# Проступок и Воздаяние

Михаил Болдырев

Услыхав удар по оглашении приговора не спрашивай имени осужденного: приговор вынесен Тебе

I. ВПОТЬМАХ


...сердце Мити продолжало колотиться неистово, в горле совсем пересохло, не отпускала мысль: тут ли Грушенька, или старик все еще ожидает ее явления, всматриваясь в темноту за окном? Вскипев в раздражительности, он вдруг решился и постучал условный знак, показанный ему ранее Смердяковым: два первые удара тихо, а потом три раза поскорее. Федор Павлович вздрогнул, вскинулся, быстро вскочил и бросился к окну. Митя отшатнулся в тень. Старик, весь дрожа неостановимой дрожью, отпер оконную раму.

– Грушенька... – проговорил он срывающимся полушепотом, – ...маточка, ангелочек, где ты? – Он был в страшном волнении, он задыхался.

"Один!" – понял Митя.

– Где же ты? – крикнул тот и высунулся, озираясь на все стороны – поди сюда; я гостинчику приготовил, иди же, покажу!..

"Это он про пакет с радужными", – мелькнуло у Мити.

– Али у дверей? Сейчас отворю...


Старик едва не вылез из окна, заглядывая направо к садовой ограде, силясь увидеть впотьмах белизну лика и рук занимавшей его воспаленные мечтания Аграфены Александровны. Чрез секунду он непременно побежал бы отпирать двери, не дождавшись ответа. Митя смотрел сбоку и не шевелился. Весь столь противный ему облик, отвисший кадык, нос крючком, похотливые губы, улыбающиеся в сладостном ожидании, все это ярко было освещено светом лампы из комнаты. Страшная, неистовая злоба пожирала сердце Мити и глушила сознание при виде мучителя его жизни. Это был прилив той самой мстительной злобы, в которой он ранее признался Алеше: "Ненавижу его бесстыжую насмешку, не удержусь и убью..."


Личное омерзение нарастало нестерпимо. Митя уже не помнил себя... Но, едва выхватив медный пестик из кармана, уголком покидающего его рассудка все же осознал, что размеренный хрустящий шорох, накладывающийся на удары собственного сердца, гулко гремящие в его ушах – это звук шагов по усыпанной мелкими камнями дорожке. Шаги медленные, нерешительные, приближались с дому со стороны калитки, оставленной Смердяковым незапертой. "Грушенька пришла!" – обожгла мозг Мити роковая мысль, но, впившись взглядом в очертания проглянувшей из темноты фигуры, он явственно увидел потертый обшлаг поношенного мундира и в луче света из открытого стариком окна разглядел отблеск металлических пуговиц. Не помня себя, Митя бросился прочь.


Страдающего от разбитой поясницы Григория подняла с одра болезни мысль о незапертой калитке. Кряхтя, с отуманенной головой, Григорий Васильевич направился к саду, хромая и корчась от боли. Так и есть, калитка настежь. Увидевши у барина ярко освещенные раскрытое окно и распахнутую дверь, Григорий подумал: "Почему отворено, теперь не лето!", как вдруг пред ним в саду замелькал убегающий в темноту человек. Забыв о боли в спине и ноге, Григорий кинулся наперерез и успел схватить обеими руками за ногу готового перемахнуть чрез ограду Митю.

– Отцеубивец! – вскричал старик на всю окрестность, но только это и успел, как упал, обливаясь кровью, сраженный ударом, нанесенным медным пестом по темени.


1. реконструкция субъектов

... одной из отличительной характеристик метода можно назвать выведение субъектов моделируемых сценариев непосредственно из образов и описаний анализируемого произведения. Особенности изобразительного метода Автора, разрабатывавшего персонажи как в подробностях внешних реалистических деталей, так и с достоверным изображением их черт характера и внутренних душевных движений, позволяет реконструировать частные модели индивидуальных субъектов с высокой степенью достоверности. Так Автор лично отмечал преимущество жизненных подробностей в изображении сложной реальной действительности над произвольными художественными вымыслами (Книга 11, Глава IX. Черт. Кошмар Ивана Федоровича) ...


II. ПРИХОД КАТЕРИНЫ


Когда накануне суда над Митей Алеша услыхал укоры Катерины Ивановны брошенные Ивану Федоровичу: "Я была у Смердякова. Это ты, ты убедил меня, что он отцеубийца. Я только тебе и поверила!" его более всего изумило обращение Ты: он и не подозревал таких отношений. Но то, что гордая и порывистая Катя навестила Смердякова в убогом домишке Марьи Кондратьевны, кишащем тараканами, было даже более удивительно. За все время после убийства и Митиного ареста в августе она слыхала, что указание на Смердякова как на убийцу было единственным и чрезвычайно слабым доводом против доказательств вины Дмитрия Федоровича, представляемых во всех пересудах как самые надежнейшие и сверх того необычайно умножившиеся. Даже сторонники, имевшиеся у Мите в городе – или, вернее, в большинстве своем, сторонницы – в том, что кровь убитого отца все-таки на нем, нимало не сомневались. Исключениями оставались лишь Алеша и Грушенька. Наконец Катерина Ивановна, скрепившись, разыскала Смердякова сама, полагая что "сумеет распознать истинную картину событий".


Смердяков, пребывавший в лачуге Марьи Кондратьевны на "лучшей половине" в силу каких-то непонятных, но очевидно признанных за ним прав, встретил Катерину Ивановну совсем неприветливо. Если поначалу и сробел, но потом держался строго педантически, почти нагло. Ожидая увидеть полоумного, забитого идиота и смутившись встреченным приемом, она начала объяснять, что слыхала о его, Смердякова, болезни, затем заговорила о том, насколько ей жаль было узнать обо всем происшедшем, покуда наконец не сбилась:

– Поверьте, если в моих силах будет оказать вам какую-то помощь или поддержку, видя удрученное ваше состояние и зная ваши жизненные обстоятельства...

Смердяков удостоил ее взгляда явно неприязненного и закоробился:

– Ежели желаете указать-с, что от поганых родителей я на свет поганым произошел-с, и более всего на свет не происходить и вовсе не желал бы-с, но все ж-таки это чрез Митрия Федорыча и из-за того, что они известным вам образом поступили-с, очутился я в нынешнем положении.

– Я всем сердцем сожалею о содеянном Дмитрием Федоровичем, и сердце мое...

– И у меня есть сердце, как у вас, не ниже я, чем вы-с, – перебил ее Смердяков тоном почти ерническим; – И пришли вы сюда для того, чтобы об чем-то от меня узнать?

Катерина осеклась, покраснев, и полетела как с обрыва:

– Верно, я действительно думала услышать от вас про обстоятельства того рокового вечера, когда убит был Федор Павлович. Быть может, вы могли бы сообщить мне о каких-то подробностях касательно...

– Я все уже в участке рассказал и во всех подробностях, а кроме того, объяснил Ивану Федоровичу как по писаному все то же самое, что им самим и так прекрасно известно. Болен я в тот самый вечер сделался еще днем засветло, караулить барина не имел никакой возможности, а препятствовать Митрию Федорычу и подумать не мог, опасался я их самих превыше всего, в ужасе от их угроз был постоянно, боялся их безмерно, – поведал грустно Смердяков, как бы содрогаясь при одном воспоминании, затем замолчал.


III. ВИДЕНИЯ


Несмотря на свои позднейшие уверения в разговоре с расспрашивавшим его Иваном Федоровичем, которого тогда уже трясла и мучала горячка, накануне суда над Митей, Смердяков в вечер убийства едва не оказался в тисках самой настоящей падучей еще до срока. В ожидании Митиного прихода, лежа в трех саженях от совсем сомлевших Григория Васильевича и Марфы Игнатьевны он предугадывал и предчувствовал приближение неодолимых судорог. Прислушиваясь ко вздохам хворого Григория и храпу ослабевшей жены его, беспокойно ворочаясь на лавке в помещении смежном с комнатой уложенных целебным снадобьем супругов, он снова и снова погружался в какие-то потусторонние мысли. Ему представлялось, что Мите удалось выследить Грушеньку, еще до ее явления пред не находящим себе места Федором Павловичем, и увлечь ее прочь; потом воображалось что уж настало утро – после того как Митя прибил барина, перевернул весь дом и завладел пакетом с деньгами. Картины эти сменялись уверенностью, что сейчас вот в дом явится Алеша с тем, чтобы остаться ночевать. Несколько раз нервное напряжение доходило до того, что гулко колотящееся сердце начинало бухать где-то в самом горле, уши закладывало, гортань перехватывало, предвещая близкий припадок. Обливаясь потом Смердяков скрипел зубами, дышал натужно, в помраченную голову его продолжала лезть уже какая-то совсем несуразная дрянь: чудился скрип тарантаса на котором подъезжал к дому Иван Федорович, нежданно порешивший вернуться вместо отбытия в Москву, затем пред глазами мелькнуло круглое, сплошь покрытое крупными веснушками личико Марьи Кондратьевны, расплывающееся в глупейшей улыбке. Марья Кондратьевна присела было на сундук напротив лежащего навзничь Смердякова, готового сердито на нее нахмуриться, как обратилась вдруг в яростно оскалившегося Митя, который схватил скованного ужасом Смердякова за тощее горло. Тот силился вскрикнуть – и не смог, попробовал освободиться – и обнаружил, что не способен пошевелить ни единым членом. Обмирая, он понял что не может даже двинуть пальцем. Митя что-то прорычал и сильно толкнул его так, что Смердяков ощутил себя падающим куда-то с высоты – и проснулся. Из-за перегородки слышался громкий храп Григория. "Свалился все-таки в погреб", подумал Смердяков, и вдруг вспомнил и все задуманное, и что дожидается явления Мити.


Пред глазами расходились расплывающиеся круги, по границе затуманенного зрения постепенно возникла как бы дрожащая аура. На взмокший лоб налипли волосы. Отирая лицо рукою, Смердяков увидел что разгорающаяся аура становится похожей на колыхающуюся завесу наподобие радуги, из-за которой постепенно проглянули развернутые веером новые радужные купюры. От вновь охватившего сильнейшего волнения Смердяков принялся представлять, как беспокойный Федор Павлович извлекший уже из тайника "гостинчик" с упрятанными в него деньгами, дабы приманить капризную Грушеньку, падает, в крови от жестоких Митиных побоев, в точности как накануне, а Дмитрий Федорович с сатанинским хохотом завладевает свертком и принимается бить свертком этим сначала по лицу своего поверженного родителя, а затем наотмашь начинает хлестать по щекам самого Смердякова... С сильнейшей головной болью корчащийся на своей лавке несчастный Смердяков застонал, но сдержался, опасаясь разбудить Григория или его старуху. Снаружи все было тихо. Переведя дух и перебрав в памяти все события предшествующих, дней он уверился, что сумел проникнуть в самое содержание мыслей Ивана Федоровича, засесть прямо в его голове, убедив в необходимости все оставить и отправиться из города прочь. Не то, однако, выходило с Митей. В рассуждениях своих Смердяков продолжал колебаться между надеждой, что Митя давно уже притаился где-то в темноте поблизости, в полушаге от того, чтобы ворваться в дом – и пониманием, что все пропало, буйное беспутство увлекло того куда-то прочь, и все планы остались втуне. Едва укрепившись в такой горчайшей уверенности, он услыхал кряхтение восстающего с постели хворого Григория Васильевича. Замирая и затаив дыхание Смердяков продолжал прислушиваться. Тот вышел на крыльцо, затем спустя немного времени раздался его отчаянный вопль. Проведя в тишине и мраке со страшно колотящимся сердцем еще несколько минут Смердяков наконец поднялся и вышел.


Из барского дома не доносилось ни звука. Григорий обнаружился лежащим без чувств, неподвижно, в углу сада подле забора. Рядом же, в двух шагах от Григория, на тропинке, на самом видном месте, лежал брошенный Митей медный Фенин пест. Убедившись, что старик жив, лишь потерял сознание, Смердяков, не помня себя, направился к дому и заглянул в распахнутое настежь окно, ожидая увидеть картину учиненного Митей разгрома. В помещении однако никакого беспорядка не обнаружилось, единственной необычной деталью было неподвижное тело хозяина, с раскинутыми в стороны руками и широко раскрытыми мертвыми глазами, обращенными к потолку. Не дыша, Смердяков взялся за дверь, ожидая обнаружить ее запертой, но та подалась. На полу же, подле мертвеца, лежало тяжелое пресс-папье из литого чугуна, со следами крови. Затылок убитого был видимо расколот, но крови на полу было немного. Дрожащий мелкой дрожью Смердяков добрался до тайника с деньгами, почти убежденный в том, что сверток пропал: барин наверняка держал его в руках, когда был застигнут своим убийцей, так, что сверток этот обернулся его смертным приговором. Непостижимым образом обернутый лентой и приготовленный для Грушеньки "гостинчик" оказался на месте. Чувствуя, что рассудок и физические силы готовы его покинуть окончательно, Смердяков вернулся к обдуманному прежде плану. Разорвав обернутую лентою бумагу и бросив ее посреди комнаты, Смердяков схоронил завернутые в запасенную загодя тряпицу деньги в новом тайнике в саду, и сумел сообразить, что из смертоносных предметов один некстати получался лишним. Не думая про обнаружившуюся загадку, готовый свалиться в падучей лакей, обтерев пресс-папье, водворил его на обычное место посередине стола, затем доковылял до угла сада и отбросил медный пест шагов на пятнадцать прочь от по-прежнему недвижного Григория, наконец с последним отчаянным усилием добрался до своей лавки и рухнул в сильнейшем припадке. Нечеловеческий вопль его пробудил Марфу Игнатьевну.


Невыносимо яркая вспышка осветила изнури все уголки его терзаемого эпилепсией мозга и менее чем за секунду несчастный понял со всею окончательностью точного знания: воспользоваться только что спрятанными деньгами он не сможет. Никакого будущего для него не настанет совсем, прожить ему останется теперь только самую малость.


2. аппроксимация действия

... при переходе от статического реконструирования отдельных компонент системы к воспроизведению их вероятных динамических взаимодействий, в качестве избранных сценариев рассматривались как события лишь упомянутые, но не показанные Автором, так и возможные варианты полученные с помощью различных методик, включая экстраполяцию...


IV. СОМНЕНИЯ И ПРИЗНАНИЯ


Смердяков прервал наконец долгое молчание и поднял прищуренные глаза на Катерину Ивановну, протянув чуть не с насмешкой:

– Правду, выходит, передавали, что Аграфена Александровна при свидании вашем будто восторжествовала...

– Какую правду, что вы подразумеваете? – оскорбленно вскинулась та.

– Правду самую доподлинную, – усмехнулся, скопчески поджимая губы, Смердяков: – что Аграфена Александровна обойти себя не позволила и вполне в глазах Митрия Федорыча поставила себя в несомненном первенстве и даже на некоторой высоте-с.

– Да как вы смеете, вы... презренный убогий юродивый! – едва не топнув ногой вскипела Катерина, сверкая глазами.

– Вы браниться, пожалуй, перестали бы – парировал Смердяков, – довольно вам комедь учинять-с; а рассудите-ка лучше сами, с пониманием-с: ведь Аграфена Александровна им сразу поверила, безо всяких сумлений, едва они на меня как на виновника показали. А вот вы явились прямо к означенному убивцу и допрос тут учиняете, и вполне потому явственно видно, что сколько бы Митрий Федорыч ни отпирались бы, на меня наговаривая али на кого другого – все равно им на слово нимало не верите!


Увы, в дьявольском своем лакейском презрении Смердяков оказался совершенно прав. Именно что гордая Катерина Ивановна страстно желала снизойти до погибшего Мити, возродить буйную душу и заодно навеки пленить, укротив безудержную его натуру. Соглашаясь внутренне с Иваном, считавшим Митю извергом и зверем, она боялась осознать, что означала бы Митина невиновность – бежала в смятении от понимания, что доказанная его непричастность к смерти старика выставляла бы ее вполне поверившей в него как преступника.


Смердяков же с самодовольно-доктринерским выражением продолжал, даже не глядя на задохнувшуюся Катерину Ивановну:

– Доносили, будто вы ударились в гнев великий и даже в ярость на Аграфену Александровну, так что Митрий Федорыч про вас и вовсе думать забыли, а братцу своему хотели оказию на вас предоставить... – Катерина, услыхав такое, вспыхнула хуже прежнего, когда мучитель ее мстительно заключил: – Только с Иваном Федорычем у вас и вовсе ничего не сладится, это наперед понятно.

Сжимая кулаки и почти не сознавая себя, гордая женщина почти накинулась на Смердякова, остановившего на ней ненавистный немигающий взгляд:

– Что вы такое... несете, слабоумный подлец!

– Да ведь Иван Федорыч на родителя своего промеж своих братьев был похож всего наиболее. Он уловить бы себя не дал ни в какие сети али ловушки с оковами-с, не в пример Митрию Федорычу, и помыкать собою ни в жисть бы не позволил.


Покинула убогое обиталище Смердякова Катерина Ивановна уже в совершенном смятении. Из кошмарного этого разговора поднималась возможность устрашающая: нахальное и презрительное обращение Смердякова показывало, что в происшествиях роковой ночи мог быть замешан не бедный слабоумный эпилептик, а подлинный злодей, ненавидящий Митю и желавший его гибели. Теперь она восставала против молчаливой убежденности Ивана в виновности Мити, и боялась себе признаться в собственном желании видеть того падшим и сокрушенным...


V. ТРАКТИР "СТОЛИЧНЫЙ ГОРОД". ГОСПОДИН СОЧИНИТЕЛЬ


– А вот многочтимая супруга Модеста Викентьича говорила о Митеньке совсем даже хорошо, шармёром называла.

– Шалопай он и безобразник. Пил, буянил и деньгами сорил, поил все сборище, в Мокром с цыганами и девками форменный вертеп учинял...

– Да-с, широкая натура, гулял наш Митя без меры, хотя держаться все же желал благородно.

– Это только на словах. Вот на этом самом месте я лично был свидетелем, как он унижал и избивал несчастного капитана Снегирева, при его малолетнем сыне. Снегирев, может, и скользкий, жалкий тип, но, господа, все же согласитесь, при мальчике... Тот рыдал и просил, даже умолял.

– Верно. Самый настоящий дикий зверь, какие-то низкие страсти, безудержные... Так издеваться над отцом на глазах у невинного чада.

– Ну не скажите. Я слыхал у Хохлаковой, что мальчишка швырялся камнями в Митиного брата, монастырского послушника, и совсем прокусил ему руку.

– Именно. Еще сказывали, что пырнул ножиком сына покойного Красоткина.

– Позвольте-с. Ведь причина такового вот ожесточения – в чьем проступке?

– Что там проступки... Митя дошел уже до отцеубийства. За это полагаются Сибирь и руднички.

– Вот увидите, Фетюкович не допустит.


Немного поодаль, но внимательно прислушиваясь ко всем разговорам трактирной публики, один из посетителей вносил что-то в записную тетрадь своим бисерным почерком. Благодаря растрепанной жидковатой бороде и простому лицу с морщинами, лучиками расходившимися от светлых глаз, похож он более всего был на мастерового или цехового старшину с какой-нибудь из фабрик за Нарвской заставой – если бы не сосредоточенный, проницательный взгляд, изобличавший ум острый и даже изощренный. Видно было, что обсуждения завтрашнего судебного заседания пробуждали в человеке этом живой интерес. Подошедшие, судя по всему – приехавшие из столицы, обратились к нему с приветствием:

– Ах, вот и вы, господин сочинитель! И вы тоже – в числе любопытствующих, привлеченных этим громким делом?


Названный г-ном сочинителем поклонился в ответ и отвечал негромким глуховатым голосом:

– Присутствую здесь как официальный корреспондент журнала. Разумеется, не пренебрегу и своею миссией хроникера современной русской жизни. Ведь дело это – чрезвычайно для нашей действительности характерное. Вот прочтете... Простите, господа, но не могу припомнить имен ваших, и где мы прежде встречались? Есть у меня такая несчастливая черта, покорнейше прошу простить... Напишу обо всем, и следует войти в подробности, ведь подробности – это главное. Насколько сам характер обвиняемого показателен, тут ведь как в малой капле вод... Карамазовщина – и оды Шиллеровы, и безудерж, и низость неистребимая... широк человек!

– С обвинением, видимо, солидарны?

– Это так, отчасти, но и с братом его, Алешей, также говорил, обсуждали очень многое: страдает сам обвиняемый, самое себя клянет, на натуру собственную восстает: "Подлое сладострастное насекомое, которое только истребить". Кается в проступках своих, мучается и размышляет о Боге. Опишу все и выскажу, что думаю.

– Истории с мочалкой, должно быть, еще не слышали?

– Говорил и с капитаном Снегиревым также. Убеждал простить обидчика своего, по-христиански, ибо как иначе прервать нескончаемый круг, что повторяется от века? Один гад съедает другую гадину, и это по-настоящему страшно: как часть мироздания грехи человеческие и все зло под солнцем обращаются подобно монете, преумножая страдания, ненависть, нищету, притеснения, беспрерывную борьбу и несчастия...

– Если бы вы ознакомились с некоторыми учениями, которые пошли из Индии с незапамятных времен, и в настоящее время широко известны на Востоке – мысль эта, что круговорот страстей и страданий суть неотъемлемая и вечная часть самого мироздания...

– Истина ведь совсем не в этом, а в обретении Спасителя, как Бога христианского, который есть любовь. И я как раз утверждаю, что спасение всего человечества как обретение Христа, придет из России, от православия, от русского Бога. Воистину народ наш, народ-богоносец, на всей Земле есть единственная надежда на обновление и приход нового Христа. Отвергая третье дьяволово искушение, идеи римской церкви, предавшей Христа и отдавшейся Антихристу, народ русский воплотится в тело Божье.

– Но Бога-создателя тварей, породившего мир, всю вселенную, где бушуют страсти и множатся страдания, в котором неправедные торжествуют за счет мучений невинных, стало быть, не принимаете?

– Такое мироздание не может стоить слезинки хотя бы одного только замученного ребенка, потому что страдания его остаются неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. И искупление настанет в любви, поэтому я верую в православие, верую, что новое пришествие Христово совершится в России! А в Бога... тоже уверую.

– Помилуйте, ведь это похоже на болезненные фантазии. Даже в извечной мечте о наступлении Золотого Века, помните? было сказано, что не изгладятся поначалу последствия древних грехов и злодейств, так сказать, tamen suberunt priscae vestigia malis...

– Это взгляд языческий: люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастья и радости в одном только здешнем мире. Такой взгляд не принимает откровения избавительного Слова, погибшего на кресте ради спасения человечества.

– С таким спасителем, сулящим прощение, как вы мыслите... получается, что если есть такой Бог, то все дозволено.


3. квази-объективация модели

... на последующих этапах модель трансформируется с тем, чтобы представления и интерпретации описываемых процессов по возможности могли быть выражены с квази-объективной точки зрения. При этом субъективные воззрения Автора не игнорируются, а учитываются в качестве поправок так, что в фазовом пространстве вклад Автора оказывался "вычтен" из представленной им картины событий. В идеале, полученную модель можно рассматривать не как обладающую полной "объективностью" в смысле освобождения от оценок автора и его личной точки зрения, обусловленной присущими ему взглядами, осознанной позицией и особенностями восприятия, а скорее как "скорректированную" с учетом его индивидуального видения описываемых процессов.

В отношении рассматриваемого произведения мы были вынуждены принять во внимание то, что целый ряд деталей и атрибутов модели был признан не имеющими однозначного решения с точки зрения канонических методик, включая:

* Утверждение Алеши в разговоре с Иваном (Книга 11, Глава V. Не ты, не ты!), что убийца Ивану известен, и одновременное уклонение его от признания Смердякова убийцей

* Мотивы самого Смердякова (Книга 11, Глава VIII. Третье, и последнее, свидание со Смердяковым) побудившие его к признанию в убийстве и отказу от украденных денег

...


VI. РУКА ИСТРЕБЛЯЮЩАЯ


После третьего и последнего разговора со Смердяковым Иван выбрался в темную улицу шатаясь, с внутренним надломом после немыслимого рассказа, услышанного от Смердякова. Получалось, что Катерина была права, "зверь и изверг", его брат Дмитрий оказывался невиновен...


Проследив за его медленно удаляющейся фигурой, в холодные сени домишки Марьи Кондратьевны тихо вошли Грушенька и Ракитин. Аграфену Александровну никак не оставляла мысль добиться от Смердякова какого-то признания, вынудить подкупом, угрозами или силой согласиться дать в суде показания, если бы не оправдывающие Митю, то хотя бы способные сколько-нибудь смягчить его участь.


Смердяков нежданных посетителей не убоялся. Как оба ни настаивали, пробуя подступиться и так, и эдак, сбить Смердякова с его точки оказалось невозможным. Ракитин брал его за грудки, ветхий халат Смердякова едва не расползся по швам, хватал за горло, пугая, разве только не бил. Измученный больной Смердяков сипел уже временами еле слышно, но оставался тверд:

– Можете рассудить сами-с: не было у меня никакого резону барина убивать, и быть не могло. Коли я даже явился бы на Москву с украденными средствами-с, и там, к примеру сказать, открыл бы кафе на Кузнецком, как мечталось – про то прознав, сразу бы явилось начальство: откуда, дескать, деньги? Нет, если бы я эту покражу учинил – то пришлось бы тогда из России уезжать, да как? Ни пачпорта у меня не имеется, да и языкам я нимало не обучен...


Именно эти мысли точили Смердякова изнутри все время прошедшее после убийства в августе, усугубляя его болезнь. То, что стало ему внезапно и окончательно ясно в припадке падучей в вечер убийства, вставало в мыслях подобно приговору, отменить или обойти который не было никакой возможности. Измучившись пониманием и отчаявшись, Смердяков наконец передал деньги потрясенному Ивану Федоровичу, накануне завтрашнего судебного заседания, в котором они оба ожидались как свидетели. Совсем лишившись сил, он теперь уперся неподвижным взглядом в вышедшую из себя Грушеньку:

– Знать я ничего не знаю, понапрасну вы тут.

– Врешь! Тебя Бог накажет, иуда!

– Соизволит Бог и сокрушит меня, да прострет руку свою и истребит меня! А вы отступитесь, да не будет несправедливости. Прошу, возвратитесь же, ибо прав я. И то же самое объяснял и барышне, Катерине Ивановне, когда они ранее выспрашивали-с.

Услыхав такое, Грушенька вздрогнула как ужаленная:

– Так змея эта, Катька, что тут делала, чего вы тут замыслили?

Раздраженный Ракитин снова схватил Смердякова за горло, и сдавил, злобно прорычав:

– Говори, пес ты смердящий!

В ответ вырвался только слабый хрип.

– Убивец подлый... – озлилась Аграфена Александровна, готовая вцепиться во внезапно вскинувшиеся и тут же бессильно упавшие тощие руки лакея. По телу того пробежала судорога, затем Смердяков вдруг обмяк.

– Отвечай, мерзавец! – сердился Ракитин, потрясая тщедушное тело за шею, затем разжал руки, так что Смердяков свалился на лавку и остался недвижен.

Оторопев, Грушенька и Ракитин смотрели на тело, поникшее подобно жалкой несуразной кукле...


– Не дышит!.. – Ракитин еще раз тряхнул бездыханное тело за острое плечо. Голова того свалилась на впалую грудь, из-под век закатившихся глаз виднелись только белки, меж тонких посиневших губ показался язык, – Да он умер, собака!

– Ракитин, что ты наделал?

– Я не хотел... что ж теперь делать? Сейчас Марья заглянет, как отопремся-то?

– Пусть так словно он сам удавился!

– Да, быдто собой, мерзавец, покончил... Но на чем? А вот, его пояс!

– Вяжи петлю... Вот сюда на стене, на гвоздочек, пускай тут и висит подлец. Только бы Марья... скорее, Ракитин!

– Записку бы надо, для отводу... Перо и бумагу у него где?..

– Да здесь! Давай, пиши: дескать, сам... чтобы никого не винить.

– Как он там говорил?.. Свету мало.. "Истребляю свою жизнь.. своею собственною рукой..."

– Ну, готово? Ложь сюда, и уходить надо, Ракитин! Ну, прости господи...


VII. ОТМЩЕНИЕ


Показав Алеше "маленький фокусик" с топтанием переданных Катериной Ивановной сторублевых билетов, бедный штабс-капитан никак не мог отделаться от брошенного им самим в широко раскрытые Алешины глаза выкрика: "мочалка чести своей не продает-с!". Долгие часы слова эти повторялись в его несчастной голове. Бросая деньги оземь и гордо выкрикивая свою отповедь, Снегирев был словно пьян, в голове шумело, к лицу прилила жаркая кровь. Спустя время осознание произошедшего и мысли об Илюше вернулись и сдавили грудь тяжелыми тисками. Как у похмельного, в голове не унимался ропот, напоминающий обо всех несчастьях, перед взором вставало горестное, как бы смятое жестокими ударами худенькое лицо Илюши. "Папочка, милый папочка, как он тебя унизил!" опять звучали в голове капитана жалобные рыдания сына. Не был Снегирев в силах вернуться в избу в Озерной улице, снова быть с безумной "маменькой", слушать полные язвительных укоров слова дочери Варвары, а тем паче – видеть осунувшееся личико Илюши. Раздумья о деньгах были нестерпимы. Как бежать позора не имея не только средств, но и никаких мыслимых путей к их добыванию? Алеша был прав, советуя на время забрать Илюшу из училища, но куда может податься все несчастное семейство без малейших денег? Охватив голову руками, капитан представлял и домочадцев своих, гибнущих в своей праведности, и нечестивого, живущего долго в своем беззаконии. Неотвязной в сознании была мысль об обрушившихся бедствиях и, главное, об унижении, которое он претерпел от буйного Дмитрия Карамазова: "родил я сына, и нет ничего в руках у меня" повторял он. Выхода не было.


С невыразимой тяжестью на душе Снегирев порешил обратиться к Федору Павловичу, былому своему работодателю. Карамазову-старшему, лелеявшему надежды заполучить Грушеньку, размышлял Снегирев, стало бы не совсем сподручно продолжать все свои операции единственно чрез нее – так Аграфена Александровна, пожалуй, прибрала бы весь капиталец, и наличный, и недвижимый, в свои ловкие белые ручки даже скорее, нежели осчастливленный ею старик успел бы освоиться со всеми снизошедшими на него благодатями. Значит, тому следовало продолжать выколачивать деньгу, как и прежде; перекладывать же все дела единственно на постоянного своего фактора, старого жида Бермана и подобных ему, Федор Павлович был, как известно, не склонен. В этом-то и заключалась призрачная надежда, с коей капитан направился к дому Карамазова на следующий вечер, уже затемно.


Щеколда на калитке опущена не была, да и сама калитка оказалась приоткрытой. Огибая дом, штабс-капитан услыхал сперва приглушенные возгласы, смысл которых остался для него неясен, и спустя секунду, шагнув к внезапно распахнувшемуся входу в дом, увидел уставленные на него в упор широко раскрытые безумные глаза самого хозяина, стоявшего в дверях. Одновременно с этим кто-то стремглав кинулся в противоположную от широко раскрытого окна сторону, прямиком в безмолвный темный сад. Отворивший дверь Федор Павлович непонятно оскалился, с усилием глотнул, и сипло выговорил: "Где она?..", затем повернулся в ту же сторону, куда смотрел ничего не понимающий Снегирев. Там между кустов и деревьев мелькали уже, казалось, два человека. За глухо раздавшимся ударом в доски забора где-то рядом с баней, черневшей силуэтом на фоне усыпанного звездами неба – убегавший закинул ногу, намереваясь перемахнуть в проулок, раздался крик преследователя, успевшего ухватить беглеца за другую ногу. Крик оборвался, и прежде убегавший человек соскочил обратно в сад. Штабс-капитан, по-прежнему ничего не понимая, задержался было напротив двери, когда старик, видимо сообразив, кого преследовал Григорий, сделал движение словно намереваясь вытолкнуть Снегирева прочь, внезапно потянул за рукав, увлек в дом, захлопнул дверь и быстро заложил засов.


– Это Митька... Григория убил! – пролепетал старик. Лицо его было белым как видневшаяся из-под полосатого халата дорогая рубашка, черты исказились. Маленькие глазки растерянно метались от окна к угрюмо сутулившейся фигуре штабс-капитана. При упоминании Мити Снегирева буквально скрючило. Кадык Федора Павловича прыгнул раз или другой, он содрогнулся и мнительно прислушался к долетающим из сада звукам. Снова что-то ударило в скрипнувший забор, и из-за него донесся звук шагов убегающего вдоль проулка Мити, оставившего поверженного Григория в темном саду.

– На меня покушался... изверг... – выдохнул Федор Павлович, переводя дух и постепенно багровея. Заключив о своем избавлении от опасности, он видимо возвращался к былой решимости "придавить Митьку как таракана", и неожиданно накинулся на безмолвного штабс-капитана; – Ты подлец, чего здесь?

Переведя пресекшееся дыхание, старик сварливо обрушился на поникшего головой Снегирева, обретая тон наглой уверенности.

– Нищий мерзавец, шаромыжник, пыль дрянная, убирайся отселева!

Смиренно потупивший взор несчастный капитан издал невнятный звук, но голос его прервался. Перед мысленным взором его снова предстало исказившееся от плача лицо Илюши: "папочка, как он тебя унизил..."

Федор Павлович решительно одернул пояс своего халата с богатыми кистями и глумливо каркнул:

– Ты у меня вот тут! – сунув тому в лицо свой костлявый старческий кулак, он отвернулся и обратился к безмолвной черноте, снова оглядывая сад прежде чем затворить окно.

"Мне отмщение, и аз воздам!" – прогремело в голове Снегирева.

Пальцы его сомкнулись на стоявшем посередине стола чугунном пресс-папье.


С остановившимся взглядом, на негнущихся ногах, штабс-капитан вышел в темноту. Медленно и тихонько притворил дверь, после чего сильно на нее зачем-то нажал, привалившись, словно желая, чтобы она более не открылась вовеки. В мыслях его пронеслось: "Христос меня простит."


01.2026