# Английская школа

Аноним Жук

Редьярд Киплинг (Жук). "An English School". Первая публикация в "The Youth"s Companion", США, 19 октября 1893 года. Пер. Crusoe. Прим. переводчика: "Сталки" в первом издании вышел через шесть лет, и эта статья - конспект "Сталки".

Английская школа.


Редьярд Киплинг

"An English School". Первая публикация в "The Youth"s Companion", США, 19 октября 1893 года.

Перевод Crusoe, 2025.

Ничто во всём мире - кроме родной, доброй матушки - не заслуживает почёта и почтения лучше хорошей школы. Нашу школу учредили для детей офицеров, армейских и флотских, и укомплектовали мальчиками, решившими следовать профессии отцов. Школу устроили в паре миль от дома Эмиаса Лея в Нортхеме[1], около Холмов и Пеббл Риджа, около устья Торриджа, где рыскала "Роза" в поисках дона Гузмана[2]. Фасадные окна наших спален смотрели на долгое пространство волнующейся Атлантики, видны были остров Ланди и холм Шаттер Рок - где - убегая от мстительного Эймса - потерпел крушение галеон "Санта Катерина". Если вы читали "Вперёд, на запад!" Кингсли, то знаете обо всех этих событиях.

Вглубь суши шли торные девонширские дороги, изобильные фруктовые сады; на запад - дрок и трава вдоль линии холмов, чередующихся с оврагами, а затем, следуя этим курсом, вы могли бы дойти до Кловли, до прибрежной дороги Хобби и кургана Галлантри Бауэ, до домов того девонширского люда, чей род был древен уже к тем временам, когда Армада была злободневной новостью.

Между школой и морем лежали Холмы[3] - всхолмленная пустошь, заросшая травой и тростником, переходящая в сотни акров восхитительных песчаных дюн под названием "Ловушки": там играли в гольф некоторые старые люди. В мои ранние школьные дни, был там и маленький гольф-клуб - у самого Пеббл Риджа - но одной ветреной зимней ночью море поднялось, и прокатило каменные окатыши Пеббл Риджа через здание клуба; стены рухнули, а мы радовались - ибо уже тогда гольфисты носили красные куртки и не любили нас за то, что школьники вторгаются на их поля. Мы, разумеется, играли там, не обращая на них внимания.[4]

Теперь там новый гольф-клуб, автомобили привозят на игру и увозят после игры старых, красных одержимцев; все знаменитые ловушки известны и описаны; но мы были там первыми, задолго до того, как гольф стал модой или болезнью, и именно между нами воспитался один из самых первых гольфистов-чемпионов Англии в любительском разряде.

Итак, школу устроили в хороших местах, и сама школа считала себя наилучшей в мире, после, возможно лишь Эйлсбери, потому что школу устроили по образцу Эйлсбери, и мы носили шапки цветов Эйлсбери, и ходила легенда о том, что в старые дни, когда школу только открыли, половина учеников были эйлсберианцами.

Наш Директор прежде возглавлял Современное отделение в Эйлсбери, и когда я, впоследствии, беседовал о нём с выпускниками других частных школ, то, думаю, понял отчасти причину его великого влияния на нас: он не был священником в отличие от многих своих коллег. Как только мальчик начинает думать тем таинственным образом, каким мыслят все мальчики, ему становится подозрителен тот человек, кто порет его в один день, и молится за него назавтра. Но Директор не был таким, и мы любили его - своим, своеобразным образом.

Во все пять лет я никогда не видел его вышедшим из себя, и ни один из двухсот мальчишек не имел случая ни сказать, ни намекнуть на то, что он имеет среди нас фаворитов. Если ты приходил к нему с какой-то печалью, он непременно выслушивал до конца, и отвечал, не читая нотаций, не ходя вокруг да около, но всегда определённо. Мы совершенно доверяли ему, и когда приходилось выбирать между разными путями поступления в армию, всегда следовали его - неизбежно верному - совету.

Само собой, он знал ребят лучше, чем нас знали отцы, и уж куда лучше, чем мы знали самих себя. К тем дням, когда начиналась подготовка к Окончательным Армейским экзаменам, он уже знал нрав и способности каждого парня; понимал, какую учебную нагрузку тот способен выдержать; какие годятся поощрения или наказания, и управлял каждым соответственно, во всё время большой гонки по дорожке, ведущей в Английскую Армию. И, обернувшись в прошлое, всякий видит его безупречную объективность, знание юношей, терпение, и, прежде всего, властную мощь - обязательные качества Директора.

Некоторые преподаватели - в особенности классических предметов - громко сетовали на то, что Армейские Экзамены сводят образование к охоте за оценками; но образование может идти многими путями, и, полагаю, Директор понимал это - ведь он учил нас множеству вещей так, что мы и знать не знали, что знаем их - и узнавали о том лишь впоследствии. И я уверен: куда лучше воспитать человека для реальной работы, нежели выучить того, кто станет писать о том, что, по его мнению, делают или должны делать другие.

Жизнь учёного, как говаривали преподаватели латыни, куда приятнее жизни армейского офицера, но жизнь - а по-другому думают лишь малые дети - дана человеку не для того, чтобы украшать её милыми пустяками, как девичью комнату - безделушками, или как стены - вырезками. Затем, учёные склонны всю свою жизнь судить лишь с одной точки зрения, в то время как армейский офицер, помотавшись несколько лет по всему свету, приучается глядеть на людей и события, "ходя галсами", как говорят моряки. И такому умению не научат никакие книги в целом свете.

Мы доверяли Директору, пока учились; а выпустившись, доверяли ему паче прежнего.

Одному нашему парню, служившему, насколько помню, в Канадской Конной Полиции, нежданно улыбнулась фортуна - единственному во всё время среди нас - и он, никогда не получавший больше семи шиллингов в день, немедленно написал Директору из своей северо-западной глуши, объяснил положение дел, предложил принять и присматривать за его новым богатством, пока сам он не сможет прибыть на место; и несколько разгневался, когда Директор ответил, что душеприказчики, управляющие и всякие птицы такового полёта не передадут деньги столь неформальным образом. Директору стоило доверять - однажды он спас жизнь мальчику больному дифтеритом, рискуя жизнью больше, чем перед ружейным дулом, и никто не узнал об этом прежде, чем через долгое время.

Но вернусь к школе, которую он создал по своему замыслу. Парни говорили, что в начале времён сюда сослали тех, с кем не смог совладать Челтнем; кого нашли слишком неподатливыми в Шербурне; и тех, кого даже в Мальборо вежливо попросили выйти вон - и здесь они стали мужчинами. Иногда, они, пожалуй, были немного хулиганистыми. Был у нас один курьёзный обычай, не видел такого и не слышал о таком ни теперь, ни прежде, ни в одной школе: Армейскому классу, откуда назначались префекты, где собирались юноши от семнадцати до восемнадцати с половиной, или около того, лет, дозволили курить трубки (сигареты тогда считались личной выдумкой Диавола) - на природе, вне стен школы. И эти великие люди вели пространные речи о выделке своих трубок, красоте своих кисетов и аромате своего табака, ну и курили - весьма умеренно. А вторым результатом - его я ощутил на себе - стали тягчайшие наказания от них для застигнутых за курением младших - педагоги наказывали за тот же проступок несравнимо легче - поскольку здесь покушались на привилегию старших, а значит выказывали наглость, чреватую должной карой. Через много лет Директор признался в том, что предполагал нечто подобное, когда давал разрешение. И если некоторых директоров современных школ беспокоит распространение курения, они могли бы испробовать его систему[5].

Школа выбрала девиз: "Бойся Бога, чти Короля"; и мужчины, выходившие от нас, ехали в Бурские земли и к зулусам, и в Индию, и в Бирму, на Кипр и в Гонконг и работали там - и умирали - как джентльмены и офицеры.

Даже самый знаменитый хулиган, кому пророчили ужасный конец, уехал в Канаду, примкнул к восстанию Риэля[6] и заработал блестящую репутацию вожака обречённого отряда, отличившегося геройским поведением.

Старшие школьники живо примечали всё это, и когда их отцы, полковники и генералы с седыми бакенбардами, приезжали навестить сыновей; или когда члены школьного совета, кавалеры ордена Виктории, отслужившие службу в свои времена, устраивали у нас инспекции - все они докладывали о "здоровом" школьном духе.

Временами бывший школьник, только что крещёный в Субалтерна Её Величества навещал школу для краткого прощания с Директором перед отплытием в полк, в заграницу; тогда младшие ученики лопались от зависти, а префекты Шестой ступени изо всех сил пытались скрыть свою гордость, когда гость прогуливался с одним из них и вёл разговор в духе "Ну, мои люди, ты понимаешь...".

Был и неписанный закон, согласно которому выпускник, вернувшийся выказать почтение к школе, имел право переночевать в своей старой спальне[7]. Мальчики ждали таких случаев и проводили полночи, слушая рассказы субалтерна - прежнего школьника: рассказы о восстаниях в Ирландии и лагерях Олдершота, о первых шагах выпускника по новому, удивительному миру.

Иногда приходила новость о смерти кого-то из парней, служивших в боевой части, и школа говорила: "Убит в бою, разумеется", ибо честь была только в такой смерти, и гадали, когда им выпадет такой же шанс.

Во многих смыслах, дела в нашей школе шли с удивляющей упорядоченностью. Когда мальчику исполнялось четырнадцать - пятнадцать лет, он попадал в механизм базовой подготовки к Армейским Предварительным экзаменам; а затем его целенаправленно "шлифовали" до полной готовности к поступлению в Сандхерст либо Вулидж; и мы гордились тем, что идём в армию сразу после школы, без участия всякого рода "репетиторов". Мы говорили "Мастерская", имея в виду Вулидж, таким тоном, словно были совладельцами этого заведения. А Сандхерст мы держали про запас, для личных нужд; и когда выпускники возвращались из дальних краёв, они говорили нам, что Индия - это всего лишь наша школа, только разбросанная по большим просторам.

Постоянно идущая подготовка к экзаменам оставляла нам мало свободного времени (но мы находили его) для походов за прекрасными девонширскими яблоками, или для охоты с хорьками на кроликов на песчаных холмах у гольфовых полей; нам запретили салонные пистолеты, так как мальчики разбивались на партии, заряжали пистолеты мелкой дробью и устраивали дуэли, беззаботно пренебрегая защитой глаз.[8]

Можно было спускать друг друга со скал на прочной верёвке и вытаскивать птенцов ястреба и галок из гнёзд над морем, но и такое занятие не поощрялось. Однажды верёвка порвалась - или мальчики наверху устали держать её - и школьник упал на булыжники с высоты в тридцать футов. Но так как он действовал по собственной инициативе, дело не имело последствий - кроме наказания тех, кто страховал его.

Летом мы могли почти без ограничений купаться у Пеббл Риджа, заходя в воду с серых, окатанных морем валунов, покрывавших выпуклый четырёхмильный участок берега; мы научились вовремя седлать приходящую волну, вовремя сходить с этой волны и ждать следующей - чтобы вернуться обратно на берег.

Был и большой бассейн с морской водой, и все школьники обязаны были доказать там готовность к плаванью в открытом море, проплыв, по меньшей мере, четверть мили; и все факультеты состязались в том, чтобы к концу летнего триместра все их мальчики могли так или иначе, но "сделать свою четверть"[9] - это было делом чести для факультета.

Лодки не могли чалиться у нашего берега; однажды на отмели Брантон разбился рыболовный баркас, и мы наблюдали за спасательной лодкой и работой ракетами; а как-то раз, когда мы выходили с молитвы, раздался крик о том, что идёт сельдь. Школьники ринулись на берег, как были, в воскресной одежде, и ловили рыбу зонтиками. Потом мы самолично готовили улов во всех комнатах и классах, пока не подняли такую вонь, что её могли учуять чуть ли ни в Эксетере.

Но главной игрой школы - не считая гольфа, в котором мог упражняться каждый, имевший терпение, - был футбол. В крикет и футбол обязывали играть всех. Это значило, что за исключением тех, кто мог предъявить справку от врача о физической немощности и неспособности к обороне воротец или схваткам за мяч,[10] все должны были отыграть положенное количество дней в каждом игровом сезоне. И если тебе случилось отвлечься на что-то другое - мы называли это "увиливать" - ты мог не сомневаться в том, что тем же вечером, по заведённому порядку, получишь три удара ясеневой палкой от Распорядителя Игр. Хороший игрок, разумеется, мог получить освобождение от игры по любому весомому поводу, но правило наказания замечательно действовало на жирных и ленивых. Единственная несправедливость крылась в том, что учитель мог обременить школьника штрафным заданием, выбрав час предъявления так, чтобы парень не смог выйти на игру, то есть с поркой вдобавок к штрафу. Но Директор постоянно говорил нам о том, что в мире вообще мало справедливости, так что нам лучше привыкнуть к этому смолоду.

Достаточно странно то, что школа не отзывалась на попытки устроить строевые занятия с винтовками, чтобы затем учредить волонтёрский корпус. Мы безропотно принимали порки за уклонение от таких занятий, усматривая в них "игру в солдатики", а парни, готовящиеся к армейской службе, склонны обращать на это особое внимание[11].

Мы были слабы в крикете, но наша футбольная команда (Регби Юнион) в пору лучшего состава топтала всех в графстве, от Бланделла - мы всегда уважали Бланделл за то, что там учился "Великий Джон Рид"[12] - до Эксетера с его взрослой командой. Так мы, обученные совместной игре, однажды оттеснили их по ноябрьской грязи к собственным воротам, пронесли мяч и приземлили его, и долгие вопли "Шкооола! Шкооола!" можно было услышать и в самом Эплдоре.

Когда неприятель не приезжали к нам, наша команда приезжала к неприятелю, и, если побеждала, возвращалась поздним вечером на трёхконной повозке, распевая:

Так принято в нашей армии,

На кораблях - повсеместно

Так принято в частных школах,

И это общеизвестно!

Школьники вывешивались из окон спален, размахивали полотенцами и дружно, хором, кричали "Гип-гип ура!", а команда-победительница чванно шла по спальням, демонстрируя побитые до синевы голени; младшим дозволялось носить им губки и горячую воду.

Весь мир едва ли мог предложить нечто достаточной ценности в обмен на место в Первой Команде, с её чёрным трико, белыми - снежно белыми - бриджами; и вельветовой ермолкой с золотой кистью - мы нарочно оставляли эту шапку под дождём, а время от времени даже топтали ногами, дабы придать ей потрёпанный вид и казаться ветераном Первой Команды...

Другим знаком отличия Первой Команды - счастливчикам удавалось носить его весь трудный сезон - было, так называемое, "тавро от фуфайки": драная красная полоса на ухе и челюсти, с обеих сторон, там, где кожа трётся о грубое джерси в упорной борьбе многих схваток. Нас учили опускать головы, выстраиваться клином и давить: именно в таком строю Первая выстояла против команды тренированных спортсменов, и схватка шла - по часам - двадцать две минуты. Но мы, в конце концов, пронесли мяч.[13]

В конце зимнего триместра, после побед над всеми футбольными соперниками, в преддверии рождественских каникул, школа обращалась к ежегодным театральным постановкам - фарс и полноценная трёхактовая пьеса. Иногда мы ставили "Соперников" Шеридана, иногда пытались играть Шекспира, но фарсы неизбежно пользовались лучшей популярностью.

Зимний триместр завершался исполнением школьной саги "Да здравствует компания!": школьник, из старших, распевал историю двенадцати прошедших школьных месяцев. Песня была очень длинной и очень трудной в сочинении, хотя все поэты всех классов и трудились над ней неделями; а школьный хор старался изо всех сил.

В последнее воскресенье триместра церковная служба заканчивалась гимном: "Вперёд, Христовы воины". Тогда мы не понимали смысла, да и не старались понять; мы просто стояли и пели, стараясь перекрыть орган. В повести миссис Эвинг "История короткой жизни" в гимне о "перетягивании каната" был основной, ударный куплет[14] - и у нас был свой такой куплет:

Веровать, учиться

И добро творить -

В этом мы едины,

Нас не разделить!

Затем орган издавал ураган радостных звуков, стараясь привести нас к порядку перед повтором куплета. Позже, встречая наших выпускников по всему миру, мы стали куда лучше понимать значение слов этого гимна.

Но это было особое изъявление чувств, а в прочем мы не отличались благочестием. Был среди нас мальчик, рассказывающий всякие истории по ночам в спальне, а когда его собственный запас иссяк, он обратился к книге под названием "Эрик, или мало-помалу"[15], трактуя её, как комическую литературу, и читая из неё, пока не гасили газовый свет[16]. Ребята от души хохотали, и даже пытались внести некоторые, избранные истории на заседание Читательского Общества. Начальство пресекло инициативу, потому что она шла против дисциплины.

В ближайшей окрестности не было таверн, только распивочные, где продавали сидр; а нефильтрованный девонширский сидр годится для питья лишь после долгой и очень напряжённой игры в "гонку за зайцем"[17]. Во всякий школьный год мы видели особей женского пола лишь мельком, и, определённо, никогда с ними не разговаривали; все наши преподаватели ходили в холостяках. Позднее, возникла небольшая колония матерей, приехавших пожить у школы, но сыновья их стали приходящими учениками: они не могли делать одного, им запрещалось другое, они уделяли слишком много внимания повседневной одежде, уходили на чай и всё такое прочее - что - как бы ни говорили современные люди - не помогает парням в работе.

Наши учителя, к нашей выгоде, не сентиментальничали с нами. Они не называли нас "Дикки" или "Джонни" или "Томми", но - Смит или Томпсон; и - когда мы в самом деле были виноваты, нас били, всерьёз и больно; нам устраивали нешуточную порку всамделишными палками до искренних рыданий. Никто и не думал, что такое обхождение обращает нас в звероподобное бесчувственное состояние, но всякий вздыхал с облегчением, когда напасть заканчивалась.

Палка, в особенности когда бьют с оттяжкой, жалит, как шершень; но это целительное средство против некоторых проступков; удар-другой, отпущенные без жестокости, но как напоминание, могут исправить и предотвратить на будущее дурное произношение и невнимательность куда успешнее, чем любая порция увещеваний.

И был среди нас один ученик, который видел алогичную тайну в произношении каждого латинского слова, и попытался уйти от очередного наказания, предположив, что преуспел бы получше, когда бы латинские стихи писались в рифму, как и положено честным стихам. Ему дали на размышление один день, чтобы он, подумав, отрёкся от заблуждения; он понял, что встал перед некоторым вызовом, переложил "Donec gratus eram" на чистый девонширский диалект, в рифму, и предложил эту работу, как свой вклад в изучение Горация.

Его простили; и учитель дал ему доступ в большую библиотеку; а там были стихи и проза сверх всяких его желаний; но он, после этого, совсем забросил изучение латинских стихов и сам занялся стихосложением. Он открыл для себя английских поэтов - от Чосера до Мэтью Арнольда, а также книгу "Воображаемые диалоги"[18] - он мало что понял, но метод имитации речей ему понравился. Итак, он занялся пародиями и был препровождён к Директору, а тот сказал, что лучше бы ему выучить русский - и сам Директор присмотрит за этим - поскольку, когда его в будущем сошлют в Сибирь за высмеивание властей, нужно будет уметь хоть как-то объясниться[19].

И школьника пустили в другую библиотеку: современные английские драматурги; сотни старых пьес; толстые коричневые тома записок путешественников, написанные языком, подобным колокольному звону. И Директор иногда рассказывал ему о нравах и обычаях России; а иногда - о своих университетских годах, когда с ним учились некоторые юноши, ставшие впоследствии великими людьми - но тогда они были молоды, и среди них был молодой Директор[20], и они писали замечательные вещи в университетские журналы[21].

И всё это было прекрасно - и давалось почти даром, всего лишь за плату в размере постоянного исполнения штрафных заданий за пренебрежение алгеброй и всякой математикой.

Школа учредила Общество Природоведения или Естественной Истории: его члены занимались ловлей птиц и сбором растений Северного Девоншира, докладывали о появлении первоцветов, прилёте птах и всяких свежих открытиях в учёные сообщества Лондона: к Обществу, само собой, примкнули школьники с врождённым инстинктом браконьера.

Некоторые из нас прикрывали членством в Обществе кражу яблок, фазаньих яиц и гусиных яиц у местных фермеров и в поместных владениях джентльменов, но были изгнаны с позором, а после отпускали в адрес Общества ядовитые остроты. Так или иначе, но некоторые из нас получили тогда первое впечатление об огнестрельном оружии - когда разъярённые сторожа палили в нас зарядом соли, жалящим словно пчелиный рой[22].

Но делом, возбудившим в нас куда сильнейшие чувства, стала школьная газета. Три мальчика, бок о бок росших в школе в течение четырёх лет, союзники во всех делах, загорелись этой идеей, как только заслужили почётное право на собственную комнату с запирающейся дверью. Двое говорили третьему о чём писать, и несли охрану от вторжения на лестничной площадке.

Это была настоящая, типографская газета в восемь страниц[23]; наборщик, поначалу, халтурил в работе с литерами, а Редактор тем более пренебрегал вычиткой материала - мир не знал столь же безответственных наборщиков и редакторов. Даже печатной машине - она работала на газу - было так стыдно работать с их материалом, что она, однажды, провалилась сквозь пол и, продолжая яростно работать, разбилась, упав в подвал.

В выпусках газеты не было никакого порядка - она могла выйти в любой день любого месяца - но каждый выпуск непременно влёк за собою неприятности, поскольку Редактор сразу же понял, как приятно, хорошо и почётно - и как замечательно это выглядит в газете - издеваться над людьми посредством печатного станка.

Например, однажды, между фагами, приписанными к комнатам старших, возникла некоторая ссора, и Редактор дал живое изображение жизни младших классов - классов, откуда набирали "комнатных" фагов - их манеры и привычки, способы приготовления в пищу полуощипанных воробьёв и недовыпотрошенных дроздов на газовых горелках на шампурах из ржавых перьев, их усердие в изготовлении тернового джема в аптечной посуде. В статье всё было правдой, но младшим классам была чужда правда - равно, как и литература.

Писать исследование о целом сословии куда опаснее личных дискуссий с глазу на глаз; но, если оставить в стороне ту подробность, что мальчишки станут швырять в несносного наблюдателя книжками и чернильницами, между поведением взрослых и детей не останется почти никакой разницы.

В те дни Редактор ещё не знал этого; поэтому когда комната под комнатой Редактора стала бросать угли под ноги Редактору и разносить дверные панели - поскольку в последнем параграфе статьи упоминались личности - редакция - никогда и ни у кого не было столь верных и боевых редакционных сотрудников - стала жарить на сковородке ломти жирного бекона до тех пор, пока ломти не выделили полудюймовый слой жира, а потом мы спустили жирные комья на верёвочках, и они раскачиваясь словно маятники, испятнали окно низлежащей комнаты.

А когда обитатели нижней комнаты - и снова, нигде и никогда не бывало публики, столь несимпатичной, как в той нижней комнате - высунулись посмотреть, что за морозные узоры возникли на их оконном стекле? - редакционный персонал опорожнил им на головы сковороду с горячим жиром, и их волосы много дней стояли торчком и ещё дольше имели засаленный вид[24].

Парень, предложивший этот боевой приём, в те дни зачитывался - мало что понимая - некоторым подобием журнала под названием "Форс Клавигера",[25] - совсем не детским чтением - и когда нижняя комната соскребла несколько сала с волос и стала бить суковатыми палками по запертой двери, этот парень зачитывал им речитативом из "Форса", на манер боевой песни, показывая тем, что разум его отвергает второстепенные докуки. Он был человек экстраординарный: единственный ученик в школе, воистину презиравший наших педагогов. В его холодном высокомерии не было ничего напускного. Он искренне презирал их; и при угрозах, обращавших всех нас в трепет, лишь немного склонял голову на сторону и осматривал учителя, словно тот был образцом из кунсткамеры[26].

Беда была в том, что его союзники вынуждены были разделять с ним и наказания, ибо они жили так, как мечтают, во благо каждого, устроить жизнь коммунисты и социалисты. Они были способны на всё скверное в пределах своей дерзости, но их имущество было общим до последней нитки. И когда "комната" осталась без денег, они выбрали самую респектабельную одежду из имущества Синдиката, оставив прежнему носителю один воскресный и один повседневный комплект, а остальное продали в Байдфорде. Потом, во время следующего кризиса, комната сочла, что одному из них теперь непорядочно иметь часы: они были отняты силой, заложены и уже не вернулись.

Ну а затем Синдикат стал купаться в деньгах: одна лондонская газета, не понимая, с кем имеет дело, опубликовала несколько стихотворений одного из мальчиков и уплатила за них целую гинею, и комната пировала: шоколад, сгущённое молоко, сардины, топлёные сливки - и провозгласила поэзию куда лучшим делом, нежели считали прежде.

И жили они очень счастливо до тех пор, пока всех троих не предупредили со всей серьёзностью о том, что они должны честно трудиться, покончить с самодеятельными представлениями "Алладина"; и со всякими либретто комических опер, что ходят в списках и добавляют седины деканам.

Потом они все благополучно повзрослели: один поступил в армию, второй - ирландец - стал инженером, а третий нашёл себе место в ежедневной газете, на другом конце света от Пеббл Риджа и морского берега. Перед расставанием, трое поклялись в вечной дружбе; время от времени они встречают в Индии ребят своего выпуска множащих славу старой Школы.

Бывшие мальчики разъехались по всему свету, каждому достался свой градус восточной или западной долготы, как прежде их отцам, они делают ту же работу; и забавно примечать, как мало, по сравнению с тем какими они были в шестнадцать - семнадцать лет, меняется характер человека.

Наш генерал, главнокомандующий в комнате, тот, кто предложил продать одежду, никогда не терял головы, даже когда он сотоварищи оказались окружены врагом - школьным Сержантом - далеко за предписанными границами прогулок, под изгородью, где троица училась курить. Генерала тошнило и качало, но он принял вызов, взял на себя командование, провёл тактическое движение по высохшим канавам и ползком, под прикрытием высоких трав, обогнув фланг врага, вывел всех своих людей - всех троих - в безопасное место без единой потери.

Немного позднее, он, субалтерн в Индии, получил укус бешеной собаки, поехал на лечение во Францию к Пастеру; вернулся в самый разгар жаркого сезона, и оказался практически единственным командиром шести сотен солдат: его сержант умер, а заведующий делами клерк бежал, оставив книги подразделения в полнейшем беспорядке. Потом нам случилось встретиться, и он рассказал мне об этом с тем же счастливым лицом, как тогда - когда, крадучись вёл нас по тропкам с определённой перспективой грандиозной взбучки при поимке.

Вспомню и других, уехавших заграницу со своими полками: когда им случалось попасть в опасное положение, они вели себя так же, как действовали на футбольном поле.

Парень, умевший накрывать в прыжке мяч, и катиться, катиться с ним по земле - он был крупный, толстый, и не мог толком бегать - накрыл в прыжке бирманского дакойта, захваченного врасплох за собственным частоколом; но не учёл, что успел изрядно раздобреть со школьных дней, так что, когда он скатился с жертвы, тщедушный дакойт был уже непререкаемо мёртв.

Был между нами парень, который молил о прощении всякий раз, когда его наказывали, уверяя, что сам лишь следовал чужому дурному совету. Он стал мужчиной; оказался в одной мелкой передряге, и мы - кто знали его - могли бы в точности предугадать всё, что он скажет в оправдание своему командиру, когда тот станет отчитывать его. Так и вышло, слово в слово: он хныкал так же, как делал это в школе. Тем не менее, его излечили, послав в маленькую экспедицию, где ему пришлось командовать в одиночку, безо всяких советов, при полной ответственности - в том числе и за жизни своих пятидесяти солдат.

Расскажу о лучшем среди всех этих ребят - он мог бы добиться любого положения, но был ранен в бедро, когда вёл солдат по крепостной рампе. И сказал только: "Отнесите меня под дерево и примите командование"; и когда его люди вернулись, он уже умер.

Давно, очень давно, когда некто выстрелил на улице в королеву Викторию, мы опубликовали в школьной газете стихотворение на злобу дня, завершающееся такими строками:

У нас особенная школа -

Здесь нас готовят к жизни важной:

Поднявшись по монаршей воле

Бить неприятеля отважно.

И чувства наши неподдельны -

Пусть рифмы грубы, скуден слог:

Викторию - её дал Бог -

Мы чтим и любим беспредельно!

Мы памятуем об отцах

Служивших в Индии, в Восстанье.

Терпевших в русских холодах:

У нас их меч - по завещанью.

Мы вскормлены служить тебе

Везде - в войсках или на флоте

Где флаг наш взвился - мы в борьбе,

В имперской праведной работе.

Ещё раз - здравия тебе

От преданных, из отдаленья,

И знай - лишь призовёшь к борьбе -

Мы здесь - без страха и сомненья.[27]

Что же, в мире найдётся несколько мест, где засвидетельствуют то, как Школа выполнила это обещание.


[1] Персонаж известного в то время (издан в 1855) приключенческого романа Чарльза Кингсли "Вперёд, на Запад!" ("Westward Ho!").

[2] Эпизод из вышеупомянутого романа Кингсли.

[3] "Burrows" - можно переводить, как "Пустошь", "Норы", "Холмы". Всё будет верным, попадая в контекст того или иного описания этой местности.

[4] Рассказ "Дуэль" из "Сталки".

[5] "Объединённые идолопоклонники": Киплинг, "Сталки".

[6] Северо-западное восстание. Небольшая смута из-за прав индейцев и франкоговорящих метисов (1885) из-за межевания и раздачи земель правительством Канады.

[7] "Как была сорвана внеурочная подготовка": Киплинг, "Сталки".

[8] "Дуэль": Киплинг, "Сталки".

[9] Грубо говоря, проплыть 1 километр. Если любительским брассом - минут 45-50.

[10] Речь идёт о регби или регби-футболе.

[11] "Флаг Отечества", Киплинг, "Сталки".

[12] Литературный герой из: "Лорна Дун: Эксмурский роман" Р. Блэкмора, 1869 год.

[13] Здесь стоит иметь в виду, что сам Киплинг пользовался освобождением от регби и крикета по причине слабого зрения...

[14] В этой повести "Перетягиванием каната" называют гимн "Сын божий идёт воевать", так как военные - а рассказ идёт частью от имени больного мальчика, побывавшего на празднике в военном лагере - пели его, занимаясь перетягиванием каната.

[15] Нравоучительная книга о школьниках (1858 г.) авторства Ф.В.Фарарра, священника, написанная им во время работы преподавателем в Хэрроу. Предмет высмеивания Сталки и его компании.

[16] "Творцы иллюзий": Киплинг, "Сталки".

[17] "Заяц" убегает от "гончих" разбрасывая за собой бумажки, а "гончие" должны по этому следу поймать "зайца" прежде, чем он добежит до "норы". Игра идёт на просторах пересечённой местности, "заяц" стартует с гандикапом, бумажки разносит ветер - игра трудная, многочасовая.

[18] Уолтер Лэндор. Воображаемые диалоги с покойными героями древности об острых вопросах современности. 1824-1829 гг.

[19] Прайс - директор колледжа в годы учения Киплинга - выведенный в "Сталки", как "пруссак Бейтс", провёл несколько лет в России, был учителем сына какого-то российского вельможи, потом вернулся в Англию. Бересфорд (МакТурк) в мемуарах "Школьные годы с Киплингом пишет, что прозвище "пруссак Бейтс" появилось, как искажение первоначального "русский (русак) Бейтс". Вижу тут ещё и влияние мастерского владения палкой.

[20] Молодой Прайс входил в общество тех, кто впоследствии стал Прерафаэлитами.

[21] "Последний триместр": Киплинг, "Сталки". То же в "Распространении знаний".

[22] "Западня": Киплинг, "Сталки".

[23] "Последний триместр".

[24] "Дуэль": Киплинг, "Сталки". Поражаюсь, как у них с голов не слезла обожённая кожа вместе с волосами? То были времена Титанов.

[25] Серия брошюр Джона Рёскина к британским рабочим о моральных аспектах человеческого труда.

[26] "Западня": Киплинг, "Сталки". МакТурк.

[27] Читатели простят мне этот перевод школьного стихотворения Киплинга "Ave, Imperatrix". Стихотворение рвотное - перевод глумливый и поганый. По мощам и елей.