# Настоящая кровь мучеников

Рейчел Кейн

Рассказ о любви и смертности. Рассказ из антологии "Vampires in Love: Stories With a Bite", впервые был опубликован в 2008 году на личном сайте Рейчел Кейн в разделе Free fiction

Приглашение на похороны Джинкса пришло в субботу перед Хэллоуином. Конверт цвета топлёных сливок с золотым орнаментом. Чёрный с серебряными буквами лист бумаги внутри:


Приглашаю вас присоединиться

к празднованию смерти

мистера Айвена Джинкса,

которое начнётся в полночь,

31 октября 1997 года Господа Нашего

и окончится на рассвете

Дня Всех Святых.


Ниже был адрес кладбища настолько старого, что его давно забросили даже люди, считавшие, будто кладбища должны быть похожи на задний двор. "Райский Уголок" был заросшим сорняками лабиринтом покосившихся надгробий, над которым витали воспоминания вместе с тяжёлым запахом жасмина.


"О нет, опять!" - подумала я с отвращением. Взяла телефон и набрала его номер. Три гудка, затем в трубке щёлкнуло и голос Джинкса с чарующим холодноватым английским акцентом произнёс:


- Я ждал твоего звонка, Элен.


- Это не смешно, - сказала я. - Я не приду.


- Это и не должно быть смешно и разумеется, ты придёшь. Ты всегда приходишь, Элен. Ничего приносить не нужно. Я не смогу захватить это с собой.


И он повесил трубку: мягкое, но непреклонное окончание разговора, оставившее меня стоять посреди кухни с телефоном в руке. Следовало бы рассердиться на него, или, по крайней мере, почувствовать раздражение. Мне же было страшно.


Мы были знакомы более пятиста лет.


Тихое мурлыканье двигателя умерило мой гнев. Я ехала по автостраде: изумительно широкой полосе асфальта, по которой можно было практически лететь.


Зачем? Я не находила ответа. Джинкс, которого я знала, был созданием воздуха и огня, полным неутолимой жажды. Он был подвержен причудливым припадкам меланхолии и судорожного драматизма, а так же обладал весьма своеобразным чувством юмора.


Немногие, если таковые вообще были, понимали, что похороны Джинкса не были шуткой.


Я удалялась от ярмарочного блеска городских огней на ровно урчащих девяноста миль в час. Мой разум опустел. Ночь окутала меня мягкими звездами, и казалось в этот час, что я действительно лечу в полной, безжизненной пустоте.


Я закрыла глаза и позволила своей плоти превратиться в туман. Я стала невесомой. Я слышала рычание приближающегося двигателя, но не открыла глаз, зажмуриваясь с такой силой, что слёзы просочились из-под век и размазались по щекам от бьющего из открытого окна ветра.


Взревел гудок грузовика. В глаза ударил свет фар, возмущенно завизжали покрышки, когда водитель ударил по тормозам и вывернул руль, пытась избежать столкновения.


Я вполне могла бы врезаться в него. Мои веки дрогнули, руки сжались на горячей оплётке руля, но я продолжала жмуриться.


Я уплыла в ночь под ругань и проклятья дальнобойщика. Запах палёной резины и топлива щекотал ноздри. Я открыла глаза, посмотрела на абсолютно белую в свете луны пустую полосу шоссе впереди и рассмеялась.


И продолжала смеятьсь, пока не стало жутко.


Я остановилась у круглосуточной заправки. Избалованный ребёнок внутри меня соскучился по обслуге в униформе и улыбчивым парням из "Тексако", протирающим ветровое стекло. Я молча взяла насос бензоколонки, отдала карту юному кассиру и отвернулась в темноту. Мотыльки трепетали ажурными листьями в свете огней. Я закрыла глаза, слушая шепот их крыльев.


- Мээм? - прервал музыку резкий техасский акцент мальчишки, - Воот. Подп'шите тута.


Он пододвинул квитанцию ко мне. Я подписала и взглянула на видеокамеру, надменно свисающую со стены.


Стереть запись - плёвое дело. Когда шерифы графства попытаются проиграть её завтра-послезавтра, они ничего не найдут, завершат своё жалкое расследование и похоронят мальчишку. Я взяла обе копии квитанции и положила их в свой кошелек.


- Мээм? Ээээ... мне н'жна копия...


- Нет, не нужна. - успокоила я его, дотянувшись над прилавком и коснувшись двумя пальцами к пульсу на его горле. Он застыл, уставившись на меня во все глаза; в его мозгу бешено мелькали порнографические фантазии, навеянные статьями из "Пентхауса", - Тебе больше никогда ничего не понадобится.


Я выдернула его из-за прилавка и укусила. Его душа потекла по моему языку - красная, горячая, с привкусом бензина из-под ногтей. Его звали Кларенс; брат звал его Клэр прежде, чем попасть под поезд; его мать стала такой усталой, её пальцы дрожат, когда она делает крошечные стежки в вышивке на продажу; его подруга Мэри Эллен беременна и рыдает на его плече, умоляя его жениться на ней, но он не мог и не стал, и Мэри Эллен уехала на автобусе в Калифорнию, не попрощавшись, и никогда не вернётся.


Он растаял во мне как шёпот. Я сделала последний глоток и позволила плоти выскользнуть из пальцев. Он так сильно ударился подбородком о прилавок, что сломалась кость, но это не имело значения и больше не будет - для Кларенса.


Ночь на 31 октября выдалась облачной, с ледяным ветром, который набрасывался на прохожих из-за угла. Дети не ходили по домам. Немногочисленные храбрецы бегали и хихикали в темноте, одетые в плащи из свернутых простыней, опрысканных блестящим спреем.


Я твёрдо решила, что не стану потворствовать безумию Джинкса. Я не буду на это смотреть. Но часы шли, ночь за дверью затихала, и меня охватывали жадное беспокойство и потребность увидеть его. Что, если этот раз станет последним? Что если после всех этих лет я подведу его?


Я добралась до "Райского Уголка" меньше чем за час до восхода и оставила машину в тени огромного дуба. Направляясь к скрипящим железным воротам, запертым на висячий замок, я слышала звуки идущей внутри вечеринки.


Недолго думая, я просочилась между прутьями, преодолев неизбежный дискомфорт от возвращения в материальный мир, и зашагала по мелово-белой тропинке под разросшимися ветвями мимо столпившихся в темноте мокрых ангелов с пустыми лицами. Ненавижу кладбища. Как это похоже на Джинкса - выбрать именно то, чего я не переношу.


Примерно десяток наших собралось на маленьком пятачке свободной земли в дальнем углу кладбища; они расстелили одеяла, словно участники полуденного пикника. Я знала их всех, разумеется; нас не так много, чтобы оставаться незнакомцами. Черити МакКоллум удостоила меня косым взглядом и легким поклоном; мы никогда не были близки. Лютер поднялся со своего места рядом с ней, подошёл ко мне и поцеловал обе руки. Он был старомодным джентльменом, этот Лютер, со манерами Старого Света и безупречно сидящей одеждой эпохи Регентства. Я мельком задумалась, где, чёрт побери, он достал этот фантастический серебряно-синий костюм.


Капли крови усеивали его лицо и полы пальто. Они действительно питались, хотя и не продуктивно - без участия смертных. Самые извращённые из нас, вроде Лютера, пили кровь других вампиров ради развлечения. Жажду она утоляла не больше, чем морская вода могла бы напоить смертного.


- Элен, любовь моя дражайшая, куда же вы пропали? Сколько лет прошло, - Напористое воркование Лютера напоминало о плохих мелодрамах про французские тюрьмы, где аристократы вроде Лютера томились в ожидании поцелуя Мадам Ла Гильотэн. - Мне хотелось бы не терять с вами связь, знать как у вас дела.


- Я была занята, - ответила я, поцеловав его в холодную, иссиня-мраморную щеку и вдохнув аромат его последнего убийства. Мальчик, около двенадцати лет. Если бы я сконцентрировалась, то смогла бы развернуть его жизнь во тьму, словно ковер. - Где он?


- Джинкс? - Лютер сделал сложный жест кружевным рукавом. - Там. Готовится.


Он закатил глаза, и я должна была признать его правоту; это было хуже, чем шутка, это было бессмысленно. Не было никакой смерти для нас.


Никакого конца.


Никогда. Джинкс знал это лучше любого другого.


Другие участники пикника, по моде заскучавших вампиров, начали кусать друг друга. Понятно, откуда взялась кровь на лице Лютера. Мы танцевали этот своеобразный маленький танец, чтобы развеять жестокую скуку; смерть была игрой, захватывающей не сильнее шарад. В воздухе витал аромат соблазна - единственный способ, которым мы могли соединиться как хищник и добыча.


Пара прибывших были молодыми, гораздо моложе меня - они излучали пресыщенность детей, выросших на знании, как должен действовать вампир. Они также были гораздо плотнее, чем остальные; они были ближе к смертности, их плоть сильнее придавливала их к реальности. Один из них даже испугался достаточно, чтобы вздрогнуть, когда Черити с эфирным изяществом вскинулась и провела призрачными пальцами по его шее.

Кто-то возник из тумана позади Черити и я забыла видение о смерти ребёнка.


Джинкс.


Он оделся для похорон - простой элегантный чёрный костюм, белая рубашка, галстук. Ни намёка на преувеличенную маскарадность костюма Лютера, хотя Джинксу он пошёл бы куда сильнее. Было в нём что-то чрезвычайно старинное, чего Лютеру при всех стараниях никогда не удалось бы достичь.


Джинкс был невысоким - в его время мужчины не вырастали особо крупными - стройным, но шире в плечах, чем казалось на первый взгляд. Его мягкие светлые волосы, спадавшие на лоб, были слегка длиннее, чем требовалось для аккуратного вида, и одновременно слишком короткими, чтобы удовлетворять текущей моде.


Мне всегда нравилась ленивая элегантность его глаз. Его грустный юмор.


Он миновал стиснутых в отчаянных объятьях безмолвной боли Черити и вампирёныша и протянул мне руку. Я приняла её, не зная, что сказать; приветствие было почти формальным, не похожим на приветствие старого друга.


- Чего ты желаешь более всего на свете, Элен? - спросил он. Неожиданный вопрос. Я постаралась выразить надлежащую нотку сарказма в ответе.


- Как насчет "вечного покоя"? Я получу приз?


- Вполне возможно, - улыбнулся он. Печаль мелькнула в его прекрасных глазах. - Идём со мной.


Мы отошли в сторону, окунувшись в белый шёпот тумана. Джинкс взгромоздился на резной мраморной перекладине креста, а я облокотилась на плечо слепого ангела. Он поднял лицо к прерывистым облакам и покачал головой.


- Никогда не замолкает, - пожаловался он. - Наверное, сильнее всего я скучаю по этому. По тишине. Когда я дышал, мог лежать в траве, слушать ветер и думать, что я один в целом мире.


Он имел в виду постоянный, никогда не умолкающий шёпот жизни; даже здесь, в заброшенном саду смерти, мы слышали каждое движение живых. Стук сердец. Так много их. Так мало нас.


- Не зацикливайся на этом. А то станешь как... - я не закончила, но он знал, кого, или что, я имею в виду. У нас не было для них официального названия, но мы с Джинксом звали их Хладными. Они были такими старыми, что их обточили потоки времени. Хотя их внешность и не менялась, за сотни лет они, словно разрушенные статуи, приобретали пугающее сходство друг с другом. При свете луны они становились настолько прозрачными, что сквозь них можно было смотреть, словно сквозь мутное стекло.


Они пугали нас всех, потому что мы видели в них своё будущее.


- Я говорил с одним, - признался Джинкс. Он опустил глаза, бесцельно водя носком ботинка по могильной земле. - Некоторые из них еще помнят, как это делается. Он забыл своё имя.


Мысль подойти к одному из Хладных и завести беседу была настолько нелепой и жуткой, что я рассмеялась. Он поглядел на меня, приподнял брови и возобновил свои раскопки места последнего отдохновения Чарльза Уоллиса Деббса.


- Наверняка беседа была очаровательной, - сказала я. - Стоило только заговорить с ними, как они начали болтать о старых добрых временах. Джинкс, бога ради, Хладные не разговаривают. Они смотрят. Ты бредишь.


- Этот разговаривал, - голос Джинкса был таким тихим, что я едва слышала его за завываниями ветра. - Он стар, Элен, и он знает то, о чём мы забыли. Он рассказал мне, как умереть.


Я и раньше слышала от него такое: не припомню уже, сколько раз. Ещё до нашего знакомства я слышала, что Джинкс окончил свою смертную жизнь самоубийством: какой же жестокой шуткой стало для него возрождение для бесконечного существования. Как проницательно со стороны Бога. И будто в ответ на ту космическую шутку, с тех пор и поныне Джинкс страстно мечтал умереть.


Перед наешй благодарной аудиторией он топился, сжигал себя, расчленял, а в одну совершенно незабываемую ночь отслужил по себе погребальный обряд. Его хоронили с отрубленной головой и вырезанным из тела сердцем, пробитым колом в лучших традициях старинных ужастиков.


Я не думала, что смогу ещё раз вынести это зрелище; в особенности то, как он поднимется на следующую ночь целый, невредимый и трагически разочарованный. Но какой у меня был выбор, учитывая распростёртую впереди вечность? Разве что тусоваться со смертными, пока Время не протянет ко мне свои назойливые ручонки, оглаживая, ощупывая, стирая из реальности. Мы могли лишь на какое-то время притворяться, что ещё живы - и притворяться, что будущее в виде Хладного не подбирается всё ближе.


- Ну и что будет на сей раз?


Я не скрывала сарказма; он ожидал этого от меня. Мы всегда были как кремень и кресало.


- Давненько я не видела действительно хорошего распятия на кресте, знаешь ли. У тебя получились бы очаровательные муки Христовы. Как насчёт кислоты? Весьма увлекательно. А ещё ты пару веков не пробовал четвертование, хотя не знаю, где здесь достать лошадей...


- Я серьёзно, - сказал он.


Я покачала головой и вздохнула:


- Ты всегда серьёзен со мной. Ты знаешь, что они относятся к тебе, как к клоуну? Все они? Они приходят сюда, чтобы посмеяться.


Хотелось добавить, что я терпеть этого не могу, но это было бы слишком личным признанием. Джинкс не поощрял такую близость, и если уж на то пошло, то и я тоже.


Джинкс улыбнулся своей странной, чарующей улыбкой, оставляющей жестокую насмешку в глазах.


- Они приходят сюда, потому им нечем заняться, кроме как думать о вечности. И убийствах. Я не возражаю против того, что они смеются; по крайней мере, они еще могут. А ты слишком мало смеёшься, Элен.


- Ха, - отозвалась я, - ха. Не то чтобы у меня было много поводов для смеха сейчас, не так ли?


Джинкс не ответил. Его глаза уставились на что-то позади меня. Я обернулась, чтобы увидеть... ничего. Тревожно машущие на ветру ветви деревьев. Мёртвое трепетание листьев. Мраморный ангел, смотрящий...


Не ангел.


Хладный.


Он был обнажённым, бледным до синевы, и жизни в нём ощущалось не больше, чем во мраморе, к которому я прислонилась. Я вздрогнула и пододвинулась ближе к Джинксу. Я не почуяла даже намека на приближение Хладного.


А ещё он ничем не пах. Ни малейшего запаха убийства, недавнего или выцветшего. Как будто он никогда и не жил вовсе.


- Хочешь сейчас посмеяться? - спросил Джинкс.


Я вцепилась холодеющими пальцами в его руку:


- Чего ему надо?


Джинкс с беззаботным видом пожал плечами в ответ. Краткое прикосновение паутины вечности, и голова Хладного, кажется, слегка переместилась. Или нет. Я не заметила движения его глаз, но каким-то странным образом он начал смотреть на меня. Это был самый дискомфортный взгляд, который я когда-либо выносила. Похоже на недреманное божественное око.


Он был не один. Ни запаха, ни звука приближения, но из тени показался ещё один Хладный. Она была женщиной, с телом, едва прикрытым истлевшими лохмотьями, и спутанными волосами, трепещущими на ветру. Я почти узнала её, но побоялась всматриваться дальше. Было слишком трудно сосредоточиться на их лицах, размытых временем до полной потери индивидуальности.


Джинкс, наблюдающий за этой наводящей леденящий ужас парой, взглянул на часы и сказал:


- У нас ещё есть немного времени. Что, если...


Он смутился. Джинкс, который не смущался никогда. Эта странность отвлекла меня даже от пугающего внимания Хладного.


Он не смог посмотреть мне в глаза:


- Ты могла бы оказать мне честь согласием на танец?


- Танцевать? Здесь? Сейчас?


- Мы раньше никогда не танцевали, - добавил он, не поднимая глаз, встал и протянул мне руку. - Пожалуйста.


Ни музыки. Ни подходящего места. Какого черта он решил, будто я захочу танцевать? Я была рассержена, выбита из колеи, и танцы были последним, чем я желала бы сейчас заняться.


Пока он не поднял взгляд на меня.


Я вся превратилась в углы и локти, непригодные к этому виду близости; Джинкс тоже: это чувствовалось по чопорности его прикосновений. Его руки на моей талии удерживали меня на почти монашеском расстоянии. Я неуклюже пристроила ладони на его плечи, и мы начали медленно и невпопад двигаться, мучительно осознавая нелепость происходящего.


Джинкс слегка расслабился и увереннее привлек меня к себе. Не помню уже, когда я в последний раз танцевала - и конечно, никогда не делала ничего подобного - но в конце концов мы закружились в медленном изящном вальсе вокруг надгробий. Мир вокруг нас вращался, словно раскручивающиеся стрелки часов. На лицах Хладных отражались лунный свет и пустота. Я закрыла глаза, чтобы их не видеть и прижалась лицом к плечу Джинкса.


Он напевал мелодию настолько тихо, что я скорее ощущала, чем слышала её; мотив, который я помнила спустя много столетий. Я улыбнулась и уткнулась лицом в ложбинку на его шее. Наши тела вжимались друг в друга, мы танцевали все медленнее, и медленнее, пока не остановились, сплетенные в объятьях, словно любовники под луной.


Я подняла голову. Губы Джинкса коснулись моих в нежном, сладком, пустом поцелуе. Я ощутила вкус чужих воспоминаний на его языке. Он выпил женщину, и одно ослепляющее яростью мгновение я ненавидела её достаточно сильно, чтобы желать убить еще раз.


- Скоро рассвет, - произнёс он.


- Нет, - я ухватилась за него, когда он попытался отстраниться. - Джинкс, скажи, что ты будешь сделать. Скажи мне.


Он посмотрел мне в глаза и в них отразились все прошедший столетия. Тысячи смертей. Реки крови. Кем мы были? Демонами? Проклятыми? Мы не знали ответа на этот вопрос. Но Джинкс продолжал спрашивать.


- Я собираюсь сесть, - медленно сказал он, - и дождаться рассвета. Вот так просто.


Я рассмеялась и с презрением сбросила с себя его руки. Дурак. Надо было оставаться дома.


- Дождаться рассвета? - повторила я, - Джинкс, ты безумнее Лютера. Это не сработает. Мы все пробовали. Будь это настолько просто, от всех нас остался бы лишь пепел!


Мы не переносили солнце, это правда. Мы либо находили убежище во тьме, либо страдали от сводящей с ума агонии краткое мгновение контакта с солнечным светом, а затем нас развеивало облаком тумана.


А на закате мы собирались обратно. Целыми. Нетронутыми.


Джинкс знал это.


- Ты пробовала? - Джинкс никогда не повышал голос, но сейчас он был почти резок со мной. - Нет, Элен, ты пробовала? Потому что я пытался. Я пытался последние два года, и потерпел неудачу, но я сгорал. Нужно просто не становиться туманом. Нужно просто хотеть сгореть и продолжать хотеть, пока не умрёшь.


- Это невозможно.


- Нет. Я выдерживал до трёх часов солнца, и этого было недостаточно. Но на сей раз... на сей раз я сделаю это. Я останусь под солнцем полный оборот Земли, пока солнце не сядет и я не умру. - Джинкс заглянул мне в глаза. - Ты мне веришь?


Никто не мог сделать такое. Никто и никогда.


- Да, - шепнула я. Что-то в его глазах вынуждало меня ему поверить. - Не надо. Подожди немного. Еще один танец. А может, через годик-другой?


Он посмотрел на меня очень серьезно. Коснулся моей щеки пальцами, слишком нежными для того, кто столетиями убивал.


- Я теряю время, Элен. Часы. Иногда дни. Внезапно я понимаю, что мир двигался дальше без меня, и знаю, что однажды я погружусь в сон и стану одним из них. Если я не умру, то стану Хладным. - Джинкс прижал к губам мои пальцы. - Помоги мне.


Вечеринка подошла к концу. Некоторые из участников пикника уже развеялись, заскучав от игры в смерть; некоторые в различных стадиях раздетости валялись на земле. Лютер был всё ещё там; его смех вёл нас в просвет между деревьями, уже наливающийся красками дня. Приближался рассвет.


- Очаровательная вечеринка, - заметил Лютер. Он поправил шнурки на манжетах, лёгким щелчком стряхнув с пальцев капли крови. Черити и ребёнок-вампир неподвижно лежали у его ног, до сих пор переплетённые в объятьях. Глотки обоих были вырваны. - Увы, я должен удалиться, дорогие мои... места, которые можно посетить, люди, которых можно съесть. Дашь мне знать, если у тебя получится умереть? Постучи по спиритической доске. Пошли мне духовное послание.


- Лютер, - произнёс Джинкс из-за моей спины.


Светло-голубые глаза Лютера внезапно стали очень серьезными.


- Вы когда-нибудь думали, - спросил Лютер, - что это воля Божья? Что ты сделал, чтобы заслужить этого, Джинкс? А ты, Элен? Я знаю, что сделал я, и, скажу вам, совершенно не тороплюсь оказаться лицом к лицу перед Богом, который меня создал.


Он сбросил серьёзность, словно ненужный плащ и послал мне воздушный поцелуй:


- Элен, дражайщая, будь на связи. Мои двери всегда открыты, и так далее, и тому подобное. Мы с тобой могли бы заняться чем-нибудь забавным. Как в старые добрые времена.


Он растаял туманом, не договорив, и утёк струйкой дыма: призрак среди призраков. Я закрыла глаза, ощутив прошедшую сквозь меня волну холода.

Прощай, Лютер. Я покончила с ним. С ними всеми. И как только Джинкс прожил последние пятисот лет с этой изнывающей от любопытства пустотой? Неудивительно, что он стал эксцентричным.


Все разошлись. Солнце поднималось, сдавливая мою грудь и отталкивая прочь. Мертвецы становились дымом один за другим; одни прятались под землю, другие таяли в воздухе.


Но только не Хладные. Я видела пятерых, и еще нескольких заметила краем глаза среди деревьев. Они ждали молча, бледнея тем сильнее, чем ярче разгорался рассвет, но даже не пытались уйти. Они нашли себе укрытие и ждали.


Джинкс взял меня за руку и присел на надгробный камень, достаточно большой для двоих; мы взгромоздились на него вместе, в понимающем молчании. Проснулись и начали петь птицы. Наши лица овевал тёплый воздух.


- Элен, - произнёс Джинкс, когда из-за горизонта показался край солнца, - полагаю, я никогда не говорил, что люблю тебя.


Огонь. Огонь лился по моим венам, по моей плоти, пожирая меня заживо изнутри - боль, превыше любой смертной боли, превыше смерти, боль, у которой не было конца.


Я терпела из последних сил, сжимая подрагивающую ладонь Джинкса. Наша кожа почернела и с хрустом отваливалась. Непролитые слезы вскипали в глазах. Меня обдирали слой за слоем, с жестокостью, превосходящей всё, что я когда-либо знала.


Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я отрубилась. Не очень долго. Минут десять, наверное. Я слышала отчаянный крик Джинкса, когда он понял, что я ускользаю - он пытался ухватить меня горящей рукой, но я не могла остаться, я развеялась в пространстве и ощутила если не покой, то по крайней мере конец боли.


Последнее, что я увидела прежде, чем растаять полностью, был горящий факелом Джинкс, которого можно было узнать только по глазам. И вокруг него, немыми свидетелями - белесые тени Хладных.


Я собралась воедино в сумерках, на расстоянии вытянутой руки от того места, где растаяла. Прохладный свет луны. Тишина. Неподвижное белое мерцание Хладных. Никто из остальных не потрудился вернуться.


Разумеется, он потерпел неудачу. Никто не смог бы вынести эту пытку, неважно, насколько сильным было желание. Он сидел точно на том же месте, где я его оставила: на побитом ветрами старом надгробье, достаточно широким для двоих.


- Джинкс, - он казался снова целым, хотя пережитый опыт заставил его выглядеть странно...


Я шагнула вперёд, а он повернулся ко мне и улыбнулся. По-настоящему улыбнулся. Радость в его глазах была душераздирающей.


- Джинкс, - прошептала я.


Я закрыла глаза и ощутила привкус зрелой, живой тяжести крови на языке.


Не мертвый.


Смертный.


Я чуть не упала в обморок от его прикосновения; экстаз был сильнее, чем я могла вынести. Он был каждой потребностью, которую я когда-либо удовлетворяла, каждым желанием, которое я исполнила. Я хотела его способами, которые не в силах была даже начать постигать.


Мне неудержимо хотелось выпить его до дна. Я знала, какой на вкус будет его жизнь: насыщенной и тонкой как редчайшее из вин. Пищей богов.


Его тёплые, тёплые пальцы погладили моё холодное лицо. Я вслепую потянулась к его рукам, глубоко вдохнула воздух в месте биения пульса, позволила ритму его бьющегося сердца заполнить мой слух.


О, Джинкс. Ты великолепный дурак.


- Видишь? - сказал он, - Я ждал тебя. Я знал, что ты вернёшься.


Я не могла ответить. Он прижал запястье к моим губам, и когда я поцеловала тонкую кожу, то почувствовала, что он дрожит в одном порыве со мной. Мы были едины, Джинкс и я. Всегда были.


- Пей, - шепнул он.


И я послушалась.


Ореол его жизни заключил меня в свои объятья, закружил в пламени, которым был Джинкс: в великолепии и сострадании, в голоде и потребности, в холодном сиянии любви, которую он не мог ни получить, ни забыть. Моё лицо было единственным источником света в его тьме. И в тот момент, когда наши души слились воедино, мы обрели покой.


Его сердце затрепыхалось. Я попыталась отстраниться, но тёплые руки удержали меня на месте, и я не смогла остановиться, всё сильнее втягивая его в себя, поглощая его целиком.


Мертвый груз на моих руках. Я закричала, но это была лишь тень тех мук, что я чувствовала; я не хотела...


... убить его.


О, Джинкс. Я стала тем ножом, которым он пронзил своё сердце.


Я баюкала его обмякшее тело под бесстрастным взглядом звёзд всю долгую, долгую ночь.


Незадолго до рассвета ледяная рука погладила по моей щеке, и я подняла взгляд на сонамбуличное лицо Хладного. С медленной осторожной заботой он потянул тело Джинкса вниз.


- Нет, - отрезала я. Его лицо было совершенно неподвижным, но мне привиделся проблеск сострадания в мёртвых глазах. - Не сейчас.


Я прижала тело к себе. Оно остыло за ночь, как и всякая плоть, но под собственной кожей всё ещё сохранилось воспоминание о тепле, и солнечном свете, и радости. Внутри моих вен я была Джинксом.


- Солнце встаёт, - сказала я ему. Он был таким тяжелым. Таким реальным, более реальным, чем в течение прошлых веков. - Ты не рассказал мне, как долго это продлится.


Его кровь говорила мне, что это смерть будет долгой. Но на сей раз я была к ней готова. Джинкс выдержал. Как смею я сделать меньшее?


Когда разъедающий солнечный свет коснулся меня, я в последний раз поцеловала холодные губы Джинкса и поднялась на ноги. Я приготовилась гореть в огне, но вместо этого...


... вместо этого мою щеку слегка пригладили тёплые лучи. Белая кожа окрасилась в бледно-розовый цвет.


В невероятной тишине я услышала, как начало биться моё сердце, отсчитывая часы жизни в обратном порядке.


Дар крови и жизни Джинкса. Я стала смертной.


Я снова поцеловала его, в молчаливой благодарности. Мои слёзы блестели на его щеках. Я зажмурилась от слепящего сияния рассвета и зачарованно слушала стук своего сердца.


Меня простили.


И теперь я знаю свой путь. Я буду сидеть здесь, как Джинкс до меня, в тёплых объятиях солнца. С сумерками вернётся Хладный, и я предложу ему кровь, и с кровью передам ему дар Джинкса, доставшийся нам столь дорогой ценой.


Смерть.

Я слышу, как моё сердце выстукивает его имя, и знаю без тени сомнения, что он ждет меня по ту сторону солнца.