# Как проиграть в войне времен

Amal El-Mohtar, Max Gladstone

<p>"This Is How You Lose the Time War"<p>Amal El-Mohtar and Max Gladstone <p>Saga Press, 2019.<p>2019 Nebula Award for Best Novella
2020 Locus Award for Best Novella
2020 Hugo Award for Best Novella
2020 Ignyte Award for Best Novella
<p> <p>

El-Mohtar Amal, Gladstone Max

Как проиграть в войне времен

Перевод: © Михаил Болдырев

Origin: http://samlib.ru/b/boldyrew_m/this-is-how-you-lose-the-time-war.shtml

Создан: 12/08/2025, изменен: 30/08/2025, 239k

Повесть: Фантастика, Переводы

Series: @Как проиграть войну во времени

"This Is How You Lose the Time War"

Amal El-Mohtar and Max Gladstone

Saga Press, 2019.

• 2019 Nebula Award for Best Novella

• 2020 Locus Award for Best Novella

• 2020 Hugo Award for Best Novella

• 2020 Ignyte Award for Best Novella

____________________________________________________________

Тебе.

PS. Да, тебе.


Красная одерживает победу, она одна.

Кровь гладко блестит на ее волосах. В последней ночи этого умирающего мира выдох ее становится паром.

Славно вышло, думает она, но эта мысль, оформившись, оборачивается горечью. Вышло чисто, по крайней мере. Взберись по нитям времени в прошлое и удостоверься, что в этой битве не выжил никто, кто мог бы нарушить одно из возможных будущих, что готовило ее Агентство – это будущие, в которых правит Агентство, в которых сама Красная будет возможна. Здесь она затем, чтобы собрать пряди истории в узел и прижечь его так, чтобы он схватился.

Она держит труп, который был человеком, руки ее обернуты его внутренностями, пальцы сжимают хребет из сплава. Отпускает, и экзоскелет гремит о камни. Незрелая технология. Древняя. От бронзы до обедненного урана. У него не было и шанса. В этом суть Красной.

По завершению задания настает великая финальная тишина. Ее оружие и доспехи складываются внутрь нее, подобно розам на закате. Когда лепестки псевдо-кожи выравниваются и поправляются, запрограммированная материя одежды сшивается нацело, Красная снова выглядит похоже на женщину.

Она шагает по полю боя, всматриваясь, удостоверяясь.

Она победила, да: победила. Она уверена, что победила. Разве не так?

Обе армии повержены замертво. Сокрушены две великие империи, каждая оказалась рифом для корабля другой. Для этого она здесь. Из их праха поднимутся другие, которые лучше подойдут целям ее Агентства. И все же...

На этом поле был кто-то иной – не убожество, подобное прикованным ко времени трупам, нагроможденным вдоль ее пути, а настоящее действующее лицо. Некто с противоположной стороны.

Немногие из коллег Красной могли бы ощутить это враждебное присутствие. Красная может только потому, что она сдержанна, одинока, аккуратна. Она готовилась к этому столкновению. В уме она моделировала его взад и вперед. Корабли оказались не там, где должны были находиться, спасательные капсулы не были запущены против ожиданий, определенные залпы сделаны тридцатью секундами позже намеченного – и она заметила.

Дважды – могло быть случайностью. Трижды – действия неприятеля.

Но как? Красная сделала все, зачем сюда явилась, она убеждена. Хотя... войны полнятся причинами и следствиями, расчетами и странными совпадениями. Тем более войны во времени. Одна сохраненная жизнь может оказаться для противника более ценной, чем вся кровь, павшая на руки Красной за сегодня. Уцелеет, а потом станет царицей или ученой, или, еще хуже, поэтессой. Или ее потомок. Или же некий нарушитель, с которым она поменяется куртками в каком-нибудь отдаленном космопорте. И тогда вся эта кровь напрасно. Чем больше практики тем убивать, с точки зрения техники, все легче. Но быть убийцей для Красной проще не становится. Ее коллеги – агенты этого не чувствуют либо скрывают лучше. Не то что бы те, кто играет на стороне Сада, могли оказаться с Красной лицом к лицу в одном месте и в одно с нею время. Действовать в тени, но работать наверняка более отвечает их стилю. Но есть одна, которая могла бы. Красная знает о ней, хотя они никогда не встречались. У каждого игрока есть свой почерк. Она распознает манеру дерзости и риска.

Красная может ошибаться. Но редко.

Ее враг многое бы дал за волшебный фокус: обратить на свои цели весь немалый труд, вложенный Красной в эти убийства. Но подозревать недостаточно. Красная должна найти доказательства.

И вот она бредет по погребальному полю победы и высматривает семена своего поражения.

Дрожь проходит сквозь почву – землей ее не назовешь. Планета умирает. Верещание сверчков. Сверчки пока остаются среди рухнувших кораблей и разбитых тел на распадающейся равнине. Серебряный мох пожирает сталь, и лиловые цветы удушают мертвые орудия. Просуществуй планета дольше – и на ростках, что поднимаются сквозь рты мертвецов, могли бы появиться ягоды.

Но этого не суждено, и их не будет.

На пространстве, выжженном взрывом, обнаруживается письмо.

Оно здесь не к месту. Здесь должны быть груды тел среди остовов кораблей, что бороздили звезды. Здесь должны быть смерть и грязь, и кровь успешно завершенной операции. Здесь должны быть луны, распадающиеся в небесах, охваченные пламенем корабли на орбите.

Здесь не должно быть листа бумаги кремового цвета, чистого за исключением единственной строки размашистой рукой: Перед прочтением сжечь.

Красной нравится ощущать. Это ее фетиш. Сейчас она ощущает страх. И нетерпение.

Она была права.

Среди теней она высматривает охотника, ищет жертву. Прислушивается к инфразвуку, к ультразвуку. Жаждет контакта, новой, более достойной битвы, но она тут одна с трупами и обломками, с оставленным письмом врага.

Это ловушка, конечно.

Ростки вьются сквозь глазницы, извиваются через разбитые иллюминаторы. Ржавчина сыпет подобно снегу. Металл стонет, ломается и рассыпается.

Это ловушка. Прибегнуть к яду было бы грубо, его она не улавливает. Может быть, в сообщении ноовирус – нарушить ее мысли, внедрить триггер или просто пометить Красную, заронив сомнения на ее счет в глазах Коменданта. Может, если она прочтет, то будет заснята, раскрыта, шантажирована для вербовки в двойные агенты. Враг коварен. Даже если это лишь начальный гамбит долгой игры, читая его, Красная может навлечь ярость Коменданта. В случае обнаружения рискует показаться предателем, как бы лояльна она ни оставалась.

Уйти было бы умно и осторожно. Но письмо – это брошенный вызов, и Красная должна узнать.

Она находит зажигалку в кармане мертвого солдата. Пламя занимается в глубине ее глаз. Искры взлетают, пепел осыпается, и на бумаге формируются буквы того же размашистого почерка.

Рот Красной кривится в усмешку, в маску, в оскал охотницы.

Письмо обжигает ее пальцы, когда возникает подпись. Она дает пеплу осыпаться.

Затем Красная уходит, задание одновременно и провалено и выполнено – спускается вдоль нитей времени к дому, к прядям будущего, которое ее Агентство формирует и охраняет. От нее не остается ни следа, кроме золы, развалин и миллионов мертвецов.

Планета ожидает своего конца. Ростки живы, да: и сверчки, однако смотреть на них не осталось никому, только черепам мертвецов.

Грозят дождевые тучи. Расцветает молния и поле боя становится черно-белым. Раскат грома. Вечером, если планета доживет, пойдет дождь – отполировать стекло, которое было землей.

Зола от письма гаснет.

Тень разбитого штурмового корабля шевелится. Пустая, она наполняется.

Преследовательница, охотница возникает из теней и влечет за собою другие тени.

Безмолвно охотница обозревает останки. Без скорби, это может видеть всякий. Она ступает среди обломков, через тела, профессионально идет как по сжимающейся спирали, с искусством долгой практики гарантируя, что среди бесшумных путей, пройденных ею к этому месту, за нею не последовал никто.

Земля трясется и рассыпается.

Она находит то, что было письмом. Становясь на колени, ворошит пепел. Взлетает искра, и она ловит ее рукой.

Вынимает тонкую белую пластину из сумки на боку и помещает снизу пепла, нанося его на белое. Снимает перчатку и рассекает свой палец. Радужная кровь вскипает и проливается, брызгая в серое.

Она замешивает на своей крови тесто из праха, разминает, раскатывает плоско. Все вокруг начинает распадаться. Линейные корабли становятся курганами мха. Грозные орудия ломаются.

Сияют огни, раздаются странные звуки. Она сминает время.

Вдоль середины мира бежит трещина.

Пепел становится листом бумаги с сапфировыми чернилами, завивающимися в фигуры почерка.

Это письмо предназначалось одному прочтению, перед уничтожением.

В последние мгновения мира, разваливающегося на куски, она читает его снова.

"Мои дела, цари, узрите и отчайтесь!"

Маленькая шутка. Надеюсь, я учла все переменные при расчете иронии. Хотя, полагаю: если ты незнакома с произведениями начала девятнадцатого века (прядь 6) которые вошли в слишком многие сборники, то шутка получается надо мной.

Я надеялась, что ты придешь.

Тебе интересно: что это? но думаю, не: кто это? Знаешь – равно как и я знаю с тех пор, как наши глаза встретились во время той заварухи на Аброгасте-882 – у нас остается одно незавершенное дело.

Тут должна признаться, что стала слишком благодушной. Война становится даже скучной; штурм и натиск вашего Агентства вверх и вниз нитей времени, терпеливая работа нашего Сада, подсаживающего и подрезающего ростки прядей, внедряющихся во временную тесьму. Ваша неудержимая сила против нашего неодолимого препятствия; не игра в Го, а крестики-нолики: результат определен с первого движения, что итеративно повторяется до кризиса развилки неустойчивой хаотической неопределенности будущего, которое мы хотим обеспечить за счет друг друга.

И тогда явилась ты.

Мои пределы риска пропали. То, что раньше получалось само, приходится делать с полной отдачей. Быстроту действий вашей стороны ты дополнила глубиной, выносливой основательностью, и я обнаружила, что снова должна выкладываться. Военным усилиям, направленным на Изменение к вашему будущему, ты сообщила свежую энергию, а тем самым и мне.

Изволь повсеместно принять мою благодарность.

Должна сказать, что мне доставляет великое удовольствие думать, как ты читаешь эти слова в языках и завихрениях пламени, твои глаза не могут вернуться к прочитанному, не могут удерживать буквы на странице; вместо этого ты должна усваивать их, принимать их в свою память. Чтобы вспомнить их, тебе потребуется обращаться к моему присутствию в твоих мыслях, оно вплетется среди них, как солнечный свет в воде. Чтобы доложить мои слова своим вышестоящим тебе придется признать, что проникли уже и в тебя: еще одна жертва этого поистине несчастного дня.

Вот так мы победим.

Хвастать не вполне в моих намерениях. Хочу, чтобы ты знала, что я ценю твою тактику. Благодаря элегантности твоей работы эта война кажется меньшей тратой ресурсов. О ресурсах: гидравлика в начальных стадиях сферического обходного маневра была поистине превосходной. Надеюсь, тебя утешит знание, что они будут основательно переварены нашими измельчителями, так что в следующей нашей победе над вами будет и твой небольшой вклад.

Удачи на следующий раз.

С нежностью,

Синяя.


Стеклянная банка воды закипает в приборе ЯМР. Вопреки поговоркам, Синяя следит за ней.

Когда Синяя одерживает победу – а это происходит всегда – она берется за следующее дело. Она наслаждается своими победами в ретроспективе между заданиями, вспоминая их при перемещениях (выше по нитям времени в устойчивое прошлое или вниз, в трепещущее будущее) так же, как вспоминают любимые строки поэзии. Она разглаживает или запутывает пряди в тесьме времени с деликатностью или с жестокостью, как от нее требуется, и уходит.

Она не задерживается и не остается, поскольку не в ее привычках терпеть неудачу.

Прибор ЯМР находится в примечательно опустевшем госпитале двадцать первого века – эвакуация, замечает Синяя – хотя он никогда не был на виду, в зеленом сердце леса на пересечении границ.

Больнице следовало быть переполненной. Работа Синей была деликатной: инфекция – заинтересовать одну исследовательницу новым штаммом бактерии, заложить фундамент, повернуть ее мир либо в направлении, либо прочь от биологической войны – в зависимости от того, как противоположная сторона ответит на ход, который сделал Сад. Но возможность пропала, лазейка закрылась, и Синей осталось только обнаружить банку с пометкой ПРОЧЕСТЬ КИПЯЧЕНИЕМ.

И вот она задерживается у прибора ЯМР за размышлениями над симметричными следами, отражающими случайную натуру воды – магнитные силовые линии, настроенные как очки для чтения на термодинамическом лице вселенной, отмечающие, как расцветает и лопается каждая частица перед превращением. Когда прибор переводит последние единицы тепла воды в числа, она берет распечатку в правую руку и берет полученные значения как ключ к коду: символы на листе в левой руке.

Читает, и глаза ее расширяются. Читает, и находить данные на листе в правой руке, сжатой в кулак, становится все труднее. Но она все-таки смеется, звук катится эхом по пустым залам госпиталя. Она не привыкла чтобы ее работу нарушали. В этом есть что-то будоражащее, даже в то время, что она размышляет как сдвинуть фазу этой неудачи, превратить ее в возможность успеха.

Синяя кромсает лист с данными и кодом, затем берется за ломик.

По ее следам Охотница заходит в разгромленное госпитальное помещение, находит прибор ЯМР, проникает в него. Банка воды остыла. Она опрокидывает едва теплую воду себе в горло.

Моя столь коварная Синяя,

Как начинают подобную вещь? Много времени с тех пор, как я начинала новый разговор. Мы не такие изолированные, как вы, не настолько заперты внутри собственных голов. Мы мыслим во всеуслышание. Наши понятия сообщаются, исправляют, дополняют, формируют друг друга. И поэтому мы побеждаем.

Даже во время учебы все курсанты узнавали друг с друга так же, как узнают свои мечты детства. Я встречала товарищей, с которыми, казалось бы, никогда не встречалась прежде, только чтобы обнаружить, что пути наши уже пресекались где-то в закоулках сети еще до того, как мы узнавали кто мы такие.

Так вот: нет у меня мастерства вести переписку. Но я пересмотрела достаточно книг и прошла достаточно примеров, чтобы сочинить написание.

Большинство писем начинается с прямого обращения к читателю. Это я уже сделала, так что дальше идет о совместном деле: мне жаль, что тебе не удалось повстречать почтенную исследовательницу. А она важна. Более того, важны будут дети ее сестры, если она навещает их сегодня и они обсуждают структуру птичьего пения – что она уже сделала, прежде чем ты расшифровала это сообщение. Мои хитрые методы избавления ее из твоих когтей? Неполадки в двигателе, хороший весенний день, еще подозрительно дешевая и хорошая программная система, купленная ее госпиталем два года назад, позволяющая работать из дома. Таким образом мы вплетаем Прядь 6 в Прядь 9, и наше славное будущее кристально сияет – настолько ярко, что, как выражаются пророки, хоть подавай темные очки.

Припоминая наше последнее столкновение, я подумала, что лучше всего будет если ты не попутаешь здешних обитателей ради своих целей, отсюда угроза о минировании. Грубо, но эффективно.

Ценю твою искусность. Не каждая битва решающая, не каждое оружие должно быть лютым. Даже мы, сражаясь в войнах во времени, забываем о ценности таких деталей, как слово в нужный момент, шум в нужном двигателе, гвоздь в нужной подкове... Так просто сокрушить планету, что можешь упустить важность шепота, обращенного к снежному сугробу.

Обратиться к читателю: есть. Обсудить совместное дело: есть, почти.

Представляю, как ты смеешься над этим посланием: не можешь поверить. Я видела тебя смеющейся, кажется, в рядах Вечно Победоносной Армии, когда те, кого ты одурачила, сожгли Летний Дворец, а я спасала, что могла, из чудесной императорской коллекции заводных механизмов. Со свирепой презрительностью ты шла сквозь залы, охотясь на вражеского агента, не зная, что это была я.

Так что представляю сверкание огня на твоих зубах. Думаешь, что проникла внутрь меня, внедряя мне в мозг семена или споры – какая там растительная метафора подойдет твоему воображению. Но вот я расплачиваюсь за твое письмо своим собственным. Теперь у нас переписка. Которая, если будет обнаружена твоими вышестоящими, приведет к ряду вопросов: предполагаю, ты найдешь их неудобными. Кто кого тут заразил? В нашем времени мы тоже знаем про Тройскую лошадь. Будешь отвечать мне, подтверждая соучастие и продолжая создавать самоубийственные документальные доказательства только ради последнего слова? Или прекратишь, оставляя мое сообщение крутиться у тебя внутри, строить четкую фракталь?

Подумавши – лучше бы второе.

Наконец: заключение.

Это было забавно.

Мое почтение двум ногам без тела в пустыне,

Красная


Красная пробирается сквозь лабиринт из костей.

Бродят здесь и другие паломники в ризах шафрановой желтизны или в бурой домашней пряже. Сандалии шаркают по камням, в вышине по углам пещеры свистит сильный ветер. Спроси паломников откуда взялся этот лабиринт, и ответы будут так же различны, как их грехи. Дело рук великанов, скажет один, со времен прежде чем боги поразили великанов и предоставили Землю своей судьбе в руках смертных. (Да, это Земля – задолго до оледенения и мамонтов, задолго до времен, которые ученые многими столетиями ниже по нитям времени полагали способными породить паломников, или лабиринты: Земля.) Самый первый змей создал лабиринт, говорит другой, когда зарывался среди камней, чтобы скрыться от приговора Солнца. Получилось от эрозии, говорит третий, и от великого неодушевленного движения тектонических плит, работа сил слишком громадных, чтобы мы, тараканы, представили, слишком медлительных чтобы мы, недолговечные мухи, заметили.

Они следуют вдоль мертвецов, под светильниками из лопаточных костей, оконные переплеты из ребер. Узорные украшения из пястных костей.

Красная вопросов паломникам не задает. У нее есть задание. Она действует осторожно. Противодействия не ожидается, настолько высоко на нитях времени она совершает это небольшое вмешательство. В сердце лабиринта есть пещера, и вскоре в нее ворвется сильный порыв ветра. Если этот ветер заставит звучать правильно подобранные кости, то один из паломников услышит в завывании знамение, которое побудит его отказаться от мирского стяжания. Он построит приют отшельника на склоне далекой горы, этот приют двумястами годами позже даст кров женщине спасающейся от шторма, и так далее. Толкни камень под гору, и через три века получишь лавину. Не особенно блестящее задание, мало сложностей – если следовать плану. Никаких сбивающих с пути мелочей.

Прочла ли вообще противница, Синяя, ее письмо? Красной понравилась его сочинять – вкус победы сладок, но еще слаще торжествовать и дразнить. Вызывать ответный удар. Во всех последующих операциях она была осмотрительна, осторожна вдвойне, ожидая отплаты, либо кары Коменданта, если та узнает о небольшом нарушении дисциплины. Красная имела свои оправдания наготове: после проступка она стала еще лучшим агентом, более тщательным.

Но ответа не пришло.

Возможно, она ошиблась. Возможно, в конце концов врагу было все равно.

Паломники, следуя провожатым, идут тропой мудрости. Красная оставляет их, и в темноте следует узкими извилистыми проходами.

Темнота ей не мешает. Ее зрение работает не так, как обычные глаза. Она тянет в себя воздух, и анализ запахов посылает сигналы в мозг, обозначая путь. В определенной нише она извлекает из сумки небольшую трубку, бросающую красный свет на лежащие вокруг скелеты. С первого раза не находит ничего. Во второй, свет отбрасывает пульсирующий блик на одну бедренную кость и на одну челюсть.

Довольная, она забирает челюсть и кость в мешок, затем выключает свет и начинает спускаться ниже.

Представьте ее, невидимую в глубине ночи. Представьте ее шаги, один за другим, всегда без устали, всегда ступающие наверняка по гравию и пыли пещеры. Представьте точность движения головы на мощной шее, повороты вправо и влево по идеально точной дуге. Уловите (едва слышное) ворчание гироскопов в ее нутре, шорох линз под камуфляжем хрусталиков этих ясных черных глаз.

Она движется настолько быстро, насколько позволяют параметры операции.

Снова красные блики. Больше костей добавляется к тем, что у нее в мешке. Смотреть на часы необходимости нет. Таймер в углу поля зрения ведет обратный отсчет.

Когда она решает, что подобрала все нужные кости, начинает спускаться.

Тут, намного ниже тропы мудрости, хозяевам этого мрачного места не хватило мертвецов. Пустые ниши ожидают новых – возможно, и Красную тоже.

Потом заканчиваются и ниши.

Вскоре за этим, на нее набрасывается стража: безглазые гиганты, выращенные острозубыми хозяйками этой горы. Когти гигантов желтые, широкие, с трещинами, дыхание их против ожиданий не такое жуткое.

Красная прорубается сквозь них быстро и тихо. У нее нет времени на менее жестокие методы.

Она добирается до пещеры, когда перестает слышать их стоны.

По изменившемуся эху своих шагов она знает, что нашла нужное место. Опустившись на колени и протянув руку вперед, нащупывает оставшиеся десять сантиметров карниза, за которым бездна. Сильные порывы холодного ветра: дыхание самой Земли, или некоего огромного чудовища далеко снизу. Стучат подвески из костей, монахини соорудили их здесь в напоминание о бренности плоти. Кости звучат и поворачиваются, подвешенные в темноте на бечеве из сухожилий.

Красная ощупью вдоль карниза добирается до одного из окаменевших стволов огромных деревьев, на которых держатся подвески. Карабкается вдоль ствола, пока не достигает костяка какой-то древней монахини, подвешенного здесь одной из ее преемниц.

Обратный отсчет в уголке глаза: предупреждение о том, как мало осталось времени.

Она обрезает старые кости острыми алмазами своих ногтей и достает замену из сумки. Связывает вместе бечевой, соединяя череп и берцовую, челюсть и грудную, позвонки копчика и мечевидный отросток.

Таймер убывает. Семь. Шесть.

Она вяжет узлы быстро, наощупь. Ее ноги сигнализируют о боли в местах, которыми она охватывает древний ствол над невообразимым обрывом.

Три. Два.

Она дает костям повиснуть над пропастью.

Ноль.

Поток ветра разрывает землю, ревет в темноте. Красная сжимает окаменевший ствол крепче чем любовника. Ветер усиливается, воет, швыряет кости. Новая нота заглушает громыхание мощей, вызванная пещерным ветром свистящим через точно подобранные промежутки в костях подвешенных Красной. Нота растет, меняется, и растекается в голос.

Красная слушает, зубы оскалены в выражении, которому она, если бы видела в зеркале, не смогла бы дать названия. Есть в нем и благоговение, да, и ярость. Что же еще?

Она осматривает темную пещеру. Не обнаруживает ни источников тепла, ни движения, ни радарной отметки, электромагнитного излучения или остаточных паров – конечно нет. Она ощущает себя великолепно уязвимой. Готовой к выстрелу или моменту истины.

Слишком скоро ветер слабеет, а с ним и голос.

В тишине Красная разражается проклятиями. Припоминая историческую эпоху, она обращается к местным божествам плодородия, обозначает изобретательные методы их совокупления. Израсходовав весь арсенал ругательств рычит, без слов, и плюет в пропасть.

После чего, как предсказано, смеется. План сорван, горько, но все-таки есть в этом и юмор.

Перед уходом Красная отрезает только что подвешенные кости. Паломника, на которого хотела воздействовать Красная, уже нет, и приют отшельника построен не будет. Теперь Красной придется в меру сил исправлять весь беспорядок.

Брошенные кости падают и падают, крутясь и крутясь.

Но ничего. Охотница ловит их прежде чем они достигают дна.

Дорогая Красная, до зубов и когтей.

Ты была права, я смеялась. Твое письмо было очень кстати. Сказало мне очень о многом. Ты представляла огонь сверкающий на моих зубах; зная твое тонкое внимание к деталям, я думаю, что добавлю немного дьявольщины.

Возможно, надо было начать с извинения. Это не то, боюсь, знамение, которого ты ожидала; пока ты прислушиваешься к моим словам, можешь присмотреться и к тому, на чьих костях выточено это послание. Он мог быть стать тем самым бедным паломником! Зачем оставлять самоубийственное документальное доказательство, когда можно развлечься сеансом резьбы по кости, уничтожая твое орудие, и давая шанс ветру поиграть на инструменте?

Не волнуйся, сперва он прожил славную жизнь. Не ту жизнь, что ты готовила для него, возможно – несчастную, но полезную для потомков, давая приют беззащитным, пробивая перфокарты будущего, по отверстию за жизнь. Вместо постройки приюта он влюбился! Создал великолепную музыку со своим другом, много путешествовал, заставил прослезиться императора, растопил жестокое сердце, побудил историю перескочить с одной дорожки на другую. Прядь 22 пересекает Прядь 56, если не ошибаюсь, и кое-где ниже по нитям созревает плод яркий настолько, чтобы его отведать.

Мне лестно видеть тебя настолько внимательной. Будь уверена, я смотрела, долго и пристально, как ты собираешь мой небольшой художественный проект. Останешься неподвижной, или резко обернешься – когда узнаешь, что я слежу за тобой? Увидишь ли меня? Если нет, то представь, как я машу; я слишком далеко, чтобы ты видела мой рот.

Это шутка. Когда ветер станет как нужно – меня и след простынет. Но я заставила тебя посмотреть, верно?

Я представляю, как ты тоже смеешься.

Жду твоего ответа,

Синяя.


Синяя в одеждах паломника приближается к храму: волосы подрезаны, чтобы показались сияющие проводники вокруг ушей и вверх по скальпу, глаза под очками, рот – мазок хромового блеска, веки прикрыты металлом. На кончики пальцев надеты кнопки старинной клавиатуры в знак почитания великого божества Хака, на руках завитки браслетов из золота, серебра, палладия, сверкая ярче яркого на ее темной коже.

Если смотреть сверху, она – одна из тысяч, неразличима среди медленного напора тел, продвигающихся в направлении скважины храма в центре огромного раскаленного солнцем павильона. Никто не заходит внутрь: жар поклоняющихся может спалить их божество на его кремниевой лозе.

Но она должна быть внутри.

Синяя постукивает надетыми на пальцы клавишами с точностью танцовщицы. G, T, C, A, вперед и назад, дробясь и накладываясь. Их ударный ритм передает последовательность летучего вредоносного вируса, в разработке прошедшего несколько поколений: это ее создание, которое распространит свои побеги на всю нейронную сеть здешнего социума, безвредное до самого запуска.

Она щелкает пальцами. Меж них вспыхивает искра.

Паломники – все десять тысяч, одновременно – валятся совершенно тихо в одну огромную разукрашенную груду.

Она слушает шипение и хлопки перегревающихся контуров, ошибочно срабатывающих в филигранных мозгах, и мирно переступает через вышедшие из строя тела, конвульсии конечностей мягко касаются ее лодыжек подобно прибою.

Для Синей бесконечно забавно, что выполняя подобную атаку на храм, она совершает деяние, угодное их божеству.

У нее есть десять минут, чтобы пройти храмовый лабиринт: вниз по лесенке колодца обслуживания, рука за рукой, затем ладонью по сухой темной стене, следуя ее ломаной линии к центру. В подземелье холодно, еще холодней ее голой коже, и все холоднее по мере ее спуска: она дрожит, но не замедляется.

В центре стоит угловатый экран. С приближением Синей он освещается.

"Хэлло. Я – Макинт..."

"Тише, Сири. Приступим к загадкам."

Глаза и рот – не совсем лицо – появляются на экране, смотрят спокойно. "Очень хорошо. Как найти гипотенузу прямоугольного треугольника?"

Синяя склоняет голову на сторону, опустив руки, стоит неподвижно, исключая сжимающиеся пальцы. Прочищает горло.

"Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве..."

На экране Сири мелькает белый шум, затем та спрашивает: "Каково значение пи с точностью до шестидесяти двух знаков?"

"Осока в озере мертва, не слышно птиц."

Пригоршня снега пролетает поверх лица Сири. "Если первый поезд выходит из Торонто в шесть часов пополудни, следуя в восточном направлении со скоростью сто километров в час, и второй поезд выходит из Оттавы в семь часов, следуя на запад по сто двадцать километров в час, то когда они встретятся?"

"Заклинаю! Ты очарован и беззвучной цепью скован. Без конца томись, страдай; и в страданьях – увядай!"

Вспышка света: Сири выключается.

"Более того", – прибавляет Синяя, легко ступая к блоку и готовясь поместить его в приготовленный рядом крепкий мешок, – "Онтарио – отстой. Как выражаются пророки."

Экран вспыхивает снова; ошарашенно она отступает на шаг. Слова прокручиваются на экране, в то время как ее глаза расширяются, и бело-голубое свечение экрана отражается от хромового тона на ее губах, медленно складывающихся в яростный оскал.

Она щелкает в последний раз клавишами, перед тем как сбросить их с пальцев, краску с губ, металл с рук. Когда она ступает вбок, исчезая в тесьме времени, груда украшений съеживается, ржавеет, осыпается в неразличимую тонкую пыль на полу пещеры. Охотница, идущая по пятам, распознает каждую крупицу.

Дражайшая Синя-тиня-иняя,

Дерзкое вторжение! Безумные аксессуары. Никогда бы не поверила, что ваша сторона рискнет заниматься Прядью 8827 настолько низко, пока не распознала твой характерный почерк. Дрожь берет, если представить симметрично аналогичное вторжение – не дай Причинность нашему Коменданту когда-нибудь послать меня в один из ваших эльфийских миров из лоз и ульев, утонувший в цветах, сплошные арки из бузины, нейронное опыление, пчелы собирающие образы из глаз и с языка, библиотеки сочащиеся медом знаний прямо из сот. Не питаю иллюзий, что у меня был бы хоть шанс на успех. Обнаружили бы за мгновение, а прибили бы еще быстрее – мои шаги проложили бы дорожку порчи по вашей зелени, как бы легко я ни ступала. У меня примерно такой же талант к озеленению как и к излучению Черенкова.

(Знаю, знаю: излучение Черенкова... ладно... синее. Не стоит позволять фактам портить хорошую шутку.)

Но ты непроста. Я едва уловила признаки твоего появления – не буду говорить какие, по понятным причинам. Представь меня, если угодно, притаившейся над лестничным колодцем, подбородок на коленях: спрятавшись, считаю шаги спускающейся нарушительницы. У тебя получилось даже лучше, чем наполовину. Тебя специально вырастили для подобных целей? И как вообще ваша сторона делает вещи такого рода? Породили тебя заранее – зная, что получится; тренировали тебя, гоняли через упражнения в каком-то, как я могу представить, кошмарном летнем лагере, под присмотром вечно улыбающихся инструкторов?

Тебя сюда послало твое начальство? У тебе вообще есть начальство? Или царица? Мог кто-то из твоих вышестоящих пожелать, чтобы тебя убили?

Спрашиваю, потому что здесь мы могли тебя захватить. Эта прядь – одна из ведущих составляющих; Комендант могла бы задействовать целую стаю агентов без особого риска для причинности. Представляю: ты читаешь это и думаешь, что могла бы скрыться ото всех них. Возможно.

Но агенты эти заняты в других местах, так что было бы тратой времени (ха!) отзывать их, а потом засылать снова. Чем беспокоить Коменданта вещами, которыми я могла бы заняться сама, я решила разобраться непосредственно. Проще для нас обеих.

Конечно, я не могла позволить тебе украсть божество у этих несчастных. Нам не нужен именно этот их мир конкретно, но нужно что-то подобное. Я уверена, ты можешь представить, какая бы работа потребовалась, чтобы построить такое райское место заново (или даже восстановить его блеск из развалин). Задумайся на секунду: если бы у тебя вышло украсть этот объект, от постепенного квантового распада которого зависит генератор случайных чисел этой пряди – это бы вызвало криптографический кризис, а из-за него люди потеряли бы веру в свои линии печати еды, а если бы голодные массы взбунтовались, если бы бунты как искры вызвали бы огонь войны, то нам пришлось бы начинать снова – отбирать ресурсы у других прядей, вероятно из вашей тесьмы. И тогда мы вцепились бы друг другу в глотки еще сильнее.

И еще, таким вот образом я могу отплатить тебе за ту штуку в катакомбах – моим собственным сообщением! Но у меня почти не осталось места. Тебе нравится девятнадцатый век в Пряди 6. Ладно, "Учебник Этикета и Корреспонденции миссис Ливитт" (Лондон, издание Гуз Нек Пресс, Прядь 61) предлагает, чтобы я закончила подчеркиванием основного посыла (что бы это слово ни означало), так вот: ха-ха, получила синяк? Цель твоего задания сейчас в другом замке.

Обнимаю и целую,

Красная

PS. Клавиатура покрыта контактным ядом замедленного действия. Через час будешь мертвой.

PPS. Я шучу! Или... не совсем?

PPPS. Просто валяю дурочку с тобой. Все же эти приписки – забавная вещь!


Деревья падают в лесу, звук слышен всем.

Орда движется среди деревьев, оценивая, работая топорами, извлекая из стволов басовые ноты смычками пил. Пятью годами ранее ни один из этих воинов не видал такого леса. Дома у них остались священные рощи, что звались "зун мод", или "сто деревьев", поскольку сотня была в их представлении пределом того, сколько деревьев может быть собрано в одном месте.

Здесь стоит намного больше ста деревьев, так много, что никто не берется сосчитать. Мокрый холодный ветер стекает с гор, и ветви шумят, как крылья саранчи. Воины пробираются под колючими тенями и продолжают свою работу.

Сосульки осыпаются с падающих деревьев и ломаются, сваленные деревья обнажают бреши в зелени, открывая холодное белое небо. Воинам плоские облака нравятся больше, чем мрак леса, но еще больше они любят голубые небеса своего дома. Они обвязывают стволы веревками и волочат их по смятому подлеску к лагерю, где те будут обтесаны и распилены на брусья для постройки осадных машин великого Хана.

Странное превращение для некоторых из них: когда они были молоды, побеждали в своих первых битвах с луком в седле: десять против двадцати, две сотни против трех. Потом научились использовать против врагов реки, разрушать стены крючьями. Теперь они катятся от города к городу, собирая ученых, жрецов, инженеров, всех, кто может читать и писать, кто знает ремесло, и дают им задания. Получишь еду, воду, отдых, все удобства, которые может предложить армия в конном походе. За это – решай проблемы, которые могут создать наши враги.

Когда-то воины на конях разбивались о фортификации, как волны о скалы (Большинство этих людей не видело ни волн, ни прибрежных скал, но путешественники приносят истории из дальних земель). Теперь конники разбивают врагов, заставляют отступать их в крепости, требуют сдаться, и, если сдачи не происходит, воздвигают осадные машины чтобы разделаться с препятствием города.

Но для машин нужна древесина, и вот воины посланы забирать ее у лесных духов.

Красная, после долгих дней в седле, спешивается, достигнув леса. На ней толстый серый халат, перепоясанный шелком вокруг талии, меховая шапка скрывает волосы и согревает голову. Она ступает тяжело. Расправляет плечи. Она играла эту роль более десяти лет. В орде есть женщины, но сейчас она мужчина, по крайней мере для тех, чьи приказы получает, и для тех, кто получает их от нее.

Она запоминает увиденное для доклада. Ее дыхание клубится, сверкает замерзающими кристалликами льда. Не хватает ли ей парового отопления? Не хватает ли ей стен и крыши? Не хватает ли ей имплантов, тайно вживленных вдоль рук и ног и вокруг грудной клетки, что могли бы охранять ее от времени, куда ее послали?

Не особенно.

Она замечает густую зелень деревьев. Замеряет время их падения. Отмечает белизну неба, укусы ветра. Минуя людей, запоминает имена. (Большинство из них – мужчины.) После десяти лет под глубоким прикрытием, присоединившись к орде, доказав свою ценность, добившись места, которое для себя наметила, она чувствует, что подходит для этой войны.

Она приспособила себя к ней.

Другие отступают от нее в знак уважения и страха, когда она осматривает сваленные бревна в поисках гнили. Ее скакун фыркает, бьет землю копытом. Красная снимает перчатку и ведет пальцами по древесине, бревно за бревном, срез за срезом, ощущая возраст каждого из них.

Она останавливается, обнаружив послание.

Опускается на колени.

Остальные обступают ее: что настолько обеспокоило ее? Знамение? Проклятие? Какой-то промах в их работе?

Послание начинается с сердцевины дерева. Кольца, кое-где толще, где-то тоньше, образуют знаки алфавита, неизвестного ни одному из присутствующих, кроме Красной. Слова мелкие, местами смазанные, но все же: по десять лет на строку, и строк много. Отслеживать корни, размещать или удалять питательные вещества из года в год – это сообщение потребовало век на изготовление. Возможно, местные легенды рассказывают о некой лесной фее или зимней волшебнице в местной чаще, появляющейся на мгновения, чтобы исчезнуть. Красная гадает, с каким выражением на лице та выполняла все эти инъекции.

Она запоминает сообщение. Она осязает его выступ за выступом, строку за строкой, и оценивает медленную арифметику лет.

Ее глаза меняются. Люди вокруг знают ее десяток лет, но никогда не видели такого выражения.

Один спрашивает: "Выбросить это прочь?"

Она мотает головой. Оно должно быть использовано. Она не объясняет, что иначе другие могут найти его и прочесть то, что прочитала она.

Они волокут бревна к лагерю. Они разделают их, очистят, распилят, построят из них осадные механизмы. Двумя неделями позже, разбитые доски валяются вокруг обрушенных стен города, который еще горит, еще рыдает. Наступление скачет дальше, оставляя позади кровь.

Кружат стервятники, но здесь они уже насытились.

Охотница пересекает опустевшую землю, разрушенный город. Она собирает мелкие щепы среди разбитых осадных машин, и когда солнце садится, вгоняет их занозами в свои пальцы.

Ее рот раскрывается, но не издает ни звука.

Моя совершенная Красная,

Какая выходит груда, когда монголы рушат города, а орда их так горда? Возможно, расскажешь мне, когда закончишь с этой прядью.

Мысль, что ты могла поймать меня (может, и связать? Вот ужас... жаль, что не жаль) настолько восхитительна, что должна признаться: не могу взять себя в руки. А ты всегда действуешь только наверняка? Оцениваешь вероятности с такой точностью, что сразу отбрасываешь сценарии с предполагаем значением успеха ниже восьмидесяти процентов? Грустно думать, что скучный из тебя игрок в покер.

Но я думаю, что ты хотя бы передергивала карты, это утешает.

(Никогда бы не хотела, чтобы ты позволила мне выиграть. Сама мысль!)

На мне были очки, но представь, пожалуйста, как расширяются мои глаза от твоего сладостного допроса в Пряди 8827. Подослало ли меня мое начальство! Есть ли у меня начальство! Предполагаемое предательство среди моих командиров! Очаровательная забота о моем благополучии! Ты пытаешься завербовать меня, дорогая Кошениль?

"И тогда мы вцепились бы друг другу в глотки еще сильнее." Ох, солнышко. Говоришь об этом, будто это что-то плохое.

Приходит в голову, задуматься: что за микрокосм этой войны мы образуем, ты и я. Физика связей между нами. Действие и равное ему противодействие. Мой эльфийский мир ульев и лоз, как ты выразилась, против твоей техно-мехно дистопии. Мы обе знаем, что все не так просто: ведь ответ на письмо – это не его противоположность. Но из какого яйца получается какой утконос? Наши цели не всегда напоминают наши средства.

Но довольно философии. Дай мне пересказать то, что сказала ты, говоря просто: Ты могла убить меня, но этого не сделала. Ты действовала без ведома и санкции твоего Агентства. Твое представление о жизни в Саду достаточно полно глупых стереотипов, чтобы расценить его как расчетливую попытку вызвать на резкий необдуманный ответ (смехотворно, учитывая как долго мне потребовалось выращивать эти слова), но сказано это было так пронзительно красиво, что получилось признание в настоящем, любопытном неведении.

(У нас действительно есть прекрасный мед: такой лучше всего есть из толщины сот, намазать на теплый хлеб с мягким сыром, в прохладное время дня. А у вас там до сих пор едят? Это все в трубках, внутривенное питание, режимы метаболизма оптимизированные для дальних нитей? Спишь ли ты, Красная, видишь ли сны?)

Дай мне сказать просто, пока не закончился век этого дерева, покуда славные парни под твоей командой не сделали орудий осады из моих слов: Что ты от всего этого ждешь, Красная? Чего добиваешься?

Скажи мне что-нибудь взаправду, или не говори ничего.

Всего,

Синяя

PS. Я тронута стараниями, потраченными на исследования ради моего блага. "Учебник миссис Ливитт" хорош. Теперь, когда ты знаешь про постскриптумы, посмотрим что у тебя получится с ароматными чернилами, яркими пигментами и благородными веленями!

PPS. А вот без фокуса и подвоха: сердечный привет Чингису этой пряди. Мы с ним вместе лежали на спине и смотрели на облака, когда были молоды.


Синяя видит отражение имени, которое выбрала для себя, вокруг и повсюду: торосы в лунном свете, океан теснящийся плывущим льдом, жидкость, замерзшая как стекло. Она на палубе, другие матросы спят; жует кусок сухаря, стряхивает крошки с рукавиц и смотрит как они падают в воду, черную с белыми блестками.

Шхуна зовется "Королева Валшебной Страны" и полна охотниками загрузить трюм чем угодно, хоть скальпами, в жадном расчете на заработок от мехов, мяса и жира – так, чтобы хватило на год. Для Синей тут интерес отчасти из-за жира, но в основном из-за применения новой технологии пара: за ней как цепная реакция могут начаться изменения в промышленности, и это может стать поворотом руля, которое направит корабль между Сциллой и Харибдой альтернатив, на курс к рождению Сада.

Семь прядей зависят от выживания или упадка этого морского промысла – незначительного для одних, важнейшего для других. Бывают дни, когда Синяя гадает, насколько все может зависеть от подобных мелочей; иной раз она допускает, что даже бесконечные величины должны где-нибудь начинаться.

Но во время задания такие дни нечасты.

Кому дано понять, что Синяя думает во время задания, когда задания длятся как целые жизни, когда подготовка легенды, которая вложит ей в руку багор и поместит ее на промысловое судно, занимает годы? Многие роли, платья, встречи, штаны, связи идут на то, чтобы заполучить койку и шанс завернуться в бесформенные одежды, защищающие от зимы Ньюфаундленда.

Горизонт светлеет, над ним показывается утро. Охотники прыгают через борт шхуны, Синяя среди них: они рассыпаются по льду, орудия в руках, смеясь, распевая, разбивают добыче головы и распарывают шкуры.

Синяя забросила на борт уже три шкуры, когда ей попадается большой матерый секач: угрожающе поднимает голову, но через полсекунды кидается к воде. Синяя быстрее: под ее битой череп тюленя трещит как скорлупа. Она опускается подле, разглядеть шкуру.

Увиденное действует как удар ледорубом. На запорошенном снегом меху, в разводах и отметинах, как на пергаменте ручной выделки, рябые пятна складываются в слово, которое она может прочесть: "Синяя".

Рука ее не дрожит, кромсая шкуру. Дыхание по-прежнему ровное. Рукавицы, до сих пор почти чистые, становится красными – как имя другой.

Внутри, среди ярко поблескивающих внутренностей, оказывается сухой кусок трески, непереваренный, покрытый бороздами и царапинами надписи. Она почти забывает, что уселась прямо на лед, скрестив ноги и устроившись с удобством, как если бы рядом с ней клубился чай, а не источающие запах темные тюленьи кишки.

Она оставит шкуру. Треску она размельчит в муку и насыпав на сухарь с прогоркшим маслом, съест на ужин; оставшееся пойдет в дело как обычно.

Когда Охотница непреклонно появляется по ее следам, все что остается – это темно-красное пятно на синем льду. Опираясь руками и коленями, она лижет и сосет и жует, пока цветные разводы не исчезают.

Моя дорогая тоска цвета индиго,

Я прошу прощения, в общем, за все. Для меня прошел долгий срок (и для тебя, боюсь, тоже) со времени твоего письма – еще десяток лет с Чингисом (он передает привет: между прочим, он рассказал мне интереснейшие истории про тебя – предполагаю, что про тебя), затем доклады после задания, а после них у меня пошли все эти обычные пляски с переформатированием прядей. Подведение итогов, аттестация. Я прошла – как всегда. Обычные глупости. Могу представить, у вас тоже что-то подобное: Агентство устраивается далеко внизу по временным нитям, отправляет агентов выше; а потом Комендант подозревает тех, кто возвращается. Да, по мере перемещений начинаются отклонения; да, появляются теневые явления; мы полнеем; становимся асоциальными. Адаптация – цена победы. Можно было надеяться, что до них дойдут такие вещи.

У меня ушел чуть ли не год, чтобы прийти в себя от твоего так называемого чувства юмора. Орда рушит города!

Я сверялась с литературой о письме на материалах из кожи, веленях, тюленях. Есть что-то идущее вопреки интуиции в этой затее с перепиской через обычные предметы. Запечатывать послание как материальный объект, без какого-либо намека на информацию в облаке, все данные на одном ненадежном куске бумаги, с еще более изменчивой вещью, в форме, только подумать, графического письма! Любому, кому это попадет в руки, выдаст информацию о пославшей, о ее роли, быть может, даже о целях! Безумие – с точки зрения оперативной секретности. Но, как выражаются пророки – нет горы, что слишком высока, так что я привела эссе в форму. Надеюсь, тебе понравились и форма, и содержание. Я не добавляла ни ароматов, ни красок, но у материала их и так было в достатке.

В переписке есть что-то от путешествия во времени, не так ли? Представляю, как ты смеешься моей небольшой шутке; представляю, как тяжело вздыхаешь; представляю, как отбрасываешь мои слова прочь. Ты все еще со мною? Или я обращаюсь лишь в пространство, или к мухам, которые налетят на эти останки? Или ты могла отложить все на пять лет, могла никогда не возвращаться – придется писать дальше, так и не зная об этом.

Учитывая все обстоятельства, я предпочитаю уведомления о прочтении: мгновенные подтверждения, что медлительная передача мыслей по линиям связи работает. Но и этот способ завораживает, при всей его ограниченности.

Ты спрашиваешь – едим ли мы.

Ответить на это непросто. Единственного "мы" тут нет; есть различные мы. То, что составляет "мы", меняется и накладывается одно на другое. Ты когда-нибудь всматривалась, как работает часовой механизм? Я имею в виду, очень, очень хорошие часы – если хочешь взглянуть на то что я имею в виду, спустись в Гану тридцать третьего века нашей эры. Limited Unlimited в Аккре выпускает чудесные механизмы с прозрачными нано-шестернями, не больше песчинки, зубцы невидимо маленькие, с усложнениями, балансами и контрбалансами: сияют как калейдоскопы. И идут очень точно. На одного "я" есть множество разных "мы" – составляющие части складываются с другими, и у каждого свои черты, желания, цели. Одна личность может иметь разные лица в зависимости от обстановки. Разумы меняются телами из спортивного интереса. Каждый может быть каким хочет. Агентство диктует только подобие порядка. Так что: едим ли "мы"?

Я ем.

Мне это не обязательно. Мы вырастаем в ячейках, базовое сознание загружается когорта за когортой, баланс питания поддерживается гелевыми ванными, из которых большинство из нас не выходит, перемещаясь без тела сквозь пространства от звезды к звезде. Мы живем через удаленные подключения, перемещаемся и исследуем через управляемые дроны – физический мир – это только один из многих, и по сравнению с другими не очень интересный. Некоторые освобождаются от оболочки и странствуют – таким одного заряда хватает на месяцы, но всегда остается ячейка, в которую можно возвратиться когда захочешь.

Все это в основном относится к гражданским, конечно. Агентам нужны более независимые режимы. Мы отделены от массы народа, и перемещаемся, используя собственные тела. Так проще.

Поглощение пищи это довольно гадкая вещь, не так ли? Я имею в виду, с отвлеченной точки зрения. Тому, кто привык к станциям подзарядки в подпространстве, к солнечному свету и космическим лучам, когда самое лучшее, что можешь представить, находится внутри агрегатов в сердце великой машины – трудно увидеть привлекательное в использовании костей торчащих из десен, покрытых слюной, для разминания вещей (выросших в грязной почве) в массу, которая пройдет через влажную трубку соединяющую рот с мешком кислоты, помещенным ниже сердца. Нашим новобранцам, чтобы привыкнуть, нужное долгое время после того как они покидают свои ячейки.

Но в последнее время мне нравится есть. Это так – для многих, хоть не все готовы в этом признаться. Я наслаждаюсь этим, как можно наслаждаться делая то, что совсем не обязательно. От бега получаешь удовольствие не тогда, когда нужно спасаться ото льва. Секс приятнее когда он отделен, извиняюсь, от отчаянно животного размножения (или даже от отчаяния его нехватки, в чем я имела возможность убедиться по окончанию моего последнего двадцатилетнего экскурса и связанного с этим затишья).

Я кусаю оладьи с черникой и кленовым сиропом, с добавкой масла – так получается нежнее, ягоды лопаются на зубах, вкус масла расходится по рту. Исследую сладость и фактуру. Я никогда не голодна, поэтому не тороплюсь за следующим куском. Я ем стекло, и когда оно режет мы десна, я наслаждаюсь минералами, металлами, примесями; я вижу пляж, с которого какой-то несчастный брал для него песок. Маленькие камни имеют вкус реки, рыбьих чешуек, давно исчезнувших ледников. Они хрустят, жесткие, как сельдерей. Я делюсь ощущениями с другими ценителями, они делятся со мной, несмотря на задержки связи, и разрешающая сенсорная способность остается проблематичной.

Так что, после всех сказанных околичностей: я люблю есть.

Возможно, слишком. Редко удается на публике, в Агентстве. Если так делать, то у Коменданта возникают вопросы. Скрываясь выше по нитям, в местах, где едят все время, чувствуешь себя по-декадентски.

А у тебя? Я не имею в виду то же в точности, как ты ешь, хотя если захочешь поделиться, буду рада. (Твои описания меда и хлеба – спасибо за них.) Я описала, немного, как могут пересекаться наши подходы: общение социальное и личное, общие интересы, общие ощущения. На что это похоже в твоем случае? Ты имеешь друзей, Синяя? И как?

Ты просила у меня правды. Я написала. Чего я хочу? Понимания. Обмена. Победы. Игры: прятаться и разыскивать. Ты, Синяя, быстрый противник. Используешь незначительные шансы. Удерживаешь инициативу. Если уж мы воюем, то могли бы и развлечь друг друга. Отчего еще ты стала меня дразнить в начале?

Твоя,

Красная

PS. Кошениль! Я поняла.


Атлантида погружается.

И поделом. Красная ненавидит это место. С одной стороны, этих Атлантид так много, всегда тонущих, и в разных прядях времени: остров рядом с Грецией, континент в середине Атлантики, развитая цивилизация на Крите еще до Минойской, космический корабль на плаву к северу от Египта, и так далее. В большинстве прядей времени Атлантида присутствует или только в снах, или когда безумные поэты переходят на еще более безумный шепот.

Поскольку их так много, Красная не может ни разобраться лишь с одной из них, ни оставить все как есть. Иногда ей кажется, что Атлантиды продолжают появляться только для того, чтобы послужить ей препятствием, как нарочно. История объединяет усилия с врагом. Тридцать, сорок раз за свою карьеру она оставляла позади очередной тонущий или горящий остров, с мыслью: "по крайней мере, с этим покончено". Тридцать, сорок раз за этим следовал вызов возвращаться.

У подножия вулкана темнокожие уроженцы Атлантиды стремятся к своим кораблям. Мать несет орущего сына в одной руке, дочь схватилась за другую. Отец – з а ними. Он тащит их пожитки. Слезы чертят дорожки на его закопченном лице. Жрица со жрецом остаются в своем храме. Они сгорят. Прожили свою жизнь, чтобы стать жертвоприношением – не вспомнить, кому? Красная забыла. Она сожалеет об этом.

Они жили, чтобы стать жертвоприношением.

Божества и дети вперед, они заполняют лодки. Когда начинает трястись земля и полыхает небо, даже самые смелые и целеустремленные оставляют то, чем занимались. Записи, расчеты, новые механизмы остаются. Спасаются люди и произведения искусства. Формулы сгорят, механизмы расплавятся, арки обратятся в пыль.

Эта Атлантида даже не одна из самых необычных. Тут нет кристаллов, нет летающих экипажей, нет идеальных правительств или парапсихологических способностей. (Двух последних вещей так или иначе не бывает). И все же: один из них построил паровую турбину на шесть веков ранее среднего. Другая, с помощью рассуждений и медитации, пришла к пониманию важности нуля для своей математики. Третий – пастух, использовал арочные перекрытия при строительстве своего дома. Небольшие детали, идеи настолько фундаментальные, что кажутся бесполезными. Никто вокруг еще понял их ценности. Но если они не погибнут на этом острове, то кто-нибудь, возможно, сможет осознать их значение на несколько веков прежде срока – и все изменится.

Поэтому Красная пытается дать им больше времени.

Ее имплантированные поглотители тепла становятся малиново-красными, пытаясь избавиться от излишнего жара. Они обжигают ее плоть. Пот льет градом. Она едва не рычит, едва не начинает светиться. Это уже выше ее сил. Спасение целого острова – это не работа для единственной женщины, а она пробует совершить больше, чем одна женщина может быть способна.

Она катит колоссальные валуны, чтобы преградить путь лаве. Прокладывает новые искусственные русла. С помощью инструментов разбивает скалы на куски, чтобы возвести скалы в другом месте. Вулкан шатается и раскалывается, в воздух летят камни. Над его пиком, как растущая каменная сосна, поднимается копоть. Красная устремляется вверх по склону, как яркий блик телесного цвета.

Лава мерцает, вскипает, взрывается. Брызги падают рядом. Она уворачивается.

Пепельно-зеленое море отражает мутную черноту неба. Последние из птиц спасаются, черные на черном фоне. Красная ищет какой-нибудь знак. Чего-то не хватает. Она не знает – чего. Некоторое время она присматривается к небесам и к океану, пытается угадать.

Пока Красная смотрит в сторону, всплеск лавы летит ей в лицо. Она ловит его ладонью, не посмотрев. Если бы ее кожа была такой, как у бегущих в панике деревенских жителей, то обуглилась бы. Но она совсем не такая, и этого не происходит.

Засмотрелась по сторонам. Она снова оборачивается к кратеру, к поднимающейся лаве.

И замирает.

Черные и золотые прожилки пронизывают поднимающуюся красноту. Бывают солнца с такой поверхностью, она видела такие во время отпусков. Остановиться ее заставило не это.

Изменяющиеся цвета образуют слова, каждое всего на несколько мгновений, и почерк ей уже знаком. По мере течения лавы слова меняются.

Она читает. Ее губы складываются в слоги один за другим. Слова, образованные огнем, откладываются в памяти старого типа. В ее глазах есть записывающие камеры, но сейчас они не используются. Устройство записи в ее голове подключено к волокнам которые можно ошибочно принять за оптический нерв; она выключает его; это в Агентстве считается невозможным. Лава льется через край. Она собиралась обрушить выступ, на котором стоит, чтобы направить поток расплавленного камня в подготовленное русло. Вместо этого она стоит и смотрит.

Ниже по склону горит деревня. Без ее завершающего усилия у края кратера все плотины и преграды работают не слишком хорошо, но математик все-таки успевает спасти свои восковые дощечки. Суда отплывают. Люди в них успевают отойти достаточно далеко от волны, поднятой землетрясением, когда их дома рушатся в море.

Для Красной это все же не поражение. Уходя, она качает головой, надеясь, что это последняя Атлантида, которую ей приходится спасать. Она запоминает увиденное.

Вулкан затихает. Со временем ветер разгоняет облака, оставляя голубое небо.

Охотница карабкается вверх по гладкому склону опустевшей горы. Пучки тонкого, блестящего вулканического стекла теснятся у остывающей лавы. В другом месте и в другое время их назовут Волосами Пеле. Охотница, напевая, собирает их в руки как цветы.

Мой осмотрительный Кардинал —

Позволь открыть тебе секрет: я ненавижу Атлантиду. Все Атлантиды до единой, во всех прядях времени. Эта порченая линия, порочная. Наверное, все о чем тебя учили про Сад и Изменение, над которым мы работаем, наводит тебя на мысль что мы ценим их как оплот благих дел, изначальную платоновскую идею: какой должна быть цивилизация? Сколько подростков с горящими глазами вкладывали всю душу и страсть воображения в мечтания о тамошней жизни? Магия! Бесконечная мудрость! Единороги! Сами боги во плоти! Усилия, которые мы вкладываем в то, чтобы поддерживать эти представления, на самом деле более изощрены, чем ты можешь себе представить, учитывая все темные делишки творящиеся в дюжине различных вариантов двадцатого века. Наверняка Атлантида имела очень развитую касту жрецов, чтобы прокормить всю восторженную молодежь, готовую отдать целую жизнь ради храма!

Но какое тоскливое место. Застой, болезненность, как при пробитой плевре. Удачный эксперимент с отвратными результатами. Вулкан – это самое лучшее, что могло с ними произойти. Теперь это легенда, возможность, загадка – более продуктивный двигатель прогресса, чем любое другое, во что они могли бы развиться за тысячи лет.

Это то, что ценим мы. Наш вклад – это всегда вулкан и волна.

Спасибо за то, что ты написала про еду. После недель на корабельных сухарях это было особенно кстати. Должна тебе сказать, и миссис Ливитт согласилась бы со мной, что принято посылать письма так, чтобы средства доставки не страдали, но я ценю твою изобретательность больше, чем могу выразить словами.

Вот что я могу выразить: на льду было очень холодно. Твое послание согрело меня.

Твои слова про письма в графической форме и про оперативную безопасность навели меня на мысль о том, как мне довелось повозиться с садоводами, работавшими на Бесс из Хардвика, сразу в нескольких прядях времени. Будучи там, приятно было прослеживать их переписку со своей хозяйкой: насколько сложной и многослойной может быть речь, какое множество секретов может быть спрятано под покровами "искренности" (само слово вошло в широкое употребление в шестнадцатом веке). Даже рукописная форма запросто могла оказаться ложной, конечно: поддельные печати, письма спрятанные внутри отдельной обложки, неправильный цвет сургуча или шелковой нити. А сколько славных двусмысленностей было говорено, когда у нее гостила Мария Стюарт! Могу тебя уверить, что любая криптография бледнеет в сравнении; представь себе код, образованный связанными друг с другом наклонениями речи, меняющимися в зависимости от обстановки.

Вдобавок, тогда в английском языке еще не было стандартного правописания. Подделывать чей-нибудь почерк было тратой времени без знакомства с личной манерой правописания. Достаточно забавно, что это из-за этого провалился ряд более поздних подделок. "Чудо-мальчик" Томас Чаттертон, и так далее.

Мы обе творим эти письма буквально и дословно, не так ли? Помимо испорченных средств доставки. Письмо, порождающее письмо, которое отправляется в путешествие во времени. Потайные знаки.

Гадаю, поймешь ли ты, что я имею в виду.

В том, что ты пишешь про еду – так сладко, с таким вкусом – не было про голод. Ты говоришь о недостатке необходимости – нет преследующего хищника, нет "отчаянного животного размножения", а в них есть и наслаждение. Ведь в голоде есть и прекрасные стороны, это ведь не только лимбическая мотивация, не одна биология. Жаждать, Красная – утолять голод или разжигать его, чувствовать голод как огонь, ощущать прикосновение его когтей – можешь ли ты это, самостоятельно, узнать? Была ли ты голодна настолько, что голод расходился еще пуще по мере еды, становился таким острым и нестерпимым, что мог прорваться сквозь тебя наружу, как лезвие, рождая что-то новое?

Иногда я думаю, что вместо друзей у меня есть это.

Надеюсь, что прочесть все это не чересчур трудно. Это лучшее, что смогла сделать наскоро – надеюсь получишь его прежде, чем этот остров развалится у тебя под ногами.

Напиши мне в Лондоне по соседству.

Синяя


Лондон по соседству — тот же день, месяц, год, но в соседней пряди времени – это такой Лондон, о каком другие Лондоны лишь мечтают: в оттенках сепии, дирижабли в небесах, жестокость империи проглядывает только как розоватый фон, благоухающий пряностями и засахаренными лепестками. Манерный как роман, грязный лишь там, где это требуется по сюжету, сплошь монархия и пироги с мясом – место, которое Синяя любит, и презирает себя за это.

Она расположилась в чайной в Мэйфейре, в углу, спиной к стене и не упуская из виду дверь (некоторые привычки шпионского ремесла остаются прежними, повсеместно и в любую эпоху) и рассматривая стилизованную карту Нового Света. Такая карта тут немного не к месту – чайная явно в восточном стиле, но подобная эклектика – это еще одна черта, из многих, которые Синяя так любит в этой пряди времени.

Волосы ее, теперь черные, густые и длинные, убраны в высокий шиньон и заплетены в косы с собранными на затылке тщательно завитыми прядями: привлекают внимание к длине и посадке ее шеи. Платье скромное и опрятное, не последнее слово моды; такой покрой появился уже пару лет назад, но темно-серое ей идет. Она здесь не для того, чтобы играть заметную роль, а чтобы быть незаметной.

Она с удовольствием отметила превосходный тонкий фарфор, которым славится заведение: майсенский, с драконами в стиле династии Мин, прихотливый рисунок цвета яркой хурмы на прозрачной белизне с позолоченными краями. Она ожидает заказанный чай, предвкушая темный аромат дымного солода, который в выбранном ею сорте оттенят нотки сладкой розы, нежного бергамота и шампанского с мускатом и фиалкой.

Появляется официантка, тихо и деликатно расставляет многоярусное блюдо для торта, чайник, сахарницу. Когда она ставит чашку на блюдце, рука Синей неожиданно смыкается вокруг ее отпрянувшей кисти. Официантка глядит испуганно.

"Эта посуда", – говорит Синяя, быстро исправляясь: взгляд добреет, хватка становится ласковым прикосновением: "из разных сервизов."

"Простите, мисс", – говорит официантка, закусывая губу. "Я уже заварила чайник, когда чашка треснула, и я подумала, что вы не захотите ждать вашего чая еще дольше, и все остальные сервизы уже разобрали по той причине, что нынче очень людный час; но если вы благоволите подождать, то я могла бы..."

"Нет", – отвечает она с улыбкой, сияющей как солнце, выглянувшее среди туч; пряча руку она – само смирение, в представлении официантки это подтверждает, что перед ней совершеннейшая леди. "Эта тоже очень красива. Благодарю вас."

Официантка кланяется и возвращается обратно на кухню. Синяя пристально смотрит на чашку, блюдце: итальянские мотивы в синих тонах, классические сцены жатвы, бесконечная цепь водоносов по кайме.

Она наливает чай осторожно, чтобы не проскочили чаинки. Поднимает ложечку к свету: становится заметно, что она покрыта веществом, место которому ниже по нитям времени – она думает, что узнала его, но пробует на запах для уверенности. Она напрягает волю, чтобы не смотреть по сторонам, приказывает всем атомам своего существа сохранять неподвижность, подавляет желание ворваться на кухню, чтобы гнаться, преследовать, хватать...

Вместо этого, она размешивает чай пустой ложкой, и смотрит, как чайные листья распускаются, кружатся, свиваются в буквы. За каждым медленным оборотом ложки она отмечает конец абзаца маленьким глотком, и за каждый глотком буквы распадаются, пока она снова не закручивает их в осмысленное построение.

Одно краткое мгновение она гадает – не яд ли причина того, что у нее сжимается горло как при анафилаксии. Это ее не страшит.

Она закрывает глаза при мысли о более пугающей альтернативе.

Когда чай и письмо подходят к концу, судорога в горле не проходит; она читает остатки как постскриптум. Это достаточно несложно, поскольку карта Нового Света подходит в точности; несложно сделать выводы из видимых несоответствий.

Она промакивает губы, берет чашку и опускает дном вверх под свой каблук, затем нажимает так быстро и сильно, что та крошится беззвучно.

После ее ухода, Охотница, одетая прислугой, вооруженная совком и щеткой, сметает осколки, собирая их как цветочные лепестки. Скрывшись от посторонних взглядов, она разделяет крошки фарфора, глины и чайных листьев в три аккуратные полоски, туго скручивает банкноту, и тянет носом настолько резко, что ощущает, как дно глаз обращается в дым.

Самая дорогая 0000FF,

Совпадение взглядов на Атлантиду – кто бы мог подумать? Я полагаю, что ни одна из нитей времени не существует обособленно, и нас учат полностью принимать такой подход. У каждой есть грани, стороны, связки, каждая проявляется по-своему, в зависимости от того, как меняются обстоятельства. Новичок верит, что единственное изменение сразу превратит нить времени либо в то, либо в иное. Любое событие – вмешательство, или толчок, или простой вздох – это как молоток: одна сторона – для удара, забивать гвозди, другая – раздвоенная, чтобы их вытаскивать. Атлантиды, как такие же инструменты, можно оставлять в стороне до поры, до времени: сохранять их в безопасности до следующего раза, пока не пригодятся.

Учитывая это, думаю: насколько твоя работа помогла мне, или наоборот? – рассчитать ответ мне не под силу. Могла бы спросить у Оракула Хаоса, но у меня сейчас и так хватает забот с моим начальством. После того, как твое последнее письмо застало меня врасплох, пришлось пошевелиться. Комендант потребовала объяснений (это в ее обычае) после того как вместе с островом затонуло так много ценностей. Кратковременное ухудшение в результативности, если верить моделям Агентства, хотя и в пределах допусков, учитывая мой послужной список. Но это добавляется к ряду успешных шагов, которые ваша сторона сделала против наших наиболее уязвимых групп под прикрытием... ладно, не стоит говорить о работе. Какая скука, как выразились бы твои приятели по чайному салону.

Подытоживаю: прошло немало с моего предыдущего письма.

Атлантида в пряди 223 была не самым неприятным вариантом, но времени я провела там недостаточно. Можно шутить, но я вижу смысл. Людям нужны примеры, на которые стоило бы ориентироваться, а несовершенные системы приходят в упадок. Поэтому мы создаем для них идеалы. Агенты изменения отправляются вверх по нитям, находят полезные пряди времени, сохраняют то, что существенно, а остальному дают обрушиться в пыль, в почву для ростков более совершенного будущего.

Миссис Ливитт советует использовать метафоры, которые корреспондент – это, я думаю, ты? – найдет содержательными. Должна признаться, я не совсем представляю, что наиболее содержательно для тебя. Остается прибегать к предположениям: ростки и травы, нечто растущее. Это почти стереотип. А ты в своих посланиях пишешь про разгорающийся огонь.

Ты спрашиваешь про голод.

Спрашиваешь, в частности, про мой голод.

Краткий ответ: нет.

Более длинный ответ: думаю, наверное – нет?

Мы насыщаем потребности прежде, чем это становится необходимым. В этом теле есть орган (разработанный, имплантированный, тщательно отлаженный), находится где-то над желудком, и он распознает, когда моему метаболизму требуется питание, поэтому он отключает старые подсистемы рептильного мозга, что сделали бы меня нервной и раздражительной, притупили бы мои мысли – все эти хитрости, которые мадам Эволюция использует, чтобы превращать нас в охотников, убийц, собирателей, ищеек и обжор. Я могу выключить этот орган, но для стабильного функционирования лучше получить сигнал о нештатном режиме, чем ощутить слабость.

Хотя голод, как ты его описываешь: лезвие из-под кожи, эрозия как на склоне горы под ударами шторма, ощущение пустоты внутри – все это звучит прекрасно и знакомо.

Когда я была девочкой, я любила чтение. Архаичное времяпрепровождение, я знаю. Проиндексировать и загрузить быстрее, более эффективно, и дает лучшее усвоение и запоминание знаний. Но я читаю: и древние тома, доставшиеся от прошлого, и заново напечатанные книги. Как странно постигать вещи в последовательности! Я однажды прочла комикс, про Сократа. В комиксе, он был солдатом – он действительно им был, эта деталь верна, я его спрашивала – и однажды ночью, когда его товарищи спали, он принялся размышлять. Он стоял, без движения, погруженный в свои мысли, до самой зари – и тогда нашел ответ на свой вопрос.

Это все мне тогда показалось очень романтичным. Поэтому я оставила свою ячейку и отправилась выше по нити времени, и подальше, прочь от обсуждений и наблюдения друг за другом. Я оказалась на вершине горы посреди небольшого мира, там можно было дышать, но было пустынно, и я стояла там, как Сократ в комиксе, погруженная в свои мысли, опираясь на одну ногу, и не двигалась.

Солнце село. Расцвели розами звезды (Они ведь как розы, верно? Или вроде того? По словам Данте). Я поняла, что уши мои привыкли к тишине, но все еще могла слышать остальных: наши переговоры заполнили небеса, наши голоса отражались эхом от звезд. Это было непохоже на то, как стоял Сократ, или Ли Бай, или Цюй Юань. Мое одиночество, этот эксперимент, стало небольшой сенсацией среди тех, кому я была небезразлична, и тех кто был небезразличен мне, и сенсация эта распространялась. Глаза и объективы обратились в мою сторону.

Мне было, я думаю, лет тринадцать.

Мне советовали учебники по философии и руководства по медитации, предлагали поддержку и партнерство. Теснились вокруг. Шептали в уши: Ты в порядке? Тебе нужна помощь? Можешь к нам обращаться. Всегда можешь.

Я лила слезы. Разные органы могут запустить такой процесс, как плач – чтобы омывать наши глаза, сохранять остроту ума; и химия остается химией – организм избавляется от кортизола.

Писать про это тяжелее, чем может показаться. Но писать про это также и легче. Я сама себе противоречу. Для личности логического склада это должно быть стыдно.

Я всех их отослала прочь.

Любая имеет право на то, чтобы ее оставили одну, и я отказалась от того, чтобы меня видели. Очутилась одна на этой крохотной скале, пусть весь мир вокруг скроет темнота.

Порывы ветра. Ночью на вершине становится холодно. Ногам было больно от острых камней. Первый раз за тринадцать лет я была одна. Я, чем бы я ни была, чем бы не оставалась сейчас – покатилась сначала вверх в звездное небо, затем вниз к треснувшей земле. Я зарылась в почву. Стали слышны ночные птицы; нечто, похожее на волка, но одинокое, и большего размера, с шестью ногами и двумя рядами глаз, прокралось мимо.

Слезы мои высохли.

И я ощутила одиночество. Мне не хватало тех голосов. Мне не хватало тех, чьи это были голоса. Мне хотелось, чтобы меня видели. Такое желание прокралось мне в самое сердце. Это было хорошее чувство. Я не уверена, можно ли это сравнить с чем-то, что знаешь ты, но представь личность, вросшую в огромное Нечто, в искусственное божество размером с горы, созданное для того, чтобы идти войной в дальние углы космоса. Представь всю массу металла вокруг нее, сжимающего ее, дающего ей силу, с капиллярами, врастающие в ее тело. Представь, что она отбрасывает все соединения и выходит наружу: хрупкая, обессиленная, слабая, свободная.

Я ощущала легкость, пустоту, голод. Взошло солнце. Откровения на меня не снизошло. Я не Сократ. (Как в той шутке: "Я знал Сократа, мы служили вместе с Сократом – и могу сказать, что Вы, сенатор..." – но я отвлекаюсь). И я шла дальше, от одного места к другому, а затем еще дальше, пока, спустя годы, не пришла домой.

И когда Комендант нашла меня, проникла внутрь меня, когда сказала, что для таких как я есть работа – я подумала: все ли Агенты такие как я? Нет, они не такие – это я поняла после. Но мы все аномальные, хотя и каждый по-своему.

Было ли это голодом? Я не знаю.

Однако – без друзей? Синяя! Это совсем не то, что я могла предположить. Не знаю – наверное, мы представляем вас всех собравшимися вокруг походных костров и поющими старые боевые песни.

Тебе бывает одиноко?

Надеюсь, что чай неплохой. Хороший? Ладно. В следующий раз буду искать тебя в более людной обстановке.

Твоя,

Красная

PS. Не уверена, как написать, но... замечаю, что мои письма выходят длинными. Если угодно, чтобы было сжато – могу и покороче. Не хотелось бы навязываться.

PPS. Мои извинения за недостаток точности в приветствии – кажется, миссис Ливитт называет это приветствием? Я забыла, каким именем жители Лондона в Пряди 8 С19 называют оттенок синего на иностранном фарфоре. Я использовала бы это слово, если бы вспомнила.

PPPS. Мы все еще побеждаем.


Как сказал пророк: все строят лодки да корабли побольше.

Император правит с горных круч, в окружении храмов, воздвигнутых для его соправителей, ставших мумиями: в каждом храме служит отдельный верховный жрец. Каменные лестницы и столбовые дороги связывают пики вдоль хребта гор. Великие города разрастаются, огни их расцветают все ярче. Ниже по склонам раскинулись фермы, а еще ниже, вдоль берега, такой же невозможный в местных условиях, как какие-нибудь плоды граната, располагается морской порт.

Существует, конечно, прибрежная торговля; и лодки, плетеные из сухой травы, ходят по высокогорным озерам. Моряки и рыбаки народа Кечуа с ветром на "Ты", могут идти под парусом в любой шторм и считают себя ровней любой волне. Но горизонт океана на западе всегда казался им стеной, за ним – граница мира. Хотя гений, что всю жизнь пересчитывал дороги, по которым ходят звезды, и собирал на берегу щепки и травы принесенные штормами, утверждает, что за морем ждет иная земля. Второе гениальное озарение: женщина, на десять лет его старше, нашла способ плести тростник намного прочнее и надежнее, чем делали поколения ее предшественниц. Теперь мастера под ее началом могут сделать лодку, в которой хватит место целой деревне.

Что толку в земле по ту сторону вод, мужчины помоложе спрашивали у первого, если нам туда не добраться? То же, что пробовать хватать луну.

Что толку в лодке, что может вместить деревню, мужчины помоложе спрашивали у второй, для ловли рыбы у берега?

К счастью, гениям известно, что мужчины помоложе нередко глупы.

Поэтому они обратились к мудрейшему из всех, кого знали: по одиночке поднялись на тысячи ступеней к горному пику, и в торжественный день преклонили колена перед пра-прадедом нынешнего императора – мумией восседающим на своем троне, украшенном золотом и самоцветами, в сиянии власти и древних лет – и поднесли ему свои дары. Но тайные жрецы, что стоят позади трона императоров, способны соединить две точки в линию, поскольку уже не молоды, и вдобавок не все поголовно мужчины.

Поэтому слово пра-пра-императора объявлено всем, и строится порт, и к нему тянутся мореходы: их зовут приключения. (Зов приключений работает во всех прядях времени, он всюду привлекает тех, кому жить по-настоящему важнее, чем выжить). Все они вместе отправятся в новый мир. Все они, вместе, отправятся в земли, полные чудовищ и чудес. Течения понесут их огромные суда с хвостами как у рыб, с грузами серебра и ковров, с надежными узлами – к великому предназначению.

Красная вяжет узлы пальцами, загрубевшими как дерево. Она была одной из самых ранних учениц гениальной изобретательницы, она уговорила ту искать совета у пра-пра-императора, и поддерживала под локоть во время подъема к храму. Здесь она не воин, не генерал; просто женщина ростом выше обычного, однажды появившаяся из леса без одежд, одна, и получившая приют. Она хорошо вяжет узлы и плетет тростник, поскольку долго училась. Когда этот корабль будет закончен, готовое произведение, что сможет вместить по меньшей мере две деревни, когда он отправится – она отплывет с ним, поскольку кто-то должен будет крепить узлы, когда связки начнут распадаться.

В этой пряди времени она ведет тонкую игру. Она вяжет узлы и размышляет: решает, что могла бы описать свою стратегию используя термины игры в Го. Ставя камень, рассчитываешь, что он может пойти на ряд вещей. Атака – это и защита, но в то же время и другая атака. Признаться, открыться – это и бросить вызов, и в то же время принудить противника.

Смогут ли мореходы инков Тауантинсуйу, покорить океан, который их убийцы назовут Тихим, добраться, находя быстрые течения, до Филиппин, или даже дальше, как прежде удавалась другим? Смогут ли они – пересекая моря настолько обильные уловом, что женщине достаточно быстрого движения руки чтобы выхватить из волны рыбу, трепещущую живым серебром – найти новые цивилизации для завоеваний или союзов? Помогут ли партнерство и торговля, через целый Тихий океан, спасти народ Тауантинсуйу, когда зловещие паруса Писарро появятся из океана? Укрепит ли ранний контакт с болезнями Евразии, по меньшей мере, их иммунитет от эпидемий?

Или: доберутся ли торговцы до Китая династии Мин, которую вскоре поразит сильнейший денежный кризис, такой, что империя не устоит: кризис из-за изменения в соотношении ценности медных денег и серебра, которого в распоряжении Тауантинсуйу предостаточно? Сможет ли империя Мин стабилизироваться и избежать четырехвекового цикла падения и возрождения, выстоять и расти, развиваться, расширяться – не отставая от событий на Западе: медленного Просвещения и самонадеянной Промышленной Революции?

Возможно. Маловероятно, но надлежит использовать любой шанс. Агентство обеспокоено. Другие агенты были схвачены или убиты, исключены из развивающейся ткани времени, или изолированы, покинутые в прядях времени, о которых лучше не думать. Но не Красная. По крайней мере – еще нет. Но ей следует работать быстрее.

Руки Красной спотыкаются на узле. Она не размышляет сама по себе. Она растолковывает. И кому она это объясняет? Ладно.

Она поднимает взгляд туда где встречаются море и небо.

Встает.

Идет прочь.

Она чувствует, что за нею следят. Может быть, Комендант следит за ней? И, если так, зачем? Она была так осмотрительна. Даже не думала слишком часто о цвете неба.

Старик догоняет ее, идущую по прибрежному песку, и предлагает полотно для парусов: образец за образцом. Она пробует их один за другим: слишком слабый, слишком слабый, слишком слабый, слишком грубый, а вот этот – что это вообще такое? Смятый и неровный, скорее связан, чем соткан.

"Вот этот", – говорит она.

Солнце клонится на запад, она устраивается на камне и перекатывает то, о чем говорят узелки, меж своих задубевших пальцев. Она чувствует каждую букву и слово и думает: сколько же времени потребовалось небу и морю на плетение этой тесьмы, у кого она вообще научилась узелковому письму, и доводилось ли васильку кусать губы от отчаяния, когда у нее не получалось трудное место.

После захода солнца она берет распущенную нить, разделяет на отрезки, и бросает каждый из них в отступающий отлив.

Сияют звезды, светит луна. Темная форма скользит вдоль светлых волн, ныряет. Одно за другим, Охотница собирает волокна, и оборачивает их вокруг своей кисти так, что пальцы бледнеют и коченеют. Она сжимает кулак, напрягает. Ее кожа лопается под нитью и снова смыкается поверх нее.

Красная, что недвижно ждет на берегу с самого заката, гадает, чем могло быть то, что как тюлень мелькнуло по освещенным волнам.

Дорогая Смерть-на-миру,

Не сокращай свои письма.

Ты спрашиваешь, была ли я одинока. Вряд ли я знаю как ответить. Я, можно сказать, соблюдала дружбу – как соблюдают приходящие по календарю праздники: проходят так быстро, что не успеваешь перевести дух, вихри интимных порывов, исступленный разгул, общая еда, вино, мед. Всегда наполненные, и заканчиваются сразу, как только наступили. В мои обязанности часто входит убедительно влюбиться, и, без сомнения, нареканий никогда не было. Но то была работа, а есть вещи получше, о которых стоило бы написать прежде.

Ты говоришь, что тебе было тринадцать. Ты не... ты мне кажешься такой юной, даже сейчас, каким бы давнишним тебе не казалось то, что было тогда.

Мой народ – великие садоводы. Игры наши долгие и медленные, как и наше взросление. Сад помещает нас в прошлое как посев – твоя Комендант уже знает это, вне зависимости должно ли это быть известно и тебе – и мы растем, и врастаем в пряди времени, и учимся у них. Для нас прошлое – это как трельяжный каркас, через который и вокруг которого прорастают наши лозы. Созревание урожая несовместимо со словом "быстрота"; нас как плоды лоз собирает само будущее, оно обращает нас в вино, которым любовно снова поит корневую систему как возлиянием, и мы вырастаем все крепче, вместе полнясь силами.

Я была птицами и ветвями. Я была пчелами и волками. Я была потоком эфира, заполняющим пустоту меж звезд, свивая их дыхание в паутины песен. Я была рыбой, и планктоном, и питательной почвой, и все они были мною.

Но хоть я и была составной частью общего и целого, все они – это еще не целиком я.

Мысль о ваших бестелесных сетях коробит меня, но я смотрю на тебя, Красная, и вижу многое от себя самой: желание быть отдельно, иногда, чтобы понять – кто я, безо всех остальных. К чему я возвращаюсь, что есть я в чистом виде, моя сущность неотделимая от себя самой... это и есть голод. Желание. Стремление, стремление обладать чем-то, стать им, затем разбиться как волна о камень, и, отступая, собраться; снова разбиться, и отступить прочь. Это может быть необходимой частью в любой экосистеме, но и нарушает то, с чем сталкиваешься, эта неспособность удовлетвориться. Это непросто, это очень непросто: найти дружбу, когда хочешь обладать, найти кого-то, кто спрашивает "Ты все еще со мною?", кто ставит в конце письма "Твоя", и имеет в виду именно это.

Вот так у меня и идет. Меня бросает и дальше, и быстрее, и суровее, чем большинство других, и я читаю, и я пишу, и люблю города. Быть одной в толпе, самой по себе среди других, сохраняя дистанцию между тем что вижу, и тем что я есть.

Я рада узнать, что ты любишь чтение. Быть может, тебе стоило бы написать мне в следующий раз из библиотеки – ведь там так много того, что я хотела бы порекомендовать.

Наилучшего,

Синяя

PS. Сократ! Не уверена, что из них всех мы знали одного и того же.

PPS. Ночами я продолжаю вязать узелками твое имя, но употребила обращение из осторожности – думаю не только о цвете зари, но и о кончине на общем обозрении.

PPPS. Разумеется, мы все-таки намерены победить.


Синяя на вершине горы, кругом ночь.

Дует ветер. Воздух остыл, но ей не холодно. Острые камни не ранят ее ног. Ее задача – охранять то, что здесь растет, созревает миллионы лет: семя, помещенное в груды тлеющего жара в сердце планеты, что выступило на плитах коры как растущие плети, живой сок, кровь. Почти у поверхности, только в ожидании.

Скоро оно расцветет.

Синяя питала его время от времени, как надлежало. Она всегда знала о его назначении: лев в засаде, ловушка размером с планету, готовая захлопнуться: посев был сделан задолго до соглашений, запретивших вмешательство внизу нитей времени. Задача Синей – наблюдать за тем, как оно вылупится и исполнит свое предназначение, затем уничтожить его корневую систему и не оставить никаких следов, которые могла бы найти и использовать другая сторона. Сад со своим медленным растительным терпением научился удалять вражеских агентов из потока времени, насылая своих божьих коровок на их выводки тлей, своих стрекоз на их комариные личинки.

Синяя все еще думает о личинках, когда видит Красную.

Время останавливается.

С одной пряди времени на другую Синяя не переносит ничего – кроме знаний, целей, методов работы, и писем Красной. Память раскрывается и переливается в хранилища Сада, с каждой прожитой жизнью, вечно углубляясь, наполняясь, приобретая новые источники и пути совершенства – но письма Красной она держит внутри своего тела, пряча как монеты под языком, узором, напечатанным на кончиках пальцев, среди рисунка линий на ладонях. Она осязает их на своих зубах перед тем, как целует своих жертв; перечитывает снова, когда сдвигает руки вдоль рукояток мотоцикла, или крушит ими челюсти солдат среди трактирных драк и казарменных потасовок. Не отдавая себе отчета, часто думает о том, как назовет Красную в своем следующем письме – скрывая получающийся список, на случай правдоподобного отрицания, среди образов сновидений, под листьями молочая, в опустевшей куколке бабочки, на кончике крыла. Багровая мята. Малиновая зарянка. Рыжая многоцветница. Моя Красная, Алая Роза.

Она смотрит на Красную: тринадцатилетняя, одна, беззащитная, маленькая и хрупкая до невозможности – и письмо перехватывает ее горло подобно горькой желчи.

Мне хотелось, чтобы меня видели.

Синяя видит ее, и чувствует, что разбивается, как волна.

Она не размышляет о сценариях и последствиях. Она не задумывается: послана ли я сюда Садом на проверку, что Саду известно, хочет ли Сад, чтобы я смотрела, как она умирает? Она не думает ни о чем, в то время как корни шевелятся и напрягаются, как на поверхности распускается рот, морда, туловище, весь колосс, встающий на дыбы в тишине полета хищной совы среди совершенной темноты, алчность с глазами и зубами, выросшая за годы молчаливого ожидания сигнала: запах точно определенного набора наноскопических маркеров, чтобы вылупиться и поглотить всего один красный фрагмент своего окружения. Оно действительно немного напоминало бы льва: грива бледно-голубых ресничек, пасть впору для рева из фильма ужасов, хоть она и не издаст ни звука – если бы не размеры, не количество ног, не крылья.

Оно ступает на холодные, острые камни. Нюхает воздух, наклоняет голову в направлении Красной.

Синяя разрывает его горло.

Ее зубы очень остры, все четыре ряда. Два ряда глаз прекрасно видят в темноте. Шесть ее лап, оканчивающиеся лезвиями, разрывают безголосое существо в клочья горячего пульсирующего мяса. Оно не сдается – так даже лучше для истории, которую придется рассказать: это придет ей в голову позднее, когда к ней вернется способность размышлять и она сможет действовать не только под влиянием чистой, всепоглощающей необходимости – сейчас, оставаясь в волчьем обличии, она истекает кровью, но не издает ни звука, ничего, что могло бы отвлечь Красную от бесплодного ожидания откровения, от момента, который оставит в ней пустоту достаточную, чтобы в ней нашлось место для Синей, чтобы она могла принадлежать ей.

Синяя съедает останки, все, кроме зубов и полости с ядом. Ее она осторожно надрывает на камнях, и льет по капле в дыру, из которой вышло создание. Корни впитают яд, зачахнут, и погибнут; отчет будет о том, что развитие его нарушилось настолько, что оно напало на нее вместо своей добычи. Действия врага, без сомнения, обнаружившего корневую систему и внесшего в нее изменение где-то выше по нитям времени.

Объяснимая, хотя и обескураживающая ошибка. Нанесла Синей слишком серьезную рану, чтобы та пробовала самой исправить ситуацию на месте, и во всяком случае оставались соглашения: непосредственная конфронтация между агентами настолько низко на нитях времени могла бы стать катастрофической для фоновых уровней Хаоса.

Правильные слова отчета формируются подобно дождю. Синяя облизывает окровавленную морду, свои лапы, свое израненное плечо. Нужно сделать еще одну вещь.

Медленно, стараясь не показывать свою рану, она движется туда, где Красная может ее увидеть. Стараясь сохранять дистанцию, разумеется, и не упуская слов "прокралось мимо" из туманящегося сознания. Она уверена, что не выглядит раненой.

Она смотрит на Красную и видит на ее лице слезы.

Она подавляет желание бежать – к ней, или от нее. Она несет свое желание как стрелку розы ветров (Они ведь как розы, верно?), идет в сторону прямо противоположную направлению стрелки. Скрывшись из виду, она прячет в неглубокой пещере и падает, дрожа, меняет облик на человечий, ощупывает свои ноги, кожу, рану зияющую еще ужаснее чем до этого, скорее всего зараженную, нуждающуюся в уходе. Она опирается спиной о неровную каменную стену, закрывает глаза, с руками, раскинутыми по земле – чтобы не упасть.

Ее рука ложится на письмо.

Письмо, которым могла бы гордиться сама миссис Ливитт: прекрасная синеватая бумага с блестками лавандовых бутонов и васильковых лепестков, в голубом конверте, запечатанном красной каплей воска. Ни печати, ни марки – только красная капля, красная как кровь, текущая по ее плечу.

Она не может отвести от него глаз. Затем смеется, печально и едва слышно, и всхлипывает, и держит письмо прижатым к сердцу, долгое время не раскрывая.

Наконец открывает. Читает его. Начинается жар, на лбу выступает крупный пот, но она читает и читает снова, снова и снова.

Намного позже является Охотница. Она находит зубы растерзанного создания. Подобрав два самых больших клыка, помещает себе в рот, и направляется к пещере.

Все что она может там найти – это кровь.

Дорогая Синяя,

Я...

Я не знаю, что сказать. Даже у проницательной миссис Ливитт, которая предвидела все на свете, не найти образца. На дни рождения, хорошо (моего рождения, попутно, насколько он может у меня быть); похороны, подойдет; по случаю обручения – само собой. Но она как-то упустила оказию, когда твой враг спасает...

Черт. Прости. Пошутить не выходит. И неправильно называть тебя врагом.

Спасибо тебе.

За то, что спасла меня, разумеется, начнем с этого. Я ощущала, как ты перемещаешься вниз по пряди времени. Я чувствую твои шаги более отчетливо, думаю, чем кого бы то ни было из живущих. (И живущими можно считать кого угодно, когда-нибудь во времени. Даже эти отступления получаются слабо. Обычно я довольна своими шутками, они кажутся подспорьем ухватить суть получше. Но не сейчас). Я последовала за тобой. Я прошу прощения за это, за то, что следила за тобой, когда ты превращалась в то, чем должна была стать, чтобы победить.

Я бы не смогла справиться с таким зверем в одиночку. Ты свирепее, чем я.

Смотришь ли по сторонам теперь и ты, читая эти строки, высматривая меня? Я уже отправилась, дорогая Синяя, вверх по времени, как должна сделать и ты. Здесь опасно для нас обеих, и чем дольше ты задерживаешься, тем страшнее угроза. Тебе известно, как это работает: колебания распространяются от каждого шага, и хотя нет такого паука, который бы стал настолько чуток к твоим движениям как я, все-таки и остальные далеко не глухи. Мне придется ждать следующего раза, чтобы увидеть твои глаза. Я оставляю тебе письмо, запечатанное воском, и каплю духов.

Для меня запах – это посредник. Я редко пользуюсь им как простым украшением. Надеюсь, подобрала аромат на твой вкус. Несколько писем назад я забрала у официанта в Лондоне Рядом образец твоего чая, и взяла его к парфюмеру в Пномпене (Прядь 7922 С33, на случай, если найдешь запах удачным; прилагаю адрес ниже), потом перепробовала варианты за несколько лет, чтобы получилось как надо.

Так или иначе. Вручаю что вышло. Это твое. Оно не сгорит пока ты читаешь подпись, не будет исчезать быстрее, чем любое из писем которое бы отправила женщина в твоей любимой Пряди 6 С19. Бумага – из Уханя династии Сун, ручной выделки: если оставить во влажном месте, то сгниет; если смешаешь с водой, то получишь целлюлозную массу. Можешь уничтожить его сама, своим способом, если хочешь. Мне все равно. За каждым из нас наблюдают. Это письмо может стать ножом у моего горла, если ты захочешь перерезать его.

Так трудно очутиться здесь и отвечать на твое последнее письмо. Я чувствую... не могу точно выразить – что именно. Я потрясена. Знаешь эти пометки на старых картах, сулящие чудовищ и русалок? Здесь водятся драконы...

Не знаю, что будет дальше. Но есть в твоем письме голод, который просто так не оставишь.

Я прочла твое последнее сообщение, и снова перечла – по памяти, как ты и предупредила меня, так давно – перечла, готовя себя к провалу. Я вижу тебя как волну, как птицу, как волчицу. (Моя волчица, с шестью ногами и глазами в два ряда.) Я стараюсь не думать о тебе одно и то же дважды. Мысли образуют в мозгу структуры, и их рисунок может открыться тому, кто достаточно настойчив, и Комендант иногда настойчива достаточно – я думаю, тебе она понравилась бы. Поэтому я меняю твою форму в своих мыслях. Поразительно, как много в мире синего, когда высматриваешь. Ты – как разные цвета пламени: висмут горит синим, и церий, германий тоже, и мышьяк. Видишь? Я помещаю тебя в вещи.

Быть может, в твоих глазах я простая, неинтересная – даже непостоянная, неуклюжая, слишком раскрытая. Я всегда действовала напролом, напрямик, без колебаний, не сдерживаясь. Одна тревога была, что ты можешь усмотреть в этих длинных письмах признаки ума незамысловатого или отчаявшегося. Я тревожилась – возможно, ты будешь смеяться – что ты отвечала из снисхождения.

Так что: позволь выразиться ясно.

Мне нравится писать тебе. Мне нравиться читать тебя. Заканчивая твои письма, я провожу лихорадочные часы, сочиняя в секрете ответы, размышляя над тем, как их послать. Я могу запустить для себя любую комбинацию химических стимуляций посредством тщательно сформулированной фразы; устройство внутри меня синтезирует любое снадобье, какое бы ни захотела. Но в этой горячке чтения и сочинения ответа есть то, с чем не сравнится никакое снадобье.

Говоря про раскрытость! Если тут какой-то обширный план, если смерть, которую твои командиры готовили для меня-подростка была слишком быстрой, если вы вместо этого хотите видеть меня разобранную на части: тогда все, что тебе нужно сделать – это подбросить мое письмо туда, где кто-нибудь из наших агентов сможет его найти. Я это переживу. (Правда, недолго, и не безболезненно, но ты понимаешь, о чем я.)

Так что с этим письмом я – твоя. Не для Сада, не для вашей миссии, а только тебе одной.

Я твоя и в других смыслах тоже: твоя, когда всматриваюсь в мир в поисках знаков от тебя, вне всякой связи с окружающим – как гадалка; твоя, когда размышляю о том, каким способом переслать тебе весточку: под какими предлогами, и какие будут шансы на успех; твоя, когда перечитываю твои слова одно за другим, на звук, на запах, на вкус – стараясь, чтобы ни одно воспоминание о них не стало бы слишком затертым. Твоя. Все же, догадываюсь, ты оценишь это послание и как реальное свидетельство.

В следующей раз попробую написать из библиотеки. Надеюсь, ты понимаешь необходимость поменять мои планы.

Твоя,

Красная


Для Красной продолжается непрерывная череда заданий: так у нее получается отвлечься от собственных мыслей.

В Пекине (Прядь 622 С19) она, облаченная в одеяния из шелка (неудобно, но напоминает ей манеру Синей), начинает спор о постройке канала, который переходит в обсуждение общественной морали, в результате принципиально неподкупный чиновник по имени Лин принимает вызов Императора. Если ему удастся изгнать из Гуанчжоу контрабандистов-иностранцев, то его строительные проекты получат поддержку. Когда Лин прибывает в Гуанчжоу и пытается нарушить опиумную торговлю, начинается война, а Красная скрывается.

В Аксуме, усилившемся в Пряди 3329 четырнадцатого века под властью Ислама, Красная, действуя в тени, закалывает человека, который почти успевает убить другого: тот, с головой, идущей кругом от сладкого кофе и математики, пробирается к себе домой. Заколотый Красной человек умирает. Математик, проснувшись на следующее утро, изобретает то, что в другой пряди времени и намного позже, будет названо гиперболической геометрией. Красная уже исчезла.

В Андалузии девятого столетия она успевает в нужный момент подать нужный чай. В алмазном городе Занж она душит человека шелковым шнуром. В бассейне Амазонки Пряди 9 она распространяет ослабленные версии Европейских супер-вирусов – за десять веков до первого контакта, так что, когда прибывают конкистадоры, их встречают миллионы аборигенов, организованных в процветающие общества, которые не погибнут от простой встречи с представителями мира из-за океана. Она убивает снова и снова – часто, хоть и не всегда, чтобы спасать.

И она постоянно действует с оглядкой.

Некая тень следует за ней. Доказательств нет, но она знает – так же, как кости знают предел своей прочности.

Комендант должна была что-то заподозрить. Снижение эффективности агента указало бы на ее вероятный провал. Поэтому Красная набрасывается на задания: берется за операции более рискованные, чем Комендант когда-либо потребовала бы, и добивается прекрасных результатов, разнося все в прах. Каждый раз, начиная из безнадежного положения, побеждает.

Она перемещается вверх и вниз; сплетает и расплетает волокна времени.

Красная редко спит, но когда это случается – лежит в темноте неподвижно, с закрытыми глазами, и позволяет себе видеть лазурь, осязать цветы ирисов и лед, слышать трели голубых соек. Она собирает и хранит все синее и голубое.

Когда она уверена, что за нею не могут следить, перечитывает письма, отпечаток которых носит в себе.

За всеми перемещениями и убийствами проходит время. Она ждет и ждет. Как ждут падения лезвия гильотины: если та, которую она ожидает, уже раскрыла Коменданту последнее оставленное письмо, так что Комендант просто ведет игру, выжимая из Красной остатки пользы, пока Оракул Хаоса не укажет, что уничтожить ее даст наилучший эффект.

Моя дорогая Кошениль...

Или возможно: Синяя (она позволяет себе произнести это имя мысленно только один раз, и только в месяц с двумя полнолуниями) прочла ее письмо, и оно ее оттолкнуло. Красная написала слишком много и слишком быстро. Как если бы все сердце излилось на бумагу, словно перо пробило артерию. Все сокровенное очутилось на странице. Иногда она забывает, что именно написала, помня только, что это было правдой, и что делать это было больно. Но крылья бабочки сломать так легко. Красная знает о своих недостатках не хуже других. От избытка сил она способна сломать то, что хотела бы обнять, поранить то, что хотела бы поцеловать.

Во сне она видит бабочку Морфо Анаксибия с крыльями размером в целый мир.

Она продолжает душить, нарушать, строить. Она работает.

Она наблюдает за птицами.

Чертовски много птиц. До сих пор она на них не обращала внимания; сведения о них (чьи это голоса? которая – самка и который – самец? как называется утка с головой изумрудного цвета?) хранятся в базе данных, но когда все это может понадобиться? Она планировала как-нибудь после заняться и этим; она всегда планирует, что когда-нибудь займется чем угодно.

Но сейчас она узнает названия из книг. Некоторые загружает из базы знаний – для экономии времени, кроме того – книги тяжелые. Но в облаке она знания не оставляет. Повторяет названия про себя; заставляет образы отпечататься в своих глазах.

Она сжигает трех астронавтов в кабине на стартовой площадке. Для всякой цели требуются жертвы. Запах изжарившейся плоти и горелой резины застревает в ее легких, и она бежит вверх по нити времени, так что никто не видит ее слез. Очутившись на берегу реки Огайо, падает, согнувшись пополам от тошноты, в кусты, затем отползает прочь, плача от дыма изоляции и от криков. Сбрасывает одежду. Заходит в воду, пока та не скрывает ее с головой. Стая канадских гусей появляется с севера, и расцвечивает небо черно-зеленым, издавая непрерывный скрип, как если бы этот звук шел от их крыльев.

Она останавливает выдох, воздушные пузыри уже не вырываются на поверхность.

Гуси опускаются на реку. Их лапы колышут воду. Спустя полчаса они взлетают с громким хлопанием крыльев.

Она выходит.

Один гусь ждет ее на берегу.

Она опускается на колени.

Он кладет голову ей на плечо.

Затем улетает, оставив два пера.

Красная долгое время прижимает их к себе, прежде чем берется читать.

Позже, дальше к югу, большой филин настигает гуся, и Охотница с плачем съедает его сердце.

Когда Красная выходит на открытое место, там остаются только следы и распотрошенный гусь.

Моя дорогая Мисковаанже,

Пишу тебе в предрассветной темноте, медленно, от руки, мелом на доске – после я переведу эти слова в перья. Есть небольшой пригорок, с которого я могу смотреть, как солнце садится над рекой Оттавой; каждый вечер я вижу красное небо, растекающееся кровью над синей водой, и думаю о нас. Ты когда-нибудь смотрела на такой закат? Цвета не смешиваются: чем краснее небо, тем синее вода, в то время как мы клонимся прочь от солнца.

Сейчас я помещена в прядь времени, которую Сад чрезвычайно ценит – в одну из тех, где этот континент избежал разорения поселенцами, вооруженными методами производства и философией враждебными для нас – с исследовательской миссией: разбираю и оформляю тенденции, которые можно будет впоследствии вплетать в другие пряди. Это всегда вопрос равновесия, разумеется: давать не теряя, поддерживать не ослабляя. Все сплетается воедино.

Думаю, меня направили сюда для восстановления. Сад не всегда объясняет такие вещи, но моя любовь к перелетным гусям и колибри хорошо известна. И я благодарна. Хорошо писать, когда есть досуг. Я надеюсь, пока здесь, растягивать свои письма, хотя бы для того, чтобы они доходили до тебя в том же темпе, как писались – немало еще пройдет, прежде чем я снова отправлюсь странствовать во времени.

Я замужем, скоро разбужу моего мужа к завтраку и чаю из шиповника, потом он отправится готовиться к сезону. Он – хороший человек, следопыт и гонец; дни теперь становятся холоднее, и так много вестей и припасов. которыми нужно поделиться с другими, разослать, пока не начался сезон сказаний, укрывая нас внутри жилищ как под теплым одеялом.

Какая роскошь – останавливаться на всех этих деталях и делиться ими с тобой. Я хочу давать, Красная: давать что-то тебе.

Пробовала ли ты когда-нибудь шиповник: варенье или с чаем? Кисловатая терпкость, которая очищает зубы и освежает, пахнет как доброе утро. Шиповник растертый с мятой помогает мне сохранять концентрацию в течении всего дня, сохраняет все ароматы со мною. Сумах – тоже, я думаю что сумах тебе понравился бы.

Ловлю себя на том, что перебираю названия красных вещей, лишенных сладости.

Твое письмо... твое последнее письмо. Будь уверена, оно не окажется даже близко к месту, где кто-то из ваших мог бы его прочесть. Оно – мое. А я оберегаю то, что принадлежит мне.

Мне, ты знаешь, принадлежит немногое. В Саду мы принадлежим друг другу настолько, что это делает само понятие бессмысленным. Мы зарождаемся и растем, созреваем и расцветаем вместе, наполняем собою Сад, а Сад распространяется и ширится нами. Но Сад чуждается слов. Слова – это абстракции, они идут вразрез живому и зеленому; слова вносят порядок подобно изгородям и траншеям. Слова ранят. Я могу находить убежище в словах, пока прячу их по моему телу; читать твои письма – это как собирать букет из самой себя: подобрать цветок здесь, веточку там, потом складывать и перекладывать их так, чтобы сочетались с освещенной солнцем комнатой.

Забавно думать, что мне могла бы понравиться твоя Комендант. В какой престранной пряди такое могло бы приключиться.

Я продолжаю сворачивать в сторону от разговора о твоем письме. У меня такое чувство, что заговорить о нем – это заключить в слова то, что оно со мною сделало, и тем самым приуменьшить. Не хочу этого. Наверное, в чем-то я – дитя Сада даже в большей степени, чем знает Сад. Даже поэзия, которая оформляет речь в значения – она застывает со временем, как теряют гибкость деревья. Нежное, трепещущее, мягкое и свежее – становится твердым, обрастает броней. Если бы могла коснуться тебя, дотронуться пальцем твоего виска и погрузить тебя в себя так, как делает Сад – может быть, тогда... Но этому не бывать.

Так что вместо этого – письмо.

Я, кажется, сбиваюсь – вот так адресуя в темноту строчки от руки. Какое замешательство. Я вполне уверена: еще что ни разу в своей жизни так не сбивалась с одного на другое. Вот еще одна вещь для тебя: мой первый опыт и в этом тоже.

Твоя,

Синяя

PS. Если это послание застанет тебя близ библиотеки – рекомендую "Иди налегке" Наоми Митчисон. Во всех прядях, где она существует, эта книга одна и та же. Быть может, она поможет тебе во время скитаний – насколько могу судить, сейчас ты все время в движении.

PPS. Спасибо тебе. За письмо.


Синяя идет сквозь предрассветные сумерки, высматривая знак.

Работа ее здесь медленна, но никогда не скучна; одно из достоинств Синей как оперативного агента – доскональность, которую она привносит в каждую из прожитых биографий. Ее муж станет важен для дочери друга одного из его соперников, и все разговоры, что Синяя ведет с ним, все дары, которые она ему делает, все сновидения с которыми он засыпает в ее объятиях в их общей постели – все это даст ростки новых возможностей, которые потянутся из этой пряди времени к другим, пробудят колебания и сдвиги, склоняющие ветви будущего по направлению к Саду.

То, что ее роль здесь требует настолько детального, неторопливого вживания, то, что для успеха миссии нужно скитаться по лесам и размышлять о птицах и деревьях и о расцветках – это как подарок, полученный ею от Сада. Синяя любит города: анонимность, связанную с ними, их запахи и звуки – но она любит также и леса. Места, которые считаются тихими, но на деле все наоборот. Синяя прислушивается к сойкам, дятлам, скворцам; смеется колибри, порхающим на трепещущих крыльях. Она протягивает руки поползням и синицам, черно-белым певунам, так что они слетаются к ней, садясь на пальцы как на ветки. Она гладит хохолок дятла без того чтобы называть цвет, превращая дрожь ликования, которое она ощущает касаясь его, в часть радости, которая, как известно Саду, охватывает ее в лесу.

***

На ее плече, какую бы форму она ни принимала, остается шрам, как ажурный выпуклый след травмы. Волки сторонятся ее, проявляя приязнь на расстоянии.

Неторопливо расхаживать для ее роли естественно, поэтому скрывать поиски сравнительно легко. Поскольку она осматривает последние листья осени, подбирает вороньи черепа, сброшенный и высыхающий бархат оленьих рогов, лисьи зубы – внимания не привлечет и то, что она замирает неподвижно, как если бы могла стать добычей большой серой совы, которая повернула к ней свой колдовской взгляд, с оперением, скрывающим расцветку подобно отступающей ночи.

Сова стоит, с невозмутимым достоинством, в дупле дуба – и смотрит на нее.

Затем, кашлянув, роняет большой комок пищи, топорщит перья, и улетает прочь.

Синяя смеется – резко, внезапно – и наклоняется подобрать комок в карман. Она поворачивает его пальцами одной руки, не глядя – еще одна любопытная находка для ее коллекции. Она не выпускает его из руки до возвращения домой; ждет до заката, покуда, глядя на краснеющее небо, не разрежет с осторожностью, найдя внутри нечто, что сможет прочитать.

Спустя годы, Охотница облетает все окрестности почти на скорости звука, то показываясь, то пропадая из виду, и унося мелкие фрагменты кости обратно в ткань времени.

Драгоценная Лазурь,

Да! Я была в движении. Нас – меня, на самом деле – посылали во все места, вверх и вниз, поминутно новые задания. Дают себя знать уловки и ловушки вашей стороны, так что наши задачи множатся, чтобы не остаться позади. Но довольно про войну. Достаточно сказать: пишу второпях.

Я собиралась просить прощения за краткость. Однако, взявшись писать, увидела как ты качаешь головой. Ты была права тогда, давно – я поселила тебя внутри себя, или ты сделала это сама. Гадаю: есть ли часть меня в тебе?

Благодарю тебя за твое письмо, больше чем могу сказать словами. Оно застало меня в голодный период.

Слова могут ранить – но они также и соединяют. (Как и все, что оставил Чингис: связи, мосты). Хотя связь может быть также и раной? Переиначивая слова пророка: письма это не происшествия, а конструкции. Твои письма создают пространство в котором я живу.

Во всех моих воспоминаниях, из каждого тысячелетия, ты вырисовываешься в движении. Эта картина – ты дома, с мужем, с отваром шиповника, с закатом над рекой – переполняет мое сердце. Как рябь на морской поверхности указывает на кита, как точки звезд образуют медведицу размером со световые годы – так и я угадываю рисунок твоей нынешней жизни, по намекам. Представляю тебе спящую, бодрствующую, наблюдающую за перелетными гусями, трудящуюся под открытым небом: работа для рук, для спины, для ног – с орудиями той эпохи. Я отыщу сумах, когда в следующий раз буду там, где он встречается. Признаться, мне пока знаком только ядовитый сорт, я думаю, ты не его имела в виду.

Может, когда-нибудь нас пошлют туда, где мы столкнемся лицом к лицу: в какой-нибудь деревушке далеко вверх в прошлое, под глубоким прикрытием, следя друг за другом, и сможем вместе заваривать чай, обмениваться книгами, отсылать своим аккуратные отчеты про действия друг друга, без лишних подробностей. Думаю, я все равно продолжила бы писать письма, даже тогда.

Прочла Митчисон. В восторге. (Хотя сказать так для заключения будет слишком кратко – теперь я понимаю, что ты имела в виду про слова.) Была потрясена. Особенно про драконов и Одина, и концовка. Часть про Константинополь шла труднее – быть может, мне не хватало контекста, но я вижу, какое значение это имеет в книге, и приемы напоминают мне места из "Дон Кихота". И как в конце раскрывается про королей и драконов – да. Забавно, мы всегда представляем, что рыцари сражаются с драконами, когда на самом деле они на них работают.

Сад, кажется, любит корни и укорененность, а идея этой книги укоренена в отсутствии корней. Получается, что ты – перекати-поле? Пушинка одуванчика?

Ты – это ты, и остаешься сама по себе, так же как я остаюсь —

Твоя,

Красная

PS. Совы – поразительные создания: оказалось, что убедить их принимать пищу совсем не просто. Быть может, эта мне не доверяет.

PPS. Не хочу тебя тревожить, но: ты не замечаешь тени? Я, кажется, заметила одну. Пока доказательств нет, возможно у меня паранойя, хотя паранойя не будет означать, что я не права. Комендант не давала знать, что подозревает о чем-либо, по крайней мере – пока. Будь начеку.

PPPS. В самом деле. Эта книга. Отважившись на секунду, рекомендовала ее вниманию нескольких крупных критиков в Пряди 623; запустить процесс всегда непросто, но никогда не знаешь – может, и получится: новые пряди возникают постоянно. Шли мне еще.


Красная одерживает победу в битве звездных флотов, в далеком будущем Пряди 2218. В то время, как огромный "Скороспех" кренится и начинает падать на планету, сыпя катапультирующимися шлюпками, когда боевые станции корежатся подобно цветам брошенным в пламя, а радиочастоты полны победным скрежетом, истребители ныряют стрекозами за спасающимися пустохвостами, орудия выпаливают свои последние аргументы в немой космос – Красная исчезает. Триумф слишком скор, не ощущается свежим. Раньше она любила такие схватки. Теперь они напоминают ей о той, кто в бою не участвует.

Она перемещается вверх, находя утешение в прошлом.

Красная редко ищет общества себе подобных. Все они эксцентричные субъекты – извлеченные из своих ячеек после обнаружения отклонений в развитии. Или такие, что сами вырвались из ячейки – особое отклонение. Умиротворение и общие хороводы в эмпиреях не для них. Они отдалились от своих, они вносят асимметрию.

Они начали бы войну, думает она, если бы она не шла прежде, чем они на нее отправились.

Но сейчас она ищет общества, в одном из тех мест, где его всегда можно найти.

Солнце жгет улицы Рима. Человек с худощавым лицом и орлиным носом, увенчанный лаврами, идет со свитой мимо Театра Помпея. Другие идут наперерез, с требованием зайти. Там, в тенях, собрались в ожидании сенаторы, их слуги, остальные.

"Ты когда-нибудь", – Красная спрашивает у одного из остальных, – "замечал, что за тобой кто-то следит? Что Комендант шпионит за тобой?"

Один из сенаторов подает Цезарю петицию.

"Следит?" – спрашивает стоящий слева человек со сломанным носом. "Неприятель, иногда. Но Агентство? Если бы Комендант хотела шпионить, то могла бы читать наши мысли."

Цезарь отмахивается от петиции, но сенаторы обступают плотнее.

"Кто-то идет по моему следу", – говорит Красная, – "но исчезает, когда я собираюсь их поймать."

"Агент неприятеля", – говорит женщина справа.

"Это были мои личные вылазки, исследовательские, не на задания. Откуда неприятелю знать, куда я отправляюсь?"

Один сенатор обнажает нож. Он пытается заколоть Цезаря в спину, но Цезарь ловит его руку.

"Если это Комендант", – говорит человек со сломанным носом, – "зачем беспокоиться?"

Она хмурится: "Хотелось бы знать, если моя лояльность подвергается проверке."

Человек, схваченный за руку, криком по-гречески призывает помощь. Ножи сенаторов показываются из ножен.

"Это лишило бы проверку всякого смысла", – замечает женщина. "Ну, давайте. Сейчас все пропустим." У нее длинное лезвие, широкая ухмылка.

Цезарь что-то выкрикивает, но смысл теряется в беспорядке наваливающихся убийц. Красная пожимает плечами, вздыхает, и присоединяется к ним. В их войне не так много возможностей разойтись по-настоящему, и ее не должны заметить в пренебрежении к одной из них. Кровь обагряет ее руки. Она смывает ее позже, в другой реке, уже далеко.

Листья меняют цвет в лесах Огайо, когда садятся перелетные гуси. Один оставляет стаю, чтобы приблизиться. Красная вспоминает о судьбе гуся, доставившего письмо последний раз, и на мгновение ощущает вину.

Вокруг гусиной шеи обернут шпагат, на котором висит мешочек из тонкой кожи.

Ее руки дрожат, когда она открывает мешочек. Внутри лежат шесть семян, как крохотные алые слезинки с еще более крохотными цифрами нацарапанными на них, от единицы до шести. На коже с помощью чернил, слишком синих для этого материка и этой пряди, угадывается надпись почерком, который она знает так хорошо, хотя видела лишь однажды: Ты веришь мне?

Она сидит одна, среди леса.

Она верит.

Эта вера настолько глубока, что только после долгого раздумья ей приходит в голову – чем на самом деле могут оказаться эти семена, и что может с нею произойти, если она ошибается.

Она съедает первые три один за другим. Больше подошло бы сидеть под баобабом, но вместо этого она устраивается под каштаном, среди колючих скорлупок.

По мере того как каждое из писем разворачивается в ее сознании, она старается поместить его в своем дворце памяти. Привязывает слова к кобальту и лазури, сочетает с одеяниями Марии на фресках Святого Марка, с узорами на фарфоре, с оттенком трещины в леднике. Она их никогда не потеряет.

Третье семя, с третьим письмом, погружает Красную в забытье.

Она приходит в себя от шелеста пустых каштановых коробочек и обнаруживает, что последние три семечка все еще зажаты в ладони, но кожаный мешочек пропал. Она слышит шаги среди леса и бросается вслед: тень мчится перед ней, оставаясь недосягаемой, и наконец исчезает. Красная, тяжело дыша, падает на колени среди пустого леса.

Та, что дороже рубинов,

Я делаю вышивки для детей сестры моего любимого: совенок для одного, олененок для другого. Странно использовать такое деликатное орудие для такой суровой работы: берешь иглу настолько тонкую, что не почувствуешь, если уколешься, и затем протыкаешь ею ворох жгутов снова и снова – пока все волокна не приобретут форму.

Я чувствую, что ты, как игла, носишься вверх и вниз через прошлое и будущее, словно себя не помнишь. Я чувствую твою руку там же, где прикасалась я. Ты движешься так быстро, так яростно, и вслед за тобою тесьма времени становится плотнее, принимает все меньше и меньше прядей, в то время как Сад мрачнеет и грозится, и побуждает меня углубить мою работу.

Приятно думать о всех способах, какими я могла бы остановить тебя, если бы захотела.

Временами мне действительно хотелось бы. Временами я сижу здесь, не двигаясь, и осознаю насколько ты стремительна и уверенна, и думаю: Я должна доказать, что я равна ей, и тогда острый, как удар электричества, приступ желания остановить тебя, только чтобы увидеть, что ты восхищена мною – он тоже как игла.

У меня есть шесть месяцев заполнить время, прежде чем я смогу отослать это тебе, поэтому пишу по частям – отмеряю слова, которые хочу вручить тебе, хотя ты конечно прочтешь все их сразу. Или, возможно, не станешь? Возможно, ты захочешь сохранить эти семена, чтобы вобрать в себя не торопясь, возможно даже в том же темпе, как я их писала. Но зачем тратить так много времени? Более опасно хранить их у себя, где их смогут найти. Лучше прочитать их все сразу.

В любом случае, это оленерогий сумах, не ядовитый, очень вкусный, если добавлять к мясу, салату, табаку. Попробуй, какой он терпкий, какой острый; разотри для приправы или для курения, или замочи ягоды целиком, чтобы получить нечто вроде лимонада.

Для тебя эти семена будут лучше всего, если есть их по одному, сначала на язык, затем раскрошить зубами.

Твоя,

Синяя

PS. Люблю писать с послевкусием.

PPS. Надеюсь, ты заметила разницу между этим сумахом и ядовитым видом. Только один из них красный.

***

Мой дорогой Сахарный Клен,

Мы буравим деревья, выпариваем их сок до сиропа и леденцов. Сейчас, когда мои слова у тебя во рту – хотелось бы, чтобы ты знала о положениях и способах, с помощью которых я думаю о тебе. Приятно думать про обоюдность: ощути на вкус эту часть меня, в то время как я проникаю вглубь тебя, пролейся чем-то сладким.

Иногда мне бы хотелось быть с тобою менее свирепой. Нет – иногда я чувствую, что мне стоило бы хотеть быть с тобою менее свирепой. Что для этого – что бы это ни было – лучше подошла бы нежность, кроткая ласка. Вместо этого я пишу как добывать твой сок, буравя сладкое нутро. Надеюсь, ты сможешь это простить. Быть мягкой, для меня – значит делать вид, а когда я пишу тебе – делать вид получается совсем не просто.

Ты пишешь как мы могли бы быть вместе в деревне, вверху в прошлом, живя так, как живут друзья и соседи, и я могла бы поглотить всю эту долину целиком – и все же не утолить жажды от такой мысли. Вместо этого я совью свое желание в нить, продену в ушко твой иглы, и зашью в тайник внутри своей кожи, вышью мое следующее письмо для тебя, стежок за стежком.

Твоя,

Синяя

***

Дорогая Нить-талисман на запястье,

Снег сошел и все становится теплее, как если бы солнце ласкало землю обеими руками и мяло бы ее до полного блаженства. Время посадок уже близко – и я беру эту фразу и переиначиваю с улыбкой: ведь Сад выращивает время, делая время ростком более деликатным, чем цветы пустыни, и близко – значит, надежда уже рядом.

Я ждала до сих пор, чтобы сказать о твоем беспокойстве про тени. Я следила очень внимательно. Было время, в начале нашей переписки, когда я была абсолютно уверена, что за мною кто-то следует: мелкие детали, незаметные, трудно назвать, но ты знаешь это чувство, когда заходишь в комнату где только что кто-то был, но вышел? То же самое, но наоборот. Не то, чтобы кто-то следил, а скорее... следовал.

Но я этого не ощущаю с тех пор, как меня внедрили сюда, и это может быть причиной обеспокоиться. Когда Сад внедряет агентов – я уверена, что ваша Комендант обратила на это внимание – к ним почти невозможно подобраться, они сливаются с окружением, вплетены в ткань временных прядей настолько, что при удалении силой создавались бы невообразимые дыры, через которые проникал бы Хаос – такой, что никому внизу, в будущем, не справиться, даже вашему Оракулу, который полностью погружен в Хаос и дышит им. Слишком непредсказуемо, слишком трудно управлять, сбивает любой анализ преимуществ/недостатков – поэтому вы нас ловите во время перемещений, посередине, в то время как мы перескакиваем по тесьме времени подобно вам, изменяя судьбы лишь слегка. Даже для Сада сложно добираться до нас более тонко настроенными ветвями сознания; когда ты агент извне времени и тебе нужно снестись с кем-то внедренным, требуется практически влезть в ее кожу, прежде чем ткань времени позволит приблизиться ближе чем на пятьдесят лет или тысячи миль до назначения.

Ты спросишь: Но как у тебя получается посылать мне письма в содержимом птичьих желудков? Ты можешь представить птиц как канал связи, который я могу открывать и закрывать каждый сезон; коллеги по оперативной работе шлют мне свои реляции во время равноденствий, когда Сад цветет внутри меня ярче всего. Объема предаваемых данных достаточно чтобы замаскировать входящие и исходящие сообщения, перенаправить, скрыть среди открытого места. Хотя для вражеского агента... я слышала истории о том, что происходило с теми с вашей стороны, кто пытался пробиться к кому-то из подсаженных нами. Вообрази, что идешь через колючий кустарник, который становится тем гуще, жестче, острее, чем больше ты проталкиваешься – получишь представление, на что это похоже: километр за километром, десятки лет, пока не останется только мишура, разодранная в клочья.

Все это – только подчеркнуть, что за мною не следят; если следят за тобой – попробую прощупать, как смогу, не дело ли это рук кого-то из наших. Вполне может быть; Сад явно интересуется тобой, с тех пор, как ты была маленькой. Но я совершенно уверена, что ты способна избежать и обойти любого с нашей стороны.

Любого, кроме меня.

Если это кто-то из ваших – тогда это сложнее и тревожнее. Будь осторожна.

Твоя,

Синяя

PS. Любая информация, которую ты сможешь дать мне про качества этой тени – запах, определяющий оттенок ощущения, ночной кошмар, который разбудит тебя, когда ты считала себя в безопасности – поможет мне разобраться. Хотя, если подумать, я так и не выяснила, видишь ли ты сны.


Синяя оплетает свои пальцы стеблями трав.

Со стороны это выглядит как ничего не значащий досуг: длинноволосая женщина, в лучах заката, на склоне дня, сидит, поджав ноги, у реки, и что-то плетет для удовольствия. Она не делает корзину или сетку, даже не венок или гирлянду для детей, бегающих босиком поблизости.

Она занята изучением. Она занята игрой, в шести измерениях: шахматы, где каждая фигура образует отдельную партию в Го, с целыми игровыми полями, полными черных и белых камней, пляшущими друг вокруг друга при каждом ходе, кони превращаются в ладьи, а целые серии отдельных видеоигр пробегают через тщательные итерации, чтобы образовать шах и мат. Она укладывает травинку на травинку, переплетает еще с одной, и изучает: не только получающуюся зеленую геометрию, но и расчеты запаха и тепла, термодинамику фоновой истории, скорость птичьей песни.

Пока она так поглощена – привязывая траву к пению скворца, запах прелых листьев к солнечному азимуту – ласточка слетает вниз совсем рядом, разрезает поле ее бокового зрения, выведя своим нырком из задумчивого оцепенения. Кругом много древесных ласточек, но эта особенная: летит, несмотря на осень, к пустому гнезду, которое Синяя собиралась снять, чтобы показать племяннику, научить как много для плетения корзин можно узнать у птиц.

Она встает, и травы просыпаются из ее руки подобно семенам. Она следит за ласточкой и смотрит, как та кладет в гнездо стрекозу и улетает прочь.

Она карабкается, достает насекомое из скрепленных глиной стеблей, спрыгивает вниз. В узком стрекозином туловище, пестрящем черным и синим, она читает письмо.

Она обращается от мертвой стрекозы к путанице, в которую та превратила ее мысли, пригоршни зеленого и золотого, бесполезно перемешанные, и не ощущает ничего кроме острого, судорожного счастья – открыв рот, глотает целиком, крылья и все вместе.

Спустя годы, тень преследовательницы падает на траву, где лежала Синяя. Набирает полную руку, и растворяясь, исчезает.

Моя Синева,

Я прочла первые три из твоих писем на сумахе. Не могу оставить их без ответа, хотя и боюсь писать не зная, что идет потом. (Все еще чувствую вкус писем. Они остаются. Они перебивают все прочие оттенки, наполняют их тобою). Возможно я задам вопрос, ответ на который ты написала дальше. Возможно я напишу фразу, которая получится обидной.

Но если ты ощущаешь жажду, то меня переполняет чувство. Благодаря тебе я наблюдаю за птицами, и хотя я не знаю их имен так, как их знаешь ты, я видела маленьких и ярких певчих, что кажутся больше из-за вдоха перед началом трелей. Я тоже так чувствую. Выпеваю всю себя для тебя, цепляясь коготками за ветку, расходуя до конца, пока твое следующее письмо не возвращает мне дыхание, заполняя меня до края.

В моей полевой работе не хватает тебя. Мне не хватает поражения. Мне не хватает погони, ярости. Мне не хватает побед по-настоящему заслуженных. Со стороны ваших ребят это интриги, и страсти, и порою достойная игра, но ничего настолько хитроумного, настолько тщательного, настолько уверенного. Ты – как оселок, на котором заточилось острие моего аппетита. После наших сражений я чувствую себя почти непобедимой, вроде Ахиллеса, быстроногого и легкого в движениях. Только в том несбыточном мире, что сплетается из наших писем, я ощущаю себя слабой.

Как же я счастлива явиться сюда без доспехов.

Тебе наверное хотелось бы держать нож у моего горла. В каком-то смысле это до сих пор так. Пока я продолжаю держать оставшиеся три семени скрытыми за моим глазным яблоком ты остаешься занесенным надо мною лезвием. Люблю эту угрозу. Кроме того, я не настолько наивна, чтобы думать что тебя послали в эту прядь времени без скрытой цели. Твой Сад работает исподволь, работает так медленно, что проходят целые жизни. Он внедряет вас глубоко, и посредством этого добивается великого изменения, пока мы пытаемся что-то сделать на поверхности.

И в твоем отсутствии ты – как смертельное лезвие. Без писем, без эха твоих шагов сквозь время, я продолжаю жить воспоминаниями о тебе; я спрашиваю себя, что бы ты сказала и что бы ты сделала, если бы была здесь. Представляю, как ты склоняешься над моим плечом, чтобы подправить хватку моей руки на горле жертвы, или чтобы направить плетение пряди.

За мной следят. Тень, Преследовательница, Охотница крадется за мной. Я угадываю ее фиолетовый отблеск в вечерних сумерках, но не нахожу, где бы ни искала. Запахи: трудно сказать, хотя похоже на озон и горелый клен. Принимает разные формы. Беспокоит, что это, быть может, призрак, плод моего отказывающего ума. Хотела поймать, убить, убедиться, что я в своем уме (или нет) прежде чем доберусь до следующих твоих писем. Не могу продолжать подвергать опасности нас, тебя. Но я как певчая птица у которой на исходе воздух, я должна вздохнуть.

Я вижу сны.

Они освободили нас от необходимости спать, как и от голода. Но мне нравится доходить до изнеможения, считай это извращением если хочешь, и в моей работе наверху, в прошлом, часто помогает делать вид, что не отличаешься от обычных людей. Поэтому довожу себя работой до усталости, и сплю, и приходят сны.

Сны о тебе. Внутри моего сознания, моего физического, личного, осязаемого сознания, я держу больше от тебя, чем от любого иного мира, или времени. Во сне я вижу себя семенем на твоих зубах, или деревом, которое буравишь ты. Мне снятся колючие кустарники и сады, и снится чай.

Работа ждет. Если задержусь здесь, то меня настигнут. Скоро продолжу, когда удастся побороть эту тень, когда мы будем в безопасности.

Твоя,

Красная


Красная отправляется ловить тень.

Она готовит ловушки. Возвращается по собственному следу, создавая во времени тупики, перепутывает пряди времени. Ее добыча, добычей которой она сама является, ускользает, оставляя то звук, то привкус в воздухе, но никогда – даже обрывка нити на колючке.

Внизу, на серверной ферме будущего, укрытой среди остатков айсбергов, она возвращается по собственному следу, замечает тень, открывает огонь из осколочного пистолета в промежуток между стеллажами, высекая синие каскады искр.

При дворе Ашоки она, акробат, карабкается, прыгает, переворачивается, сканируя многотысячную толпу в поисках единственного преследователя, одного из зрителей, в которого обратился хищник. Она улавливает запах тени, и улавливает, как та исчезает.

Она штурмует рушащиеся стены Иерихона и среди заполненных улиц слышит отзвук одного постороннего шага. Оборачивается, натягивает тетиву, пускает. Стрела вонзается в камень.

Она несется на гравициклах среди хрустального леса, пронизанного яркими вспышками от того, что физические тела человеческих существ растапливаются, подобно жиру, пока аромат их разумов расходится, заполняя все вокруг. За чем бы она ни гналась, что бы ни гналось за нею – ее не настигает, и ей не дается.

Она находит многообещающую возможность на берегу реки, и ждет. Красная не знает, отчего думает, что тень явится в это место, но ощущает, что начала понимать ее, ее привычки, когда та появляется и когда пропадает. Она рассеивает в воздухе наноботы, размещает помощников среди травы, настраивает следящие дроны и дозорные камеры, ставит задачи спутнику на орбите. Она наблюдает за рекой осторожно, тихо, семь месяцев. Единожды моргает, и когда открывает глаза – чувствует, что момент упущен: тень пришла и ушла, и ничего узнать не удалось. Ловушки не сработали, наноботы ничего не зарегистрировали, камеры выключились одна за другой, вышедший из строя спутник молчит.

Красной до боли нужны письма, которые она хранит позади глазницы.

Ей трудно дышать. Словно огромная рука обхватывает грудь, давит. Она словно поймана внутри самой себя, связана путами внутри собственной головы. Видеть сны и предаваться воспоминаниям помогает, но снов и воспоминаний недостаточно. Хотелось бы рассмеяться, хотя бы в мыслях. Ей следует ждать. Она не может ждать.

Далеко, далеко наверху, во времена динозавров, она усаживается под чем-то вроде ивы среди трясины, с семенем сумаха во рту, и сжимает зубы.

Красная сидит неподвижно несколько часов. Приходит ночь. Ветер шуршит папоротниками. Апатозавр пробирается мимо, топорща свое оперение.

Она дает волю своим чувствам. Органы, которые изолировали физические реакции от эмоций, отключаются, и все что было подавлено, охватывает ее. Сердце колотится. Она с трудом хватает воздух, и ей очень одиноко.

На ее плечо опускается рука.

Она хватает запястье тени.

Тень бросает ее на землю, она делает ответный бросок. Они катятся через подлесок; они врезаются в ствол колоссального гриба. Мелкие ящерицы бросаются врассыпную. Тень оказывается на ногах, но Красная делает подножку и сбивает ее. Она пытается сделать захват, но ее ноги тоже захвачены. Она выворачивается, бьет три, четыре раза, каждый удар легко блокирован. Ее импланты раскаляются. За ее спиной раскрываются крылья для лучшей теплоотдачи; она бьет сильнее. Она хватает тень за ребра, но те кости не ломаются. Тени удается удержаться позади нее и коснуться ее плеча, так что рука отнимается. Красная бросает весь свой вес назад, в падении хватает тень за руку. Вместе они катятся в грязь. Согнутые пальцы Красной превращаются в когти. Она пытается отыскать горло. Находит его. Вцепляется.

И непонятно как тень выскальзывает и оставляет ее, тяжело дышащую, разъяренную, лежащей одной в грязи.

Она проклинает звезды, склонившиеся с ночного неба над этой страной динозавров.

Выносить ожидание дальше Красная не в силах.

Она поднимается, бредет к реке, моет руки. Поддев большим пальцем, вынимает левый глаз и ищет в глазнице, пока не находит три семени сумаха. (Съеденный раньше был подделкой).

К черту безопасность. К черту тень.

Красная познает, что такое голод.

Она съедает первое семя под сенью листвы.

Ей перехватывает горло. Она сворачивается в узел. Не может дышать. Организм разрушается, оставляя в центре только сердце.

Ее органы, вспоминает она, все еще отключены. Боль ощущается как никогда прежде.

Она не включает их прежде чем съедает второе семя.

Огромные твари в трясине вторят ее стону. Она – уже не личность. Она – жаба, она кролик в руке охотника, она рыба. На краткое время она – Синяя, наедине с Красной, затем обе сразу.

Она ест третье письмо.

Безмолвие воцаряется над трясиной.

Послевкусие щиплет язык и заполняет ее всю. Она плачет, и смеется сквозь слезы, и позволяет себе упасть. Они могут найти ее, убить ее, на этом месте. Ей все равно.

Среди динозавров, Красная спит.

Охотница – в грязи, избитая, растерзанная – находит ее спящую, касается ее слез рукой без перчатки, пробует на вкус – прежде чем исчезнуть.

Дорогая Земляника,

Лето опускается, как пчела на цветок: золотое, полное забот, только явилось – и уже улетело. Нужно переделать уйму вещей. Я люблю эту сторону внедренной работы, люблю ощущение полной измотанности к исходу дня: никаких ванн восстановления, никаких оживляющих соков, никакого тихого шепота достигающего до мозга костей – только пот и соль и солнце на спине: все начинают любить свое тело по мере его познания, как в чудесном танце.

Собираем ягоды. Ловим рыбу в реках. Охотимся на уток и гусей. Ухаживаем за садами. Собираемся на празднования, жгем костры, обсуждаем философию, деремся в стычках где требуется. Люди умирают; люди живут. Я много смеялась, нынешним летом это было так просто.

Ты говоришь, что мое письмо застало тебя в момент голода. Как выразить, что это значит для меня: что, быть может, я могла научить тебя этому, как-то передать, заразить тебя этим. Надеюсь, на тебя не легло грузом то, чем я хотела тебя зажечь. Хочу обострить приступы твоего голода так же сильно, как мне хочется удовлетворять их, одно письмо-семя за другим.

Хочу рассказать тебе что-то о себе. Что-то взаправду, или совсем ничего.

Твоя,

Синяя

PS. Я так рада, что ты прочла эту вещь Митчисон. Про Константинополь там трудно – хотя иногда стоит представить, как книга проходит через разные эпохи повествований. Мифы и легенды сменяются историей, которая снова уступает мифу, как занавес раскрывается и закрывается снова – и до, и после представления. Хэлла у Митчисон появляется среди сказаний Викингов еще до начала времен описанных в книге, а в конце она уже превращается в часть, возможно – внедряется, в мифы тех, с кем прошла жизненный путь. Все хорошие истории проходят путь от внешнего к чему-то сокровенному.

***

Дорогая Малина,

Не то, чтобы я раньше никогда не замечала как много в мире красных вещей. Скорее, они не были для меня важнее, чем зеленые, или белые, или золотые. А сейчас – как если бы целый мир пел мне посредством цветов, перьев, камней, крови. Не то чтобы так не было в прошлом – Сад любит музыку с глубиной, недоступной звуку – но сейчас эту песню я слышу одна.

Одна. Я хочу рассказать тебе о том, как я узнала, что это означает по-настоящему, до глубины души. Отчего я – скиталец, пушинка одуванчика, перекати-поле, пока не поместят на место, потом отправят дальше.

Мы вырастаем, я думаю, ты знаешь, из семян помещенных так, чтобы корни вплетались сквозь время, пока Сад не пересадит нас в иную почву. Места внедрения наших семян основательны настолько, что подобраться к ним, я упоминала раньше, совершенно немыслимо: Сад готовит семя, забрасывает нас, и мы зарываемся в ткань времени, сливаемся с нею. И тут нет никакой защитной ограды, что закрывала бы доступ, эта ограда – это мы сами по себе, как соцветия из колючек вместо лепестков. Единственный способ добраться – это проникнуть в Сад так далеко внизу в будущем, что даже большинству наших собственных агентов не под силу, и найти стержневой корень, который как пуповина соединяет нас с Садом, а затем пробраться вдоль него наверх в прошлое, как лосось поднимается навстречу потоку. Такое, если выйдет у кого-то из вас, будет означать что мы уже сокрушены: получив такой доступ в Сад, вы сможете свести на нет все наше Изменение.

(Я не могу – не нужно мне говорить тебе об этом. Несмотря ни на что, я продолжаю думать: может быть все это – хитроумная комбинация, может быть все время тебе нужна была эта информация, может... но какая, на самом деле, разница? Точка невозврата была тысячи лет назад, теперь она скрытно свернута с ароматом чая в тайной полости внизу моего левого бедра. Не совсем медальон с прядью волос, но для той, кто может путешествовать покинув свое тело, это будет не менее экзотично, я полагаю.)

Так или иначе.

Я еще никогда, думаю, не говорила в какую прядь времени Сад поместил то семя: чтобы начать "рассказ о моей жизни с самого начала" – для таких как мы, это почти абсурдно, верно? Но это не было чем-то особенным: Прядь 141, иллювиальный горизонт, тот же год, когда умер тамошний Чаттертон, хотя я умоляю тебя не составлять моего гороскопа. Когда я была совсем маленькой, все еще едва ли не росток Сада, пробивающийся через пятилетнюю девочку, я заболела. Это не было необычным: нас часто инфицируют специально, прививают против болезней отдаленного будущего, передают определенные степени бессмертия – все, что требуется, чтобы из нас получалось то, что Сад потом выпускает в полноту ткани времени.

Но это было иное. Это не был Сад, прививающий меня, чтобы сделать сильнее. Это был кто-то проникший в меня, чтобы добраться до Сада.

Это казалось невероятным. Я была вплетена надежно. Но кто-то, как-то... я оказалась под ударом неприятеля. Для меня это ощущалось как страшная сказка: чувствовала сонливость, как на грани между дремотой и явью, когда не знаешь – реально ли то, что видишь, или это шквал наноботов меняет порядок всех твоих синапсов.

(Мне как-то раз пришлось иметь с этим дело. Приятного мало. Тебе, надеюсь, никогда не придется подключаться к высоковольтному напряжению чтобы выжечь багов из своего мозга. Хотя у вас, быть может, это – часть базовых тренировок.)

Все, что я помню – это поцелуй и вкус съестного. И было это таким добрым, что я не могла вообразить нечто враждебное. Настоящая сказка, в самом деле. Я помню яркий свет, и затем – голод. Голод, который выворачивал меня наизнанку, голод настолько животный, насколько это возможно, голод, который подавил абсолютно все остальное: я не могла видеть, я была настолько голодна, что не могла дышать, и это было так, словно внутри меня открывалось что-то и говорило мне: ищи. Я думаю, какая-то часть меня кричала, но не могу сказать какая, все мое тело было как колокол тревоги. Всем своим существом я обратилась к Саду с просьбой напитать, утолить это, остановить мое исчезновение...

И Сад покинул меня.

Это стандартная оперативная процедура. Сад должен быть сохранен. Сад может, должен, и будет терять фрагменты, всегда: ветви, цветы, фрукты – но Сад выживает, и снова становится сильнее. Сад не мог позволить голоду распространиться дальше меня.

Я понимаю это сейчас, но тогда... Я никогда прежде не была одна. И я думаю о тебе, когда ты сознательно выбрала одиночество для себя, вдали ото всех остальных – но тогда я оказалась только собою в своем теле, со своими ощущениями, только девочкой, родители которой всполошились оттого, что ей приснился страшный сон. Я касалась их лиц, это были они, ощущала кровать, в которой была, снаружи доносился запах печеных яблок. Это было как если бы, в моем маленьком мире, я сама стала Садом – я целиком, я в своих пальцах, в собственных волосах, в моей коже, так же, как Сад является целым, но сама по себе.

Голод тлел во мне целую неделю, в течение которой я съела так много, что родители шептались о таких народных средствах от нечистой силы как раскаленная кочерга и варево из яичной скорлупы. Я научилась скрывать голод. И потом, спустя год, Сад принял меня обратно.

Принял, как привой, как если бы я никогда не была отдельно, и прощупывал, и выискивал, и всматривался сквозь меня, купал в снадобьях и окружал защитой, и проверял снаружи и изнутри. И ничего не нашел. Мое взросление, возможно, странным образом ускорилось, но кроме этого – ничего. И после какого-то внимательного исследования за следующие несколько лет, все опасения, что противнику удалось до меня добраться, были по большей части отброшены: никакого ущерба в тесьме времени что начинался бы от моей пряди времени. Также было важно дать понять, что попытка проникновения в надежную структуру вплетения была неуспешной (хотя она и удалась – ее не повторяли, возможно такой ход со стороны Сада сумел убедить заинтересованную сторону). А меня Сад направлял на задания, и получал результаты, возносил меня и поощрял, но всегда сохранял дистанцию, оставался начеку.

С моими странностями мирятся: моя любовь к городам, к поэзии, моя склонность к неукорененности, к тому чтобы оставаться более садовником, нежели садом, или саженцем. Мои аппетиты, что неспособен напитать даже Сад.

Хотя ты, Красная...

***

Моя Яблоня, мой Свет,

Иногда, когда пишешь мне, ты говоришь то, что едва не сказала я, но удержалась. Хотела написать: желаю напоить тебя чаем, но не сказала; хотела поведать: твое письмо живет внутри меня самым буквальным образом, но не сказала, а ты написала мне про структуры и события. Я хотела поделиться: слова ранят, но метафоры соединяют нас как мосты, а слова – это камни, из которых строят мост, они вытесаны в муках, но составляют что-то новое, совместное, и большее чем одно Изменение.

Но не сказала, а ты заговорила о ранах.

А сейчас хочу сказать, пока ты меня не опередила: Красная, когда я думаю про это семя у тебя во рту, я представляю, как сама поместила его туда: своими пальцами на твои губы.

Не знаю, что все это значит. Чувствую, как будто меня отрезает, снова, и самым странным образом: чувствую, как балансирую на краю того, что меня уничтожит.

Но я верю тебе.

Возьми все эти мои годы, возьми эти семена, и дай им вырасти во что-то схожее, в ответ для меня? Мне не хватает длины твоих писем.

Люблю,

Синяя


Даже очень долгие задания подходят к концу.

Это происходит так: Синяя, животом на земле, щиколотки в воздухе, локти и руки среди стеблей и прутьев, ворошит травы.

Игровая доска – одновременно и прядь времени, и сфера, и лес переплетающихся деревьев – окружает и ее, и траву. Сад стоит на том, снова и снова, что все маневры противника вечно, избыточно опираются на то, чтобы обмануть время, избежать его, скользить по его поверхности, подобно плоско брошенному камню, неприязненно окуная лишь кончики пальцев, надеясь изменить течение, только поднимая рябь на поверхности. Поселись внутри времени, говорит Сад, чтобы сдвинуть его по-настоящему, действуй медленно и с дальним расчетом, но победи.

От концентрации Синей все вокруг замирает. Она заполняет самое себя зеленью, следует путями корней сквозь землю и воздух и воду, продолжая плести свою ткань.

Затем она останавливается. Рука ее дрожит.

Я представляю, как ты склоняешься над моим плечом, чтобы подправить хватку моей руки на горле жертвы, или чтобы направить плетение пряди.

Прежде она никогда не замечала что ее руки – это тоже часть пряди.

Это меняет абсолютно все. Трава идеально вяжется в узлы. Весь мир клонится на сторону в то время как она пускается бегом, как многомерные тысячелетия собираются в совершенную доску для Го, с непостижимым последним ходом для Сада: поднимаясь, объявить этот ход, намертво сковывая Агентство, подобно лиане, удушающей свою опору.

Все глубоко продуманные разработки поднимаются и раскрываются внутри нее, в то время как она настраивается в унисон с Садом: она чувствует ликование Сада, как реку в половодье, ощущает, что любовь и одобрение Сада заполняют ее так, что смогут утолить целый век сиротства.

И этого почти достаточно. Это не похоже ни на что-либо испытанное с тех пор, как она была отрезана в первый раз. Но среди кружащегося сияния холодных, убаюкивающих красок она сохраняет крохотную жилку внутри себя незатронутой: представляет, как рука ложится на руку, держащую горло, и думает: Не могу дождаться, когда Красная увидит это.

Дорогая Синяя,

Хотела бы я увидеть твой триумф. Узнав кое-что о твоем задании и подробностях твоего внедрения, сохранив ритм всех твоих шагов у себя в сердце – могу ощутить масштаб удара, который ты на нас обрушишь. Времена меняются. Ты будешь свободна – твое восстановление завершено, задача выполнена. Меня пошлют, без сомнения, бороться с причиненным тобою ущербом. И снова нам бежать, обеим, вверх и вниз, в прошлое и будущее, как пожарный и поджигатель, как два хищника, для которых нет ничего кроме ран противника.

Ты смеешься, морская волна? Ты улыбаешься, льдинка, и наблюдаешь свой триумф с отстраненностью ангела? Феникс, восстающий в сапфировом пламени, велишь мне снова внимать трудам твоим, и трепетать?

Я отвлеклась. Говорю о тактике и методах. Объясняю, как я знаю то, что знаю. Изобретаю метафоры, чтобы подобраться сбоку к самому главному – к тебе.

Я шлю тебе это письмо с падающей звездой. Жар горения оценит и испытает его, но оно не испарится. Пишу огнем поперек неба: крушение под стать твоему взлету.

Твоя похвала ранит меня, потому что хоть и легко говорить мне про некоторые вещи, даже если я несусь напролом там, где ты видишь минное поле – для меня это просто почва. Но твое последнее письмо... Вечно мне удается пропустить важное. Не видеть, по собственной вине. Стою на краю обрыва и – проклятье.

Синяя, я люблю тебя.

Любила всегда? Разве не так?

Когда это произошло? Или это происходило все время?

Подобно твоей победе, любовь распространяется на то, что уже прошло. Она захватывает наши самые ранние контакты, наши битвы и потери. Задания с покушениями превращаются в свидания с искушениями. Наверное, прежде было время, что я не знала тебя. Или я тогдашняя мне только приснилась – так же, как я очень часто желаю и вижу во сне тебя?

Или мы всегда исполняли обоюдное желание, преследуя друг друга? Я вспоминаю, как охотилась за тобою через весь Самарканд, и дрожу от мысли, что могла коснуться твоих растрепавшихся волос.

Хочу быть телом для тебя.

Хочу гнаться за тобой и найти тебя, хочу, чтобы от меня скрывались, и дразнили, и обожали; хочу быть побежденной в своей победе – чтобы ты придала мне форму, заострила меня. Хочу пить чай подле тебя – десяток лет, или тысячелетие. Есть такие цветы на далекой планете что зовется Цефалус: эти цветы растут раз в столетие, когда живая звезда этой системы входит в противостояние со своим двойником – черной дырой. Хочу собрать тебе из них букет, за восемьсот тысяч лет, чтобы ты могла вобрать всю историю наших отношений за одно дыхание, все эти века, на которые мы наложили отпечаток вместе.

Я сбиваюсь на напыщенность, слова выходят лиловыми. И все же не думаю, что ты будешь смеяться, а если будешь – меня это обрадует. Может, я слишком переоценила простое слово, что ты поставила в конце своего письма. (Но я никогда не смогу переоценить тебя, и слово, выбранное тобой – совсем не простое). Возможно, я нарушаю твои границы. И, если честно, любовь смущает меня. До сих пор я ее не испытывала: находила радость в сексе, знала крепкую дружбу. И ни то, ни другое к этому не подходит – это ощущается как что-то большее, чем дружба и секс. Так что позволь мне сказать, что имею в виду – так, как сумею.

Я искала одиночества, когда была юной. Тогда на скале ты видела меня, полной и терпения, и незнания.

Но когда я думаю о тебе, я хочу одиночества с тобой. Хочу, чтобы было и c чем бороться, и к чему стремиться. Хочу жить во взаимодействии. Хочу составлять смысл для тебя, и видеть смысл в тебе.

Я тебя люблю, и я люблю тебя, и хочу понять, что эти две вещи значат вместе.

Люблю,

Красная


Комендант вызывает Красную в полевой штаб.

Кровь, как всегда, повсюду. На этот раз – в основном, замерзшая, так что запах менее тяжелый.

Агентство выбрало русский фронт, вариант по соседству с основной прядью времени, в котором нацисты нашли способ оживлять мертвых – ничего сверхъестественного, хотя ученым 20С подобные странности природы обычно в голову не приходили. Сильный грибной запах от распадающихся трупов дает понять Красной, когда она подходит ближе, что произошло вмешательство снизу, из будущего: дело рук противника. Небо почти полностью белое, но снег на время перестал, и поодаль в выси открывается ясный голубой просвет.

Советские солдаты, голодные и замерзающие, напуганы. Им суждено погибнуть. Они будут удерживать рубеж столько, сколько потребуется Жукову, чтобы усилить другую, более важную позицию позади них. Отважные, почти мальчишки, но среди них есть девушки. Делятся последним: песнями, шутками из дома, содержимым фляжек. Смелость их не спасет, как и похоронная серьезность на мрачных лицах их командиров.

Оперативные работники появляются и исчезают: с донесениями, с боеприпасами, или с окоченевшими обескровленными телами своих товарищей. Несут и трофеи, и припасы. Все выглядят напуганными, не выбиваясь из общей картины.

В целом, правильно выбранное расположение для штаба.

Настолько высоко в прошлом Комендант обычно предпочитает действовать из какой-нибудь сияющей хрустальной цитадели. Бывало, Агентство вызывало Красную для доклада на безлюдную станцию на орбите у неизвестной звезды, даже не побеспокоившись материализовать начальство в человеческом облике, к которому она могла бы обращаться, так что ее слушали только звезды.

Должно быть, когда-то Комендант тоже покинула свою ячейку – как и все ее агенты. Но она уже давно вернулась в свой кокон, и теперь перемещается во времени и пространстве только в виде бестелесного разума, всегда оставаясь на связи в сети, связывающей колоссальные гиперпространственные машины Агентства. Она принимает форму только тогда, когда это необходимо, выбирая или любое обличие, или никакого. Оперируя в основном абстракциями и рассчитывая траектории во времени, она видит своих многочисленных агентов в виде многомерных векторов и узлов на графах зависимостей. С достаточного удаления все проблемы выглядят просто. Любые узлы можно развязать несколькими смертями, или десятком тысяч.

Подобная отстраненность более уместна, когда битва разворачивается как надо. Решениям, принятым вдали от фронта, не угрожают мятежники или шпионы.

Минуя трупы, Красная кутается плотнее в своей куртке. Защита нужна не ее коже – ей почти не холодно, даже на этом смертельном морозе – а крохотному синему пламени внутри нее.

Поражение требует немедленных ответных мер. Принятие решений лишается такой роскоши, как удаленность. Комендант лично осталась внизу, разумеется, но запустила локальную копию для сиюминутных решений, срочного контроля ситуаций и рекогносцировки. Эта копия отправилась вверх по ткани времени в прошлое, чтобы сориентироваться в новых нитях, начатых Садом, разобраться в нарушенных прядях и образовавшихся узлах.

Однако полевые штабы уязвимы. Поэтому их создают в безопасных местах, в "полостях" времени, защищенных от взаимодействия с причинами и следствиями.

Красная проходит мимо троих, пытающихся удержать своего раненого и инфицированного товарища, мимо врача, пытающегося окоченевшими пальцами наложить швы на рану, обезболенную морозом, и она знает: что бы здесь сейчас ни происходило – все это минует, все эти люди будут мертвы.

Как и должно было произойти.

Красная ныряет под полог командирской палатки.

Комендант стоит перед ней, в обличии крупной женщины в армейской форме и фартуке, с окровавленными клещами в руке. Она держит их так, что видно – держать вещи в руках для нее непривычно. Адъютанты сгрудились вокруг, с донесениями на примитивных средствах эпохи: бумаги, фотокопии, карта. На стуле – привязанный обнаженный человек, без сознания, изо рта течет кровь. В палатке теплее чем снаружи, но этого тепла недостаточно. Полуоткрытые глаза человека цвета густой лазури.

Красная отдает честь.

"На выход", – распоряжается Комендант, и штабные оставляют их. Человек остается. Он не издает ни звука. Возможно, не замечает, или надеется, что не заметят его.

С практической точки зрения, они наедине. Красная ждет. Комендант расхаживает. На ее руках кровь, но она не замечает или не считает важным. В ее чертах проглядывает скрытая тревога. Это черты женщины, чье тело Комендант использует, но их выражение ей подходит. Военная обстановка стала тяжелой. Красная представляет, каково было бы ощутить эти клещи во рту, на ее собственных резцах или клыках, и решает: если дойдет до этого, ладно. Она хранит пламя внутри себя, в безопасности.

"Мы в скверной ситуации", – говорит Комендант. "Долгая, тщательная работа со стороны неприятеля, ловушки и сверху, и снизу – это все работа единственного оператора, запустившего целый каскад. Я бы назвала это блестящим, если бы это не причинило нам столько серьезного ущерба. Но нам есть на что надеяться: их новая тесьма времени слаба. Мы можем ее распустить. И мы это сделаем". Комендант оборачивается, и кажется удивленной. "Вольно. Разве не сказано – вольно?"

Красная становится вольно. Отсутствие ясности со стороны Коменданта в такой незначительной детали беспокоит ее. Но должна ли она беспокоиться? Или она уже предательница?

"Мы наметили решение с помощью расчетов, и более грубыми методами." Она опускает клещи на стол, берет лист бумаги, и протягивает Красной. "Ты узнаешь эту женщину?"

Невольно становится сложно стоять вольно. Она берет бумагу и старается смотреть на карандашный рисунок так, как выглядела бы в поисках воспоминания о лице, когда-то виденном на поле боя, а затем забытом. Красной приходит в голову, что она всматривается в это лицо, поселившееся в ее снах, уже дольше, чем осмеливалась рассматривать его при личных встречах, или даже удерживать, не отвлекаясь, у себя в воображении.

Человек на стуле всхлипывает.

Красная не винит его. Что знает Комендант? Это ловушка? Если бы они знали – то убили бы ее? Или их планы идут дальше?

"Я узнаю ее", – говорит она наконец. "Видела в полевых условиях. Она была в бою на Аброгасте-882. У нее есть и другие обличия". Но неизменно одно и то же твердое выражение глаз, и умная, жестокая усмешка на губах, это проглядывает всегда. Последнее она вслух не произносит.

"Именно там наши наблюдатели сделали этот набросок."

Воздух в палатке, внезапно, кажется холоднее, чем на улице. Наблюдатели. Как долго? Что они видели? Ей вспоминается схватка с тенью. "Я так понимаю, что это оператор, которая запустила каскад изменений."

"И подготовила его. Высокоэффективная, и опасная. Такая же опасная, как ты, но в ее собственном роде."

Шанс для ответного хода: "Я поставлю ее на первое место в списке моих целей." И мы будем охотиться друг за другом.

"Переверни лист с рисунком", – говорит Комендант.

Когда Красная брала лист, обратная сторона была чистой. Теперь на нем многоцветный клубок, который она привыкла представлять в трех измерениях. Зеленая нить, которая по ее представлению должна быть синей, бежит через центр тесьмы времени – но изгибается в нескольких местах, чтобы пересечься с другой, серой – которая должна быть красной. Какую степень неведения она сможет изобразить, оставаясь убедительной? "Я не понимаю."

"Насколько мы можем проследить, ее траектория вверх и вниз по нитям сформировала основу этой ткани времени. Хотя вот эти отклонения... ладно, эта серая линия показывает твои перемещения."

"Мы столкнулись лицом к лицу на Аброгасте-882", – говорит Красная. "Еще, я думаю, в Самарканде..." Что еще может знать Комендант? Она способна видеть, что означают абстракции, напряжение, вес – что представляют предположения и контраргументы. "...в Пекине." Как Красная может объяснить подобное расположение элементов, показывающее ее, раз за разом, около Синей? Она размышляет и старается выглядеть так, будто не думает ни о чем.

"Ты не поняла меня", – отвечает Комендант. "Мы полагаем, что ваши пути пересекались, поскольку она всеми силами старалась, чтобы они пересеклись. Зачастую едва заметно: в прошлом, в будущем, изменения настолько малые, что их почти не обнаружить."

"Что вы хотите сказать?" Она знает, что хочет сказать Комендант, но она также знает, какую роль надлежит играть ей.

"Эта оперативница разрабатывает тебя. Ее поведение указывает на пристрастие к широким жестам. С тобой играют. Тонко, возможно настолько тонко, что ты сама не понимаешь. Ее хозяева хотят найти слабость в наших рядах."

Это может быть правдой. Могло быть, но это не так. Она знает, что это не так. Она знает. "Я лояльна." Как правило, лояльные люди этого не говорят, но Комендант слишком поглощена своими мыслями, чтобы обратить внимание.

"Мы полагаем, что она хочет завербовать тебя. Хочет заронить семя недовольства. Что-нибудь настолько тонкое, что вероятно укроется от наших наблюдений. Это сообщение приоткроет окно. Через которое мы нанесем удар."

Снаружи по какой-то причине раздается одиночный выстрел из орудия. У Красной звенит в ушах. Человек на стуле стонет. Комендант не реагирует. Она не знает, должна ли реагировать. Перед лицом этой женщины Красной не следует представляться непонятливой, но ей нужно время, которое потребуется на разъяснения. "Что вы предлагаете?"

"Знакома ли ты", – спрашивает Комендант, – "с генетической стеганографией?"

Это один из тех вопросов, на которые ответа от Красной не ожидается.

"Наши лучшие умы помогут тебе составить сообщение. Мы покончим с ней, и со всей угрозой: без связующего элемента всю работу неприятеля за последнее время можно будет легко разрушить. Твоя роль, агент, во всем ходе войны становится решающей." Комендант берет со стола запечатанное письмо и протягивает ей. Она сжимает письмо с излишним усилием, поскольку она не привыкла к тому, что у нее есть руки. Красная берет его. На конверте остаются кровавые пятна, бумага смята и скомкана хваткой Коменданта. "Приостанови твои текущие операции. Отправляйся в указанную здесь линию времени. Приступай к работе. Спаси мир от гибели."

"Слушаюсь" – Красная берет под козырек.

Комендант отдает честь в ответ, затем снова поднимает клещи. Когда Красная выходит, человек на стуле уже заходится в крике.

Один из товарищей поднимает было руку, собираясь заговорить с нею. Красная шагает дальше, навстречу зову своего долга. Она оставляет позади десяток линий времени и соседний континент, прежде чем рухнуть несколькими веками выше у подножия радужной стены воды под названием Моси-оа-Туниа, удерживаясь от рыдания.

Раскрытыми глазами она смотрит в пространство.

Спустя некоторое время, пчела пролетает мимо ее уха и начинает плясать в воздухе перед нею, среди водяных брызг. Красная читает письмо, создаваемое движениями пчелы, и ощущает ноющую боль вокруг пламени заключенного в своей груди. У них может получиться. Они обязаны сделать так, чтобы получилось.

Под конец она протягивает руку. Пчела снижается и вонзает жало прямо в ее боль.

После, когда Красная уже далеко, небольшой и необычно любознательный паучок завладевает мертвой пчелой. Затем, когда паук съедает ее, Охотница съедает паука.

Кровь Моего Сердца,

Я танцую для тебя в теле, созданном для сладости, в теле, которое разрывается, когда встает на защиту того, что любит. Это письмо ужалит тебя, когда подойдет к окончанию. Позволь ему, и читай постскриптум в его предсмертных корчах.

Я танцую – и это будет очень скучное письмо – потому что меня не отпускает то, что внутри меня: этот неуемный жар, как восход солнца, которому не уместиться в целом небе, которое – я вся. Знать, что ты равна мне и в этом тоже – и в громком биении моей крови, и в этом утолении голода, который не утихает, не важно, сколько бы я не насыщалась... Красная, Красная, Красная, я хочу слагать для тебя стихи, и я смеюсь, пойми, когда учу это крохотное тельце моему восторгу, смеюсь от своего комизма и от облегчения, это облегчение лежать навзничь на каменной плите под занесенным ножом, и видеть твои глаза и руки, направляющие нож.

Сдаться вот так и насытить жар. Как же много времени потребовалось, чтобы понять это.

Красная, я люблю тебя. Красная, у буду слать тебе письма из всех времен, чтобы сказать это, письма из одного слова, письма, что будут касаться твоей щеки и хватать тебя за волосы, письма, что будут кусать тебя, письма, которые оставят на тебе отметины. Буду слать письма жалящие, как тропические хищные муравьи, и как дорожные осы; буду писать посредством акульего зуба и морского гребешка; буду писать посредством вируса и соли девятого вала, заливающего тебе легкие; я буду...

стоп, тут мне нужно остановиться. Наверное, не так это делается. Я хочу цветов с Цефалуса и алмазов с Нептуна, и еще хочу спалить тысячу земель что лежат между нами – чтобы увидеть, что расцветет из пепла: так, чтобы мы делали открытия рука об руку, душа в душу, чтобы мы были понятны только друг другу. Я хочу встречать тебя в каждом месте, которое любила.

Не знаю, как это делается между такими, как мы. Но мне не терпится узнать про это, вместе с тобою.

Люблю,

Синяя

PS. Пишу тебе, Красная, и жалю тебя, но в этом – я, и моя правда: делаю это так, что меня разрывает на части: я в твоей руке, умираю.


Если бы Синяя была менее профессиональна, то могла бы запеть, перерезая горло своей жертве, комфортно укрытой парчовыми покрывалами и шелковыми простынями отеля La Licorne. Ей почти жаль испорченного белья. Самая легкая работа со времени ее великого достижения: все задания в ее любимых прядях времени; как если бы она была в отпуске – настолько она свободна от напряжения и счастлива. Сейчас трудятся другие, заботятся о новом ростке, пока она может просто резать свежую мягкую плоть.

Она не поет – но яркие пузыри крови Его Сиятельства под ее рукой заставляют ее вздохнуть, и на ум приходит множество баллад. "Граф был красавец собой..."

По-настоящему, Синяя никогда не строила планы. Для себя лично – ни разу. Ее работа – приводить в исполнение (она едва не смеется, отмывая руки, но удерживается), действовать. Хоть и знакома с предостережениями сочинителей полудюжины разных прядей времени о тщете планов – "...смехотворно короткий срок, лет в тысячу... Пребудут в тысящи веках, уже я вижу монументы... я разуму уму заря... я иду с мечем судия..." – сейчас она строит планы. Сидя у восьмиугольного зеркала в своей комнате, которую никогда, естественно, не покидает через дверь – такие манеры, словно взятые из триллеров "Грошовые ужасы", в чем-то – источник забавы для нее самой – она медленно и тщательно заплетает свои темные волосы в сооружение. Укладывает цветные тесемки поверх прядей, преображает их в карту, и думает о соприкосновениях, совпадающих противоположностях, о захватывающей дух обоюдности отражения. Заводя руку за другую, отбирает, рассеянно, сценарии: вести разговор, или следовать ему.

Она одержала победу – с этим ощущением она знакома. Она счастлива – с этим нет.

Проходит по лестнице, чтобы встретиться и поднять бокалы со своим алиби, улыбаясь, предвкушая замеченный еще днем коньяк, самый красный, который будет ласкать губы сладким огнем.

Из глаз ее знакомой на нее смотрит Сад.

Синяя не ведет даже бровью, по плавный жест, в который она сминает свою реакцию, может выдать Саду насколько ей перехватило дыхание. Пальцы Синей смыкаются вокруг золоченой спинки стула так же медленно, как уголки ее губ складываются в улыбку. Отодвинув, усаживается, пока Сад наливает ей бокал красного, вровень со своим.

"Надеюсь, не возражаешь, что заглянула", – говорит Сад, с озорным зеленоватым блеском в обращенном на Синюю взгляде, – "но хотелось отметить наш успех при личной, так сказать, встрече"

Синяя усмехается и протягивает руку над столом, ласково накрывая ладонь Сада. "Рада тебя видеть. Так сказать". Синяя отнимает ладонь, берет бокал, поднимает бровь. "Но тебя что-то заботит."

"Сначала – тост", – Сад поднимает бокал, Синяя отвечает тем же. "За успех на долгие времена." – Под звон бокалов они делают глоток. Синяя прикрывает глаза, ощущая цвет на своих губах и изгоняя обозначающее его слово из своих мыслей, продолжая ощущать его на своем языке, она слушает глубокий, полный бархатной зелени голос Сада.

"Ты в опасности", – говорит Сад мягко, почти извиняясь: "Уложить бы тебя поукромнее, укрыть."

Синяя распахивает глаза, изображая сдержанное удивление. "Чрезвычайно лестно, но я ожидала, что госпожа сначала угостит меня ужином."

Смех Сада – как шелест листвы. Она наклоняется ближе, и Синяя чувствует, что готова упасть в эти глаза, потеряться в них, отдаваясь легкости отдохновения, которое они обещают.

"Дорогая моя", – говорит Сад: "В твоих достижениях, действительно блестящих, проглядывают действия, как бы сказать, напоказ. Рассматривая относительно. В то время, как твои сверстники расцветают, чтобы потом обратно раствориться во мне, ты..." Сад мягко проводит пальцем вдоль щеки Синей с нежностью, на которую отзывается дрожью ее рот. "Мой эпифит, с корнями в воздухе. Несложно проследить, как новые побеги идут от тебя одной. Вечно ты...", – продолжает Сад словами, укореняющимися прямо в улыбке Синей подобно удушающей лиане: "не преминешь оставить личный след на своей работе."

Будь Синяя менее профессиональной, ее вид мог бы выдать потрясение. Она могла бы закусить губу. Она могла бы замкнуться внутри себя в четыре стены, в немоту могилы, погрузить ту в топь болота и спалить все это дотла в панике: что, когда, как долго?

Вместо этого она прореживает речь Сада, ее вид и тон, копая глубже, и не обнаруживает ничего – кроме с чувством высказанного порицания давней привычки. Она подается вперед, снова беря руки Сада в свои.

"Если ты снова внедришь меня под прикрытием", – говорит она ровно: "Мы смиримся с потерей того, что выиграли. Да, не сразу, но это – шаг в сторону вместо движения вперед. Позволь мне продолжить, и тогда мы сможем развивать успех. Ведь ты должна ощущать, как что-то меняется? Мы на грани перелома."

"Переломов", – отвечает Сад с небрежной нежностью, – "Следует, обычно, остерегаться."

"Подобные вещи предназначаются для врагов", – говорит Синяя: "Обычно".

Сад усмехается, и Синяя понимает, что победила. "Очень хорошо. Когда закончишь здесь, направься вверх по времени до оставленного мною знака, затем на двенадцать линий времени вбок. Там представляется довольно деликатная возможность." Сад медленно отпускает ее руки. "Ты драгоценнее, чем понимаешь сама, моя перекати-поле. Береги себя."

Сад исчезает, и Синяя делает сухое замечание о крепости вина, пока ее знакомая приходит в себя, затем смеется. Остаток вечера растворяется в веселии.

Следующим утром, когда Синяя покидает отель, консьерж выглядит растерянным. "Извините, мадемуазель", – говорит он: "с вашим счетом вышла ошибка, я оформлю другой..."

"Позвольте", – говорит Синяя, без дрожи, без колебания, подхватывая уверенной рукой в перчатке то, что видит замаскированным в мазке чернил, выглядящим как неправильная запятая в проставленной сумме. Она читает под взглядом консьержа.

"Ах, да", – говорит она радостно и безмятежно. "У нас с подругой веселья было через край, но даже за чудесное шампанское такая сумма будет слишком. Вы правы", – улыбается она: "Не то событие."

Она аккуратно складывает смазанный счет, прежде чем консьерж попросит его обратно, оплачивает новый, и выходит наружу, воображая крики горничной спустя час – чтобы не закричать самой. Садовник жгет сухую траву, Синяя швыряет старый счет в огонь, не сбавляя шага.

После ее ухода Охотница, вынув из пламени тлеющую бумагу, съедает ее с пылу с жару.

Дорогая Синяя –

Не могу

Я

Черт

Короче:

Они знают.

Не всё. Еще нет.

Но они знают про тебя. Твой удар, твои уловки, твое торжество, твое проявление – ты нанесла им урон, и они не позволят повторения. Ни за что.

Они знают, что мы поблизости друг от друга. Каким-то образом они проследили, с самого нашего начала, вопреки всем нашим стараниям. Писем у них нет – думаю, что нет – только твоя заинтересованность, наши пересечения во времени. Учуяли посредством нитей, как пауки. Думают, ты хочешь обратить меня. А ты хотела, тогда? Это было причиной, когда ты впервые обратилась ко мне, до того, во что мы превратились после?

Они думают, что ты ждешь, когда я свяжусь с тобой. Отправлю тебе послание. Даже смеяться не могу. У них машины для изменения клеточных кодов, исковеркать протеины. Они не сталкивались с тобой, не читали тебя, но они знакомы с тобой настолько, чтобы сломать тебя – если ты допустишь. И они думают, что ты это сделаешь, если я пошлю письмо, ты

Не могу это написать. Я не могу к черту

Они так хитры, и так тупы.

Твое письмо, это жало, его красота. Эти обещания навечно. Нептун. Хочу встречать тебя во всяком месте, какое когда-либо любила.

Послушай меня – я твое эхо.

Легче разрушить весь мир, чем потерять тебя.

Вижу лишь одно решение. Это будет – это должно быть – нетрудно.

Позволь мне уйти. И я позволю тебе.

Я напишу это письмо. Отошлю его. Никогда, ни при каких условиях, не читай мое следующее послание. Когда ты останешься в живых, они увидят, что попытка провалилась. Быть может, твой интерес ко мне был ложным выпадом. Быть может, я еще не созрела. Быть может, в последний момент ты заподозрила западню. Быть может, Комендант ошиблась. Она ошибалась прежде, и машины тоже.

Только – не читай то, что я пошлю следом за этим. Не отвечай.

И мы пойдем каждая своею дорогой.

Это невыносимо. Ничто и никогда не было так невыносимо, как это. Со всем, что ты для меня, и всем, чем ты всегда будешь для меня, уйти нельзя. Это не оставить.

Но я сделаю это, если это оставит тебя в живых.

Они будут следить за тобой и за мной, пристальнее, чем когда-либо. Мы можем сражаться. Можем преследовать друг друга сквозь время, как мы это делали столетия, пока я не узнала твое имя. Но с письмами покончено. Этому конец.

Если умирать мне – пускай. Я пошла на эту войну, чтобы умереть.

Не знаю, говорила ли тебе об этом прежде.

Но дать умирать тебе, принимать страдания, дать им уничтожить тебя?

Я люблю тебя. Люблю тебя. Я люблю тебя. Буду писать в волнах. В небесах. В моем сердце. Ты этого никогда не увидишь, но будешь знать. Я буду всеми поэтами, убью их всех, и стану каждым из них по очереди, и всякий раз когда о любви будет написано во все времена – это будет для тебя.

Но как сейчас – больше не будет никогда.

Как же мне жаль. Была бы я сильнее. Быстрее. Умнее. Лучше. Была бы достойна тебя. Если бы...

Не надо тебе вот так читать мои проклятия в собственный адрес.

Тебе нужно будет это сжечь. Хотела бы я, чтобы ты это сохранила. Я храню память. Представляю твои руки на этой бумаге. Думаю о твоем огне.

Держать бы тебя в объятиях.

Я тебя люблю.

К.


Красная сочиняет окончание.

На работу ушло больше времени, чем она думала. Никогда, ни одно письмо не требовало столько труда. День за днем она проводит в белой комнате, с каждым пробуждением возвращается в белизну и принимает в одиночестве душ. Затем появляются специалисты, помогать ей готовить отраву.

Специалисты говорит мало, с ней – никогда. Они облачены в лабораторные костюмы химзащиты со шлемами, а на ней нет даже обуви. Они являются утром и покидают ее уже ночью. Красная остается. Она вглядывается в прозрачные забрала специалистов за работой, и всякий раз, когда ей удается их рассмотреть – они собраны и красивы, как дома без обитателей, в которых приходящие работники ежедневно наводят порядок. Ей кажется, что такими спокойными они были не всегда. Комендант просветила их насквозь, затем освятила, специально для этой цели.

Послание Красной должно подвергнуться минимальной правке, чтобы не отдавать коллективным авторством и не отпугнуть свою жертву. Так распорядилась Комендант. Красная не уверена, можно ли этому верить.

Она действует осторожно.

Никогда не плачет. Не проклинает пустые стены этой пустой лаборатории, даже когда специалисты покидают ее. Она не хочет рисковать – на случай, если Комендант ее прослушивает.

Она спит и видит во сне письма.

Это будет растением. Такую форму выбрала она: растение, возникающее из семени, чтобы дать Синей шанс скрыться. Она снабжает его шипами. Делает его ягоды зловеще красными, листья – темными и маслянистыми. Каждая черта заявляет о ядовитости.

Она ждет, что специалисты возразят, но – нет.

Нет ничего проще, чем убить агента Сада. Они умирают как все – но потом их споры развиваются в заражение, улетевший с ветром пух выпадает семенами, из глубинных корней возникают новые побеги. Сломать их, вот задача: отрава, которая порвет цепочки памяти, перепутает линии наследственности. Оружие должно быть тщательно нацелено. У них есть взятые от Синей пробы, частицы крови на предметных стеклах, прядь волос, которая могла быть ее. Прежде чем Красная изобретает способ их выкрасть, специалисты заправляют их в раствор.

Это письмо смерти. Для любого, кроме адресата, оно лишено смысла. Убийственные слова рассыпаны среди послания Красной, спрятанные, покуда пружина заклятия не будет взведена до упора. Стеганография: тайное сообщение. Письмо внутри письма.

На поверхности – написанное ею вполне простое сообщение, такое, какое она пишет по ожиданиям Коменданта, выражающее интерес, соблазн и вызов. Примерно такое, как Синяя написала тогда, в начале.

Она думает: Не читай это.

Вспоминает, как это ощущалось уже так давно: дразнить, радоваться победе. Голубика. Синя-тиня-иняя. Синяя тоска. Она пытается оживить эти воспоминания на фоне всего, что произошло с тех пор.

Ей не удается.

Думает: Я та еще путешественница во времени.

Синяя на такое не поддастся. Она послушается. Она получила письмо. Она поймет. Должна. Единственное будущее для них – это поодиночке, для них обеих. Как долго они жили не зная друг друга, ведя войну сквозь время. Они были порознь, не разговаривали, но все же одновременно меняясь, придали друг другу форму,

Просто вернуться к тому же. Отчего нет?

Будет больно. Но больно бывало и прежде, спасать друг другу жизнь.

Но есть другой путь. Она не сможет ему следовать, и все же должна, поскольку Синяя не только проницательная, но и смелая, и это, возможно, последний шанс, который получит Красная.

Поэтому, когда специалисты уходят, она прячет еще одно сообщение внутри послания, что они встроили в письмо. Облекает новый смысл в ядовитые строки и скрывает так, чтобы техники не обратили внимания, чтобы даже Комендант не увидела. Она надеется.

Стеганография – спрятанное послание. Прячешь сообщение в кроссворде, в романе, в произведении искусства, в плеске реки на рассвете. Даже спрятанное сообщение может скрывать другие сообщения еще глубже, как сейчас. Съешь одну из сделанных Красной ягод, и найдешь простое послание, а внутри того – отраву. А внутри яда, в глубине, различимое только при смерти, она прячет другое письмо. Подлинное письмо.

Думать о том, как это письмо будет читаться, наполняет ее болью, но она все же пишет его, поскольку что бы ни происходило после – это конец.

Поскольку это конец, она не может побороть желание сделать эту смертельную вещь прекрасной.

Семя обладает собственным блеском. Прорастая, оно получит аромат. Расцветая, приобретет цвет и глубину. Она сделает так, что сияющие ягоды нальются вкусом. Даже шипы его – злобное изящество. Она подписывает собственную смерть своей любовью.

Она должна, даже сейчас, создать для Синей нечто достойное.

Синяя читать это не будет. Она увидит западню.

Все будет хорошо.

Они вернутся к тому, как все было прежде.

Ничего менять не надо, хотя все изменилось.

У них может получиться.

Когда все закончено, она спит беспокойно.

На следующий день они закрывают лабораторию. Ей суждено разрушение: бомба, примечание на полях истории. Красная наблюдает за взрывом. Приказано никого не спасать. Она все-таки спасает немногих, насколько позволит ход истории.

В клубящемся облаке пыли она читает письмо.

Уходит прочь.

Позднее, среди пепла, скользит тень, поглощая то, что осталось.

Дорогая Красная,

Как пожелаешь.

С.


Синяя стоит в толпе аборигенов, наблюдая за фиглярами, кривляющимися на сцене отпущенный им час.

В этой жизни она – ученик аптекаря, этюд в ярких и темных тонах: коротко остриженные черные волосы под плоской фетровой шапочкой, черный дублет поверх белых рубашки и чулок. Она реализовала пару предоставившихся Саду возможностей – поторопить одну материнскую утробу, другую замедлить – и сейчас задерживается, на обочине событий, наблюдая первое представление новой пьесы.

Если бы Синяя была ученой – а она играла такую роль достаточно раз, чтобы представить, как бы это ей полюбилось – то составила бы каталог, для всех временных линий, со сравнительным исследованием миров: в каких "Ромео и Джульетта" – трагедия, а в каких – комедия. Ее радует, посещая всякую новую временную линию, отдаваться созерцанию представления, не зная, чем оно закончится.

Сейчас ей не радостно. Она наблюдает за представлением в напряженной горячке ожидания сбывающегося пророчества.

Она уходит до окончания.

Она возвращается в лавку. Растение – занятный гибрид, по словам ее наставника, тиса и болиголова – стоит в горшке у окна. Темные, маслянистые листья, зловеще элегантные шипы, ягоды такие же красные, как полумесяцы, остающиеся на ее ладонях всякий раз, когда она глядит на них.

Послание кажется аккуратным и собранным. В отличие от нее самой.

Это, больше чем что-либо, бесит ее.

Она вырастила его прилежно, из зерна: странно отличающегося, неправильной формы, блеснувшего голубым в бумажном пакете бледно-бурых. Наблюдала в течение года, пока пробуждала жизнь в одной утробе, и подавляла в другой, как оно, будто в насмешку, росло в неисполненное обещание, в ноты никогда не сыгранной музыки.

Создание определенно представляет фигуры геомантии, в примитивной двоичной записи, полученной из левантийских манускриптов. Шипы и ягоды на каждой ветви образуют фигуры для прорицания – Сочетание, Дева – и имена их могут быть преобразованы в более замысловатый алфавит: Дорогая Синяя, я обдумала твое предложение, но мне нужно подтверждение доверия. Сообщаться с тобой для меня рискованно, поэтому я придала подлинному посланию форму яда – вбери его в себя, и узнаешь, где и когда найти меня.

Это на нее даже не похоже. Мысль, что какой-то серый хакер, наемник Агентства, маячил за плечом Красной, когда она выводила это, наполняет ее бессильной яростью. В своих снах она набрасывается на это ничтожество, молотит его лицо в кровавую кашу, но руки ее соскальзывают, бьют мимо, ей никак не попасть, а мразь все смеется и смеется, покуда из ее рта не возникает растение и не произносит имя Синей.

В дни получше она пробует уколоть пальцы шипами, и думает о веретене. В дни похуже она перемещается на семьдесят лет вниз по линии времени – просто посмотреть, как пылает Лондон.

Сегодня – день хуже некуда.

Упала ягода. Она едва не вскрикнула – а если это был целый абзац? – и подобрала ягоду с земли, подержала большим и указательным пальцами, поместила на ладонь, удостоверилась, что та не попала на шип, не потеряла сока даже на муравьиный глоточек. Ведь еще не время, подумалось ей; год – это ничто, за год не успеет прийти еще одно письмо, отменяющее предыдущее, с отрицанием отрицания, содержащегося в этом. Ведь последним сроком для ответа мог быть срок жизни самого растения.

По правде, Синяя оскорблена. Как прямолинейно, как безыскусно. Красная сказала не читать следующего письма – и вот оно, заявляет о себе как о яде для проверки ее, Синей, заинтересованности, и успеха Красной. Съев его, Синяя умрет, а нет – тогда сторона Красной поймет, что ее предупредили, заподозрит Красную, и уничтожит ту в отместку.

Стоило бы разбивать сердце из-за чего-нибудь получше. У такого предательства зубы могли бы быть и поострее. Могло бы и так, и эдак... А теперь – вот так.

И все же она гладит его листья. Все же нагибается, чтобы вдохнуть запах стеблей: смесь корицы и гнили.

Она всегда знала, что съест его до самого корешка.

Ягод ровно столько, сколько было их писем. Каждую она съедает медленно, закрыв глаза, какие-то раздавливая о небо, а другие – между зубами, перекатывая их сладость вдоль языка. От них горькое, переменчивое послевкусие, и ощущение онемения как от гвоздики – тем обиднее становится, когда щеки и горло начинает драть, как шипами. Она хочет прочувствовать все до конца.

Пережевывая волокна растения, она думает об овсянке, запертой в темный ящик с зерном, размышляет – не покрыть ли голову белой фатой, как при причастии, для большей интимности? Отирает яркую кровь с губ и смеется, все тише и тише, с каждым глотком аромата.

Думает: Так сладок, что и гадок, наконец...

Отирает лицо от слез, чувствуя, как они липко мешаются с ее кровью. Ей кажется, что она ощущает, как внутри нее раскручивается, ослабевая, жила ее существа.

Она поднимается, омывает лицо, омывает руки, и усаживается написать письмо.

Остановись.

Синяя. Я серьезно.

Я люблю тебя. Но остановись. Не читай это. Каждое слово – смерть.

Драгоценная Синяя, возлюбленная Синяя, мудрая свирепая глупая Синяя, не отмахивайся от опасности, как прежде отмахивалась от смерти, снова и снова. Это не мимолетный риск, не случайно повстречавшееся чудище, не дракон, не леший из лесу, не чуждое божество, что можно перехитрить или побороть – не настолько безобидное. Эти слова – для того, чтобы тебя уничтожить, они сработаны надежно. После такого не воскресают из мертвых.

Оставь это письмо. Останемся друг для друга по-прежнему – как воспоминания, как соперницы. Будем противостоять, в погоне сквозь время, как это было, когда я впервые стала узнавать твой облик. Снова сможем вернуться к прежним танцам, как враги. Только остановись сейчас, и живи, и люби, и оставь как есть.

Остановись, любовь моя. Остановись. Найди очищающее, больницу, знахаря-шамана, какой-нибудь ваш целебный кокон, еще есть время. Но очень мало.

Проклятье, остановись.

С каждой строкой я представляю, как ты читаешь – и представляю, что побудило тебя продолжать, вопреки моему предупреждению, пока отказывает твое тело и отрава овладевает тобой. У меня нутро переворачивается. Если ты дочитала досюда, я тебя не стою. Я струсила. Позволила им себя использовать. Если ты дочитала досюда, значит, меня превратили в орудие убийства, вонзили меня в твое сердце.

Я такая слабая.

Откажись от меня. Оставь. Еще остается шанс, какой бы ни был слабый. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Уходи.

Твоя навсегда,

Красная.

И все же ты еще здесь. Ведь ты здесь. Невосприимчивая к моим уловкам, Индиго. Я надеялась, что ты оставишь это и спасешь себя. Но ты остаешься. Думаю, что тоже осталась бы. Надеюсь, что была бы такой бесстрашной, раз ты такая. Что мы обе отказались бы от чего угодно, только бы читать последние строки друг друга, писаные по воде, навсегда.

Я люблю тебя. Если ты дошла до этого места, это – все, что могу сказать. Я люблю тебя и люблю тебя и люблю тебя – на полях сражений, в тенях, в выцветающих чернилах, на холодном льду в пятнах тюленьей крови. В древесных кольцах. В останках планеты, осыпающейся в космос. В бурлящей воде. В укусах пчел и крыльях стрекоз, в звездах. В уединенных глубинах лесов, где я бродила в молодости, глядя в небо – и даже тогда ты смотрела на меня. Перемотай ленту моей жизни вспять – я знала тебя прежде, чем узнала о тебе.

Мне знакомы твое одиночество и твоя манера – как сжатый кулак, как лезвие: осколок стекла в сияющем зеленом мире Сада. И все же мой мир никогда не примет тебя. Хотела бы я пойти с тобою рука об руку, и показать мир, что я взялась строить и защищать – не думаю, что он понравился бы тебе, но я желала бы видеть его отражение в твоих глазах. Хотелось бы мне увидеть твою прядь времени, и чтобы мы смогли оставить позади все эти ужасы, и вместе найти что-то для себя. Это все, что я сейчас хочу. Немного места, собака, зеленая трава. Касаться твоей руки. Пропускать мои пальцы сквозь твои волосы.

Даже не знаю, как это ощущалось бы, а ты...

Прости меня. Не так. Если мы дошли до этого места, и ты настолько сосредоточена на себе... не это я хотела сказать. Я бы сражалась с тобой до скончания века. Боролась бы с тобой сквозь все времена. Обратила бы тебя, и была бы обращена сама. Я бы пошла на все. Я столько совершила, и снова совершила бы столько же, и даже больше. И все же я здесь, глупая, пишу тебе в последний раз, и вот ты здесь, глупая, это читаешь. Мы едины, по крайней мере, в безрассудстве.

Надеюсь, ты никогда не прочтешь эти слова. Мне худо писать их: я знаю, через какую боль ты дойдешь до этого места. Всегда слишком поздно говорить то, что должно быть сказано. Не могу сейчас тебя остановить. Не могу тебя спасти. Все, что у нас есть – это любовь, вопреки времени и смерти, вопреки всем силам, готовым нас сокрушить. Ты так много дала мне – историю, будущее, спокойствие – оно позволяет мне писать это, хотя все внутри рушится. Надеюсь, что дала тебе что-то взамен – думаю, что тебе хотелось, чтобы я это знала. Все, что мы сделали – останется, как бы они не старались восстановить весь мир против нас. Все уже совершено, насовсем.

Что мне делать, синее небо? Озеро синее, что? Синяя птица, ирис, ультрамарин, что может быть еще, когда с этим покончено? Конца этому никогда не будет – вот ответ. Всегда есть мы.

Драгоценная, глубокая Синь – в конце, как и в начале, и сквозь все, что между – я тебя люблю.

Красная.


Красная прибывает слишком поздно.

Ей вовсе не следовало появляться. Комендант следит неотрывно, ведь это ее долгожданный триумф. Красную это не волнует.

Ей редко снятся сны, но сегодня ей виделись и актеры на пустой сцене, и ядовитые ягоды меж зубов Синей. Пробуждаясь, в поту, с криком из омертвевшего рта, Красная окончательно проснулась – словно внутри ее души треснуло стекло. Ее охватил ужас. Она никогда не поверит докладам соглядатаев или исторической записи.

Нити времени обжигают, когда она идет сквозь них. Она вырывается из воздуха прямо на грязную, несущую нечистотами улицу в каком-то историческом Альбионе, который не может согреться под слабым солнцем на небе цвета сыворотки. На ней штаны, длинная куртка, перчатки выше локтя – для местных так же дико, как если бы она была без одежды. Ее появлению следует заметная реакция. Она не задержится надолго. Сад, в панике, выстреливает змеящиеся ростки вверх по линиям времени: поймать ее, догнать ее, убить ее. Комендант, уловив это, посылает своих агентов вдогонку.

К черту их.

Эта лавка ей знакома, она наблюдала ее издали, сейчас она врывается в парной воздух, полный запахов сушащихся фруктов и трав, тяжелых металлов, на всех стенах пучки растений превращаются в гербарии. Хозяин-алхимик толкует о чем-то с посетительницей, вдовой в слезах – оба пораженно таращат на нее глаза. Жестом рук в перчатках она оставляет их пригвожденными к месту. Поднимается по лестнице, находит комнату ученика, стукнув раз, рычит и ударом сносит дверь с петель.

Вот ее тело, раскинувшееся поверх кровати.

Оно могло бы быть спящим, омытым лучами солнца, но это не так. Кровь уже свернулась. Красной хотелось бы сделать яд безболезненным, но люди Сада, народ Синей, цепко держатся за жизнь, и, чтобы разжать такую хватку, нужна жестокость. Синяя боролась, чтобы... Красная не может произнести слово "умереть", но это малодушие. Ведь вина ее. По меньшей мере надо признать это. Еще раз:

Синяя боролась, чтобы умереть достойно. Красная видит приметы боли, поскольку знает, как их распознать, и еще она знает, как выглядит Синяя, желающая что-то скрыть.

Лицо неподвижно. Челюсти стиснуты, губы мягко приоткрыты. Грудь не шелохнется. Веки разомкнуты, видны белки, налитые кровью.

Рука прижимает к груди письмо. На нем – имя Красной. Ее подлинное имя. Синяя не должна была его знать. С другой стороны, она никогда не утверждала, что оно ей неизвестно. Последнее признание. Последний вызов.

Письмо запечатано.

Пускай небо расколется.

Весь мир пуст, все его линии – как слизистые волокна, бессмысленные нити. Пусть они сдохнут.

Красная валится на колени возле кровати. Ведет рукой сквозь волосы Синей, собирая пряди пальцами – это ощущается не так, как она представляла, и это – последняя жестокая насмешка. Она сжимает их, ощущая форму головы, ее неподвижность, и позволяет собственным рыданиям стиснуть свое горло до молчания.

Небо за окнами меняет цвет. Побеги прорываются из мертвых половиц. Сигналы тревоги раскатываются и в порядках Сада, и по холодным залам Агентства. Агенты раскрыты, они под угрозой, они мертвы. Чудовища лезут вверх по линиям времени, чтобы найти ее, убить ее, спасти ее.

Она обнимает тело Синей и ощущает, что оно холодно и неподвижно. Мир содрогается, небо темнеет. Сад может сжечь всю прядь времени, чтобы инфекция не распространилась ниже.

В каком-то порыве испуга, когда небо чернеет и снаружи поднимается крик, Красная хватает письмо и обращается в бегство.

Стремительная и свирепая, она, в отличие от преследователей, не отвлекается, чтобы не потерять обратный путь домой. Она проскальзывает с одной линии времени на другую. Окрест нее города расцветают и обращаются в прах. Умирают звезды. Дрейфуют континенты. Всё и вся зарождается, затем приходит в упадок.

Она оказывается на обрыве самого конца света. Грибовидные облака цветут по горизонту, пока останки последнего человека уничтожают себя дотла.

Ее руки трясутся, раскрывая письмо. Печать – как пятно, последняя точка, завершение. Словно насмешка, красная, как она сама, и жадная – если б под нею таились зубы и рот, в котором она могла бы скрыться, чтобы быть проглоченной и съеденной, чтобы пропасть. Вот и добрались до конца. Если бы Синяя послушала. Она могла бы скрыться. Как она могла вот так умереть? Как она вообще могла умереть?

В слезах поначалу сквозит ярость, но ярость быстро выгорает. Слезы остаются.

Пальцем в сгиб бумаги, надорвать. Печать ломается легко, как иной позвоночник.

Она читает.

Мир пылает вокруг нее. Растения корчатся в огне. Волны выносят на берег трупы.

Вопли Красной обращены к небу. Она призывает сущности, в которых не верит, к ответу. Ей бы хотелось, чтобы была Причина мира – тогда бы она прокляла Ее.

Она читает снова.

Порыв радиации пронизывает ее. Скрытые органы пробуждаются, чтобы сохранить ее в живых.

Позади нее стоит тень.

Красная оборачивается и смотрит.

Прежде она ни разу не видела свою тень – Охотницу. Даже сейчас видны лишь контур, мираж, как хрусталь, скрытый в прозрачной реке – и протянутая рука. Все-таки не создание Агентства – но и не существо из Сада. Тайна, что могла бы раскрыться, дать ответ.

Что толку? – думает она. Что толку теперь во всем?

Она вкладывает письмо в протянутую к ней призрачную руку, и делает шаг с обрыва.

Она продолжает держаться за собственное отчаяние, когда мимо проносятся скалы, и другие скалы все ближе, небо сыпется бомбами, но за один вздох до удара в ней что-то ломается. Слишком это просто, слишком легко и быстро. Синяя не позволила бы ее смерти быть такой чистой. Все-таки она, Красная, всегда была трусихой.

С плачем, с проклятиями, сломленная, на волосок от скал, она исчезает, скрываясь в прошлом.

Ох, Красная.

Это ощущение того, что ты сделала. Эта судорога. Ты – как разящий хлыст, отдающийся в моих венах, я пишу от взмаха до удара.

Конечно, я пишу тебе. Конечно, я проглотила твои слова.

Я приложу силы, чтобы представить собой... чтобы облечь себя в то, что ты сможешь прочесть. Пришлось прибегнуть к перу и бумаге, на иное сейчас не остается времени, и это само по себе – роскошь. Писать у всех на виду. К тому же, писать в ритме того, что ощущаю. Это само по себе захватывает. Это – все, что я желала бы от врага. Хотела бы, чтобы ты слышала мои рукоплескания.

Браво, мой плод граната. Сделано на славу. Девять из десяти.

(Один балл оставляю, как всегда, для поощрения усилий сверх возможного)

Боль за коренными зубами – интересная деталь. Были приступы холодного пота, а сейчас, кажется, начинают дрожать руки, посему смиренно прошу простить изъяны почерка. Тебе следует видеть в них подтверждение своего триумфа.

Поначалу ты меня разочаровала, знаешь ли, всей очевидностью двойной игры. Слишком щедра она на уверения, как мне казалось. Но в итоге сработало – я отведала твоего отравленного яблока. Не будет мне хрустального гроба – быть может, им станет все Изменение, над которым вы работаете – и уж точно не найдется принца-некрофила, что кувыркнул бы меня в другую историю.

Из тебя получился бы превосходный агент для нашей стороны, по правде. Если меня что-то печалит, так это то, что тебя тратят впустую – хранят в уютной безопасности без острых углов, где ничто не пронзит твоей оболочки.

Игла опускается, бежит по спиральной дорожке. Звучит как анахронизм, но я чувствую, что это моя дорожка подходит к концу. Некоторым образом, неплохо ощутить такую общность со вселенной. Я умирала только раз – рассказывала тебе об этом – и это было по-другому. Странно, как, исчезая, можно влиться во что-то большее.

Я любила тебя. Это было взаправду. То, что от меня пока остается, все еще не может не любить тебя. Вот так ты, Красная, побеждаешь: долгий расчет, тонко и мастерски развитая партия. Ты разыграла меня как симфонию – надеюсь, не возразишь, что я немного горжусь тобой за такое великолепное предательство.

Сейчас вижу тебя как красную отметину паука – черной вдовы, в форме песочных часов, отмеряющих остаток моей жизни остывающей кровью. Представляю, как ты появляешься у моего трупа, плетешь сети из наноботов, чтобы разобрать, изучить и собрать все, что от меня останется. Чрезвычайно аккуратно и дотошно. Скучно даже. Очень надеюсь умереть до этого.

Боль действительно невыносимая. На самом деле, чудесно. Вот так, оказывается, уходит чувство голода? Намного меньше усилий, чем по-другому. Отправиться бы по времени вверх, и...

Думаю, всё. Нужно сохранить силы, чтобы это запечатать. Иначе что сказала бы миссис Ливитт? Или Бесс, или Чаттертон?

Спасибо тебе, Красная. Через что только мы не прошли.

Береги себя, моя тисовая ягода, моя дикая вишня, моя наперстянка.

Твоя,

Синяя


Красная убивает время.

Шагает сквозь завесы прошлого – женщина, одетая пламенем, с руками, мокрыми от крови врагов. Острые как бритвы, ее ногти-лезвия рассекают плоть на твоей спине, подобно тени она крадется за тобой по длинным опустевшим коридорам, шаги размеренные и неотвратимые, как метроном. Как ангел тьмы, милосердно крушит покореженный металл в руинах Момбасы и Кливленда.

Комендант отчитала ее за то, что она раскрыла себя, появившись в лавке аптекаря, но Красная заявила, что обязана была удостовериться лично, что угроза устранена. Поверила ли ей Комендант? Возможно, нет. Возможно, остаться в живых – это тоже вид пытки.

Она утеряла и профессиональные элементы стиля, из-за недостатков которого ее поддразнивала Синяя, потеряла прежде отличавшую ее терпеливость хорошего работника. Она оставляет инструментарий, возвращается к грубым и базовым физическим методам. Побеждая тут, уступая там, задушив порочного старика в ванной его пентхауза на вершине небоскреба, и ощущая в результате только пустоту: в войне, что они ведут сквозь время, какой долговременный выигрыш может быть от уничтожения призраков, если при незначительном сдвиге линий времени они могут вернуться к жизни, или начнут иное существование, которое никогда не приведет их к лезвию палача? Повторяющееся задание, убивать. Уничтожь их и уничтожь их снова, как сорняки, всю мелкую нечисть.

Ни одна смерть не оставляет отпечатка, кроме той одной, что означала всё.

В таких военных действиях от нее толку нет. С тем же успехом можно было грести снег. Однако она – герой, и может грести снег, если пожелает.

Сад посылает против нее орудия смерти, смрадно зеленые, они рушатся с диких направлений из чужих линий времени в призрачную область, где находится она – подходящие напарники, чтобы убить или погибнуть.

Она посещает Европу, потому что Синей тут нравилось.

Теперь она повторяет то имя в своих мыслях. В чем риск?

Она смотрит на Лондон строящийся и горящий, вверху и внизу нитей времени; сидя на куполе Св. Павла, пьет чай и наблюдает, как безумцы сбрасывают бомбы, а другие безумцы рассыпаются по свинцовым крышам тушить пожары. В восстании против римлян она метает копья. В чумной год она начинает великий пожар. На другой линии времени она его тушит. Позволяет толпе растерзать себя. Бредет по улицам, зараженным холерой, в то время, как Блейк на верхнем этаже записывает свои апокалиптические строки. Подземка все еще работает в каких-то линиях времени, даже после того, как город захвачен роботами, или бунтом, или просто заброшен – как чудесная реликвия, как отброшенная скорлупа созданий, что подобно богам устремились к небесам, и она садится на поезд, ржавый, пустой, идущий по кругу, источающий запах тлена, который она не может опознать. "Трусиха", – говорят ей рельсы, теперь мало смысла бороться. Трусость продолжать, трусость искать конец.

Даже бессмертный может ездить по Кольцевой линии только до какого-то предела. Она бродит по капающим тоннелям, в сопровождении крысиных стай, возящихся, чутких – те воняют, шипят, хвосты змеятся по кирпичной кладке. Хоть бы они напали на нее. Не настолько они глупы, либо это жестокость с их стороны. Она валится на колени, и крысы переваливают через нее как прибой, колют щеки своими усами, касаются ушей извивами хвостов. Когда эта волна спадает, она плачет снова, и, хотя у нее никогда не было матери – ей кажется, что она понимает, каково было бы почувствовать материнское прикосновение.

Она вспоминает солнце. Вспоминает небо.

Оставаться внизу навечно она не может. Сама не зная отчего выбрала эту станцию, она оставляет пути и направляется наверх.

Посмотреть на город в последний раз, и затем.

Даже собранная, уверенная, она не может определить это затем.

Она останавливается, рука на перилах, под влиянием ощущения – не традиционного французского "l'esprit d'escalier", а иного – одного из тех, что у входа в знакомую комнату неожиданно шепчут на ухо: "сделай шаг, и мир изменится".

Спустя время, до нее доходит, что она смотрит на расписанную стену. Копия старой картины, реклама музея, давно обращенного в пепел. Здесь, в бункере подземки, она сохранилась.

Умирающий юноша на кровати, подле окна.

Одна рука на холодеющей груди, другая упала на пол. Он прекрасен, на нем синие бриджи.

Красная делает неверный шаг, пятясь в стену.

Окно полуоткрыто. Смятая одежда возле постели. Открытая шкатулка. Бедра в пол-оборота. Подходит каждая деталь позы, кроме отсутствия письма, и того, что лежащий юноша на картине совсем не похож на Синюю. Начиная с того, что его волосы – почти красные.

Ужас охватывает Красную подобно холоду подземелья. Она думает: Должно быть, ловушка. Ощущает себя пойманной умом огромным и изощренным. Но если это – ловушка, отчего она до сих пор жива? Что за игра, сапфир? Что за долгая стратегия победы, о ледяное сердце?

Мертвый юноша по-прежнему на месте.

Разоблачение фальсификаторов прошлого века. Чаттертон, этот чудо-мальчик.

Она начинает понимать: Синяя не пытается ее убить. Она знает это. Всегда знала.

Тогда что же? Насмешка? Вписать себя в картину мира, чтобы ты видела меня во всех прядях времени, и продолжала оплакивать?

И все-таки. Красная не узнала намека на эту картину – как это никогда не удалось бы и Коменданту. Для Коменданта живопись – безделица, обходная тропа на пути к чистой математике.

Красная думает о стеганографии, о скрытых посланиях, о древесных кольцах.

Я приложу силы, чтобы представить собой... чтобы облечь себя в то, что ты сможешь прочесть.

Вспоминает то самое, последнее письмо. Долгий расчет, писала она, тонко и мастерски развитая партия. Вспоминает от взмаха до удара. Вспоминает плод граната, и что это может означать.

Гранаты вяжут рот. Распадаются на сотню зернышек. Возвращают дочерей Земли из царства мертвых – так, что смерть над ними не властна.

Что это, как не фантазия скудного ума, сбитого с толку? Что это, как не попытка схватиться за соломинку, вопреки смерти и течению времени?

И что тогда любовь, как не...

Отправиться бы по времени вверх, писала Синяя.

Красная думает: Есть еще шанс.

Шанс? Скорее уж западня, соблазн, самоубийство с хорошей миной на лице. Любой из этих вариантов будет ближе к истине.

И все это в предположении, что это действительно сообщение Синей – а не плод воображения Красной, тщетно выискивающей смысл в неверных образах, которые следующий изгиб линий времени сотрет без остатка. Во время войны произведения искусства появляются и исчезают. Картина в подземке могла быть случайностью. Красная могла принять желаемое за действительное.

Но все же.

Есть какой-то шанс.

Использованный яд был разработан, чтобы убить агента Сада, такого, как Синяя. Он не может воздействовать ни на одного из соратников Красной. Кого-либо с ее кодами, ее антителами, ее иммунитетом.

Сад укрывает своих агентов, пока те вырастают, в охраняемых колыбелях, под защитой ловушек. Синяя однажды заболела и едва не умерла в таком детском укрытии – отрезанная, травмированная. Как результат, в ее сознании есть брешь. А любая брешь – это возможность проникновения.

У Красной нет надежды даже приблизиться к тому укрытию. Сад допускает только своих.

Синяя сама по себе не может выжить. Красная сама по себе не может к ней подобраться.

Но обе они с течением времени рассыпали частицы самих себя. Чернила и изобретательность, частички кожи на бумаге, крохи пыльцы, кровь, жир, пух, гусиное сердце...

Камни, положенные в ожидании будущей лавины. Если хочешь изменить растение, начни с его корней.

План, который вырисовывается в ее уме, содержит столько возможностей гибели, что ей не подсчитать, и все эти возможности – мучительные. Если она будет раскрыта Комендантом, то страдания будут долгими и медлительными, покуда она не скончается, бормоча несуразицу. Если попадется Саду, то ее распотрошат, разделают, сдерут кожу, погасят сознание, пальцы переломают и нарежут на ленты. У противника сострадания не больше, чем у ее собственной стороны. Теперь надлежит держаться следа, оставленного ею и Синей, скрываясь и от неприятеля, и от бывших друзей, а в конце пути – ринуться в объятия врага. В какой бы превосходной форме она ни была – успех не обеспечен.

Решение кристаллизуется внутри нее подобно драгоценному самоцвету.

Надежда может быть призрачной. Но она будет бороться, чтобы та стала реальной.

Она протягивает руку, чтобы коснуться мертвого юноши на стене.

Затем поднимается наверх и выходит на охоту.


Красная совсем не глупа: она начинает свою безнадежную затею с само-хирургии. Пронзает себя тонким лезвием, купленным в Толедо тринадцатого века, выводит из строя системы, которые наверняка позволят ее отследить. При движении вниз и вверх по нитям времени от Коменданта ей все-таки не скрыться, но это требует времени, а Красная перемещается быстро.

Первое письмо дается просто.

Тогда они еще не знали о том, что за ними следят, разумеется. Только простые предосторожности. Она возникает из тени разбитого штурмового корабля и осматривает небо мира, который они сокрушили и оставили позади. От письма остался пепел; она рассекает свой палец, перемешивает кровь с пеплом в тесто, пока все вокруг рушится. В ход идут сияющие огни и странные звуки. Она сминает время.

Раскаты грома близятся. Вдоль середины мира бежит трещина.

Пепел становится листом бумаги, с сапфировыми чернилами, завивающимися в фигуры почерка вверху листа.

Она читает. Вбирает в себя вступление. Вот так мы победим.

Красная находит воду в аппарате ЯМР безлюдного госпиталя и выпивает ее. В бездонной расщелине храма глодает упавшие кости. В сердце огромного компьютера всматривается сквозь оптические контуры. Посреди ледяной пустыни вгоняет щепы послания в свою кожу. Она вбирает их в себя, приспосабливает. Находит все недостающие оттенки Синей.

По мере того как насмешки в письмах меняют тон, ей необходимо быть изобретательнее. Паук, съедающий стрекозу. Тень, пьющая слезы со свернувшимися внутри энзимами.

Она видит себя рыдающей в трясине мира динозавров, и хотя знает, что это западня, приготовленная молодой Красной для преследовательницы – слезы по-прежнему ранят и надрывают душу. Она не может удержаться от того, чтобы протянуть руку, коснуться, как бы говоря: Я здесь. Иногда нужно обнять человека, хоть тот и истолкуют объятия как хватку на горле. В сумерках она борется сама с собою и ощущает боль в собственном поврежденном бедре.

Скитается по лабиринту прошлого, перечитывает письма. Воссоздает в своем сердце и себя, и Синюю, кажущихся теперь такими юными.

Она цепляется за текст, как за подпорку плотины перед наступающим потопом: Красная до зубов и когтей, монгольские орды, проклятье Атлантиды, голод, настолько резкий и острый, что грозит распороть тебя надвое, выпустить наружу новую сущность. Чай из шиповника. Обещания книг. То, чему я могла тебя научить. Забота друг о друге.

Следы и приметы... она находит их, потому что знает, как искать! Дева Блодьювед, созданная из цветов. Требуется практически влезть в ее кожу. Как давно она планировала это? Как давно ты знала, мое настроение цвета индиго?

Или она не знала ничего? Следы незаметные, могут ничего не значить. Хлебные крошки на тропе не обязательно отмечают путь. Красная все равно собирает их все до одной. Она решилась и места сомнениям не оставляет.

Это, быть может, безумие, но умереть за него означает умереть за что-то.

Агенты Коменданта чуют ее, пытаются поймать. Устраивают ловушку в тонущем корабле пиратского флота Чжэн Чэнгуна, но она расправляется с ними быстро и хирургически четко, срывает их камуфляжные доспехи, надевает на себя.

Письмо – это больше, чем текст. Она вчитывает в себя Синюю: слезы, дыхание, кожу – большая часть их следов пропала, но немногое осталось. Она строит модель сознания Синей по оставленным ею словам, формирует свое тело по мерке ее писем. Почти удается.

И вот Красная снова стоит на обрыве конца света с сердцем, готовым разорваться при виде себя прежней, рыдающей среди уходящего мира, и протягивает ладонь. Хотела бы она заключить себя в собственные руки, стиснуть в яростном объятии.

Потрясенная, сокрушенная Красная вкладывает последнее письмо Синей ей в руку, бросается со скалы, но из жизни не уходит.

Остается письмо: печать из воска с каплей крови.

На голом острове далеко вверх по линиям времени, она кладет печать на язык, разжевывает, глотает и падает без чувств.

Она придает себе оттенки Синей, из крови, слез, кожи, чернил, слов. Ее колотит от боли того, что растет внутри: новые органы расцветают из самосинтезирующихся стволовых клеток и оттесняют прочь прежние части ее естества. Зеленые побеги лианами оплетают сердце и охватывают, ее бросает в пот и выворачивает, покуда биение лиан не сравнивается с ее пульсом. Под шелушащейся, лопающейся кожей растет вторая кожа. Она обдирает себя на камнях подобно змее, и вытягивается, преображенная. И еще: иное сознание начинает проблескивать вдоль границ ее собственного.

Она ощущает себя как чужую. Тысячи лет она убивала такие же тела, как то, в котором оказалась. Морской прибой разбивает безлюдный рассвет в маленькие радуги.

Ее преображение не осталось незамеченным.

Линии времени звенят от дроби легких и быстрых ног солдат-сестер Красной: Агентство почуяло измену, их героиня переметнулась. Теперь она – лакомая добыча для их клыков.

Они уже в ярости – что же будет, когда до них дойдет суть того, что она сотворит дальше.

Она бросается вниз с линии времени, стремительно, сквозь промежуток между вариантами будущего. Время ощущается по-другому: оставаясь собой, теперь она – эхо своей возлюбленной, не один к одному, но почти. Погоня по ее следу взвывает, сестры Красной, самые быстрые и свирепые из ее соперниц, одна за другой оставляют преследование, поняв, куда она направляется. Последняя, на свою беду чересчур тупая и сильная, наседает, ближе и ближе, почти хватая Красную за ногу. Однако впереди маячит стена зелени, страшная грань, где любое возможное будущее становится Их вместо Нашего.

Красная ударяется об эту стену, и та прочитывает Синюю в ней, вспухает пузырями, поначалу сопротивляется, и Красная думает: Вот и все, надежда провалилась, нам конец. Но стена дает ей пролететь кубарем, насквозь, и быстро закрывается следом, круша преследовательницу.

Красная падает, затем летит вдоль линий будущего, которых никогда не смела касаться, прямо в Сад.

Она прибывает подобно посланию, запечатанному внутри Синей.


Поначалу она оказывается на орбите.

Пространство тут тошное. Густое. Склизлое. Она тонет в тягучем, как тяжелый мед, свете. Движение сквозь пустоту ощущается как скольжение по мясу. Холод морозит ее новую кожу, но не обжигает, легким не хватает воздуха, но ей не нужно дышать. Далеко вдали, но слишком, слишком близко, сияет солнце, подобно глазу со зрачком как у коз, в форме песочных часов, осматривает космос и ищет слабость, которую можно улучшить, использовать. Все звезды здесь как глаза, вечно настороже. В мире Красной пророки клянут безразличную Вселенную, но здесь, во владениях Сада, все огромные миры пристальны и вовлечены.

Планета возле нее исчерпала свою полезность, она чувствует это своими новыми органами. Густое текучее пространство открывается. Зеленые корни проникают сквозь просветы, оплетают планетный шар и, с аккуратной силой садовника, крошат его на части, извлекая жизнь из обломков, покуда не остается только прах. Питательные вещества нужны в других местах.

Глаз солнца шарит мимо нее, и Красную обжигает ярость его взгляда.

Она совершила ужасную ошибку. Она безрассудна, и погибнет вдали от дома. Как могла она надеяться понять это место по письмам и воспоминаниям подруги? Откуда была у нее уверенность, как она могла поверить, что станет настолько Синей, чтобы тут выжить? Не поняв этого, знала ли она Синюю на самом деле?

Вот такие мысли ее и выдадут, откроют трещины, которыми воспользуются те корни.

Она думает о Синей, и удерживается, чтобы не сломаться.

Глаз двигается дальше, как и Красная, не выдавая своего облегчения.

Она идет через множество миров Сада. Здесь само пространство враждебно ей. Мох выдыхает испарения сна: споры плывут в поисках вражеских легких, чтобы заразить их. В небесах фосфорно мерцают созвездия, лианы змеятся между галактик, соединяя межзвездные пространства как магистрали. Жизнь кипит и цветет даже в термоядерных сердцах звезд. Она сбилась с пути.

Они ищет Синюю. Пробирается сквозь мангровые заросли у ртутного моря, и пауки размером с ладонь сыпятся на нее, щекочут ей плечи, шею, как невесомые перья. Опрашивают ее своими шелковыми нитями, и на каждый их вызов она отвечает воспоминаниями о Синей. Синяя сплетает травы. Синяя готовит чай. Синяя, с остриженными волосами, хочет обокрасть Бога. Синяя с занесенной дубиной, Синяя с бритвой, Синяя творит разное будущее.

Пауки оставляют на ней отметины укусов, опасный способ делиться сведениями. Но, хотя знания эти горят в венах, женщина, которой стала Красная, не умирает.

Она поднимается вверх, в прошлое. Медленная работа, незаметные шаги.

Мы вырастаем, я думаю, ты знаешь, – писала Синяя. Вплетаемся в ткань времени. Защитная ограда – это мы сами, как соцветия из колючек вместо лепестков.

Красная находит то место. Мудрость пауков ведет к зеленой роще среди вьющихся зарослей и мотыльков, где цветы белее белого, только сердцевины как красные точки. Она словно входит в страну эльфов.

По виду – как одна из любимых картин Синей, но Красная замечает опасности. Розы источают запахи сна: Приди прилечь среди нас, и наши шипы сквозь твои уши проберутся до беззащитного нутра. С ветвей ивы с трепетанием спускается поток больших серокрылых мотыльков и накрывает ее, облепляет, пробует хоботками на вкус ее губы. Крылья, острее бритв, скользят вдоль ее сухожилий. Травы поднимаются, пружиня, под ее шагами, но она чувствует их свитую внутри силу. Достаточно ли она Синяя? Если это место заподозрит, что она такое – смерть придет быстро. Зарезанная крыльями мотыльков, удушенная травами, пища для роз.

Но она здесь не чужая. Это место сродни той новизне, той Синеве, что теперь внутри нее. Покуда она не уступает страху. Пока она не дрогнет и не даст этой роще повода для подозрений.

Крыло мотылька пробирается между ее ресниц, и она не кричит, не содрогается, не размыкает век.

Это – дом Синей. Она не даст ему удовольствия убить ее.

Воздух полнится мудростью цветочной пыльцы. Идти тут – как плыть, и она плывет, вверх по линии времени вдоль его корневища, по этой роще, в прошлое, которое Сад окружил стенами и шипами, чтобы охранять плодородную почву, на которой вырастают его самые лучшие исполнители.

Семена посажены так, что корни вплетаются сквозь время.

Красная плывет к растительному сердцу рощи, окруженному влажным, зеленым устройством, посредством которого Сад выращивает и вскармливает свои орудия, свое оружие. Но если смотреть по-иному – она стоит на осеннем склоне близ фермы.

Здесь лежит принцесса.

Принцесса – как тернистое растение, создание, полное крайностей и огня. Как неоконченное великолепное оружие, пронзительное и прекрасное. Ряды зубов сверкают в ее рту.

Если смотреть по-иному – на ярком свету на пригорке спит девочка.

Когда я была совсем маленькой, писала Синяя, я заболела.

Когда она вырастет, она будет готова к войне. Но она еще не Синяя.

Красная приближается. Глаза принцессы открываются, золотые, блестящие – и вместе с этим темные, глубокие, человеческие – ловушка внутри ловушки. Чудесная девочка-монстр, она моргает, потягивается между сном и явью.

Красная склоняется к постели и целует ее.

Ее зубы рассекают губу Красной и язык, метнувшись, ловит пролитую Красной кровь.

Красная навсегда занесла в свою память яд еще в долгие дни в лаборатории, когда слагала ягоды во фразы письма: яд голода, что обратит защиту Синей против нее самой, чтобы Сад оставил ее, чтобы точить ее изнутри.

Кровь, которую она дает отпить Синей, имеет предвкусие этого яда, и противоядие Красной, ее сопротивляемость. Ослабленный вирус, который, если получится, придаст юной Синей совсем нежный оттенок Красной.

Я оказалась под ударом неприятеля.

Возьми это от меня, думает Красная. Неси в себе росток, берущий силы от того, что могло бы убить. Неси голод всю свою жизнь. Дай ему хранить тебя, вести тебя, спасти тебя.

Так, что когда и Сад и я, и весь свет будет думать, что ты мертва – какая-то часть тебя очнется. Живи. Помни.

Если получится.

Взгляд девочки, которая станет Синей, останавливается на ней, нежный со сна, доверчивый. Она пробует предложенное, распознает в нем боль и глотает.

Голод устремляется алым потоком по венам девочки, через корни достигает рощи, бьется и трещит в цветочных лепестках, обжигает крылья мотыльков. Роща пылает. Красная устремляется прочь. Горящие мотыльки вонзаются в нее, режут борозды по ее ногам, рукам, животу, и тут же прижигают начисто ее свежие раны. Один срезает Красной мизинец. Травы хватают ее ногу, сдирая кожу с части правой икры, но и траву тоже корчит от голода, так что Красная вырывается, в крови, и пытается выкарабкаться в будущее, к дому, который предала, ища безопасность там, где ее больше нет.

Другого места она не знает.

Вся склизкая тяжесть космоса пришла в движение. Оболочки миров напряжены яростью. Глаза звезд выискивают изменницу.

Весь Сад преследует ее.

***

Красная стремительна, умна, полна сил и боли. Вырвавшись из рощи, можно отбросить тонкие приемы, и она включает защиту и все оружие, чтобы отбиваться во время бегства. Без особого успеха. Звездные глаза предвидят любой ее шаг. Ей приходится бороться с огромными плетьми корней, среди пустоты. Пытаясь освободиться, она теряет броню, кости, пальцы, зубы. Прибегает к последним оставшимся средствам, жгет корни, слепит звездам глаза так, что те обваливаются и тут же взрываются, когда Красная падает в щель между мирами, как в отверстый рот.

Она катится сквозь линии будущего, в тишине нулевого времен, чтобы наконец рухнуть, изломанной, окровавленной, почти без сознания, среди пустыни, меж обломков ног изваяния без туловища.

Она поднимает взгляд, всматривается, и смеется во все надорванное горло.

И тогда легионы Коменданта обрушиваются на нее подобно ночной тьме.


Тюремная камера – теперь весь мир Красной.

Иногда ее вытаскивают, задавать вопросы. У Коменданта их много, но все о том же: отчего, и когда, и как, и что именно. Они думают, что знают – кто.

Когда Комендант задавала их в первый раз, Красная ухмыльнулась и предложила спросить по-хорошему. Тогда ей сделали больно.

Во второй раз Красная снова сказала Коменданту спрашивать по-хорошему. Ей снова сделали больно.

Иногда ей сулят страдания. Иногда предлагают хорошую еду и свободу, как если бы понимали, что означает это слово.

Когда ее оставляют, мир сокращается до этой камеры, до коробки: смыкающиеся вверху серые стены, плоский серый пол, скругленные углы. Койка. Туалет. Просыпаясь, она находит еду на подносе. Когда ее забирают, изогнутая стена может открыться в любом месте. Ее израненная кожа саднит. Под кожей пустоты – там, где было ее оружие.

Она подозревает, что тюрьму построили специально для нее. Когда ее тащат мимо других камер, они все пусты. Может быть, хотят, чтобы она думала, что тут одна.

Одним утром за ней является стража. Она решила, что ночь – это когда она спит, и утро – когда просыпается. Без солнца – в чем разница? Ее тащат по еще одному пустому коридору. Комендант ждет. На этот раз – без клещей. Комендант выглядит настолько же усталой, какой чувствует себя Красная. За этими нескончаемые допросы изнеможение стало ей так же привычно, как Красная научилась страху.

"Говори", – говорит та, – "Спрашиваем в последний раз. Завтра разберем тебя на части и пересмотрим все кусочки, чтобы узнать все, что нужно."

Красная поднимает бровь.

"Пожалуйста", – сухо добавляет Комендант стальным голосом.

Красная не отвечает.

Она не думает о плоде граната. Не решается на надежду. Все, что у них было – просто шанс. Даже если получилось – кто сказал, что она вернется за тобой?

Ты предала ее.

Красная больше не думает.

Охранница тащит ее обратно по длинному пустому коридору и медлит у открытой двери.

Красная, готовая снова очутиться в своем маленьком сером мире, оглядывается. Охранница следит за ней неподвижным тяжелым взглядом, рот искривлен в жесткую, хитрую усмешку.

"Почему ты это делаешь?" – грубо, негромко. С заключенными разговоров быть не должно.

Красная всегда не прочь перекинуться парой слов. К тому же завтра – конец.

"Есть вещи важнее, чем победить."

Охранница размышляет. Красная знакома с такими: имеют идеалы, умеют немного, думают продвинуться за счет исполнительности. И вот ее предательство побудило такую заговорить.

Синяя бы это оценила.

"Ты проникла в Сад, затем сумела вырваться, и не говоришь как. Значит, ты против нас. Отчего не перешла к тем, когда могла? Продать нас?" – так прямодушно. Красная была такой раньше.

"Сад не достоин нас. Так же, как и Агентство". Она говорит о себе и о Синей, где бы та ни была. Если только она где-то есть. Красная говорит обо всех них, о призраках, умирающих на всех линиях времени, в этой давней несчастной войне. Даже об этой охраннице. Наконец делится правдой. Быть может, это спасет ее жизнь.

Охранница все же толкает ее в камеру.

Красная ударяется о пол и замирает. Она лежит неподвижно, не поднимая взгляда. Что-то с шелестом падает позади. Дверь камеры захлопывается. Скоро всему конец. Она сделала, что смогла. Охранница идет прочь, звук шагов отдается тяжело, размеренно, нескоро.

Подняв глаза, Красная видит лежащий на полу небольшой прямоугольник белой бумаги.

Метнувшись к конверту, хватает.

Ее имя. Знакомый почерк.

Вспоминает хватку охранницы. Вспоминает голос. Был ли он знакомым?

Она надрывает конверт пальцем, читает, и уже на второй строке ее щеки готовы заболеть от свирепой улыбки.

Моя дорогая Красная Радость, Адамант Сияния Алого –

Я не знала, как ты поступишь.

Хочу сказать о себе – о той, кого ты спасла, в кого вселила инфекцию, о той, что сплелась с тобою петлей Мебиуса с самого давнего начала.

Я вырастила твое письмо. Смотрела, как оно крепнет. Ухаживала за ним и думала кормить своею кровью, чтобы возник рот, посредством которого могла бы говорить с тобой. Ты сказала – не читать. Мысль о твоей наивности была настолько же очаровательна, как и нестерпима мысль о твоем предательстве. Это могло быть только одним из двух: как ты могла думать, что если б я осталась в живых, то это не окончилось бы по меньшей мере смертью для тебя? Как ты не могла понять, что тебя проверяют? Каким образом, если только ты не понадеялась, что я самоустранюсь ради тебя, из-за твоего неловкого представления – как тебе больно?

Так или иначе, выбор был один. Защитить тебя – что бы ты ни замышляла – означало сдаться на твою милость.

Это было нетрудно. По правде, Красная, не читать твое письмо было бы труднее.

Когда ты сказала, что больше не напишешь, когда ты сказала... это было единственное твое письмо, что я хотела стереть и забыть навсегда. Если быть честной, я решилась именно из-за этого. Исчезнуть вместе с последним письмом, пропасть... быть уничтоженной тобою – все-таки вправду легче, чем жить с тем, что ты предложила.

Но, Красная, я ведь желаю многого. Хотела, чтобы последнее слово было моим, как и первое.

Надеюсь, получить мой ответ было не слишком невыносимо. Я знала, ты не будешь первой, кто его прочтет. Хочу, чтобы ты знала: я умирала, думая, что если кому-то дано сохранить меня в живых, то это станешь ты. Сознаюсь тут же, это была самонадеянная мысль: наложить на себя руки, и быть воскрешенной твоею рукой.

Помнишь, я обещала проникнуть в тебя, с самого первого своего письма – дразнила, что вселюсь, как болезнь. Не могла я знать тогда – ни я не могла, ни ты – насколько глубоко ты уже была внутри меня, охраняя перед лицом грядущего. Ты всегда была голодом в самом моем сердце, Красная, моими зубами и когтями, моим отравленным яблоком. Под раскидистым каштаном создали мы средь бела дня – я тебя, а ты меня.

Конечно, вокруг нас все еще идет война. Но такого хода еще никто не делал. Что бы сказал Чингис, если построить мост, Красная, вместе? Представь, мы дотянулись друг до друга через пожар и смятение временных линий, прорвались свозь узлы событий – представь, что мы перешли бы, не на сторону неприятеля, а одна к другой? Ведь лучших, чем мы, у них не найдется. Сделаем то, что никогда еще не пытались? Будем дергать, выкручивать и перемещать поток времени, пока он не уступит нам немного места внизу по линиям событий; совьем развилку наших Изменений в двойную спираль вокруг нашего базового основания?

Построим мост между нашими Изменениями, и будем держать его, как место, где можно быть соседями, держать собак, встречаться за чаем?

Это будет долгая, медлительная игра. На нас устроят охоту свирепее, чем мы когда-то гнались друг за другом – и все же думаю, тебя это не обеспокоит.

У тебя есть пять минут на побег. Инструкции – на обратной стороне листа, хотя они, наверное, не нужны.

Не волнует меня, кто победит в этой войне – Сад или Агентство, в сторону чьего Изменения свернет тропа истории.

Но, Красная, быть может – так мы победим.

Ты и я.

Так мы победим.

____________________________________________________________

© El-Mohtar Amal, Gladstone Max. Как проиграть в войне времен

Перевод: © Михаил Болдырев

Origin: http://samlib.ru/b/boldyrew_m/this-is-how-you-lose-the-time-war.shtml

Создан: 12/08/2025, изменен: 30/08/2025, 239k

Повесть: Фантастика, Переводы

Series: @Как проиграть войну во времени