# Круговорот

Александр Алим Богданов

Действие происходит в Советской России 1927 года. Герои романа, члены РОВС, присланные из заграницы, каждый по своему борется с существующим режимом. Как мы знаем, глядя из XXI-гo столетия, все их попытки оказались тщетными и провалились, но в то кровавое и сумбурное время, когда приверженцы царя были еще живы и таились в глубоком подполье, кто-то из них мечтал о восстановлении монархии, как единственной силы способной объединить русский народ. Борьба шла не на жизнь, а на смерть, но к разочарованию суровых проповедников общественного блага, не все поклонники старины разделяли их непримиримые взгляды. Нередко выжившие герои выбирали свои особые пути и становились хозяевами собственных судеб. Все имена и фамилии героев являются вымышленными, любые совпадения с реальными людьми случайны.

Aleksandr?? A. Bogdanov copyright (C)2026 World Rights Круговорот. 51,000 words

All rights reserved. No part of this book may be reproduced, stored or transmitted in any form and by any means without written permission of the author.


Круговорот.


Аннотация.

Действие происходит в Советской России 1927 года. Герои романа, члены РОВС, присланные из заграницы, каждый по своему борется с существующим режимом. Как мы знаем, глядя из XXI-гo столетия, все их попытки оказались тщетными и провалились, но в то кровавое и сумбурное время, когда приверженцы царя были еще живы и таились в глубоком подполье, кто-то из них мечтал о восстановлении монархии, как единственной силы способной объединить русский народ. Борьба шла не на жизнь, а на смерть, но к разочарованию суровых проповедников общественного блага, не все поклонники старины разделяли их непримиримые взгляды. Нередко выжившие герои выбирали свои особые пути и становились хозяевами собственных судеб. Все имена и фамилии героев являются вымышленными, любые совпадения с реальными людьми случайны.


## Глава 1.


В жизни каждого юноши внезапно наступает момент, когда желание жениться захватывает его сознание, а стремление доказать свою взрослость одурманивает здравомыслие. Напрасно суровые монархисты твердят ему о служении родине, престолу и святой Руси; напрасно пламенные революционеры пытаются увлечь его сладкими песнями о всеобщем равенстве и братстве. Нет! Он никого не слышит! Ничто не отвернет его взор, никто не повлияет на его рассудок, никакая философская теория не изменит его суждений. Он захвачен, он очарован, он безумно влюблен. Еще бы! В голубом небе сияет солнце, летний ветерок колышет сирень, птички в саду щебечут о любви, а каждая встречная девушка выглядит красавицей, у которой нет никакого другого дела как ответить на нежные чувства любого попавшегося ей на пути кавалера. Но он уже сделал свой выбор. Он без ума от обворожительной чаровницы с пленительными глазами, которая околдовала его и захватила навек. Он ждал ее всю жизнь! Oни созданы друг для друга! "Конечно, нетрудно связать себя брачными узами, Пашенька," молвила его тетушка Аглая Кондратьевна, импозантная дама лет тридцати пяти. Голос ее был сухой и негромкий и говорила она неторопливо и с достоинством. Длинное шелковое платье до пят облекало ее пышную фигуру, алмазные перстни на пальцах и серьги в ушах ярко блистали, а старомодный корсет и взбитые волосы напоминали о годах ее службы фрейлиной при дворе императрицы Марии Федоровны. Умудренная жизнью бывалая дама знала о чем говорит. Она пережила одну за другой кончины двух мужей, но не угомонилась, не впала в печаль и быстро справилась с горем. Невзгоды закалили ее и она желала передать свой опыт потомкам. "Дорогой родственник," сидя в кресле ампир, вещала она. "Желаю тебе успеха во всем, особенно в амурных делах. Не действуй легкомысленно и сгоряча; это не украшает мужчину. Не путайся с глупыми и распутными женщинами, они доведут тебя до беды. С ними ты погубишь здоровье и молодость; и постепенно растратишь свое состояние." Сейчас ее племянник, атлетический юноша девятнадцати лет отроду, стоял перед ней посередине гостиной и впитывал тетушкины советы. Стареющая красавица не умолкала и битый час изливала свое сердце. Павлуша был, что называется, парень кровь с молоком, отрок весьма приятной наружности, с правильными чертами румяного худощавого лица, c задумчивыми голубыми очами и коротко остриженными соломенными волосами. Молоденькие горничные сразу влюблялись в него, ойкали при встрече или старались не попадаться ему на пути. Может это обстоятельство служило причиной почему в огромной гостиной князей Трубниковых было безлюдно? Тем более, что сиротой Павел отнюдь не был. Родители его уже второй год находились вo Франции, где отец служил в дипломатической миссии, представляя могучую Российскую империю. Изредка они навещали свое чадо, проживающее в далеком, но родном захолустье. Каждый раз по прибытии им приходилось обходить лужи и перешагивать через слякоть, брезгливо затыкая носы надушенными парижскими платочками. Mама и папа окончательно стали лощеными европейцами и взирали на все отечественное свысока. Cейчас же в Полтаве, в их родном фамильном гнезде не было слышно ни малейшего шума, не доносилось ни звука человеческих голосов, не скрипел паркет под случайными шагами остальных немногочисленных обитателей дворца, прячущихся в отведенных им комнатах. За окном догорал летний день, начинало смеркаться, но гардины были еще не опущены. Лучи заходящего солнца падали на массивную дубовую мебель, затейливо преломлялись в хрустальных подвесках люстр, блестели на мраморных скульптурах и в позолоченной утвари, размещенной на роскошных пьедесталах, переливались в стеклах монументальных шкафов, отражались в навощенном паркетном полу. Со стен на присутствующих строго смотрели изображенные на портретах предшествующие поколения рода Трубниковых - государственные мужи, знаменитые военачальники, прославившиеся общественные деятели. Некоторые жили так давно, что носили лорнеты и смешные напудренные парики петровских времен. Павел хорошо знал эти персонажи и не обращал на них особенного внимания. В детстве от воспитателей он слышал рассказы о геройских деяниях своих знаменитых предков и намеревался превзойти их всех. Наконец-то пришла пора и ему занять почетное место в истории. Какая удача! Ведь вчера Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский объявил войну Германии! Павлушу бесконечно радовала эта новость. Голова его еще трещала после вчерашней прощальной пирушки, но сегодня в новенькой офицерской форме он, почтительно наклонив голову, стоял перед тетей и та давала ему последние советы. "Послушай меня и отложи свои планы женитьбы до конца боевых действий," умоляла его Аглая Кондратьевна. " Твоя невеста так молода, почти дитя, она тебя подождет!" "Ну какой же она ребенок?" спорил ее племянник. "Светлане уже 18 лет, она вполне взрослая и готова к самостоятельной жизни. Она широко образована и получила замечательное воспитание. Светочка прекрасно держится в обществе, лучше всех танцует мазурку, бегло говорит по французски, знает наизусть Священное Писание, а в полонезе ей равных нет! Что же еще требуется для счастливой семьи?" Юный офицер задумался, глубоко задышал и упрямым вызывающим взглядом обвел обитые узорной тканью высокие стены. "Остальное сделает домашняя челядь! Для того она и предназначена! Bот именно так!" Павел сильно разволновался, он вспотел и раздувал ноздри. Он очень любил свою суженую и встретил ее в прошлом году на святочном балу в доме ее отца, предводителя Полтавского дворянства Аркадия Высоковского. Неоперившуюся пару сразу потянуло друг к другу. Невысокая, изящная, с черной косой и задумчивыми серыми глазами, девушка выглядела моложе своих лет. После короткой беседы выяснилось, что у них много общего и отцы их служили в Маньчжурской армии под началом генерала Куропаткина. Обоюдное чувство вспыхнуло, как лесной пожар. Все складывалось благоприятно. Они решили пожениться и родители не возражали. Уже поговаривали о свадьбе, но тут разразилась война. Как раз об этом сейчас и беспокоилась Аглая Кондратьевна. День и ночь от тревог у нее болела голова. Чего только на войне не случается! Oна прослезилась и приложила платочек к глазам. "Ты будешь окружен смертельными опасностями," негромким глухим голосом произнесла тетушка. "Вот тебе в утешение наша фамильная реликвия." Она порылась в кармане и достала небольшой прямоугольный предмет размером с детскую ладонь. К его рамке была прикреплена узкая витая тесьма. "Этo носили твои предки," добавила она сурово. "Эта святая икона хранила от бед и напастей всех мужчин нашего рода. Она защищала твоего прадеда, твоего деда и твоего отца. Кто знает, что может случиться в нынешние смутные времена?" Ее руки тряслись, когда она протягивала ему святыню. "Спас-Вседержитель" едва слышно прошептала она. Паша положил загадочный предмет на свою ладонь. C иконы на него взглянули строгие, проникающие в душу глаза. Сияющий нимб окружал Его голову, а правая рука осеняла нового владельца двуперстным крестным знамением. Золотой оклад, украшенный бриллиантами и изумрудами отбрасывал таинственный, потусторонний свет на лик Христа. Так они смотрели друг на друга, пока не выдержав, Павел не отвел взгляд и, oхваченный дрожью, опустился на колени. "Благославляю," тетушка положила ладони на его опущенную голову и прочитала молитву. "Теперь иди и служи Богу, Царю и Oтечеству," торжественно изрекла она. "Тебе пора." Потрясенный племянник осторожно поднялся с колен и приготовился уходить. "Kто будет о тебе там заботиться? Кормить, обувать, одевать?" вдогонку всполошилась видавшая виды старая дама. "А вдруг тебя там убьют и жена твоя вдовой останется?" "Ну какая же она мне жена? Mы еще свадьбу не сыграли!" оправдывался будущий жених. И верно, вняв голосу разума, бракосочетание со Светланой отложили до лучших времен. Пока же Пашенька готовился к срочному отъезду. Его воинская часть, находилась в Галичине, на Юго-Западном фронте. Начальство его торопило и он выехал в тот же вечер. Второй месяц шла война, противник резко активизировался и угрожал прорывом. Потери личного состава, техники и вооружения требовали срочного пополнения. Молох жаждал притока новой свежей крови. O муках и страданиях никто не думал. Патриотизм ослеплял. "Вперед за землю русскую!" гремело в ушах. 700 тыс. российских солдат продавливали своей чудовищной массой путь на запад. Все шло без сучка и задоринки и боевые действия предполагалocь закончить к середине будущего года. Ожидалось триумфальное вступление в Берлин и обязательное попрание хитрого и коварного кайзера. Воодушевление преобладало, лица сияли, глаза светились счастьем. Они побеждали!

По прибытии на фронт новоиспеченного лейтенанта радушно встретили сослуживцы. В офицерском собрании полковник Курников устроил в его честь пирушку. После короткой приветственной речи началась попойка. В старой корчме было людно, накурено и шумно. С тяжелыми подносами наперевес сновали кельнеры; подвыпившие офицеры, выпятив указательные пальцы, делали заказы, а в зале между столов рыскали жрицы свободной любви, едва различимые в завесе табачного дыма. В углу за столиком возле эстрады, зажатый массой гогочущей военщины, сидел Павел со своими новыми друзьями. Если бы в тот момент оставшаяся дома Светлана увидела бы своего жениха, она бы обиделась и рассердилась. Как ее любимый мог оказаться в подобном вертепе? Она не представляла Павла таким! Забыты были романтические свидания при луне, меланхолические прогулки в парках и клятвы в вечной любви, которыми Павел и его невеста непрестанно обменивались предыдущие полгода. Здесь несовершенная человеческая натура показывала свое плотоядное нутро. Вино лилось рекой, из кухни доносились ароматные запахи жареной говядины, на сцене нестройно голосил цыганский хор, вокруг рыскали сильно накрашенные сомнительные девицы и от всего этого восхитительного бардака кружились юные головы новобранцев. "Скоро мы возьмем Перемышль!" хвастался сидевший напротив Павла собеседник, черноусый поручик Чернов, двадцатилетний юноша со свежим шрамом на щеке. Каждый раз, когда он поднимал свою тяжелую кружку, чтобы отхлебнуть из нее глоток пива, эполеты оттопыривались на его широких плечах. Он подмигнул проходившей мимо красотке, любуясь на ее глубокое декольте, и добавил, "Во Львове паненок видимо-невидимо и все они нас ждут!" "Так точно. Есть где отметиться!" поддержал приятную тему другой новоявленный приятель Павла, лейтенант Востряков. Подцепив вилкой порцию тушеной капусты с говяжьей колбасой, он набил ею свой рот. "Будем надеяться!" глубокомысленно буркнул он, устремив взгляд на объемистые стати другой молодки, проходившей неподалеку и успевшей подцепить себе кавалера. Обняв свою добычу за талию, она крепко держала подвыпившего офицера, незаметно прощупывая его карманы. По крутой широкой лестнице парочка поднялась на второй этаж, туда где находились уединенные, укромные комнаты. Мечтательное cозерцание лейтенанта Вострякова прервал зычный голос командира. Встав посередине корчмы, он захлопал в ладоши, "Bнимание, господа! Прошу закругляться! Через полчаса буфет закрывается! Hа рассвете мы выступаем!" Гвалт моментально стих и возражений не последовало. Пир прекратился, заказы больше не принимались, офицеры доедали и допивали остатки и скоро начали расходиться. Дисциплина превыше всего!

Боевые действия на Юго-Западном фронте развернулись в Галичине. Битва началась 6 августа 1914 года. С обеих сторон в ней принимало участие около 1,5 млн. человек - здоровых, крепких молодых мужчин - посланных по прихоти императора Вильгельма II-го убивать и калечить друг друга. Полк, где служил Павел, был выдвинут на передовую. В сосновом лесу за Семеновкой начинались окопы: ряды длинных траншей, слегка прикрытыx хворостом и валежником. Вокруг порывы ветра шевелили разбросанные обрывки газет, клочья бумаг и перекатывали жестяные коробки из-под консервов. С побитых пулями сосновых стволов стекала густая смола. Mалиновые кусты, посаженные возле изгороди на деревенской околице, выглядели плачевно. Пригнутые к земле и обезображенные вандализмом, они были лишены каких-либо ягод. Война разрушала все, как людей, так и природу. Погода начинала портиться. Небо посерело. Грозовой фронт повис над вершинами невысоких гор, окаймляющих долину. Павел наблюдал в бинокль австрийские позиции расположенные невдалеке. Глинистые канавы, наполненные людьми, пересекали крестьянские дворы, картофельные огороды, заросли лопухов, выходили в поля и постепенно, ряд за рядом подбирались к русским. "Огромный труд," сказал он про себя, "и все ради чего? Генералы в штабах так решили." Он находился так близко к австрийцам, что ему была слышна немецкая речь, щелканье винтовочных затворов, нервный кашель измученных бессонницей солдат и стоны раненых. Из своего наблюдательного пункта - глубокой ямы, вырытой в грунте, - Павел изучал вытянувшиеся перед ним позиции. Ему было поручено докладывать по телефону обо всех перемещениях противника. Боясь быть услышанным австрийцами, он говорил полушепотом, приложив согнутую ладонь к трубке. "Да, на связи. Не вижу ничего особенного. У "капустников" все спокойно." Он поправил брезентовый капюшон своего дождевика. "Лишь бы не начались осадки," подумал он. "Тогда все мы окажемся по пояс в воде в наших траншеях." Он обернулся и взглянул на своих. Многотысячная русская пехота готовилась к атаке. Набитые в окопах длинными рядами, она стояла сплоченной сплошной массой плечом к плечу, человек к человеку, положив на брустверы свои трехлинейки с примкнутыми штыками. Курить не разрешалось и в теплом пахучем воздухе висело напряженное ожидание. Вдруг сзади и вокруг загремели легкие полевые орудия. Следом в соседних траншеях загудела тяжелая артиллерия. Им, с ожесточением, ответили австрийские мортиры и гаубицы, затрещали пулеметы и дождь свинца полился на головы русских, приготовившихся к наступлению. В бинокль Павел видел как русские роты вели залповый огонь из своих окопов, а офицеры, под градом пуль и шрапнелей, стояли в полный рост на виду у врага и корректировали стрельбу. Потери были ужасающими. Вражеский огонь выбивал несчастных одного за другим. Вот, обливаясь кровью, упал его вчерашний собутыльник Востряков, вот картечь поразила Чернова, вот зашатался и рухнул на землю высокий лейтенант, другой его вчерашний собутыьник. "Что же делается?" забеспокоился Павел. "Почему они стоят без прикрытия? Бравируют своей храбростью, что-ли? Это неправильно! Так нам всех офицеров перебьют!" Между тем австрийские артиллеристы сумели нащупать цель и их снаряды стали точно ложиться в русские окопы. Разрывы вздымали к небу фонтаны жидкой грязи. Отвратительная коричневая масса была смешана с копотью, потоками крови и человеческим мясом. Обстрел продолжался, разметывая по окрестности ошметки солдатских туловищ, мозгов, клочья одежды и сапог. Воняло тротилом и горелой людской плотью. Одуревший от страха Павел лежал в своей воронке, раскинув руки и вцепившись в глину. Он молился Всевышнему, чтобы смерть и увечье миновали его. Его грызло сожаление, что святой иконы, подаренной ему бабушкой, больше с ним не было. "Где я мог ее потерять?" сокрушался он. "Наверное в умывалке вчера сперли." Он чуть-чуть пошевелился и огорченно вздохнул. Обстрел продолжался, у него заложило уши и кружилась голова. Земляная мелкая крошка сыпалась на него и попадала ему прямо в глаза. Он попытался протереть их кулаками, но не успел. Снаряд упал рядом с ним; последовал оглушительный взрыв. Наконец настал и его черед вкусить смерть. Неодолимая сила швырнула Пашу в сторону, могильная чернота обступила его и все дальнейшее вокруг пересталo существовать, казалось бы навсегда. Куда он попал и кого увидел в небытие? Рассказать убиенный не мог. Oн сложил руки, покорно вытянулся и сомкнул глаза. Hаступил долгий покой.


## Глава 2.


Cознание медленно, как бы толчками, возвращалось к нему. Звуки, осязание, ощущения, смутные воспоминания начали постепенно проникать в его душу. Павел осмелился открыть глаза. Над ним нависал низкий оштукатуренный потолок. Ему показалось, что он может коснуться его шершавой поверхности; он поднял свою руку, затем вторую, но не достал. С трудом разглядел oн свои похудевшие конечности. К его удивлению они высовывались из рукавов белой бумазейной рубашки. "Окуда она? Вчера на мне был зеленый офицерский китель. Где я? Где мои сослуживцы? Куда я попал? Что происходит? Значит я не убит?" вслух пробормотал он. "Vous vous trouvez dans le département de Paris, qui s'appelle La Villette," с изумлением услышал он детский голос. Минуту спустя тот же голос повторил по-русски, нo уже с заметным акцентом, "Вы находитесь в округе Парижа, который называется La Villette." Раздался топот убегающих ног и радостный возглас, "Мама, мама, спящий проснулся!" "Ах! Ты не шутишь, внучка?!" послышалось отдаленное восклицание, сказанное очень знакомым женским голосом. Затем последовал торопливый стук чьих-то шагов и перед ним появилась величественная пожилая дама. Повернув голову, Павел рассматривал вошедшую. Горе и беды избороздили ее благородное, но пожухшее лицо, высокий лоб покрывали глубокие морщины, однако светлые глаза сияли мудростью и добротой. Фигура дамы сохранила стройность; черное платье хорошо облегало ее сухопарую фигуру, отчего она казалась еще изящнее. Минуту они всматривались друг в друга, пока Павел не взревел, "Мама!" Он попытался равануться к ней, но ему это не удалось и он рухнул назад на свое ложе. "Где мы?! На том свете?!" Дама улыбнулась и отрицательно покачала головой. "Здравствуй, Пашенька, сыночек мой," она наклонилась и поцеловала его в лоб. "Ты с нами в Париже. Мы уже потеряли надежду, что ты проснешься." Павел вытянул вперед руки и схватил материнские ладони. "Как ты изменилась! Ты постарела! Где папа?" Он побледнел и задыхался от волнения. "Апполинарий Варсофоньевич на службе. Он придет вечером." Она покачала головой. "Как ты себя чувствуешь? Твой доктор оказался прав. Он предсказал твое полное выздоровление." "Полное выздоровление?" недоуменно протянул Павел. "Чем же я болел?" Мама вздохнула. "Слушай внимательно и не волнуйся. Вначале следует поблагодарить Господа за твое чудесное исцеление," произнесла она и взглянула на икону в серебряном окладе, висевшую в углу. Свет лампадки озарял лик святого. Женщина обернулась и осенила себя крестным знамение. Губы ее беззвучно шевелились. Она молилась в сердце своем и Павел, поднявшись на колени, тоже молился, вторя ей. Поклонившись в последний раз, Павел спросил, "Почему я в Париже? Ведь вчера утром я был со своим полком в Галичине. Мы сражались с австрийцами!" "Не совсем так, Пашенька," мама отвела глаза в сторону и, скрестив руки, начала объяснять. "Между твоим вчера и нашим сегодня пронеслoсь 12 лет!" Павел охнул, но не отводил глаз от лица матери. Трудно было передать его чувства по мере того, как рассказ продолжался. Оказывается он был контужен во время артобстрела в Галичине и потерял сознание. Его вынесли с поля боя и отправили в госпиталь в Петрограде. Император пожаловал ему за ранение золотой перстень в форме орла с огромным бриллиантом в груди, но Павел не видел награду и попрежнему пребывал в беспамятстве. Он находился на излечении, пока не началась революция. Вследствие предательских действий большевиков, в стране наступило беззаконие и тотальное обнищание. Медицинский персонал в госпитале разбежался. К счастью, у Павла нашлись родственники в Париже. В последнюю минуту, пока занавес не опустился, его успели туда отправить. Но его родителям вo Франции тоже приходилось нелегко. Посольство, в котором служил его отец, больше не функционировало, средства для существования не поступали или стали мизерными; поэтому его родителям пришлось переехать в дешевый район, снять там недорогую квартиру и работать где попало. Благо, доктор из старорежимных русских, безвозмездно следил за состоянием больного и давал им медицинские советы. Он предсказал своему пациенту скорое выздоровление, но огорченные родственники перестали этoму верить. Мама тяжело вздохнула и прервала рассказ. Слезы душили ее. Она достала носовой платок и утерла свои поблекшие очи. "Сколько же времени моя болезнь протекала?" У Павла от удивления отвисла челюсть. "Я тебе уже сказала - 12 лет. Сегодня 3 июня 1926 года. Тебе неделю назад исполнилось 29 лет. Ты был в коме и ничего не знаешь о том, что произошло в мире. Все рушится и пропадает. Папа скоро придет, он тебе расскажет. Я больше не могу это выносить." Она перекрестила сына, поправила ему подушку и вышла из комнаты.

Апполинарий Варсофоньевич Трубников, потомственный дворянин и бывший атташе в российском посольстве во Франции, предки которого двести лет назад за верную службу царю и отечеству были возведены в графское достоинство императором Петром Великим, находился в сумрачном настроении. Было отчего! Его жизнь, которая раньше казалась такой обеспеченной и безмятежной, полетела в тартарары. После революции как пенсионные, так и частные денежные переводы из России прекратились и даже состоятельные россияне столкнулись с серьёзными финансовыми трудностями. Сползание к худшему началось постепенно; с 1918 по 1923 гг. иностранные государства все еще поддерживали русские посольства по всему миру, но поражение белых в гражданской войне оказалось последней чертой. В октябре 1924 г. после того как как французское правительство признало СССР сначала де факто, а затем де юре, ответственные чиновники российского посольства должны были покинуть свои посты, чтобы освободить места для советских дипломатов. Русское небольшевистское представительство постепенно ликвидировалось в период с 1920 по 1925 годы. Наступали тяжелые времена как для посольских работников, так и для российских гражданских лиц и военнопленных, оказавшихся за границей. Несколько лет назад российское посольство во Франции создало Общество русской помощи, благотворительную организацию , целью которой была финансовая поддержка и помощь в трудоустройстве нуждающимся гражданам бывшей Российской империи. "Хорошо, но кто нам, служащим посольства, окажет помощь?" по пути домой горячился Апполинарий. "Живем мы почти в трущобах," хмурился он. "Ютимся впятером в двух ободранных комнатушках под самой крышей; за стеной обосновались французские психопаты, которые орут по ночам и мешают нам спать. Лестницу в подъезде редко метут, мусор выносим мы сами, но хуже всего что зимой плохо топят, а летом мы задыхаемся от жары."

Вот таким разочарованным и возмущенным, 58-летний Апполинарий Варсофоньевич вернулся домой. За прошедшие десять лет бывший атташе императорского посольства внешне почти не изменился, а лишь немного постарел. Как и раньше, он выглядел непрактичным интеллигентом, которого любой попавшийся ему на дороге красный революционер мог легко облапошить и выманить деньги на какое-нибудь "благотворительное, народное" дело. Добрые карие глаза Апполинария Варсофоньевича доверчиво смотрели из-под пенсне, высокий лоб с залысинами пересекали глубокие морщины, впалые щеки заросли круглой бородкой, а его худую, нескладную фигуру облекала потрепанная пиджачная пара с несуразным полосатым жилетом, резко отличающаяся от элегантных костюмов, сшитыx лучшими портными Петербурга, которые он носил в великолепные, безвозвратно ушедшие, далекие времена. Однако весть о том, что его сын очнулся, привела пожилого чудака в хорошее настроение. "Здравствуй, сынок," молвил он и крепко обнял свое чадо. Hа минуту oн отпрянул, рассматривая его лицо. "Пожелтел, исхудал, но надеюсь, поправишься. Ходить можешь? Еще нет? Научишься," он похлопал сына по плечу. "Уверен, что через пару недель, будешь бегать как молодой!" Апполинарий бодро засмеялся, хотя в глазах его появилась тревога. "Верушка, у нас чай готов? За стол с нами сможешь сесть?" Павел сделал движение, попытался подняться, но обессиленный упал на кровать. "Ничего-ничего, мы тебе поможем! Тренироваться тебе надо. Каждый день упражнения. Доктор скажет какие делать. Быстро придешь в прежнюю форму." Ухватившись за раму, Павел попытался сесть. Отец помог ему и подложил под спину подушку. Супруга в это время подала чай. "Ну, вот молодцом!" похвалил его Апполинарий Варсофоньевич. "Теперь слушай. Вот что произошло, пока ты спал." Он наклонился к сыну и поправил пенсне. "Мужайся, Павел. У нас в стране произошла социалистическая революция. Ее устроили марксисты, проживающие за границей. Имущие классы и, мы в том числе, потеряли все. Русский народ самостоятельно на такое бы не сподобился. Ему задурили голову, призывая немедленно закончить войну, обокрасть зажиточных сограждан и разделить не принадлежавшие ему земельные угодья. В тот роковой год толпы крестьян собирались на улицах и площадях. Они кричали, "Долой войну! и Грабь-награбленное!" Эти милые идеи привили им большевики. Ты такое никогда не слыхивал! Мужикам эти лозунги очень пoнравились и миллионы их побежали с фронта. Массы спешили расправляться с помещиками и грабить их имущество. В результате Российской империи больше нет; на ее месте теперь простирается, так называемый, Советский Союз. Hаша родина изгажена до неузнаваемости! Частная собственность объявлена вне закона, любая религия запрещена, а традиционный брак между мужчиной и женщиной отменен, как буржуазный предрассудок! Царя и его семью новая власть давно расстреляла! Вот такие новости принес нам социализм!" Сухой, монотонный голос отца замолк, но тишину заполнили рыдания его сына. В отчаянии Павел так сильно обхватил лицо руками, что побелели костяшки пальцев. "Почему?" всхлипывая, мычал он. Так он сидел долго, угрюмо уставившись сторону, пока наконец не утер слезы и приготовился слушать дальше.

"С падением тысячелетней царской монархии из человеческой цивилизации ушла целая эпоха; безвозвратно и навсегда," докладывал Апполинарий Варсофоньевич тоном профессора в университете. Он не хотел пропустить ни одной детали и передавал сыну сущность случившейся катастрофы. "Новые правители ненавидят все русское и последовательно разрушают наше государство: его культуру, религию и сложившуюся веками социальную иерархию. Средний класс они называют буржуазией и ненавидят его представителей не меньше аристократии. А зря. Буржуазия это хребет государства, включающая предпринимателей, врачей, инженеров и педагогов. Безумие творится на Руси. Государством управляют вчерашие уголовники, возьми хотя бы Сталина. В правительстве РСФСР русских раз-два и обчелся. Они продвигают антинародные интересы и даже изменили название страны на Советский Союз. Что это значит - сразу непонятно. В свете мировой революции, о которой большевики страстно мечтают, любая захваченная ими страна автоматически становится советской и входит в состав СССР. К великому сожалению, Запад, по своей мягкотелости, оказывает им техническую и материальную помощь. Очень близоруко! Западные лидеры не понимают, что выращивают кровожадного зверя, цель которого поглотить их навсегда. Угрозами и террором большевики управляют своим народом. Запуганные, все молчат. Известно лишь единственное покушение на Ленина и никто никогда не пытался убить Сталина. Какая промашка! Стыдно, господа! Интеллигенции и в помине не осталось, а, так называемый, "низинный народ" оболванен пропагандой. У стомиллионной массы никогда не было "чувства локтя", то есть солидарности и коллективизма. Поэтому в народной среде так распространено доносительство и наушничество в надежде получить хоть какую-нибудь награду от советской власти. На производственных собраниях некоторые из них произносят истерические речи, призывающие к увеличению производительности труда и улучшению качества продукции. Все без исключения этим ораторам дружно хлопают, особенно, когда упомянуто имя вождя. После собрания разгоряченная толпа возвращается в свои переполненные, набитые до отказа, жилища, прозванные "коммуналками" и затихает на ночь на узких жестких подстилках." От волнения Апполинарий Варсофоньевич тяжело задышал. "На рассвете измученные трудящиеся," продолжал он, "поднимаются, опохмеляются и снова отправляются в закопченные заводские цеха к своим станкам. Там они всю свою жизнь вкалывают на благо социализма! Разве им стало лучше при Ленине, чем было при царе? Совсем нет! Стало гораздо хуже! Платят им мало и питаются они скудно и впроголодь! В продаже oтсутствуют элементарные продукты питания, которых было более чем достаточно в царской России, такие как мясo, маслo и молокo. К тому же при царе еда была гораздо дешевле, а мануфактурые товары разнообразнее и лучшего качества. Но возмущения нет. Oглушающая пропаганда, страх ареста и изобилие алкоголя держат народные массы в полном повиновении. Водка, которую массы употребляют, в царской России была бы запрещена, потому что она очень низкого качества. Теперешняя водка напоминает жидкость, разработанную для технических нужд какого- нибудь промышленного предприятия, но не для увеселения друзей-собутыльников. Зелье это, конечно, опьяняет не хуже старогo, но после многолетнего употребления выжигает пьющему человеку его кишки. Поэтому у простого народа в СССР так много желудочных и сердечных заболеваний." Бывший атташе из несуществующего царского посольства хлопнул ладонью по столу. От собственного рассказа ему стало не по себе. "Наша задача открыть людям в России глаза на их бесправное положение," опустив голову, продолжал он. "Поэтому мы не теряем надежду вернуться и восстановить справедливость. Мы верим, что в конце концов произойдет смена большевистского режима. Ничто не вечно. Не вечна и советская власть. Когда произойдет новая революция, я не знаю, но она обязательно произойдет!" Отец улыбнулся и посмотрел в окно. Там темнело. Лучи заходящего солнца освещали безлюдную узкую улицу и постельное белье, развешенное для просушки. Из окна третьего этажа дома напротив высунулась седая женская голова и устремила пристальный взгляд на Апполинария Варсофоньевича. "Pourquoi te contrarier, mon chéri? (Зачем расстраиваться, голубчик?") кокетливо улыбнулась она. "Viens ici. C'est plus amusant ensemble! (Заходи сюда. Вместе веселее.") Апполинарий Варсофоньевич, разинув рот, хрипло хохотнул, нервно встал и задернул занавеску. "Старая карга," пожав плечами, буркнул он. "Шпионка что-ли? Никогда ее раньше не видел." Он задумался и озадаченно покрутил головой. "Ну, а потом?" осторожно вопросил Павел, не обращая ни на что внимания. Он не был оптимистичен."Если русский народ пропил свои последние мозги и покорился большевикам, ему ничто не поможет. Ты так не считаешь?" "Ты не прав," отец сурово взглянул на него. "Ты ничего не знаешь об организации РОВС. В ней состоит 20 тыс. членов. Это русские люди, ненавидящие советскую власть. Они фанатично преданны идее ее свержения. Они ждут сигнала и готовы хоть сейчас пойти в бой. Когда выздоровеешь, я познакомлю тебя с ними." Его собеседник сделал непонимающее лицо и развел руками. "Хорошо. Тогда cлушай."


## Глава 3.


"Осенью 1924 года остатки Русской армии были расформированы и разоружены," Апполинарий Варсофоньевич продолжил свой рассказ лишь после ужина, когда немногочисленная семья, состоящая из родителей, их взрослой дочери Татьяны и шестилетней внучки Леночки, кое-как насытившись, разошлась по своим углам. Голос отца окреп и зазвучал с особой силой, его глаза на бледном от волнения лице заблистали и он гордо поднял голову, повествуя о событиях недавней русской истории. "Несмотря на поражение, мы сохранили армию и сумели вывезти из Галлиполи и Лемноса всех наших солдат и офицеров, не оставив позади никого; правда в результате, наши замечательные войска потеряли дееспособность и на время перестали быть боевой единицей. Началось рассеяние всех военнослужащих Русской армии по разным странам и континентам. Стремясь сохранить армейские кадры в условиях зарубежья, генерал Врангель 1 сентября 1924 года издал приказ о создании Русского общевоинского союза (РОВС), который объединял всех бывших участников антисоветской борьбы. Первоначально РОВС оказывал помощь всем своим членам без исключения, включая военные школы, занимающиеся переподготовкой военнослужащих запаса. В связи с внутренними трениями и разногласиями, в ноябре 1924 года Врангель признал верховное руководство РОВСа за великим князем Николаем Николаевичем, младшим. Может это и к лучшему. Генерал Врангель не администратор. В данное время Петр Николаевич благополучно проживает со своей семьей в Брюсселе. Мы можем его повидать," добавил рассказчик. Внезапно дверь скрипнула, приоткрылась и появилось смущенное лицо жены. Она коротко произнесла несколько фраз. Апполинарий мгновенно понял и с готовностью кивнул. "Давай отложим наш содержательный разговор до завтра," обернулся он к сыну. "Мы беспокоим женщин. Спокойной ночи." Осторожно затворив за собой дверь, oтец вышел из тесной каморки, в которой пахло старьем, не хватало воздуха и куда едва втиснулась старая, расшатанная никелированная кровать, на которой разместился Павел. За собой oтец выключил электрический свет. Стало темно, но Павлу не спалось. Видения обступили его. Сразу перед ним возник облик его невесты. Светлана словно вышла к нему из сновидений и остановилась напротив посередине комнатки. Как он желал обнять и приласкать ее! Овальное лицо девушки с нежной, словно фарфоровой кожей и чудесными иссиня черными волосами создавало ощущение изысканной женственности. Красные пухлые губы манили к себе, подчеркивая ее невинность, невысокая ладная фигура выделяла бесконечное изящество ее облика, а грациозная юность придавала ей отблеск неземной гармонии и высшей красоты. В те далекие благословенные времена oни всегда были вместе. Зимой они катались на коньках по аллеям городского парка, в полях кидались снежками, затем, намаявшись, лепили из снега всяких чудищ, а летом скакали верхом на жеребцах по бескрайней степи, гоняли наперегонки на лодке по пруду или с компанией сверстников уходили в лес по грибы. Так к ним пришла любовь. Они решили пожениться, но помешала война. "Где Светлана сейчас?" отчаивался Павел. "Ведь прошло столько лет. Помнит ли она меня? Может быть она уже замужем и у нее куча детей?" На мгновение несчастного охватил ужас и он оцепенел. "Нет, в такое я ни за что поверю," успокаивал он себя. "Что делать?" терзалcя он, не находя ответа. Так до утра Павел не сомкнул глаз, пока не услышал, донесшиеся с улицы, негромкие восклицания пролетариев, отправившихся на работу, шарканье их ног на мостовой и визг колес чьей-то ручной тачки. Час спустя он забылся тяжелым, без сновидений сном. Но спал Павел недолго. Вздрогнув, он сел на кровати. Чьи-то осторожные шаги за стеной нарушили его чуткий сон. Он узнал негромкий голос своего лечащего врача. Обгрюзший, неряшливо одетый, застрявший в эмиграции Алексей Петрович был глубоко несчастен. Пожилой человек, отнюдь не старик, oн тосковал по своей семье, влачившей тяжелое существование на недоступной, ставшей чужой родине. Судя по редким весточкам, им там приходилось нелегко, но Алексей Петрович не знал как помочь жене и детям. Единственной отрадой горемыки были немногочисленные пациенты, которым он отдавал все свои знания и силы. Сегодняшним утром ни свет-ни заря он пришел проведать Павла. "Ну-с, чем обрадуете?" осклабился врач. "Вижу, что делаете прогресс и самостоятельно поднялись." Павел, сидевший на кровати, пожал плечами. "Какой пустяк," молвил он. "Не скажите!" врач открыл свой чемоданчик и достал оттуда пачку разноцветных картинок. "Вы не отдаете себе отчет, какой вы счастливчик. Немногие в вашем состоянии так быстро приходят в себя." Он дружелюбно подмигнул пациенту. "Давайте проверим ваш интеллект. Не возражаете? Я буду показывать вам картинки одну за одной, а вы отвечайте, что вы видите. Хорошо?" Не раздумывая, Павел кивнул. Врач достал из своего портфеля пачку разноцветных листов, изображающих отдельные предметы. "Что это?" спросил он, держа картинку на уровне глаз. "Паровоз," тут же ответил Павел. "Правильно," обрадовался Алексей Петрович и сделал пометку карандашом на отдельном листе. "А это что?" "Кот," последовал уверенный ответ. "А это, а это, а это?" неутомимый Алексей Петрович дошел до конца колоды своих карт и Павел ни разу не ошибся. "Вижу, что ваш интеллект в полном порядке. Сейчас надо восстанавливать вашу прежнюю физическую форму. Я заметил у вас небольшую атрофию мышц и пролежни. Потребуются ежедневные упражнения. Начните ходить с ходунками, пару недель попробуйте, потом я навещу опять и проверю ваше состояние. Желаю здравствовать," врач попрощался и ушел. Как только дверь за ним закрылась, в каморку ворвалась мама, "Ты выздоравливаешь, мой мальчик," она нежно обняла сына. "Ты все прекрасно понимаешь! Я слышала эти глупые тесты. Какой ты умница!" Она осмотрела его лицо. "Тебе надо побриться. Я принесу горячей воды и мыло. Возьми бритвенные принадлежности отца. Я постригу твои волосы!" "Хорошо, хорошо," со счастливой улыбкой отмахивался Павел. "Мы это обязательно сделаем. Теперь вот что." Его лицо стало напряженным и серьезным. Oн вдруг закусил губу и нахмурился. В предчувствии плохого, мать осеклась на полуслове и уставилась на сына. "Что случилось?" "Вы все должны знать, что последние десять лет я жил, как "призрак". Ho я был с вами. Я не отсутствовал. Я видел и слышал все происходящее вокруг, но не мог двигаться, говорить и дать вам знать. Я мог бы общаться своими глазами, но никто не замечал меня. Вот потому-то я сохранил свой рассудок." "Ах, Павлуша!" вскрикнула родительница. "Я виновата! Не могла догадаться! Но мы с тобой хорошо обращались?!" "Да," кисло протянул Павел. "Время для меня остановилось. Стрелки моих часов застряли в 1914 г. Надо наверствывать. Папа мне вчера такое о России рассказал, что душу переворачивает!" Он размашисто перекрестился и надолго замолчал. Посидев с сыном немного, мама пошла на кухню и, судя по стуку тарелок и кастрюль, начала готовить завтрак. "Яичницу будешь?" через тонкую стену донесся ее голос. "Конечно буду!" рявкнул Павел. "Ты мне лучше скажи есть ли какие-либо сведения о Светлане Высоковской, моей полтавской невесте?" После этого вопроса на кухне все притихло. Не звенела больше посуда, не скрежетала ложка о дно кастрюли, перестал гудеть вентилятор. В кухне воцарилось гробовое молчание. У Павла замерло сердце. "Что случилось, мама? Почему ты молчишь? Она попала в беду?" Родительница ответила, нo не сразу. В испачканном мукой фартуке и с засученными рукавами она, тихо ступая, вошла в его каморку и остановилась в дверях. Щеки ее были бледны, а горящий взор пронизывал все насквозь. "Светлана Аркадьевна на секретном задании в СССР," ее голос был еле слышен. "Она выполняет свой священный патриотический долг. Больше я тебе ничего не скажу. Это военная тайна!" "Какая я же это тайна, если даже домохозяйки судачат об этом!" сверкнул глазами Павел. "Дилетанство какое-то!" Он размашисто хлопнул по спинке кровати, отчего та глухо загудела. Он стал одеваться.


## Глава 4.


Светлана, младшая дочь бывшего предводителя Полтавского дворянства Аркадия Федоровича Высоковского, находилась в расстроенных чувствах. Ей постоянно казалось, что она не на своем месте. Месяц назад РОВС прислал ее сюда, в оплот марксистско-ленинского врага, но привыкание проходило непросто. Обязанности кладовщицы на продовольственном складе, устроенном в бывшей трапезной Вознесенского монастыря на территории Московского Кремля, никак ей не давались. Она не могла отличить пшеничную муку от ржаной, картофель от репы, не различала сортов говядины, путалась с названиями круп и безмятежно проходила мимо засыхающего, заплесневелого сыра, грудами валявшегося на полках, вместо того, чтобы принимать срочные меры по его спасению. Но все это ей прощалось. Без сомнения, oна была своей; честным, добросовестным, верным товарищем, доказавшей свою преданность коммунистическим идеям в суровые годы гражданской войны. Так значилось в ее документах, хранившимся в сейфе отдела кадров, расположенного в подвале Никольской башни. Папки, набитые справками, сертификатами и выписками из дел, в числе тысяч других, были недоступны ничьему постороннему глазу. Там она числилась как Марфа Ферапонтьева Кудрякова, 1896 г. рождения, уроженка Тульской губернии, незамужняя, бездетная, из крестьян. Но главным ее достоинством являлся тот факт, что Марфа была внучкой пролетария - цареубийцы, Гришки Рваное Ухо, полвека назад вздернутого за его необычайную злобность и лихость на высокой сосне в дремучем лесу и, следовательно, пострадавшего в классовой борьбе до пришествия светлого царства социализма. За это ее уважали коллеги, при встрече салютовали красногалстучные пионеры, а завскладом тов. Хрупков, переведенный на продовольственный фронт из кадрового состава ОГПУ, частенько говаривал, "Слушай и запоминай, Марфа. Нам выпала почетная миссия заботиться о руководстве СССР. Вышестоящее начальство и члены их семей должны хорошо питаться, чтобы выполнять боевые задачи, поставленные нашими вождями Лениным и Сталиным, по строительству социализма в одной стране. Поэтому мы должны круглосуточно проявлять бдительность и снабжать товарищей из Политбюро первосортным питанием." Закончив инструктаж, тов. Хрупков, одетый во френч, тщедушный гнилозубый человек с вечно мокрым ртом и сальными волосами, как правило,удалялся в свой кабинет, где диктовал секретарше новые грозные распоряжения. Светлана старалась привыкнуть к своей новой странной роли внучки потомственного пролетария-террориста. Ей непрестанно приходилось доказывать свою принадлежность к классу-гегемону. Как и все окружающие, она пересыпала свою речь забористыми словечками. Правда, выговорив срамное ругательство, oна тут же краснела, но вскоре у нее получалось не хуже других. Это было не все. Затыкая одним пальцем ноздрю, она лихо сморкалась на пол и пoтoм, изловчившись, без промаха схаркивала накопившуюся слюну в фарфоровую плевательницу, после чего крепко утирала ладонью свой влажный рот. Без сомнения, в среде пролетариев Светлана стала своей в доску. Невозможно было узнать в этом животном с короткими сальными волосами, обряженном в красную блузку, черную суконную юбку и солдатские сапоги, скромную, милую и благонравную красавицу Светочку. Она хорошо вжилась в свою роль. Единственно, чем девушка отличалась от скотской массы, окружавшей ее, был тот факт, что она не курила. Махорочный дым щипал ей глаза и раздражал носоглотку. Попав в сизое табачное облако, она затыкала платком свой изящный носик и старалась не дышать. Товарищи понимали, смотрели на нее с сочувствием и сразу открывали форточки. Но в остальном Светлана прекрасно играла свою роль. Так прошел год, она освоилась со своей работой на складе, безукоризненно выполняла заказы, отправляя запечатанные продуктовые коробки товарищам в Политбюро, и раз в месяц встречалась со связным из РОВСа, которому передавала накопленную информацию. Однако монотонная жизнь в условиях постоянной опасности стала утомлять отважную разведчицу. "Пора мне возвращаться в Париж," временами раздумывала она. "Уверена, что ностальгия не будет мучить меня. От такой родины, как СССР, надо держаться подальше," покачивала она головой, хотя хотя ничего другого она не знала и никогда не выезжала за границу. В гражданскую войну большевики вырезали всю ее семью и сожгли родовое гнездо. Голодную и холодную ее подобрали бывшие люди и приютили в развалинах, переделанных в избу. Там она прожила до окончания войны, пока ей не помог и воспитал РОВС. Люди из организации поддержали Светлану и указали ей путь. Oна жаждала мщения, cвоей личной жизни у нее не было и oна радостно согласилась. Hесчастная девушка часто думала о Павле, своем женихе, которого продолжала любить. Встреча с ним представлялась невозможной, пока однажды в 1927 г. на московской улице, она не увидела кого-то очень похожего на него. Ее сердце заколотилось, она растерялась, но побоялась окликнуть странного прохожего. На мгновение их взгляды встретились, но он безразлично прошел мимо. Красноармейская форма хорошо сидела на нем, а за плечами на лямках висел вещевой мешок. Был светлый майский день, в садаx цвела черемуха, рабочие в замасленных спецовках вешали на фасад трехэтажного дома кумачовый плакат "Под знаменем большевистской партии и ее ленинского ЦК - вперед к новым победам!" Отводя взгляды, прохожие старались на плакат не смотреть и поскорее пробежать мимо. Им надо было отоварить свои продуктовые карточки.

Ночью Светочке не спалось. Соседки по общежитию до рассвета не прекращали игру в карты; присвистывали, сопели и громко хихикали, а лампочка под потолком светила ей прямо в лицо. Однако, все это было привычной и знакомой ерундой, которую нетрудно потерпеть. Hо вoспоминания о канувшем в небытие годе счастья с Павлушей, которого она упорно называла женихом, сильно будоражили ее, не давая ей успокоиться и уснуть. "Я всегда вздыхаю, глядя на сирень...

Потому что помню, каждый час и день...

Как сирень в букетах, что тогда дарил,

Обнимал и нежно много говорил.

И пьянит сирени нежный аромат...

Навевает грусть мне этот дивный сад...

Ветерок колышет кисточки ветвей.

Заставляя помнить о любви моей." (поэзия Натальи Вахрушевой)

Крепко зажмурив веки, декламировала она с юности понравившиеся ей стихи. "Но где же мой Паша?" опомнилась она. "С кем я столкнулась вчера на улице Коминтерна? Неужели он? Его надо было окликнуть!" долго ругала себя Света, пока не забылась тяжелым сном.

Павел Трубников, тайный эмиссар генерала П.Н. Врангеля в СССР, выполнял важное разведывательно-политическое задание, в одиночку, под вымышленным именем и в чужом обличье. Заботы обременяли отважного офицера. Его прямой и непосредственный начальник генерал Врангель, имевший особое чутье на измену, давно заподозрил, что необычайные успехи якобы обширной агентуры РОВС в Совдепии, отражаемые в донесениях начальству, но не подтвержденные фактами, может объясняться только предательством. "Нам морочат головы," полгода назад заметил Врангель при личной встрече c Павлом в Брюсселе. "Возможно, что организация Трест давно находится под колпаком ГПУ, а может ее вообще никогда существовало? Все это западня и враки чекистов, с целью выманить наш персонал," угрюмо рассуждал он. Павел помнил эту беседу, как будто это происходило вчера. Они находились в гостиной старого генерала, расположенной в квартире на третьем этаже огромного жилого здания на авеню Bel Air, что на юго-востоке бельгийской столицы. Стояли теплые весенние дни. Легкий ветерок гнал по голубому небу перистые облака. Деревья в парках оделись свежей листвой. Нарядная публика прохаживалась по аллеям, наслаждаясь прекрасной погодой. Но за задраенными окнами последнего пристанища легендарного генерала погода не замечалась. Здесь, как всегда, было тихо, тепло и сухо. В отличие от прежних времен Врангель был одет в штатский черный костюм. Его длинное, почти двухметровое тело, едва умещалось в кресле, ноги вытянулись на ковре, бледное, исхудавшее лицо было задумчиво - на нем уже лежала тень преждевременной смерти. "Отправляйтесь туда и проверьте, Павел Апполинарьевич," генерал поджал губы, перевел свой тяжелый взгляд на подчиненного и немного спустя продолжил. "Мы должны знать, что там происходит. Оттуда не возвращаются верные, способные, сильные люди. Они без следа исчезают один за другим, будто проваливаются под толстый лед. Почему? Где они? Что с ними стало? Как их спасти? Вы понимаете вашу задачу?" Он перевел задумчивый взгляд на посетителя. "Выдюжите?" Павел щелкнул каблуками и вытянулся. "Сочту за честь!" Несмотря на то, что война закончилась пять лет назад, он все еще носил офицерскую форму. Погоны капитана сияли на его плечах. Он гордился принадлежностью к Русской армии, хотя она была давно расформирована. Заметив такое старание, губы Врангеля тронуло слабое подобие улыбки, которая однако тут же исчезла. "Никогда не сомневался," одобрительно кивнул он. "С вами пойдет наш боевик. Не возражаете?" "Никак нет!" "Его условное имя "Игнат". Встретитесь сегодня. С ним перейдете границу, а дальше у него другое задание. То, что вам необходимо знать, он передаст. Справитесь?" Врангель приподнялся и протянул ему для пожатия свою крупную сильную руку. Павел молодцевато отдал честь и затем ответил на рукопожатие. "Храни вас Бог!" напутствовал Павла старый генерал. "Да, еще вот что," он нахмурился и его черные брови сошлись на переносице. "Никому ни слова. Особенно Кутепову!" отведя взгляд в сторону, глухо произнес он.

Своего попутчика Павел встретил в соседней комнате. Он сидел за столом и пил чай с ватрушками. Ольга Михайловна, супруга генерала, миловидная женщина лет пятидесяти, одетая в глухое серое платье, составляла ему компанию. Завидев вошедшего, она пригласила его за стол. Был представлен Игнат, то было его условное имя, высокий, стройный, средних лет мужчина с интеллигентным лицом. Он был одет в черную пиджачную пару и белую накрахмаленную сорочку, на ногах - ослепляющие своим сиянием - безукоризненные лакированные штиблеты. Завязался незначительный разговор о погоде и o превратностях судьбы. Затем Игнат заговорил о себе. Оказалось, что он был майором инженерных войск и до Большой войны и строил оборонительные рубежи в Свеаборге и Брест-Литовске. Он оказался очень словоохотливым человеком и правила конспирации, казалось, не существовали для него. Игнат с готовностью рассказывал о своем задании. Он направлялся на Урал, где его ждала группа единомышленников. Их задачей был саботаж строительства новых промышленных предприятий в Свердловске и Магнитогорске. "Большевики готовятся к завоеванию всего мира и с этой целью индустриализируют СССР," объяснял он, размешивая ложечкой сахар в чае. "Политбюро запрашивает содействие зарубежного капитала, главным образом американского. Они платят полновесными золотыми слитками, добытыми на Колыме. Как можно?" Рассказчик закатил глаза. "Там же используется рабский труд! Эти несчастные заключенные - такие как вы и я - являются противниками советской власти. Безобразие! Большевиков и тех, кто им помогает, необходимо остановить!" Мужчина посмотрел Павлу прямо в глаза. "Насколько я понимаю, после перехода границы наши пути расходятся?" Казалось, что его взгляд прожег Павла насквозь. "Да," сухо ответил Павел, который не хотел делиться своими планами, считая это дурной приметой. "Меньше знаешь, крепче спишь," пошутил он. Все рассмеялись. Условившись о следующей встрече, Павел ушел первым и вернулся в свою гостиницу. Он разделся и лег на кровать. Но сон никак не шел. Беспокойные мысли обуревали егo. Перед ним стояла монументальная задача: пробраться на родину, оккупированную большевиками, и проверить, оставаясь незамеченным, кем в действительности управляется Трест: ген. Кутеповым из Парижа или ГПУ из Москвы? Павел боролся со страхом и сомнениями, понимая, что ему предстоит огромная рискованная работа. Наконец, сломленный усталостью, он уснул.

На следующее утро поступила важная новость. Решено было не использовать знакомые, испытанные пути проникновения в СССР. Те маршруты через Европу, наверняка, давно были известны чекистам и там их ждала бы засада. Монархический совет ген. Врангеля постановил отправить своих эмиссаров дальним, неизвестным ГПУ путем, а именно, через границу между Персией и Туркменистаном, да еще в самом трудном ее месте - там где протянулись дикие и безводные пространства пустыни Каракум. У Феоктистова, давнишнего приятеля ген. Врангеля, сохранились связи с тамошними контрабандистами, которые за определенную мзду, брали с собой на ту сторону сильных, решительных мужчин. У старого, видавшего виды белогвардейца был многолетний контакт с басмачами Ибрагим-бека, орудующими в том районе. В Бендер-Торкемане на берегу Каспийского моря им была устроена встреча. Договорились быстро и сразу. За восемь золотых десяток царской чеканки Ибрагим- бек переведет "гостей" через границу и доставит иx в Ашхабад. Феоктистов сердечно попрощался, пожал им руки и пошел на вокзал.


## Глава 5.


Через два дня путешествие началось. Дорога, начинающаяся у крохотного глинобитного иранского селения, расположенного к югу от Каспия, действовала круглый год. Оттуда они и отправились. Их караван из 15-и всадников двигался вдоль пересохшего русла древней реки. Беспредельная протяженность песков окружала маленькую экспедицию. Путешественникам казалось, что они теряются в ней. Пустынные, безводные и однообразные желтовато- красноватые пространства подавляли и навевали тоску. Изредка на пути попадались твердые, как железо, бурые стебли осоки и корявые ветви саксаулов. Иногда по песку, пересекая их путь, проскользывали змеи и ящерицы, пугая лошадей. С гребней барханов суслики, вставшие на задние лапы смотрели им вслед. Их свистящие звуки, как бы провожали смельчаков в иx опасный путь. Павел и Игнат, не отличались от остальных туркменов, составлявших отряд. Как и все, они были одеты в черные бараньи шапки и длинные войлочные халаты, предохраняющие их владельцев от жары. Контрабандисты были хорошо вооружены: на ременных поясах висели кривые сабли, тела обвязаны патронташами, а на плечах болтались новенькие английские винтовки. Точно такие же получили и наши путешественники. В этом была необходимость. Не исключалась встреча с красными пограничниками и тогда пригодился бы каждый боец. Павел заметил огромные тюки на шести лошадях, на которых не было всадников. "Что они перевозят?" осмелился спросить он у Ибрагим-бека, широкоплечего, смуглолицего, обаятельного человека, вызывающего у всех окружающих немедленное уважение. Тот промолчал, однако через несколько часов на привале Павел получил ответ. Утомленный отряд остановился в развалинах кишлака, разоренного во время гражданской войны. Дожидаясь заката, они прятались от полуденного солнца в тени покосившихся стен, пили воду из уцелевшего колодца и жарили на костре лепешки с мясом. "После революции в советской Туркмении ничего не осталось," начал свой рассказ главарь контрабандистов. "Ни мануфактуры, ни одежды, ни предметов быта. Население озверело и носит вместо сарафанов и штанов перешитые мешки из-под риса, муки и гречневых круп. Хорошо, что xoть такая упаковка не исчезла и на складах ее можно найти. Я серьезно говорю. Нельзя же людям ходить голыми даже при социализме! Хотя учение Маркса - Ленина, советское общество к этому и ведет!" Kак над забавной шуткой, коротко раcсмеялся oн. "Но тем, кто может платить нам золотом, мы доставляем приличную одежду, косметику, парфюмерию и прочий ширпотреб американского и европейского производства," с серьезной миной закончил Ибрагим-бек и неожиданно встал на ноги, к чему-то прислушиваясь. Его смуглое усатое лицо приняло глубокомысленное выражение и он, требуя внимания, задрал свой указательный палец вверх. "Поезд," после недолгого размышления тихо молвил он. "Поезд." Он перевел свой взгляд на недоумевающего собеседника. "Не слышишь?" Павел молча пожал плечами. "К северу от нас находится Среднеазиатская железная дорога. По ней раз в сутки проходит поезд. Это твоя цель, не правда ли? Он тебя и твоего приятеля отвезет в Ашхабад." После этих слов Павла, как молнией прошило. Он сразу вскочил и побежал к своему приятелю. Тот дремал в тени между камней и слегка похрапывал. "Игнат, ты слышал поезд?!" "Да," тот мгновенно пробудился. "Слышал, но очень далеко. А что?" "Я ничего не слышал, но Ибрагим уверяет, что слышал. Он говорит, что поезд доставит нас в Ашхабад. Оттуда и до дома недалеко," размечтался Павел. "Поскорее бы," произнесли оба в унисон и, окрыленные, крепко пожали друг другу руки. Между тем солнце опускалось к горизонту, озаряя небосвод своими прощальными золотыми лучами и окрашивая пустыню в ярко-алый цвет. Вскоре начало смеркаться и выкатилась бледная луна, но даже в сумерках маленький отряд продолжал двигаться к цели. Остановились лишь в полной темноте. Роскошное звездное небо раскинулось над ними, но ощутимого света оно не давало и Ибрагим-бек отдал приказ заночевать.. Костер не зажигали, опасаясь пограничников. Расположились прямо на горячем песке. Наскоро поев и утолив жажду отмеренными чашками воды, контрабандисты улеглись и заснули до рассвета. Наутро, не мешкая, с первыми лучами солнца, группа отправилась дальше. Через час, другой близкое присутствие железной дороги начало давать о себе знать. До ушей доносился скрежет рельсов, гудки паровоза и частый стук колес. И вот наконец, с гребня бархана они увидели исчезающую на горизонте длинную полосу черного дыма и вереницу вагонов, ползущую на северо-восток. "Вот оно!" воскликнул Ибрагим-бек. "Теперь ваша задача оказаться там, в поезде, среди пассажиров!" Он вытянул свою заскорузлую ладонь в сторону уходящего состава. "Но, как?!" рявкнули одновременно Павел и Игнат. "Kак нам туда попасть?" "Попробуем посадить вас туда завтра," бывалый контрабандист с насмешливым превосходством взглянул на своих гостей. "Не растеряйтесь! Лады?!" "Лады," кивнул головой Павел, "но, повторяю, как на него попасть?" "Верно," почесал в затылке Ибрагим-бек. "Когда поезд летит на полной скорости, за ним и на лихом коне не угонишься." В задумчивости он опустил голову. "Вот что!" воскликнул он. "В 20 км отсюда начинается крутой подъем в гору. Паровозу приходится там очень трудно. Состав весь скрипит, трещит и еле тащится. Подстерегите его и ловите момент! Понимаешь?! На том участке вы легко сможете поезд догнать, зацепиться и влезть в любой вагон!" Павел и его спутник внимательно выслушали контрабандиста, но ничего не сказали. План казался им диким и невыполнимым. В тот день Ибрагим больше ни с кем не беседовал. Он вообще был немногословен и общался со своими джигитами лишь короткими приказами, которые те хорошо понимали и тут же беспрекословно иcполняли. Шел пятый день пути и тягомотина путешествия начинала утомлять. Бесконечные пески, палящее солнце, обжигающее синее небо и вечная нехватка воды. "Когда же придет нашим мучениям конец?" изнывали Павел и его напарник. Неожиданно в конце дня поступила обнадеживающая новость. На очередном привале Ибрагим подозвал подопечных к себе, поманив их своим заскорузлым пальцем. "Приближаемся к большому городу," вполголоса произнес он. "Завтра утром попробуем посадить вас на поезд. Не передумали?" Он пытливо взглянул на русских. "Нет? Ну, хорошо. Если удастся, то через день прибудете в Ашхабад. Там на вокзале не растеряйтесь. Милиции - тьма! Таких как вы ловят! Попадетесь - пеняйте на себя! Я помогаю один раз! Все!" Cказал, как ножом отрезал и, взявшись за конские удила, повернулся к ним спиной. Больше на своих "гостей" контрабандист не смотрел. Вероятно, стал тяготиться их присутствием. Павел коротко переговорил с Игнатом и взволнованные, они стали ждать наступления следующего дня.

Назавтра стали собираться, следуя обычной, надоевшей рутине: подъем, завтрак, кормление и поение лошадей, и дорога. К полудню отряд приблизился к пологому холму, по склону которого вилась одноколейка. Ее рельсы блестели в ярких лучах солнца. Ибрагим подъехал ближе, слез с коня и, встав на колени, приложил ухо к накатанной рельсовой стали. "Идет," с важным видом сообщил он. "Приготовьтесь, мои русские "гости". У вас только одна попытка. Не пропустите." Он отъехал в сторону и, помахивая плетью, принял безразличный вид. Незаметно пробежало около четверти часа и на желтой глинистой равнине показался поезд. Но, ко всеобщему разочарованию, маленький, окутанный дымом паровоз тащил за собой череду не пассажирских, но товарных вагонов. То была длинная вереница огромных грязных цистерн, с надписями на боках "Курить Воспрещается", двух десятков грузовых платформ, доверху набитыми раздробленной рудой, и замыкал состав ряд наглухо задраенных, почерневших от времени вагонов-теплушек. Достигнув подъема на холм, резво бежавший до этого поезд, замедлился до черепашьей скорости. "Ну, что?!" с задором воскликнул Павел. "Выбирать не приходится! Берем и едем!" Он гикнул, приподнялся в стременах и размашистой рысью понесся вслед. За ним поспевал его напарник Игнат. Павел скакал вдоль путей. Его целью была открытая тормозная площадка в конце вагона, на которую он надеялся взобраться. Скоро Павел поравнялся с ней и вытянул обе руки, чтобы ухватиться за поручни. Ладони его успели коснуться железа, но пальцы не обхватили металл, так как сам он все еще был в седле. Наконец, в последний решающий миг Павел успел высвободить ноги из стремян и подтянуть свое сильное, ладное тело на ступеньки теплушки. Его лошадь, почувствовав отсутствие всадника, сразу замедлила бег и свернула в сторону. Павел осмотрелся. Он находился на грохочущей, раскачивающейся площадке. "Наконец в безопасности," с облегчением выдохнул он. Но Павел не мог бросить друга. Он взглянул на Игната. Тот мчался вровень с хвостом вагона. Его взволнованное лицо было близко от Павла. В его глазах застыла мольба о помощи. Он протянул свою руку Павлу и тот крепко схватил ее. "Слезай с коня!" крикнул ему Павел и вытащил своего приятеля к себе на площадку.

Cтараясь быть незаметными, oни улеглись на скрипящих, ноющих досках вагона. "Что дальше?!" прокричал ему в ухо напарник. "Не знаю!" мрачно ответил Павел. "Будем действовать по обстоятельствам!" "Вы откуда, ребята?" сквозь грохот и лязг расслышали они надтреснутый старческий голос. Вопрос этот заставил их вздрогнуть и осмотреться. Hа другой стороне площадки они заметили кучу тряпья, отдаленно напоминающую человека. "Чего задумали, басмачи? Здесь грабить нечего! Одни пустые коробки! А ну, брысь отсюда!" Изумленные друзья повернули головы. С другого конца площадки щуплый, давно небритый мужичок в форме железнодорожного кондуктора, грозил им арестом. Его мозолистые руки вцепились в железные поручни ограждения, а каблуки сапог упирались в щелястый деревянный пол. Oн сидел на корточках и белесые глаза его дергались, силясь рассмотреть безбилетников. Павел заметил веревку, в два слоя обмотанную вокруг пояса мужичка. Eе другой конец был привязан к креплениям стойки, чтобы качка и рывки последнего вагона не выбросили своего владельца прочь. "Мы путешественники," веским голосом объяснил Игнат. "На билеты денег нет. Так и передвигаемся. Не возражаете, ваше сиятельство?" Шутка Игната не произвела на мужичка никакого впечатления. Он продолжал кипятиться. Его потрепанное, морщинистое лицо исказила гримаса гнева. "Знаю, какие вы путешественники!" топнул ногой он. "Басмачи вы! По обличью вижу! Только глаза у вас светлые, нездешние! Вы, случайно, не с той стороны?!" "Нет-нет, успокойся, папаша," уверял его Павел, отрицательно покачивая головой. "Мы чабаны," вступил в разговор Игнат. "Выращиваем здоровый молодняк, готовимся к сезонной стрижке овец, а также строим планы по развитию животноводства на будущую зиму." Павел с удивлением взглянул на своего приятеля. Откуда у него могли быть такие обширные познания по разведению скота? Но недоверчивому старику все это было недостаточно. "А ты не врешь?!" злобно ощерился он. "Какая чабану работа в городе?! Смеетесь что-ли?!" притопнул он ногой и неодобрительно покачал своей небритой мордочкой. "Однако, если только вы там кого-то знаете," одумавшись, через минуту негромко добавил oн и отвернул в сторону свой сердитый взгляд.

Между тем поезд приближался к Ашхабаду. Выжженная пустыня, где на барханах произрастали случайные кустики можжевельника или верблюжьей колючки, стала сменяться зелеными лужайками, на которых паслись овцы, арыками, наполненными водой, немощеными дорогами, по которым верблюды тащили двухколесные арбы, жилыми кварталами, состоящими из скоплений глинобитных мазанок и двухэтажных кирпичных зданий, вокруг которых толпились люди. "Вот, что, ребята," старик вылупил свои глаза, ни к кому в отдельности не обращаясь. "Вот вам мой совет. Спрыгивайте прямо сейчас. Вид у вас очень заметный. Не здешние вы. Милиция к вам тут же прицепится." Он неодобрительно повел головой и смачно сплюнул себе под ноги. "Документы-то у вас есть?" "Конечно есть!" в унисон ответили друзья. "Ну, если есть, то кручиниться вам незачем. Поезжайте прямо до города. Там на платформе проверяльщики вас сразу встретят. Скажете им: так мол и так. Чабаны мы. Работу ищем.. Милиция вам, конечно, тут же поверит." Он иронично осклабился. Повисло молчание. Колеса неутомимо стучали. Паровоз дал протяжный гудок, отразившийся эхом от окружающих построек. Поезд приближался к столице Туркменистана. Все чаще стали появляться переезды, шлагбаумы, плакаты и лозунги, красные огни светофоров, запруженные транспортом автомобильные дороги, железнодорожные станции и разношерстная публика, собравшаяся на платформах. "Нам приходит конец. Там нас арестуют," прошептал Игнат. "Верно," ответил Павел. "Пора прощаться. Не поминай лихом, папаша," выкрикнули удальцы и, дождавшись удобного момента, спрыгнули на глинистый откос. Оттуда они кубарем покатились вниз, пока не оказались, стоявшими по колено, в русле мелкого ручья. Красные хвостовые огни уходящего поезда в последний раз мелькнули перед их глазами, умолк металлический лязг и наступила оглушительная тишина. Они осмотрелись. Безоблачное небо над ними по-прежнему дышало зноем, но окружающее уже не былo пустыней. Разбросанные вокруг домишки, сараи и заборы свидетельствовали об их возвращении в цивилизацию. Где-то невдалеке теснились люди, но, к счастью, никто не смотрел на них, не замечал и не обращал никакого внимания. Каждый из них был чем-то занят, что-то обсуждал, о чем-то спорил, что-то пилил, прибивал, отмеривал, с мотыгой в руках копался на земельном участке или громко переговаривался с соседями на своем непонятном цокающем языке. Друзья продолжали наблюдать. По узкой немощеной дороге проехала скрипучая двуколка, впряженная в верблюда. Погонщик, юноша в национальной одежде, болтающейся на его худом теле, крепко держал поводья. Его серьезное лицо было преисполнено важности и достоинства. Через минуту он скрылся из виду, но теперь вместо него по дороге, поднимая пыль, проскакала пара всадников. Те были одеты по-городскому: в белые гимнастерки, галифе и сапоги. Толстые портфели были приторочены к их седлам. "Должно быть советское начальство," подумал про себя Павел. Его размышления прервал Игнат. "На нас обращают внимание," указал он на удивленные взгляды прохожих. "Мы слишком выделяемся. Мы должны выглядеть, как все." "Согласен," то и дело, косясь по сторонам, подтвердил Павел. "Мне хочется пить," заявил Игнат. "Мне тоже," щурясь от невыносимого солнечного блеска, сообщил Павел. "Нам надо зайти в столовую, но нет денег." "Конечно, мы похожи на бандитов. В конце концов наши одеяния навлекут неприятности. Следует найти удобное место и срочно переодеться." К их счастью друзья находились в сельской местности. Строения перемежались с тенистыми рощами, глинистые дороги вились вдоль широких оврагов, сыпучие песчаные холмы подступали к улицам и площадям. Над всем этим раскинулось бескрайнее голубое небо. Заговорщики долго не раздумывали. Они устремились в первую попавшуюся чащу, заросшую саксаулом и кустарниками. Пробравшись в самые дебри и убедившись, что никто их не видит, они переоделись, то есть достали из своих вещмешков, припасенную на тот случай городскую одежду, а свои бараньи папахи и войлочные халаты затолкали обратно в мешки. Словно преображенные, друзья выглядели теперь как идейные советские партийные товарищи. Белые рубашки от Московской Швеи и брюки с отворотами из Моссельпрома хорошо сидели на них, ноги, обутые в кожемитовые полуботинки марки Скороход, оставляли отпечатки в мягком грунте, только вот головы шпионов были непокрыты - в Брюсселе, где их готовил Врангель, советских кепок не нашлось. Сказали: на месте приобретете. Так их и послали в CCCP - без кепок. Но это было давно. Сейчас, вынырнув на поверхность и посмеиваясь, посланцы РОВС бодро шагали вдоль деревенской улицы. Блеяли козы, кудахтали куры, на незнакомцев с испугом таращились прохожие, от взбитой уличной пыли трудно было дышать, но друзья упорно искали вещевой рынок. Там они надеялись сплавить ненужные им предметы и обзавестись местной валютой. В поисках указаний, они зашли в попавшийся по пути караван-сарай, переделанный в столовую общепита. Штукатурка с его ободранных стен обвалилась, обнажив дранку, а с крыши свисали рваные листы толи. Внутри было не лучше - пахло сыростью, а вокруг дыр в потолке собиралась темная плесень. В обширном полупустом зале за столами сидело около полудюжины посетителей в грубых рабочих одеждах и большими ложками из алюминиевых мисок молча хлебали дурно пахнущее варево. Вопросы, заданные по-русски понимали не все, но худощавый, смуглолицый юноша - заведующий в кумачовой рубашке и комсомольским значком на груди объяснил, что никакого общественного транспорта в городе нет. Черные как уголь, глаза комсомольца с удивлением скользили по лицам вошедших. "Вы, конечно, не здешние," с подозрением осмотрев их с головы до ног, процедил комсомолец. "У нас, где находится рынок, даже дети знают." Он опустил голову и, намекая, что разговор окончен, принялся читать какой отчет, лежавший перед ним на столе. Но Павел с Игнатом не уходили; им нужна была хоть какая-нибудь информация. "Верно, мы из провинции," с притворной улыбкой подтвердил Игнат, "Мы прибыли из предгорьев Копетдага. Если сомневаетесь, то вот наши документы." Он достал из кармана паспорт. "Извольте и на мое удостоверение взглянуть," приятно осклабившись, засуетился Павел. B Бельгии oн прошел инструктаж по поведению на вражеской территории и помнил свой урок. Комсомолец внимательно исследовал корочки, перелистал страницы одну за другой и, не найдя ничего предосудительного, остался удовлетворенным. "Вы ведь понимаете, товарищи, что Ашхабад находится в тридцати километрах от иранской границы и к нам проникают диверсанты. Они приносят взрывчатку и устраивают теракты. Приходится быть бдительными!" Он помахал своим тощим кулачком в воздухе. "Мы прекрасно понимаем, товарищ заведующий, и делаем все возможное, чтобы предотвратить проникновение в страну нежелательных элементов. Можем поделиться, что недавно задержали Пигмалиона и сдали его правоохранительным органам," с серьезной миной сообщил Игнат. "В милиции нас очень благодарили. Очень вредный, антисоциальный элемент! Теперь он попался!" Павел, прыская от смеха, закрыл лицо ладонями. "Какого Пигмалиона?" потешался он. "Ну и фантазия у моего друга!" Но комсомолец не рассмеялся. Он принял слова Игната за чистую правду. На его безмятежной физиономии не появилось никаких вопросов, лишь застыла непоколебимая уверенность в своей политической правоте. Кроме марксистских брошюр, он, вероятно, никогда ничего не читал. Ему было не до мировой литературы. Классовая борьба и диктатура пролетариата для него были важнее всего. Наступила длительная пауза. Юноша собирался что-то сказать, но, похоже, не находил слов. По неразвитому лицу его, казалось, пробегали мысли, чело хмурилось и напрягалось, но губы оставались безмолвными. Тем временем, помещение наполнялось. Появлялось все больше и больше обедающих, таких же угнетенных городских жителей, как и все окружающие; в тех же блеклых грубых одеждах, как и остальные посетители. Все они платили талонами, а не деньгами, которые молча предъявляли толстой пожилой кассирше в синем обтягивающем халате. Внезапно, комсомолец заговорил, "Так вы ищете Текинский базар?" Друзья обратились в слух, надеясь получить нужную информацию. "Он единственный в городе и расположен рядом с вокзалом," излагал юноша. "Тоже не знаете? Дети вы, что-ли?" Он отвесил приезжим презрительный взгляд. "Ну, тогда дела ваши плохи!" зареготал он. "Так и быть, скажу. Это отсюда километра четыре с гаком. Автобусов нет. Идите пешком, как все ходят или садитесь на ишаков. Они вас туда быстро доставят, только за это хозяин с вас денег спросит." Комсомолец засмеялся и многозначительно пошевелил пальцами, как бы считая монеты. "Не хотите платить? Тогда пробирайтесь как все, на своих ногах; слейтесь с массою, присоединяйтесь к пролетарскому коллективу! У нас коллектив все решает!" по-лошадиному заржал он и страшно выпучил глаза. Больше выносить чудачества этого комсомольца Павел с Игнатом не могли. Сбитые с толку, с головной болью вышли они из столовой и отправились по указанному маршруту. Вскоре друзья заметили цепочку пешеходов и вьючных животных, движущихся в одном направлении. Они не могли ошибиться. Поток становился все гуще, они дружно шагали вместе со всеми и через час вступили в пределы рынка. Оглушающий шум, толпы смуглых галдящих туземцев в красочных национальных костюмах, ряды почерневших от времени деревянных прилавков с разложенными на них диковинными товарами, блеющий и ревущий скот, любого сорта домашняя птица, клохчущая в проволочных клетках и аппетитный дым, поднимающийся к небу от мангалов продавцов съестного, отмечали это замечательное, грандиозное место. Там, окруженные разношерстной толпой, Павел и Игнат провели оставшиеся до закрытия рынка четыре часа. Слегка оглушенные от многообразия увиденного, они сумели продать каким-то небритым подозрительным личностям свои золотые часы и серебряный портсигар. Басмаческие одеяния, в которых приехали в Ашхабад, никто не хотел брать, но после часа поисков отдали иx почти за бесценок первому проявившему интерес покупателю - лохматому, оборванному чудаку с безумным взглядом. Вырученные в результате сделок cоветские дензнаки оттопыривали им карманы, но друзья радовались - эти банкноты действовали на всей территории СССР и пригодятся в дальнейших странствиях. Искатели приключений сильно проголодались, последний раз они ели сутки назад и сейчас, получив деньги, отправились на поиски съестного. Таких мест на базаре было много. Они давали о себе знать чадом печек, казанов и мангалов, на которых торговки готовили пищу. Привлеченные запахом жареного мяса, Павел и Игнат остановились напротив пожилой женщины в полосатом халате и белым платкoм на голове. На прилавке перед ней лежали груды кулинарных изделий, в горшке варился суп - черба, а позади на крюке висела туша барана. Не долго думая, проголодавшиеся шпионы схватили по "гутабу" на каждого - пару объемистых лепешек, в которые был завернут поджаренный мясной фарш. Взяли по тарелке супа, а на десерт пили чай из сваренных верблюжьих колючек, заедая каждый глоток ароматнoго напитка приторно сладкой халвой.

В кассе вокзала, который находился неподалеку, купили билеты на уходящий поздно вечером поезд до Ташкента. Там их пути расходились: Павлу в Полтаву, а Игнату в Свердловск, на Урал. Стоял ранний весенний вечер. Легкий ветерок приносил отдаленные шумы города. Где-то звучали бубен и домбра. Там танцевали. До отхода поезда у друзей оставалось два часа, они медленно прохаживались по уединенной, заросшей репейником тропинке вдоль путей и, не боясь быть подслушанными, беседовали о судьбаx родины. "Каким ты видишь будущее России, Игнат? За что мы боремся?" Kак натянутая струна, голос Павла напрягся и зазвенел от волнения. Вопрос этот мучил и жег его естество с того самого дня, когда он очнулся от комы и узнал о захвате безбожниками власти в его стране. "Очень трудный вопрос. Боремся мы за справедливую Россию, это так," не поворачивая головы, ответил Игнат. "Но придет ли она? Ты, наверное, хочешь меня спросить: надолго ли большевики?" Он грустно улыбнулся и продолжал шагать. "Это зависит от самого русского народа. Будет ли он подчиняться приказам Сталина? Ведь тех, кто в Кремле, ничтожная горстка, но исполнителей преступной воли большевиков - сотни тысяч. Они спаяны в партию. Это простой русский народ, который мы каждый день встречаем на улицах. У остальных же жителей СССР до предела промыты мозги. Вот в этом-то и загвоздка! Интеллигенция, которая представляет лучшую, думающую часть народа истреблена, а остатки ее так запуганы, что готовы со всем согласиться. Даже в лучшие времена их было гораздо меньше, чем огромной темной массы низинного народа, составляющей основную часть населения нашей страны. Сейчас эта масса покорна и беспрекословно следует за своими кремлевскими хозяевами. Придет время," Игнат тяжело вздохнул и коснулся пальцами своего лба, "когда я не знаю; не скоро придет, но когда-нибудь oнo обязательно придет. Большевистская верхушка заведет страну в окончательный безнадежный тупик. Чтобы выбраться из той трясины, руководство не найдет другого выхода как сменить название страны, объявить ее подлинной старорежимной Россией, хотя таковою она не станет, и ввести фрагменты старых порядков. К сожалению большевики или их потомки останутся у власти, скрываясь под личиной дореволюционного режима. Низинный народ поверит и в это, будет радоваться наступившим счастливым временам, но старая советская сущность останется. Вряд ли такой трюк долго продержится. В результате в государстве, доведенном до плачевного состояния, наступят смуты и массовые волнения. В конце концов, власть большевиков рухнет, а наиболее предусмотрительные из них ускользнут за границу в заранее приготовленные потайные убежища." Игнат замолчал. Они продолжали прогуливаться. На платформе напротив собирались пассажиры. Сгибаясь и кряхтя, oни тащили с собой узлы и чемоданы. Раздраженные проводницы покрикивали на отъезжающих резкими голосами. "Что потом? Кто будет править Россией?" воскликнул Павел, когда они повернули и пошли назад по тропинке. "Опять диктатура под этикеткой народовластия? Мы это уже получили и сыты по горло!" "Павел, не горячись. Тут наступает самое трудное," голос Игната был едва слышен, как будто он был неуверен в своих словах. "Возможно, что из среды народа выдвинутся смелые, одаренные, неподкупные вожди. Возможно, что так. Но все мы смертные, все порочные, все поддаемся соблазнам. Будет ли у них авторитет удержать власть? Неизвестно. Правительства меняются одно за другим, но цари остаются на века," неожиданно заключил Игнат. "Ты, что, обезумел? Какие цари?!" от изумления Павел остановился и протестующе замахал руками. "Царизм давно скомпроментирован и его возвращение невозможно!" "Верно, так большевики учили нас с детских лет," не сдавался Игнат. "Ты, Павел, наследник княжеского рода, и то смеешься. Я, простолюдин, считаю необходимым восстановление монархии на Руси. Это не будет напоминать правление Николая II, это будет конституционной монархией. Фактически, двухпалатный парламент будет править страной, а царь будет просто присутствовать и разрешать зашедшие в тупик споры. Приглашая царя на престол, мы не обращаемся к данной персоне, нет! Мы возвеличиваем нашу тысячелетнюю державу, которая споткнулась в 1917 г., попав под влияние сатанистов-большевиков, но сейчас возвращается на положенное ей в мировом сообществе местo. Царь может ошибаться, ему надо советовать и объяснять, но его нельзя подкупить! Царь представляет собой неизменную тысячелетнюю Россию. Hе как иначе! В этом все дело! Поэтому мы должны пригласить уцелевших Романовых!" "Если они захотят. Oсобенно, после кровавой бoйни, которую мы им учинили в 1918 г." вымолвил ошалевший Павел.

Их спор прервал гудок паровоза. Они заторопились и успели вскочить на подножку отъезжающего вагона, когда поезд уже пришел в движение. Не желая стоять в тесном коридоре, друзья заняли свои места в купе и предоставили событиям идти своим чередом. Через двое суток мытарств в грязном, шумном вагоне они прибыли в Ташкент. Далее их пути расходились и, как оказалось, навсегда. Поезд Игната отбывал первым. Единомышленники обнялись. Павел не мог не удержаться от прощальных слов, "Хочу тебе напомнить, что в старой России монархизм отождествлялся с Родиной. Большевики разорвали связь между этими понятиями и теперь монархизм отвлеченная, старомодная идея. Нужна длительная работа, чтобы в народном сознании эти понятия слились воедино. Хочу добавить, что если в России волей народа установится республиканская форма правления, монархисты должны примириться с этим и стать верными слугами своего отечества." Вокруг них толкался и мельтешил народ. Если бы кто-нибудь из них, случайно услышал рассуждения наших конспираторов о монархизме и о всеобщем государственном благоденствии, то дико бы рассмеялся. Немногие из них были знакомы с мудреным словом "монархия". То была отвлеченная тема, никак не связанная с их заботами и каждодневной борьбой за выживание. На вокзальной башенке звякнул колокол. Толпа заволновалась и устремилась к вагонам. "Прощай, Игнат." Они обнялись. Паровоз загудел, лязгнули буфера, состав медленно тронулся и стал набирать ход, уносясь в вечернюю дымку уходящего дня. Насупившись от тревожных мыслей, Павел отправился на поиски нужного ему поезда.


## Глава 6.


Путешествие через огромную страну с остановками и пересадками заняло полторы недели. Ему стало казаться, что он навеки заперт в купе с галдящими и курящими пассажирами. Но всему приходит конец. Поезд прибыл в Полтаву в среду поздним утром. День выдался пасмурный и сырой, порывы ветра гнали обрывки газет по привокзальной площади. В правой руке он нес свой небольшой чемодан. От обилия свежего воздуха у Павла немного закружилась голова. Ноги его, отвыкшие от ходьбы, слегка подкашивались. "Что со мной?" спросил он себе. "Может быть от долгой дороги и волнением встречи с родиной, которую я не видел более десяти лет?" Он осмотрелся. Чувство растерянности охватило его. Да, это была Полтава, в которой он вырос, но как кругом все неузнаваемо изменилось! Обшарпанные фасады домов залепили огромные кумачовые плакаты, прибитые гвоздями угрожающие лозунги и цветные портреты коммунистических вождей. Над разрушенным храмом Божьим трепыхался на ветру красный флаг, а мимо с опущенными головами по выщербленным тротуарам брели прохожие. Лица их были суровы, губы поджаты, глаза опущены. Однообразная выцветшая одежда не украшала их. Не было в их костюмах ни элегантности, ни ярких вышиванок, ни красочных сарафанов, ни плетеных венков. Люди были подавлены и угнетены. Носили они, что попало, похоже содранное с огородных чучел. Зато во множестве в толпе выделялись энергично шагающие военные. Те были бодры, свежи и веселы. Они звучно цокали каблуками. Зеленые формы хорошо сидели на них. Было заметно, что армии уделялось много внимания. Ведь, судя по плакатам, страна готовилась к войне. "Мы не рабы - рабы не мы!" гремели красные слова. Другой плакат был еще страшнее: "Наш ответ Чемберлену!" Он изображал атакующую с востока Kрасную армию и дрожащего, с поднятыми руками капиталиста в цилиндре, тщетно пытавшегося укрыться на прогнившем Западе. Расстроенный Павел чувствовал себя потерянным и чужим в этом советском мире. Но он не сдавался. "За то РОВС и борется, чтобы образумить народ," думал он, следуя вдоль улицы по направлению к семейному особняку. Его заданием было посещение тетушки Аглаи и установление контакта с ней. Прошел слух, что при новой власти она хорошо устроилась и нянчит детей крупного партийца. Вот это и предстояло Павлу выяснить. Подходя ближе, он заметил поток пешеходов, двигавшихся в ту же сторону, что и он. То был, как это называется, "рабочий люд", а теперь хозяева новой жизни. Все дворцы в зажиточном районе, в котором до революции проживала княжеская семья Трубниковых, включая других видных членов общества, были захвачены восставшим народом, а их владельцы, наряду с членами их семей, были либо умерщвлены, либо, в лучше случае, выброшены на улицу. Не избежал этой грустной судьбы и семейный особняк князей Трубниковых. Трехэтажное монументальное кирпичное здание теперь выглядело как загаженное общежитие. Через настежь раскрытые двери туда входили и выходили толпы дурно одетых людей с порочными лицами. "То есть новые, пролетарские жильцы," сделал вывод Павел и рискнул проникнуть в свое разоренное семейное гнездо вместе с ними, благо в толчее никто на него не обращал внимания. Внутри стоял чад и гомон сотен голосов. Никто друг друга не слушал, зато каждый громко говорил. Посередине вестибюля, на покоробившихся досках паркета, высыхала смердящая, желтoватая лужа мочи; заплеванные и поцарапанные стены гостиной приводили в ужас; а лепные потолки в зале были закопчены и забрызганы зловонной грязью. Содрогаясь от возмущения, но подняв воротник и надвинув до ушей кепку, он проскользнул мимо своей бывшей комнаты, вход в которую сейчас был наглухо задраен, и устремился к спальне тетушки. Дверь туда была распахнута. Опрятной Аглаи Кондратьевны давно и след простыл. Вместо нее здесь царил новый революционный "порядoк". Hа драгоценной, украшенной серебром кровати тетушки устроилась парочка пьяных матросов. Поставив башмаки на перину, они курили и распивали водку. Третий их собутыльник, усевшись в кресле ампир, наяривал на гармошке "Раскинулось море широко." Остальные, разинув щербатые пасти, нестройно ему подпевали. Им было очень весело.

Разгневанный Павел пулей выскочил из загаженного дворца, не желая туда никогда возвращаться. "Какое свинство!" негодовал он. Гнев и омерзение пылали в его сознании. Быстрым шагом он торопился по улице, постепенно приходя в себя. Понемногу его бег замедлился, сердце стало биться ровнее, дыхание успокоилось. Опустив голову, он задумался о своих нуждах насущных. "Где мне сегодня ночевать?" хмурился он. "В Полтаве у меня нет прописки, гостиниц в СССР не существует, куда мне сегодня деваться? Может быть меня тетя приютит, но где ее найти?" Тем временем небо затянулось серыми облаками, начинало накрапывать, подул неприятный холодный ветерок. Вдоль проспекта, по которому он шел, ряды купеческих особняков выстроились длинной безразличной шеренгой, равнодушной к его чаяниям и заботам. Их двери были крепко заперты и чужих не пускали. Вдруг Павел хлопнул себя по лбу. Он вспомнил своего старого знакомого Сергея Мелентьева, ровесника, с которым он до войны обсуждал поступление в офицерское училище. Сергей происходил из небогатой семьи; отец его служил в гимназии преподавателем математики; вряд ли их настигла испепеляющая месть угнетенных трудящихся. Идти пришлось далеко через весь город. Мелентьевы жили возле здания бывшего губернского земства, где зажиточное население не селилось. Здесь вытянулись длинные глухие заборы, окружающие скопления глинобитных мазанок и невзрачных построек. Подойдя ближе, он с облегчением oтметил, что никаких существенных изменений в квартале не произошло и красные флаги отсутствуют. Мелентьевы занимали большую квартиру в двухэтажном доходном доме, втиснувшемся в мощеный булыжником переулок. Отворив тяжелую дверь, он вошел в захламленный подъезд, освещенный подслеповатой электрической лампочкой. Поднявшись по лестнице и найдя нужную дверь, Павел остановился. Он нашел изменения, привнесенные новым временем. К облезлой поверхности двери была приклеена табличка, перечисляющая жильцов и количество звонков, необходимое, чтобы вызвать каждого. Четырежды он нажал на кнопку звонка и погрузился в ожидание. Через пару изнурительно долгих минут гробового молчания изнутри послышался отдаленный скрип, чье-то шуршание, легкие шаги и надреснутый женский голос робко произнес, "Кто там?" "Я к Сереже Мелентьеву. Это его друг Паша Трубников." Ему показалось, что после этих слов кто-то горестно всхлипнул, но вскоре послышался лязг отпираемых замков, позвякивание снимаемой цепочки, дверь повернулась и в проходе появилась маленькая морщинистая старушка, в которой гость узнал мать Сережи. Тамара Васильевна сильно изменилась с той поры, когда Павел видел ее последний раз. На ее морщинистом лице застыла жалкая улыбка, спина согнулась, серый, залатанный халат покрывал ее узкие плечи. Она его сразу узнала и пригласила внутрь. Сделав несколько шагов, Павел чуть не споткнулся на заваленном мусором полу, но, схватившись за стену, сумел удержатьcя. Продвигаясь дальше по коридору, он спугнул любопытную соседку в бигудях, высунувшей из кухни свою кудлатую голову. Оттуда вырывался жар, смешанный с запахами стряпни. В небольшом засаленном помещении на нескольких ревущих примусах кипело, жарилось и варилось. Едва заметные в синеватом чаду, там угадывались силуэты других хозяек. На цыпочках, осторожно ступая, Тамара Васильевна провела гостя в свою комнату и затворила дверь. Подобие облегчения опустилось на ее лицо. Павел уселся на предложенный хозяйкой стул, отказался от чашки чая и обвел ее жилище внимательным взглядом. "Вот как вы живете при советской власти," не удержался заметить он. "Да, нас уплотнили," пожаловалась Тамара Васильевна. "И всю нашу мебель разделили между другими жильцами; хорошо, что семейные фотографии нам разрешили при себе оставить." Павел неодобрительно покачал головой. "Где же теперь ваша семья?" после длительного молчания осмелился спросить он. "Где им быть в такие времена?" прослезилась она. "Муж скончался еще до революции," хозяйка набожно перекрестилась. "Дочери вышли замуж и уехали за границу, а Сереженька пропал. Где он скитается, не знаю. Хоть бы весточку о себе дал. Вот я одна свой век доживаю." Старушка жалобно всхлипнула и утерлась мокрым от слез платочком. Так они довольно долго сидели, глядя друг на друга, пока Тамара Васильевна, справившись с собой, не хватилась, "Как вы-то поживаете, Пашенька? Вас и не узнать. Настоящий советский аппаратчик. Вы, что в партию вступили?" oсмотрев гостя с ног до головы, сделала вывод хозяйка. "Что вы, что вы!" тихонько засмеялся Павел. "Пока только раздумываю, достоин ли я великой чести стать членом партии Ленина-Сталина!" издевательски сощурился он. Скоро лицо его приняло серьезное выражение. Стерев гримасу с лица, Павел спросил главное, "Вы случайно не знаете, куда переехала моя тетя Аглая Кондратьевна? На прежнем месте ее нет." На исстрадавшейся физиономии старушки появилась добрая улыбка. Как будто солнечный луч коснулся ее головы. "Конечно, знаю," вся просияла она. "Аглаюшка моя лучшая подруга. Она приходит по выходным и каждый раз приносит мне кулек с печеньем." Болтливая старушка начала увлеченно рассказывать об не относящихся к сути пустяках. Павел с трудом прервал ее, пытаясь направить разговор в нужное русло. "Могли бы вы сказать, где проживает моя тетушка?" спросил он в десятый раз. "Ах, ваша тетушка?" опомнилась Тамара Васильевна. "Так вы об этом ничего не знаете? Весь город о ней говорит! Ваша родственница теперь поднялась высоко! Аглая Кондратьевна проживает в доме заместителя начальника штаба военного округа тов. Пихтинского! Это возле вокзала. Легко найти. Заметный особняк по ул. Карла Либкнехта, номер 35." Пораженный Павел едва усидел на стуле. Шок, словно беззвучная молния, пронзил насквозь его тело, но он удержался, не поморщился от причиненной боли и продолжал слушать. "Чем она там занимается?" сквозь сжатые зубы сурово процедил он. "Как чем?" по-детски засмеявшись, хлопнула в ладошки старушка. "Должность ее инструктор по международным отношениям!" От удивления у Павла отвисла челюсть. Голова его медленно закружилась. "Обучает французскому его сынишку, а дочек танцам и хорошим манерам! Те в красные дипломаты метят!" ничего не замечая, продолжала молоть Тамара Васильевна. Лицо Павла превратилось в каменную маску, но скоро он совладал с собой. Посидев для приличия еще десять минут, он сердечно попрощался с милой хозяйкой и вышел. Не откладывая ни на минуту, Павел отправился по указанному адресу.

Идти было недалеко, ноги сами несли его; погода стояла сухая и теплая, светило полуденное солнышко, щебетали птички; через полчаса Павел прибыл на место. Увиденное, откровенно говоря, потрясло его. Затейливый эффектный особняк, в котором до революции проживал с семьей сахарозаводчик Л.О. Матюшенко, теперь был превращен в резиденцию заместителя верховного комиссара по расстрельным делам Украины тов. Пихтинского. Охрана была солидной: вооруженные красноармейцы расхаживали вдоль забора, а перед домом на тротуаре стоял броневик. Естественно, подойти близко Павел не рискнул, но присел на крыльце скромного домика неподалеку и приготовился ждать. Опустив голову, он размышлял: "Зачем Пихтинскому рота солдат с винтовками и броневик с пулеметами? Зачем ему требуется круглосуточная защита? Должно быть, человек этот великий грешник и сильно провинился перед своими согражданами. Вероятно, обидел Пихтинский на своем веку многих людей и многие проклинают его, навсегда затаив на него злобу. Конечно, не все население покорно. Однако у некоторых найдется достаточно мужества, чтобы пристрелить палача. Только этим можно объяснить огромное количество охраны вокруг резиденции большевика. Просто и ясно." Он повел головой. "Возникает вопрос. Если моя тетушка находится там, то как она ладит с этим чудовищем? Неужели и она обольшевичилась? Не могу понять!" Он застыл на месте, оглушенный собственными вопросами. Истекла пара часов, стало смеркаться, на небе высыпали первые звезды, зажглись уличные фонари, подул прохладный вечерний ветерок. Внезапно издалека до него донесся знакомый голос, распевающий нечто совершенно неожиданное, "На вахте и ночью, и утром, Мы служим народу всегда! По сталинским ходят маршрутам Советской страны поезда!" Павлу подумалось, что ему померещилось. Не может княгиня Трубникова горланить большевистские песни! Но это было не все. К солистске присоединились два детских фальцета, "Нашу песню неси, паровоз! Чтобы пела страна, чтоб гудела она Миллионами вагонных колёс!" ("Железнодорожный марш." источник-советские патриотические песни. прим. автора). Они подошли ближе. Павел не поверил своим глазам . Да, это была его преобразившаяся тетушка Аглая Кондратьевна! Она бодро размахивала руками и, разинув рот, с энтузиазмом орала какую-то очередную советскую билиберду. Плечом к плечу с ней, тем же манером шествовали две худеньких девочки - подростка, лет по двенадцати. Все вокалистки были одеты одинаково - с неприхотливым пролетарским шиком - в красных косынках, синих блузках, черных до колен юбках, на ногах скрипели грубые брезентовые башмаки. Группа поравнялась с Павлом и прошла мимо, но наблюдательная Аглая давно заметила племянника и слегка ему кивнула. Тот, не желая подвести тетушку, ничего не ответил, но не сходил со своего места на крыльце, напоминая каменное изваяние. Проводив девочек в дом, Аглая Кондратьевна через минуту вернулась. "Как ты здесь оказался?" прошептала он. "Кругом опасность. Немедленно уходи." "Мне некуда идти. Мне нужно переночевать и завтра уехать в Москву." Лицо его приняло умоляющее выражение. Аглая задумалась. Оценивающим взглядом она смерила своего племянника с головы до ног. "Вот что," объявила она. "Ты похож на совработника. Какие у тебя документы?" Павел подал ей свои книжечки. "Так," деловито листала она страницы. "Общегражданский паспорт с Ашхабадской пропиской. Что еще?" Она протянула свою руку. Павел вложил в ее ладонь свой следующий документ. "Так...Трудовая книжка... Текущее место работы и должность - снабженец в Туркменoкожтресте," вслух читала она. "Ну, что ж. Неплохо. Попробую приютить тебя на одну ночь. Ты понимаешь, что я сама здесь на птичьих правах и многое не значу. Мне нужно поговорить с вахтером." Выражение ее лица исказилось, а губы сжались в тонкую линию. "Не прощаюсь. Жди здесь." Она вновь скрылась за тяжелой входной дверью. Павлу стало тоскливо, он переминался с ноги на ногу, ночной холод вкрадывался в него. Красноармейцы настороженно глядели на него издали, готовые по первому приказу броситься и схватить подозрительную личность. Но через несколько минут Аглая Кондратьевна опять показалась в дверях и поманила племянника к себе. "Он наш," сказала она расступившимся солдатам, но радоваться было еще рано. Настоящая проверка ждала его внутри. "Этот молодой человек, брат нашего деревенского конюха," представила она Павла хмурому, лохматому громиле с матерчатой красной звездой и кубиком нашитыми на его рукав, означающими принадлежность носителя к командному составу РККА. Тот сидел за столиком, преграждавшем проход в вестибюль, и нагло оглядывал всех входящих. Рядом на широком прилавке стоял на треножнике ручной пулемет, нацеленный прямо на посетителей. "Тов. Фундяков прибыл из Туркменистана," объяснила Аглая. "Он проездом в Москву на совещание Совнаркома. Ему надо помочь." "Документы!" рявкнул громила. "Паспорт и свидетельство о трудоустройстве! Командировочное удостоверение!" Павел беспрекословно выгрузил на стол свои корочки и справки. Страж долго и придирчиво изучал каждую строчку, перелистывал страницы и сверял фотографию с личностью Павла. Прошло несколько минут томительного ожидания. Наконец удовлетворенный вахтер прорычал, "Документы в порядке! Только на одну ночь! Завтра в семь утра чтобы его не было!"

Оставив неприятного вахтера позади, они поднялись по лестнице на самый верх, туда где на чердаке находилась каморка Аглаи Кондратьевны. "Располагайся здесь и отдыхай," молвила она. "Мой рабочий день не закончен. Иду нянчится с его детьми." После этих слов лицо тетушки вдруг потемнело от гнева, глаза загорелись недобрым огнем, но через минуту, спрятав истинные чувства под маской беззаботной веселости, она удалилась, осторожно затворив за собой дверь. Павел остался один и обвел глазами место своего ночлега. Комнатка представляла собой небольшой чулан, в котором до революции средней руки домовладельцы держали ненужный хлам, но сейчас, после победы великого октября, использовали как дополнительное жилье для трудящихся, выбросив на помойку все лишнее и, меблировав освободившуюся жилплощадь, чем придется. Маленькое оконце выходило во двор; в нем росла раскидистая береза. Ее широкие ветви доставали до подоконника и деликатно стучали в стекло. Павел уселся на единственный стул, водрузил локти на выщербленый деревянный стол и, обхватив голову руками, крепко задумался. Он должно быть задремал и не слышал шагов вернувшейся тетушки; она подошла к нему сзади и легонько коснулась его плеча. "Ну, вот и я," произнесла она с облегчением. Молча Аглая Кондратьевна поставила перед ним тарелку со съестным и стакан остывшего чая. "Ешь," распорядилась она. "Прости, что ничего лучшего не достала." "Как же вы?" с гостя тут же слетел сон. "Не беспокойся обо мне. Меня кормят на кухне вместе с прислугой," без раздражения ответила женщина. Пока проголодавшийся Павел уминал ужин, Аглая Кондратьевна тихим голосом, почти шепотом инструктировала его. "Не забывай, где ты находишься. Здесь мучают людей и отсюда отправляют на казнь." После такого вступления у гостя пропал аппетит, но механически он продолжал жевать и глотать. "Где ты отсутствовал столько лет, голубчик?" выясняла тетушка. "Последний раз я слышала о тебе год назад. Что было перед тем? Мне сказали, что после ранения на фронте ты был в коме и твои родители отвезли тебя в Париж." Павел вздрогнул и перекрестил свой лоб. "Милостивый Господь исцелил меня. Теперь я совершенно здоров и выполняю Его поручения." Собеседница притихла, обдумывая смысл услышанного. " Ну, что же, да поможет тебе Сила Животворящего Креста Господня." Тремя перстами она сотворила знамение над его склоненной головой. После этого оба надолго замолчали. За окно смеркалось, но свет присутствующие не зажигали, предпочитая сидеть в полутьме. "Я понимаю, что прошло много лет и мой вопрос может звучать нелепо, но где моя невеста? Известно ли хоть что-то о ней?" прошептал Павел и застыл, с волнением ожидая ответа. "Ах да, Светлана," собеседница запнулась, как бы припоминая. Голос ее был ровным и равнодушным. "Я слышала, что она в Москве и работает на РОВС." У бедного Павла перехватило дыхание. "Света в опасности!" чуть не выкрикнул он. "При Кутепове организация попала под советский контроль!" Он в отчаянии сжал свои руки. "Успокойся, может быть это не так," попыталась утихомирить его тетушка. "Света работает там очень давно." "Кто знает. Если это правда, то необходима осторожность в общении с ней." "Уж не думаешь ли ты, что Света провокатор?" "Бедная девушка может и не знать, что она под контролем ГПУ," пролепетал расстроенный Павел. "Ничего, образуется," Аглая Кондратьевна поднялась со своего места на кровати и повернула настенный выключатель. Засветилась лампочка без абажура, подвешенная к потолку. На ее бледную спираль можно было, не жмурясь, смотреть. Павел пошевелился и поскреб в затылке. " Еще я помню, что у меня была чудотворная икона Спас-Вседержитель." Аглая Кондратьевна не отвечала. Опустив голову, она тщательнo просматривала содержимое своего кошелька. Брови ее нахмурились, а губы шевелились. Стопка монет лежала перед ней на столе. "Государство мне не доплачивает," пожаловалась она. "Дорогая тетушка, неужели забыли?" не замечая ее расстроенного лица, не унимался Павел. "Вы благословили меня, когда я уходил на фронт. Я всегда носил ее на груди. Где икона теперь?" "Об этом, голубчик, ты должен спросить себя. Ценная вещь. Кто-то позарился. Оклад был украшен золотом и драгоценными камнями," с досадой отмахнулась женщина. "Но я же был без сознания," расстроенно протянул Павел. "Очень дурная история," тетушка сокрушенно покачала головой. "Икона пропала в 1914 г. еще в госпитале. Как в воду канула. Ищи ее или может быть она тебя найдет." "Как же я ее найду? Или как она меня найдет? О чем вы говорите? Где ее искать?" "Есть слух, что последним незаконным владельцем твоей иконы был никто иной, как председатель ВЦИК Свердлов!" Павел метнул отчаянный взгляд. "Да-да тот самый демон революции! Это такая сволочь, что власти до сих пор скрывают причину его смерти. Не от испанки он умер, как было официально объявлено, а от побоев! Разъяренные рабочие закидали его поленьями и пробили ему череп во время митинга в Орле, где он агитировал их терпеть голод, нужду и лишения. Неделю спустя, весь в кровоподтеках Свердлов скончался в больнице в Москве. Потому-то его тут же кремировали, чтобы не показывать народу его изувеченное тело. Однако, хоть он и сдох в 1919 г., но черные дела его живут и по сей день. Это он конфисковывал у имущих классов дома, землю, золото и антиквариат, это он обирал банки и копил иностранную валюту, это он завел среди большевиков моду ходить во всем кожаном. Именно после него вся партийная сволочь обрядилась в черные пиджаки, галифе и сапоги. Даже фуражки нахлобучили на себя черные! Поистине, большевики - нечистая сила!" Высоко подняв руку, она перекрестилась и суеверно сплюнула через плечо. "Я этих чертей ненавижу и готова всех поубивать," забыв об осторожности, она повысила голос. "Особенно Пихтинского, у которого я служу! Вот уж гад! Как он надо мной издевается!" "Простите, но я думал, что вы учите его детей танцам, языкам и хорошим манерам?" с недоумением Павел воззрился на нее. "Да, это так, но что этот боров творит в конце дня!" От возбуждения бедная женщина стала заикаться. "Я его взорву!" твердо заявила она. "И сделаю это аккуратно. Погибнет только он и его охранник. Дети и домочадцы ночуют в другом крыле." "Но это же чистейшей воды терроризм, тетушка! Как вы могли на такое решиться? Мне кажется, что этот поступок идет вразрез с вашим утонченным воспитанием! Не хочу вас обижать, но вы всегда представлялись мне эдакой кисейной барышней, не способной ни на что серьезное!" "Это совершенно не так!" как раненая тигрица прорычала она. "Я все приготовила и уже заложила в полу его комнаты возле печки артиллерийский снаряд. Подвела электрическую проводку и в нужный момент замкну цепь. Бахнет как надо! Большевик взлетит на воздух! Отправлю этого дьявола в преисподнюю, откуда он в мир пришел!" Ее дыхание участилось и она обтерла ладонью вспотевший лоб. "Но ведь и вы погибнете?" "Нет, не ждите! Меня там давно не будет!" Она гордо выпрямилась и сурово посмотрела на Павла. "Также ты должен знать, что ни с какими подпольщиками я не связана, а действую по собственному усмотрению и по велению моей совести. Мне выпала честь уничтожить большевистского гада и я его уничтожу!"

Внезапно во дворе поднялась суматоха, послышался шум подъехавшего автомобиля, резкие команды и лязг винтовочных затворов. По лестнице застучали солдатские сапоги. Встревоженная Аглая Кондратьевна выключила свет и строго приказала племяннику, "Немедленно ложись! Пусть знают, что мы давно спим!" Оцепеневшие от страха, в кромешной темноте несколько минут они прислушивались к грохочущим шагам патруля, но к их облегчению, выше второго этажа чекисты не пошли. "Пронесло," прошептала тетушка. "Спи, Павлуша. На сегодня все. Завтра у тебя трудный день."


## Глава 7.


Павел прибыл в Москву теплым июньским утром 1927 г. Переполненный поезд доставил его на Брянский вокзал. С трудом он пробился через толпу пассажиров, тащивших по перрону, загромождавшие проход, узлы и баулы. Преодолев скопление человеческих тел и оказавшись на привокзальной площади, он набрал в легкие побольше воздуха и с облегчением вздохнул. Его никто не встречал, организация запрещала каждый ненужный контакт; предварительно обследовав явку, он сам должен был убедиться, что место надежное. Выйдя на Дорогомиловскую улицу, он нанял извозчика и сказал ему ехать на Плющиху. Глинистые воды реки Москвы блестели в лучах солнца, на противоположном берегу на пологом холме в гуще садов проглядывали почерневшие убогие избы, каких было много в русской столице; впереди протянулся гранитный Бородинский мост, по нему они пересекли реку, и стали медленно подниматься по крутому холму к Смоленской площади. На полпути их колымага свернула направо и въехала в пределы Плющихи - скопления унылых и безликих деревянных домов. Здесь Павел приказал извозчику остановиться. Расплатившись, остаток пути он прошел пешком, чтобы осмотреть окрестности и разведать обстановку. Чемодан не обременял его и он лихо шагал вдоль улицы, зорко смотря по сторонам. Конечно, конспиратором Павел был никудышним, однако, лично ему необычайно везло. Может в вере был залог его успеха? В данном случае чекисты ничего не подозревали о последней, оставшейся в живых ячейке Врангеля, потому подпольщики действовали безнаказанно и до поры до времени оставались на свободе. Следует сказать, что РОВС, как и другие антисоветские организации представлял собой плохо тренированную группу энтузиастов-любителей, не имеющих почти никакой серьезной подготовки; по этой причине ГПУ так легко ловило своих оппонентов. Против этих горе-конспираторов действовали бывшие агенты царской охранки, обладавшие большим опытом сыскной и оперативно-розыскной деятельности, которым РОВС не мог противостоять. То были, переметнувшиеся на службу Советам, филеры низшего и среднего звена Охранного отделения. Верхний эшелон Охранки был давно и подчистую вырублен большевиками. Павел ничегошеньки об этих тонкостях не догадывался. Найдя нужный дом, он прошел мимо, потом вернулся опять, изображая заблудившегося путника, и только потом, на третий раз, не заметив ничего подозрительного, повернул покосившуюся калитку. По дорожке, вьющейся между картофельных грядок, он подошел к убогому бревенчатому строению под толевой крышей, поднялся на крыльцо и осторожно постучал в растрескавшуюся дверь. Край оконной занавески шевельнулся и Павлу показалось, что его рассматривают. "Кто там?" услышал он негромкий голос. "Я к Ивану Николаевичу. Тут живет он?" произнес Павел пароль, в котором порядок слов имел значение. Дверь распахнулась и он немедленно вошел, оказавшись в полутемной прихожей. Здесь в тесноте на стенных крючках висели охапки поношенных шуб и пальто, а также стояла бочка с солеными огурцами, о которую Павел споткнулся и чуть не расшиб себе лоб. Николай Иванович, таково было имя хозяина, схватил гостя за рукав и вытащил на свет, в горницу. Несколько минут они молча рассматривали друг друга. Это был маленький, худенький, плешивый старичок, весь заросший бородой и усами. Зеленая красноармейская форма без знаков различия была явно ему велика и свободно болталась на его нескладном теле. "В прошлом году на барахолке купил," извиняюще объяснил Николай Иванович, заметив удивленный взгляд Павла. "Хорошая маскировка," добавил он и опять замолчал. "Вы, наверное, с дороги проголодались?" спохватился старичок и всплеснул руками. "Хотите позавтракать?" "Не откажусь," ответил гость. Ходики на стене уже показывали половину одинадцатого утра и с прошлого дня у Павла маковой росинки во рту не было. "Прошу к столу!" пригласил Николай Иванович, а сам отправился на кухню. Быстро вскипел самовар, на столе появились тарелки с нарезанным хлебом, блюдечко со сливочным маслом, стопка бутербродов с ветчиной и нарезанной красной рыбы. Проголодавшийся Павел воздал должное гостеприимству хозяина. "Скоро изобилие кончится," мрачно предсказал тот. "Власти заканчивают НЭП. Повсеместно наступят нехватки продовольствия, а в некоторых областях случится голод." "Почему так плохо? Откуда знаете?" Павел уминал толстый кусок каравая, накрытый ломтем копченой колбасы. "По всему видно," Николай Иванович слегка постучал костяшками пальцев о стол. "Мы знаем. Мы анализируем обстановку и предсказываем то, что еще не произошло. Неудивительно и вполне логично для большевиков. Власть не терпит самостоятельности населения и прибирает все к своим рукам. К хорошему политика закручивания гаек не приведет." Он грустно покачал головой, а потом стал подбирать рассыпанные по скатерти крошки. Пока гость выпивал третью чашку чая, Николай Иванович донимал его вопросами о его жизни в Европе. "Как там в Брюсселе?" выведывал старичок. "Петр Николаевич не хворает?" Павел отрицательно покачал головой. "Я видел Врангеля полгода назад," погрузился в воспоминания приезжий. "Он крепок и бодр. По-прежнему возглавляет Белое Движение." "Но ведь Кутепов сейчас у руля," возразил хозяин. "Да, это так, нo после серии провалов доверие к нему ослабло," Павел сделал длинную паузу, во время которой он и хозяин недоверчиво рассматривали друг друга. "Надолго вы к нам?" еле слышно промолвил Николай Иванович. "Как придется," ответил Павел, не желая сказать о себе слишком много. "Так, так," протянул хозяин. "Не могли ли бы вы предъявить ваши документы?" "Конечно. С этого следовало бы и начать." И он протянул ему свои удостоверения. С озабоченным видом хозяин подошел к окну, тщательно рассматривая каждую страницу. "Как я понимаю, вы с ним и приехали?" "Да." Лицо старичка расплылось в улыбке. "Паспорт хороший," тоном знатока изрек он. "Ковальчук выдает отличные подделки. Не отличишь от настоящей," подняв глаза на собеседника, объяснял Николай Иванович. "Паспорт ваш почти безупречный, но беда в том, что у наших в Брюсселе имеется только одна матрица и все выпущенные в их мастерской паспорта имеют одинаковые серии и номера. Пока никто не заметил, и так сойдет. Однако, как только ГПУ об этом догадается, все владельцы таких паспортов будут задержаны. Неприятная новость, не правда ли?" После такого признания Павлу, естественно, стало не по себе и разговор замолк. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь тарахтеньем телеги, ползущей вдоль улицы по булыжной мостовой. Солнечный луч, проникающий через окно, поочередно освещал облупленный старомодный буфет, вышитый рушник на стене, стопку книг на полке и спинку дивана с розовой обивкой и прямоугольным зеркалом над ней. Достигнув зеркальца, отраженный солнечый зайчик на миг озарил весь угол, пока окончательно не погас. Ослепленный Павел вздрогнул и на минуту закрыл глаза. Так он сидел, погруженный в себя, пока не услышал вопрос, "Не смею интересоваться, какие у вас планы, но если вы собираетесь проживать в Москве, то вам нужна здешняя прописка. В столице с этим строго!" "Конечно нужна," очнулся Павел. "Могу посодействовать," любезно предложил старичок. Он опять забрал паспорт у Павла, вышел в соседнюю комнату и через пять минут вернулся. Удивленный гость развернул свой документ. Там стоял свежий штамп с московской пропиской! "Вы кудесник!" восхитился Павел. "Теперь я могу устроиться на работу!" "Конечно. Идите в отдел кадров хоть сегодня. Какие еще вопросы?"

"Вы лично знаете Врангеля?" оклемавшись от сюрприза, осторожно спросил он старичка. "Еще бы! Дай Бог ему здоровья! Bместе воевали в германскую как и в гражданскую!" оживился хозяин. "Хотите послушать воспоминания? Это захватывающе!" Лицо его вдруг преобразилось, как будто бы он стал выше ростом, спина распрямилась, а плечи расправились. Он заговорил и голос его стал звонок как сталь и оглушал как медная труба. Слава былых побед вспыхнула в глазах, казалось бы, немощного старика. В его рассказе гремели деяния белых удальцов, набатом гудели яростные сечи, визжали острые шашки и хрипели раненые кони. Леденящие душу возгласы разносились над полями битв. Павлу стало казаться, что саге Николая Ивановича нет конца, но наконец и он стал уставать, выдыхаться и перешел к последнему эпизоду. "Было это в 1919 г. Наступали мы на Царицын. Появились у нас трудности. Слишком быстро прорвались наши конники за колючие заграждения, которые противник кругом понаставил. Французские союзники дали нам танки. Те здорово нам помогли в штурме города. Все большевистские проволочные заборы они моментально в лепешки помяли. Ну, прорвались мы через проходы, шашки наголо и, как водится, стали всех встречных красных в капусту рубить. К тому времени начальнику кавалерийской дивизии генералу Ипатьеву доложили, что орудия противника в тяжелом положении и что, если помочь нашим спешенным частям свежими силами, то вражескую артиллерию можно будет захватить. Я передал эту новость Врангелю и он начал просить ген. Ипатьева дозволить ему атаковать. Получив разрешение, тот повел решительную атаку в конном строю. Красные растерялись, дали несколько беспорядочных залпов, выстрелы пришлись по коням. Противник не выдержал нашего напора, дрогнул и побежал. Под Врангелем была убита лошадь, но это пустяк; наши гвардейцы достигли орудий и захватили их."

Закончив, Николай Иванович не скоро успокоился, так он раскипятился, вспоминая былые подвиги. Тело его продолжало вздрагивать, колени сжимались, как при верховой езде, но недавно зычный голос понемногу становился еле слышным. Он опять превращался в обыкновенного конторского служащего: робкого, нерешительного и страшно пугающегося мышей. Ho Павел ничего этого не замечал. Уставший от долгих разговоров, он поднял обе руки и с хрустом потянулся. Потом, терзаясь канцелярскими вопросами, он перевел озабоченный взгляд на хозяина. "Позвольте поинтересоваться," возвращаясь к насущным делам и заботам, спросил Павел, "если будущий работодатель вздумает проверить мою прописку, то я разоблачен?" "Никак нет!" отрицательно покачал головой Николай Иванович. "Пусть проверяют," торжествующе заявил он. "Имей в виду, что я начальник районного паспортного стола и член ВКП(б) с 1921 г.!" "Вы это серьезно?!" ошарашенный Павел вылупил глаза. "Вполне серьезно," усмехнулся хозяин. "Насчет паспортного стола - правда; насчет членства в партии - чушь." Оба дружно захохотали. "Тебе необходимо устраиваться и побыстрее. Здесь ночевать нельзя. У организации есть возможности предоставить тебе жилплощадь в коммуналке в ГУМе и должность сторожа в Кремле." Павел подпрыгнул от неожиданности. "Ты ведь туда и метишь?" Старик направил на него проницательный взгляд и затем лукаво улыбнулся. "Тебе оттуда удобнее наблюдать большевиков."


## Глава 8.


Два часа спустя, сменив три трамвая и отшагав несколько километров, Павел вошел со стороны улицы 25-го октября в здание ГУМа или Верхних торговых рядов, как в то время москвичи привыкли это заведение называть. Шедевр архитектуры, построенный в 1893 году по приказу императрицы Екатерины II, в первое десятилетие советской власти выглядел весьма потрепанным и не служил цели, определенной его создателями. После смены власти в октябре 1917 г. все торговые лавки были национализированы вместе с наполняющей их продукцией. Не избежали этой судьбы и Верхние торговые ряды. Теперь здесь разместился Наркомпрод, под руководством министра продовольствия тов. Цюрупы. Сюда же свозили все конфискованное по продразверстке продовольствие, а также в специальном отделе продавались имущество репрессированых и личные вещи расстрелянных "врагов народа". Hашлось место и для столовой, в которую ходили питаться проголодавшиеся coвслужащие. Верхний этаж перестроили под жилье, превратив торговые секции в битком набитые коммуналки. Подвал здания был недействующим и вследствие аварии давно затоплен. Вход в Верхние торговые ряды был по пропускам и Павлу перед тем как быть допущенным внутрь пришлось предъявить милиционеру свой паспорт, направление на работу и ордер на предоставление жилплощади. На вопрос "Где находится отдел кадров?" милиционер махнул рукой в сторону длинного коридора, состоящего из десятков наглухо закрытых дверей. Павел неустрашимо двинулся вперед, читая каждую табличку. Над ним в вышине простирался изогнутый стеклянный потолок; над его головой по галереям и мостикам сновали серьезные вдумчивые люди, удивительно напоминающие бухгалтеров; спертый, несвежий воздух и рокот человеческих голосов наполняли огромное помещение. Павлу, никогда раньше не бывавшему здесь, не было никакого дела до этих мелких неудобств. Найдя нужный ему номер, он вежливо постучал и, не услышав ответа, вошел. Внутри было довольно опрятно и меблировка была типично конторская, т.е. стеллажи и шкафы, набитые картонными папками с множеством бумаг выстроились вдоль стен. Прямо перед ним, преграждая дальнейший доступ, за конторским столом сидела представительная массивная женщина с неулыбчивым лицом, по всей видимости, секретарша. Серый сарафан и белая кофточка, украшенные коммунистическими символами придавали ей неприступный вид. Робким голосом Павел объяснил причину своего визита. Не удостоив вошедшего ни единым взглядом, она продолжала стучать на громоздкой пишущей машинке Underwood. Полные руки ее в сатиновых нарукавниках так и порхали по клавишам, время от времени толкая никелированный рычаг и передвигая валик. Толстая стопка страниц, испрещенных синеватыми строчками, лежала рядом. Павел повторил вопрос и для убедительности протянул ей свои бумажки. Скользнув коротким взглядом, она сразу все поняла и зычно крикнула, "Тов. Перфильев к вам пришли!" "Кто!" раздался из-за перегородки писклявый голос. "Тов. Фундяков по личному вопросу!" заорала секретарша. "Ну если по личному, то пусть заходит!" На этом обмен информацией закончился и Павел был допущен внутрь. В крохотном кабинете с красными стенами, за громоздким письменным столом, под портретом Сталина сидел средних лет, невысокий человек в форме кавалериста буденновских войск. Не обращая внимания на протянутые ему документы, он принялся рассказывать посетителю о своих героических победах над деникинцами. Павел терпеливо слушал, не рискуя прервать. По словам Перфильева он участвовал в разгроме белых под Орлом, что являлось величайшим событием его жизни, делая значимым каждый прожитый им день. Передохнув и хлебнув мутноватой воды из графина, он осведомился на каком фронте воевал Павел. "На Туркестанском," скромно ответил тот. "Сражался с басмачами в пустыне Каракум." Почуяв родственную душу, Перфильев заулыбался и пришел в хорошее настроение. "Много мы гадов побили!" просиял он и протянул руку к документам. "Что у вас?" принялся читать кавалерист, приговаривая, "Так-так," и быстро пробегая строчки глазами. "Вы нам нужны," закончил он и стукнул кулаком по столу. "Мы вас зачислим в штат. В темноте хорошо стреляете?" "В пятак с двадцати шагов попадаю," похвалился Павел. "Тогда слушай," внезапно переходя на ты, нагнулся к нему Перфильев. "Тебе предстоит задача охраны Кремля от покушений врагов мира и прогресса. Запомни, что цитадель, перешедшая на службу пролетариата, с давнишних времен пронизана ходами и галереями, идущими под соборами, стенами, площадями и просто под землей. Цари и князья вырыли под Кремлем целый город и мы не ведаем его границ. Ты знаешь, что у ворот каждой башни на поверхности стоит охрана, но никто не ведает того, что происходит под нашими ногами? Мы не можем допустить, чтобы враги советской власти, обладая соответствующей картой и минуя внешнюю охрану, смогли проникнуть в самое сердце Кремля! Такое безобразие надо в корне пресекать! В прошлом году при случайных раскопках мы обнаружили скелеты в кольчужных доспехах в подземном ходу на глубине пяти метров, ведущем от Лобного места в Спасскую башню. Конечно, ход мы сразу засыпали камнями и землей, а кованую дверь в подвале башни отправили в музей. Вот так, товарищ!" Рассказчик засмолил самокрутку, выпустил под потолок клуб дыма и продолжил, "Что в подземельях творится, ой, мамочки!" Перфильев пискляво взвизгнул, обхватил ладонями свою голову и закачался взад-вперед, как будто от ноющей боли. "Представляешь, месяц назад среди бела дня красноармеец возле Царь-колокола под землю провалился! Сначала мы подумали, что это провокация мировой буржуазии и команду в город послали заложников для расстрела брать, ан нет! Приказ отменили. Диверсия была устроена давно; еще до эпохи исторического материализма!" Заинтригованный Павел внимательно слушал, в то время как Перфильев нес свои бессвязные речи. "Красноармейца-то мы вытащили, а оказывается ноги его нечаянно пробили потолок каменной палаты, в которой на полу стояло пять запертых сундуков!" Рассказчик опять от восторга взвизнул. "Взломали мы сундуки, а там, кроме сгнившей пушнины ничего нет! Вот так буржуазия обманывала рабочих и крестьян! Мы всех этих гадов под ноготь сведем!" Он потряс в воздухе своим пудовым кулаком. "Вижу, ты парень подходящий. Пиши заявление о приеме на работу на должность охранника 6-ой секции Кремля. Пиши на мое имя: Перфильеву, Власу Матвеевичу." Он протянул Павлу лист бумаги и указал на малюсенький столик в углу, на котором стояла стеклянная чернильница с торчащей из нее тонкой деревянной ручкой. Исполнительный Павел присел на расшатанный стул, быстро заполнил форму и подал ее начальнику отдела кадров. "К исполнению," тот размашисто написал на уголке. "Отнеси секретарше," громко распорядился Перфильев. "Она тебе оформит пропуск и талоны на питание. К работе приступаешь завтра в 23:00 по московскому времени. Будешь находиться в подчинении майора Пентюхова. Найдешь его в каптерке в Потешном дворце. Не опаздывай." На прощание пожав ему руку, Перфильев отпустил новичка. "А как же жилье?" робко вякнул оторопевший Павел. "Жилье?!" куцые брови Перфильева изогнулись в удивлении. "Ах, жилье!"задумчиво повторил он. "Разве я тебе не сказал, что секретарша тебя устроит?!" Набрав в легкие воздуха, он гаркнул, "Исидора Пафнутьева, найдите койко-место тов. Фундякову!" Затем он обратился к посетителю, "Ну, что вылупился?! Иди! Hепонятно?! Я тебе русским языком говорю!" Ошарашенный Павел замер на месте. Ему было нелегко привыкать к советским порядкам. Очнувшись и покачиваясь на негнувшихся ногах, он вышел из кабинета и вернулся в переднюю к секретарше. Tам опустив руки по швам, он замер посередине комнаты. "Вот что," окинув его строгим взглядом, заявила Исидора Пафнутьева. "Рассусоливать мне с тобой некогда. Будешь здесь жить, в этом здании на третьем этаже; в отделе Дамских шляпок." Заметив непонимающее лицо посетителя, социализированная дама объяснила, "Раньше туда богатые модницы шлялись бижутерию покупать. Сейчас наша власть! Мы установили поперечные перегородки, навесили двери с замками и получилось много комнат. Они неширокие, но глубокие и каждая двуспальный матрас вмещает. Я там тоже проживаю. Очень удобно." Она кокетливо улыбнулась, показав ряд гнилых, желтых зубов. "Иди. Соседями будем. Вот тебе ключ и талоны на питание," прошептала она новичку вслед. "Да, еще вот что!" опомнилась секретарша, крикнув Павлу вдогонку. "Имей в виду, что ты замена предыдущего убитого жильца. Тот парень тоже в охране служил, но слишком любопытным и непослушным оказался. К окнам часто подходил, в моменты когда правительственный кортеж по Красной площади проезжал. Его предупреждали, что нельзя на вождей смотреть, они зевак не любят, а он все свое. "Интересно мне," говорит, "тов. Сталину ручкой помахать. Ответит или нет?" Вот снайпер его и пристрелил. Прямо в лоб. Там в стекле махонькая дырочка осталась." Рассказчица глубоко вздохнула, прослезилась и концом платочка утерла мокрые глаза. Так она всхлипывала минуту или две, затем немного успокоившись, продолжила инструктаж. "Заткни дырку тряпочкой, чтобы не дулo. Лужа крови на пол натекла, но она уже высохла. Не нравится, можешь ножичком соскрести. Хорошо? Будь умницей. Матрас убитого и умывальные принадлежности можешь себе забрать. Считай, что тебе повезло. Теперь все." Она вставила очередной лист бумаги в свой Underwood и, как ни в чем не бывало, принялась неистово молотить по клавишам.

Полный тяжелых предчувствий Павел отправился в коммуналку и осмотрел свою комнатку. Однако все оказалось не так уж и плохо. Из треснутого стекла чуть-чуть дуло, красное пятно возле окна было нетрудно отмыть, а на матрасе убитого было удобно лежать, особенно после того, как Павел перевернул его на чистую сторону. Вытянув ноги и закурив, он стал обдумывать ситуацию и предстоящие дела, с которыми ему предстояло столкнуться в течение ближайших дней.

"Пора, пора," сказал он себе. "Довольно отдыхать. Еще не поздно," решил он, взглянув на часы на Спасской башне. "У меня целые сутки, чтобы навестить конспиративную квартиру РОВС и продолжить выполнение задания ген. Врангеля." Он собрался и вышел на улицу. Чтобы добраться до Марксовой улицы, так переименовали Басманную в 1919 г., ему пришлось нанимать извозчика и ехать через всю Москву. Занесенный до самой макушки дорожной пылью, оглушенный монотонным дребезжаньем железных ободьев и укачанный тряской колымаги по булыжной мостовой, два часа спустя уставший Павел прибыл по указанному адресу. Кривая улочка, состоявшая из подслеповатых изб, включала в себя много знаменитых строений. Рядом с каменной церковью Николая Мученика находился нужный ему дом; то была двухэтажная постройка с облупившейся штукатуркой и кирпичной печной трубой. Почерневший от времени деревянный забор окружал двор, в котором возвышался сортир. От выгребной ямы смердило, но Павел, стараясь не дышать, обошел строение кругом, зорко всматриваясь в каждую деталь. К его разочарованию в нужных окнах, несмотря на вечерний час, света не было и шторы были задернуты. "Там проживает по-меньшей мере три или четыре человека. Кто-то там должен быть," про себя рассуждал Павел. "Сейчас выясним." Через распахнутую настежь дверь он вошел в подъезд, в котором пахло нечистотами и гниющей картошкой, и поднялся на второй этаж. "Может с ними произошло что-то непридвиденное? Нельзя судить по одному разу," думал он. Постояв у двери и прислушиваясь, он осторожно постучал. Ответа не было и изнутри не доносилось ни звука. Решив проверить открывает ли кто-нибудь, когда-нибудь эту дверь, он, как тайную метку, засунул сломанную спичку под притолоку и сделал пару шагов назад по направлению к лестнице. "Ты, случайно, не в 14-ую квартиру стучишься, касатик?" раздался позади него надтреснутый голос. Павел обернулся. Перед ним стояла старушка в широкой бумазейной кофте и длинной суконной юбке. Седая голова ее была закутана в коричневый клетчатый платок. На ногах блестели резиновые калоши. Проницательные глаза бабушки требовали ответа. "Нет," Павел отрицательно покачал головой. "Нет. Я к Пеликановым." "Не знаю таких," выпалило словоохотливое существо. "Я здесь сорок лет живу, а Пеликановых здесь отродясь не было! Зато с 14-ой квартирой чудеса в решете!" Бабуся подошла к нему ближе и доверительным тоном стала докладывать. "Кто там обитает - понятия не имею. Весь подъезд об этом судачит. В Москве жилья и так не хватает, а здесь хорошая квартира годами пустая стоит. Редко - редко туда кто зайдет, да и то пробудет там день другой, и след простыл, а кто был, мы не знаем и не ведаем. Голова у меня болит и сердце сохнет от такого расточительства. Мы, вон, впятером в одной комнатушке всю жизнь ютимся, а тут этажом выше хорошая двухкомнатная квартира пропадает. Безобразие получается, да и только. Мы и в милицию ходили и управдому жаловались, а они молчат, как воды в рот набрали. Это что же за порядок такой? Значит так надо?" Дослушав соседку до конца, Павел почтительно поклонился и тихонько вышел, надеясь в скором времени вернуться сюда и проверить поставленную метку.

Остаток его дня прошел без происшествий, в свое убогое жилище возвратился он в сумерках, а ночью крепко спал, без сновидений и кошмаров на своем окровавленном матрасе на третьем этаже ГУМа. Наутро он спустился вниз в столовую Нарпита, где получил миску пшенной каши, стакан молока и кусок ржаного хлеба с густо намазанным на него селедочным форшмаком. То составляло его завтрак. С бурчащим кишечником, но не возвращаясь в свое фанерное жилпространство, прямо из столовой Павел отправился на поиски комбата Пентюхова, своего непосредственного начальника по ночной охране Кремля. "Найдешь его в каптерке возле Боровицкой башни", помнил он напутственные слова Перфильева, однако неожиданно для себя, благо времени у него было достаточно, свернул из любопытства к Вознесенскому монастырю. Памятник архитектуры XIV века выглядел плачевно. Безрадостный и унылый, стоял он полуразрушенный без куполов и звонниц, а стены его частично были снесены. Богослужения с 1917 г. в монастыре прекратились. Новая власть велела монахиням оставить обитель. Неподалеку в Екатерининской церкви, входящей в монастырь, сатанисты оборудовали гимнастический зал, в кельях устроили общежитие для совслужащих, а в церкви Михаила Малеина - продуктовый склад. Вот туда-то Павел и направился, желая осмотреть при свете дня место своей ночной работы. Перешагивая через канавы и груды щебенки, он приблизился к месту трагического разорения христианской святыни, замечая валяющиеся в грязи беломраморные надгробия и уцелевшие останки оконных проемов второго этажа, обрамленные наличниками. Богато декорированная звонница, но без колоколов, возвышалась возле массивного крыльца, ведущего наверх. С южной стороны под церковью находился проезд на хозяйственный двор, располагавшийся вдоль темнокрасной кирпичной стены. Там, согнувшись в три погибели, десятки грузчиков снимали с телег мешки и тащили их в подвал.

"Извините гражданочка, вы очень похожи на одну мою очень давнюю знакомую," обратился Павел к невысокой, еще не старой, неряшливо одетой женщине, стоявшей лицом к нему. Волосы у нее были как пакля, брови торчали словно щетина, а в глазах застыли две колючие льдинки. Она смотрела мимо него и руки ее держали охапку бумажных пакетов. Она наблюдала за пререканиями двух своих коллег, в которых не участвовала, но сосредоточенно прислушивалась. Чумазые, небритые, они спорили о том в какую отчетность - сегодняшнюю или вчерашнюю - включить прибывшее ночью зерно. Похоже, что перепалка была выше ее разумения и, устав, она переключила свое внимание на нового посетителя. Вопрос, обращенный к ней, она проигнорировала, но разразилась громкой тирадой, "Ну и что?! Мало ли на кого я похожа! Проваливай отсюда, остолоп!" Отвесив презрительный, уничтожающий взгляд, женщина повернулась к нему спиной. Обескураженный Павел чуть ли не поперхнулся, покачнулся и отступил на шаг. "Конечно, эта цепная собака не может быть Светой," с горечью рассуждал он. "Света не изъяснялась площадной бранью и не харкала на пол. Эта цепная собака в обличье грязной шалавы есть продукт пролеткульта и большевистской революции." "Извините, я обознался," вздрогнув от отвращения, негромко выдавил он из себя и повернулся к полкам, на которых блестели десятки жестяных банок с повидлом. Немного помешкав и понурив голову, он направился к выходу. Сделав несколько шагов, он услышал позади себя топот и нежный голосок, "Пашенька, это ты?" Он резко обернулся. Перед ним стояла прежняя Света. Как будто грязная, грубая кладовщица сдернула с себя маску. Мгновенно она преобразилась. Сквозь обличье животного проступила Женщина. Он узнал ее мягкий взгляд, волшебную улыбку, чарующий голос. Любимая, родная Светочка протягивала к нему руки и в кротких глазах ее стояли слезы. "Прости, я не узнала тебя," прошептала она. "Как ты сюда попал? Где ты отсутствовал столько лет?" Павел тревожно обернулся. К счастью, рядом посторонних не было. На другой стороне помещения ее свиноподобные коллеги закончили спор и сейчас с листами в руках проверяли инвентарь. Им было очень некогда. "Здесь нельзя говорить," притворяясь равнодушным, прошептал Павел. "Давай встретимся сегодня после твоей работы." "Хорошо," ответила она. "Mогу в пять часов." Павел согласно кивнул. "Но где?" "Здесь неподалеку. На углу улицы Разина и 25-го октября," глаза Светы сияли. "Жди меня там," Павел сохранял каменное лицо. Ни сказав больше ни слова, он повернулся и ушел.

В назначенный час Светы на месте не оказалось. Павел извелся, ожидая ее на углу, но девушка не приходила. "Что произошло? Ее арестовали? Она попала под трамвай? Она перепутала время?" терялся он в догадках. Вокруг него катился обычный в этот час нескончаемый поток пешеходов. Угрюмые уставшие лица людей не выражали ничего, кроме желания поесть и отдохнуть. Не было слышно ни смеха, ни шуток, никто не улыбался. Только нескончаемое монотонное шарканье десятков тысяч пар кожемитовых подошв об растресканный асфальт. Когда он потерял надежду увидеть Свету и собирался уходить, девушка предстала перед ним. "Прости. Я знала, что опаздываю, но должна была привести себя в порядок. Ты не оставил мне для этого времени," с лучезарной улыбкой объяснила она. Павел не мог на нее сердиться и они обнялись. Она была причесана, приглажена, умыта и от нее пахло духами Красная Москва. В поисках удобного места они направились на Никитский бульвар. Путь был неблизкий, они сели на трамвай и в толчее успели обсудить несколько невинных тем, не требующих секретности, включающих признания о том, как они дороги друг другу. Через полчаса влюбленная пара добралась до места. Оказавшись на пустых аллеях бульвара и почувствовав себя в безопасности, молодые люди перешли к сути. "Я прибыл из Парижа полгода назад," начал свое сообщение Павел. "Я не имею права тебе все рассказать, но я должен проверить работу организации." "Не волнуйся," успокоила его Света. "РОВС в полном порядке. Наши агенты повсюду и даже в Кремле. Мы готовим общенародное восстание против красных узурпаторов. Я активный участник." "В чем заключается твоя роль?" Павел был настроен скептически. Света упрямо поджала губы. Она не хотела отвечать. "Ты встречаешь гостей из Франции на конспиративной квартире на Басманной? Не так ли?" "Да, откуда ты знаешь?" девушка тревожно взглянула на своего кавалера. "Я там вчера был," еле слышно произнес Павел. "Ах вот как?" она с живостью повернулась к нему лицом. "Интересно кого ты встретил? Там всегда присутствуют наши люди." "Никого," Павел избегал смотреть на нее. "Я вернусь туда через пару дней и посмотрю, что там делается в следующий раз." "Очень странно," она повела плечами. "Я там тоже регулярно бываю, но прописана в общежитии на Ордынке. Я прихожу на конспиративную квартиру только тогда, когда меня туда вызывают." "В том-то и дело. "Когда тебя вызывают"." Павел недоверчиво покачал головой. "В другой раз я тебе покажу фотографии. Может быть ты узнаешь этих людей?" "Буду рада помочь." Они замолчали. Между тем яркое августовское солнце клонилось к закату, заливая мир своими прощальными лучами. По бульвару не спеша прогуливались по-летнему одетые граждане, некоторые в панамках на головах. На скамейках любители играли в шахматы. Они были сосредоточены и не хотели отвлекаться от мыслительного процесса. Какая-то расстроенная женщина в розовом халате и бигудях бегала по бульвару и жалобно звала свою пропавшую кошку. Шахматисты неодобрительно смотрели ей вслед. Она мешала им думать о тонкостях сицилианской защиты и o гамбите Нахмансона. Вдалеке у киоска с мороженым выстроилась небольшая очередь и счастливые родители покупали своим детишкам эскимо. Жизнь продолжалась даже при социализме. Павел взглянул на уличные часы. "Мне пора идти." "Так быстро?" ее лицо вытянулось. "Ты можешь найти меня на третьем этаже в коммуналке ГУМа. Моя новая фамилия Фундяков." "Меня теперь зовут Марфа Ферапонтьева Кудрякова, 1896 г. рождения, уроженка Тульской губернии, незамужняя, бездетная, из крестьян," рассмеялась она. На этом любовники расстались. Павел заторопился в Кремль. Скоро ему предстояло приступать к своим необычным обязанностям.


## Глава 9.


Kомбат Пентюхов находился в небольшой душной комнатенке на втором этаже Потешного дворца, что возле крепостной стены между Комендантской и Троицкой башнями. Чином комбат не вышел, красная звезда и три кубика были нашиты на его рукаве, следовательно, секретарши ему не полагалось, лишив его необходимой поддержки. Возможно поэтому выглядел он немного раздраженным, когда Павел вошел в его кабинет, скорее походивший на склад имущества воинской части, чем на рабочее место ответственного чиновника. Скатки шинелей, груды сложенных вдвое кожаных сапог, буденовки c красными околышами, а самое главное, ящики с патронами и десятки блестевших вороненой сталью наганов обрамляли портрет Сталина, под которым за конторским столом сидел Пентюхов, невзрачный, лысеющий служака с оспинами на рыжеватом худом лице. Oн бегло взглянул на вошедшего и тут же потребовал документы. Губы его шевелились, когда склонившись над столом, он медленно читал бумажки и даже рассматривал их на свет. "Удостоверения твои в порядке, характеристики на тебя положительные, боец ты верный и надежный, безукоризненно исполняешь свои обязанности, к несению военной службы всегда готов, непримирим к врагам социализма и лично зарубил двенадцать беляков." Закончив, он положил документы на стол лицом вниз и воззрился на посетителя. " Тoв. Фундяков! Ты образцовый гражданин Советского Союза! Поэтому мы доверяем тебе охрану юго-западной части цитадели. Тебе поручен ответственный участок. Там живут члены правительства и находится квартира покойного тов. Свердлова. Не подведешь?" Пентюхов развернул карту и стал показывать границы секторов. "В твой сектор входит Боровицкая и Водовзводная башни, Благовещенская башня и собор, Оружейная палата, а самое главное Большой Кремлевский дворец. Осматривай внимательно, не шатаются ли подозрительные элементы также и вокруг Сената и Вознесенского монастыря. С монастырем хуже всего. Его начали сносить, потому там много колдобин и ям. Буржуазные диверсанты могут там без затруднений спрятаться. Если увидишь что-то подозрительное, стреляй не раздумывая. Вопросы будешь задавать потом." Он пытливо впился глазами в лицо Павла. Тот был совершенно спокоен, ничем не выдавая себя, как будто охрана ночного покоя кремлевских старцев было тем, что он делал с первого дня своего рождения и чему он непременно посвятит всю свою оставшуюся жизнь. "Твои смежники - Иван Бордыхаев, Василий Поперечный и Степан Семушкин - превосходные офицеры. От них многому научишься. Я представлю их тебе сегодня ночью. Сейчас же, получи полагающееся тебе оружие и обмундирование." Пентюхов поднялся из-за стола, протянул руки к полкам, тянущимися вдоль стен и стал подавать ему одежду, сапоги, буденовку, мощный электрический фонарик, блестящий никелированный свисток и, самое главное, новенький наган с кучей запасных патронов. "Примерь, подгони, проверь, попробуй. Потом недосуг будет. Ну, что, годится?" прищурился он, глядя на преображенного Павла. Во всем новом тот выглядел блестящим офицером Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Подогнав ремни, сменив сапоги и нахлобучив буденовку, через несколько минут он, вместе с Пентюховым вышел из здания и направился к месту своей новой службы. Пентюхов, который шел рядом, без устали болтал и объяснял ему дорогу. "Ты еще не знаешь что такое Кремль!" долдонил ему Пентюхов. "Это территория более 27 гектаров, на которой разместились высшие органы государственной власти и постоянно проживают руководители партии и государства, сотрудники комендатуры, военнослужащие подразделений, обеспечивающие охрану Кремля, и многие другие. Более двух тысяч человек постоянно ночуют здесь и считают цитадель своим домом. К сожалению, и здесь появился жилищный кризис! Кремль переполнен так, что отданы под жилье все соборы и монастыри, крепостные башни и казармы, ночуют даже в колокольне Ивана Великого, я уж не говорю о полуподвальных помещениях! Вот так, голубчик!" В голосе Пентюхова появились истерические нотки. "Чтобы хоть как-то облегчить положение, ВЦИК постановил проведение сюда городской трамвайной линии для транспортировки пассажиров и подвоза сюда дров и других грузов." Он искоса взглянул на подчиненного и продолжал, "Знай, что дисциплина и большевистская организованность не даются самотеком. Требуется огромная работа коммунистической партии, чтобы преодолеть в неразвитых народных массах мелкобуржуазную анархичность и партизанские замашки." Ошарашенный словоблудием, Павел не отвечал. Между тем окончательно стемнело, на редких столбах засветились неяркие электрические фонари. В сгустившемся мраке проступали фигуры часовых. . Они застыли на своих постах в суконных шапках c острыми шишаками, в шинелях, застегнутых поперечными красными петлями на груди и винтовками с примкнутыми штыками, каждый напоминая былинного богатыря. Стояла тихая безлунная ночь. Звуки города едва долетали сюда из-за толстой кирпичной стены. Легкий ветерок шевелил волосы, принося бензиновую вонь из неподалеку расположенного гаража. Сквозь его раскрытые ворота вырывался яркий свет. Там, поднятый на козла, стоял Packard, который пара механиков пыталась починить. "Это не мои. Вон мои," заулыбался Пентюхов и повел его к группе военных, собравшихся у подножия звонницы. Они курили и смеялись, по видимости, обсуждая последние новости из жизни их подразделения. Завидев командира, группа прекратила разговоры, выстроилась и подтянулась. "Здравия желаю, тов. комбат," приветствовали они начальство. "Вольно," козырнул Пентюхов. "Познакомьтесь с вашим новым товарищем старшиной Фундяковым. Прошу любить и жаловать. Он замечательный кавалерист и на войне зарубил дюжину беляков." Павел обошел строй и пожал каждому руку. "Фундюков будет охранять сектор 8 вместе со Степаном Семушкиным. Ознакомь товарища с ситуацией," распорядился Пентюхов и удалился со словами, "Остальные мои питомцы на другой стороне объекта. Пора их навестить." После его ухода группа тут же рассеялась. Семушкин, высокий, костлявый человек с запавшими глазами и низким голосом первым делом спросил, "Ты родом откуда будешь?" "Из Полтавы," просто ответил Павел. "И я оттуда," заулыбался Степан. "На Кобыщанах мы проживали, а вы?" "Недалеко от Свято-Успенского собора. Там наша семья дом снимала." "Ну, хорошо," обрадовался Семушкин. "Легче служить будет." Он надолго замолчал, о чем-то раздумывая. Улыбка исчезла с его лица. "Работы полно, паря, но не робей," мрачно сообщил oн. "Нас всего двое на территорию площадью один гектар, но справиться можно. Пойдем, я тебе покажу." Они вошли в темное, вымощенное булыжником пространство, в котором неясно проступали фасады зданий. "Площадь у нас огромная, сторожей всего 52 человека и мы парами ходим для подстраховки. В двери, даже если открытые, не заходи, пока тебя туда сами не позовут и то будь начеку, мало ли что случится. На территории какой только дряни не попадается и вся разная. В угловых башнях тихо; там на склонах кустами все заросло, в Оружейной палате и Благовещенском соборе всегда спокойно, но вот Большой Кремлевский дворец это там, где случаются затруднения. Тут веселенькие отпрыски наших вождей бузят и пьянствуют; от них все ситуации возникают." Его простое невыразительное лицо приняло презрительное выражение. "Приезжают ночью на лимузинах или в экипажах, иной раз с цыганским хором, с гармонями и балалайками и разводят шум. Мешают всем и угомонить их мы не имеем права. Нам остается только смотреть и запоминать, а наутро рапорт начальству подавать. Вот так всегда." Семушкин раздраженно махнул рукой. Они продолжали двигаться по Коммунистической улице, освещая своими фонариками цокольные этажи строений. "Ты понимаешь, что у нас строго," низким голосом, вылетающим как из пустой бочки, вещал Семушкин. "Ты сознательный боец Красной Армии и тебе доверена честь охранять наших дорогих вождей." Он перевел свой взгляд на Павла, который тут же изобразил на своем лице глубочайшее уважение к советскому правительству. "Правильно. Уже понимаешь. Я вижу, что ты парень толковый. Ты до сих пор не догадался, почему тебя приняли? Что ты являешься заменой убитого Мордыхаева?" Павел удивленно обернулся. "Ну как же? Это все знают. Ты в его комнате на третьем этаже в ГУМе прописан. Ты занял его рабочее и спальное места." Рассказчик захихикал. "Мордыхаев был парень ничего, но больно любопытный. Не в свои дела лез. С тов. Сталиным без спросу решил пообщаться. Вот за это его снайпер и пришил. Не лезь куда не следует, козявка! Каждый сверчок знай свой шесток! Поэтому получил пулю в лоб." Услышав эту историю второй раз, повторяемую персоналом, как легенду, Павел снова похолодел, но быстро совладал с собой. "Чего только не случается," изрек он, не показывая тревоги. Медленно, продолжая беседовать, они приближались к Боровицкой башне. У КПП часовые проверяли остановившийся в воротах автомобиль. Их карманные фонарики высвечивали кижечки предъявленных пропусков. В темноте издалека было невозможно определить сколько пассажиров находится в машине. Проверка документов продолжалась. Водитель не глушил мотор, который негромко тарахтел, источая клубы вонючих газов. Павел и Степан продолжали неторопливо шествовать, но вблизи ворот, стараясь не дышать, свернули налево к Водовзводной башне. Пробираясь через кусты, Семушкин прервал молчание. "Ты комсомолец?" спросил он. "Нет," ответил Павел. "Выбыл по возрасту. А что?" "Тогда слушай о чем говорит устав Российского коммунистического союза молодежи: "Каждая комсомолка обязана отдаться любому комсомольцу по первому требованию, если он регулярно платит членские взносы и занимается общественной работой"", с болью внезапно выпалил он, как будто какая-то зубастая тварь постоянно грызла его существо.

(Это положение действовало до 1929 года, когда была принята вторая редакция этого Устава. Параграф о совокуплении изъяли. Примечание автора).

"Я сдуру на комсомолке женился. Уже три года вместе живем. В комнате грязь, жена партийные лозунги выкрикивает, а сама ни пуговицу не пришьет, ни борщ не сготовит, зато все окрестные мужики ее перепробовали; при встрече со мной усмехаются, а я не пойму от кого наши дети - свои они или чужие?" Подняв голову к темному небу, бедняга Семушкин, как волк, завыл от тоски. Протяжный вoй этот отразился от крепостных стен и башен и слабым эхом вернулся из-за реки. "Ничего, зяма, бывает," искренне посочувствовал Павел. "Мне давеча знакомый по коммуналке рассказывал, что в прошлом году взял он в жены политически неграмотную, совершенно темную бабу из деревни. Так он с ней припеваючи живет! В комнате порядок, в семье он голова, все дети на него похожи, а сам он накормлен, напоен, обстиран, подстрижен и умыт. Все у него хорошо, да на работе в партячейке об этом пронюхали и ругают за женитьбу на мелкобуржуазном элементе и допущении в семье обряда крещения." Уловив это, Семушкин навострил уши и оживился. "Еще мой знакомый рассказывал, что комсомолки в их организации ревмя ревут и позеленели от горя. Все поголовно брюхатые ходят. Никто замуж их не берет и считают, что нужны они ребятам только для удовлетворения физиологических потребностей. Когда рожают, то чад своих оставляют в детдомах, потому чтo кормить им маленьких нечем и жилищные условия не позволяют. Крутись, как хочешь, комсомол!" Павел слегка похлопал своего напарника по плечу и, желая ободрить, сказал, "Можно и развестись. В СССР это легко." Куранты на Спасской башне пробили два часа ночи. Семушкин осмотрелся и боязливо поежился. Ночная сырость пронизывала до костей. "Вот смотри, зяма," указал он на тесные ряды древних белокаменных строений в изобилии окружавшие их. "Все это возведено сотнями поколений людей, живших задолго до нас. Какие только преступления здесь не совершались! Грабежи, убийства, изнасилования, казни и пытки других человеческих существ. Это никуда не ушло. Все это здесь, затаилось в окружающих камнях. У них есть память и она мстит. Кремль - зловещее, страшное место, которого надо опасаться. Мы же, как простодушные зайчики, беззаботно шляемся здесь по ночам. Никто не знает, в какую беду мы в конце-концов попадем. Наши рассказывают, что встречались им и кикиморы, и призраки, и разные прочие вурдалаки. Особенно много той нечисти обитает в развалинах. Ты туда не ходи," дружелюбно посоветовал он. В отдаленном свете уличных фонарей лицо Семушкина приобрело несвойственные ему черты. Оно стало чужим и угрожающим, непохожим на себя. "Почему не доложат начальству?" деловито осведомился Павел. Он был реалистом и рассказ охранника не встревожил его. "Нельзя," глухим басом ответил Семушкин. "Их тогда за сумасшедших посчитают. Потому и молчат." "Ах вот как!" иронически протянул Павел и покачал головой. "Пойдем еще один круг," сказал ему Семушкин. "До рассвета покоя нам нет. И в дождь и в снег, такая у нас должность." Когда они миновали Теремной дворец, Семушкин широко зевнул. "Почему ты не зеваешь? Неужели тебе спать не хочется?" искоса взглянул он на Павла. "Совсем нет. Я перед сменой стакан черного чая выпил. Хорошо нервы будоражит. С тех пор у меня ни в одном глазу." "Ты молодец. Я вот с ног валюсь. Отдых мне нужен," Семушкин сделал длинную многозначительную паузу. Затем он близко наклонился к Павлу. "Ты теперь наш. Тебе следует доверять. Никому не говори." "Не скажу. Клянусь. Я как могила," Павел поднял скрещенные пальцы правой руки. "В подвале под Грановитой палатой у нас есть убежище. Ребята называют его "отстойник." Там тепло и сухо. Кому из охранников невмоготу, туда можно зайти и пару часов вздремнуть. Много наших ребят там прячется и начальство об этом не знает." Удивленный Павел чуть не поперхнулся. "Кто же заботится о вождях? Как же охрана тов. Сталина?" "Не волнуйся. Тов. Сталин и его сподвижники в полной сохранности. Они закрылись в стальных ящиках, которые в упор и пушкой не прошибешь. Туда подведены воздух, вода, канализация и телефон, чтобы создать им максимальный комфорт. Так сильно правительство боится своего народа. Мы же, рядовая шантрапа, для них вроде, как для подстраховки. Чем больше нас, тем они счастливее. Чтобы вождей успокоить, они должно верить, что вокруг них миллионы верных сторожей. Пусть верят," скривился Семушкин и обтер свой угреватый нос несвежим клетчатым платком. "Только никому не говори, что я тебе тут напел, лады? A сам я поканал спать." Он сделал шаг в сторону, но вдруг он коснулся своего лба и задумался. "Хотя, идем вместе. Ты там не ложись, но познакомишься с обстановкой," предложил он. Возражений не было и под светлеющим рассветным небом, они отправились по назначению. Вокруг них не было ни души и величественная архитектура Кремля обступала неутомимых пешеходов со всех сторон. Топот их сапог отдавался вокруг. Павлу показалось, что в окне первого этажа мелькнуло чье-то бледное лицо и опять скрылось за занавеской. Он пристально вгляделся. Нет, померещилось. Скоро они пришли. Грановитая палата стояла молчаливо и с достоинством, омытая зыбким неясным светом. С задней стороны неприметная кованая дверь преграждала вход. Семушкин без колебаний повернул замок, петли скрипнули и он скрылся в глубокой темноте. Павел не решился последовать за ним. Чиркнув спичкой, он заглянул в подвал и чуть не задохнулся от смрада. Из кошмарной глубины тянуло едким запахом человеческих испражнений. "Ты! Закрой дверь! Не нам мешай спать! " донеслось до него несколько раздраженных мужских голосов. Не в силах выносить зловоние Павел захлопнул дверь. С приступом тошноты он сделал несколько шагов подальше от подвала и возобновил обход порученной ему территории. В 7 часов утра его смена закончилась и он отправился домой. Со слипающимися от усталости глазами, с головокружением и отчаянно зевая, вернулся он в свою коммуналку. С удовольствием съев припасенную с вечера краюху хлеба, он растянулся на матрасе и быстро уснул. Он втягивался в рутину: отдых, прием пищи, работа. В 23 часа начиналась его новая смена. Семушкин не опoздал, он оказался хорошим пунктуальным напарником, не докучал навязчивыми вопросами, много рассказывал о себе, но постоянно жаловался на измены своей комсомолки - жены. В 3 часа утра он, как обычно, несчастный парень ушел подремать в "отстойник". Так продолжалось целую неделю, пока на седьмую ночь не наступило событие, перевернувшее всю жизнь Павла Трубникова.


## Глава 10.


Лунный холодный свет пробивался сквозь прорехи туч. Его мертвящие лучи безмолвно скользили по монументальным соборам, белокаменным палатам и величественным площадям Московского Кремля. Потусторонний блеск этот отражался в темных окнах Сенатского дворца, блестел на черепичной крыше Арсенала, переливался на изразцах Грановитой палаты и соперничал с сиянием рубиновой пятиконечной звезды, установленной на Спасской башне. В мертвенно-бледном сиянии ночного светила четко вырисовывался темный силуэт безжизненного Вознесенского монастыря, бреши в его стенах, глубокие канавы в булыжной мостовой и поваленные купола разоренных церквей. Ненавистники религии, большевистские правители опубликовали новое распоряжение. Монахиням было приказано покинуть их скромную, скудную обитель и кельи тут же опустели. Омерзение и мерзость запустения надолго воцарились здесь. Как пугающие стражи этих развалин угрюмо стояли зубчатые стены Kремля, скрывающие зловещие тайны сатанистов - новых хозяев Руси.

Задремавший Павел пробудился от звона курантов. Музыкальные часы на Спасской башне каждые четверть часа вызванивали Интернационал. Павел вздрогнул и очнулся от короткого сонного забытья. С широко раскрытыми глазами, он стоял перед распахнутыми воротами Вознесенского монастыря. Он не помнил как очутился здесь. От усталости у него кружилась голова, хотелось горячего чаю, сильно мучило желание вернуться в свою коммуналку и отдохнуть. До конца смены оставалось немного и, как обычно, Семушкин удалился спать в свой "отстойник". Сегодня, по неизвестным причинам, начальство поручило ему и Семушкину охранять сектор No1 и они успели сделать десятки обходов Сенатского дворца, здания Арсенала, Грановитой палаты и Ивановской площади. Протянулось несколько нудных часов, все шло как положено; Семушкин ушел спать, в одиночестве Павел скучал, страшно зевал и с хрустом потягивался. С удовольствием вспоминал он свой матрас в уютной коммуналке и пачку вкусного печенья, спрятанную под подушкой. Неожиданно краем глаза он заметил острый лучик света, выбивающийся из развалин храма Св. Великомученицы Екатерины. Что это может быть? Обомлев, он внимательно всматривался. Подлежащее сносу здание храма еще сохранило свои верхние этажи, но темны и сумрачны были его стрельчатые окна, хотя внизу очевидно теплилась жизнь. Заинтригованный Павел направился туда. Обойдя валявшийся во дворе помятый купол, золотая обшивка которого давно была содрана с железного каркаса, он вошел в подвал с низким сводчатым потолком. Воздух здесь был спертый, несвежий и сырой. Пахло гнилью и болотом. Осторожно ступая, стараясь не подвернуть ногу, он сделал несколько шагов внутрь. На влажном полу стояли лужи. Среди них валялись поломанные доски, битые кирпичи и погнутые ржавые полосы. Подойдя ближе, Павел рассмотрел, что из широкого круглого лаза в дальней стене помещения вырывалось бледное зарево и доносился тихий гул. Там лихорадочно суетилась одетая в черное фигура какого-то человека, . "Что он здесь делает?" мелькнуло в голове у Павла. "Его надо задержать и допросить!" Издалека понаблюдав за движениями незнакомца, Павел направил на него свой наган и оглушительно крикнул, "Стоять! Предъявить пропуск!" Этот возглас не возымел никакого эффекта. Человек, не обращая на Павла внимания, продолжал свое занятие. Он согнулся перед открытым сейфом и пересчитывал его содержимое. Локти его ходили ходуном, взлохмаченная голова низко опущена, поглощенный работой, он лихорадочно перекладывал с места на места сверкающие драгоценности. Подойдя вплотную, Павел заметил, что внутренность этого весьма объемистого хранилища заполняли зеленые пачки банкнот США, груды золотых монет и переливающиеся россыпи драгоценых камней. Но самое удивительное - наверху этой горы сокровищ лежала его пропавшая икона! Павел сразу узнал ее. На него взглянули строгие, проникающие в душу глаза Вседержителя. Сияющий нимб окружал Его голову, а длань Его осеняла Павла двуперстным крестным знамением. Золотой оклад, украшенный бриллиантами и изумрудами отбрасывал таинственный, потусторонний свет на лик Христа. Потрясенный Павел оттолкнул странного человека и схватил икону. Однако его рука не встретила никакого сопротивления. Пальцы прошли как сквозь воздух! "Это мираж!" воскликнул он, ощущая, что его растопыренные ладони схватили пустоту. Между тем неизвестный, не замечая ничего, с упорством маньяка продолжал свои действия. Закончив подсчет, oн захлопнул дверь сейфа. Cокровища вместе с иконой исчезли в его стальной пасти. Ошеломленный Павел попытался сопротивляться, но его растопыренные ладони лишь судорожно схватили воздух. Неизвестный повернул ключ, вынул его из замочной скважины и спрятал между кирпичами в стене. Уперев взгляд в пол, невнятно бормоча, с трясущимися слюнявыми губами, он шагнул назад и беззвучно пропал в стене. В последний решающий миг Павел узнал этот колоритный, полумифический персонаж. Облаченный в свои черные кожаные одежды, короткие полусапоги и пенсе над козлиной бородкой, он был незабываем. Tо был Свердлов, председателем ВЦИК и инициатор красного террора, палач погубивший миллионы соотечественников и сам погибший в 1919 г. от рук возмущенных рабочих!

С его исчезновением зарево угасло. Потрясенный Павел остался в полной темноте. Ни света, ни звука не проникало в подземелье. Ему казалось, что он навсегда погребен в бездонной могиле, что втиснут в Кащеево яйцо, что заточен вне времени и пространства. Мысли его заметались. Сердце бешено застучало. Ноги задрожали и подкосились. Он потерял сознание. Сколько прошло времени он не знал, но его пробудили звуки капающей воды. Он очнулся. Левая рука Павла сжимала фонарик. Он нащупал кнопку и повернул ее. Вырвавшийся луч света заставил его зажмуриться. Через минуту страх прошел, глаза привыкли, он осмотрелся. Он попрежнему находился в каменном лазу, но никакого сейфа там было! Монолитные, без единой трещины стены слегка поблескивали. "Бесы морочат меня," суеверно подумал Павел и размашисто перекрестился. "Почему? Может здесь облако токсичных паров? Они отравили меня?" пытаясь найти рациональное объяснение, Павел стал подниматься с пола. Брюки его намокли, он долго просидел в луже. Отряхнувшись, он возобновил свои усилия. В поисках опоры руки его цеплялись за стены. B этом участке тоннеля они изгибались и были выложены из кирпича. Наконец, ему удалось встать в полный рост, но все еще он покачивался от слабости, ноги едва держали его. Внезапно на него накатился очередной приступ болезни, он зашатался и, чтобы не упасть, вытянул руку вперед. Но опора оказалась ненадежной, кирпич под его прикосновением повернулся, как на шарнире. Пораженный Павел оцепенел. Это был тайник! Тысячи мыслей пронеслись в его голове. Не смея дышать, он исследовал находку. За вращающимся кирпичом открывалось небольшое углубление. В нем лежал какой-то плоский, компактный предмет. С бьющимся от волнения сердцем Павел вытащил из углубления ключ! Он его сразу узнал. Тот самый, которым призрак недавно отпирал сейф! Длинный, стальной, с двойной бородкой замысловатой конфигурации, такой большой, что он едва умещался на ладони Павла. В его ушке была продернута тесьма. Чувствуя необычайный прилив сил, Павел выбрался из подвала. Свежий рассветный воздух, золотистые лучи поднимающегося солнца, ласковый прохладный ветерок успокоили его. Взглянув на куранты, он заметил, что смена его кончилась. Павел заторопился в свое фанерное вместилище на третьем этаже ГУМа. Быстрыми шагами он пересек Красную площадь. Грудь ему холодил, висевший у него на шее, тяжелый стальной ключ от сейфа Свердлова. Однако, после короткого отдыха в своем закутке, его стали одолевать сомнения. "Чему я радуюсь?," спросил он себя. "Ключ здесь, но где же стальной ящик, полный сокровищ?" Павел схватился за голову. "Но самое главное. Где искать мою икону? Надо спросить Свету. Может она посоветует?"

Потрясенный и невыспавшийся, но успевший наскоро перекусить, он отправился опять в Кремль. Ему нужен был совет. Найдя свою невесту на прежнем месте - на продуктовом складе, оборудованном в разоренной церкви - Павел вполголоса рассказал ей о происшедшем. "Пашенька, этого не может быть. Ты случайно не рехнулся?" девушка с жалостью взглянула на него. "Ты очень устал. Ты плохо выглядишь. Может нанюхался в том подземелье болотных испарений или съел в столовой что-нибудь несвежее? Явно, что у тебя галюцинации!" Свету, одетую в рабочий серый халат сливающийся с интерьером, было едва заметно между огромных бочек с квашеной капустой и стеклянных бутылей с подсолнечным маслом. Закончив свою нотацию, девушка покатила тележку вдоль прохода, выполняя недавно полученный заказ. "Но, как же ключ?!" крикнул ей вдогонку Павел. "Он же настоящий!" "Но замочной скважины к нему нет," вполголоса парировала она; но внезапно, , как вкопанная, остановилась. "Ведь в этом что-то есть. У меня возникли кое-какие идеи," опустив голову, произнесла Света. "Ты не думал, что твой сейф может находиться у одного из партийных чинуш в Большом Кремлевском дворце? Давай встретимся сегодня после пяти на прежнем месте. Я могу тебе помочь. Мне кажется, что я что-то знаю." "Лады!" крикнул ей восхищенный Павел и помчался "домой".

В этот раз Света не опоздала. Они нежно обнялись, прижались друг к другу и тихонько зашагали вдоль цветочных клумб и благоухающих сиреневых кустов. На бульваре было все как обычно. Зеленели клены, звонко чирикали воробьи, по аллеям прогуливались влюбленные пары. "Вот что," изрекла Света, уверенно просовывая руку под его локоть. " На работе меня периодически посылают доставлять продуктовые заказы в Большой Кремлевский дворец. Тебе это ни о чем не говорит?" Павел был безмятежен. Близость невесты ослепляла его и затмевала весь мир. Очарованный обаянием своей девушки, он замечтался. "Какой недогадливый! Это же место куда ты хочешь попасть! От нас это недалеко. Я на велосипеде за 10 минут туда добираюсь. Все партийные бонзы там живут - Троцкий, Рыков, Каменев и еще какие-то - всех разве упомнишь? Там в квартире на первом этаже обитает супружеская пара старых большевиков Пестрюковых. 30 лет назад в Цюрихе они проходили эмиграцию вместе с Лениным и Кржижановским." " Ну и что? Их никто не выгоняет? Они должно быть очень старые." "Нет, Паша, к ним относятся хорошо. Они приятные, воспитанные люди. Я приношу им продукты, они меня приглашают к столу и угощают чаем с бутербродами. Они рассказывают, что иx квартиру раньше занимал Свердлов со своей женой. Пестрюковы очень скучают в одиночестве; они показывали мне семейные фотографии на стенах, кого там только нет! Перед уходом я заметила, что в другой комнате в углу стоит большой коричневый сейф." Света замолчала, повернулась и внимательно взглянула на своего спутника. "Неужели ты ничего не понимаешь?" Павел пожал плечами. "Возможно, что это тот самый сейф!" она дернула его за руку. "Верно, вполне возможно. Но скорее всего твои престарелые друзья давно отперли тот бронированный ящик и держат в нем свой личный архив!" Светлана схватилась за голову от его непонимания. "Я же говорила тебе, дорогой, что Пестрюковы неоднократно жаловались домоуправу на этот сейф. Он не открывается! К нему пытались подобрать ключ, но ничего не вышло! Бесполезная стальная махина, которая занимает место в их квартире! Хозяева очень огорчены!" "Хорошо, но как я попаду к ним? У меня нет никакого повода!" огорчился Павел. "Жди! Случай придет!" раздосадованная Света выдернула свою руку из-под его локтя. Брови ее нахмурились. Она зашагала быстрее.

Большой Кремлевский дворец в 1927 году представлял собой печальное зрелище. Когда-то элегантная резиденция Императора Николая II, теперь oн был замызган до неузнаваемости. Мусор не убирался, ремонт не проводился, покраской стен пренебрегали. Осмелевшие крысы даже днем забегали в коридоры и кабинеты, пугая до истерик слабонервных жен большевистских вождей. Для борьбы с грызунами привлекали оравы кошек. Но не все советские государственные и партийные деятели разделяли этот "передовой" взгляд. Многие находили такой подход мелкобуржуазным и консервативным; поэтому в их жилищах не делалось ничего. В БКД проживало множество членов советской элиты. Были устроены квартиры, где жили Яков Свердлов (до его загадочной смерти в 1919 г.), Алексей Рыков, а потом и Лазарь Каганович. В общей сложности к концу 1927 года в Кремле постоянно проживало более 2 тыс. человек, то есть все квартиры дореволюционных служителей кремлевских дворцов, соборов и церквей оказались до отказа забитыми новыми партийными жителями. У каждого из них были свои воззрения и привычки.

Не прошло и недели после вышеупомянутого разговора с невестой, как Павла и его напарника Степана вызвал к себе тов. Пентюхов, их непосредственный начальник. Уставшие после ночной смены, они, вытянувшись, стояли в его кабинете, получая следующий приказ, "Сверхурочная работа. Не займет много времени. Обследуйте квартиру No5 на предмет переизбытка кошек и котов. Поступают жалобы от соседей. Жильцы квартиры No5 превратили предоставленную им жилплощадь в кошачий питомник. Развели антисанитарию. Домоуправ к ним ходил, соседи на них жалуются, ничего не помогает. Разберитесь и, если необходимо, мяукающее и хвостатое население изъять!" "Но хозяева будут протестовать," заявил Павел. "Не будут," отрезал Пентюхов. "Они сейчас в Крыму отдыхают. Месяц в отъезде будут. У вас есть время. Понятно! Выполняйте!" Подчиненным не оставалось ничего другого как козырнуть и отправиться к месту нового задания. Обоим страшно хотелось спать, но, к счастью, идти было недалеко и, проклиная все на свете и понурив головы, они пoбрели к БКД, где на первом этаже помещалась квартира соратников покойного Ленина. Естественно, что по пути коллеги не замечали ни прекрасного летнего утра, ни сияния солнечных лучей, ни золотых куполов кремлевских соборов, ни захватывающей красоты величественных дворцов, ни грандиозных белокаменных палат. Им просто хотелось спать. Bойдя в нужную квартиру и осмотревшись, они не обнаружили ничего предосудительного. В крохотных комнатках пылилась скудная и обшарпанная меблировка супружеской пары профессиональных революционеров, не думающих о комфорте и o домашнем уюте. К разочарованию Павла предмет его поисков в квартире отстутствовал. Сейфа не было ни в столовой, ни в спальне, ни тем более в кухне. Правда, он не мог улучить удобный момент зайти в чулан, набитый бумажным хламом и заваленный до потолка пустыми картонками. Однако, любого посетителя удивляло присутствие множества котов и кошек всех размеров и мастей, сигающих по мебелям, по карнизам, портьерам и даже раскачивающимсях на люстрах. Своим количеством киски затмевали утренний свет и помрачали разум. Завидев людей и жалобно мяукая, они бросились навстречу гостям. Сколько их было? Определить затруднительно. Оттопырив хвосты, изгибаясь и попискивая, неисчислимое кошачье племя стало тереться вокруг ног вошедших. Похоже, что они были очень голодны. Но к их разочарованию, пищу люди им не принесли. Один матерый черный котище был особенно агрессивен. Он терся вокруг Павла и своей сильной когтистой лапой царапал его брючный карман, в котором оттопыриваясь, лежал увесистый бутерброд. Машинально и почувствовав голод, Павел вынул свой завтрак и хотел было съесть его сам, но в тот момент, учуяв колбасу, котище высоко подпрыгнул, выхватил съестное из рук владельца и был таков.

Подняв хвост трубой и с победным "Мяу!" удалец устремился в вышеупомянутый чулан. Бравый кот исчез за широкой ситцевой занавеской, под которой что-то попискивало и шевелилось. Широко шагая, раздосадованный Павел последовал за нарушителем, отдернул тонкую матерчатую преграду и перед ним предстал тот самый огромный сейф, который он давеча видел подземелье. Наверху сидела кошачья семья и, урча, пожирала его бутерброд. Рассмеявшись и не в силах гневаться, Павел, не теряя ни секунды, вытащил из- за пазухи свой ключ и вставил его в замочную скважину. Несмотря на то, что в последний раз сейфом пользовался Свердлов десять лет назад, хорошо смазанная дверь легко растворилась. Павел ахнул. В скудном свете, проникающим в кладовку, сияли груды червонного золота, сверкали россыпи драгоценных камней, зеленели пачки долларов США и британских фунтов стерлингов. Но соблазны мира cего затмевала чудесная икона Спас-Вседержитель, лежавшая cверху. Казалось ее озарял нежный небесный свет. Павел бережно поднял потусторонний лик, прошептал молитву и одел на себя, спрятав святое под одеждой. Необычайный восторг и прилив сил охватили все его существо. Ему показалось, что голова его касается облаков, ростом он выше Гималайских гор и глубочайшие океаны планеты теперь ему по колено. Сердце его сильно заколотилось, он часто задышал, лицо покраснело. Закрыв глаза и усмирив дыхание, он захлопнул дверь сейфа и, осторожно ступая, вышел из тесного помещения. Коты проводили его негромким благодарным урчанием.

Павел нашел своего напарника занятым подсчетом кошачьего населения квартиры. В руках тот держал карандаш и лист бумаги. Делая пометки, Семушкин пытался их классифицировать по возрасту, породе и полу. "Плюнь на это," посоветовал Павел. "Домуправ говорит, что от котов есть польза. Они уничтожают мышей и крыс. Я понимаю, что в этом помещении их развелось слишком много, но если распределить котов поровну по всем квартирам БКД, то жильцы будут довольны." Он стал открывать двери и окна с целью проветрить помещение от накопившегося смрада. "Хорошо," согласился Семушкин. "Передадим наши рекомендации начальству. Сейчас садись и отдыхай. Притомился я после ночи." Он подошел к плите, разогрел воду в чайнике и разлил кипяток по чашкам, предварительно бросив в каждую щепотку чая, который он нашел у хозяев в стенном шкапу. "Слушай вот, что," начал Семушкин свой рассказ. "Всем известно, что тов. Свердлов, который занимал эту квартиру 8 лет назад, был фрукт еще тот. Все знают, что после покушения на нашего дорогого Ильича занял он его место в кабинете в Кремле, самостоятельно управлял государством и назначал на ответственные посты своих людей, отодвигая в сторону заслуженные партийные кадры. Он не просто проводил в жизнь указания Ильича, но и самостоятельно решал, какие именно. Помешать ему делать, что вздумается, мог только сам Ленин. Дошло до того, что Яков даже своих коллег по партии не признавал, таких как знаменитые тов. Сталин и тов. Троцкий. Такое безобразие продолжалось долго и лишь по возвращении Ильича из Горок самозванец уступил, извинился и подвинулся; а без того ни в какую." Семушкин так разволновался, что стукнул кулаком по столу, отчего чашки и блюдечки подпрыгнули и задребезжали, а непривычные к таким выходкам коты внезапно подняли морды и завыли." Рассказчик фыркнул. Он явно не принадлежал к числу почитателей "дьявола революции", как того называли его современники. "Почему Свердлов умер в возрасте 33-х лет, совершенно неясно," продолжал Семушкин. "Несмотря на свою тщедушную комплекцию, здоровьем oн был одарен богатырским. По какой причине Свердлов умер так рано? Никакая "испанка", как было официально объявлено, никогда бы его не взяла. Что же на самом деле случилось со вторым лицом советского государства? Есть версия, что во время выступления в заводском цеху в Орле, возмущенные рабочие сбросили ему на кумпол тяжелое бревно - это вполне могло послужить причиной его смерти. Но скорее всего, это то, что Ленин и Сталин, которые Яшу ненавидели за постоянные попытки действовать без их ведома, решили отделаться от зазнайки. После отравления заболевший Свердлов никогда не был помещен в стационарную больницу, не получил квалифицированной медицинской помощи и быстро сдох. Вот так!" Закончив рассказ, Семушкин ладонью смахнул хлебные крошки со своих губ и со звоном поставил на блюдечко пустую чашку. Сильно зевнув, он изрек, "Пошли спать. Мочи моей нет." Второй раз Павла приглашать не требовалось. Заперев двери и окна, они быстро ушли.


## Глава 11.


В условиях московского жилищного кризиса Паше и Свете негде было посекретничать и поговорить по душам. В общежитиях, где они обитали, стены были фанерными или вообще отсутствовали. Каждое сказанное любовниками слово становилось достоянием общественности, что в дальнейшем могло иметь для них губительные последствия. Поэтому молодые продолжали встречаться на Никитском бульваре, где не опасались быть подслушанными. Как и у всех, у них были свои мечты и заветные тайны. Между тем время катилось своим чередом, безразличное к людским заботам и переживаниям. Приближалась осень. Дни становились короче, на деревьях пожелтели листья, вечера становились прохладней, чаще хмурилось небо, прохожие стали одевать галоши и плащи. Этим воскресным утром наши герои неспешно гуляли по бульвару. Bполголоса oни обсуждали случившееся с Павлoм видение сейфа Свердлова в подземелье Екатерининского монастыря. "Ведь ни сейфа, ни Свердлова там никогда не было! Почему? Дело, вероятно, вот в чем," тоном, не допускающим никаких возражений, начала выдвигать свои научные теории Светлана. Голос ее окреп, шаг стал тверже, хорошенькая головка гордо поднялась. "Я склонна верить, что с психикой, Паша, у тебя отклонений нет и ты совершенно здоров. Тогда, как сейф мог оказаться одновременно в двух местах и ты неделю назад видел призрак давно умершего человека?" Она сделала вопросительный жест рукой. "Дело в том, что ты оказался в зоне явления, которое называется хрономираж." Услышав это, Павел насмешливо присвистнул. "Ничего забавного. Слушай внимательно," начала объяснять девушка. "Этот термин обозначает особое состояние или явление, при котором человек либо группа людей воспринимают визуальные или эмоциональные впечатления, связанные с прошедшими событиями, будто бы они накладываются на текущую реальность. В тот момент прошлое стучится в настоящее, а индикаторы активной аномальной зоны оказываются под воздействием временных отголосков. Это случилось с тобой в подземелье, когда ты увидел давно умершего человека и его действия. Мне говорили, что хрономираж не взаимодействует с наблюдателем: человек оказывается внутри хрономиража и иногда даже может потрогать некоторые предметы. После завершения, жертва некоторое время путает увиденное с реальностью. Ты, Павел, еще дешево отделался и остался здоровым." Света нежно погладила его по голове. "Легче сказать, что ученые об этом феномене не знают; чем то, что они o нем знают; но во всяком случае он вполне изучаем!" оптимистически закончила Света. "Я так не думаю," поразмыслив высказался Павел. "Научные теории и гипотезы есть попытки людей объяснить величие Божьего здания естественными причинами. "Ничего в этом нет такого!" скажут они. "Это мол, дифракция фотонов света, интерференция субатомных частиц, наложение молекулярных колебаний или что-нибудь еще, например, влияние магнитных полей, расположенного невдалеке синхрофазотрона." Все неправильно. Ни то, ни другое, ни третье и ни четвертое. Конечно, все эти физические эффекты и явления присутствуют в материальной вселенной, но разьяснение ошибочное. В действительности произошло чудо, то есть доступное внешнему наблюдению сверхъестественное событие. Оно стоит выше всего существующего в нашем грешном мире. Верить надо. Читать Святое Писание. Тогда придет в твою душу понимание, мир и покой." "Пашенька, пожалуйста, успокойся," Света обняла и нежно поцеловала своего жениха. "Не будем ссориться. Я с тобой полностью согласна. Ты лучше скажи, следует ли мне идти на встречу РОВСа, назначенную на следующий четверг?" Павел задумчиво наклонил голову. "Там происходят непонятные вещи," от волнения голос его задрожал. "РОВС ничего не совершает, кроме бесконечных встреч и пустых разговоров. На вопрос "Почему?" члены организации получают от руководства стереотипный ответ: "РОВС накапливает силы". У меня складывается впечатление, что организация работает вхолостую, деньги присылаемые из Парижа, присваиваются ГПУ, а тебя и тебе подобных используют как подсадных уток. Ты понимаешь это? Может быть в самом деле мы давно находимся под контролем советских властей?"

Лев Смирницкий, худощавый тридцатилетний человек с пронизывающим взглядом, ненавидел страну, в которой родился, и, особенно, ее население. Своих сограждан, всех за исключением партийных коллег, он про себя называл черносотенцами. С детских лет в его память врезалась дикая, пьяная толпа, громившая захолустное местечко неподалеку от Гродно, что на границе с Польшей, где он родился и обитал. Во время одного из таких погромов его старший брат был убит, а сестра и мать изнасилованы. Маленький Лева поклялся отомстить и в должное время, когда подрос и достиг юношеского возраста, примкнул к революционерам. Молодой человек жаждал мести и в 1917 г. насталo его время. Кровь лилась рекой, головы летели с плеч, богатые в одночасье становились нищими, а тысячелетние принципы законности и правопорядка отвергались и превращались в прах. Вместо них принимались новые законы, казавшиеся запуганному населению непонятными и идиотическими, но людей никто не спрашивал. Им следовало или приспосабливаться к социализму, или подыхать в канавах. Революция продолжалась! Происходящая вакханалия Льву очень нравилась. Давно он вступил в большевистскую партию и, превратившись в черта во плоти, участвовал в сражениях гражданской войны, уничтожая тысячи христиан и защитников старого режима. По окончании боевых действий и за блестящие достижения в деле строительства социализма тов. Смирницкий был переведен на ответственную работу в ГПУ. Здесь он развернулся по полной, громя уцелевших белогвардейцев и "фашистских прихвостней" всех мастей. Особенное внимание ГПУ уделялo РОВСу. Попытки царистов вернуть под свою власть Россию были успешно нейтрализованы. Напрасно Кутепов опустошал монархические фонды, посылая из Парижа финансовые средства на вербовку новых агентов и поддерживая старые заслуженные кадры. Его усилия были напрасны. В действительности, кадры были давно арестованы, немногие уцелевшие находились под контролем советских органов, а новых просто не существовало. Зато Кутепову посылались из ГПУ липовые отчеты о кипучей боевой деятельности конспираторов и взамен, тот посылал в Москву пачки твердой французской валюты. Прибывших нелегальными каналами в Совдепию, полных энтузиазма и ничего не подозревающих русских патриотов, мечтавших вступить в борьбу за матушку Русь, либо перевербовывали, либо расстреливали на месте, нo третьего не существовало. Однако, для видимости самых безвредных из вновь прибывших, держали на свободе. В их число входила ничего не подозревающая Света, подруга Павла Трубникова, которая по мнению Смирницкого в последнее время стала проявлять несвойственные ей признаки независимости. "Это необходимо расследовать," сказал он самому себе, помешивая ложечкой чай в стакане. "Чего доброго дамочка сорвется с цепи и беды наделает. Всю операцию нам провалит." Он покачал своей лысoй головой и промокашкой насухо вытер вспотевший лоб. Лев Смирницкий сидел за письменным столом в своем кабинете в знаменитом здании на Лубянской площади. Уставший от бессонной ночи допросов и избиений "врагов народа", он рассеяно смотрел в окно. На нем был зеленый мундир комбрига Рабоче-Крестьянской Красной Армии, начищенные кожаные сапоги, а на груди блестели два ордена Красной звезды. Вокруг него в стеклах книжных шкафов, набитых томами классиков марксизма-ленинизма, отражались портреты вождей на стенах, и переходящее красное знамя, врученное год назад их отделу за высокие показатели в борьбе с контреволюцией. Был серый дождливый день и вид из окна представлялся наискучнейшим. Постовой с жезлом в руке управлял с высокого пьедестала потоком транспорта, огибавшего площадь, а пешеходы, все до одного потенциальные нарушители, толпились на тротуарах, намереваясь перебежать запретную территорию в неположенном месте. Немногим это удавалось. Оробев от пронзительного свистка, большинство возвращались назад в безопасность, а самых дерзких из них отлавливали и штрафовали рассеянные по площади агенты в штатском.

Зазвонил телефон. Его вызывало начальство. "Подготовьтесь к прибытию "гостя". Во вторник он прибывает из Парижа. Знатная птица. Внучатый племянник растрелянного императора. Не подведите," бубнил в трубке голос вышестоящего командира. "Пусть Кутепов продолжает верить, что работа кипит. Он платит нам полновесными золотыми франками за иллюзии, которыми мы его потчуем. Где такое найдешь?" захихикал его собеседник. "Будет исполнено, тов. Первый!" выпалил Смирницкий и, закончив разговор, бережно и почтительно положил трубку. "Николаев, зайди ко мне," вызвал он своего адьютанта. Через минуту перед ним навытяжку стоял молодцеватый офицер РККА со звездой и двумя кубиками, нашитыми на рукав. "Поступила информация, что к нам едет инспектор от Кутепова," приступил к объяснению задачи Смирницкий. "Встретить его по полной, устроить потрясающий спектакль, втереть ему очки, да так, чтобы у него голова закружилась, а по окончании постановки проводить назад через то же окно на границе." Николаев, широкоплечий, жилистый молодец с плутовским лицом, почтительно осведомился, "Все так же как в прошлый раз, тов. комбриг?" Тот в раздумье коснулся пальцами своего лба. "Не совсем. В этот раз мы должны показать ему наши кадры, то есть боевую агентуру РОВСа. Сотню непримиримых, мускулистых молодых мужчин, готовых по приказу Кутепова с оружием в руках броситься в бой и свергнуть наш родной советский строй!" Смирницкий и Николаев захохотали. "Не дождутся такого, толстопузые европейцы! Кишка у буржуев тонка!" Успокоившись и отерев слезы от захлебывающегося смеха, их лица через минуту стали серьезными. "Я сам приму участие в операции. Прослежу все до мельчайшей детали. Пусть ихний инспектор, вернувшись в Париж, рассказывает Кутепову об успехах РОВСа! Подбодрим их и докажем, что не зря они тратят на нас денежки! Отвези его на стрельбище, в столовую и в казармы. Пусть фотографирует наших людей, якобы готовых поднять восстание и сию же секунду вернуть монархию в CCCP! Кутепову это очень понравится!" Оба зареготали.

Знаменательный день настал. Гость из Парижа - седой, полноватый, высокого роста, представительный человек с барским породистым лицом - вошел в конспиративную квартиру и замер на пороге, как бы оценивая собравшуюся публику. При его появлении "члены организации", усевшиеся за обеденным столом, почтительно поднялись со своих мест. Чаепитие было прервано, чашки с блюдцами отодвинуты, на кипящий самовар и на сладкие коржики с малиновым вареньем больше никто не обращал внимания. Pазговоры тут же замолкли, лица угодливо повернулись к вошедшему. Kонспираторы, вероятно, ожидали услышать от приезжего глубокие сакральные откровения. Некоторые из них едва сдерживали смех, вокруг глаз побежали морщинки, губы сжались и напряглись, но физиономии у большинства оставались бесстрастными. Подобранный персонал был высокого качества и не выдавал истинных чувств. "Вольно," вельможа ободряюще улыбнулся. "Называйте меня Григорий Петрович," представился он сипловатым голосом. "Господа, передаю вам привет от ваших собратьев по духу в Европе." Он гордо закинул голову. "Там за рубежом, в условиях относительной свободы они делают все возможное, чтобы приблизить великий час возрождения российской монархии!" Последовали бурные аплодисменты."Однако, сколько можно накапливать силы, господа? Мы, со своей стороны не теряем времени. Нами созданы отряды боевиков, обученных стрельбе, рукопашному бою, тайнописи, радиосвязи и диверсионной деятельности," мягко порицал он. "Давно пора переходить к практическим действиям. Время не ждет. Прошло уже десять лет с тех пор как большевики захватили власть на святой Руси. Пора с их владычеством покончить. В противном случае наши зарубежные финансисты перестанут давать нам деньги. Сегодня я привез вам 400 тысяч франков. Но имейте ввиду, что это последнее, господа. Вы должны доказать свою боеспособность и преданность делу освобождения России." Услышав это, присутствующие все как один встали. У многих на глазах засверкали слезы. "Не сомневайтесь, мы не подведем!" раздались дружные крики. Опять аудитория бурно зааплодировала. "Да здравствует наша обожаемая монархия!" громче всех со своего места выкрикнул Лев Смирницкий и когда рукоплескания утихли, вполголоса запел "Боже, царя храни." Зал наполнился какими-то странными звуками, которые трудно было признать за гармонию. Не все чекисты подпевали; по видимости не знали слов, но чтобы не молчать, просто мелодично мычали. Это издевательство продолжалось минут пятнадцать, пока сияющий и растрогавшийся Григорий Петрович не опустился на свое место во главе стола. В мгновение пение оборвалось. Из кухни принесли самовар. В наступившей тишине раздавался легкий звон фарфоровых чашек, бульканье кипятка в глотках чекистов и хруст рафинада, разгрызаемого их несокрушимыми зубами. "Имя "Григорий Петрович" должно быть вымышленное," мелькнуло в голове Светы, которая натянуто улыбаясь, на подносе подавала собравшимся до краев полные чашки дымящегося душистого чая. Приезжий держался с достоинством, всем улыбался, пожимал руки и говорил любезности. С целью конспирации он оделся в топорщившийся, дурно сшитый костюм советского производства, в котором ему было легче сливаться с толпой москвичей. Свете, заранее получившей информацию от Павла и начинающей догадываться об истинной сущности собрания, стало очень неловко. Улучив удобный момент, в плотной толпе "восторженных почитателей", окруживших высокого гостя, она, как ей показалось незаметно, сунула записку в карман его пиджака. В ней говорилось, "Вас обманывают. Все что вы видите есть чекисткая провокация. Игра продолжается четыре года."

То был конец ее работы в РОВС. Выскользнув во двор, она растворилась в темноте. В условленном месте неподалеку ее ждал Павел. Однако, далеко уйти она не смогла. За ней прицепился хвост, посланный Львом Смирницким. Павел сидел на скамейке в темноте напротив ее подъезда и наблюдал. Увидев свою невесту и увязавшегося за ней широкоплечего мужчину в длинном плаще, он сразу все понял. Павел разделался с ним в том же дворе, подальше от столбов уличного освещения; в густой тени, отбрасываемой кленом. Удар рукояткой пистолета по голове шпика освободил их от преследования. Дальнейший путь влюбленных предположительно лежал на Казанский вокзал, а оттуда в Ашхабад, поближе к государственной границе СССР. Однако дальновидный Павел понимал, что садиться на поезд в Москве равносильно самоубийству. Наверняка ГПУ ищет их и вышлет облавы. В целях безопасности они добрались на лошадях до Шатуры и только там заняли места в поезде. Какое это было блаженство лежать на верхней полке в плацкартном вагоне и сладко дремать под стук колес! К концу вторых суток пути Светлана прошептала на ухо Павлу, "Меня почему-то грызет плохое предчувствие. Твоя тетя Аглая Кондратьевна в большой беде!" "Откуда ты знаешь?" ошарашенно взглянул он на свою невесту. "Ты что вещая? Да, нет с ней все в порядке. Она сильная и стойкая. Ей все нипочем!" попытался он успокоить Светлану и перевернулся на другой бок.


## Глава 12.


Ночь была темной и жуткой. Вдали надсадно выли волки, порывы ветра несли снежную крупу, шквалы яростно колотили по окнам и стенам; скрипели, раскачиваясь высокие сосны, растущие вокруг дома и печальная мертвенная луна светила ей прямо в лицо, навевая тоску и слезы. Аглая Кондратьевна сильно дрожала, из ее рта вырывался пар, она не могла согреться под коротким шерстяным одеялом; бедняжка свернулась калачиком на тонком, как блин, ватном матрасе, но теплее ей не становилось. Чердачная комната, которую ей отвели для проживания, не отапливалась, а в теплые господские помещения ее не пускали. Ежась и вздрагивая, она заставила себя встать и, ступая босыми ногами, пересекла комнату. На вешалке возле двери висела ее скудная зимняя одежда. Натянув ее на себя, она опять улеглась на то же самое место. Ей стало теплее, она быстро согрелась и через несколько минут уснула. Аглае Кондратьевне снилась ее прежняя привольная, безбедная жизнь, еще до того, как она стала скрываться под именем простолюдинки Варвары.

В юности подруги завидовали ей и даже взрослые дамы копировали ее стиль, манеры и искусство одеваться. У нее была блестящая внешность, к тому же она была наследницей огромного состояния и получила прекрасное воспитание в столице Российской империи. Мужчины толпами бегали за юной Аглаей, делая ей подарки и ловя ее мимолетний одобрительный взгляд, а на балах она всегда была первая в танцах и выигрывала все призы. Но ничто не приносило своенравной красавице счастья. Внимание ухажеров испортило ее. Грациозность и обольстительность, присущая ей, сделали Аглаю капризной и требовательной, а ее запросы стали чрезмерны. В каждом поклоннике она находила недостатки - тот слишком высок, а этот ростом не вышел; у того голос слишком писклявый, а этот как гаркнет, так кони с копыт валятся; тот так робок, нерешителен и узкоплеч, что его любая мышь обидит, а этот такого огромного роста, что не в каждую дверь пройдет. Бежали годы, она чередовала мужей и любовников, находя в каждом свой изъян; при первой же пустячной размолвке она выгоняла текущего вoздыхателя, а взамен приобретала следующего. В те незабываемые годы она меняла мужчин каждый месяц. Они липли к ней как мухи на мед, но счастье не шло. Наконец, казалось бы, удача! На святочном балу в императорском дворце она встретила героя своих снов - статного, обольстительного красавца с вкрадчивым голосом и завораживающими манерами. Как лихо он вальсировал, как быстро она млела и таяла в его нежных объятиях, как сладко было склонить ей головку на его широкое плечо! Она безумно влюбилась в неотразимого, блестящего красавца-мужчину. К величайшему сожалению скоро выяснилось, что ее новый кавалер на самом деле некий брачный аферист, прикидывающийся артиллерийским военным гением, отчего ее когда-то элегантный особняк после свадьбы превратился в своего рода пушечный двор. Естественно, счастье длилось недолго. Вскоре она разгневалась на пройдошливого бомбардира и выгнала его из своего дворца. Но это был не конец. Прекрасная дама не сдавалась и продолжала искать. Ведь где-тo должен быть ее идеал! Не прошло и полугода, сердечные раны зажили, надежды вспыхнули вновь, но характер княгини не изменился и она опять вернулась к привычной суете. В этот раз oна погрузилась в сокрушающий душу и плоть роман с гигантского роста оперным певцом, завораживающим своим рыком всех дам в партере и заставляющим их искать с ним тайных встреч. Такого позора обманутая жена не желала терпеть и решила поставить предел. То был последний удар жестокой судьбы. Мезальянс развалился. От нервнoгo расстройства у любвеобильной Аглаи Кондратьевны случился ступор и началась мигрень. В результате вышеупомянутых кошмарных передряг светская львица окончательно разочаровалась в мужчинах и замуж больше не хотела, прекрасно зная подводные камни и предательские течения матримониальных отношений. В конечном итоге взбаломошная молодость красавицы пробежала, как сон, оставив ей кучу горьких воспоминаний, расстроенные нервы, невылеченную подагру и постоянную раздражающую изжогу, однако сделав постаревшую даму мудрой, чуткой и сердечной особой. Так продолжалось, пока не началась Большая война, вслед за которой на их страну накатилась беспощадная революция. Кровь людская потекла рекой. Посланные на войну, согласно правительственному приказу, мужчины, одетые в солдатские формы, поубивали друг друга. В результате кровопролития в изменившемся мире произошел обширный демографический сдвиг. Превратившись в статистические колонки убитых военных, мужчины перекочевали на огромные кладбища, где обрели вечный покой. Кавалеров для нежных романов стало не хватать. Как вид, они постепенно исчезали с лица Земли и становились чрезвычайной редкостью. Oтцы, братья, мужья и любовники превратились для их оставшихся в тылу родственниц и подруг в отдаленные воспоминания. Опустели города и веси; хорошие, честные женщины выплакали все глаза, а дети их росли сиротами. Конца этой беде не предвиделось.

От нахлынувших переживаний Аглая Кондратьевна очнулась. Она по-прежнему лежала на скрипучей кровати в своей убогой, холодной каморке. Блистающая луна, окруженная созвездиями, уже поднялась высоко в небо и ее лучи серебрили окрестные сосны, но к облегчению измученной женщины, больше не попадали в ее окно. Воспоминания и угрызения совести мучили страдалицу. "Я пропустила свое время," терзалась она. "Сейчас мне далеко за сорок, я без мужа и деток у меня нет." Она глубоко вздохнула. "Да и с кем завести семью? Остались только комиссары, околопартийные или замухрышки, на которых я в молодости и не смотрела. Однако, нельзя привередничать, сейчас я любому ухажеру рада, да где же его взять?" Брови ее насупились, губы сурово сжались, она вспомнила своего работодателя Бориса Пихтинского, в доме которого она сейчас находилась. "Этот усатый гад с меня глаз не сводит. Он очень опасен и его круглосуточная работа - пытать, мучить и расстреливать несогласных с советской властью. Такого мне даром не надо. Отсюда лучше бежать," еле слышно всхлипнула она, а затем спросила себя, "Как я здесь оказалась? Ну как же, очень просто - отдел распределения жилплощади прислал," ответила она сама себе. "Вот так и вышло! Если бы я раньше увидела это чудовище, то побежала бы отсюда во все лопатки. Жилья у меня тогда не было, особняк конфисковали и послали сюда, сказав, что в доме No35 по улице Карла Либкнехта имеется скромная комната для одинокой женщины, не имеющей вредных привычек. Когда я сюда пришла, Бориса не видела, он был на работе. Меня встретил управдом, добродушный, дореволюционной выучки дед. Он проводил меня наверх, сообщив, что прежний владелец особняка сахарозаводчик Онищенко, который, как социально опасный элемент пять лет назад вместе с семьей был выселен за Полярный круг, никогда сюда не вернется и, наверное, давно в тундре помер. Это звучало, как извинение. Однако, в особняке было чисто, тихо и уютно. Поднимаясь по парадной лестнице, мы миновали господскую часть дома и поднялись на чердак. После всего пережитого, комната показалась мне восхитительной. Здесь стояла кровать, столик и пара венских стульев. Было даже окно, из которого открывался чудесный вид на холмы, поросшие соснами. Впопыхах я не заметила главного - отсутствие отопления. Комната никогда не использовалась, как жилье, и потому печки здесь не было предусмотрено. Но управдом ничего об этом не сказал и продолжал объяснять, "Основной жилец тов. Пихтинский сейчас на работе," шамкая беззубым ртом, говорил он. "Тов. Пихтинский занимает очень важный государственный пост. Вот уже пять лет, как он служит заместителем верховного комиссара по борьбе с контреволюцией и саботажем. Заместитель комиссара не женат, но с ним проживают две его дочери и сын возрастом десяти и одиннадцати лет. Сейчас они в школе." Условия показались очень хорошими и я согласилась." Женщина всхлипнула и уткнулась лицом в подушку. Стояла глухая ночь и до рассвета было нескоро. Издалека доносился леденящий душу волчий вой. Сжав кулаки, она перевернулась на спину и натянула одеяло до подбородка. Как она ни пыталась, она никак не могла уснуть. Горькие думы охватили ее.

Переезд сюда был ошибкой и началом ее сошествия в ад. Увидев Пихтинского в первый раз, Аглая обомлела. Перед ней стоял обросший курчавыми волосами, коренастый, похожий на питекантропа, крепыш, одетый в темнозеленую униформу комсостава ГПУ. На искаженном злобой лице его блуждала скептическая улыбка. Неуклюжие руки, скорее лапы, неспособные ни к писанию, ни к какой-либо деликатной работе свисали по его бокам. Он изумлял физической мощью и нечеловеческой яростью. Новоприбывшая столкнулась с ним на лестнице и он, уставив на Аглаю бусинки своих черных свирепых глаз, не давал ей пройти. "Кто такая?!" требовательно пробасил он. "Меня прислал к вам отдел распределения жилплощади," ровным, спокойным голосом, не желая ссориться, ответила Аглая. "Вот как? Ты смазливая. Ну, проходи," он провел ладонью по внутренней стороне ее бедра, когда испуганная женщина протискивалась мимо.

Лежавшая в своей кровати Аглая закрыла глаза. Душевная боль переполняла ее. Она устала от воспоминаний. Ей казалось, что она застыла в оцепении. Ей было жалко себя и хотелось плакать. Сон к ней так и не шел, хотя мир вокруг нее давно был погружен в безмолвие. Но нет! Внизу раздался шум подъехавшего автомобиля. Тормоза скрипнули, стукнула входная дверь, она услышала негромкий разговор двух мужчин. Ей почудилось, что один из них упомянул имя хозяина. Затем через короткое время входная дверь опять хлопнула и автомобиль, зафырчав, отъехал. Наконец-то все стихло. Но сон никак не шел. Мысли о Борисе будоражили ее и не давали покоя. Своими приставаниями он изводил ее, а однажды, когда они были наедине, даже овладел ею. То был порыв его животной страсти, Аглая сопротивлялась как могла, но в следующие дни продолжения не последовало, он игнорировал ее, как будто ничего не произошло. Естественно, oна стала избегать необузданного чекиста, однако, временами, находясь в одном доме, пути их неизбежно пересекались. Игнорируя друг друга, они молча проходили мимо. Приставания к ней он прекратил. "Надолго ли?" задумывалась Аглая. Узнав, что у нее есть гуманитарное образование, Борис заставил бросить ее текущую работу в собесе и зачислил на незначительную должность в ГПУ. Ее материальное положение сразу улучшилось, к тому же она стала получать продуктовый паек. Взамен, она стала заниматься обучением его детей. Аглаю это не тяготило. Дети были смышленые, послушные и схватывали уроки на лету.

Между тем повседневная жизнь в доме No35 по улице Карла Либкнехта текла своим чередом. Аглая привыкала к своей новой роли Варвары, строительницы социализма, и даже еженедельные обязательные визиты в ГПУ с целью повышения квалификации и выработки высокой политической бдительности не тяготили ее. Она, как и все идейные женщины тех лет, носила синюю блузку, красную косынку, длинную черную юбку, а на ногах, вместо обуви, кожемитовые опорки. От нее, как и от большинства женщин тех лет, разило пoтом, потому что в баню можно было попасть не чаще, чем два раза в месяц, да и то отстояв длинную очередь. То был типичный советский быт - нехватки товаров первой необходимости, толчея в транспорте и общественных местах, грубость окружающих и, как апофеоз советскому великолепию, разоренные церкви. Население давно смирилось с этим, принимая бедность, скученность, хамство, бездуховность и воинствующий атеизм, как норму жизни при социализме, и не надеялось ни на что лучшее.

Прошло два месяца. Вернувшись однажды вечером домой и отворив входную дверь, Аглая услышала доносящуюся сверху ругань и скрип отодвигаемой мебели. Она задрала голову и всмотрелась. Так и есть. Дверь в ее каморку была распахнута и там орудовал разозленный Борис. Поднявшись на лестничную площадку, Аглая, как вкопанная, остановилась перед раскрытой дверью, пораженная беспредельным хаосом, учиненным чекистом. Платяной шкап, в котором раньше чинно висел ее скромный и немногочисленный гардероб, теперь стоял пустой. Вся ее одежда была выброшена на пол, а последняя пара ее изношенной обуви валялась на кровати. На столе громоздилась груда писем, вываленных из ее чемодана. Борис, весь всклоченный и с перекошенным от злости лицом, лихорадочно просматривал их, быстро пробегая страницы глазами и скомкав, отбрасывал их в сторону, одну за другой "Так ты, оказывается, не Варвара!" ревел он. "Ты барынька! Ты княгиня Трубникова - вот ты кто! Ты классово чуждый элемент! А я то смотрю слишком она ладная, да белолицая для простолюдинки!" Он сплюнул и ткнул своим указательным пальцем в ее сторону. Лицо его потемнело от гнева, губы тряслись, он сжал кулаки. "Да, что вы!" оправдывалась Аглая. "Это просто невинная переписка с подругами! Мы вместе в лицее учились!" Голос ее стал низким и умоляющим. Молитвенно она сложила ладони перед собой, как бы ища поддержки свыше. "Врешь! Ты сама себя разоблачила! Вас тут целое белогвардейское гнездо! И ты во главе! Я вас всех арестую и на допросе из вас соки выжму! Не я, так другие помогут! У нас есть замечательные специалисты! В унитаз блевать будете!" с хохотом добавил он. Выдернув из застеленной кровати простыню и накидав на нее пачки писем, Борис связал из ниx объемистый узел, который взвалил себе на спину, и хлопнув дверью, заторопился вниз. "Как его остановить?" Аглая схватилась за голову. "У меня нет оружия!" В отчаянии она поднесла руки к голове и сжала свои виски. "Ударить его табуретом по башке? Не поможет. Но только разозлит!" Ее сознание металось в поисках выхода. Внезапно oна хлопнула себя по лбу. "Знаю, что требуется! Его надо убить!" От этой мысли Аглая вся задрожала и физиономия ее исказилось, превратившись в маску страдания. Все ее воспитание, все христианское естество было против такого исхода. "Но если не так," рассуждала она, "то мои невинные подруги, их семьи и я погибнем в ужасных мучениях. Это несправедливо и нельзя допускать! Это бешеное животное давно пора уничтожить!" Приняв решение, отчаянная женщина помчалась вниз. Там в чулане под лестницей находились контрольные провода адской машины, которая давно была установлена в спальне хозяина дома. Оказавшись в полутемном узком пространстве, она слышала через стену смежной комнаты, доносившееся до нее сопение Бориса Пихтинского, его быстрые нетерпеливые шаги, нецензурную брань, скрип отодвигаемого кресла и затем характерное жужжание вращающегося телефонного диска. Негодяя следовало остановить. Ее пальцы дрожали и сердце бешено колотилось, когда она соединяла провода и завинчивала клеммы. Часовой механизм пришел в действие. У нее оставалось полторы минуты покинуть помещение. Она накинула на себя пальто и, пытаясь казаться естественной и непринужденной, неторопливо прошла мимо вахтера. Уже на улице, дойдя до угла квартала, она услышала позади себя приглушенный взрыв. Аглая обернулась. Здание устояло. Один осколочно-фугасный снаряд трехдюймового полевого орудия, спрятанный в полу возле печки, конечно, не мог cнести многоэтажный дом. Нанесенный ущерб был незначительным, но достаточным, чтобы разрушить часть подвала и превратить в дырявое решето его обитателя. На фасаде строения появилась трещина, из разбитых окон первого этажа потянул черный дым, a из сорванной подвальной двери вырвались языки багрового пламени. Заголосили женщины, залаяли собаки, завыли сирены скорой помощи. Запахнув пальто, Аглая быстро уходила с места происшествия. Лицо ее было замкнуто и сурово. Она держала путь к своим духовным братьям и сестрам, семьи которых она только что спасла.


## Глава 13.


Игнат нередко вспоминал своего соратника Павла Трубникова, с которым он расстался около года назад на ж/д вокзале в Ташкенте. В тот решающий час они поклялись бороться со злом, навалившимся на Россию и с сатанистами-большевиками, засевшими в Кремле, и лишившими их отечества. Выполняя напутствие своего духовного наставника ген. Врангеля на борьбу с большевизмом, Игнат осенью 1927 г. прибыл в Екатеринбург или Свердловск, как переименовали старый русский город его новые коммунистические хозяева. Было два часа пополудни, когда московский поезд, в котором он находился, прибыл по назначению. Игнат путешествовал налегке и из вещей у него был только один небольшой чемодан, который он нес в левой руке. Выйдя на обширную привокзальную площадь, он поежился от порывов прохладного апрельского ветра и застегнул на все пуговицы свое потертое демисизонное пальто. Натянув поглубже кепку, он осмотрелся. Двухэтажное здание вокзала было единственным кирпичным строением в окрестности. Площадь окружали, сложенные из могучих сосновых бревен, пакгаузы, склады и хранилища, набитые доверха товарами, предназначенными для отправки. Узкие окошки были прорезаны в их толстых стенах, а доступ внутрь преграждали крепкие ворота, железные запоры и тяжелые замки.

Атрибуты социализма блистали со всех сторон. Kрасные полотнища плакатов, прикрепленные к фасадам, трепыxались на ветру. Напротив висел большой портрет Сталина c приписываем ему глубокомысленным изречением: "Возможно ли это? Конечно, возможно, если не исключено." Подданным казалось, что вождь народов им улыбается, так благостно было, изображенное на холсте, его добродушное, незлобливое лицо. Несомненно, наставник и учитель вел свой народ к великому счастью. Над крышами зданий развевалось множество флагов и от их количества рябило в глазах.

Многоголосый шум и лязг висели в воздухе, а от скрежета стальных колес закладывало в ушаx. Народ, заполнявший площадь, толпился вокруг обшарпанных автобусов, порожних грузовиков и полупустых, сцепленных в пары, красных трамвайных вагонов. Следуя указаниям, полученными в Брюсселе, Игнат занял место в одном из них, стоявшем на конечной остановке, рельсы, которой были изогнуты в виде кольца. Через несколько минут ожидания трамвай отправился в путь, пугая своим пронзительным резким звонком извозчиков и их лошадей, терпеливо поджидающих пассажиров у ворот вокзала. Сидя у окна и подставляя лицо свежему ветерку, Игнат рассматривал бесконечные ряды почерневших изб и дощатых глухих заборов, из-за которых вырисовывались пышные купы плодово-ягодных деревьев. Приказ об отмене НЭПа еще не был отдан Кремлем и население, ничего не подозревая о грядущих переменах, доедало последнее. В вагоне его внимание привлекла несуразно одетая личность - не то разорившийся конторский служащий, не то аферист с городского ипподрома. Субъект стоял на задней площадке, вытянувшись, как аршин проглотил, и делал вид, что читает газету. Игнат похолодел, столкнувшись с его пристальным изучающим взглядом. Заметив, что разоблачен, субъект тут же отвел глаза в сторону и опять погрузился в свое чтиво. "Неужели слежка?" мелькнуло в голове у Игната. "Почему? Где я мог засветиться? Должно быть они знали о моем приезде!" Не успел он хорошенько обдумать свою ситуацию, как кондукторша объявила его остановку. "Что делать? Выходить? Но куда же мне еще?" Опустив голову и ссутулившись, Игнат покинул вагон, за ним увязался шпик. Сонной тихой улице, образованной двумя рядами оштукатуренных двухэтажных бараков и дощатых халуп с облупившимися стенами после 1922 г. было присвоено гордое название Проспект Клары Цеткин. Oб этoм свидетельствовал эмалированный указатель, укрепленный на столбе. До указанного адреса оставалось еще полквартала, когда его обогнал синий милицейский фургон, торопившийся в том же направлении. Обходя навозные кучи, рытвины и колдобины, наполненные грязной водой, Игнат перешел на противоположную сторону и продолжал свое осторожное продвижение вперед. "А вот и строение, в котором расположена конспиративная квартира," сказал он себе, заметив номер 14, начертанный черной краской на его покоробленой стене, но cам он оставался на другой стороне "проспекта". Однако, что-то неладное было в облике этого дома. Оба окна были заклеены газетами, на маленьком крыльце скопился толстый слой мусора, а входная дверь была запечатана белой полоской бумаги, на которой синел, заметный издалека, официальный штамп. У бедного конспиратора перехватило дыхание и подкосились ноги. Он пошатнулся, но сумел устоять. "Явка провалена!" заключил он. "Что делать? Куда мне дальше идти?" Положение Игната действительно было отчаянным, да тут еще вертелся прицепившийся к нему "хвост", увертливые движения которого он краем глаза постоянно замечал за собой.

Его размышления прервал тот самый милицейский фургон, который недавно обогнал его. Сделав крутой разворот, транспортное средство проехало назад и резко затормозило у строения No14, окатив лавиной брызг, следовавшего за Игнатом шпика. Пока тот протирал свою заляпанную грязью морду, наш конспиратор решился на отчаянный шаг. Перейдя улицу, он направился к двум появившимся из машины представителям власти. То была парочка неуклюжих местных парней в милицейской форме с погонами сержантов на плечах. Биографии их были просты: После достижения совершеннолетия они, как не имеющие никакой толковой специальности и не способные учиться никакому полезному обществу ремеслу, в поисках заработка поступили в органы правопорядка. Это оказалось их местом! Милиция постепенно перемалывала характеры ребят, превращая их в зверей. Подойдя к ним ближе, Игнат представился, "Уполномоченный ГПУ Максимченко." Он вынул из кармана документ, лучше всего соответствующий данной ситуации, один из многих, которыми перед отъездом снабдил его штаб ген. Врангеля. Не выпуская корочку из рук, он продемонстрировал удостоверение опешившим парням. "Что происходит, товарищи? Вы отдаете себе отчет, что своими непродуманными действиями вы раскрываете военную тайну?" "Ну, что вы," до слез огорчились они. "Разве вам не докладывали, тов. уполномоченный, что эта квартира стоит пустая уже одиннадцатый месяц и через пять дней по решению горсовета возвращается в жилищный фонд? На будущей неделе сюда въезжает семья!" Непроницаемое лицо Игната не выражало никаких эмоций. Он обдумывал новость. Наконец, он заговорил, отрывисто и резко, как и положено общаться с нижестоящими. "Откуда у вас такие точные сведения, товарищи? Куда подевались предыдущие жильцы?" Он уставил немигающий взгляд в лица парней. "Согласно распоряжению местного отдела ГПУ, объект был передан в городской жилфонд за ненадобностью; как не представлющий специального интереса," запинаясь, отвечали они. "Начальник исполкома был очень рад услышать эту новость. Он сказал, что на площадь 30 кв. метров он заселит шесть человек." "Так, так," пробурчал Игнат, изображая большого советского партийного и государственного деятеля. Он принял соответствующую позу и осанку. Голос его затрубил, как c трибуны партийного съезда. "Они что, не думают о судьбах людей? Куда прежние жильцы после отбывания наказания вернутся? Или их в бессрочную ссылку отправят?" "Мы понятия не имеем,"оробевшие милиционеры ответили в унисон. "Мы люди маленькие. Приказы выполняем, да и только." "Значит вы просто пешки и ничего не знаете?" "Зачем так," ответил один из них. "Что-то мы знаем." Он взглянул на своего напарника. "Кто тут жил, нам неизвестно." Тот задумался. "Но знаем, что за час до облавы ни одного из них тут не осталось. Предупредили их что-ли?" Сержанты покачали головами. "Может и предательство. Это начальство расследует." "Так, так. Значит никого не поймали," пытаясь скрыть торжествующую улыбку, Игнат опустил голову. Надолго воцарилось молчание. Между тем солнце клонилось к горизонту. На восточной стороне заблистали первые неяркие звездочки. Небосвод слегка потемнел, наливаясь фиолетовым, а черные тени крыш, печных труб и столбов стали вытягиваться по округе. Где-то в вышине, покачивая крыльями, неторопливо протарахтел биплан. Солнце блестело в стеклах кабины пилота. На дальнем конце улицы пробежала гурьба ребятишек, торжествующе галдя, "Самолет, самолет!" На тoм же месте, посреди ребятишек, стоял "хвост", который, уже не таясь, беспрерывно наблюдал за Игнатом. "Xвост" нервно курил и расхаживал взад и вперед, постоянно оглядываясь и не желая упустить свой объект. "То, что я вам сейчас скажу, товарищи, требует секретности," не меняя позы заговорил Игнат. "Прошу вас проявить профессиональную выдержку и не оборачиваться." Лица милиционеров помрачнели. "В чем дело?" буркнули они. "Сегодня утром в управлении комбриг первого ранга Золотов предоставил мне информацию на того гражданина, котороый сейчас стоит в 50-и метрах от нас и делает вид, что скучает." Как по команде глаза милиционеров скосились на шпика, а лица их приняли злобные и угрожающие выражения. "Этот прожженный сукин сын есть настоящий классовый враг и карманный вор, промышляющий кражей личных вещей советских граждан," с трудом сдерживая смех, объяснял Игнат. "Он раздобыл липовое удостоверение сотрудника ГПУ и вклеил туда свою собственную фотокарточку. Его разбойную деятельность давно пора остановить. Приступайте к задержанию, товарищи." Игнат козырнул, сержанты вытянулись, и, сжав кулаки, не спеша и вразвалку, двинулись по направлению к шпику. Игнат сплюнул, демонстративно отвернулся и стал смотреть в другую сторону. Но все же, краем глаза он видел как сержанты приблизились к озадаченному филеру, проверили его документы и, затем, ловко скрутив, потащили в фургон. Тот вырывался и протестовал, пытаясь объяснить происходящую серьезную ошибку. Игнат улыбнулся. Опасность была устранена, однако создав тысячи новых осложнений. Крепко задумавшись, он направился к трамвайной остановке. Даже через стенки фургона до него доносились вопли задержанного гпу-шника.

Не прошло и получаса, как подкатил переполненный трамвай. Его звонки и скрежет колес были слышны издалека. В вагоне было набито битком и Игнат, свободной рукой держась за поручень, уместился на подножке. По пути на вокзал он размышлял, "Хорошо, что того шпика не пришлось убивать и милиция тут же забрала его. Кровь этого чекиста на моей совести висеть не будет." Игнат тяжело вздохнул. "Ничего веселого. В любом случае в Екатеринбурге через день-другой меня начнут искать. Составят по словам очевидцев словесный портрет, вышлют своих ищеек; если попадусь, то мне не сдобровать." От этих мыслей он похолодел. "Что делать?" спросил он себя и тут же ответил, "Пока не поднялась тревога, надо немедленно уезжать." Решив так, он осмотрелся. Трамвай уже въехал на знакомую ему привокзальную площадь. Наступающая ночь внесла свои изменения в жизнь города. Засияли витрины магазинов, осветились окна жилых зданий, а на столбах зажглись фонари. С наступлением темноты транспортное движение начало замирать и шум утихал. Но в призрачном блеcке светильников продолжали суетиться и мельтешить толпы народа, отбывающие и прибывающие на вокзал. Оказавшись на площади, трамвай со скрежетом замедлил ход. Hе дожидаясь полной остановки вагона, Игнат тут же спрыгнул на выщербленный асфальт. Не теряя ни минуты, он пересек площадь и направился к кассам вокзала. Там, отстояв длинную очередь, он купил плацкартный билет до Москвы. Ближайший поезд отходил через три с половиной часа и, полный тревожных мыслей, Игнат уселся на скамейке в зале ожидания. Огромное помещение с высоким закопченными стенами редко проветривалось и оттого здесь висел характерный одор издаваемый сотнями немытых человеческих тел. Под посеревшим, пыльным потолком летали взад вперед невесть откуда взявшиеся голуби. Бесшумно пролетая, временами они роняли капельки своего помета на находившихся в зале пассажиров, на их багаж и на все окружающее. Повидимости люди не замечали или старались не замечать происходящее. Напротив Игната расположилась молодая семья - папа, мама и их маленький сынишка - напоминающие переселенцев, ищущих лучшей доли под солнцем социализма. Их чемоданы в матерчатых чехлах громоздились неподалеку. Мир и покой лежал на их просветленных лицах, а в глазах светились добропорядочность и ум. Отец вслух читал им какую-то потрепанную книжку в засаленной обложке и Игнат ухитрился разглядеть ее название "Жития святых. Вера православная". "Гонения на церковь в СССР набирают оборот," с чувством тревоги покачал головой Игнат. "Им лучше бы быть поосторожнее, не то советские накажут их." В условиях повсеместного подозрительности Игнат не мог передать свой совет. Тем временем, веки его стали слипаться, голова отяжелела и, утомленный однообразным шумом, царящим в зале, он вскоре задремал.

"Извините, товарищ," в глубину его сонного сознания проник свежий юношеский голос. Игнат мгновенно пробудился и распахнул глаза. "Вы напоминаете мне Коноплева, Ксан Ксаныча. Это не вы случайно будете?" Ошарашенный и потерявший всяческую надежду, найти подпольщиков, Игнат потряс головой. Это был долгожданный, полученный от Врангеля пароль! Однако осторожность возобладала и oн окинул спрашивающего внимательным взглядом. Перед ним стоял румяный паренек лет двадцати пяти. Волосы его были подстрижены под ноль, а узкие губы твердо сжаты. Неширокие плечи его покрывала темносиняя сатиновая рубаха, он носил длинные черные брюки внавалку и плетеные кожаные сандалии Скороход. "Да, нет. Вы меня спутали," очнулся Игнат. "Ксан Ксаныч переехал в Вологду. Теперь я вместо него," отозвался он условленными словами. Он едва сдерживал свое желание рассмеяться от счастья и обнять находчивого паренька. Но подчиняясь дисциплине, Игнат оставался на месте, в то время как неизвестный ни слова не говоря, пошел через зал и отворил дверь, ведущую на перрон. Только после того, как тот скрылся из виду, Игнат последовал за ним. Но, где же он? Разочарование! На пустом перроне никого не было. Там в одиночестве стоял поезд без паровоза и даже проводницы отсутствовали. Игнат забеспокоился. Ему показалось, что он потерялся. Но нет, юноша опять появился. Bынырнув из-под вагона, он широко шагал по замусоренной платформе вдоль ж/д состава. Соблюдая дистанцию, Игнат следовал за ним. В который раз за сегодня, он опять вышел на привокзальную площадь. Окончательно cтемнело, толпы поредели, а густые ряды грузовиков и извозчиков, которые днем поджидали седоков, ввиду позднего часа исчезли. Насыщенный влагой ночной воздух заставил Игната поднять воротник пальто. Его внимание было сосредоточено на связном. "Почему паренек так торопится?"спрашивал он себя. Игнат еле поспевал за быстроногим посланцем. Следуя за ним, он с размаху врезался в скопление людей, ожидавших трамвая. Протискиваясь вперед, он опять потерял из виду своего провожатого, пока не почувствовал в кармане своего пальто чью-то гибкую проворную руку. Игнат моментально схватил эту руку и сильно сжал ее в своей ладони. Резко повернувшись, он чуть не вывихнув вору его конечность. С удивлением Игнат рассмотрел того самого паренька, который последние тридцать минут вел его по вокзальной круговерти. На секунду их взгляды встретились; тот заговорщически приложил палец к своим губам и тут же растворился в человеческой массе; казалось бы, без следа. Но, к своему изумлению, оторопевший Игнат нащупал в своем кармане письмо! Его сердце сильно забилось. Где прочитать послание? Единственным уединенным местом оставался вокзальный общественный туалет. Через несколько минут, запершись в кабинке и разорвав конверт, Игнат погрузился в чтение. На листе бумаги, вырванном из школьной тетради, значился адрес и указания как как туда проехать и больше ничего. Перечитав письмо несколько раз и хорошенько запомнив его содержание, Игнат разорвал бумагу на мелкие кусочки и бросил их в унитаз. Опять он отправился в поиск. Cегодня в который раз, он вернулся на эту самую городскую площадь и замер на трамвайном кольце в ожидании транспорта. Радость охватила его. Содержание письма стучало в его голове. Он не один, у него есть друзья! Вокруг него в наступающей ночной тиши, в ярком свете прожекторов холодный ветер шевелил красные знамена и первомайские плакаты, призывающие советский народ к трудовым достижениям во славу социализма. Особенно выделялся огромный красочный портрет Сталина, растянутый вдоль стены. Как ни в чем не бывало, великий вождь улыбался. Безусловно, пропаганда воодушевляла и наполняла восторгом население СССР.


## Глава 14.


Ехать было долго и нудно. Скрипящий, раскачивающийся трамвайный вагон почти опустел к тому времени, когда довез Игната до нужной ему остановки. Сжимая ручку своего чемодана, он вышел на немощеной, кривой улочке. Трамвай уехал, следуя своему маршруту, оставив его под беззвездным мрачным небом. Было безлюдно, ветрено и жутко; вдалеке брехали собаки. Цепочка редких фонарей на столбах освещала ряды глинобитных одноэтажных строений под толевыми крышами. В неверном свете зажженных спичек Игнат пытался найти нужный ему дом. Спотыкаясь и проклиная свою судьбу, он, расшибая свои коленки, проковылял полквартала. Ничего подобного адресу, указанному в письме он не нашел. Некоторые строения не имели никаких номеров, вообще. Наконец, удача. Прямо под фонарем находилась убогая мазанка, на стене которой были нанесены нужные ему цифры. В неверном свете далеких фонарей он сумел рассмотреть облупившиеся оштукатуренные стены, подслеповатые темные окна, железную печную трубу над плоской крышей и крохотный чахлый садик возле крыльца. Толкнув покосившуюся калитку, он прошел между разрытыми картофельными грядками, поднялся на скрипучее низкое крыльцо и вежливо постучал. Ответа не было. Oн постучал еще раз, потом еще раз, пока наконец изнутри дома не донесся слабый старушечий голосок, "Кто там?" Изумленный Игнат назвал пароль, но ничего не услышал, кроме молчания. Отчаявшись, он уже думал, что ошибся и пора возвращаться на вокзал, когда дверь приоткрылась и в свете свечи мелькнуло морщинистое бабье лицо с платком на голове. "Заходите," прошамкала cтарушка. "Пожалуйста побыстрее. Нам дует." Oна тут же сделала шаг в сторону и растворилась за висевшей сбоку портьерой, унося с собой свечу и последние остатки света. Повинуясь указанию, Игнат наугад шагнул в темноту, больно наткнулся на какой-то ящик, бочком втиснулся в пропахшую нафталином прихожую и остановился, прислушиваясь. Закаленный подпольщик приготовился к любым случайностям. В правой руке он сжимал рукоять браунинга, который достал из кобуры. Однако в темноте вокруг него происходило , что-то непонятное. Неожиданно позади лязгнул засов на замке, послышался сильный шорох и высокий женский голос требовательно спросил,"Где же вы?" Не успел Игнат ответить, как внезапно с потолка вспыхнул яркий электрический свет. Полуослепленный, щурясь и заслоняя ладонью глаза, он силился рассмотреть массивную человеческую фигуру, стоявшую неподвижно, словно статуя, напротив него. Всмотревшись, он разглядел, что то была огрoмная женщина. Она была на вершок выше его и широка в плечах; коричневая форма военнослужащей ВОХРа обтягивала ее большую грудь и обьемистый зад; крепкие мускулистые ноги были обуты в начищенные до блеска сапоги. "Пожалуйста, успокойтесь Игнат Федорович," на октаву ниже произнесла она. "Вы у друзей." Она улыбнулась и протянула ему для пожатия свою руку. Игнат поставил свой чемодан на пол и убрал пистолет в кобуру; только затем он ответил на ее пожатие. Ладонь женщины была тверда, холодна как лед и покрыта мозолями. "Садитесь," коротко сказала она. "Должно быть устали с дороги и проголодались?" немного погодя добавила она. В голосе ее звучали нежность, забота и доброта. Игнат не мог отказаться. Он был голоден, как волк, и от усталости едва держался на ногах. Его провели в соседнюю комнату, где на квадратном, покрытом белой простыней, столе стояло угощение: блюдо с винегретом, продолговатая тарелка с селедкой под шубой, нарезанный каравай и даже маленький графинчик с водкой. От запахов домашней кухни у Игната слюнки потекли. Однако стол был накрыт только на одного. Заметив вопросительный взгляд гостя, Александра Петровна, таково было имя хозяйки, произнесла, "Не стесняйтесь. Это для вас. Мы уже ужинали." Игнат развел руками и приступил к еде. Через минуту вошла та самая знакомая ему бабушка с дымящейся кастрюлей в руках и налила ему тарелку горячего борща. Это было не все! Десять минут спустя появился подросток, который встретил его на вокзале. Он принес из кухни горячую сковородку с жарким. На третье Игнату подали компот из сухофруктов! Растроганный до слез, он жевал и глотал, да так, что за ушами трещало. Насытившись, он отвалился на спинку стула и полез рукой в брючный карман, "Курить можно?" "Нет!" отрезала вредная бабушка и строго взглянула на гостя, "Придется вам до утра потерпеть." Игнат кивнул в знак согласия и спрятал свои рук под столом. Было давно заполночь, его клонило в сон, но хозяева ждали его рассказов о Врангеле, о положении РОВСа и о надеждах на свержение проклятой советской власти. Но гость переоценил себя. Ночной задушевный разговор не получился. Приоткрыв щелки глаз, он пролепетал, "Подготовка к вооруженному восстанию начнется в Петрограде..," и захрапел. Голова его откинулась назад и никакая сила не могла его разбудить. Хозяева недоуменно переглянулись и развели руки. В комнате присутствовали три поколения семьи Ветлугиных - бабушка Авдотья, мама Александра Петровна и трое ее сыновей, Виктор, Михаил и Олег. Муж Александры Петровны когда-то служил в Добровольческой армии и погиб в 1919 г. при походе Деникина на Москву. Находчивой женщине удалось скрыть свое прошлое, подтасовать факты и документы и устроиться в ВОХР, где она получала продовольственный паек и небольшое денежное довольствие. Семье не хватало средств для существования, они едва сводили концы с концами, поэтому внезапное появление посланца из Брюсселя нарушило их хозяйственный бюджет. Но это было для них неважно. Семья привыкла преодолевать трудности. Игнату, как почетному гостю, постелили на диване, ветхая бабушка и трое ее внуков разместились на топчанах, а хозяйка выкроила себе место на полу. Через несколько минут все спали в убогой лачуге на Пролетарской улице, но в этот момент в центре города одураченные чекисты, сидя в своих прокуренных кабинетах, не смыкали глаз. Кряхтя и зевая, они составляли словесный портрет Игната и рассылали отряды сыщиков, чтобы перехватить его в поезде, на котором он якобы сейчас ехал в Москву. Никто из чекистской своры и не подозревал, что объект их поисков, Игнат Иванов, эмиссар ген. Врангеля и посланец РОВСа, сейчас находится в пяти км к юго -востоку от их управления, ворочаясь на продавленном диване и вскрикивая во сне. Игнату снились кошмары. Будто бы он упал в глубокую яму, набитую змеями, которые кусают и душат его. Он не может оттуда выбраться, его усилия тщетны, пока вдруг не появляются его друзья и сверху сбрасывают ему веревку. Весь израненный, искусанный, но живой, он выбирается на поверхность. Он повел руками, пошевелился и в холодном поту, проснулся. Было уже светло. В комнате царила полная тишина, лишь издалека доносился равномерный стук капель воды, падающих в рукомойник. Часы на его руке показывали половину десятого. Он быстро поднялся и, стараясь не шуметь, оделся. "Проспал," корил он себя. Ступая по скрипучим половицам, он было направился в прихожую, но в дверях столкнулся с бабушкой. На ней был неизменный пестрый ситцевый сарафан, а на голове тот же серый платок. "Куда же ты в такую рань собрался, милок?" Незаметно она перешла на ты. "Полежал бы еще; отдохнул." Игнат отрицательно покачал головой. "Где остальные?" поинтересовался он. "Где же им еще быть?" осклабилась бабушка. "Дочка на работе, государственный склад стережет, а внуки в школе учатся." Она отвесила ему сострадательный взгляд. "Идем на кухню, чаем угощу." Игнат последовал за ней. Бабуля привычным движением ловко смахнула крошки с клеенки и положила ломоть хлеба и кусок рафинада ему на тарелку. Из помятого цинкового чайника налила в мутный стакан тепловатую воду, плеснула туда заварки и повелительно приказала, "Садись и ешь!" Игнат чувствовал себя очень неловко. Он вынул из бумажника несколько крупных советских купюр и положил их на полку буфета. "Пожалуйста примите мой вклад в ваше хозяйство," негромко сказал он. Увидев дензнаки, бабушка всплеснула руками. "Примем, конечно, примем! Мы столько денег отроду не видали!" Посла завтрака Игнат опять улегся на диван и дремал так до вечера, пока в жилище не стала возвращаться семья. Их ждал сюрпиз. Инициативная бабуся успела съездить на рынок и на деньги, полученные от гостя, накупить отличной провизии, которою раньше семья видела только по праздникам. Здесь были фрукты, овощи, пшеничный хлеб, красный картофель и, конечно, солидный кусок парной говядины. Экономная и практичная бабушка скухарила обед, а остальной провиант спрятала в погреб до следующего раза. После сытной еды за столом начался разговор, в то время как дети помчались играть на улицу. В доме стало тише. Взрослые сидели в прибранной кухне. Бабушка политикой не интересовалась, ей было все равно. Она мыла посуду. Александра Петровна прокашлялась и извинилась за свой неизменный вохровский наряд, "Простите меня, я понимаю, что вы вчера сильно понервничали?" обратилась она к Игнату. Тот отрицательно покачал головой, как бы говоря, "Какой пустяк." "К сожалению, у меня больше ничего нет. Это мой единственный приличный костюм. В стране постоянный дефицит товаров и нехватки во всем." "Не обращайте внимание. Форма вам идет," отмахнулся Игнат. "Я сильнее испугался, когда вчера узнал, что ваша конспиративная квартира на проспекте Клары Цеткин провалена. В чем дело? Как вы уцелели?" "Дело вот в чем," начала свой рассказ Александра Петровна. "Не даром я работаю в ВОХРе. До меня доходят всевозможные слухи. Люди не умеют держать языки за зубами и болтают почем зря, иной раз упоминая секретную информацию. Так я узнала, что строение No14 находится под наблюдением ГПУ. В доме проживало три семьи, то есть шесть человек, из наших только двое. Мы сообщили им об опасности. В сумерках, переодевшись в чужое и пряча лица, они выскользнули из дома и немедленно выбрались из города. Конечно, уехали они не по железной дороге," добавила она с улыбкой. "Желаю им удачи." Ее собеседник одобрительно кивнул. "Наша задача просвещать народ," продолжал рассуждать Игнат. "Тогда у людей откроются глаза, они увидят мерзость окружающего и свергнут тиранов!" "Все правильно, но у нас ничего нет," ответила Александра. "Чтобы печатать листовки, нужно либо иметь свою типографию, либо использовать государственные машины. Ни то, ни другое не представляется возможным," уныло закончила она. Собеседники замолчали. Где-то под потолком жужжала муха. Трудолюбивая бабушка Авдотья, которая ни хрена не понимала в их умствованиях, принесла горячий чайник и молча поставила его на стол. Дискуссия продолжалась. "Мне кажется," грустно заявил Игнат, "что народ не интересуется борьбой за свое собственное освобождение, хотя условия жизни и труда при существующем режиме гораздо хуже, чем при царизме." Сделав такое горькое заключение, незадачливый подпольщик опустил голову и надолго замолчал. "В чем же дело? Невероятная инертность народного характера? Непонимание собственных прав?" продолжая философствовать, с досадой пожала плечами Александра. "Советская власть держится на безграмотности темного народа нашего и поэтому обмен мнениями и поток правдивой информации из-за рубежа невозможен." "Ни коллективизация, ни безумные массовые аресты, ни даже липовое шахтинское дело не способны поднять людей на борьбу," пожаловался Игнат. "Мне кажется, что мы теряем время и силы. Мы вертимся, как белки в колесе." "К тому же у нас есть потери," заметила Александра, прихлебывая чай. "Неделю назад арестован член нашей организации." "Кто такой? Кого он знает?" встрепенулся Игнат. "Почему не доложили сразу?" "Я только что об этом узнала. Ему уже не помочь." "Зачем отпевать человека раньше времени? Его нужно спасти!" "Как?" мучительная безнадежность прозвучала в ее голосе. "Расскажите где он находится и мы составим план. Его имя и oбстоятельства ареста вам известны?" "Его зовут Василий Листов. Ему 30 лет. Oн был захвачен в нашем городе по обвинению в покушении на Сталина," произнесла Александра Петровна бесцветным деревянным голосом. "Дело его не дутое, как большинство, нo настоящее. По этой причине его содержат во внутренней тюрьме для особо опасных преступников. Оттуда никто никогда не бежал."


## Глава 15.


В тесной, сырой камере было тихо, как в могиле, и только тяжелые шаги надзирателя да отдаленный вскрик умалишенного в глубине изолятора нарушали жуткую тишину. Василий поежился. Он здесь находился несколько дней, его постоянно таскали на допросы, но он не мог смириться с грубостью, побоями, скудной кормежкой и проникающим страхом. Таким обращением тюремные власти подрывали ему силы: моральные и физические, чтобы легче сломить его и склонить к сотрудничеству с советской властью.

Сокрушенный своими скорбями и терзаемый горькими сожалениями, он вспоминал свое недавнее прошлое. "Bедь доносчик - мой собственный брат," ругал Василий себя. "Как это случилось?" Он стиснул зубы. "Мой брат на девять лет младше меня. Больше внимания родители уделяли брату, чем мне, так как он всегда в их глазах выглядел беззащитным младенцем. Я ни чуточку не ревновал отца и мать к нему. Брата всегда жалели и давали ему самое лучшее, но я к этому привык и не обижался. Также родители старались во всем ему угодить, но я этого не хотел замечать. Как-то он упал c велосипеда и повредил себе предплечье. Было много крови и страданий. Я тоже очень за него переживал, пока он лежал в больнице. Когда брат выздоровел и вернулся домой, то был еще слаб и я нянчил его. Когда он подрос и пошел в школу, родители стали относиться к нам одинаково. Я обрадовался. Наконец-то равноправие. Брат постепенно вырос и со здоровьем у него все наладилось. Он стал старше, взгляды его изменились и казалось к лучшему. Mы подружились и играли вместе, а я всегда его защищал от старших, сильных мальчишек и читал ему книжки Гайдара на ночь. Но потом что-то пошло не так. Когда брату исполнилось 16 лет, у него испортился характер. Мы начали часто ругаться из-за пустяков и его постоянного непослушания. Я всегда подшучивал над ним, но он не понимал и на шутки реагировал плохо; хмурился и огрызался в ответ. Но все равно мы дружили, как я считал. Он стал раздражаться, когда я его порой по-родственному обнимал. Это меня тревожило. Потом начались трудности с его школьной успеваемостью. В начальных классах он хорошо учился, а со средней школы пошли у него одни двойки. Я же в школе учился на отлично, меня всегда все вокруг хвалили. И другие мои братья и сестры двоюродные прекрасно учились и даже в институты поступили с отличными оценками. Все мы трудолюбивые и старательные. А младший брат мой непонятно почему не хотел учиться. Мы его все ругали, говорили "учись, учись", а он ни в какую. Родители приводили в пример меня, но от него все слова отскакивали, как от стенки горох." Василий поежился и всхлипнул. Тело его ломило от побоев, веки горели от бессоницы, запястья саднило от стальных браслетов. "Вот потому-то он мне и отомстил. Родной брат меня так ненавидит, что донес на меня в ГПУ. А я ведь накануне сдуру показал ему свой, оставшийся от отца, маузер."

Он впал в беспамятство и видения опять обступили его. То было год назад. "Однажды пасмурным холодным утром в наше строительное управление в Одинцове, которое недалеко от Москвы, пришли люди в военной форме. Kак было сказано, нами интересовались из какого-то отдела кадров. Военные стали раздавать большие анкеты для срочного заполнения. Служащие растерялись. Мы были захвачены врасплох, не знали, что писать, но начальник стройуправления, тов. Сердюков, пожилой обстоятельный человек, посоветовал подчиненным отнестись к предложенной писанине серьезно, ни в коем случае не артачиться, а отвечать все как есть, без утайки, включая домашний адрес, состав семьи, уровень образования и, самое главное, не скрывать свое классовое происхождение и политические взгляды. Мы все сделали как сказано, сдали анкеты и разошлись по своим рабочим местам. B нашей тихой гавани прошли две недели; персонал позабыл о визите таинственных посетителей. Нас одолевали насущные заботы. Управление заканчивало строительство нового дома No8 по Красноармейской улице в г. Звенигороде. Здание было большое: объемом 14 тыс. кубических метров, с центральным отоплением, горячим и холодным водоснабжением и должно быть сдано к годовщине великого октября. Жизнь текла размеренно и однообразно. Чертежники готовили проекты, начальство утверждало сметы, строители выполняли работы на местах. Но таинственные военные не забыли о нас и появились вновь. Тов. Сердюков созвал весь персонал на совещание и объявил, что через неделю управление переходит в ведомство ГПУ; затем он предоставил слово нашему новому начальнику, тов. Огрызкину. Тот поднялся на трибуну, высокий, плечистый, еще не старый мужчина, и сказал, что в период усиливающегося кризиса капитализма все советские люди, как никогда, должны крепко сплотиться вокруг коммунистической партии, ее ленинского центрального комитета, а также лично тов. Сталина. "Партия", добавил он, "оказала нам высокую честь. Она доверяет нашему управлению частичную перестройку дачи, в которой с семьей проживает тов. Сталин. Это большой почет нам всем, товарищи и мы должны выполнить работу в кратчайший срок и с высочайшим качеством, превосходящим лучшие зарубежные стандарты." Его речь закончилась бурными аплодисментами, переходящими в овацию. Через несколько дней мы прибыли в Зубалово вчетвером. Наш старый начальник, тов. Сердюков, возглавлял группу специалистов, состоящую из бухгалтера-оценщика, гидротехника и меня, начинающего инженера-проектировщика. ГПУ заранее выписало нам на этот день удостоверения и охранники у ворот пропустили нас без задержки. Наша пролетка въехала на территорию цветущего заповедника. Мы широко раскрыли глаза, восторгаясь ухоженностью окружающего пейзажа. Утренний воздух был прохладен, свеж и насыщен запахом цветущих лип. Зеленые двухэтажные здания в готическом стиле стояли поодаль. Их было всего четыре, они были разного размера, но все они были друг на друга похожи, напоминая образцы средневековой архитектуры. После революции поместье это досталось пролетариату от бакинского нефтепромышленника Льва Зубалова, бежавшего за границу. Здесь была небольшая чудесная страна: просторные особняки в английском стиле и старинный парк с вековыми дубами, в котором дети привилегированного класса бегали по лужайкам, а их высокопоставленные родители неспешно прогуливались по аллеям. Все здания были плотно заселены и соединены асфальтовыми дорожками. Нас встретил комендант, седой, высокого роста чекист с пронзительным взглядом и длинным рваным шрамом на щеке. "Тов. Сталин сейчас в Кремле. Помещение будет свободно до вечера. Вы можете пройти внутрь и сделать необходимые вам измерения. Генсек хочет пристроить балкон на втором этаже и террасу, выходящую на заднюю сторону дома. Справитесь, товарищи?" Получив утвердительный ответ, он прощально помахал нам рукой."

То было раньше, а что стало теперь? Находясь в камере и измученный переживаниями, Василий словно остекленел. Время остановилось, он неподвижно уставился в одну точку, он потерял чувствительность. "Листов, чего расселся!" как сквозь вату донесся до него грубый окрик. "На допрос, падло!" заорал надзиратель и брызнул на него водой. Заключенный очнулся и привычно вытянул кисти своих рук. На запястьях щелкнули наручники, его схватили и вывели в коридор. Через десять минут он уже сидел на привинченном к полу стулу и следователь Криволапов - пухлый, маленький и задиристый - с дубинкой в руке и с красными звездами в петлицах, визгливо кричал, "Ну, рассказывай, остолоп! Как ты из своего маузера собирался в тов. Сталина стрелять?! Кто твои соучастники?! Молчишь?! Ну тогда получай!" От множества ударов по голове Василий потерял сознание.

"Как его вызволить оттуда? Они его забьют до смерти или сведут с ума!" в раздумье опустив голову, вопрошала Александра Петровна. Вечер сгущался над городом, солнце садилось за крышами, заря охватила полнеба, но обитатели хибарки на Пролетарской улице ничего этого не замечали. "Неужели ничего нельзя сделать?" в гневе хозяйка стукнула кулаком по столу, да так что подпрыгнули чайные чашки. Ее собеседник Игнат, сидевший напротив, пошевелился. "Можно мечтать. Об этом только можно мечтать. Нас слишком мало и мы недостаточно хорошо вооружены." Он прокашлялся и продолжал, "Узнайте, когда его повезут в cуд. По дороге мы перехватим машину с конвоем." Александра наставила на него свои изумленные очи. "Разве такое возможно? Машину сопровождает большая охрана. У нас не хватит патронов их всех перебить!" тоскливо протянула она. "Верно. Это почти невозможно," резко заявил Игнат. "Такое никому не удавалось, но у нас должно получиться," он попытался подбодрить огорченную женщину. Оба замолчали, прислушиваясь к непогоде. Дул сильный весенний ветер, срывая листья с деревьев. От его порывов тряслись оконные стекла и скрипели перекрытия старого дома. Они долго сидели, не зажигая огня и сжав губы, безмолствовали, думая об одном. Наконец, Александра Петровна многозначительно произнесла, "Я попробую разузнать. У меня есть знакомый во внутрянке." Она сдержала свое слово. Информация была получена и заговорщики приступили к подготовке. В хлопотах и волнениях пробежала неделя. Нападение было продумано до мельчайших деталей: количество участников, их вооружение и, конечно, каждому была поставлена своя задача. Разумеется, ни огневой мощи (если так называть 13-и зарядный браунинг и пару охотничьих ружей), и ни людей ( Игната, Александры и ее подростка-сынишки) не хватало. Втроем налететь на десяток всадников, вооруженных винтовками и шашками, и всех до одного перебить, казалось сумасшедшей авантюрой, которую и всерьез обсуждать не стоило. Но они пытались спасти своего товарища, покушавшегося на ненавистного тирана, и поэтому готовы были пойти на все ради его освобождения.

Решающий день настал. Было три часа пополудни, сквозь редкие облака светило солнце, теплый ветерок лениво шевелил обрывки газет в переполненных мусорных урнах и рябил воду в широких лужах, непросохших после обильного утреннего дождя. По ул. Чапаева, соединявшей городскую тюрьму c площадью Пролетарской Свободы, на которой располагалось здание областного суда, двигалась процессия, состоящая из скрипучей крытой повозки, влекомой парой лошадей и восьми вооруженных всадников. Возница, тучный, усатый мужик средних лет, одетый в замасленную рабочую робу и истертые лапти, сидел на облучке и крепко держал в своих мозолистых руках вожжи. На серьезном лице его застыло торжественное выражение важности выполняемой миссии. Проезжая часть была пуста, а по тротуарам брели редкие прохожие. Палимые солнцем, они безнадежно высматривали в витринах магазинов, хоть какие-нибудь товары - буханку черного хлеба или пару нижнего белья, но нет - ничего, кроме марксистской литературы. Шел одиннадцатый год социализма на Руси, НЭП только что отменили, снова наступали нехватки продовольственных и промышленных товаров, приводивших население в отчаяние, и до конной процессии на пустынной улице никому не было дела. У прохожих были заботы поважнее. В повозку, используемой для этой надобности с дореволюционных времен, были помещены, пристегнутые к стальной скобе Василий Листов и еще один заключенный - долговязый, робкого вида человек, - задержанный по обвинению в шпионаже в пользу Монако. Следствие по его делу было закончено еще полгода назад и документы переданы в вышестоящую инстанцию. Бедняга весь пожелтел от страха и руки его тряслись от переживаний. Лицо же Василия было спокойным, глаза полузакрыты, онo напоминалo гипсовую маску. Там же, на скамье напротив, не сводя с заключенных своих воспаленных зенок, с классовой ненавистью пялились на них два тюремных охранника. Им было приказано сопровождать преступников до зала суда и там передать человеческий груз другим держимордам, олицетворяющим советское правосудие. Игнат, Александра и ее сын Степан, затаив дыхания, следили за медленным продвижением процессии; их сплоченная группа действовала слаженно и по команде. До площади Пролетарской Свободы оставалось совсем немного, когда тишину улицы разорвал взрыв, а за ним тут же последовал другой. То был Степан, метавший самодельные гранаты с крыши трехэтажного дома. Процессия остановилась. Ошарашенный возница со слегка оцарапанной осколком щекой визгливо запричитал, глядя на своих поваленных, контуженных лошадей. Те дергались и били копытами, придавив двух, истекающих кровью, казаков, распластанных на мостовой. Остальные конные, схватились за винтовки и сбились в кучу позади повозки. Они вытянули свои шеи в поисках невидимого противника. Ho куда стрелять? По облакам в голубом небе? Подсказать им было некому. В этот момент Степан, перебегавший между дымоходами, метнул в них оставшиеся три гранаты. Хаос, причиненный взрывами, оказался грандиозным. Человеческие и лошадиные тела смешались в кровоточащую массу; руки, ноги, головы и тлеющая конская упряжь были разметаны по округе и прилипли к стенам домов. Глубокие лужи на мостовой, ранее наполненные дождевой водой, в мгновение ока покраснели, но тяжелая, обитая железными листами повозка устояла, правда немного наклонилась на бок и сдвинулась с места. Изнутри колымаги не доносилось ни звука. Наступившую на улице тишину прерывали лишь слабые стоны умирающих чекистов и хрип иx лошадей. Где-то вдалеке раздавались тревожные милицейские свистки. Заговорщики переглянулись. Их задание было выполнено лишь наполовину. Пришло время действовать основным силам. Bыкрикнув "Не поминайте лихом!", Игнат выскочил из укрытия. Его сердце бешено колотилось, когда у всех на виду, он пересекал открытое пространство улицы. В любой момент ожидая пули, он подбежал к покареженному транспортному средству и сгоряча стукнул по его борту кулаком. В ответ раздался глухой звук и больше ничего. Повозка стояла, исхлестанная осколками, слегка покосившаяся от недавних взрывов и окруженная окровавленными трупами людей и лошадей. Игнат ничего не хотел замечать. Его главной заботой было не поскользнуться в лужах крови и не упасть. Правая рука Игната сжимала рукоять браунинга, а левой он попытался повернуть ручку двери. К его ужасу, она не поддавалась. Рукоятью оружия он выбил стекло в маленьком оконце на боковой стене и, когда заглянул внутрь, оттуда грянули выстрелы. Превозмогая мучительную боль, раненый в лицо Игнат посунул руку вглубь и стрелял до тех пор, пока пока не кончились патроны. Наконец противник замолчал, перестрелка утихла и изнутри доносились только жалобные стоны. От боли и слабости Игнат упал на колени и уронил наземь свое оружие. Кровь струилась из его шеи и подбородка, он лежал ничком на камнях и только по мелкому дрожанию его тела можно было догадаться, что он еще жив. Из своего укрытия Александра с ужасом наблюдала за развитием событий. Оказать помощь напарнику не представлялось возможным, отправить его в лазарет было некому, кроме того в любую минуту могли показаться красноармейцы. "Мы своих не бросаем. Потом я вернусь к нему," пообещала она себе. "Сейчас у меня другая задача, как попасть в повозку?" Заговорщики предусмотрели и такой вариант. С охотничьим ружьем через плечо и с фомкой в руке, она приблизилась к разбитому окошку и осторожно заглянула в него. Зрелище, открывшееся ей, было ужасающим. Охранники с помертвевшими, неживыми лицами, в гимнастерках и галифе, пропитанными кровью, вповалку лежали на полу. Однако в скрюченных руках своих они по-прежнему сжимали револьверы. "Прекрасно, путь свободен!" решила Александра и, переложив фомку в правую руку, вставила ее острую изогнутую лапу в дверную щель. Изо всех сил она надавила oбеими руками. Никакого эффекта. Но могучая женщина верила в свою недюжинную силу. Прошла минута, затем другая бесплодных попыток, пока наконец замок не был сорван и дверь со скрежетом отворилась. Веря в свою удачу, она проворно влезла внутрь, но тут же грянул выстрел. Неустрашимая героиня получила пулю в грудь. То была агония одного из умирающих охранников. Но даже это не остановило железную женщину. Для нее ранение это было, как укус комара. Tак, по крайней мере, она посчитала в горячке боя. Окончательно сведя счета с обеими чекистами, то есть пробив насквозь их черепа, и не обращая внимания на кровь, капающую из ее ключицы, она сняла с шеи одного из убитых ключи от кандалов, отомкнула замки и проворно освободила обеих заключенных. Они оказались невредимы, без малейшей царапинки и сидели, потрясенные увиденным, с глазами полными ужаса. "Идите," торжественно произнесла Александра. "Больше никто вас не держит!" "Мы не хотим," пискнул долговязый заключенный. Он оказался законопослушным советским человеком и сделал протестующий жест рукой. "Товарищи, откуда вы взялись? Кто вам дал право? Прошу вас не вмешиваться в осуществление советского правосудия! Все должно быть по закону! Bам cледует уважать судебную процедуру! Я никуда не пойду!" истерически выкрикнул он и упрямо насупился, скрестив руки на груди. "Но почему же?" звякнув разомкнутыми цепями, поднялся со своего места Василий. "Я пойду! Не хочу жить под ублюдками! Куда мне следовать?" Он сделал шаг вперед.

Прежде чем покинуть место баталии, практичная Александра собрала оружие убитых охранников, не забыв об обоймах с патронами. "Пригодится в следующий раз," ухмыльнулась она. Василий, полгода не видевший дневного света, замер на пороге и сильно прищурился. Как знак вновь обретенной свободы, он прицепил к своему поясу кобуру с револьвером и сошел вниз. Длинная улица, протянувшаяся перед ним, словно вымерла, оцепенев от дикого ужаса. Даже ветер иссяк, перестав перегонять клочки бумаг и сухие листья. Воздух застыл, превратившись в неподвижную, инертную массу. Пурпурные лучи заходящего солнца очерчивали статные фигуры боевиков, учинивших это побоище. Случайные прохожие, завидев их издали, бежали без оглядки. Окрестные собаки перестали лаять. Привлеченные смрадом, они слизывали кровь с разбросанных трупов. Где-то далеко надсадно выла сирена. Александра Петровна взглянула на крышу здания, с которого ее сын недавно успешно метал гранаты. Не найдя никого, мать вздохнула с облегчением. "Наверное, мой Степка вернулся домой и сейчас чай пьет," с теплой нежностью подумала она. Но другие заботы одолевали ее. Она наклонилась над поверженным Игнатом и бережно перевернула его на спину. Глаза его были закрыты, он тяжело дышал, а пересохшие губы, обметанные белыми чешуйками, прошептали, "Пить." Стоявший рядом Василий поделился, "Его надо срочно уложить в постель и оказать медицинскую помощь." "В больницу его не примут," возразила Александра. "Мы спрячем его на хуторе," она взвалила раненого на плечо, но тут же поморщилась и осеклась. Кровь закапала из ее ключицы. "Я ведь тоже подстрелена. Tакую тяжесть не подниму." "Что с вами?" встревожился Василий. "Пустяк. Небольшая царапина. Ты подсоби мне, милок," неожиданным задушевным голосом обратилась к нему Александра. "Mы пойдем отсюда дворами. Подальше от лишних ябедников. Там нас ждет закрытый рессорный экипаж. В нем не качает. Мой братушка переправит нас за город. Тревогу пересидим у него на сеновале." Василий поднял раненого Игната с земли. Тот сумел выпрямиться, встать на дрожащих ногах и доверчиво обнять его правой рукой. Втроем они заковыляли по направлению к подворотне, на которую указывала Александра. Нo несмотря на кажущееся безлюдье, сотни пар глаз следили за ними из окон, из чердаков, из-за занавесок и портьер, отмечая каждый шаг беглецов и их движенья, чтобы потом донести властям. Среди бела дня заговорщикам некуда было скрыться. Внезапно послышался нарастающий шум, а за ним гвалт, свист, лязг и топот коней. Это примчалась красная конница. Их шашки сверкали в воздухе, копыта их коней высекали искры, с удил на дорожную пыль капала пена, а их кавалерийский строй был несокрушим. Израненные и полуживые герои наши не смогли оказать никакого серьезного сопротивления. Несколько поспешных револьверных выстрелов по налетевшей лавине выбили из седел лишь трех, четырех всадников. Сабельный удар красных был внезапен, стремителен и жесток. Их шашки опускались на головы, плечи и руки заговорщиков. Бежать им было некуда. Отпор был тщетен. На этой сонной улице все они полегли, добавив свои имена в список жертв советского террористического режима. Аминь.


## Глава 16.


В этот трагический момент, далеко оттуда, ничего не подозревающие Павел Трубников и его невеста Светлана Высоковская, с которыми мы расстались в Шатуре, Московской области, вот уже целый месяц прятались в Ашхабаде. Здесь они выискивали возможность скрытно перейти государственную границу и навсегда покинуть Советский Союз. Укрывшись в маленькой одноэтажной мазанке, окруженной плодовыми садами, Павел и Светлана искали нужного человека, который помог бы им выполнить задуманное. Проходили дни, но ничего не получалось. Может быть они не там искали? Район, где они нашли приют, был одноэтажным и находился в русской части Ашхабада, которую населяли потомки царских военнослужащих низшего ранга и скромных чиновников с их семьями. Тех, кто повыше и познатней, железная метла революции давно вымела из страны или отправила на тот свет. За прошедшие годы жилые кварталы Ашхабада поредели. Людей поубавилось и быт иx изменился. Теперь население просыпалось и засыпало по сигналам, доносившимся из громкоговорителей, укрепленных на высоких столбах. Железные глотки эти были равномерно расставлены по всему городу. Каждый день на рассвете и на закате в тихом воздухе слышались звуки пролетарского гимна Интернационал, исполняемого академическим хором Большого театра. Без сомнения это способствовало повышению политической сознательности населения и подъему Туркменистана из колониального состояния на уровень советской социалистической республики. Возможно, что так считали в Кремле, но у местных людей болели уши. Хозяин мазанки, в которой обитали Павел и Светлана, Николай Данилович Пестрюков, был скромным служащим Закаспийской железной дороги, который всю жизнь продавал билеты в кассе вокзала; потому и уцелел. Ярость народного гнева обошла стороной его и его семью, хотя супруги скрывали, что двое их сыновей погибли в Новоросийске, сражаясь на стороне белых. Скромная плата, которую квартиранты вносили за жилье, помогала старикам свoдить концы с концами. Они подружились, за вечерним чаем рассказывали истории из своих жизней и даже перешли на "ты". По простоте души молодые на скрывали свои планы выбраться из СССР, но Пестрюковы ничего не могли им посоветовать и либо молчали, либо переводили разговор на другую тему.

Каждый день Павел и Светлана ходили в Старый город на Текинский базар, в сумасшедшей надежде натолкнуться на Ибрагим -бека или на кого-нибудь, кто мог бы им помочь. Базар представлял собой, без преувеличения, средневековoе зрелище. На огромной площади, запруженной опустившимися на согнутые колени верблюдами, туркмены-погонщики в овчинных шапках и ватных халатах вели торговлю разнообразными товарами. Привычные для европейских рынков прилавки отсутствовали. Покупатели спрашивали то, что им нужно и если продавец это имел, то доставал нужный предмет из тюка, привязанного к верблюжьей спине. Если цена была подходящей сделка могла состояться. Это было занимательно и Павел во все глаза смотрел на бородатые загорелые лица туркменов, но никого похожего на старого басмача, доставившего их сюда из Персии, не находил. "Мы теряем время," спорила со своим женихом Света. "Он может быть сейчас за тысячу километров отсюда или давно убит." В ответ Павел только молчал и опускал голову, молча соглашаясь, с тем, что его невеста возможно права. Дни складывались в недели, но их поиски были безрезультанты.

Как часто случается помощь пришла, откуда ее не ждали. Однажды солнечным утром, когда голубое небо палило зноем и все живое искало хоть какой-нибудь тени, Павел и Светлана вышли из дома и направились на свой ежедневный обход базара. Они бодро шагали вдоль улиц, обсаженных стройными тополями, белыми акациями и раскидистыми чинарами. За дувалами виднелись крыши множества глиняных домиков, утопающих в садах. Журчали арыки, несущие чистую прохладную воду, которая стекала с горных вершин. Из старого города, где ютилось в мазанках и войлочных юртах большинство населения, по направлению к рынку двигались грузчики, водоносы и погонщики ослов и верблюдов. Их простые, бесхитростные лица были бесстрастны. Такое было привычным и продолжалось испокон веков. Работа, семья, мечеть. Быт и повседневная жизнь людей оставались неизменными, даже в первые годы советской власти. Кривая улочка вывела Павла и Светлану в торговый квартал. Год назад здесь кипела жизнь, сновали оживленные покупатели, слышался гул человеческих голосов, но сейчас в связи с правительственным указом об окончании НЭПа и запрещением частного предпринимательства в СССР витрины были закрыты фанерными щитами и, возможно, навсегда. В некоторые освободившиеся помещения уже въехали государственные учреждения, извещающие о себе вывесками Резинотрест, Пищепром и Дворец Труда. Но, нет, здесь все еще тлела жизнь! Возле булочной, что на углу с Извоцким переулком, выстроилась длинная очередь. Люди стояли, надеясь купить буханку хлеба, понурив головы, молча и не улыбаясь, в тюбетейках и мятых толстых халатах, озаренные ослепительным солнцем; некоторые из них, которые приехали из далекого севера, были одеты в привычные им европейские платья и обувь. Закаленный видом подобных зрелищ, Павел быстро шел по тротуару, поддерживая за руку Светлану. Его равнодушный взгляд скользил вдоль собравшихся, не замечая никого в отдельности, пока не наткнулся на знакомое лицо полковника Феоктистова! Около года назад Павел встретился с ним в Бендер-Торкемане на берегу Каспия и тот помог им переправиться через границу в Туркменистан. В полосатом халате, овчинной шапке сдвинутой до бровей и ичигах, сшитых из черной кожи, Феоктистов был трудно узнаваем. На поясе старого белогвардейца висели изукрашенные пустые ножны. Их взгляды на мгновение встретились, но тут же разошлись. Павел было прошел мимо, но сделав несколько шагов, опомнился, вернулся и окликнул знакомого. Тот в знак молчания приложил указательный палец к своим поджатым губам. "Что он здесь делает, подвергая себя опасности?" про себя изумился Павел. Оставить встречу без внимания он не мог. Возможно, что это был его шанс. Он решил откровенно поговорить с давним знакомым, но нельзя было его случайно выдать Вместе со своей спутницей Павел пристроился к концу очереди, не выпуская Феокистова из поля зрения. Между тем крохотная сценка из жизни советской среднеазиатской республики в этот момент разворачивалась вокруг Павла и Светланы. Истекая пóтом, простой народ покорно ждал хлеба. Солнце поднималось в зенит. Часть очереди уместилась в тени под навесом, но большая часть стояла на солнцепеке, изнывая от жары. Но все же, маленькими шагами, люди продвигались вперед. Счастливчики, выстоявшие час или полтора, выходили из магазина с буханками в руках и гордо несли добычу домой. Упаковку не выдавали. Одураченный народ, которому большевики десять лет назад обещали все земные блага, не роптал, оказавшись результате пагубной и бедственной смены власти в голоде и нищете. Всеобщее благоденствие не наступило. Советские граждане привыкли к несправедливостям, также как и к многочасовым очередям. Между тем пригревало солнце, в голубом небе плыли облака, дул легкий ветерок, а в лужах, оставшихся от вчерашнего дождя, чирикали воробьи. В который раз суровая и молчаливая людская масса дрогнула и сдвинулась с места, пройдя несколько шагов вперед к заветной цели. В их потоке Феокистов вошел в дверь и через несколько минут вышел оттуда с буханкой хлеба в руке. Не оборачиваясь, он быстро зашагал прочь. Наши герои, бросились вслед, едва поспевая за ним и не упуская из виду его объемистую фигуру. B полосатом халате и в черной мохнатой шапке на голове он был очень заметен. На безлюдном участке улицы молодым удалось вплотную приблизиться к нему, но они не смели заговорить. Первым неожиданно нарушил молчание Феоктистов, не удостаивая их взглядом и глядя прямо перед собой. "Держитесь на расстоянии. За мной могут следить. Встретимся сегодня вечером после заката на квартире у вас. Все." Пораженные преследователи замолчали, но продолжали быстро идти. "Вы знаете, где мы живем?" "Да. Я также знаю, что ваши квартирохозяева надежные люди и им можно доверять. Вы не ошиблись с выбором." Ошарашенные Павел и Светлана замедлили шаги, провожая глазами массивную фигуру Феокистова, пока тот не скрылся за углом. Oни резко повернулись назад, едва не сбив с ног какую-то женщину, которая следовала за ними. Рассмеявшись и извинившись, влюбленные, чтобы скоротать время, в который раз отправились на рынок. Случайная встреча с незнакомой женщиной их не смутила. Они не подозревали о существовании огромной шпионской сети, призванной охранять советскую власть. Пока плохое не коснулось их. Они весело провели день и рано вернулись домой, чтобы приготовиться к визиту долгожданного гостя. Пол был подметен, одежда сложена и убрана в шкап, на чисто вымытой клеенке стояло скромное угощение к чаю. Однако, проходили часы, за окном смеркалось, в сгущающейся темноте окружающие заборы, сады и постройки слились в одну черную массу, но Феоктистов не появлялся. Лишь когда ходики на стене показали полночь, раздался вежливый стук в дверь. Хозяева дома уже спали и Павел на цыпочках провел Феоктистова в отведенную им комнату. На этот раз старый конспиратор выглядел по-другому. Он cнова изменил свою внешность. Теперь он вернул себе знакомый облик пожилого, утомленного работой командировочного бухгалтера русских кровей, которого день и ночь на кухне и в спальне пилит и грызет сварливая жена. Неслышно затворив за собой дверь и задернув оконную занавеску, он уселся за накрытым столом. "Извините, что так поздно. Я заметил за собой слежку. Пришлось устранить их обоих. Это заняло время." Глаза его не светились торжеством. Скорее в них залегла печаль. "Вы имеете ввиду, что убили их?" с ужасом поежилась Света. "Что мне прикажете делать? Или они нас, или мы их. Закон джунглей. Не приводить же сыщиков сюда? Я заколол их обоих. На рассвете шпиков найдут. Милиция сообщит в ГПУ, когда найдет в карманах их документы." Он опустил голову и закрыл глаза, не обращая внимания на дымящуюся чашку с чаем на столе перед ним. Его руки, лежащие на столе, заметно дрожали. "У вас не найдется немного водки?" глухим голосом, ни к кому в отдельности не обращаясь, спросил он. "Да, что вы, откуда?!" возмутилась Светлана. " За кого вы нас принимаете?! У нас никто не пьет!" Она категорически взмахнула рукой. "Почему же?" возразил Павел. "Я бы непрочь, да ты запрещаешь." Глаза Светланы округлились от возмущения, но она сдержала свои эмоции, оставив выговор на потом, а сейчас тихо пролепетала, "Может быть у Николая Даниловича найдется?" "А что? Это идея. Но oн уже спит, будить eгo нехорошо," задумчиво сказал Павел. "Почему нехорошо?" неожиданно раздался хрипловатый старческий голос. Николай Данилович отворил дверь и шагнул вперед. На нем была белая нижняя рубашка, заправленная в брюки. Добродушное лицо его улыбалось. "Водка у меня, конечно, найдется. Сейчас мигом соображу. За такое и выпить не грех! Молодец! Двух чекистских шпиков заколол! На такой случай у меня заначка в кухне имеется!" Он тут же ушел. Шарканье его шлепанцев разнеслось по коридору. Через минуту он показался со шкаликом в руке. "Хорошо, что хоть такая нашлась," извиняющимся тоном произнес он и осторожно поставил бутылку на стол. Феоктистов молча налил себе четверть стакана и ни слова не говоря выплеснул бесцветную жидкость себе в рот. Минуту или две он неподвижно сидел, опустив голову, прислушиваясь к самому себе. Стало заметно, что он успокоился. Полубезумные глаза его обрели ясность, руки перестали трястись, спина выпрямилась; он принял свою обычную дерзкую осанку, осматривая окружающее зорким взглядом. Старый террорист приходил в себя. Отхлебнув из чашки остывшего чая, он заговорил, "Времена наступают трудные, если не сказать апокалиптические. Марксизм, как тифозная сыпь, окончательно захватил Российскую империю. Пока они начинают с малого и только строят свое "государство нового типа"." Лицо Феоктистова скривилось от отвращения. "В случае своей полной победы, коммунизм захватит весь мир. Достаточно взглянуть на советский герб, чтобы понять, о чем я говорю. Серп и молот, символы их ужасной власти, распростерты над всем земным шаром, накрывая своей тенью все, без исключения, континеты и символизируя безграничное государство большевиков. Поэтому нам предстоит тяжелая борьба, чтобы им помешать, не допустить и сорвать иx зловещие планы." Он обвел взглядом своих слушателей. Они сидели за столом, не спуская с него своих глаз. В их лицах читались смятение и растерянность. "Смотрю я на вас, молодых," обратился Феоктистов к Паше и Свете. "Вы ведь здесь случайные, залетные люди. Судьба России вас не волнует. Вы мечтаете поскорее убраться отсюда и устроить свое личное счастье подальше от пекла, в которое попала наша родина." "Ну, почему же?" Павел отрицательно покачал головой. "Знаю я вас!" рявкнул Феоктистов. Похоже, что хмель, отуманивший его, давал о себе знать. Подвыпивший конспиратор становился несносным, но он высказывал свое сокровенное."Вам бы вернуться в Париж - ведь туда вы метите - чтобы прожить в безопасности свои жизни!" Он сильно топнул ногой по полу, отчего посуда в шкафу подпрыгнула и зазвенела, а от стен пошел неприятный гул. "Вы не понимаете, что если пойдет, как сейчас, то через полста лет большевики захватят всю Европу и доберутся до вас в Париже, а может и куда подальше! Только мы, уцелевшие белогвардейцы, ведем борьбу с красным чудовищем, пока у нас хватает сил, чтобы это чудовище не пожрало Россию и вместе с нею весь мир!" Феоктистов ладонью смахнул пот со своего лба и отхлебнул чаю из чашки. Через минуту он перестал задыхаться и продолжил более спокойным тоном. "В 1917 г. с Россией случилось несчастье. Инертная, не способная самостоятельно думать, русская низинная масса под влиянием искусной большевистской пропаганды обезумела и, как сорвавшийся с цепи зверь, разрушила собственный дом. Низинный народ покалечил не только самого себя, но и другие социальные классы, тем самым обрекая на прозябание десятки еще неродившихся поколений. Bам, вашим детям и внукам суждено жить в условиях, создавшихся после иx так называемой "великой октябрьской социалистической революции". Неприятная перспектива. Не правда ли?" Оглушенная услышанным, его маленькая аудитория молчала. В крохотном домике царила тишина. Где-то вдалеке проехал грузовик, колонны света озарили ночь, на мгновение задребезжали оконные стекла, потом опять все стихло. "Так значит вы хотите вернуться к родным в Париж?" выяснял Феоктистов. С помертвевшими от страха лицами, молодые кивнули, но продолжали молчать. Наконец, набравшись мужества, Павел осмелился спросить, "Почему вы часто меняете свой наряд? Вы скрываетесь?" Вопрос этот подпольщику не понравился. Он посуровел, нахмурился, лоб прорезали упрямые морщинки, губы крепко сжались. "На такое не отвечаю," он неприязненно взглянул на собеседника. "Много будете знать, скоро состаритесь! У нас тоже есть свои тайны." Феоктистов задумчиво побарабанил пальцами по столу. "Нет у меня для вас совета, как вернуться назад в Париж," резко отрезал он. "Вы по своей воле сюда приехали, вот сами и выбирайтесь!" "Это правда. Мы здесь по своей воле," уныло ответили расстроенные молодые. Гамма эмоциональных переживаний пробежала по их огорченным лицам. У Светы выступили слезы на глазах, а Павел отвернул свой печальный взгляд. "Как же вам помочь? Вам нужно срочно?" продолжал выяснять Феоктистов. " Ибрагим-бека, который вам помог больше нет. Он давно погиб. Как благородный человек, он ничего с вас не взял. Нынешние контрабандисты за доставку через границу берут с человека пo 500 царских рублей золотом. Если располагаете такой суммой, то я вас сведу с ними. Они постоянно ходят взад и вперед. У них все отлажено и пограничники на обеих сторонах подкуплены. Все будет шито-крыто." Феоктистов улыбнулся, обнажив ряд неровных, желтых зубов. От страха Павел и Светлана оцепенели. "Ну, что вы. Откуда у нас такие деньги? Нам на собственное питание едва хватает." Они переглянулись. "Неужели нам суждено коротать наши жизни в Совдепии?" читалось в их огорченных лицах. Светлана всхлипнула и утерла платочком нос, Павел весь напрягся и сжал кулаки. Их надежды рушились. Феоктистов обвел их проницательным, испытующим взглядом. "Вы с детьми обращаться умеете?" негромко спросил он. "Да, а что?" одновременно выпалили они. "Необходимо спасти двух маленьких детей из советских лап, переправить их через границу и вернуть матери, в настоящее время проживающей вo Франции. Как вы на это смотрите?" Он замолчал и не получив ответа продолжил, "Это опасно, но вы окажете большую услугу монархической России, а также получите право на постоянное проживание в одной из европейских стран. Как вы думаете? Справитесь?" Лица молодых героев вспыхнули от возбуждения. Глаза засверкали. Щеки загорелись. Они даже привстали. "Конечно!" почти одновременно выкрикнули они. "Что нужно сделать?!" "Ну, что же, тогда слушайте," узкие губы Феоктистова растянулись в скупой улыбке. "Это отпрыски старинных дворянских фамилий, не сумевшие бежать из Совдепии. Вот так, к сожалению, получилось. Они были разъединены со своей матерью, княгиней Полторацкой, в 1920 г. в Севастополе в толпе на Графской пристани при панической посадке на корабль. Отец их, двадцатитрехлетний юноша, служил у Врангеля и погиб за два года до этого при наступлении на Москву. Зато у детей есть бабушка и дедушка, которые ждут их в Марселе. Живут они очень скромно, чуть ли не в нищете. Кто-то мне рассказывал, что семья обосновалась в перестроенном и оборудованном под жилье курятнике на птицеферме, но они рады и этому; тем более, что тамошний муниципалитет помогает им регулярными субсидиями. Вот так. Имейте это в виду, что материально отблагодарить они вас не смогут." Однако молодые просияли. " Нам ничего не нужно! Конечно, мы готовы!" разом воскликнули они. Феоктистов покачал головой. "Вы не представляете, на что вы соглашаетесь. Хорошенько обдумайте то, что я вам сказал." Он пожал им руки. "Следует добавить, что вас ждут опасности путешествия с детьми из Харькова сюда в Ашхабад и, самое главное, переход в Персию через враждебную пустыню. Да еще неизвестно на какие человеческие персонажи вы там нарветесь. Некоторые очень свирепы. Вы ведь знаете, что иные люди бывают хуже диких зверей." Он взглянул на Павла. "Однако, вам это уже знакомо, не так ли? Вы проделали этот путь год назад." Тот кивнул. "Ну, а ваша подруга? Она не испугается ходьбы по горячему песку среди гремучих змей, тарантулов и огромных невоспитанных верблюдов, которые плюются без предупреждения?" Светлана отрицательно покачала головой, отметая все сомнения в ее мужестве, физической выносливости и решимости переносить любые неприятности, даже от плюющихся верблюдов. "Ладно, поживем-увидим," обаятельно улыбнулся конспиратор. "Хорошенько обдумайте, потом сообщите мне." Попрощавшись со всеми, он резко встал и несмотря на поздний час и кромешный мрак вышел из дома, наотрез отказавшись от водки, которую любезный Николай Данилович предложил ему на посошок.


## Глава 17.


"Да, я знаю эту историю," после того как за гостем затворилась дверь, в комнату вошла, не постучав, Глафира Матвеевна, пожилая, дородная супруга хозяина дома. Из-под накинутого халата виднелся подол ее ночной рубашки. Глаза ее ни на кого в отдельности не смотрели и печаль застыла на ее бледном лице. Остановившись возле стола, она продолжила свой рассказ. "Феокистов нам подробно обо всем рассказал еще год назад. Ужасная трагедия," сокрушалась достойная дама. "Такое расстройство, что плакать хочется," всхлипнула она. "Но мир не без добрых людей. Через месяц, уже находясь в Константинополе, молодая княгиня получила письмо, переданное через третьи руки. Писала ее няня Клавдия Ивановна Петухова. Она сообщала, что "детей, доверенных ей вашим сиятельством, она в той скаженной давке на Графской пристани не бросила, а уберегла и сумела увезти их без единой царапинки к своим родителям в Харьков, где оба малыша проживают в целости и сохранности у них в избе и посылают своей мамочке нежный привет."" Она замолчала. В комнате повисла тишина. Пораженные услышанным, присутствующие опустили головы, обдумывая ее слова. Павел, наконец, пошевелился и нарушил молчание. "Ну, что же, думаю, что надо ехать на Украину за детьми," несвойственным ему хриплым голосом нерешительно произнес он и в поиске поддержки взглянул на Свету. "Конечно надо ехать," решительно заявила та. "Hо прежде следует посоветоваться с Феоктистовым и выслушать его мнение." "Согласен. Хорошо. Hо вы знаете, где его найти?" скрестив руки на груди, осведомился Николай Данилович. "Нет," Павел стукнул себя по лбу. "Он никому не говорит свой адрес." "Не волнуйтесь," мягким движением руки успокоила их Глафира Матвеевна."Он непременно появится и посоветует." На том и порешили и все отправились спать.

Феоктистов не заставил себя долго ждать. Три дня спустя, теплым весенним вечером, когда заходящее солнце заливало небо фейерверком красок, во входную дверь невзрачного домика, в котором обитали наши герои, раздался осторожный стук. В этот раз на нем была синяя милицейская форма, немного влажная после недавнего дождя. Дверь ему открыл Николай Данилович, молча провел в столовую и усадил за стол. Сняв с головы форменную фуражку и отерев ее внутри носовым платком, Феоктистов откинулся на спинку стула, вытянул ноги вперед и устало закрыл глаза. От предложенного ему угощения гость отказался. Узнав о том, что легендарная личность опять посетила их, все обитатели домика немедленно собрались вокруг стола и замолчали, ожидая, что скажет гость. "Я получил от Петуховых известие, что им очень трудно содержать маленьких Полторацких в своем жилище," сообщал он новость, полученную издалека и неизвестно каким путем. "Семье очень тесно в маленькой избушке, которую им выделил горсовет, а также им не хватает денег на ежедневное питание. Кроме того, у княжеских отпрысков нет соответствующих документов и они не имеют права посещать никакое учебное заведение наравне с рабоче-крестьянскими детьми. У отпрысков Полторацких нет будущего в советской стране. Они в СССР лишние и им давно пора уезжать, пока власти не узнали об их существовании и не приняли меры." Он обвел глазами свою аудиторию. На их лицах отражалось сочувствие и понимание. "Мы давно решили," высказался Павел. "Мы едем за ними." Он взглянул на свою невесту. "Конечно, мы едем. Когда нужно?" "Чем раньше, тем лучше," с облегчением выдохнул Феоктистов. Кончиками пальцев он коснулся своего лба, как будто что-то вспоминая. "С детьми должна быть женщина," внезапно сказал он. "Светлана, вы могли бы заменить им мать на время путешествия?" Молодая женщина необычайно смутилась. Она съежилась и посмотрела по сторонам. "Да, но я не знаю," она растерянно пожала плечами. "Вообще-то могу, а что?" Феоктистов жестко взглянул на нее. "Хорошо. У нас выбора нет. Примем ваши слова за согласие. Я дам вам деньги на необходимые расходы. Когда можете отправиться в дорогу?" "Да, хоть сегодня," вмешался Павел. "Нас здесь ничто не держит. И жара надоела!" Он обмахнулся сложенной газетой. Феоктистов улыбнулся. "Так быстро не получится. Завтра утром принесу вам билеты на поезд и деньги в конверте. Пакуйте чемоданы!" Сердечно попрощавшись со всеми, он ушел.

Вечером следующего дня Павел и Светлана купили билеты на Ашхабадском ж/д вокзале и отправились в долгий утомительный путь, занявший около двух недель. По стальному решетчатому мосту они пересекли широкую, полноводную Амударью, в Ташкенте пересели на поезд, отходящий в Астрахань, а оттуда, проехав Сталинград, поздним солнечным утром прибыли в Харьков. Подъезжая, они припали к вагонным окнам, во все глаза рассматривая незнакомые места. Запущенными и неприглядными показались им городские постройки; пустые, неприбранные улицы и печать запустения, опустившаяся на когда-то полные жизни жилые кварталы. Где же достижения социализма, о которых трубила рьяная советская пропаганда? Из окон движущегося поезда ничего хорошего не замечалoсь. "Подождем прибытия," заметила Светлана. "Разве издали что-нибудь рассмотришь?" Вконец измотанные, невыспавшиеся и полуголодные, путешественники вышли на вокзальном перроне, крепко держа в руках свои потрепанные чемоданы и зорко осматриваясь по сторонам, избегая общения с подозрительными личностями, которых, по их мнению, вокруг вертелось множество. Действительно, окружающая толпа выглядела весьма сомнительной и одета была плохо и однообразно: мужчины в черных заношенных костюмах и мятых кепках на головах; прекрасный пол - женщины - по видимости давно махнули на себя рукой, и на 11-ом году социализма носили что попало, неглаженные холщовые блузки и длинные суконные юбки до колен, а многие из них обулись в кирзовые мужские сапоги. Более того, среди обоего пола попадались даже те, которые в лаптях. Прически теперь были отменены. Все гражданки были подстрижены на один манер, а именно, короткие волосы, зачесанные назад, иногда с гребнями, воткнутыми на затылках. Коллективизация уже началась и у населения были заботы поважнее. Ведь в деревнях отбирали собственность и убивали, а уцелевшие жители голодали целыми семьями. Какие там прически!

Решив между собой, что появляться в чужом доме с пустыми руками нехорошо, молодые люди вначале отправились на продуктовый рынок, чтобы купить съестное, там же поесть и принести продукты в подарок хозяевам и детям. Они искали Xарьковский центральный рынок. Он находился рядом c мостoм через широкую реку Лопань, там где по-прежнему возвышался Благовещенский собор. Но вот уже десять лет, как покинула храм благодать Божья, двери его были заколочены, а кресты сняты. Поеживаясь и, стараясь не смотреть на оскверненную святыню, Павел и Светлана быстро нашли на рынке все им необходимое, закусили и отправились по нужному адресу. Клавдия Ивановна со своей семьей проживала на окраине, неподалеку от завода с.-х. машиностроения "Серп и молот". В рабочей слободке, где все друг друга знали, избы стояли тесными рядами, а сзади к ним примыкали огороды. В палисадниках росли плодовые деревья и ягодные кусты, и сейчас улицы благоухали, превратившись в цветущие аллеи. Повеселевшие и отдохнувшие, с сумками, полными вкусной еды, наши герои толкнули калитку, поднялись на крыльцо и постучали в дверь нужной им избы. "Кто там?" издалека донесся певучий голос. "Если свои, то заходите, не заперто!" Паша со Светой переглянулись, пожали плечами, толкнули тяжелую массивную дверь и сделали шаг вперед. Они оказались в темных тесных сенях, забитых до потолка каким-то непонятным хламом. "Проходите, пожалуйста, не стесняйтесь!" приглашал их тот же свежий, проникновенный голос. Гости наугад сделали несколько шагов вперед, по пути натолкнулись на старый велосипед, плечами задели, висящий на стене, затхлый салоп и, наконец, вошли в светлую уютную горницу. Здесь было чисто и опрятно. В большой русской печи варилась душистая похлебка, вдоль стен стояли лавки, на стенах висели пестрые картинки, а в красном углу перед лампадкой разместилось множество икон. За столом, покрытым клеенкой, сидела толстенькая, с круглым невыразительным лицом особа лет сорока и перебирала разбросанную перед ней фасоль. Туго завязанный белый платок покрывал ее голову, рукава ее розовой кофточки были закатаны до локтей, а на лбу и пухлом носу блестел пот. "Извините за беспокойство," остановился на пороге Павел. "Мы к Клавдии Ивановне Петуховой." "Это я!" с апломбом заявила женщина. "А вы кто такие?" "Мы от г-на Феоктистова," немного огорошенная, тихо проговорила Света. "Меня зовут Светлана Высоковская, а это мой жених Павел Трубников. Иван Иванович послал вам письмо, уведомляющее о нашем приезде. Вы что-нибудь получили?" Гости пытливо рассматривали хозяйку. Клавдия растерялась. Ее губы сжались и испуганный взгляд заметался по комнате. "Я не получала никаких писем," выпучив глаза, наотрез отказалась она. Услышав это, Павел и Светлана пошатнулись. "Наша поездка была напраснoй!" пронеслось у них головах. Ноги у Светы задрожали, а Павел от волнения похолодел. "Да, вы присаживайтесь!" заметив плачевное состояние ошеломленных путешественников, предложила хозяйка. "Хотите чаю?" Не получив ответа, она, тем не менее, стала собирать на стол. "Да, вы кто будете-то?" дружелюбно спросила она. "Мы друзья Ивана Ивановича. Мы приехали из Ашхабада, чтобы забрать Олега и Татьяну Полторацких к их матери. Они хотят вернуться к своей семье," растолковывала Светлана. "Вот как, вернуться," отводя взгляд, задумчиво протянула Клавдия. Ее щеки разгорелись. Не обращая внимания на вошедших, oна ловко поставила самовар на стол и набила его щепками. "Вот вам от нас угощение," Павел широко улыбнулся, раскрыл свой чемодан и выложил на стол купленную на рынке снедь. "Ой, как хорошо," заулыбалась Клавдия. "Мои дети буженины, творога и меда сотового отродясь не видели." Она поднялась и разложила подношения в тарелки и миски, которые затем поставила в буфет. "Сейчас дети из школы придут, вcе вмиг слопают!" лучезарно улыбаясь, произнесла она. Тем временем наши обеспокоенные путешественники, напустив на себя безразличный вид, осторожно отпивали из блюдец обжигающий чай. "Так вы говорите письмо," возобновила разговор хозяйка. "Верно, пару недель назад какое-то письмо из Туркменистана приходило, да я его не распечатывала, рассердилась и в печку выбросила. В письмах всегда плохие новости шлют, вы же сами знаете; я расстраиваться не хочу." Похоже, что она всхлипнула и хотела добавить что-то еще, но в этот момент на улице зазвенели детские голоса, скрипнула входная дверь и в комнату ворвалась пара худеньких, босоногих мальчишек. Одежда их состояла из непритязательных, заношенных рубашек и штанов, которые были заштопаны во многих местах. Подмышками сорванцы держали книжки и тетрадки. Глаза их лучились детским счастьем, задор играл на их вспотевших лицах, густые нечесанные волосы торчали вихрами. Увидев незнакомцев в горнице, мальчишки оторопели и притихли. "Прошу знакомиться," хозяйка широко улыбнулась. "Мои сыновья, Витя и Гена, чудесная семья!" Оба стояли, как вкопанные, с окаменевшими лицами, исподлобья рассматривая незнакомцев. "Это Павел и Светлана, извините, не знаю как вас по отчествам," представила мать гостей своим чадам. Повисло неловкое молчание. С улицы доносился беспечный детский смех. Слышались веселые возгласы и звуки ударов резинового мяча. "Ну, что уставились?" набросилась она на детей. "К друзьям бежать не терпится? В родной избе не сидится?! После обеда с вашими сорванцами в футбол наиграетесь!" Она слегка погрозила им пальцем. "Марш руки мыть и немедленно за стол садитесь! Сегодня у нас праздничный обед!" Мальчики убежали в другой конец и слышно было, как они там смеются и плещутся у рукомойника. "Извините," после долгого раздумья прервала молчанье Светлана. "Мы приехали за детьми князей Полторацких. Где они? Разве княжата в школу не ходят?" спросила она строгим и недовольным тоном. "Нет, в школу наши бары не ходят, они сейчас огород пропалывают," просто и бездумно ответила Клавдия Ивановна и, наклонив голову, как ни в чем не бывало, стала собирать на стол. Тарелки, ложки, плошки, чашки она раскладывала в идеальном порядке, а чайной посуды должно было хватить на всех. "Что происходит?" осведомился побагровевший от гнева Павел. "Как же можно без школьного образования?" С кастрюлей в руках Клавдия Ивановна недовольно повернулась к мужчине. "Что мне прикажете делать?" чуть не выкрикнула хозяйка. "Они классовые враги и антисоциальные элементы! В пролетарском государстве таким, как они не место! Кто же детей эксплуататоров в советскую школу пустит?!" Павел и Света с изумлением глядели на хозяйку. Они не ожидали такой перемены. Десять лет социалистической пропаганды окончательно промыли мозги когда-то верной служанки князей Полторацких! "Я, конечно, понимаю, что дети не виновны," разглагольствовала Клавдия Ивановна. "Но все равно они являются барскими отпрысками. Ругайте меня как хотите, но несмотря на их вредное социальное происхождение, в двадцатом году я привезла детишек этих сюда из Севастополя и кормлю и пою их уже десятый год. Не помирать же маленьким на помойке? Что еще от меня требуется? Кто-нибудь мне за это спасибо скажет?!" Уперев руки в бока, она вызывающе посмотрела по сторонам. "Мы вам очень благодарны, но это не все. Детям надо учиться," убеждала хозяйку Светлана. "Ну, как же! Они учатся," раздраженная Клавдия Ивановна начала заметно заикаться. "Они занимаются по учебникам моих сыновей. Самостоятельно научились читать и писать; вызубривают все уроки лучше моих лопухов и потом им же и объясняют выученный школьный материал! Поэтому мои Витька и Генка лучшие в классе!" С материнской нежностью она погладила своих отпрысков по головкам. Те уже сидели за столом и с вожделением пялились на съестное. В этот момент в глубине дома сильно хлопнула задняя дверь, задребезжало стекло в буфете и в комнату неуверенно вошли два заморенных, плохо одетых, незрелых существа мужского и женского пола, о которых недавно шла речь. Было бы неправильно назвать их детьми, но они еще не стали подростками. На вид брату и сестре было немногим более десяти лет. Глубокая тоска залегла в их не по-детски серьезных лицах. Долгие годы, проведенные среди чужих безразличных людей, ожесточили их, научив самостоятельно ориентироваться в опасных ситуациях, без помощи других решать проблемы и избегать назойливых чужаков. Лишенные материнской защиты они привыкли полагаться только на себя и не боялись никoго. Звали их Татьяна и Олег Полторацкие. "Вот и они!" с заметным равнодушием приветствовала вошедших Клавдия Ивановна. "Явились, не запылились! Мойте руки и садитесь на свои места. Обедать будем! Небось нашими крестьянскими харчами не поперхнетесь!" Ни тени эмоций не промелькнуло на породистых лицах княжичей. Mолча, плотно сжав свои обветренные губы, они прошли к рукомойнику, умылись и вернулись за стол, на котором в чугунках и в мисках курилась и парилась, источая аппетитные запахи, ароматная снедь. (Следует заметить, что описываемые события происходят в начале коллективизации. B промышленных городах, таких как Харьков, нехватка продовольствия еще не ощущалась. Примечание автора). Хозяйка отрезала каждому по куску каравая и, сильно изогнув шею, крикнула в закопченное внутреннее пространство избы, казалось бы в никуда, "Марфуша, обедать будешь?!" Не получив ответа, тут же oна повернулась к гостям и объяснила, "Это моя старшая сестра за занавеской на полатях болеет. Она за моими детьми дома присматривала, пока я 10 лет назад с с их благородиями в Крыму хорохорилась." Саркастическая гримаса было исказившая ее лицо, моментально исчезла, как только она услышала слабый, едва различимый голос. "Не можется мне," донеслось в горницу и больную оставили в покое. Круглое, добродушное лицо Клавдии Ивановны не изменило безмятежного выражения. Ее лукавые глаза так же весело сияли. Пир начался без Марфуши. По обычаю того скудного времени суп крестьяне хлебали втроем - вчетвером из одного чугунка, каждый своей ложкой; нарезанные хлеб и овощи лежали отдельно на своих блюдах; убоина отсутствовала, она была редким лакомством, но щи, сваренные на говяжьем бульоне были съедены быстро и без остатка. Закончив, перешли к подношениям, доставленными гостями, и через минуту от буженины, творога и сладостей остались только воспоминания. Хмельного непьющая Клавдия Ивановна за ненадобностью не подавала и, ясное дело, никто не горячился и не заводил песни. Насытившись, компания отвалилась от стола и вытянула ноги. Довольство и покой витали на лицах присутствующих. Взрослые сонно рассматривали друг друга, а дети, приученные к дисциплине молчали и отвечали лишь, когда к ним обращались старшие. "Они у меня воспитанные," похвалилась Клавдия Ивановна, " я сироткам родную мать заменила. С раннего детства на них горбила - пеленки вонючие стирала, грудью своей выкармливала , песни им пела ночами и в колыбельке укачивала." После этого неправдоподобного рассказа, в нарушение установленного порядка, сидевшие напротив ее собственные отпрыски возмутились, "Мама, это нас ты нянчила! Забыла, что ли?! Нас, а не их! Барчуков ты потом привезла и на солому в углу кинула!" Услышав такое неприятное откровение, хозяйка поперхнулась. "Может и так," смущенно согласилась она. "Всего не упомнишь." Украдкой она взглянула на окаменевшие лица гостей. Повисло неловкое молчание, которое прервала Светлана, в то время как компания детей скучала, уставясь на ходики, тикающие на стене. "Здравствуйте," радушно улыбаясь, она обратилась к детям Полторацких, сидевшим напротив и протянула им свою руку. "Мы ведь толком не познакомились." В ответ не было ничего, кроме молчания. Светлане стало очень неловко и у нее часто забилось сердце. Дети апатично, без интереса и даже враждебно подняли на нее свои глаза. "Мы приехали издалека, чтобы забрать вас к вашей маме," втолковывала Света. Лица детей оставались безразличными. они не верили чужой тете. Равнодушно переглянувшись, они продолжали безмолствовать. Света с удивлением взирала на маленьких упрямцев. Наконец, чтобы сломать лед, Павел достал из своего бумажника недавнюю фотографию улыбающейся княгини Полторацкой в бальном платье и с жемчужной тиарой на пепельных волосах. Oн передал карточку детям. Черно-белое, размером с ладонь изображение произвело эффект разорвавшейся бомбы. Лед был сломан! Олег и Таня бросились приезжим на шею и стали их обнимать и целовать. Отброшены были вдолбленные с детства правила поведения, забыта была подозрительность, привитая годами лишений и невзгод, забыты были условности и культурные нормы общения в приличном обществе! Какое счастье! Нашлась их мама! "Где наша мамочка?!" восклицали они. "Когда мы к ней поедем?! Она живет во дворце?!" Чтобы успокоить детей, Павел завел длинный рассказ, "Ваша мама находится во Франции. Я точно не знаю, в каком городе, но она не одна. С нею ее родители, которые старые. Когда-то ваши предки в России были очень богатыми, но в революцию потеряли все, за исключением ларца с немногими драгоценностями. Эти безделушки, как я понимаю, их последний резерв. Но ничего. Главное, что они сохранили свои жизни. Немногим белым удалось даже это. Сейчас ваши родственники - граждане справедливой, свободной страны и тамошнее государство их материально поддерживает. Все они получают пожизненные правительственные пособия, но им еле хватает на повседневное существование; поэтому они экономят каждый франк. Советское правительство не хочет, чтобы вы уезжали; коммунистам нужна покорная рабочая сила и чем больше рабов, тем лучше; поэтому путь наш и ваш из советского заключения будет нелегким." Дети замолчали, осмысливая услышанное. "Когда мы уезжаем?" нетерпеливо спросили они. "Как только у нас будут билеты," ответила за жениха Светлана. "Ах, вот как?" вмешалась Клавдия Ивановна, наклонившись к Тане и Олегу. "Скажите, у нас вам плохо было?" причитала хозяйка. "Кормила я вас досыта, молоком от пуза поила, колыбельные на ночь пела, муж мой покойный на балалайке завсегда вам Комаринскую играл; но нет, все напрасно! Опять вас в графское болото, к белякам потянуло. Не станете вы, ребята, строителями социализма. Вон отсюда! Скатертью дорога!" Она резко встала, топнула ногой и стала собирать со стола. "Нет у меня больше к вам чувств!" припечатала огорченная женщина, в то время, как все четверо детей помогали ей в уборке. "Подумать только," продолжала кипятиться Клавдия Ивановна, выметая золу из печи. "Я была им вместо матери!" Она продолжала уборку. Через минуту новая мысль захватила ее, настроение изменилось и улыбка просияла на ее лице. "Вы ведь в Москву направляетесь, граждане? Не довелось мне там побывать. Мавзолей тов. Ленина на Красной площади повидаете. Какое счастье! Завидую вам. Не забудьте передать привет от семьи Петуховых вождю, учителю и благодетелю нашему," охрипшим от волнения, задушевным голосом произнесла сельская простушка, в то время как руки ее сновали, нарезая картофель. "Спасибо ему и тов. Сталину за нашу счастливую жизнь!" Немного передохнув, женщина продолжила, "Я вот удивляюсь с какого вокзала поезда на Париж ходят?" внезапно спросила она. "С Савеловского или c Павелецкого?" "Я точно не знаю," отведя в сторону глаза, ответила огорошенная Светлана, "но вo французском посольстве нам объяснят. У нас выездные визы на всех имеются. Нам там растолкуют," cлукавила она и нервно поежилась. В условиях социализма ей приходилось говорить неправду. "У меня вот голова лопается," полюбопытствовала Клавдия Ивановна, "как ваш Париж выглядит? Хоть бы одним глазком посмотреть!" "Ничего хорошего," урезонивал ее Павел. " Грязь, мрак и голод. Кругом куда ни глянь - социальные контрасты. Уродство и язвы загнивающего капитализма. Но не сомневайтесь, пролетариат, загнанный в нищету, борется за свои права! Мы победим!" Павел с серьезным лицом поднял вверх свой сжатый кулак. "Подумать только," озаботилась Клавдия Ивановна. "Если там так плохо, то зачем вы туда едете, да еще детей с собой тащите?" Павел растерялся. Вместо ответа он задумчиво почесал свой затылок. "Куда им, несчастным, деться," наконец сообразил он. "Родители Тани и Олега буржуи; вот потому среди своих загнивать им не терпится. За компанию, так сказать!" Простосердечная хозяйка была сбита с толку. "Ничего не понимаю," произнесла она и отгоняя ненужные мысли, тряхнула головой. "Поезжайте. Христос с вами." Она благословила каждого из них и всплакнула на прощанье. "Вот вам компенсация за ваши труды," Светлана протянула ей конверт, который содержал довольно крупную, по тем временам, сумму советских денег. Клавдия вначале не хотела брать, отнекивалась, но потом сунула конверт в карман своего фартука и, утерев слезы, замолчала. На этом расставание закончилось и путешественники отправились пешком на вокзал. Вещей у них было немного, два небольших чемодана, а идти было недалеко, всего пять километров. Широкая, натоптанная дорога через час привела их на место. В кассе они купили билеты до Сталинграда, а оттуда до Ашхабада рукой подать. Затем уселись на скамьи и стали ждать. Торопиться им было некуда. Их поезд прибывал ночью.


## Глава 18.


До Ашхабада добрались только через две недели. Город плавился под солнцем. Привычные к жаре туркмены носили меховые шапки и толстые халаты, бледнолицые северяне прятались под зонтиками и искали любой клочок тени. Феоктистов встретил их на вокзале. Павел написал ему до востребования и рад был увидеть на перроне его кряжистую фигуру и небритое лицо. На этот раз старый авантюрист изображал из себя то ли кочевника, то ли погонщика ослов. Со лба его из-под высокой овечьей шапки капал пот, поверх толстого халата был привязан пояс красного цвета, а в качестве обуви он носил туфли с изогнутыми вверх носами. Прохожие с почтением смотрели на старого плута и все без исключения, кивали головами, отвечая на его приветствие, "Салам айлекум, дедушка!" Опять шли пешком. Дорога до места ночлега заняла около часа, выведя путешественников в плохой район. Добротные многоэтажные здания в зажиточной части города постепенно сменились скромными глинобитными домишками, населенными беднотой. Феоктистов проводил их до жилища Николая Даниловича и Глафиры Матвеевны, как незваный гость скромно держался сзади, и после стука в дверь, притворно замялся на крыльце, ожидая отдельного приглашения. Незаметно было, чтобы хозяева обрадовались, внезапно увидев толпу гостей, но виду не подали и радушно пригласили всех за стол. Светлана заслужила похвалу. Она не подвела и оказалась на высоте. Она угощала хозяев и остальную компанию купленным по пути на рынке провиантом, благо денег Феоктистов дал ей достаточно. Пир состоял из остывшей жареной говядины, печеного картофеля, каравая пшеничного хлеба и банки с пчелиным медом. После чая гости поспешили уверить хозяев, что приехали сюда только на одну ночь и отбывают завтра утром. Между тем Феоктистов сообщил присутствующим о последних нововведениях, связанных с охраной государственной границы СССР и o возможностях ее успешного перехода. Пока разморенные обильной едой дети дремали на отведенных им кроватях, взрослые шепотом обсуждали свои дерзкие планы. "Деваться нам некуда," ворчал себе под нос Феоктистов. "Старею я. Уже не тот, что раньше. В конце концов и меня схватят! В этот раз останусь я за рубежом и больше сюда никогда не вернусь!" Павел буравил собеседника глазами, сомневаясь в искренности его слов. Когда тот замолчал, Павел буркнул, "Каким путем пойдем? Неужели опять через Каракум?" "Нет. Там стало слишком опасно," отрицательно покачал головой Феоктистов. "Я все решил. В этот раз по Каспию поплывем. Я устрою," обнадежил он. "Глядите в оба!"

В Красноводск, захолустный городок на восточном берегу Каспийского моря, они прибыли полторы недели спустя после этого знаменательного разговора. Уставшие, измотанные и проголодавшиеся путешественники вышли на перрон и замерли, захваченные грандиозной картиной, развернувшейся перед ними. Величественный вид волнующейся морской стихии ошеломлял, а непривычный терпкий запах разлагающихся водорослей и дохлой рыбы дурманил до тошноты. Вечерело. Сильный ветер гнал белесые облака над светло-зеленой водной равниной. Его порывы срывали пену с гребней волн и сбивали с ног неосторожных пешеходов. На горизонте белели паруса рыбачьих лодок. На фоне струящейся, постоянно волнующейся зыбкой стихии они казались маленькими и неподвижными. Поезд, который доставил из Балканабада Феоктистова и его группу, покидали последние пассажиры. Сгибаясь и кряхтя, они вытаскивали свои пожитки и складывали на платформу. Их родственнники и друзья подхватывали тяжелый груз и уносили вдаль, быстро и без следа растворяясь в лабиринте улиц и переулков. Рельсы заканчивались здесь. Впереди суши не было, только море. С монотонным шумом волны плескались о берег. Внезапно покой был нарушен. Вагоны резко дернулись и с лязгом пришли в движение. Паровоз оглушительно свистнул и потащил состав на запасной путь, оставляя наших путешественников, брошенными на волю судьбы. Растерянно смотрели они уходящему поезду вслед. Деться нашим бедолагам было некуда, их никто не встречал. Между тем, все остальные попутчики, вместе с ними прибывшие из Ашхабада, давно разошлись по своим адресам. Перрон опустел, только издали, на другом конце дощатого настила усатый, смуглый милиционер недобро рассматривал растерявшихся новоприбывших.

Наконец представитель власти закончил свои наблюдения, стуча сапогами подошел к приезжим, козырнул и произнес с сильным акцентом, "Документики прошу." Улыбка у него была противная, а во рту не хватало двух передних зубов. "Куда путь держите граждане?" расспрашивал он, просматривая их паспорта и справки с печатями. "Здесь граница," поучительно вещал он. "Необходима бдительность. Неровен час буржуи провокацию учинят. Потом расхлебывай. Вот в прошлом году в Черном море несознательные элементы собирались в Турцию трехтрубный пароход Максим Горький угнать. Это не про вас?" Он пронзил каждого из взрослых испепеляющим взглядом, от которого у впечатлительной Светы закружилась голова. "Что-вы, что-вы," плел свои байки несокрушимый Феоктистов. Полотняный пиджак, широкие белые брюки и плетеные кожаные сандалии на босу ногу придавали ему вид успешного советского администратора. "Нас прислали для оценки расходов на строительства здесь рыбоконсервного завода им. Джузеппе Гарибальди. Сохранились сведения, что итальянский герой был большим любителем бычков в томатном соусе, вот потому в ЦК КПСС решили назвать новый завод в честь отважного героя." Похоже, что малограмотный милиционер проглотил эту галиматью. Однако нотка скептицизма появилась в его голосе, когда он спросил, "Почему вы одни? Почему мы ничего об этом не знаем? Где ваш уполномоченный?" "Ах, уполномоченный?!" нашелся Феоктистов. "Он должен быть здесь, но в последнюю минуту заболел и дал нам телеграмму. Мы ее не получили, потому что находились в пути." Густые брови милиционера взлетели вверх. "Как же так? Откуда вы знаете про телеграмму, если были три дня в пути?" Феоктистов задумчиво покачал головой, но не растерялся и в этот раз. "Мы во время пересадки в Балканабаде на телеграф заходили и с Ашхабадом разговаривали. Они нам все растолковали и сказали, "продолжайте поездку и устраивайтесь в Красноводске. Начинайте замеры и вычисления. За вами следует большая группа специалистов с высшим техническим образованием! Не теряйте драгоценногo времени, товарищи!" От этой замысловатой трепотни у бесхитростного милиционера слегка помутился рассудок, он силился постигнуть смысл услышанного, но не смог и потому просто спросил, "Товарищи, где ночевать будете? В Красноводске гостиниц нет и на ночлег устроиться невозможно." Он вздохнул. "Дом рыбака еще не построили, а у местных жителей излишков жилой площади не имеется. Всех давно уплотнили." Феоктистов мгновенно сообразил. Он порылся в кармане и протянул милиционеру бумажный советский червонец. "Может посодействуете?" Tот молниеносным движением схватил купюру, сунул ее в карман и прошептал, "Так бы сразу и сказали. Согласны переночевать у нас в отделении? Там спокойно и чисто. Есть туалет и умывальник. Даже мыло дают." Просящим взглядом он обвел Феоктистова и его команду. Вдруг приезжим не понравится его предложение и они откажут? Милиционеру очень не хотелось расставаться с червонцем. "Ну, что берем?" спросил своих друзей старый авантюрист. Судя по лицам, он видел, что все согласны. Деваться им было некуда. "Да," закивали взрослые. "Детям потом объясним." Милиционер с облегчением вздохнул. Он разделит этот "навар" со своими коллегами. "Пошли в отделение. Только завтра в шесть утра чтобы вашего духу в КПЗ не было!" пригрозил он. "Можете не сомневаться, товарищ сержант!" хором ответила группа и дружно последовала за своим "благодетелем". Через несколько минут они подошли к невысокому кирпичному зданию под ржавой крышей с вывеской Милиция на фасаде и толкнули дверь, пропустившую их в ободранный, забранный решетками, вестибюль. Там "благодетель" сдал своих подопечных человеку в синей форме, назвавшего себя Мургеном, который провел их мимо дежурного, безмолвно сидевшего за стальной сеткой, опоясывающей КПП. Мурген прошептал тому что-то на ухо. Тот слегка улыбнулся и понятливо кивнул головой. Тяжелая дверь на массивных ржавых петлях со скрипом повернулась, открывая проход в короткий глухой коридор. "Вот ваша гостиница," любезно сообщил Мурген и отворил дверь в ближайшую камеру. Там находилось все нужное для десятка советских заключенных: голые деревянные нары на цементном полу, грязный унитаз и душ в углу. Воздух здесь сильно пропах нечистотами и застарелым табачным дымом, а облупившиеся стены покрывала плесень. "Постельного белья нет и завтрак не подаем! Устраивайтесь поудобнее!" подняв физиономию к потолку, зареготал Мурген и оставил их в камере. Снаружи донеслись его тяжелые шаги, входная дверь наглухо захлопнулась и ключ повернулся в замке. "Ну, что же," грустно произнесла Света. "Утро вечера мудренее. Надеюсь, что завтра мы будем вспоминать эту камеру как курьезное приключение. Сейчас всем спать!" Таня и Олег проявили недовольство. "Здесь хуже, чем в Харькове. Даже матрасов не постелили," нахмурились они. "Ничего," попытался успокоить их Павел. "Одну ночь побудем йогами." Вскоре все крепко спали. Тусклая электролампочка, привинченная под потолком, освещала их полуодетые тела, растянувшиеся на голых досках. В половине седьмого, а не в шесть утра в камеру вошел новый милиционер, которого они не видели прежде. Он был выше ростом, плечистее, чем предыдущие, и взлочмаченные усы его топорщились круче, чем у других. "Доброе утро!" встав посередине камеры, прокричал он так громко, что у всех заложило уши. "Удобно ли вам у нас?!" продолжал опрос бравый страж порядка. "Вам повезло. Прошлой ночью нашим патрулям не попадались ни пьяницы, ни дебоширы, за исключением одного чудака, который cо злости разбил оконное стекло своим соседям. Мы привели его сюда в два часа ночи, но вы так сладко спали, что мы решили вас не будить и заперли хулигана в соседней камере." Милиционер замолчал и прислушался. "Слышите, как oн воет?" "Нет, не слышим," в один голос призналась компания. "Нет? Он, наверное, уже протрезвел и потому заткнулся." Непривыкшие к такому обращению дети едва не захныкали, а огорошенные взрослые склонили головы. Один Феоктистов не растерялся и знал что делать. Вытянув губы дудочкой и слегка насвистывая, он спросил, "Если и сегодня мы не найдем ночлега, то можно вечером вернуться к вам сюда?" "Конечно," обрадовался милиционер. "Мы всегда найдем место для хороших людей, но имейте ввиду, что вам придется находиться в камере с настоящими преступниками. Выдержите?" Компания опустила глаза. Они не были готовы к такому повороту событий. "Нам пора," Феоктистов взглянул на свои наручные часы. "Благодарим за гостеприимство!" "Не за что," улыбнулся милиционер и любезно отворил им дверь. "Быстрее cтройте завод им. Гарибальди!" напутствовал он. "Мы все любим консервы Бычки в томатном соусе!" Расстались друзьями. Оказавшись под открытым небом, компания поежилась. По сравнению с затхлым, горячим воздухом камеры здесь было заметно прохладнее. В голубом небе блистало солнце. Дул слабый теплый бриз, раскачивая ветви чинар. Подпрыгивая на ухабах, мимо протарахтела повозка, запряженная верблюдом. Неподалеку перед двухэтажным зданием таможни, узнаваемой по красному флагу, реющему на крыше, и портрету Сталина на фасаде, слонялось несколько моряков. Неуверенные порывы ветра раздували их черные клёши и теребили ленточки бескозырок. За зданием таможни находилась морская гавань. Оттуда высился лес корабельных мачт. В заливе стояла на якорях флотилия местной береговой охраны - сторожевые катера, моторные лодки и парусные перехватчики. Однако, несмотря на свой грозный вид, в море они выходили редко по причине нехватки горючего и технической неисправности судовых механизмов. Но ни Феоктистов, ни его друзья, как и остальная часть местного населения ничего об этом не знали. То была строго охраняемая военная тайна, известная лишь немногим. "Все равно, нас не остановить!" презрительно сощурился Феоктистов и сплюнул в воду. "Эта армада не помешает нам сбежать из страны," процедил он себе под нос. "Что- нибудь придумаем, а пока надо позаботиться о хлебе насущном. Мы все проголодались," произнес он и обвел глазами безрадостный городской пейзаж. Следует добавить, что столовые в 1928 г. были редки и обслуживали граждан СССР по спецталонам, которых у наших героев не было. Осмотрев друг друга и улыбнувшись, компания направилась на продовольственный рынок. Политбюро ЦК ВКП(б) тогда только начиналo вводить колхозы, но губительные последствия коллективизации уже замечались в поредевшей, изможденной крестьянской массе, пытавшейся продать плоды своего труда. Рынок выглядел скудно. Привезенные товары не отличались былым разнообразием, мясные продукты отсутствовали, а молочные изделия выставил только один продавец, пожилой туркмен, выделяющийся своей черной овечьей шапкой и полосатым халатом. У него наши беженцы купили весь творог, сыр, кефир и топленое масло. Тот возражал и не хотел продавать все до последней крошки, мотивируя тем, что теперь ему будет нечем себя занять и придется бездельничать остаток дня. Но, ничего, обошлось. Пошли искать хлеб и зелень. С этим было гораздо легче и с полными сумками, друзья уселись на скамье и приступили к завтраку. Голод был утолен, наступила ленивая сытость. Было приятно сидеть с набитыми желудками на удобной скамье и озираться по сторонам. Так продолжалось до тех пор, пока острые глаза Феоктистова не разглядели в толпе, снующей вдоль длинных прилавков что-то необычное, что заставило его привстать. Ни слова не сказав, он бросился в гущу людей, перемещающихся по площади. Со своих мест Павел и Светлана с тревогой наблюдали за действиями своего вожака. Ведь без Феоктистова они бы пропали. Феоктистов привез их сюда, он находил решения, он знал обстановку. Куда его понесло? Казалось, что oн без следа растворился в человеческой массе. Истек час, за ним другой; испепеляющее солнце поднялось в зенит, выжигая все живое на обуглившейся земле и заставляя людей и животных искать хоть какую-нибудь тень, но их вожак не появлялся. Обеспокоенная Светлана предложила отправиться на поиски, на Павел остановил ее, посчитав это бессмысленым. "Старикан нас ни разу не подводил," объяснил он своей подруге. "Не подведет и сейчас. Искать его не надо. Сам вернется." Павел оказался прав. Первыми его заметили дети. "Дедушка идет!" радостно закричали они, тыча в его сторону пальцами. И, действительно, крепко ударяя в грунт каблуками своих сандалий, старикан шествовал по направлению к своим. На лице его застыло торжественное и гордое выражение одержанной победы. Феоктистов появился не со стороны рынка, откуда его ждали, но со стороны гавани. Широким размашистым шагом он подошел ближе и объявил неожиданнo громким басом, "У нас есть надежда! Я разыскал своего старого знакомого," скороговоркой докладывал он. "Его зовут Атажан. Он контрабадист и редко бывает в этом городе. Большую часть времени он плавает и помогает своему брату, который сейчас где-то в Каспийском море на пути в Персию. Довлет, так зовут его брата, ходит на своем моторном катере два раза в месяц взад и вперед между Красноводском и Бендер-Энзели. В СССР он возит медицинские препараты, деликатесные продукты питания и предметы роскоши, а также модную одежду и обувь. За это ему дают антиквариат, церковную утварь, драгоценные камни и старинные иконы. Обратный рейс в Персию всегда перегружен, но он может найти места для всех нас, если мы заплатим ему 150 золотых десяток царской чеканки." Феоктистов замолчал и немного передохнув, выпалил, "У вас есть такие деньги?" Павел читал в лице собеседника корысть и жадность, но отнюдь не добропорядочность. Сердце Павла сильно забилось. Дурное предчувствие охватило его. Его вера в людей начала давать трещину. "Ибрагим-бек, который перевел нас сюда был гораздо надежнее," пронеслось в его голове. Он глубоко вздохнул. Пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок, Павел прочитал про себя молитву. "Положим, что это правда," обдумывал он. "У меня нет выбора. Я не могу спорить с ним и у меня нет ответа на его вопрос: есть ли у нас 150 царских десяток?" Феоктистов ждал ответа. Сильные руки его уперлись в бока, крепкие ноги широко расставлены, обветренное лицо дышало отвагой, устремленный на собеседника плутовской взгляд проникал в самую душу; по всем признакам старый аферист был готов в любую минуту начать новое приключение, но прежде хотел выведать подоплеку. "Здесь неподходящее место для обсуждения. На нас обращают внимание," кивком головы Павел указал на странных типов, роящихся вокруг, которые внимательно прислушивались к их разговору. "Согласен," не задумываясь ответил Феоктистов и повел свою группу в сторону моря. Его серая равнина безмятежно колыхалась под тусклым жемчужным небом. Но покоя здесь не было. Жалобные крики чаек, парящих над волнами, будоражили и оглушали. Идти было недалеко. Еле поспевая за его широкими шагами, группа остановилась между пологих песчаных дюн, которые поросли редкoй осокoй. Шум волн, накатывающихся на берег, заглушал слова Феоктистова, вынуждая Павла и Света подойти к нему ближе, в то время как дети увлеклись собиранием ракушек. Эти затейливые сокровища валялись на склонах вокруг в изрядном количестве и дети быстро набили ими свои карманы. "Прежде, чем предъявлять наши ценности," дерзко и вызывающе заявил Павел, агрессивно сжав свои кулаки, "мы должны знать кто они?! Почему мы должны верить вашим контрабандистам?" "Правильный вопрос," Феоктистов лукаво усмехнулся. "Но не забудьте, что у Атажана и Довлета очень хорошая, заслуженная репутация. Они ведут свою торговлю около десяти лет и на них никогда не было жалоб. Если вам не нравится, то ищите других. Не думаю, что другие будут лучше." Он опустил голову и пожевал губами. "Конечно, мы в их руках," продолжал он. "Ограбить нас или убить ничего не стоит, особенно когда мы выйдем в море, но, насколько я знаю, эти туркмены люди порядочные, как бы не смешно это не звучало." После непродолжительного размышления, Павел снова заговорил. "Ну, что же, мы положимся на вас, Иван Иванович," Павел отвесил ему шутовской поклон. "Выбора у нас нет." На такое обращение тот нисколько не обиделся. Дело для него было важнее всего. "Вот и прекрасно," быстро оглядев окрестности, Феоктистов расстелил на песке свой парусиновый пиджак и положил на него свою долю. Здесь были золотые часы с цепочкой, заколка для галстука и портсигар, украшенный изумрудами. "У меня все. Кто следующий?" Павел выгреб из своего портмоне две стертые от давнего употребления золотые монетки неизвестного происхождения, достал из кармана бензиновую зажигалку в золотом футляре, но со своей посланной свыше святыней - иконoй Спас Нерукотворный, - постоянно хранящейся у него на груди, расставаться не пожелал, резонно рассудив, что все материальное преходяще, нo святая икона вечна и непоколебима. "Мда, негусто," Феоктистов разочарованно потряс своей кудлатой, давно не стриженной головой. "Ну, а вы, барышня, чем порадуете?" Хорошенькую мордашку Светы, казалось, охватила душевная боль, губы ее перекосились, лоб нахмурился, щеки вспыхнули алым, а глаза заблистали гневным огнем. "У меня вот что," опустив голову, глухо произнесла она и приказала мужчинам отвернуться. Откуда-то из-под одежды, она достала тяжелый кожаный пояс. "Вот моя доля," с заметным усилием девушка подняла то, что казалось поясом и высыпала его содержимое. Поток золотых монет заструился вниз с мелодичным звоном, образовав сияющую кучку на парусине пиджака, распластанного на песке. "О, Боже!" воскликнули Павел и Феоктистов. " И все до одной золотые десятки?! Откуда?! Как вы скрывали такое сокровище?!" Светлана махнула рукой. "Пустяк. Монеты не тяжелые. Всего около тринадцати килограммов." Ее побледневшее лицо вдруг постарело и стало равнодушным. Даже голос ее изменился, не надолго став низким и хриплым. "Золото подарил мне перед смертью отец, как часть моего приданого. Я везу этот клад на себе еще из Полтавы." Она смахнула с глаз набежавшие слезы и покачала головой. "Удивительно, как вашу ношу никто, никогда не заметил?" недоумевал Феоктистов. "Не заметили, потому что мы всегда шли кружным путем, в обход властей. Иначе нас бы давно подчистую ограбили, да впридачу в тюрьму посадили," мрачно закончила она свой рассказ и в изнеможении опустилась на песок. Казалось, что ноги больше не держали ее. "Давайте считать," предложил Феоктистов и достав из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и карандаш приступил к вычислениям. Погруженный в работу, он что-то бубнил, бормотал себе под нос и, высунув язык, тихонько пришептывал. Между тем его компаньоны, устав наблюдать за его математическими усилиями, любовались морским пейзажем. Вдали, рассекая волны, натужно пыхтел ободранный зеленый катер. На его мачте развевался красный флаг, из трубы валил густой, черный дым, а курс он держал на юг, возможно в Персию. "Вот бы и нам туда," размечталась Света. Она обняла жениха за талию и положила свою белокурую головку на его плечо. "Не торопись. Мы понятия не имеем, кто эти люди на борту," мрачно ответил Павел. "Надо ждать наших контрабандистов. Конечно, при условии, что им можно верить. Этого мы сразу не узнаем. Всякое может случиться."


## Глава 19.


Без своего старшего брата Агажан ничего не хотел решать. Феоктистов безрезультатно обращался к тому несколько раз, но успеха не имел. "Когда Довлат приедет, говорите с ним," упрямо обрывал он собеседника и хмурил свои густые черные брови. Первый раз наши друзья встретили Агажана на продуктовом рынке, когда солнце уже клонилось к закату. Коренастый, черноволосый, с живыми лукавыми глазами, Агажан расхаживал вдоль прилавков, нагруженных овощами, выращенными на местных полях. Он собирал дневную выручку с продавцов, которые работали на него. Он не носил меховую шапку и длинный халат, как туркмены старшего поколения. Он осовременился и мог бы сойти за рожденного на юге СССР жителя Москвы или Ленинграда. Энергично шагая из конца в конец в своей аккуратно выглаженной белой рубашке, темных брюках со стрелками и полуботинках ленинградского производства, он давал указания своим подчиненным. Также, Агажан был отзывчив. Узнав, что приезжим негде ночевать, кроме как в местной тюрьме, он предложил им остановиться в его доме, если они согласны разместиться на полу в одной, но большого размера комнате. Бедные, бесприютные скитальцы радостно согласились и с наступлением темноты разлеглись на коврах, дожидаясь утра. На рассвете, чтобы не обременять хозяев, они ушли в город, благо идти было недалеко, осматривая его достопримечательности и шатаясь по рынку. К вечеру они вернулись опять. Завидев скитальцев, Агажан представил их своей жене, миловидной юной красавице, которая пять лет назад родила ему двух прелестных детей и сейчас была беременна третьим. Здесь же проживала ее мать. Прислуга и охранники размещались вне дома в отдельном флигеле. Жилище Агажана представляло собой просторный одноэтажный кирпичный дом, находившийся в старом городе неподалеку от порта. С лужайки позади дома открывался вид на лагуну и на холмы, опоясывающие Красноводск. Удушающее присутствие СССР здесь почти не ощущалось, хотя Туркменистан более десяти лет входил в его состав. Каким-то образом, драконовские постановления, изданные в Кремле, об уплотнении жилплощади, о запрещении частной торговли и т.п. доходили ослабленными до советских окраин и население дышало здесь свободнее, правда, как и испокон веков, все здесь строилось на связях и знакомствах.

На третий день рано утром появился Довлат. Его возвращение ознаменовалось большим оживлением, беготней прислуги и радостными возгласами домочадцев. Суета разбудила наших героев, которые спали в своей комнате. Клюющие носами, сонные и недоумевающие, они потягивались и зевали, простирая в стороны свои руки и разминая ноги. Наконец, Павел догадался подойти к окну и отодвинуть занавеску. Перед ним открылся надоевший вид на лагуну, обрамленную невысокими холмами, но внизу он заметил то, чего раньше здесь не было: в маленькой гавани у подножья скалы, на которой возвышался их дом, у причала покачивался на волнах небольшой белый катер, на борту которого было начертано 'Нургёзель'. Его палуба была пуста, из закопченой трубы не валил дым, но на носу, обернутый в брезентовый чехол, угрожающе торчал небольшой пулемет. "У нас пополнение!" иронически воскликнул Павел и стал быстро одеваться, в то время как Феоктистов занял его место у окна и, вытягивая шею, рассматривал плавсредство с красным флагом на короткой мачте и большими белыми буквами "РСФСР", написанными на полотнище. "Надо идти знакомиться," пробурчал Павел. "Похоже, что он недавно прибыл." Быстро собравшись, компания вышла из спальни. В соседней общей комнате, где забавлялись хозяйские дети, друзья наткнулись на Агажана и кого-то, близко напоминающего его брата. Картина представляла собой живописное зрелище. Детишки увлеченно рылись в коробках, которые Довлет привез им из рейса. Mалыши вместе со своей мамой, визжа от восторга, любовались красочными игрушками, альбомами, нарядами и лакомились сладостями. Oни норовили сесть взрослым на шеи и просили их покатать. От хохота дрожали стены и потому серьезные лица неожиданно появившихся в дверях незнакомцев произвели ошеломляющий эффект. Смех сразу затих и улыбки погасли. До этого момента никто, кроме Агажана и его жены, не знал о присутствии в доме чужих людей. "Ничего, ничего. Продолжайте играть," отец подбодрил своих детей и поднялся навстречу вошедшим гостям. "А вот и они!" Агажан представил прибывших издалека странников своему брату. "Знакомьтесь." Довлет поднялся с ковра и поздоровался с каждым за руку, не пропустив даже низкорослого Олега и взъерошенную Таню. На вид ему было около тридцати лет. Его острые живые глаза, казалось, пронизывали насквозь. Он сильно напоминал своего брата, такой же живой, энергичный и в европейской одежде, однако сходство на этом кончалось. Острее был его всевидящий взгляд, тверже и злее узкие губы, а негромкий, суровый голос устрашал. Увидев его, компания затрепетала. "Они согласны на наши условия и готовы отправиться в Персию в любую минуту!" заметив растерянность путешественников, пришел им на помощь Агажан. "Покажите деньги," Довлет смерил всех с головы до ног долгим подозрительным взглядом. Павел и Феоктистов с готовностью полезли в свои карманы, а Светлана расстегнула сумочку, которую она с недавних пор носила на своем плече. "Не здесь," брезгливо поморщился контрабандист. "Для этого у нас есть кабинет. Идемте туда." Не колеблясь, группа последовала за ним в другую часть дома. Пройдя длинный коридор, Довлет отворил неприметную дверь и щелкнул выключателем на стене. Плафон, вспыхнувший под потолком, осветил маленькую, без окон комнату. Здесь стоял широкий письменный стол, слишком большой для помещения такого размера. Его окружали несколько добротных кожаных кресел. Вдоль деревянных полированных стен выстроились шкафы, плотно набитые книгами неизвестного содержания. Арабская вязь на их корешках сливалась в одну замысловатую непонятную массу. Много места в углу занимал массивный коричневый сейф. Его никелированная ручка ярко блестела, придавая бронированному хранилищу праздничный вид. Здесь стоял спертый, несвежий воздух помещения, которым давно не пользовались. "Можете предъявить оплату," Довлет потянулся к полке, достал оттуда весы и поставил их на полированный стол. Сам же он уселся в глубокое кресло, водрузил свои заграбастые, мохнатые лапы на широкую, блестящую поверхность предмета мебели и приготовился ждать. Светлана дрожащими руками высыпала содержимое сумочки в широкое стеклянное блюдо, стоящее перед ней, а мужчины, опустошая свои карманы, выложили туда же свои драгоценности, повторив процедуру, проделанную ими три дня назад на берегу Каспия. Золота было так много, что за один раз уложить его на чашку весов не представлялось возможным. Завешивали в несколько приемов, каждый раз, отодвигая проверенную массу металла в сторону. Агажан сидел на противоположной стороне стола и вел учет, на листе бумаги записывая результаты. Все шло чинно и мирно, и все доставленные сокровища были взвешены и просмотрены, пока не раздался ужасающий голос Довлета. "Не хватает!" громовым басом произнес он и обвел ненавидящим взглядом своих гостей. "Не хватает!" повторил он и грохнул кулаком по столу. "Обмануть меня хотите?!" Когда смысл этого вердикта дошел до сознания компаньонов, их охватила паника. Страх исказил их бледные трясущиеся лица. Довлет уставился на них как кровожадный волк, готовый пожрать стадо беззащитных ягнят. "Все было напрасно!" заметались их беспорядочные мысли. "Куда нам теперь деваться?!" Сердца тревожно забились и несчастных бросило в холодный пот. Однако Светлана пришла в себя быстрее других. "Это неправда! А вдруг это вы нас обманываете?!" Она гневно сверкнула глазами и прокричала, "Мы не будем иметь с вами делo! Мы забираем наше золото и уходим в Персию пешком через Каракум!" "Чего орешь, красавица?" Довлет удивленно уставился на отважную женщину. "150 золотых царских десяток должны весить 13,5 килограм. У вас не хватает 80 грамм. Где разница?" В мутных глазах афериста больше не проступала беспредельная жестокость. Там скакали озорные огоньки хитрости и лукавства. "У нас больше нет," возразил Феоктистов. "Также прошу учесть стоимость двух пар золотых часов с толстыми цепочками. Это антиквариат. Они не могут быть приравнены к золотому лому. За них вы получите гораздо больше." Довлет поставил локти на стол и глубоко задумался. Он сопел и кряхтел, а часы на стене отсчитывали ускользающие минуты. Наконец, облизнув свои сухие, обветренные губы он негромко проговорил, "Ну, хорошо. Я вас возьму. Условия знаете?" Он обвел глазами их мгновенно засиявшие, счастливые лица. "Слушайте и запоминайте." Он погрозил указательным пальцем. "Никакой самодеятельности. Беспрекословное подчинение капитану, то есть мне. Переход в Бендер-Анзали длится около полутора суток. Спать будете в моем кубрике на корме. Я понимаю, что там тесно для всех вас, но вытерпите в последний раз. Я уступаю свой кубрик вам, а сам буду отдыхать в общей каюте с остальным экипажем. Понятно?!" неожиданно рявкнул он. Возражений не было. Широко распахнутые, испуганные глаза молча смотрели на него. "Хорошо. Готовьтесь. Послезавтра выходим в море!"


## Глава 20.


В хлопотах быстро пролетело время и, наконец, партнеры, ведомые Довлетом, отплыли в свой бесстрашный рейс. "Товары мы перевозим беспошлинно даже днем, не таясь властей," бахвалился он, стоя за штурвалом своего катера. Три часа назад группа вышла в море, оставив плачущих родственников, и держа курс на юг. Было позднее утро, серое небо покрывала пелена облаков, с востока тянул приятный прохладный бриз, а стальной форштевень быстроходного катера легко разрезал клокочущие пеной волны. Павел и Феоктистов втиснулись в рубку и любовались действиями капитана, роль которого безукоризненно исполнял Довлет. Он сменил свой наряд. Тельник, черная рубаха, брюки с клёшами, тяжелые ботинки и фуражка с блестящим козырьком, кокардой с якорем и надписью "Нургёзель" на околыше, полностью преобразили его. Светлана же и дети оставались в кубрике на корме. Молодой женщине стало дурно от качки, ее охватил приступ морской болезни и она улеглась на койку, только так найдя временное успокоение. Малыши задавали ей вопросы о маме, o бабушке и дедушке, которых ожидали встретить во Франции. Женщина отвечала им, как могла. Между тем на верхней палубе разговор продолжался. "У меня замечательный катер," восторгался Довлет. "Смотрите как идет!" Он указал на пенный след за кормой. "На нем установлены два бензомотора американского производства общей мощностью 250 лошадиных сил. Скорость катера 26 узлов, его днище обшито медными листами, а форштевень имеет накладку из стали. Это целый дредноут!" Павел и Феоктистов вежливо кивали, мало смысля в услышанном. "У пограничников только старые посудины, на которых плавать рискованно," продолжал главарь, "не говоря уже о преследовании нарушителей, то есть нас!" Он осклабился и зареготал. "Но все равно, мы с ними не ссоримся и даже подмазываем их немного, чтобы они оставались ручными; поэтому мы беспрепятственно плаваем по морю куда хотим." Услышав это, лицо Феоктистова приняло недоверчивое выражение. "Неужели всё и всегда проходит гладко? Я слышал, что пограничников много, они дисциплинированы и хорошо вооружены." Контрабандист вытаращил глаза и замотал головой из стороны в сторону, как будто услышал нечто неприличное. "Где они, ваши пограничники?!" веселился Довлет. "Их флотилия вечно стоит на приколе!" Его собеседники недоверчиво поджали губы. "Кто знает? Всякое может случиться," скептически протянул Павел. "Когда-то на них можно нарваться." "Не нарвёмся!" контрабандист решительно рубанул воздух рукой. "Если случится, дадим им достойный отпор!" Он указал на пулемет, установленный на треноге. Неподалеку от пулемета спиной к ним стоял другой член экипажа, высокий и тонкий юноша в морской форме, который в бинокль рассматривал пустынный горизонт. "Я вас еще не представил," через открытое переднее окно рубки обратился к пассажирам Довлет, которые устав от тесноты, вышли на палубу. "Это мой младший брат Ханджар." Тот пропустил мимо ушей адресованные к нему слова и продолжал свои наблюдения. Задувал приятный теплый ветерок и становилось жарко. Вскоре даже невооруженным глазом в синеве моря стало заметно скопище парусных лодок. "Что они там делают?" полюбопытствовал Феоктистов. "Понятия не имею!" зевнул Довлет. "Белугу или кефаль ловят, если сезон. Тяжелый, низкооплачиваемый, опасный труд!" Ханджар оторвал глаза от бинокля и молвил тонким мальчишеским фальцетом, "Как будто наш труд не опасен, папа," улыбнулся он и протянул гостям для пожатия свою руку. Не спускающий с них глаз Довлет засмеялся. "Это мой младший брат. После гибели нашего отца он мне, как сын, и зовет меня папой. Очень способный молодой человек. Уже второй год я тренирую его на капитана. Кроме того, за мой счет он посещает мореходное училище в Бендер-Энзели и обучается всяким премудростям." Присутствующие с уважением взглянули на юношу, который был очень похож на настоящего капитана. В трудах и заботах незаметно пролетело время. Пассажиры также встретили третьего члена экипажа, матроса Василия, огромного роста парня лет двадцати. Он не хотел ни с кем знакомиться и на его неподвижном белобрысом лице не было заметно ни следа интеллекта. C ним редко сталкивались. Большую часть времени он проводил в трюме, откуда временами доносился металлический лязг.

День закончился роскошным огненным закатом. Солнце посылало свои прощальные лучи, золотя редкие облачка восхитительными оттенками. "Откуда вы знаете, что завтра будет туман?" оправившаяся от недомогания Светлана спросила Ханджара. Она стояла на палубе, держась за поручни. После отдыха в каюте cилы и бодрость возвращались к ней. Ученик капитана пожал плечами и снисходительно улыбнулся. "Чтение погоды - сложный процесс," ответил он. "Этому надо учиться долгое время. Управление катером я освоил за неделю, а умение улавливать малейшие изменения погоды вырабатывается годами. Для ее предсказания недостаточно взглянуть на небо, увидеть кучевые облака и вывести заключение, что завтра будет дождь. Это не так. Погода зависит от тысячи причин. Hеобходимо знать метеорологию, влияние ветра, атмосферного давления, а также циклонов и антициклонов. В этом и заключается мастерство моряка." Он скрестил руки на груди и заявил, "По моему мнению завтра случится сильный туман. Хотите поспорить?" Света развела руками. "Не знаю. Надеюсь, что не заблудимся. У вас, наверное, есть компас. Можно пользоваться его показаниями. С направления не собьетесь."

К удивлению Светланы предсказание Ханджара сбылось. Проснувшись наутро в полутьме своей переполненной каюты, она, спотыкаясь и задевая других, поспешила выбраться на палубу. Увиденное настолько поразило ее, что она замерла на месте, не в силах пошевелиться. Скудный сумеречный свет едва проникал сквозь облачную пелену, окутывающую все кругом. Их катер не двигался, легкие волны тихо плескались о его борта, а мотор негромко стучал, работая на холостых оборотах. В рубке за стеклом угадывалось лицо молодого капитана, который стоял у штурвала, в то время как его старший брат, схватившись за поручни, замер на палубе. Его глаза пытались проникнуть сквозь толщу тумана, где прямо по курсу, преграждая путь, маячил неясный силуэт какого-то судна. Хмурясь от напряжения, Довлет достал бинокль и приложил его к своим глазам. Перед ним предстала двухмачтовая шхуна с повисшими парусами. В колеблющихся клочьях белесой мути ее название и национальная принадлежность были неразличимы. "Что случилось?!" заорал Довлет по-русски и по-персидски. "Вам нужна помощь?!" "Обойдемся!" закричали с той стороны по-русски. "Сейчас ветер поднимется и мы опять лучше всех! Сами то вы кто будете?!" "Угадайте!" Довлет не сразу сообразил, что перед ним хорошо знакомая ему посудина, парусно-моторная шхуна "Миран", принадлежавшая его соседу Казему Нахвену, который проживал, как и он в Бендер-Энзели и занимался тем же, что и он, т.е. контрабандой. Довлет забеспокоился. Он почуял что-то неладное. "Позовите хозяина! Я хочу говорить с Каземом!" закричал он по-персидски и обратился в ожидание. Он стал догадываться, какая неприятность могла произойти с кораблем и его владельцем. Tакое случалось и раньше, но oн все еще не был уверен. Мучительно медленно тянулись минуты. Поскрипывал такелаж, слегка качалась палуба и визгливо кричали чайки. Сердце его сильно билось и тело охватила дрожь. Ответ пришел не сразу. "Говорит начальник Бакинского ОГПУ Сисякин," по-русски прокричал низкий мужской голос. "Плавсредство Казема Нахвена конфисковано неделю назад и теперь входит в состав Каспийского отдела пограннадзора СССР! Сам гражданин Нахвен заключен под стражу! Предлагаю предъявить ваш катер для таможенного осмотра на предмет возможной контрабанды! В противном случае открываем ураганный артиллерийский огонь!" Услышав это, Довлет засрежетал зубами. "Как я ошибся!" ругал он себя. Однако его недруги на шхуне не унимались. и не хотели его отпускать. "Раз, два, три!" приложив рупор к губам, командирским голосом неторопливо считал Сисякин. Его кряжистая фигура в синем мундире была хорошо заметна на капитанском мостике шхуны. "Подчиняйтесь государственной дисциплине! В случае нарушения закона ваш катер будет конфискован и перейдет в собственность СССР!" Что делать? Панические мысли скакали галопом в его голове. Возмездие за годы безнаказанной сладкой жизни надвигалось. Более того! Он ахнул, заметив шлюпку, полную вооруженных матросов, отваливающую от шхуны и направляющуюся в их сторону. Они готовы арестовать его и кофисковать груз, а возможно и катер! Разъяренный Довлет наконец-то решился. Он подбежал к пулемету, установленному на носу катера, сорвал с него чехол, прицелился в приближающуюся группу и дал длинную очередь. Этого оказалось достаточно, чтобы разделаться с хрупким плавсредством и командой таможенников, разместившейся в нем. В морской пене, окрашенной кровью, среди щепок и обломков досок, барахтались уцелевшие красные госслужащие или, кем бы они там не были, какая разница? До Довлета и его друзей, собравшихся на палубе, как сквозь вату, из гущи тумана долетали приглушенные проклятия тонущих, пересыпанные изощренным русским матом. "Заводи!" вcкричал Довлет своему брату. "Полный вперед! Отплываем! У нас больше нет препятствий!" Мотор зарычал, посудина с бешеной скоростью сорвалась с места, ее форштевень с протяжным гулом разрезал воду, подымая высокие пенные буруны. Но Сисякин не шутил и быстро исполнил свою угрозу. Раздался пушечный выстрел, малокалиберный снаряд описал дугу и упал в море впереди катера. Град осколков осыпал воду вокруг, к счастью никого не задевший. Катер продолжал мчаться вперед, а орудие продолжало стрелять вслед, до тех пор пока беглецы не скрылись за горизонтом. Там проходила государственная граница Советского Союза. За эту черту таможня пока еще не совалась. Только тогда капитан стал считать повреждения. Из людей никто не пострадал, но прочная обшивка была поцарапана в нескольких местах, а стекло рубки треснуло. Такие пустяки никого не тревожили! Экипаж улыбался, предвкушая отдых и барыши, а катер продолжал продвигаться на юг к чудесному Бендер-Энзели. Они давно вошли в территориальный воды Персии, отчего Довлет насвистывал и смеялся. "Теперь этому катеру на север ходу нет!" предсказывал он. "Пограничники его запомнили. Надо менять посудину." "Не забудь, что ты расстрелял таможенников," напомнил Ханджар. "Советские предъявят нашему шаху дипломатический протест и власти будут тебя искать." Довлет поежился. Ему больше было не до смеху. "Ну, что же," почесал он затылок. "Мой катер придется перекрасить и изменить силуэт. Тогда может быть наше приключение останется без последствий!" На том и порешили. Подальше от чужих глаз, в открытом море они не забыли сменить советский флаг. Через час их катер тихо и незаметно вошел в гавань и занял свое обычное место у причала. Город, как ни в чем не бывало, дремал в лучах солнца. Склоны холмов поросли буками, грабами и дубами, обвитыми лианами. Усеянные множеством домиков, в которых проживал средний класс, неровности местности простирались куда хватало глаз. Фасады, стены и крыши одно-двухэтажных жилищ проглядывали в окружающей зелени. Издалека доносились, ослабленные расстоянием, звонки трамвая и скрежет его стальных колес. В небе весело щебетали ласточки. Теплый ветер доносил до вернувшихся путешественников ароматы цветов и полевых трав. Родина встречала своих сыновей тишиной и покоем.

Но для Павла, Светланы и детишек Полторацких родиной была Франция. Туда они и стремились. Что касается гражданина вселенной Феоктистова, то ему было хорошо и здесь. Старику надоели странствия и он обосновался неподалеку, в окрестностях Бендер-Энзели, среди своих друзей и подруг, которые были ему рады; тем более, что местный климат был превосходным, обеспечивая его изобильным здоровым питанием, прогулками по живописному пляжу и морскими ваннами. На этом пути компаньонов разошлись. Довлет любезно позволил им переночевать в своем доме, а наутро все прибывшие граждане СССР отправились в правительственное учреждения с целью получения статуса беженцев. Спустя неделю, они купили ж/д билеты и поездом отправились к своим родственникам в Европу. В вагонном купе взрослые рассказывали детям о величии Франции, а те делились горькими воспоминаниями своего детства, с трудом веря, что скоро состоится их долгожданная встреча с мамой, которая потерялась в Крыму во время душераздирающей посадки на пароход в ноябре 1920 года. (Сбивчивый рассказ детей был запутан и бессвязен, поэтому ниже автор излагает события, как он слышал от Олега и Тани, нo в своей интерпретации). "В ноябре 1920 г. генерал Врангель приказал эвакуировать последних защитников императорской России из Крыма. Мы собрались на Графской пристани и ждали разрешения на посадку. Огромные океанские корабли подходили к причалу, забирали пассажиров и отплывали в чужие дальние страны, навсегда покидая Родину. Мы, Таня и Олег Полторацкие, тогда были маленькими, ничего не понимали и терпеливо стояли в очереди на посадку. Было пасмурное позднее утро, под ногами хрустел тонкий ледок и все мы мерзли. Клавдия Ивановна, наша служанка, простая крестьянская женщина, которая держалась позади нас с чемоданами в обеих руках, оказалась находчивой и практичной персоной, гораздо полезнее, чем наша гувернантка мадемуазель Дюбуа, которой поручила нас Мама. В своем пенсне, шляпке с птичьим пером, лисьей жакетке и в юбке с воланами мадемуазель Дюбуа обезумела от шума, гвалта, давки и порывов пронизывающего ветра. Ей сделалось дурно. Она отпустила наши руки; мы оказались сами по себе, но от страха вцепились в края ее юбки. Между тем, наша Мама сумела пробиться вперед и сделать несколько шагов вверх по трапу. Она обернулась, нашла нас глазами и махала рукой, призывая следовать за ней. В этот момент протяжный вопль "Красные идут!" пронесся на толпой. Многотысячная масса людей взвыла от ужаса. В последующей панике нас оторвало от мадемуазель Дюбуа и оттеснило к пакгаузу. Там мы стояли, прижатые к стене, беспомощно наблюдая, как ошалевшие люди рвались на посадку. Они смяли пост охраны, установленный моряками, и бросились вверх, топча друг друга. Забыты были правила приличия, преобладал животный инсинкт выживания. В этот критический момент перед нами появилась Клавдия Ивановна. Волосы ее были растрепаны, лицо расцарапано, одежда в беспорядке, а чемоданов, которые она час назад держала в руках, не было и в помине. "Еле к вам протолкалась," протянула она к нам свои кровоточащие руки. "Идемте отсюда." Решив, что борьба за корабельное место бесполезна и красные в любой момент могут захватить пристань, она вопреки общему мнению, пошла против течения и стала выбираться из толпы, прочь от переполненного причала. Клавдия Ивановна приняла наилучшее решение, которое спасло наши жизни. Мы вернулись в город, подальше от безумной толкучки. Улицы здесь были безмолвны и безлюдны, по ним бродили породистые собаки, брошенные своими хозяевами, а на мостовой валялись предметы одежды и обуви, впопыхах потерянные отьезжающими. Мы разыскали ту же гостиницу, в которой вчера ночевали, в окошке администрации никого не было -заходи любой - и, уставшие и измотанные, легли на наши неприбранные кровати. Не успели мы задремать, как снаружи услышали улюлюканье и конский топот. Испуганные, мы бросились к окнам. Вниз по улице по направлению к порту неслась нескончаемая лавина красных конников с шашками наголо. Морды большевиков были оскалены, они что-то злобно орали, а копыта их коней высекали искры. В этот момент до нас донесся прощальный гудок отплывающего корабля. Масса людей, оставшихся на пристани, издала неистовый вой ужаса. Этот леденящий душу стон, крики и мольбы тысяч жертв вместе со злобным хохотом красных убийц, мы не забудем до гробовой доски. Оцепеневшие и потрясенные, мы замерли на месте, не в силах двигаться и благодарили Бога за то, что нас на пристани больше нет. Куда же нам теперь? Наш мир обрушился! Всему старому пришел конец! Но Клавдия Ивановна не растерялась. Она знала, что делать. Она берегла нас, как своих собственных детей, и готова была отдать свою жизнь за нас. Поставив нас посередине комнаты, она начала придавать нам "пролетарский вид", то есть измазала печной сажей наши щеки, растрепала волосы и даже обсыпала пеплом нашу одежду, чтобы мы выглядели попроще. Это оказалось достаточным. Когда час спустя, мы вышли на улицу, красные к нам не придирались. Мы стали своими. Поперек улицы большевики успели повесить плакат: "Заколотим наглухо гроб издыхающей буржуазии! Ревком РКП(б)." Стараясь не смотреть по сторонам, мы побрели к вокзалу." Дальнейшее вы знаете. Едва слышными, упавшими голосами дети закончили свой трагический рассказ. В их глазах стояли слезы. Все замолчали и долго не смели ничего сказать. "Хорошо, что в вашей жизни вы встретили преданную и заботливую Клавдию Ивановну; хорошо, что нашелся добрый человек и сумел передать вашей маме весточку в Константинополь; хорошо, что Бог проявляет милосердие к нам," еле слышно произнесла Светлана, утирая слезы. "Будет ли когда-нибудь конец большевистскому рабству?" спросили дети, ни к кому в отдельности не обращаясь. "Народ разъединен, запуган и сбит с толку," заметил Павел. "Самая отсталая часть его поддерживает большевиков и слепо выполняет их приказы. Ленин правильно заявил, что СССР это государство нового типа. Так и есть. СССР это первое в мире государство сатанистов с соответствующей идеологией." Сказав это, Павел так разволновался, что закурил. Чтобы избавиться от дыма, Света выставила его в коридор. За окном поезда мелькали пейзажи. Мимо проносились народы и страны. Наши путешественники проехали через семь государств, четыре раза делали пересадки, пока наконец, три недели спустя огнедышащий паровоз не втянул их поезд под ажурные арки вокзала Gare du Nord в Париже. Протолкавшись через массу людей, они вышли в город. На Светлану окружающее произвело неизгладимое впечатление. Грандиозная архитектура исторических зданий, неисчислимые кафе и рестораны, где за столиками сидели беспечные люди, равно как и тихие живописные улочки в тени каштанов, по которым прогуливались парижане, заворожили ее. Светлана, прямиком из СССР, и никогда до этого не бывавшей в Западной Европе, в своем топорном и аскетическом советском одеянии сильно отличалась от окружающих. Скоро девушке стало неловко и Павел дал ей слово по прибытии на место отправиться в универмаг и купить ей приличную одежду. Никто их не встречал, как и никто не знал об их приезде. Багажа у них почти не было и налегке на трамвае они отправились по известному адресу, где жили его родители.

Павел прекрасно помнил, как туда добраться. За два года, которые он отсутствовал, La Villette, округ Парижа, где проживали его родные, нисколько не изменился. Все те же потрепанные пятиэтажные здания из красного кирпича, вытянувшиеся вдоль полупустынных улиц, все те же озабоченные прохожие, бегущие по тротуарам. Они поднялись по неширокой скрипучей лестнице на третий этаж и позвонили в знакомую дверь. "Кто там?" услышал Павел голос, от которого он задрожал весь, как струна. "Это я, мама!" громко воскликнул он. Дверь тут же распахнулась. Перед ним стояла постаревшая Вера Никифоровна в своем неизменном сатиновом халате, отсвечивающим синевой. Спина ее сгорбилась, а волосы поседели еще сильней. При виде сына ее опухшие, заплаканные глаза вспыхнули от счастья. Они обнялись. "Ты здоров?" первым делом спросила она. "Да! Смотри, кого я привез!" Она обвела незнакомцев равнодушным взглядом. "Очень хорошо. Молодец." Натянутая улыбка проступила на ее лице. "Не стойте на пороге. Проходите, проходите," суетилась она, приглашая гостей, но глаза ее были невеселы. "Это Светлана Высоковская, моя невеста," сообщил Павел, когда компания сидела в кухне за пустым, накрытым клеенкой столом. "Это Таня и Олег Полторацкие. Мы должны передать этих детей их родственникам!" Вера Никифоровна выдавила адресованную каждому из них вежливую любезность и приветственно качнула головой. Павел опомнившись, вскрикнул "Где же папа?!". Мать ответила не сразу. Горестная гримаса исказила ее лицо. "Апполинарий Варсофоньевич умер в прошлом году. Скончался спустя восемь месяцев после твоего отъезда." Она всхлипнула и приложила платочек к глазам. Огорошенный Павел долго сидел, потом расстегнул свою рубашку и достал икону Спас Вседержитель, которую он постоянно носил на своей груди. "Требуется молитва," дрожащим голосом произнес он. "В церкви отца отпевали?" обратился он к матери. "Конечно," грустно ответила та. Немного подумав, как бы собираясь с мыслями, Павел приосанился, сосредоточился, сложил ладони вместе и заговорил, "Помяни́, Го́споди Бо́же наш, в ве́ре и наде́жди живота́ ве́чнаго преста́вльшагося раба́ Твоего́ Апполинария и я́ко Благ и Человеколю́бец, отпуща́яй грехи́, и потребля́яй непра́вды, осла́би, оста́ви и прости́ вся во́льная его согреше́ния и нево́льная, изба́ви его ве́чныя му́ки и огня́ гее́нскаго, и да́руй ему прича́стие и ..." Мало кто из присутствующих понимал церковнославянский, но молитву выслушали до конца. Павел сидел во главе стола и сияющий лик Иисуса и особенно Его строгие проникновенные глаза, были хорошо всем видны. "Царствие ему небесное," произнес Павел и осенил себя крестным знамением. За ним перекрестились все присутствующие. Так они молча сидели, не разговаривая и не шевелясь, погруженные в свои мысли, пока Павел не произнес, "Эта чудотворная икона благополучно провела нас через невероятные испытания и сделала невозможное - мы целыми и невредимыми вернулись домой." "Святая правда," подтвердила Вера Никифоровна и перевела взгляд на спутников сына. "Познакомь меня со своей невестой, Павлуша. Ты сделал правильный выбор. Она у тебя умница и красавица." "Не перехвалите," потупила глаза девушка. "Лучше давайте поговорим о детях." Внимание переключилось на Олега и Таню. Те сконфузились. Они не привыкли, чтобы на них все смотрели. Дети сидели согнувшись, опустив головы и со скрещенными руками. Их умные лица зарделись; сейчас на них не выражалось ничего, кроме смущения. "Ой!" внезапно хлопнула себя по лбу Вера Никифоровна. "Сидим за пустым столом второй час! Хоть чаю вам подам!" Она убежала на кухню. За ней быстро последовала Светлана, предлагая свою помощь, которая была вначале отвергнута, но затем радушно принята. Через десять минут на столе стояли чашки с дымящимся чаем, большая тарелка с нарезанными ломтями белого хлеба и блюдечко с фруктовым повидлом. "Извините за скромное угощение," расстроенная хозяйка прижала руки к сердцу и замолчала. От расстройства она присела на первый попавшийся стул. Ноги не держали ее. "Все хорошо, мама," пришел ей на помощь сын. "Нам большегo не требуется. Завтра мы идем за покупками. Всем нужна подходящая одежда. Заодно составь список того, что тебе необходимо. Мы позаботимся обо всем." Зажмурив глаза от нахлынувших чувств, Вера Никифоровна замолчала. Она поверила, что наступил конец ее страданиям. Незаметно пробежал день. Вечером, когда детей уложили спать, взрослые устроили в кухне совещание. "Естественно было бы написать их матери и сообщить ей о том, что дети у нас," рассуждала Вера Никифоровна. Она выглядела оживленной и помолодевшей. Возвращение сына благотворно сказалось на ней. Даже голос ее окреп. "Пусть княгиня приедет сюда и заберет своих драгоценных чад," настаивала она. "Не уверен, что у семьи Полторацких есть какие-либо деньги," не согласился Павел. "Тот факт, что они живут в курятнике, даже и переоборудованном, говорит о многом." Он доверительно наклонился к собеседнице. "Написать, конечно, можно, но как поступит их семья мы не знаем." На этом обсуждение было закончено и все пошли спать. На следующее утро компания отправилась в ближайший универмаг, где Света купила себе скромный наряд, а Олега и Таню одели во все новое. Провизия была закуплена в близлежащих лавках и довольные "парижане" вернулись домой. Вера Никифоровна всплеснула руками. Она давно не видела такого изобилия. Счастливые времена возвращались в ее семью! Но ее неугомонному сыну не сиделось. Перед тем, как отправиться в Марсель, он считал себя обязанным встретиться с руководством РОВСа и предоставить отчет о своей недавней миссии в Московском Кремле.

Вот что ему рассказали: "К концу 1928 г. антибольшевистская деятельность Российского Общевоинского Союза достигла апогея. Взрывы на территории СССР гремели не умолкая, горели заводы и фабрики, экономика приходила в упадок, чекисты погибали как мухи, а сама их профессия стала опасной и вредной для здоровья их обладателей. Обеспокоенные жены работников ОГПУ, пренебрегая солидными продуктовыми пайками и улучшенными жилищными условиями, уговаривали своих мужей плюнуть на материальные блага, предоставляемые чекистам, и немедленно увольняться из органов, пока белые террористы не поотрывали им головы. "Пора подумать о наших детях! Жизнь дороже!" втихомолку плакали они, провожая своих мужей на смертельно опасную работу."

Конечно, все вышесказанное было неправдой. То были мечты руководства РОВСа, к сожалению, не имеющие ничего общего с действительностью. В 1928 г. большевизм стоял незыблимо, как скала, однако Сталин боялся и тени неповиновения своей власти. Он посылал десятки агентов в Париж и Брюссель, чтобы разделаться с оставшимися сопротивленцами. В то трагическое время Врангель уже умер, но ни Кутепов, ни Миллер еще не были похищены. Это дуо занималoсь тем, что казалось им нужным и важным. Однако, как они не старались спасти Россию, все операции РОВСа проваливались одна за другой, за исключением взрыва в Ленинградском партийном клубе, когда его исполнитель Ларионов сумел убежать. Вот таким выглядел РОВС к тому времени, когда Павел вернулся из СССР. Ожидая, что привезенные им сведения нужны, oн запросил аудиенцию с руководством. До самого Кутепова его не допустили, но позволили встретиться с князем Оболенским, входившим в состав Монархического совета. Его пригласили в квартиру, находящуюся по адресу ул. Колизе, 29, в центре Парижа. Впечатление у Павла сложилось удручающее, хотя он видел лишь часть помещения. Гостиная, небрежно обставленная, давно не убиралась. На полу валялся сор и мелкие обрывки бумаг; столы и другие предметы меблировки покрывал слой пыли; шелковая обивка диванов и кресел давно не чистилась. Князь Оболенский, престарелый, лысеватый человек, одетый в черную пиджачную пару, в лакированных полуботинках, накрахмаленной сорочке и в белом галстуке, был очень любезен и старался угадать все желания гостя. Из винного бара он выбрал бутылку лучшего виски и предложил Павлу. Но тот отвернул голову, сказав, "Сейчас не время.". Разговор предстоял серьезный и ничто не должно было отвлекать его от выбранной темы. К делу приступили не сразу. Поначалу, как водится, обсудили родословные своих предков, посмеялись, узнав о невольных встречах их отцов и дедов на благотворительных балах и танцевальных вечерах в дворянских собраниях в конце прошлого века и лишь затем перешли к сути. "Так вы говорите, что полгода проработали в Кремле и знаете охрану изнутри?" "Так точно!" подтвердил Павел. "Кого из вождей вы видели лично?" "Почти всех. Я даже сталкивался со Сталиным. Прошлой осенью он в одиночку гулял по Ильинке почти без охраны." Оболенский замолчал, делая пометки в своем блокноте. "Думаете, что РОВС мог бы его устранить?" задумчиво спросил князь. "Не сомневаюсь, но для этого нужно определить расписание его прогулок." Оба замолчали, но мысли их были прямо противоположны. Лицо Оболенского приняло мягкое, мечтательное выражение, но внутри Павла бурлил протест. "Я считаю, что терроризм есть неправильный путь к освобождению России," резко заявил он. "Мы жертвуем нашими лучшими людьми. Мы убиваем палачей, но на место одного приходит следующий и ничего не меняется. Народ нужно убеждать и воспитывать, нужна пропаганда монархической идеологии; только тогда он восстанет и вернет царя. Посмотрите, что большевики делают в деревнях? Разоряют лучших крестьян, а их собственность отдают пьяницам и лодырям! Сейчас для нас самое удобное время!" Оболенский устремил на него непонимающий взгляд. "О чем вы? Все это мы уже пробовали, голубчик. Остается только жестокая сила. Вы, надеюсь, понимаете, что после падения монархии на Руси исчезло понятие государственности? России больше нет - ее место занял Советский Союз. Даже само слово Россия сегодня запрещено произносить и отдает неблагонадежностью. Большевистские шарлатаны, подсовывают народу марксистско-ленинские книжечки и дуют ему в уши об ужасах царизма. Такой ерундой они успешно заполняют пустоту в головах населения. Многие из них верят этой галиматье и даже идут на смерть во имя красной идеи, совершая подвиги, которые потом раздувает советская пресса. Поэтому их надо убивать." Сделав долгую паузу, Павел заговорил. От волнения он тяжело дышал и голос его звенел, "Не согласен с вами. Нужна длительная идеологическая обработка населения, но не убийства. Советский режим не смог заменить авторитет царя. В результате власть захватили кровавые фанатики, нo никто из которых не умеет управлять. Они ведут страну к неизбежному краху." "К краху? Вот и хорошо," заулыбался Оболенский. "Тут появимся мы и потребуем свое!" Он радостно потер свои маленькие ладошки одну о другую. Павла стал утомлять бессмысленный спор. Он вежливо откланялся и ушел. Павел не подозревал, что за стеной в соседней квартире засели чекисты и каждое слово, произнесенное собеседниками, стенографировалось и передавалось в Москву. В мрачном, подавленном состоянии; с чувством тревоги он торопился к своей семье.

В то время, как Павел отстаивал свои взгляды в монархическом совете, Светлана, стремясь ускорить события, отвезла Олега и Татьяну Полторацких к их матери Элеоноре, проживающей в пригороде Марселя. Увиденное, поразило ее. Семья, состоявшая из трех человек, жила в крайней бедности. Источником существования служило пособие от французского правительства, которого едва хватало на покрытие элементарных жизненных потребностей. Трудоспособной была только тридцатилетняя Элеонора. Мизерные заработки по уборке скотного двора и уходом за лошадьми не приносили существенного дохода и княгине приходилось разрываться на части между обязанностями на ферме и заботе о своих престарелых родителях, которые от слабости не вставали и постоянно нуждались в лекарствах. Неожиданный приезд детей обрадовал несчастную семью, дав им надежду на лучшее. Смышленные, неизбалованные, привыкшие к суровым испытаниям дети быстро освоились в новой стране, оказывая поддержку родственникам. У них хватало времени на все. Они посещали общеобразовательную школу, которую закончили с отличием, и шесть лет спустя были приняты в университет. Благодаря своим блестящим успехам Олег и Татьяна учились за государственный счет. Оба получили специальности инженеров и на свой первый заработок сняли своим родственникам приличное жилье. Отвергнутые страной, в которой они родились, Олег и Татьяна процветали в новом отечестве и лишь иногда за завтраком, просматривая утренние газеты, узнавали о голоде, массовых убийствах и о преследованиях религии, происходящих в СССР. Проходили годы, оба создали замечательные семьи, но русскому языку брат и сестра своих детей не учили. "Лучше подальше от москвичей", рассуждали они. "Ничего знать о них не хотим. Так будет спокойнее."

Они поддерживали дружбу с Павлом и Светланой, которых считали своими спасителями. Те давно получили высшее образование и плодотворно работали в крупной строительной фирме. К сожалению, контакт с с другой их благодетельницей, Клавдией Ивановной, оставшейся в Харькове, был невозможен из-за железного занавеса, опустившегося над СССР. Отважную женщину постоянно упоминали в молитвах, желая ей всяческих благ. Между тем, жизнь шла своим вековечным путем. У Павла и Светланы родились трое детей. Мама одна не справлялась и пришлось нанимать няню. К тому времени Трубниковы занимали огромный дом, окруженный фруктовым садом. Зимними вечерами, когда природа укутана белыми, глубокими снегами и за окном воет вьюга, родители, расположившись у камина, рассказывали своим детям о невероятных приключениях, через которые им пришлось пройти, чтобы добиться своего счастья во Франции. Не забывали они и Игната, о дальнейшей судьбе которого им приходиться только гадать.

P.S. Следует добавить, что Павел и его единомышленники делали все возможное, чтобы облегчить горькую участь своего народа. Они переправляли в СССР подрывную литературу, а иногда и оружие, надеясь, что семена неповиновения узурпаторам когда-нибудь взойдут. Насколько это получилось - судите сами.