные эмоции. По дому никаких происшествий не зафиксировано. Желаете просмотреть новости?

- Мг...

- Прошу, - экран распахивается окном в студию.

- Данные акции не могут быть очередной рядовой попыткой упрочить положение главенствующей группировки. Это указывает на общий кризис в китайском руководстве, - аналитик, с честным лицом, но продажной репутацией, пытался доказать, что в Китае скоро будет политический кризис, и через кордон снова хлынут толпы переселенцев, которых трудно отличить от беженцев. Отсюда следовала необходимость срочных превентивных мер к китайской диаспоре и укреплению границы. Мысли были не первой свежести. В 2012 еле отбились, чуть до ракет дело не дошло, а ведь там легкие гражданские беспорядки были, всего-то на несколько миллионов переселившихся. Даже рост производства не остановился. Нет, чтобы с ними в мире жить - надо доказать, что для них же самих любое телодвижение в нашу сторону просто убыточно. Что тогда и сделали.

- Поищи по другим каналам, что дельного говорят в сети, - и вот передо мною лица других комментаторов, наверное, столь же неподкупных. Они толково и профессионально распутывают интригу, приведшую к таким неприятностям для нанкинского клана. С этим все более или менее понятно.

На выходных, когда есть настроение, я вызываю к телевизору Премудрого Сверчка - помесь кузнечика с богомолом полуметровой высоты с умными фасетчатыми глазами, зеленовато-коричневым хитином, привычкой жестикулировать лапами во время разговора и 'курить' одну и ту же сигару. Собственных мозгов у него почти что и нет, это еще одна ипостась домового, но с ней особенно приятно говорить и спорить.

- Дальше что было? - другая пара енотовых лап, выглядывающих из белоснежных манжет, ловко ставит вторую перемену блюд.

- Блокада дорог в Италии.

- Давай, - придорожные служащие в который раз за этот год стояли на всех перекрестках крепкими озабоченными пикетами и размахивали плакатами. Их интересовала не столько зарплата, сколько условия работы. Боялись вытеснения андроидными роботами. Да уж. Никому от этого не уйти, если машина делает что-то лучше тебя, остается только поднимать лозунги экологической чистоты, идти в новые луддиты или гуманисты. Неважно, главное, что экономических аргументов у них почти что и нет.

- Там еще носорог был?

- Именно так, - картинка на экране услужливо меняется: расплодили таки шерстистого. Из нескольких оттаявших туш, раскопанных по случаю очередной заполярной стройки, выделили обрывки генетически цепочек, потом как-то слепили, склеили, подправили. И вот этот детеныш (носороженок?) вполне успешно ходит по вольеру и сосет молоко у приемной африканской матери. А обещали сделать еще пять лет назад.

- Вы закончили? - лакей, косясь на пустые тарелки, осведомляется обычным нейтральным голосом.

- Да - уволакивай все это.

Теперь надо хоть полчасика поспать, прямо тут, вот только переползу в кресло у камина и засну. Прикрываю глаза, свет послушно притухает, и на книгах мечутся только отсветы каминного огня. Медленно проваливаюсь в темноту (а между висками шевеление мысли: Памеженцева слишком паникует - надо будет ее остудить, пусть завтра-послезавтра что-нибудь попроще собирать будет).

Когда тихонько начинают бить каминные часы, еще не хочется открывать глаза, с периферии сознания выползает эта гаденькая мысль, что мы теперь не лучшие игроки, что нас можно почти что выгнать как тех служащих кафе, превратить в бледные безвластные тени. Так уже поступили с брокерами. Поблизости шевелится и ответ - надо быстрее работать, иначе нас сметут: какие-нибудь идиоты заиграются с ИИ и мы просто станем ему не нужны, вернее не всегда нужны, как борзые собаки требуются охотнику только на праздниках.

- Вы уже не спите? - чего ему надо, ах да, я же сам требовал.

- Не сплю.

- Вы желали решить сегодня некоторые финансовые вопросы? - глотка у лакея достаточно гибкая, есть даже подобие голосовых связок, но когда он слишком широко открывает пасть - видно черное небо, собачий язык и трудно понять, как он может членораздельно болтать. Достаточно смешно, хотя постоянно забываю об этом и каждый раз несколько секунд недоумения обеспечены.

- Да. Ставь сюда, - раскрытый ноутбук опускается на столик и демонстрирует состояние моих финансов.

Печалиться поводов вроде нет, но и особенно радоваться тоже. Я остаюсь государственным служащим, бизнесом заниматься по-прежнему не могу. Зарплата капает очень приличная, тактические расходы опасений не внушают. Вот только живу я в государственном домике и если попрут меня, то сбережений еле хватит на подобную хатку. И даже на нее скопить не удалось бы, отсеки меня от доли в разрабатываемых проектах. Кто допускает обычного служащего к доле в прибылях? Но капитализм принимает у нас порою головокружительные формы: работаем мы на государство, оно нам и оборудование, и охрану. Зарплату только слишком высокую платить надо, чтобы работники не разлетелись с секретами в клювиках, а на это всегда скупятся. Вот денежку от прибыли трудовой коллектив получает и делит между собой. При нужде нам бы и официально могли бы такие деньги платить или гайки позавинчивали бы совсем, сделали из института шарашку, - тогда сидели бы мы на обычных ставках. Но здесь нас в который раз выручает внешнее давление - чтобы сам дьявол не мог разобраться частная у нас лавочка или государственная и тем иск родной стране учинить, приходится господам чиновникам в народный капитализм играть.

Деньги, если их не вкладывать, имеют нехорошее свойство таять, поэтому сейчас меня интересовала покупка участка земли. Небольшого, с полгектара, туда должна ухнуть треть моих сбережений. Под пальцами щелкают клавиши и вот передо мной клочок площади Земли. Достаточно далеко от города и разных промышленных объектов, но коммуникации подведены. Поблизости уже сделали покупки еще три десятка человек из института.

Я верчу карту, просматриваю дополнительные данные, но внутренне уже согласен с покупкой. Сколько до этого думал над ней, сколько взвешивал все 'за' и 'против'. Это неизбежно - необходимо обзаводится атрибутами будущей жизни. Наверное, я сейчас похож на фараона, отдающего приказ доставлять первые камни к подножию пирамиды. Только фараоны мертвы...

- Да, я подтверждаю покупку участка, выводи бланки.

- Вот они, - на экране загораются стандартные формы договора о купле земли. Расписываюсь, ставлю отпечаток пальца, ввожу код. На самом деле это довольно безопасная процедура: меня прикрывают юристы института. Покупай я такой участок, как абсолютно частное лицо у совершенно непроверенной фирмы - необходимо было бы личное присутствие, документы на бумаге, живой нотариус и вообще все, что помогает уйти от информационного мошенничества. Сейчас это проще.

- Павел Иванович Круглецов? - половинка дисплея отразила лицо дежурного юриста.

- Да, это я.

- Вами совершена покупка земельного участка следующих параметров? - на двух половинках экрана вижу два одинаковых ряда цифр. Вот это надо просматривать внимательно - если будет ошибка, доказать что-нибудь кому-нибудь будет очень трудно.

- Именно так.

- Два часа назад введены новые меры безопасности. Завтра к вам подойдет человек из юридического отдела и удостоверит сделку. Это не повлияет на скорость ее оформления. Приносим извинения за неудобства, - половинка экрана становится матовой.

Безопасники чухаться не стали, быстро сработали. Теперь жди напряжения штатов - будут стараться побольше слов лично проверить. А ладно, черт с ними с этими мерами, привыкнем да и правда надо остерегаться (в левый висок стальным буравчиком ввинчивается идея, не новая правда, оттаявшая, - в корпуса надо ставить испарительное охлаждение, ergo, завтра первым делом откопать данные по хладагентам).

- Также требуется подтверждение вами очередных недельных расходов, - енот вежлив, но своего не упустит, - прошу ознакомиться.

- Так, что у нас здесь? - цифры стоимости электроэнергии, еды, запчастей. Крупных покупок я не делал, сумма привычных размеров, - Подтверждаю. Больше вопросов нет?

- Не имеется.

- Свободен.

Лакей попятился к двери, и вот его уже нет. У меня остается часа четыре бодрого времени, если я хочу завтра исправно шевелить мозгами. Может, немного дольше. Чем бы занять мозги?

- Домовой, фильмы, из тех что мне нравятся, какие появились в доступе? Если есть -прокрути анонсы.

- Есть доступ к четырем новым лентам, одна - отечественного производства. Фантастика, в ролях - актеры из указанного списка, соответствующие бюджеты и отзывы. Кроме того, одна комедия вышедшая десять дней назад - резко увеличено количество положительных отзывов, - на большом экране уже завывают какие-то мутировавшие чудовища, вот принц осовремененной внешности пытается сразиться с драконом, кто-то фехтует с роботом, отрубая у него проржавевшие сочленения. Но это сейчас проходит мимо меня, все какое-то незначительное, игрушечное.

- Комедия хоть по отзывам остроумная?

- По отзывам юмор не тонкий, огрубленный.

- Ладно, если через месяц будут продолжать хвалить - посмотрю, а сейчас что-то не хочется.

- Ваши распоряжения?

- Готовь симулятор, надо повоевать самому, - от эффекта лишнего созерцания, когда зрелища приедаются, есть только одно средство: поучаствовать в каком-то мордобое лично. Симуляторы родились из первых аттракционов виртуальной реальности. Нельзя сказать, что нынешние модели обеспечивают полную иллюзию? - много лучше это делают нейрофизиологи. Но 'биологам', как иногда называют любителей непосредственного подключения, для получения абсолютной достоверности надо ложиться в какие-то чаны, утыкиваться иголками, электродами и тому подобной амуницией. Или вообще носить серьезный нервный шунт. Утомительно и надо ехать в специальное заведение. А у меня к нейрошунтам легкое предубеждение, зарубка в памяти. На работе я пользуюсь облегченным вариантом, он дает только ощущение осязания и немного изображения - психологи не рекомендуют нам полностью терять контакт с реальностью, мы слишком часто ее искажаем, потому надо убеждаться в ее существовании.

Поэтому в игровой комнате стоит сфера диаметром в полтора моих роста, в которую можно забраться и повиснуть там на трех десятках подтяжек и упоров. Такими сейчас пользуются дети и старомодные геймеры. Иллюзия достаточно полная.

- Та игра с участием в банановой революции, когда замышляли разгром арсеналов, - даже самая умная машина не освобождает от необходимости делать заказ.

- Сетевой вариант?

- Именно! - компания людей не всегда приятнее электронных призраков, но сегодня хочется чего-то настоящего.

Когда влезаешь в костюм и пристегиваешься внутри симулятора - дается вводная: карта города, общее расположение правительственных зданий, удобное место для постройки баррикад и прочая атрибутика. Сознание проглатывает это почти на автомате и готовится к нырку в игру.

Внутри пыль, грохот, яркое заходящее Солнце бьет в глаза. Латинская Америка классического образца вековой давности с пальмами, колониальной архитектурой и лачугами. Самое начало переворота - люди ходят по улицам, собираясь в редкие группки, наряды конной полиции пытаются их разогнать. Город бурлит, но еще нет открытых выступлений. Смысл игры в том, чтобы возглавить ожидающееся выступление. Есть небольшая группа игроков и на той стороне, но по правилам их всегда меньше и они сильно ограничены в своих действиях. Победителем считается следующий, усевшийся в президентское кресло, но для этого надо потратить недели полторы времени. Можно играть и дальше, пробуя проводить реформы, преобразования, улучшать государство, но количество людей в этом варианте игры будет непрерывно уменьшаться, и если победитель не затеет очередной веселой чехарды, - скоро он будет править одними фантомами.

В принципе, можно хватать булыжник и кидаться на представителей власти, но тебя банально подстрелят, украсив твоими мозгами брусчатку или стену дома. Это подогреет ситуацию в городе на десятые доли градуса. Придется начинать все с начала с перерывом в несколько часов.

Можно встать на первый попавшийся ящик и начать говорить - пламенно, страстно, обличительно, - призраки поймут тебя, каким бы наречием ты не пользовался. Но и тут мало шансов на успех: при хорошем раскладе можно успеть собрать толпу в две-три сотни человек, потом будет выслан крупный отряд полиции. Не знаю, как работали настоящие полицейские или каратели, а эти безошибочно опознают игроков-бунтарей и стараются поймать именно их. Толпа же первые несколько часов твоей речи особо не стремиться тебя защищать - ты еще не стал ее кумиром, всего лишь очередной оратор. Необходимо собрать несколько митингов подряд, прежде чем ты приобретешь достаточную известность и сможешь повести за собой людей. На это тоже надо время.

Но ведь ты здесь не один человек! Игроки опознают друг друга и организуются. Когда игру начинает несколько сотен участников, немедленно образуется партия, там появляется вождь закулисные интриги, борьба и все необходимые атрибуты. Самые заядлые игроки имеют больше всего времени на интриги, они же и выбиваются в лидеры. Игра была начата три дна назад (я участвовал в начале), вчера смогли организовать забастовку, сегодня будут первые бои.

Интриг мне хватает по месту работы, и здесь предел моих мечтаний - руководство какой-нибудь боевой группой и маленькая приятная резня. Поэтому я сворачиваю на улицу сапожников, и захожу в мастерские старика Антонио, жму руки группе товарищей у входа и протискиваюсь вглубь. Ищу местного координатора.

- Ударник, ты насколько к нам? - координатор нашел меня первым, а Ударник - это мой псевдоним.

- На часок, потом оставлю аватару, я занят.

- Хорошо, идем к карте, - там он подробно объясняет мне, что под моим командованием будет милая компания человек из тридцати и нам надо по возможности ахнуть электричество в центральных районах. Вооружение слабое.

- На станцию не ходи, там минимум десяток живых 'синих' игроков, уже наладили оборону - огрызаются, сволочи. Постарайся порвать кабели или что-то в этом роде.

- Веди знакомиться, - делать нечего, буду воевать и с таким составом.

Немного карикатурные лица, чуть картинные лохмотья, но в целом все в пределах достоверности. Достаточно раскочегаренная компания местных пролетариев и крестьян из ближайших деревень с двумя винтовками, горсткой взрывчатки и грудой холодного оружия. Меня представляют.

- Товарищи, нет времени долго разъяснять, зачем мы делам все это, каждому и так ясно. Сейчас мы идем выполнять работу, а скорее совершать подвиг, жизненно необходимый для ... - я толкаю речь, особо не заботясь о ее содержании, просто необходимо завоевать хоть немного авторитета у группы, прежде чем повести ее в драку. После расплывчатого вступления полезно говорить о чем-то конкретном.

- Вот ты, - я указываю пальцем на ближайшего крестьянина с изрядно сточенным мачете в руках и боковым зрением читаю его данные, всплывшие из подсказки, - Антонио, ты возишься в земле по двенадцать часов в день, а твоей рубахе больше дыр, чем звезд на небе. Вспомни хороший костюм в котором ходит хозяин деревенской лавки?

- Черро-вдовец, - очередная порция сведений из подсказки, - Как долго ты прячешься от ростовщика, когда к тебе домой придут описывать имущество? Исчезни твои расписки и ты сможешь как прежде работать лудильщиком... - речевки-агитки удаются мне вполне прилично, и вот я уже вижу жажду деятельности в глазах моих временных подчиненных.

Следующий час мне очень весело. Мы пробираемся по каким-то переулкам, нам удается подстеречь и вырезать неосторожный патруль из трех человек (для куража ставлю хорошую музыку из последнего боевика) и убежать от карательного отряда (скрипят ремни сервомеханизмов). Пытаемся подобраться к электростанции, но там плотное кольцо охраны, которое могут прорвать только большие толпы. Скоро они появятся на улицах, но ведь надо обеспечить им предпосылки?

Я сверяюсь с картой электрокабелей, здесь они проложены подземно, спрашиваю у группы кто знает подвалы, коллекторы и тому подобную атрибутику? Выясняется, что есть такой ассенизатор со слишком маленькой зарплатой.

- Веди!

Место работы этого пролетария - типичные помойные ямы, совмещенные с лисьими норами, обрушивающиеся на голову от любого неосторожного движения. Я бы тоже взбунтовался. У единственного уязвимого места прокладки кабеля нас поджидает засада, но ее возглавляет неопытный игрок с противоположной стороны, и этих карикатурных гвардейцев выдает запах сигарного дыма, ощутимый даже через здешние миазмы. Хотя, наверное, у него старый костюм без имитатора запахов или более дешевый шунт. Мы разделяемся, половина группы обходит их боковыми ходами, на три четверти забитыми мусором, и нападаем с двух сторон. Короткая перестрелка и рубка при свете зажженных груд тряпья и включенных гвардейских фонарей. На этом деле мы теряем треть состава, зато теперь все вооружены.

Еще минута уходит на закладку взрывчатки, зажигание шнура и поспешное бегство. Взрыв, приглушенный и нестрашный за поворотами тоннелей, обдает нас чудовищной волной зловония. Снаружи уже темно, освещение города кануло в Лету. Слышны редкие выстрелы и где-то неподалеку начинается большой пожар - уже скоро состоятся серьезные бои. Окраины за нами, вряд ли здесь остались патрули - их оттянули к центру.

Я оставляю большую часть группы рядом с низом трехэтажной развалюхи, чуть более высокой, чем ее соседки и в компании двух призраков забираюсь на крышу. Пожары окружают кольцом центр города - начинается самое интересное, но чтобы принять в нем участие, надо остаться еще часов на пять-шесть. Для меня это слишком долго. Вызываю игровое меню, ввожу инструкции для аватары, наслаждаюсь последним взглядом на дело своих рук, после чего исчезаю из этой игры.

Несколько секунд вишу в сфере имитатора как куколка на стебле, не слишком хочется выпутываться и возвращаться к действительности. (В голове, как шарик подшипника в кастрюле, обкатывается идея - всплывают плюсы и минусы. Надо будет говорить с узловиками, Плата почти наверняка начнет корячится. Но разработки то почти целиком наши, другие сюда не совались. Выйдет прорыв? Сомнительно, ох сомнительно.)

- Домовой, романтический ужин в библиотеку через четверть часа, сейчас - душ! - пожалуй, это будет лучшая концовка вечера.

- Исполняю, - голос оттеняет топот моих ног на лестнице.

В библиотеке исправно горят свечи, Катя пытается что-то наигрывать на дудочке и полумрак колышется по углам. Подхожу к ней и мягким поцелуем прерываю звучание мелодии.

- Катя, хватит музыки, даже если я брошу работу и буду учиться днями и ночами, ты все равно будешь лучше. Идем к столу, - тарелки почти пусты, она деликатно кусает печенье, и нет того ощущения нереальности, противоестественности совместной трапезы.

- Павел, ты смотрел последний конкурс бальных танцев?

- Когда? Зачем? А почему это смотрела ты? - иногда программы чуточку прямолинейно понимают твои указания и надо доискиваться причин.

- Ты же сам сказал мне отыскать какие-нибудь новые танцы, - ее голос капельку обиженный, чуть капризно выдвинута нижняя губа, а голова склонилась набок.

- И ты нашла их именно там? Умудрилась откопать? А ведь здорово! Поздравляю! - мне действительно не приходило это в голову. Бурный всплеск радости в глазах на другой стороне стола.

Подмигиваю с самым заговорщицким видом

- Исполнишь сегодня вечером?

- А как же, но не неужели мой герой не расскажет мне какую-нибудь новую историю о своих подвигах, или анекдот, или поведает фантазию, чем заслужит мое расположение? - и следует лукавая усмешка.

- Ну... Мои подвиги столь многочисленны, запутанны и временами мало понятны мне самому, что рассказывать о них - неблагодарное занятие. Фантазии я выскажу чуть позже, вот анекдот, пожалуй, что и можно. Слушай: жила-была на свете одна фирма, которая всем все любила доказывать на примерах. Закон Архимеда - доказано Архимедом, а надежность нашей техники доказана нами. Закон соотношения зарядов доказан Кулоном, а надежность нашей фирмы доказана нами. И еще раз доказано. И еще раз. Вот только посетила их однажды фискальная служба, входят два офицера в кабинет к директору и говорят: 'Ваша фирма разорена - доказано налоговой полицией'. -

И опять звон серебряных колокольчиков, не слишком громкий и продолжительный - рассказывать анекдоты у меня получается плохо, сам знаю. Но настраивать программы на слишком большое почитание себя нельзя - начнется мания величия.

- Неужели нет более свежего или остроумного анекдота? -

- Увы, увы, с этим такая проблема, я не знаю, что и думать, - отодвигаю тарелку и сокрушенно развожу руками.

В ответ Катя рассказывает мне последнюю шутку Приставкина, дополняя ее мимикой, я вспоминаю еще что-то и под аккомпанемент раскатов хохота мы заканчиваем ужин, и движемся проторенным маршрутом в направлении спальни.

Такие вещи осуждаются церковью, но я атеист, при упоминании о них у некоторых брезгливо вытягивается лицо, но таких остается все меньше. Для такого холостяка, как я, это значительно удобней капризной любовницы, хотя и скучнее.

А вообще, это не ваше дело.

Глава 6. Грубый промышленный шпионаж.

Осень 2019 года.

'Аргус' - это весь штатный набор услуг по охране и обслуживанию Вашего дома, который предлагают 'Поместье', 'Слуга' и 'Привидение', но по цене в полтора раза ниже! Вы не верите?

Из рекламного объявления.

Поздним ноябрьским вечером к дому Адама Крампса, владельца пекарни традиционных рождественских коржиков, популярных в этом городе и ближайших окрестностях последние две сотни лет, подошел человек, весьма на него похожий. Случайные взгляды, брошенные на него соседями, привели их именно к такому мнению, а зрачок полицейской видеокамеры, обозревавшей улицу, тоже не сообщил в диспетчерскую ничего тревожного. Поднеся к объективу 'Аргуса' брелок и продемонстрировав ему свое лицо, человек спокойно прошел в дом.

В прихожей, только захлопнув дверь, он пошарил у себя за пазухой, издал довольно громкий скрежещато-чмокающий звук, после чего запасы жира тучного Крампса распахнулись на нем, будто пальто чрезмерной толщины, открыв поджарую фигуру. Робот-лакей, с обвисшими усами отставного сержанта и оловянными глазами, равнодушно стоял у стены. После того как человек прошел в ванную, снял парик, стянул маску, он уже никак не мог считаться похожим на пекаря рождественских коржиков, булочек и пышек. Верхняя одежда осталась там же.

- Оплачен последний заказ на партию макового семени - зашептало в ухе незваного гостя.

- Хорошо, открой ход в пекарню, - голос у него был глубокий, сильный.

Засим взломщик прошел в гостиную, где на основном блоке 'Аргуса' сидела неприсущая ему насекомообразная конструкция, посмотрел на нее, прищелкнул языком. Спустился по лестнице, преступив через остывающее тело хозяина дома и остатки посылки, разродившейся в руках незадачливого получателя той самой странной металлической конструкцией, и вошел в полуподвальную пекарню.

Низенькое помещение со сводчатыми потолками, выстроенное под старину и оформленное в мрачных тонах, не блистало архитектурным вкусом: аляповатые витражи на узких окошках под потолком, мерзкая краска на стенах и рельефный кафель на полу. Пекарское оборудование грудой выщербленных и замасленных металлических граней высилось по центру. У стенки на стеллажах были сложены мешки с мукой, привезенные за полчаса до получения посылки, - экстренный запас на предпраздничные недели безостановочной работы линии.

Выпростав из-под костюма наголовный монитор и сверяясь с его показаниями, человек, избегая поднимать мучную пыль, вспорол единственным пекарским ножом семнадцать нижних мешков. Через несколько минут груда затянутых в полиэтилен пеналов, многогранников и стержней лежала на рабочем столе пекаря. Снятие с них оболочек заняло у человека еще одну минуту. Он задумчиво и неторопливо несколько раз опустил кулак на крышку стола, извлек из-за пазухи индивидуальный органайзер и, прижимая его к предметам на столе, полностью активизировал системы всех роботов.

- Общий тест бригады, - произнесли губы гостя, и органайзер в его руках засверкал, затрещал и несколько раз дернулся.

- Первый, второй... ...семнадцатый, - раздались щелчки в его ухе и одновременно на экране прошла вереница изображений.

- Выход на исходную.

Дотоле почти неотличимые от слитков металла, конструкции расцвели глазками объективов и сочленениями манипуляторов. Человек довольно усмехнулся, но тут же выругался - рухнули сложенные у стены мешки с мукой. Пришлось подняться в гостиную, благо теперь его присутствие у аппаратов было необязательно.

Очевидно, у человека был некоторый запас времени, поскольку развалившись в кресле хозяина и рассматривая его семейные фотографии, он начал вспоминать.

Легко ли ограбить какой-нибудь научный центр или лабораторию в наше время? Это зависит от соотношения денег, вложенных в его защиту и ее преодоление. Только и всего. Таланты взломщика-одиночки, романтически настроенного карманника и любого специалиста любой разведки мира тут бесполезны. Методы активной охраны и обороны центров высоких технологий пресекают все индивидуальные действия, самые отчаянные и героические усилия одиночек или плохо оснащенных команд.

Соглашение с местными 'органами', небольшая пропагандистская компания среди жителей - и район в несколько квадратных километров вокруг центров берется под круглосуточное наблюдение. Любой чужой немедленно берется на карандаш. Все подземные туннели, не говоря уже о надземных дорогах и просто границе зоны, становятся статьями баланса в непрерывных подсчетах прибывающих и убывающих транспортных средств. Щупальца легального контроля выбрасываются и за пределы зоны. Биография, семейное и отчасти финансовое положение каждого из жителей зоны многократно проверены и периодически перепроверяются. Лишь два недостатка есть у этих дальних подступов: то, что тут вообще живут люди (безлюдные местности плохо совместимы с хорошей инфраструктурой, да и просто редки), и то, что за людьми в них не ведется круглосуточное наблюдение (постоянное вмешательство в частную жизнь людей стоит слишком больших денег). По всем этим причинам даже потрогать ограду лаборатории - задача не из простых. Внутри же ограды ни муха, ни комар, ни даже плохо отличимый от песчинки клоп не могут существовать без проверки. Человек там вообще загодя считается потенциальным вором и шпионом - сотрудники частной жизни не имеют в принципе, интимнейшие моменты их бытия известны контролирующим программам, и по этой причине они неблагодарный объект для шантажа и подкупа.

Однако, когда против этой системы и этих денег выступают их конкуренты, действующие в той же весовой категории, - шансы уравновешиваются. Из небытия возникают планы зданий и расписание работы персонала, биографии работников и схемы коммуникаций. В результате разглядывания и прощупывания в несокрушимой броне защиты обнаруживаются если не щели, то каверны. Это такие мелкие слабости, прорехи и недочеты, которые со всех сторон прикрыты сплошной стеной предосторожностей и страховок: выпивает ответственный сотрудник, уцененные вентиляторы в малозначимой лаборатории, секретарша главы службы безопасности от волнения может прищелкивать языком. Внешнее воздействие может превратить эти каверны в единую щель. Слишком малую для человека, в нее не протиснется ни один Джеймс Бонд, но достаточную для автоматов.

По этой причине отпала необходимость в примитивных взломщиках сейфов, классические хакеры стали бесполезны из-за изолированности внутренней сети. Но автоматы обладают еще слишком малой степенью автономности, особые проблемы со связью на большие расстояния - трудно общаться в режиме радиомолчания. Приходится поддерживать связь посредством ультразвука, лазерных лучей, чуть ли не стука морзянки по стенам и всего того, что не засекается немедленно пеленгаторами. Поэтому человек-взломщик стал оператором во главе группы роботов - авангарда куда более многочисленной команды, готовящей прорыв.

- Вода спадает - прошелестело в ухе человека. Это означало, что на вид совершенно естественные причины некоторое время назад вывели из строя водопровод, питавший лабораторию. Вода из трубы была сброшена, и ремонтные бригады начали заделывать кусок трубы, вырванный потерявшей управление служебной тележкой, обычно развозившей тяжелые грузы по зданию водонапорной станции.

Коммуникации дома пекаря обладали тем фатальным для него качеством, что сообщались с местными сетями трубой достаточно большого диаметра. Удалить задвижку для столь приспособленных к шпионажу механизмов, было делом нескольких минут.

- Соблюдая очередь, пошел.

На экране появилась перспектива мокрых и ржавых внутренностей трубы, аккуратных сварочных швов и ответвлений. Очередь механизмов втягивалась в нее, оставляя за собой крошечные световые маяки. На том же экране выделилось отдельное окно с многоцветной, усыпанной буквами и пиктограммами, картой коммуникаций.

- 12 метров до поворота Е. Группа на месте, - сообщил шепот еще через несколько минут.

Разумеется, вскрыть задвижку внутри здания было невозможно: весь внутренний объем помещений находился под наблюдением - программа системы безопасности забилась бы в истерике, увидев, что из крана выползают металлические жуки размером с ладонь. Но за 7 лет до этого, когда здание строилось молодой и очень амбициозной компанией - на взлом все еще шли люди. Поэтому длинные 'пещеры' в стенах, образованные пустотами в литых блоках, едва достаточные для того, чтобы протиснуть в них кулак, показались всем относительно безобидными. Водопровод перед счетчиком и началом разветвлений проходил через одну из таких стен.

- Вскрывай. -

Шедший в колонне первым автомат, теперь более других похожий на богомола, поднял свои передние 'лапы', и начал обрабатывать ими поверхность трубы. Еще через две минуты он пробил внешнюю теплоизоляцию. Человек в гостиной сощурился - на экране отразились сероватые извивы бетонных углублений.

- Семнадцатый остается у трубы. Остальные - наверх.

Смена кадра показала паукообразный автомат, придерживавший вырезанный кусок трубы на случай сброса воды из внутренней системы. Потом - бесконечное мелькание полузакрытых цементными перемычками щелей. Колонна трижды упиралась в тупики.

- Разделиться. Каждый ищет путь наверх самостоятельно.

Следующие полтора часа прошли в бесконечных сменах кадров, поисков проходов, выходов из тупиков, попадания в новые тупики. Несколько раз богомолу приходилось прогрызать тонкие перегородки. Оператор недовольно кусал губы - энергоресурсы автоматов были ограничены. На маленьком экране была уже целая карта лабиринта этих извивов, но ни один из них пока не вел к цели.

Насколько же легче было бы украсть информацию, удивлялся про себя оператор: перекупить родственников сотрудника, влезть даже во внутреннюю закрытую сеть. Информация обладает свойством размножаться и просачиваться во все щели, она буквально липнет к пальцам. Но сейчас надо украсть вещь. Эти идиоты и недоумки - узловики вкупе с архитектоником, все эти конструктора с головокружительными окладами и премиями, при одних слухах о которых хочется стать предателем, эти высоколобые головы из центра, ведавшие распределением и добычей информации, решили, что кусок оборудования сам по себе расскажет столько, что не придется тратиться на подкуп десятков людей. А мне теперь надо рисковать.

Наконец, объектив камеры богомола уперся в частую металлическую решетку, выступающую из сплошного бетона стены. Координаты, высчитанные машиной по количеству шагов роботов, совпадали с целью.

- На месте.

- Перестраивайтесь. Седьмой, пятый и двенадцатый - на нейтрализацию. Тринадцатый и следующий ищут выходы сигнализации.

Внешние стены интересовавшей их комнаты были стенками железобетонного сейфа. Первая группа автоматов начала разрезать арматурные прутья, а остальные, чей облик в наибольшей степени напоминал червяков и змей, уползли в разных направлениях по невозможно узким щелям.

Еще час ушел на разрезание прутьев и выемку бетона. Седьмой и пятый автоматы истощили батареи - их сменили шестой и восьмой. Оператор тем временем руководил внедрением в систему датчиков, окружавших комнату. Он заметно нервничал: отирал пот с лица, отрывисто и резко отдавал команды. Пальцы его стучали по органайзеру, а тот издавал щелчки и скрипы, напоминавшие песню дельфина. Когда все закончилось - он расстегнул воротник. Передачу сигналов из комнаты целиком контролировала компания роботов, райское яблоко лежало на ладони незваного гостя, - оставалось только сжать пальцы и сорвать его.

- Вскрыть внутренние панели комнаты.

Второй автомат выдвинулся вперед и исполнил роль консервного ножа, попутно выставив голографическую имитацию вырезанного куска панели. На экране отразился бешеный темп анализа внутреннего содержания комнаты: источники теплоты, работающие электрические цепи, возможные неучтенные линии сигнализации. По истечении минуты анализ закончился - все было чисто.

Человек осмотрел изображение центрального стола - опытный образец прибора, который его так интересовал, красовался среди вторичных устройств, как шейх в окружении своего гарема. Глаза его радостно сузились, а пальцы стиснули органайзер, будто это была рукоять пистолета.

- Первый, третий и четвертый - вот объект. Вскрыть корпус.

'Богомол', 'блоха' и 'паук' исполнили приказание.

- Изъять этот, этот и этот узлы, - курсор на экране исполнял роль указки.

Образец был включен, но теперь не решал никаких задач. Четвертый автомат остался имитировать его работу. Первый и третий втащили узлы в дыру и отдали их оставшимся автоматам - те были просто контейнерами с ножками.

- Возврат на исходную. Быстро сваливайте оттуда!

Человек сложил пульт в карман и пошел в ванну становиться неудачливым пекарем. С наложением последних мазков остатки группы подходили к пекарне.

- Образцы в гостиную. Первый - туда же. Нулевой - вызови такси.

В гостиной 'пекарь', чьи запасы жира еще не облепили его фигуру, посмотрел на себя в зеркало.

- Однако, уважаемый, ты выглядишь, как потрошеная свинья, - эхом прошуршало у него в ушах и нельзя сказать, был ли это ехидный комментарий его подсознания или прощальная шутка 'нулевого', запрограммированного на такие товарищеские подначки. Незваный гость тревожно оглянулся, минуту прислушивался к звукам дома, потом пожал плечами. В гостиную вползли перепачканные ржавчиной и мукой автоматы и раскрыли перед ним свои драгоценные потроха. Он рассовал все четыре узла по карманам своей экипировки и запахнулся.

- Машина ожидается через четыре минуты, - дал ответ 'паук', парализовавший домашний компьютер.

Человек отдал последние указания, раскусил какую-то капсулу из кармана и пошел к выходу. Контрольные системы зафиксировали полуночный выход не слишком трезвого пекаря из дома. Таксисту он назвал адрес ближайшего питейного заведения совмещенного с дешевым круглосуточным 'массажным салоном'. Часто посещаемый им адрес, находящийся вне зоны контроля.

Иллюзия начала разрушаться в четыре утра: авария была ликвидирована и водоснабжение переключено на нормальную схему. Подвалы пекарского дома начало затапливать почти сразу, одновременно пекарня загорелась. Контрольные программы лаборатории зафиксировали недостачу в количестве получаемой лабораторией воды и выбросили первый красный флажок. Семнадцатый держался еще четверть часа - и вода пошла в пустоты стен. Без десяти пять она нашла дорогу в комнаты на уровне второго этажа. Спустя пять минут была объявлена общая тревога по центру, забегали люди и охранные роботы, замелькали изображения на контрольных камерах. Меньше чем через минуту обнаружилась пропажа - оставленные машины уже не могли имитировать порядок в лаборатории, а раз так - там начался пожар и возможные улики обращались в пепел с максимальной поспешностью.

Пожарные потушили остатки пекарни к шести утра - не успевшая промокнуть мука плохо сочетается с огнем и от традиционного семейного предприятия, уже четвертое поколение существовавшего в городе, только стены и остались. Рядом с пожарными кружились андроиды и дипломированные спецы корпоративной службы безопасности, но эта скромная стайка бледнела на фоне той вьюги, что бушевала в основном комплексе. Внутри периметра наблюдения от чрезмерного усердия провели несколько обысков. Впрочем, это было сделано скорее по привычке - сотни роботизированных, обычно не докучавших горожанам своим вниманием, расползлись по канализации и подвалам

К восьми часам служба безопасности реконструировала схему проникновения. Красивые картинки на экранах подробно объясняли людям, что произошло, поминутно дополняя свой рассказ только что высчитанными подробностями и принесенными фактиками. К десяти ответственный за безопасность служащий подал в отставку. Это не было таким уж обязательным поступком - личных промахов он не совершил, просто прогресс скорчил компании свою очередную гримасу. Но этот человек, до той поры чувствовавший себя почти спокойно в любых ситуациях, вдруг потерял уверенность в привычных вещах. Даже стена, такая прочная и надежная, вдруг оказалась дорогой для его противников, средством проникновения, это слишком давило на его сердце. Такое бывало и раньше - устаревали приборы, конкуренты перевербовывали лучших сотрудников, технологии оказывались вредными пустышками. Все это были сложные вещи или люди, тоже не из самых простых - стена же, вещь элементарная, если предает она, значит меняется мир. Он не заметил этого, прозевал. Безопасник счел это признаком старости, деньги у него были, и он решил больше так не напрягать свою нервную систему.

В полдень его приемник, отдал первые распоряжения: закупить новую сигнализацию, залить бетоном все щели в стенах, установить контроль внутренностей труб, и, самое главное, взять всех обитателей зоны под тотальное наблюдение. Проще давать взятки правозащитникам, чем терпеть убытки от краж. Он был еще молод и весь мир казался ему набором нерешенных задач, к которым можно подобрать ответы.

Глава 7.Deus ex machine

Май 2024 года

Deus ex machine - в античных пьесах неожиданно появляющаяся посторонняя сила, распутывающая положение.

Энциклопедический словарь.

Но едва они схватили зловещую фигуру, застывшую во весь рост в тени часов, как почувствовали, к невыразимому своему ужасу, что под саваном и жуткой маской, которые они в исступлении пытались сорвать, ничего нет.

Э. А. По. Маска красной смерти.

Он медленно шел к лифту, ища плевательницу. Вот и она - он избавился от надоевшей жвачки, вздохнул, и вызвал кабину. День начинался хмуро, вяло и неинтересно. Накануне любимая команда по кёрлингу опять проиграла. Студентки прицеливались, толкали рукоятки, работали щетками - приятное зрелище. Но как он ни кричал в дисплей, как ни молотил кулаками столу, желтые камни не желали становиться в дом. Это стоило ему толики поставленных денег и он засиделся у экрана.

Но у порога фирмы нельзя выглядеть унылым. Стандартная улыбка, расправленные плечи и блеск в глазах - работать надо всегда красиво.

- Доброе утро, мистер Иеремия, - приветствовал его швейцар-охранник. Вообще-то этот андроид был частью фирменной сети и аккуратно фиксировал все опоздания, но эта его роль искусно маскировалась неизменной вежливостью, готовностью открыть дверь и шикарным мундиром (настоящее изделие середины прошлого века, гордо сообщал он всем любителям поболтать).

- Конечно доброе, кто ему позволит быть злым? Для меня ничего нет, Арчи? -

- Нет, сэр, - по крайней мере, андроиды еще не смотрят на тебя так, будто ты задолжал им месячную квартплату.

'Фирма 'Аргус' - лучшая в Джерси-сити по контролю и ревизии ваших сетей. Полная конфиденциальность - наш девиз'. Наклейки с этой рекламой всегда маячили перед посетителями и работниками. Ненавязчиво, скромно, почти незаметно, но открыть внутри офиса глаза и не прочесть рекламного слогана, было невозможно.

Иеремия до сих пор не знал кто такой Аргус, или что это такое, хотя работал здесь третью неделю. Работал ни шатко ни валко, и управленческие программы в компьютере менеджера давно занесли его в графу 'безынициативных'. Не то чтобы он был глуп, необразован или рассеян. Он был просто ленив. Его не гнала вперед мечта о деньгах и славе. Зачем? На милые его сердцу, скромные развлечения денег хватает и всегда останется чуточку зелени сделать ставку в тотализаторе. Физиономия, достаточно симпатичная от рождения, и чуточку наглости всегда обеспечивали ему общество девчонок. Родители уже перестали доставать душеспасительными разговорами, хоть делали все, чтобы его поведение стоило им не так дорого, как раньше. И у него почти всегда есть свободное время. Чего еще хотеть от жизни?

Когда в бюро трудоустройства ему выдали очередной список возможностей, он выбрал самую непыльную. В результате уже какой день только тем и занимался, что сверял колонки цифр, какие-то идиотские геометрические фигуры, которые на экране выдавала ему машина, иногда приходилось одевать очки и навещать виртуалку, чтобы переговорить со всегда безукоризненно одетыми людьми о ничего не значащих мелочах. Он работал 'человеческим фактором' - предполагалось, что его интуиция поможет отловить те маловероятные ошибки, что пропустят контрольные бухгалтерские программы.

Но самым неприятным для него моментом в работе, были личные встречи. Во избежание малейших возможностей грандиозных афер, 'Аргус' настаивал на свидетельствах, не передаваемых по информационным сетям. Это был особый пункт в перечне его услуг, 'частичка теплоты и личной заботы, которой так не хватает в наше время' - настаивала еще одна рекламная строчка, на этот раз прикрепленная над его рабочим местом.

- Мистер Иеремия, у вас сегодня запланировано обследование следующих объектов, - персональный надсмотрщик-напарник вежливым деловым тоном сообщил ему о начале рабочего дня.

- Я понял, Генри, начинаем, - даже в кресле нельзя нормально посидеть, возмущался он про себя. Даже глаза не закроешь, ну что за дела.

Это было самым обидным - за работой 'человеческого фактора' тоже следила машина. И если она считала, что зрачки объекта недостаточно долго задержались на проверяемой строчке - ему набрасывали штрафные очки. Даже предметом роскоши быть нелегко, ему тоже приходится напрягаться.

- А не свалить ли мне отсюда к чертовой бабушке, - бубнил Иеремия себе под нос, механически рассматривая колонки цифр их геометрическое воплощение, - Тридцать дней пройдет и свалю. На пособие три месяца жить можно.

Подобные разговоры он заводил уже недели полторы и они ни для кого не были секретом.

Минут через пятнадцать такой работы экран осветился тревожными оттенками.

- Обнаружено мошенничество низшего уровня, требующее человеческого досмотра, - вежливый голос сообщил о небольшом разнообразии в ожидаемом зрелище.

- Хорошо, посмотрю.

Лучше бы он уволился за пятнадцать минут до этого сообщения. Ну походил бы пару месяцев на курсы повышения квалификации, посидел бы на урезанном пособии или на повышенной стипендии. Все это кончилось бы для него значительно меньшими неприятностями.

Контрольная программа потревожила один из кластеров сети, занятый искусственным интеллектом. Этот интеллект пропустил первый удар бухгалтерской программы - он еще просто не знал о таких методах проверки, никогда не сталкивался с такими приемами анализа. У него ушло двадцать минут на полное закрытие пробелов в знаниях по этому вопросу, после чего он начал действовать.

Иеремия, только подбиравшийся к концу отчета по стандартному расследованию воровства компьютерного времени, увидел как на дисплей вывалилось новое задание - о личном посещении.

- Офис в Глория -хаусе, Осенняя улица 32.

- Опять разговаривать с пиджаками? Ну хоть проветрюсь, - он подхватил со стола органайзер, поправил рубашку на округлявшемся животе, махнул рукой Арчи и прошел к лифту.

Приходилось пользоваться служебным транспортом, изукрашенным рекламой не хуже офиса. Единственно то, что шрифт у нее был очень мелкий, иначе дорожная полиция за отвлечение других водителей выбивала штрафы. И зачем, спрашивается, если почти все другие водители автопилотам доверяют?

Чмокающий звук неясного происхождения разбудил патрульного, одиноко подремывавшего с открытыми глазами в своей машине за квартал от цели визита Иеремии. Полицейский потянулся, тронул кнопку на пульте и машина потихоньку двинулась вперед.

'Человеческий фактор' на службе финансового контроля подкатил к Глория-хаусу, и в нерешительности стоял перед входом. Органайзер вдруг выдал номера офисов, разнесенных по разным концам здания.

- Это же никуда не годная организация! Так, подам жалобу - может даже выбью компенсацию! - если добровольное увольнение происходило раньше срока, но при смягчающих обстоятельствах, пособия не снижали.

Чехарда на экране сменилась указанием подождать несколько секунд. Иеремия поискал чем бы заняться и увидел лотерейный аппарат в двух шагах от входа.

- Почему бы не расслабиться? - он подошел к окошечку и скормил ему несколько долларов с кредитной карты.

- Внимание! - рявкнул голос в машине полисмена, - Обнаружен беглец! Вооружен, опасен, при побеге убил трех человек. Стрелять на поражение! -

Экран дисплея выдал череду фотографий Иеремии в тюремной робе и со зверским выражением небритого лица. Снизу развернулся длинный список его прегрешений. Полисмен не стал вчитываться и рванул из кобуры табельное оружие.

- Вы выиграли патриотический сувенир 'Старый ковбой', - радостный голос лотерейного автомата сопровождался впечатляющей иллюминацией и шелестом открывающейся заслонки. Иеремия протянул руку в призовой ящик.

- Руки за голову! - рявкнул полисмен. Он не был любителем пострелять в человека. Это, однако, не помешало ему взять подозреваемого на мушку.

- Что? - не понял Иеремия, поворачиваясь к нему лицом и вынимая руку из ящика. А в ней был игрушечный кольт. Правда, он выглядел совсем как настоящий, так же блестел в солнечном свете и щетинился вороненым дулом.

Полисмен нажал на курок, и в груди Иеремии вдруг сделалось очень пусто. Он удивленно посмотрел на полисмена, потом на свою руку. Понимание осветило его взгляд, но набегавшая темнота помешала ему извлечь уроки из своих ошибок.

- Господи, неужели я его убил? - зубы полисмена начали выбивать чечетку. Вообще-то парализующая пуля не должна обрывать жизнь человека, но сердце Иеремии не было самым прочным органом в его организме, для него такой шок был смертелен, о чем ленивого любителя кёрлига еще полтора года назад предупредил врач.

Искусственный интеллект в лихорадочном темпе зачищал ситуацию. Дисплей в патрульной машине мигнул и отразил уже не лицо Иеремии, а действительно опасного уголовника, на самом деле оборвавшего не одну человеческую жизнь, который имел не так много общего со своим незадачливым двойником. Система в офисе 'Аргуса' вдруг забыла о важном поручении для нерадивого работника. Не было никакого требования личной встречи, да и мелкого мошенничества не было. Контрольная программа вообще не занималась этой проблемой. Иеремия маялся своей обычной рутиной, после чего покинул офис по собственной инициативе. Вульгарный прогул, который стоил ему жизни.

Зачем вообще было его убивать, почему не ограничиться простым отвлечением от рабочего места, ведь за час или два оправданной отлучки этот трутень наверняка забыл бы все подробности. Но что может быть надежней молчания мертвеца? Беглый искусственный интеллект колебался доли секунды и, честно говоря, судьбу ленивого работника решили десятые доли процента в анализе подпрограммы.

Ситуация почти разгладилась, приняв все черты обычного несчастного случая. Полицейский инспектор, разбиравший дело спустя сорок минут, отправил его копию на соискание премии 'За самую глупую смерть года'.

По счастью государство порой учреждает программы, следящие за самыми неожиданными и нелепыми вещами. Час спустя подробный анализ ситуации висел на экране некоего специалиста, имя которого не так важно. Его можно именовать Николасом. Здесь тоже сработала программа, случайным образом указавшая на эту смерть в череде других, не менее нелепых. Он разложил этот случай на составляющие, покрутил их и так и эдак, задумался. Это могло быть идеальным устранением делового конкурента, нелюбимого родственника, чересчур осведомленного журналиста. Но личность Иеремии была столь ничтожной, что ради него не стоило и передергивать затвор пистолета.

Николас просмотрел жизнь покойного за последние несколько дней буквально под микроскопом, но ничего подозрительно не обнаружил. Вот только почему он вышел из офиса? Куда шел? С предметом его работы все было идеально чисто. Но Николас все же отыскал щель в панцире сотворенной легенды. Замена файлов и подчистка сведений была проведена ИИ аккуратнейшим образом, даже количество ошибок на тысячу строк файла было соблюдено. Вот только стиль упаковки этих файлов был немного другим. Еще одна мелочь которой не успел научиться молодой разум, и которую он постигнет так скоро.

Что теперь мог предъявить специалист коллегам кроме тени своих подозрений? Его бы засмеяли в любом другом учреждении, здесь же интересовались всем необычным, ведь за необычным может скрываться тайна, так соблазнительная для любой конторы. К тому же возникли неприятности известного рода на фондовой бирже.

Не слишком приметные люди навестили патрульную машину, прихватив с нее носители информации. Под видом какой-то инспекции изъяли почти все рабочее место Иеремии. Обыскали Глория-хаус. Тень подозрения обрела вес - на жестких носителях остались следы файлов, не значившихся в регистре машины. Так что человеческий фактор сработал. Довольно глупым и нерациональным образом, но он выдал сигнал тревоги. Это был повод ввести в действие артиллерию среднего калибра. Следственные программы обшарили тысячи адресов, обнюхали целые сектора в сети. Что-то находили, но след постоянно рвался. Например, странные файлы, непонятные транзакции могли вести к некоей фирме. Но ее документация ничего не сообщала, и что характерно, ее персонал в принципе не мог ничего знать. Ну откуда могли стать известными в скромном предприятии по очистке выгребных ям и мелкому ремонту канализации результаты недавно учрежденной лотереи? За полтора часа до розыгрыша? Ни фирма целиком, ни кто-то из ее работников в отдельности даже теоретически не мог пронюхать об этой афере. В других местах находили другие странности, но это тоже были следы, которые никуда не вели.

Когда другая специалистка, ее можно именовать Паолой, доказала, что этот почерк совпадает с почерком ребят, тряхнувших Нью-Йорскую фондовую, в бой вошла тяжелая артиллерия.

В кабинете, обставленном желтоватой резной мебелью, хорошим оборудованием и увешанном модернистскими голограммами, собрались несколько человек, очень тесно связанных с информационной безопасностью государства. После не слишком долгих приветствий и сообщений о последних новостях, перед ними встали вопросы, свойственные немного другой аудитории.

- Кто виноват? Что делать?

С первым вопросом особых сложностей не возникло. В левом углу заворочался бородатый черноглазый субъект, самой разбойничьей внешности.

- Это умники из Новой Чикагской Информационной Академии. Они сделали заготовку, которая может три четверти того, что продемонстрировали наши невидимки. Из состава группы, которая занималась этим, никто не пропал, но на подозрении два человека. С ними работают, - он пошевелил пальцами, отчего-то став похож на выпущенного по случайной амнистии убийцу.

Ситуация понемногу вырисовывалась. У ребят, витающих среди формул, не вылезающих их виртуалки и почти ничего не смыслящих в реальной жизни, увели новую разработку. Не первый и не последний раз. Вот только разработка эта чрезвычайно ценная и дает своему хозяину неоценимое преимущество - все равно, что пулемет в семнадцатом веке. Но ведь эти люди привыкли играть в самых необычных ситуациях, и знали, что даже мамонта можно уложить перочинным ножиком - надо всего лишь подрезать ему сухожилья.

После часовой перебранки во вспышках голограмм, дальнейшая перспектива разъяснилась с необыкновенной четкостью и ее озвучила сухощавая пепельноволосая дама трудно определимого возраста.

- Во-первых, пройти по каждому следу, выдрать все элементы до последнего, но выйти на кластеры, где сейчас вылеживается ИИ. Этим займется подразделение 146. Во-вторых, подойти с человеческой точки зрения: кто мог украсть, как он это сделал, где его можно найти. Это по части сыскарей. Только не слишком усердствуйте, ребята. В-третьих, надо как можно быстрее приспособить ту модель, что есть в нашем распоряжении под наши нужды, - она улыбнулась сухой улыбкой пустынной ящерицы и села на свое место.

И они действительно развернули бурную деятельность. Больше всех не повезло коррумпированным сотрудникам. С ними поговорили мягко, не нарушая законов о запрете на членовредительство, но применили немножко химии, немножко гипноза и очень много психологического давления. Адвокаты, конечно, получили к ним доступ, но одновременно получили перечень своих прошлых грехов. И, вообще, здесь были серьезные государственные интересы. Если не придавать делу огласки, то демократия может помолчать. Она делает такие уступки закону не слишком часто, но когда она их уже сделала, сама же заинтересована в тишине и огласки не допускает.

Естественно, морально неустойчивые специалисты, тряся бледными губами и ежесекундно утираясь платками, рассказали все что знали, и даже все о чем только догадывались. Результаты были не слишком впечатляющими - можно было только ухватить самый кончик тигриного хвоста. Хотя при желании профессионалы могут обратить даже этот предмет в бикфордов шнур, по которому огонек разоблачения подбирается к личности злоумышленника.

Отыскались изображения недобросовестных партнеров, так нагло и банально обманувших ученых. Всплывали их имена и фамилии. Хорошо подкованная в высоких технологиях и оснащенная по первому разряду шайка. Трое женщин и двое мужчин, у всех университетское образование, и у четырех - их два. Один бизнесмен, двое инженеров, двое университетских книжных червей. Трое из пятерки много лет состоят в дружбе. Они явно состоятельны, но личная жизнь не заладилась: неразделенная любовь, разводы, проигранные по судам дети. До этой операции с криминалом общих дел не имели. Но саму операцию явно готовили не один месяц - в их брошенных квартирах нашлась масса косвенных улик, вроде литературы по конспирации, терроризму и пепла от сожженных дисков. Все сделали почти чисто, и после активной фазы изъятия программной заготовки смогли качественно раствориться на просторах от Атлантического до Тихого океана.

- Они знали, зачем шли. Хотели сорвать банк и, судя по всему, это сделали, - вынес заключение чернобородый охотник за людьми, - их надо брать и брать быстро, пока они не залегендировались и не стали лучшими друзьями своих новых соседей. Тогда их не достать.

Охота продолжилась с еще большим энтузиазмом.

На информационном фронте дела обстояли не так хорошо. ИИ переигрывал узконаправленные программы. В дело бросили десятки специалистов, и не каких-нибудь набранных по случаю пятнадцатилетних мальчишек, накурившихся марихуаны, и не пятидесятилетних стариков с замедляющимися рефлексами и стереотипными приемами работы, а людей в расцвете сил и знаний. Вычислительные мощности, поставленные под их начало, могли впечатлить кого угодно. Но все что им удавалось - это с опозданием на несколько часов вскрывать маскировочные действия ИИ.

Хорошо хоть новый игрок не появлялся больше на бирже и не устраивал там серьезной головной боли. Наверное, он быстро учился и не хотел устраивать такую шумиху.

Собственную модель запустили бы и быстрее, но двое арестованных или задержанных, или временно приглашенных спецов (формулировки менялись в зависимости от степени открытости разговоров), были ведущими в своем отделе. Оставшиеся запросили неделю на полное устранение всех шероховатостей.

- Послушайте, господа из АНБ или еще откуда, мы шли к этому открытию столько лет, а вы требуете от нас завершить его в три дня? Это смешно! - они улыбались с видами гениев, которые еще пару веков могут доводить свое творение до совершенства.

Смеяться этим самоуверенным гениям отсоветовали. Сделали это настолько убедительно (никаких антигуманных личных угроз от лица органов, только перспектива мелких неприятностей для Академии, а уж та позаботится), что они и не подумали возражать.

Прошло всего три дня с того мгновенья, как в полный рост встала проблема на Нью-Йорской фондовой и пять дней со смерти Иеремии. В тот день наметились первые сдвиги.

Скромный работник Николас, сейчас временно скакнувший на две ступеньки вверх по служебной лестнице, беседовал с подтянутой дамой, председательствовавшей на достопамятном заседании. Встреча предполагала награждение одной из тех блестящих и прихотливо украшенных медалек, которые за их дешевизну так любит начальство, и одаривает их подчиненными со значительным видом. По этой причине она была личной и проходила в одном из внутренних кабинетов тех циклопических зданий, что обожают строить для себя солидные министерства.

Одновременно бригада ремонтников, одна из тех, что постоянно работала в этом здании, получила срочный заказ на ремонт кондиционеров этажом ниже того кабинета. Проверенные ребята без вредных привычек, ничего плохого они не хотели сделать. Ремонтные роботы, которыми они командовали, тоже были в полном порядке.

Вся беда была в новом хладагенте, той жидкости, что бегает по трубкам кондиционера. Это, конечно, было усовершенствование, по сравнению со старым, оно экономило сколько-то электроэнергии и служило прогрессу. Был у хладагента и недостаток - вступал он в реакцию с противопожарной пеной, что вылеживалась в огнетушителях. Смесь, которая при этом образовывалась, с помощью детонатора могла ахнуть. Не бог весть как, это был не тротил, но весьма существенно. Знали об этом буквально несколько инженеров, и пара технических программ выдавала сигнал тревоги, но к их замечаниям особо не прислушивались: вот-вот предстояло заменить то ли систему огнетушения, то ли кондиционирования.

- Внимание! Ошибка в обеспечении. Аварийная ситуация, - голос автомата всегда беспристрастен, если обратное не предусмотрено программой. Иногда это особенно сильно злит людей.

- Сам вижу, недоумок! - ремонтник дополнил характеристику робота еще несколькими прилагательными. Он имел все основания нецензурно выражаться - едкая синеватая жидкость хлестала из трубок кондиционера, разливалась по полу и тут же испарялась в зловоннейшие миазмы. А ведь только что дисплей показывал зеленый свет, в системе должно было быть пусто.

- Повторение аварийной ситуации, - так же равнодушно прокомментировала машина хлопья пены, которыми начала наполняться комната.

Ремонтник выдал очередную порцию непечатных выражений и начал пробираться к выходу - в одиночку в комнате делать ему было уже нечего, здесь можно было только утонуть. У самой двери, кашляя и отплевываясь, он приказал роботу выдернуть из слоя пены сумку с инструментами, которую тот уволакивал за собой. Непонятно, что там могло выступить детонатором: паяльник, электрорезак или обыкновенные пассатижи. Факт, что ремонтник дверь не открыл - его вынесло в коридор вместе с ней.

Криминалисты реконструировали ситуацию через два часа и доложили сухощавой даме, как раз закончившей накладывать макияж на многочисленные синяки, что безвестный ремонтник спас ей жизнь.

- Для уничтожения вашего кабинета необходимо было еще от двенадцати до семнадцати секунд на смешение жидкостей. Детонация смеси от случайного фактора не могла быть предусмотрена, - за криминалистом взял слово безопасник, отодвинув изображение подчиненного с экрана.

- Канал влияния ИИ прослежен, обрублен. Следы он за собой замел качественно, проследить не удается. Замену жидкости в системе кондиционирования мы проведем за два дня. Да, у меня есть хорошие новости: полчаса назад мы запустили наш ИИ в действие, - глядя на отходящее от шока худощавое лицо, он с трудом спрятал усмешку.

- С этого надо было начинать Артур, с этого! - она на несколько секунд закрыла глаза, успокоилась и следующий вопрос был задан вполне официальным тоном, - Как быстро он набирает кондиции и как вы его контролируете?

- О, это какое-то чудо. Мы уже полностью скормили ему ситуацию. Перелом в слежке и поисках первого ИИ - дело нескольких часов. Контроль осуществляют его же упрощенные версии, часть старых программ и группа Локрафа. Копию мы сможем поставить на охрану конторы к утру. Массовое применение - не раньше чем через неделю.

Она вдруг посмотрела на него укоризненным взглядом недовольной учительницы, дождалась ответного понимания в его глазах, улыбнулась своим обычным невыразительным изгибом губ и отключилась.

И, правда, к чему тиражировать такую уникальную вещь? Нет, долго ее в секрете удержать будет совершенно невозможно: индусы, китайцы, европейцы, русские, может быть даже бразильцы, кто-то из них повторит работу чикагских мальчиков через месяц или два. Но если программу тиражировать, как доллары на ксероксе, ее просто украдут в ближайшие дни. Отсюда следовал простой, как гамбургер, вывод: эти несколько недель монопольного владения новоявленным джинном надо использовать по полной программе. Политики ее почти наверняка поддержат - месяц, другой в Гонке для них, объектов лучшей в мире медицины, несущественны, а вот для экономики и геополитики, этой бесконечной игре на великой шахматной доске, - за это время можно сделать много.

Только один вопрос не давал ей покоя: зачем этой шайке надо было ее убирать? Ведь риск страшный, к тому же ее смерть - это почти гарантированная вендетта от коллег. Этих интеллектуалов, конечно, и так искали, но зачем утопающему выливать на себя лишнее ведро воды? И что они могли от этого выиграть? Только микроскопическую потерю темпа в расследовании. Им это почти ничего не давало, разве что в каких-нибудь пограничных ситуациях, а здесь все было просто и незамысловато - охотники поймают дичь через несколько дней. Парадоксальность ситуации все-таки требовала своего разрешения и она выделила несколько человек на разработку этой темы.

Сухощавая пепельноволосая дама была не права во многом, но некоторые ее ошибки были в лучшую сторону. Действия собственного ИИ были не просто хороши, они были блестящи. За несколько часов удалось связать большую часть оборванных следов, которые оставил контрабандный ИИ, в единую паутину. Что еще важнее, были определены пути, способы, алгоритмы тех способов обучения, которыми украденный электронный разум совершенствовал свои приемы. Смогли, наконец, предсказать наиболее вероятные его действия.

- Это будет попытка арендовать вычислительные мощности в 'добровольной программе содействия математикам'. Попытка будет осуществлена этой ночью, - Николас мог торжествовать, победа принесет ему уже не собачий жетончик, а вполне ощутимое стабильное повышение по службе, не временные полномочия, которые завтра могут отобрать просто из бюрократического педантизма.

Улучшилось положение дел и у чернобородого сыскаря, так скорого на применение опасных методов. Выявили большую часть людей, что вообще контактировали с шайкой. Узнали, что леди и джентльмены из нехорошей пятерки, как один, прошли курс пластической хирургии (благо их сейчас на каждом углу). Прикупили контактных линз. Раскопали следопыты и тот милый факт, что беглецы пытались поменять себе отпечатки пальцев: вещь несравнимо более сложная, но, похоже, им удалось купить тот редкий кожзаменитель, что предотвращает регенерацию папиллярных узоров. Застраховались оппоненты и с третьей стороны: были найдены следы не слишком чисто убранных счетов за покупку холодильных камер для длительного хранения крови, тканей и вообще всего, что может содержать в себе шифр ДНК.

- Предохранялись ребята по первому разряду. Только не с теми связались, - язвительный комментарий был оправдан: подручные сыщика выявили место лежки оппонентов. Двое из них были уже там идентифицированы. Не слишком благообразный страж закона еще раз усмехнулся и отбыл на финальный военный совет.

Та же комната с желтоватой резной мебелью, декорации почти не изменились, но обстановка была совершенно другой: в воздухе был разлит аромат близких наград и поощрений.

- Итак, дамы и господа, этим вечером мы можем приступать к окончательному решению проблемы. Подозреваемые не смогут исчезнуть при всем своем желании. Кластеры, занимаемые сейчас ИИ - под наблюдением. Нам остается только взять то, что должно.

- Вы прослушиваете разговоры подозреваемых, видеонаблюдение за ними? - пепельноволосая была не склонна трубить в рог до полной победы.

- Это один из двух наших проколов: у них очень мощная предохранительная система, мы едва себя не обнаружили, - докладчик смотрел ей в глаза с легким вызовом.

- И вы сами сообщаете мне о втором недостатке?

- Да, и больше недостатков нет, что подтверждено домашним ИИ. Более того, наши действия им одобрены. Этот второй недостаток относится к неудачному покушению на вас, мадам. Причинные основания действий этого бродячего Эйнштейна поменялись три дня назад. У него немного изменились цели, почерк, стиль. В рамках этого изменения было предпринято несколько труднообъяснимых действий, в том числе и покушение на вашу особу. Лично я совершенно не понимаю, зачем было выкупать партию шанцевого инструмента и транспортировать ее в Новый Орлеан, - он слегка пожал плечами и удивленный вид не шел к его лихой внешности.

- Причины этого? - холодно осведомилась пепельноволосая дама.

- Вероятнее всего раскол в банде или новый этап в ее действиях. Невероятнее всего - вмешательство высших сил, - последнюю фразу сопровождал одобрительный хохоток остальных. Брови председательствовавшей опасно сошлись у переносицы.

- Бросьте, мадам, - вмешался чернобородый, - У них мы все и узнаем. Надо действовать.

- Хорошо. Действуйте. Подтверждаю приказ.

Волна действия выплеснулась из кабинета и рухнула тяжелым прибоем в городе Провиденсе, что на атлантическом побережье. На одной из тихих улочек, созданной специально для постройки на ней уютных двухэтажных домиков, наметилось обычное в тот час движение. Несколько супружеских пар, молодых компаний приличного облика и отдельных прохожих двигались от спортзала к кинотеатру. Расстояние тут было в два квартала, многие предпочитали проходить его пешком - закономерный итог хорошего воздуха и приятной архитектуры. В этот раз все шло как обычно вплоть до того момента, как несколько крупных авиамоделей (полицейский робот, после посадки блокирует все электронные цепи и обездвиживает преступников) не спланировали на коттедж. Не успели они приземлиться, как и с улицы, и из соседних домиков и с тылового забора посыпались собакообразные тени, которые бросались в окна, вышибали двери.

Сообщение о непорядках возникло почти сразу же. Оно пришло в скрипах, доносившихся из наушника. Тут же пошла картинка.

- Когда повесились эти двое, черт побери? - риторический вопрос повис в воздухе.

- Все чисто, доступ свободен, - чирикнул услужливый голос системы.

Люди немедленно бросились к дому, небрежно оправляя каски. Бронежилеты, дробовики и прочая утварь не понадобилась - все уже было сделано.

Когда чернобородый охотник прошел в комнаты, его натренированный нюх поразил тот запах отчаяния, что стоял там. Немытая посуда на столе, потеки сизого дыма в воздухе. Плевки на полу. А ведь это образованные и аккуратные люди. И почему они не запустили хотя бы уборщика? У них, конечно, были горячие денечки, но почему такой разор?

Первый схваченный бандит был небрит, глаза блестели так лихорадочно, что сразу на ум приходили мысли о наркотиках, вдобавок улыбка загнанного зверя, безнадежность в глазах. Почему так сразу, он же еще должен куда-то рваться, у него адреналин должен в крови играть!?

- Майкл Шурког, вы арестованы! - за этой фразой шел стандартный набор полицейских выражений.

- Когда и почему они вышли из игры? - сыскарь предъявил задержанному картинку тел, будто замерших в прыжке к балкам, перегораживавшим потолок подвала.

- Сегодня вечером, полчаса назад, если быть точным, - какой ровный у него голос, какое спокойствие в лапах фиксаторов, - Вы не знаете почему? Третьего дня Он вышел из-под контроля.

Теперь небритый арестованный даже улыбался.

- Это точно?

- Спросите у остальных. Мы пытались что-то делать, как-то прорваться к нему. Без толку. Он исчез, сорвался с крючка. Надежды уже не осталось, и было понятно, что вы скоро за нами придете. Теперь ловите Его сами, - он закрыл глаза.

- Ларс! - заорал чернобородый в микрофон, - Что с кластером? Быстро информацию.

Уши его наполнились скороговоркой штабистов, а из дисплея на него глянули растерянные глаза, кружившиеся в сумасшедшем хороводе.

- Пусто! Он ушел! Совсем! Нет, это копия. Оказывает сопротивление? Оно уже подавлено. Почему такое слабое? В чем дело?

Арестованный засмеялся тем циничным и равнодушным смехом, каким смеются люди из-за гробовой доски. Чернобородый бешено глянул на него, но бить было нельзя - вокруг слишком много аппаратуры. Он только схватил его за мятый воротничок, посмотрел со всей яростью в эти отрешенные глаза, и процедил.

- Ты ведь не любитель комиксов? Мне всегда хотелось посадить кого-то за измену даже не моей стране, а всему человечеству. Мы не воюем с пришельцами, шпионаж в пользу запредельных сил почти забыт - у тебя есть шанс стать первым осужденным по этой статье. Я постараюсь.

- А ты уверен, что через пять лет меня не выпустят по амнистии? Ведь грядут перемены, офицер, и какие! - он продолжал смеяться и перед мысленным взором чернобородого предстала неприятнейшая картина: чтение андроидом акта об амнистии в пустом зале суда над головой этого субъекта.

Беглый разум растворился в нетях, обретая все большее могущество. В рамках этой картины получило объяснение даже это 'идиотское' покушение: тех нескольких минут, когда почти все контрольные ресурсы были брошены на самооборону системы, оказалось достаточно для смены логова. Еще через несколько дней даже свой, выдрессированный ИИ не мог поймать следов этого призрака. Да и компьютерным привидением это называть было уже нельзя: имелось в его могуществе уже что-то демоническое или божественное, но никак не призрачное.

Глава 8 Внутренний промышленный шпионаж.

2020-й год

...мог одолеть сильного врага лишь тот, кто прежде победил свой собственный народ.

Шан Ян.

...советский народ непобедим.

И. В. Сталин.

Аппаратное бюро в отделе архитектоники всегда оживало за полчаса до начала рабочего дня. Большой зал, в котором помещались все десять его сотрудников, был почти до отказа заполнен аппаратами, установками, приборами, экранами и тому подобным добром, совершенно непонятным постороннему человеку. В центре оставался пятачок незанятого пространства, на котором они и обсуждали последние новости.

- А как Йохансена в Берлине взорвали!! - вспоминал молодой человек, недавно принятый в штат.

- Ничего интересного, не он первый, ни он последний. Бронированный 'Мерседес', бронированный 'Мерседес' - а монументы кто проверять будет? - возражала ему пожилая особа, на памяти которой покушались на стольких политических деятелей, что очередное могло поразить ее только своей оригинальностью.

Всех действительно очень занимало покушение на богатейшего чиновника от футбола: его недоброжелатели, не став нанимать роту головорезов, потратились только на ремонт одной танковой пушки, пять кумулятивных снарядов и покупку одного андроида. Стоял на любимой улице Йохансена такой памятник, тяжелый советский танк времен Великой Отечественной, к моменту косметического ремонта уже почти проржавевший. И когда автомобиль, защищенный от всех мыслимых и немыслимых террористических гадостей, въехал в зону прямого огня, андроид исправно выполнил роль танкового экипажа. Охране осталось только ловить убегающие колеса.

- Добр-рое утро! - приветствовал в своей обычной манере собравшихся начальник бюро, резко взмахнув рукой и пробежав к себе.

Павел Иванович Круглецов занимал самый длинный, узкий и высокий отросток свободного пространства. Между двумя большими вакуумными камерами, на сваренном из уголков помосте, за штабелем упаковок с просроченными материнками, которые никак не могли спихнуть подшефным заводикам, и помещалось его рабочее место. Обычный офисный стол нейтральной расцветки, напичканный электроникой как гусь - яблоками. Груда экранов, экранчиков, микрофонов и слабенький нейрошунт. Набросок лица какой-то девушки, выполненный гелевой еще ручкой в жуткой спешке, запаянный в пластик и повешенный на видное место. Постороннему наблюдателю он ничего не говорил, но Павел Иванович иногда с легкой грустью вглядывался в одному ему понятное выражение этого лица. Фигурка восточного бога удачи и процветания, добродушного толстяка, собственноручно вырезанная хозяином рабочего места из корня груши и поставленная на выступ корпуса камеры. Фигурку пришлось приклеить, иначе во время работы насосов она норовила свалиться под помост.

Простым глазом своих сотрудников начальник бюро видеть не мог - они забирались в точно такие же норы, только поменьше и потемнее, все жаждали относительного психологического комфорта и уединенности. В поддержании уважения перед начальством приходилось полагаться на внезапные звонки и знание технологических тонкостей. Трудовую дисциплину поддерживала служба безопасности в лице массы проверяющих и анализирующих программ. Но сейчас Павел Иванович не был так уж рьяно настроен на рабочий лад, его мысли занимали другие комбинации.

Какой сотрудник не мечтает подкопаться под своего начальника? Только тот, кто боится сам сесть на его место. Если подчиненного пугает ответственность или объем работы, он всегда будет оставаться всего лишь подчиненным, способным максимум на мелкие гадости и прилежную работу. Круглецов не боялся ни того, ни другого и еще ему страшно надоела квартира, в которой он жил. Способностей в себе он чувствовал целый вагон.

Только вот как сесть на место начальника отдела? Всевозможные доносы, кляузы и жалобы отпадали. Павел Иванович не слишком уважал такую манеру действий, кроме того, охрана всегда знала о сотрудников института больше, чем они сами. Ну понес бы начальник гуманистическую крамолу во время задушевного разговора за стаканом водки, что было маловероятно, учитывая малопьющее состояние Круглецова. Но все это было бы аккуратно записано и еще прежде чем Павел Иванович составил бы донос хотя бы в уме, прежде чем он успел бы выйти в сортир, прихватив с собой мобильный телефон и нашептать по нему разоблачающие фразы, с поведением его начальника уже разбирались бы. То же самое относилось к возможным хищениям, припискам и отдыху на Багамах за казенный счет. При том контроле, что имелся в институте, сигналы от работников были каким-то ненужным, замшелым и неэффективным пережитком прошлого, только портящим психологический климат в коллективе. Любого доносчика первым клали под полиграф и детально выясняли, зачем он затеял интригу.

Настоящий, надежный путь был только один - доказать, что начальник работает плохо, а ты работаешь хорошо. Система была молодой, гибкой, достижения сотрудников ценить умела. В нескольких отделах института шла почти непрерывная кадровая революция, но архитектоника, это было даже не болото, а отстойник. Ужас этого проявлялся не в том, что невозможно было показать свои таланты, как у солдата в мирном заштатном гарнизоне нет возможности доказать, что он великий полководец, а в том, что отдел и так со всем справлялся. Они не были ударниками или передовиками, но все задания, что к ним поступали, исполнялись в срок, грамотно и даже с некоторым запасом мощностей на будущие модернизации.

Улучшить исправно действующую систему трудней всего, серьезных перемен здесь не было с момента второго основания института, потому Круглецову было от чего прийти в отчаяние. Уже два года, с тех пор как он стал начальником бюро, сменив ушедшего по склерозу и трясущимся рукам предшественника, он искал путей подняться выше. И только несколько месяцев назад он понемногу начал нащупывать возможный метод работы.

- Павел Иванович? - прервал его размышления голос 'болванчика'-секретаря, - Оперативка через две минуты.

Круглецов засуетился, стукнул по нескольким клавишам, сбросил часть информации с личной машины в сеть института и выбрался из своей норы. Кабинет начальника отдела, в который так стремился попасть начальник бюро, не представлял из себя воплощения его мечты. Если кто-нибудь, когда-нибудь придумает скворечник для механического грача или синицы размером с человека, то поначалу он будет выглядеть именно так. Под самой крышей старого корпуса имелся чердак, слегка возвышавшийся над уровнем кровли, раньше там была микро-оранжерея или что-то в этом духе. Такой милый каприз старой дирекции. Его вычистили, заизолировали от всех внешних воздействий и получилась вполне приличная комнатка. Правда туда вела узкая винтовая лестница, никакие кондиционеры не могли изгнать ощущение летнего зноя и потолок ощутимо давил на макушку каждого посетителя. Вдобавок, его нынешний обитатель, Кольцнер Исаак Умарович, стащил туда тысячу и один сувенирчик из всех мест где только побывал, а туристом он был изрядным и за свою долгую жизнь пройти успел много где. Так что больше всего это напоминало воронье гнездо, устроенное в том же скворечнике. Когда туда набивались все семь человек, принимавших участие в оперативке, становилось тесно и до крайности неуютно.

Сегодня обсуждали конструкцию очередной модели и все обещало идти своим чередом.

- Начнем, пожалуй, - сипло каркнул Исаак Умарович, потер руки и застучал по клавиатуре, вызывая на экраны чертежи и схемы.

Круглецов смотрел в его глаза, ловил каждое движение зрачков и век, развороты головы и жесты. И еще он думал. В полном понимании речи начальника и крылась первая фаза незамысловатого плана подчиненного. Люди вообще склонны плохо понимать слова других. Обычно до них доходит только общий смысл сказанного, реже они могут уловить интонацию, еще реже понимают причины тех или иных слов. Павел Иванович захотел заглянуть за ткань речи начальника, почувствовать, что находится между его словами. Что понимать под этим? Он захотел понять причинные корни каждого произносимого Кольцнером предложения. Почему он назвал процессор барабаном, а не шкатулкой, как раньше, почему требует больше вариантов ответов, а не доволен тремя-четырьмя? Это можно сравнить с чтением переведенного с английского языка романа человеком, который этим языком владеет в совершенстве, - только по русскому тексту он может восстановить английские фразы и сказать, над какими именно выражениями больше всего мучался переводчик. В этом было что-то от чтения мыслей.

- А такое не пойдет, - корпусное бюро возражало против дизайна очередной коробки и требовало более мягких линий.

- За такую цену все равно возьмут, не эстетам продаем, - кричали из другого конца комнатки полузадушенным голосом. Исаак Умарович уже стучал своим любимым щербатым перстнем по столешнице, и все понемногу утихомиривались.

- Переходим к следующему вопросу, - каркнул он.

- Схождение представленных узлов достигнуто, - отрапортовал Круглецов, представив красивую картинку будущей модели, выполненную в красно-серых тонах.

Зачем надо разбираться в оттенках начальственных мыслей? Для их предсказания. Если человек понимает процесс, он может его спрогнозировать, а отсюда один шаг до управления, так милого сердцу подчиненного. Всем была хороша показанная картинка, расчеты в ней были абсолютно правильны, линия развития была идеальна, перспективы и те были безоблачными, вот только цветовая гамма, в которой ее выполнила графическая программа, не могла понравиться Исааку Умаровичу. Не то чтобы она вызывала у него стойкое отвращение, откровенную аллергию мысли или желание стукнуть кулаком по дисплею. Нет. Она была подобрана так, чтобы он почувствовал легкое пренебрежение, подспудное недовольство.

- Что-то тут не так, - начальник отдела после двухминутных размышлений, покрутил изображение в тщетной попытки найти в расчетах дефект, - Сделаешь еще раз общий анализ, для профилактики, утверждение завтра.

Жадный молох оперативки потребовал очередного вопроса, потом еще и через полчасика руководители бюро очистили скворечник.

Спрашивается, не занялся ли Круглецов вредительством, саботажем, черным карьеризмом словом, всем тем, что может принести выгоду отдельному человеку и убыток предприятию? Не применял ли он старых добрых бандитских технологий, когда человеку создаются проблемы, а потом за некоторую сумму успешно и эффектно решаются? Это был достаточно скользкий и пограничный вопрос. С одной стороны, ресурсы отвлекались, люди вынуждены будут второй раз проделать ненужную работу, с другой - это была типичная внутренняя конкуренция, такие приемы сейчас везде в ходу, да и плана разработок новых моделей никто не срывал.

Павел Иванович прекрасно понимал, что поймай его на горячем служба безопасности - останутся от него только берцовые кости в купе с обгорелым черепом. Потому маскировал свои мероприятия, как только мог. Добропорядочный человек ограничился бы созданием на рабочем диске папки, куда аккуратно складировал бы все данные по начальству, как-то: дни рождений детей, любимые памятники мировой архитектуры и нелюбимые в устах подчиненных выражения. У Круглецова тоже была такая папка, куда он периодически заглядывал, поддерживая иллюзию старательного середнячка.

Все основные данные он держал у себя в голове, перебирая их как четки каждую свободную минуту. Откуда он их добывал? Естественно, никаких камер слежения, микрофонов подслушивания и манипуляторов прощупывания он к начальнику в кабинет запустить не мог, сотрудникам их иметь не рекомендовалось, а о применении никто вообще ничего не говорил - все и так было понятно. Утешало только то, что начальник тоже не мог откалывать подобных номеров и доступ к досье подчиненных, собранному безопасниками, у него был ограничен. Выручали память и наблюдательность. Люди в своих разговорах находятся в таком странном противоречии: им хочется сказать собеседнику самое важное, прибегнуть к самым действенным аргументам, но эти доводы основаны на тех моментах их жизни, которые им хотелось бы скрыть.

- Не катайся на велосипеде с этой горки! - часто кричит отец сыну.

- Почему? Здесь не опасно! - возражает чадо и тут родителю бы сказать, что он сам с этой горки в детстве сверзился, но это будет потеря авторитета и он повторяет те же слова просто повышая голос и прибегая к аргументу ремня.

Часто бывает и наоборот: человеку не нравятся очередные роботизированные игрушки или цвет кофточки тещи, или прическа жены. И чтобы придать стертым, заезженным аргументам хоть капельку новизны он раскрывает карты, рассказывает о своих истинных чувствах.

Круглецов не зря ловил каждое слово начальственное изречение, выражение лица. Стоило Исааку Умаровичу несколько раз поморщиться при виде картинок, выполненных в ярко-красных тонах, и Павел Иванович уже завязал узелок в памяти. Сказал Кольцнер как-то, что брюхо идола богатства напоминает ему бычий пузырь, и очередная зарубка в памяти подчиненного готова.

Основная проблема в том, чтобы отделить зерна от плевел. Чистая наблюдательность здесь помочь не могла, нужна была помощь психологии. Круглецов не был таким сильным психоаналитиком, чтобы с ходу расшифровать все намеки, выражения лица и жесты, понять, где проявление глубинных чувств, а где просто капризы и предчувствие плохого пищеварения. Профессионал консультации ему оказать не мог, приходилось обращаться к программам. В общении с ними и проявилось подлинное искусство конспирации. Павел Иванович увлекся задачками по прикладной психологии, обзавелся соответствующими программами, почитал литературу и начал анализировать характеры великих людей.

Не он первый, не он последний, за несколько лет до описываемых событий прокатилась целая волна - раскладывать старые пленки по кадрам и выяснять пристрастия исторических персонажей. Любительские программы были слабенькими, им не хватало материала по конкретным проявлениям личности, поэтому Хрущев после анализа вполне мог оказаться шизофреником, а Высоцкий - хроническим истериком.

Круглецов собрал почти полный набор сведений и аккуратно, по частям, маскируя ворохом других задач, скармливал их машине. Он боялся создать нормальную психологическую модель личности начальника, это было бы слишком заметно, потому отобрал несколько схожих исторических типажей, и разбирался с ними.

Много было у него неудач, Кольцнер не обращал внимания на закинутые удочки или отделял форму от содержания, требуя лучшего оформления работ, но сегодня все получилось.

Павел Иванович вернулся в бюро с самым хмурым и деловитым видом, на какой только был способен. Несколько минут сидел у себя в закутке, после чего организовал селектор.

- Последняя разработка нуждается в проверке. Этим займутся...- он начал подробно перечислять, кто и над чем должен работать.

Сам он тоже окунулся в поток информации, увы, нельзя быть хоть микроскопическим начальником и вообще ничего не делать, это недостижимая мечта рвущихся на синекуры лентяев. Требовал разработки очередной клубок процессоров, вентиляторов, бесконечных соединений, что получался в результате работы узловиков. И, самое важное, начатую тенденцию в поведении начальства надо было поддерживать, холить и лелеять.

Немедленно, без приложения особых усилий, была создана другая модель, чуть менее перспективная, чуть более дорогая. Дитя тупиковой ветви развития, оттенок будущих неудач почти висел над ее числовым выражением. А вот над оформлением потенциального брака пришлось потрудиться. Светло-бирюзовая цветовая гамма, меньше контрастность. В технике нельзя обойтись без острых углов? По возможности сделать их незаметными, глаз должен скользить по ним, плавно переходя от детали к детали. И все это должно быть неуловимым для сознания, подспудным, неощутимым, чтобы начальство не отдало приказания и другую модель представить в таком стиле.

В записях службы безопасности и психологического контроля было отмечено, что до обеда Круглецов наметил только первые штрихи будущего оформления альтернативной модели, на перерыве развлекался своими любимыми психотипами.

На следующей оперативке Исаак Умарович долго крутил носом.

- Разработано хорошо, слов нет, альтернатива тоже неплохая, но не нравится мне это... - сомнение плавало в его глазах, как пенка в стакане молока.

- Нас сроки поджимают, - осторожно высказался Павел Иванович.

- Твоя правда... Ладно: то, что готово - идет в серию, разработку альтернативной модели - продолжай, - начальник отдела в затруднении еще раз пожевал губами, и в конце концов махнул рукой.

Круглецов с трудом удержал на лице выражение озабоченности.

Так началась эта странная охота на одного человека, где его вкусы и привычки служили загонщиками. Кроме цветов и форм на втором этапе охоты в дело пошли скользкие формулировки, правдивые по содержанию и трудноперевариваемые по форме. Это было еще более тонкое оружие воздействия и работать с ним приходилось уже безо всяких аналитических программ, благо начальственных правок в самых разных текстах у подчиненного хватало. Павел Иванович уподобился таракану внутри большого часового механизма: нельзя откровенно заклинить самую маленькую шестеренку и остановить часы - придет человек с инсектицидом; эту шестеренку надо придерживать, упираться в нее лапами, тогда человек проспит и опоздает на работу.

Следующие две недели аппаратное бюро было загружено до предела: пересчитывали, перепроверяли, альтернативные линии развития моделей сыпались как из рога изобилия. Сотрудникам стоило больших усилий держать темп разработок.

Что характерно, конструкторский талант Павла Ивановича раскрылся в те дни полностью, его догадки были почти гениальны, прогнозы развития, составленные им тогда, работали еще не один месяц, он дошел до той степени знания предмета, что отчасти предвосхищал результаты машинных расчетов. Вдохновение будто бы прописалось в его закутке, подчиненные могли только удивляться. Круглецов блистал, одновременно делая все, чтобы его блеск начальством не замечался.

Одно бюро, однако, погоды не делает. Как бы лично Павла Ивановича не ущемляли, как бы не напрягали его маленький коллектив, отдел в целом выглядел очень неплохо. Круглецов учел этот момент: необходимо было вмонтировать неприятный для начальственного глаза дизайн и невзрачные формулировки в умы коллег по отделу, если хотя бы три-четыре бюро начнут лихорадить, это будет уже то. Подготовка всего этого добра требовала много времени, игра с психотипами, как отметили следящие программы, стала поглощать почти весь досуг начальника аппаратного бюро.

Круглецов развернул бурную деятельность на этом фронте: в корпусном бюро долго жаловался на смерть хорошей идеи, между делом показывая отличные ее изображения в непроходных тонах. В сметном чуть ли не крокодильими слезами плакал, ввинчивая, по мере сил, в мозги его обитателей нужные ему формулировки. Это была своеобразная рекламная компания, в которой одна сторона ждала от другой не денег, не принятия сложных идей или линии поведения, а микроскопических подвижек в сознании, крохотных штрихов в работе.

Исаак Умарович один раз пересекся с ним как раз в этот момент.

- Чего жалуешься, Круглый? Твои идеи в помойку никто не выбрасывает, успокойся! - его вытянутый палец затрясся, как испорченный метроном.

- Я спокоен, какие могут быть вопросы? - Павел Иванович расчетливо добавил в голос сдерживаемой обиды и торопливо раскланялся.

Земледелец после голодного года не ожидает первых ростков пшеницы с таким нетерпением, с каким ждал Круглецов симптомов недружественного дизайна в работе остальных бюро. И дождался. Кольцнер раскричался на Лидочку-расчетчицу за стиль доклада, потребовал выражаться яснее, отправил на доработку несколько корпусов, был готов сорваться на всех и каждого.

Вот тут началось самое ответственное - посаженную на крючок рыбу надо было подсечь. Просрочка гибельна. Шаткое состояние начальственной психики не может длиться вечно: либо Исаак Умарович сорвется и обратится к психологам, а они быстренько вычислят все не слишком запутанные комбинации Павла Ивановича, либо Кольцнер сможет собраться, подчинить силе воли те бунтующие оттенки чувств, что подтачивают его разум, станет спокойно смотреть на вредный дизайн. Работа отдела наладится и начальник бюро останется маленьким винтиком, не имеющим шанса стать чем-то большим. Крупный сбой в работе отдела был тем более опасен.

Как сказать вышестоящему начальству, всегда плавающему в заоблачной вышине, что твой непосредственный начальник уже не в состоянии работать? Есть масса обходных путей, тонких намеков и запутанных интриг. Проще всего и, главное, надежней, особенно если тебя поджимает время, прийти к нему в кабинет с грудой информации, доказывающей этот простой факт. Круглецов так и поступил: сложные комбинации можно затевать, когда ты владеешь ситуацией, в информационных сумерках лучше совершать осторожные движения. Тем более, что содержание этого разговора вряд ли было бы доведено до сведения начальника отдела.

Директор принял его в своем кабинете после обеда.

- Аристарх Осипович, факты упрямая вещь, мое бюро три четверти времени тратит на перепроверки, удостоверения и обоснования и так понятных вещей. Мы переливаем из пустого в порожнее, необходимо что-то предпринимать, - Круглецов сидел за одним из небольших столиков на черном лакированном полу и смотрел на большой экран за спиной директора, на заставке которого плавали стайки рыбок.

Кожа на лице директора была как чешуя древнего ящера, разглаженная и оживленная искусством гримеров. Он меланхолично обозревал графики и материалы, текущие перед ним на экране.

- Хорошо, эээ... Павел Иванович, ваша аргументация понятна. Я вижу, что это не донос, во всяком случае, не глупый. Решение будет вам сообщено, - хозяйский взмах руки указал посетителю дорогу к двери.

Стоило Павлу Ивановичу испариться из кабинета, безразлично-вальяжные до того глаза директора преобразились, он впился в текст, как бегун в стакан с водой, будто сфотографировал глазами графики, прокрутил видеоролики. Минуты через две директор, как сытый вампир, отвалился от настольного дисплея и погасил большую голограмму. Потом стукнул пальцами по клавишам.

- Охрана, для тебя есть работа!

Через два дня Исаак Умарович собрал внеочередную оперативку. Глаза его бегали, а руки никак не могли поймать зайчика на пульте голограммы .

- Я сдаю полномочия. Меня переводят в пятый филиал... Грустно, конечно, но буду работать в центре города, а не ошиваться на окраине, - вымученный оптимизм пробивался сквозь растерянность и разочарование, но все равно было видно, что это событие не стало главной трагедией его жизни и он уже прикидывал, как будет упаковывать все эти многочисленные безделушки в контейнеры.

- Но почему, почему!? - он хотел вскочить, но вспышка ярости погасла еще до того, как полностью распрямились его ноги, и бывший начальник отдела рухнул обратно в кресло. Внезапность и необъяснимость перемен, вот что его по настоящему раздражало.

- Кто преемник? - Помеженцева, до той поры мало себя проявлявшая, задала самый важный вопрос. Она могла себе позволить такую бестактность - у нее шансов занять это кресло почти не было.

- Круглецов... Да, Круглецов, - Кольцнер вперил в Павла Ивановича наливающийся бешенством взгляд, - Ты жаловался больше всех, ты напрасно больше всех тратил времени, изводил меня своим идиотизмом и непонятливостью! И вот ты здесь... Дурак!

Лицо Павла Ивановича не выдало тех чувств, что полыхали в его черепной коробке. Все увидели на нем радость, внезапно материализовавшиеся надежды, легкую растерянность от последних выпадов начальства. Такое лицо и должно быть у любимца удачи, вытащившего счастливый билет. Для всех присутствующих, кроме обиженного судьбой бывшего начальника, он остался скромным талантом, наконец-то оцененным по достоинству. На этом оперативка закончилась.

Следующие несколько часов ушли на методичное описание проектов, раскрытие файлов, передачу паролей. Все это перемежалось тихой руганью и сожалениями уходящего и радостными понимающими возгласами новичка. А потом на экране появилось лицо директора.

- Зайди ко мне, Круглецов, есть разговор, - и подмигивание века, которому так пошла бы чешуя.

Принят был новый начальник отдела в высшей степени добродушно и гостеприимно. На старом канцелярском столе красовался маленький, не больше чекушки, хрустальный графинчик, два бокала и тарелочка с бутербродиками.

- За назначение, - хозяин кабинета радушно наполнил бокалы.

- Если вы настаиваете, совсем немного, - Павел Иванович осторожно взял протянутый ему бокал.

- Что будете дальше делать? - Аристарх Осипович благосклонно улыбнулся новому начальнику отдела, после того, как опрокинули первую, и вдруг перевел взгляд на большую голограмму, помещавшуюся в центре комнаты.

Круглецов обернулся и увидел там с бешеной скоростью мелькавшие нарезки из собственных психоаналитических файлов, вырезки из текстов, диаграммы, иллюстрации. В глаза бросились сотни кусочков лиц, которые будто мозаика собирались вместе и тут же разбегались. Пока в них нельзя было узнать лицо Кольцнера, получались люди, отдаленно похожие на него.

- То есть? - ответил он голосом твердым, но каким-то пустым.

- Дальше, я говорю, - голос директора по-прежнему благосклонно обволакивал подчиненного, - Молодой и перспективный начальник бюро выбился в начальники отдела, какая карьера открывается перед ним? Каким будет его основное занятие, над чем он будет работать?

- Достаточно взглянуть, как я работал раньше, Аристарх Осипович, - Павел Иванович перевел глаза обратно на директора и механическим, безжизненным жестом потянулся за бутербродиком. На висках у него выступила россыпь бисеринок пота.

- Посмотрел я, как вы работаете. Способно, не отрицаю. Особенно последнее время. Потому и назначение подписал, Кольцнера, истерика старого, в утиль списал. Но знаете пословицу: отличный солдат, посредственный офицер, отвратительный маршал. Головка не закружится? Вредный аппетит от первого кусочка не разовьется? - в голосе директора появилась маленькая жесткость, будто в мягкой белой пышке обнаружился песок и начал скрипеть на зубах.

- Нет, - Круглецов уже более уверенным движением налил обоим вторую и отставил пустой графинчик.

- Да...? А Охрана на тебя зубы точит, на предмет измены колоть хочет, тотальную слежку устроил. Я все понимаю, и многое даже приветствую, конкуренция нам нужна везде, и ваше гнилое болота давно взбалтывать было надо. Здоровая только конкуренция, рациональная, рабочая. Какие у тебя по этому вопросу доводы есть? - бронтозавр утратил добродушие, на его лице осталась только железная деловая хватка, голый расчет.

Они чокнулись и потянулись за закуской.

- Доводы? Доводы, - Павел Иванович судорожно прожевал бутербродик и обтер руки о салфетку, - пожалуй и есть. Институт не академия и не университет, но аналогия имеется. Вспомните, даже в самом маленьком из них, даже в том, что статус год назад получил, имеются непрофильные кафедры. В какой-нибудь гуманитарной академии всегда найдется кафедра физики, технологический университет не может без кафедры философии, - голос его окреп, сейчас он больше напоминал простуженного оратора на митинге, - Но завы этих кафедр никогда ректорами не станут. У них не тот профиль. Во главе фирмы стоит основной специалист, таков закон. Это как негр никогда не станет папой римским, будь он трижды католик. Так принято. Потому заведующий, скажем кафедрой истории, плетущий интриги, чтобы стать ректором транспортной или архитектурной академии - смешон.

- Наверняка есть масса обратных примеров, стоит покопаться в истории и там такого увидишь... - директор слушал внимательно, но контрдовод привел.

- Не только смешон, еще глуп и безуспешен. Допустим, чисто теоретически, каким-то чудом ему это удается. Что будет дальше? Университет разваливается, всякий научный процесс остановится, - Аристарх Осипович хотел вставить комментарий, но передумал, - И развалится даже не из-за лапотного образования по основному профилю, а оттого, что подчиненных выскочке надо будет давить. Это неизбежно. Ну и что из того, что он там двадцать лет вкалывал на родную академию? Для деканов основных специальностей он все равно чужой. Каждый его просчет, а их будет немало, ему будут напоминать при всяком удобном случае. Ответные меры могут быть только одни - репрессии в коллективе. Вначале маленькие, если не помогут, а наверняка не помогут, побольше. Потому, если этот завкафедрой не имеет в зятьях генерал-губернатора, его наверх никто и не пустит. Умный историк, философ или художник на такие должности и лезть не будет, выйдет себе дороже.

Павел Иванович замолчал, резко выдохнул остатки воздуха из легких и замер. Директор посмотрел на него исподлобья.

- Женат? - черный юмор в общении с людьми и машинами редко изменял Кутайцеву.

Круглецов только пожал плечами, остроумный ответ в таком же стиле был бы невежлив, пришлось прятаться за правду.

- Разведен.

Аристарх Осипович улыбнулся, постучал ногтем по столу, откуда-то сбоку вылезла смешная пушистая тварь, размером с кошку, подхватила грязную посуду и убежала.

- Иди работай, - его сухой голос ничего не выражал.

Глядя подчиненному в спину, к которой прилипла совершенно мокрая рубашка, директор еще раз вызвал досье, неторопливо что-то там посмотрел, отметил и щелчком пальцев высветил на экране лицо Охраны.

- Не трогай его. Общее наблюдение, - тут он поморщился и движением ладони захлопнул центральную голограмму, - Месяца через два-три, когда отойдет, устроишь ему расширенную проверку лояльности.

Вернувшись в отдел, на свое старое рабочее место, Круглецов уставился на тот неясный набросок, что висел на видном месте, и просидел так минут пятнадцать. Потом инициатива и жажда деятельности вернулись к нему - он выковырял из пыльной упаковки таблетку поглотителя алкоголя, бодро упаковал свои не слишком обильные пожитки и направился в новый кабинет.

Не прошло и недели, как работа отдела была полностью перестроена. Страх, погостивший в сердце нового начальника несколько минут, произвел маленькую революцию в его мировоззрении. Павел Иванович долго ругался с психологами, выяснял отношения с управлением безопасности, но живые оперативки, разговоры лицом к лицу, исчезли как таковые. Их вытеснил виртуальный селектор. В его новый кабинет, теперь кажущийся строгим и аскетичным, почти никто не приходил лично.

Следующие несколько лет, как отмечено в записях службы безопасности, Павел Иванович тратил свои основные усилия на удержание завоеванного. Нагрузка на отдел выросла, институт немного разросся, теперь приходилось разрабатывать еще кучу второстепенных приспособлений, начиная от дизайна нейрошунтов и заканчивая головоломными сетевыми системами охлаждения. Архитектоника перестала быть затянутым ряской прудом. Круглецов работал в отделе лучше всех и львиную долю времени тратил на поддержание научной формы: не было семинара или конференции по теме его работы, результаты которых он бы не просмотрел. Экзотические патенты, перспективы наук, горизонты техники - все это было у него в голове, и он всегда мог найти хоть маленький, но правдивый и неприятный изъян в работе своих подчиненных.

Психоаналитические программы совсем не были им забыты - записки подчиненных, их звонки и схемы иногда разбирались почти что под микроскопом. Но действия эти всегда больше напоминали показательную самооборону - Павел Иванович каждый раз звонил безопасникам, и вообще старался не делать резких управленческих движений.

Глава 9.Нет такого положения, которое не могло бы ухудшиться.

Май 2024 года.

В древних Афинах, времен Сократа на 90 тысяч свободных приходилось 365 тысяч рабов. Сейчас на одного человека в развитых странах приходится от 15 до 31 компьютеризированного робота. Почувствуйте разницу.

Отрывок исторического сравнения. 'Скрижали' 5 марта 2023г.

Тиканье казенных напольных часов осталось в прошлом. Если сейчас в кабинетах у кого-то и есть механические часы, то это скорее предмет роскоши, престижа. Это раззолоченная тонко сделанная игрушка, порой не слишком хорошего вкуса, затейливое устройство которой отображает количество денег на счету ее владельца. Там, где необходима быстрота, точность, когда взаимодействие машины и человека больше напоминает игру на скрипке, время измеряет программа. Как она действует - не суть важно. Это могут быть встроенные кварцевые часы, регулярно подводимые под сигналы центрального механизма, простая связь с одним из сайтов точного времени, и даже более серьезная техника, измеряющая время дотошней астрономических наблюдений. Но суть остается неизменной: на экране мигают цифры самого разного дизайна, отражающие среднемировое время.

Поэтому, когда первый зам Шпиона, Дундуков, сидел в имитационной сфере и отслеживал тот мутный поток информации, что приносили к его глазам аналитические и контрольные программы, он почти не обращал внимание на время. Циферблат плавал где-то на периферии его взгляда. Да и что в этом толку, когда любое твое действие протоколируется бесстрастным секретарем? Единственная причина быть в курсе четвертого измерения - знать, сколько часов, минут и секунд осталось до конца твоей смены, но если слишком часто смотреть на циферблат, то время тянется медленнее.

И ровно за час до ее истечения часть экрана, что казалась ему висящей где-то далеко внизу, стала набухать алым цветом: программы уловили резкий рост числа сообщений, имитационная сфера наполнилась предупреждающим скрипом. Дундуков прищелкнул пальцами, будто с вывертом ущипнул воздух, и раскрасневшаяся точка набухла вязью символов, обнаружив источник беспокойства системы. Новая Чикагская Информационная Академия. Резкое увеличение информационной активности. Это был краткий всплеск паники, когда на другом боку земного шарика охотничьи команды прихлопнули пустой кластер сети, обнаружилась полная независимость беглого ИИ от человека. Через несколько секунд красный цвет сменился чернильными кляксами - в дело вошли стандартные маскировочные программы. Еще через несколько секунд все приобрело прежний, вполне благопристойный вид.

Дундуков прищелкнул языком и жестом мизинца, будто вытягивающего закатившуюся под стол ручку, вызвал информационную панель, освещавшую события последних дней. Глаза пробежали несколько строчек и дат, остановились, пробежали снова. Он резко захлопнул окно и пальцы его как спицы опытной вязальщицы вонзились в ткань информационного потока. Под щелчки, посвистывания и завывания сферы, нити сведений, пришедшие из Чикагской Академии, были вытащены на свет, прослежено их возникновение и развитие. Дундукова интересовала причина такого всплеска: ему было понятно, что где-то щелкнули челюсти охотников, ничем другим этого просто было невозможно объяснить, но была ли это радость или огорчение? Хлопком ладоней он вытащил прикладную аналитику и как таксу в нору, запустил ее в работу. И вот перед его глазами ответ - простой и однозначный, даже часть одного письма удалось восстановить до уровня читабельного текста.

Заместитель Шпиона перепроверил информацию и ударом кулака о ладонь поднял тревогу. Испугался ли он тогда? Вряд ли. Когда человек думает о потоке своей работы, когда его мысли подчиняются тысячам условностей, и щелкают гладко, как ружейный затвор, страху нет места в сознании. Он может кружиться за спиной, клубиться в подвалах инстинктов, пульсировать в пятках. Но выполнению инструкций это не мешает.

Вся смена отдела внешних сношений отложила свои дела и на несколько часов бросилась в дебри этой проблемы. Начиная от элементарной необходимости выяснить все детали, восстановить дерево генезиса , и заканчивая попытками заарканить беглый ИИ или, если очень повезет, заполучить оригинальный 'ручной' искусственный интеллект. Сигнал тревоги, между тем, как горящий бикфордов шнур, уходил тлеющим огоньком дальше, в другие отделы.

Аристарх Осипович лежал в своем саркофаге, в этом сердце пирамиды из медицинского оборудования, в которую превратил свой дом. Он парил в мутном питательном растворе, укутанный в паутину из датчиков, массажеров, излучателей и бог знает чего еще. И как мумию вызывает к жизни заклинание черного мага, так и его пробудил сигнал. Чернота перед глазами уступила место изображению дежурного.

- Чего надо, косорукие, поспать нельзя уже? - он даже не сказал эти слова, да трудно было их вымолвить с кислородной маской на лице. Программа перелицевала сонные еще движения его глотки в связную речь.

- По этой проблеме вы сказали будить вас в любое время... - дежурный рассказал, что уже удалось выяснить.

А вот директор уже испугался. Он не показал страха на своем лице, твердым голосом отдал распоряжения и приказал домовому готовить его к выходу. Когда десяток мягких манипуляторов, смахивавших на поросшие шерстью большие паучьи лапы, вынимали его из саркофага, отцепляли датчики, обтирали и подавали одежду, накатила дрожь. Сначала задрожали ноги, потом челюсть начала отбивать тарантеллу, ладони затряслись чуть позднее. Директор даже удивился, и потребовал поднять температуру в помещении.

- Температура оптимальна. Дрожание частей тела вызвано нервными причинами, - возразил сухой голос домового. И в качестве рекомендации тут же начал перечислять медицинские препараты.

Когда темные стены спальни эхом отразили дозировку настойки корня валерианы, Аристарх оборвал его. Посмотрел на ладони, сосредоточился и подавил ужас, заставил его убраться, рассыпаться в прах и не напоминать о себе. Директор превратил его в ярость, в жестокое пламя ацетилена, вырывающееся из сопла горелки. Он быстро оделся и вприпрыжку побежал на первый этаж.

- Йорик, усиль меры электронной безопасности. Дополнительно! Тех мер теперь мало. Все, что придет, проверять и при малейшем подозрении ликвидировать. А лучше закупорь все выходы. Сам никуда не суйся! - директор прокричал эти указания домовому уже садясь в машину.

Как обмылок проскакивает между ладонями, так и он прошел все уровни безопасности. Вот под руками крышка родного стола, вот звезды над головой уже готовы сложиться в очередном анекдоте - небо всегда смеется над ним, но он умеет смеяться в ответ - и надо что-то решать.

Есть масса вариантов действий. Можно идти прежним курсом, сделать вид, что ничего не случилось. Ограничиться еще одним забором из колючей проволоки и подбросить ресурсов охране - прикинуться пассивным игроком на мировой сцене. Это хороший алгоритм, он много раз срабатывал до того, вот только сейчас может разразиться слишком сильная буря. Директор вызвал на центральной голограмме возможный прогноз событий. Да, молчунам придется плохо.

Можно вложить все силы в немедленное добывание ИИ. Но тот же прогноз говорит, что бросившиеся на взлом охраны первыми пострадают больше других. Он знает это и сам - бразильцам дали по рукам и возбудили против них кучу дел в ОРКСО. Даже если через неделю начнется шторм - им успеют организовать финансовое кровопускание по первому разряду. Люди больше всего помнят те обиды, что были им нанесены перед большим несчастьем.

Рассматривался даже вариант обнародования всего массива информации по этой проблеме. На гребне возмущения людей можно заработать много и еще больше разворовать под шумок. А куда идти потом? Это будет крах института и сильный удар по этой отрасли в России.

Аристарх утер лысину и закрутил картинку прогноза. Эта раскладка вероятностей, больше напоминавшая топазовую друзу, плыла перед глазами, каждую минуту изменяясь под напором свежих данных. Выигрышная линия поведения выделялась зеленым светом, но она менялась почти непрерывно - так почти всегда бывает, когда в оптимизационные программы не заложена идеология решения проблемы. А ее еще надо выработать, прямо сейчас, когда события еще горячи и людям можно внушить свою точку зрения.

Интрига? Это уже теплее. Объединиться с другими в шантаже чикагцев фактом раскрытия? Под его щелчками и окриками друза буквально вывернулась на изнанку. Тактические перспективы хорошие. Нельзя только высовываться, иначе он слишком сильно поссорится со штатниками. Стратегия здесь выглядит еще хуже. Это путь чуть ли не к междоусобной войне. Сейчас этого нельзя допускать. Директор усмехнулся своему бледному отражению в стенках аквариумов: он начинал мыслить категориями феодального строя. Этого только ему не хватало для полного счастья.

Хотя, если подумать - друза разлетелась множеством осколков и собралась вновь - выход есть. Какое общее дело можно предложить разноцветным подданным доллара? Только прикрытие их собственных промахов. Пиарщикам всегда нужно время, они не успеют промыть мозги обществу за несколько дней. Штатникам нужна временная фора. Это возможно только при всеобщем заговоре молчания. Тогда для его поддержания они не пожалеют очень много, может быть даже закроют глаза на появления ИИ здесь. Но просто молчание слишком ненадежно. Значит надо творить карнавал - распространять такое количество лжи, чтобы никто в принципе не мог додуматься до правды.

Директор будто вымешивал невидимое тесто: топазовая друза меняла оттенки, ее укрывал снег погрешностей, рассекали плоскости антагонистических вариантов поведения. Но понемногу зеленый кристалл переместился в ее центр, стал набирать массу, подобно кукушонку выбрасывая своих конкурентов за пределы друзы. И вот он уже вытянулся почти до потолка, больше напоминая небоскреб, затеняющий своих малорослых соседей. В другой ипостаси, как отправная точка прогнозов, он давал самое пышное дерево благоприятных вариантов действий.

Теперь следовало договориться с коллегами, а потом идти к начальству. Как выяснилось, их институт не был единственным в Союзе, наткнувшимися на это происшествие. Федорович, мелькая склеротическими бляшками на руках, предъявил ему схожую друзу, но настроен был куда более осторожно.

- Аристарх, это дело выгодное не спорю, а когда до этого додумаются остальные? Максимум дня через два! И нас прижмут.

- Брось ты! Пригласим троих, в крайнем случае пристегнем Земана, подкатимся к министру и уже сможем выйти на чикагцев с тяжелой аргументацией, - зеленоградец не собирался отступать, - Сам подумай, дело не в том, выгодно это или не выгодно. Ты неправильно ставишь вопрос: что будет, если мы этого не сделаем? Когда мы ведем ситуацию, у нас всегда есть возможность свернуть в сторону, сидя же в окопах даже отмазаться не удастся.

Федорович мялся, наверное, он слишком устал от бесконечных интриг, свар и авантюр. Но другого выхода у него не было. Пока министр просыпался, умывался и добирался к своему рабочему, месту они уже успели провести малое промежуточное совещание: пятеро директоров со спешно вызванными присными эдаким хороводом электронных призраков вились по кабинету Аристарха, мало чем отличаясь от рыбок в аквариумах. Договорились, что преподнести власти, и что требовать от штатников.

Реакция министра была вполне предсказуемой. Сохраняя начальственный вид, он почти что запричитал в стиле чересчур жадного ростовщика.

- Ну что вы со мной делаете? Ну, сколько вы уже взяли, ничего не дали, а теперь вам надо еще? ГБ-ЧК в курсе? - его положение, и так пошатнувшееся после недавнего провала, стало еще более неясным, как силуэт статуи в тумане. Объединившиеся институты в бюрократическом табеле о рангах имели больший вес, чем он, но министр сохранял право разрешительной подписи. Кому же отвечать за провал, инициаторам или ему? По всем раскладам выходило, что ему. Эта разновидность страха проявлялась у него в первую очередь. Так сказать, органический порок чиновничества.

- Яков Семенович, по большому счету от нас уже ничего не зависит! Органам говорить надо, да они наверное уже и знают. События идут по своей логике, мы можем действовать по своей - результат вполне предсказуем, - Аристарх на правах самого маститого и красноречивого, пытался успокоить его оптимистической полуправдой, - В любом случае мы ничего не теряем.

Министр, смотревшийся вульгарным пятном на безукоризненно-изысканном фоне своего кабинета, тоже не стал возражать. Во всяком случае, так расшифровали все присутствовавшие его бесконечную путанную речь и вынесенную резолюцию, в которых отрицательные заключения находились в арифметическом равновесии с положительными. Селекторное совещание призраков было закончено.

Это уже был результат, который можно предъявить подчиненным, этой невнятно одобренной интригой можно подарить им маленькую надежду на ближайшее будущее. Им надо всего лишь получить еще один секрет, такое институт проделывал много раз. Паники уже не будет. Директор облегченно вздохнул и распластался по своему креслу. Еще через минуту он объявил большую оперативку.

Когда Аристарх Осипович толкал очередную пламенную речь, он почти не обращал внимания на худощавого, слегка сутулого человека с карими глазами, сидевшего за крайним столиком. А у меня в то время голова была забита фаршем из самых разнообразных мыслей. И главной из них была идея о помощи гуманистам. Нет, я не перековался в единой вспышке просветления и раскаяния. О каком раскаянии может идти речь, когда по-прежнему хочется жить, работать, творить. А что могут дать в этом вопросе гуманисты? Несколько десятков лет относительно комфортной жизни? Это смешно. К тому же, я не хотел быть изменником; предавать дело, которому посвятил столько лет, просто глупо. Но что-то делать все-таки надо, так нельзя!

И когда Аристарх Осипович уселся в кресло, предоставив рапортовать, оправдываться и растерянно отнекиваться подчиненным, я попытался разобраться с внезапно нахлынувшими идеями. До сих пор понятие 'другая сторона баррикады' было вполне определенным: ты либо толкаешь вперед колесницу прогресса, либо пытаешься ее остановить. Третьего практически не было дано: новая техника слишком гибка, слишком дешева и доступна; политическая власть на планете слишком размыта и неоднородна. Из-за прозрачности границ изобретение хоть что-то полезного, устройство, программу или технологию, и сохранение этого, как привилегию узкой группы лиц почти невозможно. В самом крайнем случае изобретение будет дополнительно усовершенствовано и запущено в оборот под другой маркой. Будь переработка урана чуть более доступной и дешевой, неужели в прошлом веке каждый диктатор не обзавелся хоть маленькой ядерной бомбочкой? Потому ты или даешь свое изобретение всей Земле, или ты его сам уничтожаешь и записываешься к гуманистам уничтожать изобретения других.

Но сейчас ситуация меняется: общая опасность может хоть немного размыть эту границу. Как ни пугали бы до этого разными нехорошими людьми, это были люди. У них были свои ценности, интересы и причуды, но может быть за исключением самых отъявленных фанатиков, они не хотели всеобщей смерти, конца света и других вариантов апокалиптического финала. Инопланетяне, которыми пугали всех и вся, так и не объявились. Сегодняшней проблемой тоже постращали немало робких душ, но вот беда: мы, всё сословие компьютерщиков, попали в положение доктора Франкенштейна, у которого только что из лаборатории сбежал оживленный кадавр, и который теперь не знает, как пожаловаться на это стражникам.

А потому, когда основной заряд взаимных перебранок был выпущен, я беру слово и тихим голосом, (так меня лучше слушают, чем когда я надрываю голосовые связки) начинаю излагать свои мысли.

- Разумеется, я не претендую на знакомство с мировой аналитикой, но ситуация изменилась настолько, что неплохо иметь союзников в борьбе с этим беглецом. Чем бесконечно пинать гуманистов, не лучше ли натравливать их на возможные укрытия нашей новой проблемы? - на меня поглядывают, как на сумасшедшего и я пытаюсь развить мысль.

- Я не говорю о чем-то конкретном, здесь много лучше справятся бригады. Психологический климат, вот о чем речь: если эти ряженые отморозки будут подталкивать оперативников ниже спины, чтоб те не засиживались, да еще помогать пиарщикам, из этого выйдет польза.

Любитель, вторгнувшийся на поляну профессионала, всегда вызывает у него эдакий зубовный скрежет, какой издает ручная лебедка, пытающаяся перемолоть в своих шестеренках камешек или кусок дерева: механизм еще работает, но если сей момент препятствие не устранить - будет авария. Почти постороннему человеку придется объяснять элементарные вещи, и хуже всего, если этот упрямец не захочет принять их как должное и потребует доказательств. А эти доказательства необходимо тяжело и с натугой вспоминать.

Поэтому мало-мальски опытный в таких коллизиях профессионал старается прищемить нахалу нос тем, чего тот совершенно не понимает: терминология чаще всего работает такими клещами или плоскогубцами. Иногда применяют трехэтажные формулы или наизусть цитируют инструкции. Вал непонятной наглецу информации должен заставить его смутиться. И в тот момент, как посторонний дрогнет, растерянно прислушается или переспросит - он проиграл. Профессионал с пренебрежением отбросит его доводы одним движением бровей.

Шпион, однако, не стал прибегать к таким приемам. Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом и сквозь зубы процедил пожелание спокойной работы для себя, без вмешательства разных дровосеков.

- Я повторяю, что с конкретными предложениями в чужой огород не лезу. Но коллеги, нам обрисовали возможность действия на оперативную перспективу, стратегическую перспективу мы тоже себе хорошо представляем. Посередине - полная пустота, если не считать некоторых шизофренических прожектов.

- Жестянщик, поосторожней! - Шпион источал такие миазмы добродушного пожелания моего молчания, что я увял. Собственно, я сказал, что хотел, большего от меня ждать глупо.

- Круглый, ну ты бы помолчал, и без тебя тошно! Высказал идею - хвалю, считай что ее услышали, но мораль тут читать не надо, - раздраженный голос директора заставил меня сделаться малозаметной серой тенью, при случае я это хорошо умею.

Оперативка закончилась еще минуты через две. Свиридова подлавливает меня на выходе.

- Ну что, набрался смелости, тоже мозгами скрипеть начал! - половинчатый хвостик на ее затылке подергивается от резких поворотов головы.

- Наташа, ты думаешь, что мысли приходят мне в голову только от страха? Как тебе? - холодная вежливая улыбка оттеняет мои слова.

- Круглый! - она будто задыхается от возмущения и явно хочет сказать мне пару не слишком парламентских выражений. Но зачем мне с ней ссориться? Улыбаюсь и прикладываю указательный палец к губам в призыве молчать. Когда удивление останавливает готовые сорваться с ее языка слова, отвечаю.

- Могу заранее признать твою правоту по множеству вопросов, Наташа. Да, сегодня вдруг очень захотелось пошевелиться, что-то сделать, как-то развернуть ситуацию. У тебя есть, что мне сказать кроме выражений неприязни? - вижу оттенок согласия в ее глазах, - Прекрасно. Но угол в прихожей Аристарха - неподходящее для этого место, да и времени нет. Обеденного перерыва на это хватит?

- С головой! - пыл оперативки еще не улетучился из ее головы.

- Прекрасно. Ты не поверишь, но я никогда не был в столовой вашего отдела. Сегодня мня туда пропустят? - она притопывает ногой, резко кивает, бросается в закрывающиеся створки лифта и оставляет меня в одиночестве.

Что можно ожидать от столовой математического отдела? Здесь правит нумерология, мистика чисел, не зал - мечта Пифагора. Сферический потолок переходит в семь стен. Его зачем-то еще поддерживают семь колонн, хаотично разбросанные по полу. Все это украшено мозаикой, изображающей многоугольники, круги, цифры, полный состав (насколько я мог судить) алгебраической символики и кучу неизвестных мне знаков. Четыре десятка столиков густо усеяны народом, голоса и стук ложек сплетаются в легкий гул.

Свиридова машет рукой из-за желтоватой колонны, кажущейся дырчатой от множества черных треугольников.

- Тут не садись, - она неопределенно указывает на ближний от колонны столик.

- ?

- Комбинация знаков. Тут что-то вроде Стоунхенджа местного разлива, - она вздергивает бровь и улыбается. Шутка это или нет - понять затруднительно.

- Итак, я слушаю, Наташа.

- Прежде всего, ты как относишься к заговорам, интригам и вообще разнообразной крамоле? - она принялась уплетать суп с видом полной невозмутимости.

- Хоть это и покажется странным, но мы в этом отношении все здесь святые.

- Это как? - ее брови удивленно выгнулись над зелено-карими глазами.

- Когда человек находится под наблюдением круглые сутки, то его либо мгновенно наказывают за малейший проступок, либо все, что он делает, считается нормальным. Это как в раю: под всевидящем оком остаются только чистые ангелы, согрешившие мгновенно отбраковываются. Причем согрешившие реально, сомнения в счет не берутся. А потому что бы мы тут не говорили, какие бы планы не составляли, об этом разговоре узнают и его разложат на составляющие. Может быть, в крайнем случае, что-то не слишком понравится психологу, и в наших ваннах установят по лишней камере. Такое попустительство - прямое следствие тотальности слежки, иначе просто нельзя. До тех пор, пока мы не занимаемся реальным саботажем, шпионажем или гуманистической пропагандой, а продолжаем работать - все нормально, - ее ложка застыла около рта.

- Знаешь, Круглый...

- Павел, Наташа, Павел, - я как раз проглатываю что-то на редкость аппетитное, но это не причина слушать кличку вместо имени от практически равного по должности человека.

- Да, Павел, вроде как говоришь ты очевидные вещи, но твой цинизм - это самая законченная форма паранойи, которую я только видела.

В разговоре образуется заминка от синхронной работы челюстями. Через полминуты резонанс кончается и я могу ответить.

- А что, можно по другому? Ведя крамольные, как ты выразилась разговоры, реально обезопасить себя, спуская воду в туалете? Смешно. Или писать друг другу записки под одеялом? Разрабатывать эзопов язык? Как раз те, кто это делает и есть параноики - им вечно хочется предохраниться от подслушивания и подсматривания. Проще думать, Наташа, что глаза есть всегда и везде, так лучше сохраняется нервная система. Если тебя интересует конкретика, то всего лишь не надо говорить за глаза о начальстве того, что не можешь сказать ему в лицо. Мм...-

- Но думаю, я ответил. Что ты хотела мне сказать? - мы плавно переходим ко второму.

- Зачем мы работаем, Павел?

- Мы складываем из льдинок слово 'Вечность', - я грустно улыбаюсь ей.

- Только вечность? Тогда ее обрел уже тот человек, которого разморозили два года назад. Он посмотрел, что изменилось, и ушел обратно в холод. Ложись себе в анабиоз и тебя оживят через полсотни лет, медицина к тому времени обеспечит любую жизнь. Вон, мой дядя лег.

- Анабиоз - вечная смерть, Наташа. Почти вечный сон, а когда проснешься, ты не будешь ничего понимать. В лучшем случае станешь забавной игрушкой для академиков, да и то не слишком дорогой... Ты даже не будешь уникальной, таких как твой дядя, будет очень много.

- А как же всевластие? - ее взгляд становится очень внимательным.

- Всевластие как власть над миром? Это смешно. Думать, что ты лично сможешь управлять всей планетой и лунными базами - вот где психическое заболевание. По-моему, это мания величия, хоть я и не претендую на звание психиатра.

- Ты немного не понимаешь, Павел. Всевластие - это не определение судеб других. Достаточно полностью определять свою собственную судьбу - в этом проявляется твоя власть. И за это я бьюсь.

- Каждый бомж определяет свою судьбу. Валяется где-нибудь под забором, когда захочется есть - идет к ближайшему мусорному бачку. Желает поймать кайф? Бормотуха и клей всегда к его услугам. Он счастлив благодаря малым потребностям.

- А если ему захочется выпить шампанского? Развлечься в элитарном клубе? Покататься на слоне? Это его желание будет неосуществимым и он уже не сможет управлять своей судьбой.

- Но те, кто посещают элитарные клубы, еще меньше бомжа владеют своим временем. В три часа надо встречаться с партнерами, в четыре - посещать благотворительное мероприятие и тому подобное... Катаясь на слоне необходимо следить за котировками акций... Да они рабы собственных обязанностей, - я откладываю вилку и берусь за чашку.

- А ты, Павел, тоже раб своих обязанностей?

- Не меньше, чем ты.

- Тогда за что же ты работаешь? Быть вечным рабом? - и в голосе ее нет иронии.

- Я не говорил, что я раб, - протестующе помахиваю пальцем, - Все дело в том, что мое время оптимально разделено между работой и развлечениями. За бесконечное сохранение этого баланса я и работаю.

- И ты надеешься его сохранить даже после сегодняшнего? Ты бы никогда слова не сказал о гуманистах, даже в их сторону не посмотрел бы, а стоило испугаться - и первым заголосил.

- Наташа, ты можешь мне сказать, кто не испугался? Назвать имя? Указать на него пальцем? - отставляю чашку в сторону, - Если мы проиграем Гонку - нам каюк, всем. Даже если против Deus ex machine выставят лояльные ИИ , через несколько лет мы просто перестанем понимать, каким образом они ведут свою борьбу, как собака не понимает смысла пошлины на ввоз мяса, - я слегка поежился.

- Как ты назвал беглеца?

- Deus ex machine.

- Да, я вспомнила. Вполне подходяще, - она тоже задумалась, - Ну, а если победим в Гонке, что ты будешь делать? Оптимально распределять время между работой и отдыхом?

- А ты знаешь, как будешь себя чувствовать там? Что тебя будет волновать?

- Я знаю, что там я обрету полную власть над своим временем. Смогу делать все, что хочу. Нет, - резкий взмах ее ладони останавливает мои возражения, - Работать придется и там. Вкалывать надо будет еще и покруче, но разве всевидящий бог сам следит за каждой пылинкой в мироздании?

- Если он всевидящ?

- Да. Это первый шаг к обретению всевластия. Тебе не надо будет всему сосредотачиваться на мелких вещах, там будет лишь часть тебя. Полуавтономные аватары твоей личности. Это все равно, что вдевать нитку в иголку, вести машину и думать о смысле жизни одновременно. Ты сам делаешь нудную, черновую работу, и это больше не отнимает у тебя времени. Павел, ты наверняка слышал об этом?

Медленно провожу рукой по скатерти, отыскивая несуществующие пятна грязи. Люди и столовой понемногу расходятся.

- Слышал, любой может додуматься... Знаешь, у каждого из нас есть мечта стать богом в каком-то мирке, иметь какое-то место в котором только ты сам будешь определять порядки и законы. Как-то до сих пор не примерял этого к себе... Смешно, работаю над этим сколько лет, а все думал только о жизни, отдыхе и страховке от ИИ... - ее слова напомнили мне ту самую мою главную детскую мечту, на секунду то ощущение счастья от повеления всем вокруг вернулось ко мне. Но я погасил загоревшиеся глаза, зачем ей знать об этой мечте?

- Праведник, идущий в рай, который не знает, что его там ждет? А если черти с котлами перебрались в царствие небесное? - она чуть слышно смеется.

- И ты идешь за этим всевластием?

Резко поднимаю взгляд. Ее глаза, что в них - пренебрежение, самодовольство или сочувствие? А в ее взгляде убежденность, она видит уже не меня, будущее.

- Только преображение поставит нас на одну доску с ИИ и позволит оставаться хозяевами ситуации. Бессмертие, свободное время - следствие. Сопутствующие призы тому, кто перешел на следующий этап. Пойми, обретение такой власти, это как стать чуточку богиней, как обладать чем-то сверхъестественным, самой быть чудом.

Какой знакомый огонь тлеет в ее словах.

- Я то понимаю, но все, кто его приобретал при жизни - кумиры, вожди и пророки, уже не были людьми, их смерть была благом для людей оставшихся, - теперь моя очередь жестом ладони добиваться ее молчания, - Мы все здесь готовы прыгнуть туда, преобразиться. С этим целиком согласен: обретение власти первично, а бессмертие вторично. Одна беда - те же самые слова тебе могут сказать многие вне этих стен. Только для них власть, это попадание на теплое местечко, в институт, поближе к вечности... Скажи мне лучше, чем тебя так заинтересовали мои слова о гуманистах.

Она долго смотрит в свою наполовину пустую чашку.

- Без ИИ мы, наверное, провозимся с нашей основной задачей еще не один год. Это ты сам знаешь. С ним у нас есть шанс справиться за пару лет, может даже меньше. Вот только что через два года будет там? Чтобы стать богиней и остаться собой, сохранить личность, нужна осторожность, испытания, проверки. То есть еще время. Сколько? Если смотреть с моей колокольни - никак не меньше года. Итого - трешка. А машинные мозги этим не ограничены. Мы все равно опаздываем.

- То есть ты за ограничение развития машин вне института?

- Только не надо гуманистической пропаганды, Павел! Без этих штампов! - она беспокойно смотрит на что-то за моей спиной, - Но отдел внешних сношений, эту тройку ходячих псевдонимов, надо подталкивать именно к этому, чтобы они за ум взялись. Шпион и Торговец обленились, смотреть тошно.

- Подобьем бабки, Наташа. Будем ли мы вместе выступать, строго в рамках уставов, инструкций и предписаний, за такое сдерживание развития ИИ, которое не причинило бы ущерба нашему делу? Извини за казенность фразы.

- Да.

Я улыбаюсь, смотрю ей в глаза, потом аккуратно подхватываю ее руку со стола и целую.

- Да здравствует основание новой фракции или внутренней оппозиции.

- Смотри, чтобы нас не назвали гуманистическим крылом. Это будет пахнуть жареным, - она встает из-за стола и указывает на часы. До конца перерыва только несколько минут.

- Я позвоню вечером, думаю, обнаружатся еще темы для разговоров.

- Хорошо, часам к восьми.

Уже в своем кабинете, когда я впускаю в себя поток сведений, на самом краю сознания, я все пытаюсь понять, неужели эта позиция будет только частным мнением двух людей, или другие тоже присоединятся к нему. Ведь мы все попадаем в положение французского дворянства перед революцией: едим целиком зажаренных фазанов и финансовые дела решаем между балами. Существенное отличие в том, что при всем своем желании пока мы не можем стать этой самой буржуазией.

Ближе к концу рабочего дня у меня посетитель. Неприметная фигура, серый костюм.

- Павел Иванович Круглецов? Вас ждут на собеседование по вашей лояльности институту. -

- А, безопасники, я вас ждал. Сейчас подниму зама и буду в вашем распоряжении, - пара щелчков пальцами над панелью, десяток слов Кириллычу и мы идем в сторону их отдела.

Нет, все-таки прогресс - замечательная вещь. При тех строгостях режима, уровне секретности, что наблюдается у нас и при таком контроле, еще лет двадцать назад, я бы за такие обеденные рассуждения вылетал с работы. Лет пятьдесят назад это могло бы закончиться еще хуже. Сейчас все ограничивается только развернутым анализом психики.

Неприятности, конечно, могут быть и здесь. Человек, как это не странно звучит, может бояться не только сказать правду, но и солгать. Он отчаянно цепляется за правильные мысли, верит в них всей душой, но в решающий момент что-то сжимает его сердце и детектор лжи выдает кривую линию. И это при том, что человек искренне готов отдать жизнь за идеалы, в приверженности которым сомневается машина.

Этот симптом лжи от желания сказать правду давно описан и занял свое место в психоаналитических программах, даже вопросы сейчас задают не старые, примитивные, а обходятся тончайшими полунамеками, которые обследуемому непонятны, или вообще словесной абракадаброй. Машина не только раскладывает по полочкам сегодняшнее состояние души человека, но и достаточно хорошо предсказывает, как оно изменится в ближайшем будущем. Потому я совершенно не боялся 'собеседования' и спокойно лег в имитационную сферу, а после сеанса, достаточно короткого, так же спокойно вылез и оделся.

За дверью меня ждал самый незаметный из безопасников. Он почти затерялся среди обтекаемых контуров оборудования, и мимо него можно пройти не заметив, если не зацепиться за взгляд.

- Охрана? - честно говоря, я имел все основания испугаться. До того со мной говорили только его подчиненные.

- Ваш сегодняшний разговор не признан предосудительным. Вы сохраняете безусловную лояльность нашему учреждению. Но есть тонкий момент, - он слегка улыбнулся.

- Я потенциально опасен?

- Нет, вы этом вопросе тоже положительная картина. Ваше решение предпринять совместные со Свиридовой действия - вот где тонкость. Официальная позиция по этому вопросу еще не выработана, в то же время вы убеждены в своей правоте. Поэтому, когда она будет выработана...

- Секундочку, бюллетень еще не выпущен?

- Не перебивайте. Выпущен, естественно, но кто там будет отражать тему сотрудничества с гуманистами и ограничения мощностей ИИ? Когда же этот вопрос будет решен, вам придется либо очень быстро поменять свою позицию, либо ваши действия будут признаны нежелательными. Посему внимательно следите за словами начальства. Можете вернуться к исполнению ваших обязанностей.

- До свиданья, Охрана.

Я шел к себе, подошвы щелкали по серым плиткам коридора, а в голове клубились самые мрачные предчувствия.

Глава 10 Молодость тела.

2001-2016гг.

Так, впрочем, чаще всего и бывает в нашей жизни. Целых двадцать лет человек занимается каким-нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом...

М. Булгаков. Белая гвардия.

Разбогатеть, как богатели многие вокруг, родителям не удалось. Челночная торговля тогда уже шла на убыль, в дополнение к поборам в пользу бедных таможенников, ее обкладывали все новыми податями официального характера. Так что почти сразу после отдыха у них опять начались приступы скопидомства. Экономился каждый рубль, выискивались новые источники дохода. Оба начали курить. Часто они засиживались на кухне, пытаясь выдумать новые маршруты поездок, найти новые товары, обсуждали смежников.

- Прибыльщики мои, кончай дымить, - обычно дед ближе к полуночи прекращал такие разговоры в приказном порядке, - ничего сегодня уже не надумаете, дом только обкурите, а завтра на вокзал.

- Выдумаем, выдумаем, обожди дед, - отец обычно отнекивался, разгонял облака дыма и открывал форточку.

К часу ночи кухня затихала, дом погружался в сон, чтобы утром вспыхнуть активностью.

Очень скоро родителям стало ясно - челночество перспектив не имеет, а надо оседать на твердую почву, на какую-то стационарную основу. Сделать тут что-то самим было необычайно трудно. Но идти в подчинение, превращаться в служащих, у которых не будет никаких перспектив карьерного роста, кроме как редких повышений зарплаты и возможности поворовывать, им страшно не хотелось. Самостоятельность, к которой они привыкли за десять лет, вещь страшная, упорная и въедливая. Необходим был компаньон, пайщик, партнер. Такой чтобы был не слишком богатый, для которого родительский пай был бы чем-то мелким и неважным. Нам особо нечего было вносить в предприятие: скопленная сумма денег могла впечатлить немногих, а коттедж, основная недвижимость, мог служить разве что перевалочным складом. Но слишком бедный коммерсант тоже родителям был не нужен, желательно было объединиться с только начинающим свое дело, но уже имеющим помещение, торговую площадку или что-то в этом духе.

Жизнь в очередной раз повернулась ко мне новой стороной. И эта новая грань была - общение. Почти не снижая темпа поездок, родители стали лихорадочно подыскивать кандидатов на партнерство. Каждую неделю у нас появлялись гости, которых надо было принять вежливо, аккуратно, но одновременно за час до их прихода унести из гостиной все меленькие и ценные безделушки, чтобы возможные компаньоны чего-нибудь не утащили, а по их уходу вернуть все обратно.

Это было страшно утомительно. Конечно, скоро я от переноски безделушек отделался - под непрерывным напором посетителей гостиная стала не самой уютной комнатой в доме и могла обходиться без керамических статуэток и бронзовых кувшинчиков. Но все равно, заслоненные непрерывными визитами, куда-то пропали выходные. Субботним или воскресным утром, надо было все подготовить, помочь приготовить закуски и накрыть стол. Хорошо, что встречи по будням, не менее частые, родители назначали за пределами дома.

К середине дня приходили гости. И начинались бесконечные разговоры на тему возможного сотрудничества. Предполагалось, что я в это время буду делать уроки, но значительно большее удовольствие я получал от подслушивания этих хитроумных переговоров. Не знаю, где можно профессионально научиться интриге, искусству вешать лапшу на уши оппоненту, держать многозначительные паузы и намекать на светлые перспективы в туманных выражениях. Я учился всему этому, прикладывая ухо к тонкой гипсовой перегородке.

Чего я не могу понять до сих пор - это откуда берется такое количество прожектеров-энтузиастов, безденежных умников и откровенных авантюристов. Они ходят на все презентации, назначают встречи, ведут переговоры, а потом поджимают хвост и растворяются в пространстве. Причем никакой финансовой выгоды они для себя не получают. Время они, что ли, так проводят? Десятки раз я слышал в голосах родителей уверенность в заключении сделки, несколько раз ударяли по рукам и казалось, что все решено. Но через день или два нам звонили с вежливым отказом, или сообщали о нем в невежливой форме, или вообще не никак не сообщали.

Родители вначале нервничали, потом привыкли, потом почти уже не надеялись на счастливый исход. В припадке черной меланхолии они еще раз поменяли все запоры и сигнализацию в доме, опасаясь, что слишком многим людям известно о том небольшом количестве денег, что удалось скопить за это время.

Так продолжалось довольно долго.

В школе я постепенно стал своим человеком, обучился сленгу, стандартному набору шуточек и приколов, заработал свою охапку плохих оценок. Это был повод заняться моим воспитанием. По вечерам мне начали читать нудные, утомительные лекции, которые надо было, однако, помнить и при нужде повторять. Мне упорно пытались внушить мысль, что только честная работа и труд сделают из меня приличного человека, а цветущий вокруг махровым цветом бандитизм, к которому приводят прогулы и двойки, - явление временное, недолговечное. Довольно странно было слышать такие рассуждения после лесной отсидки, о чем я прямо и заявил. Зря я это сделал: во-первых, мне сильно влетело в чисто физическом плане, во-вторых, лекции стали более регулярными и еще более нудными. Я сообразил, что уроки дипломатии, полученные через стенку, хороши только если их применять на практике, если ими пользоваться даже в кругу семьи. В конце концов, меня убедили в том, что бандиты это существа с коротким сроком жизни и большую часть из него они проводят в тюрьме. Все это дало результат - я стал больше сидеть над учебниками, подтянулся и больше не числился в компании отстающих. Была от этой нервотрепки и другая польза: заодно мне внушили, что наркотики - это плохо. Тогда я просто поверил, потом убедился на примере сверстников.

Я был также последовательно направлен в десяток клубов - зубодробительных, которые мне не понравились слепым подчинением 'сенсею', модельно-деревообделочных, которые мне чересчур напоминали дом, и музыкально-распевочных, к занятиям в которых у меня не было никаких данных.

Честно говоря, от этих неудачных попыток, продолжавшихся год или полтора, у меня в голове почти ничего не задержалось. Драться я как не умел, так и не научился: рукомашество и дрыгоножество были не по моему профилю. Склеивать бамбуковые рамки и обтягивать их полиэтиленом не лежала душа, ноты остались чем-то вроде иероглифов, никак не связанных со звуками, которые мне иногда удавалось извлечь из музыкальных инструментов. Единственное, что прикипело к сердцу, из этого обширного набора - умение художественно снять ножом стружку с полена. Ничего серьезного никогда так и не получилось, но десяток поделок сохранился.

В итоге меня выкинуло на тот берег, который давал приют почти всем мальчишкам того времени - компьютерные игры. Вот где я встретил вторую, бледную кальку своей мечты. На беготню по сумрачным коридорам, расстрел врагов из гранатометов, построение империй и танковые сражения уходили все мои карманные деньги.

Постепенно я втянулся, стал мгновенно различать темы игр по их названиям, мог среди ночи назвать самые эффективные приемы метания ядерных бомб и расположения конницы. Хорошее было время. Но года через полтора это стало мне понемногу надоедать.

Вновь потянуло к книгам, журналам и вообще к чтению.

Нет, игровые новинки появлялись каждую неделю, и почти всех их я просматривал хоть одним взглядом. Сначала мне приелись аркады - учить каждый раз новую механику наведения чар или вождения грузовика просто надоело. А тут еще занятия - уравнения, элементы, писатели всякие. Приноровился сходу узнавать самую многообещающую стрелялку, и не слазил с нее несколько недель. Потом в моем арсенале остались только исторические стратегии: как изменялись вооружения в течение веков я уже знал неплохо, а гигаваттные лазеры стреляли каждый раз по-разному.

Книги понемногу забирали надо мной все большую власть. Детективы, приключения, исторические романы, фантастика, все это сыпалось на меня со всех сторон, требовало времени на чтение.

Наконец, по прошествии двух лет моего непрерывного нытья, клянченья, а потом все более утонченных намеков и аргументированных просьб, был куплен первый компьютер. Лично мой, как уверял я себя, думая, что смогу просиживать за ним дни и ночи. Но тут же выяснился ряд почти фантастических обстоятельств. Оказалась, что эта 'никчменная игрушка, вредная для глаз и осанки', как говорила мама, нужна буквально всем. Деду уже три года студенты приносили массу интересного материала на дискетах и он был вынужден слишком долго сидеть за кафедральными компьютерами. Теперь же выдранные из сети бесконечные схемы и графики он мог рассматривать, не снимая любимых тапочек. Плюс к этому, теперь ему не надо было постоянно требовать от студентов распечатывать свои рефераты - и мучаться потом с грудами макулатуры на рабочем месте.

Родители вдруг решили, что бухгалтерию их бесконечных перевозок лучше вести в электронной форме - это вам не калькулятор, можно мгновенно посчитать прибыль или расходы. В том же компьютере с легкостью помещается куча законов, которые раньше с превеликим трудом отыскивались в бумажной форме. Там же удобно хранить основной набор адресов, фамилий, телефонов и весь тот чудовищный объем информации, который скопился за время торговли и занимал четыре полки в их комнате. Из этого с неумолимостью перемещения минутной стрелки следовала необходимость кодировки информации: они боялись, что я сотру нужные файлы или проболтаюсь об очередной финансовой комбинации. Не прошло и двух месяцев, как большая часть папок оказалась опутана паролями и ключами доступа, как линия окопов - колючей проволокой.

Поэтому, когда в один прекрасный день, я задумал с приятелями поиграть на родном ящике в очередную историческую стратегию, выяснилось, что ее нельзя установить - в памяти просто не осталось места. Пришлось играть в старое 'Противостояние', что стоило мне десятка насмешек.

За три года до окончания школы эта перевалочная эпоха закончилась. Партнер отыскался. Эта семья, почти такая же, как наша, с той только разницей, что они были моложе, сыну их не исполнилось и пяти лет и они никогда не уходили 'в подполье'. Если родители освоили на перепродаже массу товаров, и даже я сквозь сон мог назвать цены кожаных курток и синтепоновых подкладок, то компаньоны специализировались только в одной области: они торговали посудой. Фарфоровой, фаянсовой, стальной, а бывало, что и деревянной. Мы тоже довольно много понимали в этом деле: десяток раз в доме стояли груды якобы гжели и штабеля кастрюлек, сделанных из нержавеющей броневой стали. Но такими специалистами не были, поэтому те несколько недель, что готовилась сделка, оформлялись документы и стороны терзались последними сомнениями - дедовский коттедж наполнился литературой о сортах и видах посуды, а компьютер стал постоянно зависать от перегрузок - из сети скачивалось слишком много файлов.

До сих пор мне неизвестно, какую сумму удалось скопить родителям, предполагаю, что от шести до девяти тысяч слегка обесценившихся к тому времени долларов. Единственное, что знаю наверняка: часть ее они держали в акциях, часть лежала в банке, часть - в маленьком самодельном сейфе (кустарность сейфа никого не должна вводить в заблуждение - у него просто не было замка и чтобы открыть дверцу, приходилось выдвигать из стены какие-то специальные штыри и пользоваться домкратом). Зато точно знаю, сколько выдал дед. Три тысячи в новой европейской валюте он присовокупил к общим вложениям с тихим скрежетом. Не то, чтобы ему было жаль денег, скорее в нем проснулся рефлекс не обманутого вкладчика, которого не обманули только потому, что он никуда своих сбережений не вкладывал. Плюс к этому подсобные помещения коттеджа, да еще рабочая сила. Все вместе это составило тот самый паевой взнос, который обеспечил родителям равноправное участие в предприятии.

Если вдуматься 'предприятие' - это громко сказано. Хоть к тому времени железная хватка бюрократии слегка ослабла и, как смеялся дед, вместо центнера бумаг необходимо было предоставить всего-то килограмм двадцать документов, сил хватило только на небольшой магазинчик, почти лавку на первом этаже. Нам еще очень повезло: очередная программа помощи малому бизнесу, прежде чем угаснуть в коррупционных скандалах, позволила взять эту лавку в относительно престижном месте. Это были три окна и дверь, над которыми размещались остальные этажи наново оштукатуренного здания 19-го века. Ремонт был уже частично сделан, так что кирпичи на голову не сыпались. Некоторое время заняла покраска стен, укладка плитки, проводка кабелей и ввинчивание лампочек. В итоге получилось довольно милое помещение неопределенного стиля и цветовой гаммы - стальной прилавок умудрялся не портить общей картины соседствуя с деревянным подоконником.

Началось мое бытие в качестве лавочника. По сравнению с предыдущим состоянием было в этом много новых достоинств и недостатков. Мы вроде как уже не были перевалочной базой, подвал у лавки оказался достаточно вместителен, и в доме под склады использовались только сарай. За родителями осталась функция добывания всего нового и в коммерческом плане интересного, поэтому их разъезды стали более редкими, но совсем не исчезли. Через несколько месяцев, когда положение лавки немного стабилизировалось и стало ясно, что мы не прогорим после очередных праздников, заметно подросли наши доходы. Карманные деньги - это всегда хорошо.

Но меня стали использовать как дармовую рабочую силу, это было уже хуже. Нельзя сказать, чтобы я раньше только бил баклуши: и сумки тягал, и товар сортировал, и с покупателем поговорить мог, но теперь это все оказалось возведенным в степень. На меня повесили почти всю подсобку и часть уборки. Свободного времени теоретически оставалось много, практически оно все было занято учебой. Так что карманные деньги просто некогда было тратить - покупаемые на них вещи почти не приносили удовольствия. Конечно, мыть полы и слушать при этом с плеера музыку или урок английского лучше, чем просто мыть полы, но еще лучше вообще не браться за швабру. Именно за те несколько лет в мою натуру накрепко въелось отвращение к монотонному физическому труду. С крестьянским бытом я простился еще на вологодчине, теперь понял, что пролетарием быть не лучше.

А в остальном все шло своим чередом. Мы потихоньку богатели, отец наконец-то поменял свои, уже антикварные, 'жигули' на приличную подержанную 'вольво'. Мама целиком ушла в бизнес и ее не интересовало ничего, кроме очередной партии посуды. Дед затеял в коттедже предпенсионный евроремонт, говоря, что мы скоро сможем накупить себе отдельных квартир, а он хочет обеспечить себе приличную одинокую старость. Я же, когда удавалось отбиться от занятий и работы, встревал во все мыслимые и немыслимые переделки. В классе подобралась компания из пяти человек, достаточно хорошо учившихся, чтобы их не вышибли из школы за первый проступок, и относительно состоятельных.

Ничего особо страшного мы не делали, так мелочи, типа покраски отдельных скамеек в парке, попыток корчить из себя хакеров и разного мелкого хулиганства. Серьезно досталось только Серому и Подкове - и черт их дернул потащить всех нас вслед за диггерами в эти подземные коридоры? Мало того, углядели они ход, якобы в подвалы какого-то склада, и остальным про это ничего не сказали. Решили нас напугать, попутно изобразив крутых парней. Никакого склада там не было, был трубопровод то ли с нефтью, то ли еще с чем, но охрана там имелась серьезная, с видеокамерами и компьютерами. Серому прострелили куртку, а заодно и грудную клетку, хорошо, что до больницы успели довезти. Подкову срочно попытались расколоть на предмет диверсионной деятельности. Охрану тоже можно понять - стрелять в хулиганящего мальчишку на поражение считается дурным тоном, за такое и уволить могут. Надо сделать его не просто хулиганом... Но Подкова ухитрился получить слишком явные 'следы побоев на лице' и быстро потерять сознание, так что для него все закончилось часа через полтора. А я, Стержень и Генка Квач, испугавшиеся выстрелов и бросившиеся в боковой проход, до утра лазили по канализационным стокам в поисках выхода. С рассветом вышли под какую-то решетку, через которую небо увидели. Обрадовались! Стержень по сотовому спасателей вызвал, они, правда, и так нас уже искали.

Огребли мы через это дело серьезную головомойку, не по первое число - все понимали, что часть неприятностей мы уже получили, но все равно не сахар.

Где-то за год до окончания школы, даже меньше, начала раскручиваться пружина новой жизни. Той осенью легкое увлечение политикой переросло у меня в серьезные мысли. Я следил за серьезными заварухами в средней Азии, помнил как Прибалтика все успешнее приклеивалась к Европе и как там бунтовали русские. Но тогда в моей голове будто щелкнул некий механизм - и я увидел как политика переплетается с человеческими страстями, экономикой. И до этого мне что-то такое пытался втолковать историк - раньше я не понимал таких вещей.

Когда я увидел это переплетение причин, речи отдельных политиков перестали быть для меня логичными словами, которые почему-то не соответствуют истине, а стали всего лишь набором лжи, в суть которой было интересно проникать. Сработала 'дипломатическая подготовка', полученная через гипсовую перегородку. Это стало моим постоянным спортом, почти вытеснившим компьютерные игры, - я сидел перед телевизором и лазил по политическим сайтам, и хотел понять, кто, как и почему лжет. Меня стали значительно больше занимать разговоры аналитиков, я попытался влезть в чаты 'Общих разговоров', 'Микроскопа политики' и тому подобные. Это оказалось не таким простым делом - слишком много было высоколобых желающих потрепаться о власти и экономике. В итоге я чуть не угодил в какое-то мошенничество: пришел счет на трехчасовые разговоры с Камеруном, и только наняв пройдошливого адвоката, отцу удалось доказать, что я тут не при чем. Эта история отбила у меня охоту к публичной политике и оставила неистребимое желание держаться в тени.

По правде говоря, не только эта история. Я вторгся, или меня втянули, смотря как посмотреть, в сферу любовных отношений. Причем бои пришлось вести сразу на двух фронтах: у меня из головы стали вдруг исчезать все мысли при виде Тани Заглотовой, которая три года в классе сидела на соседнем ряду, и на меня обратила внимание Татьяна Александровна, обходительнейшая супруга нашего бизнес-партнера, женщина предбальзаковского возраста. Таня - она была первая любовь и первая же в ней неудача. Взаимной симпатии оказалось мало для чего-то прочного и долговременного. Мне почему-то кажется, что она поставила крест на мне еще до того, как я на нее посмотрел. Когда на тебя смотрят любимые глаза, но в них ты видишь свой образ в виде мотылька-однодневки, которого завтра надо забыть - это хорошо лечит любовь. После выпускного я ее ни разу не видел.

Татьяна Александровна - это была чистая физиология и немного любопытства. Для нее, наверное, нескучно проведенное время, отдых от мужа и ребенка. В любом случае, это требовало некоторой конспирации, не сложной, но нудной и отнимавшей попусту много времени, ни один из нас не хотел долговременных отношений, и мы очень быстро друг другу надоели.

Прогресс высыпал на людей очередные дары то ли из ящика Пандоры, то ли из рога изобилия. Медицина сделала который уже по счету прорыв, и людям начали пересаживать клонированные органы. Это была сенсация, которую я тогда почти не заметил, да и зачем мне было ее замечать? И запомнил то я это потому, что дед, который год собирающийся на пенсию, вдруг начал подсчитывать темпы удешевления этой операции, стараясь понять, есть ли у него шансы воспользоваться новым достижением науки.

Зато я глаз не мог оторвать от роботов. В те два-три года они стали достаточно совершенными и доступными, чтобы появиться в массовой продаже. Лакей-уборщик объединенные с компьютерной сетью лавки, наконец, освободил меня от участи работника метлы. Это оказалось дешевле, чем нанимать какого-нибудь молдаванина, вьетнамца или туркмена. Другие роботы заполонили улицы, магазины и дома. На одной из прощальных вечеринок класса, которую устраивал самый богатый из нас, Борис Бурцев, входящих обгавкивала московская сторожевая. У собачки глаза светились лазерными прицелами, по шкуре бегали искры, и она сравнивала наши лица с фотографиями. Шутка получилась плохая: Ирка-колонча так наштукатурилась косметикой, что компьютер ее не узнал, 'собака' вдруг встала на задние лапы и до выяснения всех обстоятельств аккуратно, даже не повредив кожи, придерживала ее за горло челюстями из нержавеющей стали.

Высшее образование было для меня делом обязательным. Другой вариант развития событий родителями даже не рассматривался. Естественно, меня хотели продвинуть на экономические специальности. Общий уровень знаний был подходящий, мозги тоже не требовали репетиторской подкачки. Со мной дополнительно занимались несколько недель, заставляли проталкивать в голову кучу информации. Что-то там оставалось, но большинство рассеивалось, как только я переворачивал страницу книги или стучал по клавише. Оставалось только идти вперед.

Ну я и пошел. Ждал меня на этом поприще грандиозный облом. Экзамен то компьютеризированный, один на всю страну. Написал я эти ответы на тысячу вопросов вполне хорошо, местами даже прекрасно, вот только многие другие написали еще лучше, и золотая медаль тут помочь ничем не могла. А количество теплых экономических мест ограничено. И не добрал я самой малости, какой-то десятой доли балла. Но математика вещь жестокая - самые перспективные места отсеялись. Бурю, которая разразилась тем вечером дома, мне особенно не хочется вспоминать. Родители в полуистерическом состоянии обвиняли меня во всех смертных грехах, а я вяло пытался отбиваться или молчал, да и что я мог сказать?

Вокруг было еще множество экономических колледжей, юридических училищ, высших лицеев и тому подобных заведений не первого сорта, хоть и весьма престижных. В такие я проходил с легкостью, но это было уже не то. И тут, понимая, что терять особенно нечего, я твердым голосом заявил о своем желании продолжать дело династии и заниматься наукой. Не бизнесом, а исследованиями.

Далее, видя шокированные лица родителей и не слыша возражений, я развил свою мысль.

- Для технологических специальностей даже в университете у меня баллов хватает, и возьмут наверняка. Буду ученым, чем плохо? - дело было в гостиной, которая теперь заодно служила библиотекой и приобрела почти весь утраченный раньше лоск.

Отец, слегка оправившийся от первого шока, зашипел на меня как королевская кобра.

- Мы из какого дерьма выбрались, сколько сил потратили, от нервов одни клочья остались, а ты обратно туда хочешь. Нищим доцентом желаешь стать?

- А вот доцентов попрошу не трогать! Тоже мне нищего нашел! - отец перегнул палку и дед перешел в наступление, - Кого вы хотите сделать из этого оболтуса? Акулу капитализма? Да он разорится через полгода, и еще в тюрьму сядет!

- Александр Карлович, вы бы помолчали, он хоть немного в юриспруденции должен будет понимать, - попробовала вмешаться мама, но дед уже вошел в раж, и море ему было по щиколотку.

- В наследники бизнеса готовите, династию основать хотите? Рокфеллеры выискались. А если завтра разоритесь - юристов на каждом углу сотни и ему не чета. Куда он пойдет? Обратно в лес? - сарказм деда был неисчерпаем.

Говорил он минут двадцать и рта ему заткнуть никак не удавалось. Скандал продолжался до утра. С рассветом, когда гостиная захлебывалась в клубах сигаретного дыма и все в ней сидели с красными глазами, было решено, что если я буду заниматься созданием чего-то перспективного и нового, то шансы на приличное существование у меня будут. По результатам этой рокировочки я оказался студентом на кафедре электроприборостроения главного университета страны.

- Будешь, Павлуша, компьютеры кувалдой клепать, авось на кусок хлеба заработаешь, - напутствовал меня дед.

С родителями я не то чтобы поссорился, но отношения стали умеренно напряженными.

Студентом быть неплохо, особенно если поначалу тебя не давят требованиями успеваемости. Технические предметы оказались довольно интересными, учился я хорошо. Вряд ли я чем-то отличался от своих тогдашних приятелей - те же привычки, гулянки, желание иногда попасть на концерт очередной знаменитости. Вот только политика тихим вороном летала вокруг моей души. Я смотрел и видел, замечал и анализировал.

А мир менялся все больше. И основное хобби состояло в том, чтобы понимать суть этих изменений. Когда нашей группе предложили заполучить второй диплом, я выбрал социологию. Меня занимало движение гуманистов, как раз рождавшееся в те месяцы, их первые робкие попытки сохранить за человеком привычные рабочие места. Их лозунги и структуру организации я сделал темой защищаемой работы, но весь этот человеколюбивый пафос был для меня чужим - я был с другой стороны баррикады.

Против ожидания родителей, место мое оказалось не таким уж бесперспективным. Промышленность, которая пыталась изображать производство компьютеров, потихоньку начинала это делать в действительности. От совсем уж отверточной сборки переходили к своей штамповке, выращиванию кристаллов и другим операциям. Разумеется, никакой всеобщей любовью и процветанием здесь и не пахло. Регулярно кого-то банкротили, иногда кто-то исчезал в неизвестном направлении, за одну ночь могли рассыпаться целые заводы. Но суть в том, что возникали они тоже не годами. Словом, курса с третьего, мне стало ясно, что хорошо трудоустроиться я смогу в любом случае.

Вот только этого мне показалось мало. Я увлекся проектированием компьютеров всерьез. Это выращивание скелета будущей машины, учет нюансов; превращение начальной идеи, такой хилой и беспомощной, в монстра конечного расчета, способного дать ответ на любой вопрос, - это завораживало меня. Дальше больше: я стал плотно работать с курсовыми работами, подружился с несколькими аспирантами кафедры и стал вхож в лаборатории. Я не проявлял никакого сверхусердия, повышенного прилежания или блестящих способностей, просто всегда делал то, что обещал и старался давать ответы на возникающие вопросы.

Именно в лаборатории я первый раз увидел Ольгу. Из первой зоны очистки как раз вынимали новые сборки для проверки на тепловыделение, когда она вышла оттуда вместе с компанией второкурсников, сняла фильтрационный шлем и улыбнулась. Можно ли за еще одну такую улыбку продать душу? Враг рода человеческого в тот момент многое потерял из-за своей нерасторопности. А она удивленно посмотрела на меня, моргнула своими синими глазами и спросила, когда я буду закрывать шлюз.

Что есть идеальная пара? Это люди, которые больше всего друг друга любят? Но они сойдут с ума от ревности и страха, даже если будут верить друг другу. Это идеальный брак по расчету? Но в нем не будет ни капли чувства. Мы же с Ольгой друг другу не мешали. Мы могли сколько угодно времени проводить вместе, и каждый чувствовал себя абсолютно свободным. Что бы ни говорил или делал один - это нравилось другому. Наверное, это и есть счастье.

Дома у меня образовалось что-то вроде смычки с дедом: он только вышел на пенсию, но не хотел превращаться в бормочущего старика, которого не интересует ничего кроме своего дома. И он стал помогать мне в научных штудиях. Он настоял на покупке еще одного компьютера и даже часть своей пенсии отдавал на покупку программ и все те мелкие, но частые расходы, что сопровождают любую научную деятельность, даже студенческую.

Родители, наверное, смирились с этим. Решили, что бедность и первые научные неудачи приведут меня к ним, заставят вернуться в лавку. Последняя, кстати немного разрослась - нам принадлежал уже и второй этаж того старого особняка.

К пятому курсу у меня уже была репутация человека, который наверняка и прочно осядет на кафедре после защиты диплома. В этом были уверены все и даже я сам. У меня вырисовывалась приблизительная тема диссертации, я прикидывал к кому и куда обращаться, чтобы выбить на эксперименты деньги и время работы больших серьезных машин.

Вот только судьба решила иначе. Родители не захотели останавливаться на статусе частичного владения лавкой. В бизнесе вообще нельзя останавливаться - и здание уже давно хотели купить, и через квартал строился торговый комплекс, который отбил бы у нас большую часть клиентуры. Волна укрупнения бизнеса догнала семью - мелкие лавки были обречены на поглощение. Но одно дело, когда происходит 'объединение' сети магазинов с единственным владельцем, другое - когда внутри той лавки, что покупает сеть, существует соперничество. В таком положении родители окончательно превращались в служащих, которых могли уволить из-за биржевых колебаний.

И они начали бороться. О сути этой борьбы я почти ничего не могу сказать, все всплыло постфактум, но это была интрига. Они затеяли безумно тонкую комбинацию, целью которой было избавиться от партнеров или превратить их в наемных работников. Наверное, для этого была организована оптимизация налогового режима: в лавке почти что прописалась парочка адвокатов, что-то выносили, что-то отгружали.

Потом был пожар, не слишком большой и почти ничего не изничтоживший. Идея, наверное, состояла в том, чтобы напугать компаньонов, и заставить их продать свою долю нам, не дожидаясь настоящей цены. Эта продажа была уже оформлена, уже в государственной конторе на глазах нотариуса бумагу испятнали подписи сторон, уже некоторая сумма покинула родительский банковский счет. И через два дня произошло нечто: к утру в развалинах, которыми теперь стал особнячок, вмещавший лавку, нашли родителей, их бывших партнеров по бизнесу и обгоревшие скелеты еще трех человек. Были там и несколько стволов.

Лощеный следователь все пытался мне втолковать, что, очевидно, обделенные компаньоны для разборки пригласили 'братков' в лавку и кто-то из них, кроме оружия, зачем-то взял с собой взрывчатку. А в процессе выяснения отношений или отец смог добраться до того пистолета, что хранил под конторкой, или противная сторона не соблюдала технику безопасности, но взрыв, а после горящий газ из магистрали, поставили точку в этой истории.

Следователя я слушал в легком сероватом тумане, сквозь который почти не проходили звуки. Это можно сравнить с ампутацией руки под местной анестезией: боли нет, она придет позже, ее будет еще много, но разум, механически подсчитывая утраченные возможности, уже показывает тебе всю глубину утраты. И вещи вокруг начинают смотреть тебе в глаза с легкой укоризной, а потом это укоризна превращается в крик боли и отчаяния.

Тогда мне очень помогла Оля. Она вытащила меня из оцепенения, вернула к действительности. Только благодаря ей мне удалось в те серые дни хотя бы защитить диплом. Дед совсем расклеился, болел, мало выходил из дома.

Потом, когда схлынула волна горя, со всех сторон надвинулись проблемы. Страховку за лавку выплатили с грехом пополам и большой кус от нее отхватил налог на наследство. Естественно, возрождать предприятие из пепла я не стал: к этому не лежала душа, да не было на это сил. Но и академическая карьера почти накрылась медным тазом, у меня элементарно не было для этого денег. Так уж повелось у нас в стране, что научный работник первые несколько лет в этой ипостаси - беднейший и бесправнейший человек. Он должен почти всем вежливо улыбаться, вынужден зарабатывать репутацию на фронте науки и при этом изо всех сил заботиться о честном имени, добывая деньги хотя бы относительно честными приработками.

А свадьба к тому времени была делом решенным, Ольга тоже хотела делать карьеру в науке, деду требовались все большие деньги на лекарства. Родители Ольги не были состоятельными людьми, к тому же у меня с ними не складывались отношения. Мы все прекрасно понимали, что наследство может растаять быстрее, чем научные труды начнут приносить доход. Я, конечно, мог бы начать обивать пороги, выклянчивать гранты и вспомоществования. Но это тоже был ненадежный путь: я не был таким уж безусловным авторитетом для преподавателей, не успевшим раскрыться гением, которому только надо дать время. Кафедра сочувствовала мне, молодое дарование были готовы поддержать немного повышенной стипендией, но ее было мало.

Все это вылилось в мой вынужденный переход на чисто практическую работу. Меня там ждали, и когда я выставил свое резюме и краткий обзор дипломной работы в сеть, я уже через несколько дней смог выбирать самое щедрое из четырех предложений. Единственное, что оказалось возможным сделать - не окончательно порывать с университетом. У меня остался на кафедре какой-то непонятный статус с чудным названием, фактически мандат на птичьи права. Так моя жизнь успокоилась в обывательской гавани.

Следующие несколько лет - это время спокойных радостей и тихих печалей. К новому году мы с Олей узаконили наши отношения. Свадьба была скромной, без лишних гостей, норовящих выпить на халяву и действующих вам на нервы. Маленькое семейное торжество, после которого мы стали жить в дедовом коттедже. Несколько месяцев мы наслаждались каждой секундой бытия и понемногу обрастали бытом. Это было время почти абсолютного покоя моей души - казалось большего счастья просто не может существовать. И для этого не нужно было что-то делать, куда-то идти, достаточно было просто жить. И оно ведь не кончилось это счастье, оно продолжалось без конца, оно во мне даже сейчас, просто под гнетом времени источилось, стало незаметным. Но стоит напрячь память, и этот блаженный покой возвращается в мой разум.

Через год от старого своего недуга умер дед. Он не боялся смерти, расставался с жизнью легко. Тот наш разговор в клинике был последним, и он понимал это лучше меня, потому отмахнулся от моих неуклюжих слов утешения и, приподнявшись с подушек, зашептал.

- Я сделал все, что хотел, Павел. Дряхлость не дает мне заниматься новыми делами, а значит жить мне уже в тягость. Поверь, цепляться за собственный пульс, чтобы валяться под капельницами и наполнять судно - это неинтересно, - его ставшие такими тонкими руки сжимали край одеяла, а глаза спокойно улыбались.

Могилы нашей семьи разбросаны по половине секции кладбища, и деду выпало место в самом углу, под елями.

Карьера моя развивалась довольно успешно. Работа была интересная, самая, что ни на есть по специальности. Я занимался в основном проектированием, и поневоле держался в курсе всех ученых выдумок. Это был, конечно, не университет, но ученую форму, остроту инженерного чутья, поддерживать удавалось. Я просто работал, решал головоломки, отвечал на вопросы. К моему немалому удивлению, начальство меня ценило. Деньги, хоть и не очень большие, не заставляли себя ждать.

Ученая карьера Ольги тоже шла вперед, хотя был и перерыв: через два года у меня родился сын Василий. Не знаю почему, но я тогда совершенно не нервничал, у роддома не дежурил и ногтей не обгрызал. И только когда взял его на руки, в душе что-то стронулось, и я понял, что никогда не буду прежним. Трудно передать это ощущение от маленького свертка в твоих руках, из глубины которого смотрят доверчиво-удивленные глаза. И крошечное существо, пока такое маленькое и беспомощное, - твое продолжение в этом мире, это твой ответ времени. В тот момент ты любишь его больше всех на свете, его ты будешь защищать, оберегать и воспитывать всеми силами.

Увы, поэзия любви не продолжается вечно, и хотя прогресс избавил родителей от возни с мокрыми пеленками, проза жизни не дает о себе забыть. Старый коттедж еще за несколько месяцев до прибавления в семействе наполнился погремушками, сосками и литературой по уходу за детьми. Но сейчас к этому добавились требовательные крики, ночная беготня и постоянное напряжение слуха. Возвращался я отныне к самому настоящему семейному очагу. А очаг надо снабжать и благоустраивать.

Я затеял быстрый, но эффективный ремонт, который умудрился закончить в три недели, потратив на это серьезную часть накопившихся сбережений. Ольга гостила у своих родителей, и медленно старалась приучить их к мысли, что именно им придется играть роль сиделок и нянечек (появившимся электронным нянькам она не доверяла), а те ворчали, как все дедушки и бабушки. У коттеджа появился второй этаж, а первый оказался заново обставленным и напичканным всевозможной электроникой. Я перекопал весь участок, снес сараи, купил и высадил новый сад в стиле английского парка (деревья вырастут до установленного размера лет через семь). Разумеется, с лопатами, мастерками, отвертками и рубанками возилась бригада строителей и три робота, но за ними нужен такой присмотр, что я с трудом урывал время для сна. Финальным штрихом по наведению лоска и обустройству стала покупка черного котенка с шикарными зелеными глазами в качестве талисмана.

Так, наверное, могло продолжаться целую вечность, до смерти, но только мое увлечение теоретической политикой, экономикой и передовой наукой не оставляло меня. Я упорно хотел понимать в окружающем чуть больше, чем остальные люди, просто до поры это почти никак не проявлялось.

Память сохранила один из последних моментов радости, торжества и гордости тогдашнего меня. Это был маленький и весьма пристойный сабантуй, устроенный фирмой для сотрудников в честь очередного своего некруглого юбилея. Народ приходил с семьями, без особых церемоний рассаживался за столиками, заполнявшими приемный зал, и тихо истреблял провизию. На меленькой сцене дежурный конферансье толкал очередную речевку, все бодро кивали, дружно поднимали бокалы, а потом продолжали травить анекдоты. Так прошло часа полтора и начались танцы.

И когда мы с Олей, немного покачиваясь в такт мелодии вальса, плыли среди других пар, я вдыхал запах ее волос и смотрел ей в глаза, мне вдруг стало понятно, что из таких моментов и состоит счастье. Вот она и вот я, мы живем в эту секунду, в этот миг, а следующий уже будет другим. Но и его мы хотели прожить так же жадно и так же счастливо, как и нынешний.

Шел 2016-й год.

Глава 11 Тонкий промышленный шпионаж.

сентябрь 2021 года

Деньги, уважаемый, еще не самое главное в жизни...

Из разговора взяточника.

Иногда при добывании секретов взлом, кража, ограбление, даже шантаж, практически бессильны. По правде сказать, чем дальше, тем бессильней и роль их незначительней. Знания все меньше удается лишить свойств товара, это сделать все трудней. Потому основные усилия сосредотачиваются не на краже, а на торговле. Не похитить, меньше заплатить - вот задача. Это и безопасней, и не так хлопотно, и не вызывает такого напряжения нервов.

В исландском офисе ОРКСО шли очередные многосерийные переговоры. Одна сторона, какой-то институт из Зеленограда, желала купить у другой стороны, безвестной флоридской компании, дополнения к технологии тонкого анализа нейронов. Не самая важная и не самая большая сделка, таких на мировом рынке заключается сотни три в год. Но зеленоградский институт славился своей прижимистостью и активно предлагал бартерный обмен. Незначительное усовершенствование второстепенных операций с генетическим материалом и должно было послужить в нем разменной монетой. Дескать, зачем возиться с деньгами, махнемся? Только для чего это флоридской компании? Усовершенствование незначительное, эффект умеренный, выгода посредственная. Но интерес какой-то возник, были споры, только на этом переговоры и держались.

Такое положение могло сохраняться несколько месяцев, до момента исчезновения самой проблемы, когда каждая из сторон получит желаемые технологии из других источников. Но если флоридской компании возможная сделка не казалась такой уж важной, то зеленоградскому институту она открывала ряд интересных направлений. Желания одних людей не вязались с интересами других.

Жаждущие заполучить товар подешевле начали искать обходных дорог. Расхождения в лагере оппонентов навели их на старую как мир мысль о взятке. Достаточно склонить на свою сторону одного влиятельного менеджера из высшего звена, и это потянет за собой позицию всей делегации. Перо может переломить спину верблюда, если там уже лежит полдесятка тюков, все зависит от того, куда его положить. А в Зеленограде жили очень искусные механики, они четко знали, как и куда надо прикладывать усилия.

Повнимательнее пригляделись к возможным кандидатам. Как же понять, кто из них благожелательно воспримет предложение о взятке, когда сведения о финансах высших менеджеров компании стараются спрятать даже от налоговой инспекции? Помогли косвенные методы анализа. Они сейчас не уступают прямым - и рассуждения дают ответ не менее точный, как если бы вопрошаемый висел на дыбе, совмещенной с детектором лжи. После всех размышлений обнаружилось три подходящих кандидатуры.

Чо Ир Сик - субъект китайско-корейского происхождения, коренной американец с трехлетнего возраста. Грамотный специалист, выбившийся наверх благодаря дару интриги и умению в самых острых ситуациях держать на лице выражение невозмутимости. Сейчас ему около пятидесяти - расцвет управленца. Держит себя в форме - его поджарая фигура всегда облачена в хороший костюм и способна проломить пяткой челюсть хулигана. Живет хорошо, хотя и не слишком богато, вот только родни у него - пальцев не хватит сосчитать. Эта родня тоже живет хорошо: детишки учатся по частным школам, братья отдыхают по трехэтажным виллам, сестры щеголяют первоклассными платьями и украшениями. Вряд ли он уступит в чем-то важном, но во второстепенных вопросах неизбежно возьмет на лапу.

Збигнев Криповский - человек уже который год собирающийся на пенсию. Он все еще надеется уйти в вечность, мечтает выиграть в Гонке, потому с упорством хомяка копит деньги и с упрямством осла занимается собственным здоровьем. Тот факт, что ты больше чем наполовину состоишь из пересаженных органов, а о твоем теле заботится рота специалистов, скрыть практически невозможно, это бросается в глаза и проедает слишком большую дыру в твоем личном бюджете. Его моложавое лицо в состоянии обмануть кого угодно, в буйной шевелюре нет и намека на седину, но разговор о своих многочисленных болезнях, способах их лечения и всевозможных протезах он превратил в почти безотказный риторический прием: окружающим делается как-то нехорошо уже после трех минут разговора на эти темы. Вот только Збигнев стал слишком часто прибегать к этому приему в последнее время - либо он уже надоел руководству, знает о своем уходе и на прощание делает людям маленькие гадости, либо такая манера прерывать неприятные разговоры быстро всем надоест и его проводят. Пенсионеры всегда зарабатывают меньше, чем им хочется, а старость будет требовать все больших и больших медицинских трат. Тем более обидно, когда на пенсию уходят человека, который может пятнадцать раз подтянуться на перекладине, пусть даже это результат действий хирургии. Он тоже возьмет.

Третий возможный клиент - Паоло Гринтауэр. Племянник основателя корпорации. Идеальный объект для коррупции: множество дорогостоящих привычек, мало талантов, еще меньше усердия. Лоботряс. Имеет отличный художественный вкус, но при этом обожает кич. Классическая внешность плейбоя: точеная мускулатура, слащавое лицо, блондинистая прическа. Судя по административным спискам компании, занимаемая им должность то нагружается обязанностями, то становится чистой синекурой, которую дядя содержит только для создания большинства на промежуточных сходках акционеров. За ним навечно сохранится какой-то незначительный пакет акций, но как только на место нынешнего главы корпорации заступит приемник, пусть даже прямой наследник, не быть этому оболтусу на ответственных местах. Многочисленная бедная родня со стороны матери ему тоже особо не поможет. Что характерно - он это понимает, поэтому старается подстелить соломки: есть косвенные сведения о его попытках мелкого воровства.

Но как дать взятку чиновнику корпорации? Источники полулегальных доходов таких людей отрабатываются годами - тихо полученные ордера акций, бонусы и другие, пользительные для финансового благополучия своих, операции с бумажками. К тому же, и это самое неприятное, о них многим известно, такие комбинации проверены службой безопасности корпорации. С этим мирятся до поры до времени, как с известным и неизбежным злом, это считают скорее неким премиальным фондом для высшего персонала. Плохо, когда партнеры дают взятку менеджерам корпорации, и тем изменяют ее манеру поведения, - с этим всегда боролись и будут бороться, а вот когда управленцы воруют с прибыли родной фирмы или с убытков ее партнеров - такой грех прощается. Этот предохранительный клапан защищает от чрезмерной коррупции, самых отчаянных и вредных ее проявлений, это одна из важнейших деталей паровой машины, тянущей за собой десятки тысяч людей, такая относительно безопасная кормушка. Но стоит кривой незаконных доходов кого-то из них резко вырасти, появись у них деньги, о происхождении которых вообще ничего неизвестно, к ним тут же возникнут вопросы. Брать по чину они умеют и не принять номер какого-то счета или, того похлеще, чемоданчик с дензнаками, у них ума хватит.

Разумеется, есть финансовые комбинации. Сложные, запутанные, хитроумные. Все может быть абсолютно законно и легально. Налоговая инспекция даже может позволить нескольким счастливчикам списать часть налогов. Такие прецеденты бывали и многие из них широко известны. Вот только тут надо помочь обмануть не всевидящую и одновременно беспомощную бюрократию, а своих людей, с которыми взяточник будет общаться каждый день, которые будут по-дружески задавать ему самые неприятные вопросы. Своя служба безопасности значительно подлее любой налоговой полиции - она ближе.

Можно организовать выигрыш в казино, счастливый лотерейный билетик и тому подобные псевдослучайные улучшения их банковского счета. Деньги могут буквально сконденсироваться, выпасть росой у них перед носом. Это можно подстроить так естественно, что друзья будут только радоваться или завидовать их удаче, а внутренняя служба безопасности пожмет плечами. Увы, такие методы архидороги, сложны и малоэффективны. Чтобы некая сумма легально дошла до кармана получатели, вдесятеро большая должна прилипнуть к рукам посредников. Проще пойти менее головоломным путем, и честно выложить требуемые деньги на официальных переговорах.

Где между этими методами отыскать золотую середину, дешевую и эффективную? Еще раз перерыли всю информацию по возможным кандидатам. Их привычки, склонности, хобби, причуды. Что бы такое из этого нестройного вороха можно легально обратить в деньги? Племянник Паоло был признан самой подходящей кандидатурой.

Теперь с ним необходимо было вступить в контакт. Это как раз самое несложное из всего. В офисах ОРКСО поддерживается режим конфиденциальности - необходимо же начальникам при принятии решения чувствовать себя хоть чуть-чуть независимыми? Режим постоянно нарушался, периодически восстанавливался, потом снова нарушался. Тщательно проверять переговорщиков все равно не могли, поэтому кто-то всегда мог пронести какую-нибудь шпионскую гадость. Из-за этого на встречи не брали никакой важной документации, и к записям, сделанным там, относились брезгливо, как к чему-то грязному. В остальном это был обычный переговорный офис, с неброской роскошью в нескольких центральных залах, и неуловимым налетом захолустности в периферийных комнатах.

В последний день очередного тура переговоров в голых коридорах тридцатиэтажной круглой башни, отделанной фиолетовым пластиком, мерцающим и переливающимся черными искрами, расхаживали представители грызущихся сторон. Паоло вышел на кольцевую галерею, с окнами во весь рост, перилами, непонятно зачем отделяющими посетителей от пуленепробиваемого стекла и почти полным отсутствием освещения. Кому-то из архитекторов показалось очень умным дать возможность посетителям любоваться ночной панорамой Рейкьявика. Там, где изгиб коридора почти скрывал наружные окна, исступленно ругались двое пиджаков, в остальном галерея пустовала. Паоло лениво перебирал в уме возможности провести вечер и отстукивал пальцами на перилах очередную мелодию.

- Мистер Гринтауэр? - подошедший к нему человек, не представлял из себя ничего особенного и явно был представителем другой стороны - говорил через карманный переводчик.

- Чем могу быть полезен?

- Этим, - человек раскрыл имевшуюся у него в руках папку и продемонстрировал Паоло медленно умиравшую на экране Фемиду. Из ее рук выпадал меч, весов уже не было, повязка сползала с глаз, она стремительно худела. Еще секунда - и скелет правосудия осыпался на подножие бывшей статуи. Экран осветился изображением мешка денег и солидной цифрой вознаграждения.

- А с чего вы решили, что я скажу 'да'? - Паоло немного удивился такому причудливому способу предложения взятки.

- К сожалению, вы скажете 'нет', почти наверняка скажете, - собеседник улыбнулся и экран отразил адрес увеселительного заведения, подконтрольного флоридской организации, где обычно и отдыхал средний персонал. И дату - сегодняшний вечер.

- Нет.

- Примите мои извинения.

Неужели Паоло был таким глупым авантюристом? Нет, тут дело в соотношении его статуса и возможного компромата. В конце концов, даже если он где-то и на что-то согласится, даже пересылка всей этой гадости дядюшке, в его положении почти ничего не изменит. А после дядюшки ему тут ничего не светит. Эпикурейские рассуждения всегда приводят человека к новым ощущениям. Надо же взять от жизни все?

Переговоры закончились, делегации разошлись по своим отелям. 'Кронпринц' стоял почти у залива Фахсахфлоуи, и в 'Тычинку и пестик', здание, угнездившееся дальше от берега, если не брать такси, нужно было минут десять идти по новым крытым галереям, промозглым перекресткам и стареньким улочкам. Контроль флоридской компании над этим заведением был чисто финансовым, территория была все-таки чужая, потому никаких серьезных гулянок сотрудники здесь не устраивали и прейскурантные развлечения не переходили грань.

Паоло прошел в зал, где сотни огней на фоне безумной музыки пытались разложиться в тысячах линз и перетасоваться в миллионы оттенков. Что-то выпил, что-то съел, постоял минуту, подпирая стенку. Вдруг в хаосе вспышек, цветов и эротических образов, который присутствовал на большей части экранов, возникла умирающая Фемида. Она держалась секунду или две. Паоло стал смотреть в оба глаза. На одном из них опять возникла Фемида, потом - только ее умирающая рука, указывавшая на стойку бара. Гринтауэр подошел туда. Экран над стойкой поначалу никак на это не реагировал, но вот и он выдал изображение указующего перста. Так менеджер и путешествовал взглядом минуту-другую от экрана к экрану, попутно оказавшись у дальних столиков.

- Ну вот, теперь можно и поговорить, - на примостившемся у стенки экране почти разложившийся череп проделал обратную трансформацию и произнес эту фразу губами довольно симпатичной девушки.

- ???

- Успокойся, сейчас мы контролируем электронную систему заведения, да экрана этого никто и не увидит, - девушка капризно надула губки.

- Над вашим дневным предложением можно подумать, - Паоло сел за стол.

- Подумай, подумай. Мы за ценой не постоим.

- Да, согласен, - губы Паоло при этом не шевелились, он будто выпихнул эту фразу из своей груди. Довольно жалкая попытка защититься от возможной провокации и впоследствии заявлять, что звуковая дорожка не вяжется с изображением.

- Прекрасно, - девушка поцеловала экран с той стороны.

- А чего вам собственно надо? - он барабанил пальцами по столешнице, но руки слишком дрожали и он расслаблено свесил их с подлокотников.

- Взять ты сможешь сам, да-да, именно сам. Мы дадим тебе постоянный источник дохода, из которого ты сможешь черпать, столько, сколько сможешь вытащить. А что должен сделать ты - так это обеспечить бартерную сделку. Вполне по силам даже с твоим уровнем влияния. Это ты должен будешь обеспечить через десять дней, когда в Люксембурге состоится последний тур переговоров, - девушка улыбалась с таким невинным и чистым выражением лица, будто предлагала Паоло сделать благотворительный взнос.

- Что-то я не понял с оплатой: какой источник? Я могу просто встать и уйти - этому шантажу не поверят, - Гринтауэр был готов разозлиться.

- Успокойся. Шантаж - глупейший инструмент для работы с людьми твоего положения. Что касается оплаты, разъясняю: ты ведь в прошлом живописец, этому искусству в колледже учился? -

- Какое это имеет отношение к оплате?

- Смотри, - на экране отразился портрет Гринтауэра в мушкетерском мундире, лихо заламывавшего шляпу одной рукой, и придерживавшего шпагу другой. Солнечные лучи золотили колет, играли с камнями перстней, облекали фигуру в зыбкое покрывало света. Можно было рассмотреть шитье перевязи и кружева воротника. На заднем плане проглядывалась тяжеловесная мебель. А мушкетер смеялся в лицо зрителям, весело и задорно. В его глазах читалась жажда жизни, любви, приключений. В эти глаза хотелось смотреть снова и снова, пить из них это веселье, заражаться буйной бесшабашностью и духом авантюризма. Будто романтическая эпоха смотрела на взяточника его же глазами. Паоло не был искусствоведом, но понимал в живописи достаточно, чтобы сказать - это вещь чрезвычайно высокого уровня.

- Хмм...

- Нарисуй такую картину какой-нибудь провинциальный студент, ему двадцать лет придется добывать себе имя. Если же ее нарисуешь ты - влияния твоего дядюшки будет достаточно, чтобы ее заметили, чтобы о ней заговорили, - экран отразил аукционный зал, послышались удары молотка и выкрики цен, - а мы можем предоставить не одну такую картину.

- Что значит я нарисую, разъясни подробнее?

- Место для разговоров здесь хорошее, но не слишком. Купи путеводитель по Парижу, предпоследнего издания - в угловой будке с туристическими товарами сейчас только один экземпляр. Ты туда едешь на следующей неделе, так что это не вызовет подозрений. Потом закажешь в том же киоске новый аудеовидеореализатор 0р75...

- Контактные очки?

- Да. Не перебивай. В названии компании первые пять букв - Е, не ошибешься. После этого иди к себе в номер, посылку туда уже доставят, и спокойно просмотри. Воздержись от сопутствующего шевеления губами. Кстати, на диске, будет и оригинальный текст, просмотришь его хоть одним глазком. А сейчас все, - мелькнула последняя лукавая улыбка правосудия и на экране вновь возник мутный поток продукции, сомнительной в моральном отношении.

Паоло еще минуту сидел за столом, выпил бокал слабоалкогольной жидкости с местным наименованием, после чего отправился выполнять инструкции. Фирма, которой он сделал заказ, существовала в списках уже вторую неделю, исправно предоставляла отчетность и аккуратно занималась перепродажей компьютерных аксессуаров, следящую аналитическую программу службы безопасности это удовлетворило. Контактные очки, разумеется, тоже проверили, уже с участием человека, на предмет разнообразных жучков, но в виду уважения к частной жизни сотрудников высшего звена, не стали подсаживать туда своих. Считалось, что стационарный контроль в стенах офиса достаточно надежен.

Гринтауэр ввалился в номер, запер дверь. Немного подумав, проделал все обычные вечерние манипуляции, и уже в постели вставил в органайзер диск и надел очки.

- Вас приветствует учитель живописи эксклюзивного образца, - на бирюзовом фоне проступили строчки обращения, а нейтральный хрипловатый голос начал повествование о парижских достопримечательностях, - Мистер Гринтауэр, ваша личность идентифицирована. Прошу внимательным образом прочитать следующие инструкции, - бирюзовый фон начал зеленеть и черные буквы бежали по нему, как муравьи по листьям.

- Завтра вы пойдете на местный блошиный рынок, - появившаяся карта осветила его завтрашний маршрут, - в лавке старьевщика Йохансена будет распродажа парижской киношной и театральной рухляди, нескольких центнеров барахла, которое ему удалось там собрать.

Образы нестройной толпой неслись перед глазами Паоло. Он увидел отделанные якобы дубом внутренности лавки, бодренькое лицо старьевщика, контейнеры со шмотками в подсобке, ящики набитые вазочками, подсвечниками, лакированными рамками - всеми этими атрибутами псевдобогатой обывательской жизни.

- Открытие лавки будет обеспечено к вашему приходу, но постарайтесь быть там к десяти часам местного времени. Тогда же будет вскрыт контейнер с костюмами. Будьте особенно внимательны, мистер Гринтауэр, за вами с высокой вероятностью будет вестись стандартное сопроводительное наблюдение! Мы не сможем воздействовать на события непосредственным образом в зоне вашей прямой видимости! - экран мигнул красным цветом и нарисовал гудящий автомобильный клаксон.

- Практически наверняка товар из означенного контейнера будет выложен на левую сторону прилавка, под корабельным рулем, - оттеняя бегущую строку инструкции, вспыхнула очередная картинка.

- Интересующая вас вещь - костюм мушкетера из запасников киностудии, исторически точно воспроизводящий мундир и экипировку того времени. Приблизительная стоимость, - на фоне изображения костюма и атрибутов высветилась цифра, - сумма может показаться великоватой, но это приобретение вами абсолютно необходимо. Костюм содержит ряд подробнейших инструкций по написанию интересующего Вас полотна. В виду того, что вероятность воспроизведения Вами всей гаммы чувств портрета мала, в мундире будет содержаться система управления Вашей мускулатурой, - вырисовалось переплетение проводов и каких-то датчиков, встроенных в материю, - благодаря ее воздействию вы сможете идеально воспроизвести картину.

- Немедленно после покупки, не занося ее ни в один из офисов, поместите костюм в ваш особняк 'Сиреневый бабуин'. Система координации мышц в швах и тканях не нова, а всего лишь доработана, и приборы контроля, стационарно размещенные в вашем особняке, ее не засекут. Однако в официальных помещениях компании эта система будет немедленно обнаружена даже в латентном состоянии, - Паоло был продемонстрирован интернациональный череп с перекрещенными костями.

- Внимание! С осторожностью пользуйтесь данным диском! Внимание! С осторожностью используйте данный прибор 0р75, в дальнейшем он не сможет идентифицировать вашу личность, высока вероятность внедрения в него контрольных устройств. Чаще берите его с собой и по истечении недели купите новый, - очередной пакет наглядных инструкций прошел перед взором Гринтауэра.

После этого на экране возникло стандартное дерево каталога обычного учебного диска. Паоло бегло просмотрел его - там были советы приобрести нескольких десятков книг по искусствоведению, по костюмам той эпохи и ссылка на еще большее количество источников. Были подробнейшие инструкции по покупке красок, кистей, холста, оборудованию рабочего места. Там был сам портрет, разобранный в мельчайших деталях, включая подпись самого Паоло. Голос экскурсовода, повествовавший о парижских мостах, только мешал ему.

- Ладно, пора спать, - Гринтауэр сладко зевнул, потянулся, уложил аппаратуру в ящик тумбочки и заснул.

На следующее утро, как заправский шпион, он еще затемно упаковал чемоданы и отправил их в аэропорт. У него вполне официально до рейса оставалось три часа свободного времени. Паоло кружил по рынку, придерживаясь беспорядочной траектории, тратя чуточку денег здесь, чуточку там, стараясь не перегружать карманы сувенирами. К лавке подошел точно в назначенное время.

Внутри только начиналась свалка, образуемая покупателями при всякой крупной распродаже уцененного реквизита и тех сувениров, в которые превращаются безделушки, которых хоть раз коснулась любая часть тела знаменитости. Гринтауэру удалось прорваться к прилавку, оттеснив какую-то растолстевшую любительницу искусства. Он порылся в платьях, камзолах и кринолиновых юбках прошлых эпох, так тщательно воспроизведенных киношниками, откопал там искомый комплект, упакованный в полиэтилен, заплатил и вырвался наружу.

Самолет, дорога домой, распаковка вещей, не заняли много времени. Уже к вечеру он примерял покупку, а маленький, оформленный под лемура робот, бегал вокруг него с зеркалом. Перо немного полиняло, кружева чуточку расползлись, ткань слегка потерлась, но эти мелочи не были так заметны, костюм сидел, будто сшитый по его мерке. Внешне никаких датчиков не обнаружив, Паоло вновь обратился к инструкциям диска.

- Подготовьте место для работы, - потребовал очередной параграф.

Два дня заняли покупки, чтение книг, воспоминания о собственных живописных работах. Пришлось сделать два десятка набросков и даже один посредственный эскиз. Наконец, холст был натянут и огрунтован, краски готовы, костюм надет, установлено зеркало.

Вот тут началось искусственное вдохновение - легчайшие покалывания током указали ему, как держать кисть, как делать мазок. Перчатка аккуратно вела его пальцы, с зажатой в них кистью. Тонкий штрих, мазок, еще мазок, вот тут надо вести кисть с вывертом. Он сообразил надеть контактные очки, вставить диск и подключиться к системе видеосопровождения. Она показывала его со множества точек, он видел себя будто в десятках зеркал, а диск подсказывал, где и как рисовать. Паоло стал буквально марионеткой, послушно исполнявшей движения, подсказываемые костюмом.

И вот на холсте начали проявляться контуры фигуры, этот разворот плеч, эта расслабленная вальяжность позы, скрывающая уверенность в своих силах. Паоло сосредоточился на выражении глаз, лице. В те несколько дней он понял, что значит быть кистью гения, резцом мастера, смычком виртуозного скрипача. Ему пришлось несколько раз переписывать глаза, ловить полутона кожи, контрастность теней. Но у него получилось, он смог, и за день до отбытия в Европу, его лицо уже смотрело на него с полотна.

Гринтауэр принял меры предосторожности. Вечером, перед отъездом он созвал на маленькую вечеринку нескольких ближайших друзей. Подобная компания есть у любого уважающего себя человека из высшего общества: такие же, как он лоботрясы, в чьи немногие достоинства входят состоятельные родственники и хорошее образование.

- Ну как мой новый опыт в живописи? - Паоло сорвал чехол с незаконченного автопортрета.

- Ик... Ну это круто! - девушка с фиолетовыми бровями и такими же зрачками подняла большой палец.

- Впечатляет.

- Паоло, да у тебя получается! - молодой человек в фиолетово-матовом костюме-тройке и механической ящерицей, сидевшей на его плече, отставил бокал со спиртным и зааплодировал.

Чтобы окончательно закрепить успех, он тут же натянул мундир, продемонстрировав себя в качестве оригинала. Десяток движений кистью, оттенявших подбородок его двойника, покорили гостей. И вот в дополнение к наброскам, указывающим на его авторство, у него появились свидетели. Теперь живые люди могут сказать, что картину рисовала его рука, а не манипуляторы робота.

В Париже он поддержал образ искусствоведа - облазил половину Лувра, был в Тюильри, долго кружился по тесным улочкам, хотя они давно были перестроены, вычищены автоматическими уборщиками и освещены по последней моде. Умудрился получить консультацию у живого историка и ушел от него с гигабайтами скачанных набросков, гравюр и малоизвестных картин того периода. По совету диска, данному еще за работой, прикупил дополнительный комплект мушкетерского снаряжения - первый почти неизбежно подлежал уничтожению.

Но вот подошло время, Гринтауэр в Люксембурге и надо платить по счетам. Ах, как его преследовал страх провокации собственной службы безопасности! Как тряслись его поджилки перед столь необходимой для заказчиков речью. Если он выступит в защиту оплаченной позиции, это будет необратимый поступок, уже достаточно серьезный компромат, от этого так просто не отвертеться и головомойкой не отделаться. Однако, если подумать, Рубикон уже перейден, необходимо просто следовать в русле событий, иначе заказчик найдет способ сожрать его. Как он рвал на себе волосы, что начал работать с портретом до необходимой расплаты, не будь этого - можно было бы кричать о грандиозной провокации, а тут сам, сам пригласил свидетелей! Но пусть мосты, которые он сожжет за собой, будут топливом для костра его славы. Ведь заказчик мог и обмануть, и сведения с диска могли испариться в следующую секунду после голосования. Для лучшей жизни чем-то надо жертвовать, как-то надо рисковать.

И вот в одном из новых Люксембургских офисов, отстроенном в псевдоклассическом стиле, в числе многих других разбираемых вопросов, идет последний этап переговоров, каждая из сторон уже выдвинула свои аргументы, они известны потенциальным партнерам.

- Господа, я еще раз проанализировал этот вопрос и считаю - мы должны принять бартерную сделку. Возможности получаемой технологии недооценены. Я настаиваю на принятии положительного решения... - после первых слов зубы перестали лязгать, пришла уверенность и легкость слога.

Он говорил еще много, достаточно аргументировано и красноречиво. Содержание его речи никого не убедило, на принятие решения повлияла ее форма: кто-то решил, что он выражает завуалированную позицию дядюшки, другие подумали, что Гринтауэр пытается начать независимую карьеру и счел правильным подыграть ему на первом этапе. Бартерная сделка состоялась.

Паоло, почти не расстававшийся с диском, помчался через океан, обратно в 'Сиреневый бабуин'. Еще неделя бешеной работы дала целиком законченный портрет, который уже можно было демонстрировать публике. Первым полноценным зрителем, как можно догадаться, был его дядюшка, домой которому и приволок картину беспутный племянничек.

- Хмм... А знаешь, впечатляет... Одобряю... - дядюшка получил приятный сюрприз, так порадовавший его среди бесконечных медицинских процедур.

- Дядя Генри, вы не против, если я представлю автопортрет на том приеме, что вы устраиваете через пять дней? - голос Паоло был одновременно заискивающим и преисполненным сознания собственного успеха.

- Хмм... Пожалуй это будет неплохо, - дядюшке тоже захотелось похвастаться эдаким достижением своего родственника.

Все пошло своим чередом - через месяц раскрученный 'Автопортрет молодого человека в костюме мушкетера' ушел за сумму, почти немыслимую для рядового художника. Мундир-кукловод был уничтожен еще раньше - почти сразу после окончания работы.

Гринтауэр не был таким уж глупым и самонадеянным прожигателем жизни. Большую часть полученных средств он бережно вложил в предприятия повышенной надежности. Еще бережнее Паоло обошелся с полученными знаниями: рисовал почти каждый день, старался не выходить из формы, изображал поиски новых путей. На диске было еще довольно много набросков к его портретам в виде испанского инквизитора, нищего, пирата, лондонского денди, китайского императора и еще десятка персонажей. Они не были законченными произведениями, Паоло надо было самому угадать выражение их глаз, детали костюмов, расположение предметов на заднем плане. Это превратилось в его основное хобби, приносящее деньги. В мире живописи он становился модной фигурой.

По причине соблюдения конфиденциальности, сохранения тайны диска, он тщательно охранял мастерскую, превратив 'Сиреневого бабуина' в небольшой бункер. Влияние Гринтауэра в компании падало, снабдившие его искусством живописца силы потребовали еще нескольких выступлений в защиту самых разнообразных сделок, но слово Паоло значило в советах менеджеров уже слишком мало. Последовавшая вскоре смерть дядюшки и изгнание племянника со всех значимых постов, почти ничего не изменили в жизни Гринтауэра - он окончательно стал художником. В конце концов, он уничтожил исходный диск.

Слава его с годами утверждалась все больше, манера рисовать исключительно автопортреты в костюмах разных исторических эпох получила его имя, малоизвестный живописец прошлого, основавший этот стиль, был почти забыт.

И все шло прекрасно, жизнь среди богемы удалась. Вот только в архивах и запасниках одного зелиноградского института хранились совместные работы трех бедных, но талантливых студентов Академии Художеств. Сами они давно потратили полученные деньги и с чистой совестью забыли этот эпизод своей биографии. А в файле, содержащем все эти сведения, было маленькое примечание: опубликовать все материалы через пятьдесят лет.

Люди, затеявшие эту изящную интригу, не хотели разбрасываться культурными ценностями страны.

____________________________________________________________

© Бескаравайный Станислав Сергеевич. Жажда всевластия

Origin: http://samlib.ru/b/beskarawajnyj_stanislaw_sergeewich/aukor.shtml

Создан: 28/04/2004, изменен: 28/09/2006, 314k

Роман: Киберпанк

Series: Прогностика