# Из книги "Воспоминания Сталки" генерал-майора Лайонела Данстервиля

Аноним Сталки

Из книги "Воспоминания Сталки" генерал-майора Лайонела Данстервиля. "Stalky's Reminiscences". Major-General L.C. Dunsterville. Второе издание, 1928г. Изд. Jonathan Cape, London. Прим. перев.: здесь отобраны только воспоминания Лайонела Данстервиля - Сталки - о его школьных годах в компании с Жуком (Редьярд Киплинг) и МакТурком (Джордж Бересфорд) - Crusoe.

Из книги "Воспоминания Сталки" генерал-майора Лайонела Данстервиля.


Сталки (Л.Данстервиль)

"Stalky's Reminiscences". Major-General L.C. Dunsterville. Второе издание, 1928г. Изд. Jonathan Cape, London.

Перевод Crusoe, 2025.

Прим. перев.: здесь отобраны только воспоминания Лайонела Данстервиля - Сталки - о его школьных годах в компании с Жуком (Редьярд Киплинг) и МакТурком (Джордж Бересфорд) - Crusoe.

Глава I. Детство.

....

Меня послали в школу - Юнайтед Сервис Колледж, Вествард Хо![1], Северный Девоншир - в зимнем триместре 1875 года.

Школа начала работу в 1872 году, как кооперативное предприятие по замыслу старых генералов и адмиралов, понявших - как и многие военные в отставке - то, что им не по карману высокая - даже в те дни - стоимость обучения в частной школе.

Они не могли дать много на устройство школьных зданий со своими весьма ограниченными средствами, и вполне удовлетворились, обнаружив, что посильный предмет сделки готов для них на морском берегу Северного Девоншира.

Окрестности Вествард Хо! издавна пользовались известностью отличного места для гольфа, и некоторая фирма решила устроить там модный морской курорт с дополнительным развлечением на прекрасных гольфовых полях. Построили волнолом, купальный бассейн, гостиницы и ряды домов, но гости не приезжали, и всё это пошло на продажу.

Основатели школы купили длинный ряд зданий у подножия высот, обращённых к морю. Строения приспособили под спальни, классы, квартиры учителей; связали длинным коридором, чтобы учителя и школьники могли в плохую погоду переходить из класса в класс и - в такие же непогожие дни - стать для мальчиков временными игровыми площадками. Зал для физических упражнений и часовню построили на северной оконечности линии корпусов; пять кортов - на южной. Так, при очень небольших затратах времени и денег, появилась наша школа.

Наши здания выглядели по-нищенски в сравнении с любой популярной частной школой, но мы, в большинстве, никогда не видели никакой другой школы, так что в наших душах не было чувства зависти. Само же место оказалось превосходным: нетронутая природа, прекрасный воздух, удалённость от больших городов и домогательств родителей.

Ближайшим от нас городом был Байдфорд - разумеется, "вне разрешённых границ", что только добавляло к его желанности. Мой отец входил в число основателей; мне было уготовано идти в школу в возрасте десяти лет.

Если говорить о персонале и школьниках моего времени, то, должен сказать, что первые отличались незаурядными талантами, а вторые оказались необычным набором неотёсанных юнцов - все, за очень малым исключением - сыновья армейских и флотских офицеров. Киплинг был одним из исключений, родители мудро выбрали ему школу, сообразовавшись с достоинствами Директора - Кормеля Прайса. Он был выдающийся и одарённый человек, и экстраординарный успех первых лет новой школы всецело его заслуга.

Мальчикам свойственно смотреть на учителей, как на некоторое братство, собравшееся вместе для более или менее успешного дерзания учить - скорее, даже, укоренять любовь к учению в молодых разумах. И лишь с жизненным опытом мы начинаем понимать, что их "команда" на самом деле - сборная, "с бору по сосенке", и я вижу теперь, что так и было в Вествард Хо. Директор сумел запустить школу, но его дальнейшая неудача стала предопределена тем, что такой "командой" педагогов невозможно управлять[2].

И ныне, оборачиваясь к тем дням с должного расстояния моих старых лет, я вижу, что он взялся за невыполнимую задачу.

Управлять двумястами необузданными юнцами стало простым делом для него - харизматичной персоны с отменной интуицией. Но контроль над столь разными характерами, как Крофтс, Уиллис, Кемпбелл, Пух, Аслам, Грин, Стивенс, Эванс, Боде и прочими - упомяну и мсье Жако и Марнера, учителей французского, один сменил другого - вне возможностей смертного.

Из всех педагогов хуже всего подчинялся контролю Крофтс[3] - он был не из тех, кто чутки и восприимчивы ко мнению других, о чём бы ни шла речь. Он, несомненно, имел большое, необычное дарование не простого учителя, но наставника, но отличался раздражительностью, и производил на нас впечатление человека, не любящего мальчиков - верное, осмелюсь сказать, впечатление - но, когда кто-то испытывает такие чувства, желательно скрывать их перед школьниками.

Сильный, атлетический сложенный, отличный пловец, он утонул в море через несколько лет после того, как колледж перевели из Северного Девоншира в Харпенден.

Уиллис[4], школьный священник, добродушный здоровяк, популярный среди учителей и школьников, отличался редким здравомыслием, позволявшим ему мирить многие ссоры дружеским посредничеством или вежливым советом. До него капелланом состоял Кемпбелл, человек очень вспыльчивый, тщащийся управлять при помощи запугивания - бесперспективный способ работы с мальчиками. Лицо его всегда выражало злобу - я не могу припомнить его иным - и не могу припомнить его без палки для битья в руке.

Пух[5]: высокий, сильный, "массивный" человек с очень большими ногами и очень мягкосердечный. Он мог бы стать отличным деканом, когда бы не его постоянная привычка шататься и высматривать - а это ненавистно любому мальчишке - и при такой привычке ему можно было с лёгкостью устроить каверзу.

Киплинг, Бересфорд и я состояли в его факультете, под его опекой, наслаждаясь сопутствующими выгодами, но я не уверен, что и он наслаждался возможностью пестовать нас в наши юные годы.

Об Асламе я помню мало, только то, что он был единственный женатый человек среди учителей, и его добрая жена отводила от него неприятности.

Грин, декан, носил густую чёрную бороду и это помогало ему поддерживать порядок. Он был склонен рявкать на нас, за что заслужил кличку "Пёс".

Стивенс, пастор, был добрым и сердечным человеком, снискавшим популярность среди школьников, и, думаю, также среди учителей.

Эванса звали "Панч"[6] за выдающийся крупный и кривой нос, он более памятен мне как основатель и руководитель "Клополовов" или Общества Природоведения. Иногда он выказывал чрезмерный энтузиазм к своему Обществу, но понимал нас, и я не думаю, что кто-то из школьников сохранил недобрые воспоминания об его обращении с нами - пусть даже иной раз и с привлечением палки. Вторым его увлечением была сцена и он, как хороший актёр, завоевал нашу признательность выступлениями во многих комических пьесах.

Боде - позднее он принял сан - остался единственным ныне живущим из всех наших преподавателей; он и теперь в упряжке в Хейвадс-Хит. Я признателен ему за ранние уроки пения - его хобби, как я припоминаю. По должности он никак не был учителем пения, но, как бы то ни было, я вспоминаю, как он уговаривает меня петь, размахивая дирижёрской палочкой.

Я, с некоторой неуверенностью, дал здесь описание отдельных черт характеров учителей, из которых составился педагогический персонал старой школы в дни моей молодости главным образом для того, чтобы лучше означить трудности, вставшие перед Кормелем Прайсом, но, полагаю, главной его трудностью стало всё же отсутствие традиций - основы всякого управления. У нас не было традиций, каждый учитель принёс с собой фрагменты традиций иных школ, и Директор встал перед почти безнадёжной задачей: что касается нас, 200 мальчиков, мы были столь же разношёрстной компанией, не ведавшей школьных обыкновений.

Второй трудностью, скорее всего, стал приём без разбора. При открытии новой школы первостепенную важность получают финансовые соображения, и основной способ удовлетворить им - заполнить школу до пределов вместимости. При таких обстоятельствах, при отсутствии "листа ожидания", отбор при приёме едва ли возможен.

И среди нас оказались многие весьма тяжёлого нрава. Директор пришёл к нам из Эйлсбери, и привёл с собой небольшое ядро будущих учеников. Большинство остальных были столь же невинными существами, как я - детьми неимущих офицеров. Но, как и должно было произойти, значительную долю в приёме составили мальчики, которых не захотел никто другой; и возможно, что стольких же - используя эвфемизм "отклонены" - отвергли во всех иных школах, где они попытались учиться.

Я говорю об этом, поскольку великое множество людей прочли, с большим интересом, неподражаемый труд Киплинга "Сталки с его компанией" и категорически высказались в том смысле, что не понимают, как "такое могло вообще иметь место".

Вскоре после публикации этой книги, я стал часто видеть письма старых выпускников разных частных школ - их публиковали газеты - сообщавших всему миру о том, что их школы не имели ничего общего с описанной. Разумеется, не имели.

И вышесказанное поможет понять, отчего это так.

"Сталки и компания" - художественная литература, а не исторические хроники. Сам Сталки вовсе не был так умён, как изображён в книге, там не нашлось места для многих случаев, когда он попадал впросак. Но это не образ индивидуальной личности - хотя характер его, наверное, и списан с реального человека - он медиум, проводник одного из господствовавших в этой совсем не типичной школе проявлений человеческого духа.

Я поступил в школу около 1875 года под присвоенным номером 10. Я получил его не в дату поступления, а раньше - меня внесли в списки в дни учреждения школы.

Киплинг присоединился к нам через несколько лет - не скажу точно, когда, но всякий может сделать предположения из того факта, что он получил номер 264. В трудные предшествующие годы я, без его разумного руководства, прошёл путь от наивного простака до изощрённого хитреца, и, к тому времени, как он и Бересфорд стали делить со мной комнату, стал чем-то вроде упаковки китайских фейерверков, к которой он, богатый умом человек, с готовностью поднёс факел.

Бересфорд добавил к нашей комбинации способность удивительной рассудительности, присущей взрослому человеку, соединённую со злокозненной изобретательностью. Обыгрывать преподавателей в долгой схватке на практике нелегко, и, мы обязаны большей частью наших побед его хладнокровному лукавству.

Наши дальнейшие жизненные пути служат подтверждением огромного различия наших натур, но это различие сделало наш юношеский союз тем более опасным. То, в чём ошибался один, ухватывал другой, и мы, действительно, стали тем трио, которое было очень трудно обуздать.

Я и Бересфорд вложили в дело наши неплохие мозги, но Киплинг дал нам куда больше своих ясных рассуждений - он привнёс свой богатейший запас знаний: усвоенных и интуитивных.

Наши ранние эскапады шли в границах чистого буффонства, но очень скоро мы поднялись до возвышенной сферы коварных заговоров, требующих приложения интеллекта, и суть каждой интриги была в том, что нашим противникам было попросту нечем ответить.

В кульминации каждой из таких затей сцену выходили неуловленные преступники, угоднически изображавшие оскорблённую невинность.

В школе - вопреки многим недостаткам - господствовал великолепный дух, и - когда приходилось бороться с окружающим нас миром - преподавателей и школьников объединяло сильнейшее чувство взаимной лояльности.

И, в завершение, скажу: Вествард Хо! была замечательно "чистой" школой во всех смыслах этого слова[7].

Глава II. Школьные годы.

Теперь мне придётся рассказать о первом годе школьной жизни, весьма непростом периоде для любого мальчика, но в особенности для меня, по личным моим обстоятельствам.

Начнём с того, что я оказался одним из самых младших в школе. Были в приёме несколько школьников немного старше, но большинство пришли в обычном для частных школ возрасте, в четырнадцать лет. В то время при колледжах не было подготовительных классов, и мой батюшка обеспокоился тем, как бы поскорее отослать меня в любую школу, с хорошим присмотром и надсмотром: и я вступил в жизненные битвы - в буквальном смысле - в нежном возрасте десяти лет.

Всего нас было около двухсот человек, и, как я уже упоминал, среди старших оказались несколько, кто начали где-то ещё, но пришли к нам, поскольку предыдущие наставники сочли их совсем нежелательными персонами.

Я ничего не знал о тонкостях этикета обыкновенного для всех школьников. Я не был совсем уж "невинным дитятей", но не получил никакого мужского воспитания, явившись прямо из условий снисходительного попечительства моей опекунши и сестёр.

Надеюсь, что данное при крещении имя теперь не табу. Мне приходилось слышать, как современные школьники обращаются друг к другу по личным именам. Но в Вествард Хо! мы хранили наши имена в строгом секрете.

То, как я проигнорировал это правило, вкупе с моей пухлой физиономией стало главной причиной первых скорбей.

Мои первые воспоминания о событиях того дня - мокрого, холодного, пасмурного дня приезда - начинаются с момента, когда я вошёл в школьный коридор. Подробности путешествия из Лондона в место назначения выветрились из памяти. Я словно бы упал с небес в воющий пандемониум.

Новый мальчик всегда вызывает некоторое любопытство, и меня быстро окружили группа ребят, вопрошавших: как тебя зовут? И я откликнулся, сказав "Лайонел".

Ответ встретили искренними рукоплесканиями и потоком насмешек. Я ничего не понимал. И когда меня снова спросили, я так же ответил "Лайонел", и это показалось компании столь же беспредельно забавным, как и предыдущий ответ.

Здесь я быстро понял, что дело не во внезапно возникшей популярности, а в том, что я стал объектом издёвок, и разум подсказал мне, что, возможно, лучше бы сказать фамилию.

Так я и сказал вновь присоединившимся к быстро растущей толпе: они снова спросили: "Так как же тебя зовут?", и я ответил "Данстервиль". Но получил лишь подзатыльник и снова услышал: "Так как же тебя зовут, ты, жирная мелкая тварь?" И подзатыльники шли с нарастающей силой, пока, наконец, я снова не произнёс смешное "Лайонел", на что мой собеседник вышиб меня пинком, освободив место для столь же благожелательного знакомства со следующим.

После нескольких дней такого же обращения я возненавидел само имя "Лайонел".

За первые два или три года моей школьной жизни я, естественно, обзавёлся хорошими друзьями; их дружба уравновешивала жестокости иной стороны жизни. Думаю, никого из тех, моих ранних товарищей, уже нету в живых.

Я, без оговорок, жил среди жестокостей; вокруг свирепствовала травля. Издевательства коренились в особенностях такой школы, как наша, и, хотя Директор знал обо всём и, всеми силами, старался покончить с хулиганством, травля младших умерилась до некоторого приемлемого уровня лишь через много лет.

Я был самым младшим в школе и лёгкой добычей; возможно, что именно жизнь в постоянной тревоге в течение этих мучительных лет и воспитала во мне хитрость и изобретательность.

Вдобавок к постоянным атрибутам травли - затрещинам и пинкам - я немало страдал от учительских тростей и ясеневых палок префектов. Должно быть, я всё время ходил в синяках.

Такие слова всегда звучат устрашающе. Свидетели в суде говорят о кровоподтёках жертвы, слушатели пускают слезу.

Но истина в том, что синяк появляется после любого, даже слабого удара. Трость, как бы легко ей ни ударили, всегда оставляет кровоподтёк. Это никак не говорит о силе удара. И, не считая пары истинных жестокостей, уверен, что удары, полученные мною при издевательствах или в законных наказаниях, были вполне безвредными. Они, определённо, не вредили здоровью и шли мне на пользу.

Я обращал мало внимания на, собственно, пинки и затрещины, но страдал от моральных последствий. Подобно травимому зверю я должен был постоянно держать настороже все чувства, чтобы уйти от западён охотника - неплохая тренировка, по сути своей, но нестойкий характер может не выдержать постоянного напряжения. Рад сказать, что я оказался достаточно стоек, и, полагаю, получил пользу в таком обхождении.

Нет никакого практического смысла в расписывании подробностей разнообразных издёвок, но, ради интереса, можно дать один-два примера.

Например, старшие развлекались тем, что вывешивали младших из окна верхнего этажа, удерживая их за лодыжки. Это производило устрашающее впечатление, поскольку здания наши были пятиэтажными.

Другая весёлая забава называлась "повешением" и проходила с верхней лестничной площадки: наши лестницы шли вокруг пролёта - квадратного колодца - так что, перегнувшись через верхние перила, можно было глядеть вниз на пол первого этажа.

Осуждённого преступника - меня или другого - приводили на верхний этаж, ставили у перил и зачитывали смертный приговор. Затем ему завязывали глаза, и продевали подмышки верёвку со скользящим узлом. Для первого "сбрасывания" дозволялось несколько ослабить узел, чтобы казнимый испытал неприятный рывок. После всех приготовлений тебя сбрасывали в пространство, и, после первого рывка, когда верёвка выбирала слабину, медленно спускали вниз, к первому этажу. Там стоял помощник палача, он должен был оповестить Главного мастера заплечных дел наверху о том, когда можно будет отпустить верёвку.

Он на глазок определял, сколь сильный удар ты сможешь выдержать, затем давал сигнал; и казнимый падал на пол со звучным ударом. Однажды произошла ошибка в расчёте, мальчик сломал ногу; тогда открылись подробности этого невинного занятия и с того времени оно прекратилось. Жертва испытывала неприятные, но, в то же время, не болезненные ощущения: возможно, впрочем, что новички переживали некоторое расстройство нервов.

Все преступные безумцы непременно были в своё время детьми: отсюда мы можем заключить, что в любой достаточно большой группе детей окажется преступный безумец в состоянии личинки. Никакое иное предположение не объяснит тех форм травли, какие сопровождались настоящей болью.

Немногие среди нас насладились подобными видами истязаний, методы их были просты, и я ограничусь единственным примером этих изысканных форм жестокости. Ассистент прижимал твоё ухо к тонкому деревянному дверному полотну классной комнаты, и сообщал своему главному - истязателю - о том, что жертва приведена в должное положение. Последний держал в руке молоток, и наносил мощный удар по своей стороне дверного полотна.

Чувства жертвы можно сравнить с внезапным взрывом бомбы в голове; потом начиналась, но скоро проходила, головная боль.

Как удивительно устроены человеческие существа! Трудно вообразить что-то деликатнее барабанной перепонки, и мои собственные уши часто подвергались этому ужасному истязанию. Тем не менее, вплоть до сегодняшнего дня я сохранил необычайно острый слух.

Обучение плаванью не имеет ничего общего с травлей, так как проводится с добрыми намерениями, и это понятно всякому. Но оно оказалось столь же ужасным делом.

Использовались два метода. Первый, единственно узаконенный, состоял в следующем. Школьный сержант орудовал чем-то вроде рыболовной удочки с матерчатым поясом на конце лески. Пояс закрепляли на тебе, а потом сталкивали в воду шестифутовой глубины;[8] сержант немного поддерживал тебя, переносил на удочку часть твоего веса, и поощрял ласковыми советами.

Пока всё шло так, всё шло хорошо; но тут пришёл старый Кори, ответственный за бассейн, и начал разговоры с сержантом; а пока они обсуждали шансы грядущих скачек или подобные, всегда и всецело поглощающие человека темы, мне осталось только идти ко дну. Затем сержант, откликнувшись на необычные рывки удилища, обернулся, ухватил суть ситуации, выловил меня в полуутопленном состоянии и дождался, пока я извергну из себя один-два галлона поглощённой солёной воды.

Но когда сержанта не оказывалось у бассейна, за его дело любезно брались старшие парни, практиковавшие неортодоксальный метод.

Даже теперь мне приходится слышать теорию о том, что способность плавать - врождённая, и, если вы бросите дитя в глубокую воду, оно быстро станет плавать, повинуясь унаследованному инстинкту.

Старшие занялись практической проверкой этой теории.

Меня бросили в глубокое место и дозволили тонуть - один или два раза - поскольку были наслышаны о том, что человек всегда показывается на поверхности три раза, прежде чем утонуть окончательно; а потом устроили увлекательные соревнования по спасению утопающего. Так что меня, со временем, спасли, и, как прежде оставили извергать поглощённую солёную воду.

Я всё же и как-то научился хорошо плавать, но не думаю, что мне сильно помогли вышеописанные методы.

Нас очень хорошо кормили полезной едой, но мы были мальчишками, а значит - существами ненасытными и вечно голодными, и предпринимали всякие усилия (честные либо иные) для наполнения пустых желудков.

В наши дни одной из любимых тем газетных статей стал вопрос о питании школьников в частных школах.

Теперь родители беспокоятся о своих детях более, чем это стоило бы делать.

Когда средний размер семьи варьируется от шести до двенадцать человек, родительское попечение поневоле ослабевает, и детям лишь лучше от этого. Я не думаю, что мой отец знал или хотел знать хоть что-то о "витаминах". Диета из мяса, овощей, хлеба и масла была достаточно хороша для его сына, и я полагаю, что такой рацион с различными дополнениями, содержит всё необходимое для растущего мальчика и даже включает в себя новооткрытые "витамины".

По меркам тех времён, наш ужин можно было бы счесть роскошным. Ломти хлеба и куски сыра шли под обилие выдохшегося, но полезного пива. Мы поглощали всё это перед отходом ко сну, и я отлично спал после такого ужина.

Родители некоторых парней часто слали им небольшие деньги, так что они могли насыщаться у Кайта, в пришкольной кондитерской. Но я мало что получал таким путём, мои карманные деньги ограничивались шестью еженедельными пенсами - суммой, очень важной для меня.

Карманные деньги выдавал один из педагогов за обеденным столом. Предполагалось, что он имеет для этого должное количество шестипенсовиков, но иногда мелочи не хватало, и он мог передать двухшиллинговую монету старшему из четырёх мальчику, с наказом разменять и распределить между остальными тремя.

Это был наиглупейший метод из всех вообразимых, так как ставил старшего перед сильнейшим искушением. А старший, при котором я обыкновенно состоял, был из тех, кого и искушать-то не нужно. Так, я часто получал не шесть пенсов, а довольствовался двумя, или клубком бечёвки, или перочинным ножом с обеими сломанными лезвиями.

Отсюда я выучил два полезных урока. Первый: мне нужно честно зарабатывать деньги, чтобы ходить в кондитерскую. Второй: добывать из окружающего мира пропитание: избегая расходов и честно - но вообще, как получится.

Я зарабатывал различными способами, например мелкими разовыми услугами богатым школьникам за пенни или два. Одним воскресеньем я получил полкроны от богатого юноши, нырнув в бассейн в воскресном костюме с шапкой на голове. И я изготовил и продал много миниатюрных клюшек и мячей для гольфа - их использовали в популярной игре в мини-гольф на полу в классных комнатах. Клюшки были длиною в восемь дюймов, я делал их очень аккуратно.

Немного денег я выручил почти честным путём, собирая медные гвозди и куски медной обшивки в заводях на берегу для продажи в Байдфорде - там мне давали за них хорошую цену.

В Байдфорском заливе кораблекрушения нередки, моя медь была обломками рыбацких судов, разбившихся на отмели. Подозреваю, что по закону такие вещи принадлежат "Короне", но, чтобы найти их нужна изрядная сообразительность, и я уверен в том, что Корона никогда не сумела бы отыскать этой меди.

Едою, которую я добывал себе сам, были дрозды, картошка, репа, куриные яйца, яблоки; при хорошей удаче - кролик и в редких случаях каравай свежего хлеба.

За исключением хлеба всем этим снабжала меня щедрая Природа или те фермеры и куры, кто не присматривали за своим добром - при том, что я оказался рядом. Хлеб, увы, был настоящей кражей, но я так не считал. Ведь я брал хлеб школы, часть припасов, назначенных на наше потребление - но они выдавали его ломтями, а мне - после того, как я съедал эти ломти - нужна была ещё и целая буханка. И, уверяю вас, всё это требовало некоторых усилий.

Я должен был идти в запретные места и метаться от калитки к калитке, в то время как окрест, туда и сюда, постоянно сновали местные. В бегстве не было спасения, поскольку меня знали, и быть замеченным значило быть пойманным.

Убеждён, что никто из родителей, прочитавших написанное выше, не захочет снова писать директору школы, спрашивая: хватает ли еды их Катберту? Раз и навсегда: ему не хватает, и это определённо так. Весь мой опыт говорит о том, что ни один здоровый мальчик никогда не может насытиться. Когда я был мальчишкой, я, иногда, ел очень много - и никогда досыта.

Я не был тогда, и никогда не был обжорой; пухлая физиономия дана мне от природы и нисколько не говорит о безмерном аппетите. Вспоминаю, что среди нас были худющие мальчишки, кто ели больше моего, и слёзы катились по моей пухлой физиономии при виде живого скелета, пожиравшего вдвое против меня.

Проблема питания увлекает не только умы родителей с детьми-школьниками, но, зачастую, и заботливых матерей так же беспокоящихся о вполне взрослых сыновьях.

Во время Великой войны все подвиды "маменькиных сынков" вдруг оказались в рядах армии. Мать одного из таких парней написала мне, тогда командиру бригады, письмо с предложением: "лично" удостовериться в том, что её мальчику хватает еды.

У меня совсем не было для этого времени, поэтому я поручил начальнику штаба написать ей, посоветовав внимательно присмотреться к первой же встреченной группе британских солдат, и рассудить по их превосходному виду о том, хорошо или нет кормят в армии.

В перерывах между занятиями, играми и бегством от охотников я умудрялся много читать. Я, как и большинство мальчишек, предпочитал книжки со страшными вымыслами. Я искренне обязан авторам двух подобных, восхитительных книг за многие сладкие мечтания о любви и подвигах. Моим фаворитом стал Нед Келли, Грабитель в Железной Броне[9], с захватывающими ужасами в каждой главе. Следом идёт Джек Харквей[10]. Ещё я прочёл большую часть прекрасных историй Фенимора Купера о краснокожих индейцах и книги Капитана Марриета о морских приключениях. Ещё был автор Гюстав Эмар: он писал о приключениях и всяких вендеттах в Испании. Я почерпнул из его трудов богатый запас испанской божбы и ругательств, он до сих пор хранится в моей памяти.

Испания - одна из немногих стран, куда я до сих пор не имел случая наведаться. Надеюсь, что наступит день, когда я смогу испробовать мой словарь на местных жителях.

Около этого времени у меня вошло в привычку подписывать кровью письма, которые я посылал сёстрам.

Не уверен, что они стали этим впечатлены; добывать кровь из руки не очень приятно, да и писать такой жидкостью, как кровь, непросто: она очень быстро свёртывается и не течёт с пера - в общем, оно того не стоит.

А на второй или на третий год учёбы, в летний триместр я убежал из школы, чтобы отправиться в море.

Меня подвигли к этому множество соображений. Я очень люблю и всегда любил море. У меня не было никакого желания идти в солдаты, я хотел стать моряком, но со мной никогда и никто не советовался.

Я хотел свободы и приключений - что-нибудь вроде кораблекрушения у необитаемого острова, где найду всё нужное для обретения всех нужных мне вещей, в том числе попугая и Пятницы.

Я хотел убежать от тирании учителей и школьников, выйти в большой мир, проторить собственный жизненный путь, найти - возможно - золотоносный рудник, вернуться через несколько лет и сказать: "Ха, ха!"

Мои старания потерпели полный крах. Я пытался наняться на маленькие каботажные бриги и шхуны, но все смеялись надо мной и велели возвращаться в школу. Я удивлялся: как они без труда узнавали во мне школьника, хотя я, с великими усиличми, изменил внешность и думал казаться неузнаваемым.

Припоминаю, что я был в бегах три дня и пару ночей, добывая хлеб то там, то сям, на фермах; репу на полях; спал, укрываясь в густых девонширских живых изгородях. Наконец, голод принудил меня к сдаче, и я пошёл назад, в школу, бросив свою затею. Когда я переходил футбольное поле, меня заметили и "схватили" какие-то люди, возликовавшие от такого успеха. Это расстроило меня сильнее прочего. Быть схваченным, когда сам идёшь сдаваться - положение неуместное.

Пусть моё желание не сбылось, и я не ушёл в море, но прожил интересной жизнью несколько дней, и, воспарив чувствами после поимки, возомнил себя героем. Вообще, я был доволен собой. Тот факт, что меня подвергнут суровой порке и, возможно, отчислят, нимало не беспокоил меня. Я был очень, очень голоден, и ум мой занимало единственное соображение: чтобы они ни сделали со мной, мне непременно дадут поесть!

В этом я был вполне уверен, пока Сержант Шофилд вёл меня на ужасную встречу с Директором. Я ожидал, что тот вскочит из-за стола и сделает или скажет что-то как в драматической пьесе, но, к моему нехорошему изумлению, он продолжал писать и не обратил на нас никакого внимания.

Пошло напряжённое молчание. Ничего, кроме звуков моего дыхания и тиканья часов.

Наконец, сержант дерзнул привлечь к нам внимание, кашлянув: тогда Директор спросил, чего ему надо, даже не подняв головы.

Уверенность в дальнейшем быстро покидала меня.

И полностью улетучилась, когда я услышал слова Директора: "Данстервиль? Данстервиль. Да, припоминаю. Мальчик, который сбежал".

Затем он вдруг обернулся к нам и спросил, глядя на меня: "Так чего тебе надо?"

Чего мне от него надо? Совершенная неожиданность. Я ожидал, что это он чего-то потребует от меня, но Директор дал понять, что это совсем не так. Я сбежал; моё имя вычеркнуто из списков и всё уже решено. Я больше не в школе, отсюда и "Так чего тебе надо?"

Я больше не тешил себя видением чашки горячего чая, блюда с хорошим мясом и хлебом и залился слезами. Никакие упрёки и побои не заставили бы меня так рыдать и чувствовать себя раздавленным червяком.

Опуская дальнейшие подробности, скажу, что Директор решил дать мне - как осуждённому преступнику - вдоволь хорошей еды. Потом прошла порка в присутствии всей школы в обстановке торжественной и мрачной, что несколько возвысило меня в собственных глазах. На том дело и кончилось.

Общий итог эскапады сложился в мою пользу - я приобрёл некоторый авторитет в школе и чувство приниженного положения навсегда оставило меня.

Я вёл прежнюю, шаловливую жизнь, пускаясь в дерзкие вылазки достаточно часто, чтобы не погрязнуть в бездеятельности.

Одно из таких приключений возымело достаточно серьёзные последствия и заслуживает упоминания. Между многих блужданий в запретных местах, меня в особенности привлекал карьер, где рабочие взрывали скалы.

Вскоре я нашёл место, где они хранили свой технический порох (чёрный), разведал, как можно пробраться в склад и незаметно добывать для себя это ценное вещество. Затем я использовал его в очень интересных экспериментах, самостоятельно проводя взрывные операции в малых масштабах.

Каким-то образом - уже не помню каким - я заполучил некоторое количество хорошего зернистого чёрного охотничьего пороха. Я стал работать с ним так же, как с порохом для взрывных работ, но, разумеется, он горел куда быстрее; и с тем коротким запальным шнуром, который я проложил, взорвался почти мгновенно. Я не успел отпрыгнуть в сторону, когда пламя выбилось мне прямо в лицо.

Поразительно, как быстро реагируют управляемые инстинктом нервы человека. В пятидесятую долю секунду, полагаю так, я успел закрыть глаза и спасти зрение. Но брови и ресницы сожгло полностью, лицо стало чёрным, как у негра. Было очень больно, но пришлось ещё больнее, когда я смывал черную копоть с обожжённой кожи солёной водой на берегу моря. Но это нужно было сделать. Вернуться в школу с таким лицом значило признать вину.

Меня отправили в больницу, но я скоро поправился. Я выдумал правдоподобную историю для объяснения экстраординарного состояния моего лица: якобы, я получил ожог от загоревшейся газеты, когда разжигал камин в одном из классов. История прошла без сомнений. Так или иначе, но они любезно приняли мою версию случившегося и больше не говорили об этом.

Даже в юном возрасте меня могли терзать некоторые угрызения совести, и я постарался умерить внутреннее самоосуждение тем соображением, что, на деле, я не сильно солгал: ведь раны - так или иначе - были нанесены огнём, и моя кожа действительно сгорела - и так тоже можно сказать.

Глава III. "Сталки и компания".

Я в точности не помню, когда Киплинг и Бересфорд поступили в школу, но предполагаю, что это было на третьем году моего обучения, то есть около 1878 года.

Со временем, мы поселились в одной комнате, но, должно быть, сошлись в первом союзничестве задолго до этого. Мы прожили вместе большую часть периода "в комнатах", но не всё время. Раз-другой комбинации расселения изменялись, но я не буду вдаваться в такие детали.

Из описанных выше подробностей моей жизни понятно, что я успел получить богатый опыт и, должно быть, неплохие навыки в перемещениях по окрестностям и некоторых иных делишках, и это обещало много интересного в комбинации со зрелым не по возрасту интеллектом Киплинга и тонкой изобретательностью Бересфорда.

Я утверждаю, что мы не актёрствовали и не выделывали всякого лишь ради того, чтобы досадить вышестоящим, но боюсь - в глубине души - что мы всегда подразумевали это. Нас, должно быть, сердечно не любили педагоги и старшие школьники - вполне оправданно.

Первым для меня результатом нашего союза стало улучшение литературного вкуса. Рёскин, Карлейль и Уолт Уитмен пришли на смену Неду Келли и Джеку Харкэвею.

Мы много читали, укрываясь в нашей хижине в густейшей купе дрока, или в крошечной комнатке, снятой нами у одного из фермеров. Вообще, укрытий было много, все за пределами разрешённых границ, но секретный вход в некоторые из них начинался с разрешённой территории - в таких случаях мы не опасались поимки на входе или на выходе. А поймать нас в хижине было практически невозможно. Дроковая чаща росла на крутом холме, туда вёл туннель между колючими кустами достаточно широкий лишь для мальчика. Если бы по нашему пути попытался пройти взрослый, ему пришлось бы проламываться через заросли кустарника, и потом спускаться вниз в обратном направлении. Двигался бы он медленно, с восклицаниями и прочими звуками при контакте с крепкими шипами колючих кустов, и мы получили бы предупреждение задолго до возникновения реальной опасности.

Путь снизу был легче, и по этой причине мы никогда не использовали его как основной: едва торёная тропка служила нам запасным выходом, взрослому человеку было невозможно к нам подобраться.

Хижина предоставляла нам много удовольствий. Она была вне границ; она была единственным во всём мире местом вне досягаемости взрослых. Мы строили её с большим удовольствием. Наконец, было и удовольствие от курения, часто заканчивающееся рвотными мучениями. Чтение для себя или вслух стало нашим единственным отдохновением; там мы устраивали заговоры против тех людей, кто навлекли на себя наш гнев. Одной книгой, читанной вслух, стали "Исповедь душителя"; так же мы от души наслаждались и Уолтом Уитменом. Вы не получите всего от этого поэта, не читая его вслух. "Fors Clavigera", "Sartor Resartus" и другие книги мы поглощали в молчании, прерываемом отдельными комментариями.

Я совсем не помню зачем мы сняли маленькую комнатку у Кролика-Несушки, но, думаю, дело было зимой, когда наша хижина на природе стала сырой и неуютной. Я сказал "комнатка", но, думается мне, она по всем признакам была скорее свинарником. Но, как бы то ни было, мы вычистили её и наслаждались в ней так же, как в нашей хижине - чувством безопасности, бегством от тирании. Мы что-то готовили там на горелке с сухим спиртом - обычные напитки, чай и какао и, временами, всякую всячину, счастливо попадавшуюся нам в наших путешествиях.

Мы снимали комнатку у старого Грегори, весьма недалёкого поселянина, склонного к частому употреблению алкоголя. Его кличка - Кролик-Несушка - появилась после того, как он предложил на продажу шесть куропаточьих яиц, упрямо называя их "кроличьими яйцами". Он на самом деле верил в это. Он шёл мимо густой поросли кустов, когда оттуда выпрыгнул кролик, и, зачем-то, пошёл исследовать кусты, а там, совершенно естественно, нашлись шесть яиц - понятно, что их выложил кролик!

За хмельной чашей он становился задирист, располагал внушительным запасом наихудшей брани, откуда и появилась его вторая кличка: "Глумливец". Безусловно, человека с таким нравом можно использовать к своей выгоде, если разумно с ним обращаться.

Около 1880 года мы получили привилегию собственной комнаты. Её дали нам с большой неохотой, хотя, по правде говоря, мы были людьми того сорта, кто добились бы всего самого лучшего для себя и без дарованных привилегий.

Мы с великими хлопотами занялись эстетическим оформлением нашей комнаты, выбрав основным цветом декора оливково-зелёный с небольшими вкраплениями серо-голубого - мы рисовали им некоторые яркие узоры. В антикварных лавках Байдфорда нашлись фрагменты затейливой резьбы по дубу, старые гравюры, несколько симпатичных, но битых предметов старого фарфора.

Денег совсем не хватало. Все мы были очень стеснены в средствах, и на второй месяц семестра оказались в преддверии банкротства. Тогда нашли выход и поправили баланс продажей одежды; а затем, когда плохие времена приходили вновь, прибегали к таким же способам.

Во время самого плохого кризиса, когда наша кладовка совсем опустела, я сделал полезное открытие. Забавляясь с огнём, я случайно обнаружил, что, если положить использованные чайные листья на горячую лопатку, они расправляются до оригинальной формы и выглядят так, словно никогда не были в употреблении. Такое открытие можно было с лёгкостью использовать к нашей немедленной выгоде. Я приготовил названным способом около полуфунта чайных листьев и положил их в оригинальную упаковку. Затем я навестил комнату внизу и обменял их на какао - в половину стоимости хорошего чая того же веса.

На следующий день они с угрозами вернули нам чайные листья, но мы к тому времени уже поглотили какао. Мир был заключён после нашего признания и обещания считать какао займом, подлежащим возврату, когда на то найдутся средства.

Мы не тратили много денег на табак - наше курение было скорее бравадой, чем удовольствием. Глиняной трубки и унции махорки хватало надолго. В одном триместре мы шалили с большими сигарами - или они шалили с нами. Мы неуклонно пытались докурить до конца хотя бы одну, но либо бросали, не докурив, либо дело заканчивалось неприятностью.

Дорогостоящее роскошество попало ко мне следующим образом.

Я провёл каникулы с друзьями в Германии и, возвращаясь в школу, встретил в поезде англичанина, очень приятного парня. Он сказал, что с ним множество сигар; что он хочет ввести их в Англию контрабандой, и попросил меня помочь ему. Я любезно согласился; тогда он набил сигарами двойную подкладку моей шляпной коробки, разъяснив, что поскольку я, с очевидностью, школьник, таможня не станет сильно беспокоиться о досмотре моих вещей, а я верну ему поклажу, когда мы приедем в Лондон.

Я безо всяких сложностей прошёл таможню, но затем так и не встретил этого человека, и, в результате, вернулся в школу с запасом, достаточным для того, чтобы сотню мальчишек, устроивших из курения браваду, тошнило в течение целого года.

Почти всем нашим успехам в разных планах споспешествовала простота замысла. Случай просто сам шёл к нам в руки, как в истории с сигарами. Я никогда не выпрашивал этих мерзких предметов, и не хотел иметь их - и уж совсем не вожделел к ним после первых проб. Вот и другой пример: однажды к нам, наипростейшим образом, попали экзаменационные задания. Эти бумаги обычно размножали так: лист-оригинал накладывали на поверхность желатина в противне. Через небольшое время после размещения негатива на желатине, чернила уходили на дно и текст исчезал из видимости[11].

Одним дождливым днём Бересфорд, слоняясь по классу, обнаружил лоток с желатином, недавно использованным вышеописанным способом. Учитель, размножавший документ, беспечно оставил лоток на столе, полагая, что чернила уйдут на дно. Но этого не случилось.

Бересфорд, от одного безделья, занялся попытками восстановления документа пока текст не исчез совсем, и, приложив массу терпения и усердия, успешно получил ценность, сравнимую с алмазом чистой воды - текст был очень бледен, но читаем - копию экзаменационного задания по английской литературе.

Именно этот экзамен должен был держать лишь один из нас, и он добился бы успеха за счёт собственных знаний, но возможность превратить учение в развлечение была слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться.

Задание состояло из десяти - двадцати строк Милтонова "Комуса" с этимологическими комментариями, всякими ссылками по теме и прочими материями в сносках, как-то положено для школьного образования.

У педагога-экзаменатора был особый любимец, получавший всегда высшие баллы, и шутка состояла вот в чём: если один из нас исчерпывающе ответит на любой вопрос, удержит ли любимец первенство? - на деле, он удержал.

Конечно, это был род списывания - но простительный. Наш кодекс чести трактовал списывание на действительно состязательных экзаменах как форму низости, но на обычных экзаменах мы пользовались всем, что могло нам помочь.

Общество Природоведения, организованное мистером Эвансом, быстро привлекло наше внимание, и, как я помню, все мы трое стали его членами. Мы пришли туда не ловить бабочек, не изучать птиц и растения, а за ценными привилегиями для членов Общества - главной была свобода передвижения вне предписанных границ. Теперь мы могли, не таясь, ходить в места, которые до сих пор посещали лишь скрытно, достаточно было иметь при себе несколько поспешно собранных ботанических образцов или коробку с гусеницами и жуками. Придерживая при себе что-то из этого, мы могли весело препираться с сержантом или любым бродящим педагогом, кто выслеживали нас для наказания за нарушение границ.

Но мы всё же не были насквозь испорченными натурами, и ботанический энтузиазм Эванса затеплил в нас искорку чего-то хорошего. Я занимался цветами лишь для того, чтобы осуществлять наши бесчестные планы с лучшей безнаказанностью, но впоследствии полюбил цветы ради них самих. Мои слабые знания ботаники стали источником удовольствия во всю дальнейшую жизнь.

Дискуссионно-Литературное Общество привлекло нас честным образом, мы нашли в нём множество развлечений. Киплинга назначили редактором Школьной Хроники, там появились некоторые его ранние труды. Припоминаю "Ave Imperatrix", написанное в стиле придворной поэзии, поздравление монархине на случай избавления от опасности. Поводом послужило покушение на убийство королевы Виктории в 1881 году. Поэты не были бы поэтами, если бы знали час прихода к ним вдохновляющего безумия, а когда поэт ещё и школьник, вдохновение непременно придёт к нему в самый неподобающий момент. Так, "Ave Imperatrix" было написано на уроке французского на последней странице учебника французского языка.

Оборачиваясь на мои школьные годы, я исполняюсь искренним расположением к учителям. Они исполняли утомительный и неблагодарный труд! Я видел в них тираническую шайку стариков (некоторым едва исполнилось двадцать шесть лет) ненавидевших мальчиков, желавших им зла. И я, в свою очередь, старался делать зло им. Теперь я понимаю лучше, и надеюсь, что школьники этих дней не столь глупы, как я, в моё время, и оценивают взаимоположение школьника и педагога честнее, чем я.

Киплинг, должно быть, был трудным подростком. Обычный мальчик, пусть и вспыльчивый, обычно пасует под злобным взором особо пылкого в негодованиях учителя. Но я помню, как в таких случаях Киплинг всего лишь снимал очки, тщательно протирал их, возвращал на нос, и, в молчаливом недоумении, глядел на грохочущего тирана, словно говоря: "Ладно, ладно уж. Уйми свою мелкую глупую истерику. Выйди, подыши немного свежим воздухом, и вернёшься совсем другим человеком".

Зрение Киплинга сильно мешало ему в драчливые годы младости. Он был практически слеп без очков. Мы иногда боролись, как принято между лучшими друзьями. Он был весьма крепок, но ниже меня, и это давало мне некоторое преимущество. Но раз вы не можете бороться без очков, победа легко достаётся противнику - ведь если оппонент не может видеть, что вы собираетесь делать, вы получаете решающее преимущество.

Как и во всех школах, у нас был обязательный крикет или футбол, три раза в неделю, но глупо ожидать от парня в толстых очках на носу большого интереса к свалкам на регбийном поле.

Киплингу досталось единственное школьное прозвище: "Очкарик", иногда сокращавшееся до "Очки" - из-за очень сильных очков, которые он вынужденно носил.

....

В первый раз наша маленькая шайка разлучилась в 1882 году, когда Киплинг уехал в Индию, получив место в "Военной и Гражданской Газете" в Лахоре. Бересфорд отъехал чуть позже, в Инженерный Колледж Куперс-Хилл, откуда, со временем, стал торить свой жизненный путь по Индии, поступив в Департамент гражданского строительства; я же покинул школу в конце летнего триместра, в 1883, чтобы поступать в Королевскую Военную Академию, Сандхерст.

...


[1] Это деревня на северном побережье Девоншира, рядом с которой находилась школа. Необычное название пошло от сверхпопулярного романа "Вперёд, на Запад!" - это и есть "Вествард-Хо!" - писателя Чарльза Кингсли (1855), о приключениях, морских сражениях, коварстве и любви etc. Герой книги из этих мест, и деревню назвали по названию литературного произведения. У нас деревню назвали бы "Кингсли", а у них - Вествард Хо!

[2] Прайс ушёл в 1894 году, когда совет директоров предложил снизить расходы в связи с плохим финансовым положением школы.

[3] В "Сталки" - Кинг.

[4] Падре.

[5] Праут.

[6] Хартоп.

[7] Имеется в виду гомосексуализм - беда тогдашних школ и университетов.

[8] Чуть менее 2 метров.

[9] Нед Келли, австралийский грабитель, тамошний Робин Гуд 19-го столетия. Банда его соорудила себе железные доспехи - своего рода бронежилеты.

[10] Приключения юного Джека Харквея в школе, потом среди пиратов, бандитов и пр. Сочинение Брейсбриджа Хеминга.

[11] Это гектограф. Здесь пропущено то, что копировальные чернила переходили с листа-оригинала на поверхность желатина, а потом на неё накладывались уже чистые листы и так делались копии. Потом чернила действительно уходили на дно, под слой желатина.