# Ночницы

Елена Черкиа

НОЧНИЦЫ


Евгению Вдовину посвящается


Утро было прелестным. Как впрочем, все утра с первого дня в этой небольшой бухте. В которой - одинокий маленький домик под каменистым обрывом, там, где мягкая трава переходит в песок полукруглого пляжа.

Может быть - прекрасное? - думала женщина, ступая на прохладный после ночи песок босыми ногами. Или восхитительное? Но, как бывало часто, перебрав несколько прилагательных, убедилась, первое - лучшее. А почему нет? Кто запретит?

Вода стояла тихо и гладко, словно и не вода вовсе. Как зеркало, подумала и усмехнулась. Такой штамп и так неумолимо верен. Сейчас пальцы босой ноги коснутся гладкого перламутра и заскользят, не прогружаясь.

Было восхитительно входить в этот тишайший перламутр, становясь его частью, уходя глубже, чувствуя, как тонкая граница воды щекотно поднимается от колен к бёдрам, трогает талию, одновременно принимая в себя кисти рук, а те бледнеют под слоем прозрачного, теряя цвет.

Войдя по пояс, она упала в воду ничком, с открытыми глазами, рассматривая мягкие очертания травяных комков и белых камушков на жёлтом. Проплыла под водой пару метров и выпрыгнула, вся в стекающих струях, в журчании и плеске.

Разбитое зеркало воды. Разбитая утренняя тишина. Разбитая жизнь...

- А вот не надо, - остановила себя и поплыла к горизонту, мерно работая руками.

Плавала она не очень хорошо, хотя на воде держалась отлично, поэтому каждые двадцать гребков меняла стиль, отсчитывая движения про себя. Раз-два-три... десять-одиннадцать... двадцать. Перевернуться на спину, руки мерно уходят в небо, вода стекает хрустальными струйками с лёгкого загара. Ещё двадцать и - снова перевернуться, дальше брассом. Как говорили в детстве - лягушкой. Обернуться и встать в воде вертикально, шевеля ногами в прохладной глубине. Сотня гребков, вроде бы немного, а берег уже далеко и обрыв виден целиком - чертится по светлой голубизне крошевом верхнего края. И не скажешь, что наверху бескрайняя степь, жёлтая от зноя, пустая. С извилистой линией грунтовой дороги.

Медленно возвращаясь к берегу, она вспомнила таксиста, который один согласился ехать в эту приморскую глушь. А сначала долго выяснял, точно ли дорога нормальная, не застрянет ли машина в колдобинах. Сама понимаешь, какой идиот поедет вытаскивать. И вызвать щас как? Если оно раз на раз не приходится. И вдруг до темноты не успею?

Но цена была соблазнительна.

Поспешно разгрузившись, буквально прыгнул на водительское сиденье, вцепился в руль и, только заведя мотор, кивнул, прощаясь. Цыкнул, выказывая сожаление.

Она вполне его понимала. И его первое недоумение тоже, когда, оглядывая привокзальную стоянку, забитую машинами, людьми, чемоданами, сказал хриплым шёпотом:

- Ты что ж, думаешь там не найдут тебя? Было б так, уже бы все ломанулись. А явятся? Там народу полторы калеки на все побережье... Эх...

Не договорил, но она поняла - не из кого выбирать, там, где совсем пусто. Значит, риск больше. Но ей нужно было именно тут.

Наплававшись, села мокрыми плавками на уже тёплый плоский камень, вытянула ноги, зарывая пальцы в песок, и откинулась, опираясь на уставшие руки. Закрыла глаза. Низкое утреннее солнце трогало веки приятным теплом. Ещё пару часов тепло будет ласковым, потом все начнёт нагреваться, нет, просто нагреется, как-то сразу, и сделается раскалённым. Даже тень от длинных, к воде, выступов сушёных глинистых склонов с вросшими в них валунами, будет неподвижной и душной. А ветерок у самой воды, обманывая, покажется прохладным, но не помешает солнцу раскалять кожу и длинные пряди мокрых волос. Невыносимо? Вот и прекрасно. Она знала, как с этим быть. Выкупаться, уйти в тень; обсохнув, снова выкупаться. На солнце - обязательно чем-то прикрывать макушку. Смешно, такой багаж, но в сумках и рюкзаке ни кепки, ни тем более шляпы - их она не носила. Вот, сделала из тонкого дорожного полотенца смешной тюрбан, он и спасает.

А самую жару лучше пересидеть в домике. В прежние времена это был дневной сон, очень даже прекрасно: утро на море, жарища - выспаться, и ближе к вечеру снова у воды, на песке. Но то раньше. Теперь днём лучше не спать, чтобы не сидеть потом допоздна, наблюдая, как мир погружается в темноту. Хотя многие как раз и сидят, замирая от каждого звука там, в ночи, гадая, куда прилетели, молясь, чтоб не поблизости. А толку-то? Так можно просиживать ночи напролёт, поняла она когда-то и теперь старалась заснуть, чтобы очнуться уже утром. Поздравить себя с тем, что вот, ночь пережила.

Чтобы не расхохотаться над этим чудовищным - 'поздравить', она вскочила, так стремительно, что пришлось переждать темноту в глазах. И пошла к домику. А то и правда, скоро начнётся дикая жара и всё равно придётся сидеть там, внутри.

- Эй! Эй!

Крик принёс ветерок, сверху.

Остановившись, она прищурилась на ломаную линию обрыва, там, где каменная гряда начинала понижаться, отграничивая левый край бухты. Наверху невнятная фигурка подпрыгивала, размахивая руками. Слишком далеко, чтобы разглядеть, но явно мужчина и блестят солнечные очки, отражая свет.

Помахав рукой, чтобы показать - услышала и ждёт, женщина подошла к воде, встала, рассматривая мельчайшую шоколадного цвета галечку, просто кукольную, сказочную из-за размера. Когда приезжали домой, мама выгребала из обвисших карманов сарафанчика, а она рыдала понарошку, спасая то, что зажато в кулаке. Не слишком печалилась, зная, всё равно ещё приедут. И галечка, похожая на капли шоколада, её дождётся. Вот бы и правда, вдруг шоколад, вспомнила свои детские мечты, целый берег сплошного шоколада! Ну там, где не песочек и не россыпи звонких розовых ракушек... Они тоже пусть будут, великодушно разрешала, мечтая, потому что тоже очень хорошие, песок - вроде бы жёлтый, но весь из полированных, совсем уже крошечных чуточек, и они цветные - беленькие, лимонные, оранжевые. Будто совсем драгоценности. А ракушки хрустят и звенят, когда по ним бегаешь.

Зазвенели и сейчас. Повернувшись, она молча смотрела на мужчину, тот тяжело дышал и шёл быстро, морщился, припадая то на одну ногу, то на другую - у поющих ракушек острые края.

- Вы. Вы живёте тут, да? Я спросить хотел. Попросить. Спичек. У вас есть спички? Мои кончились. Я там...

Загорелая рука показала назад и вверх.

- Где пансионаты. Уехали все. Остался, ну в общем, остался я, ну так вышло. Чёрт. Я думал, вообще один. Не, там есть ещё народ. Чокнутый там есть, ходит всё время. Но я не стал, с ним. А те, что со мной. Уехали. Бросили меня.

Коричневое лицо сморщилось, мужчина сглотнул, справляясь с собой. Тряхнул головой и, спохватившись, улыбнулся.

- А вы с машиной?

Женщина отрицательно покачала головой, наблюдая. Совсем молодой, лет двадцать пять. Наверное. Красавчик, да. Отменная фигура, узкие плавки, широкие плечи. Нос облезает, ресницы выгорели. А выговор не местный.

- А, - сказал потухшим голосом на её отрицание, - вот же. Застряли мы тут, получается, да? До города сколько?

- Километров пятьдесят.

- Ну вот. Пешком же никак.

- Можно заночевать в степи, - сказала она.

- Издеваетесь, да? Там же вообще на виду, как это - ночью там. А вы что, хотите пойти?

- Нет. Пойдёмте, я дам зажигалку, спичек нет.

- О, отлично. Спасибо.

Она шла впереди, он отставал, наверное, рассматривает, подумала равнодушно. Ну, пусть смотрит. А что, наверное, было бы интересно, вдруг секс, эдак внезапно. И позовёт туда, с собой, станут жить-поживать, все вместе.

- А вы долго тут?

- Неделя. Наверное. Я не считаю.

- Телефон сдох, да? Тут я вижу, нет электричества. Проводов даже нету.

- У вас есть?

Он замялся, не отвечая. Ступая в тень дощатой веранды, она оглянулась. Увидела смущение на красивом лице. Ясно, боится, что сяду на шею.

- Ну там, дают иногда, но редко. И не понять. То есть, я вот ушёл, наверх, разведать, его и не было. Может, сегодня и не будет уже. У меня повербанк с собой, там осталось совсем мизер. Вчера вот словил сеть и всё, в телефоне заряд кончился. Теперь, наверное, буду как вы.

- Дадут, - ласково пообещала она, открывая дверь и не приглашая гостя войти, - дадут и зарядите свой повербанк.

Взяла со столика зажигалку и вышла, протянула парню. Тот пощёлкал, добывая бледный язычок пламени.

- Полная. Вот спасибо, выручили. Так вы тут будете, да? Никуда не уйдёте?

- Нет, - она покачала головой, и тайно улыбнулась, увидев на напряжённом лице облегчение.

- Вы не одна же? - догадался гость и, сжимая в кулаке зажигалку, поспешно спустился с дощатых ступенек. Зашипел, переминаясь - солнце уже калило песок.

- Ладно. Пошёл я. Ещё раз спасибо.

Она следила, как, пробежав по песку, ступил на узкую тропку, ведущую наверх и пошёл, отводя руками тонкие ветки дерезы. Остановился.

- Вы ж новости не слышали, получается? Вчера в ленте увидел. Спецпоезд. С главного вокзала который. Но не вчера. Это как раз получается, когда вы сюда, что ли? В общем, дней семь назад. Или шесть. Все три вагона.

- Печально, - механически, не услышав себя, ответила она после паузы, ждал ведь.

- Ещё бы, - парень качнулся, отмахивая с лица мельтешащую белую бабочку, - там прямо не написали, но я так понял, тот самый поезд. Те самые вагоны. Ну где он. И как мы теперь? Ладно, я побежал, вдруг там свет дали. Спасибо.


Женщина осталась стоять, вцепившись потной рукой в тёплую деревяшку перил. Он? И те самые вагоны? Через минуту ошеломления пришло бешенство, от ярости глаза перестали видеть, уши слышать. Его забрали? И получается, что теперь получается? Она - спасла?

- Что?

Через яростную глухоту и сбившиеся в кашу мысли проник тихий голос, и она переспросив, услышала, повторил послушно:

- А можно уже купаться?

Успокаивая себя, смотрела на мальчика. Тот приоткрыл дверь и стоял, глядя на неё светлыми глазами под почти белыми ресницами. Худой, локти острые, коленки торчат. Шортики перекосились, в одном кармане тяжёлое, набрал вчера камушков на берегу. Или шоколадных капель.

- Кепку возьми. И полотенце. Что?

- Ласты, - повторил шёпотом, опуская белую растрёпанную голову, - можно?

- Бери.

Исчез в дверях, загремел там, хлопнула дверца тумбочки, и стало тихо.

Она подавила раздражение. Такой трусливый, боится, вдруг она рассердится. Шептун.

Резко, с болью в сердце вспомнила Ляльку. Круглые щёки, тёмные колечки волос на всегда влажном лбу, пухлые локотки с ямочками. Никого не боялась, шла смело, болтала звонко. Все её любили. И тоже, когда возвращались, приходилось выгребать из кармашков ракушки, камушки, обкатанные стёклышки, а Лялька орала, отпихивая и повторяя 'моё, это моё, не трожь!'. Твоё, смеялась она и торжественно сгружала всё в большую картонную коробку, на боку написано красным фломастером 'Сокровища Ляли'.


Накупавшись, мальчик сел рядом на соседний плоский камень, краем уходящий в мелкую воду. Тяжело дыша, шевелил под водой ластами. Потом, искоса глянув, поспешно стащил с ног, выполоскал и уложил на третий камень, проверив, чтоб без песка.

- Есть хочешь?

- Хочу.

- Чего ты шепчешь, не слышу.

- Хочу. И водички.

- Пойдём.

Послушно шёл следом, ласты приподнимал, чтобы не волочить по песку, и на худом животе выделялись ребра.

На веранде, доедая бутерброд с тушёнкой, следил, как она ходит, зажигая маленькую походную плитку, которая грелась прессованными брикетами, а нет их - да чем угодно. Ставит маленький чайник, бросает прямо в него горсточку заварки.

- Сейчас очень жарко. Посидим в домике, потом сходим за картошкой.

- Хорошо. А я умею рыбу ловить. Удочками.

Сообщил и покраснел так, что запылали уши. Опустил голову, почти тыкаясь носом в остаток бутера, зажатый в руке.

Женщина смотрела на тонкую шею с завитком нестриженых белых волос. У Ляльки волосы были длинные, и она ими страшно гордилась. Вечером, укладываясь, всегда уточняла:

- Мам? Я сегодня самая красивая волосами, да?

- Самая! - соглашалась она.

Отбирала зажатую в кулаке щётку и целовала, чувствуя, как густые ресницы щекочут ей губы. Спи-поспи, моя Лялюшка, моё сердце.

Господи, ну как же это? Надо было всегда вместе, надо было привязывать к себе, не отпускать ни на шаг. Всего-то выбежала позвать котика, чтоб он сдох, котик этот, орал на клумбе под окнами. И соседка эта, что пришла, ой, молочка налей, дорогая, а то не купила, а утром кофеёк же. И Лялька выскочила. Полминуты, всего полминуты каких-то. И никого в тот раз не забрали, только вот Ляльку. Сердце моё, счастье моё, девочка моя звонкая. Если бы сразу собралась, когда ещё паники не было, если бы уехали тогда. Если бы не выбирала билеты, ой, нам с Лялькой будет неудобно, а вот есть через два дня очень даже неплохие места. Если бы не открыла дверей соседке этой...

- Удочками? Тут нет удочек. Потом покажу, как ловить на леску.

- Спасибо, - сказал совсем уже неслышным шёпотом. И подержав в руке корочку от бутерброда, пихнул в рот, стал жевать старательно, глотнул, морщась.

Она, тоже морщась, налила ему чая, размешала сахар и добавила воды, чтобы был не горячий.

- Запей. Если не хотел, чего доедал-то?

- Папа сказал, так вежливо. Если в гостях.

- Ну, если папа...


А на отца совсем не похож. Хотя, разумеется, великому папе почти шестьдесят, а малому семь лет. За столько лет и поменяется, и облысеет, и лоб гармошкой сложится, а губы стянутся шнурком. Великий и незаменимый спаситель и благодетель нации. Первый ученый государства. Отец невероятного явления, изменившего мир. Создатель ночных тварей, от которых нет спасения. Что ж ты, великий папа, себя не уберёг, а? Я-то надеялась, ищешь, страдаешь. А вышло, что мальчика я спасла? А ты, палач моей девочки, может, толком и не понял ничего? И как мне теперь жить, чего желать? Желала, чтоб там, куда забирают, чтоб там хорошо. Чтоб Лялюшке хорошо, пусть и без меня. А теперь и он там. Ему тоже будет хорошо?

Очнулась от мыслей, обнаружив себя сидящей за столом и мерно ударяющей кулаком по пластиковой столешнице. Мальчика напротив не было.

Встав, заглянула в домик. Он сидел на своей кровати, неудобно перекосившись, сложил на острых коленках исцарапанные ракушками руки.

- Полежать не хочешь?

Он мялся, и её снова охватило раздражение. Боится ответить неправильно. Конечно боится, за все время не приласкала ни разу. А чего ласкать, не для того сюда забирала.


... Визит директора института и тут вот - куча всяких званий, степеней и титулов - в их область обставлен был с большой помпой. Все новостные ленты взахлёб расписывали, с одной стороны, полную безопасность жизни в Зоне, с другой - с придыханием восхищались, вот мол, какой героизм - и сына с собой привёз. Уже как-то договорились бы между собой, думала она, листая новости и разглядывая надоевшую за последние два года физиономию спасителя нации. Хотя, чего им договариваться, вон стоит послушать, как с такими же восторгами и придыханиями обсуждают визит на улицах, в очередях и на лавочках у подъездов. Это ж спаситель! Пока не изобрёл ночниц, разве ж были мы все в безопасности? Ну да, теперь вот страдаем маленько, но тем, кто против нас, им же в тыщу раз хуже приходится! Так что, надо потерпеть. А что ночью не выйти, на кой нам эта ночь.

Ей хотелось ткнуть носом в факты. Ночные налёты ночниц - дело прошлое. Свет их давно не пугает, и внезапно напасть могут хоть утром, хоть в полдень. Да, ночами их больше. Но всё равно. Да что толку говорить, кричать, объяснять. Голос возвысишь, запишут в враги государства. А у неё дочка.

За два года как-то попривыкли. К новой жизни. Временами становилось совсем худо, когда прилетали стаями. Ночами шумно, работала защита, ухали и стреляли, утром в новостях торжественно объявляли о количестве уничтоженных. А ночницам вроде и наплевать. Несколько дней тишина, потом все начиналось снова. И тогда ставила раскладушку в коридоре, в дальнем закутке, брала сонную дочку на руки и уносила туда, укладывала, садясь рядом на мохнатом коврике. Убедившись, что Лялька заснула, засыпала и сама, держа руку на краешке раскладушки, успокоенная тем, что вот, мы вместе, если вдруг что.

Пропадали продукты в магазинах, ночницы блокировали подъездные дороги, туда ехали машины перехвата, быстро ставили точки защиты, а потом места менялись и все начиналось снова. Иногда стая налетала на линии электропередач, так что дома всегда лежал запас свечей, зажигалок; и вот, как этот умник-красавчик, чуть появлялось электричество, в первую очередь - зарядить всё, что нужно, быстро постирать, пока работает стиралка, усадить дочку посмотреть мультики. И - конца не видно, несмотря на бодрые уверения экспертов об усилении, контролировании и пры-пры. Даже посокрушаться, что выехать из Зоны не успела, не получается, потому что ночниц всё больше и вылеты стали привычными не только в Зоне. И - куда ехать? У кого жить? Пару раз почти решилась позвонить бывшему, но не стала, что толку, ни разу сам не проявился, о дочери не спросил.

А потом... Потом настало потом, которое после Ляльки, без Ляльки. И было уже всё равно. Где, как. Но уходила на раскладушку, если не успевала заснуть, просто, чтобы не слушать злого шуршания крыльев, страшных хлопков, стрельбы и исчезающего визга.


На удивление, тут за неделю, всего одна выдалась беспокойная ночь - самая первая.

Когда таксист уехал, она распаковала необходимое, пихнув под кровать дорожную сумку, проверила посуду в шкафчике, вытащила эту самую плитку. Мальчик сидел смирно, следил за ней глазами, но если поворачивалась, быстро отводил взгляд. И тогда она сказала:

- Пойдём купаться? Хочешь?

Обрадовался до слез, шмыгнул, засуетился у кровати, натягивая сандалеты.

Так что, искупались, пообедали консервами, потом отдохнули в домике, пережидая жару. Снова купались, перед закатом. А вечером, сразу же как стемнело, послышалось знакомое утробное буханье, в перерывах - тонкий визг, сверлящий уши. И, когда они замерли, прислушиваясь, - мерное шуршащее хлопанье.

- Вот твари поганые, - бормотала она, поднимая тяжёлую крышку люка в полу, - иди сюда. Осторожно, тут ступеньки.

Четыре ступеньки, запах песка и старого дерева. На ощупь она усадила мальчика в дальнем углу, закрыла крышку и, касаясь руками крепких столбов, пробралась к лавке. Села, всматриваясь, но мальчик сидел тихо, казалось, не дышал.

- Тут безопасно. Стенки бетонные, а если насыплется песок, тут легко вылезти сбоку. Плакать не будешь? Что?

- Папа сказал, плакать без пользы.

- Грамотный у тебя папа.


Дальше сидели молча. Она вспоминала, какая каша была на вокзале, великий папа приехал сутки назад, успел что-то там посетить, дать интервью, а ночью случился самый грандиозный прилёт ночниц за последний год. Своего, что ли, учуяли. Утром люди толпились на улицах, мрачно глядя на клубы дыма от ночных пожаров. А великий папа быстренько свернул своё пребывание в Зоне и спешно отправился на вокзал, где специально для него отрядили отдельный тепловоз с тремя вагонами.

По чистой случайности она уезжала в тот же день. Сидела уже на платформе, рядом стояла набитая сумка, под рукой - рюкзак. Ей было всё равно, ехать или оставаться, но подвернулся билет, и она решила своим равнодушием воспользоваться. Всё уже всё равно. Только в квартире оставаться невыносимо.

И тут поодаль загомонили, засуетились, невидимого за охраной великого папу провели совсем близко, и он встал там, отвечая на вопросы восторженных журналистов. Она не слушала. И смотреть не хотела. Но вот увидела, в случайно расступившейся небольшой толпе, как к герою дня подобрался белобрысый пацанчик, тронул за штанину, потом за руку. Сказал что-то, когда отец заботливо нагнулся к нему. Выпрямляясь, тот улыбнулся, разводя руками.

- Сын так просился на море. Но что поделать, долг зовёт.

Он уже отвечал дальше, а мальчик, постояв рядом, шагнул назад, протиснулся через толпу, и оказался почти рядом с ней. Встал, послушный и печальный, ожидая, когда о нём вспомнят.

Не веря тому, что всё происходит и что это возможно, и что она делает это, нагнулась, поманив его к себе.

- Хочешь на море?

- Да.

- Поехали?

Взяла за руку, совсем легко, готовая отпустить, если дёрнется или закричит. Но мальчик уцепился сам, крепко, и на бледном лице с остреньким подбородком не было ни страха, ни опасения, одна лишь радость, видимо, мечтал о море долго и страстно надеялся. И даже вот приехал, с папой, и тут вдруг... Что ж, в этом она его понимала.

По дороге на стоянку такси было куплено мороженое. И пока ехали по городу, она была готова к тому, что вот сейчас по рации в такси начнётся тревога. Водитель обернётся, присматриваясь к женщине с мальчиком в рубашке, закапанной мороженым.

Но всё было сказочно тихо. Так спокойно, что она даже подумала, а точно ли его сын? Может мальчишку взяли чисто для декорации, вызвать умиление у жителей Зоны. Это было бы конечно, неприятно. Но всё уже происходит и пусть идёт, как идёт. Так решила.

И ничего не стала спрашивать у мальчишки. А он оказался тихим, немногословным, сам к ней с разговорами не лез. Вот и прекрасно.


Через час с небольшим ночная тревога утихла, она, всматриваясь в темноту, нашла край лавки, куда усадила мальчика. Прислушалась к мерному дыханию. Заснул, завернув на ноги край спального мешка, который лежал там в изголовье. Тогда вернулась на свою лавку, расправила скатанное одеяло, удивляясь, что за год не отсырело и даже сыростью не пахнет, вот что значит, хороший крупный песок, прилегла сама и дремала до рассвета.


Так и жили, просыпаясь совсем рано, уходя к воде, купались, лежали на старом покрывале, она смотрела в небо, разглядывая громоздящиеся горы облаков, он, шмыгая, возился в песке, иногда уходил к воде, плескался там, бросая камушки или сидел, согнувшись, следил за крошечными бычками и маленькими чёрными крабами.

Пообедав, сидели в домике, который был на удивление прохладным, она это помнила с самого своего детства - каменная платформа, поставленная на низкие столбы, а на ней уже дощатый домишко, веранда, и собственно всё. Туалета не было, на просторном травянистом склоне, который выше переходил в каменный обрыв, вольготно росла дереза и боярышник, так что проблем с кустиками летом не возникало. Ах да, ещё за домиком была врыта цистерна с широким на спине горлом, куда стекала с крыши дождевая вода. А за питьевой нужно было идти к роднику, тот прятался на правой стороне обрыва, не струился, вода капала еле-еле и там всегда была подставлена под медленные капли какая-нибудь посудина.

В жару молча играли в шашки на старой, вытертой до почти полной неразборчивости доске или читали, лёжа на кроватях, в тумбочке была припрятана изрядная стопа старых журналов.

После дневного отдыха выходили снова. Выкупавшись, шли за водой или на крайние скалы - надрать мидий для плова. Теперь вот решил наловить рыбы, она усмехнулась, ну что ж, домишко за столько лет дикарского летнего жития оброс всем необходимым, есть тут и старые самоловы, с намотанной пожелтевшей от времени леской и свинцовыми самодельными грузилами. Мама хотела домик продать, числился он у них как дача, было время, нарезали участки и раздавали желающим. Но она отстояла, сколько там можно выручить за хибару без всяких удобств, а так - романтично, словно снова и снова совершаешь путешествие в детство. Ляльке тоже тут нравилось. Два раза и успела побывать, и всё зимой мечтала, вот настанет лето, мы поедем жить в море, да, мам?


Картошка росла наверху, нужно было подняться по извилистой тропке, что ныряла среди дерезы, пряталась в расщелинах валунов и снова карабкалась выше и выше, выводя наконец в верхнюю степь. Здесь когда-то были огороды, но расхватав свои кусочки земли, народ быстро охладел к земледелию за полсотни километров от города, и ни воды, ни автобуса, ни нормальной дороги. Насажать вдохновенные горожане успели много, и до сих пор среди бурьяна росла себе по себе одичавшая картошка, клонили головы подсолнухи, краснели кое-где мелкие помидорки.

Оглядевшись, женщина отыскала кусты; ковыряя лопаткой сухую глину, вытаскивала корни с мелкими, чуть больше вишни, клубеньками, а мальчик двигался следом, садясь на корточки, обрывал и складывал картошины в потрёпанный линялый рюкзачок с поржавевшими пряжками.

Внезапным сюрпризом явился им огромный помидор, слегка объеденный сбоку, наверное, какими-то жуками, и бросив работу, они, стоя, сжевали по половинке, обливаясь щиплющим красным соком. Потом отправились обратно. Но у первого здоровущего валуна, почти скалы, расколотой на две неравные части - тропинка ныряла в расщелину и целых десять шагов можно было вообразить себя в лесу, так густо нависали ветки боярышника и так яростно в них чирикали и суетились деловитые птички - им пришлось остановиться. Перегораживая тропинку, сбоку на каменном выступе восседал человек, да уж, подумала женщина с неудовольствием - никак не старичок-лесовичок. Что ж за день визитов такой.

- День добрый, - раскатисто поздоровался сидящий, подбирая тощие жилистые ноги, такие коричневые, что казалось, на нем женские чулки, - никак мы соседи?

- Не в курсе, - кратко ответила она, кивнув, и прошла, стараясь не коснуться шишковатых коленей, торчащих из красных спортивных трусов. Над трусами висела глубокими вырезами майка-алкашка, бывшая когда-то белой, наверное, белой, поправилась женщина. Майка явно принадлежала раньше кому-то очень большому и на тщедушном торсе человечка напоминала серый обвисший парашют.

- Вы же внизу обитаете, так? В тайной пиратской бухте, в хижине полной сокровищ.

- Пойдём, - вполголоса позвала она мальчика, который уже остановился, с восторгом осматривая собеседника.

- А ты и не знал, да? Я тут всю жизнь прожил, про эту хижину могу много чего интересного рассказать. Может, посидите со мной? В тенёчке. Вниз не пойду, нога сегодня болит, а важное сказать надо.

- Про пиратов и сокровища? - усмехнулась она.

- Нет. Это для мальчика. А для всех граждан Зоны утром вышло новое предупреждение. У вас там ни электричества, ни, конечно, связи. Вот, хожу, показываю всем, кого встречу, мало ли, а вдруг кому и поможет.

Он выудил из выреза майки висящий на шнурке смартфон.

- Спасибо. Нам не надо.

- Три минуты. Даже полторы. Всё кратко и очень компактно. Прошу вас. И идите жить дальше. Я не навязываюсь, если вижу, что люди не предрасположены к общению. Хотя с вами пятьдесят на пятьдесят.

Он улыбнулся, сощуривая глаза. Коричневый палец скользил по экрану.

- Мальчик был бы счастлив узнать о сокровищах, а вы, совсем наоборот. Меня зовут Михаил Федотович.

- Очень приятно, - ответила она, становясь ближе, так чтобы видеть экран.

Мужчина хмыкнул.

- Внимание! Общее предупреждение, - завёлся в видеоролике официальный, одновременно успокаивающий и несколько встревоженный голос, как ему такое удаётся, подивилась она, - в связи с тем, что новые поколения ночниц всё чаще совершают вылеты в светлое время суток, призываем всех граждан Зоны соблюдать правила, которые помогут избежать прямой опасности. Во время вылета не оставайтесь на открытом месте, немедленно уйдите в укрытие, желательно расположиться в помещении, где нет окон, заприте двери и устройтесь в дальнем углу, под прикрытием стен, желательно капитальных. Не включайте освещение, отключите телефоны и другие приборы с индикаторами, помните, ночницы реагируют на любой источник света. Старайтесь не шевелиться, пригните голову к коленям, закройте глаза. Соблюдайте тишину, не переговаривайтесь, не совершайте резких движений. Если вы оказались вдали от возможных укрытий, лягте на землю ничком, прикройте уши ладонями. Не шевелитесь и не разговаривайте. По наступлении тишины не вставайте сразу, выждите пять-десять минут, чтобы убедиться, стая покинула вашу местность. Это будет слышно по удаляющемуся шороху крыльев. Помните, улетающие или поврежденные ночницы не издают звуков. Если звуки полёта сопровождаются характерным визгом и скрежетом, значит, нужно подождать. Пять-десять минут полной тишины - гарантия вашей жизни. Всем хорошего летнего дня. Магазин 'Бойко Обойко' предлагает лучшие в области натяжные потолки и стеновые пане...

- Не шевелитесь, - протяжно подхватил голос диктора Михаил Федотович, - не вставайте, не говорите, а лучше всего - сразу прекратите дышать. Тогда ваш летний день будет совершенно прекрасным.

- Спасибо, - она тронула мальчика за худенькое плечо, направляя вперёд по тропинке.

Тот нехотя шагнул, но старик махнул рукой, подзывая, и мальчик, искоса глянув на спутницу, вернулся, выслушал что-то, сказанное на ухо, кивнул, ответил очень тихо. И повернулся к ней, стоящей в ожидании.

Она уже совсем было двинулась вперёд, туда, где тропинка, вильнув, скрывалась за следующим выступом скалы, но навязчивый старик ещё не всё сказал.

- А вы знаете, что такое ночницы? Не эти, я про другое. Знаете, откуда слово?

Она пожала плечами, неохотно останавливаясь.

- В славянской мифологии - духи детских кошмаров. Мохнатые черные твари, похожие на крылатых старух. Прилетали по ночам к детям и ели их сны. Неплохое название для современного кошмара, правда?

Она снова пожала плечами.

- Это всё сказки.

- Конечно. Кирилл? Как зовут твою маму?

Она словно окаменела, застыв вполоборота и боясь посмотреть на мальчика. Кирилл. На чёрта ей знать его имя! Она не хотела его знать. И что он сейчас расскажет прилипшему старикану? И что тот поймёт, услышав рассказ о той неведомой маме, которая где-то...

- Так как?

Стало невероятно тихо вокруг, хотя птичья мелочь всё так же шуршала, чирикала и сыпала вниз лесной крошечный мусор.

- Мама, - сказал мальчик, которого, оказывается, звали Кирилл.

Протиснулся мимо корявого каменного выступа и взял её неподвижную руку тёплой шершавой ладошкой, потянул за поворот.

- Золотые слова, правильные, - неслось им в спины, но всё тише, ветки и камни съедали слова, - мама - она и есть мама, молодец. А ты, мама, кого не оставила? Ведь не оставила? По лицу вижу. Но я тут, рядом, коли захочешь рассказать или там спросить...

И голос утих. Она пошла быстрее, вытащив руку из маленьких пальцев. Хотела выдернуть, но вместо этого сделала медленное движение, бережное, будто руки расцепились сами. Шла, не глядя, но видя краем глаза белую голову внизу, у своего локтя. Кривила губы, усмехаясь. Ой да, конечно. По всем канонам она за эту неделю должна бы прикипеть к невинному созданию, ведь не он же спроектировал, вырастил, создал этих тварей. И растаять должна, от этой ничем не мотивированной его преданности, скажи пожалуйста - мама. Его значит, мама. И вывернулся как, имя не стал искать, бекать-мекать. Перехитрил хитрого деда. И дальше что? Ну как же, рыбу вместе наловят, чистить примутся, совместная работа и всякие совместные лишения. Для полного комплекта мелкий просто обязан перегреться или простыть, и ночь в бреду, и она такая - ухаживает. Дальше - слёзы просветления, конец истории. Вот только её Лялюшки в этой истории нету. И никогда уже не будет. Старый чёрт, старая хитрая гнида, нашёл чем сердце расковырять. Да, не оставила! Не смогла оставить. И мучается с тех пор, а вдруг себя пожалела, вдруг надо было. В Хранилище чтобы.

Теперь она шла, не замечая мальчика совсем. Была в другом месте, и день был совсем другой, тот самый, следующий за ужасным вечером день. Ужасное стерильное утро, когда Хранилище только открылось и внутрь стали пускать тех, кто ночью потерял. Она не смотрела вокруг и не считала, не помнит и сейчас, сколько было народу, может быть, всего трое, а может и три десятка. По-разному бывает. Ей не нужно это было тогда, и не нужно сейчас. Её утрата, это - её утрата.

Где-то расписывалась, куда-то заводили для дезинфекции, пахло чем-то гадостным, потом навязчиво ароматным, как в вымытом сортире после ядрёного освежителя. Потом свет яркий, белый с зелёным. И эти жуткие витрины. Она споткнулась у первой же, не имея сил отвести взгляда от белого с зеленоватым оттенком лица. В консервирующем геле видна была только голова с лениво размётанными кольцами темных волос, почти таких же, как... Но - мужчина, вернее, юноша, лицо какое красивое, вот что подумала, пытаясь поймать взгляд широко открытых глаз, которые смотрели не за неё, не над её головой, и даже не сквозь. Смотрели куда-то совсем в другое пространство. Не сюда, не здесь.

- В абсолютно не повреждённом физическом теле, - шелестел рядом участливый голос, - минимум пятьдесят лет гарантии, а на самом деле практически бесконечно. Ведь надежда - это главное, не правда ли?

Она тогда оглянулась. И по кругу, из каждого бокса с зеленоватой стеклянной витриной смотрели не на неё такие же ангельски светлые чистые лица, с так же распахнутыми глазами. И что в них? Не ужас ли?

- Разумеется, их нельзя полагать, ну... извините, неживыми. Это своего рода анабиоз, и механизм до конца не изучен, но...

'Механизм до конца не изучен' ... Точно так же, как оказались не изученными до конца твари из новейших сказок.

- Сутки с момента утраты. Вы должны решить.

Она могла бы многое спросить. И как всё устроено и сколько утративших соглашается, и какие перспективы... и где гарантии того или этого. Или даже, как вон кричит за её спиной полная женщина, вырываясь из ласковых рук - почему они смотрят, почему так смотрят?!!

Но не стала. Всего секунду видела перед собой смеющееся Лялькино лицо - пухлую мордочку с радостной улыбкой, блеск в тёмных, как спелые вишни, глазах. Закрыла свои.

- Нет.

- Подумайте! Подождите хотя бы несколько часов. Успокойтесь. Хоть час. Я отведу вас, посидите. Нельзя же так, сразу и прямой отказ. Сутки, потерпите до вечера хотя бы. Иначе развоплощение начнется прямо сейчас.

- Где. Где выйти... Я сказала нет. Нет! Я вам сказала! Нет!

- Вы будете жалеть.

Медсестра убрала руки и шагнула назад, пряча их за спину, мол, всё, не трогаю.

- Если вы сейчас уйдёте...

Но она не стала слушать. И ушла, сразу же.

И да, жалеть стала тоже сразу. Но вспоминала этот беспомощный взгляд не сюда, повторенный в каждой стерильно-зеленоватой витрине, и на место чистого сожаления приходили мучения. Мучения сомнением. Она яростно жалела, что не согласилась. Её Лялька покоилась бы в этой консерве, и вдруг, вдруг всё же будет найден способ. И она вернётся. Оживёт. Но тут представляла, что её девочка проведёт десять лет, или все пятьдесят, глядя на что-то или кого-то таким вот взглядом. И сердце снова кричало - нет! А разум спрашивал едко и холодно - кого ты пожалела, а? Точно ли свою пятилетнюю дочь? Или себя избавляешь от многолетних мучений, от ожидания? Имеешь ли ты право решать, жить ей или умереть совсем? Да разве это жизнь, возражала себе, устав казниться. И всё начиналось сначала...


В домике мальчик унёс рюкзачок с картошкой в угол. И встал рядом, переминаясь ногами в сандалетах. В опущенной руке держал свою кепку. Рыбу, вспомнила она, обещала же.

Нехитрые снасти оказались там, где и были всегда, в выдвижном ящике тумбочки. Вместе молча распутали леску, она показала, как намотать на самолов, цепляя крючки за пенопластовый краешек самодельной катушки. Складывая добро в сумку, горестно думала о том, что Ляльке сейчас рассказывала бы, что этому вот самоловчику уже лет тридцать, и до сих пор цел, только крючки поржавели. Но Ляльке это было бы неинтересно, тащила бы за край шортов, пойдём, ну пойдём же скорее. Эти рассказы лучше мальчишкам, про рыбу, наживку. Но не этому. Нет. И пусть он, оказывается, Кирилл. Уж 'нет' говорить я умею, уязвила себя, запихивая в сумку полотенце.

Удобные для ловли камни выдавались в воду на самом краю бухточки, и надо было осторожно перейти с одного на другой, не становясь на мокрое, там скользко и можно свалиться. Так она и сказала Кириллу несколько раз и внутренне поморщилась, увидев, как разгорелись серые глаза под светлыми ресницами. Заботится. Он думает, она заботится. Где ж его мама, интересно. Нет, остановила себя, не интересно.

Жара уходила, на камнях веял чудесный ветерок, свет становился сочным, жёлтым, терял знойную белизну. Лениво летали чайки, иногда снижались, высматривая, чего бы украсть. Кирилл медленно и поначалу неловко насаживал на крючки кусочки мяса из консервы, хорошо, там было много хрящей, держались. Конечно, лучше бы набрать улиток, на дерезе их полно, но пришлось бы резать по-живому, пусть этим занимаются мужики, на своей мужской рыбалке. А если не будут бычки хватать эти хрящики, можно наколупать мидий.

Но глупые бычки, кажется, даже толкались в воде, отпихивая друг друга, и за час в сетке, опущенной в воду, набралось десятка три, и все светлые, толстые, песчаники. Ни чёрных, ни тощих длинных кнутов.

- А мы их убьём?

Она даже вздрогнула, так нечаянно звонко разнёсся над предвечерней штилевой водой мальчишеский голос.

- Ты же ловил рыбу?

Мальчик сразу, уже привычно, опустил голову. Сказал почти шёпотом:

- Я один раз только. И не поймал ничего.

Эх ты, почти сказала вслух, но нет, вместо этого сказала другое:

- Я почищу сама. Утром сварим уху.

- Уху я ел. Это вкусно, уха. Мы с папой...

И словно понял, осёкся, замолчал, уставился на леску, натянутую по маленькому напряжённому пальцу.

Нет, поняла она, просто ждал хоть чего-то - улыбки, кивка или взгляда.


Вечером, уже в темноте, она поставила фонарик на стол, который снаружи, на веранде. Но, осмотрев потрескавшийся пластик, забрала мятую кастрюлю и ушла на берег, устроила посудину на плоском камне, и вынимая бычков из сетки, опущенной в мелкую воду, почистила на удобной деревянной дощечке. Выпрямляясь и вытирая отмытые с мылом руки, прислушалась. Издалека мерно бухали выстрелы передвижного поста перехвата. Очень далеко, судя по звукам.

Стояла долго, прислушиваясь и глядя на яркие колючие звезды, такие крупные. Ждала, вдруг зашуршит, захлопает, и звезды примутся мигать, заслоняясь растрёпанными крыльями. Но, видимо, не сегодня.

Родник, всплывало в голове, картошка на заброшенных огородах. Ракушки на мокрых камнях. Поплавать с ластами. Купание утром, до рассвета. Что ещё? Ах да, бычки и старые самоловы, смешные свинцовые грузила, да кто теперь помнит, как делали. Кулёчек из старой газеты устроить в песке, потом лить туда расплавленный свинец. Потом, когда остынет, брат вручал ей тяжёленькие конусы, и она, гордая, обдирала с них прилипшую бумагу с буковками. Для лески в узкой части вставлялась спичка, вытаскиваешь, там дырочка. Семилетней, ей это казалось чудом: вот - вещь. Теперь эта же вещь тоже чудо - столько лет, а она существует. Несмотря на это вот всё.

Что ещё? Купаться ночью, вспомнила с облегчением, конечно, ночное купание, когда так страшно, вдруг из глубокой темноты вынырнет и ухватит за ногу. И вода, надо, чтобы светилась вода. А ещё - медленный поход за край бухты: по левую сторону в следующей большой бухте настроены пансионаты - цветные дощатые домишки, одинаковые до того, что как-то раз они с Наташкой заблудились, возвращаясь с маленькой летней дискотеки и вломились к чужим людям, размахивая почти выпитой бутылкой розовой шипучки. Как же её, а, 'Бахчисарайский фонтан'. Наташка с размаху уселась на живот храпящему толстому дядьке, тот заорал, сперва испуганно, потом матом, но они уже выскочили и изнемогая от хохота, рухнули в кусты на соседней клумбе и притихли, а тот доругивался на веранде, потом успокоился и сел покурить. Пока мерцал в темноте огонёк папиросы, они не смели и двинуться, терпя наглючих комаров на плечах и скулах.

А с правой стороны? Там бухточка неудобная, глина сползает к самой воде, съедая полоску песка, и в воде острые камни. Этот сегодняшний язва-дедок, кажется там обосновался. Да, купаясь и уплывая далеко от берега, она видела из воды все три бухты и длинную полосу пляжа за правой. Какое-то строение там есть, даже несколько, похоже, старые лодочные гаражи. Нет, в ту сторону путешествовать не стоит, перебьётся Федот Михалыч. Прицепился со своей ненужной проницательностью. И без него дел ещё хватает.

Зачем, вдруг спросила себя, возвращаясь с кастрюлей, в которой лежали подсоленные рыбьи тушки, зачем все эти дела? Решила красиво пересмотреть нехитрые радости, накопленные в той жизни, где не висел над каждой, буквально каждой человеческой головой смертельный риск? Сравнить, будут ли они такими же, как были и остались в памяти? Или обесцветятся, покажутся совершенной пустяковой мелочью? Иди наоборот, по контрасту, наполнятся ярчайшими красками, типа - вот как было-то, а не ценили. Да неважно, решила и решила. Вот ночь, вот излюбленное твоё место, которое в крови твоей, в душе и в сердце, и если случалось что в жизни, кошмарное, трагическое, печальное - именно сюда ты убегала, закрывая глаза ночами в совершенно других местах. Как сейчас, шла, шаг за шагом погружая босые ноги в тёплый вечерний песок, горячий дневной, прохладный утренний. В эту воду входила, зная, что и она имеет тысячи состояний и каждое можно воскресить в памяти, вкусить, распробовать, радуясь тому, что это было, и было так много раз, что память все сохранила. И кроме воды, песка, есть ещё миллион вещей, составляющих это место, твоё место. Не зря пришла сюда. И вознамерилась совершить когда-то уже совершаемое. Так давай, поставь кастрюлю в прохладный песок под верандой, вернись к морю и вот тебе то самое ночное купание в мокрых звёздах.

Она поставила кастрюлю. Бросила на веранде полотняную сумку с ножом и тряпкой. Сняла с протянутой верёвки чуть влажное полотенце. Но, вместо того, чтобы спуститься на песок, зашла к домик, отводя штору из мелкой рыбацкой сетки-хамсароса. Постояла в полной темноте, прислушиваясь и гадая, что будет делать, если мальчишка не спит. Но он спал. Тоненько сопел носом, иногда сглатывал, потом повернулся, что-то пробормотав, и засопел снова.

Она постояла с полотенцем в руке. Касаясь рукой стены, спинки стула, края стола, прошла к своей кровати и, повесив полотенце на спинку, легла навзничь, закрыла глаза, смиренно приготовившись к привычной уже тоске и мучительным воспоминаниям, но почти сразу заснула.


Поздним утром варили уху, на костре, и мальчик Кирилл с увлечением таскал с пляжа белые изогнутые куски плавника, похожие на старые кости неведомых зверей, потом старательно раздувал пламя на сложенном шалашиком хворосте. Котелка с удобной ручкой не было, потому кастрюля стояла на плоских камнях, уложенных на очажные грубые камни, и бледное пламя вырывалось в щели из-под закопчёного донышка.

Хлопот было много, но уха получилась очень вкусная и, объевшись, они лениво выкупались, перемыли посуду, чтобы не разводить мух, и устроились в домике переждать жару - не играли, валялись на кроватях, свесив босые ноги.

А когда солнце переползло из зенита на закатную сторону и жара чуточку стала спадать, взяли пластиковую бутылку с водой, прикрыли головы и отправились в путешествие. На пороге женщина вернулась, взяла мятую рубашку и сунула Кириллу в руки:

- Надень, а то плечи обгорят.


После полудня поднялся свежий ветерок, трепал волны, кучерявя на гребешках белые пенки. Чайки с криками зависали над полосой прибоя, нагибая головки, пикировали, раскрывая красные клювы: разгулявшаяся вода перемешивала вырванные водоросли, вытаскивая из них рыбью мелочь и маленьких крабов. Идти по мокрому песку было удобно и до самого края бухты так и шли, она впереди, мальчик сзади, неслышимый в шуме ветра.

Шумно, думала она, ставя ноги на плотный мокрый песок и неся в руке сандалеты, в таком шуме ночниц не услышать. Конечно, любой вылет тут же фиксируется службой перехвата, но всех не уничтожить. А ещё, если стали вылетать днём, то могли научиться чему новому. Кто же знал, что вообще будет - вот так.

От мыслей стало неуютно и зябко, захотелось оглядываться, всматриваясь в бледное летнее небо с реденько расставленными по голубизне пухлыми облачками. Мир снова, как всегда, когда приходили такие мысли, сделался тончайше стеклянным, застыл в ожидании, готовый разлететься на миллион осколков - в любую секунду. Но она остановила себя и сосредоточилась на мерных шагах.

А даже и прилетят? Случится то, чего не избежать. Хотя, можно, конечно, 'минимизируя риски' - фразочка из очередного обращения к гражданам Зоны (и теперь уже не только Зоны) - залезть в укрытие под домиком и сидеть там целыми днями. И ночами, конечно. Как там, у Федота этого? Не шевелиться, не смотреть, закрыть уши руками. И как он съязвил - не дышать. И сразу всё станет прекрасно. А следующий чудо-учёный напряжётся и изобретёт вместо уничтоженных живых людей какие-нибудь нечта, способные обучаться и размножаться. Вот только, после сокрушительного опыта с ночницами, этим чудо-оружием, которое стремительно вышло из повиновения и обратилось вообще против всех, есть ли гарантии, что новые адамы с евами будут послушно лежать, не смотреть, не шевелиться... Уж, наверное, проще иметь дело с нами. За тысячи лет цивилизации мы уж сами себя изучили и предсказали. Все меняется и - остаётся как было. Сказал кто-то умный, а не помню кто. Выкопать из сумки смартфон, зарядить солнечной батарейкой, войти в сеть и погуглить. Можно, да. Но не нужно. И мысли эти не нужны.

Изгнав себя и из этой области размышлений, рассердилась. Разум представился в виде поля, в котором она выстраивает ограды, не пуская себя в этот кусочек, потом в другой, и вот уже осталась крошечная полянка, и она - стоит столбом, стараясь не шевелиться, не дышать, в смысле - не думать вовсе. Но - глупая картинка, как все сравнения - хромая на четыре лапы. Можно сравнить поле мышления со стадионом или пустырём. Но то, что происходит на пустыре - оно на пустыре. А ну его, пустырь. И вдруг вспомнила, из недавно прочитанного, вернее, по-настоящему читать не стала, не то было настроение. Но название сборника талантливого трепача-раздолбая осталось в сердце. 'Замри, как колибри'. Найди, над чем можно замереть, говорит автор и - замри. Пребывай в моменте, ешь его, насладись, не мешая самому себе, не оттаскивая себя за уши от этого цветка, с его амброзией. Конечно, тут снова ловушка, - она улыбнулась, - кто знает, что на самом деле думает колибри, замерев над прекрасным цветком. Может, уныло размышляет о сварливой жене и нахальных птенцах. Но Миллер же имеет в виду не этого реального крошечного птичика с микроскопическим мозгом. Его колибри, замеревший над цветком - идея. И он прав, и так и надо.

Ветер, дождавшись, когда наконец, она примирится с реальностью, растрепал волосы, щекоча скулы, сорвал намотанное тюрбаном полотенце. И смеясь, наверное, впервые с того ужасного дня 'Нет', она выловила его, намокшее, из пенных волн, отжала и сунула в сумку на плече.


Скалы на границе двух бухт громоздились, спускаясь в воду. На камнях рядом с ними вчера они сидели с самоловами. Женщина зашла по колено в воду, высматривая, можно ли пройти понизу, по камням, но за удобными теснились острые, вперемешку с нанесённой оползнями глиной. По ней росли мощные кусты лебеды, на верхушках качались воробьи, объедая сочные побеги.

- Обувай сандали, пойдём по тропинке.

Тропинка шла вверх, петляя среди камней и бурьяна. Подошвы скользили по каменной крошке, женщина хваталась за ветки дерезы, иногда оборачивалась - мальчик карабкался следом, кепка сбилась козырьком набок.

Чем выше, тем сильнее и радостнее ревел ветер, ветрище. И на самом верху, куда они выбрались, и встали, отряхивая выпачканные сушёной глиной и зеленью руки, бросался на них, как огромный щенок, треплющий игрушку.

Внизу под ними сверкала вода, море несло к берегу ряды белых гребней, вздувало волны горбами, бросая их на песок и утаскивая обратно. И было тут так просторно, радостно и шумно, что хотелось раскинуть руки и закричать, вплетая голос в ветреную песню, заорать со всей мочи. Так и делали когда-то, молодые совсем девчонки, кровь гуляла по венам как газировка, шипя и брызгаясь.

Тут, в завершении верхней степи тропа смыкалась с грунтовкой, которая шла опасно близко к обрыву, и как не боятся водители ездить. Наверное, раньше дорога была подальше, но обрыв потихоньку сползал, ссыпался отдельными участками и кое-где уже подгрызал край ближайшей колеи. Но им это не важно, через полсотни метром новая тропа покидала дорогу и вела вниз, уже в соседнюю бухту.

- Осторожнее, - сказала она, начиная спуск, - не скатись, тут круто.

Мальчик закивал. Спохватившись, поправил кепку, устроил козырьком назад, чтоб не мешал смотреть. И нахмурил белёсые, за неделю совсем выгоревшие бровки.

Идти вниз было сложнее, чем карабкаться и, выбирая куда ставить ногу, а потом ещё покачать ступней - убедиться, что не соскользнёт, она ни о чём не думала. Удобные кусты росли и тут, так что, она держалась, сделав шаг, отпускала и, иногда оборачиваясь, видела за собой скорченную фигурку, и руку, цепляющуюся за отпущенную ей ветку.

Только один раз, примерно на середине спуска, она, выпрямляясь и уравнивая дыхание, застыла, вдруг поняв - ведь хотела пойти в другую, в ту, где цветные домики разбежались по склонам. Так и подумала вчера, мол, перебьётся хитрый старикан. А оказалось, погружённая в досужие размышления, шла, потом лезла, потом стояла наверху... и вот спускается, вернее, они спускаются туда, куда не собиралась. Паршивое подсознание, твои игры? - вопросила себя мысленно, но громко. Подсознание виновато молчало.

А возвращаться было некогда, солнце уже изрядно ушло из зенита и времени оставалось только спуститься, пройтись по песку, ну выкупаться, само собой. И вернуться обратно. Уже почти в темноте.

- Ладно, - сказала сквозь зубы еле слышно.

В конце-концов этот местный старичок-моревичок не торчит же там целыми днями. Это про него наверняка говорил озабоченный собой адонис, мол, ходит тут чокнутый. Купнёмся и полезем обратно.

Последние метры она съехала на подошвах, поднимая пыль и брызгая в стороны коварной мелкой галечкой. Следом так же шумно и пыльно съехал мальчишка. Задрав лицо, разулыбался ей, тряся исцарапанными ладошками.

Она быстро отвела взгляд, чтобы не видеть, как гаснет радость, не дождавшись ответного выражения на её лице.

- Иди выкупайся, смоешь грязь, всё быстро заживёт.

Лялька бы стала ныть, а ты смеяться, и целовала бы мокрые ладошки, ловя их в воде, а твоя забалованная любовью дочка орала бы, сердясь, ма-ам, ну ма-ма!

Кирилл послушно ушёл на узкую полоску песка, присел, выполаскивая руки, потом снял сандалеты, шортики и рубашку сложил на огрызке бревна, выбеленного солью и солнцем. Оглянулся на неё и осторожно пошёл в воду.

Нет, думала она, следя, как приседает и водит руками по небольшим здесь, в тихом безветренном углу, волночкам, не смей, нет. Не размякай. У него своё, у тебя своё. Не перемешивай, не путай. Он вообще уже торчал бы там, в этом кошмарном геле, с лицом, очищенным от всего, светлым, ангельским, читай - нечеловеческим уже лицом, с глазами, распахнутыми куда-то, во что-то. И не хотела, а подарила лишних несколько дней. Пацану, ублюдку учёного ублюдка, который взял и разнёс их мир на мелкие куски, живые, содрогающиеся, но куски. И сам оказался таким трусом, что позорно бежал, не успев толком и оглядеться в Зоне, которую создал и которая неумолимо разрастается. И нахчать ему было, кто что подумает. Интересно, был с ним рядом кто-то, кто дал согласие и оставил его. Хорошо бы, чтоб был. Она будет ходить в Хранилище, навещать. Смотреть в его лицо.

- Зачем принесла плохие мысли?

Она резко обернулась, готовая почти зарычать, оскаливаясь на уже знакомый надтреснутый голос. Но - никого рядом.

Нахмурившись, встала с тёплого камня, медленно повела взглядом, останавливая его по очереди на каждом предмете. Нагромождение камней, россыпь ракушек под густыми кустишками катрана, дальше - те самые слепленные боками хибарки - старые лодочные гаражи. Три с крышами разного цвета, входы закрыты, от облезлых створчатых ворот к воде тянутся рельсы, давно уже ржавые. Извилистый дощатый причал с провалами на месте сгнивших досок. И на берегу поодаль почти развалившаяся лодка, остов, похожий на тушу небольшого морского чудовища, в изогнутых бортах дыры и в них поперечные гнутые, как обглоданные ребра, доски - шпангоут? Людей нет. И всё нежилое такое. А нет, в боковой стене крайней хибарки дверь, закрыта, и на петлях замка намотана серая тряпица. Тут, наверное, он и живёт. Кукует. Уходя днём наверх, скитаясь по бухтам, обходя жиденькое население, десяток человек в бухте с пансионатами, пара-тройка таких же отшельников на длинном пляже за следующей скалой. Интересно, почему они тут? Она понятно, и понятно, как остался красавчик, где-то загулял, а вернулся - его компания уже прыгнула в машины и уехала, не дождавшись. Наверное, после той великой тревоги. До неё вылеты ночниц стали привычной, хоть и паршивой реальностью, и жизнь шла себе потихоньку. И вдруг, массовой вылет, роение, как сказал в новостях эксперт-энтомолог. По какой-то причине, журчал, поблёскивая очками, за которыми не видно было, что сам испытывает - ужас человека или восторг учёного, так вот, по какой-то причине последнее поколение ночниц избрало вектором развития типичное поведение общественных насекомых. Модель поведения, мнэээ, позволяет нам в определённой степени предсказать, как, мнэээ, будет развиваться их... их... как они поведут себя дальше. После очередного 'мнээ' ведущая канала, вежливо улыбнувшись, перебила эксперта: - скажите, имя отчествович, почему они вообще нас так ненавидят? Как будто пытаются уничтожить всё человечество.

- Что вы, о чём вы, - вскинулся эксперт, - вы зря наделяете, мнэээ, этих биомеханических существ эмоциями, не надо проецировать на них что-то ваше, прошу прощения, наше, человеческое. Они изначально руководствуются той программой, мнэээ, которую...

Но тут эксперт видимо понял, что занесло его на минное поле, смешался, попросил водички и сразу пошла рекламная пауза, после которой ведущая уже представляла нового гостя - чемпиона по верчению чем-то и кручению кого-то, а, неважно.

Вспоминать стало скучно, и она, сидя на удобном камне и разглядывая пыльные сандалии, стала решать, идти ли купаться. Уже ушла жара, прохлады не хочется, но ноги пыльные, руки измазаны зеленью лебеды и глиняной пылью. А ещё поцарапала палец на ноге, ссадина лениво кровит.

Не снимая сандалий, скинула рубашку и в шортах пошла в воду, которая к вечеру, как всегда, казалась совсем тёплой, парной. И ветер утих, как говорят местные - убился. Пенки исчезли и вместо горбатых волн вода качалась зыбью, словно целое море спало и мерно дышало, поднимая и опуская широкую грудь. Однажды в такой зыби она чуть не утонула: загипнотизированная мерным движением, поднималась и опускалась вместе с морем, а когда решила плыть к берегу, вода не отпустила, держала на месте, продолжая укачивать. Очень резко тогда ощутила великую разницу - маленькой себя и огромного, равнодушного к ней моря. Выплыла, долго сидела на берегу, приходя в себя и глядя на великолепное равнодушие.

Насторожившись, она отыскала неподалеку мокрую голову мальчика. Голова поднималась и опускалась вместе с мерной водой. Под толщей желтел песок, тут много меляков, десяток метров глубины, потом по пояс, потом снова глубоко.

- Ты далеко заплыл!

Маленькая тёмная голова продолжала подниматься и опускаться, и не видно отсюда, лицом повернут или затылком.

- Эй! - она заторопилась, пошла глубже, преодолевая сопротивление воды и злясь на сандалии, они помешают плыть.

Но перед тем, как броситься вплавь, крикнула ещё:

- Кирилл!

Голова перестала покачиваться. Мальчик подпрыгнул, вздымая руки, стеклянные брызги осыпались, розовые в закатном свете.

- Тут песочек!

- Плыви обратно!

Кирилл послушно заторопился к ней, улыбаясь во весь рот - сбоку в улыбке темнела прореха на месте выпавшего зуба.

Молча она дождалась, когда подплывёт, и вместе пошли из воды, она хмурясь, он - неровно дыша и шмыгая.


Ночница появилась внезапно, с тем самым пронзительным визгом и хлопаньем крыльев - секунда оглушительного треска и вот она висит перед ними, черным косматым овалом, что ощетинился во все стороны яростно сверкающими лезвиями. На маленьком подобии головы открылись, словно всасывая в себя, зеркально-чёрные глаза в форме вытянутых капель.

В руке женщины внезапно оказалась маленькая рука мальчика, стиснула её пальцы, закаменела.

Вот, проплыла мысль и замерла, замораживая мгновение. Вот. То. Чего. Ты. Ждала.

Да, ждала. Не облекая в слова, не формулируя даже мысленно, не рисуя картинок, но знала, с самого начала, когда сказала ему 'поехали?', зачем уводит, берёт с собой, почему не желает знать имени и не говорит своего, не улыбается и не ведёт разговоров, слушая детскую болтовню. И знала, твёрдо знала, что сделает, за Ляльку, за ту женщину, которая кричала, вырываясь из мягких рук медсестёр в Хранилище.

В немигающих зеркальных глазах отразилась она сама. Мгновение длилось, не кончаясь. В глазах твари она увидела свои глаза и заглянула в них, а потом успела увидеть себя целиком, так, как видит её ночница: жуткое существо, омерзительно отвратительное, чудовищная карикатура, злобная тварь, при виде которой может возникнуть лишь одно желание - уничтожить, забыть, стереть. Это - мы?

Нет, сказало что-то внутри неё. Да нет же!

А рука уже рванулась из детских пальцев. Мгновение кончилось. Сильный толчок в спину бросил мальчика в мелкую воду, отшвыривая подальше. Захлебнувшись, тот сел, тряся головой и кашляя.

- Старик. К нему. Мих. Михал Федотович.

И всё кончилось. Для неё.


Сидя по шею в воде, мальчик через ладони, закрывающие глаза, следил, как расплывается дымное облако, как нарастает пронзительный визг и огромные крылья, захлопав, становятся прозрачными, исчезают, забирая с собой ужасные звуки, заменяя их мирной тишиной светлого вечера.

По берегу от другой стороны бухты бежал к нему, припадая на одну ногу, старик в дурацких красных трусах и обвисшей майке. Вертя головой, осматривал небо - такое тихое, предзакатное, украшенное наивными розовыми облачками.

А она, истаивая, исчезая, остатком сознания успела подумать лишь одно, хотя в груди, где сердце, лежал тугим сплетённым клубком целый ворох последних мыслей. О дочке, и может быть совсем не конец и встретимся... О мире, в котором так вкусно жить, и о множестве составляющих его мелочей. О том, что холодно и расчётливо вложенная в ночниц ненависть мучает их, вынуждая меняться и защищаться - как уж умеют. О неразумности холодных расчётов, которые в итоге идут вразнос, снова и снова. О той истинной простоте, которую не надо сравнивать с воровством, она так проста, что оказывается неподъёмной, для нас, глупых детей. Да много мыслей дремало, так и не освободившись.

Подумалась одна - какая жалость, что я потратила последние дни, строя преграды. А лучше бы подарила мальчишке то, что я есть.


Керчь, июль 2026.